Лиде сразу показалось странным это совпадение – название нового ночного клуба «Красная волчица» и та песня о красной волчице, под звуки которой умирал ее брат Сергей. Его освободили из лагеря досрочно – из-за тяжелого увечья, полученного на лесоповале. Вместо гордого красавца домой вернулась тень прежнего Сергея – страшная, изуродованная. Но он недолго прожил дома – уехал в деревню, где угорел, выпив водки, в старом теткином доме. Лида нашла в плеере кассету с невыносимо грустной и красивой песней о волчице. Она нутром почуяла, что брат покончил с собой… И вот она в клубе «Красная волчица» и видит эту хищную женщину с красноватыми волосами, которая поет ту самую песню-плач. На пленке тоже звучал ее голос… И как она испугалась, увидев Лиду! Лида навела о ней справки, прочла дело брата и все поняла. Месть ее будет страшна!..
Прекрасна и очень опасна Эксмо Москва 2005 5-699-11884-5

Елена Арсеньева

Прекрасна и очень опасна

Кружится снег – зима пришла опять,

Закат в крови – и жизнь к закату мчится.

Теперь настало время вспоминать

Тебя, моя прекрасная волчица!

Из стихов Сергея Погодина

19 декабря 2002 года

Эти моральные уроды, конечно, опаздывали.

Как всегда.

Лида стояла у подъезда и, пряча лицо в воротник (мало мороза, который не унимался весь декабрь, – сегодня еще и задувало несусветно, причем с севера!), смотрела на хилую елочку, торчащую в сугробе. На ней вились две паутинки серебряного дождя, между иголками щедро набился снежок – видимо, елочка стояла тут всю ночь. Обычно такими повидавшими виды елочками бывают утыканы дворы после Нового года, Рождества и старого Нового года (чисто российская несуразица, между прочим, ни в одной стране мира такой прелести нет, изучающие русский иностранцы в обморок падают, пытаясь постигнуть смысл этого языкового прибамбаса, и остаются в уверенности, что, да, умом Россию не понять!). После всех этих отмечалок и выносят вон из дому «виновниц торжества», от которых больше нет никакого проку – один мусор. Украшают елками, вернее, порыжевшими палками заваленные снегом песочницы, заметенные газоны и подходы к мусорным бакам. А тут кто-то отпраздновался больно рано – до Нового года еще бог знает сколько времени!

«Это по какому же календарю справляли? – лениво думала Лида, разглядывая елочку – очень хорошенькую, между прочим, свеженькую и зелененькую, такое впечатление, только что из леса – да-да, из настоящего леса, а не из питомника, где они соседствуют, словно сельди в бочке – впритык, не развернуться, не распушиться. Оттого елки на новогодних базарах и продаются как бы сплющенные с двух сторон: сразу видно, росли в большом, дружном, тесном елочном интернате-питомнике! В отличие от этой равносторонней красотки. – По мусульманскому? Иудейскому? Нет, вряд ли! Может, по языческому? Хотя они вроде бы в сентябре гуляли, язычники-то? А день зимнего солноворота тоже еще только 23 декабря настанет…»

Хлопнула дверь за спиной. Лида оглянулась, но это были не Ванька с Валькой. Это вышла Женя Поливанова с третьего этажа: потащила своего Ларика в музыкалку. Вон и скрипочка зажата под мышкой у юного дарования.

– Мама! Елка! Мама! Елка! – завопил малолетний Илларион Поливанов. – Смотри! Давай заберем!

Женя посмотрела на Лиду, хихикнула и завела глаза, осуждая подрастающее поколение:

– Как это – заберем? Она ведь чужая!

– Не чужая, а ничья! – Ларик органически не был способен изъясняться не на повышенных тонах. Возможно, такова была реакция молодого, растущего организма на повышенную дозу скрипичного лиризма. – Она тут точно всю ночь простояла – видишь, вся в снегу? Наверное, она у кого-то лишняя была, вот ее и воткнули в сугроб! Чтобы кто-нибудь, у кого елочки нету, ее забрал. А у нас нету. Значит, мы можем ее забрать!

Лида с уважением поглядела на вертлявого шпингалета в овчинной ушанке. Вот голова! Вот логика! Право, у детей тоже есть чему поучиться. Ей-то, большой тетеньке, даже и в голову не пришло такое элементарное объяснение. На миг она пожалела, что не сама догадалась – елка ничья, что Ларик «первый заявил» (так, кажется, это называется на их особенном, детском языке?), а ведь у нее тоже нету елки… Но известно – кто не успел, тот опоздал. Да и зачем ей эта красота? Чтобы еще острей почувствовать свое неминуемое очередное новогоднее одиночество? Нет уж, поставишь искусственную, как обычно. Рядом с ней праздник не так остро ощущается – а значит, и праздничная хандра не столь мучительна. Так что пусть елка достанется Ларику. Это будет только справедливо.

– Ларик, ты что? Мы на урок опаздываем! Когда нам елки таскать туда-сюда? – возмутилась Женя. – К тому же это папина проблема – елочку купить.

– Зачем деньги зря тратить, если вот она уже здесь? – с той же поразительной логичностью возразил Ларик. – А папа, сама знаешь, дотянет до последнего, как в том году. И привезет вместо нормальной елки две общипанные палки! И ты снова будешь говорить, что ему ничего нельзя доверить!

Женя растерянно уставилась на соседку. Лида больше не могла сдерживаться – расхохоталась.

– Вот же зараза, а? – пробормотала Женя. – Слова сказать при нем нельзя – все на ус мотает! И это сейчас, в десять лет! А что дальше будет? Кем он станет, не понимаю?!

– Летчиком, – моментально сообщил Ларик.

– Да какой из тебя летчик? – хмыкнула мама. – Троечников в летчики не берут.

– Ладно, тогда вертолетчиком, – покладисто согласился Ларик. – Ну правда – хватит болтать, мама, а то и в самом деле на урок опоздаем! Бери елку, пошли!

Круглое, румяное, пухлощекое Женино лицо стало несчастным. И Лида ее понимала: лифт не работал. Тащить елку на себе на третий этаж… с Женькиными-то габаритами (пятьдесят четвертый размер!)… в Женькиной-то новехонькой норковой шубке до щиколотки…

Дверь снова хлопнула. Лида с надеждой оглянулась, но на крыльце никого не оказалось. Наверное, кто-то вошел в подъезд за их спинами. А Ваньки с Валькой и в помине нет. Заспались, что ли? Или забыли про тракт?[1] Черти, чтобы Лида еще раз с ними связалась… Опоздает точно! Главное, не убежишь без них: и дело не только в том, что Ванька с Валькой обещали подвезти ее до студии, но и в том, что без двух главных героев сегодняшнего выпуска «Деревеньки» делать на студии просто нечего. Придется сбегать за ними, за этими пакостниками.

Она подняла голову и сердито посмотрела на их окна на четвертом этаже. Вот так номер! На балконе точно такая же елочка торчит. Уж не Ванька ли с Валькой решили осчастливить соседей, купив нарочно или нечаянно лишнюю зеленую красотку?

Лиде они, во всяком случае, одновременно подложили две больших свиньи. Во-первых, надо идти их тормошить. Во-вторых, не миновать стать выручать соседку!

– Ладно, Жень, не мучайся, – сказала Лида. – Я отнесу. Мне все равно возвращаться. Ну и… занесу к вам по пути! Дома кто есть?

– Баба Клава дома! – завопил абсолютно счастливый Ларик. – Тетя Лидочка! Тетя Лидуся, я тебя обожаю!

– Он вырастет не вертолетчиком, – вздохнула мама. – Он вырастет дамским угодником!

– Бабником, что ли? – хмыкнул просвещенный сын. – Да ладно, больно надо! Мне не нравятся женщины.

Лида и Женя переглянулись с ужасом, вполне понятным в наше время вообще, а жильцам первого подъезда дома номер семь «а» по улице Полтавской – в особенности.

– То есть как это – не нравятся женщины? – выдохнули они робким хором.

– Легко, – ответил Ларик. – Из всех женщин в мире мне нравятся только мама, баба Клава, тетя Лидуся, Танька Ховрина из третьего «Б», Нина Селезнева из десятого «А», миледи из «Трех мушкетеров», Джулия Робертс – всегда, а Шарон Стоун – только в «Основном инстинкте», потом еще новенькая продавщица в кондитерском отделе в супермаркете. И все! – Ларик немножко подумал и добавил: – Нет, еще та девушка, которая в рекламе «Тампакс». Черненькая такая, в беленьком платьице. Но теперь уж точно – все!

Лида вырвала елку из сугроба, прижала к своей видавшей виды дубленочке, которой соседство иголок было нипочем, и, прощально махнув ошалелой Жене, ринулась в подъезд – молча, стиснув зубы, чтобы не расхохотаться.

Кажется, за ориентацию Ларика можно не опасаться! И слава богу! Но засмеяться при нем – боже упаси: этот юный лев самолюбив, как истинный царь зверей, вовеки не простит. Поэтому расхохотаться она позволила себе только на лестнице – и хохотала все время, пока поднималась на третий этаж и когда отдавала елку Женькиной маме. Баба Клава, вернее Клавдия Васильевна, была женщина совсем еще не старая и веселая – приняв елку и выслушав рассказ Лиды о том, что произошло во дворе, она тоже засмеялась.

– Проходи, Лидочка, чайку попьем, – пригласила баба Клава. – Таки-ие рогалики у меня!.. Покушай, золотая моя, а то вон какая тощая стала, ну сущая волчица голодная! Куда больше худеть, небось уже сорок второй размер!

– Нет! – выставила ладони вперед Лида. – Нет, Клавдия Васильевна, спасибо большое. Это вам и вашей Женьке идет приятная полнота. А мне идет суровая худоба. Размер же у меня не сорок второй, а по-прежнему сорок шестой, увы. Поэтому – нет, не искушайте меня бесами углеводов! К тому же я на работу опаздываю. Пойду этих потороплю. – Она ткнула указательным пальцем в потолок: Ванька и Валька жили над Поливановыми-Серебряковыми – на четвертом этаже. – Договорились встретиться в четверть десятого, уже половина, а их и в помине нет. Ой, – поразила ее догадка, – а вдруг они пробежали, пока я тут стою?! Видят – меня нет, сели и уехали?

И в то же мгновение точнехонько над их с Клавдией Васильевной головами раздался грохот. Такое было впечатление, что упало что-то очень тяжелое. Даже люстра в прихожей закачалась. Вслед за тем кто-то быстро протопал, а потом снова что-то грохнулось – теперь уже в комнате.

– Дома, голубки! – брезгливо сказала Клавдия Васильевна. – Что они там делают, новые позиции осваивают?

Лида покраснела. Она почему-то жутко стеснялась таких разговоров – что с малыми, что со старыми. Строго говоря, стеснялась обсуждать эти проблемы и со своими подругами, и со знакомыми противоположного пола, из-за чего многие искренне считали ее не просто старой девой, но замшелой девой. Наверное, они были бы жутко изумлены, если бы узнали, что Лида Погодина побывала-таки замужем – правда, недолго, всего полтора года, но все-таки… Вся штука в том, что она искренне пыталась забыть свое неудавшееся супружество – и это ей почти удалось. Вспомнила Лида Виталия и их былые отношения вынужденно, встретилась с ним после многолетней разлуки через силу, ну и нет ничего удивительного, что эта встреча окончилась хуже некуда!

При одном только воспоминании о последнем разговоре с Виталием настроение рухнуло ниже нижнего предела, скисло, как молоко на солнце. Скорей бы оказаться на студии! Там некогда думать о таких глупостях, как душевное равновесие, братская любовь, справедливость и месть! Там надо работать, работать!

Лида торопливо простилась с бабой Клавой вместе с ее рогаликами и взбежала на четвертый этаж. Остановилась перед дверью, кокетливо обитой сизо-голубым кожзаменителем, с витиеватым номером 17, протянула руку к звонку. Заливистое курлыканье, которое обычно звучало глуховато (звонок у Вальки с Ванькой был укреплен в любимом месте этой парочки – в спальне), показалось Лиде неожиданно громким. Неудивительно – дверь-то приотворена.

– Эй, ребята! – окликнула Лида, толкая ее и пытаясь просунуть голову в коридор. – Вы не забыли про тракт?

Дверь, однако, больше не поддавалась, словно кто-то из двоих – Ванька или Валька – стоял за ней и не давал открыться.

– Ребята, можно? Это я, Погодина, – проговорила Лида. – Мы опаздываем просто клиничес…

Она осеклась. Из глубины квартиры прозвучал какой-то звук. Всхлипывание, что ли?

Загадка. Неужели эти моральные уроды по своему обыкновению начали выяснять отношения не вовремя? И Ванька или Валька выпалил, что их любовь была ошибкой, что нашел другого, что настало время расставаться? И сейчас Валька или Ванька рыдает на руинах разбитого чувства?

Сколько угодно, голубчики. Только не сейчас!

Лида изо всех сил толкнула дверь – но та сдвинулась всего лишь на какие-то сантиметры. Ее что-то держало снизу – подпирало и не пускало. Лида села на корточки и просунула руку – убрать помеху. Рука схватилась за что-то костлявое, обтянутое тканью. Лида повозила рукой вверх-вниз, вправо-влево и сочла, что ощупывает чью-то ногу, согнутую в коленке и обтянутую джинсами. Джинсы неизменно носил Ванька, Валька же – легонькие клетчатые брючата в невыразимый обтяг. Лида вспомнила, как что-то тяжело обрушилось над их с бабой Клавой головами несколько минут назад, и поняла, что это упал Ванька. Упал и почему-то до сих пор лежит на полу. А второй грохот, видимо, означал падение Вальки? Что это их ноги держать перестали с утра пораньше?!

– Ваня, это ты? – крикнула она в приступе ужаса и так сильно налегла на дверь, что та наконец подалась.

Лида смогла просунуть в коридор голову и увидела скрючившееся тело.

Это был Ванька, сидевший в нелепой позе на полу: подобрав коленки, закинув голову и разбросав руки. Рядом валялись его куртка и Валькина несусветная шубейка из стриженой и крашенной в ярко-синий цвет, баснословно дорогой норки.

По желтому яркому Ванькиному свитеру расплылось темно-красное пятно, и Лида зачем-то потянулась к нему рукой, хотя и так было ясно, что это кровь.

Просунуться дальше, впрочем, не удалось. Лида резко отпрянула за дверь, стащила дубленку, пиджак, бросила на пол и теперь протиснулась в коридор почти без усилий. Щелкнула выключателем, склонилась над Ванькой, зажала рот руками, увидев кровавое отверстие пониже правого плеча, откуда торчали клочья простреленного свитера и пузырчатыми толчками выливалась кровь. А Валька, Валька-то где?!

С трудом разогнулась и, придерживаясь за стены – голова кружилась, тошнило так, словно вот-вот вывернет, – потащилась в комнату.

Боже мой! Валька лежит на пороге спальни, вниз лицом, нелепо изогнувшись; алый пуловер на спине точно так же изукрашен темно-красным набухающим пятном, как свитер Ваньки. И брызги – кровавые брызги на стене, на полу.

– Валя… – выдохнула Лида, взмахивая руками, пытаясь удержать равновесие. Но голова кружилась все сильней, ее резко повело в угол. Оперлась о край стола, чтобы не упасть. И вдруг звон в ушах, который начался, как только она увидела лежащего в прихожей Ваньку, утих, и Лида отчетливо различила неторопливые шаги, доносившиеся из соседней комнаты.

И только тут до нее дошло, что человек, стрелявший в ее соседей, до сих пор находится в их квартире. Однако это кошмарное открытие отнюдь не придало ей сил бежать, а наоборот – лишило последних. Руки ослабели, ноги подогнулись – она тяжело села на пол и снизу вверх уставилась на невероятно высокого человека в черной крутке, который возник в раздвижных дверях, стал на пороге над распростертым Валькиным телом и протянул к Лиде руку с… О боже ты мой… да ведь он держит пистолет! Наверное, тот самый, из которого только что…

– А ты тоже, дура, к ним трахаться пришла? – неожиданно громко, оглушительно, невыносимо громко выкрикнул незнакомец, а потом черный глаз пистолетного ствола, в который неотрывно смотрела Лида, закачался, расплылся… и утонул в каком-то сизом, дымном мареве, вдруг нахлынувшем со всех сторон и затопившем и ее, и комнату, и весь окружающий мир.

5 февраля 2002 года

То, что Сергей исчез и возвращаться не собирается, Лида осознала не сразу. Она уже начала постепенно привыкать к его тихому, почти беззвучному присутствию за стеной: даже запах табачного дыма, поселившийся теперь в квартире, стал меньше ее раздражать. Судя по стойкости этого запаха и по количеству окурков, которые наутро оказывались в пакете для мусора, Сергей курил почти беспрерывно, сигарету за сигаретой. Ночью он то ли не спал, то ли часто просыпался, чтобы подымить, но у Лиды создавалось впечатление, что процесс курения не останавливается ни на минуту. При этом, что было странно, Сергей не кашлял, хотя, казалось бы, легкие его должны быть источены до дыр – при таких-то масштабах курения.

А впрочем, здоровье у него раньше было отменное, он вообще не болел по жизни, даже когда домашних валила с ног семейная эпидемия какой-нибудь, выражаясь по-старинному, инфлюэнцы, а проще говоря, простуды, гриппа, насморка, он всегда был бодр, свеж, силен, всегда готов сбегать в аптеку за лекарствами и заварить чай с малиной.

Лида, кстати сказать, росла девчонкой хлипкой и болезненной, но несокрушимое здоровье и крепость Сергея казались ей чем-то само собой разумеющимся, как и его ослепительная внешность, и безунывный нрав, и легкий, не скандальный характер, и неистребимая, великодушная рыцарственность. Долгие годы потом она мерила всех встречных парней и мужчин по образу и подобию Сергееву, и сколько же разочарований ей принесло открытие, что таких, как он, пожалуй, нет на свете! Устав от разочарований, она и вышла замуж за Виталия – нет, вернее будет сказать, выскочила – оголтело и ошалело… Ничего хорошего из этого не могло получиться, ну вот и не получилось, конечно.

Видимо, эта несокрушимая крепость здоровья осталась при Сергее даже тогда, когда он превратился в ту пародию на себя прежнего, в того получеловека, который однажды поскребся – не позвонил, не постучал, а именно едва слышно поскребся в дверь Лидиной квартиры и хрипло выдохнул:

– Открой. Это я, Сережа. Пусти меня. – А потом, словно понимая, что Лида его не узнает, да и невозможно было его узнать, невозможно увязать в памяти два образа: Сергея прежнего – и его нынешние останки, он левой рукой неловко извлек из нагрудного кармана и выставил перед собой картонный бланк с фиолетовой печатью поверх фотографии – справку о досрочном освобождении в связи с увечьем.

И Лида долго-долго вчитывалась через цепочку в отпечатанные на машинке строки, прежде чем до нее дошло, кто это стоит там, за дверью, и просит его впустить.

Когда Лида наконец осознала смысл документа, она впала в такой ступор, что даже не сразу смогла отворить дверь. И пока возилась с цепочкой, то и дело выглядывала в коридор в робкой надежде, что страшное существо исчезнет, провалится туда же, откуда возникло, – внезапно, как несчастный случай, как стихийное бедствие. Кажется, Сергей ощущал это ее тайное, невысказанное желание, потому что иногда он вздыхал, негромко, протяжно, надсадно, и у Лиды моментально сжималось сердце от жалости, стыда и страха.

А может, ему было все равно, что с ним станется, все равно, впустит его Лида или нет, потому что, когда дверь наконец отворилась, он вошел не сразу, а какое-то время постоял на пороге с выражением нерешительно-отрешенным: смотрел то на стены прихожей, то на молодую женщину, медленно отступавшую от двери, судорожно обхватившую себя обеими руками крест-накрест, словно защищаясь или сдерживая дрожь. И опять ей стало стыдно, она развела руки – не то чтобы обнять Сергея, на это все еще не хватало ни храбрости, ни сил, – но хотя бы сделать приглашающий жест. Однако Сергей медленно улыбнулся левой стороной лица – от правой осталась только уродливо слипшаяся кожа, ведь вся правая сторона его тела была страшно искалечена: рука отсечена, плечо сплющено, как бы вдавлено в шею, а грудная клетка, чудилось, прилипла к спине – и сказал тихо, этим новым своим, задыхающимся, шелестящим голосом, который приобрел там же, где потерял часть себя:

– Ничего не говори. Все сам знаю и понимаю. Ничего не прошу – только дай пожить. Не беспокойся, я ненадолго. Боковушка у тебя свободна? Я там лягу. Если занята – поставь раскладушку на кухне. Нет раскладушки – могу и на полу. Я привык. Мне бы только помыться, чтобы тут… ничего… – Он неопределенно повел корявыми пальцами, оглядывая Лидину дубленку, висящую на вешалке, ее коротенькую шубку из стриженого песца, несколько пар сапог, брошенных в угол, три разноцветных шарфа на верхней полке вешалки, вязаную шапочку. Бледно улыбнулся: – Обои переклеила? Красивые… А это, – показал ей свою нелепую торбу, – давай в мешок пластиковый завернем и в мусоропровод бросим, хорошо? Там и нет ничего, сам не знаю, зачем я это с собой пер. Так, по привычке… И одежу мою выкинь. (Он так и сказал: «Одежу!») Дай что попало, неважно. И вот еще что: деньги, которые ты посылала, – спасибо за них, большое спасибо! – они почти все целые остались, я их оставил там одному человеку. Он в мае должен выйти, обещал привезти. Хороший парень, он мне там другом был. Если появится такой Гриша Черный, скажет, должок, мол, привез – ты его не бойся, значит, это он, ты с ним без опаски встреться.

– Ну так ты сам с ним встретишься и заберешь, – разомкнула наконец губы Лида, но Сергей лишь бледно улыбнулся в ответ:

– Ну да. Это я просто так говорю, на всякий случай. Вдруг меня дома не будет или еще что. А так-то, конечно, сам…

– Сережа, ты кушать будешь? – шепотом – она могла пока говорить только шепотом – пробормотала Лида, и он кивнул:

– Только супу, ладно? Твердого ничего не могу, зубов, считай, нет, да и желудок теперь из кусочков сшит. Одно слово, что желудок, а на самом деле – кошелек для мелочи.

– Что… что?.. – Она начала задыхаться в попытках спросить: «Что с тобой случилось?», но Сергей понял вопрос:

– Под лесину попал. В тайге на лесоповале, понимаешь? Изломало всего, раздавило. Думали, не выжить мне. Руку ампутировать пришлось. Ничего, теперь уж ничего. Пройдет. Ты только надо мной не плачь, ладно? И это… не говори мне ничего. Я все понимаю. Понимаю, каково тебе… Только и мне ведь… кучеряво. Так что давай пока молчать. Авось привыкнем друг к дружке. Потом… что-нибудь скажешь. Когда все отойдет. Отболит. Поняла? Полотенце дашь?

Лида послушно кивнула – это означало, что даст. И что она все поняла. Что будет молчать.

Так они и молчали все три дня – до тех пор, пока Сергей не исчез.

Кстати, это было второе его исчезновение. Первое произошло уже на второй день после его возвращения домой. Сергей тогда исчез утром, она еще спала, а вернулся поздно вечером. Лида, впрочем, и сама задержалась на записи, а когда пришла, он уже сидел на ступеньках и курил. Рядом стояла большая чашка с остатками крепкого чая и блюдце с раскрошенным пирогом.

Еще поднимаясь, Лида приметила на третьем этаже приотворенную дверь Поливановых-Серебряковых и теперь поняла, что подкормила Сергея Клавдия Васильевна. Именно такие большие бокалы, ярко-красные, в белых горошинах, издавна водились в ее хозяйстве, Лида сама сколько раз дарила соседке недорогие чайные сервизы ее любимой расцветки. Впустив Сергея домой (ключ он брать отказался в первый же вечер), Лида отнесла вниз бокал и блюдце. Глаза у Клавдии Васильевны были красные, все лицо опухло от слез. Но она только посмотрела на Лиду, покачала головой и ничего не сказала. Губы у нее тряслись, но ни звука из них не вырвалось. Лида тоже промолчала – привычно. Да, воистину о Сергее теперь можно было только молчать. Ну и плакать – если были слезы или силы.

У нее не было ни того, ни другого. Она теперь каждый день боялась – сама не зная чего. Исчез Сергей – тряслась как осиновый лист. Пришел – затряслась еще пуще. Весь мир вокруг превратился словно в зыбкое болото. Куда Сергей ходил – он ей ничего не сказал. Лида заикнулась было – показал в ответ авоську, наполненную пачками «Примы». Получалось, что бегал за куревом? Ну, пусть так…

Весь последующий день Сергей пролежал в боковушке, ничего не ел, зато дымил беспрерывно. Лида тоже была дома, готовилась к лекции, и к вечеру у нее до того разболелась голова от дыма и напряжения, что около полуночи пришлось выйти подышать. И так хорошо было на улице, что она не могла заставить себя вернуться домой. Бродила, бродила вокруг квартала, сворачивая в боковые улочки, где еще оставались старые, позапрошлого века, деревянные двухэтажные дома, обреченные на снос, где еще пахло особенно, забыто – дымом печным, старым деревом, слышался собачий лай. Черная кошка (а может, она просто казалась черной в темноте?) свалилась с огромной, какой-то уж совсем реликтовой березы и, резко выскакивая из пухлых сугробов, понеслась длинными прыжками к крыльцу. Юркнула в нарочно выпиленный для нее лаз внизу дверей, и где-то в доме ошалело, переполошенно, совершенно не по-ночному, заорал вдруг петух…

Морозы, которые щемили город последнюю неделю, отступили, пошел снег – даже не пошел, а повалил огромными, влажными праздничными хлопьями. Лида и не заметила, как миновал час. Двинулась наконец домой. Завернув во двор, подняла по привычке глаза к своим окнам и уловила промельк тотчас погасшего света в своей комнате. Шевельнулась тревога в душе – зачем Сергей заходил туда? А почему бы ему и не зайти, эта квартира принадлежит ему столько же, сколько и Лиде! А может быть, ей просто померещился свет? Промельк его был так краток…

Войдя в коридор, Лида почти уверилась, что да, почудилось. В квартире царила темнота, из-под двери боковушки не сочилась привычная сизая струйка – Сергей спал, надсадно храпя…

Лида успокоилась – первый раз, может быть, она уснула спокойно с тех пор, как вернулся Сергей. А утром он ушел – она еще спала, – ушел и не вернулся.

Лида ждала день и два. Потом решилась – позвонила в милицию и спросила, как заявить о пропавшем человеке.

– Кто пропал? – спросил ее усталый мужской голос.

Она объяснила.

Мужчина хохотнул:

– А вы что, очень хотите, чтобы он вернулся?

– Да, – сказала Лида, зная, что врет, и чувствуя, что мужчина об этом догадывается.

Он помолчал, потом спросил:

– Вещи все в доме целы?

Теперь помолчала Лида. Насчет всех вещей она точно не знала, но одно пропало точно: плеер, который лежал около ее компьютера. Лида любила, работая, слушать потихоньку «Радио 7 на семи холмах». Исчезновение плеера она заметила одновременно с исчезновением Сергея. И сразу поняла, что тот моментальный промельк света в окне ей все же не почудился. Сергей точно заходил в ее комнату – забрать плеер. И унес его с собой – туда, куда ушел сам.

– Вещи целы, спрашиваю? – нетерпеливо спросил голос в трубке.

Лида не могла сказать про плеер.

– Не знаю, – пробормотала она. – Я не проверяла.

– А вы проверьте, проверьте, – с ехидцей посоветовал голос. – И если потом захотите, чтобы мы его все же нашли, – ну что ж, звоните снова! А лучше сразу идите в ваш райотдел – вы в каком районе живете? В Советском? Ну вот идите в ваш райотдел, это около Советской площади, и пишите там заявление. Спросите у дежурного, к кому обратиться. Но только сначала подумайте, а надо вам это, девушка?

Лида не ответила и положила трубку. Постояла посреди комнаты, бесцельно глядя по сторонам, ничего проверять не стала, а сразу легла спать. У нее это с детства было, на всю жизнь сохранилось: прятаться от неприятностей под одеялом, зарывшись в подушку и крепко зажмурясь. Ночь ее всегда выручала и успокаивала, прятала от дневных неприятностей.

Так было всегда, вот только нынешняя ночь ее подвела.

Приснился сон.

Снилось Лиде, будто стоит она на окраине какой-то деревушки, заметенной снегом по самые крыши малочисленных низкорослых домишек. Стоит и смотрит, как солнце – дымно-розоватое, лишь чуть-чуть окрашенное золотом – медленно опускается за темно-синюю зубчатую тень дальнего леса. И вот ей чудится, будто из леса выметнулись два каких-то красноватых пятна. И скоро она понимает, что это никакие не пятна, что она и впрямь видит двух волчиц ярко-красного цвета. Почему-то Лида уверена, что это именно волчицы – не волки, не лисицы. Хотя она никогда в жизни не видела красных волчиц, а все же убеждена в этом.

Какое-то время волчицы то проваливаются в сугробы, то выскакивают из них, но постепенно они все же приближаются к окраинному домику. И вот уже близок его почти заметенный плетень. Вдруг окно домика разбивается вдребезги – бесшумно, пугающе летят в стороны осколки стекла, – и на снег, вышибив мощной грудью ветхую оконницу, выпрыгивает большой серый волк. Волчицы от неожиданности замирают, а он какое-то мгновение глядит на них исподлобья, потом резко отворачивается и кидается прочь, к закраине леса, которая темнеет далеко позади дома. Он мчится, словно не касаясь сугробов, а волчицы и шагу сделать не могут, потому что тонут в снегу, вязнут в нем.

А между тем солнце садится, мгновенно падают сумерки. И серая тень тает в них. И тогда одна из волчиц садится на лапы, задирает морду к белому серпику молодого месяца, который вдруг четко проглянул на почерневшем небе, и начинает выть. А другая просто ложится на снег, сворачивается клубком – да так и лежит, несмотря на то, что поднявшаяся поземка заметает ее, заметает с головой…

Лида проснулась с таким сердцебиением, что села и какое-то время давила руками на грудь, словно боялась: вот сейчас сердце выскочит, выскочит…

Ничего, обошлось. Перевела дух, легла на спину, выпростав руки поверх одеяла и пытаясь успокоиться.

Сон как сон, ничего в нем нет страшного. Даже очень красивый сон, хотя и мрачновато-фантастический такой, в стиле не то Фарли Моуэта, не то Джека Лондона. Однако антураж вполне родимый, деревенька уж такая а-ля рюс, что дальше некуда! Причем полное впечатление, что Лида уже видела раньше эти закраины леса, похожие на крылья огромной птицы, и эту беспорядочную россыпь домиков видела…

Она уже начала задремывать вновь, когда вдруг вспомнила, что приснилась-то ей, оказывается, деревня, где стоял теткин дом. Лида получила его после теткиной смерти. Деревня называлась смешно – Авдюшкино, и последний раз Лида там была уже глубокой осенью, после первых заморозков, когда ездила насобирать калины.

С чего бы это вдруг ей приснился старый дом? И какие-то волчицы – красные, фантастические… И серый волк… Серый…

Она вдруг вскочила, еще не вполне осознав, что собирается сделать. Кинулась в коридор, зажгла свет, открыла нишу, где на гвоздиках, вбитых в изнанку дверцы, висели все ключи: запасные от квартиры и от почтового ящика, а также ключи от подвала, от чердака, еще какие-то старые, просто так, на всякий случай, оставленные еще теткой… На каждом гвоздике была заботливо наколота бумажечка с соответствующей надписью: «Чердак», «Подвал», «Почта». Была здесь и бумажка с надписью: «Авдюшкино». Однако ничего, кроме бумажки, на гвозде не оказалось. Ключ от деревенского дома исчез.

19–20 декабря 2002 года

– Так, прогоняем следующую сцену. Марютка роняет спицу, лезет под стол и видит, что вместо сапог у женихов копыта. Таращит на них глаза – ее лицо надо показать крупно, поэтому ты, Капитонов, вон там заляжешь и будешь караулить, понял? Потом она выбирается из-под стола и снова садится со всеми с таким видом, словно палку проглотила. Толкает в бок сестру…

– Не получится, Лола сидит с той стороны стола.

– Забыли имена! Сколько раз говорить – забыли свои имена! Оставили их за дверью, потеряли, выкинули вон! Не Лола, а…

– Варя, Варя, успокойся, Саныч. Варьку-то ты с той стороны стола посадил!

– Да? Правда. Ошибочка вышла. Переползай, Варюха, к Марютке и прялку прихвати.

– Саныч, бога ради, давай я лучше буду вязать, а? У меня веретено в пальцах не поворачивается!

– А ты его крепче держи – и повернется.

– Да ну его на хрен, я и так все ногти себе об эту куделю поломала. Давай я буду спицами вязать, а прядет пускай Марютка, у нее все равно ногти обгрызенные.

– Да ради бога, мне без разницы…

– Как это без разницы?! И что? Что она должна ронять? Веретено?

– А почему бы и нет?

– А за ним вся эта хренотень с прялки не потянется? Куделя или как ее там? Лида! Лидочек, ты меня слышишь? Эй, где автор? А, вижу. Слушай, как там по всем вашим фольклорным законам? Прялка может уронить веретено? Бли-ин… В смысле, пряха может его уронить – без ущерба для творческого процесса?

Лида качнула головой:

– Не получится. Веретено не упадет – повиснет на нитке. Поэтому спицы останутся у Марютки.

– Ребята, ну если нельзя спицами, можно, я хоть крючком буду плести? Какую-нибудь салфеточку, а? – со слезами в голосе простонала Лола, она же Варя.

Лида устало прикрыла глаза. Иногда на репетициях или записях «Деревеньки» ей казалось, что она находится в сумасшедшем доме. Актеры вообще народ своеобразный, суматошный и сумбурный, а эти ребята были в большинстве своем пока еще студентами театрального училища, безумно счастливыми оттого, что их выбрали сниматься в самой любимой, самой рейтинговой передаче канала «Око Волги» – «Деревенька». Это было любимое дитя Лиды Погодиной – некий развеселый капустник по мотивам мифологических баек о всяких там чертях, водяных, русалках, леших, банниках, овинниках, домовых, дворовых, сарайниках, амбарниках, степовых, полевых, межевичках, луговичках, полудницах, кладовиках, блудах, манилах, уводилах, белых бабах, белых змеях и прочих «вторых», как называла эту таинственную братию русская демонология. Режиссер Саныч – его на самом деле звали Александром Александровичем Лаврентьевым – был сыном Лидиной научной руководительницы по защите диссертации, знакомился с материалом, что называется, из первых рук и еще два года назад, когда Лида защищалась, взял с нее страшную клятву, что когда-нибудь она напишет для телевидения такой фольклорный сериал. Лида, конечно, слово дала – ну кто станет ссориться с сыном своего научного руководителя?! – но заниматься ничем таким не собиралась. Деньги ей были особо не нужны, а связываться с психдомом под названием «Студия телевидения» было страшновато. Однако после того, что испытала Лида зимой прошлого года, ею овладела такая чудовищная депрессия, что надо было искать хоть какое-то средство, чтобы прийти в себя и зацепиться за жизнь. Она сама казалась себе живущей в психушке, причем не в общей палате, а в карцере для особо нервных больных! И тогда на помощь пришли эти обожаемые ею существа, которые, как известно, населяли раньше каждый лес, каждый водоем, каждое подворье и каждое поле. Раньше – когда в них верили. Ну а как верить перестали – все они и вывелись.

С первых же выпусков «Деревенька» обрела поразительную популярность. Она успешно конкурировала не только с самыми забойными передачами местных, нижегородских, телеканалов вроде «Воскресной гостиной», «Автостопа», «Чудаков на букву М», «Действующих лиц», но порою затмевала по популярности даже общероссийский «Городок». А в области, согласно опросам, вообще ничего не смотрели в то время, когда по «ОВ» шла «Деревенька». Ее героям – вышеперечисленным «вторым» – приходили пачки писем! Зрители от мала до велика почему-то принимали их всерьез. Совершенно как популярных певцов или телевизионных ведущих. Им объяснялись в любви, у них спрашивали житейских советов, их звали в гости куда-нибудь в Сеченово, Васильсурск или в Курмыш. И Лида начала надеяться, что с ее помощью, а также с помощью неугомонного Саныча, конечно, и всех этих психов из театрального училища «вторые» начнут возрождаться из небытия и потихоньку заселять родимую землю.

Живут же в Западной Европе добрые духи природы – эльфы, феи и злые карлики, стерегущие сокровища, гномы и кобольды! А на Олимпе, говорят, до сих пор иногда слышна поступь бессмертных богов. Так почему бы не ожить тем, кто веками подкреплял знаменитое русское двоеверие?!

