/ Language: Русский / Genre:russian_contemporary / Series: Врачебные секреты

Мужчина в пробирке

Елена Арсеньева

С некоторых пор врач «Скорой помощи» Артем Васильев чувствует нечто странное. Или он сам сошел с ума, или практически все его недавние пациенты одновременно спятили! То здоровый мужчина вдруг начинает уверять врачей, что он – женщина, и рыдает, как истеричная институтка. То нежная, милая, очаровательная девушка, открыв изящный ротик, выражается хуже любого пьяного грузчика и утверждает: она – это ОН! То есть мужчина! Эпидемия в городе, что ли?! И у всех «заболевших» есть один общий признак: на предплечье у этих пациентов Артем обнаруживает явный след – то ли укуса, то ли… укола. Пожалуй, придется ему разбираться во всей этой истории. К тому же одна из пациенток, девушка с нежным именем Лиза, считающая себя мужчиной, вызывает в душе Артема именно те чувства, которые настоящий мужчина испытывает только по отношению к настоящей женщине!

Мужчина в пробирке : роман / Елена Арсеньева Эксмо Москва 2012 978-5-699-57899-3 © Арсеньева Е., 2012 © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2012 Оформление серии Даниила Малкина Ответственный редактор О. Рубис Редактор С. Догаева Художественный редактор А. Дурасов Технический редактор О. Куликова Компьютерная верстка Л. Панина Корректор И. Гончарова

Елена Арсеньева

Мужчина в пробирке

Вечен ли вечный двигатель? (Интересный вопрос)

Вернулись – как чужие. Вика демонстративно сняла пальто сама, хотя обычно столь же демонстративно ждала, пока ей поможет Артем, скинула сапоги, сразу прошла в кухню и закрыла за собой дверь. Он услышал, как зашумел чайник, но закрытая дверь явно подразумевала, что ему чаю не дадут. А чаю хотелось ужасно – в горле пересохло, и аж сердце закололо: всю дорогу ему приходилось убеждать Вику, что она ревнует его к березе, к осине, к афишной тумбе – в смысле, к объекту, который никак не может быть объектом для ревности.

Нет, наверное, субъектом. Объектом ревности был он, Артем. А та девушка с веснушками (Вика называла ее конопатой) – кем, если его к ней приревновали? Субъектом, что ли? Да хоть как назови – ревновать не следовало! Девушка была хорошенькая, слов нет, даже очень хорошенькая, – ну и что? Хорошеньких вон сколько, в любую нижегородскую маршрутку войди – и можешь проводить кастинг для конкурса красоты. Хорошеньких и даже красивых много, а Вика – одна. Артем ее любит, но это же не значит, что он должен быть надутым невежей и тухлым дураком во время общения с другими женщинами! Один раз он видел такого – еще пацаном был – в электричке, когда они с дачи возвращались. Они с мамой вошли в Линде: все места, конечно, были заняты, в Тарасихе народ набивался хоть и не до всеобщих стонов и охов, но все же приличная была давка, никто и не думал уступать место. Хотя один мужик все же сделал некое странное движение, словно бы собрался встать… но сидевшая напротив него толстая тетка так и пригвоздила его тяжелым взглядом к сиденью. Лицо его мигом стало виноватым до крайности, а через минуту он словно бы маску натянул – маску тупости и сонливости, – и аж глаза прикрыл, чтобы не видеть худенькой женщины с двумя тяжелыми сумками и пацана с огромной кошелкой: они с мамой волокли на себе урожай. Мамина рука, прижатая к плечу Артема, вдруг начала вздрагивать. Он испуганно покосился на нее: вдруг она плачет, ведь, обидевшись на кого-либо, она всегда все принимала так близко к сердцу! А мама, оказывается, тряслась от смеха – с трудом сдерживалась, чтобы не расхохотаться. К счастью, в Киселихе кто-то вышел, место освободилось, они сразу сели, и мама, ставя сумки на пол и тихонько хихикая, сказала:

– Бедный дяденька, как же он перепугался… Тёма, никогда не позволяй ревнивой дуре сесть тебе на шею и «погонять»: отупеешь и тряпкой станешь, сам себя уважать не будешь. Потом спохватишься, да поздно: был мужчина – и весь вышел.

Сколько Артему тогда сравнялось – лет двенадцать, не больше, – а запомнил он эту фразу на всю жизнь. Мама, желавшая сыну мирной семейной жизни и мечтавшая о внуках, даже не подозревала, скольких невест она от него уже отогнала. Стоило какой-либо девушке начать предъявлять на Артема хоть какие-то «безусловные» права, вести себя так, словно он – некое подчиненное недалекое существо, которое ничего в жизни не разумеет, любой нажим со стороны жены стерпит с удовольствием и счастлив будет идти у нее на поводке, – как тотчас же в его воображении немедленно возникало тупое, сонное лицо того мужика в электричке, и мамина рука словно бы начинала дрожать на его плече, и… И вкоре у Артема появлялась новая девушка. Он иногда думал: видимо, есть в нем что-то такое, позволяющее женщинам чувствовать себя его хозяйками, госпожами и, так сказать, владычицами морскими… но как же они, бедные, изумлялись, обнаружив, что он вовсе не так покорен и безропотен, как известный старик из известной сказки… может, потому что он – вовсе не старик? Но время шло и шло, а он все никак не мог найти ту, с кем захотел бы прожить рядышком тридцать лет и три года… да что там, и на три года ни одна не тянула! Неужели и Вика – такая же?..

Нет, нет, только не Вика! Так все хорошо началось, так прекрасно шло, такой у них был замечательный секс, они только начали понимать, как им хорошо вдвоем, и вдруг…

Было ужасно тоскливо на душе, но Артем никак не мог понять: оттого ли, что Вика так нелепо себя повела, или ему просто чаю выпить охота? Женщины обожают следующее утверждение: мужики – существа ужасно примитивные, у них все на уровне первобытных инстинктов… так вот, у него сейчас и происходило все на этом самом уровне: как будто разбилась драгоценная, прекрасная хрустальная ваза… с чаем!

Вот именно.

А из-за чего все это?! Ну не глупость ли? Всегда он, скажем, терпеть не мог женские шляпки – пережиток какой-то дурацкий! Ему очень нравились красивые платки или шарфы, на самый худой конец – шапочки, но Вике вдруг приспичило: все носят шляпки, это очень модно, надо и ей заиметь шляпку. Недавно она купила сине-белое клетчатое пальто, на взгляд Артема – жуть, но ей оно нравилось. «Ты ничего не понимаешь!» – это был первейший довод. Ладно, может, и в самом деле – не понимает. Но ясно же, что шляпа для этого пальто должна быть или синей, или белой, причем только – и точно! – таких оттенков синего и белого, как клетки на пальто. Вике же понравилась какая-то кремовая… она ее примеряла, вертелась перед зеркалом, явно наслаждалась видом в зеркале: она – в шляпке! Артем-то как раз не наслаждался, очень даже наоборот, но изо всех сил уверял себя: это потому, что он ничего не понимает, а дурацкий цвет и нелепая для такой ерундовины цена не имеют никакого отношения к его унылому настроению.

Чтобы не завестись и не вступить с любимой женщиной в спор, от которого не будет никакого толка, лишь испорченное у обоих настроение, он таращился по сторонам и просто диву давался: какими смешными выглядят даже самые красивые женщины, примеряющие шляпки! Какие-то дикие гримасы корчат: щеки втягивают, губы выпячивают, поднимают брови и, смотря на себя в зеркало этак снисходительно и в то же время высокомерно… наверное, воображают, что перед ними стоит какой-нибудь недостойный такой неземной красоты олух, которого тем не менее надо сразить наповал – хотя бы для того, чтобы он заплатил за шляпку. Артем водил глазами по сторонам, сдерживая смех, как вдруг наткнулся на совершенно другое выражение лица. Стоявшая рядом с ним девушка в черном пальто и черной шляпке, глубоко надвинутой на лоб, смотрела на свое отражение весьма скептически. Вообще, ее шляпка напоминала формой бледную поганку Волоконницу Патуйяра (Артем когда-то писал курсовик по ядовитым грибам и не все еще успел забыть) – в тот период, когда шляпка гриба еще не вполне раскрылась и похожа на колокольчик. Строго говоря, можно было бы сразу сказать, что шляпка похожа на колокольчик… если бы эти цветы бывали черными и бархатистыми. С другой стороны, никто не видел и черных бархатистых Волоконниц Патуйяра, так что оба сравнения имели право на существование.

Несмотря на нелепую форму, шляпка девушке ужасно шла. А может, она – шляпка, надо сразу уточнить! – понравилась Артему потому, что у них с мамой хранилась старая, еще двадцатых годов прошлого века, фотография его прабабушки Анны Тимофеевны точно в такой же шляпке. Анна Тимофеевна, в темном платье и в такой же шляпенции, сидела на стуле, а позади стоял ее муж, Артемий Васильевич Васильев, в честь коего и был, как нетрудно догадаться, назван Артем.

В общем, Артем имел как минимум две причины смотреть на черную шляпку с удовольствием. Он и смотрел.

Вдруг девушка заметила, что он на нее таращится, но ничуть не смутилась и не изобразила это дурацкое высокомерно-равнодушное выражение лица, какое принимают женщины, замечая, что их с интересом разглядывает мужчина. Совсем наоборот – она улыбнулась Артему и словно бы спросила его взглядом: «Ну как, идет мне?»

Артем одобрительно кивнул, и в эту минуту какой-то длинноволосый парень в черной замшевой куртке, небрежно зашитой на спине, протиснулся между зеркалами к стеллажу с мужскими шляпами и толкнул девушку так сильно, что она упала бы, если бы Артем не поддержал. А парень даже не оглянулся и исчез за стеллажом.

– Извините, – сказала девушка, отстраняясь от Артема.

– Да вы что, это он должен был извиняться. Нет, пошел себе, как ни в чем не бывало!

– Ничего себе манеры у людей… – слабо улыбнулась девушка, потирая левую руку.

– Вы что-то побледнели, – сказал Артем, разглядывая ее чуть курносое хорошенькое личико с неяркими веснушками. – Больно толкнул?

– Да просто вдруг кольнуло, – сказала она и улыбнулась. – Уже все прошло. Ничего страшного. Спасибо вам.

– Не за что, – улыбнулся и он. – А шляпку обязательно купите. Она вам просто клинически идет!

– Клинически! – прыснула девушка. – Вы доктор?

– Артем! – раздался в это мгновение возмущенный голос Вики. Артем отвернулся и… и увидел на лице подруги такое негодование, что и не удивился, увидев – девушка исчезла за стеллажами. Видимо, она сочла, что так будет безопаснее. А у них с Викой началась совершенно тупая «выясняловка» отношений, длившаяся до самого их возвращения домой.

А какого, собственно, черта, вдруг с раздражением подумал Артем, он называет эту съемную квартиру, заполненную чужой мебелью, чужими книгами и чужими вещами, запертыми в чужих шкафах, домом?! Мысль эта впервые – только сейчас – пришла ему в голову за те три месяца, что они с Викой решили попробовать пожить вдвоем.

«Хорошо, что-то еще просто попробовали, – мрачно вздохнул он. – Сойтись и расстаться – это куда легче, чем пожениться, да еще и обвенчаться – и потом развестись…»

И тут же он испугался своих мыслей. О чем это он?! Куда забрел? Расстаться с Викой?

Чепуха! Было бы из-за чего! Из-за какой-то незнакомой веснушчатой, вернее, конопатой девицы в шляпке а-ля черная Волоконница Патуйяра?!

Надо все это немедленно прекратить. Сейчас он войдет в кухню, обнимет заплаканную, бледную, несчастную Вику (а она явно плачет и переживает, это факт, к гадалке не ходи – он ее не знает, что ли?!) – и они никогда в жизни не будут больше говорить об этом самом незначительном эпизоде в истории их любви.

– Вик… – стукнул Артем ладонью в кухонную дверь, и та немедленно распахнулась.

Вика, раскрасневшаяся от чая (полупустая кружка была зажата в ее руке, как метательный снаряд), стояла на пороге и смотрела на него воинственным, непрощающим взглядом.

– Нет, ты мне скажи! – воскликнула она голосом такой высоты, что он взрезал слух Артема подобно ультразвуку. – Ты с ней раньше встречался, да? До меня? А теперь решил снова с ней начать? И ты назначил ей свиданку в магазине, чтобы надо мной поиздеваться?! Нет, ты мне честно скажи!

И Артем вновь отчетливо ощутил, как возле его руки задрожал мамин локоть…

* * *

– Привет, Ама. Трое.

– Привет, Чико. И у меня трое. Всех проводила, всех отметила. А ты?

– Ну… почти.

– Что значит почти?

– Ну… я за одной девчонкой не успел. Она в маршрутку села, а у меня машина не завелась.

– Что?!

– Ну что ты кричишь, ну, бывает, знаешь, на каком старье я езжу, у самой-то «Субару» новенькая, а у меня – раздолбанный отцовский «Москвич», он старше меня, ему место на помойке, а я на нем…

– Прекрати! Ты ее упустил? Но это уже второй случай подряд! Вчера было то же самое! Ты соображаешь, что делаешь?! И вчера твой «Москвич» не завелся, и сегодня?! Да надо было бросить его и бежать за той маршруткой, такси хватать, голосовать кому попало!

– Ага! Бросить! А у него противоугонной системы нет, ладно там на полчаса тачку оставить, а тут маршрутка в верхнюю часть города шла, когда бы я вернулся, его бы уже угнали!

– Кому он нужен, слушай, твой «Москвич», ты же сам говорил, ему на помойке место.

– Ага, скажи это моему папаше!

– С твоим папашей мне говорить неинтересно. Я лучше тебе скажу: ты понимаешь, сколько денег мы теряем в каждом случае? Ты способен это понять, Чико?!

– Ну, бабки… да, конечно…

– Скажи честно, Чико, их только двое? Или раньше ты тоже кого-то упускал, а мне врал? А? Быстро говори!

– Нет, ну ты что, Ама? Все по-честному! Все было ОК!

– ОК… убить тебя мало, ты можешь все дело загубить, понимаешь или нет? Придурок! Зачем я только с тобой связалась! Нашла тоже… Ладно, все, хватит болтать. Давай приезжай немедленно. По пути попытайся вспомнить ту девушку и где все это было. Заодно припомни как следует и того парня, вчерашнего. Надо попытаться их найти.

– Да парня я уже вспомнил, он был таксист. Он сел в «Форд», белый, номер я заметил… 523, кажется.

– Уже лучше. А название парка какое?

– «Сириус» вроде.

– Кажется, вроде… Ты хоть в чем-то уверен?!

– Уверен. Что я зря в это влез.

– Ах зря?! Ну так вылези! Я обойдусь и без тебя. Запросто! Таких, как ты, желающих разбогатеть ни с того ни с сего, знаешь, сколько? Только свистни!

– Ну и свисти!

– Ну и свистну!

– Ну и свисти!

– Ну? Что ты молчишь?

– Ничего. Только если ты меня кинешь, я точно молчать не буду!

– Ты, Чико! Ты что, меня шантажируешь?!

– Нет, ну… ну, типа, да…

– Ох, как я от тебя устала! Мы только-только дело раскрутили, а я уже устала. Ладно, в последний раз прощаю. Приезжай. Только не на «Москвиче», я тебя умоляю. Чтоб я о нем больше не слышала, понял?! Ну, что молчишь? Понял?!

– Понял, понял.

– Ты едешь? Или будешь рассусоливать сто лет?

– Не кричи, ежу уде… То есть это, ежу уже… Еду уже!!!

* * *

Приехали поздно, хотя сборы и дорога от подстанции до Оранжерейной заняли какие-то семь минут. Даже на крыльях не прилетели бы быстрее, но всяко не успели бы. Человек умер, наверное, еще не долетев до земли. Все-таки девятый этаж…

Говорят, где-то в Америке какой-то счастливчик свалился с сорок седьмого этажа – и остался жив. Конечно, переломал руки-ноги и разбил голову, но выжил. Однако этот человек, лежавший лицом вниз на грязном тротуаре, выжить не мог, и Артем уже заранее передергивался, представляя себе, на что похоже его лицо. Ко многому можно привыкнуть, если ты работаешь реаниматором на «Скорой», но к такому – никак нельзя.

Потрясенные соседи, видевшие падение и вызвавшие «Скорую помощь», стояли поодаль, тихонько переговариваясь.

– С чего это он так шибанулся? – спокойно спросил Иван Иваныч, видевший на своем фельдшерском веку столько, что Артему и не снилось… впрочем, он надеялся, что ему не будет сниться ничего из многочисленных равнодушных, усталых рассказов Ивана Иваныча. И своих страшных снов вполне хватало! Правда, когда Артем только пришел работать на «Скорую» после института, они снились чаще. Теперь он уже ко многому привык. Но все же оттягивал момент, когда ему придется посмотреть в лицо человека, почему-то сделавшего этот страшный шаг.

То, что он не упал нечаянно, а выбросился, казалось почти бесспорным. С чего бы ему иначе в эту – как бы даже не октябрьскую – несусветную холодищу выходить на балкон, перевешиваться через перила… ничего внизу не было, на что ему понадобилось бы непременно посмотреть, двор не загромождали машины… хотя, конечно, всякое могло случиться. Собрался человек на работу – надел отличный дорогой костюм, рубашку с галстуком (длинная тряпка плавала в луже уже густеющей крови, натекшей из размозженной головы), ботинки на толстой протекторной подошве, – и вдруг, скажем, закружилась у него голова. Он вышел на балкон – глотнуть свежего воздуха, потерял равновесие – и…

– Мать честная! – воскликнул вдруг Иван Иваныч. – Артем Сергеевич, ты только глянь!

Он наклонился и осторожно вытащил из-под трупа нелепо согнутую руку.

– Погоди, не трогай, – предостерегающе сказал Артем, – милиция должна…

И осекся. Он увидел то, что чуть раньше заметил Иван Иваныч. Судорожно стиснутыми пальцами разбившийся мужчина сжимал что-то шелковое, алое, кружевное.

– Да чтоб мне провалиться! – пробормотал Иван Иваныч. – Да это ж бабьи труселя!

Кажется, он не ошибся.

– Да ё-моё! – в сердцах воскликнул фельдшер. – Из-за бабы?! Такую смерть – из-за бабы?!

– Кто-нибудь знает, где работает его жена? Надо ей позвонить, – сказал Артем, поворачиваясь к группке соседей, стоявших поодаль.

Они, наверное, толпились здесь уже довольно давно: зябко переминались с ноги на ногу, кто-то уходил, не выдержав напора ветра, хозяйничавшего во дворе, кто-то приходил – наверное, людей одолевало любопытство, – а какой-то мужчина в громоздкой серой куртке вышел из подъезда, посмотрел, вытянув шею, на лежащего и, отведя глаза, ринулся прочь со всех ног. Да, зрелище не для слабонервных: не каждый захочет себе настроение и пищеварение надолго испортить; это врачей со «Скорой» ничем не проймешь, а прочий народ – он-то в большинстве своем чувствительный…

Услышав вопрос Артема, соседи быстро обменялись несколькими словами, а потом из толпы вышел некрасивый, но вполне уверенный в себе коротконогий мужчина в длинном черном пальто и куцей черной кепке.

– Видите ли, к сожалению, мы ничего об этом не знаем, – сказал он обстоятельно. – Этот человек снимал в нашем доме квартиру, причем снял он ее совсем недавно, да, Галина Петровна?

Худая тетка в серой свалявшейся шали и просторной песцовой шубе, накинутой поверх байкового линялого халата и довольно странно сочетавшейся с этим халатом и новенькими войлочными ботами с неумирающим названием «Прощай, молодость!», авторитетно кивнула:

– Пахотины сдали ему квартиру. Недели две тому назад. Я на той же площадке, напротив, живу, а его почти не видела. Мелькнет – и исчезнет. И все – сам по себе. Один. Нелюдимый. Правда, «Скорая» к нему сегодня уже приезжала, так он докторшу с фельдшером сначала не пускал, потом впустил, но тут же с криком выгнал. Наверное, они адресом ошиблись. А так он тихий был, совсем его не слышно…

– Этой ночью его очень даже слышно было, – сказала другая женщина, в простеньком пальто с облезлой рыжей лисой на воротнике. Волосы у женщины некогда были такими же рыжими, но совершенно так же повылезли и полиняли, как шерсть на воротнике, а если учесть, что черты лица у женщины были остренькие, хитренькие, казалось, что лиса на пальто двухголовая: одна голова – мертвая, со стеклянными глазками-бусинками, а вторая – живая, любопытная. – С полуночи начал по потолку бегать, метаться туда-сюда – это же ужас! Бегал и бегал!

– Вы, Любовь Павловна, выбирайте выражения! – хмыкнула тетка в халате и шубе. – По потолку бегать! Что ж он вам, покойник, – таракан, что ли?! Это же надо – так с русским языком обращаться?!

– А вы, Нина Михайловна, шубу в октябре месяце надели, чтоб всем показать, что она у вас есть, так и молчите, – обиделась Любовь Павловна. – А шуба-то не ваша, а невесткина! Вот она увидит – скажет вам все, что про вас думает, и по-русски, и не по-русски!

Нина Михайловна смерила Любовь Павловну высокомерным взглядом:

– Не скажет! Она мне эту шубу на день рожденья подарила! Вот так-то!

– Обноски с барского плеча, значит, – фыркнула Любовь Павловна, но Нина Михайловна отмахнулась от нее, как от докучливой мухи:

– Ладно, чепуха все это! Бегал покойный по потолку, не бегал – это ерунда, а главное, что ни одной женщины, кроме докторши со «Скорой», я около той квартиры не видела! – Она с брезгливым выражением лица кивнула на алые трусики. – Это ж надо…

– И все-таки дамы у него бывали, это ясно, – сказал Артем. – И возможно, в самом деле именно из-за одной из них он и перегнулся сегодня через перила слишком низко… Но выяснением этого уже не мы будем заниматься.

Он не без облегчения обернулся на заполошный звук сирены. Во двор въезжали припоздавшие полицейские.

«Надо спросить на подстанции, кто по этому адресу ездил, – подумал он напоследок. – Может, дело вовсе не в даме? Может, ему врачи что-нибудь сказали… хотя вряд ли, врачи у нас осторожные. Но я спрошу».

Примерно за два месяца до описываемых событий

Когда самолет приземлился во Внуково и пассажирам разрешили выходить, Володька не ринулся, как все, толкаясь, поскорее пробиваться вперед, а сидел в кресле до последнего. Самолет был украинский, он еще как бы связывал его с Одессой, где было так тепло и солнечно, так празднично и прекрасно, так беззаботно и весело, что выходить сейчас в московскую серую, как бы даже и не летнюю сырость и добираться до такой же серой сырости нижегородской ему не хотелось смертельно. Поэтому он и сидел, тянул время, поэтому и за багажом не спешил, и на скоростной поезд, который должен был отвезти его на Киевский вокзал (а оттуда еще ему добираться до Курского!), плелся нога за ногу, и даже обрадовался, что придется ждать полчаса. Это словно бы еще соединяло его с Одессой, с Лонжероновским пляжем и морем, с Горсадом, где до поздней ночи играла музыка, с Дерибасовской, на которой он жил…

На просторной гулкой платформе аэроэкспресса он сел на гнутую холодную скамейку, прислонил к ней чемодан на колесиках и посмотрел на него с сожалением. Чемодан был новый, купленный в Одессе, и Володька ужасно ругал себя сейчас за то, что не успел его упаковать в аэропорту. Сейчас вся его новизна «обшкрябалась», и он ничем не отличался от почти такого же черного, с металлическими заклепками, чемодана, которому небось было сто лет в обед и который стоял чуть поодаль. Вовка с удовольствием вспомнил Привоз, где он купил чемодан (в Одессу он приехал налегке, с одной только небольшой сумкой, а там уж прибарахлился) и сразу нагрузил его потрясающей домашней колбасой – копченой и кровяной – и брынзой – овечьей, козьей и коровьей, соленой и малосольной, – и аккуратно разместил две бутылки одесского вина – белого, «Сухолиманского», и красного, вернее, черного, «Одесского десертного»… нет, правда, оно так и называлось: «Одесское черное десертное 2009 года», и это были самые вкусные вина, какие пил в своей жизни Володька. В фирменном магазине на Екатерининской эти бутылки стоили бешеных денег, а на Привозе удалось взять их задешево. И вообще, чемодан был набит вкуснейшими вещами – за смешное количество гривен, и Володька предвкушал, как через неделю в родной лаборатории он выставит на стол чесночную колбаску, и эти вина, и брынзу, и выложит маленькие изящные помидорки «микадо», и черной, поздней, немыслимо спелой черешни насыплет в пластиковые тарелки… И стажерка Викочка будет смотреть на нее черными, как эта черешня, глазами и будет прихлебывать вино и загадочно, но – в то же время – обещающе улыбаться, а потом, может быть, позволит Володьке проводить себя домой, а там… а там неизвестно, что может случиться!

Володька упоенно размечтался о том, что именно может у них случиться с Викочкой, и даже московская сырость показалось ему не такой уж сырой (тем паче что платформа скоростного поезда – крытая, там было довольно-таки тепло), и он совсем было примирился со своим возвращением, если бы не стоявшая рядом тетка в мешковатой серой рубахе и черных джинсах. Ее темно-русые волосы были небрежно заколоты на затылке и напоминали полуразоренное воронье гнездо, а голос был хриплым и ожесточенным, как воронье карканье. Она негромко, но яростно ругала на чем свет стоит какого-то Петра Петровича и уверяла своего собеседника, что ее иллюзии давно исчезли и она готова пойти на все, чтобы поганого Петьку прикончить – как личность и как ученого – физически и морально… И еще как-то она его хотела прикончить, но тут Володька, у которого аж в висках заломило от ее злобного, назойливого голоса, не выдержал и встал, отошел чуть в сторону и с надеждой уставился на поезд: двери вагонов вот-вот должны были открыться. А тетка в серой рубахе все приканчивала – пока что лишь словесно – Петра Петровича, и Володьке его даже жалко стало, и, когда двери вагонов раздвинулись, он метнулся к скамейке, схватил чемоданчик и первым ввинтился в вагон. Выбрал местечко, сел, вытянул ноги и немедленно задремал, а когда проснулся, поезд уже подходил к Киевскому вокзалу. И тут Володька осознал очень интересную вещь: оказывается, до отхода его поезда оставалось всего сорок пять минут! Странно, почему он не подумал об этом раньше?! Ведь если бы он не ждал аэроэкспресса, успел бы поймать такси! Все же, наверное, не зря завлаб называл его растяпой, ругал, что он вечно все забывает и путает!

«Зато сэкономил! – угрюмо подумал Володька. – На такси – это ж сколько денег надо?! А тут – всего триста рублей. И двадцатка на метро. Надо успеть, хоть ты тресни!»

Он загодя встал у двери и первым вылетел на перрон. И понесся к спуску в подземный переход, который привел его в метро. Поезда долго ждать не пришлось, повезло. Володька нервно отсчитывал остановки и поглядывал на часы… Ох ты! В половине двенадцатого ночи он влетел в зал ожидания Курского вокзала, мазнул взглядом по табло, от волнения не разглядел номер своего поезда и ринулся к справочной:

– Поезд на Нижний Новгород – с какой платформы? В двадцать три пятьдесят?

Тетка в окне справочной покачала головой:

– Да этот поезд с Ярославского уходит! Вы куда смотрели, молодой человек, в билете же русским языком все написано!

Если бы он еще посмотрел в этот билет…

Уныло поплелся Володька его сдавать. Денег вернули какую-то ерунду, рублей тридцать, что ли. Хорошо же он «сэкономил»! Пришлось вывернуть карманы просто до швов, чтобы наскрести на новый билет – на питерский поезд, который должен был уходить через полтора часа, слава богу, хоть отсюда же, с Курского. Плацкарты, конечно, не оказалось, пришлось разоряться на купе. Еще ладно, свободное место нашлось, пусть и на верхней полке. Если б Володька завтра не вышел на работу, ему бы крепко наподдали. И так опоздает… нет, не опоздает, если прямо с поезда помчится в лабораторию, прямо с чемоданом. А что? В поезде побреется, помоется, переоденется – у него в чемодане классная новая футболка лежит, вся сплошь исписанная одесскими прикольными изречениями, ее он и наденет. Можно поспорить, что все лабораторные девчонки будут целыми днями на него пялиться, чтобы прочитать эти фразочки: «Не крутите мне мои фаберже!», «Шоб я видел тебя на одной ноге, а ты меня одним глазом!», «Ой, не надо меня уговаривать, я и так соглашусь!», «Алеша, ша, возьми на полутона ниже!», «Кудой? – Тудой!», «Я понимаю слов!», «Не расчесывай мне нервы!» – ну и всякое такое. Володька обхохотался, пока их читал! Конечно, на работе все ходят в белых халатах – все-таки какая-никакая, а лаборатория! – но ведь халат можно и не застегивать, и распахнуть…

Один раз Володька уже ездил этим питерским поездом и помнил, что тем, кто садится в Москве, приходится раздеваться и укладываться в темноте, чтобы не будить спящих пассажиров. И он решил положить пакет с зубной пастой, щеткой и бритвой поближе, а заодно вытащить новую футболку, чтобы в поезде развесить ее на плечиках: она ведь мятая небось.

Начал открывать кодовый замок чемодана, но цифры почему-то никак не сходились. Володька отлично помнил, что набрал двести сорок восемь, именно эти цифры – потому что двадцать четвертого августа (а август – восьмой месяц!) у него день рождения. Но замок не реагировал. Володька и так его, и этак… В конце концов возиться ему надоело: «обнулил» он все три окошечка – и замок открылся как миленький.

– Хитрецы-мудрецы! – хмыкнул Володька, дергая молнию. – Да ведь это любой может набрать три нуля и запросто…

Он открыл чемодан и удивленно уставился на пачку одесских газет, лежащих сверху.

– Когда это я покупал газеты? – пробормотал Володька, поднимая их и зачем-то начиная рассматривать по очереди: «Одесский вестник», «Одесская жизнь», «Вечерняя Одесса», «Деловая Одесса», «Порто-франко»…

– Но это же не мои газеты… – растерянно сказал он сам себе, оглядывая прикрытые бумажными листами вещи. – И вещи…

Тут у Володьки перехватило горло, и он еле смог прошептать:

– И вещи тоже не мои…

У него уже не хватило сил договорить: «И чемодан – не мой!»

* * *

Оказалось, что другую бригаду медиков на Оранжерейную улицу позавчера никто не вызывал. Артем и у диспетчера Наташи спросил, и потом, украдкой, чтобы ее не обидеть, в журнале посмотрел – не вызывали. Зачем же врачи приезжали к человеку, который вчера выбросился из окна? И почему он их выгнал со скандалом?

Ответ мог быть только один: перепутали адрес, помешали ему в чем-то, он разозлился…

Интересно: соседи сказали полиции, что у самоубийцы были врачи? Если да, кто-то из районного отделения должен появиться на подстанции. А как же иначе? Появятся и найдут, кто у бедняги был, факт!

Дежурство закончилось, Артем собирался домой.

– Доктор Васильев, ты что время тянешь, как будто не хочешь бросить кости на ограду? – спросил Иван Иваныч, сидевший на топчане в общем коридоре и пытавшийся приладить оторвавшуюся липучку – застежку ботинка. По имени-отчеству он называл врачей только на вызовах, все остальное время – по фамилии. – Время чего тянешь, говорю? Случилось что-то? С красотулей своей не поладил?

– С чего вы взяли, Иван Иваныч? – высокомерно спросил Артем.

– Да со всего, – пожал плечами старый фельдшер. – Раньше ты чуть что – за мобильник хватался и мур-мур-мур по полчаса, а с дежурства летел как ошпаренный… известное дело, утренний «стояк» отдачи требовал! А сейчас не звонишь никуда – уже которое дежурство, с работы не торопишься… Сразу видно – неладные дела!

– У вас какие-то шаблонные представления о том, какие дела ладные, – буркнул Артем. – Просто я… просто она… Просто она работает в учреждении, где личные разговоры в рабочее время не поощряются, понятно?

– Понятно, чего же не понять? – покладисто кивнул Иван Иваныч и осторожно пошевелил ногой в ботинке: удержится ли липучка? Она удержалась, Иван Иваныч встал, шагнул – и тут липучка возьми и отлепись!

– Вот пакость! – сказал фельдшер, снова уселся и снял башмак. – Значит, говоришь, разговоры в рабочее время не поощряются? Так ведь ты ей и в нерабочее время не звонишь, вот штука какая… а сейчас почему домой не мчишься? «Стояк» не стоит?

– Какое вам дело? – рявкнул Артем. – Ну вот какое?!

Загорелось лицо. Отвернулся, схватил сумку, выскочил за дверь…

И замер в маленьком холодном тамбуре, угрюмо привалившись к стенке.

На улице на кого-то зычно лаял Пират. Главный страж ворот!

Охранники на подстанции были – как на подбор, во всех смыслах, толстые и сонные. Даже фамилии у них были похожи, будто придуманные нарочно: Попков и Бобков. Говорили, их избаловал Пират. Откуда он взялся, никто не знал, просто пришел – и остался, и уже три года жил на подстанции, охраняя ее, как свою собственность. Никто не мог пройти мимо Пирата, ни днем, ни ночью, ни один чужой человек, будь он даже четырежды начальник. Истошным лаем пес предупреждал о появлении постороннего, и тогда все, кто на подстанции был свободен, прилипали к окнам, чтобы посмотреть, как Пират проявляет бдительность. Иногда очень злились диспетчеры: окно «аквариума» выходило во двор, и им приходилось докрикиваться до дремлющего охранника, чтобы тот утихомирил Пирата. Пес не ведал ни сна ни отдыха, службу нес не за страх, а за совесть, и фельдшер Иван Иванович часто говорил, что в прошлой жизни он явно был охранником какой-нибудь высокой персоны, может быть, даже самого товарища Сталина. Или «великого кормчего» Мао Цзэдуна. Так шутил Иван Иваныч.

Чертов Иван Иваныч с его шутками, зло подумал Артем, был кошмарно прав! «Бросить кости на ограду», что на сленге работников «Скорой» означает отдохнуть после вызова, страшно хотелось, слов нет, но… не хотелось идти домой. У них с Викой так и не наладились отношения. Уже дней десять прошло, а они все не помирились. Почти не разговаривали, цепляясь – каждый – за свою гордость и обиду. После той скандальной разборки на кухне Артем там и спал – на раскладушке. Один раз не выдержал ночью – тот самый «стояк», о котором говорил Иван Иваныч, сделался просто нестерпимым, – но Вика так на него зашипела, начала так биться и толкаться, что он свалился с дивана и поплелся к себе в кухню, натурально как побитый пес. Побитый и шелудивый.

Таких Пират гонял почем зря.

Главное, Артем никак не мог понять: чего Вика хочет? Ну неужели в самом деле она может так долго испытывать приступ совершенно надуманной ревности? Это и злило его, и пугало. Каждый раз, уходя на дежурство, он боялся, что вернется – а Вики нет… Но она не уходила, встречала его скудным завтраком (возвращался-то он утром) и шла на работу. Она нашла какую-то должность в статистическом управлении, Артем толком не знал, как это называется, но Вике нравилась эта работа: приходилось много ходить, общаться с разными людьми, опросы проводить, иногда какие-то глянцевые проспекты раздавать… Вика уходила, Артем спал по полдня, а потом по полночи ворочался на раскладушке, не в силах заснуть от того, что он, издеваясь над самим собой, называл «статическим электричеством»… Чушь какая-то происходила, полная чушь! И сейчас он вдруг подумал, что лучше бы все это хоть как-то разрешилось. Ну, ушла бы от него Вика – и ушла: определенность, пусть даже и самая горькая, лучше этого подвешенного состояния, в котором они оба находились.

Он, может быть, и сделал бы шаг к примирению… то есть он его уже сделал, за что и был сброшен с дивана. Теперь, вообще-то, настала очередь Вики делать этот шаг, но она была все такой же ожесточенной, как в тот день, когда они вернулись из шляпного магазина. Какая муха ее в том магазине укусила? Да разве может быть, чтобы человек за какой-то миг так изменился, превратившись в полную свою противоположность?!

– А может, она хочет, чтобы именно я ушел? – пробормотал Артем себе под нос. – Сама первый шаг сделать не решается, вот и мучает меня. И сама мучается.

Вообще-то, в этом что-то было… А если ему и в самом деле свалить? Но вот вопрос – куда? К маме, что ли? Глупости. Она не в восторге от Вики, но все равно огорчится. Уж так она радовалась, что ее хладнокровный, насмешливый сын наконец-то влюбился, нашел девушку… Артем ни слова не говорил ей про их разлад. А Вика своим родителям говорила? Им Артем не нравился… Наверное, они были бы рады, если бы он ушел.

Нет, а почему он должен уходить-то?! Это он нашел квартиру, он ее оплачивает, он внес деньги вперед за три месяца… До чего же будет глупо, если он опять будет ютиться в их с мамой двушке-хрущевке на Ковалихе, а Вика на три месяца останется в этой просторной однокомнатной квартире новой планировки на Ижорской и углу Республиканской!

И кого-нибудь туда приведет… А может быть, и приводит уже, пока Артем на дежурстве? Может быть, она просто хочет его выжить? Нашла другого мужчину, а эту идиотскую сцену разыграла нарочно, чтобы Артем разозлился и ушел, оставив ей квартиру?

Нет, нельзя так по́шло думать о Вике… но что делать, если думается, хоть ты тресни?! И вот именно что по́шло, потому что сцена, которую она устроила, была непроходимо пошлой!

– Елки-палки, но ведь даже если мы теперь помиримся, я все равно не забуду, как все это было ужасно – эти ссоры… я их буду страшно бояться, я буду подвоха от нее все время ожидать! – шепнул самому себе Артем, чувствуя, как тоска берет его за горло. Они еще не женаты, они и знакомы-то всего ничего, а ему уже до смерти неохота возвращаться домой, где его ждет Вика!

Дверь распахнулась, и Артем ринулся было прочь из тамбура, потому что на пороге оказался человек, которого он меньше всего хотел сейчас увидеть.

Иван Иваныч! Сейчас как ляпнет что-нибудь эдакое, циничное…

– Доктор Васильев, я так и знал, что ты еще тут, – сказал Иван Иваныч. – Мимо окна не проходил – значит, в тамбуре топчешься. Давай возвращайся, Петька Симонов шел на работу, упал, очнулся – гипс… то есть гипса еще нет, он потащился в травмпункт; но факт тот, что в пятой бригаде терапевта теперь нету, так что придется, сам понимаешь… – Он развел руками и вдруг захохотал.

Артем знал – почему. Наверное, и в самом деле смешно видеть, как на его физиономии – физиономии человека, которому после суточного дежурства придется не домой возвращаться, а на вторые сутки заступать, – расплывается радостная и даже, можно сказать, счастливая улыбка.

– Не радуйся так сильно, трудоголик ты наш, – сказал ехидный Иван Иваныч. – В ночь тебя Шестакова сменит, так что только до вечера ты будешь блаженствовать на вызовах.

* * *

Квартиру Мокрушин снял за какие-то пятнадцать минут. Увидел объявление на столбе: «Квартира – часы, дни, недели» – и позвонил по указанному телефону. Очень вежливый мужской голос поинтересовался, командированный он или местный житель (Мокрушин назвался, конечно, командированным, потому что местным жителем не был всяко), нужна ли квартира для проживания или развлечений (для проживания, правдиво ответил Мокрушин, потому что сейчас ему было совершенно не до развлечений), гарантирует ли он чистоту и порядок (а кто сказал бы «нет»?), потом сообщил размер оплаты за неделю, обговорил сумму залогового взноса (на случай какой-нибудь бытовой аварии) и дал адрес. Объяснил, как добраться. Оказалось, что в данный момент Мокрушин стоит практически в двух кварталах от дома, где находилась эта квартира.

Это была замшелая «хрущоба», во дворах, неподалеку от улицы Ванеева.

Встретил его хлипкий молодой человек с невыразительной физиономией. Трудно было понять, поверил ли он тому, что Мокрушин рассказал о себе, или нет: все свои догадки хозяин держал при себе, глаза его оставались вежливыми и равнодушными. Квартира оказалась совершенно безликой: разномастная мебель – такое ощущение, что она была куплена по случаю, расставленная абы как, простенький ремонт… Все-таки была большая разница с той квартирой, которую снял «от хозяев» Жданков, – там хоть живым чем-то пахло. Мокрушину там нравилось – именно из-за этого ощущения живой жизни, нравились вещи, забытые хозяевами в укромных уголках, завалившиеся за диван, за шкаф, как, например, те пресловутые алые трусики, которые так шарахнули Жданкова… А эта квартира почему-то напомнила ему временную камеру пересылки, ну, правда, чистую, обставленную по-людски, но – такую же времянку.

Да ладно, какая разница! Главное – есть где перебыть, переждать, затаившись, и подумать, как жить дальше, после того как Жданков подложил ему такую грандиозную свинью, сковырнувшись с балкона. От мысли, что он сам невольно Жданкова на этот шаг толкнул, Мокрушин старательно отмахивался. Кто, ну кто мог предположить, что он таким идиотом окажется?! Мало того, что с катушек съехал, так еще и выкинулся с балкона!

А ведь Мокрушин был в Жданкове уверен, как в самом себе! Вот, думал, зря не верят в благодарность людскую, в верность… Полгода тому назад он спас Жданкова на зоне – и получил в свое распоряжение настоящего пса, верного и преданного. Когда Мокрушин отогнал от него двух насильников, пожелавших сначала сделать Жданкова «Машкой», а потом убить, тот на коленях перед ним ползал, руки целовал и клялся, что теперь все, все для него сделает, жизнь положит, чтобы добром Мокрушину отплатить, и все такое. Дураку было невдомек, что «насильники» были куплены самим Мокрушиным, потому что ему до зарезу был нужен человек, который станет его псом и бессловесным рабом. Причем человек из тех, кто скоро выйдет на свободу. Жданков подходил по всем статьям – Мокрушин к нему давно присматривался.

Жданков освободился на три месяца раньше, и Мокрушин послал его в Нижний – наводить мосты. Жданков и не подумал ослушаться, осесть в родной Самаре – побыл в семье месяц-другой и покорно отправился в Нижний Новгород, помогать своему спасителю в его поисках.

Мокрушин искал свои деньги. Два года тому назад, когда его посадили, они были надежно припрятаны на счету одного из нижегородских банков: украденные деньги, понемножку снимаемые со счетов мелких и крупных компаний – за незначительные услуги то мобильной связи, то за какие-то несуществующие электронные рассылки, то за организацию рекламы за рубежом… это была полная туфта, конечно, но суммы были невелики, не более десяти тысяч… что такое десять тысяч рублей для Приволжского отделения Газпрома, к примеру?! – а курочка по зернышку клюет… Мошенничал он и в Интернете – предлагал услуги, которые заведомо не мог выполнить, и товары, которые не мог продать, – грошовые, по сути, услуги фиктивного интернет-магазина, который переставал существовать тотчас, как были оплачены десяток-другой покупок, которых, ежу понятно, не имелось на складе, ибо склада не существовало как такового. Один магазин закрывался, открывался второй… дело было хлопотное, но, если такими делами заниматься всерьез, без лени, – надежное и верное. Разумеется, переводы не шли прямиком на его счет, Мокрушин хорошо замаскировал все подходы к нему, и вся эта мелочь пузатая, совершив переходы по трем-четырем банкам, наконец оседала там, где ей и было положено. Смешнее всего, что крупные организации по некоторым счетам платили автоматически… по привычке, так сказать. Эти платежи длились годами, на них уже не обращали внимания – именно из-за мизерных сумм. Очень может быть, что деньги продолжают притекать и поныне. Ведь угодил за решетку Мокрушин вовсе не из-за своих финансовых махинаций, а из-за глупой пьяной ссоры, выросшей в драку, а драка закончилась членовредительством и превышением необходимой обороны. Мокрушин сел по сто восьмой статье, два года отбыл – от звонка до звонка, но, хоть конфискации имущества не было, он не сомневался, что номера его начальных пересылочных счетов уже известны полиции. И если бы кто-то задался целью их проверить… ему легко было бы зацепиться за адреса прихода и ухода денег. Вот тогда Мокрушин точно влип бы, и уже не на два года…

Срок действия банковской карты закончился. Новую заводить было неосторожно. И вот тут он надеялся на Жданкова…

Примерно за два месяца до описываемых событий

– Вот, – сказала Ольга Владимировна, – это Настя. Очень многообещающий молодой специалист. В прошлом году был конкурс на лучшего по профессии среди молодых библиотекарей, и Настя заняла второе место!

– Да? – с воодушевлением откликнулась журналистка, поворачиваясь к Насте, и… на ее лице мгновенно появилось скучающее выражение. – Надо же… а почему второе, а не первое?

«Потому что первое место заняла племянница жены замминистра культуры области», – подумала Ольга Владимировна, а вслух сказала:

– Это был большой конкурс, десять призовых мест, так что второе – тоже очень, очень хорошо!

«Потому, что не надо было меня посылать на этот конкурс, – с привычным унынием подумала Настя. – У меня никогда ничего не получается… где уж мне… тем более – первое место!» Но вслух она ничего не сказала и голову опустила, чтобы не видеть пренебрежения в глазах журналистки. Наверное, она тоже думала, что Насте первого места вовек не получить ни в чем, для нее и второе – слишком хорошо, обошлась бы десятым или даже одиннадцатым!

Конечно, она права. Журналистка-то еще совсем молодая девчонка, даже младше Насти, ей лет двадцать, не больше, а она – уже корреспондент газеты «Новости Поволжья» и пришла писать статью о работе районной библиотеки! И сразу видно, что она хоть и плоская, и без талии, и курносая, и глаза у нее узкие, а собою совершенно довольна: и своей суперкороткой стрижкой с разлохмаченными прядями над лбом… Желание отрезать, наконец, свою дурацкую косу овладело Настей с такой силой, что хоть прямо сейчас хватай со стола библиотечные ножницы! Только ведь Ольга Владимировна не даст, как всю жизнь не позволяли ей это сделать бабушка, а потом мама, а теперь и тетя Оксана к ним присоединилась, потому что Настя у нее живет!

– Ну, отлично, – отозвалась корреспондентка, которая, между прочим, была ее тезкой. Но представилась-то она Анастасией Красавиной, и Настя с ужасом вообразила, как в ее статье будет описана зачуханная библиотекарша Настя Камушкина…

– Ольга Владимировна, – прошептала она, еле сдерживая слезы обиды на жизнь и судьбу (вообще-то, Настя уже как-то притерпелась к тому, что она – неудачница, но сейчас прямо к горлу вдруг подступило – сил нет!), – давайте лучше Валентину позовем, пусть про нее напишут.

– Нет! – нахмурилась Ольга Владимировна. – Валентину мы звать не будем!

– А кто такая Валентина? – насторожилась Анастасия Красавина. – Тоже молодая сотрудница? Позовите ее, может, эта Валентина поин…

Она осеклась, однако Настя и так поняла, что хотела сказать Анастасия: «Может, эта Валентина поинтереснее окажется, чем ваша тухлая Настя?»

Ну, конечно, тухлой она Настю не назвала бы, но подумала бы именно так, это точно!

– Нет! – вновь нахмурилась Ольга Владимировна. – Если кто и заслужил, чтобы про него в газете написали, так это Настя! Она из семьи потомственных библиотекарей, у нее даже прабабушка библиотекарем была, а потом и бабушка, и мама… у них вообще все женщины идут в библиотечные работники, причем именно в сельских библиотеках, вот только Настина тетя изменила семейной традиции и…

Тут Ольга Владимировна прикусила язык и виновато посмотрела на Настю, потому что знала: Настя о тете Оксане терпеть не может говорить.

– Ну и что ваша тетя? – лениво спросила Анастасия Красавина, доставая из сумки блокнот и ручку и, видимо, смирившись, что придется ей писать не про интересную Валентину, а про тухлую Настю с ее потомственной библиотечной родословной. – Она изменила семейной традиции и стала – кем? Продавцом в супермаркете? Или капитаном дальнего плавания?

– Она стала врачом, – сдержанно ответила Ольга Владимировна. – Занимается нетрадиционной медициной.

– Снимает порчу и всякое такое, теперь таких шарлатанов называют народными целителями. А раньше их просто ведьмами звали, – послышался ленивый голос, на который все, конечно, обернулись, чтобы увидеть высоченную длинноногую брюнетку с блестящими гладкими волосами и черными глазищами. – Продает людям всякую туфту под видом лекарств и морочит им голову.

– Валентина, прекратите! – прошипела Ольга Владимировна.

– Ага, значит, вы и есть Валентина? – несколько оживилась Анастасия Красавина. – И что, ваши родители – тоже потомственные библиотекари?

– Да нет, отец – бизнесмен, у мамы магазин косметики… если хотите, дам вам дисконтную карту, будет скидка, – блеснула она яркими глазами, и Анастасия Красавина блеснула своими – в ответ.

– Странно, что вы в библиотеку пошли работать, – удивилась журналистка.

– Да я тут на практике, – лениво улыбнулась Валентина. – Отец хочет, чтобы у меня корочки были, а потом, конечно, я маме помогать буду.

