/ Language: Русский / Genre:love_history / Series: Преступления страсти. Ревность

Перстень королевы (Роберт Деверо, граф Эссекс – королева Елизавета. Англия)

Елена Арсеньева

Ревнует – значит, любит. Так считалось во все времена. Ревновали короли, королевы и их фавориты. Поэты испытывали жгучие муки ревности по отношению к своим музам, терзались ею знаменитые актрисы и их поклонники. Александр Пушкин и роковая Идалия Полетика, знаменитая Анна Австрийская, ее английский возлюбленный и происки французского кардинала, Петр Первый и Мария Гамильтон… Кого-то из них роковая страсть доводила до преступлений – страшных, непростительных, кровавых. Есть ли этому оправдание? Или главное – любовь, а потому все, что связано с ней, свято?

Елена Арсеньева

 Перстень королевы

(Роберт Деверо, граф Эссекс – королева Елизавета. Англия)

Ревность – это источник смертных мук для любящего.

Карло Гольдони

Королева ждала гонца. Она сидела в углу, на самом неудобном кресле, глядя в пространство невидящими глазами. Мерный голос чтицы разносился по комнате. Королева делала вид, что слушает.

Гонец должен прибыть. Он пришлет гонца. Иначе… Да нет, он же не сумасшедший! Ему не хочется умирать, он еще так молод и красив! Он пришлет гонца.

Руки королевы, руки необычайных красоты и изящества, белые и нежные, словно у юной девушки, руки, которые она так любила показывать, зная, что с некоторых пор они составляют главное орудие ее кокетства, нервно комкали, тискали, рвали платок. Фрейлины, притулившиеся поодаль, встревоженно смотрели, как с тончайшего шелка отлетают блестки и мелкие жемчужины, которыми была украшена кайма. Для того чтобы вытирать слезы или пот, платок, изготовленный в модном стиле «picadilli», конечно, жестковат, это скорее предмет роскоши, прелестно подходивший по цвету к темно-зеленому платью с жестко накрахмаленным кружевным воротником и манжетами соломенного цвета… Но скоро от платка ничего не останется!

Разумеется, фрейлин тревожила не судьба платка.

Раздался топот копыт и стук колес кареты по каменным плитам двора. Королева нервно повернула к окну голову, отягощенную знаменитым рыжим париком, прислушалась. Голоса во дворе, потом эхо торопливых шагов по дворцовым переходам…

Ну вот, наконец-то! Сейчас появится гонец из Тауэра. Он подаст королеве нечто… Она постарается сдержать счастливую улыбку и сначала для приличия нахмурит брови. Потом с притворной досадой пожмет плечами, скажет высокомерно:

– Ну что ж, королевское слово надо держать!

И подпишет приказ о помиловании. И сожмет в ладони то, что подал ей гонец, и забудет все, что отягощало и мучило ее, и не будет на свете женщины счастливее, чем она!

Дверь отворилась. Все уставились на вошедшего.

Королева удивилась. Это был Роберт Сесил, член тайного совета, сын знаменитого лорда-казначея Уильяма Сесила, игравший теперь при дворе почти такую же роль, какую некогда играл его отец. Королева, любившая окружать себя красивыми мужчинами, делала исключение для этого малорослого горбуна. Он был умен, хитер и верен, как и его отец, – незаменимый человек! Роберта Сесила королева всегда встречала приветливой улыбкой. Но сейчас глаза ее блестели лихорадочным ожиданием. Он – гонец? Странно… Сесил был последним человеком, кого он выбрал бы для такой миссии, к кому обратился бы за помощью. Но, наверное, у него не было выбора…

«Бедный мой мальчик… Любимый мой мальчик… Как же должна была страдать твоя гордость, если ты решил обратиться за помощью к своему первому обвинителю! Но ничего. Я исцелю все твои раны, я подниму тебя на такую высоту, на какую еще не поднимался никто, даже Лейстер. Даже Лейстер!»

Королева отшвырнула истерзанный платок, нетерпеливо протянула руку, с трудом разомкнула спекшиеся, пересохшие от волнения губы:

– Ну, давайте, давайте скорее!

Сесил взглянул недоуменно:

– Простите, ваше величество, я не понимаю…

Королева резко выпрямилась:

– Что это значит? Разве он не передал вам перстень? Давайте же его скорей, и я сейчас же…

Она осеклась. Сесил поклонился:

– Ваше величество, при нем не было никакого перстня. Как и положено, его обыскали перед тем, как он положил голову на плаху, он сам вывернул карманы.

– Положил голову на плаху… – непонимающе, эхом, повторила королева. – Кто?

– Ваше величество, я прибыл сообщить вам, что казнь свершилась. Роберт Деверо, граф Эссекс, государственный преступник, был казнен полчаса тому назад на лужайке Тауэра, позади Башни Цезаря… по вашему повелению: как вы помните, вы сами заменили публичную казнь на этот скромный акт…

– Что? – тихо сказала королева.

– Казнен, – терпеливо повторил Сесил. – Палач отрубил ему голову тремя ударами, уже первый из которых оказался смертельным, совершенно лишив сознания и движения. Разве вы не слышали пушечного выстрела, который возвещал о свершении казни?

Королева, такое впечатление, не слышала вообще ничего.

– Где перстень? – промолвила она, слабо шевеля губами. – Он должен был передать вам перстень для меня, ведь в том перстне был залог его жизни. Когда-то я дала ему слово, что, получив перстень, забуду все обиды и вспомню только о той любви, которую питала… которую всегда буду питать к нему… Я вспомню и…

Сесил мрачно кивнул. Он что-то в таком роде слышал, о каком-то перстне, подаренном королевой Эссексу еще давно, в самый разгар его успехов при дворе… Но у несчастного узника, которому час назад отрубили голову, никакого перстня не было, Сесил готов был дать голову на отсечение!

Он невольно содрогнулся от столь мрачного каламбура. И наконец-то понял, почему узник вел себя так странно. Он был в общем-то спокоен, однако с некоторым нетерпением оглядывался, словно ожидал, что в тесный дворик вдруг войдет кто-то… Чудилось, даже положив голову на плаху, он все еще не верил, что сейчас расстанется с жизнью. Он ждал, он терпеливо ждал!

Ждал помилования, которого так и не последовало…

Интересно, куда запропастился перстень, от которого зависела жизнь приговоренного? Был послан королеве и пропал? Его присвоил гонец? Или кто-то во дворце перехватил его и припрятал? Что и говорить, у Роберта Деверо, графа Эссекса, было немало врагов, Роберт Сесил находился в их числе, и еще неизвестно, как бы он поступил, попади ему в руки заветный перстень королевы! Но сейчас (редкий случай!) совесть его была чиста. И перед королевой, и перед бывшим другом его детства – графом Эссексом, Робертом Деверо.

– Эссекс мертв, ваше величество, – проговорил он беспощадно. – У королевы Англии стало на одного врага меньше. Думайте об этом, думайте прежде всего об этом…

«И вам станет легче!» – чуть не сказал он вслух, но вовремя прикусил губу.

Королева… Слышала она его или нет? Смотрела в никуда, чуть шевеля губами, иногда хмурясь, иногда слабо улыбаясь. Что видела она в это мгновение, с кем из двух Робертов – уже навеки потерянных для нее! – мысленно говорила?

Роберт первый

1576 год. Королева Елизавета навестила замок своего министра, лорда-казначея Уильяма Сесила, лорда Берли. Тотчас после сэра Уильяма к королеве с не слишком-то ловкими поклонами приблизились два мальчика лет десяти: Роберт Сесил, который уже тогда, бедняжка, был нескладен и сутул, а в будущем обещал сделаться и вовсе горбатым уродцем, и еще один – высокий, с каштановыми волосами, с яркими глазами, с высокомерным лицом.

– А это еще кто? – удивилась Елизавета, знавшая, что у сэра Уильяма всего один сын.

– Это сын Уолтера Деверо и леди Летиции Ноллис, – сказал лорд Сесил, сделав самое скромное и невыразительное лицо, особенно когда произнес имя дамы.

Леди Летицию с некоторых пор королева называла не иначе как «волчица» и ненавидела ее, пожалуй, больше всех на свете. На этой проклятой Летиции тайно женился единственный человек, кого любила «королева-девственница», – любила отнюдь не той любовью, которая приличествовала бы этому ее званию, зато любила всю жизнь. Роберт Дадли, граф Лейстер, «сердце двора», «глаза королевы», красивейший из мужчин, богатейший и знаменитейший из англичан, обладатель самой скандальной славы, ставший, как уверяли смакователи тайных сплетен, любовником Елизаветы еще в те незапамятные времена, когда она была узницей своей сестры Марии Тюдор, по прозвищу Кровавая, и содержалась в замке Гетфильд…

В ту пору, читая ежевечернюю молитву, Елизавета не знала, сможет ли прочесть утреннюю – жизнь ее воистину висела на волоске, ведь Мария, одержимая ревностью и завистью к более молодой и более красивой Елизавете, с рассудком, помутненным болезнью, подозревала единокровную сестру во всех мыслимых и немыслимых заговорах с целью захвата короны. А вот Роберт Дадли и в самом деле стал участником одного из таких заговоров, имевших целью возвести на трон «протестантскую королеву» Елизавету вместо ярой католички Марии, которая зажгла в Англии такое множество костров для еретиков, что жители Лондона жили в ядовитом чаду и жутком запахе горевшей плоти. На один из таких костров была прямая дорога Дадли – на костер или на плаху, где недавно расстался с головой его отец, лорд Нортумберленд. Однако, лишь взглянув на Роберта, Мария заколебалась. У жесткой королевы не нашлось сил лишить жизни такого красавца! Обаяние Дадли было поистине бесовское, он был создан на погибель женщинам – королевам и потаскухам, молодым и старым, замужним и девственницам, которые с превеликой охотою расставались в его объятиях со своим главным сокровищем. Рассталась и Елизавета… И с той минуты она почувствовала, что рождена на свет ради этого мужчины.