– Лида, ты что, спишь? – заорал экспансивный Саныч. – Я тебя второй раз спрашиваю: может, лучше Марютка еще раз уронит спицу – чтобы удостовериться в том, что видела?

Ответить Лида не успела – в студии внезапно погас свет, и со второго этажа, с пульта, донесся голос ассистента режиссера, который размечал расстановку камер и монтаж кадров, пока Саныч прогонял сцены с актерами:

– Ребята, давайте прервемся на минуту! Посмотрите, что гонят по шестому каналу!

На студийных мониторах, на которых только что мелькала учиненная Санычем разноцветная фольклорная суета, появилось худое черноусое лицо с возбужденно, как бы даже не в лад мигающими глазами. Это был лучший репортер канала «Дубль В», а может, и всего Нижнего Новгорода, ведущий передачи «Трудный итог». Звали парня Владимир, чаще – Вовочка, за пристрастие к анекдотам про этого всенародно любимого аморального дебила, ну а фамилия его (репортера, конечно, а не дебила!), словно по заказу, была Мигало. С другой стороны, если есть на свете фехтовальщик Кровопусков, почему не существовать человеку с лицевым нервным тиком по фамилии Мигало?

При виде туго обтянутого кожей лица Вовочки, имеющего на плохо настроенном мониторе несколько лиловатый, словно бы трупный оттенок, Лиду замутило. Почудилось: вокруг снова расползся запах нашатыря, которым ее приводила в чувство Клавдия Васильевна. Именно она вызвала милицию и «Скорую» к соседям, почуяв неладное. Но, конечно, не ее вина была, что кто-то из этих двух служб находился на прикорме у телевизионной программы «Трудный итог», а потому немедленно звякнул Мигало о трагическом случае на улице Полтавской. И поэтому ноздря в ноздрю с врачами и милицией (обе бригады появились в семнадцатой квартире практически одновременно) возник здесь и вертлявый усач с микрофоном в зубах, а при нем – толстый крепкий парниша с глазами истинного телеоператора-репортера: они, чудилось, видели все происходящее и спереди, и слева, и справа, а порою даже и сзади, такими швыдкими были, и вообще, создавалось впечатление, что глаза эти обладали способностью вращаться в орбитах и поворачиваться радужкой внутрь. Что и говорить, в «Трудном итоге» работали крутые, безочарованные профессионалы, видевшие-перевидевшие все на свете. И первым проявлением этого профессионализма у них было то, что Мигало к моменту прибытия на место съемки совершенно непостижимым образом успевал вызнать всю подноготную о жертвах того или иного преступления, о VIP-персонах, влипших в скандал, – словом, обо всем происшедшем. Рассказывали, что он не раз и не два вычислял преступников даже раньше компетентных органов, в процессе ведения репортажа! Но отнюдь не получал за это благодарность в приказе по компании «Дубль В» вместе с именными часами от начальника нижегородского УВД, потому что у Мигало что было в уме, то и на языке, и эти самые преступники успевали сделать очень длинные ноги, загодя во всеуслышанье предупрежденные болтуном-профессионалом. Однако это ничему не научило Мигало и его осведомителей, а потому он продолжал являться в самых неожиданных местах с внезапностью стихийного бедствия и, возбужденно дергаясь всем лицом, мгновенно начинал репортаж. Пожалуй, Лида очнулась именно от звука его голоса, а не от запаха нашатыря. Очнуться-то она очнулась, но головы с толстых, уютных колен Клавдии Васильевны поднять пока не могла. Лежала, изредка смахивая набегающие слезы, собираясь с силами, чтобы встать, и волей-неволей слушала напористый голос Вовочки Мигало:

– Съемочная группа «Трудных итогов» находится в квартире семнадцать дома номер семь «а» по улице Полтавской. Здесь произошло преступление, которое поражает своей наглостью. Тяжело ранены – среди белого дня, можно сказать, ранним утром, в одиннадцатом часу! – хозяин квартиры, актер театра драмы Иван Швец, и его друг, студент театрального училища Валентин Скориков. Сейчас вы видите работников милиции, осматривающих место преступления, и врачей, которые оказывают первую помощь раненым. Да, и любимец публики Швец, и его друг остались живы: убийца оказался не профессионалом. К их общему и нашему, конечно, счастью! Ведь и Швец, и его приятель – по-настоящему хорошие актеры. Впрочем, правильнее было бы назвать Скорикова не просто приятелем, но и сожителем хозяина квартиры, ибо эти двое известны своими нетрадиционными пристрастиями. И не сомневаюсь, что одной из первых версий, выдвинутых милицией, будет именно тема ревности – суровой мужской ревности, так сказать.

Лида покачала головой…

– Сволочь ты! – раздался истошный крик Саныча, и Лида очнулась, сообразив, что она уже не в пахнущей кровью квартире Ваньки и Вальки, а в студии и видит дергающееся лицо Мигало не наяву, а на мониторе. К монитору-то и вызвал их Саныч. – Сволочь ты, Мигало! Трупоед поганый! Антропофаг! Ни стыда у тебя, ни совести! Твое какое дело, на хрен, кто с кем спал, спит и будет спать? Нет, клянусь, если он только брякнет, что ребята снимались в «Деревеньке», я ему вчиню тако-ой иск… нет, я его просто убью! Найму киллера и убью, вот вам святой истинный крест! – И Саныч размашисто перекрестился распечаткой сценария сегодняшней сцены.

– Он ничего не скажет, не волнуйся, – пробормотала Лида. – Когда он меня узнал, то сразу придержал язык.

Саныч посмотрел вприщур на Лиду и медленно кивнул. Он понял, почему заткнулся Мигало… Дело, конечно, было не в том, что в душе Вовочки вдруг проснулись честь и совесть: эти чувства профессионалы-репортеры выжигают в своих душах каленым железом. Или ты порядочный человек – но неудачник, или тварь бесстыжая, продажная, безжалостная – но истинный журналист. Мигало принадлежал к числу «истинных мастеров», а значит, вместо души у него было портмоне, вместо головы – компьютер, а вместо сердца… нет, даже не пламенный мотор, а калькулятор. Он прекрасно знал, что представитель президента в Нижегородском округе, Владлен Сергач, тот самый, при официальной поддержке которого и процветает канал «Дубль В», в то же время является тайным держателем акций компании «Око Волги», то есть именно на этих деньгах держится «Деревенька». Разумеется, «деревенщики», как и все порядочные люди, терпеть не могли Сергача, с подачи которого вся страна не столь давно рухнула в дефолт (за что, надо полагать, он и был награжден этой «шубой с царского плеча» – своей хлебной и не пыльной должностью), однако твердо придерживались мнения, что с паршивой овцы – хоть шерсти клок, и охотно брали Сергачевы деньги на новые и новые выпуски «Деревеньки». Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя; свобода буржуазного писателя, художника или актрисы напрямую зависит от денежного мешка… и далее по тексту. Таким образом, не один Мигало был крутым профессионалом. Но, повторимся, Вовочка, имея вместо сердца счетную машинку, отлично знал: одно некорректное словечко в адрес «Деревеньки» немедленно вызовет у Сергача жуткую реакцию отторжения, и тогда «Дублю В» может здорово не поздоровиться.

Поэтому про «Деревеньку» и в самом деле в репортаже Мигало не было даже упомянуто.

Лида вдруг заметила, что смотрит на экран, брезгливо морщась. И не только потому, что на Мигало тошно было глядеть. Запах нашатыря продолжал назойливо терзать ее обоняние. Да что за напасть?! Какая-то навязчивая галлюцинация.

Она повернула голову и убедилась, что галлюцинация тут совершенно ни при чем, а нашатырем пахнет потому, что им приводят в себя рыдающую в другом конце студии Лолу.

Ну да, понятно. Иван Швец считался признанным красавцем и у мужчин, и у женщин. Лиде всегда казалось, что Ваньке следовало бы похудеть килограммов на десять, тогда, без этих пухлых щечек и второго подбородка, он смотрелся бы и в самом деле отлично, однако это не мешало ему разбивать сердца направо и налево. Актером он был хорошим, что и говорить, и если уж давал себе труд изображать любовь на сцене или на экране (в «Деревеньке» он играл жениха Лолы-Вари), то трудно было отличить игру от реальности. Видимо, бедняжка Лола и купилась. И сейчас рыдает неведомо отчего: или оттого, что герой ее снов оказался пидермоном, как говорят французы, или что он стал жертвой покушения.

Но что бы там ни утверждал Вовочка Мигало, какие бы версии ни разрабатывали компетентные органы, Лиде было совершенно ясно: покушение никак не связано с сексуальной ориентацией – вернее, дезориентацией Ваньки и Вальки. Парень, который в них стрелял, вообще не представлял, что ребята – «голубые». Иначе он не бросил бы Лиде с беспощадной яростью: и ты, мол, дура, трахаться сюда пришла?

Вспомнив его слова, Лида припомнила заодно, что не обмолвилась о них оперативнику, который снимал с нее первые показания. Вообще, если уж совсем честно, она ни слова не сказала и о том, что видела стрелявшего. Во-первых, ее никто не спросил, застала она кого-то в квартире или нет. Милицейской бригадой как-то само собой, априори, было решено, что «Погодина Л.Н., соседка пострадавших, проживающая в кв. № 21 (так ее обозначили в протоколе), вошла в квартиру Швеца, увидела два окровавленных тела – и рухнула в обморок. А убийца в это время был уже далеко». Видимо, такое убеждение сложилось из показаний Клавдии Васильевны – она-то в самом деле никого не видела, кроме раненых и лишившейся чувств Лиды.

Таким образом, Лиду никто ни о чем не спрашивал, а сама она не проявила инициативы давать показания. Прежде всего потому, что ничего толкового не могла бы сказать. Была слишком потрясена. Лица того человека она не помнила – вместо четкого рисунка черт клубилась в памяти какая-то мешанина, к тому же смотрела Лида не в его глаза, а в единственное око пистолета, а что касается громадного роста убийцы, она ведь глядела на него снизу, уже сидя на полу, да и была в полуобмороке. Она даже не может точно утверждать, что он был одет в черное: в глазах потемнело. С другой стороны, она понимала, что хоть какая-то информация могла бы оказаться милиции полезной. Например, что стрелявший – мужчина, а не женщина. Хотя бы это! Но ее прошлый – и единственный – опыт общения с правоохранительными органами оказался настолько печальным, а вернее сказать, трагическим, что для нее лица всех работников милиции, прокуратуры, следствия слились в некую ледяную, равнодушную, точнее, вовсе бездушную маску. Этого отношения она не могла преодолеть, даже если бы ее гражданское сознание кричало во весь голос. Однако оно молчало в тряпку, как любила говорить Женя Поливанова, ну и Лида тоже промолчала.

К тому же у нее оказалась масса дел. Запереть квартиру, сопроводить Ваньку и Вальку в машине «Скорой помощи» до пятой больницы, нынче дежурной, убедиться, что «повреждений, не совместимых с жизнью, не обнаружено, состояние раненых средней тяжести», втихомолку порадоваться, что эти поганые пидермоны скоро вернутся в строй, а в ожидании этого срочно перекроить сценарий сегодняшней передачи, вернее, написать другой. Ну и позвонить Санычу, конечно. Очнувшись на том конце провода от кратковременного обморока, он немедленно начал договариваться со студией о переносе времени тракта и вызывать актеров, которые могли понадобиться для нового эпизода.

Возникли проблемы. Ведь в первоначально намеченном фрагменте с рабочим названием «Гадание» сниматься должны были всего три актера: Ванька, Валька и Лола. Суть эпизода заключалась в том, что деревенская девка Варюша накануне Рождества приходит в баньку, но не мыться-париться, а погадать о женихе. В бане, если кто не знает, живет такое страшноватое существо – банник, с виду напоминающее маленького, косматого, скрюченного старичка. Как и всякая нечистая сила, он наделен способностью провидеть будущее. Гадают девицы следующим образом: входят в темную, нетопленую баню, становятся задом к печке, задирают юбку и спрашивают:

– Богат ли будет мой жених?

Если да, то банник погладит красотку по попке мохнатой теплой лапой, если нет – пощекочет холодной рукой. Ну а если к нему подольститься, он может назвать даже имя суженого… Варюха была девушка, по-нонешнему выражаясь, меркантильная и женихов, которых считала невыгодными, отшивала почем зря, без всякой жалости. Среди таких невыгодных и ходил красавец Ванюша (Ванька Швец играл своего тезку). Варвара резонно полагала, что с лица воду не пить, и готова была предпочесть богатого увальня Федора (в этой сцене актер ТЮЗа Коля Кривошип не участвовал). И решил Ванюша взять свою судьбу в свои руки. Он напоил банника (в его роли выступал Валька Скориков) самогоном так, что тот перестал лыко вязать. А потом уложил его в уголок, завалил старыми вениками, да и залез сам на полок рядом с печкой. И когда Варька задрала юбки, вопрошая, каков будет ее жених, Ванюша не просто огладил ее мохнатой варежкой, но и воспользовался, фигурально выражаясь, девичьей беззащитностью. Легковерная Варька осталась в полной уверенности, что банник принял образ Ванюши, а потому решила не бороться с судьбой: отдать руку и сердце удалому красавцу.

В связи с тем, что оба исполнителя мужских ролей вышли из строя, пришлось срочно подготовить к съемке другой эпизод – с рабочим названием «Женихи-черти». Поскольку он требовал участия не трех, а десяти участников, которых предстояло еще собрать и ознакомить с текстом, студийное начальство смогло предоставить «Деревеньке» только ночное время: после одиннадцати вечера, когда живое вещание на «Око Волги» уже заканчивалось, шли только фильмы или заранее записанные передачи. Вот так и вышло, что они увидели эфир полуночных «Трудных итогов». И теперь шел уже первый час, а между тем запись фрагмента еще не началась. А ведь «Деревенька» стояла в завтрашней программе, и снять «Женихов-чертей» надо было именно сегодня. Умереть, но снять!

Строго говоря, сцена была незамысловатая. Девки собираются в избе веселой солдатки Маши на посиделки, прядут, вяжут, щелкают семечки, как вдруг раздается стук в дверь, и входят четверо ухажеров из соседней деревни. Надо сказать, что в старые времена такие вот ухаживания «чужих» не больно-то поощрялись. Узнав, что за девушкой из села, скажем, Малиново ходит парень из деревни, условно говоря, Калиново, ее земляки считали себя оскорбленными и могли, поймав ухажера на свидании, запросто переломать ему кости: не замай-де нашего добра! Однако на сей раз ни одного из суровых стражей поблизости не случилось. И никто не мешал девкам превесело проводить время со случайными гостями, тем паче что те принесли вина и сластей и начали угощать красавиц. В разгар веселья Варькина сестрица Марютка уронила спицу, полезла за ней под лавку, на которой сидели женихи, и обнаружила, что вместо сапог и валенок на их ногах – копыта, а стало быть, это никакие не женихи, а самые настоящие черти, принявшие человеческий облик – надо быть, не с добрыми намерениями, а для замышления какой-нибудь пакости. Кое-как Марютка выманила сестру вон из избы – якобы по нужде, рассказала ей о своем открытии, и девки побежали в церковь – звать попа, чтобы изгнал чертей. Когда поп примчался и начал махать кадилом да молитвы читать, черти, понятно, не выдержали и один за другим улетели в дымовую трубу, однако напакостить все же успели: все девки, как одна, оказались в чем мать родила и никак не могли взять в толк, куда подевались их рубашки да сарафаны.

Постепенно простодушное веселье этой фантастической байки одолело мрачное настроение молодых актеров, у которых из головы не шла печальная участь Ваньки с Валькой. У одной только Лолы непрестанно были глаза на мокром месте, но профессионализм – как мед Винни-Пуха: он или есть, или его нет, а Лола считалась все же профессиональной актрисой. Сцену в конце концов записали, и, хоть часы показывали уже четверть второго, а у актеров и телеоператоров заплетались ноги и языки, все находились в том особом, приподнятом настроении, которое знаменует собой явную удачу. Уже кто-то втихаря выразился в том смысле, что нет худа без добра: сцена получилась необычайно эффектная, смешная до упаду, сдобренная здоровым народным эротизмом, поэтому завтрашняя передача определенно будет иметь успех. А Ванька в последнее время избаловался, Нарцисс несчастный, играл через губу, текст то и дело забывал, мизансцены ломал, поэтому не факт, что «Гадание» удалось бы на «пять». Услышав такие разговорчики в строю, Лола страшно обиделась и опять залилась слезами. До обморока, правда, не дошло, однако она так плакала, что Лида даже начала опасаться за ее здоровье. Честно говоря, ей и в голову не приходило, что ошибка природы Ванька мог вызывать у этой пустенькой актрисульки с хорошеньким, но весьма жестким личиком такую бурю чувств. Она начала успокаивать Лолу, и процесс этот почему-то затянулся. Лида и оглянуться не успела, как они остались в гримерной одни: все прочие «девки», «женихи» и техсостав уже разбрелись по домам. А в гримерную рвалась следующая группа телегероев: время трактов было задействовано практически круглосуточно.

Лида вежливо, но настойчиво вытолкала Лолу в коридор и повлекла ее к выходу. Но тут же девушки спохватились, что их шубы остались запертыми в редакции. Пришлось возвращаться. То там, то здесь в студийных коридорах возникали истомленные бессонницей тени дежурных техников или ведущих ночных передач. Работал и лифт. Обе вдруг так устали, что поленились спускаться пешком и поехали на первый этаж на лифте. Лола продолжала всхлипывать и смахивала слезы со щек красной вязаной варежкой: их нарочно вязали для съемок, но они так ей понравились, что она носила их каждый день, к тому же в эти морозы в перчатках руки зябли, а в рукавичках – нет.

Когда над дверью лифта зажглась зеленая цифра 1, Лола отвернулась от зеркала, в котором уныло разглядывала свою поблекшую от слез физиономию, и сделала шаг вперед, невольно оттеснив Лиду и даже не заметив этого. Та, впрочем, уже давно не обращала внимания на такие мелочи жизни!

Двери лифта разошлись, Лола сделала шаг вперед и вдруг запнулась, замерла, загораживая Лиде дорогу. Та посмотрела поверх ее плеча и увидела какого-то высокого мужчину в черной куртке, который стоял за барьером, отделявшим общий вестибюль от запретного, «пропускного» пространства – собственно территории студии, и напряженно смотрел в лифт. При виде открывшейся кабинки он слегка подался вперед – и Лида, еще не отдавая себе отчета в том, что делает, вдруг резко нажала на кнопку пятого, верхнего этажа.

Дверцы сомкнулись, отрезав от Лиды напряженное лицо незнакомца… Нет, она видела это лицо! Лида мгновенно узнала его, несмотря на то, что секунду назад была уверена, что оно не сохранилось в ее памяти.

Сохранилось, да еще как! Раздвинувшаяся дверь… точно так же, как там, в квартире… – вот что послужило толчком к внезапному пробуждению воспоминания. Такое было ощущение, что в медленно действующий проявитель капнули какой-то катализатор, а оттого процесс проявки фотографии ускорился, смутные, расплывчатые черты мгновенно оформились и обрели пугающую четкость.

Это был тот самый громила в черной куртке, которого Лида видела в квартире Ваньки и Вальки. Теперь она вспомнила каждую черту его угрюмого, худого лица, вспомнила его глаза – они были хоть и светлыми, но такими же мрачными, как единственное око пистолета, грозно смотревшее в ее лицо.

Убийца пришел за ней!

7 февраля 2002 года

Лида никак не могла заставить себя поверить: Сергея надо искать именно в Авдюшкине. Все пыталась вспомнить: а не перевесила ли ключ от деревенского дома куда-то в другое место? Или просто, может быть, потеряла? Оставила в той куртке, в которой ездила в деревню осенью?

Она на всякий случай обыскала эту куртку, но ничего не нашла. Неужели ключ взял все-таки Сергей?! Но какой смысл ему тащиться в выстуженный, нетопленый дом посреди зимы? И к чему брать с собой плеер?

А может, он решил устроить там какую-нибудь гулянку? Собрать таких же бывших зэков, каким был он сам, и отметить какую-нибудь памятную дату? Типа, «как ныне празднует Лицей свою святую годовщину…». А впрочем, может статься, они и без даты решили обойтись, зэкари, просто гудят почем зря, пользуясь безлюдьем, безнаказанностью, тишиной! Магазин в деревне есть, пей – хоть залейся, никто не вытурит, никто не вызовет милицию…

Нет. Если у них там компания, что толку от плеера? Его могут слушать самое большее двое!

Может быть, Сергею стало просто невыносимо человеческое общество, даже общество сводной сестры, пусть она и держится от него так далеко, как это только возможно? И он решил побыть один, уехал для этого в деревню?.. Понятное желание. Но почему бы не предупредить Лиду? И сколько там можно торчать?

Лида уговаривала себя еще целый день, после того как обнаружила пропажу ключа, но потом терпение лопнуло. Надо было с кем-то посоветоваться, и она пошла к единственному человеку, с которым могла поговорить о Сереже: к Клавдии Васильевне. Рассказала про ключ и, отводя глаза, про исчезновение плеера. А про сон, конечно, промолчала. Ну, сон как сон, тревожно на душе – и что с того.

Клавдия Васильевна выслушала Лиду молча, махнула рукой и вышла из кухни, велев ей ждать. Вернулась с зятем, Женькиным мужем, – Костей Поливановым.

– Вот, у Кости завтра выходной, – непререкаемым тоном объявила Клавдия Васильевна. – Он тебя и отвезет в Авдюшкино. Одной тебе туда лучше не ехать. Во-первых, намаешься на автобусе, а еще ведь пять километров от трассы по проселку брести. Во-вторых… мало ли что там может быть.

Лида восприняла последние слова в том смысле, что она там застанет пьяную компанию, и только потом, потом только поняла, что Клавдия Васильевна догадывалась, что предстоит там увидеть ее молодой соседке.

Она оглянулась на Костю. Лицо его отнюдь не горело энтузиазмом при мысли о том, что завтра надо ни свет ни заря тащиться в жуткую даль по оледенелой дороге. Однако и особого протеста Лида на этом румяном, веснушчатом лице не обнаружила. Вид у Кости был деловито-озабоченный: с таким выражением он, к примеру, искал бы в гараже какую-нибудь запчасть, явись кто-то из соседей попросить о помощи. Или пошел бы перетаскивать шкаф к друзьям, если бы его позвали. Надо человеку – значит, надо, приходится помогать, к тому же ему велела теща, а тещу детдомовец Костя Поливанов обожал как родную мать, так ее и называл и ослушаться ее даже и помыслить не мог. Но что-то тут еще было… что-то еще… Это Лида почуяла и в тот вечер, когда уговаривалась с Костей о времени завтрашнего выезда, и ощущала потом, всю дорогу, хотя Костя был по натуре молчун, каких мало, и не только лишних вопросов о Сергее – вообще никаких вопросов не задавал.

Обозначилось это что-то, когда уже доехали до места и убедились: к дому не проехать. Нужен как минимум час работы снегоуборочного комбайна, чтобы очистился проселок. Да и пешком пробраться тут было проблематично. Честно говоря, Лида надеялась, что кто-нибудь да проторил дорогу на окраину, но если даже и была раньше какая-то тропа, то три дня беспрерывного снегопада ликвидировали ее подчистую. Лида обула для путешествия в деревню свои самые теплые и высокие сапоги, однако тут нужна была обувка еще посерьезней. И она была почти готова к тому, что придется возвращаться домой несолоно хлебавши, но тут Костя, приткнув свою «Ниву» у магазина и заглушив мотор, вытащил из-под заднего сиденья лопатку и две пары невероятно высоких и больших валенок, а в придачу к ним толстенные шерстяные носки – тоже в количестве двух комплектов.

– Переобувайся, – приказал Лиде и сам принялся расшнуровывать свои замшевые меховые ботинки.

Она испуганно похлопала глазами:

– Костя, да ты что? Со мной идти задумал?

Он кивнул, сосредоточенно заправляя брючину в носок.

– Но какой смысл? – пожала плечами Лида. – Я даже не уверена, что туда надо идти. Если бы он был там, печку топил бы, наверное. А ведь ни дымка, ничего.

Костя посмотрел на нее со странным выражением. «Жалеет он меня, что ли?» – изумилась Лида, но решила, что это ей почудилось: с чего бы это Косте вдруг ее жалеть?

– Может, тебе и вправду идти не надо, – покладисто кивнул он. – А я все-таки схожу.

– Да зачем?! Почему?!

Костя был человеком на редкость терпеливым и, как рассказывала Женя, из себя практически никогда не выходил. Единственным признаком раздражения и злости было у него то, что он иногда вдруг прикрывал глаза на несколько мгновений.

Вот и сейчас Костя вдруг прикрыл глаза, а потом взглянул на Лиду и терпеливо так объяснил:

– Затем, Лидочка, что, пока ты по заграницам своим раскатывала, мы с Серегой соседями были. Соседями и друзьями. А мать ему в КПЗ первые передачи носила вместе с твоей тетей Симой. Понятно? Я не в упрек тебе говорю, – тотчас спохватился добродушный Костя, увидав, как исказилось Лидино лицо. – Только ты Серегу успела уже забыть. Не твоя вина, понимаю, так жизнь сложилась. А мы его помним. И еще… ты извини, может, не мое дело такие вещи тебе говорить, но… Но ты все же вспоминай иногда, кого он на тот свет отправил.

Несколько секунд Лида не могла справиться с голосом, но наконец все же ухитрилась кое-как выдохнуть:

– Откуда ты знаешь?

Костя быстро вспыхивал и быстро остывал: сейчас лицо его имело виноватое выражение:

– Мать сказала.

– Понятно… – пробормотала Лида, отводя глаза.

Ну да, она так и знала, что тетка непременно кому-нибудь проговорится о той постыдной, давней-предавней истории. Еще ладно, если известно обо всем стало только Поливановым, а ну как весь дом судачил насчет того, что Серега Погодин вдруг, спустя пятнадцать лет, взял да и рассчитался с сукиным сыном, который однажды едва не изнасиловал Лиду – тогда еще совсем девочку? Мало-де было Сереге, что он еще тогда избил Майданского-младшего чуть не до смерти – вдруг, через столько-то лет, вновь взыграло ретивое, и на сей раз пакостник не ушел живым.

Чепуха, конечно. Сергей отлично знал, что та позорная история давно перестала иметь для Лиды значение. Ведь Майданскому ничего не удалось с ней сделать! Ну, напугал он ее, это точно… ну и что? Вломил ведь ему Серега по первое число – и этим словно бы перечеркнул несвершившуюся беду. А Лида вообще очень хорошо умела забывать о неприятностях – тем более если на смену старым приходили новые. А со дня замужества с Виталием этих неприятностей на нее валилось – успевай только считать! И работать во Францию она уехала не оттого, что спасалась от тягостного прошлого, она бежала от мучительного настоящего!

Да, что и говорить – когда она узнала, кого именно убил Сергей, сразу мелькнула пугающая мысль, что здесь не обошлось без старой раны, зиявшей между ним и этим негодяем Майданским. Но она даже вообразить не могла, что об этом говорят, судачат соседи, что ее, выходит, косвенно обвиняют в случившемся…

Ладно, все это чепуха. Подумаешь, ну, посудачат о ней – не привыкать стать! Все ее счеты к Майданскому – это тако-ой плюсквамперфектум, что и думать о нем не стоит. Куда важнее сейчас убедиться, что Сергея в авдюшкинском старом доме нет и никогда не было!

Однако он оказался именно там.

Видимо, и правда соседи куда лучше знали ее сводного брата, чем сама Лида…

Костя торил тропу всем телом: маленькая лопатка в таких сугробах оказалась практически бесполезной, изредка приостанавливаясь, снимая вязаную шапчонку и вытирая лицо. Лида тащилась следом, испытывая одно желание: снять с себя вообще все. Слишком тепло оделась. Все, что она могла сейчас, – это стащить дубленку и расстегнуть обе кофты. Но стоило остановиться, чтобы попытаться откопать калитку, как мороз начал доставать до всех вспотевших местечек, и она опять оделась.

Кое-как дорылись до основания калитки, кое-как сдвинули ее – чуть-чуть, лишь бы пробраться во двор, ну а тут дело пошло чуть легче: от основных снежных валов дом заслонял палисадник. Проваливались уже не по пояс – только по колено. Ох уж эти нижегородские снегопады… Как разбушуется стихия – нет на нее угомону!

Костя долго чистил крыльцо. Лида, отупевшая от усталости и недобрых предчувствий, которые наконец-то начали ее мучить, смотрела на дверь, чувствуя, что там чего-то не хватает. Не сразу дошло: не хватало замка. Значит…

– Погоди теперь, не ходи, – непререкаемым тоном заявил Костя, потянув на себя створку и убедившись, что она не заперта изнутри. – Погоди, сказал! – рявкнул так, что Лида, вздумавшая было ослушаться, словно примерзла к ступенькам.

Костя вошел. Какое-то время она слышала гулкий топот его валенок по застывшим половицам сеней и кухни. Потом стало тихо. Потом… потом она вдруг услышала голос! Костя с кем-то разговаривал – сначала тихо, потом все более сердито.

«Нашел! – так и ахнула Лида. – Он нашел Сергея! Наверное, тот пьяный, спит там в холоде, вот Костя его будит и бранит!»

Она вбежала в дом, распахнула дверь кухни и сразу уловила какой-то особенный запах – дыма и стужи. У нее сжалось сердце от этого запаха, тошнота подкатила к горлу.

Прижав к лицу сырую варежку, огляделась. На чистом столе три пустые бутылки из-под «Нижегородской», четвертая наполовину полная. Больше ничего, никакой еды. В кухню зачем-то притащен топчан из комнаты. А, понятно, зачем: на нем лежит Сергей, накрытый старым, до дыр протертым, еще дедовским тулупом, который они держали в сундуке и засыпали нафталином от моли. Запах нафталина примешивался к запаху дыма…

Костя стоял, загораживая собой Сергея, но говорил, оказывается, не с ним, а по мобильнику. Да, трубка была прижата к уху, и Костя выговаривал, почему-то задыхаясь, с трудом:

– Да, думаю, несчастный случай. Думаю, два дня назад. Один. Авдюшкино, Ав-дюш-ки-но! Дом на самой окраине. Адрес… Да какой тут адрес? Знаете что, мы вас будем ждать около магазина в синей «Ниве». Вы когда приедете? Понятно… Хорошо, будем ждать. Кто мы? Я – его сосед, ну, тут со мной и сестра его. Говорю, один он был, выпил, уснул, а вьюшку слишком рано закрыл. Ладно, сами посмотрите. Все, жду.

Он выключил телефон, сунул его в карман и остался стоять со склоненной головой.

Только тут Лида решилась сдвинуться с места и обойти Костю.

Сергей лежал на спине – руки вытянуты вдоль тела; на груди, обтянутой свитером, – плеер: проводок тянется к наушнику-ракушке. Волосы откинуты со лба, белое-белое лицо, слегка улыбающиеся губы, спокойно опущенные веки. Голова его чуть повернута – ровно настолько, чтобы изуродованная щека оказалась прижата к подушке, и Лида видела его четкий профиль с хищным горбатым носом и лбом, который казался подчеркнуто высоким и чистым. Подбородок, и без того сильный, был сейчас еще немного выпячен, и лицо Сергея имело то дерзкое, немного насмешливое выражение, которое Лида так хорошо помнила. Это было обычное его выражение – раньше, давно, восемь лет назад – до их ссоры, до их взаимного отчуждения, ее отъезда – и их разлуки.

Их вечной разлуки…

Боже мой, за эти годы Лида успела забыть, как же красив, картинно красив был ее брат, забыла изысканную лепку его черт, потому что тот человек, который несколько дней назад пришел к ней и робко попросил приюта в собственном доме, оказался так изуродован, так изможден, что невозможно было узнать в нем былого красавца. Только смерть вернула лицу Сергея то, что отняла у него жизнь!

Она сначала подумала о смерти, а потом только осознала, что Сергей-то мертв. Повела глазами по выстуженной кухне – и взгляд ее сразу ухватил задвинутую печную вьюшку. Эти бутылки на столе… Он опьянел, слишком рано задвинул вьюшку и…

Как же это может быть? Как? Но ведь они даже не успели ни о чем поговорить, она так и не набралась храбрости спросить у него, почему, как так вышло, что он убил Валерия Майданского и угодил в тюрьму?! Она не спросила, что же произошло там, на зоне, что стало причиной его увечья: несчастный случай, злой умысел? Она не успела рассказать ему, как…

– Сережа? – спросила она высоким, дрожащим, детским голосом. – Сережа, ты где?!

Спросила так, словно искала его и не могла найти, – как было раньше, безумно давно, в детстве, когда они играли в прятки в этом самом доме. Здесь тогда еще было электричество, но они нарочно выключали его во всем доме. Только в печке на кухне – в этой вот самой печке! – пляшут красные огоньки за тяжелой чугунной дверкой, пахнет сосновой смолой и горячей пшенной кашей. Тетя Сима уже спит в своей боковушке (она их страсть как любила, эти крохотные комнатенки, и нарочно выгородила такую боковушку даже в городской квартире, в крупноблочных двухкомнатных хоромах), спит крепко-крепко, иногда принимается храпеть, и эти рулады порою даже заглушают треск промороженных дров в печке. Лидочка радуется, когда раздается теткин храп: она знает, что Сережа не может его слышать без того, чтобы не расхохотаться, и прислушивается, навостряет ушки: не донесется ли откуда-то сдавленный хохоток, не выдаст ли, где спрятался брат? Но он сдерживается, молчит, затаился так, словно его и нет нигде вовсе. И Лидочка вдруг воображает, что брат украдкой сбежал – тихонько оделся и подался в соседние Кукушки, например, где танцы в клубе и кино, а потом все идут к девчонкам в общежитие и там занимаются с ними неизвестно чем, так что тетя Сима при одном только упоминании об этом общежитии начинает булькать, как выкипающий чайник…

Брат ушел… но что это шуршит за печкой? Запечник, который вылезет в ночи и начнет навевать страшные сны? Или шорох раздается из подполья? Наверное, сейчас как раз подполяник празднует свадьбу своей дочери, а ведь она была украдена им из колыбели, когда мать оставила ее без присмотра… говорят, подполяники крадут девочек, которые остаются дома одни. А Лидочка сейчас одна!

– Сережка, ты где?! – кричит она, с трудом сдерживая слезы, но они уже звенят в голосе и вот-вот потекут по щекам, и вдруг зловещее шуршанье под полом прекращается, из-под печки выбирается толстенный теткин кот Малофей, а сверху, с полатей, сваливается… Сережка!

– Ну чего ты, ревушка-коровушка? – спрашивает он своим снисходительно-взрослым, невыносимо-противным и обожаемо-родным голосом, беря Лидочку за косичку, связанную калачиком на затылке, и легонько подергивая за нее. Лида подныривает брату под мышку и утыкается лицом в худой бок (ребра пересчитать можно!).

Как хорошо… Как спокойно…

Как давно это было и не вернется никогда! Полати порушены… вся жизнь изменилась бесповоротно! Вот что самое ужасное: не вернуть ничего, и прощения не попросить, и не погладить изуродованное, исстрадавшееся лицо… то есть погладить-то можно, но ведь брат не ощутит ее ласки. И не услышит отчаянного крика:

– Сережка, ты где?!

Не услышит и не отзовется. Ни-ког-да.

Лида почти не помнила, как избыла тот день. Вроде бы Костя не позволил ей остаться возле мертвого брата, увел с собой, в «Ниву», брошенную ими около магазина. Сели ждать. Молчали, молчали… Приехала милиция – скоро или нет, Лида не осознавала. Наверное, скоро, потому что было еще светло, солнце в зените, когда они все вместе, гурьбой, вернулись в теткину избу. Лида пыталась сосчитать, сколько народу приехало, но почему-то никак не могла: оперативников было то двое, то трое, а то вообще пятеро. Они вместе в Костей положили Сергея на две доски и унесли в машину: подъехать-то было невозможно. Сказали, что увезут в морг, на вскрытие, хотя все в один голос говорили, что и так картина ясная: угорел, мол, парень – перепил и угорел. Может, конечно, траванулся водкой, но, скорей всего, она окажется нормальной, а вот гемоглобин покажет наличие угарного газа… Потом писали какие-то бумаги – тут же, на углу стола. Костя все их читал и говорил Лиде, где ставить подпись, если нужно, – она по-прежнему ничего не соображала.

Удивительнее всего было, что того слова, которое мрачно, тёмно, настойчиво билось ей в уши вместе с толчками взбудораженной крови, мешая слышать все окружающие звуки, – этого слова так никто и не произнес. Лида сначала едва не зарыдала оттого, что приехали какие-то недоумки, которые не видят очевидного: Сережа ведь не просто так угорел по пьянке, он с собой покончил, это ей было сейчас ясней ясного, а Клавдия Васильевна и Константин это еще вчера, выходит, подозревали!