– Тогда, наверное, вам надо было в торговый идти, ну, на менеджера учиться, что ли, – не унималась Анастасия.

Настя покосилась на Ольгу Владимировну и поняла – та едва сдерживается, чтобы не ляпнуть: никуда, кроме как на платное отделение библиотечного факультета, Валентину просто не взяли бы из-за ее непроходимой тупости, и в тот день, когда она станет помогать своей маме, бизнес этой самой мамы накроется медным тазом. Вся надежда на иной исход дела связана только с непроходимой ленью Вали. Но Ольга Владимировна все же промолчала – из чувства библиотечного патриотизма.

– Мне очень нравится учиться, и работа эта тоже нравится, – не моргнув глазом, соврала Валентина, и Анастасия Красавина радостно улыбнулась:

– Ну что же, ваша фотография будет отлично смотреться в газете! Я вас сниму на фоне полок с этим ярким плакатом: «Выставка редких книг, сокровищ нашей библиотеки». – И она достала айфон, которым, видимо, и собралась запечатлеть для газеты Валентину.

– Придется поискать для Валентины другой фон, – мстительно проговорила Ольга Владимировна. – Поскольку эту выставку подготовила Настя! Как и три другие, которые у нас работают.

Анастасия Красавина вздохнула, покоряясь и понимая, что никуда не денешься – придется ей писать о той именно девушке, которую хочет увидеть прославленной эта занудная заведующая:

– Ну ладно, я их вместе сфотографирую, идет? И в статье о библиотеке упомяну обеих. Становитесь сюда, девушки! И улыбайтесь!

– Давай, Настя, ну, давай же, что ты сидишь! – засуетилась Ольга Владимировна, выталкивая Настю из-за стола, и она обреченно побрела к полкам с плакатом, совершенно точно зная, что увидят читатели на фото: интересную Валентину, яркий плакат, стеллаж с редкими книжками – и пустое место по имени Настя Камушкина.

* * *

– Да к этой Ирине Филимоновне мы уже замучились кататься, – зевнула фельдшерица Галя. – Вы, Артем Сергеевич, только на реанимацию выезжаете, а мы же по всякому вызову – всегда готовы! У нас такие постоянные клиенты есть. Они нас вызывают из любви к искусству. В смысле, к процессу. Нет, формально они имеют на это право, тем более что в таком возрасте у человека накапливается вагон законных болячек… Но честное слово, спорю на что хотите: сейчас мы по холоду тащимся просто для того, чтобы Ирине Филимоновне давление померить, в лучшем случае – укольчик сделать.

– Работа у нас такая, работа наша простая, – тихонько пропел Артем и зевнул.

Насчет постоянных клиентов – этого добра у реаниматоров тоже хватает. Особенно зимой, когда сердобольные прохожие то и дело вызывают «Скорую» к отмороженным бомжам. Иной раз за сезон раза три-четыре с одним таким типом встретишься, а потом и на другой год – те же «подснежники» цветут. По нормальному человеку уже и сороковины, и годины справили бы, а этим хоть трава не расти. Живучий народ – бомжи! Или, к примеру, тридцатилетняя Эля, бывшая учительница физики: у нее в укромном кармане затасканной, несусветно грязной куртки всегда имеется паспорт и красный – заметьте! – диплом. К ней уже три года, с регулярностью раз месяца в три, добрые люди реаниматоров вызывают, когда она опять завалится спать на улице с мертвенно-бледным лицом. С другой стороны, у парикмахеров, к примеру, тоже постоянные клиенты есть – почему бы им не быть и у реаниматоров? Чем они хуже?

Галя оказалась права. И давление они померили женщине, и укольчик ей сделали. Ирина Филимоновна, благообразная бабуля (семьдесят восемь годков) в бордовом новеньком халатике и белом платочке на чистенькой голове, с виноватой улыбкой причитала:

– Ноги замерзли, Галочка, и вы, молодой человек, как ваше… ах, Артем Сергеич? А я Ирина Филимоновна, будем знакомы. Ноги, говорю, замерзли, сил нет терпеть, ну что делать?! И одни носки, и еще пару надела – нет, холодные ноги! Попарила с утра в горчичке, согрелись, но, чувствую, что-то не то, как-то мне не по себе… Выпила свои таблеточки – нет, не полегчало. И голова тяжелая. Вспомнила – да я уж сколько дней ее не мыла! А мне раньше всегда лучше становилось, когда я голову вымою. Ну, я под душ горяченький и встала, аж пар от меня пошел! Нет, опять худо… Вот, пришлось вас вызывать. Вы мне чего-нибудь новенькое выпишете, да?

– Я так понимаю, – сказал Артем, глядя на левую руку Ирины Филимоновны, которой та двигала как-то замедленно, – у вас некоторое время тому назад был инсульт?

– Был, как не быть! – встрепенулась бабуля. – Три с половиной года назад.

– Нельзя вам ноги в горчице парить, вы что такое с собой делаете?! А голову горячей водой мыть?! Аж пар пошел, главное! Что же удивительного, что у вас за сто семьдесят верхнее давление поднялось! А хватил бы вас опять инсульт?! Вы же одна живете, я верно понимаю?

– Одна, – закивала Ирина Филимоновна, – одна. Но у меня соседи хорошие. Со всех сторон. Чуткие! Если что надо – я сразу шваброй стучу. По полу – прибежит Павлик. В кухонную стенку – Игорь Федорович придет. Вот в эту стенку – Аннушка. В потолок – Лиза… Хотя нет, Лиза теперь вряд ли придет.

Ирина Филимоновна поджала губы и насупилась.

– Что, поссорились? – рассеянно спросил Артем, думая, что бы такого новенького бабуле выписать.

Тумбочка, стоявшая около кровати, и так завалена коробочками и баночками с лекарствами. Сколько ж у нее денег на аптеку уходит, интересно? И неужели она все это принимает?! Железная бабка, это поколение вообще железное. Военное детство, послевоенная юность – а они как огурцы! Это ж надо – человек после инсульта, со скачками давления, парит ноги в горчице! Моет голову чуть ли не кипятком! В музей таких бабок надо еще при жизни сдавать! На устрашение грядущим поколениям.

– Да не ссорились мы, просто Лиза вдруг такая странная стала! Была милая, ну, просто прелесть: и газеты мне купит, и за телефон заплатит, и в магазин зайдет… А вчера мне надо было «Литературную газету» купить, как раз она выходит, никак нельзя газету пропустить, я Лизе в потолок стучу – не идет. А главное, знаю я, что дома она, слышу – ходит там у себя. Я звоню: Лизочка, мол, мне «Литературку» бы… А она таким грубым голосом: «Я болею, никуда не пойду!» И трубку – шварк! Я прямо удивилась – что такое?! Никогда она со мной так не разговаривала! Потом, примерно через полчаса, подхожу к окну цветы полить – батюшки, а болящая-то наша Лизавета бежит куда-то сломя голову через двор! Ну и ну, думаю! Болеет, главное! Прямо не знаю, что с ней случилось, была всегда такая любезная, а тут…

– Ну, мало ли, – миролюбиво сказала Галя, – может быть, она за лекарствами пошла. Она замужем?

– Нет, не замужем, одна живет.

– Ну вот видите. Попросить ей некого. Поплохело ей, и побежала она в аптеку или в поликлинику. Конечно, когда болеешь, тут не до газет.

– Да не болела она, – отмахнулась Ирина Филимоновна. – С чего бы ей болеть?

– Ноги, может, в горчице попарила, – буркнул Артем себе под нос.

Галя хрюкнула от смеха, но хозяйка, к счастью, ничего не услышала.

– Какая болезнь?! – возмутилась она. – Если я больная, я «Скорую» вызываю! И встречаю вас со всем моим уважением. А когда к ней приехали врачи – она их матом-перематом!

– В смысле? – рассеянно спросил Артем, выписывая бабке арифон. Кажется, это единственное, чего еще не было на тумбочке Ирины Филимоновны. Ничего, пусть попьет, улучшит свое, грубо говоря, мозговое кровообращение.

– Да в прямом! – всплеснула руками бабка. – Это уже вечером было. Я как раз цветы поливала…

Галя опять хрюкнула.

Понятно. Половину дня Ирина Филимоновна проводила у окна, поливая цветы, – видимо, у нее там рис высажен, только рис настолько влаголюбив! – и наблюдая за течением дворовой жизни. Ну что ж, тоже развлечение, не все ж в телевизор пялиться! Такие дамы все видят, все знают. В случае чего они первейшие подспорья для участкового и полиции.

В доме, где сейчас жил Артем, тоже имелась такая дамочка – Элла Анатольевна. Женщина, у которой Артем снял квартиру, сообщила, что Эллу Анатольевну прозвали «Смерть шпионам» за ее патологическую внимательность.

Все видит. Все слышит!

– Смотрю – подъезжает такси, – продолжала между тем Ирина Филимоновна, – оттуда вылезли двое, мужчина и женщина, куртки, как у вас, синие с серым, «Скорая помощь»…

– С каких это пор «Скорая» такси нанимает? – удивился Артем.

– Может, машина у них сломалась, они поймали такси и поехали, – предположила Ирина Филимоновна. – А?

Артем и Галя переглянулись и разом пожали плечами. Нет, теоретически, конечно, можно что угодно допустить… но практически… воображения решительно не хватает – представить такое!

Впрочем, Ирину Филимоновну качество их воображения совершенно не интересовало. Она с упоением рассказывала:

– Я слышала, как они поднимаются. О чем-то говорили, спорили… Не слышала о чем. Думаю: к кому идут, кто заболел? Выглянула на площадку – батюшки, а они уже в Лизину дверь звонят. «Скорую», говорят, вызывали? А она кричит, как истеричка: «Никого я не вызывала!» Женщина – врач, голос такой убедительный, – говорит, как же так, дескать, ваш адрес нам дали, значит, вызывали. Лиза опять кричит: нет! А докторша: да вы не волнуйтесь, мол, я же чувствую, что вам помощь нужна, мы вам поможем, откройте! Она открыла. Я думаю: ну надо же, а ведь и правда девка заболела, зря я на нее обиделась. Надо, думаю, сходить к ней. Стала собираться – не могу телефон найти свой сотовый, а я без него из дому ни ногой, вдруг кто-то позвонит, а я не отвечу, как же так? Ну, сколько я его проискала, минут пять, может… смотрю, вот же напасть, а он у меня в кармане халата лежит! Накинула платок, начала дверь открывать, вдруг слышу – на верхней площадке грохот какой-то, а это Лиза дверью о косяк грохнула, распахнула ее, значит, и орет не своим голосом: убирайтесь, орет, ничего мне от вас не нужно, я вам не верю! Убирайтесь! И матом таким… так мужики матерятся, но чтоб приличная девушка… Я прямо не знаю, до чего это докатиться надо! Выгнала их, они на лифте спустились – и пошли со двора. А Лиза – ну по потолку бегать!

– Это как же?! – изумилась Галя, воздевая очи горе́.

– Ну, не по моему потолку, конечно, – снисходительно пожала плечами Ирина Филимоновна. – Но она же надо мной живет, мне каждый шаг слышно! Она всю ночь туда-сюда топотала, я вообще глаз не могла сомкнуть, уж и стучала ей, и звонила – бесполезно, трубку не берет, а сама – туда-сюда, туда-сюда! И утром тоже… Вот только полчаса назад притихла.

– Галя, быстро, пошли! – скомандовал Артем и бросился к двери.

– Что такое, Артем Сергеевич?! – захлопала глазами Галя, но он уже выскочил на площадку и помчался вверх по лестнице.

Врачи со странной «Скорой»… соседка, которая всю ночь «бегает по потолку»… такое уже было – буквально вчера, в том дворе, где на грязном асфальте лежал человек с размозженной головой. Может быть, и нет никакого сходства между этими двумя случаями, может быть, Артему все мерещится, как перепуганной старухе, но пусть лучше он будет такой старухой – главное, чтобы та женщина в квартире наверху была еще жива, чтобы…

Он воткнул палец в кнопку звонка с такой силой, что чуть ноготь не сорвал. Шипя от боли, нажал другим пальцем, потом стукнул по двери кулаком – и настороженно замер, когда она вдруг начала медленно приотворяться.

* * *

Женька проснулась, когда еще только чуть забрезжило, и немножко полежала с закрытыми глазами, пытаясь поймать уплывающий сон. Снилось ей что-то ужасно хорошее, спокойное и мирное, а что – она не могла вспомнить, как ни старалась. Так всегда бывает, когда пытаешься вернуться в сон: вроде бы вот он, еще перед глазами, а чем больше напрягаешь память, тем дальше он отплывает. Все-таки Женьке удалось припомнить необыкновенно красивую, уютную комнату: картины на стенах, много цветов в больших прозрачных вазах, шелковый розовый халат, брошенный на спинку разлапистого мягкого кресла, стоявшего рядом с ее кроватью…

Все еще не открывая глаз, она протянула руку, чтобы взять халат с кресла, но пальцы ее наткнулись на что-то жесткое.

Она открыла глаза и повернула голову. В бледном рассветном сумраке стал виден потертый стул, стоявший у кровати, на нем кучкой брошена одежда: широкие линялые штаны до колен и тельняшка. Под стулом стояли разношенные пластиковые шлепки.

– Чушь какая, – проворчала Женька. – С ума я сошла, что ли, – в такой жути ходить?!

Она встала с постели, включила свет и с отвращением, словно чужое жилье, оглядела свою комнату.

Почему здесь так голо, неуютно? Почему на книжной полке валяются детективы в черно-кровавых мрачных обложках? Почему на стойке у зеркала стоит одеколон в некрасивом плоском флаконе с оборванной этикеткой и уродливый голубой пластмассовый цветок в такой же уродливой вазочке? Почему она так живет, как она вообще может жить в этом унылом сарае?!

Посмотрела на себя в зеркало. Женька всегда спала голой, ей никогда не было холодно, но сейчас вдруг ее озноб пробрал, до того она себе не понравилась. «Надо худеть, что-то раздались плечи, как у борца», – подумала она, озирая свою широкоплечую узкобедрую фигуру с небольшими, уже обвисшими грудями и наголо выбритым лобком. Приподняла ладонями груди – так она понравилась себе гораздо больше. Чуток похудеть, подкачать грудные мышцы – и будет она совсем даже не хуже других!

«Хватит без лифчика ходить, а то вообще все обвиснет, – сурово сказала себе Женька. – И волосики на пипиське надо бы отрастить, хоть самую чуточку, с волосами женщина поинтереснее смотрится, а то жуть какая-то – мужик мужиком, только без «подвески».

На левом плече что-то зачесалось. Женька рассеянно поскребла ногтем маленькое пятнышко… клоп, что ли, ее укусил? Или комар? Иногда из-за влажности в квартире заводились зимние комары и жестоко жрали Женьку. Никого не кусали – только ее. Надо матери сказать, чтобы она опять побрызгала той штукой, от которой эти гады дохнут.

Женька открыла платяной шкаф и порылась в его недрах, брезгливо щурясь при виде этой темной скучной одежды. Все брюки и брюки, да какие-то свитера поношенные, фу! Ага, вот то, что она искала! В самом дальнем углу шкафа висит шелковый халат с зелеными и розовыми цветами. Что-то типа кимоно. Ему сто лет в обед, мать подарила его Женьке на какой-то день рождения давным-давно, и Женька помнила, как при виде этого халата у нее истерика началась от отвращения. Мать тогда тоже плакала – до невозможности долго, и именно поэтому Женька не выбросила халат немедленно, а убрала в шкаф. Потом она как-то пыталась от него избавиться потихоньку и даже отнесла в мусорку, но мать, как назло, шла мимо, увидела торчавший из ящика лоскут со знакомыми розовыми цветами и выудила халат из-под груды пакетов с мусором. Потом опять были крики и слезы, но, как Женька ни ругалась, мать халат выстирала, выгладила и снова повесила в шкаф. В конце концов Женька загромоздила его своей одеждой и даже думать о нем забыла. А теперь вспомнила.

Вытащила, осмотрела… конечно, не бог весть что, далеко не то, что она видела во сне, но все же более или менее симпатичная вещичка: уж всяко лучше того барахла, которое кучкой валяется на стуле около ее кровати!

Набросила халат, с наслаждением ощущая ласковое прикосновение мягкой шелковистой ткани к коже, и встала перед зеркалом.

Старая пластмассовая щетка грубо драла волосы.

– Дура, ну почему я никак не куплю нормальную щетку? – с изумлением сказала Женька. – Больно же! И почему я так по-кретински стригусь?! Болванка, а не башка!

Было такое ощущение, что она смотрит на себя со стороны и ужасается тому, что видит. Это сон на нее так подействовал. «Вообще, надо за себя как-то взяться! – подумала Женька. – Живу в сарае, на себя рукой махнула… а ведь я еще довольно молодая, мне и сорока нет!»

Она подпоясала халат и вышла из комнаты. Пахло блинами – зашибись! «Опять блины, – сокрушенно вздохнула Женька. – Ну и как тут похудеешь?!» Но все же она улыбнулась: мать пекла свои немыслимые, просто нереальные блины. Женька называла их «самоеды»: они елись сами, против воли человека, от них просто невозможно было отказаться!

Отец уже позавтракал – он очень рано вставал, – ковылял по коридору с палочкой.

– Привет, папулька, – сказала Женька, наклоняясь, чтобы его поцеловать, но отец уронил палку и отшатнулся к стене. Глаза у него стали – по пятаку, рот открылся.

– Же… Же… – проблеял он ошарашенно.

– Пап, ты что?! – испугалась Женька. – Мам, иди скорей, тут с отцом что-то!

Из кухни выскочила мать – как пробка из бутылки. Двери были узкие, а мать – крупная женщина, и сквозь эти двери она проскакивала всегда с некоторым усилием. В руке она держала половник, с которого стекала блинная жижа.

Взгляд ее метнулся на отца, потом на Женьку – и половник с грохотом упал на пол. По полу разлетелись белые капли.

– Да елки, – сказала с досадой Женька. – Все ж заляпала! А потом будешь ворчать, что это я неряха! Пусти-ка, я тряпку возьму, подотру.

Она шагнула было к двери ванной комнаты, но мать ее не пустила: подошла к Женьке, схватилась за отвороты ее халата и недоверчиво оглядела дочь с ног до головы.

И вдруг лицо ее собралось в морщины, глаза зажмурились – и сквозь короткие светлые реснички полились слезы.

За Женькиной спиной громко всхлипнул отец.

– Же… Женечка, – с трудом прорыдала мать. – Халатик надела! Доченька! Девочка моя! Девочка!..

– Доченька! – вторил отец. – Девочка!

– Ну а кто я – мальчик, что ли?! – сказала Женька, начиная понемногу закипать. – Я уж почти сорок лет девочка, пора бы привыкнуть!

Мать голосила, как по мертвому, только выражение лица у нее было счастливое – не описать словами. Из кухни отчетливо пахло сгоревшим блином, но на это никто не обращал внимания. Мать обнимала Женьку спереди, отец – сзади, оба целовали ее, иногда промахивались и чмокали друг друга, дружно бормотали – «Тьфу!» – и продолжали лобызать Женьку.

– Предки, – растерянно проговорила она. – Что это с вами?!

Те не унимались.

Творилось что-то странное, до чертиков странное, и Женьке вдруг стало не по себе.

* * *

Жданков был финансист, «влетевший» за злоупотребление служебным положением. Собственно, он оказался орудием в руках своего начальника, но всего нажитого лишился; не помогло и то, что часть имущества была записана на его жену. Словом, напарники договорились: Жданков помогает Мокрушину найти и незаметно, не привлекая внимания, изъять деньги. За труды он получает половину суммы. А это, по самым скромным подсчетам Мокрушина, было никак не меньше двух миллионов. До посадки это для Жданкова были копейки, теперь – капитал, ради получения которого он готов был постараться.

Несколько дней назад Жданков приступил к работе. Счет он нашел, однако обнаружил, что пароль для входа в личный кабинет держателя счета изменен.

Мокрушин просто похолодел от ужаса… Значит, его деньгами кто-то воспользовался?! Или новый пароль поставили, чтобы поймать за руку того, кто попытается войти на счета? Например, чтобы засечь Жданкова?

Тот клялся, что работал осторожно. В квартире, которую он снял, не было Интернета, и Жданков целыми днями с компьютером шлялся по кафе, кино и большим магазинам, где был Wi-Fi, заходил на счет и пробовал подобраться к паролю. Ну, так было даже лучше. Никто не мог отследить, откуда идут запросы. В этом смысле Wi-Fi – даже не лазейка, а просто траншея для хакеров! И вот в самый разгар его работы случилась эта непроходимая лажа, которая и привела к полному провалу всех их замыслов.

Мокрушин из дому не выходил, старался не светиться перед соседями: совсем не обязательно им знать, что здесь живут двое. Он, хоть и был освобожден по закону, чувствовал себя неуютно на свободе: все казалось – за ним идет погоня… Конечно, это были зоновские «глюки», со временем они должны были пройти, но это ж со временем… Вставал он позже Жданкова, выходил к готовому завтраку – Жданков отлично готовил, что-то умопомрачительное у него получалось: просто какие-то каши, или горячие бутерброды, или гренки – а не оторвешься, они и объедались по утрам, Мокрушин как раз собирался сказать: все, хватит, пора с обожорством завязывать, а то скоро брюки невозможно будет застегнуть, как вдруг, проснувшись, заманчивого запаха с кухни не учуял. Елки-палки, да неужели Жданков сам решил взяться за ум и прекратить кулинарничать? Ну кто ж так делает? Все великие дела надо начинать с завтрашнего дня, а никак не с бухты-барахты! И что они сегодня будут жрать? Ненавидимую Мокрушиным яичницу-глазунью (до «посадки», живя холостяком, он жарил ее каждое утро и на всю жизнь объелся) или овсянку на воде, как положено делать худеющим дамочкам? «Овсянка, сэр»?

На кухне, впрочем, не было ни намека хоть на какой-то завтрак. Пустой стол, холодный чайник. Но в ванной комнате лилась вода. Жданков проспал и теперь умывается, что ли? И надо просто подождать?

Он подождал. Потом какие-то странные звуки донеслись из ванной… Рыдания никак?!

Точно: Жданков плакал…

Так, все понятно. Понял, что доступов к счету он не найдет и денег, на которые так надеялся, не получит, и теперь прощается со светлым будущим. Кердык, говоря по-русски…

Мокрушин рванул дверь – голый Жданков сидел на коврике, уткнувшись носом в колени, и рыдал, как изнасилованная девственница.

– Что? – рявкнул Мокрушин. – Какого черта ты тут истерику устроил? Говори, что случилось, ну?!

Жданков поднял на него вспухшие красные глаза – морда у него, конечно, была соответствующая, аналогичная, – мгновение таращился на Мокрушина – и как вдруг заорет! Писклявым тонким голосом заорал – и ну коленки сжимать и руками прикрывать то, что там у него дохленько так болталось!

Мокрушин вспомнил, что он уже видел Жданкова точно в таком виде – там, в умывалке, где к нему полезли братки, жаждавшие, типа, его задницы, но отлично помнившие уговор с Мокрушиным: напугать мужика до чертиков, но не трогать! Ага, ну, понятно… выходит, те самые зоновские «глюки» до него и доехали. Такое бывает: кто не сидел, тот не поймет, какие иногда кошмары приходят из тюремного прошлого и как сносит от них у человека крышу. Вот и у Жданкова снесло.

Мокрушин, долго не думая, переключил воду в кране на ледяную и, схватив бившегося в его руках, оравшего Жданкова за загривок, сунул его под струю. Ну, тот побился малость, потом притих.

– Хватит или еще? – спросил Мокрушин, вынимая его из-под крана и накидывая ему на голову первое попавшееся полотенце.

И что вы думаете?! Этот козел начал натягивать полотенце на свои, пардон, нагие чресла и истошно орать:

– Оставьте меня! Что вам надо, не трогайте!

Мокрушин схватил другое полотенце (первое у этого стыдливого истерика было бы невозможно отнять!) – накинул его Жданкову на шею, одной рукой схватил за оба конца, а другой принялся методично нахлестывать его по щекам – с оттяжкой. Раз пять хлестанул, заглянул в глаза – нет, никакого эффекта. Повторил.

И тут Жданков завыл… да так жутко… Сквозь вой прорывались слова… Что-то он говорил, нес какую-то ахинею, но Мокрушин никак не мог понять – что с ним такое, почему язык у него заплетается… а потом Жданков затих и произнес вполне отчетливо:

– Я хочу умереть.

Мокрушин не успел ответить – раздался звонок в дверь.

Блин… наверное, соседи пришли ругаться: они ж тут чертово болото развели, небось затопили кого-то! Надо подтереть. А не открыть – нельзя: еще вызовут аварийку, начнут двери ломать…

– Вставай! – пнул он ногой Жданкова и швырнул ему белый махровый халат (напарник, судя по всему, в прошлой, дотюремной жизни был сибаритом и теперь охотно вспоминал прежние привычки). – Вставай и выйди, скажи, что ты мылся, не заметил, как вода пролилась… Иди, козел!

– Козел?! – со странным выражением проблеял Жданков, но ослушаться не посмел и, по-бабьи утираясь рукой, побрел к двери.

– Кто там? – простонал он.

Ответа Мокрушин не расслышал, но Жданков возопил тоненьким голосом:

– Что?!

Мокрушин высунулся в коридор как раз вовремя, чтобы услышать женский голос из-за двери:

– «Скорую» вызывали?

* * *

Артем осторожно приоткрыл дверь пошире, прислушался. Тихо.

– Кто-нибудь есть? – позвал негромко.

Ответа не было.

Оглянулся, приложил палец к губам. Перепуганная Галя, тащившая вверх по лестнице свой «сундук со сказками» – так на жаргоне работников «Скорой» называется оранжевый ящик с медикаментами, он же – «желтый чемоданчик», – замерла на полушаге. Снизу резвенько поднималась Ирина Филимоновна, но с ней Артем церемониться не стал – молча показал старушке кулак и мотнул головой со зверским выражением лица. Ирина Филимоновна все поняла правильно: так же резвенько засеменила вниз.

Артем переступил через порог и двинулся по узкому коридору, подавленный царившей вокруг тишиной и почти уверенный в том, что здесь случилось несчастье.

Вошел в комнату и увидел темноволосую девушку в свитерке и джинсах, прикорнувшую на диване. Похоже, она спала, крепко спала, дышала ровно и глубоко. Но насколько естествен этот сон?

Артем осмотрелся. Мебели мало, вещи недорогие, все очень просто, но чисто. На стенах акварели в простых рамках – пейзажи и портреты. Она художница? Или просто любит красивые картины и покупает их? Артем, конечно, был не специалист, но ему показалось, что все это написано одной и той же рукой.

Он продолжал осматриваться. Много цветов на окне. И вроде не видать никаких следов таблеток, опасных лекарств. На полу около дивана валяется листок бумаги. Артем схватил его… нет, это не предсмертная прощальная записка: какие-то нелепые чернильные каракули на старом, пожелтевшем от времени листке плохой газетной бумаги.

Артем бросил на него только один взгляд – и в глазах у него зарябило от смешения букв, цифр и знаков:

«Шс(33)Z, б(33)ю=с(33) ь=G =Z=х4*ах(33) аLа-аLа. =Z=х4*ах ш а(66)е(33) Lш ха ю=Lаа сG2*а*Lпш* сб(401)(66): 1*ш(н8)б=еZ(33). Ха б(33)(66)ш тй(33)тахшG т=ютсеахх=ш* 2*шYхш Y(33)хшь(33)LтG G а/, (33) 4*с=юп х(66)еабхGZ(66) (401)юаба4*м \с=с сб(401)(66), (66)(33)2*а атLш ьахG х(33)тсшнхас Z(33)б(33) Y(33)Z=х(33), (66)LG Z=c=б=н= ета*, 4*с= G т(66)аL(33)L, =(66)х(66)Yх(33)4*х= – йбатс(401)йLахша, шюш х(33)(10)=(66)шстG Y(33) йба(66)аL(33)ьш =(н8)шжш(33)Lмх=ш* ьа(66)шжшхтZ=ш* (66)=Zсбшхп, (401)сеаб2*(66)(33)/1**аш*, 4*с= «3%ю3 %(401) 3%т3%т3%ш» е х(33)1*аь =ю1**атсеа хас ш ха ь= 2*ас юпсь, (33) атLш =хш атсм, с= ш(10) ха (66)=L2*х= юпсм… (33) ь=2*ас юпсм, ьахG й=Z(33)б(33)ас Ю=н, =1*шюZш шLш YLпа 1*(401)сZш Z=с=б=н= G йпс(33)/тм й=йб(33) ешсм…»

– Бессмыслица какая-то, – пробормотал он. – Или формулы?.. Да какая разница!

Послышались осторожные шаги: в комнату вошла Галя. Артем вновь знаком велел ей соблюдать тишину и на цыпочках прокрался в кухню, проверил мусорное ведро. Но там тоже не обнаружилось следов облаток, коробочек, лекарственных бутылочек.

Может, суицидом тут и не пахнет? И зря он так переполошился?

Вернулся в комнату. Кажется, девушка и впрямь просто-напросто спит.

Лицо заплаканное – да, когда женщины много плачут, они устают от слез…

Артем вздохнул, вспоминая с оттенком вдруг проснувшейся в душе нежности и жалости, как раньше плакала из-за всякой ерунды Вика – она вообще была излишне обидчива и плаксива – и как засыпала на его плече, нервно и глубоко вздыхая во сне. И каким счастливым он себя тогда чувствовал. И даже побаивался: может, он садист какой-то, если его так трогают женские слезы, а совсем не раздражают, как других мужчин?

Куда все это делось? И нежность, и жалость? Куда и почему исчезло? Из-за какого-то нелепого припадка ревности к хорошенькой веснушчатой девушке…

И вдруг он осознал, что смотрит в румяное сонное лицо той самой девушки, к которой Вика его так бурно приревновала! Точно, это она… вот и смешные веснушки на носу. С необыкновенной отчетливостью встала в его памяти та сцена: она примеряет перед зеркалом шляпку, похожую формой на гриб… как его… на Волоконницу Патуйяра, только черную и бархатистую.

Артем был уверен, что он не ошибается, хотя до сей минуты и не вспоминал ее лицо. Встретил бы ее на улице – и не узнал бы. Или узнал бы?.. В ней было что-то такое… незабываемое. Может, эти веснушки в сочетании с темно-каштановыми волосами? Или глаза… он не мог вспомнить цвет ее глаз!

Его вдруг охватило совершенно неприличное любопытство: ужасно захотелось узнать, купила ли она все же ту забавную шляпку или нет? Стесняясь самого себя, он, приняв самый деловой вид, выглянул в прихожую и посмотрел на полку над вешалкой. Черная Волоконница Патуйяра имела место быть.

– Что вы, Артем Сергеевич? – почти беззвучно спросила Галя, но он только головой покачал:

– Ничего. Все в порядке. Кое-что проверил.

– Можем уходить? – с надеждой спросила Галя. – Все в порядке, да?

– Вроде да, – кивнул Артем. – Но надо ее все же разбудить, чтобы она дверь закрыла. А то неизвестно – кто-то войдет, ограбят ее еще…

«Интересно, как ее зовут? Лиза вроде, бабка так сказала… – подумал он, осторожно трогая девушку за плечо. – Может, спросить, уточнить? Или неудобно?»

Девушка резко вскинулась, мгновение бессмысленно смотрела на него сонными карими, вернее, каштановыми какими-то глазами («Ага!» – подумал Артем), потом взгляд ее скользнул по его синей униформе – и лицо девушки словно заострилось, осунулось от ярости.

– Опять?! – взвизгнула она – и с размаху ударила Артема по лицу.

Галя громко ахнула.

Впрочем, Артем умудрился как-то отклониться – кулак пролетел мимо, девушка чуть не свалилась с дивана, но Артем успел ее поймать.

Она вырывалась, сначала молча, тяжело дыша, и вдруг разразилась матерщиной… да такой, что у Артема глаза на лоб полезли.

– Мамочки мои! – взвизгнула Галя, с грохотом роняя чемодан и зажимая уши.

Да уж… такого Артему даже от превеликого охальника и виртуоза русского мата Ивана Иваныча слышать не приходилось!

– Может, ей успокоительное вколоть? – прокричала Галя, поднимая чемодан и открывая его.

Девушка рванулась так, что Артем еле удержал ее:

– Я не дамся! Я не поеду в психушку! И к вашей ведьме не пойду – без нее справлюсь!

И локтем саданула Артема в живот – у него аж дыхание перехватило.

– Галя, дай что-нибудь связать ее! – прохрипел он, швыряя девушку на диван лицом вниз и заламывая ей руки.

Галя выхватила из чемоданчика оранжевый жгут. Артем уселся верхом на ее ноги, связал девушке руки, резко повернул ее, посадил, придержал голову и похлопал по щекам:

– Может, хватит? Давайте-ка кончать истерику!

Девушка еще мгновение посидела с закрытыми глазами и вдруг сказала будничным тоном:

– Сделаете укол – покончу с собой. И моя смерть будет на вашей совести. Понятно? Хотя вряд ли у вас есть совесть.

– Вы нас первый раз в жизни видите, почему же так оскорбляете? – возмущенно воскликнула Галя.

Девушка открыла глаза и глянула на нее с презрением:

– А ты не лезь в мужской разговор, куколка! Тебя я точно в первый раз вижу. А вот этого козла я уже видел. Он со своей телкой был в том магазине, где я шляпу покупал. Следишь за мной, да?

– Видел? – пробормотала Галя потрясенно. – Покупал? В мужской разговор?!

Артем тоже, сказать по правде, сначала поперхнулся. Кое-как выговорил:

– А вы не помните, какую именно шляпу покупали?

Ее взгляд заметался:

– Да что я, баба – всякое тряпье помнить?

– Бля, а кто же ты?! – не выдержала Галя. – Мужик, что ли? Ты на себя в зеркало давно смотрела? Слушай, а может быть, ты этот… как его… трансвестит?!

В ответ снова полился мат. Кошмарный мат!

Галя опять зажала уши, да так на сей раз крепко, что Артему пришлось закричать, чтобы она услышала:

– Пойди в прихожую и сними с полки, там… черное такое, на гриб похожее!

Галя посмотрела на него дикими глазами, но послушалась. Принесла Волоконницу Патуйяра.

Артем взял ее, покрутил так и сяк – и показал девушке:

– Вы не эту шляпу покупали?

– Ха, – сказала она презрительно, – это женская шляпа. С чего мне ее покупать? Но я ее где-то уже видела… видел…

– На себе, – подсказал Артем. – В зеркале. Я отлично помню, как вы ее примеряли. И вы ее купили!

«И я точно знаю, – подумал он, – что та хорошенькая девчонка, которая ее примеряла, не была никаким трансвеститом! Потому что она мне понравилась. Потому что к ней меня приревновала Вика! Это была стопроцентная женщина. Что же с ней случилось?!»

Девушка перевела взгляд со шляпы на него… и вдруг заплакала. Слезы так и хлынули по ее щекам, она попыталась вытереть их плечом, но не смогла.

– Если я вас развяжу, вы не броситесь на нас? – спросил Артем.

Она покачала головой, тяжело всхлипывая.

– Ох, зря вы это, Артем Сергеевич, – пробормотала Галя.

– Ладно, как-нибудь, – проворчал он, распуская тугой резиновый узел.

Девушка с облегчением потерла запястья, потянулась к сумке, валявшейся около дивана, достала пачку одноразовых платочков, высморкалась, вытерла слезы, потом нашла маленькое зеркальце и уставилась в него, бормоча:

– Посмотрите только, на кого я похож!

Галя перехватила взгляд Артема, покрутила пальцем у виска и показала растопыренную пятерню. У них на подстанции был такой сигнал – бригаду психиатров с их арсеналом вызывать?

Приезжают, вырубают, закатывают «клиента» в смирительную рубашку, увозят на улицу Ульянова… а из Заречной части города везут на улицу Июльских дней.

Артем покачал головой. Галя выразительно пожала плечами.

Девушка вдруг заглянула в сумку и подняла на них испуганные глаза:

– Это моя сумка? Мои вещи? Мой паспорт?! Нет, нет!..

Она швырнула сумку, паспорт упал на пол, Артем поймал его и раскрыл. Елизавета Николаевна Строилова, 27 лет… там, в магазине, он дал бы ей лет на пять меньше, а сегодня она выглядит даже старше – такое измученное лицо… прописана по такому-то адресу, записей о браке, разводе и детях нет – он таки просмотрел эти странички, не удержался.

– Да вроде ваш…

– Тогда почему у меня уже второй день подряд такое ощущение, что я – мужчина? – сдавленно воскликнула Елизавета. – Мужик?! Причем меня иногда прошибает воспоминание о том, что всю жизнь я была женщиной, какие-то сцены приходят перед глазами… но лишь на миг, а потом опять начинается этот ужас непонимания. Я все время бегаю в туалет, чтобы посмотреть – есть у меня член или нет! Это ужас… Почему его нет?! И почему мне кажется, что он должен быть?! Вы когда-нибудь сталкивались с такими случаями?

Артем покачал головой. Он только глазами мог хлопать, слушая ее бред.

Она – мужчина?! Она?!.

Примерно за два месяца до описываемых событий

О том, как прошел тот день на работе, Володька старался не вспоминать. Небритый, невыспавшийся, помятый и несчастный, старательно запахивая халат, он изо всех сил избегал разговоров, тем паче – о своем отпуске.

– Крепко погулял парень! – ехидно резюмировал завлаб Константин Константинович. – Ничего, пускай очухается.

Володька посмотрел на него с изумлением, потому что от Кощея (так прозвали в лаборатории тощего вредного заведующего) он ждал только разноса, а тут…

– Премия вчера была, – шепнул Шурик Рванцев. – За прошлый месяц. Кощей резко подобрел.

Премия! Володька даже зажмурился. За прошлый месяц! Который он в отпуске провел! Ну что за непруха?! Просадить в Одессе столько денег – и все потерять, и вернуться даже без намека на хоть какую-то компенсацию!

Он потерянно оглядел лабораторию и наконец-то сообразил, что кое-кого здесь явно не хватает.

– Слушай, Шурк, а где Вика?

– Ну ты, брат, совсем от жизни отстал в своей Хохляндии, – покачал головой Шурик. – Викуля нас бросила во всех смыслах.

И вздохнул с таким трагическим надрывом, что Володька испугался:

– Это как же понимать?!

– А так, что она и работу сменила – теперь где-то в верхней части города трудится, и живет теперь там же… со своим мэном.

– С каким еще мэном? – удивился Володька.

– С обыкновенным. Нашла себе кое-кого. Тощий такой, длинный, чернявый, усатый. Врач со «Скорой». Девчонки говорили, они квартиру сняли.

– Поженились?!

– А фиг их знает, может, поженились, а может, так живут. Володьк, да брось ты глаза таращить, Викуле кто-нибудь посерьезнее требовался, а не просто типчик «так себе» – лаборант бесштанный. Хотя врач со «Скорой» тоже вряд ли в джинсах от «Армани» ходит, есть у меня такое ощущение.

Да… это была последняя плюха, которую приготовила Володьке жизнь.

«Доберусь до дому – напьюсь на фиг, – угрюмо подумал он. – Все вылакаю! Хоть какой-то будет прок с этой пакости, не записки же сумасшедшего читать!»

Еще на Курском вокзале, поняв наконец, что он схватил в спешке чужой чемодан, Володька дрожащими пальцами переворошил его содержимое. И натурально проклял все на свете. В его-то чемодане было сколько добра! И вещички! И продукты! И вино! А здесь… впрочем, вино-то оказалось и здесь. Четыре большие, старательно укутанные в тряпки и переложенные газетами бутылки темного стекла с какой-то жидкостью, заткнутые большими пробками и залитые сургучом. Этикеток на бутылках не было, да и какие могут быть этикетки – в Одессе в такие бутылки наливали и так запечатывали только домашнее вино. На дне чемодана лежал с десяток картонных коричневых потертых, каких-то старообразных папок с потрепанными завязками и надписями «Дело №…», а в них… нет, ну натурально – записки сумасшедшего!!! Листки шершавой пожелтевшей бумаги, сплошь исписанные; какие-то древние обложки, без всяких «украшалок», просто с тупыми надписями: «Тетрадь по… учени… класса… школы…» от тоненьких зелененьких тетрадок в клеточку… А уж чем все это было исписано!! Володька только разок глянул на первый попавшийся листок – и тотчас у него помутилось в голове:

«Е(66)б(401)н етй=ьхшL=тм… Z(33)Z-с= (401)2*(33)тх= хаZтс(33)сш. 4*с= н=е=бшL с=с тс(33)бшZ, =юGтхGG х(401)Yе(33)хша YаLмG?…(401) Z(33)2*(66)=н= 3%ш3%т3%т3 %(401) атсм твб(66)жа, ш =х= ь=2*ас =тс(33)х= ешсмтG с(33)Z 2*а ехаY(33)йх=, Z(33)Z таб(33)жа L/ю=н= 4*аL=еаZ(33). ХшZ=ь(401) ха шYеатсах ьшн, Z=н(66)(33) \с= тL(401)4*шстG… G с=н(66)(33) йб=й(401)тсшL \сш тL=е(33) ьшь= (401)1*аш*, G Y(33)юпL = хш(10) – Y(33)юпL! Ьха Z(33)Y(33)L=тм, (66)(33) ш сайабм Z(33)2*астG: с=, 4*с= й=й(401)L= ьха е б(401)Zш, с=, 4*аь(401) G й=теGсшL 4*шYхм, ю(401)(66)ас еа4*хпь, Z(33)Z т(33)ь(33) йб=юlаь(33) 3%ш3%т 3%т3 %(401)… х= ета*-с(33)Zш тlа(66)(401)ас й=ьхшсм, 4*с= \сш 4*(33)тп ь=н(401)с =тс(33)х= ешсмтG е L/ю=а ьнх=юахша. Z=ха4*х=, Z=ха4*х=, (401) ьахZ атсм юта (н8)=бь(401)Lп, 4*с=юп Y(401)х=е= т=Y(66)(33)см «3%ж3 %= 3%б 3%ш3%т3%т3 %(401)», х= G \с=н\ ха (66)аL(33)L ш =йпсп т тшхсаYшб=е(33)ххпь еа1**атсе=ь ха йб=е=(66)шL, хашYеатсх=, Z(33)Z =х= таюG й=ЕА(66)ас… =тс(33)а*стG c=LмZ= х(33)(66)аGстG, 4*с= й=(66)Lшхх=а «3%ж3 %=3%б 3%ш3%т3%т3 %(401)» =тс(33)хастG (66)аш*тсеаххпь а1**а* (66)=Lн= – ш ьха ха йбш(66)а*стG (401)еш(66)асм, Z(33)Z ета ь=ш х(33)(66)а2*(66)п ш 4*АТС=L/юшепа йL(33)хп =юб(33)сGстG е йб(33)(10) – шY-Y(33) с=н=, 4*с= е=L1*аюхпш* сбайас «3%ж3 %=3%б 3%ш3%т3%т3 %(401)» ехаY(33)йх= Y(33)ьаб…»

И везде – такая же абракадабра! Тот же бессмысленный набор знаков, цифр и букв!

То, что это не имело отношения ни к физике, ни к химии, ни к математике, Володька понял моментально, все-таки учился он в Политехе (неважно, что не доучился, – кое-что еще помнил). Сразу стало ясно: человек, написавший это, основательно съехал с катушек и начал марать бумагу первыми попавшимися символами. Иногда, похоже, он проникался отвращением к собственному «словотворчеству» и пытался результаты оного отправить «ффтопку» (часть бумаг основательно обгорела); иногда от злости он обливал листки водой или чернилами (там и сям на них зияли густо-фиолетовые пятна, слабо отливающие золотом… так блестели раньше, в шестидесятые годы, фиолетовые чернила. Отец рассказывал, что в школу их носили в чернильницах-непроливайках, а писали тогда металлическим перышком, вставленным в деревянную ручку… И все тетради пестрели кляксами и отливали этим мертвенным золотистым чернильным блеском. Иногда, видимо, автор крепко спал на своих «записках сумасшедшего» или еще что-то делал (некоторые страницы истерлись до прозрачности, а некоторые смялись), но все же он их не выкинул. И вот теперь это сокровище попало в руки Володьке!

Он злобно скомкал какой-то листок и отшвырнул его прочь.

В это мгновение из репродуктора послышался голос диспетчера. Раньше она все объявляла, какой поезд на какую платформу прибывает да с какой отправляется, а тут – будто подсматривала за Володькой! – призвала пассажиров соблюдать на вокзале чистоту и уважать труд уборщиц. Сидевшие вокруг люди немедля воззрились на Володьку с превеликим осуждением в глазах. Пришлось ему подобрать листок и сунуть его в карман, потому что ближайшая урна стояла довольно далеко.

Ага, вот в таком состоянии, в каком он сейчас пребывал, ему только чистоту на вокзале соблюдать!

Володька не выкинул это бумажное барахло разом только потому, что на всем Курском вокзале не нашлось бы урны подходящего размера. Чемодан был этой бумагой-макулатурой битком набит, да и с этими четырьмя бутылями весил очень даже прилично, поэтому Володька и не заметил разницы со своим чемоданом. Подумав немного, он решил пока что не выбрасывать его – благодаря бумагам бутыли не брякали друг о дружку. Но дома-то… дома он всю эту муть вышвырнет, немедленно!

Добравшись наконец до родимого жилища и искренне порадовавшись, что родители все лето безвылазно живут на даче, а значит, никто не узнает о том, какие потери он понес, и не станет ворчать: «Мы ж тебе говорили, нечего в этой Одессе делать, нет же, понесло тебя деньги тратить, а что там есть, чего нет на нашей даче?!»; никто не станет смотреть на него с привычной уже жалостью – мол, что взять с этого дурачка-неудачника, какой-то прямо неродной, вот не повезло нам с сыном! – Володька развел кипятком окаменелый «Ролтон» – лапша с, так сказать, мясом (холодильник был выключен и вымыт… аж слезы наворачивались на глаза, когда вспоминался Привоз и все, что он там купил!), – вздохнул и пошел в душ. Смыл дорожный пот и надел чистые шорты и майку, и ему стало чуточку легче. Сейчас он выпьет одесского винца (без разницы, как оно называется, в Одессе плохого вина не бывает – он даже тост придумал: «Пусть это будет моей самой большой потерей в жизни!») и подумает: где бы раздобыть денег на прожитье до зарплаты? У кого бы занять?..

Лапша уже размякла и пахла совсем даже недурно. Облизываясь и глотая слюнки, Володька достал из чемодана одну бутылку, с трудом обколол с горлышка сургуч. Похоже, бутылку запечатывали недавно: сургуч держался мертвой хваткой и нипочем не желал крошиться, а это значит, что вино молодое, невыдержанное. Эх… А может быть, оно хорошее, выдержанное, крепкое, его просто для перевозки в этих бутылях налили из доброй бочки? А может, там вообще коньяк! Но всяко – спиритус вини!

Эта мысль несколько примирила его с жизнью. К сожалению, длилось сие примирение недолго: до той минуты, пока Володька, справившись наконец с сургучом, не понюхал бутылочное горлышко и не убедился, что внутри – и не вино, и не коньяк, и вообще совершенно никакой не спиритус вини, а просто-напросто аква дистиллята! Ну, может, и не дистиллята, но аква – без вариантов. То есть вода.

Нет, ну это… это…

Да что же это такое?!

Володька возмущенно кинулся к раковине и наклонил над ней бутылку. Прозрачная чистенькая водичка полилась, булькая, как самое настоящее вино. Володьке показалось, что булькает она ужасно насмешливо, он в сердцах тряхнул бутылку – и услышал тоненький звон, как будто что-то ударилось в стенку бутылки изнутри.

Он замер и посмотрел бутылку на свет. В самом деле, там что-то было внутри… не видное сквозь темное стекло, когда в бутылку была налита вода, а теперь проступили очертания какой-то узкой длинной трубки – вроде пробирки, что ли.

Володька вылил оставшуюся воду как мог осторожно. В голове у него было пусто, впрочем, иногда в этой пустоте ослепительно просверкивали какие-то приключенческие сюжеты о перевозке контрабандных бриллиантов в пробирках…

Он застелил дно раковины полиэтиленовым пакетом и бережно вытряс на него пробирку. Посмотрел на ее содержимое… потом на полиэтиленовый пакет… и ему очень захотелось надеть этот пакет себе на голову и покрепче затянуть.

Постелил, главное! Чтоб, если пробирка разобьется, бриллиантики, не дай бог, в сток не попали?! А бриллиантиков-то и не было! Большая, тщательно запечатанная пробирка оказалась наполнена ярко-голубой жидкостью.

Володька положил ее на стол и принялся вскрывать и опустошать остальные бутылки. Ни одной мысли в голове его при этом не было, он находился словно бы в каком-то исступлении. Наконец он устало оперся ладонями о края раковины, глядя на результаты своих трудов.

Пустые бутылки темного стекла – четыре штуки.

Темно-коричневый сургуч – кучка.

Пробирки с неизвестной жидкостью ярко-голубого цвета – две штуки.

Пробирки с неизвестной жидкостью ярко-розового цвета – две штуки.

– Так, – простонал Володька. – Голубое и розовое… Для мальчиков и девочек, что ли?!