После того как Мария оставила Дадли в живых, он был выпущен из Тауэра свободным от всех обвинений, получив обратно все отнятое: имущество и звание. Елизавету же продолжали держать в Гетфильде. Конечно, она не теряла там времени даром: изучала языки, историю, музыку, литературу, беспрестанно танцевала. Ах, как она обожала танцы! И на всю жизнь сохранила эту страсть, каждый день начиная с шести-семи гальярд… А ночами она открывала окно своей спальни, ожидая возлюбленного. Слухи о том, что Роберт Дадли слишком часто исчезает из Лондона и что его якобы видели на дороге, ведущей в Гетфильд, дошел до королевского дворца. Мария разъярилась так, что даже ее супруг, Филипп Испанский, втихомолку ненавидевший свою жену, толстую старообразную англичанку, и исполнявший свои обязанности по отношению к ней с нескрываемой скукой, почувствовал что-то вроде изумления: да неужели сия увесистая истеричная матрона способна на столь изысканные чувства?!

По счастью, о вспышке королевской ярости Дадли узнал от верных людей и успел не только предупредить Елизавету об осторожности, но и предпринять кое-какие шаги. Например, жениться. Избранница его Эми Робсарт – прелестное, незамысловатое существо, мечта любого мужчины… если только он не лелеет честолюбивых замыслов, которые не имеют границ.

Шаг был ужасным для Елизаветы, но единственным, который мог успокоить ревность Марии Кровавой, а главное, утихомирить недоброжелательные слухи, которые начали роиться вокруг имени узницы Гетфильда. Дадли верил – или надеялся, что иногда почти одно и то же, – что Елизавета станет королевой. И сейчас он думал больше о ее репутации, чем о том, как будет разрубать им же самим завязанный гордиев узел. Он верил в свою счастливую звезду, верил, что имя этой счастливой звезды – Елизавета.

Как ни удивительно, Роберт не ошибся. В один прекрасный день (то есть он был, конечно, прекрасен для очень многих, только не для королевы Марии!) 1558 года Мария Тюдор покинула сей мир, освободив трон не для своего супруга Филиппа Испанского, а для нелюбимой и презираемой (Мария считала Елизавету незаконнорожденной, поскольку та родилась через три месяца после свадьбы Генриха VIII с Анной Болейн, стало быть, зачата была во грехе) младшей сестры. Филипп, правда, пытался зацепиться за престол, предложив свою персону в качестве супруга для новой владычицы Англии, коронование которой состоялось 15 января 1559 года, однако Елизавета вежливо, но непреклонно отклонила его предложение, заявив, что принадлежит своей стране, а о замужестве пока не помышляет.

Ее слова стали настоящей ловушкой для многочисленных претендентов на руку и сердце молоденькой королевы, которые так и ринулись к ней со всей Европы, словно мухи на мед.

Елизавете было не впервой отказывать женихам. Еще когда она пребывала в заточении в опостылевшем Гетфильде, Мария изо всех сил старалась сосватать ей герцога Савойского, однако Елизавете совершенно не улыбалось променять одну тюрьму на другую, удалиться в какую-то там замшелую, провинциальную Савойю, навсегда распростившись с надеждой сделаться английской королевой, поэтому она отговорилась тем, что вообще не намерена выходить замуж, а тем паче – покидать Англию. Теперь таким «герцогам Савойским» стало имя легион – электор палатин Казимир; эрцгерцог австрийский Карл (племянник, между прочим, Филиппа Испанского); герцог Голштинии; Эрик, наследный принц Швеции и дядя датского короля (он оказался необычайно настойчив!)… И даже сам Карл IX Французский был предложен молодой английской королеве в приватном письме Екатерины Медичи! Ну и, конечно, Филипп Испанский не оставлял Елизавету в покое. Все получили отказ.

Решив, что государыня не желает выходить замуж, так сказать, на сторону, и всячески ее позицию одобряя, английские джентльмены тоже принялись лелеять смелые матримониальные планы. Себя в качестве принца-консорта (ну, а прямо скажем – будущего короля!) предлагали кавалер Пикеринг, граф Арондель, граф д’Арран… Да множество их было, опять-таки. Им тоже не повезло.

Тогда от парламента была послана к молодой королеве целая депутация с просьбой выбрать хоть кого-нибудь! Елизавета отвечала:

– Для славы Божией, для блага государства я решилась нерушимо хранить обет девства. Взгляните на мой государственный перстень, являющийся символом власти, им я уже обручилась с супругом, которому буду верна неизменно до могилы. Мой супруг – Англия, дети – мои подданные. Если польза и счастье последних потребуют от меня принесения им в жертву моей девической свободы, я изберу себе в супруги человека достойнейшего; но до тех пор желаю, чтобы на моей гробнице начертали: «Жила и умерла королевой и девственницей!»

Опять расплывчатые обещания – «если», «до тех пор»… Дадли встрепенулся. Ему виделась в словах королевы лазейка, оставленная нарочно для него. Разве не он был самым достойнейшим, который уже владел телом и сердцем королевы? Она ведь теперь так и называла его – сердце двора. Дадли был пожалован в обершталмейстеры королевы, в кавалеры ордена Подвязки с придачей замков и поместий Кенилворта, Денби и Черка. Он получил право беспошлинно вывозить из страны шерсть, королева подарила ему двенадцать тысяч фунтов стерлингов на мелкие расходы, а поскольку в Англии не было мужчины-государя, который бы командовал рыцарскими турнирами (а Елизавета обожала такие забавы!), она поручила выполнять обязанности распорядителя Роберту Дадли. Королева словно нарочно делала его достойнейшим претендентом на свою руку.

Но людей поражало не только это. Елизавета непрестанно беседовала с Робертом, подзывала его к себе, смотрела на него… А когда его не было рядом, говорила лишь о нем.

Сэр Джеймс Мелвилл, посол Шотландии при английском дворе, писал в своем отчете: «Сама Елизавета помогала ему одеться к парадному приему, а он в это время стоял на коленях перед ней и был очень серьезен и покорен, но что касается королевы, то она не могла удержаться от того, чтобы не положить руку ему на шею, и улыбалась, в то время как и я, и французский посол стояли возле нее…»

Конечно, он был очень красив. Очень. Назвать такого красавца мужем мечтала бы каждая женщина, даже королева!

Одна неувязка – сэр Роберт был женат…

И вот пронесся слух – бедная леди Дадли, оказывается, тяжело больна. Кто бы мог подумать! Какое несчастье – она не заживется на свете. Она так убита вестью о своей страшной болезни, что непрестанно помышляет о самоубийстве. Нет, нет, сэр Роберт не верит, что Эми возьмет такой грех на душу. Конечно, она будет терпеть, как велел нам Господь…

Однако долго терпеть Эми не пришлось. Однажды случилась в соседнем городке ярмарка – знаменитая Абингтонская ярмарка. Все слуги из принадлежащего Дадли имения Камнор-Плейс отправились туда поразвлечься, а когда вернулись, нашли леди Эми лежащей у подножия лестницы с переломанной шеей.

Должно быть, оступилась, бедняжка, на ступеньке, да и покатилась вниз кубарем… А может быть, не оступилась? Может быть, все же покончила с собой?

Кто ж знает! Ни единого человека при том не было…

Не было-то не было, однако немедленно поползли слухи. Странные слухи! Якобы кто-то видел каких-то неизвестных людей, входивших в дом, где находилась одна хозяйка… Потом якобы там раздавались женские крики… затем неизвестные визитеры спешно умчались от дома, гоня лошадей во всю прыть… А что, если это были наемные убийцы? Убийцы, которых послал муж Эми, чтобы освободить место рядом с собой для королевы, которая, по слухам, влюблена в него, как безумная?

Когда слухи дошли до Елизаветы, она пришла в неистовство. Как мог сэр Роберт поступить столь неосторожно?! Конечно, они не раз беседовали о том, какая, мол, жалость, что их разделяет другая женщина… Конечно, они не раз строили планы, как превосходно, как справедливо и благородно правили бы государством вместе… Но неужели Роберт мог оказаться столь глупым, чтобы принять всерьез, за чистую монету байки, которыми всегда кормят милых сердцу мужчин влюбленные женщины?!

Себе-то, наедине с собой, Елизавета могла признаться, что никогда не желала смерти Эми. Конечно, когда-то она страшно ревновала любовника к погибшей бедняжке – особенно в первое время после их свадьбы. Представить, как ее возлюбленный лежит в объятиях другой женщины… Но потом это прошло. Роберт сумел убедить ее, что между ним и Эми нет никаких супружеских отношений. Ну да, ведь у них не было детей, значит, они не спали вместе…

А вообще, если честно, оказалось, что Елизавете жилось на свете куда легче, когда Роберт был женат. Что может быть приятней для женщины, чем оставаться вечным объектом обожания – недосягаемым объектом? Она совсем не хотела замужества, которое обернулось бы триумфом для Роберта и унижением для нее.

И теперь Елизавета страшно разозлилась. Любовь – это, конечно, прекрасно, но ведь она не только любовница Дадли. Она – королева, которая снизошла до него, подобно тому как богини снисходили до смертных. А он… Зачем, интересно, ей слушать намеки со всех сторон, мол, закона-то в Англии, оказывается, два – один для всех, а другой для королевского фаворита?

О, конечно, Елизавета всегда была убеждена, что родилась для этого мужчины, однако сейчас она несколько призадумалась и пришла к выводу: а ведь, пожалуй, она родилась прежде всего для трона!