Потом вдруг до нее дошло, что и оперативники, и следователь молчат вовсе не потому, что ничего не видят и не понимают. Они жалели ее – жалели сестру несчастного самоубийцы…

Наконец кто-то объявил, что все дела сделаны и пора уходить. А жуткое слово «самоубийство» так и не было произнесено.

Ушли все, кроме следователя да Кости с Лидой. Прошлись еще раз по комнатам, проверили, все ли заперто. И уже перед самым уходом заметили под диванчиком плеер – тот самый, незаметно соскользнувший с груди Сергея.

Костя его поднял. Следователь открыл его, увидел, что внутри стоит кассета. Перемотал пленку – она была короткая, такое впечатление, всего на пару-тройку записей, включил, вложив в уши «ракушки», предварительно протерев их – не без брезгливости – носовым платком.

Изумление на его лице сменилось странной тоской, а потом каким-то озлобленно-трогательным выражением.

– Да так, ничего особенного, – сказал он, выключая плеер. – Песня душевная. Плеер я заберу – мало ли, вдруг это вещдок. В протокол его внесли, не помните?

– Внесли, – кивнул Костя. – Погодите, а что там за песня?

– Послушайте, – разрешил следователь.

Костя приложил к ушам «ракушки», и Лида уставилась на его лицо. Она постепенно выходила из ступора и сейчас вдруг с неожиданной остротой осознала, что видит на лице Кости ту же смену выражений, какую наблюдала только что на лице следователя.

Странная ревность одолела ее. Что узнали эти мужчины о ее мертвом брате – чего еще не знала она? Что за музыку слушал он? Раньше, помнится, любил «Машину времени», «Энигму», «Бони-М» и Розенбаума, а еще Чайковского любил, «Лебединое озеро» и Первый концерт для фортепьяно с оркестром. Кого из них позвал Сережа, чтобы сопроводили его в последний путь?

– Может, послушаешь, Лида? – Костя протянул ей плеер.

Она взяла, прижала магнитофончик к себе – неужели его заберут? Он потеряется там, в милиции, не исключено, его кто-нибудь присвоит, а вообще-то его можно положить в могилу с Сережей. Мысль о грядущих похоронах брата стала уж просто каким-то coup de grвce[2] – контрольным выстрелом, по-нынешнему выражаясь. Чувствуя, что если сейчас расплачется, то уж не сможет остановиться, Лида с силой воткнула в уши «ракушки», с силой нажала на play.

Короткий проигрыш – и зазвучал женский голос, чуть хрипловатый, словно бы сорванный, неровный, тревожный:

Кружится снег – зима пришла опять,
Закат в крови – и жизнь к закату мчится.
Теперь настало время вспоминать
Тебя, моя прекрасная волчица!

Настало время вспоминать теперь
Тебя, царица, в тысяче обличий.
Матерый волк, вожак, отважный зверь
Всегда считал тебя своей добычей.

И лебеди летели на восход,
И клекот ястребиный в небе таял,
И мчался по реке последний лед —
И я увел тебя из волчьей стаи.

Навеки отражен в глазах твоих,
Навеки опьянен тобой, волчица…
Мы обрели свободу для двоих
И поклялись навек не разлучиться.

Опять пришла зима белым-бела.
Я одинок в снегах земного круга.
Скажи, зачем судьба нас развела
Так далеко-далёко друг от друга?

С тех пор я навсегда в твоем плену.
Взошла луна. Снег под луной кружится.
И волчья стая воет на луну…
Я умираю, красная волчица!

20 декабря 2002 года

Лида продолжала нажимать на кнопку, словно боялась, что лифт не послушается и поедет назад, к этому черному мрачному взгляду исподлобья, к этому твердому рту и чуть подавшейся вперед в нетерпеливом ожидании фигуре убийцы.

Мельком удивилась, что Лола не возмущается, почему это ей не дали выйти из лифта. И вдруг заметила, что она тоже давит на кнопку – правда, не пятого, а четвертого этажа.

«Что-то забыла?»

Спрашивать Лида не стала – боялась не справиться с голосом. Да это и неважно было.

Четвертый этаж. Лола выскочила и, не простившись, не сказав ни слова, побежала по коридору мимо череды дверей. Лида снова нажала на кнопку с цифрой «пять», подумав при этом, что внизу на табло сейчас высветилась четверка, и если убийца вздумает ее выслеживать, то искать будет именно на четвертом этаже. Небось решил, что она поехала туда…

Лидино воображение, подстегнутое страхом, вышло из-под контроля. Сейчас ей казалось возможным все самое невероятное: вот убийца отшвыривает в сторону охранника, который пытается его остановить, и даже выпускает в него пулю, то же делает с другим охранником, выбежавшим на шум из подсобки, перескакивает через турникет – и кидается к лифту.

Нет, лифт надо еще вызвать и дождаться, это долго. Он распахивает стеклянную дверь, ведущую на лестницу, и мчится через две, три ступеньки, хватаясь за перила и швыряя тело вперед и вверх, так что движется быстро, быстро, быстрее и не бывает… как пуля!

Пятый этаж! Лифт остановился, дверцы распахнулись. По Лидиным расчетам, убийца был сейчас где-то на втором этаже, может быть, приближался к третьему. Пока доберется до четвертого, пока обежит его, пока удостоверится, что жертва ускользнула… У нее есть пара минут!

Выскочила из лифта и, бросив затравленный взгляд в сторону стеклянной двери, ведущей на главную лестницу, побежала по периметру этажа, приближаясь к обычной неприметной двери, над которой в былые времена светилась надпись «Запасной выход», а потом лампочка перегорела, вкрутить новую руки ни у кого не доходили годами, поэтому о том, что существует еще одна лестница, знали только старожилы студии, ну и народ особо любопытный. Вроде Лиды Погодиной.

Лестница выводила не в вестибюль студии (хотя, если убийца оттуда убежал, там, может быть, как раз безопасно, а ну как не убежал, а ну как караулит по-прежнему?!), а во внутренний двор, где стояли гаражи и технические постройки. Ворота этого двора были всегда заперты, однако Лида не сомневалась, что как-нибудь выберется. Вроде бы в ангаре, где стояла громадная неуклюжая ПТС (передвижная телевизионная станция), есть калитка, которая выходит на боковую аллейку парка Пушкина. Лида уговорит дежурного ее отомкнуть, уговорит непременно, но сначала надо туда добраться!

Она рванула дверь запасного выхода, выскочила на площадку и кинулась вниз по ступенькам. И пробежала не меньше этажа, прежде чем расслышала сквозь свое запаленное дыхание частую дробь чужих шагов.

Ноги подогнулись. Как она не подумала, что на четвертом этаже тоже есть выход на эту же самую запасную лестницу! И там-то, над дверью, кажется, табличка в порядке. Убийца обежал этаж и мигом смекнул, что жертва попытается спастись через черный ход.

И теперь бежит вниз, чтобы отрезать ей путь к спасению!

У Лиды подогнулись было ноги, но в этот миг логичность мышления, всегда бывшая ее самым сильным качеством и непременно помогавшая в трудные минуты жизни, робко приподняла задавленную слепым, безрассудным страхом голову и вопросила: «А не глупость ли это?» В смысле, не глупость ли – бежать убийце вниз, вместо того чтобы перехватить жертву на лестнице? Ведь если беглянка почует опасность, то запросто улизнет на тот же четвертый этаж, или на третий, или на второй, а тогда успеет выбраться из студии прежде, чем терминатор местного разлива спохватится!

А может, это вовсе даже и не он несется там впереди?

Лида приостановилась и свесилась в пролет. И в ту же секунду различила внизу тонкую руку, сжимающую красные варежки и скользящую по перилам. И поняла, кто это, еще прежде, чем снизу на нее поглядело бледное личико Лолы.

При виде Лиды она замерла, повисла на перилах, с усилием переводя дух, и Лида через минуту поравнялась с ней. Темные, яркие глаза Лолы казались огромными на помертвевшем лице, взгляд испуганно метался, алый рот приоткрылся, и Лида с привычной завистью подумала, что Лола обладает редкой красотой: ее не портит даже испуг, даже следы недавно пролитых слез, у нее даже веки после рыданий не опухли, и макияж умудрился каким-то непостижимым образом не размазаться! Она была гораздо больше похожа не на перепуганную женщину, а на актрису, которая играет перепуганную женщину.

А между прочим, с чего бы это Лоле пугаться?..

И стоило Лиде подумать об этом, как логика вновь высунула голову из-под пуховых подушек страха и спросила: «А зачем этот кошмарный парень, от которого ты так панически спасаешься, вообще притащился на студию? Почему, если он так уж обуреваем желанием убить тебя, не сделал этого там, в квартире Ваньки с Валькой, тихо и спокойно, без риска, без посторонних, а собирался учинить смертоубийство на глазах охранника и Лолы? Спохватился, что оставил свидетельницу, которая видела его и может описать? Не поздновато ли спохватился? И вообще, откуда он узнал, где ты работаешь? А может быть, он пришел на студию вовсе не за тобой? А за кем тогда?..»

И тут догадка ужалила ее, как пчела!

– Лола, кто этот парень? – спросила она как бы между прочим.

Лола споткнулась и кубарем покатилась бы с лестницы, если бы не успела ухватиться за перила.

– Како-ой па-арень? – простонала она, заикаясь, таким голосом, словно преодолевала дурноту, подступающий обморок.

– Тот, который ждал около лифта. Тот, от которого ты бежишь. Кто он такой? – настойчиво повторила Лида.

Какого угодно ответа она ждала, только не того, который последовал!

– Это мой жених, – упавшим голосом сказала Лола.

Ее жених?!

Теперь настала очередь спотыкаться Лиде… На счастье, они были уже на первом этаже, так что ноги переломать она не рисковала. Здесь не горела лампочка, и дверь пришлось искать на ощупь. Кое-как, мешая друг другу и сталкиваясь руками, нашарили ручку, кое-как сообразили, куда ее поворачивать, чтобы открыть, – и наконец-то выскочили во двор.

– Гос-споди, – простонала Лола, – какой колотун! Побежали скорей!

Девушки ринулись по двору, причем Лола чуть впереди, а Лида отставала, не зная, чему больше дивиться: тому ли, что Лола ее ни о чем не спрашивает, как бы априори допуская, что ее жених – сущее пугало, от которого должны кидаться врассыпную все нормальные люди; то ли тому, что эта молодая актриса, гость на студии телевидения редкий, так хорошо знает местные закоулки. Сначала запасную лестницу отыскала, а теперь безошибочно ведет Лиду к тому самому хитрому гаражу, в котором имелся выход в парк Пушкина… Что характерно, Лоле даже не пришлось стучаться, спрашивать у кого-то разрешения: с уверенностью завсегдатая она отыскала какую-то дверцу, пробежала по темному, гулкому, выстуженному, пахнущему бензином помещению, в центре которого громоздилась громадная, застывшая ПТС, и мгновенно нашла нужную дверь. Та была заложена могучим засовом, словно ворота какого-нибудь амбара, однако Лола, поднатужившись, смогла его отодвинуть – и через минуту они выбежали на тропку, ведущую куда-то в глубь парка.

Лида оглянулась: дверь-то в гараж осталась незапертой! По идее, надо бы сообщить об этом охране, но как это сделать, интересно? По телефону позвонить? Но свой мобильный она сегодня забыла дома, а у Лолы неведомо, есть он или нет. Можно спросить… но слишком многое надо было Лиде спросить у этой загадочной красотки, чтобы тратить время на какой-то мобильник!

Ладно, доберется до дому и позвонит на студию. Авось ничего страшного в третьем часу ночи тут не произойдет. А произойдет – ну что ж, сами хозяева виноваты, надо покрепче двери запирать. Чтобы две ошалевшие от страха девицы не смогли с ними справиться!

А вот, кстати, – насчет ошалевших от страха… Созрел первый вопросик для Лолы: с чего это она так перепугалась, увидев любимого жениха?

Но спросить Лида не успела, Лола ее опередила:

– Слушай, ты в верхней части живешь?

Вопрос для аборигенов не праздный. Нижний Новгород разделяется на две части: верхнюю, расположенную преимущественно на довольно высоких Дятловых горах над Окой, а также над местом ее слияния с Волгой, и нижнюю, называемую еще Заречной и занимающую низину между двумя реками, от знаменитой Стрелки до Волжского железнодорожного моста. В верхней части находятся все вузы, в том числе и университет имени Лобачевского, кремль, музеи, центральная улица Покровка, площадь Минина и Пожарского, элитные дома, Верхневолжская набережная – любимые места скоплений нижегородцев. Что характерно, Нижневолжская набережная, регулярно затопляемая при весенних разливах, тоже считается принадлежностью верхней части города. Такой вот топографически-географический парадокс. То есть верхняя часть – это все правобережье. Нижняя часть, левобережная, – это площадь Ленина, Сормово, автозавод, Московский вокзал, Канавинский базар… Жизнь в той или иной части города проводит между нижегородцами-снобами (а с некоторых пор в этом чудном городе завелись и такие – с подачи москвичей!) и остальными жителями незримую, но достаточно четкую грань. Впрочем, и снобы полагают, что уж лучше жить в самом захудалом районе нижней части Нижнего, чем в области. Но так думают все на свете горожане!

– Ну да, в верхней, – ответила Лида. – На Полтавской. А ты?

– В Гордеевке, – махнула рукой Лола (микрорайон Гордеевка находится за Московским вокзалом – то есть в нижней части города). – Туда сейчас не добраться. Да и боюсь я… – Она оглянулась на высоченную телевышку, нарядно перемигивающуюся огоньками, словно новогодняя елка, и вдруг схватилась за Лиду обеими руками: – Слушай, пусти до утра перекантоваться, а? А то мне хоть в сугробе ночуй. Денег нет, да и боюсь я домой возвращаться!

Лида терпеть не могла таких случайных ночевальщиков. После случившегося с Сергеем она жила одна, совершенно одна, и гостей своих всегда старалась выпроводить пораньше, пока еще ходил транспорт, а в крайнем случае – вызывала им по телефону такси. Строго говоря, она могла и сейчас махнуть какой-нибудь проезжающей мимо машине, сунуть шоферу сотню и спровадить безденежную актрисульку в ее Гордеевку. Она, в общем-то, почти так и поступила: проголосовала бродячему такси, но вместо Гордеевки велела ехать на Полтавскую и отделалась не сотней, а всего лишь пятьюдесятью рублями. Все равно обдираловка: езды от телецентра до Полтавской по Белинке – ровно три минуты. Она поступилась принципами потому, что вопросы Лоле все-таки не были еще заданы. А Лиде надо непременно выяснить, связан ли ужас Лолы перед явлением жениха с тем жутким происшествием, которое приключилось утром с Ванькой и Валькой? Иначе говоря, известно ли ей, что именно этот остроглазый мрачный тип стрелял в главных героев «Деревеньки»? Это вопрос первый и главный. Второй же связан с личностью жуткого жениха. Лиде до зарезу надо было знать, кто он: профессиональный киллер или обыкновенный провинциальный Отелло? Еще ей требовалось выяснить его домашний адрес и телефон…

Если кто-то думает, что она намеревалась отнести эти сведения в милицию и помочь оперативникам в розыске человека, покушавшегося на Ваньку с Валькой, то он глубоко ошибается.

10 апреля 2002 года

Не раз и не два было замечено, что все самое важное происходит в жизни случайно. И если проследить ту цепочку, которая вела к событиям, ставшим в твоей судьбе определяющими, поразишься, с какой мелочи, ну просто-таки с ерунды все началось! Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда… Вот именно: когда б мы знали, из какой ерунды раздувается иной раз вселенский пожар, опаляющий наши лица… и лица тех, кто рядом с нами!

Все уже осталось позади: и Сережины похороны (единогласное решение следствия было: смерть в результате несчастного случая – после алкогольного опьянения и отравления угарным газом), и девятины, и сороковины, и Лида постепенно снова начала привыкать к своей размеренной одинокой жизни. Но тут в нее ворвалась «Деревенька», и пришлось подстраивать свои дела под расписание трактов (Саныч требовал непременно присутствия на них сценариста, понятия «не могу» для него просто не существовало), опаздывать из-за этого на лекции или вообще переносить их (Лида вела факультативный курс русской демонологии в университете – практически бесплатно, из любви к искусству, как говорится), писать не просто когда и что хочется, а то, что потребно Санычу в данный конкретный момент. Порою то, что он одобрял вчера, сегодня казалось ему никчемным барахлом, поэтому Лида вскоре привыкла просыпаться от его безумных звонков в половине пятого утра и, путаясь в халате и остатках сна, срочно падать за компьютер и переделывать уже принятую сцену. Надо было встречаться со спонсорами передачи… В принципе, их брал на себя Саныч, но отчего-то эти новорусские скоробогачи становились гораздо податливее и щедрее, когда болтливый телевизионный хиппарь приводил с собой молчаливую, сдержанную, порою надменную, порою откровенно высокомерную, красивую Лидию Погодину – типа, писательницу, кандидата наук, в натуре, чисто интеллигентную, конкретно, местную знаменитость! Короче, выпадали дни, когда она себя не помнила из-за суеты. Воистину, довлеет дневи злоба его! И вот как-то раз, за кофе, одним глазом заглянув в программу телепередач, Лида увидела анонс фильма, который она давно хотела посмотреть. Это были голливудские «Опасные связи». И, конечно, – вот свинство! – он шел по местной программе ННТВ именно в то время, когда была назначена запись очередной «деревеньковской байки».

На счастье, у Лиды имелся видеомагнитофон, который, само собой разумеется, можно было запрограммировать на какое угодно время. Но именно тогда, когда она обозначала часы и минуты начала фильма, за спиной раздался телефонный звонок. От неожиданности палец въехал в единицу вместо двойки, Лида этого не заметила. Так вот и получилось, что видеомагнитофон включился на десять минут раньше, и перед фильмом записалось несколько рекламных роликов.

Усевшись на другой вечер – свободный, домашний, не «деревеньковский»! – на диван и включив видак, Лида, конечно, сразу поняла, что ошибочка вышла, но делать было нечего – и она терпеливо разглядывала какой-то кабинет с огромными хризантемами, стоящими в вазе почему-то на верхушке книжного стеллажа, письменный стол, за которым сидела улыбающаяся красивая женщина; темноватый зальчик, столики, задвинутые в полутемные, уютные ниши, стойку бара, чуть-чуть приподнятую над полом эстраду, каких-то девиц и парней, которые выплясывали под музыку, изувеченные рубящими лучами стробоскопов.

«Ночной клуб, что ли, новый открылся?» – устало подумала Лида. Потом на сцене появился худенький трогательный парнишка лет двадцати, не больше, с ворохом соломенных волос, стянутых на затылке: парнишка бренчал на гитаре; потом мелькнула высокая женская фигура в красном длинном платье и с длинными красными же волосами. В руке у нее был микрофон – кажется, она пела, Лида удивилась, узнав ту же красивую женщину, которая сидела за письменным столом: видимо, она была и директором клуба, и выступала в нем. Хорошо поставленный мужской голос зазывал всех нижегородцев и «гостей нашего города» в новый ночной клуб (Лида похвалила себя за догадливость), который открылся на Рождественской улице, недалеко от знаменитого «Барбариса», и назывался «Красная волчица».

Как? Что такое?!

Лида нажала на stop, перекрутила пленку на начало и снова просмотрела ролик.

После него прошла еще какая-то реклама, потом начался фильм, который она так мечтала посмотреть, но Лида не видела ни блистательного Джона Малковича, ни юного красавчика Киану Ривза, ни порочно-хорошенькой Умы Турман, ни кого-то другого из знаменитых актеров, снятых в этой лучшей из экранизаций романа Шодерло де Лакло. В конце концов она выключила телевизор.

Ладно, фильм от нее не уйдет! А вот «Красная волчица»…

Красная волчица! Песня, которую слушал Сергей в последние минуты своей жизни!

Плеер и пленку ей, конечно, не вернули, но именно об этой потертой старой кассете она жалела куда больше, чем об изделии великих Panasonic'ов. Все это время подспудно размышляла: почему из великого множества мелодий и песен Сергей выбрал именно эту? Что значила она для него? И что за странное словосочетание – «красная волчица»?

Лида была девушка дотошная, она посмотрела в энциклопедию и узнала, что красными волками называются китайские степные волки, имеющие рыжий оттенок шерсти, но все же рыжий, а не красный! Однако Лида вспоминала свой сон… Накануне того дня, как она узнала о смерти Сергея, она видела красную волчицу, даже двух. Теперь Лида не сомневалась, что этот сон возник не просто так – ей послал его именно умерший брат. И вот, оказывается, в Нижнем существует еще какой-то человек, для которого это сочетание слов – красная волчица – столь же знаменательно, как и для Сергея, а потом и для Лиды. Или это просто совпадение?

Так или иначе, она должна была все выяснить досконально.

Не столько ради Сергея, сколько ради себя.

Между прочим, до чего странная вещь – эти родственные чувства! Откуда что берется и куда девается? Как уже говорилось, Сергей был Лиде сводным братом: Николай Погодин женился на Марии Вересовой, будучи вдовцом с семилетним сыном. Маша три года воспитывала Сережку как родного, потом родила дочку Лидочку. Когда той было шесть, а Сереже, стало быть, шестнадцать, родители погибли – уехали отдыхать в Грузию и во время экскурсии по Военно-Грузинской дороге попали под лавину.

На дворе стоял 1976 год. Николай Погодин хорошо зарабатывал – он был ведущим инженером на военном заводе, а начинал вообще в Магадане, где в те советские времена платили бешеные деньги. Поэтому у сирот остались квартира, машина, очень неплохие сбережения. Мгновенно повзрослевший Сергей вызвал из деревни тетку – сестру отца – и поручил ей Лиду. Тетя Сима поворчала, конечно, что придется бросить хозяйство, но детей она очень любила, поэтому смирилась с тем, что превратилась из деревенской жительницы в городскую дачницу. Под ее ласковым приглядом, не больно-то стесненные в средствах (обоим до совершеннолетия полагались пенсии за погибших родителей, да и отцовы сберкнижки позволяли стоять на земле уверенно, деревенский огород обеспечивал их продуктами), ребята окончили школу, занимаясь, чем хотели: Сергей – баскетболом, плаванием и стрельбой; Лида – французским языком, танцами, музыкой, да еще она ходила в фольклорно-музыкальный кружок «Рябинка» при областном Доме фольклора.

Там-то и приключилась с ней история, о которой до сих пор было тошно, стыдно, погано вспоминать… тем более, если послушать соседей, история эта стала поводом к трагедии Сергея.

В те блаженные советско-патриархальные годы детское творчество процветало и поощрялось. Фольклорно-музыкальный кружок пользовался жаркой любовью первого секретаря обкома партии, который был родом не из Нижнего, а из области и вообще увлекался краеведением. С легкой руки «первого» фольклорный коллектив поощряли все, кому не лень. Его беспрестанно посылали на разные слеты, приглашали выступать перед «высокими гостями» (был в ту пору такой официальный термин), без него не обходился ни один праздничный концерт в Нижегородском кремле. Разумеется, идеологическая направленность танцев, песенок и драматических сценок непременно курировалась свыше – по принципу, как бы чего не вышло. Тогда вообще все на свете курировалось. Может, в этом и был смысл… Короче, среди прочих надсмотрщиков, приставленных к «Рябинке», был молодой инструктор отдела культуры обкома комсомола Валерий Майданский. Был он партийцем потомственным: его отец работал завотделом культуры обкома партии, и Валерий считался кадром сугубо проверенным, доверенным и серьезным. Однако никто не знал, что двадцатипятилетний инструктор питал патологическую слабость к девочкам-подросткам – тем, кого Владимир Набоков называл нимфетками. Ни о каком Набокове Валерий Майданский, понятное дело, и слыхом не слыхал: книги этого «белогфардейца» были в то время под запретом, да и вообще, чтение было его слабым местом, Валерий больше увлекался парными телодвижениями под музыку, однако длинноногие и длиннорукие, по-щенячьи неуклюжие девчонки приводили его в исступление, сходное с тем, которое испытывал Гумберт по отношению к Лолите. Лида Погодина, задумчивая и отстраненная, высокомерная недотрога, которая в наш суетный мир словно бы заглядывала по необходимости, пребывая, как правило, в мире собственном, далеком отсюда, распалила воображение Майданского так, что он совсем перестал владеть собой. И однажды после комсомольского слета, на котором выступала «Рябинка», изрядно подвыпивший инструктор поймал Лиду в укромном закутке ТЮЗа (там проходил слет, там же были накрыты щедрые столы для его участников), в одном из многочисленных и довольно глубоких «карманов» сцены, прижал ее к себе и принялся целовать и тискать. Совершенно ошалелая от изумления и страха, Лида минуту или две не сопротивлялась. Валерик распалился донельзя, воспринял это как зеленый свет и повалил девчонку на груду какой-то мягкой бутафории. Он уже задрал ей юбку и начал стаскивать колготки, когда Лида очнулась и завизжала так, что пыл Валерика угас, а страсть сменилась страхом. Не дожидаясь, пока сбегутся люди, он выпустил девочку и спрятался среди декораций, откуда потом незаметно выбрался в зал – как ни в чем не бывало.

А Лида между тем кинулась бежать. Дело было зимой, в январе, в двадцатипятиградусный мороз, однако она выскочила на улицу как была – в танцевальных туфельках, ситцевом сарафане и батистовой рубашке, начисто забыв про шубку, – и пробежала так через площадь Свободы, Театральный сквер и два длиннющих квартала улицы Белинского, ворвалась домой и потеряла сознание на руках открывшего ей Сергея. Ей было тринадцать, ему – двадцать три, парень был уже опытный и сразу понял, что именно напугало сестру. Сообразил он также, что самого страшного не произошло, а потому остановил тетку, порывавшуюся звонить в милицию и «Скорую помощь», и взялся сам приводить Лиду в чувство. Дождался, пока она открыла глаза и расплакалась – значит, напряжение ее отпустило, – спросил одно только:

– Кто?

Видимо, такой был у него голос, что Лида мгновенно перестала плакать и назвала своего обидчика.

Сергей, внешне совершенно спокойный, оделся и ушел в ТЮЗ. Громкого скандала он не хотел: боялся опозорить сестру, пойдут разговоры – не остановишь, а у нее жизнь впереди. Поэтому дождался, пока комсомольцы наелись, напились и стали расходиться, пристроился к полупьяному Валерику (тот уже успел забыть смертельно напуганную девчонку: снял напряжение с какой-то штатной давалкой в том же «кармане», и теперь ему было море по колено) и проводил его до дома. Но, войдя вслед за ним в подъезд, подняться на этаж ему не дал: отметелил так, что Валерик остался без передних зубов – как нижних, так и верхних, – потом приказал раздеться до трусов (Сергей был брезглив!) и заставил сдать стометровку тут же, вокруг дома, босиком по снегу. Затем закопал парня в сугроб – чтобы охладился малость! – и, постояв над несчастным маньяком минут пять, спокойно ушел.

Самое поразительное, что эта история не имела вообще никакого продолжения. Сергей отлично понимал, что Валерий его узнал – да он и не прятал лица, не скрывал от пакостника, за что свершается над ним эта месть, – но при всем при том он был убежден: Майданский не осмелится и слова пикнуть против него. Им приходилось пересекаться и раньше в молодежных компаниях, где за Сергеем утвердилась слава абсолютно бесстрашного, рискового человека, который на спор хоть бутылку шампанского выпьет, сидя на подоконнике четвертого этажа (как Долохов), хоть расколотит окна в пикете милиции на площади Минина – центральной площади города, хоть въедет на мотоцикле в университетский корпус (Сергей учился на радиофаке), когда там идет торжественный митинг, посвященный… да чему угодно посвященный, хотя бы первому выступлению римских рабов против патрициев под интернациональным лозунгом «Хлеба и зрелищ!». Майданский отлично знал репутацию Сергея и понимал, что, если решит нажаловаться партийному отцу и напустит на мстителя местных ментов, Погодин тоже молчать не станет. И уж тогда Валере Майданскому мало не покажется. А если еще при этом всплывут и прежние грешки любителя маленьких девочек, заботливо прикрытые отцом и его приятелями из областного УВД…

Короче, в ту безумную ночь Валерий притащился домой и сказал, что его били не-знаю-кто-не-знаю-где-не-знаю-почему. Сломанный нос ему выпрямили, зубы вставили, благоприобретенную в сугробе пневмонию вылечили и перевели на работу в отдел строительства обкома комсомола. Завотделом. То есть повысили в должности.

Вскоре Валерий, человек вообще-то легкий и не отягощенный особым умом (про таких в народе говорят: «Думает не головой, а головкой!»), забыл и Лиду Погодину, и ее опасного братца. Или почти забыл. При всей своей дурости он был немного философом и понимал, что пострадал за дело и еще легко отделался. Ведь Сергей мог его вообще убить…

Уж не предчувствие ли вещее его посещало? Но если даже и так, Валерий был слишком самоуверен, чтобы прислушиваться к каким-то там предчувствиям!

Нижний Новгород – город не бог весть какой большой, но все же и не столь маленький. Здесь можно годами не видеть старых знакомых – особенно если не стремишься с ними встречаться и вы вращаетесь в разных сферах. Особенно если страна в это время вдруг пошла вразнос и надо пытаться как-то усидеть в этой полуразбитой колеснице. Каждый думал о себе, и было не до старых обид и старых счетов.

Во время павловской реформы остатки сбережений Николая Погодина, заботливо оберегаемые его сестрой, превратились в нечто эфемерное. Лида в это время доучивалась на филфаке университета и уже была замужем за Виталием Приваловым, своим другом детства (они когда-то вместе занимались еще в том приснопамятном фольклорно-музыкальном детском коллективе). Вместе с мужем и его приятелем Иннокентием Кореневым они организовали первое в Нижнем Новгороде частное издательство и попытались наводнить рынок той литературой, которую все трое любили больше всего на свете: сказками.

К сожалению, это было время всеобщего беспредела. Тот, кто помнит, меня поймет, а кто не помнит, все равно не поверит. «Лимонные» состояния (это никакая не метафора, ибо деньги в ту пору были такие – миллионы-»лимоны») наживались и исчезали за один день, а то и за час. Получить товар от поставщика и не заплатить – вошло в норму, это называлось «кинуть». Фальшивые накладные, фальшивые авизо, фальшивые договоры и ордера… Финансовые пирамиды, обман на каждом шагу, полный беспредел, полуматерное слово «плюрализм», как девиз жизни… Зазвучали первые контрольные выстрелы, профессия киллера вошла в моду, а самыми авторитетными и значимыми людьми стали воровские «авторитеты». Они определяли цены, моды, политику (хотя нет, политику страны определяло ЦРУ!), музыкальные и литературные пристрастия, стиль жизни и стилистику речи.

Это было безумное время… Впрочем, почему было? Оно и теперь продолжается, просто мы к нему малость приспособились, привыкли, стали воспринимать как норму то, от чего раньше падали в глубокий обморок, умирали от инфаркта или травились выхлопными газами в автомобиле.

Но вернемся в 1991–1992 годы и в Нижний Новгород. Издательство «Ребус», руководимое Лидой Погодиной, Виталием Приваловым и Иннокентием Кореневым, распродало стотысячные тиражи своих сказок по городам и весям и теперь тратило целые состояния на телефонные переговоры, пытаясь выколотить деньги из недобросовестных плательщиков. Как назло, именно в это время полным ходом шел распад Союза, намечался распад России, «самостийные и незалежные» страны Балтии, Грузия, Украина, Казахстан и иже с ними плевать хотели на какое-то там нижегородское издательство, которое мечтало получить свои кровные. Отдельные, особо мечтательные футурологи грезили о создании Дальневосточной республики. А потому один из покупателей сказок, сахалинский предприниматель Игорь Малышкин, решил не выбиваться из стаи и кинуть этих волжских лохов на двадцать пять тысяч долларов.

Сумма-то, может, была и не бог весть какая… но дело в том, что ее взял в долг Иннокентий у каких-то очень серьезных мужиков. Трудно было поверить, что с ним сделают именно то, что грозились, однако приятели все же решили подсуетиться и начали ездить по неправедным должникам с просьбой вернуть деньги. Поездки в Киев и Ташкент толку не принесли. Грозный вообще разучился говорить по-русски. Однако на Сахалине Виталию неожиданно повезло. Он выдрал-таки из Малышкина – то ли подобревшего, то ли усовестившегося, то ли напугавшегося при виде «варяжского гостя» – всю сумму долга и полетел домой. Однако при пересадке в Красноярском аэропорту деньги у Виталия были отняты какими-то лихими людьми, так что он вернулся домой с дрожащими руками, ножевым порезом на боку и прорезанным же карманом куртки. Разумеется, пустым…

История в то время совершенно типичная, никого не удивившая, и последствия она, увы, имела тоже типичные. И кошмарные.

Через неделю после возвращения Виталия Иннокентий, который не вернул в срок долг, был избит до полусмерти и чуть не полгода провел в больницах. Его беременная на пятом месяце жена была так напугана случившимся с мужем, что у нее случились преждевременные роды, и она умерла от болевого шока.

Но эти страшные события проходили как бы вдали от Погодиных-Приваловых, потому что Лида немедленно после возвращения мужа с Сахалина заявила о своем намерении развестись с ним.

О причинах этого она ни брату, ни тетке не сказала. Просто вернулась в свою прежнюю квартиру и попыталась жить, как жила прежде. Однако это не получилось, потому что Сергей, который тоже дружил с Виталиком много лет, оскорбился за друга и откровенно сказал сестре, что подло бросать человека, которого и так стукнула жизнь.

– Видимо, ты рассчитывала, что он начнет приносить тебе в клювике легкие денежки? – беспощадно спросил Сергей. – Значит, в радости ты быть с ним готова, а как насчет горя? Пройдешь стороной? А может быть, ты хотела что-то урвать втихаря от этих двадцати пяти тысяч баксов, которые он не привез? Слава богу, что те подонки, которые его ограбили, уберегли тебя от искушения, иначе то, что случилось с Кореневым, было бы сейчас на твоей совести!

В ответ Лида промолчала – и брат с сестрой вообще не разговаривали месяц. За это время Лида, которая все эти годы параллельно с учебой на своем филфаке упорно занималась французским языком, познакомилась с девушкой-француженкой и вскоре уехала к ней погостить. Совершенно неожиданно для себя она нашла работу в Париже. Именно тогда в столицу мировой моды хлынули потоком новые русские богачи, битком набитые деньгами, жаждущие их потратить, но не умеющие связать даже двух слов для того, чтобы выразить свои намерения. Лида устроилась в Галери Лафайет (там работала ее новая подруга) переводчицей-консультантом и пять лет только и делала, что переводила с французского на русский все, что имело отношение к одежде, белью, обуви, аксессуарам, косметике, посуде, пластинкам, книгам, видеокассетам и компьютерным дискам… Она хорошо зарабатывала, она была довольна жизнью, она вполне могла бы остаться во Франции, если бы захотела, например, выйти замуж, ибо у нее было два очень даже серьезных кавалера! Но три года назад она получила известие о том, что Сергей арестован за убийство Валерия Майданского и получил пять лет лагерей, а тетя Сима умерла.

Пришлось возвращаться. Страшно звучит, конечно, однако Лида была рада вернуться – пусть и по такому печальному поводу. Она была из тех людей, которые способны жить полноценной жизнью только дома, только на родине. Страшно захотелось наверстать все, чего она сама себя лишила: например, защитить кандидатскую диссертацию по русской демонологии. Деньги у нее были, и немалые: в Париже она хорошо зарабатывала, а жила очень скромно.

Вскоре Париж забылся, как прекрасный, но далекий сон. Напоминали о нем только вещи, которыми Лида обзавелась на годы и годы вперед: свитерки, юбки, брюки, блузочки, пиджачки… В Галери Лафайет для персонала часто устраивались распродажи по поистине смехотворным ценам, так что она и впрямь изрядно прибарахлилась.

Теперь жизнь ее резко изменилась. Сидела в библиотеке, готовила диссертацию, вела факультативы, занималась оформлением невеликого наследства, хлопотами о брате: посылками, переводами, письмами… От свиданий с Лидой Сергей отказывался: он находился в лагере в Оренбургской области и считал, что сестре ни к чему подвергать себя таким тяготам и ехать бог знает куда, чтобы встретиться с ним. Ничего, скоро это кончится. Осталось три года, осталось два года…

Он вернулся этой зимой – подобием человека. Вернулся, чтобы умереть.