Его возмущенный разум кипел, как в известной песне «Интернационал», и напрочь отказывался принять подлянку, которую зачем-то подстроила ему судьба. И в этот миг полного разлада с миром раздался звонок в дверь.

Володьку словно кипятком обварило!

Родители приехали с дачи? И они сейчас войдут и увидят все это?! Ему страшно, до остроты, захотелось утопиться в стоке кухонной раковины… Но тут же и отпустило немного: у родителей есть ключи, с чего им звонить? Это кто-то из соседей, наверное. Да ладно, позвонят и уйдут, может, его дома нет.

Но звонки не прекращались.

А вдруг случилось что-то?

Он побрел к двери, поглядел в «глазок».

На площадке стояла какая-то тетка в косыночке и темненьком плащике.

– Кто там? – буркнул Володька.

– Показания счетчика снять, – так же неприветливо ответила тетка.

Счетчика?! Он просто задохнулся, так много ему захотелось ей сказать… высоким штилем! – и не только про счетчик.

– Некогда мне… я в ванне! Моюсь я! – рявкнул он, еле сдерживаясь.

– Вы лучше откройте, молодой человек, – сказала тетка весьма настойчиво. – Такой порядок – надо списывать показания! Нам разрешено даже участковых вызывать, если кто-то отказывается впустить нас в квартиру. Протокол составляют, по месту работы отправляют… Это же минутное дело – показания снять, а вам потом хлопот не обобраться.

Да, вот только протокола участкового ему в жизни и не хватало, подумал Володька, обреченно вздохнул и открыл дверь.

Тетка вошла, глядя на него настороженно, держа руки в карманах.

Володьке вдруг отчего-то стало не по себе. И сквозь вселенскую злобу на весь мир и его окрестности пробились кое-какие мысли.

Первой мыслью было – что она не такая уж и тетка, лет тридцать ей, ну, чуть больше.

Второй – на кой черт ей платок и плащ, когда на улице солнце, и вообще, вдруг стало тепло, почти как в Одессе?

Третьей – он ее где-то вроде бы видел раньше, точно, видел!

Четвертой… четвертая мысль родиться на свет не успела, потому что незваная гостья вынула из кармана правую руку и… и в ней оказался пистолет.

– Быстро, – сказала она. – Мой чемодан, быстро, а то… Имей в виду, это не газовый, и я не промахнусь, если что!

* * *

– Что, впервые видите такое? А та докторша, которая до вас приезжала, – запальчиво сказала Елизавета, – уверяла, что она уже с чем-то подобным встречалась! И что никакие психологи помочь тут не могут, вообще, медицина бессильна… только какая-то целительница врачует такие «траблы».

– А кстати, что там у вас произошло с врачами? – вспомнил Артем. – Ваша соседка слышала, как вы выгнали бригаду. Так вы их вызывали или нет?

– На фиг бы мне их вызывать, они просто измором меня взяли! – опустила голову девушка. – И все какую-то ерунду про свою целительницу молотили, Оксану какую-то там… она за тысячу баксов мозги вправляет тем, у кого вдруг крыша съехала, как у меня. А где я им возьму тысячу евро?! И потом, дадут тебе какие-нибудь БАДы, а толку-то с них…

– Правда, правда, с этими БАДами – сплошное шарлатанство, – раздался вдруг слабый голосок, и Артем с изумлением увидел Ирину Филимоновну, которая прокралась-таки в квартиру. – Я вот недавно в какой-то газете прочла, что есть лекарство восстановительное после инсульта, ну, просто как новенькая станешь, и телефон был указан. Позвонила им – они говорят, стоит лекарство двадцать четыре тысячи рублей! А тут ко мне как раз Петр Федорович приехал и говорит, это БАД, чистые шарлатаны, просто деньги выкачивают! Я, конечно, ничего покупать не стала. Так они меня замучили звонками! Наверное, у них мой номер определился. Я уж им судом пригрозила, тогда только отстали.

– А кто такой Петр Федорович? – спросил Артем.

– Да это ж наш Петька, – хихикнула Галя. – То есть доктор Мамонтов.

– Как же – вместе работаете, а Петра Федоровича не знаете?! – неодобрительно поджала губы Ирина Филимоновна.

В кармане у Артема зазвонил мобильный.

– Артем Сергеевич, вы что там застряли? – услышал он голос диспетчера Натальи. – У вас новый вызов, адрес я водителю продиктовала, это на площади Свободы. Надо ехать поскорее, там женщине с сердцем плохо стало.

– Галя, поехали, – скомандовал Артем. – Новый вызов. Спускайся, я тебя догоню. Чемодан оставь, сам принесу.

Галя ушла, а он остался. Он не мог уйти просто так!

– Послушайте, Лиза…

Она злобно оскалилась.

– Извините, я не знаю, как вас в таком случае называть, – торопливо сказал Артем, – но это имя стоит у вас в паспорте. Поэтому я к вам и буду так обращаться. Лиза, происходит что-то странное, я за вас беспокоюсь! Послушайте, вы, конечно, можете мне не верить, но… моя девушка меня к вам приревновала тогда, в магазине, поэтому… поэтому вы мне как бы не чужой человек.

«Господи, что я несу?!»

– Мать твою… – тихо сказала Лиза. – И так, и так, и снова, и опять, и этак в бога душу… Ты, чертов гомик, – ты ко мне клеишься?!

– Я не гомик, а вы спятили, ясно?! Вы не мужчина, а женщина! И я к вам не кле… Ладно, это к делу не относится, я все понимаю, но я вас прошу… как врач, понимаете? Разрешите мне сделать вам укол? Это просто успокоительное. Клянусь чем хотите! Вы уснете и нормально проспите до вечера. А вечером я сменюсь и приеду – и мы посмотрим, что делать дальше. Может быть, все пройдет. Может быть, я за это время что-нибудь узнаю о таких случаях. Пожалуйста, я вас очень прошу…

– Да иди ты знаешь куда?!

– Нет. Это не разговор, – упрямо сказал Артем. – С психикой не шутят!

– Лизонька, – послышался дрожащий голос Ирины Филимоновны, – деточка, не упрямься, пожалуйста! Может быть, и правда у тебя в голове помутилось? А поспишь – тебе и полегчает. А я тут посижу. У тебя. Постерегу, чтобы тебе не стало страшно, если ты вдруг проснешься.

– Отличная мысль, – сказал Артем. – У вас мобильный есть, я вижу? Отключите звук и поставьте телефон на вибрацию. Я буду вам позванивать. И если надо, я заплачу вам за это дежурство, сколько скажете.

– Да я по-соседски! – обиделась Ирина Филимоновна. – Мне все равно делать нечего. А у Лизы телевизор хороший. Я сейчас, только запру свою дверь и возьму шаль. Минуточку!

И она проворно засеменила в коридор.

Пожелтевший листок, исписанный фиолетовыми чернилами, спорхнул на пол.

– А это что такое? – поднял его Артем.

– А, это… – Лиза пожала плечами. – Эта докторша, которая у меня была, уронила свою папку с бумагами. Она их все собрала, а этот залетел под диван, я его потом заметила. Вообще, в мусорке ему место, но я не выбросила, может, это что-то нужное?

– Ну да… Не исключено, что она за ним еще вернется.

– Вернется – не открою, – буркнула Лиза. – Выброшу листок в окошко! Противно было бы эту парочку увидеть еще раз.

– Лиза, мне пора, – напомнил ей Артем. – Укол давайте сделаем, пожалуйста. Я прошу вас, как…

Он хотел сказать – как друг, но постеснялся. Какой он ей друг? Еще обзовет его опять гомиком!

– Как врач, – сказал он, будто спрятался за этим словом.

– Ладно, давай, врач-грач, делай, – буркнула Лиза. – У меня уже сил нет спорить – все на истерику ушли. Куда колоть будем? Задницу я тебе не подставлю!

Артема передернуло.

– Да ладно, я шучу, – угрюмо улыбнулась она.

– В предплечье укол сделаем. В левое, правое – все равно.

– Только не в левое, меня там какой-то клоп или комар зимний укусил, все расчесано.

– Ну, в правое.

Она кое-как выпростала из рукава свитерка правую руку. Под ним была розовая мятая футболка.

Артем осторожно приподнял рукав футболки и сделал укол. Почему-то у него першило в горле.

– И не больно, – сказала Лиза слабым голосом.

– Позор мне, если бы было больно. Ложитесь, вон и Ирина Филимоновна вернулась.

Лиза легла, свернулась в клубочек, закрыла глаза… и вдруг зашарила руками по дивану. Артем увидел желто-коричневый плед, свалившийся на пол, поднял его, помог ей укрыться.

– Как тебя зовут? – вдруг шепнула она.

– Артем.

– Красивое имя…

– У тебя тоже красивое имя, – негромко ответил он, но Лиза его уже не слышала – заснула.

Артем уже выходил в коридор, когда вдруг зазвенел телефон, стоявший на столике у двери.

Звонок был ужасно громкий.

«Разбудит!»

– Алло! – схватил он трубку.

– Э-э… извините, – произнес приятный женский голос. – Я звоню в квартиру Елизаветы Строиловой. Я номером ошиблась?

– Нет, не ошиблись. Но Елизавета Николаевна сейчас не может подойти.

– Извините, а вы кто? – Голос стал строже. – Она живет одна, насколько мне известно.

– Я доктор Васильев. Подстанция «Скорой помощи» Советского района. А вы что хотите?

– Я… – Она вдруг замялась. – Я у нее была сегодня… недавно… я кое-что забыла, листок… она не находила? Это очень важно, это… важно!

– Старая бумага, фиолетовые чернила? – спросил Артем настороженно. – Вот, я вижу этот листок. А вы…

И прикусил язык. Он хотел спросить: «А вы – доктор, вы приезжали к Лизе и рекомендовали ей целительницу?» – но почему-то почувствовал, что говорить этого не стоит.

– А вы хотите его забрать? – вывернулся он.

– Да, конечно. Говорю же, для меня это очень важно! Я могу приехать в течение получаса!

– Елизавета Николаевна уезжает к родственникам, – на ходу нафантазировал Артем. – За ней приехали, ее сейчас увезут.

– Кто за ней приехал? – обеспокоенно спросила незнакомка.

– Брат, – ни на минуту не задумавшись, соврал Артем. Это беспокойство казалось ему странным. И захотелось от дамочки отделаться поскорее. – А листок я могу вам завезти, если это срочно. Скажите куда?

– Я… я… – Она почему-то не могла выдавить из себя ни слова.

– А еще лучше приезжайте на нашу подстанцию, знаете, на улице Чачиной? – предложил Артем. – Я оставлю листок в «аквариуме», ну, у диспетчера. Договорились?

– Где?! – изумленно спросила женщина. – На Чачиной?

– Ну да, практически это угол Генкиной, там еще напротив автомойка, – сказал Артем.

– Хорошо, – медленно выговорила она. – Спасибо. Оставьте, я заеду.

Артем положил трубку. Покачал головой.

Конечно, это может ничего и не значить, но…

Но лучше перестраховаться, чем потом каяться.

Ирина Филимоновна стояла рядом, всем существом своим выражая живейшее любопытство.

– В общем, так, Ирина Филимоновна, – сказал Артем. – Тут какие-то проблемы, давайте-ка их порешаем вместе. Городской телефон я выключу. – Он вынул вилку из розетки. – Не включайте его. Никому, слышите, ни-ко-му не открывайте дверь, кроме меня! Хоть пять «Скорых» приедут и две милицейские бригады.

– Полицейские, – перебила Ирина Филимоновна. – Теперь так их надо называть.

– Пять «Скорых», две милицейские бригады и четыре полицейские, – упрямо сказал Артем. – Если что-то вам покажется – что-то не так, – звоните мне. Перед тем как вернуться, я позвоню вам и предупрежу, что еду. Из квартиры – ни ногой! Будут в дверь стучать – не подходите, пусть думают, что здесь никого нет. Когда стемнеет и вы захотите включить лампу – шторы задерните, чтобы свет на улицу не проникал. Понятно? Давайте номер вашего сотового, диктуйте. Я вам сразу перезвоню, мой номер у вас определится. Повторяю: немедленно звоните мне, если что-то пойдет не так!

Он достал мобильник и выжидательно посмотрел на Ирину Филимоновну. У бабули был совершенно сияющий вид.

– Ну, прям сериал!.. – пробормотала она восхищенно.

* * *

Женька прошла через двор и арку с таким чувством, словно ей в спину раскаленный штырь воткнули. Знала – отец с матерью повисли на кухонном подоконнике (окно как раз во двор выходит) и смотрят ей вслед, утирая слезы умиления. Женька от них так и не добилась ничего толкового: они лишь рыдали в четыре ручья, отец вообще ушел в спальню и прилег, а мать пересолила блины своими слезами, а когда Женька вновь и вновь спрашивала – в чем дело, она начинала задыхаться и стонать:

– Ох, не могу я об этом говорить, не могу!

Ну ладно, не может – пусть не говорит. Женька и сама кое о чем догадалась, когда получше разглядела свою опухшую физиономию с рассеченной щекой и набрякшими багровыми подглазьями. Хоть и было у нее такое ощущение, что она только нынче ночью на свет народилась, а все же ясно: жизнь у нее и раньше была, да только непутевая, и гулящая, и пьющая… Видимо, уже давно Женька на себя рукой махнула, потому и одевалась кое-как, потому и выстроила в шкафу батарею винных и водочных бутылок (а одежды там – по пальцам пересчитать, да и та – уродливая, почти мужская), потому частенько и битой бывала, и сама, судя по ободранным костяшкам пальцев, дралась почем зря, будто мужик. Вот горе-то было для родителей! Под сорок уже дочери, а о внуках – и не мечтай, девка в загул непробудный вдарилась! Женька пыталась припомнить лица мужиков, с которыми она спала, – при загульной-то своей жизни вряд ли она до таких лет оставалась невинной девкою, – но ни одного вспомнить так и не смогла. Ну, видать, такие были мужики, что о них и помнить не стоило. Но – все! С этим покончено, к чертям собачьим!

Смутно казалось ей, что она и прежде давала себе такие нерушимые клятвы – бросить старое и приняться за ум, но кто из пьющей братии не клянется, пребывая в состоянии жесточайшего похмелья, завязать – навсегда и напрочь? Но сейчас у нее не было никакого тумана в голове – напротив, мир казался отмытым до сверкающей чистоты, и чудилось, что это так легко – совершенно отрешиться от своего прошлого, каким бы оно ни было, и радостно шагнуть в будущее.

«Почему в будущее? В настоящее! – улыбнулась себе Женька, садясь в маршрутку. – Не с завтрашнего дня, а прямо сейчас все будет по-другому. И с чего же я начну? А начну-ка я с того, что приоденусь. С белья – первым делом! Это же ужас, до чего я пообносилась: лифчиков вообще нет, трусья какие-то застиранные, на мужские похожи… Только бродяжке, босявке, синявке такое носить, да и той небось тошно станет! А моя куртка?! Это же… ужас! А эти затреханные джинсы?!»

Она покопалась в рюкзачке – а почему она рюкзак носит, а не сумку?! – и заглянула в кошелек. Там лежало три тысячи рублей.

Женька нахмурилась. Это что – все, что осталось от зарплаты, полученной неделю тому назад?! Неужели остальное она пропила? Или отдала матери? Да… на три-то тысячи не шибко приоденешься. Может, вообще приберечь пока что деньги?.. Но жажда новой жизни была неодолимой!

Женька прикинула, как там со временем. Когда она подъедет к проходной, до начала работы останется еще полчаса. Ишь ты, выскочила из дому ни свет ни заря! Ну и хорошо. Успеет забежать в тот магазинчик, который недавно открылся, напротив института, его девчонки ужасно хвалили. Женька вспомнила, что магазинчик как раз открылся в день выдачи зарплаты и Маринка оставила там чуть ли не половину денег, а потом показывала Женьке чудные трусишки, у которых спереди было все нормально, шелк приятный, а сзади – ничего, только полоска кружавчиков. Нет, ну, Маринка – молоденькая и хорошенькая, ей-то такие трусья носить да носить, мужиков ловить. А Женьке это вроде бы и ни к чему… нет, а почему – ни к чему?!

Она передернула плечами, почувствовав вдруг ужасную неприязнь к хорошенькой беленькой Маринке. Да уж, ей небось не противно на свою рожицу в зеркало смотреть!

«Ну и что? – ревниво подумала Женька. – Я тоже за себя возьмусь! А Маринка не такая уж и молоденькая. Ей уже тридцатник, она всего на десять лет меня младше, это ерунда!»

Наконец маршрутка остановилась, и Женька, как подстегнутая, влетела в дверь магазинчика.

Да так и ахнула – глаза разбежались! Ничего себе – магазинчик. Сколько тут всего-то! Такое ощущение, что она уже сто лет в таких местах не была. Вот дура! Топила жизнь в бутылке.

Белья – море. Лифчики и трусишки нацеплены на белые пластиковые торсы и прикреплены к стене. Ох, красотища… Чего тут только нет! Кружева! Цветочки! Ленточки! Ага, вот и ценники. Ну ничего себе… Один лифчик – полторы тысячи. А трусишки – от пятисот рублей до тысячи.

– Здравствуйте, вы кому-то подарок хотите купить? – раздался голос, и Женька увидела хозяйку всего этого великолепия: черноволосую девицу с очень красными губами.

– Почему – подарок? – фыркнула Женька. – Себе! Что, я не могу себе такое бельишко купить?

– А… да? – растерялась девица. – Ну да, конечно, конечно… Ваш размер какой?

У Женьки вдруг возникло ощущение, что она с разбегу уткнулась в стену и при этом накрепко припечаталась лобешником.

Размер? Ну да, ведь эти штуки имеют какой-то размер…

Какой?!

Она пожала плечами, чувствуя себя круглой идиоткой. Девица смотрела на нее как-то подозрительно.

– Э-э… – проблеяла Женька и принялась рыться по карманам. – Я… это, я кошелек забыла. Потом зайду. Из… извините!

И пулей вылетела из магазинчика.

Так. Сюда она больше – ни ногой. Ничего, найдется другой магазин, может, там еще и подешевле все это будет. Но какой же все-таки у нее размер?! Вот дурь-то! Женька смутно припоминала, что белье ей покупала мать. Ну, вообще, – докатилась ты, подруга…

Буквально ненавидя себя, она прошла через проходную, махнув пропуском.

– Привет, Женюр! – перегнулся через перила вахтер Борька Дванога. Это было не прозвище – такая уж ему досталась фамилия. – Как ты после вчерашнего? Вижу, мы потерлись мордой об асфальт? Дай пять!

Женька рассеянно сунула ему руку. Потом рядом оказались Василий Петрович из административного отдела и новый программист, Валерка. Они тоже протянули ей руки. Хм… Из множества женщин, спешивших в свои отделы, они почему-то выбрали только Женьку, чтобы поздороваться с ней за руку! И как они с ней разговаривают?! «Потерлась мордой об асфальт!» Ну, она дошла… Да ее тут вообще за женщину не держат, что ли?! Смутно ей припомнилось, что на пару с Дванога она не далее как вчера вдрабадан назюзюкалась в новой пивнушке, открывшейся неподалеку от дома. Понятно, что пили они не только пиво… Надо надеяться – никому из этих мужиков она по пьянке не дала?..

«Да, – горько сказала себе Женька, мельком уловив свое неприглядное, коротко стриженное, плечистое, отекшее отражение в темном стекле. – С тебя сталось бы! А им небось ты только по пьянке и была нужна: когда глаза залиты, без разницы, как баба выглядит. Но все, все, хрена вам теперь обломится! Сами пейте, а от меня отвяжитесь!»

– Жень, привет, – протянул ей руку еще кто-то.

А, это Володька Мальчиков из их лаборатории. Женька про себя называла его «Музыкант». Володька зачесывает волосы со лба назад и носит длинный хвост, пальцы у него тонкие, ладони узкие. Когда он на гитаре играет, пальцы так красиво летают по струнам… Вообще, приятный парень, очень вежливый. Но сейчас он ужасно разозлил ее этим «ручканьем».

– Что ты лезешь со своей куриной лапкой? – рявкнула Женька. – Слышал когда-нибудь, что женщина руку первой подает?!

Откуда, из каких бездн своей полупропитой памяти она извлекла эту премудрость, Женька бы припомнить не могла, но Володька так и разинул рот. Постоял минуточку, немножко очухался, пожал плечами и сказал:

– Так это ж женщина…

И пошел дальше, а Женька в который уже раз за нынешнее утро покачала головой.

Ну и опустилась она… Ну и докатилась…

Но – все! Все! Кончено! Вернее, начато.

Начато все – с нуля. Новая жизнь начата!

Примерно за два месяца до описываемых событий

Первые два-три дня она все искала в «Новостях Поволжья» статью о библиотеке и каким-то боком как бы о ней, Насте Камушкиной, но статьи не было.

– Ну, это так быстро не делается, – утешала ее Ольга Владимировна, украдкой пряча в ящик стола газету, чтобы Настя не увидела, что она тоже ищет эту статью. – Пока напишет эта корреспондентка, пока начальство прочтет, пока материал одобрят, пока в типографию отправят, наборщики наберут…

– Вы – анахронизм ходячий, – усмехалась Валентина. – Наборщики наберут… тьфу! Все знание жизни у вас – из книжек, к тому же изо всякого старья! Это газету «Искра» наборщики набирали вручную, а сейчас корреспонденты все сразу на компьютере пишут, этот текст и начальство правит на компьютере, и в типографию файл отправляют – всего-то и делов.

– Ну да, вы у нас очень умная, о жизни все прямо-таки знаете, а я как посмотрела я формуляры, которые вы заполняете, так за голову схватилась! – парировала Ольга Владимировна. – Вы же видите название книги! Русским ведь языком написано: «Алена Дмитриева. Мост бриллиантовых грез»! А вы что пишете?! «Алина Дмитрива. Мост брелеанавых грес». Это что? Нормально?! Такое впечатление, что вы не в библиотеке работаете, а… а… Даже сравнения не могу подобрать! Вы – карикатура на работника культуры!

Что характерно, это была никакая не карикатура. Безграмотность Валентины была просто совершенно, неправдоподобно уникальной, но это ее мало волновало, вернее, не волновало вообще. Однако она соглашалась с Ольгой Владимировной в том, что статьи скоро ждать не следует:

– Она там, наверное, из пальца высасывает, что бы про нашу великую библиотечную диву написать! На каждый день – по пальцу! То есть не раньше чем через десять дней ждите статеечку!

Настя не вмешивалась в их споры. Она не сомневалась, что статьи просто не будет. Нет, ну в самом деле – что про нее можно написать?! И из пальца про нее высосать тоже ничего нельзя!

Прошло три дня. Настя как раз сидела на выдаче в читальном зале, когда туда вошла высокая, с темно-русыми волосами женщина в синей и полосатой, на манер тельняшки, футболке, в белом шарфе на шее и в синих джинсах. Под мышкой она держала серо-белую куртку, сшитую, как решила Настя, из парусины. В ушах у нее болтались удивительные серьги: на крючочках подвешены синие крупные камни, а к ним приделаны крошечные серебристые рыбки. На ногах у нее были легкие туфли без каблуков, в синюю и белую полоску, и Насте показалось, что она не вошла в библиотеку, а влетела – на гребне волны. И глаза у нее были зеленоватые, тоже как бы цвета морской волны. Насте даже почудилось, будто запахло морем!

– Привет, – сказала она. – Вы Настя, да? А я из газеты «Новости Поволжья». Меня зовут Майя Семибратова.

– А… привет, – изумленно пролепетала Настя. – Но к нам уже… уже приходила…

– Да, я знаю, – кивнула Майя Семибратова. – Девушка, которая сюда приходила, – практикантка из моего отдела. Я прочитала ее материал – и просто диву далась, как о таком интересном деле, как работа в библиотеке, можно было написать так сухо и бездушно! Короче говоря, я решила сделать этот очерк сама. Поэтому я сейчас задам вам несколько вопросов, хорошо?

Настя растерянно моргнула:

– Но как же… я не знаю… надо спросить заведующую, а ее сейчас нет… и ее заместительницы нет…

– А зачем нам они? – пожала полосатыми плечами Майя. – Если в прошлый раз заведующая назвала именно вашу кандидатуру, вряд ли она изменит свое мнение. Так что не волнуйтесь. Посетителей тоже нет, никто не помешает нам толком поговорить. Меня, собственно, интересует история вашей семьи. Родители – потомственные библиотечные работники… Это очень интересно!

Она достала из сумки (синей, как море!) блокнот с надписью «Адеса-мама» (Настя немедленно вспомнила «Мост брелеанавых грес» и с трудом сдержала усмешку) и полосатую – синюю с белым, конечно, – ручку.

– Ну! – сказала нетерпеливо. – Рассказывайте же! Ну! Мама, бабушка, тетя…

– Тетя не работает в библиотеке, – уточнила Настя. – Она…

– Я знаю, – кивнула Майя. – Она занимается нетрадиционной медициной. И, честно говоря, мне бы хотелось, чтобы вы рассказали о ней поподробнее…

Разговор длился примерно час. О маме и бабушке, да и о самой Насте не было сказано ни слова. Майя подробнейшим образом выспрашивала про тетю Оксану. Занимается ли она магией или только лечит травами, где принимает, сколько стоит сеанс, много ли народу приходит на ее приемы, как на них записаться, довольна ли тетя Оксана своей участью, много ли зарабатывает, не хотела бы получать побольше… Настя довольно-таки хорошо знала ответы на подобные вопросы – ведь она жила у тети Оксаны – и покорно рассказывала обо всем, что знала.

Наверное, если бы на ее месте оказалась Валентина, она бы ехидно спросила – зачем вообще Майя Семибратова явилась в библиотеку? Но Настя храбростью не отличалась. Зато она умела рассуждать логически, поэтому уныло заключила, что, кажется, статьи о библиотеке им с Ольгой Владимировной в «Новостях Поволжья» не увидеть. Зато о тете Оксане… очень даже может быть!

* * *

– Вон там, около светофора, направо поверни и остановись, – пробормотал Артем, зевая. – Я на минуточку, туда-обратно.

– Да ладно, Артем Сергеич, уж так смертельно-то вы не спешите, я пока в «Спар» сбегаю, – сказала Галя. – А то я на обед сегодня ничего не взяла. Валер, тебе купить что-нибудь?

– Надо подумать, – сосредоточенно ответил водитель Валера, заезжая в «карман» у дороги.

– Жгут не забудьте! – велела Галя Артему.

– Ладно.

Он открыл дверцу, немножко помешкал, примерился – и изловчился так спрыгнуть на тротуар, чтобы миновать лужу. Оставалось только пройти через двор, не промочив ног.

В эту минуту раздался сигнал вызова.

Артем замер на полушаге. Валера ответил по рации:

– Слушаю, пятая бригада. Куда?

На приборном щитке лежали толстый черный маркер и блокнот. И то, и другое было надежно привязано к раме зеркала длинными витыми шнурами.

Валера быстро записал адрес, Артем глянул – улица Бориса Панина, дом двадцать три… ага, да это же в двух кварталах отсюда.

– Что там?

– В «малосемейке» драка, порезали кого-то.

– Ладно, – Артем шагнул к машине, – поехали. Переобувание отменяется, «Спар» – тоже.

– Артем Сергеич, да ладно! – сердито сказала Галя. – Добегаетесь вы босиком – сляжете. Чай, не лето! Давайте, одна нога здесь – другая там. Ехать туда три минуты. Авось не помрут эти голубчики порезанные.

– Две минуты, – показал два пальца Артем. – Две! Засекайте время!

И ринулся через двор, стараясь не упасть: ботинок так и рвался упасть с ноги, как живой.

…«Авария» случилась, когда Артем стремглав мчался вверх по лестнице: у Лизы-то он подзадержался, поэтому и по улице они ехали с полной «дискотекой» – с сиреной и мигалкой, – и шевелиться приходилось как только возможно быстро. Ну и оступился – нога съехала со ступеньки, Артем чуть не клюнул в нее носом, удержался только потому, что вцепился в перила, а когда выпрямился и поглядел на ноги, оказалось, что на правом ботинке подметка практически отклеилась. Вместе с каблуком.

– Ну и делают обувь! – даже ахнула Галя, поглядев на его наполовину босую ногу. – А башмак фасонный такой! Небось деньжищ стоит!

Артему, впрочем, было не до сожалений о деньжищах, которые ботинок стоил-таки: на площадке уже стоял перепуганный парнишка – сын женщины, к которой вызывали врача, – и махал руками: скорей, мол, давайте.

Первым делом Артем чуть не упал, зацепившись подошвой за ковер, но все же удержался на ногах и кое-как дохромал до постели больной.

Приметливая Галя выхватила из чемоданчика жгут, наклонилась и проворно перехватила жгутом башмак, подвязав подошву.

– Надеюсь, кровоснабжение не прекратится, – усмехнулась она.

Пациентка смотрела на них затуманенными от боли глазами, с некоторым испугом. Испугаешься тут! Что за фокусы врачи начали показывать прямо с порога?!

Ей было лет сорок, но болезнь людей старит. Бледная, вся в поту, хватает воздух ртом… на тумбочке около дивана коробка от туфель «Франческо Донни», набитая лекарствами, – домашняя, значит, аптечка, – отдельно лежит туба с таблетками нитроглицерина.

Артем вдруг вспомнил, что где-то он читал: за границей нитроглицерин в состав аптечек не входит – его можно получить только по назначению врача. У нас же это необходимое средство первой помощи на дому. Невесть когда «Скорую» дождешься, да и недоукомплетованы они порою медикаментами.

– Так, – сказал Артем, – нитроглицерин принимали – и не помог? Ох, извините, здравствуйте.

– Здравствуйте, – вздохнула женщина, – не помог… вот здесь, за грудиной, как болело, так и болит, а раньше помогал сразу. Может, у него срок годности вышел?

– Может, – покладисто сказал Артем, одной рукой проверяя пульс, другой доставая фонендоскоп. – Давайте-ка я вас послушаю.

Галя уже разворачивала манжетку тонометра.

Если после приема нитроглицерина загрудинная боль не уходит – это плохой признак. Неприятное слово «инфаркт» сразу приходит на ум.

Тахикардия, потливость…

– Где болит? Как именно? Почему вы не лежите?

– Лежать больно, сидеть легче. Жжет, тяжело, как бы распирает…

– Сто восемьдесят на сто, – сказала Галя.

– Что со мной, доктор? – спросила женщина, с трудом сдерживая испуганное всхлипывание.

– Стенокардия как минимум, – уклончиво ответил Артем. – Аспирин есть дома?

– Аспирин?! – Она посмотрела на него чуть ли не с презрением.

– У вас что, непереносимость?

– Почему? Переносимость. Но при чем тут аспирин? У меня же нет температуры! И кто теперь вообще применяет аспирин?!

«Знание – сила, – подумал Артем. – Все все знают! И даже на пороге инфаркта спешат свои знания продемонстрировать. А другие – идиоты. Особенно врачи».

– Сейчас я вам все расскажу, но сначала примите аспирин. Галя, дай аптечку, пожалуйста. Не глотать! Разжевать. Теперь – «Изокет-спрей». Откройте рот.

– Но у меня же не горло болит!..

– Но вы же хотите, чтобы оно у вас когда-нибудь заболело снова? – буркнула Галя, она очень болезненно воспринимала пререкания пациентов с врачом. – Живенько откройте рот! Вот так. Морфин, Артем Сергеевич?

– Давай. Однопроцентный. А потом – нейролептанальгезию. Стрептокиназу готовь, но пока подождем… Так, адреноблокатор. Что у тебя еще есть? Пропранолол?

– Нет, атенолол.

– У вас вес какой?

– Что?! – с ужасом простонала больная.

– Весите сколько, спрашиваю?

– Не помню… а зачем?!

Артем начал злиться. Чем хорошо работать в реанимации – больные, как правило, в отключке, лишних вопросов не задают. Эта же – говорунья…

– Предположим, семьдесят кэгэ… – прикинул он.

– Почему семьдесят? – возмутилась женщина, тяжело дыша. – Шестьдесят семь!

«Пациент скорее жив? – подумал Артем. – Хотя черт знает этих женщин, они только на столе у прозектора перестают дергаться оттого, что кто-то видит их складочки на боках и выпирающий живот!»

– Давай… ну, десять миллиграммов. А теперь – про аспирин. Понимаете… вас как зовут?

– Клавдия Сергеевна, – ответила больная.

Артем отметил, что, хоть дышит она по-прежнему тяжело, голос звучит уже более четко. «Изокет-спрей» действует быстро. И потливость пропадает… А все же в больницу ее надо отвезти.

– Значит, так, Клавдия Сергеевна. Приступ стенокардии, ведущий к инфаркту, возникает из-за тромба. Склеиваются в комок тромбоциты и фибрины – и перекрывают артерию. Надо этот тромб разрушить. Вы будете смеяться, но именно аспирин уменьшает способность тромбоцитов склеиваться друг с другом. О таких препаратах, как тромбо-асс или кардиомагнил, слышали?

– Слышала…

– Это тот же самый аспирин, по сути дела, только название более внушительное. Ну, теперь вам полегче стало?

– Полегче, доктор, полегче… – пробормотала она почти изумленно.

– Ну вот и хорошо. Тогда скажите сыну, какие для вас вещи собрать. В больницу поедем!

– Да вы что?! – Клавдия Сергеевна всплеснула руками. – Я не поеду! Как же он без меня?! Вы, вообще, представляете…

– Вот и я думаю, – перебил ее Артем, поднимая ногу и критически оглядывая Галино «рукоделие», – как же он будет без вас… всю жизнь? А шанс у него такой есть, причем реальный, если вы в больницу не поедете. Ты, парень, как полагаешь, что лучше: подождать неделю, пока мама выздоровеет, или цветы на могилку ее носить?

Паренек зарыдал в голос.

Клавдия Сергеевна, впрочем, не заплакала – посмотрела с ненавистью на Артема и демонстративно спросила у Гали:

– Какие вещи нужно брать с собой?

«Пациент скорее жив!» – усмехнувшись, подумал Артем и набрал номер диспетчерской: надо было узнать, какая больница сегодня дежурит по «Скорой» и есть ли там хорошая кардиология.

Сначала они отвезли Клавдию Сергеевну, которая так и не перестала дуться на Артема, а потом он поехал переобуваться. И вот снова вызов, и на все про все – три минуты!

* * *

– Какую еще «Скорую»? – испуганно спросил Жданков.

– «Скорую помощь», – раздался приятный женский голос. – Вызвали на этот адрес.

– Что за глупости?! – взвизгнул Жданков. – Уезжайте!

– Погодите, – вновь зазвучал доброжелательный голос. – Вы, по-моему, очень сильно взволнованы. Думаю, вам нужна психологическая поддержка. Позвольте вам помочь. У вас какие-то проблемы?

– Проблемы? – растерянно повторил Жданков. – У меня… да…

– Скажи им, чтоб валили вон! – шепотом приказал Мокрушин, выглядывая из ванной комнаты.

Жданков посмотрел на него заплаканными глазами и спросил:

– А может, это вы «Скорую» вызвали?

– А на хрена?! – прошипел Мокрушин. – Совсем спятил? Гони их к черту!

– Вы с кем-то разговариваете? – Голос за дверью прозвучал настороженно. – Кто-то еще есть дома?

Мокрушин помотал головой, выразительно показал Жданкову кулак и скрылся в ванной.

– Никого нет, – сказал Жданков. – Я один.

– Я чувствую, вы в таком состоянии, что вам нельзя быть одному, – настойчиво сказала женщина. – Я профессиональный психолог, работаю с гендерными проблемами.

– С гендерными? – тупо повторил Жданков.

– Ну да, с проблемами пола.

– Пола?!

Как бы ни был Мокрушин разозлен, он еле удержался, чтобы не фыркнуть, до того смешно и глупо прозвучал голос Жданкова.

– Пола, – терпеливо повторила доктор. – Мужского и женского…

– Женского… – эхом отозвался Жданков – и Мокрушин ушам своим не поверил, услышав, что он открывает дверь.

«Блин, убью, истерик поганый!»

Врачи вошли. Щелкнул автоматический дверной замок.

Мокрушин прикрыл дверь в ванную комнату, затаившись, и подумал, что он будет выглядеть ну просто очень классно, если докторша отправится мыть руки, как и положено перед осмотром больного. Неохота было ему перед кем бы то ни было светиться!

Впрочем, врачи сразу же прошли в комнату. Шли двое. Докторша-то не одна, а с фельдшером, понял Мокрушин.

Он на цыпочках прокрался в коридор. Навострил уши. Какого черта со Жданковым приключилось?!

– Я… не знаю, что со мной, – раздался голос Жданкова, перемежаемый всхлипываниями. – Я встаю утром… смотрю на себя в зеркало… что случилось с моим телом?!

«Это как же? – мысленно удивился Мокрушин. – Ничего особенного с твоим телом не случилось! На культуриста не тянешь, конечно, а так – тело как тело…»

– А в каком смысле – с телом? – удивилась и докторша.

– А вот в таком! – взвизгнул Жданков, после чего послышался голос докторши – довольно-таки смущенный:

– Можете запахнуть халат.

«Он что, разделся перед ними?! – чуть не подавился хохотом Мокрушин. – Да он просто рехнулся сегодня!»

– Не вижу никакой патологии в вашем теле, – спокойно проговорила докторша. – Вот этот синяк на руке… ага, это просто вы тут расчесали… Вас укусил кто-то? Клопы в доме есть?

– Клопы? – со слезами в голосе воскликнул Жданков. – Да вы издеваетесь, что ли?! Я вообще не помню, откуда это взялось, и это – полная чушь! Никакой патологии в теле не видите? Да у вас глаз нету, что ли?! Да ведь это же мужское тело!

– А вы кто? – раздался взволнованный юношеский тенорок. Видимо, это фельдшер подал голос.

– Я – женщина! – взвизгнул Жданков. – Женщина! Вы это понимаете?!

– Та-ак… – прошептал Мокрушин. – Приплыли… Чокнулся. Кердык!

Он думал, что врачи сейчас расхохочутся или кинутся наутек, однако, к его изумлению, докторша говорила со Жданковым так спокойно, словно он изрекал вещи самые обыкновенные, а не «гнал гусей».

– Скажите, с чего все это началось? – спросила она. – Как вдруг такое случилось, что вы ощутили себя женщиной… в мужском теле?

– Что значит – ощутила? – тупо перепросил Жданков. – Я как была женщиной, так и осталась! Только тело мое изменилось.

– За одну ночь? – уточнила докторша.

– А?.. Что – за одну ночь?

– Я правильно поняла: вы уверяете, будто вчера у вас было нормальное женское тело, а за ночь оно каким-то невероятным образом… трансформировалось в мужское?

– Ну, типа того… – пробормотал Жданков и со слезами в голосе вопросил: – А так бывает? Чтобы тело из женского – в мужское?

– По-моему, науке подобные феномены неведомы, – сухо ответила докторша. – Мне кажется, на вашу проблему следует посмотреть с другой стороны…

– С какой?

– С психологической.

– Это в каком смысле? – тупо переспросил Жданков.

– Да в прямом! Почему вы не можете допустить такой мысли, что вы – мужчина и прожили жизнь как мужчина, но у вас вдруг произошел некий сдвиг в сознании, который заставил вас считать себя женщиной?

«Мать честная! – схватился за голову Мокрушин. – Да разве такое может произойти?! За одну ночь?! И чтобы в жизни, а не в фильме голливудском?!»

– А разве так бывает? – всхлипнул Жданков.

– С психикой может случиться всякое, она неустойчива, она капризна… в отличие от наших тел, которые более стабильны, согласитесь, – убеждала Жданкова докторша. – Попытайтесь посмотреть на проблему с той точки зрения, которую я вам предлагаю.

«Деловая тетка, – одобрительно подумал Мокрушин. – Сразу в корень смотрит! Но Жданков-то до чего докатился?! С чего это у него вдруг крыша поехала? Может, от того, что он не может мои деньги вытащить? Да… Нет, не может быть! Не может такого быть! Он должен это сделать!»

– Погодите, – слабым голосом сказал Жданков. – А ведь вы правы. Я помню… когда я очень сильно напрягаюсь, я вспоминаю… я – в мужском костюме, у меня есть семья, женщина рядом со мной – это моя жена, и еще у нас двое детей… Это мои дети… значит, я занималась любовью с женщиной?! Я – лесбиянка?!

Раздался истерический визг и пронзительные рыдания.

«Он даже рыдает, как баба!» – скрипнул зубами Мокрушин.

– Не говорите глупостей! – повысила голос докторша. – Вы занимались любовью со своей женой! Вы – мужчина, а не лесбиянка!

– Они зовут ее матерью, – причитал Жданков, словно не слыша доктора. – А ведь настоящая их мать – я! При чем тут она?!

– Вы – их отец! – крикнула докторша. – Вы – отец, а не мать! Возьмите себя в руки. Прекратите истерику! Прекратите, я вам говорю! Вы больны. Вы психически больны! Вам нужно лечиться!

– То есть я смогу стать или женщиной, или мужчиной? – с надеждой спросил Жданков.

– Вы вернете утраченное психическое равновесие и вновь ощутите себя полноценным человеком. Ваше заболевание очень трудно излечивается, но все же оно излечимо.

– Каким образом?

– Ну… вопрос непростой. – Теперь ее голос звучал задумчиво. – Самый легкий и радикальный путь – это отвезти вас в психиатрическую больницу. Несколько сеансов электрошока… знаете, что-то вроде лоботомии, – и все ваши проблемы будут решены. Правда, есть шанс, что вы обретете новые проблемы. Хотя человек, который вообще потеряет память, вряд ли будет волноваться из-за каких-то проблем.

– Да я бы лучше память потерял, – уныло проговорил Жданков, – чем так разорванно себя чувствовать. Понимаете, я боюсь мужчин… я даже вот этого мальчика, который с вами приехал, боюсь! Вот с вами я могу разговаривать спокойно, как женщина с женщиной…

– Прекратите, – сурово велела ему докторша. – Вы разговариваете со мной, как мужчина с женщиной! Не хотите испытать прелести лоботомии? Я вас понимаю. Тем паче что существует и другой путь.

– Какой? Если вы так говорите, значит, вы уже видели таких, как я?.. – с надеждой воскликнул Жданков.

– Видела, – ответила она решительно. – Это редкие и очень тяжелые случаи, справиться с которыми наша традиционная медицина не в силах.

– Но как же… вы ведь говорите, что есть другой путь? – в голосе Жданкова вновь зазвенели слезы.

– Вы не понимаете? – презрительно усмехнулась докторша. – Если нельзя пойти традиционным путем, следует испробовать нетрадиционный!

– Это как? Нетрадиционный путь… это как? Вы считаете, что мне нужно ампутировать… член?!

Мокрушин затолкал в рот кулак. Хохот, неудержимый истерический хохот распирал его, буквально рвался наружу. Если бы он не был уверен, что ему лучше не показываться людям, он бы сейчас катался по полу и ржал как конь. И даже громче.

– Вы всегда были таким тупым, или это пришло к вам вместе с женским характером? – ледяным голосом спросила докторша.

«Жжешь!» – чуть не взвизгнул Мокрушин.

– Понятие такое – нетрадиционная медицина – вам знакомо?

– Это что, мне к колдунам идти? К ведьмам?! – возмутился Жданков. – К этим шарлатанам?!

– Ну, далеко не все они – шарлатаны. Так уж принято у нас, медиков, говорить, да – называть их шарлатанами, чтобы поддержать весьма шаткий престиж официальной медицины. Но раз уж у нас пошел такой разговор, я вам признаюсь: среди целителей и впрямь встречаются настоящие чудодеи. Понимаете… в моей практике был один случай, очень схожий с вашим. Причем это произошло не так уж давно, примерно месяц тому назад. Нас вызвала женщина, которая вдруг почувствовала себя мужчиной. Я ничем не могла ей помочь, сделала укол, мы уехали, на прощанье предложили ей обратиться к психиатру. И вдруг я с ней случайно встретилась. Буквально на днях. Мы оказались рядом в троллейбусе. Я спросила, как дела… она, сияя, ответила, что все отлично, все превосходно, она спасена от того безумного состояния, и спасла ее целительница Оксана.

– Как? – взволнованно воскликнул Жданков. – Как именно она ее спасла?!

– Ну, вы понимаете, я подробностей не выпытывала… Эта женщина рассказала, что сначала целительница с ней просто поговорила, а потом дала какое-то лекарство. Какое-то крошечное количество. Буквально – одну таблеточку. И у нее мгновенно прояснилось сознание. Она вновь почувствовала себя женщиной. Принялась благодарить целительницу, но та ее остановила. Прошло пять минут… и безумие вернулось! Эта женщина была вне себя от горя. Но целительница сказала, что у нее есть средство для излечения такого состояния. Это лекарство, которое она делает сама… очень трудоемкий и долгий процесс, связанный с огромными затратами энергии… ее психической энергии, понимаете? Она сказала, что лечение стоит тысячу евро. Но результат гарантирован. Рецидива не будет. Так и получилось.

– Тысячу евро?! – с ужасе воскликнул Жданков. – Но мне негде взять такие деньги! Просто негде! Понимаете?

– Да я понимаю, но я же не менеджер этой целительницы Оксаны… Какой смысл об этом со мной говорить? Я ее в жизни не видела. Лучше вам лично с ней встретиться и все обсудить.

– Но где она живет, вы хотя бы знаете?

– Нет… Но я на всякий случай записала ее телефон. Просто так, случайно. Где же он?.. О господи, у меня в сумке такой кавардак… Ага, вот, точно. Запишите в свой мобильный. Вдруг пригодится?

Послышались короткие пикающие звуки – Жданков записывал номер. Докторша диктовала ему какие-то цифры.

– Ну вот, – сказала она. – Теперь у вас есть надежда.

– Нет! Я ни к кому не пойду! Это неправда! Уходите вон! – внезапно заорал Жданков. – Вы все врете! Врете! Я не мужчина! Вы врете!

Хлопнула входная дверь, и эхом на этот звук отозвался очередной взрыв рыданий.

Мокрушин плюнул. Итак, у Жданкова опять началась истерика.

Едва он успел прошмыгнуть в ванную, как по коридору быстро протопали шаги, Мокрушин даже не успел выглянуть и посмотреть на врачей.

А Жданков все орал им вслед:

– Уходите! Убирайтесь!..

А они уже давно ушли – лифт прощально гудел.

Мокрушин больше не мог этого терпеть.

– Как же ты мне надоел! – Он ворвался в комнату, сгреб Жданкова за воротник и от всей души отвесил ему пощечину: – Идиот! А ну, приди в себя!

В выпученных, залитых слезами глазах Жданкова мелькнул слабый проблеск мысли.

Мокрушин отпустил его, с отвращением отряхнул руки.

– Ты все слышал? – прошептал Жданков.

Мокрушин кивнул – говорить с этой тряпкой ему было противно.

– Они врали… а может, нет? Может, и правда – позвонить целительнице? – пробормотал Жданков, уже без завываний и всхлипываний, нормальным голосом.

Мокрушин молча пошел в кухню. Да пусть этот придурок хоть черту лысому звонит!

Есть ему хотелось страшно.

Через несколько минут появился Жданков, снял с крючка клетчатый фартук, надел его и поставил греться вчерашний суп. Вид его – в махровом халате выше колен и в этом фартуке – был нестерпимо бабий. У Мокрушина челюсти свело от отвращения. Так бы и вдарил промеж ног этой «поварихе»! Но есть очень уж сильно хотелось, приходилось терпеть.

– Я ей дозвонился, – сказал Жданков. – Поговорил с этой Оксаной. Она назначила мне встречу сегодня. Но деньги… где мне взять деньги?

– Ты должен немедленно «вынуть» мои бабки! – рявкнул Мокрушин. – Тогда все проблемы решатся. И твои, и мои. Только, умоляю, оденься нормально, не могу я на твои кривые волосатые конечности смотреть!

Жданков сморщился. На глаза его вновь навернулись слезы.

– Но мне же нечего надеть… – пролепетал он жалобно.

Ну, это уже полный, полнейший писец!

– Оденься, как нормальный мужик! – прорычал Мокрушин.

Издав протяжное рыдание, Жданков поплелся в комнату, к шкафу.

Мокрушин торопливо доел суп. Его так и разрывало – то от ярости, то от хохота. Честно говоря, он никак не мог поверить, что Жданкова скрутило всерьез. Это было так… нелепо! Смехотворно, позорно! Все казалось: поддать ему посильнее – он и образумится.

Мокрушин допил чай и пошел в комнату. Жданков охорашивался перед зеркалом: подправлял брови, складывал губки бантиком – и опять выглядел переодетой в мужскую одежду женщиной.

– Слушай, – сказал Мокрушин, – ты должен хоть пополам разорваться, но добыть мои деньги. Это, прежде всего, в твоих интересах. Иначе ты навсегда останешься такой вот полубабой. Должен! Обязан! Понял?!

– Почему ты говоришь со мной в мужском роде?! – взвизгнул Жданков.

Ну, это стало уже последней каплей! Больше терпеть не было сил!

Мокрушин пошел к своему дивану и достал из-под подушки одну штучку. Наверное, эти алые трусики забыла хозяйка квартиры. Они валялись за диваном, и Мокрушин очень обрадовался, когда их нашел. Иногда он на них дрочил, когда затянувшееся воздержание совсем уж его доставало.