Сэр Джеймс Мелвилл, шотландский посол, относившийся к молодой королеве с симпатией и антипатией в равных долях, частенько остерегал ее от поспешного выбора мужа. И вот что он писал в своих донесениях в Эдинбург: «Елизавета отвечала мне, что никогда не желала выйти замуж, на что я сказал ей: «Мадам, не трудитесь говорить мне это. Я знаю ваш нрав: вы думаете, что как только выйдете замуж, то станете всего лишь королевой, а сейчас вы – и король, и королева в одном лице… Вы не потерпите, чтобы вами командовали…»

Теперь Елизавета открыто выказывала Дадли свое нерасположение, и, когда ей на подпись положили приказ о возведении его в графское достоинство (королева давно обещала сделать его графом Лейстером), она в гневе разорвала бумаги, так что пришлось писать новое представление. Конечно, она не переставала любить Роберта, однако изо всех сил делала вид, что он ее не так уж интересует. Причем так хорошо делала, что и сам Роберт в это поверил.

Сердце его ожесточилось…

Он направил тайное письмо королю Испании Филиппу II. Дадли поклялся, что если испанский король уговорит Елизавету выйти замуж за него, за Роберта Дадли, то он взамен всегда будет стоять на страже испанских интересов в Англии. Между строк вполне можно было прочесть обещание способствовать интересам католической церкви в протестантской стране, каковой являлась Англия.

Это была самая настоящая государственная измена! Френсис Уолсингем, организовавший в Англии тайную секретную службу и раскрывший интригу, ожидал, что Дадли попадет сначала в тюрьму, а там и под топор палача. Однако и волос не упал с головы королевского фаворита. Но Роберт наконец понял: не видать ему короны, не видать трона, Елизавета вечно будет водить его за нос и никогда не разделит с ним власть. Тогда чего ради он проводит жизнь в бездарном, бессмысленном одиночестве?! Чего ради принужден раз за разом читать леденящий душу отказ Елизаветы: «Видит Бог, милорд, я высоко ценю ваши достоинства и сделала для вас многое, но милости короны не должны принадлежать одному в ущерб другим… Я предпочту видеть в своем государстве одну повелительницу и не иметь повелителя…»

А ведь когда-то Елизавета клялась, что будет принадлежать ему, ему одному… Так горестно размышлял Лейстер. Он подал в отставку, и она была принята. Вот тут-то судьба и поставила на его пути Летицию Ноллис, леди Деверо, графиню Эссекс, жену бывшего наместника Ирландии Уолтера Деверо.

Эта дама находилась в родстве с Елизаветой – строго говоря, королева приходилась ей троюродной теткой, – но Летиция была младше на восемь лет. Правда, чтобы не подчеркивать разницу в возрасте, Елизавета называла ее просто кузиной. В Роберта Дадли Летиция была влюблена всю жизнь – с тех самых пор, как увидела его первый раз: двадцатипятилетняя Елизавета, которой только что объявили, что сестра ее умерла, ехала тогда по улицам Лондона, заполненным восхищенным, обожающим ее народом, а рядом с ее каретой гарцевал невероятный красавец – Роберт Дадли… Вот с тех пор он и не шел из мыслей Летиции, и, даже выйдя замуж за графа Эссекса, она мысленно прелюбодействовала с фаворитом королевы. Леди Деверо родила своему мужу одного за другим четверых детей (Пенелопу, Дороти, Роберта и Уолтера), но в сердце своем хранила страсть к графу Лейстеру. Она и ревновала Дадли к королеве (да, вот такой неразумной, такой влюбленной была Летиция!), и в то же время радовалась, что Елизавета крепко держит Роберта: ведь, пока тот при ней, он не сможет жениться на другой! Когда королева вдруг заболела оспой и некоторое время была при смерти (на то время она назначила Роберта Дадли регентом, но, лишь выздоровела, немедленно уничтожила этот приказ), Летиция страшно боялась, что Елизавета умрет. Почему? Да лишь потому, что знала: как только некому будет «держать» Лейстера, он немедленно женится на ком попало… Ах, как она желала смерти своему безропотному, любящему мужу в такие минуты!

Она была очень красива, эта Летиция, и Лейстер в конце концов тоже влюбился в нее. Она была очень страстной, эта Летиция, а возможность заполучить в свои объятия мужчину, которого она желала всю жизнь, и досадить таким образом королеве, – о, эта возможность делала ее просто ненасытной!

«И с чего я взял, что для меня существует одна только сухоребрая, неблагодарная Елизавета? – подумал Роберт, лежа бок о бок с Летицией (они были неистощимы в поисках закоулков дворца, где только можно сорвать одежду и накинуться друг на друга). – Вот моя женщина! Она создана для меня, я – для нее… Какая досада, что она замужем за Деверо! А впрочем… впрочем, я ведь тоже когда-то был женат. И где теперь моя жена? Так почему бы мужу Летиции не оказаться рядом с моей бывшей супругой на том свете?»

Однако его мысли так и остались мыслями: королева заподозрила неладное и быстренько спровадила Летицию к мужу, в Чартли. Однако теперь у нее возникали новые и новые поводы для ревности. Один из ее придворных, Джилберт Талбот, писал своему отцу, лорду Шрусбери: «Милорд Лейстер по-прежнему возле королевы, и она по-прежнему благоволит к нему… Есть при дворе теперь две сестрицы: они обе влюблены в него. Это миледи Шеффилд и Френсис Говард; соперничая между собой за его любовь, они ведут войну друг с другом. Королева возмущена обеими и недовольна милордом. По этой причине к нему приставлены шпионы…»

Да, Елизавета желала власти более сильно, чем Роберта. Но любовь ее к нему меньше не стала, и ее гордость была угнетена. Тогда королева захотела взять реванш – решила заставить Лейстера ревновать! Оставалось найти подходящего кандидата.

Случай не замедлил представиться. Его звали Уолтер Рейли, и он был великим человеком!

Уже одно то, каким образом он обратил на себя внимание королевы, свидетельствует о его незаурядности. В тот январский промозглый, но со снегопадом день Елизавета вместе с испанским послом выходила через Холбейнские ворота Тауэра. Снег мгновенно таял и превращался в серое грязное месиво. Королева остановилась – у самых ее ног растеклась лужа из подтаявшего грязного снега. Придворные замерли в растерянности. Неизвестно, сколько бы еще длилось замешательство, но тут вдруг перед королевой возник молодой человек, до того глазевший на процессию. Он рывком сорвал с себя алый бархатный, расшитый драгоценными камнями плащ и бросил его под ноги королеве. Елизавета внимательно посмотрела на молодого человека, милостиво улыбнулась ему и шагнула вперед. Она прошла по плащу, за ней ничтоже сумняшеся проследовали остальные…

Молодой человек стоял, залепленный мокрым снегом, но в душе его словно пламя бушевало. Ему не было холодно!

Плащ, затоптанный ногами двухсот придворных, был единственным достоянием двадцатидевятилетнего Уолтера Рейли и стоил примерно столько же, сколько и его захудалое поместье. Но он хорошо усвоил: чтобы победить, можно рискнуть всем. Его театральный жест не остался незамеченным – Рейли вскоре стал одним из фаворитов королевы.

Это был умница (преподаватели оксфордского Ориэл-колледжа прочили ему блестящую научную будущность), и авантюрист (ветер странствий унес его из благостного Оксфорда), и храбрец (успел повоевать во Франции на стороне гугенотов). Впрочем, Рейли без особых эмоций относился к религии. Даже добивался утверждения Государственным советом акта о добровольном посещении церкви, что вызвало огромный скандал, который замяли лишь благодаря Елизавете. Однако он высоко ставил интересы Англии и лелеял честолюбивые планы – превзойти католическую Испанию на морских просторах, сломить сопротивление Ирландии и Шотландии. К тому же он утверждал: нельзя опираться только на силу; чтобы добиться подчинения Ирландии, нужно всячески и умело поощрять местное общество к добровольному служению «великой и благородной английской королеве». Его позиция понравилась Елизавете, она поддержала его.

Милости и награды так и сыпались на Рейли. Елизавета возвела его в рыцарское звание – теперь он стал сэром Уолтером, и дворяне снимали перед ним шляпы. Он получил монополию на олово, патент на винный откуп, лицензию на вывоз шерсти. Такую же, какая раньше была только у Роберта Дадли. Теперь все были убеждены, что он затмил Дадли и в постели королевы. Он был назначен капитаном ее личной гвардии, адмиралом Девона и Корнуолла. Получил в свое распоряжение дворец Дорем-хаус на Стрэнде, Шерборн в Дорчестере. На охоте по правую руку королевы теперь скакал Уолтер Рейли. Елизавете очень понравилась придуманная им игра – писать друг другу послания, вырезая их алмазами на стекле.

«Охотно взобрался бы на вершину, но боюсь упасть», – писал Уолтер, словно просил у королевы разрешения быть смелее, а она поощряла его: «Если смелость покидает тебя – лучше не восходи на вершину!»

Оставляя Рейли кокетливые записочки, Елизавета не могла не вспомнить, как нацарапала бриллиантом кольца на окне своей темницы, когда ее пытались обвинить в антиправительственном заговоре: «Тьма подозрений, но ни одно не доказано. Писано рукой Елизаветы, пленницы». Тогда она беспокоилась не только о своей жизни, но и о жизни Роберта Дадли, которого так любила. А сейчас? Она раздосадована на Роберта… но его что-то давно не видно, она ничего не знает о нем и получает от флирта с Рейли не столь уж большое удовольствие, как могла бы, если бы его видел Роберт, если бы он бесился от ревности…

Елизавета не знала, что скоро у нее появятся все основания беситься от ревности, потому что в это время Роберт Лейстер был уже женат на Летиции Ноллис.