За годы разлуки они стали чужими: ведь не переписывались, не перезванивались, когда Лида была в Париже, связь между ними осуществлялась только через тетю Симу. И только страшное увечье Сергея и его тихая, воистину мученическая смерть заставили Лиду осознать: кровь – не вода, и есть в кровной связи людей нечто не объяснимое словами да и, наверное, не нуждающееся в объяснениях. Она не предполагала – она вдруг безошибочно почувствовала той кровью, которая была у нее общей с Сергеем: его преступление, увечье, его гибель – не случайность. Не просто роковое стечение обстоятельств! Это звенья одной цепи… цепи, каким-то образом замкнутой словами «красная волчица».

Сначала они были просто эфемерным образом, бесплотной тенью. Теперь в них забилась, заиграла некая жизнь. Так мигают, словно пульсируют, разноцветные огоньки на вывесках в ночных клубах.

Вывеска «Рэмбо» была синяя, «Льва на Покровке» – золотая, «Гей, славяне!» – голубая; вывеска «Барбариса» ослепляла смешением красок. Ну а у «Красной волчицы», само собой, она была красная.

Как зимний закат. Как кровь.

Закат в крови – и жизнь к закату мчится…

20 декабря 2002 года

Пистолет вдруг выпал из его рук, и патроны начали один за другим выкатываться из ствола с протяжным, заунывным звоном…

Что за чушь? Как они могут выкатываться?!

Ярослав вздрогнул, открыл глаза и уставился на пол. Никакого пистолета там и в помине нет, разумеется. И, уж конечно, никаких патронов. Приснилось? Неужели он заснул? Ну, видимо, да… А этот назойливый звон – его издает тот предмет, которому положено звонить по должности. А именно – дверной звонок.

Ярослав с усилием приподнялся с кресла: по своей дурацкой привычке он сидел, поджав ногу, и та затекла. Бросил взгляд на часы, стоявшие напротив, на телевизоре, – сколько? Шесть?

Шесть?! Он что, весь день проспал, до вечера? Судя по всему, да, потому что кому взбредет в голову являться в гости в шесть утра? Главное дело, сейчас-то, в декабре, что в шесть утра, что в шесть вечера – на улице одна картина: темень! Правда, в шесть вечера в домах светятся окна. А в шесть утра нормальные люди еще спят.

Все еще припадая на затекшую ногу, он шагнул к окну, выглянул. Слава те, господи, в многоэтажном доме на той стороне Звездинки освещены только несколько окошек. Значит, он проспал не весь день, а только час или полтора. Да и то, если рассудить, за день сидения в кресле нога не просто бы затекла, но и вовсе отвалилась бы, а теперь уже ничего, «оттерпла», можно идти и выяснять, кого это принесло ни свет ни заря.

Он уже стоял у двери, когда вдруг пришло в голову, что это явилась Лола. Хотя нет, вряд ли. Не для того она так панически смывалась от него несколько часов назад, чтобы сейчас взять да прийти с повинной головой!

Скорее, там не Лола, а те, кого она привела с собой… Узнала о случившемся, перемножила два на два и поняла, кто виноват. И решила, что ее очередь следующая. А что она еще могла подумать после его дурацкого появления на студии телевидения? А он ведь просто хотел спросить, зачем она этих ребят подставила? Ведь после того, что Ярослав узнал из «Трудных итогов», стало ясно, что он свалял невиданного дурака! Забавно: никогда не смотрел эту передачу, терпеть не мог ее ведущего, напоминающего живого покойника, однако именно этот типчик открыл ему глаза на величайшую ошибку его жизни.

Да нет, не могла Лола оказаться такой стервой, не могла!..

Звонок вновь залился трелью. Ярослав угрюмо покачал головой. Может, он и дурак, но уж трусом-то никогда не был. Хватит стоять тут, словно в надежде, что тот – вернее, те! – кто ломится в дверь, передумают и уйдут. Как будто в шесть утра эти ребята приходят для того, чтобы тотчас же передумать!

В двери не имелось глазка, а Ярослав был слишком горд, чтобы задать сакраментальный вопрос: «Кто там?» Уже поворачивая ручку замка, вспомнил, что те двое тоже точно так же не спросили, кто это к ним пожаловал, а просто открыли – и… Уж кто-кто, а Ярослав отлично знал, чем это для них кончилось! А вдруг его ждет то же самое?!

Но было уже поздно нравственно пятиться. И Ярослав, вздохнув и покачав головой, как бы подготовив себя к худшему, взял да и открыл наконец дверь.

Никаких «ребят» там не оказалось. На площадке стояла высокая молодая женщина в куртке-дубленке, клетчатой коричнево-зеленой юбке из толстой ворсистой ткани и сапожках с меховой оторочкой. Ее темно-русые волосы были заплетены в короткую косу, а светлые глаза тревожно смотрели на Ярослава.

Лицо с нервными, изломанными бровями и небольшим ртом показалось ему знакомым. Точно, он ее уже видел! Именно в этом полушубочке и сапожках, с этой смешной косой, из которой выбивались кудряшки. И юбку эту клетчатую он уже видел… такое впечатление, на каком-то полу…

Но тут незнакомка заговорила – и спугнула воспоминание, которое уже начало было оформляться.

– Вас зовут Ярослав Башилов? – спросила она с высокомерным видом, который непременно вызвал бы у Ярослава дикое раздражение, если бы он каким-то образом не догадался, что девушка вовсе не гнет перед ним форс, а, во-первых, это ее обычная манера разговора, а во-вторых, она сейчас изо всех сил пытается спрятать под этой маской страх. Однако отчего бы ей бояться Ярослава? Повода вроде бы и нет. Разве что бывало такое в ее жизни: приходила в шесть утра к одинокому мужчине, называла его по имени и нарывалась на…

Так, а откуда она, между прочим, знает, как его зовут?

И тут он внезапно вспомнил, где и когда ее видел. Да пару-тройку часов назад! В лифте, за спиной Лолы! Вот именно, сначала он увидел вытаращенные, полные ужаса карие глаза своей неверной невесты, за ее спиной столь же перепуганные светлые глаза вот этой девушки. А потом дверцы сомкнулись, и лифт увез наверх и Лолу, и ее подружку. И вот теперь Лола прислала подругу к нему…

Зачем? Мириться? Ну, это вряд ли. Выяснять отношения – вернее, его намерения? Это вполне возможно…

Ну и наглая же девка – Лола, имеется в виду. Да и этой светлоглазой особе наглости не занимать стать, если отважилась притащиться к человеку, который… который… А ведь вполне возможно, что Лола ей не сказала всей правды. Наплела небось невесть чего… Как эта красотка умеет врать, никто лучше Ярослава не знает. Интересно, под каким же предлогом она вынудила свою приятельницу потащиться в шесть утра к незнакомому мужчине? И что поручила ей сделать? Что ему сказать?

Между прочим, нет смысла теряться в догадках. Гораздо проще принять вид, что он не узнал гостью, и, поваляв перед ней некоторого «пинжака», выслушать все, что она ему скажет, – вернее, все, что поручила ей сказать эта врунья, эта…

Ладно. Каким бы словом он Лолу ни назвал, ей все будет мало, однако с ней у него так и так все кончено, а потому не надо оскорблять себя – прежде всего себя! – оскорбляя женщину, которой когда-то был увлечен, на которой даже подумывал жениться.

И вдруг промелькнула – словно стрела мимо уха просвистела! – мысль о том, как ему повезло, что Лола спровоцировала всю эту историю и вынудила его сделать то, что он сделал. Потому что он теперь начисто освободился от привязанности к этой… к ней, словом. Теперь ему даже страшно подумать, какая жизнь у них могла быть. Ведь все равно он прозрел бы рано или поздно – но тогда это уж точно было бы поздно. Ох, идиот, о чем он? Что может быть хуже того, что произошло? Он совершил кошмарную, чудовищную глупость, он совершил преступление, он готов был убить, и если бы не чудо в образе той перепуганной девушки, которая сидела на полу и смотрела помертвелыми глазами в ствол его пистолета, поджимая ноги под свою клетчатую юбку…

Ну и ну! Так ведь эта она стоит сейчас перед ним – та самая девушка в той самой юбке, с той самой косичкой, которая так забавно свернулась калачиком на полу, когда ее хозяйка шлепнулась в обморок – в той самой квартире. И он стоял, глядя на эту косичку, и на эту юбку, и на ее коленки, обтянутые коричневыми колготками, напоминавшими коричневые чулочки прилежной школьницы, – стоял, значит, глядел… И в эту минуту его отпустило. Ушло то безумие, в которое повергла его Лола, которое погнало его в ту квартиру, заставило совершить то, что он совершил. А ведь он готов был добить двух раненых подонков! Эта косичка, эти кудряшки над лбом, эти коленки, эти серые, сначала смертельно испуганные, а потом крепко сомкнувшиеся глаза удержали его на краю пропасти, в которую он уже готов был соскользнуть – и сгинуть в ней!

А она? Она-то запомнила его? Она-то понимает, к кому ее послала Лола?!

«Дурак ты, Башилов, это точно», – подумал Ярослав сердито. Да ведь девушка потому и боится, что отлично знает, кто он! Если Ярослав ее узнал – то и она его узнала. Может быть, не сейчас, а еще раньше – когда смотрела на него из кабинки лифта. Но если так… если так, зачем она пришла?!

Промелькнула угрюмая мысль, что без ребят здесь все-таки вряд ли обойдется. Небось затаились между этажами, сопят от нетерпения и вот сейчас, по сигналу, взлетят с лестничной площадки, навалятся уроем…

Но было тихо: никто нигде не сопел, сигналов не подавал, ниоткуда не взлетал и на Ярослава не наваливался. Девушка стояла, глядя на него с прежним высокомерно-вопросительным выражением, и Ярослав сообразил, что она так и не дождалась от него ответа. Все это довольно длительное время он молчал и только пялился на нее как дурак.

– Ну да, Ярослав Башилов – это я, – с некоторым усилием разомкнул он губы. – И что?

Она слегка пожала плечом:

– Как – что? Ведь вы, по-моему, меня узнали. Разве нет?

Ну и девка… Пожалуй, у этой «школьницы» в коричневых чулочках и с косичкой нервы как стальные тросы!

– Само собой, – кивнул Ярослав. – Неужто не узнал? Да и вы меня узнали. Разве нет?

Он ее нарочно передразнил. И она чуть дрогнула губами в улыбке: оценила шутку.

– Само собой.

Тоже передразнила! Ох, рисковая штучка…

– Я вас сразу узнала. Но теперь вот какой вопрос: вы нынче ночью на студию приходили из-за меня или из-за Лолы?

– Из-за Лолы, конечно. Я и представления не имел, что вы там работаете.

– Я там не работаю. То есть, в принципе, работаю, но… Хотя это совершенно неважно, – махнула рукой девушка. – Извините, Ярослав, а… а можно я войду? Мне надо с вами поговорить.

– Быть того не может, – усмехнулся он. – Поговорить, да? И о чем, интересно? Хотите, угадаю с трех раз? Вернее, с одного? Небось о том, что вам довелось наблюдать вчера утром?

Она на миг опустила ресницы, потом снова блеснула на него взглядом:

– В общем, да. Но… можно все-таки войти?

Ему до смерти хотелось выглянуть на площадку и проверить, где конкретно таится кавалерия, готовая в любое мгновение броситься на выручку отважной и безрассудной героине. Но гордыня не позволяла.

– Проходите, – посторонился Ярослав. – Вы как, одна войдете или своих телохранителей прихватите?

Она изумленно вскинула брови, хлопнула два раза ресницами. Потом сообразила и криво усмехнулась:

– Вообще-то я пришла одна. Но, честно сказать, некоторые меры предосторожности приняла.

Сообщив об этом, она спокойно прошла в коридор, как если бы слова создали вокруг нее некий кокон безопасности. Оглянулась, посмотрела, как Ярослав запирает дверь. Спросила:

– У вас тепло? Шубу снять можно?

– Ради бога. – Он вынул из стенного шкафа плечики. – В принципе, у меня бывает даже жарко, но сегодня ветер как раз в окна, северо-западный, так что малость выстудило. А насчет мер предосторожности – можно поконкретней? Вы что, оставили дома конверт с надписью: «Вскрыть в случае моей внезапной смерти или исчезновения»?

– Ну, что-то в этом роде, – осторожно ответила она, спуская с плеч шубку и поворачиваясь к нему спиной.

Ярослав понять не мог, чего это она так стоит, чего ждет, почему не раздевается. Потом доехало: да ведь она ожидает, что он снимет с нее дубленку!

Начал помогать, вышло это суетливо и неловко. Ярославу стало стыдно, он разозлился – и на себя, и на нее. Ну и наглая же особа. Приходит к человеку, которого боится до смерти, которого знает как убийцу, – и в то же время ждет от него каких-то утонченных манер.

И тут же ему стало смешно от просто-таки вопиющей нелепости ситуации:

– Рискнули прийти сюда, а у самой все же поджилки тряслись? Письмецо оставили? Ну разве вы не понимаете, что я запросто мог бы… еще там… если бы хотел?.. – Он махнул рукой.

– Я знаю. И я очень благодарна вам, что вы этого не сделали, – кивнула она церемонно, с таким видом, словно зачитывала приказ с благодарностью. – Спасибо, что вы меня не убили. Дело в том, что у меня еще остались очень важные дела, и поэтому нужно еще немного пожить.

Он не выронил дубленочку только потому, что уже повесил ее на плечики, а плечики пристроил в шкаф.

Ну и ну! Эта особа находится у него каких-то десять минут, а то и пять, и за это время умудрилась уже который раз поставить его в такой тупик, что остается только глазами хлопать от растерянности.

Значит, у нее неотложные дела? И только поэтому хочется пожить? А завершив их, она что, застрелится?

Нет, понять что-либо в ее поведении совершенно невозможно. Раньше ему казалось, что самая большая загадка женского рода – это Лола. Но с Лолой теперь все ясно и просто – до тошноты. А вот эта штучка с косичкой…

Его вдруг зазнобило – от напряжения и недосыпа.

– Кофе хотите? Или чаю?

Она обхватила плечи руками, словно и ее тоже познабливало:

– А вы что будете?

– Кофе. У меня растворимый. «Нескафе-голд» – устроит?

– Конечно. Только очень крепкий, если можно, две или три ложки на чашку, и с одной ложечкой сахару. А то я ночь вообще не спала, поэтому как-то зябко.

Ну вот, аналогичная ситуация.

– А я думал, девушки пьют все без сахара, и кофе, и чай, – не удержался Ярослав от банальности. С другой стороны, надо же с ней о чем-то разговаривать, не сидеть же молчком в напряженном ожидании, когда она соблаговолит высказаться!

– Да, – кивнула она, принимая чашку и с удовольствием принюхиваясь. – В принципе – да, именно так они и пьют. Но я же говорю, что не спала, а от сладкого кофе быстрее просыпаешься и взбадриваешься.

Все-таки у нее забавная манера говорить – такая обстоятельная. Как будто в неторопливом нанизывании слов она обретает спокойствие и уверенность. Как будто убеждена – звук ее голоса должен действовать умиротворяюще.

Между прочим, так оно и есть. Ярославу ни с того ни с сего стало удивительно спокойно. Наверняка она и злых собак вот так же приветливо, неторопливо пытается уговорить, чтобы не кусались!

А ему-то что бы такого ей сказать, чтобы не выглядеть совсем уж чурбаном? Да, кстати…

– А как вас зовут? Вы кто?

– Лидия Погодина меня зовут. Я пишу сценарии «Деревеньки» – ну, той передачи, в которой снимаются Лола и Иван с Валентином. Те ребята, которых вы… – Она проглотила слова вместе с кофе.

Так, все. Краткое спокойствие было разрушено. Ярослав напрягся так, словно сзади, за спиной, оказался кто-то невидимый, незнакомый, молчаливый, чьих намерений он не знал, не понимал – только ощущал опасность, исходящую от незнакомца. Так у него было однажды в жизни – еще давно, еще там, в Талкане, в Амурской области, – он тогда чудом остался жив, а потому это ощущение навсегда осталось предвестием каких-то очень больших неприятностей.

Да уж, наверняка эта сероглазая «школьница» пришла к нему не для того, чтобы рассуждать, когда девушки кладут кофе в сахар, а когда – нет! В смысле, сахар в кофе.

Да какая разница, ко всем чертям?!

Она вмиг почувствовала вспышку его раздражения и тоже напряглась. Отставила чашку, сложила руки на груди: закрылась.

– В общем, так. Пора переходить к делу, как мне кажется.

Ярослав кивнул, глядя исподлобья.

– Лола у меня, вы о ней не беспокойтесь. Мы когда убежали из студии от вас, сразу поехали ко мне. Там у Лолы началась истерика, и, пока я ее успокаивала, она мне все рассказала, как и что у вас вышло.

– Все рассказала? – переспросил Ярослав. – Неужели все?!

– Ну да, – чуть растерянно кивнула Лидия Погодина. – Рассказала, что вы собирались пожениться, что она уже переехала к вам, но вам не нравилось, что она так часто задерживается на студии, на съемках, вы были уверены, будто здесь что-то не так, очень ревновали ее, а когда она прошлой ночью не пришла ночевать, потому что попала в компанию, которая собралась у Ивана и Валентина, вы жутко приревновали, потеряли голову и отправились… ну…

Она замялась и пожала плечами, словно не желая или опасаясь называть своими именами все, что видела в той квартирке на улице Полтавской.

Ярослав смотрел на нее, вот только что не вытаращив глаза. То, о чем она говорила, в принципе, смахивало на правду и в то же время было невероятно далеко от нее. Да уж, Лола здорово умела морочить людям голову и переводить стрелки! С другой стороны, ты что, Ярослав Башилов, хотел, чтобы она направо и налево рассказала, как спровоцировала тебя на убийство? Как ты ждал ее всю ночь, то шалея от ревности, то с ума сходя от беспокойства и не представляя, что делать, где ее искать? Как она притащилась наутро: от шубки оторваны пуговицы, помада размазана по лицу, брюки разорваны – и сказала, что ее изнасиловали два актера? Затащили к себе будто бы по делу: надо, мол, завтрашнюю сцену прогнать, а там набросились на нее и по очереди…

У него сердце остановилось, когда Лола сказала, кто эти парни. Конечно, он не раз видел их в «Деревеньке». Валька, смазливый, как девчонка, невысокий, но весь точеный, изящный, весьма удачно изображал всяких мелких бесов, соблазнителей томных вдовушек и глупых девок. А Ванька Швец – это был ее постоянный партнер в «Деревеньке», Ярославу тошно становилось, когда он видел его рядом с Лолой на экране. Глаз у Ивана горел так, что невозможно было поверить, что это лишь ради съемок. А впрочем, Ярослав всегда считал – может, по глупости? – что актеры изображают именно то, что чувствуют, и, значит, между Иваном и Лолой правда что-то есть, не может не быть! Теперь его подозрения получили страшное подтверждение. И он ни на минуту не усомнился в том, что она говорит правду. Эти безумные глаза, эти слезы… она так рыдала! Она сказала, где именно это происходило, что они с ней делали.

Ох, артистка! Вот именно – Ярослав забыл, что перед ним артистка. Сам по-дурацки правдивый, он с трудом распознавал ложь и терялся, когда сталкивался с наглым, вопиющим враньем. Просто он не мог поверить, что возможно выдумать такое. Потому и поверил Лоле безоговорочно.

До утра успокаивал ее, а потом, когда она уснула, достал из тумбочки «вальтер» и поехал туда, на Полтавскую. Странно, должно быть, но ни Лола, ни он сам даже словом не обмолвились о том, чтобы пойти в милицию и заявить об изнасиловании. Ее позиция была объяснима: Ярослав понимал этот стыд, боязнь позора, огласки… Ну а он просто привык в жизни рассчитывать только на себя. Так отец приучил, так жизнь приучила – в разоренном, заброшенном Талкане. Он сам за отца отомстил его убийце, он сам вывернулся из той темной истории и бесследно исчез с Дальнего Востока. Все и всегда он делал сам. И за свою девушку решил отомстить тоже сам.

Открыл ему Иван – открыл, не спрашивая, устало позевывая. Наверное, ждал кого-нибудь знакомого, ну да появился не тот! Ярослав дважды выстрелил ему в грудь, потом продырявил спину того, другого, который пытался убежать. Потом кто-то начал открывать дверь, вошел в квартиру, и Ярослав скрылся в соседней комнате. Надеялся, что человек испугается и убежит, и тогда он успеет добить поганцев.

На то, что он уложил их первыми выстрелами насмерть, надежды не было никакой. И не потому, что Ярослав плохо стрелял: прожив большую часть жизни в дальневосточной тайге, невозможно не научиться стрелять! Но пистолет – в том-то и штука! – у него был не настоящий, боевой, а пневматический. Хороший, отличный, немецкого производства «вальтер», полное подобие настоящего. Разница одна: он стрелял с помощью газового баллончика, оттого звук выстрела был гораздо глуше, чем если бабахать из настоящего «вальтера». Кроме того, для него нужны были не пули, а металлические шарики. Латунные или медные.

И что? Вполне убойное оружие, когда стреляешь в упор. Если угодишь в глаз или в ухо – считай, все, смерть верная. В другие места попадешь – тут уж какое у тебя счастье будет. Именно в ухо намеревался стрелять Ярослав, чтобы добить свои жертвы. Латунный шарик в мозгу – это штука, не совместимая с жизнью! Сначала он хотел прострелить им их поганые причиндалы, чтоб не поганили больше девушек. А по-том пристрелить. И он пристрелил бы их, точно! Ес – ли бы не эта барышня с косичкой… если бы не Лида Погодина.

Когда она повалилась в обмороке на пол, его словно вытолкнуло из им самим учиненного кошмара. Он сразу ушел; даже мелькнула мысль вызвать «Скорую» к подстреленным. Ну да, это из серии анекдотов про Тараса Бульбу: чем я тебя породил, тем и убью. Только наоборот! Конечно, звонить он не стал – ушел. Поспешил домой, чтобы сообщить Лоле: ее обидчики наказаны. А ее там не оказалось. Она ушла. Позвонил ей домой – мать предположила, что у нее может быть утренняя репетиция в театре. Вечером запись «Деревеньки» и утром – репетиция в театре. Ярослав набрал номер ТЮЗа: точно, подтвердили на вахте, сейчас идет прогон детского новогоднего утренника, Лола Мартынова занята на репетиции. И вот в эту минуту и появилось у Ярослава ощущение, что здесь что-то не так… Как бы плохо ни знал он женщин, но все же представить, что жертва насилия рано поутру бежит на репетицию, чтобы изображать Снегурочку, – на это не хватило бы даже самой смелой фантазии.

Ну, он вообще был глуп и отходчив: решил, что это она в шоке ринулась в театр, вроде как по инерции. Почему-то в памяти выплыла жуткая байка, недавно прочитанная, о том, что курица с отрубленной головой способна сделать еще несколько шагов. Существует даже исторический факт времен Ивана Грозного о каком-то человеке, которому снесли на плахе голову, а он потом встал да и зашагал куда-то… недолго, правда, шагал – через пару шагов упал да и умер. Но сам факт… Эти бессмысленные воспоминания надолго выбили Ярослава из колеи: он все представлял, как Лола с остановившимися глазами, с тем же бессмысленным выражением лица, с каким вчера появилась у него, кружится по сцене в белой шубке Снегурочки – ничего не соображая, словно заведенная кукла!

Разумеется, он ошалел от жалости к ней и помчался в театр. Но опоздал: репетиция только что закончилась. Возвратился домой, почти не сомневаясь, что Лола уже там: у нее был ключ от его квартиры, они ведь последнее время жили практически вместе, собирались заявление в загс подать, но что-то все мешало: то повседневная суета, то беспричинные, порохом вспыхивающие ссоры… Лолы дома не оказалось. Опять начал звонить ее матери. Та сообщила, что дочка появилась, ничего толком не сообщила, кроме того, что у нее полный порядок, в отношениях с Ярославом все отлично, дел невпроворот, подрядилась на Новый год работать Снегурочкой в фирме «Ваш досуг» (проведет ночь на колесах, разъезжая по домам, где жаждут новогодних поздравлений от Деда Мороза с беленькой внучкой; четыреста рублей каждому на руки с одного вызова, а таких вызовов уже набралось шестнадцать!), потом переоделась и усвистела неведомо куда, пообещав звонить.

Ярослав решил, что Лола наплела семь верст до небес матери потому, что боялась ее расстроить. Он все еще ждал, что Лола появится у него. Придумывал всякие причины, почему этого не происходит. Самой достоверной казалась та, что Лола стыдилась происшедшего.

Утром, значит, она стыдилась милиции, теперь – стыдилась жениха. То есть, в принципе, это понятно. И все же каким дураком он был, если верил, что такие понятия, как Лола и стыд, вообще совместимы!..

В конце концов Ярослав решил проехаться на студию и дождаться ее. Там, в вестибюле, под подозрительным взглядом охранника он и посмотрел ночной выпуск «Трудных итогов», увидел свои окровавленные жертвы, узнал, кем они были по жизни… и малость притупел от жуткой шутки, которую сыграла с ним Лола. Главное, непонятно было – зачем?! За что она хотела отомстить этим двум парням? Может быть, она клеилась к Ивану, а тот оставался к ней равнодушным? А потом Лола узнала, что мужчина ее мечты предпочитает мальчиков, взбесилась и спустила с цепи лютого пса по имени Ярослав Башилов… Еще вчера даже допустить такую мысль о женщине, с которой он собирался связать жизнь, было для Ярослава невозможно. А сегодня… сегодня он понял, что все бывает. Все!

И еще он понял: антипод любви – вовсе не ненависть, как это принято считать. Полная противоположность любви – равнодушие. Стоило ему увидеть глаза Лолы, когда она тупо давила на кнопку лифта, чтобы закрыть дверцы, стоило разглядеть этот ее ужас – словно молчаливое признание в совершенной подлости, – как у него что-то выключилось в душе. Не умерло, нет, это слишком красиво, как-то по-книжному, а именно технологически выключилось. Даже вроде бы слабый щелчок он услышал. Лола в это мгновение перестала для него существовать. И что бы она ни предприняла против него, что бы ни затеяла – Ярослав знал, что уже не сможет выбраться из этих пут тупого, вязкого равнодушия.

А она, дурочка, значит, спасалась что было сил и даже не постеснялась потащиться к этой Лиде Погодиной. Или они такие уж близкие подруги? Или правда – все бабы одним миром мазаны? Как это говорил один его знакомый врач, объясняя смысл эмблемы медиков: змея обвивает чашу… все мужчины пьяницы, а женщины – змеи!

Ярослав невольно хохотнул:

– Ладно, черт с ней, с Лолой. Пусть все будет так, как она сказала. Но вы! Может, объясните наконец, что вы-то здесь делаете? Зачем пришли?

Лида вздохнула, поставила локти на стол, уперла кулачки в щеки и сказала спокойно, словно о чем-то совершенно обыденном:

– Если честно, я пришла вас шантажировать.

20 апреля 2002 года

Пойти в эту самую «Волчицу» Лида набиралась храбрости как минимум неделю. Опыта посещения таких мест у нее не было никакого. В Париже консервативные кавалеры гораздо чаще приглашали Лиду в фешенебельные рестораны, чем в ночные клубы, которые там считаются все же не тем местом, куда можно повести приличную девушку, которую мужчина хочет не просто в койку затащить, а намерен сделать с нею рядом по жизни некоторое количество шагов. А здесь было просто некого попросить составить ей компанию. Заикнулась было Санычу, но он ответил прямо и честно: «Настеха обидится. А с собой взять ее нельзя: сейчас, с ее-то животом, какие «найт-клабы» могут быть? Еще родит там с перепугу от слишком громкой музыки!» Настеха – это была молодая жена Саныча.

Честно говоря, Лида даже обрадовалась отказу. Саныч привлекал к себе чрезмерно много внимания, а ей хотелось в этот вечер быть незаметной. Что-то ей подсказывало: в «Красной волчице» она найдет ответы на многие вопросы – но только в том случае, если не будет бросаться в глаза.

Вот если бы затеряться в какой-нибудь броской компании… Оставалось только решить, от кого она будет теряться!

В конце концов Лида решила для начала провести телефонную разведку. Набрала номер (столько раз смотрела рекламу «Красной волчицы», что давно выучила телефон наизусть) и спросила, изо всех сил стараясь придать голосу небрежные нотки завсегдатая ночных заведений:

– Скажите, а как бы мне попасть в ваш клуб?

– Очень просто, – серьезно ответил молодой мужской голос. – Взять да и прийти.

– А когда можно?

– Да хоть сегодня, господи! – Чувствовалось, что молодой человек пожимает плечами, дивясь вопросам. – У нас сегодня хорошая программа. Два молодых стриптизера, канкан, фокусники, танцоры, ведущий очень милый, певица, само собой. Так что скучно не будет. Хотя… сегодня лучше не надо. Этим вечером практически весь зал снимает косметическая фирма «Мэри Кей» для своего банкета. Вы же, наверное, захотите посидеть в своей компании?

– Да нет, в том-то и дело, что я одна, – смущенно призналась Лида. – Мне бы как раз лучше к кому-нибудь присоединиться. А эти, из «Мэри Кей», они что, никого вообще в зал не пускают?

– Да почему? Пускают. Но у них своя тусовка, там все друг друга знают, а вы будете на отшибе. Но если хотите – приходите, конечно. Но столика отдельного не гарантирую. У нас входной билет триста рублей, вам поставят салатик, вино, а если захотите что-то еще, закажете согласно меню. Подходит это вам?

– Подходит, – растерянно сказала Лида. – Нет, правда, прямо сегодня можно прийти?

– Да, конечно же! Начало их вечера в восемь. На какую фамилию ваше место записать?

Она оценила изысканность вопроса. Не грубо: «Как ваша фамилия?» – а чрезвычайно деликатно: «На какую фамилию вас записать?!» То есть назовитесь как угодно, это ваше личное дело, мы ценим ваше право на самоопределение вплоть до отделения. Отчего-то – наверное, из соображений той же интуитивной конспирации – не было никакого желания называть свою подлинную фамилию. Однако почему-то ничего не шло в голову. Наконец вспомнилась фамилия соседки, и Лида брякнула:

– Евгения Поливанова.

Ничего, Женька все равно никогда не узнает, как Лида пользовалась ее именем. А узнает, так простит!

– Госпожа Поливанова, ваш столик четырнадцать, место два. Ждем вас в нашем клубе!

Лида положила трубку и, чтобы унять трусливую дрожь в пальцах, принялась твердить себе, что это – всего лишь ни к чему не обязывающий звонок. Если будет неохота, можно ведь никуда не идти. И тем не менее она знала, что, конечно, пойдет.

Кое-как решив проблему, что надеть (во-первых, надеть было решительно нечего, а во-вторых, Лида не знала, в чем принято появляться в ночных клубах), она вышла из дому без четверти восемь. И через полчаса выскочила из маршрутки на Нижневолжской набережной, откуда было рукой подать до Рождественской улицы. Прошла мимо ресторанчика «Скоба», мимо знаменитого разноцветного «Барбариса», мимо жутковатой, мрачной «Ультры» и увидела знакомую по рекламному ролику россыпь алых огней.

«Красная волчица»! И в самом деле – огоньками вычерчено изящное, гибкое тело бегущей волчицы. Вообще говоря, она здесь больше похожа на лисицу, потому что не бывает у волков такого пышного хвоста. А хвост у них, между прочим, называется не хвост, а полено. Кстати, и у лисы вовсе не хвост, а труба. Во всяком случае, так утверждает толковый словарь Даля, который Лида регулярно почитывала, дабы персонажи ее «Деревеньки» выражались сочным, богатым языком, а также не ленились вставлять в речь самые разнообразные пословицы и поговорки.

Даль также уверяет, что у коровы вместо хвоста махало, или охлест, у козы – репей, у овцы – курдюк, у дворняжки – ласк, у борзой – правило, у гончей – огон, у легавой – репица, у медведя – куцык, у бобра – лопата, у белки – пушняк, у льва, тигра и скорпиона – ошибень; цветок или пучок – у зайца, у рыбы – плеск, у рака – шейка, у павлина – сноп, а если павлин хвост распустит, то он называется «колесо», причем так же именуют распущенный хвост индюка или глухаря, у петуха и селезня – косица, у ласточки – вилка…

Заговаривая собственную нерешительность таким вот нехитрым способом, Лида наконец-то отважилась потянуть за ручку двери – довольно тяжелой, металлической – и оказалась в полутемном коридоре. Дальнейшее продвижение загораживал огромный парень в черной водолазке – блондин скандинавского типа, с лицом викинга-убийцы.

– Зал снят под банкет, – глухо, словно штормовое, северное море, прошуршал он. – Или вы тоже «Мэри Кей»?

– «Мэри Кей», «Мэри Кей»! – закивала Лида.

В северных широтах малость потеплело. Парень простер вперед руки. Лида с трудом сообразила, что он готов не в объятия ее заключить, а просто-напросто принять ее плащ. То есть он вовсе не викинг, а гардеробщик! Раз так, Лида позволила ему оказать ей такую любезность. Между прочим, как давно с нее никто не снимал плаща! Аж с тех приснопамятных парижских времен! Так недолго и дисквалифицироваться, однако.

– Прошу, – приглашающе махнул рукой гардеробщик. – Там уже весело.

Видимо, дамы из фирмы «Мэри Кей» были весьма дисциплинированны, потому что пришли гораздо раньше назначенного времени, а теперь все, как одна, плясали в нешироком кругу перед небольшой эстрадой. Лида кое-как пробралась за свой столик номер четырнадцать. Он прятался за колонной в виде неошкуренного ствола, подпирающего потолок. Кроме Лиды, за столиком никого не было. То ли ей предстояло сидеть одной, то ли соседи пошли плясать.

Лида воспользовалась случаем заплатить официанту за вход, перевести дух и приглядеться к народу и интерьеру.

Ого, какие красивые дамы работают в «Мэри Кей»! Все, как одна, худые, подтянутые, ухоженные, отлично одетые. Такими бывают обычно жены богатых мужей. Но эти красотки, судя по всему, сами зарабатывали на свои туалеты. Мужчин в зале вообще было раз-два и обчелся, да и те, видимо, иностранные представители фирмы, и среди русских красавиц они имели вид откровенно затрапезный и растерянный. В том смысле, что глаза у них разбегались при виде такого изобилия дерзких грудей и не менее дерзких попок. А уж глазок сверкало! А уж напомаженных губок улыбалось! А уж ножек мелькало в зазывных разрезах длинных юбок и под символическими полосочками коротких!

В основном красотки были в черном. Лида, надевшая узенькие шелковые брючки от Буртон и стрейчевый пуловер от Черутти цвета мокрого асфальта, поняла, что попала в самую точку.

Наплясавшись, возбужденные дамы расселись. Лида оставалась за столиком одна, но кругом так кричали, смеялись, курили, чокались, что одинокой она себя не чувствовала.

Торопливо оглядела зал. Так… несочетаемая смесь дерева и красного кирпича: низкий сводчатый потолок, огромный камин, в котором горят настоящие дрова. Слава богу, вытяжка хорошая, не то в этом подвальчике можно было бы задохнуться. По стенам имитация волчьих, кабаньих, медвежьих голов, оленьи рога – якобы охотничьи трофеи. Тяжелые деревянные балки, столбы, подпирающие потолок, грубые столы и лавки. Впечатление не то гнетущее, не то шутовское. И при этом почему-то уютно. Наверное, из-за пляски живого пламени в камине.

Началась развлекательная программа. Тут Лида малость приуныла. Стриптизеры-шутники с костлявыми телами и мохнатыми слониками на причинном месте, канканные девицы в несвежем белье – все это показалось ей ужасным. Фокусники, правда, были хороши. А танцоры – и того лучше. Они показали румбу и вызвали, не соврать, бурю оваций. Правда, Лиде показалось, что аплодировали не дуэту, а только партнеру. Парень и впрямь был несусветной, просто-таки дьявольской красоты, с огненно-черными глазами, пластичный, словно расплавленный металл, льющийся из тигля в форму. Девушка тоже танцевала очень хорошо, но на фоне этого черного пламени ее просто видно не было. После окончания танца на лицах дам надолго воцарилось тоскливо-голодное выражение: небось все мечтали о красавчике-танцоре, и ведущий напрасно силился овладеть вниманием аудитории, подбрасывая ей забавные загадки, типа: «Как раньше назывались шахматы: чатуранга, чебуранга или бурабанга?» или «На территории бывшего Союза водится некое зловредное насекомое, случайно импортированное из-за рубежа. Как оно называется? Предлагаю три варианта ответа: гималайская малявка, мавританская козявка или ирландская древогрызка».