Он швырнул трусики в лицо Жданкову:

– В женском роде к тебе надо обращаться? Барышня?! Тетенька?! Мадам?! Придурок! Ты – мужчина! Ты же мужчина! А если ты баба – тогда надень бабьи трусы!

Плюнув на пол, он вышел в коридор и с силой захлопнул за собой дверь – аж косяк задрожал. Услышал, что Жданков издал протяжный стон…

И вдруг из-под двери сильно потянуло холодом.

Что он, балкон открыл, что ли, этот сумасшедший?

Почуяв неладное, Мокрушин заглянул в комнату… как раз в тот момент, когда Жданков перевалился через перила балкона.

Он не стал смотреть. Девятый этаж все-таки…

Надо было срочно смываться. Если кто-то его увидит – все, кранты! Еще решат, что это он сбросил Жданкова с балкона. Вспомнят его судимость… не выберешься тогда!

Бежать. И как можно скорее! Только сначала уничтожить все следы своего пребывания в этой квартире…

* * *

Артем на бегу выхватил ключи, приложил магнитный кругляшок к домофону, вбежал в подъезд. На первом этаже кто-то из соседей возился у почтовых ящиков. Он, не глядя, буркнул: «Здрасьте!» – и взлетел на третий этаж. Отпер дверь. Вики не должно быть дома, она в это время обычно уходит по своим статистическим делам.

Артем развязал жгут, заботливо сунул его в карман куртки, скинул башмаки, сунул их под низенькую табуреточку, на которую садилась Вика, обуваясь, схватил кроссовку, стоявшую в углу, и начал надевать, как вдруг осознал, что держит в руках вовсе не свою кроссовку, а совсем другой башмак.

Он почему-то не включил свет, пошел в кухню, чтобы его рассмотреть.

Хм. В самом деле! Мужской башмак: мокасин, отличная кожа, сразу видно дорогую вещь. А вот и второй…

Артем зачем-то взял и его тоже, заглянул внутрь одного, потом другого. Посмотрел на число сорок два, обозначавшее размер.

Поскольку он сам носил сорок четвертый, это явно были не его мокасины… тем паче что у него и мокасин-то отродясь не было!

Артем поставил туфли на место и недоумевающее посмотрел на них.

Откуда же они здесь взялись?

Что, кто-то пришел в дом, разулся на пороге и…

И что?

Но Вики же нет дома!

Ха, да она дома! Вот и пальто ее висит на вешалке… а рядом мужская куртка – черная замшевая, – тоже дорогая, как и мокасины. Куртка порвана на плече и зашита, но как-то небрежно.

Да фиг с ней, с курткой. Вика дома? Но почему же она не вышла к нему?

Артем шагнул к двери в комнату и только сейчас заметил, что дверь-то закрыта.

Почему?

Потянулся к ручке – и замер, услышав ритмичный скрип дивана.

У них было такое скрипучее ложе… это был хозяйский диван, и поначалу, когда они поселились в этой квартире, обставленной чужой мебелью, они ужасно смеялись над этим скрипом, потому что представляли всевозможные способы, которыми этот диван расшатали до такого состояния, и сами в таких способах изощрялись вовсю. Потом диван скрипеть перестал, потому что они начали спать отдельно. А теперь…

Да нет, не может быть! Не может…

И тут Вика застонала. Артем помнил эти ее стоны, хотя уже давно их не слышал…

Схватился за голову…

Что делать?!

– Я их убью… – шевельнул он губами, но сам себя не расслышал – в кармане его джинсов вдруг ожил мобильник, поставленный на вибратор.

Артем очнулся.

Постоял еще мгновение, переводя дыхание, повернулся и побрел в подъезд. Уже перешагнул через порог, когда сообразил, что идет в одних носках. Наклонился, поднял кроссовки и, держа их под мышкой, осторожно, почти бесшумно запер дверь.

На площадке обулся – и помчался вниз по лестнице. Выскочив на крыльцо, увидел встревоженную Галю:

– Артем Сергеевич! Ну что вы так долго?! Говорили, три минуты, а сами чуть не десять пробыли! Я уже вам звонила! Там же порезанные!

Артем кивнул – помню, мол.

Он и правда помнил о вызове, именно поэтому не распахнул дверь и не ворвался в комнату, где скрипела кровать – и где была Вика…

С кем?

Да какое это имеет значение?! Главное – что не с ним!

– А вы жгут забрали? – хозяйственно спросила Галя.

Артем еще раз кивнул – говорить не мог.

Примерно за два месяца до описываемых событий

Володька тупо моргал, уставившись в черное отверстие дула, а оно смотрело ему прямо в глаза.

– Скоти-ина… – вдруг простонала «тетка», уставившись на его руку, сжимавшую пробирку. – Ты открыл… Ты их открыл?! Разбил?! Вылил?!

В ее голосе и в глазах была такая ярость, что Володька реально струхнул. Он себя никогда храбрецом не считал, если честно, а из пистолета в него целились вообще впервые в жизни. А главное, палец страшной гостьи отчетливо заплясал на спусковом крючке.

– Нет, нет, ничего я не разбил, – забормотал он, – ничего, воду только вылил, хотел посмотреть, что…

– Кто тебя послал, говори, быстро?! – рявкнула она.

Проворно выхватила у Володьки пробирку, сунула ее в карман плаща, вцепилась в его руку и вывернула ее каким-то хитрющим манером, да так, что Володька взвыл и упал на колени. Холодное твердое дуло уткнулось ему в затылок.

– Кто тебя послал?! Считаю до трех, потом стреляю. Ну? Раз!..

Сейчас в ее голосе уже не было ярости, он был просто ледяным, равнодушным, и Володька понял: эта сука выстрелит! Для нее эти пробирки с голубой и розовой водичкой дороже его жизни, то есть, вообще, его жизнь по сравнению с ними ничегошеньки не стоит. Ему не вырваться… она застрелит его мгновенно и хладнокровно, соседи ничего не услышат, кроме легкого хлопка, да и кому слушать-то: на их этаже одни пенсионеры живут, а они все на дачах сейчас сидят! Она застрелит его, заберет свои пробирки, свой чемодан и эти придурочные бумажки с абракадаброй; вытрет все, к чему могла прикоснуться, чтобы избавиться от отпечатков пальцев, – и исчезнет. А он, Володька, останется валяться на полу – между прихожей и коридором, ведущим в кухню. И лежать он будет там до тех пор, пока не вернутся с дачи родители и не найдут его уже основательно подгнивший труп…

Воображаемая картина собственных провалившихся, высохших, незакрытых глаз и изъеденной муравьями и тараканами щеки произвела на него такое ужасное впечатление, что Володька взвыл:

– Нет! Никто! Я перепутал! Я нечаянно взял!..

– Зачем тогда открыл бутылки? – еще сильнее, еще крепче и больнее уткнулось дуло – в его шею на этот раз.

– Просто посмотреть! – прорыдал Володька.

Ну да, он расплакался – а кто бы не расплакался на его месте? Разве что какой-нибудь мачо, да и то – киношный, а Володька не был никаким мачо, ни реальным, ни киношным, и ему было страшно до… до изнеможения!

Когда в тебя тычут дулом пистолета, оказывается, ощущение совсем другое, чем когда ты в кино такие штуки видишь. Врагу такого не пожелаешь…

Мысли о сопротивлении даже не пришли ему в голову. Инстинкт самосохранения сработал четко: лежи тихо и попытайся как-то умилостивить эту чокнутую фурию. Ее надо уговорить уйти подобру-поздорову, надо заставить ее понять, что он ничего… ничего плохого… Что ж там такое, в этих проклятущих пробирках, из-за чего она так взбеленилась?!

Наркотики, наверное. Наверняка! А наркодилеры тех, кто им мешает, пришивают на месте, об этом во всех детективах пишут и во всех триллерах такое показывают!

– Посмотреть… – вновь простонал Володька, пребывая в состоянии полнейшей безысходности.

– Какого черта ты хотел посмотреть?! – рявкнула предполагаемая наркодиллерша. – Это же не твои вещи! Ты небось не такой идиот, каким на первый взгляд кажешься, ты же сразу понял, что чемодан чужой!

– Понял! Еще на Курском! А что было делать?!

– В милицию пойти! Дурак! В станционное отделение! Оставить там или чемодан, или заявление! Я еле успела на свой поезд на Ярославский вокзал, все вещи у меня в другой сумке были, я только сегодня утром, уже дома, обнаружила… – у нее голос аж сел от ненависти, – твое протухшее барахло!

Новая слеза скатилась из зажмуренного Володькиного глаза, стоило ему только вспомнить… колбаса кровяная, брынза овечья… черная, как Викочкины глаза, черешня… а вино! «Сухолиманское» и это, как его, «Одесское десертное»… Оно что, тоже прокисшее?! Ему этого уже никогда не узнать – убийца выбросит все, что он так заботливо покупал на Привозе, а вино выпьет за помин его души…

– Я сразу стала звонить по всем вокзалам, во все станционные отделения полиции Москвы, поняла, что никто туда не обращался, и стала искать какие-то твои опознавательные знаки. Нашла в боковом карманчике карточку гостя из гостиницы «Дерибас», позвонила туда, еле умолила назвать твои имя и фамилию. Они сказали, что ты из Нижнего, но адрес не дали, телефон – тоже, бдительность у них вдруг проснулась! Стала пробивать все телефонные справочники по компьютеру… Слава богу, у тебя такая фамилия замечательная – Мальчиков, их мало, Мальчиковых, и среди них всего один Владимир нашелся… повезло мне, повезло, что ты тоже из Нижнего…

– А мне не повезло, – глухо проронил Володька. – В вашем чемодане ничего не было, никаких опознавательных знаков, только эти бумажки с каракулями.

И подумал тоскливо: «А ведь я-то ничего не искал, ни по каким карманам не смотрел, а вдруг там и правда что-то лежало, гостиничная карточка или еще что-нибудь?! Болван я…»

Печально чувствовать себя болваном, и особенно грустно, если это твое последнее ощущение на пороге смерти…

Кошмарная гостья мгновение помолчала, потом просипела – словно у нее от ужаса голос сел:

– Где они? Где бумаги?! Ты их выбросил?!

– Да ничего я не выбрасывал! – взвыл Володька, с очередным припадком леденящего ужаса вспомнив, как он собирался выкинуть бумаги еще на Курском. – Хотите, можете на кухне посмотреть!

– Вставай! – скомандовала она, дернув его за шиворот. – Ну! Веди в свою кухню!

Володька кое-как поднялся и на дрожавших ногах потащился по коридорчику.

Увидев свой раскрытый чемодан, раскиданные бумаги и опустошенные бутылки, «тетка» издала протяжный мучительный стон.

– Ну откуда я мог знать, что это кому-то нужно? – устало (небось устанешь тут!) вздохнул Володька. – Просмотрел, что там, в папках, – не, ну ничего не разберешь, вроде какие-то формулы, но это же не формулы, а так, бредятина. Думал, просто собрали старые ненужные бумажки, сунули в чемодан, чтобы бутылки не разбить…

– Козел! – Она резко развернула его лицом к себе. – Старые ненужные бумажки?!

У нее дыхание перехватило от злости, она смотрела на него совершенно белыми, бешеными глазами, а Володька ничего не мог поделать: просто стоял, шмыгал носом и тоже смотрел на нее, моргая мокрыми слипшимися ресницами. И он увидел – отчетливо увидел, – как безумие уходит из ее глаз, как лицо ее становится не таким заострившимся, палаческим, а обыкновенным женским лицом, кстати, довольно-таки красивым, только, может быть, с излишне резковатыми чертами. И глаза у нее оказались вовсе даже не белые, а зеленые.

Стоп: да это же та самая тетка, которую он видел на платформе аэроэкспресса во Внуково!

Вот блин… Мог бы и раньше догадаться!

– Господи, какой же ты теленок, оказывается, – вдруг сказала она со вздохом. – Глупенький теленок. «Не формулы!.. Бредятина!..» А тебе не приходило в голову, что если кто-то исписал тонно-километры бумаги такой вот бредятиной, значит, в этом был какой-то смысл?

– Смысл? – наивно повторил Володька и вновь моргнул. Вот это ему в голову точно не приходило!

– Скажи честно: хоть один листок выбросил? – спросила «тетка».

Володька неистово замотал головой.

– Твое счастье, – пробормотала она. – Твое счастье, Владимир Мальчиков! А теперь – давай-ка собери все это. Бумаги, бутылки… Наливай в бутылки воду, осторожно опускай туда пробирки, затыкай бутылки пробками, оборачивай каждую газетой и клади в чемодан! Между бумагами, чтобы не разбились.

– У меня сургуча нет, – шепнул Володька виновато.

– Ладно, как-нибудь. Приступай!

Ну, он и приступил.

Она села за стол – пистолет не опустила, это Володька видел краем глаза. Да если бы и опустила – что, разве он на нее набросился бы? Да ни в жизнь! Во-первых, не успел бы. Во-вторых… Володька мог перед другими из себя кого угодно изображать, но сам-то он про себя все знал. Он бы уговаривал ее, молил, но не набрасывался. Может, если потом упасть перед ней на колени и взмолиться… может, она подобреет? Не убьет его?

Правильно она сказала – теленок! Ну и ладно, не всем же Бандерасами рождаться! Или этими, как их… он попытался вспомнить хоть одного киношного супермена, но не смог. Забыл. Да тут небось и собственное имя забудешь!

* * *

С этими порезанными пришлось им повозиться. Они все еще дрались, когда приехали врачи, так что Артему пришлось их разнимать. Вернее, оттаскивать женщину от мужчины. Он был крепко избит, руки изрезаны столовым ножом – к счастью, в пылу пьяной драки женщина нож уронила, а поднимать не стала: набросилась на сожителя с кулаками. Иначе, может, и прирезала бы его, потому что защищаться он решительно не мог – так был пьян.

Его наскоро перевязали и, вколов обезболивающее, усадили в кресло, где он моментально и уснул. Но вот жена его никак не могла угомониться.

Женщина попыталась было подраться и с Артемом, но он швырнул ее на диван и связал руки все тем же жгутом, который выхватил из кармана, мельком подумав, что он сегодня уже дважды ему пригодился. Бог троицу любит, вот уж – воистину!

Она материлась ужасно, билась на диване, орала. Платье на ее груди было порвано, сползало с плеча, обнажив расчесанную ссадину на руке.

– Вам это ничего не напоминает, Артем Сергеевич? – хихикнула Галя, которая, когда хотела, могла быть очень даже ехидной. – Этот мат-перемат… Что сегодня с женщинами творится, а?!

Он мрачно кивнул. Да, напоминает…

Надо позвонить Ирине Филимоновне, узнать, как там дела у Лизы. Из-за сегодняшней суматохи он забыл о своем обещании.

– Артем Сергеевич, по-моему, тут без второго фронта не обойтись, – сказала Галя, разглядывая лицо женщины. – Посмотрите: у нее пена изо рта идет, глаза закачены… крутой вариант! Нам еще этого чувака в травму везти, а с ней что же делать?

– Ладно, сходи к машине, свяжись с диспетчером и вызови для нас танковую дивизию, – буркнул Артем.

– А вы… ничего, что вы один тут останетесь? – боязливо спросила Галя. – Еще очухается мужик да набросится на вас… Может, ей аминазин пока вколоть?.. На всякий случай?

– Давай быстрее! – раздраженно рявкнул он. – Приедут спецы – уколют.

Галя убежала звать «второй фронт». Когда бригада на выезде не может справиться своими силами, они вызывают специалистов: психиатров, как в данном случае, кардиологов, реаниматоров… Это и есть – второй фронт. А «танковой бригадой» называют психиатров. Кто это придумал – неизвестно. Но так уж их называют, вот и все. Причем, сколько Артем помнил, раньше психиатров звали просто «психами». Но с некоторых пор, когда жаргон врачей «Скорой» проник в Интернет, им стали щеголять все, кому не лень, даже те, кто раньше обходился без него.

Артем присел на краешек стула.

Его трясло… впрочем, не из-за драки. Он бы не возражал, если бы полуживой мужик вдруг обрел силы, а его сожительница каким-то образом смогла развязать руки, чтобы потом они вдвоем набросились на него. Ему хотелось драться, ему хотелось бить… все равно кого, только бы бить.

«Но свой шанс ты уже упустил, – пробормотал где-то в подсознании гаденький такой голосок. Иногда его называют внутренним голосом. – Не старайся уверить себя, что тебя позвало в дорогу только это пресловутое чувство долга! Ты просто струсил! Струсил! Поэтому и удрал. А теперь, перед этими чокнутыми алкашами, строишь из себя такого крутяка!»

Внутренний голос был куда ехиднее голоса Гали, вообще, ехиднее любой ехидны на белом свете!

Артем нервно дернулся.

«Что-то у тебя только самолюбие и играет, – продолжала «внутренняя ехидна». – А как насчет боли в разбитом сердце? Горечи потери? Ты даже не очень-то и ревнуешь… Может, ты где-то как-то даже рад, что все так вышло? Что у тебя теперь есть полное моральное и даже материальное право послать «нах» всю эту псевдосемейную жизнь?! Ась?»

Артем вскочил. Пустая бутылка подкатилась ему под ноги. Он схватил ее и с силой запустил в обшарпанный гардероб.

Бутылка разлетелась на осколки, а из гардероба послышался истошный визг.

Артем кинулся к шкафу, открыл дверцу – и увидел молоденькую девушку, хиленькую такую блондиночку с немытыми волосами, в узких джинсиках и обтягивающем черном свитерке, покрытом короткими меховыми ворсинками.

– Людка, твоя шуба лезет, она меня всю изгадила! – сообщила она плаксиво, выбираясь на белый свет и отряхиваясь. – А вы чего бутылками кидаетесь? – зло спросила она Артема.

– Нечаянно, – лаконично объяснил он. – А вы что в шкафу делали?

– Угадай с трех раз, – буркнула девушка. – Людка-то утихомирилась?

И боязливо поглядела на диван, на котором лежала связанная женщина, которая, судя по всему, и была Людкой.

А та, притихшая было, вдруг ожила и рванулась с дивана. Не удержалась на ногах, упала, попыталась подняться, но из-за связанных рук все время теряла равновесие, пыталась куда-то поползти, заревела нечеловеческим голосом что-то неразборчивое…

В комнату вбежала Галя. Вдвоем с Артемом они кое-как попытались удержать Людку, которая совершенно явно обезумела. Без дураков…

От ее криков очнулся порезанный муж и тоже заорал:

– Да не трогал я ее! Пальцем не трогал!

– Кто бы сомневался, – проворчала Галя. – Соседка зашла – просто поговорить. А тут жена вернулась не вовремя – поговорить-то и помешала!

Да, похоже, это бытовая сцена ревности в чистом виде. Такое сплошь и рядом случается, подумал Артем, и драка – это нормальное человеческое проявление ревности. Драка, а не бегство «по служебным обстоятельствам»!

Прибыла психиатрическая бригада. Людку мигом запеленали, укололи и унесли на носилках. Артем и Галя повели ее перебинтованного мужа в машину.

Девушка пообещала присмотреть за квартирой в отсутствие хозяев.

– Ого, – сказал Валера, увидав раненого, забиравшегося в салон. – Вот это чудище с зелеными глазами дает стране угля! Это жена его так приложила?! Что ж там за красота, к которой она приревновала?!

Галя прыснула и показала ему согнутый мизинец:

– Вот такая!

– Да ну, – разочарованно сказал Валера. – Было бы из-за чего! Я лично женщин рельефных предпочитаю!

Поскольку он в это время глядел на Галю, обладательницу воистину выдающихся «рельефов», она радостно зарделась.

– Да я тоже, – вдруг буркнул раненый из-под своих повязок. – Мы с Лялькой вообще ничего – сидели, пиво пили, и вдруг влетает Людка и набрасывается на нас с визгом и криком!

Лялька, смекнул Артем, – это девица из шкафа.

– Не тронь, орет, ее, – продолжал раненый, – она – моя! Я ее люблю! Лялька, понятное дело, испугалась и полезла в шкаф, а Людка стала меня трепать почем зря. Знать не знал, что в ней столько силищи, и откуда что взялось?!

– Она что, лесбиянка?! – изумленно спросил Валера, оборачиваясь.

– Да сейчас они все лесбиянки, – мрачно буркнул раненый. – Порнухи насмотрелись, этой желтой подтирочной прессы начитались – и лезут жопой в Европу!

– Не жопой, – глубокомысленно возразил Валера, – другим местом. Противоположным.

– Да я при даме постеснялся сказать каким, – смущенно кивнул раненый на Галю.

Этот внезапный порыв деликатности выглядел, конечно, очень забавно – неудивительно, что Валера и Галя подавились смехом.

Только Артем сидел хмурый. Из его памяти никак не шел скрип старого дивана…

* * *

Когда Женька вошла в лабораторию, там еще никого не было, кроме Марины.

– Привет, – бросила Женька равнодушно, подходя к вешалке. Повесила куртку, обернулась – и увидела, что Марина таращится на нее во все глаза.

«Увидела рожу мою ободранную, понятно! Сама небось никогда так не выглядела! А впрочем, кто ее знает? Наштукатурена этими кремами да пудрами так, что живого места на роже нет, а под ними что? Никто не знает, прыщи там или синяки! Небось если меня так «наваксить», я тоже буду белая и гладкая. Надо таких штук тоже купить… этих, как их… тональных кремов!»

Пристальный взгляд Марины был ей неприятен. Женька грубо буркнула:

– Чего уставилась, первый раз видишь, что ли?

– Первый, – пробормотала Марина. – Женя, что случилось?!

В ее голосе прозвучала явная тревога.

Женьке стало стыдно. Она плохо думает о Марине, а та вон как искренне переживает за нее!

– Да все нормально, просто вчера мы с Дванога перебрали, ну, я и потерлась щекой об асфальт. Только умоляю: не начинай меня жизни учить, я и сама знаю, что надо бросать пить!

– Сама? – переспросила Марина со странным выражением лица. – Сама знаешь?! Жень, но ты же не разрешаешь…

Распахнулась дверь, появились Володька Мальчиков, завлаб Константин Константинович (он же Кощей) и Шурик Рванцев, а еще – новенькая лаборантка, хорошенькая брюнеточка по имени Неля. Марина осеклась, больше ничего не сказала, только посмотрела на Нелю так неприязненно, что Женька удивилась. Впрочем, и Неля наградила Марину таким же взглядом и буркнула:

– Воркуете, голубки́? Ну-ну, воркуйте!

Женька растерянно хлопнула глазами. Что это она такая злющая? И почему они с Мариной – голубки́, а не голу́бки, если уж на то пошло? И почему они вообще воркуют?

Впрочем, заводиться она не стала, села за свой стол и включила компьютер.

Если кто-то думает, что работники лаборатории только и делают, что переливают всякую ерунду из пробирки в пробирку или рассматривают под микроскопом стеклышки с какими-нибудь срезами, то они ошибаются. Нет, само собой, все это лаборанты тоже делают, но большей частью они занимаются писаниной. Основная их работа – это отчеты, которые, к счастью, пишутся уже не на бумаге, а на компьютере. Описание протекания химических процессов, ведущих – заметьте себе! – к ускоренному синтезу моющих средств нового поколения! Заводик, на котором работала Женька, неустанно заливал и засыпал этими самыми моющими средствами Нижегородскую и Кировскую области, а также сопредельные Чувашию и Мордовию, изо всех сил пытаясь конкурировать в цене и качестве со всякими там «Ариэлями» и «Тайдами», которые в руках русских производителей почему-то очень быстро теряли свои легендарные качества. Впрочем, никакой загадки тут нет: что один человек сделал, другой завсегда изломать может, особенно если этот другой – русский. В Европе и даже во всем мире ты можешь быть «номером один», но в России тебя живо сделают неконкурентоспособной «шестеркой». Да и правильно – надо ведь поддерживать отечественного производителя!

Работа Женьке нравилась, одна беда – денег в лаборатории платили до обидного мало. По этой причине народ тут надолго не задерживался. И лаборантов на памяти Женьки поменялось немало. Старожилами были она, завлаб Константин Константинович и Марина. Совсем недавно ушла стажерка Вика, которая совсем было уже закрепилась в лаборатории; Володька Мальчиков, сколько помнила Женька, тоже поговаривал об уходе… Правда, с некоторых пор он об этом больше не заикался и не ворчал про обидно малую зарплату. Женька заметила, что в последнее время он изрядно приоделся, может, приработок нашел? Женька вдруг вспомнила, как буквально несколько дней тому назад выспрашивала у Володьки, где он купил такие «козырные» мокасины.

Она нахмурилась. На кой черт ей нужны мужские мокасины?! И почему она носит эти тяжеленные, уродливые кроссовки? Вон в каких хорошеньких сапожках ходит, например, Неля! Конечно, Женька никогда не взгромоздится на такие каблучищи, под ее весом они просто подломятся, но посмотреть-то приятно! А может, если она похудеет, все же можно решиться и купить такое вот коротенькое пальтецо и высокие сапоги на шпилечках, как у Нели?

– Ты в ней скоро дырку протрешь, – послышался вдруг рядом с ней чей-то сдавленный шепот, и Женька увидела стоявшую у ее стола Марину с какой-то папкой в руках. Эта папка так и ходила ходуном, потому что у Марины тряслись руки – судя по выражению ее лица, от злости.

– Марина Витальевна, не хотелось бы вас отвлекать от приятной беседы, – послышался насмешливый голос завлаба, – но вас в цеху заждались!

Марина вспыхнула, сделала такое движение, словно хотела швырнуть папку на пол, но мгновенно спохватилась, сунула ее под мышку и быстро вышла, стуча каблуками.

Неля громко хихикнула.

Наверное, у них с Маринкой какие-то свои счеты, подумала Женька и углубилась в работу.

Прошло какое-то время. Раздался звонок. Это был сигнал к двадцатиминутному техническому перерыву – узаконенному перекуру или перекусу, в зависимости от потребностей и пристрастий работников лаборатории.

* * *

Статья вышла-таки.

– Ага! – торжествующе потрясала газетой Ольга Владимировна. – Вот теперь наша библиотека прославилась!

– Ха, – презрительно сказала Валентина. – Прославилась! Смех один. Эту статью с лупой надо в газете искать! Ее никто и не заметит.

– Это ты из зависти, что о тебе там ни слова нет, – резко бросила Ольга Владимировна.

– Больно надо! – фыркнула Валентина и вышла из комнаты.

Настя схватила газету.

«Приют культуры… самоотверженный труд потомственных библиотекарей… утонченные знатоки литературы… время словно остановилось в этом обиталище любителей русской словесности… скромно одетая девушка с прекрасным русским именем Настя… таких не встретишь в ночных клубах и на дискотеках… пенсионерки обожают свою старую библиотеку, многие из них ходили туда еще детьми… заведующая – из тех тружеников былых времен, кто жизнь отдаст за старые книги…»

– Хм, – пробормотала Ольга Владимировна.

Настя пожала плечами. Такое впечатление, что Анастасия Красавина писала эту статейку (и в самом деле маленькую, почти оскорбительно маленькую), похихикивая и над Ольгой Владимировной, и, само собой, над Настей Камушкиной. Все какие-то высокопарные и в то же время – пустые слова, ничего вообще не сказано о ее семье, а о тетке – два слова. Ну, это даже хорошо, но зачем же тогда приходила и Майя Семибратова и столько о тетке Настиной выспрашивала?

– Да ладно, какая ни есть, а все – статья, – сказала Ольга Владимировна. – Доброе слово о библиотеке – это…

– Доброе слово и кошке приятно, ага, – на минуточку заглянула в дверь Валентина, ехидно улыбнулась и скрылась.

– Вот же натура у нее какая, – буркнула Ольга Владимировна. – Завидует, конечно, что о ней не написали! Насть, сбегай в киоск, а? Купи с десяток экземпляров. Надо кое-кому подарить. Да и ты, наверное, хочешь родителям послать газетку, тете дать почитать.

Настя резко отвернулась:

– Ну, тете Оксане я уж точно ничего не скажу!

– Да брось, – примирительно улыбнулась Ольга Владимировна. – Ты же у нее живешь, надо же какой-то политес соблюдать…

– Я больше у нее не живу, – буркнула Настя.

– Да ты что?! – всплеснула руками Ольга Владимировна. – Ты от нее все-таки ушла! Ну и зря. Твоя мама будет недовольна. И где ты живешь?

– Да мы с одной девочкой – мы учились вместе – квартиру снимаем, ничего страшного, – отмахнулась Настя.

– Где?

– В Верхних Печерах.

– Близенький свет! А что, поближе ничего не было?

– Было, но… дороговато.

– Дороговато! Наверное! А отчего тебе у тети не жилось? Зачем ушла, ну скажи на милость?! Все же родня! Сестра матери! А ты уж больно принципиальная! Какое твое дело, чем тетя занимается? Каждый деньги зарабатывает, как может. Не твое дело – взрослых судить! Хочешь хороший совет? Помирись с тетей.

– Да я с ней не ссорилась! – не выдержала Настя. – Она меня сама выставила!

– Выставила?! – изумилась Ольга Владимировна. – За что? Ты ей что-нибудь сказала? Ты ее обидела? Опять проповедовала, что она людей обманывает?

– Да ничего я ей не говорила! – сердито сказала Настя. – Ну ничего! Я раньше пыталась, да, было дело, но меня мама ругала, говорила, чтобы я не вмешивалась. И я уже давно молчала. Тетя Оксана сама сказала, что я должна съехать. Говорит, у нее все больше клиентов, ей нужна комната, в которой я жила, там будет приемная… или что там, не знаю, короче, она велела, чтобы я искала себе другое жилье.

– Ну и дела! – Ольга Владимировна недоверчиво покачала головой. – Прямо не верится… Твоя мама, наверное, ужасно обиделась?

– Мама, конечно, огорчилась сначала, но тетя Оксана ей позвонила и сказала, что будет сама за мое жилье платить, помогать мне. И еще она сказала, что мне пора личную жизнь устраивать, а то я всегда дома уже в восемь вечера, никуда не хожу, и… и если у меня появится парень, мне его будет некуда привести… Она говорит, что мне пора уже иметь мужчину, а не сидеть дома под тетушкиным присмотром, как серая… – Настя нервно сглотнула, – как серая библиотечная крыса!

Ольга Владимировна растерянно вытаращилась на нее:

– Ну надо же, то она так за тобой строго следила, за каждым шагом, а теперь вдруг… Но ты знаешь, ведь она права, твоя тетя Оксана. Хорошо придумала! Тебе теперь как живется-то, хуже или лучше? Веселее, ну хоть немножко?

– Да веселее, конечно, – усмехнулась Настя. – Я вообще никогда у нее жить не хотела, вы же знаете. Но мне мама и думать запрещала о том, чтобы самостоятельно жить. А теперь… наверное, им и в самом деле охота пришла – выдать меня замуж.

– Ну что ж, – робко сказала Ольга Владимировна, – дело хорошее… А тебе кто-нибудь… нравится?

– Да пока еще нет, – отвернулась Настя. – Но я же не спешу.

– Слушай, – вдруг заговорщически шепнула Ольга Владимировна. – А твоя тетя… она тебе никогда не гадала? Ну, на суженого! А?

– Да я ее просила, а что толку? – обиженно сказала Настя. – Она раньше гадала, всякими любовными зельями занималась, а потом, говорит, поняла, что это грешно, и увлеклась только врачеванием. Вообще, если честно, Ольга Владимировна, я понимаю, почему ей понадобилась моя комната: столько клиентов у нее толпится… день расписан – «от и до», и все какие-то странные люди, сумасшедшие какие-то, честное слово, и я даже рада, что там больше не живу. Там так тяжело стало – люди плачут… некоторые прямо головами о стену бьются! Не верите? В самом деле!

– И она им помогает? – недоверчиво спросила Ольга Владимировна.

– Наверное, да, потому что они к ней в комнату заходят – прямо как безумные, а уходят уже спокойные такие… некоторые, правда, все еще плачут, но уже с облегчением, я видела, как одна женщина ей руки целовала, честное слово! А сколько ей денег несут! Она дорого берет – и так много зарабатывает!

– Я понимаю, мы обычно не очень ценим успехи своих родственников, – рассудительно сказала Ольга Владимировна, – но, наверное, если все так, как ты говоришь, твоя тетя в самом деле – настоящая целительница.

– Наверное, – кивнула Настя. – Хотя, если честно… я в это почему-то не верю.

– Нет пророка в отечестве своем, – вздохнула Ольга Владимировна.

* * *

Они отвезли раненого мужа в травматологию и вернулись на подстанцию. Вызовов новых пока что не было, можно было и дух перевести и, к примеру, поесть. Так, для разнообразия.

С крылечка будки охранника сошел Пират, строго, молча осмотрел всех и ушел.

– Пароль – свои! – крикнула вслед Галя.

– Отзыв – чужие здесь не ходят, – ответил Валера.

– Если бы не Пират – ходили бы обязательно. Попков опять спит – носа не кажет.

Как только Артем вошел в здание, из «аквариума» высунулась диспетчер Наташа:

– Доктор Васильев, тут вас спрашивали. Вы листок должны были оставить какой-то?

– А, черт! – вспомнил Артем. – Но мы же на вызовах были, я просто не успел… А кто приходил, женщина?

– Женщина! – игриво передразнила Наташа. – Нет, мальчишка приходил.

– Какой еще мальчишка?

– Обыкновенный, – пожала она плечами. – Лет десяти. Чернявый такой. «Узкопленочный». Пришел – и ушел.

– «Узкопленочный»? – удивился Артем.

– Ну, узкоглазый! – хихикнула Наташа. – Простых слов не знаете, что ли?

Хм… «велик могучим русским языкам», вот уж воистину!

– Странно, – задумчиво сказал Артем.

– Что странно?

– Ну, вообще…

Он сразу понял, о чем речь. О том листке пожелтевшей бумаги, исписанном фиолетовыми чернилами, который он нашел в квартире Лизы и который был так нужен женщине со «Скорой». Но почему она не пришла сама? Почему попросила мальчика? Что это за мальчик?

– Наташа, – спросил Артем, – а Пират лаял, когда он приходил?

Та озадаченно нахмурилась:

– А ведь нет! Я даже удивилась, когда он вошел, а потом подумала, наверное, Попков чудом не спал. Хотя Пират всяко должен был залаять на чужого. Странно, да?

– Правда твоя, странно. – Артем вышел во двор и позвал: – Попков!

Тишина. Дремавший на крыльце Пират бдительно шевельнул ушами, но голову не поднял. Пароль – свои.

– Попков!

Дверь приотворилась.

– Чего опять – Попков? – послышался сонный голос.

– Выйди, слышишь?

– Ну? – из проема высунулась недовольная пухлая рожа.

«Интересно, какого черта их с Бобковым держат здесь?» – раздраженно подумал Артем, а потом вспомнил, что кто-то из этой парочки был тестем главного врача, а кто-то братом тестя. Или сватом и братом свата. Или братом и сватом брата. Да не в том суть!

– Что за пацан проходил сюда сегодня и почему Пират на него не лаял? – спросил Артем.

– Какой еще пацан? – зевнул Попков.

– Узкопленочный, – щегольнул только что освоенным неологизмом Артем.

– А, Хасан…

– Какой еще Хасан?!

– Да это мальчишка Фаризы, она в кафе на мойке работает, – пояснил Попков и мотнул головой в сторону.

Артем повернулся туда и увидел через дорогу вывеску – «Кафе». Это была небольшая забегаловка при мойке, расположенной через дорогу от подстанции. Готовили в забегаловке вкусно, даже очень, но цены были не для врачебных карманов, поэтому там никто из них не обедал. Иногда сбрасывались на кур-гриль или на шашлыки для праздничных междусобойчиков, а вообще предпочитали носить с собой домашнее. Кстати, еще и потому, что с этой работы у половины «Скорых» были напрочь испорчены желудки, так что им была очень даже не полезна острая восточная кухня.

– Поня-атно, – протянул Артем. – Беляши и все такое? Эх, Пират… Разрушил ты мою веру в собачью неподкупность!

– Неподкупность! – с неподражаемым выражением лица пробормотал Попков.

Артем перешел через дорогу и открыл дверь кафе. Двое мэнов в «кожанах» ели манты за угловым столом. Артем внезапно вспомнил, как они с мамой однажды обедали в столовой в Семенове – ездили туда на экскурсию на знаменитую фабрику хохломской росписи. Это было кафе при автостанции, и там тоже сидели в углу водилы в кожаных куртках и ели – правда, не манты, а пельмени. Ну, и куртки у них были порыжее, погрубее. Но все равно! Как будто на машине времени в прошлое слетал, ей-богу!

…Ох, а ведь придется как-то сказать маме: дескать, они с Викой расстаются, потому что…

Позорище. Ох, позорище…

Самому, что ли, пуститься во все тяжкие, чтобы не было так ужасно тошно на душе? Наверное, если он с кем-нибудь переспит, не будет больше чувствовать себя таким униженным?

Вопрос один – с кем переспать?

Не то чтобы совсем уж прямо не было с кем. Честно говоря, всегда найдется свободная «от постоя» фельдшерица, для которой дружеские отношения предусматривают и необременительный перепихон на рабочем месте, но… но штука в том, что Артем на дружеские отношения смотрел иначе. А на любовные – и вовсе иначе.

Положа руку на сердце, он бы не отказался, если бы… но не с фельдшерицей и не здесь, а…

Артем нахмурился, прогоняя непрошеные мысли, от которых вдруг ожило и натурально зашевелилось все, что он принуждал крепко спать в течение всех этих десяти дней вынужденного «статического электричества»… сколько оно еще продлится, это воздержание, и надо ли его длить?..

Огляделся. Маленькая узкоглазая женщина с длинными черными косами, в джинсах и свитере, подошла к нему, улыбаясь:

– Здравствуйте, доктор. Хотите пообедать?

Она говорила по-русски с еле заметным чужим акцентом. Наверное, уже давно уехала из своей страны.

– Откуда вы знаете, что я доктор? – удивился было Артем, но тотчас спохватился: он же в форме. – А, ну да!

Он хотел сразу перейти к вопросам, но сообразил, что путь к сыну официантки определенно должен лежать через желудок. Искусство сыщика тоже требует жертв?

Оглянулся через плечо. «Кожаные куртки» поднимались из-за столика и выглядели совершенно довольными жизнью.

– Манты, принесите мне порцию мантов и чайничек небольшой.

– Зеленый чай?

– Да нет, обычный, сладкий, я же не худеющая дамочка, – хмыкнул Артем, усаживаясь.

Официантка улыбнулась, ушла и через минуту вернулась с подносом. Манты выглядели и пахли восхитительно, и Артем подумал, что жертвы в пользу сыщицкого искусства могут оказаться не так уж велики. Финансовые-то да, но свою плоть он явно потешит.

Вот и хорошо. Давно он не тешил плоть – во всех смыслах!

Но сначала надо уладить деловые вопросы.

– А вы Фариза? – спросил, беря нож и вилку. – У вас есть сын Хасан?

Она мгновенно насторожилась. Все эти иммигранты, бедолаги, в любую минуту готовы к неожиданностям. Причем именно к неприятным.

– А что?

– Да ничего, – сказал Артем спокойно, уповая на то, что уговаривать встревоженную мамашу ему долго не придется. – Просто его просили забрать у меня одну бумагу на подстанции, а я ее забыл там оставить. Теперь хотел бы спросить у него кое-что.

– А, ну да, – сказала Фариза успокаиваясь. – Вспомнила. Это та женщина просила… в красной куртке.

– В красной куртке? – удивился Артем.

Она должна была быть в форме врача со «Скорой»… ну, может быть, у нее смена закончилась? А может, это вообще не она была, какую-нибудь подругу попросила заехать и забрать бумагу…

А подруга попросила Хасана? Непонятки…

– В красной, – кивнула Фариза. – Очень красивая куртка, и мех красный. Ей шло! У нее внешность яркая: глаза зеленые, волосы темно-русые. Очень красивая, высокая, ухоженная дама.

«Как хорошо, что женщины такие приметливые, – подумал Артем. – Возможно, интервью у ее сына можно будет и не брать. Мамаша все расскажет. Пацан явно не обратил внимания, какие там у нее глаза и какой мех на куртке».

– И что она?..

– Ну, она попросила Хасана сбегать в «Скорую» и спросить – лежит ли там какой-то листок, который должен был оставить у диспетчера доктор Васильев. И дала ему сто рублей.

– А вы не спросили, почему она не пошла сама? Тут всего-то через дорогу!

– Она дала ему сто рублей! – с нажимом повторила Фариза с выражением: «Ты что, ничего в жизни не понимаешь?» – И пообещала дать еще денег, когда он принесет листок! Но…

– Но я забыл оставить листок, – вздохнул Артем, чувствуя себя виноватым.

– Да. И Хасан вернулся ни с чем, – обиженно проговорила Фариза. – Она очень рассердилась. Хотела уйти сразу, но замялась и сказала, что еще, может быть, вернется. И все же дала еще денег, правда, уже не сто рублей, а пятьдесят, но ладно хоть это…

– Понятно, – кивнул Артем. – Вы мне счет сразу принесите, ладно?

И с удовольствием принялся за манты.

Выпил чай, положил лишние пятьдесят рублей – к тем тремстам, которые заплатил за еду, – и задумчиво побрел на подстанцию.

Интересно, почему она не пришла сама за своей бумажкой?

Обещала вернуться…

Интересно!

* * *

Черт, надо было как-то жить… Осталось выяснить – как. Вернее, на что. Та небольшая заначка, имевшаяся у Мокрушина, растает через пару-тройку дней. Надо на что-то продержаться, пока он вникнет в записи Жданкова, которые тот оставил в своем компьютере, и постарается подобраться к деньгам. При мысли об этом у Мокрушина сводило челюсти. Не хотелось даже предполагать такое, но ведь он мог и не справиться… Всякое бывает в жизни, надеяться нужно на лучшее, но всегда следует предполагать худшее. Это – мудрая философия!

Эта мудрая философия сейчас очень мало помогала Мокрушину. А если честно, не помогала совершенно. И он подозревал, что она не поможет и впредь.

Самое противное, что Жданков был прав, советуя не спешить. Если кто-то присматривает за счетом, лучше усыпить его бдительность и подождать. Но хрен знает, когда эта чертова бдительность уснет! И на что ему жить все это время?!

Честно, такого отчаяния Мокрушин не ощущал уже давно. Даже когда его посадили, он надеялся на будущее. Он знал, что его ждут честно заработанные… ну, пусть не честно, но – заработанные бабки. А теперь?!

Самым отвратительным было то, что он сам отрезал себе путь к деньгам. И дернуло же его сунуть эти красные трусы под нос Жданкову! Все равно что сам подтащил его к балкону и перевалил через перила!

Но кто, кто мог знать, что Жданков – такой поганый слабак!

Сдох и, можно сказать, обобрал человека, который его спас в тюрьме от тех поганых насильников! Да его бы петухом давно заделали!

Воспоминание о том, что это нападение было им же самим организовано, ни в коей мере не охладило ярости Мокрушина.

Но злись не злись, бесись не бесись, а ничего исправить и вернуть уже нельзя.

Самому надо что-то придумать. Найти, на что жить. Не идти же ему с кистенем на проезжую дорогу, тем более что у него нет не только кистеня, но даже и самого завалящего пистолета.

К сожалению. И добыть его нет никакого шанса, если только не напасть на полицейского при исполнении им служебных обязанностей.

Тоже вариант.

Мокрушин злобно оскалился.

Эх, Жданков, чтоб тебя…

Во что бы то ни стало Мокрушину нужно было сейчас избавиться от злости на самого себя. Кто угодно был виноват в самоубийстве Жданкова, только не он!

Если бы не приехали эти поганые врачи, Жданков не завелся бы так! И если бы эта поганая целительница не заламывала дикие суммы за свои услуги, парень не впал бы в такое отчаяние!

Мокрушин нахмурился. Мелькнула некая мысль… Теперь ее нужно было во что бы то ни стало удержать.

Он посидел немного, глядя в одну точку.

Посидел – и кинулся к сумке, принесенной из той квартиры. Все его немудрящее барахло, а также постельное белье, на котором он спал, и полотенце, которым он пользовался. Нельзя было допустить, чтобы полиция заметила – в той квартире жил еще кто-то! В сумке лежал и телефон Жданкова. Вообще-то, Мокрушин прихватил его просто на всякий случай – этот дорогой айфон можно было загнать и какое-то время перебиться на эти деньги, – и сейчас он поблагодарил самого себя за эту предусмотрительность.

Включил телефон и просмотрел список последних звонков. Ага, вот! Как раз вчерашний разговор Жданкова. Утром… Да, время совпадает.

Это телефон той самой пресловутой целительницы, которая берет за визит тысячу евро. Чертовы деньжищи! Ну зачем так много ей одной? Может быть, стоит начать делиться с другими людьми, как велел нам Господь?

А если она сама не догадывается это сделать, нужно наставить ее на путь праведный, разве нет?

– Телефон абонента выключен или временно недоступен! – услышал он в ответ.

– Блин, – проворчал Мокрушин, когда автоматический голос умолк. – Выключен! Временно недоступен, главное! А как насчет клятвы Гиппократа? Или всякие там целительницы такую клятву не дают?

Он еще раз набрал номер и выслушал ту же холодную речь, слово в слово.

Ну, делать нечего. Остается только ждать.

Может, она включит телефон, увидит сообщение о его звонке и перезвонит?! Но когда?!

Телефон почти разрядился, Мокрушин подключил его к заряднику, воткнул штепсель в розетку.

Чтобы не метаться без толку по квартире, он прилег на диван.

Ну, ну… ну перезвони же, целительница Оксана!

Положил телефон на живот, смежил веки.

Ну, перезвони, ты, ведьма…

Ведь…ма… А-ах…

Он и не заметил, как уснул. Никакие ведьмы, а также призраки самоубийц не тревожили его. Мокрушину снились аккуратно увязанные пачки денег. Это были евро и рубли, обвязанные разноцветными резинками. Пачки, как показалось Мокрушину, лежали в большой хозяйственной сумке. Молния была раскрыта.

Он потянулся к ней – но тут молния со вжиканьем закрылась. Закрылась, но продолжала визжать…

Мокрушин вскинулся. Это звонил телефон!

Протирая глаза, не глядя, он нажал на кнопку ответа:

– Алло! Да!

– Костя? Костя? Это ты?! – врезался в ухо пронзительный женский голос. – Костенька! Ты жив? Мне позвонили из Нижнего, из полиции… сказали, что ты погиб, выбросился с балкона и разбился… Ты жив, слава богу! Я так и знала, так и знала, что это ошибка! Костенька, возвращался бы ты домой! Зря ты поехал с этим своим Мокрушиным! Это тебя до добра не доведет! Костенька, возвращайся!

Тяжело дыша, Мокрушин нажал на сброс – и вообще выключил телефон.

Это была жена Жданкова, он сразу понял. И она будет названивать еще и еще. Слушать все это – вредно для здоровья. Как бы самому не рехнуться, как это случилось со Жданковым.

А быстро его опознали… Мокрушин унес с собой его паспорт. Мало ли зачем пригодится! Так они, значит, и без паспорта обошлись. Как? Может, по отпечаткам пальцев, снятым у всех, кто когда-либо сидел?

А интересно, искали они в этой квартире еще чьи-нибудь отпечатки? И если да, то им теперь известно, что Жданков был не один?..

Ну, этого Мокрушин не узнает. А раз так, и думать об этом не стоит, только нервы зря мотать!

Вот о чем стоит подумать, так это – как же быть теперь со звонком этой чертовой целительницы? Она если и будет звонить, то ей никто не ответит…

А, тьфу!

Мокрушин посмотрел на часы.

Ого. Он проспал два часа! Ну и ну!

А звонка не было до тех пор, пока не объявилась жданковская баба. Целительница так и не позвонила. За два часа.

То есть новые пациенты ей как бы не нужны?

А может быть, номер Жданкова у нее не определился?

Ну, так не бывает. Хотя, черт его знает, может, покойный подельник задал такую опцию своему «Самсунгу», чтобы на дисплее у того, кому он звонит, высвечивалась надпись: «Номер не определен».

А, черт, черт, черт!..

Мокрушин почувствовал себя одураченным. Этот сон, это страстное желание денег вселили в него уверенность, что все получится, все будет легко и просто, все достижимо! И вот опять облом…

Он потер виски, шарахнул кулаком по столу так, что заломило руку.

Но мысли прояснились.

– С кем поведешься, от того и наберешься, – пробормотал он. – Вот повелся я со Жданковым – и сам поглупел. Всего-то и нужно – этот номер со своего телефона набрать! Всего-то!

Он включил «Самсунг», ежеминутно ожидая, что жена Жданкова начнет опять ему названивать. Но обошлось – ему удалось переписать нужный номер, прежде чем телефон разразился звонками. Мокрушин, понятно, не ответил – выключил телефон, а потом для надежности вынул сим-карту и сунул ее в карманчик футляра, в котором лежал компьютер. Первым его побуждением было – выбросить симку, но мало ли что, вдруг пригодится. У Мокрушина теперь осталось так мало имущества, что он не мог себе позволить разбрасываться даже самой малостью.

Ну а теперь…

Затаив дыхание, он набрал номер целительницы Оксаны.