Нет, конечно, королева слышала о том, что сэр Уолтер Эссекс скоропостижно скончался (от дизентерии) в своем Дублинском замке. У Елизаветы не возникло никаких подозрений – болезнь произошла от естественных причин. К тому же ходили слухи, что в замке как раз умер черный теленок, а такая верная примета всегда предвещала смерть хозяина. И ее величество выразила соболезнования своей кузине. Вот только Летиция – а она в это время оставалась в Англии – терялась в догадках: Уолтер и правда умер своей смертью или к его переходу в мир иной приложил руку Роберт, который твердо решил жениться на ней – то ли для собственного счастья, то ли чтобы освободиться наконец от королевы? Она не решалась задать эти вопросы. Зачем?! Летиция была влюблена в Роберта и вовсе не желала слышать о нем ничего лишнего, что могло бы омрачить ее любовь. А впрочем, даже если бы она наверняка узнала, что граф Роберт Лейстер замешан в отравлении графа Уолтера Эссекса, это мало что изменило бы в ее душе и сердце.

В конце концов Лейстер и леди Летиция тайно обвенчались. Они были счастливы, но… как признавалась потом Летиция, даже в брачную ночь Елизавета словно бы лежала в их постели третьей. Новобрачные храбрились друг перед другом, однако с ужасом ждали того дня, когда королеве все станет о них известно. И тогда, конечно, грянет гром…

Однако вдруг сама Елизавета начала изъявлять явное желание выйти замуж!

На сей раз свататься приехал герцог Генрих д’Анжу, брат французского короля Карла IX. Он был приблизительно вдвое моложе английской королевы, и Елизавета сама словно бы помолодела. Она выглядела как влюбленная девушка. Никогда она так придирчиво не относилась к своему туалету, никогда так не шпыняла своих прислужниц, которые имели несчастье ей хоть в чем-то не угодить! Она обменивалась с герцогом Анжуйским подарками и нежными словами, она прилюдно обнимала его и вела себя совершенно так, как если бы твердо решила выйти за него замуж.

Англия изрядно переполошилась. Брак протестантской королевы с сыном Екатерины Медичи, которая была известна как вдохновительница Варфоломеевской ночи… Протестанты встали на дыбы. Некий Джон Стаббс разразился оскорбительным памфлетом на королеву, за который был приговорен к отсечению правой руки. Строго говоря, больше всего Елизавету взбесили не упреки в том, что она собирается сделаться невесткой «Иезавели нашего времени» и предать свою страну, а безапелляционное утверждение: она уже не настолько молода (Стаббс выразился куда категоричнее!), чтобы помышлять о рождении наследника. А если так, какой смысл валандаться с лягушатником и оскорблять чувства англичан?

Увы, англичане недооценивали свою королеву… Елизавета с упоением играла в невесту, в девушку на выданье, но это была всего лишь игра. Она удерживала при себе французского принца, чтобы католическая Франция не вступила в союз с католической Испанией; она завлекала д’Анжу, чтобы посеять раздор между ним и королем Карлом, которого в свое время отвергла… Она вообще мечтала Лягушонка (его так и прозвали в народе) обратить в протестантизм!

Не удалось ей только последнее. Но игра велась тонко, по всем правилам, и доставляла Елизавете массу удовольствия. Однако, с точки зрения французов, Елизавета играла чрезмерно долго. Она ведь два года не говорила ни да, ни нет! Жан Симс, посол Франции, решил, что ее, как и прежде, сдерживает любовь к графу Лейстеру. И ничтоже сумняшеся брякнул однажды, что во всей Англии неизвестно только королеве о браке Роберта Дадли, графа Лейстера, с Летицией Ноллис…

Ну вот он и грянул, этот гром…

Роберт был немедленно вызван во дворец, и он поехал туда, почти убежденный, что его ждет Тауэр. Тем более что при встрече он говорил с Елизаветой очень дерзко. Сказал, что не любил ни одну женщину, кроме нее, но раз уж она не хочет сделать его своим супругом, то почему он должен отказываться от семейной жизни? Сама-то ведь собралась замуж за французика…

Громы и молнии бушевали над головой графа Лейстера несколько месяцев, а потом стали ослабевать. Все-таки Елизавета не смогла пересилить своей любви к этому человеку! Она всегда питала романтические иллюзии и глядела на него глазами своей юности, не замечая неизбежных примет возраста. Для нее он был все тем же обворожительным юношей, что и двадцать лет назад… Да и она сама рядом с ним чувствовала себя юной девушкой!

Словом, она простила Роберта. Однако не простила Летицию. Невозможно было простить ту, что была красивее королевы. Невозможно! Одно имя новой графини Лейстер доводило Елизавету до нервных припадков, до приступов злобной ругани.

– Ты еще отведаешь когтей своей Волчицы, – пророчила она Лейстеру. – Она свела в гроб одного своего мужа. Сведет и другого, тебя!

Роберт Лейстер, который все знал о смерти лорда Эссекса, только отводил глаза и молчал…

Да, вот таковы были обстоятельства, при которых в замке лорда-казначея сэра Уильяма Сесила английской королеве представили десятилетнего мальчика по имени Роберт Деверо, граф Эссекс.

Конечно, королева знала о существовании обычая, согласно которому именно лучший друг берет к себе на воспитание старшего сына и наследника покойного лорда. И, поскольку Сесил был дружен с Эссексом, именно у него в доме предстояло воспитываться юному Роберту. Мальчик в будущем будет красив. И он – сын верного, преданного Эссекса. И все же… И все же!

– Сын Волчицы… – пробормотала Елизавета.

Мальчишка смотрел снизу вверх с выражением почтительным и в то же время независимым. Волчонок! Роберт Сесил уже нетерпеливо следил за ее рукой: когда королева протянет ее для поцелуя? Однако королева поступила иначе – наклонилась к юному Сесилу со словами:

– Ты можешь поцеловать меня, милорд.

Мальчик неуклюже ткнулся губами в нежную, необыкновенно белую, мягкую, ухоженную щеку. С трудом перевел дыхание от такой чести!

– Теперь ты. – Глаза королевы встретились с глазами Роберта Эссекса.

Тот вздернул голову:

– Я сын Волчицы, а волчата не умеют целоваться! Только кусаться!

И Елизавета вдруг поняла, что он сделает в следующую секунду – вцепится зубами ей в щеку!

Она выпрямилась и усмехнулась: ну да, кровь Волчицы! Конечно, она испугалась. Но не за себя. Что было делать с глупым ребенком, если бы он и впрямь укусил королеву? Не голову же ему рубить!

– Кусаться? Значит, ты не будешь мне служить, юный Эссекс?

– Все мы – слуги королевы, – ответил Роберт Деверо чопорно.

Ишь ты! Очень красиво! Наверное, благородный лорд Сесил постарался.

Но тут же мальчишка все испортил:

– Однако я предпочел бы служить Англии.

Да вы посмотрите на маленького наглеца! А разве Англия и королева Англии – не одно и то же?

– Ну что ж, когда-нибудь я призову тебя к себе на службу, и ты поймешь, что разницы в самом деле нет, – милостиво кивнула Елизавета. – Прощайте, юные господа, храни вас Бог.

– Боже, храни королеву! – громко и отчетливо произнес Сесил-младший.

Эссекс-младший лишь что-то пробормотал себе под нос.

– А ведь это измена, мой мальчик! – ласково сказала королева. – Честное слово, с такими манерами не сносить тебе головы!

– Боже, храни королеву! – выговорил Роберт Эссекс с таким видом, словно совершал невероятно тяжелую работу.

Окончательно скандализованный лорд Сесил только глаза закатил. Да… плоды его воспитания оказались, увы, совершенно несъедобны!

А королева… смеялась. Нет, она была совершенно не способна сердиться на этого мальчишку!

Сын Волчицы? Да, конечно. И все же, все же…

Роберт второй

В 1577 году юный граф Эссекс был послан в Тринити-колледж в Кембридж. И мать, и отчим возлагали на него большие надежды.

– Невестой для него будет не меньше как принцесса! – говорила Летиция.

– Придется подыскать принцессу, – соглашался Лейстер.

Однако оба прекрасно понимали, сколь мало шансов сбыться их родительским надеждам, пока Летицию не желают принимать при дворе. Это беспокоило Лейстера, но еще больше то, что Рейли сильно укрепил свои позиции. И он до сих пор не надоел Елизавете, вот ведь странно.

В понимании Лейстера Рейли всегда был пошлым авантюристом. А между тем…

У Рейли имелась навязчивая идея – колонизация недавно открытых земель Нового Света. Испанцы, конечно, не собирались допустить хоть кого-то, тем паче англичан, на континент, содержащий огромные богатства. Сначала Елизавета узаконила пиратство – Френсис Дрейк, Уолтер Гренвилл, Хэмфри Гилберт подкарауливали и грабили испанские суда, которые возвращались из Америки. То есть испанцы обогащали-таки английскую корону, хотели они или нет. Но Уолтеру Рейли этого было, конечно, мало. В Новый Свет отправляли одну экспедицию за другой. Рейли жаждал сам участвовать в подобной экспедиции, однако, несмотря на многочисленные просьбы, королева не желала отпускать своего нового фаворита в путешествие, отвечая:

– Для меня вы незаменимы, сэр. А командовать кораблем может тот, в ком я нуждаюсь не столь остро.

Сэру Уолтеру ничего не оставалось, как путешествовать лишь в своем воображении. Он брал уроки математики и навигации у выдающегося ученого Томаса Хэрриота. Рейли спал по пять часов в сутки и фактически руководил экспедициями в Новый Свет, хотя бы на расстоянии. В 1584 году у северных берегов Флориды одна из экспедиций обнаружила никому не принадлежащую землю с благоприятным климатом. Рейли назвал открытую землю в честь королевы-девственницы – Вирджиния (девственная).