Наконец мысли косметических дам понемногу начали отвлекаться от магии черных очей и возвращаться к суровой прозе жизни. Соединенными усилиями решили, что загадочное насекомое зовется ирландская древогрызка. А оказалось, что это – мавританская козявка! А шахматы некогда звались чатуранга… Вся «Мэри Кей» дружно хохотала – за исключением американцев, которые никак не могли взять в толк, чему смеются загадочные славянки.

И вдруг в зале погас свет.

Произошло это так внезапно, что на миг воцарилось молчание, а потом дамы начали нервически повизгивать и кричать: «Сапожники!» Впрочем, крики и визги тотчас стихли, как только тьму прошило несколько трассирующих красных огоньков. Сначала тихо, потом громко зазвучала протяжная мелодия, напоминающая не то плач, не то вой. Он вздымался выше, выше, он уже бил по барабанным перепонкам – и вдруг оборвался порывистым аккордом камуса.

Зал зааплодировал. Наверное, среди посетительниц были завсегдатаи, которые отлично знали, что сейчас произойдет. И ждали этого с нетерпением.

Сцена осветилась красным, и все увидели, что на ней стоит высокая женщина. На ней было обливающее тело короткое красное блестящее платье. Длинные, прямые, тяжелые волосы тоже казались красными; в свете прожекторов лицо, руки и ноги отливали медью.

Музыка опутывала зал, колола его, подхлестывала. Мелодия была изумительная, и женщина в красном двигалась в одном ритме с нею. И не сразу Лида поняла, что она не только танцует, но уже поет.

Это был голос такой глубины и диапазона, что Лида тихо ахнула. Вот это да! Настоящая джазовая певица! Ну просто Глория Геймур или Грейс Джонс, ничуть не хуже. Даже лучше, лучше, честное слово!

Музыка оборвалась, певица склонила голову. Красные сполохи сменились обычным освещением.

Кожа у певицы была белая, а платье и волосы – красные. Это именно ее видела Лида в рекламе. Очень яркая. Очень красивая. И – опасная…

Выходит, это она и есть – «красная волчица»?..

Ей аплодировали, кричали что-то. Лида вслушалась в разноголосицу.

– «Расскажи», «Расскажи»! – кричали одни.

– «Ты», «Ты»! – надрывались другие.

– «Май харт, май харт»! – надсаживались третьи.

Лида поняла, что певицу знают и любят. Та чувствовала это и улыбалась безмятежной, счастливой улыбкой всеобщей любимицы.

– Тише, тише! – махнула она рукой. – Я все спою!

– И «Красную волчицу»? – крикнул кто-то нетерпеливо, и Лида вздрогнула.

А певица только еще раз улыбнулась:

– Я же сказала – все спою!

Она опять махнула рукой, теперь в сторону будочки, где сидел звукооператор. Послышалась запись оркестровки: ритмическая музыка в стиле диско.

Расскажи, хороший, расскажи, красивый,
Любишь ли меня? Хочешь ли меня?
По тебе страдаю, молча погибаю
Днем и ночью я, днем и ночью я.

Ты проходишь мимо, вновь проходишь мимо,
Отводя глаза, отводя глаза.
В моем сердце горе, на губах улыбка,
На щеке слеза, на щеке слеза…

Теперь это был совсем другой голос – легкий, девчоночий, отчаянно-слезливый. Девушки из «Мэри Кей» начали тихонько подпевать.

Лида улыбнулась. Эта песня невольно отправляла всех в детство! Вернее, в юность, примерно в восьмой-девятый класс. Первая любовь, мальчик-старшеклассник, который вновь проходит мимо, отводя глаза… Может быть, такие же колдовские, как у того танцора…

У всех это было. Первые слезы на разрыв рыдающего горла. Чудесное время!

Отхлопали. Музыка изменилась. Теперь это была всем известная «Belle», но с неизвестными словами:

Ты…
Свет очей моих и мрак желаний – ты.
Счастье и беда мои – все вместе! – ты.
Когда смотрю в твои глаза, тогда живу.
Неужто снам моим не сбыться наяву?

Я душу дьяволу с восторгом заложу,
Я в церкви свечи воску белого зажгу.
Мне все равно, молиться или проклинать,
Чтоб только раз, хоть раз тебя поцеловать.

Лида заметила, что певица пристально поглядывает иногда в сторону будки звукооператора, словно там сидел этот некто, к кому она обращала свои слова.

Ты…
Меня не любишь и не хочешь ты,
И сокрушает время все мои мечты.
Обречена я наблюдать из темноты,
Как в танце кружишься по сцене жизни ты.

Глаза твои – о злая сила, смерть моя!
Никто, никто тебя не любит так, как я.
Давно желаньями бредовыми живу,
Но снам моим, увы, не сбыться наяву.

Ну что тут стало с бедными дамами! Певица кланялась, кланялась, улыбалась, улыбалась – аплодисменты не утихали.

Наконец она махнула рукой – из будки выбрался невысокий, довольно хлипкий парень лет двадцати четырех, не больше. Его пышные, можно сказать, роскошные волосы были связаны в хвост, тонкое лицо пылало от смущения.

– Позвольте представить вам моего мужа, композитора, аранжировщика, автора всех, вернее, почти всех моих песен – Олега Сиверцева!

«Ее муж?!» – Лида покачала головой.

В ее представлении мужем такой яркой и эффектной женщины, как эта певица, должен быть какой-нибудь «новый русский», но не толстопузый дебил с пальцами веером, а хамовато-утонченный джентльмен с прочным капиталом, англизированной внешностью, уложенными в парикмахерской волосами и маникюром, с «бизнес-английским». Простонародное его происхождение выдает только привычка материться по поводу и без повода, а также сугубо нижегородский выговор с неистребимыми «чо», «всеж-ки» и «без пя-ать». Ну и, конечно, трудности в обращении со столовыми приборами. И вдруг на тебе! Какой-то мальчик – явно моложе жены лет на пять, а то и больше. Но, видимо, очень талантлив, она за него держится двумя руками. Композитор, аранжировщик… У этих творческих людей всегда сложности в семейных отношениях! Женщины даже фамилию мужа не всегда берут, чтобы сохранить иллюзию независимости. Хотя у этого мальчика звучная фамилия – Сиверцев. Вполне годится для сцены!

И тут Лида сообразила, что не знает ни фамилии певицы, ни даже ее имени.

Обернулась к соседнему столику, где сидели четыре барышни, настолько разомлевшие от вина и душевной музыки, что предприимчивый мужик мог бы взять их сейчас голыми руками. Беда – ни одного такого мужика в пределах досягаемости не было! Американцы не в счет, само собой.

– Девушки, извините, а вы не знаете, как ее зовут? – спросила Лида.

– Кого? – склонились к ней разом все четыре красотки.

– Певицу. Как зовут певицу, не знаете?

Красотки дружно откинулись на спинки стульев и воззрились на Лиду, мало сказать, потрясенно. С громадным осуждением!

– Нет, вы серьезно? – наконец спросила одна.

– А что такое?

– Вы серьезно не знаете Майю?! – воскликнула другая.

– Да ладно, может, она из другого города, – попыталась урезонить их третья. – Вы из другого города, да?

– Что ты такое говоришь? – перебила четвертая. – Как она может быть из другого города, если тут собралась только «Мэри Кей»?

– Я из Саратова, – брякнула Лида первое, что в голову пришло, чувствуя, что дело доходит до крутой разборки. – Из саратовской «Мэри Кей». Приехала перенимать опыт – ну, меня и пригласили на вечеринку. Поэтому, простите, я не знаю никакой Майи. Это певицу так зовут?

Барышни кивнули, но глядели они при этом уже не на Лиду. Их взоры с каким-то молитвенным выражением были обращены к сцене, на которой вновь заиграли алые сполохи.

Олег Сиверцев успел уйти за пульт, и теперь в зал полилась музыка, показавшаяся Лиде щемяще-знакомой.

А при первых же словах ее словно током ударило! Потому что это была та самая песня.

Кружится снег – зима пришла опять,
Закат в крови – и жизнь к закату мчится.
Теперь настало время вспоминать
Тебя, моя прекрасная волчица!

Та самая песня, под которую умер Сергей! Лида узнала ее сразу, хотя до этого слышала лишь единожды. Оказывается, каждое слово врезалось в память.

Песню про «хорошего-красивого» и даже «Belle» Майя исполняла совсем иначе. Она просто пела. Здесь же стонало ее страдающее сердце.

И Лида вдруг осознала: это была не просто та самая песня. Это был тот самый голос!

Майя сошла с эстрады и двинулась вдоль зала. Ох, как ее слушали! Как смотрели на ее отрешенное, самозабвенное лицо!

Опять пришла зима белым-бела.
Я одинок в снегах земного круга.
Скажи, зачем судьба нас развела
Так далеко-далёко друг от друга?

С тех пор я навсегда в твоем плену.
Взошла луна. Снег под луной кружится.
И волчья стая воет на луну…
Я умираю, красная волчица!

Майя закончила песню рядом со столиком, за которым сидела Лида.

Рассеянно слушая аплодисменты, опустила воздетую руку, печально улыбаясь, обвела глазами восторженные женские лица и вдруг встретилась взглядом с Лидой.

Ее большие глаза очень красивого орехового цвета стали совсем огромными. Губы приоткрылись, рука вновь взлетела – и застыла у горла. И внезапно она закашлялась, неотрывно глядя на Лиду, громче, громче, надрывно!

Из-за пульта выскочил ее муж, подбежал к Майе, протянул ей платок. Она зажала рот, унимая кашель, заглушая его, и наконец плечи ее перестали конвульсивно содрогаться.

Опустила платок, окинула взглядом встревоженные лица зрительниц и даже смогла слабо улыбнуться:

– Извините меня, милые дамы. Но дело в том, что у меня страшная аллергия на запах полыни. А у этой девушки, видимо, духи на основе экстракта полыни. У вас «Кризантэм д'ор» от Нины Риччи, да? Извините… у меня на них аллергия! Ну, ничего! – воскликнула она тотчас. – Пора потанцевать! Музыка!

Майя ушла за сцену, Олег проворно ускакал за пульт, и оттуда понеслась пылкая скороговорка Рикки Мартина. Но дамы не торопились выйти из-за столиков и начать танцевать. Лида чувствовала на себе косые, осуждающие взгляды, как будто она нарочно устроила эту жуткую диверсию: надушилась духами с запахом полыни – и сорвала выступление всеми любимой певицы!

«Как бы они меня тут не побили, эти фанатки!» – подумала Лида и поспешила пройти к гардеробу. В самом деле, не станешь же объяснять всем и каждому, что духи у нее не от Нины Риччи, а от Элизабет Арден, называются они не «Кризантэм д'ор», то есть «Золотая хризантема», а «Грин тии», то есть «Зеленый чай», и запаха полыни в них невозможно учуять просто потому, что его там нет. Поработав столько времени в Галери Лафайет, Лида все эти парфюмерные тонкости знала на клеточном уровне. Это первое. Второе… Отнюдь не приступом кашля был вызван лютый страх, который вспыхнул в глазах Майи, когда она посмотрела на Лиду.

Да, да, страх! Эта краснокудрая красавица безумно ее испугалась!

С чего? Почему? Ведь они определенно виделись сегодня впервые в жизни, Лида Погодина и Майя… Сиверцева? Или как ее там?

– Извините, – спросила Лида, послушно просовывая руки в рукава своего плаща, с которым уже навис над нею любезный гардеробщик. – А как фамилия Майи?

– Майданская, – сообщил гардеробщик. – Майя Майданская. Вижу, вам понравилось, как она пела!

И признательно сомкнул кулак, в который Лида неловко сунула ему полтинник – вместо запланированного червонца, между прочим.

От потрясения.

22 декабря 2002 года

К таким визитам Виталий привык. Практически дня не проходило, чтобы телефончик не брякнул, а потом не появился бы кто-то на пороге и не промямлил искательным голосом:

– Здрасьте, я от Виктора (или Михал Михалыча, от Родиона, от Светы, от Людмилы Ивановны), – и тэдэ и тэпэ.

Виталий кивал, откладывал недожеванный бутерброд, или недочитанную газету, или недокуренную сигарету, или неразгаданный кроссворд, или незаконченное рентгеновское заключение к снимку – словом, откладывал все свои дела (ну, конечно, плановых больных не выпроваживал, тут уж посетителям приходилось сидеть в коридорчике и терпеливо ждать!), принимал робко сунутую бутылку или коробку конфет (народ шел по большей части понимающий, искушенный в деле общения с блатными врачами вообще, а с рентгенологами – в частности), спрашивал, что конкретно нужно посмотреть или общую флюорографию сделать, и начинал готовить аппаратуру. Иногда при виде мзды его разбирал смех. В диагностическом центре человек заплатит сотню – и получит рентгеновский снимок без всяких хлопот, без предварительных звонков, реверансов и заискивающих улыбок. Однако такова уж натура человеческая, что все предпочитают обращаться к «своим» врачам. Как будто они внимательней, добрее, профессиональнее «не своих». Иногда, безусловно, разбиваешься в лепешку ради какого-нибудь приятеля, это точно, но какого черта ты станешь это делать ради приятелева двоюродного друга детства? Исполняешь свои профессиональные обязанности, и не более того, ну а если человек уверен, что ты такой приветливый и обходительный исключительно с ним и только за его коньяк «Дагестан», а на других собакой рычишь, ну что ж, это его личное заблуждение. В конце концов, все мы живем теми или иными иллюзиями!

Ну, конечно, приходили к нему не каждый день – это он малость преувеличил, однако, когда Виталий дежурил по воскресеньям, народ валом валил, примерно с полудня часов до шести вечера. Потом наступало затишье. И этот парень в черной дубленой куртке привалил к нему как раз в минуту такого затишья…

Деликатно стукнул в дверь, дождался, пока Виталий отозвался, и только тогда вошел в кабинет. Поздоровался с Виталием и с Анютой, которая, конечно, как всегда во время их совместных дежурств, торчала в рентгенкабинете, наплевав на всех своих больных, занятая сугубо устройством своей личной жизни. Поскольку неожиданный посетитель этому самому устройству помешал, Анюта посмотрела на него свирепо, а Виталий – с откровенным облегчением. Анюта была сегодня какая-то такая… непривычно раскованная. То и дело присаживалась на топчанчик, где имел обыкновение отдыхать Виталий в дежурные ночи, скрещивала ножки в безумных чулочках (ну зачем бы дежурному врачу торакального[3] отделения в разгар декабрьских морозов шататься по выстуженным больничным коридорам в ажурных колготках и туфлях на шпильках, когда все нормальные женщины ходят в сапогах на меху и рейтузах?!)… И халат у нее то и дело расстегивался на груди. Можно представить, как ей холодно было в этом кружевном лифчике: больше, как успел заменить Виталий, под халатом ничего не имелось… Короче, он не сомневался, что сегодня ночью Анюта предпримет решающую атаку на его добродетель. Ну и разделась бы к ночи, если уж такая охота приспела, а то ведь недолго застудиться до срока и в решающий момент обчихать любимого мужчину! А если честно, Виталию вовсе не хотелось тискаться ночью на этом шатком топчане… С Анютой или с кем другим – без разницы. А почему не хотелось – это вопрос. Может, и в самом деле уже давно имеет место быть нестохастический[4] и вполне закономерный эффект от работы в радиоактивной местности?.. Стохастический там был эффект или нестохастический, однако Виталий, не скрываясь, радостно встрепенулся, когда парень с привычной многозначительной интонацией произнес:

– Я от Семена Петровича! Он вам должен был звонить… насчет сломанной ключицы, помните?

Виталий не помнил, совсем не помнил, хоть убей! Однако Сема вообще отличался патологической рассеянностью: сколько раз он присылал к Виталию своих «человечков», а через месяц вдруг спохватывался, словно с печки упавши, и начинал трезвонить: «Слушай, к тебе там должен подойти мой человечек, ты его погляди, сделай божескую милость!» Видимо, и этот парень был таким же «человечком», узнать о приходе которого Виталию только еще предстояло. Иногда, когда на него нападала вредность, он мог помариновать такого посетителя в ожидании, а то и вовсе завернуть. Но только не сегодня, когда парень явился как ответ небес на тихие мольбы Виталика о спасении от раскованной Анюты! И он закричал:

– Звонил, конечно, Семен мне звонил насчет вашей ключицы! – так радостно, словно этот незнакомец был директором банка, где Виталик держал свои сбережения, и пообещал повысить с нового года процент лично ему.

Анюта обреченно вздохнула и поднялась с топчана:

– Ладно, Виталик, я попозже зайду. Мне еще надо посмотреть снимки Маркушева и Кривцова.

– Если я их найду, – ответил Виталий, мечтая, чтобы до Анюты дошел скрытый в его ответе подтекст, но, похоже, он скрыл его слишком глубоко… И неведомо почему он вдруг подумал, что Анюта, выйдя отсюда, опрометью кинется в ординаторскую и примется с лихорадочной скоростью натягивать на себя теплые колготки, штанишки, толстые носки, маечку с рукавами, свитер, надевать что-то еще столь же весомо-шерстяное, только бы согреться, согреться, согреться…

«Может, ей будет лень снова все это снимать?» – подумал Виталий с надеждой.

Обернулся к посетителю, который с непроницаемым видом наблюдал эту маленькую жанровую сценку:

– Ну, в чем дело? Раздевайтесь до пояса. Майку можете оставить, прохладно у нас; цепочку, если есть, снимите.

– Да, у вас тут и в самом деле прохладно, – кивнул парень. – Поэтому я пока погожу раздеваться, а сначала покажу вам кое-что.

И он достал из сумки, висевшей через плечо, пластиковую папку.

– Что это у вас? – спросил Виталий. – Прежние снимки вашей ключицы? Да зачем они? Главное, как она сейчас себя чувствует.

– Нет, прошу вас, посмотрите, пожалуйста, – вежливо, но чрезвычайно настойчиво попросил парень, и Виталий, пожав плечами, раскрыл папку, освещенную мертвым светом неугасимого негатоскопа.[5]

Увидал верхний снимок – и резко захлопнул папку.

Это был отнюдь не рентгеновский снимок. Это была фотография, взглянув на которую Виталий мгновенно понял, что этот парень явился вовсе не от Семена.

Бог ты мой… Неужели она все еще не поняла, что ничего у нее не получится?!

– Кто вас прислал? – спросил он раздраженно. – Говорите быстро, ну!

– Да вы, наверное, и сами понимаете, кто меня прислал, – угрюмо ответил парень. – И сразу вам скажу: вам же будет лучше, если вы все эти материалы прочтете. Или хотя бы просмотрите выделенные места. Предупреждаю: пока вы все это не сделаете, я отсюда не уйду. И меры к вам буду применять самые неожиданные. Вплоть до принуждения.

С этими словами он щелкнул кнопкой английского замка на двери, а сам уселся в кресло рядом со столом Виталия и положил себе на колени… пистолет.

Он был какой-то длинноствольный… а впрочем, в оружии Виталий не разбирался. При виде пистолета у него что-то холодно защекотало на пояснице. И дыхание захватило от догадки: «А ведь это не она его прислала! Где ей раздобыть такого киллера – а у парня и в самом деле взгляд профессионального киллера как раз перед контрольным выстрелом!»

Не то чтобы он заглядывал в глаза многим киллерам накануне этого самого выстрела, но в жизни все-таки повидал немало чего. И очень четко понимал, когда надо морально и физически попятиться. Поскольку в данную минуту он сидел, попятиться физически не мог никак. Зато морально это сделал с превеликой готовностью:

– Ладно. Я прочту. Давайте вашу папку.

Да уж, знал бы он, что его ждет, когда выпроваживал Анюту… Дурак! В ней было его спасение!

А впрочем, в ней было не спасение, а только отсрочка приговора. Разве ты не ощущал в глубине души, уже после первого разговора с ней, – разве не ощущал, что добром дело не кончится, что если она уже ступила на скользкую дорожку, то скоро с нее не сойдет? Вообще не сойдет? С ее-то несусветным упрямством и безумными принципами? Он уже один раз стал жертвой этих принципов – так что же, сейчас ждал от нее пощады?

Снова открыл папку. Виталий уже был готов к тому, что увидит, однако все равно так резанул этот снимок! Тем самым по тому самому. Он ведь уже и забыл, что Иннокентий был раньше вот таким. Беззаботным, с широкой улыбкой, с этим смешливым взглядом чуть исподлобья. Впрочем, теперь он улыбался не менее широко, но это была совсем другая улыбка. Кто и когда видел искренность в улыбке публичного политика, недавно избранного мэра Нижнего Новгорода? А впрочем, с того времени, как была сделана эта фотография, прошло тринадцать лет. Конечно, Иннокентий изменился. И тот человек, который стоял рядом с ним, тоже изменился. Это Виталий точно знал, потому что видел его каждый день. И даже не один раз в день!

В зеркале видел. Ну да, рядом с Иннокентием стоял его лучший друг – Виталик Привалов.

Он отложил фотографию и принялся перебирать бумаги, лежащие под ней. Там было не меньше тридцати листочков: что-то переснято на ксероксе, что-то отпечатано на компьютере: видимо, качали из Интернета. Часто мелькали фотографии Иннокентия: выступает где-то, общается с какими-то тетками – типичные сормовские жительницы по виду… Да ведь он и сам был родом из Красного Сормова, потомственный пролетарий, выбившийся в люди! Вот он с представителем президента – не зря, значит, плевались его соперники на выборах: Коренев – ставленник партии власти! Еще про него говорили, что в дружках у него ходят «криминалы» – пожалуйста, рядом с ним на другом фото Данила Гордеевский. На этом мужике пробы ставить негде. А вид такой, словно они кореша – не разлей вода. О, да это заметочка из черного пиара предвыборных соперников Иннокентия. Забавный текст:

«Недавно бывшие братки снова встретились и договорились о намерениях. Данила Гордеевский, небезызвестный авторитет, который, по настойчивым слухам, держит нижегородский общак, во всеуслышание поклялся, что, если кто посмеет только пикнуть против его любимого кореша Иннокентия, тот будет конкретно иметь дело с ним, Данилой, и тогда известная угроза замочить в сортире покажется детским лепетом по сравнению с участью, которая чисто в натуре ожидает Кешиного обидчика».

Эта заметка была вся обведена красным маркером, а последние строки подчеркнуты.

Виталий передернулся и поспешно сунул листок вниз всей стопы.

Парень, сидевший в кресле, слегка усмехнулся.

Виталий насупился и принялся просматривать другие листки.

Да, тот, кто собирал все это, не поленился, что и говорить! Статьи, заметки, интервью… Взгляд Виталия выхватил еще один отчеркнутый абзац:

«– Иннокентий Петрович, в вашей жизни было много тяжелых страниц…

– Ну, наверное, они есть в жизни каждого.

– Я хотела бы спросить о личном. Извините, если мои вопросы покажутся вам неделикатными. Если вам не хочется на них отвечать, вы можете…

– Нет, почему, я счастлив буду поговорить об Эле. Вас ведь именно это «личное» интересует? Она была для меня всем на свете. Я так любил ее, что иногда даже ревновал к будущему ребенку. Думал: зачем нам кто-то еще, ведь нам так хорошо вдвоем. Ну, наверное, и… накликал, наверное.

– А вам никогда не приходило в голову еще раз жениться?

– Нет. Для меня это исключено.

– Как ваше здоровье теперь?

– Ну а что мое здоровье? Нормальное. Оно не мешает мне заниматься политикой, не помешает стать нормальным мэром для моего родного города. Больше ничего меня в жизни не интересует».

Последняя строка была обведена и отчеркнута несколько раз. Чудилось, на нее легло огромное кровавое пятно.

«– Иннокентий Петрович, вы стали преуспевающим бизнесменом, вы богатый человек. Скажите, зачем вам менять вашу успешную деятельность на горький хлеб публичного политика? Или вы думаете, что их хлеб не очень горький? Судя по тому, что вы смеетесь…

– Ну, знаете, я думаю, что всякий хлеб бывает то горьким, то сладким. Думаю, тут не может быть никаких обобщений. Я в своей жизни всякого нахлебался. И такое было горькое, что горло судорогой сводило. Ничего, как-нибудь и с политикой справлюсь.

– А вы согласны с пословицей, что все, что ни делается, делается к лучшему?

– Нет.

– Почему?! Говорят, мы даже ошибки совершаем для того, чтобы извлекать из них уроки!

– Это верно. Однако случаются ошибки, которые невозможно исправить. И никакие извлеченные из них уроки не идут впрок. Бывают такие дела, знаете… они все выжигают в человеке, остается мертвая земля. На ней уже ничего не может взойти. С этим надо жить. И вечно проклинать себя за то, что ты остался жив».

Подчеркнуто четыре последних предложения. Еще одно кровавое пятно.

«– Иннокентий Петрович, в вашей жизни были события, которые вам хотелось бы пережить еще раз?

– Конечно. Сколько угодно.

– Какие именно, не назовете?

– В основном они связаны с Элей, моей покойной женой. С нашей встречей, с нашей любовью. Мы прожили вместе всего три года – это были лучшие годы моей жизни. Я хотел бы испытать все это снова. Снова, снова, бесконечно!

– А какую бы страничку вы в своей жизни хотели переписать набело?

– Эта страничка в далеком прошлом. Я взял деньги в долг у одних людей и не смог вернуть. Это стоило мне… всего. Всего на свете. С тех пор я никогда не беру в долг. И не даю, кстати сказать».

Подчеркнут последний абзац. Строка «Это стоило мне… всего» – кровавое пятно.

Больше Виталий не мог читать. Дрожащими руками собрал все в папку, отодвинул от себя. Но один листочек все же выпал. Он сделал вид, будто не заметил, однако парень так на него глянул, что счел за благо все же подобрать вырезку.

Ч-черт! Да это же та самая, где Иннокентий снят с Данилой Гордеевским! И текст, этот текст: «…если кто посмеет только пикнуть против его любимого кореша Иннокентия, тот будет конкретно иметь дело с ним, Данилой, и тогда известная угроза замочить в сортире покажется детским лепетом по сравнению с участью, которая чисто в натуре ожидает Кешиного обидчика».

Виталий и эту бумагу сунул в папку. Отложил ее и теперь сидел, насупясь.

– Вам нужны какие-нибудь дополнительные разъяснения? – спросил парень.

– Да нет… – пожал плечами Виталий. – В принципе, она мне все еще в первый раз объяснила вполне доступно, логично и доходчиво. Нынешняя психическая атака еще более усугубила впечатление. Я, каюсь, сначала не принял ее всерьез… думал, с ума бабенка сошла.

– Ну как же это может быть? – усмехнулся парень. – Если логично и доходчиво объяснила – то как же она может быть сумасшедшей? Логичность и связность изложения – признаки нормального рассудка.

– А вы что, психиатр? Или, не дай бог, психоаналитик? – покосился на него Виталий.

– Нет, ни то ни другое. Просто рассуждаю.

– Ну и не надо рассуждать о том, в чем ни черта не соображаете, – окрысился Виталий. – Именно сумасшедшим свойственна такая внешняя логичность поведения, что они любого эксперта вокруг пальца обведут. Целую комиссию Фрейдов одурачат. Но я говорю именно о внешней логичности. Потому что, если заглянуть в глубинные причины их поступков… исследовать, так сказать, мотивацию… тут диву дашься: как могло такое в голову прийти! Как нормальная вроде бы женщина может таить в душе столько злобы! Ненависти! И что бы она мне там ни говорила…

Виталий осекся, заметив, что парень метнул в него какой-то очень уж заинтересованный взгляд.

Похоже, он не в курсе дела. Может, рассказать, из-за чего весь сыр-бор?.. Поведать, к какой цели стремится его чокнутая работодательница? Чем черт не шутит, вдруг да удастся воззвать к его благоразумию, добросердечию, ну, какими еще качествами может обладать человек? К совести… да нет, вряд ли! У самого-то Виталика этого пережитка нет и никогда не было, так что предполагать его наличие в других – слишком с его стороны смело. Добросердечие, кстати, из той же оперы… И вообще! Ну, расскажет он парню о мотивах. И чего добьется? Ведь может статься, он из породы таких же чокнутых, как она. И имеет столь же вывихнутое понятие о справедливости и своем праве ее восстанавливать. А главное – она, конечно, этого парня чем-то держит. Вряд ли большими деньгами – ну откуда у нее настолько большие деньги? – скорее, здесь что-то личное. Амур-тужур? А если так, между этой парочкой вряд ли удастся вбить клин.

Ну а хоть бы это и удалось? Получилась бы минутная отсрочка, не более. Все равно эту пламенную идиотку на полпути не остановишь. Она всегда была такая – упертая, сколько Виталий ее знал. Фанатичная! На все ведь пойдет, на все! И если пообещала рассказать Иннокентию о том давнем случае правду – значит, расскажет. Ох, господи…

– Между прочим, Коренев не женится не только потому, что не может забыть свою покойную жену, вам это известно? – вдруг произнес парень. – Есть основания думать, что он был так избит и изуродован – тогда, много лет назад, – что… навсегда потерял некоторые мужские способности. Ну, я уже не упоминаю об этой его странной манере сидеть, как бы навалясь на правый бок. И о прооперированном легком. И об отбитых почках. Да, его не пощадили. За какие-то несчастные двадцать пять тысяч долларов он расплатился со слишком большими процентами. Чрезмерно большими! Хотя платить должен был другой человек, верно? И если бы Иннокентий Петрович узнал, что обязан всеми своими несчастьями лучшему другу… узнал бы даже сейчас, через столько лет, что на основе тех двадцати пяти тысяч баксов тот сколотил себе небольшое, но весьма стабильное состояньице, позволяющее ему относиться к работе рентгенолога без напряга, а с удовольствием, трудиться исключительно ради искусства, потому что он и правда любит свою работу, вдобавок кандидатскую пишет неспешно, с удовольствием, вот уже который год… Думаю, самое малое, что сделал бы Коренев, узнав правду о том приключении в Красноярском аэропорту, это попросил бы Данилу Гордеевского исполнить долг дружбы. А может быть, просто сделал бы эту историю достоянием гласности. Наши СМИ набросятся на этот сюжет, как голодные псы. Понимаю, потеря честного имени вас пугает меньше, чем мастера зачисток Данилу Гордеевского. Поэтому… подумайте о своих внутренних органах, умоляю вас. Сами подумайте. Врачу, изцелися сам!

Мимолетно Виталий отметил, что, даже откровенно ерничая, парень произнес это старинное изречение совершенно правильно, поставив ударение там, где надо: врачу, а не врачу. Ибо слово «врач» здесь употреблено в старинном звательном падеже. Был такой в старославянском и древнерусском языке. Открыла это Виталику в свое время одна филологиня… надо думать, та же самая, которая обучила правилам произношения этого психологического киллера! А может, нынче киллер сам по себе пошел такой образованный, кто его разберет.

Черт… Эк они его обошли, скрутили! Она, все она – дура беспонятливая. Ну ясно же, что Виталик отдал, отдал бы эти дурацкие деньги, если бы знал, как это все обернется для Иннокентия! Что он, в самом деле, зверь какой-то, что ли? Думал, обойдется… В крайнем случае, даже был готов, что ему тоже морду малость набьют. Они же тогда, в 92-м, еще не знали, в какое кошмарное время живут! Не знали, что все прежние понятия о человечности потеряли смысл. Ну разве не могли эти опасные ребята, у которых занял денег Иннокентий, подождать немного с возвратом долга? Не подождали… С другой стороны, Иннокентий сам виноват: взял бы деньги у порядочных людей, а не у братков. Нет, это был не Данила, который у него теперь в лучших корешах ходит, а какие-то совсем уж отвязные маргиналы первой демократической волны. Сущие, как теперь модно выражаться, мизерабли. Они ведь даже никаких оправданий его слушать не стали: сразу начали колотить, требуя, чтобы или долг выложил, или подписал документы на продажу квартиры. Как бы в счет долга. Нет, Кеша все же был дурак упертый. Ну, взял бы да и подписал эти документы! Но он думал об их с Элькой будущих детках. И начал форс гнуть. А вышло, что его согнули в такую дугу… от него отступились только потому, что решили: ну, перестарались, забили клиента до смерти. Элька и нашла его… таким. Конечно, все понятно, что с ней потом приключилось. Если бы Кеша на самом деле так ее любил, как теперь кричит на каждом углу, он бы ради нее же поступился малым. Чтобы сохранить большее. Что такое квартира в сравнении с жизнью! В конце концов, он мог бы назвать браткам курьера, у которого украли деньги в Красноярске. Выдал бы им Виталика – и дело с концом!

Вот что не давало Виталию покоя все эти годы. Нет, не муки совести за то, что ради этих баксов устроил красноярскую инсценировку: куртку себе разрезал, бок не пожалел исполосовать – только кожу, конечно, но все равно это было чертовски больно. Попробовал бы кто-нибудь… Да он еще, для пущего эффекта, приложился подбородком к дверному косяку. Якобы вмазали ему. Отняли деньги, избили, порезали, пригрозили, чтобы не вздумал идти в милицию, – за ним следят, за каждым шагом…

Каждый за себя, один бог за всех – так говорили в старину. Ну вот и он был за себя там, в Красноярском аэропорту, когда устроил себе эту пытку в туалетной кабинке, чтобы присвоить двадцать пять тысяч баксов. В конце концов, именно Кешка втравил его в эту дурацкую издательскую авантюру, которая не принесла им ни денег, ни славы, ни удачи – ничего, кроме хлопот и нервотрепки. Он и расквитался с Кешкой за свои обманутые надежды.

С другой стороны, было бы, наверное, справедливо, если бы Коренев отдал своим мучителям Виталия. Бросил бы его им, как кость. Само собой, он, Виталий, вернул бы деньги. Не сумасшедший же – ради каких-то бумажек, пусть даже зеленых (между прочим, серых!), все на карту ставить, жизнью рисковать! Но Иннокентий промолчал… И Лидка ведь тоже промолчала, не выдала мужа! А она знала, она все знала. Виталик ей сам рассказал. По пьянке, дурак, расхвастался, когда она совершенно случайно наткнулась на деньги, захованные на самой верхней – под потолок! – книжной полке. Кто знал, что Лидке, которая отличалась патологической аккуратностью, вдруг привидится какая-то болтающаяся паутинка в углу и она полезет сметать эту галлюцинацию веником! Ну и смела… пачки денег.

Что характерно, она решила, что эти деньги прятал здесь хозяин квартиры, которую они снимали с Виталиком в то время! И удержать ее от немедленного звонка этому старому придурку, который вообще ни одного доллара в глаза не видел, небось и знать не знал, что это такое, можно было только одним способом: рассказать ей правду. Что Виталик и сделал, дурак.

Ну и… кончилась их семейная жизнь. Потому что Лидка потребовала вернуть деньги Кеше. А он пообещал – и не сделал этого. Просто не успел: на другой день Кешку взяли в оборот, потом случился этот кошмар с Элей… словом, тут уже никакие деньги помочь не могли. А Лидка, когда узнала, что муж деньги не отдал, взяла да и подала на развод. Но, что самое удивительное, не заложила его ни Кеше, ни брату своему. Серега Погодин, надо отдать ему должное, хорошо к Витале относился и если не вразумил сестру кулаками, то потому лишь, что предрассудки у него такие были: женщину пальцем не трогать. А Лидке не помешала бы хорошая порка! Если бы Виталик был росточком сантиметров на пять повыше и пошире в плечах, он непременно вломил бы женушке как надо! Но разве можно с позиции силы разговаривать с женщиной, в которой те же сто семьдесят два сантиметра, что и в тебе, а когда она на каблуках, то сразу начинает смотреть на тебя сверху вниз? А Виталик вдобавок тонкокостный, поэтому кажется более хрупким, чем есть на самом деле, Лиду же формами бог не обидел, то-то она все мечтала похудеть. Теперь-то и в самом деле похудела, даже отощала. Небось довел ее до точки этот безумный план отмщения, в котором она отвела бывшему мужу ведущую роль!

И продолжает отводить, если судить по тому, что прислала к нему этого киллера с непроницаемыми глазами и зачесанными назад светлыми волосами, которые придавали его худощавому лицу вызывающий вид.

Ну, что делать? А нечего делать. Пора включить воображение и в самом деле представить, что сделает с ним Кеша, если только узнает правду… А если дело дойдет до прессы, то Виталию никогда в жизни кандидатскую не защитить, факт. Эти нищие интеллигенты его не пропустят. В том случае, если, конечно, он останется жив после разборок с ребятами Данилы Гордеевского. Да небось и сам Кеша не погнушается руки испачкать в крови бывшего друга детства.

О, за-ра-за… Зараза Лидка! Ну за каким чертом ей понадобилось всколыхнуть в душе Виталия все давно забытое, давно притихшее, уснувшее под толстым слоем времени! Скажем, попросила бы у него денег. Разве он не дал бы? Дал! Нет, ей деньги не нужны. Ей нужна его душа.