Гудки. Гудки. Гудки…

– Алло, – раздался женский голос. – Я вас слушаю. Это целительница Оксана. Говорите, что же вы молчите?

* * *

Артем заглянул в «аквариум»:

– Наташа, а ксерокс у нас работает?

– А то, – кивнула она гордо. – Я даже кратридж на нем сегодня поменяла! Все руки перемазала, но поменяла.

– Наташа! – прочувствованно вздохнул Артем. – Я и словов-то таких не знаю, а ты его сама поменяла!

– Ой-е! – обиделась Наташа. – Ну, подумаешь, оговорилась! Да картридж, картридж! И сразу, главное… мы все такие умные! «Словов» он таких не знает!

– Наташ, ну прости, ну я дурак, и шутки у меня дурацкие! – прижал руки к сердцу Артем. – Сделай мне копию, а?

– Вашу копию, доктор Васильев, я бы с удовольствием сделала и положила под подушку, а может, даже и не только туда! – залихватски проговорила Наташа, глядя на Артема с откровенной… жадностью.

– Наташка, это не моя копия, а только вот этого листка, – усмехнулся Артем. – В одном экземпляре.

Черт, ну ведь стоит ему только моргнуть – и «статическое электричество» будет снято буквально через пять минут! Почему он так не может?!

Не может… и, что характерно, не хочет.

– А ну тебя! – Наташа взяла листок, брезгливо сморщилась: – Что это за старье?! – и подошла к ксероксу.

Аппарат вкрадчиво зашумел. Наташа подняла крышку:

– На, держи свою копию. А вот и оригинал.

– Наташ, спасибо.

– Спасибом не отделаешься!

– Все, что угодно, в любой момент.

– Ага, дождешься от тебя! – фыркнула она с насмешливой безнадежностью в голосе. – Недотрога!

Да, Артем знал, что за ним давно закрепилась слава разборчивого красавчика, который нипочем не желает разнообразить свою жизнь маленькими радостями производственного секса. Обиженные им – отвергнутые – дамы даже начали злословить по его адресу: мол, а не ходит ли он в гендерное «налево»? Все были ужасно удивлены, когда в его жизни появилась Вика. Ну что ж, теперь они скажут: «Разве могло быть иначе?»

Вика, Вика… ох, Вика…

Смех-то в том, что не так уж ему и больно. Просто… противно. До того противно, что даже боль почти не ощущается, только обида и стыд.

Артем поднялся в комнату отдыха, прилег на диванчик. Посмотрел на листки. Ксерокс получился очень четкий, правда, Наташка его немножко порошком из картриджа запачкала, но все равно отлично видно каждую букву, цифру, каждый знак.

«Шс(33)Z, б(33)ю=с(33) ь=G =Z=х4*ах(33) аLа-аLа. =Z=х4*ах ш а(66)е(33) Lш ха ю=Lаа сG2*а*Lпш* сб(401)(66): 1*ш(н8)б=еZ(33). Ха б(33)(66)ш тй(33)тахшG т=ютсеахх=ш* 2*шYхш Y(33)хшь(33)LтG G а/, (33) 4*с=юп х(66)еабхGZ(66) (401)юаба4*м \с=с сб(401)(66), (66)(33)2*а атLш ьахG х(33)тсшнхас Z(33)б(33) Y(33)Z=х(33), (66)LG Z=c=б=н= ета*, 4*с= G т(66)аL(33)L, =(66)х(66)Yх(33)4*х= – йбатс(401)йLахша, шюш х(33)(10)=(66)шстG Y(33) йба(66)аL(33)ьш =(н8)шжш (33)Lмх=ш* ьа(66)шжшхтZ=ш* (66)=Zсбшхп, (401)сеаб2*(66)(33)/1**аш*, 4*с= «3%ю3 %(401) 3%т3%т3%ш» е х(33)1*аь =ю1**атсеа хас ш ха ь=2*ас юпсь, (33) атLш =хш атсм, с= ш(10) ха (66)=L2*х= юпсм… (33) ь=2*ас юпсм, ьахG й=Z(33)б(33)ас Ю=н, =1*шюZш шLш YLпа 1*(401)сZш Z=с=б=н= G йпс(33)/тм й=йб(33) ешсм… ТL=е=ь, ей=Lха =с(66)(33)/ таюа =с4*а*с е с=ь, 4*с= т(33)ь таюа епбпL Gь(401), йбш4*ш*ь (66)=е=Lмх= нL(401)ю=Z(401)/… Z(33)Z ю(401)(66)с= ьха а2**а* ь(33)L= са(10) юа(66), Z=с=бпа G (401)2*а штйпс(33)L! АтLш ета* =сZб=астG, атlш ьахG тну(33)сGс, атLш G ха (401)т1а/ (401)хш4*с=2*шсм ZL/4* Z 1*ш(р8)б(401)… таш*4*(33)т G ха ь=н(401) \с=н= т(66)аL(33)см, =х х(401)2*ах ьха, ю=/тм 4*с=-хшю(401)(66)м Y(33)юпсм, й(33)ьGсь хат= еб1*хх(33), – ьахG 2*(66)а*с юа(66) е тс= б(33)Y ю=Lм1*а, 4*аь ь=2*ас е==юб(33)Yшсм таюа =юп4*хпш* 4*аL=еZ: с/бмь(33), ттпLZ(33), йбшх(401)(66)шсаLмх=а lа4*ахша е йтш(10)1*Zа… 1*с(401)z(33) е с=ь, 4*с= =юп4*хпь 4*аl=еZ=ь G таюG ха т4*с(33)/. Ш й=\с=ь(401) хш4*с= шY йаба4*штLахх=н= ьахG (401)2*а ха тсб(33)1*шс. G тс=LмZ= йабахат шY-Y(33) те=ш(10) ьас(33)ь =б(н8)=Y, 4*с= шх=н(66)(33) тьабсм Z(33)Y(33) L(33)тм 2*аL(33)ххпь шYю(33)еLахшаь».

Что же значит вся эта ерундистика? Или это не ерундистика?

А что? И почему…

В его кармане ожил мобильник.

Может быть, звонит Ирина Филимоновна? Может быть, что-нибудь с Лизой?!

Артем поспешно выхватил телефон, не глядя, нажал на кнопку ответа:

– Алло!

– Артем?

Вика?! Ее голос!

– Алло, Артем! Ты меня слышишь?

– Слышу.

Он еле выговорил это слово. Он не мог говорить, потому что не знал, что вообще сказать.

– Привет.

– Привет…

– Слушай, ты когда… ты когда вернешься домой, а? – В голосе Вики прозвучал смущенный смешок. – Приезжай, а? Я, к примеру, сейчас свободна, а ты?..

Свободна! Она свободна! Ее любовник ушел, и она свободна!

У него горло свело.

– Артюша, ну… может, хватит дуться? – капризно протянула Вика. – Ну, я была не права… ну ты меня прости. Ты же… мы же… ну так же нельзя, чтобы просто все кончилось!

Артем вдруг с изумлением понял, что Вика ни о чем не подозревает… она даже не подозревает, что он был дома, что он – он знает! Она не видела его ботинок, задвинутых под маленький стульчик, не заметила, что исчезли его кроссовки. Да и почему она должна была заметить, что он сменил обувь? Она ведь никогда не провожала его на работу, она спала… тем более теперь, после той ссоры. Это мама почему-то всегда точно знала, во что он одет и обут.

«Ага, вернись к маме, поплачься, что твоя девушка тебе нагло изменила, причем вскоре после того, как сама устроила тебе бешеную сцену ревности! А может быть, Вика легла с кем-то в постель просто из чувства протеста? Может быть, она уверена, что у тебя кто-то есть, и поэтому завела себе любовника в мокасинах и кожаной куртке?»

Какая-то мысль мелькнула… черная куртка… и Лиза почему-то оказалась тут же…

Викин голос спугнул эту мысль:

– Артюша, ну возвращайся… мы должны помириться! Когда ты сможешь приехать? Может, по пути заглянешь в «Спар», купишь вино и тортик? Отметим, а?

– Вино и тортик? – тупо повторил Артем.

Кажется, большего шока он в жизни не испытывал! Она недавно, до стонов и охов, трахалась с каким-то мужиком, а сейчас с нежностью спрашивает, когда вернется Артем, и просит его привезти вино и тортик?! Что, разгорелся аппетит… все аппетиты разгорелись?

Тошно ему было до того, что во рту появился омерзительный кислый привкус. И недавно съеденные манты начали подкатывать к горлу.

Все же восточная кухня – это не его жанр. Нет, не его!

– Я работаю до вечера, – сухо ответил Артем. – Точно не знаю, во сколько освобожусь. А сейчас извини, у меня вызов.

И отключился.

Не было никакого вызова. Просто не мог он больше говорить.

Смежил веки, лежал неподвижно.

Надо бы поспать, успокоиться, но какой уж тут сон!

Сердце болело, болело от ясного, беспощадного понимания: прежнее не вернется, это конец, ему не хочется идти домой! Не хочется встречаться с Викой.

Деваться-то некуда, не оставаться же ему спать на этом диванчике в комнате отдыха подстанции, придется все же пойти на Ижорскую улицу и – такое ощущение – расставить сегодня все точки над «i», а также и над «ё», но как хорошо, что есть еще возможность отсрочить эту неизбежную встречу с Викой, как хорошо, что он обещал вечером заехать к Лизе!

Не спалось ему, хоть ты тресни.

Артем вновь посмотрел на загадочный листок.

«Шс(33)Z, б(33)ю=с(33) ь=G =Z=х4*ах(33) аLа-аLа. =Z=х4*ах ш а(66)е(33) Lш ха ю=Lаа сG2*а*Lпш* сб(401)(66): 1*ш(н8)б=еZ(33). Ха б(33)(66)ш тй(33)тахшG т=ютсеахх=ш* 2*шYхш Y(33)хшь(33)LтG G а/, (33) 4*с=юп х(66)еабх GZ(66) (401)юаба4*м \с=с сб(401)(66), (66)(33)2*а атLш ьахG х(33)тсшнхас Z(33)б(33) Y(33)Z= х(33), (66)LG Z=c=б=н= ета*, 4*с= G т(66)аL(33)L, =(66)х(66)Yх(33)4*х= – йбатс(401)йLахша, шюш х(33)(10)=(66)шстG Y(33) йба(66)аL(33)ьш =(н8) шжш(33)Lмх=ш* ьа(66)шжшхтZ=ш* (66)=Zсбшхп, (401)сеаб2*(66)(33)/1**аш*, 4*с= «3%ю3 %(401) 3%т3%т3%ш» е х(33)1*аь =ю1**атсеа хас ш ха ь=2*ас юпсь, (33) атLш =хш атсм, с= ш(10) ха (66)=L2*х= юпсм… (33) ь=2*ас юпсм, ьахG й=Z(33)б(33)ас Ю=н, =1*шюZш шLш YLпа 1*(401)сZш Z=с=б=н= G йпс(33)/тм й=йб(33) ешсм… ТL=е=ь, ей=Lха =с(66)(33)/ таюа =с4*а*с е с=ь, 4*с= т(33)ь таюа епбпL Gь(401), йбш4*ш*ь (66)=е=Lмх= нL(401)ю=Z(401)/… Z(33)Z ю(401)(66)с= ьха а2**а* ь(33)L= са(10) юа(66), Z=с=бпа G (401)2*а штйпс(33)L! АтLш ета* =сZб=астG, атlш ьахG тну(33)сGс, атLш G ха (401)т1а/ (401)хш4*с=2*шсм ZL/4* Z 1*ш(р8)б(401)… таш*4*(33)т G ха ь=н(401) \с=н= т(66)аL(33)см, =х х(401)2*ах ьха, ю=/тм 4*с=-хшю(401)(66)м Y(33)юпсм, й(33)ьGсь хат=еб1*хх(33), – ьахG 2*(66)а*с юа(66) е тс= б(33)Y ю=Lм1*а, 4*аь ь=2*ас е==юб(33)Yшсм таюа =юп4*хпш* 4*аL=еZ: с/бмь(33), ттпLZ(33), йбшх(401)(66)шсаLмх=а lа4*ахша е йтш(10) 1*Zа… 1*с(401)z(33) е с=ь, 4*с= =юп4*хпь 4*аl=еZ=ь G таюG ха т4*с(33)/. Ш й=\с=ь(401) хш4*с= шY йаба4*штLахх=н= ьахG (401)2*а ха тсб(33)1*шс. G тс=LмZ= йабахат шY-Y(33) те=ш(10) ьас(33)ь=б(н8)=Y, 4*с= шх=н(66)(33) тьабсм Z(33)Y(33)L(33)тм 2*аL(33)ххпь шYю(33) еLахшаь».

Полная каша! Почему это имеет такое значение для той женщины? А если листок имеет такое значение, почему она сама не явилась за ним? Почему послала кого-то? Почему сама не зашла на подстанцию?

Высокая, глаза зеленые, в красной куртке… это была та самая докторша, с которой Артем говорил по телефону из Лизиной квартиры? Или кто-то другой?

Голову тут сломаешь… А между прочим, пора позвонить Лизе. Давно пора.

И в эту минуту вновь зазвонил телефон. Неужели опять Вика?

Нет, на дисплее появилась надпись: «Ирина Филимоновна».

Артем стиснул трубку:

– Алло? Ирина Филимоновна! Что…

– Да ничего, ничего! – успокаивающе зажурчал мягкий голос. – Просто подумала, что надо вам дать знать, как мы тут…

– Я как раз собирался набрать ваш номер, – сказал Артем. – Ну, как у вас дела?

– Да хорошо. Я телевизор смотрю, а Лиза все спит.

– И правильно делает. Я приеду вечером. Пока не знаю точно, во сколько, наверное, ближе к девяти.

– Да, я как раз и хотела вас попросить, раз приедете… – смущенно проговорила Ирина Филимоновна. – Я ж из Лизиной квартиры ни ногой, как вы и велели, а есть-то хочется! Там у нее колбаски чуточку было, и сыр, сгущенка, и батон… я ломтик отрезала… И еще до вечера поем, это точно. Все и закончится. Может, вы привезете какую-нибудь еду, чтоб Лизонька потом поужинать смогла? А?

– Конечно, Ирина Филимоновна, я зайду в магазин и все куплю, – ответил Артем, с трудом сдерживая вдруг одолевший его смех. Не перепутать бы, что кому покупать, кому – вино и тортик, кому – батон и сгущенку!

И вдруг его осенило!

– Слушайте, Ирина Филимоновна, вы случайно не помните, как выглядела та докторша, которая приезжала к Лизе? Вы говорили, что видели ее в окно…

– Ну, я не присматривалась… так, глянула мельком… – пренебрежительно сказала Ирина Филимоновна. – Я же цветы поливала, а не за докторшами наблюдала…

– Конечно, – разочарованно вздохнул Артем, – я понимаю. Но, может, хоть что-то запомнили – рост, цвет волос…

– Ну, – степенно начала Ирина Филимоновна, – она высокая была, это точно. Парень, который при ней, с хвостом таким, фельдшер, тащил оранжевый чемоданчик, – он высоченный, вроде вас, ну, и она почти такого же роста. Красивая женщина, ничего не скажешь. Глаза зеленые, сама шатенка. Кожа – прямо кровь с молоком! Яркая!

– Ирина Филимоновна, – чуть не ахнул Артем, – да как же это вы со своего четвертого этажа разглядели?!

– Почему с четвертого? – удивилась Ирина Владимировна. – Когда я увидела, что они в наш подъезд зашли, я вспомнила, что за газетой сегодня не ходила. Я ж все газеты выписываю, только на «Литературку» на этот месяц забыла подписаться. Ну, я и пошла на второй этаж, к почтовому ящику.

Артем ухмыльнулся. Об этом факте своей биографии Ирина Филимоновна при первом их разговоре умолчала.

– Так что мы прямо нос к носу столкнулись, я, конечно, взгляд на них бросила… парень так себе, эмо какое-то бесцветное, а она – красавица.

– А куртка… – начал было Артем, потом спохватился – они же были в форме работников «Скорой помощи». – Да, спасибо… Здорово, что вы такая приметливая! Ну, до вечера тогда.

– До вечера, – простилась Ирина Филимоновна.

Итак, видимо, одна и та же женщина приходила и к Лизе, и сегодня в кафе.

Вопрос номер один – ПОЧЕМУ она сама, лично, не пришла на подстанцию?!

Дверь открылась, вошел Валера, водитель:

– Не спится, Артем Сергеевич? И не говорите! Мы как роботы – отдыхать не можем нормально, нам обязательно нужно куда-то ехать, гнать! Вроде и мечтаешь кости бросить, а лежать не можешь, так на душе-то и свербит… Дрессированные медицинские роботы, а не люди!

– Слушай, Валер… – медленно проговорил Артем.

Он вдруг подумал… Хорошая мысль! И, главное, время есть. И Валера очень кстати пришел, будто его кто-то сюда прислал…

– Слушай, Валер, а мы не могли бы съездить в одно местечко? А? Это два шага, на Оранжерейной, я бы и пешком сбегал, да вдруг мы как раз в это время вызов получим, не успею обернуться. А вместе мы – вмиг. А?

– Поехали! – оживился Валера. – Все лучше, чем тут зря кантоваться. Только Наташке нужно сказать.

– Я скажу, конечно. Отлично! Спасибо!

Артем «отпросил» у Наташи машину на полчаса, пообещав – если поступит вызов, все бросить и немедленно вернуться за Галей, и оставил в диспетчерской пожелтевший листок. Все же обещания надо выполнять, а в том, что Наташа даст полный «бертильонаж» незнакомки, можно было не сомневаться. И уселся в «пылесос», откуда уже нетерпеливо выглядывал Валера.

«Пылесос» – это то же самое, что нормальные люди называют «газоном». А еще более нормальные – «газелью». Кто их только делал, эти машины, какими руками… Зимой в них холоднее, чем на улице, летом – само собой, жарче, да еще вся пылища – ваша, да еще гудит надсадно мотор…

Сущие, короче говоря, пылесосы!

Примерно за два месяца до описываемых событий

– Один живешь или с родителями? – спросила «тетка» вполне мирным тоном.

– С родителями! – встрепенулся Володька, почуяв надежду на спасение. – Они на работе, но скоро придут.

– Не свисти, – усмехнулась она. – Все пылищей заросло. А ешь ты не котлетки свеженькие, а «Ролтон»! На даче предки, правильно? Кольца у тебя на пальце нет – и не женат ты, значит.

Вот же пакость, какая приметливая!

Володька молчал.

– Ну хоть девчонка у тебя есть? – допытывалась она.

Володька качнул головой.

– Ты голубой? Волосы-то какие отрастил, хоть косы заплетай.

– Сами вы голубые! – обиделся он, тщательно обтирая тряпкой очередную наполненную водой бутылку.

– Мы не голубые и не розовые, – хохотнула незнакомка. – Мы вполне адекватные, хотя и не без своих особенностей. А кто без особенностей? Да и скучно без них. Но если ты не голубой, почему у тебя девчонки нет? Или ты по взрослым дамам специализируешься?

– Ни по кому я не специализируюсь! – буркнул Володька. – А девчонки нет, потому что не нравится мне никто. Была одна в нашей лаборатории, но, пока я в Одессу ездил, она себе нашла какого-то мэна из «Скорой помощи» и свалила от нас.

– Хм… – проговорила «тетка» задумчиво. – В лаборатории, говоришь, трудишься… В какой?

– Ну в какой, в нормальной химической лаборатории.

– В нормальной химической… и мэн из «Скорой помощи»… интересно… Может, все не так плохо, а?

– Что? – не понял Володька.

– Не мешай, Чико, – отмахнулась она. – Это мысли вслух. А может, это судьба? По принципу: все, что ни делается, – к лучшему?

– Какой я вам Чико? – уныло вздохнул Володька. – Конечно, у вас пистолет, можно всяко оскорблять…

– А кто же ты? Самый настоящий «чико». Это никакое не оскорбление. Чико по-испански – мальчик. Чика – девочка. А ты – Чико… Фамилия твоя – Мальчиков. Даже в этой фамилии слово «чико» есть! Да и сам ты мальчишка.

Он взглянул на нее через плечо.

Она сняла плащ и сидела в синей маечке и короткой юбке, облокотясь о стол, переплетя ноги… Ноги Володька мигом отметил и поставил им «пять» с двумя плюсами – по плюсу для каждой ноги. И глаза ее зеленые смеялись.

Володька уставился на очередную бутылку, но все видел эти глаза и ноги…

– Слушайте, а как же вы не заметили, что я ваш чемодан взял? – спросил он нерешительно. – Еще в аэроэкспрессе могли обратить внимание…

– И не говори, – вздохнула она. – Глупо до крайности. Но у меня же были телефонные переговоры, очень важные! Я как начала беседу на платформе, так только на Ярославском и закончила. Ничего не замечала! Такие дела… У нас в газете главного внезапно сняли, и как раз вчера решалось, кого на его место поставить. Есть один придурок, который без мыла лез на эту должность, и мы собирали массы, чтобы этого ни в коем случае не произошло, понимаешь?

– А, этот ваш Петр Петрович, да? – робко спросил Володька.

– Ух ты, какой ушастый, Чико! – усмехнулась она. – Но это неплохо, что ты такой. Да, Петьки мы все здорово боялись, потому что Петька – потаскун, каких свет не видывал, и если ты с ним не спишь, то вообще не можешь ни на что рассчитывать – ни на задания интересные, ни на место под свой материал в номере, ни на должности. Типичное мачо-чмо. Но теперь… теперь я его уделаю!

Володька вновь оглянулся. Она с нежностью смотрела на уже закрытые бутылки.

У него аж в горле чесалось, так хотелось спросить – что в этих пробирках, и точно так же хотелось узнать, почему бумаги исписаны какими-то каракулями, но он помалкивал. Крылатая фраза «кто-то слишком много знал» так и порхала над ним, зловеще трепеща виртуальными крылышками.

– И не любопытный… – пробормотала она за его спиной, словно опять говорила сама с собой.

Володька закрыл последнюю бутылку и оглянулся.

Она рассматривала его с головы до ног – буквально по миллиметру: тщательно, скрупулезно, оценивающе.

Под этим взглядом у Володьки вдруг часто застучало сердце.

Он нагнулся и начал укладывать бутылки в чемодан, тщательно перекладывая их папками и газетами. Застегнул молнию, поставил чемодан, искательно заглянул в зеленые глаза.

Она смотрела на него неподвижным взором, трогала длинным указательным пальцем медную серьгу в ухе. На пальце было толстое кольцо, тоже медное, а ноготь был обломан.

«Упасть на колени, молить, чтобы не убивала, руки ей целовать… Это кольцо и этот ноготь…»

– Отлично, – кивнула незнакомка. – Теперь пошли в прихожую. Тащи туда сумку.

Володьку вновь затрясло от ужаса.

В прихожую? Она его там и застрелит?!

Володька побрел, еле передвигая ноги.

– Открой дверь, – скомандовала она.

– Какую? – испуганно оглянулся он.

– Входную, какую же еще, ты что, совсем одурел?

Входная дверь, впрочем, была не закрыта, а лишь слегка прикрыта.

– Выгляни на площадку, – приказала зеленоглазая. – Да не вздумай чесануть вниз – пуля тебя догонит!

Честно говоря, у Володьки и мысли о бегстве не возникло. Как-то, почему-то она не пришла ему в голову. Хотя, наверное, должна была…

Он покорно выглянул – да так и ахнул. На площадке возле двери стоял его чемодан! Она его привезла!

– Ой, – сказал Володька, оглянувшись.

– Что с тобой? – хихикнула она. – Глазам своим не веришь? Бери законное добро, тащи в кухню.

Володька радостно потащил. «Тетка» прикрыла дверь и пошла за ним.

– Ну, давай открывай, – велела она. – И выгружай все на стол, я жутко проголодалась от злости! Я тебе помогу.

Она сунула пистолет в карман плаща, повесила его на кухонную дверь и принялась выкладывать на стол Володькины покупки, деловито при этом распоряжаясь:

– Вот это – в холодильник, это еще полежит, это – выкинуть, а это надо срочно съесть… черешню и помидоры помой, мятые – на стол, крепкие – в холодильник, потом их съешь…

«Потом, – размышлял Володька, – значит, она меня убивать не будет? Просто поест – и уйдет? Уйдет – со своими пробирками и бумагами?»

В голове у него зашумело при этой мысли… от радости? Ну да, наверное, от радости, от чего же еще?

Стол был накрыт за две минуты. Она откуда-то вытащила большое-пребольшое зеленое стеклянное блюдо – Володька его никогда не видел! – и разложила на нем всю еду вперемежку: переспелую черешню, мятые помидоры, колбаску кровяную, крупно накромсанную, и так же небрежно нарезанную несоленую козью брынзу.

Володька чуть слюной не захлебнулся, до того аппетитно, до того вкусно это выглядело – честно, мама никогда так стильно и эффектно не накрывала на стол! – но чего-то все же не хватало…

Вина! Конечно!

– Может быть, вы хотите выпить? – спросил он робко.

– Отлично! – Она потерла руки. – Достань бокалы.

Володька начал было осторожно вытягивать из шкафчика хрупкие хрустальные бокалы на тонких ножках, но гостья фыркнула:

– Какая пошлость! Вон те толстые стаканы достань. И штопор, где штопор?

Она была какая-то немыслимо проворная. Володька еще голову в ее сторону поворачивал, а она уже и штопор нашла, и открыла бутылку «Одесского десертного», и налила им обоим по полстакана, и, критически оглядев стол, начала было садиться, но спохватилась:

– Слушай, а дверь-то мы не закрыли. А там же мой чемодан. Не дай бог, сунется кто-то и стащит! Второй раз его потеряю – ну, я этого просто не переживу!

И она расхохоталась. У Володьки от этого смеха мурашки по коже пошли. Он покорно бросился в прихожую, чувствуя, как дрожат его руки. Мыслей не было ни одной.

Запер дверь, вернулся. Она сидела, вновь красиво переплетя свои немыслимые ноги, и Володька аж споткнулся в дверях, но все же смог дойти до своей табуретки, и сел, и взял стакан, и заглянул искательно в ее зеленые глаза, и спросил наконец-то:

– А вас как зовут?

– Меня? – Она вскинула брови, как бы задумавшись, потом ответила: – Ама.

– Амалия, что ли? – восхищенно вздохнул Володька.

– Тоже можно, – махнула она рукой. – Вообще-то, Ама – по-испански «госпожа».

– Красивое имя… Никогда не слышал, чтобы кого-то так звали.

– А вот меня – зовут. Потому что я – госпожа и хозяйка своей жизни. А теперь, когда я нашла чемодан, – и не только своей!

Володька непонимающе оглянулся в прихожую, где стоял ее чемодан. Что за тайны?.. Интересно, откроет ли ему свои тайны эта Ама, которая называет его Чико, что значит – мальчик. А Чика, выходит, – девочка? Ишь ты… по-испански говорит, и сама вся такая… истинная госпожа! А он… правильно, мальчишка он для нее, всего-навсего мальчишка…

– Ну давай, – нетерпеливо сказала Ама. – За знакомство. – Отпила большой глоток. – Ну, пей! Ой, какая колбаска симпатичная, есть хочется – сил нет!

Володька выпил вино залпом и накинулся на еду. Ама тоже ела, да с таким аппетитом, что, даже если бы Володька и не был голоден, ему захотелось бы есть. Очень быстро они смолотили сначала все, что лежало на блюде, и осушили бутылку. «Одесское десертное» под брынзу и колбасу летело мелкой птахою, вкуснющее оно было до умопомрачения и вовсе не такое уж приторное, каким запомнилось Володьке по Одессе: теперь в нем появился некий приятнейший кисловатый оттенок. «Наверное, это в разлив оно казалось таким приторным», – подумал Володька и потянулся налить еще по стакану, но вино, оказывается, кончилось.

– Это было классно, – сказала Ама, облизываясь и проводя губами по краю бокала. – Правда?

– Может, вторую бутылку откроем? – пробормотал Володька.

– Нет, – резко качнула она головой. – Это будет уже пьяный разгул, а не пиршество. Выпили мы достаточно, и я наелась.

Володькины руки задрожали так, что пустой стакан запрыгал по столу.

И что? Она сейчас уйдет? Заберет в прихожей свой дурацкий чемодан с дурацкими бумагами – и исчезнет из Володькиной жизни?! И ее зеленые глаза, и эти ноги… ноги! – и палец с толстым медным кольцом, и медный браслет на загорелом запястье…

У него вдруг сильно закружилась голова. Пришлось даже схватиться за стол, чтобы не упасть со стула. Он слабо ойкнул, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание.

– Спокойно, – послышался резкий голос. – Сейчас все пройдет.

Володька открыл глаза и какое-то время смотрел на странно плывущее перед ним зеленоглазое лицо.

– Ой… – тихо сказал он и сильно прижал руки к груди. – Кто вы? Как сюда попали? Я одна дома… Чего вам нужно?! Уходите!

– Что, серьезно хочешь, чтобы я ушел? – хохотнул тот, кто сидел напротив.

Длинные загорелые пальцы легко провели по Володькиному подбородку, губам… дыхание перехватило… руки скользнули к его груди, поцарапали мигом напрягшиеся соски, потом раздвинули ноги и стали медленно гладить. Стон сорвался с губ…

– Ну что, Чика? – спросил глубокий, волнующий голос. – Трахнуть тебя?

Желание скрутило тело.

– Да! Трахни меня! Скорей!

– Потерпи еще немного, Чика. Не на полу же мы будем валяться? Пошли в кровать. Да не смотри ты на меня так умоляюще, все будет! Так отделаю, что мало не покажется.

* * *

Конечно, это не его дело, сердито думал Артем. Конечно, это было дело ми… то есть, пардон, полиции. И, очень может быть, они уже навели справки о бригаде «Скорой помощи», которая посетила выбросившегося с балкона муж-чину незадолго до того, как он принял свое последнее в жизни решение. И нашли эту бригаду. И разобрались, в чем там было дело. И оставили людей в покое, потому что все оказалось в полном порядке: врачи перепутали адрес, приехали не к тому человеку, а он их выгнал в сердцах. Всякое бывает. Но Артему об этом, само собой, никто не сообщил. А почему ему должны были сообщить-то? И почему ему так хотелось узнать, как выглядели те двое – врач и фельдшер, – приезжавшие на Оранжерейную улицу? Почему его так мучило явное сходство этих двух случаев?

Ну почему так много «почему»? Потому, что кончается на «у»!

– Нам к какому подъезду? – спросил Валера, когда они въехали во двор.

– Погоди… – Артем вспомнил: вон там лежало тело. Значит, он упал оттуда… – Ага, вон туда, к тому подъезду.

Выбрался наружу, посмотрел на список квартир.

Тот несчастный выбросился с девятого этажа. Это третий подъезд. На этаже по четыре квартиры. Значит, Артема интересуют номера сто пять, сто шесть, сто семь, сто восемь. Нет, точнее – или сто пять, или сто восемь. С балкона одной из этих квартир и выбросился бедолага. А напротив этой квартиры живет та самая тетка с линялом халате и песцовой шубе… как бишь ее? Любовь Павловна? Нет, по потолку Любови Павловны «бегал» тот мужчина. Как же соседку-то в шубе зовут?.. Нина Михайловна, что ли? Точно!

«А вы, Нина Михайловна, невесткину шубу надели – ну и молчите…»

Артем подавил невольный смешок.

Нумерация квартир обычно идет слева направо. Значит, вот тот роковой балкон принадлежит квартире сто пять. А Нина Михайловна живет в сто восьмой.

Он нажал на кнопки один, ноль, восемь – и не ошибся: через минуту услышал женский голос:

– Кто там?

Артем вновь усмехнулся украдкой: вспомнил, как однажды, давно – он еще в школе учился, классе в девятом, а может, даже в восьмом, – мама заболела и вызвала участкового врача. В дверь позвонили, и, когда она спросила: «Кто там?» – прозвучал ответ: «Сто грамм». И она не открыла дверь! Отчехвостила этого парня – потом выяснилось, что это был студент-медик, подрабатывавший в поликлинике на вызовах, – так что он чуть не на коленях прощения просил и умолял открыть ему, клялся, что больше никогда-никогда… Сильно она его тогда проняла своими речами о неискоренимом плебействе, по речевым признакам которого можно сразу угадать, подлинный ли интеллигент с тобою говорит или так, приблудный пес… Она так и сказала – приблудный пес. Мама умела сказануть, что да, то да!

Ну, парня она того все же впустила, пожалела его. Да и зря. Он оказался на редкость бестолковым и криворуким, шпателем умудрился поранить маме горло – шпатель выскользнул, – потом долго маялся с тонометром, пытаясь надеть манжетку на руку вверх ногами, а когда выписывал больничный, перепутал имя и отчество, написал не Валерия Валентиновна, а Валентина Валерьевна. Впрочем, на это мама внимания почти не обратила: в ее бесполом, как она это называла, имени-отчестве многие путались.

Ну, тут она еще добавила парню «комплиментов»… Например, сказала, что российская медицина должна благодаря молодежи возрождаться, а она вырождается… а ведь медицина вообще и врач в частности – это порою последняя надежда тысяч людей!

Разумеется, мама в тот же день по телефону нажаловалась главврачу поликлиники – студиозуса из участковых турнули, – но фразочка про сто грамм прилипла к памяти Артема, и тот случай вспоминался ему всегда, когда он слышал сакраментальный вопрос: «Кто там?» А поскольку слышал он его часто, то часто и вспоминал ту старинную историю. Кстати, еще и потому, что после того дурацкого случая он окончательно решил идти в медицинский. И стать действительно хорошим врачом. Чтобы «последняя надежда тысяч людей» не вырождалась, а возрождалась-таки. А работать он всегда хотел только на «Скорой».

– Кто там, я спрашиваю?

Что-то не по делу он отвлекся на воспоминания!

– Извините, Нина Михайловна, это… Артем Васильев, врач со «Скорой помощи», реаниматорской, может, вы помните меня, я вчера приезжал к самоубийце? Мне надо вам пару вопросов задать, можно?

– Ну, задавайте, – буркнула она.

– Что, прямо здесь? – растерялся Артем.

– А что? Я вас не впущу: почем я знаю, врач вы или грабитель какой-нибудь, они сейчас ушлые, кем только не представляются! А к вам я не спущусь: у нас лифт не работает, это ж помереть – по лестнице ходить, у меня ноги больные!

– Понятно. Ну хорошо, давайте так поговорим, – покладисто согласился Артем. – Вчера вы обмолвились, что у вашего соседа были врачи со «Скорой» – ну, те, которых он выгнал. Я так понял, что вы их видели? Если да, не запомнили ли вы их внешность?

– Видела, конечно, – хмыкнула она. – Я телевизор смотрела, а потом слышу – говорят-говорят… Они там долго пререкались, на площадке-то. Я и посмотрела – кто шумит? Двое их было, да. Оба такие высокие, видные. Хотя парень – тощий, хлипкий, да еще и с хвостом. Ну, в смысле, на голове у него хвост, понимаете?

Артем немедленно заверил ее, что понимает.

– Да он какое-то чмо, по-русски говоря. А она видная, энергичная, напористая, яркая! Волосы темно-русые… Красивая.

– А как вы разглядели, что она красивая? – вкрадчиво спросил Артем. – Она же спиной к вам стояла. А вы в «глазок» смотрели, наверное? «Глазок» же искажает изображение!

– Чой-та в «глазок»? – с некоторой даже обидой спросила Нина Михайловна. – Я выглянула на площадку… а что?! Имею право, мало ли кто там шумит? Может, грабят кого-то? Я выглянула, она и оглянулась, докторша, глазищами зелеными так на меня – зырк! И отвернулась. И тут он их впустил, самоубийца-то наш бедный! А потом – выгнал. Но уж тут я их не видела, только крики услышала, к «глазку» – шасть, а их уж и след простыл.

– Понятно… – задумчиво сказал Артем. – Спасибо вам большое.

– Да не на чем, – уже значительно радушнее проговорила Нина Михайловна. – А вам для чего это? Или с ними что-то не так?

– Спасибо, до свидания! – вежливо ответил Артем и пошел прочь от подъезда, не слушая «алеканий» и прочих воскликов Нины Михайловны, которой теперь, видимо, страсть как приспичило поговорить об этом случае.

Судя по всему, полиция ее об этих врачах со «Скорой» не расспрашивала, иначе соседка непременно о сем факте упомянула бы. А вообще – да здравствуют соседки! Любопытные, помирающие от безделья, радующиеся малейшему поводу развлечься. Наблюдательные! С отличной памятью! Да здравствуют соседки!

Эх ты, забыл спросить Артем: на какой машине приехали эти двое? На «Скорой» или на такси, как к Лизе? Но возвращаться уже поздно, да и Нина Михайловна могла этого не видеть. Она вообще на них обратила внимание только потому, что они ей помешали смотреть телевизор, а самого́ их приезда не заметила… Про машину, конечно, интересно узнать, но еще интереснее то, что его догадка подтвердилась. И у Лизы, и у самоубийцы была та же самая парочка. Приехали будто бы по вызову… убедили открыть дверь… и были изгнаны после того, как начали рекламировать услуги какой-то целительницы Оксаны… Нет, это у Лизы все так происходило. А у самоубийцы?

Неизвестно. Но факт есть факт – и там и там побывала довольно-таки странная пара врачей: она – красивая, зеленоглазая, темно-русая, яркая, он – высокий, худой, с хвостом, сущее чмо, по словам Нины Михайловны, или эмо – по определению Ирины Филимоновны. Тряпичный такой парень, даром что с хвостом…

С хвостом?!

И вдруг словно сверкнуло в его памяти: тот пресловутый шляпный магазин, Лиза в своей еще не купленной Волоконнице Патуйяра… а вот какой-то высокий худой парень с длинным хвостом светлых волос задевает ее – и спешит прочь, и Артем видит сзади его черную замшевую куртку с небрежным швом на плече…

Эту куртку Артем уже видел сегодня на вешалке своей квартиры.

Ни-че-го себе…

Это он был у Вики! Он. Тот самый парень. Это были его мокасины и его куртка.

Что происходит?!

– Артем Сергеевич! – окликнул его Валера. – Вы чего стоите-то? Может, поедем, мы же на двадцать минут отпрашивались, а уже…

Артем очнулся и сел в машину:

– Да, поехали, я как-то задумался…

Он задумался о той встрече в магазине. Если Вика и тот парень были знакомы уже тогда… получается, сцена ревности с ее стороны была вовсе не странной и нелепой, а вполне обдуманной? И устроила ее Вика для того, чтобы отвлечь внимание Артема именно от длинноволосого парня!

А почему от него надо было отвлечь внимание? Артем его и не заметил бы, если бы он Лизу не толкнул.

Что за ерунда вообще?!

Зазуммерила рация.

– Ребята, вы где? – послышался обеспокоенный голос Наташи. – Пора работать! Вызов у вас.

– Мы уже тут, – отозвался Валера, разворачиваясь около мойки. – Пускай Галина выходит. Ждем.

Артем приоткрыл дверцу и выглянул.

На крылечке кафе стояла Фариза и смотрела на него из-под руки.

– Не приходила? – крикнул он.

Фариза улыбнулась и покачала головой.

– Кто? – с жадным любопытством спросила Галя, подавая ему «сундук со сказками» и забираясь в салон.

– Да я и сам не знаю, – ответил Артем. Честно признался, кстати, а Галя почему-то надулась:

– Вечно у доктора Васильева какие-то тонкости-хитрости! Никогда он ничего не скажет товарищам! Кстати, вас какая-то дамочка по телефону искала. Наташка в туалет вышла, а я в «аквариуме» сидела. Спросила доктора Васильева, я говорю – уехал, мол. И все.

– А она не спрашивала, – насторожился Артем, – не оставлял ли я что-то в «аквариуме»?

У Гали тут же появилось сконфуженное выражение на лице:

– Спрашивала… а я знала? Я ж не знала! Я говорю – нет, ничего не оставлял. Откуда ж я знала, мне Наташка ничего не сказала!

– А ты бы спросила у Наташи, только и всего!

– Да, – мигом ощетинилась Галина, – как я ее спрошу, в туалет побегу, что ли, в кабинку буду ломиться, где она пыхтит, мешать стану человеку в столь важном и ответственном деле?! Ничего, надо будет – она еще раз позвонит.

– Логично, – сказал Артем.

В самом деле, может быть, он вернется – а листка с формулами уже не будет. И Наташа подробнейшим образом опишет ему даму, приходившую за ним… или скажет, что это снова был Хасан.

Однако, когда они приехали с этого вызова, а потом и с трех последующих, листок по-прежнему оставался в «аквариуме». За ним никто не приходил, и Артема по общему телефону никто больше не спрашивал.

Так и день кончился. Появилась доктор Шестакова, сменившая Артема в ночную смену, и он мог быть свободным. Переоделся и ушел.

Но сначала забрал в «аквариуме» загадочный листок и, аккуратно свернув, спрятал его во внутренний карман куртки. А ксероксную копию положил в свой шкафчик для сменной одежды.

Постоял на крыльце подстанции, подумал… В который раз пожалел, что не курит: говорят, сигарета помогает сосредоточиться, да и время провести. Сейчас стоял бы он, как человек, курил, дымил, а то торчит тут вроде знаменитой статуи Мыслителя, понимаешь…

Хотя нет, Мыслитель-то сидит. А он все же стоит.

Домой ему идти не хотелось отчаянно. К Лизе, первым делом – к Лизе! Долг зовет, и не только долг, если честно. Только надо охрану предупредить.

Он набрал номер:

– Ирина Филимоновна? Это я. Кстати, меня Артем зовут. Я забыл вам представиться, извините.

– Красивое имя, – сказала Ирина Филимоновна, и он улыбнулся, вспомнив, как это сказала Лиза и как слабо, в полусне, шевелились ее запекшиеся губы.

– Что я хочу сказать, Артем, – торопливо проговорила «охрана». – Кто-то в дверь звонил. Буквально вот только что, минут десять назад! Я затаилась, даже в коридор не вышла: еще услышат шаги! Потом в окно посмотрела – промелькнула под фонарем какая-то женщина вроде, в красной куртке. Ничего больше я не разглядела, кажется, высокая…

Опа…

– Я сейчас приеду. Еще чуть-чуть продержитесь, Ирина Филимоновна, ладно?

– А как же, конечно, продержусь. Вы только в магазин не забудьте зайти, хорошо?

– Обязательно!

И только он отключил телефон, как на крыльцо вышла покурить Наташа. Увидела Артема – да так и ахнула!

– Ты еще не ушел?! Нет, ну это же надо! Вот глупость-то!

– Что такое?

– Да ты листок этот дурацкий забрал, а только что позвонила какая-то тетка и спросила, оставил ли ты его! Я говорю, так и так, оставлял, да недавно забрал, во внутренний карман куртки положил и домой поехал. Ну вот надо же, а?! Я и не знала, что ты здесь.

– В самом деле глупо… – буркнул Артем.

Он был зол на себя. Зачем он забрал листок? У него же копия есть, если уж придет ему охота полюбопытствовать и поразгадывать эту абракадабру! Не забрал бы – и, может, смог бы дождаться этой загадочной особы, возможно, спросил бы, кто она такая и что значат все связанные с нею непонятки… А теперь ломай снова голову!

Наташа заглянула в его нахмуренное лицо и спросила вкрадчиво:

– Что, свиданка сорвалась?

– Ну да, – кивнул со вздохом Артем.

– Знаешь, как наш Иван Иваныч говорит? Ванька дома – Маньки нет, Манька дома – Ваньки нет, – сказала Наташа.

В ее голосе прозвучало неприкрытое злорадство.

* * *

Женька вышла из кабинета и машинально зашагала вслед за Константином Константиновичем, Шуриком Рванцевым и Нелей на площадку черной лестницы, где испокон веков была курилка. Но только приотворила она дверь и ощутила стойкую, прогорклую, застарелую табачную вонищу, как поспешно отпрянула и сунула обратно в карман уже вынутую было пачку.

Какого черта она курит? Зачем?! Зачем вообще женщинам курить?!

Поглядев на Нелю, которая сладострастно сжимала своими накрашенными губками сигарету, Женька брезгливо поморщилась и повернула к автомату, в котором можно было за двадцать-тридцать рублей взять кофе, или чай, или стаканчик какого-то супа, который в первый раз казался вкусным, а во второй раз на него и глядеть не хотелось, потому что это была чистая синтетика, имеющая запах и привкус таких же моющих средств, как те, что производили на заводе. И разве только суп? А кофе? Чем он пах? Да чем угодно, только не кофе.

– Жень, будешь что-нибудь? – раздался голос, и Женька увидела, что у автомата стоит Володька Мальчиков и улыбается ей. – Что тебе взять?

– Да я сама возьму, ты что? – удивилась она.

– Я хочу извиниться, – сказал Володька смущенно. – За утро. Прости, пожалуйста, я так глупо пошутил.

Женька не сразу вспомнила, что Володька извиняется за свои слова: «Так это ж женщина!»

Ишь ты! Женька и не подозревала, что Мальчиков – такой деликатный.

– Да ладно, – буркнула она, пожав плечами. – Я сама так себя вела, что… Посмотрела на себя сегодня утром в зеркало и чуть не спятила от ужаса. Мужик и пропойца, а не женщина!

– Ты это внезапно заметила, сегодня утром? – с интересом спросил Володька. – Значит, сегодня особенный день в твоей жизни!

– Ну, типа того, – кивнула Женька.

– Так это надо отметить! – радостно провозгласил Володька. – Давай в обеденный перерыв…

– Ничего я отмечать не буду, ни в обеденный перерыв, ни после работы, – решительно перебила Женька. – Тем более что в обед я хотела пройтись по магазинам. Мне нужно себя как-то в порядок привести.

– Ты не поверишь, – усмехнулся Володька. – Я не собирался звать тебя в пивнушку. Я хотел тебя в новый «Макдоналдс» позвать. Я знаю, ты любишь бигмаки. Он в торговом центре открылся, видела, за автобусной остановкой? Мы поедим, а потом ты можешь зайти в пару отделов. Там все есть – и косметика, и обувь, и белье, и тряпки. И, кстати, я там покупал свои мокасины – помнишь, ты спрашивала?

– Не пойму, на кой черт мне сдались твои мокасины, – сурово сказала Женька. – Мне туфли нужны, нормальные туфли, может даже, на каблуках. Я хочу изменить стиль! Одеться по-другому. И жизнь изменить. Но если ты сейчас хоть раз хмыкнешь, Мальчиков, я тебе эту усмешку по морде размажу.

Володька покраснел и покачал головой.

– Жень, – сказал он проникновенно. – Если хочешь начать новую жизнь, то начни с языка. Ты говоришь еще ужаснее, чем даже Дванога! У меня и в мыслях не было смеяться. Я рад за тебя, честно. Я давно на тебя смотрю и удивляюсь, что такая женщина на себя махнула рукой.

Женька тупо моргнула. Это она – такая женщина? Она?! Мальчиков издевается, что ли?

Но его глаза были серьезны. Похоже, он не издевался.

Женькины губы против воли расплылись в улыбке.

– Спасибо, Володька, я бы пошла с тобой, честно, но я… у меня…

Она осеклась. Было невозможно сказать ему, что у нее денег всего ничего и в торговом центре с такой жалкой суммой, наверное, делать просто нечего. И она забормотала:

– Я не очень хорошо разбираюсь во всех этих женских причиндалах, я от этого здорово отвыкла. И мне надо у кого-нибудь спросить про всякие там… тонкости. Поэтому я лучше с Нелей или Мариной схожу.

– Ну и зря, – пожал плечами Мальчиков. – Они тебя сначала на смех поднимут, а потом еще раззвонят по всему заводу, что ты – мужик мужиком и ничего в самых простых тряпках не смыслишь. Так что я надежнее как партнер. Никому ни слова. Могила! А что до советов и всяких тонкостей, я тебе что угодно расскажу, я в этих ваших штучках-лифчиках-чулочках-туфельках-юбочках – гранд-спец. Не представляешь, скольких девочек раздевал и все это снимал! Уже поднаторел!

– Нет, Володька, понимаешь… – смущенно начала было Женька, но он вдруг взял ее за руку и сказал, понизив голос:

– Женька, я – дурак, не догадался… у тебя, наверное, с деньгами проблемы?

Женька смотрела на его тонкие, длинные, очень красивые пальцы, лежавшие на ее заскорузлой, красной, грубой, короткопалой, широкой лапище.

У нее вдруг кровь застучала в висках. И почему-то защипало глаза.

«Есть же такая штука – маникюр, – подумала она, с трудом удерживаясь, чтобы не всхлипнуть. – И этот… массаж. И эпиляция. И еще какие-то финты, которые могут сделать мои руки если и не такими же красивыми, как у Володьки, но чтоб хотя бы не было противно на них смотреть, не было противно дотронуться до них! Или эпиляция – это что-то из другой оперы?»

– Жень, ты знаешь, – проговорил Володька, – во-первых, я готов тебе денег занять, но, если ты не хочешь лезть в долги, могу устроить одну халтурку. Я для одной частной фирмы втихаря кое-что делаю, они здорово платят, у меня сейчас денег до фига, но я просто не успеваю всю работу сделать, а там срочно нужно одну вещь проанализировать, ну, состав распознать, понимаешь? И заплатят, главное, хорошо! А?