Именно благодаря сэру Уолтеру в Англию попали табак и картофель. Картофель сначала выращивался исключительно для декоративных целей в оранжереях – цветки его были безумно модны, а вот к табаку англичане пристрастились сразу – Рейли был одним из тех, кто ввел моду курить. Когда он впервые закурил при своем слуге, тот перепугался, истошно закричал:

– Хозяин горит! – и вылил на голову сэра Уолтера целый кувшин воды.

Королева тоже была изрядно удивлена, увидев своего красивого, изысканного придворного с трубкой в зубах. Но все же сделала ему комплимент, сказав, что видела многих, кто обратил золото в дым, но он единственный, кому удалось обратное – превратить дым в золото.

Вдобавок он был красив, этот Рейли: высокий, длинноногий, с яркими темными глазами на узком лице с правильными чертами.

Да, «авантюрист» стал опасным соперником человеку, который, конечно, хотел наслаждаться свободой от королевы, но ни в коем случае не желал утрачивать своего влияния на нее. И тогда Лейстер, знающий, сколь чувствительна королева к мужской красоте, решил перестать осторожничать и пойти, что называется, на абордаж. Ведь его пятнадцатилетний пасынок, Роберт Эссекс, закончивший обучение в колледже, обещал стать одним из красивейших мужчин своего времени. Он был смугл – совсем как леди Летиция, с такими же каштановыми волосами и с большими темными глазами. Юноша был одет в роскошные вещи, хотя и не слишком модные. Он за модой вообще-то не слишком-то следил – хотя бы потому, что выглядел потрясающе в любой одежде. Все на нем смотрелось изумительно элегантно, он мог бы стать законодателем мод, если бы захотел. Однако юный Эссекс не скрывал своего презрения к «щеголям», даже несмотря на то, что одним из них был его отчим. Впрочем, он презирал Лейстера и за то, что леди Летиция была до сих пор не принята при дворе. И совершенно не желал становиться придворным. О королеве Елизавете у него сохранились самые неприятные воспоминания.

Летиция подумала, что сыну нелегко придется в жизни: слишком уж он горяч и безрассуден. Но Лейстер был выдающимся дипломатом – умным, тонким, осторожным – и смог убедить юношу отправиться с ним в Лондон.

Оставалось еще и королеву убедить принять Эссекса если не благосклонно, то хотя бы вежливо. Впрочем, Лейстер не сомневался в силе своего влияния. Он был воплощенным очарованием, когда проговорил:

– Мадам, я просил бы оказать мне милость и позволить представить моего приемного сына графа Эссекса.

Королева казалась ошеломленной и хотела что-то сказать, но не успела: вошел Эссекс, высокий, высокомерный… Ему нравились женщины, и королева для него прежде всего была женщиной. А Елизавета сразу чувствовала мужчин! Если к ней приходили только как к королеве, она держалась как манекен. Но стоило заговорить с ней как с женщиной… О, между нею и графом Эссексом словно искра промелькнула! И это почувствовали все собравшиеся.

Особенно удивил придворных один момент. Королева не спешила протягивать руку молодому человеку, разглядывала его в упор, а потом наклонилась так, словно хотела подставить ему щеку для поцелуя! Но вдруг, будто спохватившись, протянула руку со словами:

– Осторожней!

Глаза ее в ту минуту смеялись. А Эссекс засмеялся вслух. Придворные были скандализованы – никто ничего не понял! Однако королева тоже расхохоталась – женственным, обольстительным смехом, и все наблюдавшие за сценой поняли, что дела Эссекса в полном порядке.

«Да, – подумали придворные, – чем старше становится королева, тем более она предпочитает молодых. Вернее, тем более молодых она предпочитает!»

А королева и Эссекс просто вспомнили свою первую встречу. Ну вот, у них уже было общее прошлое!

Теперь им принадлежало настоящее…

Елизавета необычайно привязалась к Роберту Эссексу. Конечно, ее привязанность можно оправдать тем, что он годился ей по возрасту в сыновья, однако в отношении Елизаветы к своим фаворитам никогда не было и намека на родственные чувства. Отнюдь не было! Тем паче, если мужчина такой красавец, как Эссекс, с этими его каштановыми глазами, темными глазами, с этой его порывистой искренностью, которая была такой непривычной в придворном притворном мире. И даже если не всегда такая искренность нравилась королеве, то умиляла и трогала ее. Роберт – второй Роберт! – совершенно завладел сердцем Елизаветы.

А ему казалось, что мир создан для него. И любовь королевы – тоже для него. Он ревновал к тридцатипятилетнему капитану королевской охраны Уолтеру Рейли, однако верил, что Елизавета никого так не любила, как любит его. Ну а он… Он мог говорить только о королеве – даже с матерью, которую считал несправедливо ею обиженной. Летиция помнила, как раньше негодованием горели его глаза, а теперь они сияли от восхищения.

– Она удивительная женщина! – твердил он пылко. – Она ни с кем не сравнима! Конечно, она немолода, даже старше тебя, я прекрасно знаю, но рядом с ней я не думаю о ее возрасте, я о нем забываю!

– Тем более что она хорошо умеет свой возраст скрывать с помощью париков, румян и пудры, – с невинным видом поддакивала леди Летиция. Однако невинный вид сохранять ей становилось все труднее и труднее. Мало того, что она всю жизнь ревновала к королеве своего мужа. Теперь так же сильно, если не больше, несчастная мать ревновала к ней сына! – У королевы сейчас двенадцать париков, причем все того же цвета, какими были ее собственные волосы в ту пору, когда она была совсем юной девушкой.

– Да ну, я ничего не понимаю в женских штучках… – отмахивался Эссекс. – Знаю только, что рядом с ней чувствуешь себя, словно рядом с богиней!

Летиция едва не лишалась сознания от таких слов. По-прежнему Лейстер был для королевы словно супруг, но теперь у нее был как бы молодой любовник – Эссекс. Она отняла у Лейстера пост стремянного, но пожаловала его званием лорда стюарда королевского дома. А стремянным королевы стал теперь Эссекс Лейстер.

И еще теперь Елизавета носила в основном белый цвет, который шел ей, как никогда раньше, делая гораздо моложе. С нежным румянцем на белом лице, стройная (Елизавета берегла фигуру и была очень умеренной в еде), изящная, с летящей походкой – она и в самом деле чудилась издалека юной девушкой, когда легко шла рядом с Эссексом, доверчиво обращая к нему лицо и смеясь тому же, чему смеялся он.

Пожалуй, Роберт Эссекс тоже был влюблен в Елизавету. Может быть, он не вожделел ее так, как она его, но нежность, восторг, смущение, гордость ее любовью образовали в его сердце очень причудливую смесь, которой он был опьянен посильнее, чем другие люди бывают опьянены настоящей любовью. Королева все больше восхищалась его непосредственностью и откровенностью. Ведь он так откровенно выказывал ей свое обожание, свой восторг! Причем не льстил так грубо и неумело, как делали многие другие фавориты. Его чувство было похоже на истинную любовь…

Само собой, внезапное возвышение молодого и обворожительного графа Эссекса не могло не вызвать негодования у прежних фаворитов. Прежде всего – у Рейли. Конечно, королева очень ловко обходилась со своими любимчиками, ни в коем случае не давая кому-то из них зачахнуть от невнимания, но все же Эссекс сейчас первенствовал и над Водой, как звала она Рейли, и над Ягненком, как звался Хэттон, и даже, кажется, над Глазами – Робертом Лейстером. Но люди знающие, наблюдая стремительный взлет юного Эссекса, предполагали, что и падение его будет внезапным. Внезапным и болезненным! Он может переоценить свою привлекательность, и тогда грянет беда.

Да, Роберт был убежден, что королева совершенно принадлежит ему. Однако она обожала дразнить своих милых, а главное, даже по уши влюбившись в Эссекса, Елизавета не утратила интереса… к другим красивым молодым людям. И однажды она засмотрелась на Чарльза Маунтджоя. Тот и в самом деле красивый юноша, с великолепными светлыми волосами и голубыми глазами, был, кроме того, хорошо начитан, особенно по части истории, что не могло не привлекать Елизавету, которая больше кокетства, флирта, любви и танцев ценила только умные разговоры с умными (и желательно красивыми!) людьми. А еще Чарльз Маунтджой был заядлым шахматистом.

Как-то раз Елизавета подарила ему золотую фигурку шахматной королевы. Узнав об этом, Эссекс просто на дыбы взвился от ревности!

– Кажется, у нас при дворе каждый дурак может стать фаворитом! – бросил он… и, само собой разумеется, немедленно последовала дуэль.

Летиция тогда в страхе подумала, что у ее сына не слишком-то много шансов зажиться на белом свете, если он будет давать волю ревности всякий раз, когда королева вздумает засмотреться на очередного красавчика.

Правда, с Чарльзом Маунтджоем повезло. Юноша был не только красив, но и умен. Он прекрасно понимал все побуждения, которые движут Робертом, а потому не прикончил его, хотя гораздо лучше владел шпагой, а только слегка ранил. И пока Эссекс выздоравливал, они с Чарльзом подружились настолько, что тот стал бывать в замке леди Летиции, завоевав расположение и ее, и сэра Лейстера. Правда, ненадолго. Нет, вины Чарльза в том не было. Просто-напросто Роберт Дадли, граф Лейстер, умер.

Обстоятельства его смерти остались столь же темны, как истинные его отношения с королевой. Ходили слухи, что он поймал свою супругу на адюльтере с его же собственным стремянным, бывшим на двадцать лет ее моложе, и пригрозил ее прикончить. И попытался напоить ее каким-то редкостным вином… однако Летиция вспомнила участь Эми Росбарт и пить вино не стала – напротив, подсунула его самому Роберту, поменяв бокалы местами. Наутро Лейстера нашли мертвым… И никто не знал, даже сама Летиция, отравила она мужа или он в самом деле скончался от внезапного сердечного приступа.