А ведь делать нечего. Придется соглашаться. Душу у него все равно вынут. Или Лидка – фигурально, или Кеша с Гордеевским – буквально. Так уж пусть лучше это произойдет метафорически.

– Ладно, согласен, – буркнул Виталий. – Скажите ей – все сделаю. А когда?

Парень не удивился его согласию. Похоже, не сомневался в нем. Правильно рассчитал: такие доводы, как эта папка, нестохастическая – хоть и гипотетическая! – реакция Иннокентия и мрачный образ самого визитера с этим пистолем в руке, действуют более чем убедительно.

– Теперь осталось устроить так, чтобы эта особа сама к вам обратилась, – мягко пояснил парень, не убирая, впрочем, пистолета. Видимо, просто так, на всякий случай. – Подвести ее к этой мысли. Заставить, грубо говоря… Но это уже не ваша проблема. Вы просто должны будете позвонить ей. Когда конкретно – вам скажут. Позвонить, заинтересоваться ее проблемами и пригласить к себе на прием. И как только назначите ей время, немедленно сообщите – сами знаете кому. Номер мобильного у вас есть? Ну, вот я вам оставлю на всякий случай.

Положил на стол заранее приготовленную бумажку.

Виталий с ненавистью смотрел на твердый, крупный, сильно наклонный почерк своей бывшей жены. Согласно исследованиям графологов, люди с таким косым почерком весьма подвержены чужому мнению, их легко сбить с пути.

Черта с два! Спите спокойно, господа графологи! Ваши заключения ни к черту не годятся! Покажите мне человека, который Лидку с пути истинного собьет! Ему надо при жизни памятник поставить, авансом Нобелевскую премию выдать. А также Букеровскую. Хотя это из другой оперы…

– А скажите, э… не знаю, как вас, – Виталий досадливо прищелкнул пальцами. – Вот вы говорите, что теперь эту особу надо заставить мне позвонить. А кто будет ее заставлять? Не вы ли, позвольте спросить?

– А вам что за печаль? – осведомился парень, сгребая папку, легко поднимаясь из продавленного кресла и весьма профессионально – не поворачиваясь к Витале спиной – отступая к двери.

– Да так, интересуюсь, – пожал тот плечами с видимой небрежностью. – Просто хотел вас остеречь – по знакомству, так сказать. Эта особа не менее тонкая штучка, чем та, которая вас ко мне послала. А может, и более. У нее весьма расплывчатые моральные принципы и полное отсутствие осторожности, если закусит удила. А кусается она очень больно. Ясно? Так что опасайтесь, как бы не попасть из огня да в полымя. Не оказаться меж двух огней. Понятно?

Честно говоря, он тихо надеялся: если не поставил Лидке палки в колеса, то хоть песочек в бензобак подсыпал, выражаясь доступным языком. Но он недооценил киллера!

– То есть как бы не очутиться в том же положении, в каком пребываете вы в данный исторический момент? – хмыкнул тот. – Ничего. Как-нибудь отобьемся! Всего хорошего, Виталий Павлович.

И киллер ушел, аккуратно прикрыв за собой дверь, оставив свою жертву в состоянии тихого, бессильного бешенства. Между прочим, у Виталия стало бы значительно легче на душе, если бы он мог предвидеть, что настанет день, когда его пророчество сбудется… И настанет сей день очень скоро! Но поскольку он не обладал паранормальными способностями, то оставался в глубокой тоске и печали еще долго. И никому, тем более бедной Анюте, не удалось вывести его из этого состояния!

21 апреля 2002 года

Майя Майданская… Неужели та самая?! Жена, а теперь вдова Валерия Майданского. Понятно, почему она ужаснулась при виде Лиды: ведь перед ней вдруг появилась сестра человека, который убил ее мужа. Причем, судя по слухам, вроде бы даже на ее глазах…

Стоп.

Не проходит.

Лида зажгла лампу на тумбочке, нашарила халат, валявшийся на коврике у постели (она всегда сбрасывала халат на пол, чтобы не брести в одной ночной рубашке к креслу, дрожа от холода, а сразу завернуться в мохнатую ткань, сохранив накопленное за ночь тепло), сунула ноги в тапочки и взяла с туалетного столика щетку. Ей всегда легче думалось, когда голова была в порядке. Как если бы упорядоченная прическа упорядочивала мысли. По той же причине она никогда не садилась к компьютеру в халате: только вполне умытая, одетая, с тщательно заплетенной и уложенной косой. Однако сейчас Лида не намеревалась браться за работу: все-таки половина третьего ночи. Ей надо было просто подумать. Потому что, пока до чего-нибудь не додумается, все равно не уснет.

Она согрела воды в джезве, опустила в чашку пакетик жасминового китайского чая (самого любимого) и села с ногами в кресло, завернувшись в плед.

Значит, так…

Где это она недавно читала, что всякое расследование непременно начинается с этой сакраментальной фразы? Кажется, в каком-то детективе? Ну что же, это правда!

Значит, так. Майя Майданская никак не могла признать в случайной посетительнице сестру убийцы своего мужа – просто потому, что никогда ее не видела. Ведь трагедия произошла, когда Лида была во Франции. На суде она не присутствовала. И тем не менее Майя ее знала, это несомненно.

Откуда? А это вопрос первый.

Вот напасть! Она думала, что посещение «Красной волчицы» даст ответ если не на все, то на очень многие вопросы. А вышло, что оно, наоборот, поставило еще больше новых!

Вопрос второй – он же главный. Тот, который в самое сердце поразил Лиду еще там, в ночном клубе «Красная волчица». Почему клуб так называется – понятно. Но почему Майя Майданская пела ту же песню, которую слушал перед смертью Сергей? Нет, не так. Почему Сергей слушал ту же песню, которую пела эта самая Майя? Это был ее голос, там, на пленке! Может быть, звучавший несколько в другой тональности, но явно ее, с этим непередаваемым тембром, с хрипотцой, которая тотчас сменялась резким повышением голоса, придавая ему такое обаяние и очарование, которого не дождешься от профессионально поставленных голосов. Майя и правда пела очень хорошо, а «Красная волчица» наверняка была ее хитом, ее визиткой.

Ну и что? Этого мало, чтобы Сергей выбрал именно эту песню для последнего пути

Значит, дело не в песне. А в чем? Вернее, в ком? Не в Майе ли Майданской?

Может быть, Сережа был к ней неравнодушен? А что, это вполне объяснимо: Майя очень красива, и голос чарующий. Этакая сирена. Может быть, между ними даже что-то было? Ведь Лида совершенно ничего не знала о жизни брата все эти годы. Он не женился, но ведь какие-то встречи, какие-то романы у него должны были быть! Что, если он был влюблен в Майю и убил ее мужа из ревности?

Нет, вряд ли. На Сергея это не похоже. Не похоже! При всей своей порывистости и эмоциональности он был человеком разумным. Влюбившись, он бы сделал все, чтобы добиться этой женщины, но убивать ее мужа, как бы ни презирал, ни ненавидел его… К тому же, если Сергей даже и любил Майю, она-то, видимо, оставалась к нему равнодушной. Она ведь не бросила Валерия Майданского, каким бы подлым он ни был. Она жила с ним, а потом, вскоре после его смерти, нашла себе этого молодого хиппаря с пышными волосами. Сразу видно – любит его, счастлива с ним. Вон какие взгляды метала в его сторону. Нет, романтическая история с Сергеем что-то никак не вписывается в картину Майиной жизни.

И опять упираешься в то же самое! Почему Майя так испугалась при виде Лиды? Ответ может быть, конечно, самым простым: приняла ее за кого-то другого. От неожиданности растерялась – поэтому и отвиралась так бездарно: аллергия у нее, дескать, на полынный запах!

Предположить можно все, что угодно, потому что Лида вообще ничего не знает толком. Ни о Майе, ни о ее муже, ни о Сереже.

Бог ты мой… как же это так вышло, что жизнь единственного родного человека – брата! – стала для Лиды наглухо закрытой книгой? Кто в этом виноват?

Да никто, кроме нее. Она была по натуре своей одиночкой, лучше всего чувствовала себя в одиночестве, нисколько от него не страдала. Может быть, это эгоистично, но пока она не встретила людей, ради которых стоило бы надолго открывать ту шелковую, душистую коробочку, в которую была заключена ее душа, она быстро уставала от близкого общения, будь то сердечная дружба или романтические отношения. Но Сережа…

Даже не в нем дело. Вернее, не только в нем. Дело в его жизни и смерти. Дело в его изуродованном лице, изувеченном теле и погасшем голосе. Дело в его безропотности! Именно все это вместе прострелило шелковый кокон Лидиной души. Теперь она, если бы даже хотела, не смогла бы избавиться от ощущения, что жизнь дует в нее со всех сторон. Сквозит и сильно сквозит ветром боли. Она это чувствует всем телом, а не только душой. И самое малое, что она может сделать, стараясь вернуть хотя бы подобие прежнего комфорта, это попытаться узнать, что же на самом деле произошло между ее братом и Майданскими.

Осталось еще меньшее – сообразить, как это сделать. Лучше всего, конечно, добиться встречи с тем следователем, который вел дело Сергея. Но это практически нереально.

Попросить о свидании и разговоре Майю? Наивно думать, что она согласится. Кроме того, что доброго она может сказать об убийце мужа? Даже если и питала к Сергею раньше какие-то чувства, теперь их у нее явно не осталось.

Поговорить с людьми, которые в то время были рядом с Сергеем? С друзьями? Но Лида не знает его друзей… На похороны никто из них не пришел, хотя она дала объявление в газете. Были только соседи. Даже Виталий не пришел, хотя ему-то Лида нарочно позвонила – пересилила себя и позвонила. Правда, не застала, оставила сообщение на автоответчике. Виталий не отозвался и не появился. Может быть, просто не прочитал сообщение? Автоответчик забарахлил? Что ж, бывает…

А между прочим, Виталий мог что-то знать о случившемся. Но общаться с ним у Лиды нет сил. Только похороны Сергея могли заставить ее обратиться к этому подлецу. И просто воображения не хватает представить,что могло бы заставить Лиду еще раз обратиться к Виталию! Ну, нет, нет, не может быть такой причины. Надо искать какие-то другие пути к истине.

Поговорить с соседями? Но что им может быть известно? Все, что знали Костя, Женя и Клавдия Васильевна, они Лиде уже рассказали. И это были только общие слова: поздно вечером, возвращаясь из оперного театра, Сергей случайно встретился со своим давним неприятелем Майданским, который шел с женой. Тот начал задираться, Сергей ответил, ссора перешла в драку, Майданский был убит случайно. Это Лида и так знала. Никто из соседей не присутствовал на суде, им ничего в деталях не известно, к тому же процесс был закрытый. Газеты?.. В них что-то могло быть. Да, надо обязательно просмотреть газеты за 1999 год, начиная с мая месяца, когда произошло убийство. Странное, между прочим, совпадение. Май, Майя, Майданский… Сплошные созвучия! А в них есть какой-то смысл или нет?

Лиде всегда становилось немного легче, когда она принимала какое-то конкретное решение. Вот как сейчас: посмотреть газеты. Осталось дождаться утра, а теперь можно лечь и поспать – если не с чувством исполненного долга, то хотя бы найденного пути. Так оно, конечно, а вдруг зал периодики областной библиотеки по обыкновению будет закрыт? Снова кто-нибудь – пожарные, санэпидстанция, да мало ли кто еще! – обнаружит, что старинное здание бывшего монастыря, в котором примостился зал, категорически не подходит ни для хранения такого количества материалов, ни для нормальной работы людей. В принципе, это обычное состояние зала периодики – быть закрытым. Ну, наверное, подшивки местных газет не столь уж большой давности можно найти и в городской библиотеке…

Стоп. Зачем ждать до утра? Лиде все равно не спится – может быть, пошарить в Интернете? Вдруг там да найдется какая-нибудь информация?

Она прошла в другую комнату, включила компьютер и модем. Модем был старый и хиловатый, но сейчас, глухой ночью, когда линия не перегружена, даже он справился с задачей без напряга и довольно быстро загрузил стартовую страничку мегаэнциклопедии «Кирилл и Мефодий». Лида набрала в окошечке поиска слово «Майданский», поставила задачу поискать по всему Интернету и нажала на Enter. Вскоре возник ответ: «По запросу «Майданский» на мультипортале найдено 4 ресурса. Из них мегаэнциклопедия – 1, рефераты, доклады, курсовые – 2, новости – 1». Для начала Лида кликнула на мегаэнциклопедию и узнала, что раздел повествует о полхов-майданской росписи. Рефераты были посвящены росписи пасхальных яиц в Полхов-Майдане и Крутце. Новости сообщали, что в Полхов-Майдане продолжается развитие традиционного токарного ремесла.

Попытки обратиться в другие поисковые системы возвращали Лиду все в тот же Полхов-Майдан.

То есть общение с Интернетом пользы не принесло. Придется, значит, ждать утра и шарить по газетам… Только ведь информация в них будет самая что ни на есть поверхностная. И недостоверная… Ну, поскольку машины времени у нее нет и не имеется никакой возможности незаметно оказаться в зале суда в то время, когда там шел процесс над Сергеем, придется довольствоваться…

Стоп! А вот, кстати, насчет зала суда. Областного суда… В областном суде есть архив, где хранятся материалы всех судебных заседаний. Дело за малым: проникнуть в этот архив и получить доступ к делу.

Шансы равны нулю.

Нет. Нет, не нулю, потому что у Лиды есть хорошая знакомая – местная детективная знаменитость по имени Алена Дмитриева, которая вроде бы в архиве облсуда практически свой человек, потому что щедро черпает там сюжеты для своих романов. Лида познакомилась с ней еще три года назад – как ни странно, отнюдь не в родимом городе, а в Париже, в Галери Лафайет. Подробно рассказывая веселой русской покупательнице о свойствах крема Face sculptor фирмы Helena Rubinstein, Лида спросила, откуда та приехала. Оказалось, из Нижнего! Немножко поболтали, нашли общих знакомых. А через месяц, когда Лида возвращалась домой, молодые женщины встретились в аэропорту Шарль де Голль на регистрации билетов. Сели рядом в самолете и проговорили все три с половиной часа полета до Москвы. Лида тогда была не в себе из-за внезапности случившегося с Сергеем и смерти тетки и не могла удержаться от откровенности. Выложила Алене все: и о том, как и за что бросила Виталия (без подробностей, конечно, просто сказала, что он подло подставил их общего друга), и о том, что брат встал на сторону мужа, хотя не знал сути дела, а у Лиды не хватило сил предать благоверного; рассказала о том, что прежняя боль утихла, а теперь всколыхнулась с новой силой: почему она должна бросить налаженный уклад жизни и заниматься проблемами Сергея?

Алена выслушала и просто ответила, что Лида всегда может вернуться в Париж – виза-то действительна до конца года. В принципе, можно улететь сразу, обратным рейсом. Взять билет в Шереметьево – и… Но, может быть, стоит хотя бы попытаться облегчить Сергею тяжесть его мучений? Просто так, для очистки химеры, именуемой совестью? Потому что, в конце концов, именно ему сейчас хуже всех и тяжелее всех.

Тогда, в самолете, Лиде показалось, что Алена чрезмерно просто воспринимает ситуацию. Привыкла общаться с выдуманными страданиями – вот и разводит чужую беду руками с легкостью необыкновенной! Только сейчас она поняла, что случайная знакомая была совершенно права.

У них с Аленой по-прежнему были хорошие отношения, однако в большую дружбу это не переросло: обе были слишком заняты своими делами, своими проблемами, к тому же между женщинами редко бывают совсем уж хорошие отношения, без доли соперничества. Как сказал какой-то классик – дружба двух красавиц редко бывает безоблачна… И все-таки Лида знала, что если Алена будет в силах ей помочь, то сделает это.

Поэтому она выключила компьютер и снова легла, уговаривая себя уснуть. Уговорила только часам к шести, поэтому еле продрала глаза в восемь. Может, кому-то и было в эту пору звонить еще рано, но только не писательнице Дмитриевой, которая во всех своих интервью заявляла, что встает в шесть, самое позднее – в семь утра, потому что, кто рано встает, тому бог дает. И в самом деле – трубку сняли после первого же звонка, а голос ранней пташки был свеж, звонок и бодр.

– Поступим так, – сказала Алена, услышав Лидину просьбу. – Я сегодня же зайду в архив и спрошу Кларочку, в смысле, Клару Федоровну, завканцелярией, что тут можно сделать. Я так понимаю, тебе это надо вчера?

– Хотелось бы даже позавчера, – улыбнулась Лида, восхищаясь тем, как мгновенно все просекла Алена. Вообще ей нравились люди, которые сразу улавливали суть дела и не разводили вокруг разговоры, а искали решение проблемы. Сама она, как ей казалось, была скорее склонна усложнять задачи и видеть неразрешимые проблемы там, где их вовсе не было. Но стоило только ей пойти по какому-то пути, как свернуть ее оттуда было немыслимо.

– Тогда жди моего звонка, – велела Алена. – Номер мобильника у тебя не изменился?

– Нет. Но теоретически я весь день должна быть дома.

– Тем лучше. Я тебя найду. А сейчас, извини, у меня тут самый напряженный момент, – виновато сказала Алена. – Она наконец-то узнает, кто на самом деле виновен в смерти ее брата…

– Что? – вскричала Лида. – Какого брата?

– Старшего, – ответила Алена. – А что?

– Ничего…

Вот и не верь после этого в удивительные совпадения! Оказывается, героиня нового детектива Алены Дмитриевой тоже ищет, кто виновен в смерти ее брата! Тоже? Значит, Лида считает, что в смерти Сергея виновен кто-то, а не что-то?

Ладно. Кто или что – она это узнает. Выяснит. Найдет. Если не подведет Алена Дмитриева.

Что характерно, она не подвела.

В десять утра раздался звонок.

– Значит, так, – начала писательница, по своему обыкновению экономя время. Она вообще говорила очень быстро, а когда Лида однажды спросила, почему у нее такая забавная манера, Алена засмеялась и ответила, что набралась ее у сотрудников угро, которые торопятся обменяться информацией между двумя бандитскими выстрелами. Кстати, вот где Лида читала, что каждое расследование начинается с сакраментальной фразы «Значит, так». В каком-то детективе Алены!

– Значит, так. Кларочка готова нас с тобой принять сегодня после половины второго, как только закончится обеденный перерыв. Но есть одно «но». У них работает какая-то комиссия – проверяет состояние канцелярии. И это затянется неведомо на сколько. Поэтому все дело она нам дать посмотреть не сможет. Только приговор.

– Но я и так знаю приговор, – разочарованно сказала Лида. – Пять лет в колонии общего режима.

– Ты не поняла, – терпеливо объяснила Алена. – На языке судейских то, что ты сказала, – это вердикт. А собственно приговор – это квинтэссенция дела, точнее конспект, в котором кратко, сжато и предельно четко сформулировано все, что имеет к нему отношение. Нет, не этапы расследования, конечно, а все, что прозвучало на суде. В приговоре изложена суть всех показаний. А ведь именно это тебе и нужно, верно?

– Ну да, наверное, – нерешительно согласилась Лида.

– Тогда встречаемся в полвторого около облсуда. Только договоримся – не опаздывать! Пока-пока!

И писательница положила трубку.

Лида же подержала свою в руке с некоторым недоверием. Стремительность, которую придала ее неторопливым размышлениям Алена, ее не то чтобы напугала, но заставила несколько оторопеть. Интересно, откуда такой внезапный альтруизм у всегда страшно занятой местной знаменитости? Почему она вдруг, словно с печки упала, решила идти с Лидой в суд? В принципе, ответ прост: у писательницы там свои дела. Ей тоже нужно посмотреть какие-то материалы, вот она заодно и напрягла какую-то там Кларочку по поводу Лидиных проблем.

Так-то оно так… Однако Алены Дмитриевой ее знакомые последнее время слегка побаивались. Около этой дамы практически ничего не могло произойти, чтобы не оказаться отраженным в ее очередном романе. Мало того что все события своей жизни она препарировала с неким веселым мазохизмом, точно так же небрежно и потребительски она относилась к характерам и судьбам всех своих друзей и знакомых. Вполне достойные и приличные люди не без опаски вчитывались в очередной романчик Дмитриевой, с ужасом узнавая себя в героях, рядом с которыми они не решились бы оказаться в темном переулке! Самое смешное, что, когда проходил первый припадок неистовой злости, во время которого хотелось предать аутодафе писательницу – сжечь ее на костре из ее же многочисленных детективов, они начинали втихомолку гордиться тем, что угодили-таки в большую… ну, может, не в очень-то большую, но все же литературу, и с небрежной ухмылкой сообщали, что Алена опять их изобразила! У нее всегда был наготове блокнот, в который она весело записывала случайно оброненные фразочки и свои мимолетные впечатления. Рассказывали, что по всей ее квартире, у каждого из трех телефонных аппаратов, разложены подобные блокноты, что Алена дотошней Левия Матвея, того самого, о котором бедный Иешуа Га-Ноцри как-то сказал: ходит, мол, тут за мной один с козлиным пергаментом и пишет, и пишет, и пишет…

А чем это для Иешуа закончилось, всем известно.

Ради бога, ремесло у них такое, у писателей, – писать, однако Лиде совсем не улыбалось сделаться одним из персонажей нового романа детективщицы Дмитриевой. И тем более таким персонажем сделается Сережа. Как быть, если окажется, что видимый альтруизм Алены имеет под собой совершенно конкретную и деловую базу? Дескать, я тебе помогаю докопаться до сути в деле твоего брата, а ты за это отдаешь мне свои и его боли и страдания на публичное растерзание.

Может, пока не поздно, позвонить Алене и отказаться от ее помощи? Но как же тогда узнать правду о случившемся? Самой-то ей нипочем не подобраться к материалам Сережиного дела…

Или не усложнять ситуацию? Воспользоваться тем, что само идет в руки? Может быть, Алена еще и не потребует «платы натурой». Она и без того пишет какой-то детектив о том, как сестра пытается выяснить, кто виноват в смерти ее брата. Вряд ли ей захочется писать два романа подряд об одном и том же!

И Лида в который раз в своей жизни призвала на помощь любимую подружку и утешительницу великого множества женщин – Скарлетт О'Хара, некогда сказавшую: «Я не буду думать об этом сейчас. Я подумаю об этом завтра!»

В данном конкретном случае – сегодня, в половине второго.

Только надо постараться не опоздать, потому что писательница Дмитриева была известна не только своей опасной всеядностью, но и редкостной пунктуальностью: она не опаздывала никогда.

29 декабря 2002 года

Ярослав взглянул на часы. Что-то задерживается номер… Уже пятнадцать минут сверх обычного времени прошло. Вчера она начала петь ровно в десять, позавчера – тоже. А сейчас уже одиннадцатый час, однако Майданской не видно.

Что-то произошло? Внезапно изменилась программа? Или просто случайная задержка?

– Когда певица-то будет? – поймал Ярослав за локоток проходившую мимо официантку.

– Осторожней! – Она с профессиональной ловкостью увернулась, едва удержав в равновесии поднос с грязной посудой, бывший у нее в руках. – Вы что, хотите, чтобы я испортила ваш джемпер?!

Голос ее, начавшись на высокой, возмущенной ноте, постепенно смягчился:

– Извините… Вот-вот начнется выступление… У нее там какие-то проблемы с платьем.

Ярослав улыбнулся, глядя девушке в глаза. Взгляд ее растерянно заметался, потом зажегся неподдельным интересом. Казалось, что только страх потерять хорошее место работы удерживает ее от того, чтобы не брякнуть поднос на пол и не прыгнуть на колени к этому клиенту.

Ярослав внутренне усмехнулся.

Раньше он умел зачаровывать девушек улыбкой так же, как, гласят легенды, святой Франциск зачаровывал птиц. Но, видно, что-то произошло с ним, а может, девушки нынче пошли похитрей, чем прежде, потому что сначала его обдурила Лола, а потом в его жизни появилась эта Лида Погодина, и теперь он сам был в ее руках чем-то вроде дрессированной птички… типа говорящего попугая.

А впрочем, это он себе польстил! Потому что птицы безобидны, он же – отнюдь нет. Он – не говорящий попугай: он скорее напоминает кобру. Ту самую, что послушно извивается под тихую музыку, которую извлекает из своей дудочки индийский или африканский заклинатель змей… Как же они называются?.. Буни, вот как! Одного такого змеечарователя Ярослав сам видел пару лет назад в Марокко, на базарной площади в Марракеше. Очень нехилое было зрелище! Заметив интерес туриста к своему искусству, буни на ломаном английском начал уговаривать его потрогать змею, тыкая в свои зубы двумя пальцами и таким образом объясняя, что у кобры ядовитые зубы вырваны.

– Тачь ит, тачь![6] – твердил он.

Ярослав не прочь был испытать свою храбрость, он вообще любил судьбу пытать, однако очень кстати вспомнил, как недавно в автобусе кто-то из братьев-туристов авторитетно объяснял, что ядовитые зубы у змей вовсе не вырваны. И в последнее время фанатики-мусульмане загубили таким образом немало доверчивых и безрассудно храбрых идиотов-белых. Преимущественно тех, кто бродит по базарной площади в одиночку. Потянется такой кичливый дурень к якобы обезвреженной и даже какой-то сонной змее, а она его цап своими зубищами! И в ту же секунду буни вместе с его коброй словно ветром сдувает с площади, на этом месте смыкается разноголосая толпа торговцев, причем каждый настолько занят своим делом, что даже внимания ему недосуг обратить на тихо (или громко, в зависимости от тяжести поражения) загибающегося неверного.

Может, это были досужие байки, кто знает? Однако они отчего-то вбились Ярославу в голову…

– Нема дурних! – ответил он этому хитрецу на ломаном украинском, с помощью трех пальцев доходчиво объяснив, что бесплатного развлечения нынче никому не обломится.

Так вот, он, Ярослав Башилов, теперь такая же зачарованная змея, которая, при всей видимой сонливости, в любую минуту готова цапнуть любую неосторожную руку. А Лида Погодина очень крепко держит в своих ручках эту самую дудочку, мелодии которой Ярослав вынужден подчиняться…

Так, очнись, кобра. Официантка все еще торчит у твоего столика, словно натурщица для статуи «Девушка с подносом», привлекая к твоей персоне ненужное внимание досужих зевак. Как бы это ее полюбезней спровадить? Не скажешь ведь, как надоедливой кошке: «Брыс-сь!»

– До скольки работаешь? – спросил он, глядя чуть вприщур. Знал, как это действует на таких вот хорошеньких простушек.

– До двух. Мы вообще в два закрываемся… А что?

А то, что болтун – находка для шпиона.

– До двух… – протянул Ярослав. – А не страшно одной возвращаться в такое время?

– Страшно, – откровенно призналась крошка.

– А если будет провожатый? – поинтересовался Ярослав.

– Тогда другое дело! – Ее глаза засияли.

– Ну что ж… – поднялся со стула Ярослав. – Тогда я сейчас пойду прогуляюсь, а потом вернусь. Нормально?

– Нормально! – воскликнула она, цветя улыбкой, и унесла наконец-то прочь свою ношу.

Ярослав пошел в гардеробную. Забавно… Не дождавшись ночью обаятельного провожатого, официантка искренне будет считать его обманщиком. А ведь Ярослав ей ничего не обещал – просто поинтересовался, до которого часа она работает и не лучше ли ходить в такую позднюю пору с провожатым. И если девушка решила, что именно он будет этим самым сопровождающим лицом, – что ж, каждый понимает все согласно своей испорченности! Он ведь не обманул ее даже в том, что скоро вернется в клуб.

Вернется, да. Вот только заходить вряд ли будет…

Но это уже детали. Маленькие детали большой операции.

Операции, придуманной, кстати, не им. И не представляющей для него ни выгоды, ни интереса. Но он является в этой операции главным действующим лицом. Кобре ведь тоже до лампочки, кусать глупого белого туриста или не кусать. Но буни издает какой-то особый звук на своей дудке – и… фас!

Ярослав взял куртку в гардеробной, сунул десятку «викингу-убийце» (сравнение тоже было придумано не им, но ему нравилось) и вышел из дверей, слыша, как в спину ему ударили первые звуки мелодии. Итак, певица начала свое выступление!

Он отошел от «Красной волчицы» как можно скорей (и потому, что времени терять нельзя, и потому, что его раздражал вид снега, залитого алыми сполохами огней, точно кровью), перебежал улицу, миновал еще полквартала и приблизился к своему джипу, стоявшему у обочины.

Открыл дверцу, поглядел на женщину, сидящую на переднем сиденье, справа. Ее лицо казалось очень бледным.

В салоне было тепло, даже душновато. Пахло ее духами.

Ярослав мгновение постоял, вспоминая всплывшую откуда-то строку (много чего было в его жизни, даже стишки почитывал!): «Бензина запах и сирени остановившийся покой…» Ну какая сейчас сирень, в декабре? Хотя, конечно, опушенные щедрым снегом деревья и впрямь бывают иногда похожи на пышно цветущие сирени.

А, чушь все это. Ненужная лирика. Ее духи вообще не имеют к цветам отношения, а называются «Грин тии» – «Зеленый чай».

– Заждались? Она только сейчас начинает петь. Пошли?

Подал ей руку, но она проворно выскочила сама, высоко подобрав свою юбку.

Ярослав отвел глаза. Вот уж сколько времени прошло, а он все не может смотреть на ее коленки в этих коричневых чулочках. Психоз какой-то, честное слово. Сколько раз эти коленки снились ему ночью, кто бы только знал!

Но она будет последней, кто узнает об этих бредовых снах, о которых он и сам-то стыдится вспоминать, не то что другим о них рассказывать.

Ярослав запер машину и поспешил вслед за Лидой, которая уже перешла наискосок дорогу и нырнула в арку дома, который соседствовал с тем, где располагалась «Красная волчица». Здесь, на Рождественской улице, бывшей Маяковке, дома по обе стороны стояли плотной стеной, изредка прорезаемые только поперечными улицами (они здесь назывались съездами, потому что вели круто вниз с высокой горы – ныне набережной Федоровского) да этими арками. За внешне приличной стеной старинных, конца XIX – начала XX века, зданий с их многочисленными вывесками («Скоба», «Барбарис», «Джинсовый стиль», «Мегаполис», «Фортуна», «Фигаро», «Продукты», «Охранное агентство «Вестерн» и прочая и прочая) таилось хитросплетение проходных дворов, сохранившихся в неприкосновенности еще с тех времен, когда плохие мальчики народовольцы-бомбометатели скрывались тут от царских шпиков и жандармов, ну а воры, пристанищем которых была старая Рождественка, держали здесь свои «малины». В то время компьютерных салонов не было и в помине – их место занимали мелкие и крупные лавки, кабаки, рестораны, а также доходные дома и многочисленные «нумера». Кстати, именно эти «антикварные» местечки были, извините за выражение, воспеты местным уроженцем и завсегдатаем, по совместительству буревестником революции Максимом Горьким в бессмертной пиесе «На дне». Хочешь не хочешь, а проходя этими темными подворотнями и проходными дворами, невольно вспомнишь порожденных означенным Буревестником трепача Сатина и ухаря Ваську из этой самой пиесы, а также Павла Власова в пору его ранней и крайне бестолковой молодости, еще не оплодотворенной революционными идеями. Хотя Павел-то, коренной сормович-пролетарий, здесь вряд ли хаживал, ему сюда ход был заказан…

Разумеется, вспоминал этих анахронических личностей лишь народ, отягощенный интеллигентскими предрассудками. Люди попроще и посовременней думали прежде всего о том, чтобы уберечь свои карманы и жизнь от нынешних обитателей этих заповедных местечек, крутейших маргиналов. И ни один человек в здравом уме и трезвом рассудке не сунулся бы в одиннадцатом часу вечера в этот проходной двор позади ночного клуба «Красная волчица».

На этом и строился весь план операции. Что здесь никого лишнего не окажется.

Внутри двора темно, черт ногу сломит, и единственное освещенное окошко мало спасало положение. Однако Ярослав и Лида уже дважды проторили здесь тропу двумя прошедшими вечерами, поэтому чувствовали себя в темноте почти уверенно.

Они держали путь именно к окошку.

Приблизившись, Ярослав заглянул за выступ облупившегося крыльца с новенькой металлической дверью (черный ход клуба «Красная волчица»), вынул оттуда загодя припрятанный деревянный обрубок и, подставив его как раз под освещенное окно, вскочил на эту подставку. Сначала он пригнулся, но постепенно выпрямился и заглянул в зарешеченное окно. Теоретически, поскольку выступление певицы уже началось, кабинет директрисы (а ею и была эта самая певица) должен был пустовать, но чем черт не шутит…

Черт ничем не шутил – в кабинете никого не оказалось. Ярослав, не оглядываясь, опустил руку и тотчас ощутил в ней деревянный штырек. Он хмыкнул, потому что сейчас напоминал себе хирурга, ассистентка которого понимает шефа без слов. Ну, они с Лидой отработали каждое движение.

Он просунул штырек сквозь прутья решетки и осторожно начал постукивать в форточку. Та неохотно подалась. За два вечера наблюдений удалось установить, что форточка закрывается туго, поэтому хозяйка никогда не поворачивает шпингалет. Это было очень кстати.

Форточка приоткрылась. Ярослав опустил штырек вниз, Лида приняла его. Теперь в ладонь Ярослава легло что-то холодное и тяжелое. Знакомое ощущение! Его «вальтер». Ярослав просунул ствол в форточку, изогнулся, ловя в прорезь мушки букет огромных искусственных, очень красивых хризантем, стоящий чуть ниже уровня его глаз, на книжном шкафу (кабинет находился в полуподвале), прицелился и осторожно – он привык, что «вальтер» при выстреле чуть дергается и может сбить прицел, – нажал на спуск.

Раздался негромкий щелчок. Ярослав знал, что запас газа в баллончике уже на исходе, именно поэтому звук выстрела был еле слышен. Газ мог закончиться вот-вот, однако он сознательно шел на этот риск, чтобы выстрела не мог расслышать охранник, стоявший по ту сторону двери. Силы оставшегося газа вполне хватило, чтобы вытолкнуть из ствола маленькую желатиновую капсулу и заставить ее пролететь расстояние в два метра – от форточки до стены над букетом ненатурально красивых неживых хризантем. Более того, этой силы было вполне достаточно, чтобы заставить капсулу разбиться о стену и усеять цветы маслянистой росой. Больше ничего и не требовалось.

Кстати, он всегда жалел, что имеет не настоящий «вальтер», но только не сегодня вечером. В настоящем капсулу расплющило бы о боек в одно мгновение. Пневматика – это было именно то, что надо.

Ярослав знал, что не промахнется. Это надо было очень постараться – промазать с двух метров! Убийцу отца он застрелил тоже через форточку. Правда, в руках тогда у Ярослава был обрез, а стрелять пришлось с двадцати метров. Вдобавок, не стоя на удобной подставке, а сидя на березе на высоте четвертого этажа.

Ничего, попал, куда метил – в голову. До этого, правда, Ярослав месяц тренировался. Кажется, навыки стрельбы через форточку остались у него теперь на всю оставшуюся жизнь.

Это у него, во всяком случае, получалось гораздо лучше, чем стрельба в упор по живым людям. Взять хотя бы тот провальный эпизод на Полтавской… Именно благодаря тогдашней своей чудовищной глупости он сейчас торчит на этом чурбане в темном дворе и делает то, чего хочет от него девушка с косичкой школьницы и душой натуральной леди Макбет. У кого это, подумал Ярослав, у Лескова, кажется, есть рассказ «Леди Макбет Мценского уезда»? Так вот, эта красотка в клетчатой юбочке и коричневых чулочках запросто может зваться «Леди Макбет Советского района Нижнего Новгорода». А впрочем, у леди Макбет были совсем другие побудительные причины, чем у Лиды. Да и руки в крови означенная леди обагряла сама, лично, не нанимала киллеров…

Ярослав был уверен, что все в порядке, но на всякий случай нажал на спуск еще раз. «Контрольный выстрел!» – подумал он с мрачной улыбкой и, перехватив револьвер за ствол, опустил его вниз.

Револьвер был принят, а вместо него в руке Ярослава оказалась толстая металлическая проволока, согнутая крючком. Этим крючком он подцепил край форточки и начал тянуть его на себя. Когда край почти достиг фрамуги, Ярослав резко рванул проволоку и успел выдернуть ее из окна прежде, чем форточка закрылась. Почти. Хозяйка, правда, закрывала ее чуть плотней, но совсем ненамного. Вряд ли она заметит разницу. Главное, с виду все в порядке: окошко притворено.

Ярослав спрыгнул с чурбачка.