Он искательно заглянул Женьке в глаза.

Та усмехнулась. Да, по части анализа никто с ней в их лаборатории не сравнится! Володька правильно выбрал помощника в своей левой работе.

Так вот чем объясняются его подходцы… и понять это тоже помогает элементарный анализ. Только не химический, а психологический. Но Женька не обиделась. Ей все равно было приятно – стоять рядом с ним, говорить о том, что можно вместе провести обеденный перерыв, о работе, которую они могли бы делать вместе, приятно, что он держит ее за руку… и запах кофе, доносившийся из автомата, уже не напоминал запах средства для чистки унитазов «Ирландская роза».

– Ладно, – сказала она, осторожно вынимая руку из его тонких пальцев. – Конечно, я тебе помогу. Само собой. Но сегодня я в магазин с тобой не пойду. Ты не обижайся, но мне как-то неудобно.

– Как хочешь, – покладисто согласился Володька. – Но тогда возьми аванс. А я сейчас навру что-нибудь Кощею и сбегаю к своему работодателю, а потом тебе втихаря подставлю пару пробирок, которые надо исследовать. Вот деньги, – он проворно сунул Женьке в руку две красные пятитысячные бумажки. – Они обещали заплатить двадцать тысяч. Десять авансом, десять – потом. Не слабо, да? Двадцать штук за какой-то паршивый анализ!

Женька медленно кивнула. Еще бы не слабо… Не то слово! Это больше ее зарплаты!

Она взяла деньги и спрятала в карман.

Прозвенел сигнал. Технический перерыв кончился.

– Ну вот, а кофе мы так и не выпили, – усмехнулся Володька. – Ты иди, а мне еще тут надо…

Он пошел по коридору в сторону двери с буквой М.

Женька подумала, что и ей не мешает навестить аналогичное место, только с другой буквой, и подошла к женскому туалету. Открыла дверь – и получила увесистый удар по физиономии.

* * *

– Хорошая колбаска была, – умильно проворковала Ирина Филимоновна, убирая со стола. – И тортик такой вкусненький… Еще и на завтрак осталось…

Как-то так вышло, что Артем притащил к Лизе целую кучу всякой еды: и колбасу, и батон, и сгущенку, как было заказано, и еще салат из морской капусты, и купил вкуснейшей, самой вкусной на свете сырковой массы, которую продавали только в магазине с диковинным названием «ГосударЪ», что на углу Генкиной и Ванеева, там, где раньше была булочная, а потом бестолковая «Точка»; и еще винегрет в «Семерке» купил – там были просто забойные винегреты, – и еще почему-то прихватил там же тортик «Сказка». Этот торт его мама страшно любила, и Артем тоже любил, он у них всю жизнь был самым любимым, и сейчас, в той странной перепутанице, которая его вдруг окружила, он показался Артему просто необходимым – как напоминание о том времени, когда все было понятно, стабильно, спокойно – во всяком случае, в душе. В стране-то как раз спокойно не было, в стране все тогда стояло на ушах… оплотом незыблемости оставались только дом, мама и тортик «Сказка», который иногда – чудом! – можно было купить.

Что характерно, у Артема и в мыслях не было нести торт домой – в смысле, к Вике. Вино покупать он тоже не собирался. Но то, что он съездит туда, парень знал точно. У него вдруг возникла одна догадка – может быть, совершенно нелепая, то есть наверняка нелепая! – но проверить ее можно было только одним путем: вернувшись в ту квартиру.

Но сначала они поужинали.

Лиза сидела сонная и мрачная. Тем более мрачная, потому что напрасно уповала Ирина Филимоновна: ничего в Лизином странном психическом раздвоении не изменилось, она по-прежнему ощущала себя парнем, хотя и понимала с прежней остротой, что с ней случилось что-то ненормальное. Ела она, впрочем, с аппетитом – как и Артем, и Ирина Филимоновна, изрядно приуставшая на посту неусыпного охранника. При этом выглядела бабуля совершенно здоровой, довольной и как бы даже помолодевшей. Во всяком случае, куда более живенькой, чем утром, когда к ней приехала «Скорая».

– Лиза, надо поговорить, – сказал Артем, когда они поужинали (все ушло на ура) и выпили чаю, заедая его тортом.

Ирина Филимоновна принялась мыть посуду, кивнув с хозяйским видом (она явно уже вполне освоилась в этой квартире):

– А вы идите в комнату и поговорите там.

Они прошли в комнату. Тяжелые шторы были по-прежнему задернуты, но Артем сначала проверил их, а только потом включил свет.

– Что, опять шифруемся? – хмуро усмехнулась Лиза, подошла к шкафу и достала свежую блузку. Свитерок и майку, в которых она провела день и в которых спала, девушка сняла, совершенно не стесняясь Артема.

Он, несколько оторопев, уставился на ее грудь, ощущая, как пересыхает в горле.

«Она опять забыла, кто она на самом деле, это ничего не значит», – уговаривал Артем самого себя, делая невозможное физическое усилие, чтобы отвести в сторону глаза.

Лиза начала просовывать руку в рукав, чертыхнулась:

– Доктор, посмотри, что у меня там такое? Чешется, зараза, сил нет! Ну? Что ты сидишь?

– Прикройся, очень тебя прошу, – с усилием выговорил Артем, глядя в сторону. – Грудь прикрой. А то потом опять скажешь, что я гомик и к тебе клеюсь.

– Да брось… – начала было она запальчиво, но вдруг осеклась, прижала к груди блузку. – Все, можешь смотреть.

Он подошел. Да, грудь-то она прикрыла, но голые плечи, и тонкие ключицы, и нежное горло, и россыпь родинок у впадинки между шеей и плечом, и легкий, женский (невероятно женский, а вовсе даже не мужской!) аромат ее тела – от всего этого у него темнело в глазах. Схватить бы ее, зацеловать, повалить на диван…

Он попытался убедить себя, что Лиза тут вообще ни при чем, что точно так же он чувствовал бы себя рядом с любой полуобнаженной женщиной – просто слишком много неистраченного желания накопилось, грубо говоря, сперматоксикоз его одолевал! – и если бы тут оказались полуголые Наталья или Галя, он ощущал бы то же самое… и даже, может быть, перед Викой он сейчас не устоял бы… но отлично знал, что врет самому себе. Хотел он именно эту женщину, именно Лизу, которая его не только не хотела, но даже не понимала, что перед ним нужно стесняться!

Для нее он – просто гомик, мужчина, которому захотелось… мужчину.

Кошмар какой-то…

Надо в этом разобраться, в том, что происходит, разобраться и покончить со всей этой гадостью, хотя бы для того, чтобы можно было сказать Лизе – Лизе-женщине! – что он ее хочет до темноты в глазах… а она?..

– Эй, – услышал он осторожный Лизин голос, – ну, ты посмотришь мою руку?

Артем тяжело вздохнул и перевел взгляд на ее руку. Предплечье расчесано до крови…

Стоп! Он уже видел это сегодня. Он видел почти так же расчесанную руку, даже еще сильнее. Это была рука Людки, которую они отправили в психиатрическую больницу с «танковой бригадой». Людки, которая вдруг ни с того ни с сего приревновала не мужа к соседке Ляльке, а соседку Ляльку – к мужу… И кричала: «Она моя, не трогай ее!»

Кричала так, как будто вдруг ощутила себя мужчиной.

Бред, полный бред!

– Артем! – раздраженно окликнула Лиза. – Ты спишь, что ли?

Он очнулся, вынырнул из сонмища догадок, одна другой нелепее. А может быть, и не столь уж нелепых…

– У тебя есть что-нибудь вроде перекиси водорода? Надо обеззаразить. Откуда это у тебя, не помнишь?

– Нет. Клопов вроде в квартире не водится, комаров домашних тоже нет…

– А когда это появилось?

– Да не помню я! Перекись у меня есть.

– Принеси, я смажу.

– Да я и сама могу, – буркнула Лиза, уходя в ванную комнату.

Артем вздохнул.

Не доверяет…

И правильно делает.

Он вынул телефон и позвонил на подстанцию:

– Наташа? Это Артем Васильев. Скажи мне номер Ковалева из «танковой бригады», пожалуйста. Ну, которого ты нам сегодня под подмогу посылала, на улицу Бориса Панина.

– У тебя что, бессонница, хочешь попросить у него чего-нибудь успокоительного? – хихикнула Наташа.

– Догадливая ты! – буркнул Артем.

Наташа продиктовала номер.

– Чего тебе надобно, старче? – сонным голосом простонал Ковалев. – Только прилег, понимаешь…

– Извини, Паша, у меня вопрос насчет больной, которую вы с улицы Панина забрали. Что с ней?

– Шизофрения, как и было сказано, – зевнул Ковалев. – Или тебе подробный диагноз нужен? Воображает, что она мужчина. Переубедить ее невозможно. Еле утихомирили. Привезли в больницу уже в бессознанке, такой и сдали. К утру, может, прочухается, а может, и нет. Но лечить ее – это уже не моя забота. А что? Хочешь ее навестить? Тогда по утряночке – на Ульянова, с апельсинчиками и яблочками.

– Издеваешься?

– А как же! – хохотнул Ковалев. – Ты меня разбудил, должен же я тебе хоть как-то ото-мстить!

– Слушай, Паша… ты в своей практике с такими необычными случаями сталкивался? – осторожно спросил Артем.

– А что тут необычного? – удивился Ковалев. – Воображают себя то Агатой Кристи, то женой президента Саркози, то рыбой-пилой, то мужчиной… Какая разница?

– А в последнее время были такие случаи еще? Ну, чтоб – мужчиной?

– Женщина – мужчиной? – уточнил Ковалев. – Не было, честно. Наоборот – было. Неделю назад, в позапрошлое дежурство.

– В каком смысле – наоборот? – насторожился Артем.

– Да в каком, в самом просто-ом! – протяжно зевнул Ковалев. – Мужик возомнил, что он – женщина. Ни с того ни с сего ворвался в спальню жены, начал рыться в ее белье, выбрал гарнитурчик из «Эстель», красненький, с розовыми цветами на лифчике… Я почему это запомнил: у одной моей постельной дамы такой же, очень возбуждающий! Начал копаться в ее платьях, но ничего ему не понравилось… устроил истерику на вечную бабскую тему: «Мне нечего надеть!» – тут жена сообразила, что дело неладно, вызвала нас. Ко времени нашего приезда мужик был совершенно не в себе. Увозили мы его в смирительной рубашке. Он теперь там же, на Ульянова, заодно можешь и его навестить. Между прочим, главный редактор газеты «Новости Поволжья»! Говорят, раньше он был известен как страшный бабник, ну просто бабник-рекордсмен! А теперь сам бабой стал… Шуточки психики, да?! Как это акулы пера еще в него не вцепились и не начали полоскать в лохани желтой прессы?.. Ну, что ты замолчал-то? Вопросов больше нет? Можно мне еще чуток вздремнуть?

– Подожди…

Артем был так поражен, что не мог собраться с мыслями.

Красненький гарнитурчик с розовыми цветами на лифчике…

Алые трусики в руках самоубийцы!

Мысли путались, он с трудом смог вернуться к разговору.

– Паша, ты помнишь… на предплечье у этой женщины, которую увозили вчера, был расчес?

– Ну… вроде был. А может, и нет, не помню. А что?

– Слушай, а ты не можешь вспомнить, ничего такого не было на руке этого бабника, который вдруг решил, что он женщина?

– Хм, – озадаченно сказал Ковалев. – А должно было быть?

– Не знаю. Я тебя спрашиваю!

– Не помню, слушай… Помню! – вдруг закричал Ковалев. – Когда его жена рассказывала, как это случилось, она говорила, что он еще за день до того был нервный, раздраженный и все время руку себе чесал, злился, что его кто-то укусил, ругал ее, что она клопов развела…

– Бог ты мой, – пробормотал Артем.

– Что ты говоришь? – переспросил Ковалев.

– Ничего. Спасибо, Паш.

– Не понял за что, но – пожа-а-луйста, – зевнул тот и отключился.

– Бог ты мой… – медленно повторил Артем.

– Ты что такой сидишь? – спросила Лиза, появляясь в дверях.

– Какой – такой?

– Ну, мешком шарахнутый.

– Значит, шарахнули.

– Что-то случилось? – спросила она встревоженно.

– Да много чего случилось, только не пойму пока, есть ли…

Он хотел сказать: «Есть ли тут какая-то связь, или это просто моя фантазия», – но не успел. Зазвонил телефон.

«Пашка еще что-то вспомнил?»

Но это была Вика.

– Артюш…

Голос ее звучал робко, прямо-таки дрожал, словно Вика еле сдерживала слезы.

– Что?

– Артюш, ну когда ты придешь? Ты ведь уже не на работе, я знаю, я звонила на подстанцию…

О-о, как говорится! Чем дальше в лес, тем толще партизаны. Опять же – как говорится…

– В течение часа приеду, – буркнул Артем и отключился.

– Это она звонила? – резко спросила Лиза.

– Кто?

– Дед Пихто! Твоя девушка? Которая тебя ко мне приревновала? Она? Спрашивала, когда ты притащишься в ее постель?

– Ты что?! – изумленно уставился на нее Артем.

– Ничего!

Она была вся красная и злая до того, что, казалось, ее каштановые волосы искрятся.

– Ну давай, вали отсюда! – крикнула Лиза. – Чего сидишь?

У нее был такой вид, словно она сейчас набросится на Артема с кулаками.

И вдруг он понял.

– Лиза… – выдохнул Артем недоверчиво. – Ты меня что – ревнуешь?! К ней?

– Н-ну? – неприветливо буркнула она. – А что, нельзя? И если ты назовешь меня еще раз Лизой, я тебе в ухо дам!

Ему было так смешно и так вдруг стало хорошо на душе! Обнять бы ее сейчас, прижать к себе, расцеловать эту веснушчатую, до невозможности милую и почему-то такую родную, до слез, до боли родную мордашку!

– А почему мне тебя Лизой нельзя называть? – спросил он, лишь бы хоть что-то сказать, чтобы не рассмеяться – счастливым смехом, торжествующе, с надеждой…

– Потому что это бабье имя, а я не баба, – огрызнулась она.

– А кто ты?

– Видимо, мужчина, ну что ты дураком притворяешься? – у нее голос дрожал.

– Но я – тоже мужчина. И если ты, мужчина, ревнуешь меня, мужчину… то кто вообще тут гомик и кто к кому клеится?

Артем думал, что она разозлится, а она растерялась – до того, что даже рот приоткрыла:

– А… как же тогда?!

– Тебя зовут Лиза, – настойчиво сказал он. – Ты – женщина! И я рад до чертиков, что ты меня ревнуешь. Я разберусь в том, что случилось. Я разберусь! Потому что… потому что я так хочу, чтобы ты снова почувствовала себя женщиной!

Ему стало страшно собственной смелости. Стало страшно, что сейчас опять польется матерщина, или она ударит его, или поднимет на смех…

Но Лиза молчала. Слушала. Хмурила сосредоточенно лоб и слушала, опустив глаза.

– Ну, деточки, – вошла Ирина Филимоновна, – я устала до невозможности. Пойду, спать бабушке пора.

– Всем пора спать, – кивнул Артем. – Ирина Филимоновна, большая к вам просьба. Можно Лиза у вас переночует? Она возьмет с собой и постельное белье, и еду, которая осталась, вы и позавтракаете вместе.

– А вы разве тут не останетесь? – удивилась Ирина Филимоновна, которая, очевидно, многое уже успела про них двоих насочинять, пока посуду мыла.

– Нет, я не останусь. Но утром приеду обязательно. Пожалуйста, Ирина Филимоновна, это важно…

– Да, конечно, конечно, только вы сами все ко мне принесите, ладно, а я пойду дверь открою. Лиза, ты на раскладушке поспишь, да? Она на лоджии стоит, ее достать надо, Артем, вы слышите?

– Сейчас приду и достану, – кивнул он.

– Ты чего-то боишься? – прямо спросила его Лиза, когда бабулька ушла.

– Боюсь, – кивнул Артем. – Сам не знаю чего, но у меня такое ощущение, что я теперь обречен всегда за тебя бояться.

Она покачала головой:

– Вообще ничего не понимаю.

– Я тоже. Но надо разобраться.

– Неохота мне, чтобы ты уезжал.

– Мне еще больше неохота. Но – надо. Может, я в чем-то и разберусь.

Лиза посмотрела на него внимательно, быстро опустила глаза:

– А ты не мог бы здесь переночевать? Я уйду к Ирине Филимоновне, а ты – здесь? А?

– Никак не получится. Надо ехать. Но я утром вернусь, слово даю. В девять, десять… Честно, я вернусь.

– Как жаль, – ожесточенно сказала Лиза, – что я тех врачей того… матом… Надо было послушать, что они про целительницу говорили! Надо к ней было бы поехать все же. А у меня и адрес, и телефон – все мимо ушей. Помню только, что зовут ее Оксаной.

– Попытайся вспомнить, – настойчиво сказал Артем. – Сейчас ляжешь спать – и думай об этом. Хоть что-то… улицу, цифры… Понимаешь?

– Почему-то у меня такое ощущение, что ночью я не про целительницу Оксану эту долбаную буду думать, – ожесточенно буркнула Лиза. – Ладно, надо собираться. А тебе… правда неохота уезжать?

– До невозможности.

До невозможности хотелось ему с ней целоваться, но – нельзя было, никак нельзя!

Где-то с полчаса они еще занимались «эвакуацией», как это назвала Лиза, а потом Артем наконец ушел.

* * *

– Я… – наконец-то выдавил Мокрушин – от неожиданности он онемел было. – Да, я… говорю… мне нужна целительница, целительница Оксана. Мне вы нужны!

– Что случилось? – спросила женщина спокойно. – С вами что-то произошло?

– Да, да! – простонал Мокрушин. – Я… понимаете, я схожу с ума, со мной беда… мне нужна помощь! Я внезапно ощутил себя женщиной! Женщиной! Я всю жизнь был мужчиной, а теперь я – женщина! Я смотрю в свой шкаф, но мне нечего надеть! Там какие-то ужасные костюмы, мужская обувь… я не могу… не могу…

Он задохнулся от приступа смеха, вспомнив, как визжал Жданков, – мол, ему надеть нечего. При этом Мокрушин очень надеялся, что целительница Оксана решит, будто он задохнулся от слез. От с трудом сдерживаемых слез, как пишут в дамских романах, которых он начитался по самое не могу и не хочу, потому что в зоновской библиотеке почему-то была чертова уйма всяких «барбаров картлендов» и «викториев холтов», и кроме них, – ну хоть ты тресни! – нечего было читать, а время как-то же надо было проводить! Вот мужики и начитывались до мозгового треска про нежных и невинных английских «миссок», которые периодически теряли невинность в объятиях развратных лордов, а потом тайно и явно дрочили ночами на этих «миссок», воображая себя лордами.

– Успокойтесь, – властно сказала Оксана. – Успокойтесь! Скажите, вы какие-то меры принимали для излечения? Лекарства принимали? Транквилизаторы? Врача вызывали?

– Нет, нет, что вы, я ничего не принимал, никого не вызывал, в больницу не ходил, я боюсь… мне стыдно… – забормотал Мокрушин. – Хотя «Скорая» у меня была… они перепутали адрес, зашли ко мне, я им рассказал… от них я узнал ваш телефон и понял, что вы – моя последняя надежда!

– Где вы живете? – спросила целительница. – В каком районе?

– В Советском.

– Адрес ваш скажите, пожалуйста.

Мокрушин насторожился.

Зачем ей его адрес?

– А вы что, посещаете больных на дому? Может быть, лучше я сам к вам приеду?

– Конечно, вы приедете ко мне, – ласково отозвалась Оксана. – У меня огромная очередь, я не могу, к сожалению, посещать больных на дому. А адрес я спрашиваю, чтобы знать, как скоро вы смогли бы ко мне приехать: иногда у меня бывают «окна» в расписании приема, так что, если вы близко, я могла бы вас туда вписать.

– А вы сами где живете? – вкрадчиво спросил Мокрушин, чувствуя, что желанная цель приближается. – На какой улице?

– В верхней части города, – уклончиво ответила она. – Итак, ваш адрес?

Мокрушин напрягся. Какой же у него адрес-то? Квартира пятнадцать, точно, а номер дома вылетел из головы, но хорошо, хоть помнит, что это где-то во дворах за улицей Ванеева, между улицами Республиканской и Бориса Панина, в старой хрущевке с красным цоколем, внизу – продуктовый магазин. Так объяснил ему парень, сдававший квартиру, по этим приметам Мокрушин дом и нашел, но вот номер – забыл.

– На улице Ванеева я живу, между Республиканской и Бориса Панина.

– Ага, понятно, – сказала Оксана. – Очень хорошо.

И в трубке раздались гудки.

– Твою мать! – взвыл Мокрушин. – Да что за непруха?! Связь без брака, мля, мля, мля!

Поспешно он набрал номер вновь. Долго слушал длинные гудки, потом услышал женский голос, но говорила не целительница Оксана – это был голос автомата, сообщивший: «Номер не отвечает. Позвоните, пожалуйста, попозже».

– Какого черта? – спросил Мокрушин у замолчавшей трубки. – Разговаривали же… почему попозже?!

Несколько минут он ждал в тщетной надежде, что Оксана перезвонит – ведь его номер у нее определился! Но она не перезванивала.

– Да ей клиенты не нужны, что ли?! – с ненавистью воскликнул Мокрушин и снова перезвонил.

Гудки… гудки…

«Номер не отвечает. Позвоните, пожалуйста, попозже».

– Может, к ней кто-то пришел, и она не может перезвонить? – спросил самого себя Мокрушин. – Ну, подожду.

Ужасно хотелось есть, причем уже давно. Из их со Жданковым холодильника и шкафчика для продуктов на старой квартире он выгреб все, что мог, кроме яиц: не донести – разобьются! Там было с полкило отличной любительской колбасы, масло, сыр, хлеб, чай, сахар, пряники «Ореховые»…

Мокрушин включил хозяйский чайник (тут имелся набор посуды), напился чаю и налопался колбасы с хлебом, сыром и маслом. Однако особого удовольствия от еды не ощутил: все время смотрел на телефон и ждал, ждал…

Наконец ждать надоело. Он снова набрал номер.

Что-то пискнуло, послышались короткие гудки, а на дисплее вспыхнула надпись: «Ошибка связи». Набрал еще раз – то же самое! В третий раз – та же картина!

Да что же это такое?!

Его чуть не вырвало от злости. Колбаса колом стала в горле! Он налил еще кружку чаю, пил медленными глотками…

Что-то не то! Она не просто так не отвечает, эта долбаная целительница. Она отключила телефон… Нет, не отключила, ей же могут и другие люди звонить, да и сама она им звонит. Но этот сигнал об ошибке связи… Мокрушин слышал о таких штуках! Оксана внесла его номер в черный список абонентов, вот что она сделала! Да, точно… и теперь до нее хренушки дозвонишься! В смысле не дозвонишься вообще.

Но почему она это сделала? С чего ее вдруг так разобрало? Говорили-то нормально…

Видимо, ей что-то не понравилось в ответах Мокрушина. А что ей могло не понравиться?!

Он неправдоподобно врал? Да нет, она прекратила разговор не во время этого несусветного, но вполне натурального вранья! Она отключилась, как только Мокрушин назвал адрес.

И что?! Чем ей этот несчастный адрес не по душе пришелся? Номер дома он не назвал, правда… Ну, можно было подумать, что он просто от волнения забыл сказать. Это ерунда.

Но чем больше Мокрушин размышлял, тем сильнее склонялся к мысли, что нет, не ерунда… Дело именно в адресе. Улица Ванеева, между Республиканской и Бориса Панина… Чем ей это место так омерзительно?!

Омерзительно настолько, что она отключилась, прочно изолировав себя от нежелательного клиента… И от его гипотетических денег?

Чепуха! Дело не в том, что ей что-то с адресом не понравилось. Она чего-то испугалась, и это до такой степени ясно, что к гадалке не ходи. Ни к гадалке, ни к целительнице! Ей даже деньги стали не нужны, до такой степени она перепугалась!

Но чего?!

* * *

…Первым делом, открыв дверь, Артем посмотрел вниз. Под маленькой табуреточкой стояли его башмаки с оторванной пометкой. Больше никакой обуви в прихожей не было: Вика всегда убирала свои сапожки в нишу. Ну а обладатель черных мокасин, судя по всему, надел их и ушел, вполне довольный тем, как провел время.

Артем снял куртку и хотел было повесить ее на вешалку, но вспомнил, что здесь днем висела чужая черная куртка с небрежным швом, – и положил свою на табуреточку.

– Артюша, ну что ты так неаккуратно бросил, повесь, пожалуйста, – раздался голос Вики, и Артем увидел, что она стоит в дверях, глядя на него с ласковой укоризной.

Он бросил на нее только один взгляд – и эта мило-капризное выражение дрогнуло на ее лице и «поползло» вниз, словно подтаявшее, чрезмерно сладкое мороженое.

«Она мне чужая, – снова подумал Артем. – И я ей такой же чужой, как она мне. Но зачем тогда… зачем все это – и звонок, и одежда?..»

На Вике был бледно-розовый шелковый халатик, гораздо выше колен, белые чулочки – халатик прикрывал их кружевную кайму лишь самую чуточку, – а в вырезе халата виднелись чашечки алого кружевного бюстгальтера.

Надо думать, и трусики – в тон…

Алые трусики, как те, что были в руках самоубийцы…

Что-то Артему подсказывало, что алое белье еще долго не сможет его возбудить. Может быть, и никогда не сможет.

– Вешалка оборвалась, – сказал Артем. – Да ладно, ничего, пусть полежит, все равно я завтра рано уйду.

– Почему рано? – спросила Вика настороженно.

– Дела.

Надо завтра по пути к Лизе забежать в сапожную мастерскую и сдать башмаки в ремонт. А сейчас – под душ и спать.

– Ты вино принес? – спросила Вика, вновь размазывая по лицу свое «мороженое».

– Забыл, извини.

– Я так и знала! – засмеялась она так беззаботно, что у Артема челюсти свело. – Поэтому сама купила. Пошли на кухню, я кое-что приготовила.

– Вика, не обижайся, – сказал он, еле сдерживая вдруг нахлынувшую зевоту. – Я помыться хочу и лечь спать. Ужинать не буду, так что ты… ты убери со стола и проветри в кухне, хорошо?

Артем вошел в ванную комнату и закрыл за собой дверь, не дожидаясь, пока она начнет тираду о том, что в кухне ему больше спать не обязательно. Как будто эту тираду уже не произнесли халатик, чулочки и все такое! Да что толку-то?..

Он пустил воду и начал раздеваться. Он понимал, что Вика – в полном шоке, но это ему было совершенно безразлично. По сути, ему сейчас даже дневная история ее стонов и охов на скрипучем диване была безразлична.

Вика просто перестала для него существовать. Внезапно, вдруг – но перестала. Завтра перед уходом он ей, конечно, скажет, что все кончено. А сейчас ему не хотелось никаких разборок, вообще никаких. Он слишком устал за эти два дня, и ему было совершенно безразлично, о чем Вика думает.

А между тем ему стоило бы об этом знать…

…Когда любовник ушел, Вика легла спать. Сон мигом накрыл ее мягким, теплым, пушистым облаком. Сколько минут она нежилась в тепле и уюте, Вика не знала, но облако вдруг прошило острой звенящей молнией – и оно исчезло.

Вика подняла голову – это разрывался дверной звонок.

– Кого там че-е-ерт принес?! – чуть не зарыдала она. – Я спать хочу. Уйдите все!

А в дверь все трезвонили.

Пришлось ей встать и закутаться в халат. Разумеется, не в тот розовенький, который она надевала два часа назад и который пришелся так по душе ее любовнику, особенно в сочетании с белыми чулочками и алым кружевным бельем, а в большой, бесформенный, синий, теплый, до полу.

– Кто там?!

– Викочка, это Элла Анатольевна с первого этажа, – послышался пронзительный женский голос. – Так ты дома? А я-то думала, может, тебя не было, а Артем ключ забыл, что так быстро убежал?

У Вики похолодели руки. Она с трудом открыла дверь.

Соседка стояла у порога с выражением живейшего любопытства на лице.

– А, так ты спала, деточка… – пробормотала она, окидывая взглядом Викин халат и ее растрепанные волосы. – Вот оно что… Ты, значит, не слышала, как Артем приходил?

– Когда? – спросила Вика, чувствуя, что бледнеет.

– Ну, часик назад примерно… промчался наверх, потом вниз, вскочил в свою «Скорую» – и уехал.

Ноги начали подкашиваться, и Вика схватилась за дверь.

– А, час назад… – пролепетала она. – Я… была дома, я… Артем просто кое-что забыл… по работе… Забрал и уехал.

– Ага, и переобулся заодно, – пела соседка. – В дом вбежал в ботинках, подошва жгутом медицинским подвязана, а назад – в кроссовках.

Вика быстро повернула голову. Из-под табуреточки виднелся ботинок Артема. Шнурок выполз наружу, как маленькая змейка.

А когда тут обувался ее любовник, ботинки Артема уже стояли? Или нет?

Да… она помнила этот шнурок…

– Ну ладно, раз вы дома, Викочка, тогда я пойду, – заговорила соседка, видимо, вдосталь насладившись ее потрясением.

Что-то тут было нечисто, размышляла Элла Анатольевна. Назревал скандальчик, и она искренне надеялась, что хотя бы его отголоски дойдут до нее.

Вампир никогда не перестает быть вампиром, даже на пенсии, только рацион его, конечно, становится почти диетическим, и если раньше можно было пировать до отвала в центре приготовленного тобою же скандала, то теперь приходится собирать крошки с чужих тарелок.

Да ладно, и на том спасибо!

Закрыв трясущимися руками дверь, Вика наклонилась и вытащила из-под табуреточки ботинки.

Точно… подметка на одном оторвана. Значит, Артем прибегал переобуваться.

Час назад… но час назад она была не одна! Не одна!

Артем открыл дверь своим ключом. Переобулся. И ушел. Нет – убежал, по словам Эллы Анатольевны.

Черт его принес! Дьявол! Он же никогда в жизни не приходил домой, когда был на дежурстве!

А тут… нате вам – нашел время!

Но почему он не заглянул в комнату? Некогда было? Решил, что ее нет?

Но он не мог не видеть мокасины ее любовника, небрежно брошенные посреди коридора!

Или в самом деле не видел? К примеру, не заметил?

Ну, это фантастика.

Значит, все же видел. А в комнату не вошел потому, что ему все равно, что делает Вика, с кем спит…

Вика не знала, что делать. Первой мыслью было – позвонить Артему и спросить…

А вдруг не видел? И она сама себя подставит?

Надо было с кем-то посоветоваться. Единственный человек, с которым она могла посоветоваться, был ее любовник.

Вика немедленно позвонила ему.

Конечно, он был ошарашен и поначалу даже не мог ничего сказать.

Потом начал что-то лепетать – настолько нерешительное, что Вике стало за него стыдно. Во всяком случае, среди этого лепета она не услышала ни одного намека на то, что она не одинока, что ее любят, ждут и в любой миг готовы принять в распростертые объятия. И, положив трубку, Вика отчетливо поняла: работать вместе и изредка учинять стремительный «трахен-бахен» они могут, но строить относительно этого человека какие-то планы на жизнь, надеяться на него, на его помощь – извини-подвинься, на это ей рассчитывать вряд ли стоит.

А она-то, дура, как раз и рассчитывала, что, если расстанется с Артемом, немедленно перепорхнет в другие объятия…

Вика умела расставаться с мечтами, особенно если они оказывались слишком уж розовыми. Не прошло и минуты, как она уже звонила Артему, изо всех сил умоляя его зайти вечером домой.

Заодно она почти убедила себя в том, что он так спешил днем, пока переобувался, что ничего не заметил. Потому что, если бы заметил, устроил бы скандал. Ни один нормальный человек не смог бы спокойно уйти из дому, зная, что его девушка забавляется в постели с кем-то другим!

Значит, Артем не знал. Значит, шансы у нее есть.

Прошло полдня, до возвращения Артема оставались какие-то час или два, когда у Вики зазвонил телефон. Она взглянула на дисплей – и глазам своим не поверила! Это был звонок от…

Вика поспешно нажала на кнопку ответа. Но, когда она отключилась, ее снова затрясло.

Ничего себе, дали же ей заданьице! Да она что, радистка Кэт, что ли?!

И вообще, обращаться к ней с такими просьбами… Вернее, с приказами, потому что это был именно приказ. Конечно, отказать человеку, который платит тебе такие деньги, может только идиотка. Но Вика отлично понимала, что, если она сделает то, что от нее требовалось, и если Артем это заметит, их совместной жизни придет конец. А вдруг они все же помирятся этим вечером? Тогда она не сможет…

И Вика решила положиться на судьбу. Будь что будет! Но когда приехал Артем – такой чужой, такой ледяной, с этим оскорбительным выражением полного равнодушия в глазах, не желающий ни мириться, ни выяснять отношения, – Вика поняла, что и сама его больше не желает видеть, не желает больше оставаться с ним. Пошел он на все буквы сразу!

А раз так… Значит, она сделает то, что от нее требуется. Должна сделать. Потому что иначе Артем – а он же умный, как черт! – может догадаться слишком о многом. И слишком многое будет поставлено под удар. В том числе и те более чем хорошие деньги, которые с недавних пор получала Вика.

А вот с ними-то она совершенно не хотела расставаться!

* * *

Голова мотнулась, и шею ужасно заломило. Причем удар пришелся по разбитой скуле, и Женька аж взвыла от боли. Глаза ее застлали слезы…

Женька хрипло выругалась, вскинула руку, прикрываясь от второго удара, но его не последовало. Кое-как проморгалась – и увидела, что перед ней стоит Марина – с белым, ненавидящим, совсем даже некрасивым лицом, с бешеными глазами.

– Марин… да ты спятила?! – прохрипела Женька, хрюкая от боли.

– Какого черта ты клеишься к Мальчикову? – закричала Марина. – Он-то тебе зачем?!

Вау… Женька растерянно хлопнула глазами.

Маринка ревнует Мальчикова?! Ёу! У них что, роман?! Надо же, а ведь Женька даже и не подозревала об этом! Впрочем, она на Мальчикова до нынешнего дня практически не смотрела – ну, видела, что он есть, конечно, нельзя же вместе работать и не видеть друг друга, но не замечала, какой он классный, вежливый, какой симпатичный и даже, можно сказать, красивый парень. А Маринка, значит, разглядела… Ну да, Маринка же не тратила время на пивнушки и пьяные бла-бла-бла с Дванога и прочей шелупонью! Маринка – женщина одинокая, детей у нее нет, понятно, почему она приглядывается к мужикам, тем паче к таким симпатичным, как Володька.

Раньше он ухаживал за Викочкой, хорошенькой, как конфетка, но она слиняла из лаборатории с каким-то симпатичным – Женька его мельком видела – парнем, вроде он на «Скорой» работает, слиняла, натянув Володьке нос. С тех пор он ходил угрюмый, замкнутый… а теперь, значит, Маринке стал авансы делать? Или это она – ему?

Нет, Володька – не про нее! Он молодой, совсем молодой, сколько там ему – года двадцать три, не больше. А Маринке уже точно за тридцатник перевалило. Конечно, перевалило! В прошлом году! Внезапно сверкнуло в памяти: вся лаборатория гуляет в заводском кафе по поводу Маринкиного тридцатилетия, Маринка вся такая – в розовом, очень красивая… и они с Женькой на спор пляшут ламбаду…

Женька тогда была в новых джинсах и голубой рубашке с закатанными рукавами.

Вот дурь! Какого черта – не в платье?! Какого черта она нарядилась так, как будто она мужик, какого черта танцевала с Маринкой ламбаду, терлась об нее бедрами?! Позоруха! Тьфу!

Тошнота подкатила к горлу. Женька почувствовала, как перекосилось ее лицо, и Маринка истерически взвизгнула, глядя на нее:

– Косоротишься?! Да ты на себя посмотри!

Женьке это было как ножом по сердцу. Ей не надо было смотреться в зеркало: она отлично помнила, как выглядела. Ну и дура, получается, Маринка – к такой лахудре, как Женька, ревновать красавчика Мальчикова. Ей же сорок скоро, Женьке-то! Зачем ему такая старуха?

Хотя…

Некоторые парни очень даже любят взрослых женщин. Может, и Володька из таких?

Как он сегодня на нее смотрел… как держал за руку…

Маникюр. Массаж. Срочно! Первым делом! Как только прозвенит звонок на обед – рысью в парикмахерскую! Потому что после обеда Володька принесет ей какие-то материалы на анализ. И передаст их Женьке в руки. И рядом с его изящной рукой должна быть не красная, обветренная лапища с обломанными ногтями, а чистая, ухоженная женская – вот именно женская рука!

Женька вошла в кабинку. Попикала, подтерлась туалетной бумагой и только начала надевать джинсы, как кто-то с силой дернул дверь – и…

И она чуть не рухнула в унитаз, увидав на пороге Маринку… в задранном платье, в спущенных колготках и трусиках, со всеми ее голыми, аккуратненько выбритыми причиндалами!

Убиццо! Маринка?!

Она так и перла на Женьку, так и лезла на нее…

Жуть какая!

– Уйди, дура бессовестная! – прохрипела Женька, чувствуя, что сейчас сгорит со стыда. Поддерживая одной рукой джинсы, другой она так сильно толкнула Маринку, что та отлетела к раковинам умывальника, и поспешно выскочила из кабинки. Кое-как застегнулась и, опасливо глядя через плечо, ринулась к дверям туалета.

– Жень… Жень, ты что делаешь… – стонала Маринка, с трудом распрямляясь и путаясь в колготках.

Женька в сердцах плюнула на пол и выскочила вон.

Голова у нее шла кругом.

Ё-мое, твое и наше!

Маринка-то… Она, значит, не к Мальчикову клеилась! Она Женьку домогалась! Маринка ее приревновала к Мальчикову, а не Мальчикова – к ней! Маринка – лесбиянка, кто бы мог подумать?! Такая красавица, а в извращенки подалась! Убиццо, не – убиццо веником! Или даже медным тазом! Полный пушной зверек, ну полнейший!

Какой-то день сегодня ненормальный. Женька ну прям секс-символом лабораторным стала! То красавец Мальчиков за руку ее берет и называет «такой женщиной», то лесбиянка Маринка подставляет свой бритый лобок…

Никогда еще с ней такого не случалось! Никогда она не имела такого сокрушительного успеха!

И Женька украдкой покосилась в мутное стекло лестничной двери. Ничего там толком разглядеть было невозможно, только ее собственные, возбужденно блестевшие глаза.

Вот это денек!

Классный денек!

Денек – за-ши-бись!

* * *

Артема разбудил телефонный звонок.

– Да! – прохрипел он сонно, не глядя на дисплей.

– Артем! Это вы?

Голос Ирины Филимоновны, да какой перепуганный!

Артем мигом проснулся:

– Да. Что случилось?!

– Как что?! Вы обещали в девять-десять приехать, а сейчас уже пол-одиннадцатого…

– Как – пол-одиннадцатого?!

Он взглянул на кухонные часы… и правда! Проспал…

– Ирина Филимоновна, извините, я проспал. Извините! Не пойму, будильник же я ставил на семь… Хорошо, что вы позвонили. Как спалось? Как Лиза?

– Да я вот чего и звоню-то, – понизила голос Ирина Филимоновна. – Злая она, как не знаю кто! В свою квартиру рвется, а я ее не пускаю. Боюсь за нее. А она – ну просто из угла в угол мечется! Я уж притворилась болящей, лежу, ей неловко меня оставить и уйти, а я боюсь: уйдет – и что-нибудь случится. Сейчас-то она в туалет ушла, я и улучила минутку вам позвонить. Вы приедете?

– В течение часа буду. Продержитесь еще чуточку.

– Ой, приезжайте поскорее! – взмолилась Ирина Филимоновна. – Ой, все, она идет!

И в трубке раздались гудки.

Артем вскочил с раскладушки.

Как это он так проспал?! Вот же чудеса – он отчетливо помнил, что ставил будильник на семь… Или только хотел поставить? Упал – и как вырубился…

Какая молодец Ирина Филимоновна, что позвонила! Сама едва живая, а пытается еще и Лизу спасти. Вот чувство долга у старшего поколения! Или – любопытство?

Артем натянул джинсы, майку, поставил чайник и вышел из кухни.

И сразу понял – в квартире пусто, Вики нет, ушла. Даже не позавтракала, что ли? Впрочем, она любила завтракать в каких-нибудь кофейнях, кафешках, которых в их округе водилось если не в изобилии, то все же немало.

Отлично! Если ее нет, можно проверить свою догадку.

Пошел в прихожую – и сразу увидел, что его куртка на табуреточке лежит не так, как он ее вчера положил, рукавами внутрь, а просто кучей скомкана.

Может, свалилась? А Вика ее подняла и бросила обратно как попало.

Может быть!

Он поднял куртку и проверил внутренний карман. Там было пусто. Во всех других – тоже, нашлась только голубая коробочка мятных леденцов «Орбит» и почти пустая пачка одноразовых платочков «Zeva». Исчезла пятисотрублевая купюра, которая лежала в нагрудном кармане, под клапаном, а из внутреннего кармана исчезла бумажка. Тот самый листок, исписанный фиолетовыми чернилами.

Артем этого ждал… вернее, предполагал, что такое может случиться. Не насчет денег, понятно, – насчет листка с загадочным текстом. Предполагал – но сейчас, оказавшись правым, ударился он об эту правду, как будто лбом об дверь!

И что же эта правда означает?..

Огляделся – и вдруг осознал, что он один в квартире, что Вика не прошло ушла куда-то – она ушла совсем!

Он заглянул в комнату.

Беспорядок, мусор на полу, скомканная салфетка, фантик, кусок мандариновой кожуры, клок ваты, веером разлетелись какие-то глянцевые проспекты… а вещей Викиных нет. Шкаф настежь распахнут – и там пусто, остались только вещи Артема.

Хм… а не Вика ли отключила будильник, чтобы успеть собраться и сбежать втихаря? Понятно, почему ей нужно было именно сбежать – чтобы не услышать лишних вопросов! От него, от Артема.

Размышляя над всем этим, Артем пошел умываться. Разумеется, ванная комната была освобождена от многочисленных парфюмерных штучек, разнокалиберных полотенец и халатиков. Большое темно-синее, в золотистых звездочках, полотенце Артема – мамин подарок, между прочим! – тоже исчезло. Оно Вике очень нравилось. Наверное, прихватила его на память о прошлом – как и пятисотку.

Ну и ну…

Артем пошел за другим полотенцем обратно в комнату. Этот мусор на полу его бесил. Неужели нельзя было хотя бы проспекты ненужные выбросить?! А впрочем, наверное, она нарочно все раскидала, зная его ненависть к такому вопиющему беспорядку. Все сам и уберет, мол, занудный чистюля, никуда не денется!

И в самом деле – Артем все собрал и понес в мусорное ведро, скомкав какие-то рекламки моющих средств, выпускаемых местным заводом, в лаборатории при котором еще не так давно работала Вика, красочные изображения мыл, бутылочек с шампунями и девушек, ставших неземными красавицами благодаря этим мылам и шампуням… Среди всего этого мелькнул глянцево-черный, на фиолетовом фоне, портрет женщины средних лет с грубым лицом и пронзительными глазами. И крупными красными буквами – текст:

«ЦЕЛИТЕЛЬНИЦА ОКСАНА. Она спасет вас, если этот мир вдруг повернулся к вам своим жутким оскалом. Она утешит вас, если вам станет страшно. Она подскажет, как вернуть потерянного себя, вновь обрести душевное равновесие. Позвоните ей – и все будет хорошо. Все снова будет хорошо!»

Артем так и замер.

– Ничего себе… – пробормотал он дрогнувшим голосом. – Вот даже как…

Значит, все его предположения оказались верны. Они все как-то связаны между собою: целительница Оксана, та женщина со «Скорой», парень в замшевой куртке – и Вика, любовница этого парня.

Когда все это началось? Как закрутилось? Как именно все связано? Почему эти врачи приезжают именно к тем людям, у которых начинаются психические расстройства, имеющие отношение к проблемам перемены пола?

Впрочем, последнее – еще не факт… Артему известны только два таких случая. Он не знает, побывали ли эти двое – зеленоглазая женщина и длинноволосый парень – у Людки в «малосемейке» и у того мужчины, о котором ему рассказывал Ковалев. Два случая – это еще ничто, этого слишком мало, чтобы претендовать на обобщение. Но зато это очень странные, трагические случаи… А целительница Оксана якобы должна подсказать кому-то, как «вернуть потерянного себя»… Весьма откровенный намек!

Листок, исписанный фиолетовыми чернилами, Вика, конечно, не по своей инициативе из его куртки забрала. Наверняка ей приказала это сделать та самая женщина. Отчего она так разволновалась? Что же там, в этом листке, такое? Сущая же невнятица, прочитать ничего невозможно!

А если там невнятица – только кажущаяся, только на первый взгляд? И, если включить мозг, можно этот текст прочитать? И это реально – настолько реально, что та женщина этого всерьез боится?..

Ну что ж, кажется, единственный способ что-то понять – расшифровать написанное. Хорошо, что Артем не прихватил с собой вчера копию. Сейчас бы и ее тоже след простыл… а еще у членов этой странной и – такое ощущение – небезопасной компании возникло бы реальное опасение, что он всерьез интересуется их делами. А пока они об этом не подозревают, у него есть время – и свобода для маневра.

Черт, как хорошо, что Вика – такая неряха и выронила эти проспекты! Во-первых, это укрепило подозрения Артема. А во-вторых, вдруг целительница Оксана и в самом деле настоящая целительница и поможет Лизе прийти в себя?! Да Артем какие угодно деньги за это отдаст! Тысячу евро – во всяком случае, тем паче что эта тысяча у него есть.

Он набрал номер Ирины Филимоновны и попросил позвать Лизу.

Послушал, как старушка ее уговаривает взять трубку, а та не соглашается. Наконец соблаговолила.

– Ну? – буркнула она с откровенной злостью.

– Привет. Как спалось?

– А тебе как? Проспал, значит? Что, имел место быть несовместимый с реальностью перетрах?

Артем расплылся в блаженной улыбке. Ох, и бешеная же ему достанется женщина… Какую железную узду она будет на него накидывать! Она будет пытаться сделать из него подкаблучника… да запросто, с таким-то характером! Но – что поразительнее всего – ему впервые в жизни было решительно и категорически все равно, что на эту тему скажет мама – и скажет ли она хоть что-то вообще.

«Ладно, размечтался, ты ее еще заполучи сначала, эту бешеную женщину», – как всегда, вовремя пробурчал его внутренний суфлер.

– Нет, просто на раскладушке в кухне, где я сплю, лежать очень мягко и удобно, – пояснил Артем как ни в чем не бывало. – Кроме того, моя бывшая девушка ночью покинула квартиру, где мы жили. Тайком! И, как я понимаю, чтобы я не мешал этому процессу, отключила мой будильник. Так что извини, поэтому я и проспал, буду у вас где-то через час, мне еще на работу нужно заехать, забрать одну штуку. А что-нибудь о целительнице Оксане тебе вспомнилось?

Он нарочно так построил последнюю фразу, чтобы не раздражать Лизу неизбежным женским родом прошедшей формы глагола.

Какое-то мгновение она оторопело молчала. Потом сказала странным голосом… Артем, который был настроен на нее, как сонар – на подводную лодку, как приемник на волну, как радар на объект, как только может один человек быть настроен на другого, мигом почувствовал, что ее губы расплываются в довольной улыбке… и причина этой улыбки стала ему ясна, как белый день, и он был счастлив из-за этой улыбки так, что прямо запел бы сейчас! – сказала, стало быть, странным голосом:

– Нет, ничего не вспомнилось. Жаль. И… ужасно жаль, что у тебя так… вышло.

– Ты не поверишь, – усмехнулся Артем. – Мне – не жаль, ни о том ни о другом не сожалею. Тем более что я тут раздобыл телефон этой целительницы.

– Как?! – ахнула Лиза.

– Потом когда-нибудь расскажу, – уклончиво ответил он. – Ну, я должен собираться, а то так и не доберусь до тебя.

Лиза хмыкнула.

Да уж, фразочка вышла такая какая-то… непростая. Кажется, Лиза это поняла. Ну и ладно, пусть знает о его тайных и явных намерениях! И даже если она снова скажет, что он – гомик и клеится к ней, это уже ничего не изменит и не испортит.

А пока – о делах насущных:

– Запиши телефон, который я тебе продиктую, и позвони этой Оксане. Расскажи, как все было с тобой, и попросись на прием. Обо мне не упоминай ни сном ни духом! Если получится, запишись на сегодня, только желательно ближе к концу дня: мне надо кое-что обдумать, чтобы к этой встрече подготовиться. Поняла? Ну, давай, я скоро буду!

И отключился, пока она не начала спорить или задавать вопросы, на которые у него пока что не было ответов.

Молниеносно умывшись и побрившись, Артем оделся и вылетел из подъезда. Нести башмаки в ремонт времени уже решительно не было, вообще ни на что времени не было, однако все же, выйдя из подъезда, он побежал не направо, на улицу Генкиной, откуда лежала прямая дорога до родной подстанции, а повернул налево, откуда можно было пройти к «малосемейке» на улице Бориса Панина. Он все же решил задать один вопрос… если удастся найти «девушку из шкафа», эту Ляльку, камень супружеского преткновения.