Главное даже не в этом. Королева лишилась человека, который был смыслом ее жизни всегда. Теперь ее терзали мысли о том, как чудесно они могли бы прожить жизнь, если бы она не была столь тщеславна, если бы не любила корону больше всех мужчин на свете, если бы предпочла любимого мужчину Англии… Мучительными были ее мысли. Теперь ей казалось, что только Роберт Дадли любил ее по-настоящему. Ведь он любил ее ради нее самой – еще когда любить ее было смертельно опасно! А прелестные мальчики, которые порхают вокруг нее, как мотыльки, – они ведь любят только корону, ищут только королевских щедрот и почестей. Не будет на ее голове короны – и их любви не будет. А Роберт…

Но что делать, Роберта Дадли, графа Лейстера, ее Глаз, Сердца двора, больше не было на свете. Зато оставалась Англия… Как всегда, только мысли об Англии помогли Елизавете пережить горе.

А Летиция вышла замуж за своего молодого любовника Кристофера Блаунта и старалась больше не вспоминать о бедном и великом Роберте Лейстере. Хотя ей это плохо удавалось – ведь она постоянно сравнивала мужа и сына, которые принадлежали не только ей, но и английской королеве.

Между тем Эссекс по-прежнему был неразлучен с королевой. Однако ситуация стала ему слегка надоедать. Всю жизнь играть при королеве роль этакого «enfant terrible»? До поры до времени это мило и забавно, но ведь он не комнатная собачка стареющей дамы! Он мужчина, который хочет одержать верх над своим авантюрным, умным, храбрым соперником – Уолтером Рейли. К тому же Рейли богат (уже богат, отметил для себя!), а вот Эссексу постоянно не хватало денег. Он мечтал о войне… Война бы принесла деньги, трофеи, военную добычу. Например, считал он, войну с Испанией следует продолжать. Эскуриал еще не опомнился после разгрома Непобедимой армады – самое время добить врага в его логове!

В конце концов война была объявлена, однако стоило Эссексу заикнуться о желании отправиться на театр боевых действий, как королева пришла в бешенство. Ну что ж, он перестал просить монаршего разрешения на то, чтобы отправиться в экспедицию, а надумал сделать это тайно.

Леди Летиция предостерегала его: уж она-то хорошо знала, как опасно разгневать королеву. Однако Эссекс не сомневался: ему будет прощено все!

Итак, он ускакал в Плимут, откуда отправлялась экспедиция, под покровом ночи, оставив королеве всего лишь нежное послание. Ух, в какую она пришла ярость! Очень многие недоброжелатели Эссекса тогда потирали руки, уверенные, что если его не убьют в Испании, то отправят на эшафот в Англии по возвращении. В любом случае ему придет конец, а уж любви к нему королевы – и подавно.

Не тут-то было! Конечно, в первые минуты Елизавета обзывала его самыми грубыми словами, клялась показать, что значит пренебречь королевой, а также написала ему сердитое письмо, приказывая вернуться немедленно.

Это было письмо и разгневанной повелительницы, и раздосадованной любовницы:

«Эссекс!

Вы так внезапно, нарушив свои служебные обязанности, покинули нашу резиденцию и место своей службы. Надеюсь, вы понимаете, что этим нанесли нам неслыханное оскорбление, по-другому это не назовешь! Наше немалое к вам благоволение, вовсе вами не заслуженное, привело к тому, что вы пренебрегли нами и забыли ваши служебные обязанности, другого объяснения вашему странному поступку мы не находим… Поэтому мы требуем и приказываем вам тотчас же по получении этого письма, без промедления и отговорок, прибыть сюда и явиться к нам, чтобы услышать наши дальнейшие распоряжения относительно вас. Отсюда следует, что вам надо приложить все усилия, чтобы выполнить наши требования и не вызвать нашего негодования, в противном случае вам грозят крупные неприятности!»

Однако вернулся Эссекс лишь через три месяца. Вернулся не потому, что сильно испугался гнева монархини-любовницы, а потому, что экспедиция оказалась неудачной. Впрочем, Дрейк и Норрис, командовавшие ею, все же умудрились изрядно пограбить испанцев, так что время было затрачено все же не впустую.

Когда Эссекс шел во дворец, на него только что ставок не делали! Все втихомолку спорили, сколько дней (часов, минут?) ему осталось прожить на свете? Когда он предстал перед Елизаветой, та очень холодно потребовала объясниться. И он немедленно исполнил ее требование: пал перед ней на колени и нежно сказал, что не может опомниться от восторга, что снова видит – наконец-то видит! – ее, свою обожаемую… Елизавету. Да, он заслуживает наказания, но пусть его даже отправят на эшафот – главное, что он здесь, что он может снова поцеловать ее прекрасную и любимую руку!

И всем стало ясно, что он говорит правду. В ту минуту он именно так и думал, именно так и чувствовал, и Елизавета вновь ощутила, что она для этого мальчика – единственная на свете, вновь ощутила себя юной, прекрасной, желанной… и простила Эссекса с превеликим удовольствием. Право, будь они одни, королева тут же с высоты трона кинулась бы в его объятия! Вместо этого она осыпала его благодеяниями. Поскольку Эссекс пустился в свою авантюру, чтобы разбогатеть, Елизавета решила облагодетельствовать его – пусть у него больше не возникает искушения кинуться в дальние страны. Эссекс получил исключительное право на покупку и поставку импортных сладких вин, что дало ему возможность получать большую прибыль. Когда-то такое же право было даровано Лейстеру… А еще Елизавета подарила возлюбленному авантюристу свой перстень, который издавна принадлежал ее предкам и, как говорили, обладал таинственными свойствами, сопроводив дар словами:

– Вы слишком порывисты, Эссекс, а я слишком обидчива. Между нами еще будут ссоры, а может быть, и настоящие войны. Я могу разгневаться на вас, но вы должны знать: это порыв, это мгновение, это буря, которая скоро затихнет. Никто не заменит мне вас, вы всегда будете дороги мне, как никто другой. Говорю вам так как женщина и прошу: когда вы увидите, что королева начинает побеждать в Елизавете женщину, пришлите мне этот перстень. И я пойму, что вы по-прежнему принадлежите мне, как и ваша жизнь, ваше сердце, ваша преданность… и ваша любовь.

Ну да, он принадлежал ей, его жизнь, его сердце, его преданность, его любовь принадлежали только королеве. Письма Эссекса к Елизавете полны истинной страстью… Он писал стихи, в которых отказывался от своей бранной славы, клялся, что бросает меч, шлем отдает пчелам вместо улья, что готов заменить воинские доспехи власяницей, лишь бы оставаться капелланом и исповедником владычицы своего сердца, своей королевы… Однако он был сыном своей матери, Летиции Ноллис, которая, даже обожая Роберта Лейстера, имела любовника, потому что желала не только подчиняться любви, но и властвовать над ней. Точно так же поступал и ее сын, Роберт Эссекс.

Он увлекся Френсис Сидни, вдовой удивительного человека – Филиппа Сидни, поэта, ученого, одного из любимцев, хотя и не любовников королевы, бывшего существом поистине не от мира сего. Кроме того, Френсис была дочерью знаменитого елизаветинского министра Уолсингема, которого королева называла «мой Мавр» за его смуглое лицо. Елизавета безмерно уважала сэра Френсиса, но терпела его только за его преданность и редкостный талант обеспечить ее безопасность. Сколько заговоров он раскрыл, сколько раз спасал ее жизнь и корону! Огромный шпионский аппарат он оплачивал преимущественно из своего кармана, пошучивая при этом: «Состоять на службе у королевы – дорогостоящее занятие!» Именно ему в немалой степени королева была обязана устранением такой опасной особы и соперницы, как Мария Стюарт, королева шотландская, мечтавшая о престоле Англии… Поэтому дочь Уолсингема, леди Френсис, была очень благосклонно принята при дворе.

Однако вряд ли эта благосклонность могла продлиться, выйди Френсис замуж за Эссекса. Впрочем, тогда и ему ничего хорошего ждать не приходилось.

Но Эссекс верил в свою счастливую звезду. Когда друзья говорили ему, что женитьба может стоить ему отлучения от двора, он хвастливо заявлял:

– Думаете, я не знаю, как справиться с королевой? Я значу для нее столько, сколько не будет значить ни один мужчина. Вот увидите!

Однако у него все же хватило ума обвенчаться с Френсис тайно. Естественно, некоторые последствия сей любовной истории тайными остаться не могли, и королева, которая вообще очень внимательно следила за своими дамами и обладала обостренным нюхом даже на намек на скандал, мигом заметила, что с «этой девочкой Уолсингем, то есть Сидни, что-то не то…». К тому же королева не отличалась терпением и не церемонилась в выражениях, очень напоминая манерами своего отца, Генриха VIII.

Как-то раз она усадила Френсис рядом с собой и, ткнув ей пальцем в живот, спросила, не завелось ли там что-то такое, чего не подобало бы иметь честной вдове. Нежная Френсис перепугалась и страшно покраснела, после чего подозрения королевы перешли в уверенность.

А надо сказать, что королева иногда – и очень часто! – впадала в лютую ярость от того, что кому-то везло в любви больше, чем ей. Тем паче недосягаемая для нее беременность была предметом ее тайной и недоброжелательной зависти.

– А ну, говори, от кого ты беременна, девка? – злобно спросила Елизавета и сильно ущипнула Френсис.

– Я не девка, – моментально обрела чувство собственного достоинства тайная леди Эссекс. – И беременна я от собственного мужа.

– Что?! – изумилась Елизавета. – Но я не помню, чтобы кто-то просил у меня разрешения жениться на тебе.