– Готово, – отрапортовал он сдержанно и, подняв чурбак, принялся ворошить ногами сугроб под окошком. Совсем ни к чему, чтобы кто-то обратил внимание на его следы. Вряд ли это произойдет, конечно, и все же, все же, все же… Это старая охотничья закваска – между прочим, еще покойным отцом заложенная.

Ярослав почуял на лице что-то влажное и поднял голову. Надо же! Начал сеяться снег. Очень кстати! До утра тут все заметет. И все же чурбачок надо унести подальше.

Поднялся ветер. Метель будет, однако, как выражаются чукчи в кинофильмах и анекдотах.

– Ваша куртка… – прошелестела Лида, но Ярослав отмахнулся:

– Потом. Пошли скорей, а то не успеем.

Они ушли тем же путем, каким добирались сюда: через соседний проходной двор. Там-то Ярослав сунул чурбачок в какой-то сугроб. До утра припорошит и его.

Теперь можно было и одеться, а то прохватит ветром. Ни к чему это.

Торопливо миновали арку, в которой какой-то прохожий приткнулся к стене и поливал темный угол. Он был так сосредоточен, что не обратил внимания на легкие, торопливые шаги за спиной.

Лида прошла мимо него быстро, почти пробежала, опустив голову. Ярославу вдруг стало отчего-то до того стыдно, что он едва сдержался, чтобы не поддать как следует этому бесстыднику и не сунуть его носом в ноздреватый, пожелтевший сугроб.

А что особенного? Дело житейское. Красивые девушки это тоже делают. Хотя не в грязных подворотнях, конечно.

Почему-то при этой мысли он опять разволновался. Ну все, клиника. Прямо-таки подросток в период полового созревания!

Сели в машину, причем Лида – на заднее сиденье. Этого требовал план дальнейших действий.

Ярослав завел мотор, включил обогреватель. При этом он покосился в зеркало и обнаружил, что и Лида украдкой глянула на него, но тотчас отвела глаза. Наверняка тоже вспомнила забавный диалог, который у них состоялся перед тем, как Ярослав отправился в «Красную волчицу» на очередную разведку (самой-то Лиде туда дороги не было, Майя живо бы ее приметила и потом уж смогла бы как-нибудь сопоставить причины и следствия некоторых событий!).

– А почему вы не выключаете мотор? – спросила Лида, когда Ярослав уже открывал свою дверцу, готовясь выбраться на улицу.

– Так вам холодно же будет, – не без удивления ответил он.

– Ничего, выключите, – потребовала Лида.

– Да вы же замерзнете!

– Выключите, пожалуйста, – негромко, но настойчиво сказала она, опуская глаза, и до Ярослава вдруг дошло, почему она на этом настаивает.

– Вы что, серьезно?.. – начал было он, но тотчас осекся под ее пристальным взглядом.

– А почему бы и нет? – сказала Лида спокойно. – Я достаточно прочитала в своей жизни детективных романов, чтобы понимать: поскольку я вас регулярно шантажирую и вынуждаю, так сказать, плясать под свою дудку (тут Ярослав вновь невольно вспомнил своего приятеля буни), вы должны, вы просто обязаны хотеть избавиться от меня. И предпринимать для этого какие-нибудь попытки. Сейчас зима, трагические случаи с автомобилистами не редкость: засиделся человек в машине со включенным двигателей, задремал, ну и…

– О-ох! – тяжело вздохнул Ярослав. – Ну зачем мне такие сложности? Разве вы не понимаете, что я запросто мог кокнуть вас когда угодно – если уж взбрела бы мне такая блажь в голову?

– Почему сложности? – дернула она плечом. – Как раз все очень просто. Я тут потихоньку задыхаюсь, отключаюсь, вы везете меня за город, выкидываете куда-нибудь в сугроб, я там замерзаю. Никаких хлопот с окровавленным трупом, которые бы вас ждали, вздумай вы меня пристрелить в собственной квартире…

Ярослав только головой покачал, глядя на нее.

– Я же не полный дурак, – с усилием усмехнулся он, чувствуя щемящую жалость к этой ожесточенной девочке с косичкой и бесконечную тоску от того, что может обсуждать с нею только одну тему: запланированное ею убийство. Такие рамки их отношений установила она сама, и любая, даже самая осторожная попытка Ярослава нащупать обходную тропу, придать их беседам другое направление или хотя бы тональность вызывала у нее такую реакцию отторжения, что он решил подождать. Разговаривать с ней можно было только с той же холодновато-насмешливой интонацией, с какой говорила она сама. Теперь-то Ярослав малость привык к этой манере, а сначала приходилось напрягаться. – Я тоже кое-что успел прочитать в жизни, к тому же у меня опыта в этих делах побольше, чем у вас. Успешно задыхаются в автомобилях только те, кто делает отвод выхлопной трубы в кабину для ее скорейшего подогрева. Чтобы просто так угореть, нужно как минимум ночь в машине проспать, да не на улице, а в закрытом гараже. Да и вообще, я не уверен, что в джипе это возможно в принципе. Все-таки «импортные» люди заботятся о безопасности покруче, чем наши. Понятно? Так что шансов угореть здесь у вас нет. Мне было бы проще свернуть вам шею где-нибудь на лестнице. Скажем, подстеречь в вашем подъезде, зажать локтем, чуть надавить, чуть повернуть, а потом спихнуть вас вниз по ступенькам. Полное впечатление, что вы оступились и сами сверзились с лестницы, сломав в падении шею. Выглядело бы это очень правдоподобно и ни в коем случае не наводило бы на мысль о непредумышленном убийстве. Но какой смысл мне это делать, если вы как следует позаботились о том, чтобы я в случае какого-то несчастья с вами был немедленно прищучен милицией? Логика требует, чтобы я, наоборот, всячески пекся о вашей безопасности! Мало ли что, вдруг вы элементарно угодите на улице под автомобиль, ведомый каким-нибудь пьяницей, а обвинят в этом меня? Так что не беспокойтесь и не подвергайте себя риску простудиться в настывшем автомобиле. А если станет душновато, отключите печку – вот здесь – или поверните ключик в стояке вот сюда. – Он показал, как выключать мотор. – Одна к вам слезная просьба: не вздумайте тренироваться в управлении автомобилем, хорошо? Иначе… иначе мы оба станем жертвой несчастного случая. Уговорил?

– Уговорил, – кивнула Лида, подумав, и осталась сидеть в теплом автомобиле.

Между прочим, джип до сих пор не успел промерзнуть. То есть они прошли первый этап намеченной на сегодня гонки без задержек.

Отлично! Можно приступать ко второму этапу.

21 апреля 2002 года

Лида нарочно пришла в скверик перед зданием облсуда на пять минут раньше, но чуть только ее электронные часы слабо пискнули, отмечая половину второго, как сзади послышался знакомый голос:

– Привет, ну что, пошли?

В ту же минуту ее подхватили под руку и повлекли к двери суда.

– Имей в виду, если что, ты – молодая начинающая писательница, которая хочет попробовать свои силы в детективе, а я тебя обучаю тонкостям ремесла, – предупредила Алена, стремительно летя по коридору.

Лида, влачась в кильватере ее аромата – раньше, в Париже, Алена пользовалась духами «Барбари викенд», теперь это был сладковатый, волнующий «Миракль», – только кивнула. В конце концов, она и правда в какой-то степени писательница. Сценарии для «Деревеньки» она ведь все-таки пишет!

Кларочка оказалась пухленькой блондинкой лет шестидесяти, хорошенькой, как сдобная булочка с изюмом. Роль изюминок играли ее темные живые глазки. Голосок у нее был юный и нежный, манеры ласковые и обходительные. Так и хотелось сказать – «манерочки». Описывая Кларочку, просто невозможно было удержаться от ласкательно-уменьшительных суффиксов! Приветливо чирикая что-то насчет комиссии, которая совершенно не дает работать, она усадила посетительниц за свободный стол, выдала Лиде несколько листков, соединенных скрепкой, Алене – толстенную папку с надписью: «I, 2002 год», – а потом принялась истово наводить порядок в одном из трех огромных шкафов, загромоздивших канцелярию.

Лида посмотрела на свои листки.

Копия, – было начертано в левом верхнем углу. По делу 2-83, – значилось в правом.

«ПРИГОВОР

именем Российской Федерации

20 июня 1999 года», – прочла она посередине листка – и испугалась до дрожи.

Зачем она все это затеяла? А вдруг сейчас узнает про своего брата что-то такое… такое ужасное…

Заломило в висках, стало трудно дышать. Нет у нее сил читать все это! Давит на сердце предчувствие: не надо, не надо, то, что тебе станет известно, причинит тебе еще большее горе!

Отложила приговор.

– А что это у тебя? – спросила она у Алены.

– Да приговоры за первый квартал этого года, – рассеянно отозвалась писательница, которая мгновенно углубилась в работу и уже что-то со страшной скоростью строчила в большой толстой тетради. Почерк у нее был настолько неразборчивый, ну просто крючки какие-то, что Лида даже испугалась: а вдруг Алена потом не сможет прочитать то, что сама же написала?!

Ничего, как-нибудь прочтет. В любом случае это ее проблемы. А задача Лиды – читать приговор, а не тянуть время!

Она с тоской посмотрела в окно. Ну и ну, погода этой весной подвергает людей каким-то просто-таки кошмарным испытаниям, проверяя на прочность их давление, сердце, сосуды, суставы, крепость головы, наконец! Ясный день мгновенно, буквально в течение нескольких минут, померк, откуда ни возьмись посыпался дождь, задул ветер. Понятно, почему так заболела голова: давление резко упало. И никакие предчувствия тут ни при чем.

Лида решительно взялась за приговор.

Судебная коллегия Нижегородского областного суда в составе:

председательствующего Кравцова В.К.,

народных заседателей Васиной Д.Ю.,

Мамонтова М.М.,

с участием прокурора Павлова Т.К.,

защиты в лице адвоката Амнуэля М.С.,

при секретаре Красновой Т.Ф.,

рассмотрев на закрытом судебном заседании в г. Н. Новгороде уголовное дело ПОГОДИНА Сергея Николаевича, родившегося 5 декабря 1959 года в городе Горьком, русского, образование высшее, холостого, юридически несудимого, до ареста работавшего в фирме по ремонту компьютерной техники «Сигнал», проживавшего в Нижнем Новгороде, ул. Полтавская, 7а, кв. 21,

установила:

Погодин С.А. умышленно убил Майданского Валерия Петровича, 1957 года рождения, и совершил попытку изнасилования Майданской Майи Михайловны, 1970 года рождения. Преступление совершено при следующих обстоятельствах…»

Да… кажется, падение давления, снег, перемена погоды – все это и в самом деле ни при чем. Сердце – вещун. Значит, убийством дело не кончилось, вон еще что было! Невозможно представить, чтобы Сережа мог кого-то изнасиловать или хотя бы попытаться! А представить, что он мог кого-то убить, – это возможно?.. Похоже, у этой красивой певички Майи Майданской и в самом деле есть причины задыхаться чуть не до полусмерти при виде Погодиных. Это, правда, по-прежнему не отвечает на вопрос: откуда она знает Лиду?

Какая, впрочем, разница, откуда? Ну, случайно узнала! К примеру, у них есть общие знакомые, которые показали Майе Лиду и сказали: смотри, дескать, это сестра того самого, который…

Вот именно! Который!..

Ладно, что там дальше-то?

«Преступления совершены при следующих обстоятельствах:

19 мая 1999 года Майданские В.П. и М.М. выходили из областного театра оперы и балета после окончания спектакля «Лебединое озеро», в 21 час 30 минут. В дверях их обогнал Погодин С.Н. Майданский В.П. обратил внимание Погодина на то, что он толкнул его, Майданского, а также не пропустил вперед в дверях Майданскую М.М., которая имела на это право как женщина. Замечание свое Майданский выразил в нецензурных и оскорбительных выражениях, так как находился в состоянии легкого алкогольного опьянения после посещения театрального буфета. На это Погодин, также находившийся, по показаниям Майданской М.М., в нетрезвом состоянии, сказал следующее: «А, это ты, педофил поганый, я тебя и не заметил!» – и сделал попытку пройти дальше. При этом он еще сильнее толкнул Майданского, который счел это повторным оскорблением, схватил Погодина за плечо и сильно рванул, так, что тот отлетел к двери и ударился о нее головой. Погодин резко обернулся к Майданскому, но Майданская М.М. испуганно закричала на него и стала просить идти своей дорогой. Погодин матерно обругал Майданского, а глядя на Майданскую, сказал, что ему ее жаль, потому что женщина, которая живет с педофилом, не имеет права называться женщиной. После этого он повернулся и пошел пешком по улице Белинского по направлению к улице Полтавской, где проживал в доме номер 7а с престарелой теткой, Погодиной С.А.

Майданский почувствовал себя оскорбленным и попытался догнать Погодина, несмотря на то что жена пыталась остановить его и успокоить. Услышав голос Майданского, который окликал его, Погодин обернулся и нецензурно обругал Майданского, снова назвав его педофилом. Тогда Майданский схватил с обочины кусок кирпича и бросил в Погодина, попав ему в плечо. Погодин остановился, сунул руку в карман пиджака и достал оттуда пистолет, после чего назвал Майданского трусом и посоветовал не искушать судьбу, а идти домой. Майданская М.М. кричала, желая остановить мужа и зовя на помощь прохожих, но улица была пуста, а Майданский продолжал подбирать осколки кирпичей из лежавшей на обочине груды строительного мусора и швырять в Погодина. Тогда Погодин выстрелил в подбежавшего Майданского. Когда тот упал, Погодин подошел к телу и попытался выстрелить в него еще раз, но потом убрал оружие, схватил за руку подбежавшую Майданскую и потащил ее за собой. За углом улицы Ижорской он грубо повалил ее на землю и попытался стащить с нее блузку, но Майданская, у которой начался приступ астмы, стала задыхаться и закричала, после чего Погодин оставил ее в покое, встал и пошел в сторону своего дома. В это время из-за угла улицы Белинского, со стороны оперного театра, подбежал старшина милиции Краюхин П.П., вызванный работниками театра, которые наблюдали происшествие и видели труп Майданского. Краюхин попытался осуществить задержание Погодина С.Н., однако тот не остановился и продолжал идти в сторону дома. Краюхин по мобильному телефону вызвал патрульную машину милиции, которая находилась в это время на площади Свободы, и с помощью подъехавших патрульных осуществил задержание Погодина. Попыток сопротивляться работникам милиции Погодин не оказывал.

Допрошенный в ходе судебного заседания Погодин сообщил, что ссора с Майданским произошла на почве давних неприязненных отношений, связанных с тем, что Погодин презирал Майданского за его аморальные проступки, совершенные в то время, когда Майданский работал еще инструктором отдела культуры обкома ВЛКСМ. Погодин настаивал на том, что Майданский первым оскорбил его и явно нарывался на ссору. По словам Погодина, он достал пистолет, чтобы напугать Майданского, и выстрел произошел случайно, потому что пистолет попал к Погодину только сегодня, и он еще не успел ознакомиться со свойствами оружия. Когда Майданский упал, Погодин не поверил, что попал в цель, а потому подошел к потерпевшему и наставил пистолет, опасаясь, что Майданский вскочит и бросится на него. Вторично стрелять он не имел намерения, а когда понял, что Майданский мертв, решил спастись бегством.

Погодин не признал себя виновным в убийстве с заранее обдуманными намерениями, а признал свою вину в убийстве, совершенном по несчастной случайности.

Что касается пистолета марки «макаров», Погодин сообщил, что нашел его под крыльцом старого, предназначенного под снос дома, куда залезла кошка его знакомой, Левчук Р.И. Это подтверждается показаниями свидетельницы Левчук Р.И., приобщенными к делу. Погодин намеревался сдать найденный пистолет в милицию, однако, по его словам, забыл об этом, когда отправился в театр.

Погодин не признал себя виновным в попытке изнасилования Майданской, показав, что просто поддержал ее под руку, потому что она чуть не упала на тело мужа, а потом захотел как можно скорее отойти от места совершенного убийства и тащил за собой Майданскую машинально. Одежду с нее он стаскивать не пытался, а хотел расстегнуть ей блузку, потому что Майданская начала задыхаться, и он решил облегчить ей дыхание. На землю он ее не валил, а она упала сама, когда начался приступ».

– Нет, я просто не могу этого читать! – раздался рядом чей-то голос, и Лида резко вздрогнула от неожиданности.

Повернула голову, Алена смотрела на нее со страдальческим выражением.

– Нет, ну просто никакого проблеска разума у этих людей! – проговорила она дрожащими губами. – Ну хоть бы одно преступление совершили от избытка алчности, коварства, мизантропии, что ли! Ну просто так, для разнообразия! Просто для интереса! Ну хоть кто-нибудь возомнил бы себя Наполеоном, что ли! Нет, нет… Живут просто потому, что родились на свет. Убивают просто потому, что выпили лишнего. Это какая-то протоплазма, не люди, а навоз, грязь ходячая! Зачем они живут? Неужели какая-то женщина родила их в муках, кормила, любила только для того, чтобы они, став взрослыми, однажды напились, потеряли человеческий облик и убили такого же подонка, каким сделались сами?

Алена зло сверкнула на Лиду глазами, стукнула кулаком по толстенной подшивке, из которой немедленно полетела пыль, и сердито перелистнула несколько страниц.

Лида зажмурилась. Алена простыми словами выразила то, что давило ей на сердце все время, пока она читала этот бесстрастный, корявым языком написанный приговор. Никакого чувства, ни любви, ни ревности – пустая злоба двух людей, ни с того ни с сего вспыхнувшая в тот теплый майский вечер и погубившая их обоих: одного раньше, другого позже. Как все просто, пошло и бессмысленно! И ужаснее всего, что оба были пьяны. Нет, не пьяны, а, как это мерзко говорят, – выпивши. Чушь, бред! Ну нельзя убивать из-за того, что мозги затуманены какой-то перебродившей, прокисшей, вонючей гадостью! Однако… убийство совершено. Майданский хоть сразу умер, ему повезло, а Сережа?.. Что он с собой-то сделал?!

– Ой, и не говорите, – послышался ласковый голосок, и Кларочка, поднявшись со своего стула, подошла к ним. – Иной раз ужас берет, до чего злой стал человек! Раньше такого не было, вот что бы вы ни говорили, а не было раньше такого! Сейчас вообще народ зверем стал. Вы что читаете, – наклонилась она к Лиде, – Погодина – Майданского? Ну конечно, я это дело помню. Там секретарем была одна наша молоденькая девушка, Танечка Краснова, она удивлялась: такой красивый убийца, такое лицо необыкновенное, умный, тонкий человек, а ведь убил по пьянке, будто бомж какой-нибудь. Его всем жалко было, хоть и убийца, уж на что эта Майданская, жена убитого, сначала видеть его не могла, у нее даже обморок случился, когда Погодина на первом заседании в зал суда ввели и за решеткой посадили, ну вот, даже и она признавала, что ее муж сам был виноват, что первый оскорблять начал. А все равно – убил этот красивый парень ее мужа, убил и получил по полной мере. Хоть и эта Майданская стала отрицать, что он ее изнасиловать хотел, уверяла, что с перепугу так подумала, и Марк Соломонович как ни старался, но прокурор был очень сильно против убийцы настроен и судью сумел убедить, что достоинства подсудимого в данном случае обращаются как раз против него. Если он такой хороший, то почему повел себя как последний негодяй и убил Майданского на глазах его жены – ни с того ни с сего? То-то и оно, конечно…

– Марк Соломонович? – переспросила Алена. – Это Амнуэль, что ли?

– Ну кто же еще? – улыбнулась Кларочка. – Замечательный адвокат этому Погодину достался, и очень дорогой. Сказать страшно, сколько берет за процесс. Повезло Погодину, что у него были деньги Амнуэлю заплатить.

– А что толку? – угрюмо спросила Лида. – Все равно Сергей получил пять лет в колонии.

– Конечно, пять, а что же вы хотели? – пожала плечами Кларочка. – Там же не только предумышленное убийство, но еще и незаконное ношение и применение оружия, если не ошибаюсь. Ведь могло быть десять лет строгого режима с конфискацией имущества, что получалось по совокупности наказаний и на чем настаивал прокурор. Тогда прокурором был Павлов Тихон Константинович, а он человек старой закалки, да еще, говорили, с Майданским-отцом вместе работал. Убитого с детства знал. Если бы Амнуэль не постарался, дело бы для Погодина совсем худо бы кончилось. А так – ну что? Наверное, если вел себя разумно, то вышел уже. Вышел?

Лида пожала плечами, не в силах говорить. Алена искоса бросила на нее сочувственный взгляд и тоже промолчала.

– А скажите, Клара Федоровна, – пробормотала вдруг Лида. – Вы сами понимаете, что приговор – это просто бумага, просто слова, из которых можно только одно понять: встретились, поругались, Погодин убил Майданского… А нельзя ли поговорить с человеком, который все это видел, слышал? Вы назвали какую-то секретаршу, Таню Краснову…

– Ну, теперь уж она не Краснова, а… не соврать бы… – Кларочка взяла со своего стола узкий длинный конверт, в котором было что-то явно заграничное. – Эразюр ее фамилия, вот как. Вышла замуж за бельгийца, теперь с ним в Брюсселе живет, а нас с праздничками поздравляет. Вот, на Восьмое марта открытку присылала.

– Так, хорошо, а этот Амнуэль, адвокат, – он работает?

– Конечно, – закивала Кларочка, – слава богу. Прокурор-то, Павлов, умер два года назад, ну а Маркуша, то есть Марк Соломонович, трудится, дай бог ему здоровья. Вроде бы он прибаливает сейчас, дома сидит, а в принципе-то еще ведет дела.

– Вы его хорошо знаете? – осторожно спросила Лида.

– Ну, я тут всех знаю! – усмехнулась Клара Федоровна. – А что, встретиться с ним хотите?

– Да, – быстро сказала Лида. – Как вы думаете, это возможно?

– Наверное, почему ж нет? Думаю, он с удовольствием согласится. Такие молоденькие да хорошенькие Марку Соломоновичу очень нравятся. Между нами, у него третья жена, ей тридцать два года, а ему шестьдесят два. Сыночка родил, Аркаше одиннадцать лет, он его Арчибальдом зовет. Маркуша еще хоть куда: как джинсы в обтяжку наденет да как понесется по двору семимильными шагами – у него ноги длинные-длинные, ну прямо циркуль, – так совсем, глядишь, мальчишка, молодой человек. Хотите, я его вечером спрошу? Мы же с ним соседи.

Лида нерешительно кивнула.

– Спросите, спросите, – поддержала и Алена. – Скажите ему – молодая, начинающая, очень талантливая писательница. А в следующий раз, скажите, придет не очень молодая, давно начавшая, но тоже очень талантливая. Я тоже хочу с этим вашей Маркушей познакомиться. Но сначала пусть Лида свои вопросы решит, а потом уж я. Договорились?

И она снова уткнулась в свою папку.

Лида с трудом заставила себя сосредоточиться на последних страницах приговора Сергея. Нового она ничего не узнала, никаких подробностей, только многократное повторение того же, что уже прочла. И чем дольше она читала, тем крепче становилось ее решение как можно скорей поговорить с адвокатом брата.

29 декабря 2002 года

Ярослав снова глянул в зеркало. О, Лида уже готовится.

Лицо сосредоточенное, пальцы торопливо расплетают косу.

Его пальцы задрожали на рулевом колесе.

Нет, лучше на нее не смотреть. Вот же завис парень, а? Интересно, она так ничего и не подозревает? До сих пор убеждена, что Ярослав участвует в ее безумных играх исключительно от страха перед возможным разоблачением в покушении на убийство этих двух ошибок природы, Ваньки Швеца и того, другого, как его там?

Да ладно-ка, как выражаются в Нижнем Новгороде! Началось-то, конечно, именно с ее вульгарного шантажа, но уже после похода к ее бывшему мужу, перед которым Ярослав, кстати сказать, тоже выступил в роли вульгарного шантажиста, отношение его к ситуации изменилось. Эта девчонка, в которой он всем своим существом ощущал высокомерную, какую-то потустороннюю, почти монашески-возвышенную чистоту (и это при том, что секс-эпил у нее был такой, у Ярослава в ее присутствии волоски на руках вздыбливались, не то что все прочее!), с удивительной готовностью собиралась окунуть руки в кровищу. Она не объяснила «подельнику» никаких подробностей, вскользь бросила только, что эта женщина, в кабинете которой он сегодня распылил две капсулы с полынным маслом, погубила ее брата, который умер в какой-то там деревне Авдюшкино – вроде бы находящейся где-то за Кстовом.

Ну что ж, Ярослав очень хорошо понимал, что такое месть за близкого и дорогого человека. Бывает месть мгновенная, пылкая, неосторожная, а бывает расчетливая и спокойная, изощренная. Именно так в свое время отомстил он сам. Именно так пыталась отомстить и Лида.

Оказывается, они похожи… У него ведь ничего не дрожало в душе весь тот год, пока он выслеживал Стаса Морокова, после статьи которого в «Известиях» застрелился отец Ярослава, Максим Башилов, небрежно обвиненный журналистом в разграблении государственных средств и фактическом провале строительства Талканской ГЭС, которое он возглавлял. Случилось это еще в 86-м году, Ярославу было тогда восемнадцать, и он в самом деле долго верил, что произошел действительно несчастный случай, как это попытался обставить отец.

Проделал старший Башилов это и в самом деле очень ловко. Якобы наткнулся на собственный самострел, поставленный на медведя-шатуна, который той зимой шастал в окрестностях Талкана и отваживался даже подступать к окраинным улицам поселка. Ярослав едва с ума не сошел тогда от горя; вдобавок ко всему умерла от инфаркта мать, не перенеся этого кошмара: сначала публичного оскорбления мужа, затем его страшной смерти. Ярослав, для которого Талкан был родным домом, не уехал оттуда, а остался с бабушкой. Она заставила внука учиться дальше после десятилетки – поступить на заочное отделение юрфака. Однако когда Ярославу исполнилось двадцать и он уже вовсю работал в милиции (для поступления на заочное отделение юрфака нужен был профессиональный стаж), он получил письмо от старинного друга отца, жившего в Благовещенске. В письме была краткая записка, что он-де исполняет последнюю просьбу Максима Башилова, а также запечатанный конверт. На конверте значилось: «Сыну моему Ярославу Башилову. Передать после моей смерти», – а внутри лежало последнее письмо отца сыну.

Максим Ярославович (внука назвали в честь деда, погибшего на Курилах 25 августа 1945 года) признавался в том, что собирается покончить с собой, потому что не может ни очистить свое имя от грязных и несправедливых обвинений, ни жить с ними не может. Он не приводил в свою защиту никаких доводов, как если бы заранее был уверен, что все проверки, происшедшие после его смерти, докажут, что Максим Башилов не положил в свой карман ни копейки государственных средств. Просто начавшееся строительство было признано бесперспективным, финансирование постепенно прекратилось. Когда на партактиве Башилов разругался с первым секретарем райкома партии, который даже не пытался противостоять начавшемуся развалу строительства и махнул рукой на судьбы людей, приехавших в Талкан со всех концов страны, тот затаил на дерзкого энергетика не просто обиду, а мстительную ненависть. Вскоре, будучи по каким-то делам в Благовещенске, областной столице, он познакомился с корреспондентом «Известий» Мороковым и ничтоже сумняшеся выдал свою версию событий в Талкане, расквитавшись со своим противником по полной программе. А Морокову и в голову не пришло что-то проверить: эффектность материала совершенно затуманила ему голову. В то время борьба за экологию вдруг стала очень модной, а строительство Талканской ГЭС означало затопление огромных лесных массивов… И вот так все и случилось: ГЭС закрыли, Башилов лежал в могиле, а страна стремительно катилась к такому развалу, на фоне которого смерть какого-то человека с обостренным чувством чести была совсем незаметной.

Однако этим человеком был отец Ярослава…

Поскольку парень успел поработать во внутренних органах, он имел очень своеобразное понятие о справедливости. Именно эти годы в милиции укрепили его в старинном убеждении сибирских и дальневосточных варнаков: «Тайга – закон, медведь – хозяин». В тайге порядок устанавливает только тот, кто сильней – и кто выстрелит первым. Поскольку клеветник-секретарь к тому времени уже умер своей смертью, объектом мести Ярослава стал Мороков. Долгое время тот был в заграничной командировке, в Германии. Ну а когда приехал на месяц в отпуск в родные места, был в один душный весенний вечер убит пулей, которая неведомо откуда прилетела в форточку.

Совершенно как в той песне: «Вот пуля прилетела – и ага…»

Со времени смерти Максима Башилова прошло уже четыре года – никому и в голову не пришло увязать давнюю, забытую причину и только что свершившееся последствие. Ярослав благоразумно исчез с Дальнего Востока. Он доучивался в Новосибирске, поработал там, потом перебрался в Нижний Новгород. Всегда хотел жить на большой реке, и если заказан был путь на берега родимого Амура-батюшки (не только из соображений благоразумия и осторожности – просто слишком многое там было обагрено кровью!), то почему не поселиться на берегах Волги-матушки? Город ему очень понравился, он познакомился с Лолой и начал подумывать о семье…

Ярослав даже сам не подозревал, настолько изувечила его душу месть Морокову. Теперь он подспудно считал себя вправе убивать – «Тайга – закон!» – и даже не заколебался, когда двинул расправляться с предполагаемыми насильниками невесты. Однако отнюдь не Лида открыла ему глаза на кошмарность ситуации. Он вдруг сам впервые задумался о том, что поступил с этими парнями совершенно так же, как Мороков поступил с его отцом. Ведь журналист фактически был орудием в руках первого секретаря райкома. Вернее сказать, орудием стало его непомерное тщеславие и профессиональная небрежность. Так же и он, Ярослав, стал орудием в руках Лолы. После стрельбы на улице Полтавской повезло ему не сесть в тюрьму только чудом. Надо было или изменить свое захватническое (он сам подобрал именно это слово) отношение к жизни, или… или приготовиться к тому, что когда-нибудь на него просто наденут наручники и упрячут за решетку. Но не этой жизни хотел для него отец!

Ярослав был человеком внезапных решений и крутых поступков. Он знал свою силу и понимал: данное себе слово никогда больше не поднимать руку ни на какого человека он сдержит.

Однако тут в его жизнь затесалась высокомерная праведница-мстительница…

Исполняя данное себе слово, он мог запросто расстаться с Лидой. Не таким уж простаком он был и прекрасно понимал: да никогда в жизни она не донесет на него, не заложит! Все ее россказни о каких-то там мерах предосторожности – чистый блеф. Она играла своими двойками против тузов Ярослава и выигрывала именно благодаря своему простодушию и отчаянной, отважной решимости восстановить мировую гармонию и справедливость на одной, отдельно взятой планете своей судьбы. Но какими методами!..

Ну не мог, не мог Ярослав, который уже слишком хорошо знал, что это такое – жить с заскорузлыми от крови руками, допустить, чтобы нечто подобное испытала женщина, которую он…

Роковое слово еще не было произнесено им даже мысленно, но уже расцветало, созревало в душе.

Короче, все, что мог сейчас Ярослав, – это постоянно быть рядом с Лидой и брать на себя все те грехи, которые намеревалась совершить она сама. И – как минимум! – охранять ее.

Пока он размышлял, Лида уже изменила прическу, накрасилась и переоделась. Теперь на заднем сиденье джипа сидела пышноволосая, можно сказать, раскосмаченная особа, постаревшая лет на десять. И сколько же она, бедняжка, таскала на себе макияжа!.. Но вид у нее был эффектный и шикарный, особенно в этой длинной, в пол, как принято выражаться, норковой шубе (позаимствованной Лидой, как было известно Ярославу, у соседки с третьего этажа). Свои простенькие сапожки с меховой оторочкой она сняла – теперь на ногах у нее были остроносые башмаки на шпильке, передвигаться в которых Лида могла только с помощью Ярослава. Ну что ж, он совершенно не возражал послужить ей опорой и движущей силой!

Наконец Ярослав остановил автомобиль.

– Красивый домик! – вынужден был признать он, глядя в окно на четырехэтажное элитное строение из серого кирпича с готическими башенками по бокам, романтическими балкончиками под окнами и с самой затейливой крышей, которую ему только приходилось видеть в жизни.

Лида молча кивнула, открывая дверцу.

– Секунду! – спохватился Ярослав. – Глотните-ка!

Он протянул ей фляжку, которую – по таежной, между прочим, привычке – практически всегда носил в кармане куртки.

– Это что? – заносчиво спросила Лида. – Водка? Зачем?

– Во-первых, это коньяк, – с той же интонацией ответил Ярослав. – А во-вторых, как вы собираетесь изображать пьянчужку без малейшего намека на запашок?

Она обреченно кивнула, взяла фляжку и приложилась к ней. Глотнула раз, другой.

– Хватит, надеюсь? – выдавила с несчастным выражением оштукатуренного лица.

– Сойдет, – усмехнулся Ярослав, в свою очередь делая добрый глоток из фляжки.

– Вы что?! – ахнула Лида. – Вы же за рулем!

– Ну, мне ведь придется вызывать огонь на себя, я тоже должен соответствовать вашему образу. Мы как бы муж и жена, а они – одна сатана, – пояснил Ярослав, понимая, что эта целеустремленная леди Макбет, конечно, даже не заметила, что он не обтер горлышко фляги, а припал губами именно к тому месту, которого касались ее губы. Где уж ей замечать такие душещипательные тонкости! Это когда речь идет об изощренной мести, у нее рассчитан каждый шаг. Дура с косичкой!

Лида глянула на него подозрительно, но объяснение приняла. А может, сочла, что он не только анонимный убийца, но и анонимный алкоголик. Да ладно!

Ярослав выбрался из джипа, открыл дверцу Лиде, помог выйти. Она покачнулась и чуть не упала, Ярослав поймал ее, слегка прижал к себе, размышляя, нарочно она поскользнулась или нечаянно. Но если даже нарочно, то лишь для того, чтобы выглядеть более правдоподобно в глазах консьержки, которая уже пялилась на них через стеклянную стену подъезда. А совсем не для того, чтобы хоть на мгновение очутиться в его объятиях…

И это не она дура, это он дурак, что так напрягается в ожидании. Понятно же, что эта амазонка не остановится, пока не добьется своего. Значит, надо постараться, чтобы это произошло как можно скорей. Успокоится – авось вспомнит, что в жизни есть кое-что еще, кроме ошалелой мести. Ярославу надо набраться терпения. А пока – молчи, грусть, молчи.

Лида с видом капризницы-недотроги оттолкнула Ярослава и, шатаясь очень натурально, потащилась к подъезду. Нажала на кнопку звонка.

Консьержка вылезла из-за своего стола и приблизилась к двери.

– Вы к кому? – послышался ее голос, усиленный домофоном.

– К Маечке! – закричала Лида.

– К кому? – не поняла консьержка.

Лида не отвечала – уткнула палец в кнопку звонка и не отнимала. У консьержки сделался испуганный вид.

Ярослав сгреб Лиду в охапку и как бы с обескураженным видом склонился к микрофону:

– Пожалуйста, вы нас извините! Но мы приехали в гости к Майе Майданской, не могли бы вы нас впустить?

– Но Майи Михайловны сегодня нет, – раздался голос консьержки. – Сейчас, перед праздниками, у нее каждый день программа в клубе.

– Не может быть! – закричала во весь голос Лида, вырываясь из объятий Ярослава. – Она мне звонила, сказала: приезжай сегодня! Она обязательно должна быть дома! Откройте, я приехала к Майке! А то я тут вам двери расколочу, все стеклышки ваши разноцветные повыбью!

Ярослав снова принялся изображать обеспокоенного супруга, который пытается не дать своей даме разбуяниться и только по этой причине крепко сжимает ее в объятиях.

– Извините, пожалуйста! – выкрикнул он через плечо Лиды. – Ради бога, извините!

Сразу было видно, что даже через стекло он произвел благоприятное впечатление на консьержку.

– Ничего, ничего, – пропела она совсем другим голосом. – Мне очень жаль, что Майи Михайловны нет дома…

– Дома, она дома! – завопила Лида. – Она не могла позвать меня в гости, если бы собиралась в клуб!

– Ох! – страдальчески выдохнул Ярослав. – Может, вы нас впустите, а? Если жена убедится, что Майи нет, она успокоится. И мы уйдем. Очень вас прошу, откройте, пожалуйста!

Интересно, а святой Франциск сомневался когда-нибудь, что хоть одна птичка откажется сесть ему на руку? Лично у Ярослава не было в этом никаких сомнений.

Зачарованная консьержка открыла дверь, и Лида вихрем пронеслась мимо нее.

– Сейчас проверю! – погрозила она пальцем. – И если Майка дома, я… мы… мы из тебя компот сварим, тетенька!

И она стала подниматься на второй этаж, грохоча своими каблучищами, дыша духами и туманами, помахивая полами шубы и размахивая золоченой театральной сумочкой.