К его изумлению, Лялька стояла у подъезда, опираясь на метлу. Оказывается, она служила здесь дворничихой – по совместительству, как не замедлила пояснить она, поскольку на заводе шампанских вин, являвшемся основным местом ее работы, платили хреново… собственно, Лялька употребила иное определение, да ладно, сойдет и такое.

Когда Артем спросил, не появлялись ли в «малосемейке» еще какие-нибудь врачи, которые интересовались бы состоянием отправленной в психиатрическую клинику Людмилы, Лялька охотно закивала. Появлялись – буквально через десять минут после того, как Людку и ее порезанного мужа увезли по разным адресам. Правда, это были не врачи, а врач: высокая красивая женщина в красной куртке с красным мехом. Поскольку Лялька еще была в их квартире, она и встретила докторшу. Та очень огорчилась, узнав, что Людку уже увезли, предрекла, что психиатрическая лечебница ей на пользу не пойдет, потому что традиционная медицина бессильна против некоторых фокусов нашего сознания и подсознания. А вот нетрадиционная справляется с ними гораздо лучше. К примеру, есть такая целительница Оксана… Тут она вручила Ляльке фиолетовый рекламный листок с изображением какой-то мрачной тетки. И попросила обязательно передать его Людке, когда та вернется домой.

– Я ее спрашиваю, – трещала Лялька, – сколько эта целительница берет: я бы и сама к ней сходила, порчу снять… говорят, я потому такая худая, ни жопы, ни сисек, хоть жру, как конь, что на меня порчу навели! А она говорит, что целительница никакими порчами не занимается, только психологическими проблемами. А порча – это разве не психологическая проблема?

– Не знаю, – рассеянно ответил Артем.

Это же надо, они с той женщиной разминулись буквально на несколько минут! Значит, она одна приходила. Ну да: напарник ее в это время ублажал Вику, забыв о работе и обо всем прочем. А вот интересно, эта рыжая зеленоглазая знает об их отношениях? Может быть… А может быть, и нет. Впрочем, это не суть важно А важно то, что это уже третий аналогичный случай. Два – совпадение. Три – уже система. И ведь Артем не знает, сколько их еще было!

Что же это за эпидемия гендерных расстройств пошла, исцелить кои может только эта неведомая Оксана?!

Он рассеянно простился с Лелькой и пошел на улицу Ванеева, откуда и пробрался проходными дворами, известными только посвященным, на улицу Чачиной, на подстанцию.

Первым, кого Артем встретил еще в воротах, был фельдшер Иван Иваныч, в форменной одежде и с «желтым чемоданчиком» в руках.

– Доктор Васильев! – изумился Иван Иваныч. – Ты что тут делаешь? Ты же вчера работал? Или снова заменяешь кого-то? Ну, слушай, тебя на службу тянет, как маньяка – на место преступления!

– Встречный вопрос, – ухмыльнулся Артем. – Наше дежурство – только послезавтра. Ты сам-то что тут делаешь?

– Заменяю Гаврикова, – печально вздохнул тот. – Климова без фершала осталась, ну, меня и сдернули с койки. Ну что это за жизнь, ни сна, понимаешь, ни отдыха…

– Не лги мне, Иван Иваныч, – нахмурился Артем, – не лги, ибо зрю тя насквозь! Ты сам – сущий маньяк и трудоголик, в свободные дни лезешь дома на стены от безделья и мечешься по потолку. А сейчас у тебя физиономия чрезвычайно счастливая, ибо ты снова при деле!

– Что делается… – пробормотал фельдшер, изумленно его оглядывая. – Нет, что с людьми делается… Подменили нам доктора Васильева, что ли? Вдруг на «ты» перешел, хотя я его об этом два года просил, а он все «выкал» мне, как неродной… И весь сияет, прям червонец нового образца, который бабульки в копилочки складывают… Неужели с девушкой своей помирился наконец?!

– Нет, – освобожденно рассмеялся Артем. – Наоборот! Окончательно рассорился. И расстался наконец!

– Вот те на, чему ж ты радуешься, ненормальный? – с искренним огорчением пробормотал Иван Иваныч. – Одному плохо, маетно одному… Впрочем, ты молодой, красивый, удачливый, живенько найдешь замену.

– Да я уже нашел, только тише, никому ни слова, об этом даже она еще не знает! – приложил палец к губам Артем. – А ты далеко собрался, Иваныч, не на вызов ли?

– Куда ж еще? – удивился тот. – На улицу Сусловой едем.

Артем встрепенулся. На улице Сусловой жила Лиза!

– Подождите три минуты, а? – попросил он. – Я сейчас схвачу одну вещь – и обратно.

– Давай бегом!

Не здороваясь и не обращая ни на кого внимания, Артем взлетел на второй этаж, выхватил из своего шкафчика тот самый листок – копию, сунул его в карман, скатился по лестнице – и успел вскочить в салон дежурного «пылесоса», пока толстая, одышливая, не поспешившая бы даже на пожар в собственном доме, а не то что к какому-то там чужому больному доктор Климова вальяжно шествовала от дверей подстанции к машине.

* * *

Этот внезапный испуг пресловутой целительницы наводил на некоторые размышления. Что-то здесь было нечисто!

Мокрушин лег на диван и принялся размышлять.

Он потерпел уже две осечки с этой теткой. Во-первых, когда позвонил с телефона Жданкова.

Хотя, казалось бы, Жданков уже должен быть ей знаком, его ей бояться нечего. Он вчера звонил Оксане, договаривался о встрече. И кто знает, если бы его не сорвало с катушек ни с того ни с сего, из-за сущей мелочи вроде красных трусишек, он бы уже побывал на приеме и даже, возможно, очухался бы.

Хотя нет, чтобы очухаться, надо было заплатить штуку европейских денег. А ее у Жданкова не было.

Но не это важно. Важно, что Жданков о приеме договорился, а потом на него не пришел.

Ну и что?! В нормальной клинике – как? Не пришел – звонишь и перезаписываешься. А тут… не пришел Жданков – и больше на вызов с его номера не отвечают. Прямо какие-то драконовские законы! Мало ли что с челом могло произойти? Упал, очнулся, гипс, заболел, умер…

Ну, не умер, конечно, а, там, дела какие-то неотложные, ну, не знаю что…

И его мигом лишили доступа к целительнице.

Очень интересно!

– Заболел, умер… – повторил Мокрушин вслух задумчиво.

А что, если… а что, если целительница каким-то образом узнала, что Жданков умер?! Каким? Ну, это вопрос второй. Случайно услышала от их общих знакомых… может, у нее друзья на Оранжерейной живут. Или увидела в новостях… наверняка об этом случае в новостях говорилось! Да, вполне может быть. Итак, она узнала, что ее возможный пациент выбросился из окна, и его номер заблокировала, чтобы ее не беспокоила звонками полиция, к примеру, если им в руки попадет мобильник покойного и начнется проверка его контактов. Кроме этого номера в памяти телефона, нет никаких свидетельств того, что Жданков с целительницей общался. И если ее кто-то спросил бы об этом звонке, она вполне могла бы ответить, что человек ошибся номером, позвонил ей случайно – и она к его персоне не имеет никакого касательства.

Но зачем такие сложности?..

«Хз», как принято выражаться. И это «хз» – только номер один.

А «хз» номер два – это финт, который она проделала с Мокрушиным. Чем, ну вот чем ей не понравился его адрес?! Почему ей этот адрес вообще был нужен?! Может, у нее какие-то географические предрассудки? Может, она только по Нижегородскому району работает? Хотя нет… Оранжерейная – это тоже Советский район. А может, она терпеть не может героического революционного прошлого и пациентов с улицы Ванеева, названной именем пламенного чахоточного революционера, не принимает по идеологическим причинам?

Таких причин можно выдумать тонно-километры. Но это все вилами на воде писано. Хоть голову сломай, Мокрушин, а об истинной причине паники целительницы Оксаны тебе не догадаться.

Хоть ты тресни! Хоть убейся!

Он метался по квартире, снова и снова что-то ел, чтобы хоть немного успокоиться, наливался чаем до ушей, падал на диван, бездумно пялился в окно на серый унылый октябрьский двор… так противно, холодно, тоскливая картина – листья облетели, прохожих не видно, все на работе сидят и заколачивают деньгу, которой у Мокрушина нет и заколотить ее решительно негде… даже дети не гуляют в такую погоду, ни одна машина не проедет, вон только битая «Скорая» протащилась между домами и исчезла.

«Скорая»! Мокрушин зло передернул плечами. Черт принес эту «Скорую» к Жданкову! Черт их дернул рассказать ему о целительнице! Черт дернул Мокрушина их подслушать! Лучше бы он никогда об этой Оксане не знал, а то прямо переклинило его на ней и на той куче денег, которые тащат к ней всякие лохи, надеясь на чудеса исцеления!

Ее лицо, которого он никогда и не видел, так и крутилось перед его глазами. То это была сущая Баба яга, то красотка с черными глазами и черными же распущенными волосами, с хищным острым ведьминским лицом, то деревенская бабуля в платочке горошком, с маленькими голубенькими глазками, потонувшими в толстых румяных щеках…

Тьфу ты, вот пристала! Вот же привязалась!

Надо хоть как-то отвлечься. А телевизора тут нет… Хоть бы почитать что-нибудь.

Надо перестать зацикливаться на этой Оксане, переключиться, дать мозгам отдохнуть, может быть, поискать какие-то другие способы разжиться деньгой… Но почему-то, кроме мысли выйти на проезжую дорогу и начать бомбить таксеров, аки тать в нощи, ничего больше в голову ему не приходило.

Ну что ж! Тоже способ… деньги у них небольшие, но какое-то время можно протянуть. Надо только об оружии подумать.

Мокрушин подошел к книжной полке, на которой не было никаких книг – даже этих поганых дамских романов! – а лежали только газеты. Тут были и старые, летние, и довольно свежие. Наверное, их приносили жильцы этой квартиры. И оставляли, чтобы и другие могли развлечься.

Мокрушин прилег на диван, рассеянно зашелестел газетами.

Оружие, оружие… Нож, конечно. Хороший нож, с широким плоским лезвием и удобной рукояткой. Или, наоборот, узкий, длинный? Он не спец, к сожалению, не спец! Такого оружия, какое иногда видел в тюрьме, в магазинах не купишь. А в газетах инструкции для начинающих разбойничков не печатают. И что вообще пишут в газетах, зачем их издают?! Ну ладно, «МК» еще можно читать, а местная пресса, все эти «Новости Поволжья» – на фиг они нужны? Новый детский сад, конкурс художественной самодеятельности для взрослых идиотов, очерк о какой-то зачуханной библиотеке… ишь ты, а Мокрушин-то думал, что библиотеки только на зоне и остались!

Ну и физиономия унылая у этой Насти Камушкиной – имя, имя, елы-палы… раритет унылый, только в библиотеке с таким именем и с такой физиономией служить, а у нее, у этой бедолаги, и бабушка, Зоя Ильинична, и мать, Анна Павловна, всю жизнь в библиотеках сельских пахали, вот только тетушка, Оксана Павловна, изменила семейной традиции, подалась в целительницы, врачует недуги человеческой психики методами нетрадиционной медицины…

Мокрушин замер.

Тетушка Оксана Павловна? В целительницы?!

Да?!!

Ну какая ж ты молодец, тетушка Оксана Павловна, что изменила этой самой традиции… какая ж ты молодец, целительница, твою мать!

Конечно, целительниц всяких-разных – море, и Оксанами зовут не одну из них, но у Мокрушина аж ноздри задергались от предчувствия, что он не ошибся и на сей раз ему повезет.

Повезет! Только надо сначала удостовериться, что это – она. А для этого – вперед, к источнику знаний и их священному хранилищу!

…А нож все-таки раздобыть стоит. Вроде тут где-то во дворах притулился хозяйственный магазинчик? Очень удачно!

* * *

«Шс(33)Z, б(33)ю=с(33) ь=G =Z=х4*ах(33) аLа-аLа. =Z=х4*ах ш а(66)е(33) Lш ха ю=Lаа сG2*а*Lпш* сб(401)(66): 1*ш(н8)б=еZ(33). Ха б(33)(66)ш тй(33)тахшG т=ютсеахх=ш* 2*шYхш Y(33)хшь(33)LтG G а/, (33) 4*с=юп х(66) еабхGZ(66) (401)юаба4*м \с=с сб(401)(66), (66)(33)2*а атLш ьахG х(33)тсшнхас Z(33)б(33) Y(33)Z=х(33), (66)LG Z=c=б=н= ета*, 4*с= G т(66)аL(33)L, =(66)х(66)Yх(33)4*х= – йбатс(401) йLахша, шюш х(33)(10)=(66)шстG Y(33) йба(66)аL(33)ьш =(н8)шжш(33)Lмх=ш* ьа(66) шжшхтZ=ш* (66)=Zсбшхп, (401)сеаб2*(66)(33)/ 1**аш*, 4*с= «3%ю3 %(401)3%т3%т3%ш» е х(33)1*аь =ю1**атсеа хас ш ха ь=2*ас юпсь, (33) атLш =хш атсм, с= ш(10) ха (66)=L2*х= юпсм… (33) ь=2*ас юпсм, ьахG й=Z(33)б(33)ас Ю=н, =1*шюZш шLш YLпа 1*(401)сZш Z=с=б=н= G йпс(33)/тм й=йб(33)ешсм… ТL=е=ь, ей=Lха =с(66)(33)/ таюа =с4*а*с е с=ь, 4*с= т(33)ь таюа епбпL Gь(401), йбш4*ш*ь (66)=е=Lмх= нL(401)ю=Z(401)/… Z(33)Z ю(401)(66)с= ьха а2**а* ь(33)L= са(10) юа(66), Z=с=бпа G (401)2*а штйпс(33)L! АтLш ета* =сZб=астG, атlш ьахG тну(33)сGс, атLш G ха (401)т1а/ (401)хш4*с=2*шсм ZL/4* Z 1*ш(р8)б(401)… таш*4*(33)т G ха ь=н(401) \с=н= т(66)аL(33)см, =х х(401)2*ах ьха, ю=/тм 4*с=-хшю(401)(66)м Y(33)юпсм, й(33)ьGсь хат=еб1*хх(33), – ьахG 2*(66)а*с юа(66) е тс= б(33)Y ю=Lм1*а, 4*аь ь=2*ас е==юб(33)Yшсм таюа =юп4*хпш* 4*аL=еZ: с/бмь(33), ттпLZ(33), йбшх(401)(66) шсаLмх=а lа4*ахша е йтш(10)1*Zа… 1*с(401) z(33) е с=ь, 4*с= =юп4*хпь 4*аl=еZ=ь G таюG ха т4*с(33)/. Ш й=\с=ь(401) хш4*с= шY йаба4* штLахх=н= ьахG (401)2*а ха тсб(33)1*шс. G тс=LмZ= йабахат шY-Y(33) те=ш(10) ьас(33)ь= б(н8)=Y, 4*с= шх=н(66)(33) тьабсм Z(33)Y(33) L(33)тм 2*аL(33)ххпь шYю(33)еLахшаь».

И дальше все в этом же роде…

Артем зажмурился. Когда долго смотришь на все это, начинает рябить в глазах и мозг «скукливается». Но и не смотреть нельзя – только так можно хотя бы попытаться уловить какую-то систему в диком нагромождении букв, цифр и знаков.

Он уже не сомневался, что это не случайное нагромождение слов, букв и знаков, а именно связный текст, тщательно зашифрованный. Причем текст не научного свойства – слишком уж много в нем многоточий. Этими знаками препинания научные работы совершенно не изобилуют. С уверенностью можно сказать, что многоточий – символов неуверенности, недосказанности – в таких трудах днем с огнем не сыщешь! А здесь… на этом листке Артем насчитал целых четыре таких символа!

Среди знаков чаще всего повторялись = и (33). Если бы удалось угадать, что сие означает, можно было бы получить в свое распоряжение целых две буквы. Хоть что-то имелось бы у него для старта!

Какие буквы в русском алфавите наиболее часто употребимы? Артем точно знал – благодаря «Золотому жуку» Эдгара По! – что в английском чаще всего встречается е. Может, и в русском – тоже? Но тогда что именно здесь е – знак равенства или цифра 33 в круглых скобках?

А кто ее знает…

Можно было выяснить это в Интернете – частотность употребления букв русского алфавита. Гугл знает все! Но Артем забыл зарядить телефон, его мобильник был на предпоследнем издыхании, а выход в Интернет пожирает массу энергии. Конечно, в соседней комнате сидела и работала на компьютере Лиза… но Артем из гордости не хотел показывать ей, что он чего-то не может понять сам. И мешать ей не хотел. Она ведь там не просто в стрелялки играет – она пишет книгу!

…Когда Артем приехал, Лиза рассказала, что она записалась к Оксане – на шесть часов вечера. Раньше у той «окна» не было. Хрипловатый женский голос спросил у нее фамилию, имя, отчество, выяснил, что с ней произошло… потом заверил, что целительница Оксана помогает всем, кто к ней обращается, и попросил не опаздывать на прием, чтобы не задерживать следующего посетителя.

– А тебя не спрашивали, откуда ты ее телефон знаешь?

– Нет, а какая разница?

Артем не сомневался, что разница была, но не стал углубляться в этот вопрос.

Времени до назначенной встречи оставалось полным-полно. Артем снова принес с собой всякой еды, в том числе курицу.

– Давай ее сварим, – предложил он. – Сто лет супа куриного не ел! Ты любишь куриный суп с вермишелью?

– Ого! – сказала Лиза восхищенно. – Кто ж не любит?

Артем мог бы сказать, что Вика не любила, именно поэтому он и не ел этого супа «сто лет», но он просто пожал плечами:

– Да мало ли… А ты хорошо умеешь готовить?

Лиза приняла оскорбленный вид:

– Готовить?!

– Ну да, а что такое? – рассмеялся Артем. – Типа, не мужское это дело?

Она независимо пожала плечами.

– Между прочим, я отлично готовлю, – с гордостью сказал Артем, – особенно этот самый суп! Мама научила, а потом всегда и просила только меня курицу с вермишелью варить.

– Ну, тогда ты и вари, – усмехнулась Лиза.

Артем принялся хозяйничать. Помыл тушку, порезал ее, залил водой, поставил на огонь. Нашел морковку, натер немного на терке; помыл небольшую луковицу.

Вода закипела. Артем уменьшил огонь, очень тщательно снял накипь, потом в бивший ключом бульон насыпал две горсти меленькой вермишели, которую тоже купил по пути к Лизе, посолил, положил тертую морковку и бросил луковицу.

– Ты что?! – возмущенно воскликнула Лиза. – Ты же ее не почистил, не порезал!

– Терпеть его не могу, когда в супе лук плавает, – сморщил нос Артем. – Вареный лук – брр! Я всегда кладу луковицу целиком, а потом ее просто выбрасываю. Вкус есть – лука нет. И не чищу – ну, привкус интереснее от шелухи, а любой бульон или светлый суп приобретают красивый золотистый оттенок. Это меня бабушка научила!

– Ты какой-то маменькин сынок, – пренебрежительно хмыкнула Лиза. – Маменькин и бабушкин!

– Ну, так уж вышло, – извиняющимся тоном ответил Артем. – И вообще, так всегда бывает, что на воспитание ребенка особенное влияние кто-то один из родителей оказывает. Поскольку я практически без отца вырос, на меня мама очень сильно влияла. А ты чья… ты чей ребенок? – не вполне «уклюже» спросил он.

– Да и мамин, и папин, – улыбнулась Лиза. – Нет, папин – больше. У него со зрением очень плохо – мои родители сейчас в Москве, в Центре микрохирургии глаза, и, наверное, еще долго там пробудут. Я в свободное время редактирую папину рукопись: он книгу готовил, да пришлось работу пока отложить, из-за глаз. И я ему помогаю.

– Твой отец – писатель? – изумился Артем.

– Нет, он филолог. Преподавал в нашем университете, пока на пенсию по инвалидности не вышел. Мама и сейчас там преподает, она историк.

– У меня мама тоже учительница – русского языка и литературы. Интересное совпадение! Она хотела, чтобы я тоже учителем стал, а я всегда хотел врачом быть. А ты кем работаешь?

Лиза сморщила нос:

– Я, вообще-то, тоже филолог, но работаю в одном маленьком частном издательстве. Редактор и по совместительству корректор. Правда, третий день на работу не хожу… сам понимаешь почему, пришлось наврать, что болею.

– Ты не наврала.

– Не говори обо мне в женском роде! – насупилась Лиза.

– Извини, сорвалось, – смиренно сказал Артем и торопливо перевел разговор: – А я думал, у вас в семье кто-то художник. Такие чудесные картины!

– Это мама, – улыбнулась Лиза. – Она настоящий талант! Всегда завидки меня брали, что не унаследовала этого от нее. Я неплохо рисую, но это так – почеркушки. И потребности рисовать особой нет. Для нее это – необходимость, а для меня – всего лишь развлечение. Филология, языковедение – это куда интереснее, именно поэтому я с удовольствием помогаю отцу книжку делать, раз уж у самой нет возможности заниматься научной работой.

– А книга о чем?

– Называется: «Русский мат и его родственники».

– Господи боже! Так вот откуда у тебя такие познания по этой части!

– Ну да. А ты думал, из жизни?

– Вообще, это было бы ужасно, – серьезно сказал Артем. – По-моему, когда мат становится основным средством выражения мыслей – это жуть. А уж если матерится женщина – просто немыслимая жуть!

– Не называй меня женщиной! – так и взвилась Лиза.

– И в мыслях не было, – с самым невинным видом сообщил ей Артем. – Я вообще сказал. Отвлеченно. Понимаешь?

– Понимаю, – буркнула Лиза, уходя в комнату, где стоял компьютер.

Артем задумчиво смотрел ей вслед.

Ох, скорей бы шесть часов! Может быть, эта Оксана и правда поможет Лизе? Скорей бы шесть… Но сначала надо подготовиться к встрече с загадочной целительницей. А именно – прочитать эту несчастную страницу, вернее, ее копию.

Может быть, конечно, это не имеет отношения к делу. Но что-то подсказывало Артему, что имеет, и даже очень.

Итак, «начинаем продолжать», как говорится…

– Ама, я с ней договорился. Все нормуль, она все сделает. Обещала задержаться после того, как все уйдут в полпятого, и сделать.

– А если она не сможет?

– Как это не сможет, ты чего?! Она у нас зэ бест!

– Зэ бест… ладно, посмотрим.

– Ты чего такая?

– Да так… кое-что мне не нравится.

– Ну?

– Вика отдала мне листок.

– А, ты видела Вику?

– Видела. И листок видела. Так вот, на листке какие-то черные смазанные пятна. Очень похоже на краску от картриджа.

– Какого картриджа?

– Ты что, идиот?! Картриджа от ксерокса!

– Какого ксе…

– Какого «ксе»! Дурак! Он переснял листок, понял?

– По… понял… а зачем?!

– Чтобы у него была копия, идиот! Ты в самом деле поглупел, что ли?! Слишком легко дело пошло? Деньги мозги разжижают? Господи, какие вы все идиоты! Вика тоже… она украла листок у этого своего парня – и не нашла ничего лучше, как сбежать от него! Вообще! Совсем! С гордостью такой мне сообщила, что вещи собрала и ушла, пока он спал! Дура! Как раз сейчас, когда он стал опасен!

– Ушла от него?.. А куда?

– Да бес ее знает, какая мне разница! К родителям, наверное, а может, к другому хахалю. Тебе-то что?

– Да ничего. Что мне Вика? Но, слушай, наверное, она испугалась: если ее парень заметит пропажу листка, он может подумать, будто она его взяла…

– А как он это доказал бы?! Что, она не могла сделать круглые глаза, а потом сразу свалиться с ним в койку, чтобы голову ему заморочить? Нет, она, понимаешь, как последняя целка, от него сбежала! Наверняка тут какой-нибудь еще кавалер замешан, кроме нас с тобой. Ты что ж ее так плохо удовлетворял, слабачок? Боялся, я приревную и зарежу обоих? Да нужны вы мне оба!

– Тебе никто не нужен, а ты кому нужна?!

– Ты… как со мной говоришь?!

– А ты как со мной говоришь?! Мне надоело перед тобой на цырлах ходить! Ама, госпожа Ама! А я для тебя – Чико-дурачико!

– Не нравится? Ну и катись. Обойдусь без тебя.

– Не обойдешься! Не обойдешься! Потому что я отдал образцы Женьке. И если я их не заберу, ты ничего не получишь! И что тогда будешь делать?

– Ты меня еще плохо знаешь, Чико! Неужели не понял? Если ты кинешь меня, я начну все сначала. Я смогу начать все сначала! Код у мня есть. И записи тоже. Я все восстановлю.

– Ты же говорила, что там ничего невозможно разобрать! Все, что написано от руки, расплылось, а все, что напечатано, стерто!

– Ничего. Не сомневаюсь: что-нибудь осталось. И если надо будет, я все прочту и начну опять! Без тебя!

– Да брось, Амочка моя. Ну, Ама… Ну что ты сразу – без тебя, без тебя… Так все хорошо шло, зачем нам ссориться? Мы же вместе… я ж тебе нужен, так же как и ты мне…

– Ну, у тебя и самомнение! Нужен! На что ты мне нужен, если не можешь понять, почему для нас эта копия опасна!

– Ты думаешь, он это сможет прочитать, что ли? Да у него же нет кода! Ты что?! Это невозможно! Код же только у нас! Мы ведь нарочно копию с твоего экземпляра сделали, чтобы не оказаться в дураках, если потеряем! Без кода в этой каше вообще делать нечего! Не волнуйся. Он ничего не прочитает. Да брось! Все хорошо, Ама!

– Ну, будем надеяться. И еще будем надеяться, что эта твоя… как ее там… анализ проведет. Иначе…

– Давай не будем о грустном. Давай надеяться на лучшее!

– Придется. Только, знаешь… что-то у меня отвратное предчувствие. Преотвратнейшее.

– Да брось… Ну что может случиться?

– Не знаю. Не знаю! Но меня всю колотит! Нам к шести обязательно надо быть на месте. Там какая-то муть… Надо все точно выяснить! Не нравится мне это!

– Ну, успокойся. Не нагнетай негатив. Может, это все домыслы и совпадения?

– Да, ты прав, мне нужно успокоиться. Приезжай сейчас. Я тебя хочу.

– Ама, я… я тоже тебя хочу, но как же… образцы? Я же их… я же их только что Женьке передал, я ведь должен последить, как там и что…

– Да. Образцы! Да… Ну ладно. Слушай, а как странно… мы с тобой уже давно не играли в наши чудные постельные игры…

– Ну, как – давно, подумаешь, это ж всего-навсего неделю назад было!

– Всего-навсего?.. Чико, ты окончательно переключился на Вику? Или нашел себе кого-то еще? Там же, на рабочем месте? Слушай, а может, у тебя романчик с этой, как ее… Женькой? А что, некоторые любят погорячее! И что она с тобой делает? Чем охаживает? Плеточкой, как я? Или кулаками под дых, чтобы следов не оставалось?

– Да ты что несешь?! С Женькой?! Я?! Да что я, педрило, что ли? С ней же – все равно что с мужиком!

– Ну, с мужиком у тебя тоже было, помнишь, как тогда, в первый раз? Кем ты был? Ты был Чи-ка… Чи-ка…

– Ты что, опять так хочешь? Но мы же решили больше так не… Это был… ужас!

– Ужас? Это было потрясающе!

– Ну да, потрясающе, но, знаешь, мне все-таки больше нравится быть мужчиной в постели с женщиной.

– Мужчиной? А может, ты еще и господином хочешь быть, а, Чико?

– Слушай, ты какую-то фуйню несешь. Что с тобой сегодня?

– Я же тебе сказала! Мне надо потрахаться! Стресс снять! Может быть, мне кого-нибудь другого поискать для перепихона? Знаешь, если я найду тебе замену в постели, могу найти замену и в деле. Так что лучше приезжай.

– Ну как я могу уехать, сама посуди?! Образцы у Женьки… а вдруг что-нибудь не так?! А ты еще говоришь, нам надо к шести приехать! Ну пока я буду туда-сюда мотаться, на отцовой-то таратайке, это уже сколько времени пройдет?!

– Все намекаешь, что денег тебе мало? А чтобы было больше, надо запас товара начать делать! Все сейчас от тебя зависит и от твоей Женьки, или как ее там… Значит, приехать не можешь… Ну, хорошо. Тогда я сама к тебе приеду. На стоянке, в машине… романтика… Или лучше – выпиши мне пропуск. Надеюсь, хоть один укромный уголок на вашем заводишке найдется, где можно быстро и приятно провести время? Тем более что рабочий день у вас всего до половины пятого… Как раз все уйдут…

– Ты сумасшедшая, Ама…

– Да, и что? Так выпишешь пропуск?

– Ну ладно…

* * *

Артем взял листок бумаги, который дала ему Лиза, и переписал на него две первые фразы текста:

«Шс(33)Z, б(33)ю=с(33) ь=G =Z=х4*ах(33) аLа-аLа. =Z=х4*ах ш а(66)е(33) Lш ха ю=Lаа сG2*а*Lпш* сб(401)(66): 1*ш(н8)б=еZ(33).

О том, что это – законченные предложения, можно было догадаться потому, что они оканчивались точками. Конечно, новое предложение должно было начинаться с большой буквы… Но если = – это буква, то как сделать ее заглавной?! Никак! Хотя дальше в тексте заглавные буквы встречались. И именно после точек. Значит, это все же отдельные фразы.

Артем немного приободрился. Начало положено!

Пока он переписывал эти фразы, взмок от старания ничего не перепутать. Неужели это возможно разгадать?!

От его прежней бодрости не осталось и следа. Но падать духом нельзя. Текст прочитать придется! Делать все равно нечего. Причем во всех смыслах: до шести вечера делать нечего – это раз, а во-вторых, нечего делать – надо прочитать текст, чтобы помочь Лизе. Помочь ей обрести себя.

А себе – помочь обрести Лизу.

Он вновь и вновь скользил взглядом по этим двум фразам и вдруг обратил внимание на сходство слов =Z=х4ах и =Z=х4ах (33), стоявших почти рядом. Одним кончалось первое предложение, другим начиналось второе. Но они состояли из одинаковых знаков, только в конце второго стояло еще (33). Может быть, это слово – глагол прошедшего времени? Только первый – в мужском, а второй – в женском роде. «Не говори обо мне в женском роде!» – вспомнил Артем и усмехнулся. А разница между двумя этими формами – всего-то в одной букве а. Начал – начала, пришел – пришла, купил – купила

Предположим, что (33) – это буква а.

Артем вновь вгляделся в текст. Два выписанных предложения больше ни на какие мысли его не навели, кроме того, что (33) встречалось в них в самом деле достаточно часто. В остальном тексте – еще чаще, но, кроме этого, он обратил внимание, что (33) иногда стояло отдельно, а перед ним находилась запятая. Благодаря маме Артем писал без ошибок и все правила русского языка у него, что называется, от зубов отскакивали. Он отлично знал, что перед разделительным союзом а всегда ставится запятая… Предположим, что человек, зашифровавший этот текст, тоже писал без ошибок и знал все правила орфографии и пунктуации. Тогда (33) – почти наверняка а!

Артем взял чистый листок, выстроил в столбик все буквы алфавита и напротив А поставил знак (33).

Какое еще слово из одной буквы всегда пишется отдельно? Конечно, это союз и. Ну, или предлоги – с, к или в. В тексте отдельно стояли следующие знаки: ш и G. Иногда они находились в начале предложения, иногда – в середине. И тут Артему пришло в голову, что один из них вполне может быть буквой я, в смысле – местоимением я. Например: это – письмо, или предисловие, или послесловие к какой-то работе, написанное от первого лица. Запросто!

Артем обратил внимание на самое первое слово: Шс(33)Z – а после него запятая. Возможно, это имя того, кому написано письмо. Третья буква – (33), то есть а. К примеру, Иван. С другой стороны, это может быть также слово итак, с которого начинаются предисловия или, еще чаще, послесловия. Оно тоже отделяется запятой, потому что это вводное слово. Поскольку ш, как Артем раньше заметил, часто встречается отдельно, это запросто может быть буква и. Ну, предположим… Тогда в слове Шс(33)Z известны уже две буквы, получается: ИсаZ, где с и Z – пока загадки. Если первое слово – Иван, то с – это в, Z – н. Если первое слов – Итак, то с – это т, а Zк. И как это можно использовать?

Что-то пока не использовалось никак… Вот если бы знать наверняка их значение, а то или – или…

Или! Вот именно! Надо поискать буквосочетание, к котором будут две ш, а между ними – еще какая-то буква. Она почти наверняка окажется л, и это будет слово или.

К изумлению Артема, это слово нашлось довольно-таки быстро. Оно выглядело так: шLш. А может, это не или, а иди? И L – это д? Нет, что-то подсказывало, что первая его догадка верна: L – это именно л!

И он с удовольствием записал в свой алфавит: и – ш, л – L. Итак, у него уже три – почти стопроцентно точные – буквы, ура! А это что за странное знако-буквосочетание: аLа-аLа в конце первого предложения? Как это он на него сразу внимания не обратил? А ведь оно очень приметное. Напоминает выражение еле-еле… Допустим? Допустим! Тогда а – это е? В смысле, е – это а? В смысле, наша буква е в шифровке обозначена как а? Да запросто!

Алфавит еще немного пополнился. Артем вновь и вновь бегал глазами по тексту. Нервно хмыкнул: тут и там встречается буквосочетание ха, но тут же взглянул на него повнимательнее. Если е обозначена как а, то, может быть, ха означает не? И тогда х – это н. Очень похоже на правду, очень!

Он поскорее записал отгадку в алфавит.

Но если так, если х – это н, то Шс(33)Z – явно не Иван. Допустим, это – итак. А тогда получается, что с – это т. А Z, именно прописная Z, – к.

Ишь ты, алфавит растет как на дрожжах!

Артем оживленно потер руки. А дешифровка, оказывается, не такая уж и сложная штука! Или это у него так лихо получается? Может быть, он вообще упустил свое призвание? А не исправить ли ошибку судьбы, не податься ли потом, когда вся эта невнятица закончится, в дешифровщики?

Ладно, о будущем потом, сейчас о настоящем.

Вот, к примеру, слово, обозначенное как аа* – если нам известно, что а – это е, то что такое а*, если не ё?! Значит, загадочный автор писал свой текст, используя ё, которое обычно принято писать как е. Интересно, он делал это для того, чтобы затруднить возможную расшифровку? Или просто этот поступок характерен для его натуры и показывает его как человека, привыкшего поступать наперекор общепринятым установкам?

Как бы то ни было, алфавит пополнился еще одной буквой!

А это что такое – а1**а*? Е, потом что-то, обозначенное как 1**, потом ё… Наверняка это слово ещё! Итак, вернее, выражаясь языком шифровки, ис(33)Z, в алфавите Артема теперь есть буква щ. Но просматривается аналогия… если а – е, а* – ё, 1**щ, то просто 1* – стопроцентно ш!

А вот слово с=. Известно, что с – т. Что такое =? Еще = встречается в сочетании х=, а х – это н. Тогда, возможно, = – это о? Получается, что с= – то, а х= – но. Логично! Тем более что перед но всегда ставится запятая – стоит она и перед х= по всему тексту.

Автор зашифровал т под буквой с. А он не мог поступить наоборот? Зашифровать с под буквой т? Тогда сочетание тс= легко читается как сто!

Смелая догадка? Ну и что? Зато у него теперь есть еще одна буква!

А не пора ли вернуться к двум первым фразам, которые недавно показались ему совершенно нечитаемыми?

Шс(33)Z, б(33)ю=с(33) ь=G =Z=х4*ах(33). =Z=х4*ах ш а(66)е(33) Lш ха ю=Lаа сG2*а*Lпш* сб(401)(66): 1*ш(н8)б=еZ(33).

Но теперь картина иная! Все получается легко и непринужденно!

Итак, баюота ьоя окон4*ена еле-еле. Окон4*ен и е(66)еа ли не юолее тя2*елпш* тб(401)(66): ши(н8)боека.

Теперь легко угадать, что б – р, ю – б, ь – м, 4* – ч, (66) – д, е – в, 2* – ж, п – ы, ш* – й, (401) – у, (н8) – ф.

Итак, работа моя окончена еле-еле. Окончен и едва ли не более тяжелый труд – шифровка.

Да, можно представить, как ему было тяжело, человеку, написавшему и зашифровавшему это! Артем поражался его упорству: ведь он, конечно, сначала выучил этот свой шифр, прежде чем писать с его помощью, потому что это, разумеется, не просто отчет какой-то – это, похоже, совершенно свободное, вдумчивое, эмоциональное повествование, которое не получилось бы живым и впечатляющим, если бы за каждой буквой алфавита этот неизвестный человек лез в свой зашифрованный алфавит.

Разгадывать легче, чем писать шифром… Артем постепенно сообразил, что, если в тексте стоят просто цифры, то это цифры, а если после них стоит *, значит, это буква; одна буква может быть обозначена двумя и даже тремя цифрами и сочетанием буквы и цифры, но они всегда в скобках… заметил также, что латинские буквы всегда прописные, даже если они находятся в середине слова. Постепенно он улавливал систему, выстраивал алфавит и скоро мог прочесть почти весь текст, но посреди него наткнулся на нечто, от чего у него снова помутилось в голове: «3%ю3%ю3%ш3%т3%т3 %(401)» и «3%ж3 %=3 %б 3%ю3%ю3%ш3%т3%т3 %(401)».

Как это может быть – три процента от ь?! А три процента от =? Или от ю, а, ж??? Может быть, надо найти цифровое обозначение этой буквы, высчитать из него три процента, а по полученной цифре найти снова букву?

Артем начал считать: а1, б – 2, но сразу споткнулся. От 1 три процента – это 0,03, ну и какая буква у нас стоит под этим номером??? Может, просто 3 – в, ведь она третья в алфавите? А как насчет знака равенства??? Он-то какой по счету? Нет, логики тут нет… или есть, но она существует лишь для автора этих строк. Вернее, существовала, судя по виду бумаги и качеству чернил. Возможно, его уже нет в живых. Давно. Чего же он так боялся, этот человек, если так тщательно спрятал от людей даже намек на возможность пробраться к своим мыслям?

Ну ладно, пока что Артем решил прочитать то, что уже было безусловно понятно. А это оказался практически весь текст!

«Итак, работа моя окончена еле-еле. Окончен и едва ли не более тяжелый труд: шифровка. Не ради спасения собственной жизни занимался я ею, а чтобы наверняка уберечь этот труд, даже если меня настигнет кара закона, для которого все, что делал втайне, однозначно – преступление, ибо стоит за пределами официальной медицинской доктрины, утверждающей, что 3%ю3%ш3 % т3%т3 %(401) в нашем обществе нет и не может быть, а если они есть, то их не должно быть… А может быть, меня покарает Бог, ошибки которого я пытаюсь поправить… Словом, заканчивая свои записи, вполне отдаю себе отчет в том, что вырыл сам себе яму, причем довольно большую… Как будто мне еще мало тех неприятностей, которые я уже испытал. Если все откроется, если меня схватят, если я не успею уничтожить ключ к шифру (а он нужен мне, ибо память несовершенна!), меня ждет бед в сто раз больше, чем может вообразить себе обычный человек: тюрьма, ссылка, принудительное лечение в психушке… Штука в том, что обычным человеком я себя назвать уже не могу. И поэтому ничто меня уже не страшит. Я столько перенес из-за своих метаморфоз, что иногда смерть казалась избавлением. Не пожелаю врагу… нет, лишь врагу пожелаю побыть в исконном, глубинном, самом потаенном, низменном и возвышенном, разладе с собой, не узнавать себя в зеркале, ужасаться словам, которые по сути своей не мог до сего момента произносить, проклинать новые, обуревающие тебя желания, которые раньше вели к наслаждению, а теперь покрывают тебя позором даже в собственных глазах… Пока я понял, что в моем случае всему виной не перерождение личности, не физиологическое безумие, а помрачающее действие «3%ж3 %=3%б 3%ю3%ш3 % т3%т3 %(401)», прошло немалое время, и сухие слова «гендерная дисфория», определяющие мое состояние в те месяцы моей жизни, так же «правдиво» описывают ее, как нейтральная фраза «мне было не по себе». Но теперь я знаю, что испытывают те, кто от рождения обречены на подобные страдания, теперь я знаю, как им помочь… бессмысленно воздействовать на них гипнозом, уговорами или электрошоком! Мозг можно перестроить, я это знаю, из развалин можно создать прекрасный дворец, а какие у него будут крыша, шпили, башни, балконы и окна, решит тот, кто захочет обрести себя истинного. Решит сам! И поможет ему в этом «3%ж3 %=3%б 3%ю3%ш3 % т3%т3 %(401)», но теперь его сила изучена и приручена. Я знаю все тонкости его воздействия, я знаю, как его можно синтезировать, я знаю о нем все! И если мне удастся моими знаниями помочь тем, кто незаслуженно страдал от Божьей несправедливости и репрессивной морали общества, я буду знать, что все мои мучения были не напрасны».

– Эй, а про суп-то мы забыли! – раздался вдруг голос Лизы, и Артем аж подскочил, уронив свои листки:

– Какой суп?

Какой может быть суп, когда речь идет о гендерной дисфории?! И не о врожденной, а… приобретенной? Приобретенной насильственным путем? Или он что-то неправильно понял?

Надо все же разгадать те процентные шифровки. Вернее, трехпроцентные. Видимо, в них и кроется ответ.

– Супа больше нет, – грустно сказала Лиза, выходя из кухни. – Он весь выкипел. Но есть куриная каша с вермишелью. Такая красивенькая, оранжевая от морковки. И посредине луковица лежит. В шелухе.

– Слушай, Ли… – начал было Артем, но она сердито перебила его:

– Если ты меня назовешь Лизой, я тебя стукну.

– А как тебя называть?

– Никак, – буркнула она.

– Слушай, Никак, мне нужно еще полчаса. Если ты очень хочешь есть, то садись и ешь. А мне нужно еще полчаса! Поэтому извини, не мешай пока, ладно?

Она смотрела на него во все глаза.

– Потом расскажешь, что ты делаешь? – спросила она наконец.

– Конечно, конечно, – буркнул Артем, снова утыкаясь в бумаги и не замечая, что Лиза не уходит и по-прежнему не сводит с него глаз.

Ему было не до нее. Сейчас ему было дело только до 3 %!

Если автор – медик, а в этом Артем уже не сомневался, то он не мог обойтись без специальной терминологии. А на каком языке у медиков специальная терминология? На латыни! Так, может, это латынь? Зашифрованная латынь?!

Врачу не надо слишком напрягаться, чтобы воскресить в памяти латинский алфавит: а, b, c, d, e, f, g… и так далее. Артем выписал его на отдельном листке.

Почему 3 % стоит перед каждой буквой? А что, если это всего лишь указание на то, что именно в этом случае используется латынь? А принцип шифровки – точно такой же, как прежде, когда шифровались русские буквы?

Можно проверить по самому короткому слову: 3%ж3 %=3%б. В русском варианте ж – к, =о, б – р. Кор? Ерунда… А вот и не ерунда, только, наверное, все же не кор, а cor! По-латыни это значит – сердце. Ну что ж, возможно, шифруется не сама буква, а звук, произношение. И о чьем сердце идет речь? Наверное, разгадка здесь: 3%ю3%ш3%т3%т3 %(401). В русском разгаданном алфавите юб, ш – и, т – с, здесь два т, то есть слово пишется с двумя с, на конце (401) – то есть у. Получается биссу. Латинскими буквами – bissu. Почему-то это слово ничего не говорит Артему. Но, очевидно, у этого биссу есть сердце, и оно помогает человеку одолеть гендерную дисфорию. И это самое «сердце биссу» можно создать искусственно. Это что, лекарство какое-то?

Биссу, bissu… Надо бы у какого-нибудь Гугла спросить! Артем все же не семи пядей во лбу. Всего знать не может!

Он поднял голову. Лиза сидела на диванчике и рассматривала исписанные листки.

– Ты что? – недоверчиво показала она шифрованный текст и перевод. – Ты это сейчас перевел?!

– Ну да, а что?

– Ты гений, слушай! – протянула Лиза. – Невероятно…

– А что, я, вообще-то, кажусь идиотом? – обиделся Артем. – Уверяю, это только на первый взгляд.

– Что за ерунда, никаким идиотом ты не кажешься, – усмехнулась она. – Я говорю – невероятно, что кто-то это зашифровал! Да, он сильно боялся чего-то, видимо! А что такое гендерная дисфория?

– Это… это то, что происходит с тобой, только врожденное.

– Не понимаю.

– Гендерная дисфория – это расстройство гендерной идентичности. Гендерная идентичность – это сопоставление человеком самого себя с каким-то полом. К примеру, Вася рождается, имеет первичные половые мужские признаки, осознает себя мужчиной и живет в соответствии с правилами жизни мужчины. Маша рождается, имеет первичные половые женские признаки, осознает себя женщиной и живет в соответствии с правилами жизни женщины. Но если Вася, имея первичные половые признаки и внешность мужчины, с самого рождения осознает себя женщиной, а Маша – мужчиной, это и значит, что у них случилось расстройство гендерной идентичности – или гендерная дисфория. Хочешь подробней – посмотри в Инете. Кстати, мне бы тоже там найти одно словечко.

– Не получится, – огорченно сказала Лиза. – Не могу выйти в Интернет. И Опера не открывается. Я пока комп выключила. Потом включу – может, все наладится. Такое уже бывало.

– Ладно, – разочарованно проговорил Артем. – Пошли пока что поедим, в самом деле!

– А кстати, почему ты сделал копию? Где тот листок, ну, чернильный? Докторша его забрала? Или нет?

Вдруг зазвонил Лизин телефон.

– Алло? Да, это мое имя… по документам. Кто? Оксана?.. – голос Лизы зазвучал встревоженно. – Откуда я знаю ваш телефон? А какое это имеет значение?

Артем так и подскочил.

Приложил палец к губам, схватил листок бумаги и начал быстро на нем что-то писать.

– Да ну, какая разница откуда… – мямлила Лиза, мигом сообразив, что надо потянуть время.

Артем подсунул ей исписанный листок, она прочла, кивнула и оживленно сказала в трубку:

– Ну, раз это так важно, то пожалуйста! Мне рекламку дала на улице какая-то девушка… знаете, из тех, что всякие проспекты раздают? И об этом… вспомнилось, когда… когда со мной это случилось. Вспомнилось, что целительница Оксана… вернуться к себе… все такое. Да, я помню, на прием – в шесть… нет, конечно, не опоздаю. – Положила трубку и повернулась к Артему: – Почему их так интересует, откуда я взяла телефон?!

Артем вздохнул:

– Пошли поедим. Потом расскажу. Это долгая история…

* * *

Марина так до обеда и не появилась. Когда раздался звонок, возвещавший о начале перерыва, Женька ринулась вон из лаборатории первой. Пробегая мимо туалета, она взглянула на дверь с любопытством: неужели Марина все так же там и сидит, переживает? Стало ее жалко. Захотелось зайти и сказать, что не по той дорожке она пошла: для женщин – мужчины, для мужчин – женщины, а путаницу в этих делах затевать – сущее поганство. Но стоило ей вообразить, что Марина опять может накинуться на нее со своими дурацкими приставаниями, стоило вспомнить ее выбритый лобок и спущенные колготки, как стало противно до тошноты, поэтому Женька поскорей пробежала мимо. Надо было найти парикмахерскую. Потом забежать в торговый центр и…

Планы строились наполеоновские, а толку вышло – чуть. На маникюр, оказывается, нельзя просто так попасть – зайдя в парикмахерскую, как Женька заходила подстричься. Надо заранее записываться, потому что слишком много желающих. Правда, Женьке повезло. Когда она уныло двинулась было к выходу, оказалось, что клиентка не придет, время свободно, и Женька, счастливая, водрузилась за столик к голубоглазой девчонке с крошечными ручками и тоненькими пальчиками. При виде этих пальчиков Женьке стало стыдно своих лапищ и захотелось убежать прочь, но девчонка взялась за работу с невероятным энтузиазмом. Возилась она с Женькой сорок пять минут – кошмар! – уже и следующая клиентка пришла и начала ворчать, что она задерживается и всюду опаздывает. Женька и сама боялась опоздать, но когда, положив на стол пятьсот рублей, она встала из-за столика, ей показалось, что руки ей подменили. Конечно, у нее не возникло таких миндалевидных нежно-розовых ноготков, как у девочки-мастерицы, но все же ногти ее приняли очень приятную овальную форму, они теперь мягко поблескивали – их покрыли бесцветным лаком, потому что девчонка сказала, что цветные лаки «не в вашем стиле», – а кожа смягчилась после массажа так, что аж приятно стало.

– Вам нельзя запускать свои руки, – сказала мастерица. – Надо обязательно раз в неделю ходить на маникюр. Обязательно!

И посмотрела на Женьку – очень строго.

Та растерянно кивнула.