Френсис испугалась и зарыдала. Елизавета потребовала назвать имя мужчины – Френсис отмалчивалась, даже несмотря на пару оплеух, которые закатила ей разъяренная королева. И Елизавета начала подозревать самое худшее.

– Говори, кто он! – закричала она, себя не помня. – Или я выбью из тебя его имя! А заодно и его ребенка!

– Мой муж – граф Эссекс, – призналась Френсис.

Королева уставилась на нее неподвижным взглядом Медузы Горгоны, все уничтожающим, все обращающим в камень. Впрочем, нет, казалось, она сама окаменела!

Перепуганная Френсис забыла об этикете и бросилась вон, а вслед ей летел безумный голос королевы:

– Послать за Эссексом! Доставить его сюда немедленно!

Последовавшее за этим объяснение могли слышать все, кто ни пожелал, столь громко кричала Елизавета. Что характерно, Эссекс кричал на нее так же громко. Сначала все были уверены, что прямиком из дворца ослушник и дерзец отправится в Тауэр. Однако постепенно буря улеглась.

– Она сказала, что имела свои виды на то, на ком меня женить, – объяснил Эссекс леди Летиции, вернувшись домой. – Сказала, что Френсис не слишком хороша для меня. «Ты мог бы составить партию более достойную, от твоей руки не отказалась бы и владетельная принцесса!» Но это, конечно, отговорка для оправдания ее гнева. Она все равно сходила бы с ума, на ком бы я ни женился.

Леди Летиция подумала, что история повторяется. Какой-то бесконечный танец, который танцуют они с королевой, а мужчины, самые любимые мужчины ее и королевы, всего лишь их партнеры…

История повторялась! Роберт Эссекс с женой были удалены от двора и чуть не год прожили в провинции. Но после рождения ребенка графу Эссексу было разрешено вернуться к Елизавете. Однако королева не пожелала видеть Френсис.

И все началось сначала! Королева и молодой граф снова стали добрыми друзьями – к величайшей досаде Рейли и всех других, которые уже порадовались было падению его звезды. Напрасно радовались! Елизавета не отпускала своего возлюбленного ни на шаг, она танцевала с ним, шутила только с ним, смеялась только его остротам, умилялась его дерзостью и откровенностью, играла с ним в карты до рассвета и вообще места себе не находила, когда его не было рядом.

Это преисполнило Эссекса безграничной уверенностью в себе и в любви к нему королевы. Честолюбивые мечтания вновь овладели им. Не удалась эскапада в Испании – значит, следует поискать себя в другом. Например, в министерской деятельности. Чем он хуже других советников королевы, которые лихо управляют страной? Чем он хуже Уильяма Сесила, лорда Берли, хранителя печати и первого советника королевы?

Самонадеянность Роберта простиралась не только на сферу деятельности государственной. Он в самом деле был сыном своей чувственной матери, а потому очень скоро начал изменять жене. Причем отнюдь не только с дамами высокородными, например с графиней Ноттингем, которая была влюблена в него до неприличия и не раз даже покушалась на самоубийство… Только гордыня ее мужа защищала безрассудную женщину: связываться с Ноттингемом побаивались и слишком уж о графине не сплетничали. Кажется, даже до королевы не дошли слухи о ней и об Эссексе. В основном фаворит Елизаветы изменял ей довольно пошло: с ее же горничными! У него уже было два сына от Френсис, но горничные не отставали от благородных леди – Элизабет Сатвэлл назвала своего (его) сына Уолтером Деверо, Мэри Говард тоже родила, и мисс Рассел, мисс Бриджес тоже, и все они были беспрестанно унижаемы и уничижаемы королевой за связь с ее возлюбленным.

А он делал что хотел, уверенный, будто ему все дозволено! Однако время его истекало… О нет, Елизавета по-прежнему обожала Эссекса, но теперь к обожанию примешивалась сильнейшая доля раздражения. Ну да, она ведь была не только женщина, но и королева, а Эссекс – не только ее любимый мужчина, но и не слишком удачливый, чрезмерно самонадеянный государственный деятель. Иногда, раздражаясь, Елизавета называла его «дикий Робин», а «дикими» в те времена иногда называли сумасшедших. Право, в действиях Эссекса, ошалевшего от вседозволенности, оставалось все меньше разумного. Он становился гибельно самонадеян. Врагов становилось у него все больше. Скоро его врагом стала и королева.

Ирландия – этот вечный камень преткновения для английской короны – на сей раз стала яблоком раздора между королевой и ее ненаглядным «enfant terrible». Королева собиралась послать туда делегацию палаты лордов во главе с сэром Уильямом Ноллисом, с которым была в родстве (так же, как и Эссекс) и которому вполне доверяла. Однако Эссекс внезапно воскликнул:

– Это не та кандидатура. Я предлагаю послать в Ирландию Джорджа Кэрью.

Конечно, Кэрью хорошо знал положение в Ирландии, однако королева настаивала, что руководить делегацией должен Ноллис.

– Вы ошибаетесь, мадам, – возразил Эссекс. – Мой дядя не подходит. Кэрью – вот кто вам нужен!

Такой наглости еще никто себе не позволял! Королеву вполне можно было убедить – например, Сесил умел это делать очень искусно, – однако никому и в голову не могло прийти лезть напролом, да еще говорить с нею в таком тоне!

Елизавета, впрочем, сдержалась. Она просто пожала плечами, как бы призывая присутствующих не обращать внимания на всякие глупости, и продолжала разговаривать так, словно Эссекса тут и не было. Следуя ее примеру, на него перестали обращать внимание и остальные.

Но тут кровь бросилась в голову Эссексу. Он вскочил и, красный от злости, демонстративно повернувшись к королеве спиной, пошел вон из зала.

Этого Елизавета не могла снести! Она поймала его за руку, повернула к себе и надавала пощечин со словами:

– За такую дерзость тебя следует повесить!

Эссекс от ярости лишился рассудка. Он схватился за шпагу и вытащил бы ее, когда бы не был немедленно схвачен. Его вытащили из зала, а он упирался ногами и кричал, что не потерпел бы такого оскорбления от самого Генриха VIII, не то что от женщины!

– Ну так иди и повесься! – крикнула Елизавета.

Прошло довольно много времени, прежде чем напряженная ситуация рассосалась. Сначала бесился Эссекс, хотя мать, сестра и жена умоляли его примириться с королевой. Потом Елизавета не желала его принимать, и наконец он от горя даже заболел. Ну, тут уж сердце влюбленной женщины заныло от тоски и жалости – она послала к Эссексу своего врача, Роберт мгновенно выздоровел, и на ближайшем балу королева танцевала только с ним. Оба были в явном восторге друг от друга, а главное, он поехал в Ирландию, где назревало очередное восстание. Это доказало, что королева ему доверяет по-прежнему и принимает его всерьез. Эссекс получил полномочия на усмирение Ирландии.

Он прибыл в Дублин 15 апреля 1599 года. В течение лета укрепил там английские позиции и написал Елизавете о трудностях военного решения проблемы с теми силами, которые были в его распоряжении. Елизавета потребовала продолжать действия по подчинению предводителя мятежников, однако Эссекс вступил с ним в переговоры, что вызвало недовольство королевы. Дабы смягчить ее, он примчался в Лондон, желая опередить своих недоброжелателей, которые, он в том не сомневался, поспешат настроить Елизавету против него.

Лучше бы он никогда не возвращался из Ирландии…

Сцена произошла поистине трагикомическая.

Эссекс примчался во дворец ни свет ни заря, прямо в чем был после долгого пути, не удосужившись даже умыться. Ну и королеву он застал в неурочный час: она только встала с постели, и дамы ее спального кабинета приводили монархиню в порядок. Елизавета была без парика, седая, без белил, румян и помады. В общем, женщина шестидесяти семи лет, не успевшая скрыть свой возраст…

Конечно, она всегда умела себя поставить. Она держалась великолепно, подала руку для поцелуя и сказала, что увидится с ним позже.

Эссекс приехал к матери с круглыми глазами, и первое, что он сказал, было:

– Боже мой, но она же старая женщина! Я и не думал, что она такая старая!

Леди Летиции следовало бы радоваться унижению своего врага, однако она чуть не ахнула, понимая, что такого унижения не перенесет ни одно любящее сердце. Тем более – сердце немолодой женщины… Тем более – сердце немолодой королевы!

Да, теперь все изменилось, словно по мановению палочки очень недоброго волшебника. Елизавета назвала Эссекса предателем за то, что он покинул Ирландию без ее дозволения, и отослала в его дом, где он должен был находиться под стражей до тех пор, пока она не решит, что с ним делать…

Френсис попробовала молить о милости, но леди Летиция заранее знала, что все попытки окажутся бессмысленными. Она отговаривала сноху, ведь ей было совершенно ясно: королева ревнует Эссекса к его жене, особенно теперь, после того, как он увидел Елизавету отнюдь не в королевском обличье.

А та чувствовала себя опозоренной… И даже когда Эссекс снова от горя заболел, королева послала ему бульон с собственной кухни, однако не снизошла до визита, а все его подарки возвращала.

Он не мог понять, что происходит. Считал, что все люди – пигмеи рядом с ним, а вот теперь пигмеи одолевали великана, исполина! Эссекс был убежден, что его враги плотным кольцом окружили Елизавету и денно и нощно нашептывают ей всевозможные пакости о нем. Конечно, в первых рядах Уолтер Рейли, и молодой Роберт Сесил, и Френсис Бэкон, которого Эссекс когда-то поддерживал… Рейли писал Роберту Сесилу: «Если вы послушаетесь разных «добрых советов» проявить снисходительность к этому тирану, вы раскаетесь, но будет поздно… Не теряйте своего преимущества, иначе я предвижу вашу судьбу».