Хм… раз в неделю выкладывать по пятьсот рублей… это крутовато… зато какая неземная красота образовалась! Вот бы теперь Мальчиков ее за руку взял… вот бы удивился! И ей бы стыдно не было…

Из-за маникюра Женька никуда больше не успела, ни в какой магазин, и помчалась обратно на завод.

Марины в лаборатории не оказалось. Пальто ее с вешалки тоже исчезло. Перехватив Женькин взгляд, невзначай брошенный в сторону Марининого стола, Неля хихикнула:

– Наша красотуля приболела. Отпро…

Она, видимо, хотела сказать – отпросилась, но онемела, невзначай взглянув на Женькины руки. А тут вошел и Кощей, который очень даже не поощрял пустую болтовню в рабочее время, так что Неля замолчала надолго.

Вслед за Кощеем ворвался Мальчиков, подмигнул Женьке, кивнул, мол, все ОК, работу принес, – и уселся за свой стол.

Они все более или менее «левачили», ну а как же иначе – при такой зарплате надо же как-то жить-быть! Левачил и Кощей, но тут дела обстояли так: если у завлаба имелась какая-то сторонняя работенка, он ее делал – и закрывал глаза на аналогичные действия подчиненных. Так сказать, жил и жить давал другим. Но если сам Кощей сидел без приработка, никто не смел и рукой пошевельнуть в рабочее время в сторону не основной работы! Приходилось оставаться после звонка, который раздавался ровно в 16.30. Кощей смывался практически первым, поэтому те, кому нужно было сделать «левак», спокойно оставались и «мыли золото», как это у них называлось.

Во время перекура Володька отдал Женьке небольшой контейнер и сказал, что сам сейчас уходит в цех, а вернется, когда все уйдут, и посмотрит, как у Женьки идут дела.

К ее огорчению, он ничего не сказал про ее руки, хотя не мог не увидеть того шедевра, в который они превратились. Ну, может, он просто решил ее не смущать комплиментами? Ведь похвалить сейчас ее руки – значит признать, что раньше они были безобразными? А Володька – парень тонкий, тактичный. Он все замечает, но ведь не обо всем можно так просто сказать!

Наконец рабочий день закончился. Кощей смылся первым, словно его выгнали, и Женька удовлетворенно кивнула: можно будет спокойно сделать работу для Володьки!

– Нам не по пути сегодня? – кокетливо спросила Неля, проходя мимо Женьки. – Маринки-то нету…

Шурик Рванцев, который уже топтался в дверях, коротко ржанул, но тут же сделал вид, что закашлялся, и выскочил в коридор.

– Мне тут… кое-что надо… – пробормотала Женька, открывая лабораторную тетрадь и утыкаясь в нее. – Может, в другой раз.

– Ловлю на слове! – весело воскликнула Неля и выпорхнула вон, громко хлопнув дверью.

Женька только головой покачала. Неужели Неля тоже ее кадрит?! Спятили девки, не, ну натурально – спятили…

Она распаковала контейнер, который передал ей Мальчиков, и с интересом оглядела две узкие пробирки: одну с розовой жидкостью, другую – с голубой. Смешно. Для мальчиков и…

– Для мальчиков и девочек, что ли? – раздался над ней ехидный голос Рванцева, и Женька аж подпрыгнула на стуле:

– Ты же ушел!

– Не ушел, а вышел. А теперь – вернулся. Что это за халтуру тебе Мальчиков приволок? Батюшки, какой гламурчик! Фантази-экстази?

– Да ты рехнулся, какой тебе экстази?! Володя Мальчиков – и наркота?! Надо же придумать!

– Между прочим, – серьезно сказал Шурик, – я как-то раз видел в его портфеле мощный такой шприц-пистолет, которым делают уколы сквозь одежду, даже сквозь пальто и куртки! Я про такие шприцы только в Инете читал и на мувиках в Ютюбе видел, а тут – живьем… так что ты поосторожней, Жень.

– Спасибо, конечно, за хлопоты, но это у Мальчикова раствор для улучшения роз и какой-то еще цветоводческой ерунды, – легко отовралась Женька. – Так что не переживай.

– Уговорила, – насмешливо согласился Рванцев. – Ну, тады ку-ку? До завтрева?

– Ага, пока.

Он ушел.

«Может, дверь закрыть? – подумала Женька. – Хотя ведь Володя вот-вот должен прийти…»

Она поспешила укрепить пробирки в штативе – это первейшая мера предосторожности! – и только приготовила микропипетки, чтобы перенести понемножку каждой жидкости на стеклышко и посмотреть для начала под микроскопом, что это такое, как как-то открыл дверь.

Ну вот, и не успела она ничего…

Женька взглянула через плечо… но это оказался не Мальчиков. В дверях стояла Марина.

Да что у них, паломничество сюда, что ли?! Обычно уже в тридцать одну минуту пятого никого днем с огнем в лаборатории не сыщешь, а тут – зачастили!

– А… это… – пробормотала она растерянно. – Вернулась?

«А вдруг опять начнет приставать?!» – подумала Женька с ужасом, но у Марины было холодное, деловитое лицо:

– Да, вернулась, я тут кое-что доделать не успела. Ты работай, работай, я тебе не помешаю.

– Ладно, – пожала плечами Женька, поворачиваясь к столу, но чутко прислушиваясь, что там делает за ее спиной Марина. Вот она сняла пальто, вот повесила его, вот прошла к своему столу, отодвинула стул, села…

Слава богу, не накинулась на нее! Видно, взялась за ум.

Женька вздохнула с облегчением и вновь взялась за работу.

Однако дело что-то не шло. То разбилось стеклышко, то сбилась настройка микроскопа; пока она все отладила, прошло время; потом она чуть не сшибла штатив на пол… Ей что-то мешало, ну вот мешало – и все!

Оглянулась – и поняла, в чем дело. Марина неотрывно пялилась ей в спину.

– У меня там что, картина нарисована? – буркнула Женя. – Чего таращишься?

– Да я только сейчас повернулась, не воображай о себе слишком много! – фыркнула Марина.

– Да я ничего, – смешалась Женька. Ей стало неловко. Надо бы тему сменить… – А Неля сказала, что ты в поликлинику ушла, – проговорила она безразличным тоном. – Как здоровье, все в порядке?

– Мое-то здоровье в порядке, – ответила Марина таким ядовитым голосом, что у Женьки аж челюсти свело. – А вот насчет тебя я что-то не уверена!

– Марин, ты извини, но у меня срочная работа, меня Мальчиков просил…

– Да пошел он на три буквы, этот твой Мальчиков! – рявкнула Марина так, что у Женьки в очередной раз выпало из рук стеклышко и, понятно, разбилось.

– А, елки-моталки… Марина, отвяжись, у меня правда срочные де…

– Ты что, спятила, дура?! – заорала Марина, вскакивая. – Да у меня жизнь поперек пошла из-за тебя, а ты – срочные дела?! Ты с Мальчиковым заигрываешь?! Да пошел он в даль светлую, мудак этот! Вместе со своими срочными делами! Плевать я на них хотела! Да гори они все!

С этими словами Марина кинулась к Женькиному столу и, широко взмахнув руками, смела с него и штативы с пробирками, и образцы, и посуду, и даже микроскоп.

– Да ты с ума сошла… – крикнула Женька, тупо наблюдая, как на полу сливаются воедино розовый и голубой ручейки. – Володька же…

– Что – «Володька же»? – послышался веселый голос от дверей. – Кто меня тут всуе помина…

И голос его оборвался. Нетрудно догадаться – почему. Он увидел разбитые пробирки и разноцветную лужицу, осколки, микроскоп с выпавшим окуляром…

– Что ж ты натворила?.. – пробормотал он, поворачивая к Женьке помертвевшее лицо.

Марина злорадно расхохоталась.

– Она еще ржет! – возмущенно выкрикнула Женька, выскакивая из-за стола и бросаясь к Мальчикову, искательно заглядывая в его глаза: – Володя, это не я, это она натворила, она сумасшедшая, она меня к тебе приревновала и решила, что мы с тобой… что у нас роман!

– Что?! – взвизгнул Мальчиков. – Что ты несешь?! Что ты возомнила? Чтобы я с такой, как ты, стал время терять? Да мне анализ был нужен до зарезу, а ты все разбила, падла… Что теперь делать? Там осталось-то всего ничего… вся надежда была на тебя, а ты… Членодевка! Поганая членодевка! – И он плюнул Женьке в лицо.

Кровь так и бросилась ей в голову! Женька с ненавистью размахнулась и мощным ударом сбила Володьку с ног. Он повалился на пол и остался недвижим.

– Женя! – радостно вскрикнула Марина, бросаясь ей на шею. – Женечка! Так, значит, у вас – ничего?! Какая я дура! Я думала, ты меня ради него бросила!

На Женьку напал столбняк. Ей показалось, что она сошла с ума. Вот валяется Володька, которого она припечатала таким ударом, что у нее аж руку заломило. А сумасшедшая Маринка все лезет к ней с какими-то идиотскими разговорами…

– Слушай, мне все равно, как ты развлекаешься, будь ты хоть лесбиянкой, хоть пидарасом, но меня в это не впутывай! – крикнула она раздраженно. – Может, по пьянке мы с тобой на вечеринке в ламбаду и поиграли, но всерьез такое принимать…

– На вечеринке?! В ламбаду?! – Марина вмиг охрипла. – Да ты что городишь?! У тебя память отшибло?! Да мы же три года живем, как мужчина с женщиной, и ты… ты – мужчина! Ты себя в женском роде даже называть не разрешала, прямо бесилась! Уже даже родители твои смирились! Когда ты с Катей Трофимовой жила, они ее терпеть не могли, они тебя старались убедить, что ты – девушка и должна Катьку бросить, а я им нравлюсь! Они поняли, что, если ты – трансвестит и всю жизнь себя мужчиной считаешь, значит, ничего тут не поделаешь! Теперь они жалеют, что два года тому назад отговорили тебя от операции по смене пола! Ты и этого не помнишь?! Тогда какой-то эксперимент делали на базе университетской клиники… Сашка Куварзина из транспортного цеха тогда легла под нож! И теперь она – это он, Куварзин, у него даже член есть! Хоть и искусственный, но Нинка не жалуется! Они же с Нинкой поженились! А ты мне тоже обещала… Да ладно, не хочешь жениться, ладно! Давай жить, как жили! Только не бросай меня! После тебя мне никто не нужен, никакие мужики, я же тебя люблю, Женечка!

И Марина зарыдала в голос.

* * *

Вермишелевая каша, в которую превратился куриный суп, имела бы все шансы им понравиться – если бы у них было время почувствовать ее вкус. Но оба были слишком погружены в размышления.

По лицу Лизы можно было понять, что ей ужасно хочется о чем-то Артема спросить. Вынужденное молчание ее раздражало. И Артем понимал, что не вправе испытывать ее терпение. Все-таки они в одной лодке. Не хотелось бы, чтобы Лиза вдруг вознамерилась из нее выпрыгнуть.

– Думаю, они подозревают о том, что я заинтересовался их делами, – сказал Артем решительно. – Потому что оригинал той копии, – он качнул головой в сторону комнаты, – тот самый оригинал, который был забыт в твоей квартире, он… он прошлой ночью пропал из моего кармана, пока я спал. Заодно пропала и Вика, ну, моя девушка… бывшая. Со всеми своими вещами… ни слова не сказав мне! На полу я нашел какие-то рекламки и в их числе – проспект об услугах целительницы Оксаны с указанием ее телефона. Это навело меня на мысль, что моя бывшая подруга – в той же шайке. И было еще кое-что…

Он замялся. Ну не мог он рассказать Лизе о мокасинах на полу, о Викиных стонах… Не мог, потому что она сразу спросит: почему ты не прикончил их на месте или в крайнем случае не набил обоим морду?! Или хотя бы не дал им понять, что ты здесь, что тебе все известно?! И что он ответит? На работу он, мол, спешил? Или – противно ему стало? Как бы он это ни объяснял, Лиза не поймет – особенно теперь, когда в ее сознании такая каша и она временами чувствует себя настоящим мужчиной, мэном и мачо. Как бы соврать половчее?..

– Ну, короче, у меня были основания подозревать, что Вика знакома с тем парнем, ну, с фельдшером. И я вспомнил, что видел его в том магазине, где ты покупала свою Волоконницу Патуйяра. А Вика меня к тебе приревновала!

– Какая еще Волоконница Патуйяра?! – подозрительно покосилась на него Лиза.

Артем объяснил: дескать, гриб такой, на шапочку похожий, правда, он – поганка, но это уж без обид…

– Знаю такой гриб, – проворчала она. – Книжку в нашем издательстве делали. Помню картинку. Правда, похожа шляпка, только она черная. Мне эта картинка вспомнилась, когда я покупал… покупала… покупал…

На лице ее появилось мученическое выражение, и она умолкла, совершенно запутавшись. Артем сделал вид, что ничего не заметил, и продолжил:

– Смех в том, что мне потом показалось, будто Вика эту сцену ревности нарочно устроила, чтобы отвлечь меня от этого парня. От того, который тебя толкнул. Помнишь его?

– Его – нет, – качнула головой Лиза. – Помню, что толкнул – и у меня вдруг руку кольнуло. Вот здесь.

Она показала пальцем на свое предплечье, машинально почесала его… и вдруг замерла, уставившись на Артема:

– Я помню только, что у него были длинные волосы. У парня со «Скорой» – тоже. И рука у меня начала чесаться, кажется, именно после того случая… Это был… он же?!

– Может быть, – уклончиво ответил Артем, хотя уже не сомневался в этом.

– Погоди, – напряженно нахмурилась Лиза. – Так меня что, укололи чем-то? Чем-то таким, от чего у меня крыша поехала?!

– Не знаю, – честно сказал Артем. – Могу только предполагать, что – да! Потому что мне известно о трех аналогичных случаях, когда люди внезапно, в одночасье, ощутили острую гендерную дисфорию! Ты, еще одна женщина, которая чуть не убила мужа, потому что возжелала ту же самую соседку, которую он сам намеревался поиметь… И еще – мужчина, возомнивший себя женщиной. У всех у них были расчесаны руки. У меня не было возможности узнать у этих двоих, как так получилось, с чего все началось, ощущали ли они уколы, маячил ли где-то поблизости парень с длинными волосами. Но система определенно просматривается, сама понимаешь! Кроме того, был еще один случай, который, по-моему, тоже в эту систему попадает. Не знаю, как там все происходило, но этот человек покончил с собой. Я приезжал к нему как реаниматор, но было уже поздно… Он выбросился из окна. В руке у него… в руке он держал женские алые трусики! И я точно знаю, что в тот день к нему приезжали те же самые врачи.

– Эта парочка! – с ненавистью воскликнула Лиза. – Ты думаешь, они и правда врачи?

– Не знаю. Черт, кажется, это выражение стало моим самым любимым… Но я правда не знаю! Раньше думал – да, а теперь не уверен.

– Почему?

– Потому что я ту страничку расшифровал! И думаю, они могут быть простыми авантюристами, мошенниками, которым в руки попало некое вещество, о котором пишет автор. Вот он-то стопудово был врачом, скорее всего, психиатром. Он называет это вещество «cor bissu» – «сердце биссу». И, насколько я понял, введение его вызывает у человека приступ гендерной дисфории.

– Но зачем им это?! – со злостью выкрикнула Лиза. – Зачем им такие приступы у людей вызывать?! Из любви к искусству?! Или из человеконенавистничества?! Из человеконенавистничества в какой-то извращенной форме?!

– Думаю, тут все гораздо проще и грубее, – проговорил Артем. – Иначе все кончилось бы простым уколом. И они могли бы наслаждаться мучениями жертвы… Но ведь вслед за уколом появляются эти двое – появляются у человека, которого они же и укололи…

– А как они, кстати, о нем узнают? Где он… она… живет, как зовут?

– Наверное, следят за ним… за ней… Выясняют точный адрес, имя… Это сложно, но возможно. Думаю, в этом им помогала Вика: она ходила по квартирам со своими «соцопросами» и уточняла: тот ли человек там живет, не ошиблась ли она адресом? К тебе, кстати, никто в последнее время не приходил?

– Ко мне – нет. Но Стариковы – они напротив живут – говорили, что появлялась у них какая-то девушка, предлагала продукцию завода по производству моющих средств по заводской цене… Они даже купили что-то и очень жалели, что меня дома не было, потому что очень дешево, а продукция хорошая.

– Ну вот, – упавшим голосом проговорил Артем. – Вот тебе! Вика работала в лаборатории завода этих моющих средств, когда мы познакомились! Потом она ушла оттуда, какое-то время сидела дома, не работала, ну а примерно в сентябре занялась этой своей так называемой статистикой! Если у твоих соседей все как следует выспросить, точно окажется, что эта девушка интересовалась, кто в твоей квартире живет.

– Ну и что? – продолжала выспрашивать Лиза. – Ну и что, ну и зачем?!

– Конечно, может быть, это сущий бред, – задумчиво сказал Артем, – но… мне кажется, дело тут не в злобе, а в деньгах! Ты по себе можешь судить, какой это кошмар – эта самая дисфория! Но ты еще туда-сюда, ты сейчас одна, ты сама себе хозяйка, хоть и не знаешь, что тебе делать. А если бы рядом оказались родные, которые сходили бы с ума вместе с тобой? Разве вы все вместе не схватились бы за любое средство, которое помогло бы тебе вылечиться? Разве не заплатили бы любые деньги? Разве не потащили бы к целительнице все, что у вас есть?!

– Но ведь может быть и так, что все это лажа? – насупилась Лиза. – И ничего не происходит, никакого улучшения?

– Ну, думаю, что-то все же происходит, – пожал плечами Артем. – Иначе эту Оксану уже прикончили бы разъяренные клиенты! Ее координаты многим известны, более того, они широко рекламируются, если судить по рекламкам. Значит, ей и в самом деле удается лечение. Лиз… то есть, это… короче, слушай: постарайся вспомнить, что тебе говорили те врачи, что именно они говорили о целительнице! Постарайся вспомнить! Это важно!

– Хорошо, – сказала Лиза. – Я попробую. Только ты перед глазами не маячь, а то, когда я на тебя смотрю, у меня как-то мысли путаются!

– Странно, у меня они тоже путаются, когда я на тебя смотрю! – радостно признался Артем. – Интересно – почему?

– Это потому, что ты – гомик и ко мне клеишься, – совершенно серьезно сказала Лиза. – Ты поел? Ну и иди отсюда! Кстати, можешь включить комп, там пароля нет, и в Инет выйди. Вдруг есть соединение? Ты хотел про этих бусси спросить, я так понимаю?

– Биссу, – уточнил Артем.

– Они не обидятся, – усмехнулась Лиза. – А я помою посуду и постараюсь вспомнить.

– Ты помоешь посуду?! – изумился Артем. – Но ведь это не мужское дело!

– У нас товарищеское разделение труда, – сухо ответила она. – Ты готовил, я мою посуду.

– Товарищеское? – проворчал Артем. – Ну-ну!

«Когда я на тебя смотрю, у меня как-то мысли путаются…»

Он почувствовал, что губы его против воли расплываются в улыбке, и поскорее ушел в комнату. Если эта целительница Оксана поможет Лизе, если Лиза вновь обретет себя… Честное слово, он отстанет от этой странной банды! Он не будет им мстить, он ничего не будет расследовать! Он оставит их в покое, он…

«А тот человек, который выбросился с балкона? – словно бы шепнул кто-то ему на ухо. – А Людка, которую утихомирили лишь с помощью лошадиной дозы аминазина, а может быть, уже сделали ей лоботомию? А другие, о которых ты не знаешь, но представляешь себе, через какие муки они проходят? Тебе, получается, лишь бы эту женщину в постель уложить, а что с остальными станется? Ты же врач! Ты должен…»

– Да я сам знаю, что должен, – проворчал Артем, чувствуя, что лицо его горит от стыда. – Только не напоминай мне про клятву Гиппократа, ладно? Это просто так… минута слабости…

– Ты с кем-то говоришь? – удивленно спросила Лиза, входя в комнату и оглядываясь.

– Альтер эго разбушевался, – с кривой улыбкой ответил Артем. – Такой зануда, ты не представляешь! А ты что, уже вымыл…а посуду?

– Да гори она огнем! – отмахнулась Лиза. – Я вспомнила, что они говорили! Про эту целительницу. Короче, смысл в том, что, когда к ней приходишь, она что-то там делает – и ты снова становишься тем, кем был. Но это ненадолго – минут на пять. Это как доказательство ее могущества. А потом все снова начинается, весь этот бред… И ты должен заплатить, чтобы все опять наладилось – и теперь уже навсегда.

– Ну вот! Смотри, что получается! Предположим, этот парень кого-то колет. Может быть, колет и женщина. Есть такие шприцы-пистолеты, сила укола-удара пробивает даже очень плотную одежду, но игла настолько тонкая и острая, что сам укол практически неощутим… или разве что самую чуточку. Ч-черт… как-то раз Вика выспрашивала меня о таких шприцах… давно еще… теперь припоминаю, я ей о них рассказывал, конечно… кто бы мог представить, зачем ей это было нужно?!

– Никто, – сказала Лиза мягко. – Конечно, никто. Ладно, на чем мы остановились? Они кого-то колют. Потом выслеживают, где живет жертва. Так? И ждут примерно десять дней – видимо, таков срок действия этого лекарства – или как это время называется? Инкубационный период, что ли?

– Да, инкубационный период.

– А почему чешется?

– Наверное, это снадобье чесотку вызывает, я так думаю.

– Хорошо, прошло время, потом появляются эти двое, – продолжила Лиза. – В виде врачей со «Скорой». Врачам обычно люди доверяют… а в таком состоянии врач – просто посланец небес! Наверное, ко всем они являлись под тем предлогом, что перепутали адрес.

– Очень возможно. Хотя к Людке – ну, которая к своему мужу соседку приревновала, – приходили не двое, а только женщина, и уже не в форме врача «Скорой», а в стильной красной куртке, отделанной красным мехом.

– Фу-ты ну-ты! – хмыкнула Лиза.

– Вот именно, – кивнул Артем. – Но Людку уже увезла бригада психиатров. Дама в красной куртке ужасно огорчилась и передала Ляльке – это та самая соседка, из-за которой весь сыр-бор разгорелся, – рекламный листок целительницы Оксаны.

– В общем, эта парочка поставляет целительнице клиентов. Но чем же она их лечит?!

– Погоди, – поднял руку Артем. – Вот… Слушай.

Он взял листок и прочитал:

– «Пока я понял, что в моем случае всему виной не перерождение личности, не физиологическое безумие, а помрачающее действие «cor bissu», прошло немалое время, и сухие слова «гендерная дисфория», определяющие мое состояние в те месяцы моей жизни, так же «правдиво» описывают ее, как нейтральная фраза «мне было не по себе». Но теперь я знаю, что испытывают те, кто от рождения обречен на подобные страдания, теперь я знаю, как им помочь… бессмысленно воздействовать на них гипнозом, уговорами или электрошоком! Мозг можно перестроить, я это знаю, из развалин можно создать прекрасный дворец, а какие у него будут крыша, шпили, башни, балконы и окна, решит тот, кто захочет обрести себя истинного. Решит сам! И поможет ему в этом «cor bissu», но теперь его сила изучена и приручена. Я знаю все тонкости его воздействия, я знаю, как его можно синтезировать, я знаю о нем все!»

– Понимаешь? Сначала он сам попал под «помрачающее действие» этого средства! А потом научился им управлять, синтезировал его! Не знаю, кто этот человек, но он был великий ученый! И, как свойственно великим ученым, он был идеалистом. Он мечтал, чтобы «сердце биссу» помогало возвращать гендерную идентичность. Видишь, он пишет, что бесполезно воздействовать на страдания людей гипнозом и все такое… А я слышал, что многие психиатры пытаются уверить транссексуалов, что их можно вылечить гипнозом. Есть такой термин – репаративная терапия. Слово «терапия» говорит само за себя. Это очень широкое понятие, очень широкое! Репаративная терапия включала в себе как собеседования в группе, где каждый старается убедить себя в том, что он осознает свою проблему и борется с ней…

– Вроде общества анонимных алкоголиков или наркоманов? – спросила Лиза, но тут же уточнила: – Не подумай чего-нибудь такого, просто по телевизору такие собеседования показывали.

Артем кивнул:

– Вроде того. Иногда транссексуалов принуждают смотреть порнофильмы, где подобный им человек вступает в связь с особой своего пола, но при этом пациенту дают рвотное средство.

– Какой кошмар… Но алкоголиков и курильщиков так же лечат!

– А это аверсивная терапия – вообще кошмар, – кивнул Артем. – Слишком много побочных эффектов. В репаративной терапии используется также электросудорожная терапия – ну, электрошок. По-моему, это изощренное мучение человека, и больше ничего! Транссексуалы это понимают. И их вполне устраивает их «психологический пол». Многие женщины, ощущающие себя мужчиной, мечтают об операции, в результате которой им удаляют яичники, делают пластику грудных желез и моделируют член – пусть неполноценный, но все-таки придающий им необходимую уверенность для того, чтобы ощущать себя мужчиной. Но мне кажется, этот неизвестный доктор нашел некое уникальное средство, примиряющее транссексуала с его биологическим полом. – И он вновь прочитал: – «Мозг можно перестроить, я это знаю, из развалин можно создать прекрасный дворец, а какие у него будут крыша, шпили, башни, балконы и окна, решит тот, кто захочет обрести себя истинного». Если так, это в самом деле волшебное средство, способное вывести из гендерного ада множество людей! Но вряд ли он предполагал, что на этом средстве будут так гнусно наживаться.

– Ну, такое сплошь и рядом бывает, – философски заметила Лиза. – Хотели как лучше, а получилось как всегда. И все же, мне кажется, они – врачи. Потому что человек посторонний ничего бы не понял, что и как с этим веществом.

– Вряд ли тот листок – единственный… Думаю, там еще существует и подробная инструкция. Но он очень ценен для них! И они опасаются тех, кто может проникнуть в их тайну. Потому что днем, когда я, еще ничего плохого не подозревая, пообещал оставить этот листок в «аквариуме»…

– Где?! – испугалась Лиза.

– В диспетчерской, – усмехнулся Артем. – А вот она наш жаргон знала, эта женщина… Так вот, она сама за листком не пришла. Наняла за сто рублей мальчишку, сына официантки из кафе, что напротив нашей подстанции. А потом решила, видимо, что я вожу ее за нос. И поручила Вике украсть у меня листок.

– Скажи спасибо, что она тебя не прикончила во сне, твоя Вика, – проворчала Лиза.

Артем даже фыркнул:

– Ух ты, страсти какие! Твой папа пишет книжку про русский мат, а ты часом детективы не ваяешь?

– Детективы? – высокомерно усмехнулась Лиза. – Нет, не ваяю. Но читаю с удовольствием! Они – ты представляешь? – развивают логическое мышление и учат связывать концы с концами! А также напрягать воображение. Ну почему ты не можешь напрячь воображение и вообразить, что твоя Вика могла сделать тебе укольчик этого самого «сердца бусси», чтобы отомстить, чтобы обезопасить себя и обезвредить тебя? Каково тебе было бы стать женщиной, а?!

– Ну бусси, а биссу, – буркнул Артем, чувствуя, что у него даже руки похолодели от ее слов. Да… вот был бы ужас… Ужас – это даже не то слово!

– Он не обидится! – крикнула Лиза. – Какая, к черту, разница?

– Никакой, ты права, – покладисто кивнул Артем. – Но мы сейчас о другом… Эта женщина, наверное, потому не зашла на подстанцию, что боялась: ее могут узнать. Знаешь, врачей, фельдшеров, сестер, конечно, много, но все же наш мир весьма тесен.

– Ага… – задумчиво сказала Лиза. – И если бы у нас было ее фото, мы могли бы показать его кому-нибудь из ваших – и, возможно, узнали бы, кто она?

– Но фото у нас нет, – вздохнул Артем.

– Да ну, подумаешь, проблема!

Лиза схватила листок, ручку и присела к столу.

Артем с изумлением наблюдал полет ее руки над бумагой.

– Ты забыл, что я почеркушками увлекаюсь? – засмеялась она.

– Ничего себе, почеркушки… – Артем недоверчиво смотрел на красивое жесткое умное лицо, возникшее на бумаге. – Это она?!

– Да. В портретном сходстве можешь не сомневаться. Это – мой конек. В пейзажах я мажу, а портреты – без проблем! Если хочешь, раскрашу фломастерами.

– Да ну, не надо. Думаю, и так похоже. Говорят, у нее зеленые глаза.

– Точно, зеленые, – согласилась Лиза. – А вот и ее напарник, прошу любить и жаловать!

Она положила на стол другой листок, и Артем нервно стиснул зубы.

Ага, вот он значит, какой, этот… в мокасинах и замшевой куртке!

Девчачье какое-то лицо, изнеженное. Слабый подбородок. В принципе, симпатичный парень, но бесхарактерный какой-то. Или это ему просто так кажется, потому что…

– Ты к нему ревнуешь? – холодно спросила Лиза.

Артем покачал головой:

– И не ревновал никогда! Он просто помог мне поставить точку, а то я все на многоточии топтался. Ну, как там твой компьютер, выходит в Инет?

– Сейчас проверю.

Он ушла в другую комнату, а Артем, перевернув портрет парня, чтобы он его не отвлекал, снова всмотрелся в лицо женщины.

Красивая. Сильная. Решительная. И – беспощадная. Такие лица часто бывают у женщин-хирургов с большим опытом работы. Мама называла такие лица «безочарованными». Вот уж правда истинная…

– Представляешь, все еще нет Интернета! – сердито сказала Лиза, возвращаясь. – Что за свинство, платишь им немалые деньги, и то и дело такие вот пакости!

– А у тебя кто провайдер?

– Волга-телеком.

– А, Вобла-телеком! Ну и чего ты от них ждешь? Все нормальные люди от них уже в Дом. ру ушли. Хотя, честно говоря, он тоже иногда глючит…

– Я вижу, все глючат, кто-то больше, кто-то меньше, – проворчала Лиза. – Один ты – последний оплот нормальности!

– Ошибаешься, – угрюмо сказал Артем, вспомнив мокасины на полу в прихожей. – У каждого в шкафу – свой скелет. Ладно, сколько времени еще осталось до приема у этой Оксаны?

– Полтора часа.

– Слушай, у меня тут одна идея появилась… Надо в самом деле этот портрет кое-кому показать. Есть один человек – он чертову уйму народу знает. Давай выйдем из дома пораньше и попытаемся с ним встретиться? Он сегодня на подмену вышел. Может, на подстанции нашей будет, может, на каком-нибудь вызове. Я ему эти рисунки покажу. А потом поедем к этой целительнице на… где она там живет?

– На Трудовой, двадцать.

– Ну, не так уж и далеко от подстанции. Успеем!

– Слушай, а ты что, собрался со мной идти?

– Конечно. Скажу, что я твой… брат. Нет, лучше жених. Больше похоже на правду. Только не говори, что я этот… сама знаешь кто и к тебе клеюсь!

– Нет, я скажу, что ты просто дурак, хоть и гений! Тебе ни в коем случае нельзя со мной туда идти! Они у тебя листок этот украли? Они же тебя боятся! Они сразу неладное заподозрят, если ты придешь со мной!

– Ты права, – поразмыслив, сказал Артем. – Они запросто не станут тебе помогать, если заподозрят, что мы – вместе. Этого никак нельзя допустить.

– Вообще-то, я думала о том, что, если они узнают тебя, то могут тебя схватить и… ну, не знаю! Откуда мы знаем, какая у них там охрана?! И вообще, мне почему-то кажется, что это очень жестокие люди, они ни перед чем не остановятся. Ради денег, которые клиенты несут этой целительнице (а у них явно общее дело и общие барыши!), они стольких мужчин и женщин заставили ужасно, изощренно страдать! Они безжалостны и беспощадны. Да они, не задумываясь, уберут какую-то помеху вроде тебя! Только не говори опять, что я начиталась детективов!

– Да нет, я хотел сказать – мне приятно, что ты обо мне беспокоишься, – смущенно пробормотал Артем.

– Хм! – возмущенно фыркнула Лиза. – Кто про что, а курица – про просо! Ну ладно, пошли! Если ты хочешь заехать к этому своему человеку, который всех знает, нам надо поспешить. Мало ли где его разыскивать придется!

* * *

Настя как раз была на выдаче в абонементе, когда пришел этот дяденька. Он сразу показался ей странно суетливым. Когда он пальто свое длинное черное оставил на вешалке, долго-долго перед зеркалом охорашивался, губки бантиком складывал, причесывал жидкие волосы, пытаясь прикрыть лысину… Потом, как-то странно поджимаясь, он прошел в зал и спросил:

– А где дамские романы стоят?

Настя так удивилась, что даже забыла спросить у него читательский билет. Показала на стеллаж… и мужчина, смешно виляя задом, туда прошмыгнул.

«Наверное, жена его попросила для себя какие-то книжки взять, – подумала Настя. – Если бы он брал что-то для себя, наверное, спросил бы, где тут у нас детективы».

Там, за стеллажами, куда прошел странный читатель, вначале было тихо. Потом стало слышно, как он перебирает книги. Затем явственно зашелестели страницы. Потом… потом до нее донеслись странные звуки. Как будто кто-то всхлипывал.

«Он что, читает эти книжки и плачет над ними?» – растерялась Настя. И с трудом сдержала усмешку. Нет, что и говорить, ей и самой случалось иной раз всплакнуть над хорошим романом… она обожала Филиппу Карр и Мэри Стюарт, хотя признаваться в любви к дамским романам – это как-то «не комильфо». Но она все-таки девушка! А слышать, как мужчина рыдает над ними…

Да ну, глупости, этого не может быть! Наверное, с ним что-то случилось… может, ему плохо стало?

Настя осторожно выбралась из-за своего стола и прокралась к стеллажам. Посмотрела в просвет между книгами, ничего не увидела и отважилась заглянуть за стеллаж.

Да так и ахнула! Этот человек сидел на полу, подняв колени и уткнув в них голову, и просто сотрясался от рыданий. Рядом лежала раскрытая книжка. Настя ее сразу узнала: это была книга Барбары Картленд «Звезды в волосах». Прелесть что за роман! И там, конечно, имелись страницы, над которыми можно с удовольствием всплакнуть – особенно зная, что в романах Барбары Картленд все всегда кончается к общему удовольствию. Но не до такой же степени…

«Да он ненормальный! – сообразила Настя наконец. – Конечно! Больной! Может, из психушки сбежал. Надо «Скорую» вызвать!»

Она попятилась было, но вдруг человек поднял голову, и на Настю уставились его измученные глаза.

– Я погибаю, – простонал он. – Я схожу с ума! Помогите мне! Вы можете, я знаю!

– Конечно, конечно, – забормотала Настя. – Я сейчас позвоню и…

– Нет, умоляю… – простонал незнакомец. – Только не это! Я жертва… мне нужна помощь не тех, кто спеленает меня смирительной рубашкой и запрет в сумасшедшем доме! Мне нужна помощь человека, который способен излечить меня не таблетками и порошками, имеющимися в аптеке! Это должен быть человек, способный излечить душу, заблудившуюся во тьме!

– Настя, – послышался настороженный голос позади нее. – Немедленно отойди отсюда!

Это была Ольга Владимировна. Она подошла сзади и потянула Настю к себе.

– Уходи, быстро, – шепнула она. – Беги в мой кабинет и звони в «Скорую»! И дверь закрой! Я его задержу!

– Нет! – зарыдал человек. – Не бойтесь меня! Я несчастен, но не опасен! Мне стыдно рассказать вам! Это ужас, ужас… Еще вчера я был мужчиной! А сегодня утром я проснулся, ощущая душу женщины в теле мужчины – в своем теле! Я хочу красить губы, наряжаться в кружевное белье, покупать тряпки и читать дамские романы! При этом я помню, что был мужчиной! Но я – женщина! Нет, я мужчина! Я женщина!.. Я мужчина!..

Он рухнул на колени и принялся биться головой об пол. В руке он при этом сжимал желтую книжку Барбары Картленд с ее портретом в седых пышных кудрях, ярким румянцем, ослепительной улыбкой и сапожно-черными ресницами, – и это выглядело особенно жутко, так жутко, что нервы у Ольги Владимировны не выдержали. Она вытолкала Настю вон и выскочила вслед за ней. Заведующая вся тряслась, губы побелели:

– Какой ужас! Я так боюсь сумасшедших! Бежим! Бежим!..

– Он не сумасшедший! – воскликнула Настя, всхлипнув от жалости. – Он больной! Он больной, а моя тетя его сможет вылечить!

– Да нет, он – сумасшедший! – причитала Ольга Владимировна. – При чем тут твоя тетя?!

– Она лечит таких, лечит! – воскликнула Настя. – Я один раз слышала… там была женщина, вдруг почувствовавшая себя мужчиной; был и мужчина, который вдруг начал напяливать на себя женское белье и украл у жены ее косметику… Это ее особые пациенты! Она им как-то помогает! Она знает, как их лечить! Я потом видела их… они ей руки целовали, помните, я вам рассказывала?

– Да, кажется, помню… – неуверенно пробормотала Ольга Владимировна – и громко вскрикнула, потому что мужчина вдруг выскочил из-за стеллажа и бросился к ним с умоляющим выражением лица:

– Ради Господа Бога! Мне не послышалось?! Вы знаете, кто может мне помочь?! Я слышал, есть такая целительница Оксана… мне говорили, она исправляет подобное безумие… особенное безумие – безумие пола! Отведите меня к ней!

Он упал на колени и схватил Настю за руки.

Ей было страшно смотреть в его молящие глаза, и в то же время жалость переполняла ее сердце.

– Слушай, – шепнула Ольга Владимировна, – а тетя не рассердится, если ты его приведешь? Ты, кажется, говорила, что она берет за свою работу очень дорого? А вдруг… а вдруг…

– У меня есть, есть деньги! – зачастил мужчина. – Я, сколько надо, заплачу! И вам, и вам тоже – за помощь, за посредничество! Заплачу, сколько вы скажете!

– Да вы что?! – возмущенно воскликнула Настя. – Неужели я возьму деньги с человека, который так страдает?! Да что же – души у меня нет?!

«Ума у тебя точно нет», – подумал Мокрушин и украдкой подмигнул Барбаре Картленд, которая улыбалась ему своей ослепительной фотографической улыбкой.

* * *

Искать Иван Иваныча – а именно ему хотел Артем показать рисунок Лизы – долго не пришлось.

Экипаж третьей бригады оказался на вызове на Советской площади. Больную надо было везти в тридцать пятую больницу, на Республиканскую улицу, и, когда «газель» проезжала перекресток Ванеева – Сусловой, Артем и Лиза уже ждали машину там.

«Газель» на мгновение притормозила, Иван Иванович высунулся из салона:

– Покажи картинку!

Артем развернул рисунок:

– Вот она.

– Я ее знаю, – сказал фельдшер решительно. – Я ее видел… определенно видел, причем именно на нашей подстанции! Осталось вспомнить, кто она… Я тебе позвоню, доктор Васильев, если вспомню, а сейчас даму срочно в тридцать пятую надо сопроводить, сам понимаешь.

И «Скорая» умчалась, сиреной разгоняя по сторонам «гражданские» машины.

– Странно, что «Скорой» все еще кто-то дорогу уступает, – сказала Лиза, глядя ей вслед.

– На самом деле не всегда, – угрюмо проговорил Артем. – У меня был случай, когда человек умер в машине… в пробке. И не только у меня такие случаи бывали. А поделать ничего нельзя. Если только для сопровождения вызывать полицию! Их еще как-то боятся.

– Знаешь, мне бы очень хотелось поехать туда… ну, на Трудовую… в сопровождении полиции. А то… как-то не по себе мне.

– Давай возьмем такси, – сказал Артем и махнул рукой.

Машина вскоре остановилась.

– Куда мы едем? Еще времени полно, – удивилась Лиза.

– На Главпочтамт.

– А, понятно. В Интернет выйдем?

– Во-во!

В неуютном, слишком просторном, бестолково заполненном разнообразными торговыми точками зале Главпочтамта они сели рядышком перед компьютером, на котором сияла жизнерадостная и лукавая эмблема «Mozilla Firefox». Артем нашел безотказный Гугл и спросил, что такое bissu. В ответ вывалилось неисчислимое количество текстов – по-английски.

– У тебя с английским как? – с самым независимым видом спросил Артем.

Лиза пожала плечами:

– Все время собираюсь пойти на курсы. А у тебя как?

– Аналогично.

– Отсталые мы какие, – вздохнула она, и у Артема сердце затрепыхалось в горле от этого «мы».

– Отсталые… – с трудом выговорил он, не в силах сдержать улыбку. – Ну, давай тогда спросим по-русски, вдруг…

Набрали. Гугл и в самом деле оказался безотказным. И выдал им целое море самых разнообразных сведений. К примеру, о том, что некий Кристиан Биссу в 1959 году снялся в драматическом фильме режиссера Мишеля Гаста под названием «И приду плюнуть на ваши могилы».

Артем и Лиза переглянулись – не без испуга. Обоим одновременно пришла в головы мысль, что у этого несчастного актера, сыгравшего в фильме с таким жутким названием, вдруг вынули сердце и…

– Да ну, чепуха, – решительно сказал Артем и кликнул на другую ссылку.

Планета Бисс (а вовсе даже не Биссу!), оказывается, была местом действия некоторых эпизодов «Звездных войн». На этой планете укреплялась темная сторона Силы.

«Звездные войны» Артем смотрел, но как-то без особого энтузиазма. Ясно – осечка.

Потом на «Mail.ru» кто-то задал вопрос: «Как различить биссу от логгерхед и от зеленой?»

Артем и Лиза с интересом прочли ответ:

«БИССА сходна с зеленой черепахой, однако заметно мельче ее. Взрослые особи бывают шестидесяти-восьмидесяти, изредка – до девяноста сантиметров в длину. Панцирь биссы имеет сердцевидную форму, задняя часть его сильно сужена и заострена. Щитки панциря у молодых особей заметно налегают друг на друга спереди назад, но с возрастом это налегание уменьшается и затем вовсе исчезает. На передних ластах биссы обычно по два когтя. Верхняя челюсть выступает вперед над нижней и вооружена, в отличие от челюстей зеленой черепахи, острым зубцом. Панцирь сверху коричневый, с красивым желто-пятнистым рисунком».

– Похоже на то, что нужно?.. – нерешительно сказала Лиза. – А? Может, из сердца этой черепахи делают какое-то снадобье…

– Черепаха? И перемена пола? – скептически пробормотал Артем. – Не верю!

Однако следующая ссылка с веб-сайта «Клуба кулинаров», которая называлась «Черепаховый суп», заставила их просто прилипнуть к экрану.

«В Китае каждая из провинций славится своими традиционными блюдами. В Хэйбее таким блюдом считается настоящий деликатес – черепаховый суп. Из-за фосфатов и йода, которые в большом количестве содержатся в организме черепашек, питающихся морскими водорослями, он обладает целебной силой. Из этого легко можно сделать вывод, что для приготовления именно этого полезного блюда подходит только один вид черепах – зеленые, или суповые. Но часто ходили слухи о том, что люди, полакомившиеся мясом черепашек, начинали мучиться болезнями живота. Это действительно могло быть правдой, но только для определенной породы черепах – биссу. Дело в том, что эти черепахи могут без вредных последствий для себя поедать ядовитых морских обитателей, яд которых накапливается в черепашьем жире. Опытные рыболовы из Шри Ланки, поймав биссу, потрошили ее и кидали печень голодным воронам. Если птицы отказывались от такого «подарка», мясо ядовитой черепашки выбрасывали. Кстати, интерес для гурманов представляют также черепашьи яйца, которые обладают укрепляющим и возбуждающим воздействием на организм. А среди любителей нетрадиционной медицины известен порошок из высушенных половых органов самца черепахи, который следует добавлять в ром для увеличения потенции».

– Значит, все же черепаха! – сказала Лиза.

– Да, очень может быть, – неохотно согласился Артем. – Но давай еще посмотрим.

Он вернулся к странице ссылок. «Профессиональная косметика из Испании Natura Bisse», «Фото черепахи Бисса, морская кожистая черепаха», «Ключи BISS, Constant Cw, Новые ТВ-Ключи, таблицы каналов», «Юрий Биссе, Yuri Bisse, Интервью тренера по Тай-Бо»… и вообще, сбоку припека – «Парикмахерская социальная сеть», «Пластиковые окна «Биссектриса», «Скачать песню Виктора Бисевского бесплатно и без регистрации», «Запреты. Третий пол (by National Geographic)»…

Третий пол?.. Что-о?!

Он кликнул мышкой… Фотографии каких-то темнокожих татуированных людей, видимо, жителей стран Юго-Восточной Азии. Ага, судя по подписи, их племя называется бугисы. А вот еще одна строка:

«Верховный жрец Пуанг Матуа готовится к ежегодной церемонии плодородия земли. Он подготавливает пищу в подношение божествам, которые – как верят бугисы – принесли на землю жизнь.

Для бугисов Пуанг Матуа не является ни мужчиной, ни женщиной. Он биссу – отдельный могущественный гендер, воплощающий в себе мужское и женское начала. Изначально к биссу относили только гермафродитов. Наличие мужских и женских признаков отличало их от всех людей и делало в глазах соплеменников совершенными. Благодаря своей физической уникальности и сакральности они становились священниками. Сегодня далеко не всегда биссу являются гермафродитами (видимо, они рождаются в недостаточном количестве). Божествам служат и те, кого европейцы называют трасвеститами. Их тоже называют биссу. Бугисы верят, что биссу может стать любой, кто примет особое снадобье, но секрет его хранится в строжайшей тайне».

Итак, черепашки оказались ни при чем. Биссу – это название людей, гермафродитов или трасвеститов! А «сердце биссу» – это, видимо, просто название того самого снадобья, о котором упоминается в статье.

Секрет этого снадобья хранится в строжайшей тайне… Но как-то ведь узнал его тот человек, написавший шифрованные записки!

Артем и Лиза таращились друг на друга, переваривая эту сногсшибательную информацию, как вдруг зазвонил телефон в кармане у Артема.

– Алло?

– Слушай, я вспомнил ее, – воскликнул Иван Иваныч. – Эту журналистку!

– Какую журналистку?!

– Ну, ту, чей портретик ты мне показал, забыл, что ли? – с досадой сказал фельдшер. – Ее зовут Майя Семибратова. В «Новостях Поволжья» работает. Лет пять тому назад – тебя у нас тогда еще не было, ты еще, наверное, учился, – она писала для газеты материал про наших врачей. Ездила с нами по вызовам, с тем экипажем, где я был, тоже каталась. Выспрашивала про интересные случаи, что-нибудь необыкновенное ей нужно было. А у нас – чего уж такого необыкновенного? Жизнь – смерть… Текучка… Она говорила, что ее главный требует, чтобы в материале был «цимес». Я еще спросил, он что, еврей, что ли, а она говорит – нет, но это его любимое слово. Ну, видно, у нас она этот цимес так и не нашла, потому что сама его придумала. Да как лихо!.. А потом статья попала в Интернет, и теперь ее чертов цимес гуляет по всем материалам, в которых есть хоть слово о «Скорой». Может, и ты эту фигню читал, типа, как экипаж везет буйного бомжа в больницу, а он куражится всяко, ну, они и не выдерживают, высаживают его где-нибудь в темном углу и делают вид, что сейчас расстреляют, как фашиста. А когда он потом начинает жаловаться, его считают психом. Или еще прикол – дескать, ездили-ездили врачи на вызовы к старухе, которая всех скандальностью своей затрахала. И однажды врач и фельдшер у нее дома сели – и давай на гармошке играть! Она названивает на подстанцию – кого вы ко мне прислали?! Они тут у меня на гармошке играют! А ребята, конечно, гармошку уже припрятали и все – чин чинарем. Говорят, глюки у бабки. Ну, за ней «танковую бригаду» послали и увезли на улицу Июльских дней! Еще один ее цимес помню… после этого один хороший парень у нас аж в Волгоград переехал, смеха не вынес. Будто бы он пьяный пришел на работу и, когда они на вызов приехали, уснул, едва войдя в квартиру. А там старушенция, типа, умершая была, ну, родственники и вызвали врачей – смерть удостоверить. Фельдшер ей челюсть подвязал платком. Тут врач, значит, проснулся и с бодуна говорит: «А, у бабушки зубки болят!» Во цимес, да?

– Слушай, Иван Иваныч, да я ж эти байки читал… в самом деле, ими Интернет полон! Так это она все насочиняла?!

– Ну да, она. Был страшный шум, наши вообще в суд собрались подавать, ее чуть с работы не поперли, главный лично извинялся перед врачами в каком-то номере газеты, а потом как-то все затихло-засохло… а по городским газетам прошла серия негативных статей о нашей медицине, прямо живого места от всех нас не оставили. Все понятно: «с Дона выдачи нет», журналюги за своих кого хочешь порвут! Так эта сучка и осталась работать в «Новостях». Ходили слухи, что ей вообще все врачи бойкот объявили, уж не знаю, где она там лечилась, если что-то с ней случилось, наверное, только в платных больницах. А может, и не лечилась, может, она здоровая, как лошадь. А с чего ты вдруг о ней спрашиваешь?

– Да так, случайно дороги пересеклись. Спасибо, Иваныч,