Эссекса лишили права сбора таможенных пошлин с импортных вин – той статьи дохода, которая только и позволяла ему содержать огромный штат пажей, слуг и приближенных.

Он злился, он негодовал, он богохульствовал и оскорблял королеву:

– Она старуха, кривая разумом и телом!

Только леди Летиция понимала, что Елизавета не в силах простить прежнему возлюбленному двух вещей: что он иногда спит с молодыми женщинами – раз, а два – что он видел ее старой.

Сесил, осведомленный через своих шпионов, немедленно сообщил королеве о словах графа. Эссекс убедил себя, что Сесил и Рейли составили заговор, чтобы убить его и вынудить Елизавету сделать своей преемницей испанскую инфанту, дочь Филиппа II. Граф рассчитывал на поддержку Джеймса, сына Марии Стюарт. Совершенно напрасно! Джеймс знал о силе английской королевы и не собирался с нею ссориться, надеясь стать ее наследником. В то, что королева может предпочесть испанскую принцессу, мало кто верил. Кроме Эссекса…

В конце концов стремление графа Эссекса расправиться с врагами, которые настраивают против него королеву, достигло апогея. Он собрал группу единомышленников и двинулся на королевский дворец, призывая к восстанию во имя королевы Елизаветы, которую хотят погубить враги.

Он вел свои немногочисленные войска на дворец. Хотел захватить дворец, в котором находилась королева! Так это выглядело внешне.

Да, впрочем, и суть была именно такова. Ведь Эссекса интересовала прежде всего его собственная участь. Его свобода, его доходы, его возможность покорять всех женщин на свете, начиная с королевы и заканчивая ее горничными.

К восставшим не присоединился никто, их кучка была быстро рассеяна, а Эссекс арестован. Ему предстояло предстать перед судом.

Летиция умудрилась проникнуть во дворец и броситься к ногам королевы. Через столько лет! Сейчас все обиды остались позади, она готова была на любые унижения. Она просила только за Эссекса, хотя ее муж тоже был в числе восставших и ему тоже грозила казнь.

Ее поразило лицо Елизаветы, очень постаревшей, страдающей от горя, от того, что она должна послать на смерть самого любимого человека…

И все же королева подписала смертный приговор.

Елизавета слушала рыдания и мольбы леди Летиции и старалась не выдать себя, не выдать той усмешки, которая родилась в ее душе и так и просилась на уста. Приятно было видеть валяющейся в ее ногах эту женщину, которая причинила ей столько горя, к которой она когда-то так безумно ревновала Роберта Лейстера, да и Роберта Эссекса тоже, ибо он очень любил свою мать. Хорошо бы сейчас тут валялась еще Френсис Уолсингем, которая осмелилась выйти замуж за Эссекса, тварь такая! А также все молодые девки, с которыми он изменял своей королеве… А ведь она единственная должна была царить в его сердце! Ну да, девки-то были молодые, а Елизавета – старуха, кривая и сердцем, и разумом… Конечно, оскорбленное самолюбие не унималось. Ничего, пусть Эссекс испьет эту чашу до дна. До дна! Однако…

Елизавета снова с трудом подавила усмешку.

Ну ради всего святого, как же ей было не подписать приговор?! Она выглядела бы недостойно в глазах подданных, в глазах всей Англии, а именно о мнении Англии Елизавета всегда заботилась прежде всего. Но она-то прекрасно знала (только никому не собиралась об этом говорить!), что Эссексу удастся сохранить на плечах свою красивую, столь любимую королевой голову. Ведь она когда-то дала ему заветный перстень, который он носит не снимая. И Эссекс знает, какая сила заключена в нем. Со дня на день он пошлет гонца передать Елизавете свой талисман. Его охране отдан тайный приказ немедленно дать знать королеве, как только у узника возникнет надобность кое-что ей передать. Так что…

Да, приятно видеть унижение и слезы Волчицы. Однако все это суета. Главное, что Эссекс, лучший из мужчин, которые когда-то были у английской королевы (не считая Робина Дадли, конечно!), любимый, глупый, обожаемый, зарвавшийся, дерзкий мальчишка, останется жив. Он получит суровый урок. Он поймет, что был не прав. И будет, наконец, вести себя совсем иначе. Он будет принадлежать только королеве! О, сколько счастья их еще ждет!

И как только Эссекс пошлет королеве перстень…

Она ждала гонца со дня на день, потом с часу на час, потом с минуты на минуту. Потом во дворец приехал Роберт Сесил, бывший друг детства, а ныне первый враг Эссекса, и сообщил королеве, что никто и никогда не пошлет ей никакого перстня, потому что казнь свершилась.

* * *

«Быть королем и носить корону более славно для тех, кто смотрит со стороны, чем для тех, кто носит ее», – как-то раз сказала Елизавета. Она всегда это знала, а теперь это поняли все, кто ее окружал. Она не расставалась с кинжалом, которым иногда вдруг с яростью пронзала ковры, закрывавшие стены ее покоев. Наверное, ей чудилось, что там прячутся заговорщики, однако и Сесил, и Рейли были готовы побиться об заклад, что королева с удовольствием вонзила бы свой кинжал в их сердца. Но не вонзила.

Годовщину смерти Эссекса Елизавета провела в одиночестве, читая и перечитывая его последние слова, которые кто-то из свидетелей его смерти записал и которые распространялись из уст в уста и в списках: «О Господи, даруй мне покорность и терпение вынести это до конца, и молю вас всех молиться со мной и за меня, так что, когда мои руки и шея лягут на плаху и топор будет занесен надо мною, да пошли мне, бессмертный Боже, своих ангелов, дабы они принесли мою душу перед Твои светлые очи!»

Он просил о помощи Бога, но не королеву. Почему он не прислал перстень? Почему, почему, почему… Неужели он возненавидел ее настолько, что даже просить о последней милости было ему невыносимо, просить у нее, у старухи, кривой телом и разумом…

Эта мысль сжигала Елизавете рассудок. А сердце ее давно уже превратилось в черный, обугленный комок.

Потом еще сколько-то времени прошло. И вот пришла королеве весть, что умирает графиня Ноттингем и умоляет оказать ей великую милость на страшном пороге: навестить ее, потому что у нее есть кое-что важное, жизненно важное для ее величества.

Елизавета была мертва в душе, но внешне еще храбрилась: она даже верхом выезжала порою, чтобы Англия видела свою королеву, причем здоровой и бодрой. И ее выезд к графине Ноттингем был обставлен с надлежащей пышностью и торжественностью.

Наконец она предстала перед умирающей и сказала какие-то любезные и бессмысленные слова о том, что Господь милосерд и графиня, может статься, еще поправится.

– О нет, никогда, – медленно повела по подушке головой умирающая графиня. – Господь милосерд, это правда, но меня он не пощадит. Вы видите перед собой великую грешницу, ваше величество. Величайшую из грешниц. Простите меня, облегчите мои последние минуты! Мне страшно, мне страшно… Ведь из-за моего греха погиб человек!

Королева мрачно усмехнулась про себя: «Что ты можешь знать о грехе, о страхе и о гибели? Знаешь, сколько людей погибли по моей вине? Я обрекла на смерть даже его, самого любимого…»

И тут она услышала дальнейшие слова графини:

– Из-за меня погиб граф Эссекс!

Елизавета встрепенулась. А умирающая чуть слышно проговорила:

– Незадолго до казни он передал мне просьбу: навестить его в Тауэре. И я отправилась к нему…

– Мне известно, что Эссекс не просил о свидании даже жену и мать, – перебила королева. – Почему же было сделано исключение для вас?

– О, я любила его, а он любил меня, – виновато пояснила графиня. – У него было много женщин, я знаю, но я была его последней любовью.

– Вернее, любовницей, – прошипела королева, жалея только об одном: что у нее нет в руках того кинжала, который оставил столько дыр в коврах Вестминстера, и она не может пронзить сейчас сердце графини.

– Не суть важно, – пробормотала графиня. – Главное, что он послал за мной, и я приехала. И Эссекс передал мне перстень с наказом: немедленно, немедленно отвезти его во дворец и передать вам, ваше величество!

Елизавета онемела. Наконец ей удалось проговорить:

– Но где же он? Вы его потеряли?

– О нет. Его отнял у меня мой муж, граф Ноттингем. Он следил за мной, остановил меня и отнял перстень!

– Ноттингем? Но почему?

– Граф знал о нашей связи с Эссексом. Он ревновал, страшно ревновал меня. Ревность помутила ему разум, превратила в чудовище. Он ненавидел Эссекса и поклялся ему отомстить. И он отнял у меня перстень!

– Но почему вы не кинулись тотчас во дворец, не рассказали мне об этом?! – вскричала королева.

– Я боялась мужа. Он поклялся, что убьет меня.

– Я бы защитила вас!

– Граф сказал, что вы не станете защищать меня. Сказал, что вы хладнокровно послали Эссекса на смерть, значит, вы его больше не любите. Что вы только посмеетесь надо мной, потому что вы тоже ревновали – ревновали Эссекса ко мне!

– Я даже не знала о вашей связи, – глухо пробормотала королева.

– Ваше величество, простите меня, я умираю, но не могу уйти в мир иной без вашего прощения! – забормотала графиня.

Но Елизавета уже не слушала ее, ничего не слышала.

– Пусть Бог вас простит, но не я! – выкрикнула королева, выбегая вон из спальни умирающей.

Эссекс! Эссекс!

Одно имя было теперь у нее на устах, одно имя бормотала она с утра до вечера. И окружающим стало казаться, что королева повредилась рассудком.

Она и с самом деле сошла с ума от неотвязной мысли о том, как ждал ее он – этот любимый, глупый, обожаемый, зарвавшийся, дерзкий мальчишка! Как ждал он ее, свою Елизавету.

Ждал до последней минуты…

А она не пришла.