Консьержка с обеспокоенным видом попыталась было проследовать за вздорной особой, однако Ярослав рухнул в кресло, стоящее около ее столика, и страдальчески вздохнул:

– О господи! Моя жена иногда бывает просто невыносима!

Чтобы женщина упустила такую возможность, как перемывание костей другой особе женского пола? К тому же одинокая женщина чьей-то законной жене?! Да такое просто вообразить нельзя!

Консьержка не оказалась исключением. Она незамедлительно устроилась за столом напротив Ярослава и устремила на него сочувственный и понимающий взгляд своих простых глазок. И если сакраментальная фраза «Счастье – это когда тебя понимают» не только банальна, но и истинна, то персонаж, изображаемый Ярославом, должен был сейчас быть воистину счастлив.

И в довершение эффекта консьержка изрекла:

– Ах, как я вас понимаю! Как я вас понимаю! Это так часто бывает в жизни: рядом два совершенно чужих человека, которым, быть может, было бы лучше врозь, чем вместе!

Сверху между тем доносились топот Лидиных каблучков и трель: это она названивала в квартиру Майи, не забывая причитать:

– Майка! Открывай! Это я, Женька!

– Как многое, как многое зависит в семейной жизни от женщины! Ведь именно она – хранительница семейного очага, именно ей вручает мужчина свою судьбу и судьбу их общего счастья! – прочувствованно возвестила между тем консьержка, и Ярослав невольно глянул на нее повнимательней: чтобы за одну минуту изречь такое количество прописных истин – это надо очень сильно постараться.

А впрочем, он кивнул, выражая полное согласие с этой воскресшей лекторшей из общества «Знание», и вдруг остро пожалел бедняжку. Ну что он на нее так ополчился? Бесцветная, неинтересная, средних лет, увядшая дамочка с претензией на интеллигентность сидит тут с утра до вечера, наблюдает за богатыми мужиками и их взбалмошными женами… Ведь, исследуя феномен новых русских мужчин, мы совершенно не обращаем внимания на их спутниц жизни. Мужики, может, и грубы, и бестолковы, и смешны, но они хоть какое-то дело делают! Типа, работают в натуре, конкретно, бизнес у них. А вот их жены – это же в массе своей сущий кошмар! О нет, внешне они выглядят очень даже презентабельно. Но это лишь до той поры, пока стоят где-нибудь в полутемном месте и молчат. Но стоит им открыть накрашенные ротики, тотчас видишь – вернее, слышишь, – насколько же они грубы и бесцеремонны, крикливы и бестолковы. Они истеричны и глупы, они не здороваются, не прощаются и не извиняются, считая, что это роняет их достоинство, а может быть, и вредит их тщательно сконструированной красоте, они матерятся и, даже сидя рядом с мужем или подругой в одном «Мерседесе», разговаривают так громко, словно им надо докричаться с одной станции метро на другую, они пьют пиво из горлышка и облизывают пальцы после чипсов, они называют жевательную резинку жвачкой и учат этому своих детей, они не восхищаются, а балдеют, не наслаждаются, а тащатся, не общаются, а тусуются, не отдыхают, а отрываются, не смеются, а ржут, не едят, а жрут… Они в основном бывшие модели – в прикидах от кутюр, с ногами от ушей и с мозгами от кур, уток, гусынь и индюшек. Что характерно, эти роботессы еще и детей рожают и воспитывают… Бедные их дети, которые уже в пять лет матерятся так же, как их светские мамочки! Этим, как правило, заканчивается их духовное развитие и начинается компьютерное промывание мозгов.

Может быть, бывают исключения. А может быть, и нет. Хочется верить, что да… Но что-то плохо верится!

И вот на них с тоской и болью смотрит подобная консьержка – какая-нибудь бывшая учительница или библиотекарша, настолько затурканная жизнью, что даже презирать не может этих ослепительных кретинок – она способна только завидовать им и мечтать, что, будь она на их месте… Увы, вся беда в том, что на их месте она, во-первых, никаким образом не оказалась бы, а во-вторых, моментально стала бы точно такой же, разве что смотрелась бы менее эффектно!

«Интересно, – подумал Ярослав, – она со всеми жильцами мужского пола заводит такие общеобразовательные разговоры в надежде совершить в их головах и душах интеллектуальный переворот? И, типа, ждет, что вот-вот кто-нибудь из них прозреет и поймет: не нужна ему новорусская модель, ему нужна среднерусская моралистка!»

И только сейчас Ярослав вспомнил, что надо ведь что-то отвечать на все ее сентенции.

– И не говорите, – поддакнул он со вздохом, но отнюдь не сочувствия, а облегчения, потому что по лестнице уже снова грохотали Лидины каблуки. Леди Макбет спускалась, и это означало, что дело сделано, можно уходить.

Лицо консьержки выразило терпеливое смирение, и Ярослав понял, что она уже привыкла к таким поворотам судьбы: понимание мужчина может находить у одной, но жить (спать!) он продолжает с другой.

– Ну что? – с прежней застарелой бытовой усталостью осведомился Ярослав. – Убедилась, что нету твоей Маечки дома?

Лида только фыркнула высокомерно, словно признаться в собственной ошибке было ниже ее достоинства, и вылетела вон из подъезда. Ярослав, бросив консьержке прощальную улыбку, поспешил за Лидой, приговаривая:

– Ну вот, говорил же я тебе, что надо сразу в клуб ехать. Только время зря потеряли!

Дверь захлопнулась, и он с облегчением перестал валять ваньку.

Он ни о чем не спрашивал: судя по довольному лицу Лиды, все удалось, все было в порядке.

Сели в джип, развернулись, помчались к Сенной площади, оттуда свернули налево, на Белинку, затем к площади Свободы.

Здесь, неподалеку от гастронома, они всегда прощались. Как понимал Ярослав, Лида не хотела, чтобы он знал, где она живет. Все-таки, видимо, змеечарователь малость побаивался своей дрессированной кобры.

Ее попытки заметать следы были смешны до невозможности. Если бы он хотел, выследил бы ее в два счета, с его-то навыками таежного охотника. Он и хотел… однако подчинялся Лиде. Чем черт не шутит, проколы бывают у всех, а ему бы не хотелось, чтобы она по какой-то случайности засекла слежку. Тогда вдребезги разобьется то хрупкое доверие, которое постепенно начало устанавливаться между ними. Оно напоминало Ярославу первый ледок, который затягивает полынью. Ступать на него всей тяжестью еще опасно, очень опасно!

Он и не рисковал.

Пока они ехали от дома Майи, Лида успела переменить шубу, переобуться и немного пригладить всклокоченные волосы. Косу заплетать, как понял Ярослав, времени не осталось, и он с сожалением вздохнул. Но ничего, зато ему снова выпала возможность украдкой полюбоваться тонким коленом в коричневом чулке. Шуба была упрятана в большой пластиковый пакет, там же лежали экстремальные сапоги и золотистая сумочка.

Они припарковались и вышли из машины.

Лида набросила капюшон, пряча волосы, и теперь лицо ее было полускрыто тенью.

– Значит, там все-таки была одна дверь? – решился спросить Ярослав.

Она кивнула:

– Да, вы оказались правы. Логично, конечно: охраняемый дом, да еще индивидуальная сигнализация… Одна дверь, и в ней две очень удобные скважины. Кстати! – Она сунула руку в сумку, вытащила какой-то небольшой продолговатый предмет и сунула его в ближайший сугроб. Ногой набросала сверху снег. – Совсем ни к чему мне его с собой тащить.

– Небось, если кто-то его найдет, подумает, что бросил недоколовшийся нарк, – усмехнулся Ярослав.

– Ну, кто его найдет до весны! – резонно возразила Лида. – Так и будет тут валяться, пока снег не растает. А там, кто что хочет, пусть то и думает.

– Это точно, – согласился Ярослав.

– Ну, спасибо. Я пошла? – сказала она, по своему обыкновению, с вопросительной интонацией, как будто не сообщала о своем решении, а спрашивала совета у Ярослава: уходить ей или нет? Покидать его – может быть, навсегда – или нет?

О, если бы она и в самом деле спросила… Он бы схватил ее и так держал, что она при всем желании не вырвалась бы!

И вдруг его словно ожгло: а что, если на этом все кончается? Если она сочла, что ее план вполне исполнен? Если ей больше не нужна помощь «кобры»? Что, если она больше не позвонит? И он ей больше не нужен?

Какой же он был дурак, что не узнал раньше, где живет Лида! Конечно, можно рискнуть и прямо сейчас. Но тут есть опасность. Если она и впрямь решила сегодня покончить со всеми делами, то будет таиться от него так, что слежка может и не увенчаться успехом. Черт… как бы это половчее выведать, каковы ее планы?!

Вдруг резко запахло хвоей. Мимо протопал мужичок, согнутый в три погибели. На плече его лежала преизрядная елка. И тут Ярослава осенило!

– Кстати, а вы в курсе, что сегодня уже 29 декабря? – спросил он с самым равнодушным видом. – Вы что-нибудь намерены предпринимать на праздники? А то я собирался съездить в деревню к друзьям…

– Ну так и поезжайте, – равнодушно пожала плечами Лида. – Пожалуй, стоит пока подождать и посмотреть, как будут развиваться события. Сейчас я приду домой и позвоню Виталию. Думаю, теперь он вполне может напомнить о себе своей старинной подруге. Я уверена, что она очень обрадуется его звонку. Особенно перед Новым годом, когда придется срочно решать, что ей делать… А у него как раз дежурство 31-го. Ну а потом, когда она сходит к Виталию, я решу, как будем действовать дальше. И позвоню вам.

Ярослав кивнул. Наверное, надо было что-то сказать, но он не мог из себя выдавить ни звука: боялся, что в голосе прорвется мальчишеская, ошалелая радость – она не исчезнет! Она вернется! Она еще позволит ему смотреть на себя, слушать свой голос, украдкой вдыхать аромат духов… увы, изрядно отравленный теперь полынным ароматом, которым Лида невольно пропиталась, отравляя жизнь Майе. То эти капсулы, распыленные в кабинете директрисы клуба. То два кубика экстракта полыни, впрыснутые в замочную скважину ее двери с помощью того самого шприца, которому предстояло лежать затоптанным в сугробе… Еще один такой шприц был выброшен в урну на многолюдной Покровке, где Ярославу удалось подойти к Майе сзади почти вплотную и обрызгать эссенцией ее песцовую шубку. Бедняжка зашлась таким кашлем, что даже не заметила диверсанта!

Лида, наблюдавшая за этой сценой с другой стороны улицы, была убеждена, что Майя не заподозрила ничего неладного, ей и в толк не взять, почему ее теперь на всех улицах будет преследовать ненавистный полынный аромат. А с сегодняшнего вечера начнутся ароматические глюки в кабинете из-за двух распыленных там капсул и в собственной квартире… И вот теперь в игру вступит Виталий Привалов, доведенный Ярославом до нужной кондиции…

Хоть бы Майя оказалась крепким орешком! Хоть бы не сдалась! Хоть бы услуги «кобры» еще понадобились Лиде!

И вдруг у Ярослава стало легче на душе. Никуда от него не денется Лида. Как бы она ни конспирировалась, как бы ни скрывала свой домашний адрес, есть такая штука – «адресное бюро» называется. Кстати, находится оно в двух шагах от «Красной волчицы» И уж там-то любой и каждый может узнать домашний адрес гражданки Погодиной Лидии Николаевны, примерно тридцати лет или чуть больше.

Ну, насчет любого и каждого неведомо, а гражданин Башилов Ярослав Максимович проделает это всенепременно. Причем завтра же!

А уж зная адрес, он и телефон выяснит в справочной службе!

Ярослав простился с Лидой так небрежно, как если бы только и мечтал сейчас оказаться от нее минимум за десять верст. И с легким сердцем поехал к себе на Звездинку.

25 апреля 2002 года

– Здравствуйте! – крикнул, открыв Лиде дверь, высокий худой человек с веселым лицом. – Это вы от Кларочки? Это вы, значит, молодая начинающая кропательница литературных произведений?

Лида запнулась на пороге, но тотчас же сообразила, что загадочная «кропательница» – это то же, что писательница. От слова «кропать» – писать, сочинять. Растерянно кивнула. Это, что ли, известный адвокат? Она почему-то не очень поверила описанию Кларочки и ожидала увидеть вальяжного еврея с брезгливым выражением лица. А этот – какой-то немолодой мальчишка с быстрыми карими глазами. Даже глубокие залысины выглядят как супермодная прическа. Дорогие джинсы, такая же рубашка – и при этом растоптанные домашние тапки с дыркой на правой ноге, откуда торчит палец в шерстяном носке.

А музыка как гремит! Лида поежилась.

– Проходите, барышня! – прокричал хозяин. – Позвольте!

И он с легкостью необыкновенной вытряхнул Лиду из плаща.

– Пожалуйте в комнату!

Тут музыка была вообще оглушительной! Лида не без испуга смотрела на проигрыватель с огромными колонками – это был главный предмет обстановки. Рядом с ним диван и два кресла казались чем-то необязательным.

– Хорошо, что вы пришли! – прокричал хозяин. – А я тут лежу – больной в дрезину. Слушаю вот музычку. Вам нравится?

Лида только похлопала глазами, не зная, что сказать. Она ничего не слышала, не воспринимала – только грохот. Господи, как бы ему сказать, не обидев, чтобы сделал потише? Интересно, как они будут разговаривать?

Хозяин, глянув на ее ошеломленное лицо, хитро усмехнулся и легким движением скользнул к проигрывателю. В то же мгновение грохот стих, и Лида услышала в самом деле великолепную музыку.

– Это Гершвин, «Голубая рапсодия», – голос хозяина показался неожиданно громким. – Лучшее исполнение, по-моему, играет симфонический оркестр штата Юта, США. Дирижер Морис Абраминэль. Абраминэль, фу-ты ну-ты, ножки гнуты… Факт, что Абрамович! – И хозяин заржал – вот именно что не засмеялся, а громко, чрезвычайно весело заржал.

– Любите симфоническую классику? – спрашивал он, разглядывая Лиду. – Или что вы предпочитаете? Элвиса? Может, вам по душе четыре гарних хлопчика з Ливерпуля? А впрочем, они теперь тоже крутая классика. А вас не напрягает, что я слушаю «Голубую рапсодию»? Имейте в виду, это ничего не значит! Слово blu может быть переведено как «голубая» или «печальная». Так что, если хотите, назовем ее «Грустной рапсодией».

– Да я очень спокойно отношусь к слову «голубой», – сказала Лида. – Я долгое время жила во Франции, а там все национальные сборные имеют голубую форму. И комментаторы, и газеты, и радио, и ТВ так и заявляют: голубые, дескать, выиграли, голубые проиграли, голубые идут вперед, голубые то да се… Там на это никто не реагирует, потому что у них это слово не имеет того скабрезного значения, как у нас. Эти самые ошибки природы называются у них «пидермоны» или «пиде».

– Да, у каждого свои прибамбасы, – усмехнулся Марк Соломонович. – А вы, значит, жили во Франции? А почему вернулись?

– Семейные обстоятельства, – кратко ответила Лида, не имея никакого желания углубляться в суть дела.

– По-ня-ат-но… – протянул Марк Соломонович, пристально разглядывая ее своими молодыми карими глазами, и Лиде вдруг показалось, что этим взглядом он ее раздевает. И не просто так, как раздевает мужчина взглядом понравившуюся ему женщину! Марк Соломонович, чудилось, срывал все покровы с Лидиной души, обдирал ее, словно луковку!

– Ну так что, барышня? – вдруг решительно проговорил хозяин. – О чем будем говорить? О деле Погодина? Что именно вас интересует?

– Ну, вообще… все. Линия защиты, например.

– Линия защи-иты?.. – протянул адвокат. – Вот оно что! Вы дело читали?

– Нет, только приговор.

– Да, из приговора мало что можно понять, это точно, – пробормотал Марк Соломонович скучным голосом.

Лида встревоженно посмотрела на него. Что произошло? Почему эти яркие глаза вдруг словно бы белесой пленочкой подернулись?

Она растерялась. Надо что-то спрашивать у адвоката, но почему-то ни один вопрос в голове не складывался.

– Ну вот что, красавица моя, – решительно сказал Марк Соломонович, и глаза его вновь ожили, – давайте-ка ближе к телу. Что-то у нас с вами не разговор, а тишина ни о чем получается. Развейте наконец ядовитый туман несуществующей тайны! Все ваши проблемы мне видны, как грудь шестого размера на тощем теле. Вы сестра этого Погодина, так?

Лида откинула голову:

– Как вы догадались?

– Ну, догадки тут ни при чем, – пожал плечами Марк Соломонович. – Ни догадки, ни гадания, ни черная магия, хоть и заглядывал я встарь в эзотерический словарь. Вы бы хоть предупредили Кларочку, что хотите меня обдурить. Нельзя же скрываться под своей собственной фамилией. Кропательница Погодина пришла интересоваться делом Погодина! Бывают совпадения, не спорю. Но чтобы означенная кропательница прожила несколько лет во Франции, совершенно как сестра Сергея… да еще чтобы и звали ее Лидия! Вы его сестрица, так?

Лида молча кивнула, чувствуя невероятное облегчение оттого, что больше не надо притворяться.

– Как он? Вышел? Вернулся? – с искренним интересом спросил адвокат.

– Сережа умер два месяца назад, – сказала Лида сухо. – Он… попал в аварию там, в колонии, был изувечен и комиссован. Вернулся домой и умер.

Она органически не могла выдавить из себя, что смерть Сергея была самоубийством! Никому не говорила и говорить не собиралась, в том числе и этому адвокату.

– Умер? – вскинул брови Марк Соломонович. – Как жалко! С ним очень приятно было работать. Значит, все зря… Вот уж воистину – благими намерениями вымощена дорога в ад.

– Вы что имеете в виду?

– Я имею в виду мой гонорар, а что же еще?

Лида уставилась непонимающе.

Что за чушь? При чем тут его гонорар? Они что, эти адвокаты, вообще не могут ни о чем думать, кроме денег?!

– Да, – вздохнул Амнуэль. – Я так и думал, что вы ничего не знаете. Я за этот процесс десять тысяч долларов получил – как вам кажется, это хороший гонорар?

Лида откровенно вытаращила глаза. Она знала, что Сергей никогда не бедствовал. Но десять тысяч долларов… С другой стороны, это была цена его судьбы. Наверняка он отдал все, что было.

– Ошибаетесь, – усмехнулся Амнуэль, поняв ее невысказанную мысль. – Мне платил не ваш брат. Мне платила безутешная вдова.

– Безутешная… – непонимающе пробормотала Лида, но тут же вскрикнула: – Безутешная вдова?! То есть Майя Майданская вам платила?! Но как, почему?! А, теперь я понимаю, теперь понимаю, почему на Сережу навешали все эти статьи, почему он попал в колонию, почему вообще ничто не было принято во внимание, никакие смягчающие обстоятельства. То есть она откровенно вас подкупила, чтобы его засудили, да? И вы в этом так смело признаетесь?!

– Красивая и глупая, – пробормотал Марк Соломонович, откидываясь на спинку кресла и все так же внимательно разглядывая Лиду. – Почему все красивые непременно глупые, а? И, кажется, из этого правила вообще нет исключений! А впрочем, есть… Взять хотя бы эту самую Майданскую. Она была бесовски хороша и так же бесовски умна. И, кроме всего прочего, она оказалась на редкость благородной женщиной.

– И в чем же выразилось ее благородство? – ехидно усмехнулась Лида. – Из-за нее Сергей попал в тюрьму…

– Пардон, мадам! – Марк Соломонович проворно выставил вверх палец. – Почему это из-за нее? Не затмила ли ваш разум сестринская любовь, увы, пробудившаяся с некоторым опозданием?! Вас ведь не было на процессе, если не ошибаюсь… Ваш брат попал в тюрьму из-за того, что убил человека; какого – это вопрос восемнадцатый, но фак, пардон, факт, что убил. С этим вы, надеюсь, согласны? Это вы принимаете как объективную реальность?

– Принимаю, – нехотя согласилась Лида, благоразумно пропустив мимо ушей справедливый, в общем-то, выпад насчет поздно пробудившейся сестринской любви.

– Ну вот, – с нравоучительным видом покачал пальцем Марк Соломонович. – А Майя Михайловна восприняла как объективную реальность то, что ваш брат по чистой случайности – или роковому для него стечению обстоятельств, назовите это как хотите! – сыграл в ее жизни роль доброго ангела, благого провидения, счастливого случая… опять же, назовите как хотите! Сергей невольно спас ее от этого подонка Майданского, который Майю Михайловну ненавидел так же, как она его. И не только избавил от постылого мужа, но и сделал ее очень богатой женщиной. Потому что быть женой богатого, но скупого и гнусного существа – это одно. А стать свободной и вдобавок получить в наследство движимого и недвижимого имущества чуть ли не на миллион долларов – это, согласитесь, совсем другое! Майя Михайловна была безмерно вашему брату благодарна. На суде, понятно, она молчала в тряпку насчет этой ситуации, но и убийцу мужа не топила, подчеркивала – это отражено в показаниях! – что ее муж первым начал задираться. Отказалась от своих обвинений в изнасиловании, сказала, что была совершенно не в себе, мало ли что ей там могло померещиться! Так что этот вопрос даже не рассматривался. Хотя прокурор вел себя так, что я иногда думал: ну, все, сливай воду! Но потом все же удавалось развернуть ситуацию в пользу Сергея. И именно благодаря Майданской. Она многое для вашего брата сделала, я-то это знаю, можете мне поверить. Знаю, потому что именно она меня наняла – как лучшего адвоката в городе. Она была со мной совершенно, предельно откровенна, даже до цинизма какого-то дошла. Видимо, сильно достала ее жизнь с Майданским! Она ведь вышла за него совсем девочкой, даже школу еще не закончила.

– Что, такая уж пылкая любовь была? – буркнула Лида, которая, честно признаться, слушала адвоката с недоверием. «Красная волчица» Майя Майданская отнюдь не произвела на нее впечатления бедной, забитой сиротки. Хотя, с другой стороны, возможно, ее так раскрепостила смерть мужа? То, что Валерий Майданский являлся редкостным подонком, для Лиды было аксиомой. Наверное, жить с ним было очень тяжело, особенно такой нервной, творческой натуре, как Майя. Конечно, нервная, до чего же бурно отреагировала на появление Лиды…

Стоп. Вопрос остается на повестке дня! Если Майя откуда-то знала, что Лида – сестра Сергея, и если считала его таким уж своим благодетелем, то – опять-таки! – почему отреагировала на ее визит в «Красную волчицу» с таким ужасом? Ой, такое ощущение, что не все здесь так благостно, как пытается расписать этот обаятельный трепач Марк Соломонович Амнуэль!

30 декабря 2002 года

Звонок долетел словно издалека. Майя не то услышала его, не то почувствовала. И тут же снова настала тишина. Какое блаженство! Может быть, звонок ей почудился? Приснился? Ей часто снились звонки в дверь. Особенно раньше, до того, как появился Олег и избавил Майю от прошлых долгов. А тогда… То чудилось, что с кладбища приходит вставший из могилы Майданский. То появляется из тех мест, где был похоронен заживо, тот, другой, – не поймешь, живой или мертвый… Майя вскидывалась, стискивала руки у горла, не зная, то ли бежать отворять двери, то ли прятаться от призраков. Сидела, прижав к груди подушку, словно щит, утыкалась в нее лицом – до тех пор сидела так, пока не понимала, что это сон. Всего лишь сон! Иногда вспоминала, что надо осенить себя крестным знамением. Ну, крестилась, бормотала что-то, какие-то самодельные молитвы. И чувствовала при этом страшный стыд. Она вообще терпеть не могла о чем-то просить людей. Или бога просить – какая разница? Ей было трудно переступить через себя. Тем более в том, что произошло, он вряд ли мог ей помочь. То есть мог бы, конечно, поскольку всемогущий, однако вряд ли захотел бы это сделать. Поскольку всевидящий. И уж кто-кто, а он отлично знал, как все обстояло на самом деле и кто во всем виноват.

Так что Майя не просила помощи у бога даже в самые тяжелые минуты, часы, дни, недели, месяцы, годы.

Странно, что вышло в точности по прогнозу одного безбожника, который когда-то сказал: «Никогда и ничего не просите! Особенно у тех, кто сильнее вас. Сами все предложат и сами все дадут».

Они и дали, небеса…

Дали покой и счастье. Но зачем же отнимать то, что дали сами?!

Звонок повторился, и тотчас раздался голос Олега:

– Здравствуйте. Дома, да, но подойти не может.

А, это он по телефону говорит. Слава богу, никто не притащился. Как это Майя забыла отключить телефон на ночь? Хотя сейчас уже не ночь, а белый день!

– Извините, не позову, – твердо сказал Олег кому-то. – Она очень плохо себя чувствует. Видимо, простыла, всю ночь не спала. Только сейчас заснула. Поэтому извините… Что ей передать? Кто звонил? А, понятно. Передам обязательно. Всего доброго.

– Олежек, выключи телефон, – пробормотала Майя и сама удивилась тому, как жутко звучит ее голос. И в горле словно наждаком по связкам скребут. Она ведь не просто ночь не спала – она кашляла так, что иногда казалось: горло вот-вот разорвется. Олег с ног сбился, бегал на кухню и обратно то с горячим молоком, то с медом, то с классическим коктейлем: мед, коньяк, взбитое яйцо; то с жженым сахаром, то с какими-то таблетками, то с полосканием: сода, йод, соль… Все, что вспомнилось, в ход пошло, да толку не было никакого. И обычные аэрозоли от астмы не помогали. Майя от этого кашля дошла до точки, а стоило вспомнить, что завтра вечером надо петь, а как она будет петь, когда вместо связок будто волосяные раздерганные канаты! А сегодня у них банкет, весь клуб снимает под день рождения важное лицо из городской администрации, говорили, что, возможно, будет сам Коренев…

Нет, петь она сегодня не сможет, это точно!

А завтра? Ведь завтра Новый год! У них в клубе новогодний вечер!

И завтра она не сможет петь…

А когда сможет?.. И сможет ли когда-нибудь?

Майя сама не знала, что это на нее нашло, почему позволила себе так распуститься, предаться такому отчаянию. Ну разве она никогда раньше не простывала? И разве никогда не обострялся ларингит, профессиональная болезнь преподавателей, дикторов, ораторов, массовиков-затейников и певцов? Особенно тяжело бывало в июне, когда начинала цвести полынь. Вроде бы здесь, практически в центре города, ее днем с огнем не сыщешь, а все же Майя улавливала самое дальнее дуновение. Чудилось иногда, что она способна уловить запах, который ветер наносит аж с другого берега Волги!

Но это тяжелое время она обычно проводила дома. Не выступала, отказывалась от всех приглашений, которых летом и вообще-то становилось гораздо меньше: в работе клубов наступал мертвый сезон. И раньше пропущенное выступление ничего не значило для Майи: ну подумаешь, пятьсот рублей не получила, что это за деньги? Конечно, она зарабатывала за вечер куда больше, чем ставку, иной раз охапками доллары подбирать в подол приходилось, но все равно это было неважно: она ведь пела не ради заработка. Деньги и так у нее были.

Кстати, они есть и сейчас. И даже если заказчикам банкета придется вернуть часть денег за то, что программа будет изменена (а Майя уже чувствовала, что ее придется менять, что петь сегодня вечером не сможет, не то совсем сорвет голос), это не разорит ни клуб, ни саму Майю. Честно сказать, ее не разорит даже возврат денег за все заказанные до самого Рождества ежевечерние банкеты!

Дело не в деньгах. Дело в этом неконтролируемом страхе: а что, если она не сможет петь никогда?

Снова подкатило к горлу удушье.

– Олег! Открой форточку! – прохрипела Майя, резко садясь в постели.

– Да ты что?! – закричал муж. – С ума сошла?! Какая тебе форточка? Там же мороз под тридцать! Наглотаешься холодного воздуха – еще хуже будет!

– Мне дышать нечем, открой, пожалуйста, – прошептала Майя.

– Ну хоть укройся, спрячься под одеяло! – взмолился Олег жалким голосом.

Растрепанный, бледный (ему тоже тяжело досталась нынешняя бессонная ночь), он выглядел сейчас совершеннейшим мальчишкой, гораздо моложе своих двадцати четырех лет. Майя представила себе, как выглядит сейчас она, сколько лет легко может прибавить к своим тридцати двум, и рухнула вниз лицом, зарылась в подушку, натянула на голову одеяло, зашлась в истерических хрипах, заодно поглубже заталкивая под подушку носовой платок.

Олег не должен этого увидеть! Он с ума от ужаса сойдет. Довольно того, что с ума сходит она, Майя.

Что происходит? Что происходит?

Она ничего не понимала.

Это началось три дня назад. Она шла по Покровке, торопилась в Дом культуры имени Свердлова, куда дважды в неделю ходила на занятия в студию эстрадного танца (современная певица должна не только петь, но и двигаться хорошо!), с трудом пробираясь сквозь толпу, высыпавшую из первого трамвая. Напротив Дома культуры всегда стояли две девушки, окруженные сворой собак. Рядом стоял двухэтажный проволочный ящичек с кошками. На ящичке высилась коробка с надписью: «Помогите бездомным животным!» Люди охотно опускали в коробку мелочь, уж больно симпатичные были псы, по случаю плохой погоды приодетые кто в комбинезон защитного цвета, кто в штаны и курточку, кто закутан в теплый платок. Старостой здесь был немолодой, жутко косматый ризеншнауцер, облаченный в красные штаны и курточку, а также в красный колпак с белой оторочкой. Видимо, он по совместительству изображал Санта-Клауса. На спине у него тоже была укреплена коробочка с прорезью, туда сыпалось больше всего денег: этот пес бегал по Покровке и требовательно таращился на прохожих, просто-таки вымогая у них деньги своим выразительным взглядом. А устав, садился у входа в находившийся тут же, напротив ДК, магазин «Мясной дворик» (называемый всеми просто «Куриным двориком», ибо в основном там продавалась продукция Линдовской птицефабрики) и умильно вдыхал приятные запахи, провожая взглядом каждую появляющуюся из магазина сумку. Он никого не трогал – только смотрел. Но опять-таки, как смотрел!

– Мама, какой он умный! – воскликнула какая-то девочка, теребя за руку маленькую пухленькую женщину в дубленке. – Давай его домой заберем!

Та не успела ответить. Мимо имел неосторожность пробежать какой-то рыжий пес – тоже бездомный, но не входящий в сообщество разодетых попрошаек. Дразнящие запахи, несущиеся из «куриного магазина», заставили его на миг замедлить ход.

Надо было видеть, что сделалось с Санта-Клаусом! Он понесся по Покровке, исторгая хриплые звуки, которые могли бы напугать и собаку Баскервилей! Рыжий бродяга летел прочь быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла, совершенно лишившись разума от страха!

– Ой, вот это характер! – сказала девочкина мама. – Этак он нас всех гонять станет по комнатам, чуть что не по нем! Лучше мы его забирать не будем, ладно, Лидочка?

Майя резко повернулась к девочке – и вдруг у нее подкосились ноги от резкого запаха полыни, который налетел откуда-то сзади.

Рефлекторно задержала дыхание, испуганно оглянулась, наступив на ногу высокому парню в черной куртке. Лицо его почему-то показалось ей знакомым, но Майя об этом не задумалась, не извинилась – не до того было.

Что за напасть?! Обычные люди спешат по своим обычным делам. Причем идут все больше мужчины и женщины сугубо автозаводско-сормовского вида. Никто из них совершенно не похож на людей, которые пользуются безумно дорогими духами «Кризантэм д'ор», изготовленными на основе экстракта полыни. Строго говоря, Майя видела в своей жизни только одну женщину, которая ими пользовалась. Они с Олегом были в свадебном путешествии на Борнео, и вот однажды в дансинге отеля Майя оказалась рядом с красивой мулаткой, благоухающей этой жутью, – и чуть богу душу не отдала. Мулатка – ее звали Рашель – и рассказала Майе об этих духах. К счастью, ее пребывание в отеле закончилось через два дня, и больше никто не отравлял Майе атмосферу. Правда, потом она наткнулась на эти духи в аэропортовском магазине дьюти-фри, однако только при виде шелкового футляра цвета охры у нее начался кашель. Теперь она с опаской заходила в парфюмерные отделы – ведь духов нынче навезли со всего мира самых невиданных! – однако «Кризантэм д'ор» не видела ни разу. Нет, ну в самом деле, они были чрезмерно дорогие, да и запах полыни, мягко говоря, рассчитан на любителя.

По счастью, любителей полыни в Нижнем Новгороде не находилось, так что Майя уже уверилась, что проведет зиму относительно спокойно – в смысле физическом, постоянный моральный раздрай не в счет, – как вдруг этот внезапно обрушившийся кошмар…

Ей чудилось, что вся улица пропахла полынью! Вбежала в ДК, сунула шубку гардеробщице, понеслась в другое крыло, зажимая нос платком и с ужасом представляя, как же теперь будет танцевать, когда горло судорогами сжимается и дышать невозможно, однако, к ее изумлению, ей постепенно стало легче. А на втором этаже, в студии, среди запахов дешевых духов, пота и табачища (и руководительница студии, и девчонки курили как ошалелые) ей стало совсем хорошо. Майя отдышалась, пришла в себя, и на радостях у нее получались все, даже самые сложные фигуры.

Увлекшись, она совершенно забыла о случившемся. Но стоило ей одеться и выйти на Покровку, как кошмар надвинулся опять. Кашель начал скрести горло, она чихала и чихала, стоя посреди улицы, люди обходили ее подальше, находились идиоты, которые откровенно хихикали, а два брейкера-недоростка, вышедшие из ДК вслед за Майей, начали спрашивать:

– Чихушка-чихушка, сколько лет мне еще осталось жить?

– Не чихушка, а чахотка! – поправил третий придурок в такой же вязаной шапочке а-ля Децл, как у двух его приятелей. – Чахотка-чахотка, сколько лет тебе осталось жить?

Черт знает как испугалась Майя этой дури! Опрометью, скользя на промороженном тротуаре, ринулась вниз, к Алексеевской, проклиная себя за то, что пошла сегодня пешком, а не взяла машину. На улице ей почему-то было невыносимо страшно, хотелось домой, домой, в это убежище, которое она когда-то, при жизни Майданского, ненавидела, в которое потом, в годы одиночества и вдовства, возвращалась через силу, но которое в последнее время полюбила, потому что квартира очень нравилась Олегу. Они сделали роскошный ремонт, изгнали оттуда все призраки прошлого, и теперь это было воистину убежище для Майи.

Она вбежала в подъезд, пронеслась мимо консьержки, ввалилась в квартиру – к изумлению и испугу Олега, который решил было, что на жену напали хулиганы, – и разразилась рыданьями. Запах никуда не исчез! Майя ощущала его на своей одежде, на волосах, на теле!

Олег заставил ее принять ванну. Хвойный пар всегда приносил Майе облегчение, и она отмокала не меньше часа, чувствуя, как успокаивается горло. Потом в джакузи забрался Олег, и они еще долго блаженствовали там вместе.

Кошмар исчез… но снова навалился на нее, стоило только выйти из ванной!

Майя забаррикадировалась в спальне, выпила коньяку и заснула, надев марлевую полумаску. Уже смеркалось, когда ее разбудил Олег и, робея, сказал, что, может быть, ему кажется, но запах исходит от шубы Майи. Честное слово! Запах очень сильный, раздражает даже Олега, хотя ему, в принципе, от полыни ни жарко ни холодно.

Майя, еще толком не проснувшаяся, с больной головой, посмотрела на него как на сумасшедшего, однако Олег настаивал.

Она рассердилась.

Олег опять ушел в прихожую, но скоро вернулся и твердым голосом сказал, что оказался прав: на спине у шубы слипся мех, как будто на него попало что-то масляное, и эти масляные брызги распространяют острейших запах полыни.

Да, это было похоже на шутку. Но так шутить Олег ни в коем случае не стал бы. Майя надела халат, заткнула ноздри комочками ваты, пропитанными чесночной настойкой (запах жуткий, но зато хорошо прочищает нос и преграду полыни создает идеальную, а ноздри потом можно и с мылом помыть!), и потопала проводить экспертизу.

А ведь и верно! Шуба на спине была обрызгана чем-то маслянистым, пальцы сразу стали жирными. Майя осторожно понюхала – и полынная омерзительная горечь проникла даже сквозь чесночный «противогаз».

Олег немедленно уложил шубу в пакет и утащил в химчистку. Шкаф, где она висела, был забрызган аэрозолями, лучше всего помог антитабак «Хвойная свежесть».

А Майе, когда она покончила с изведением полынного духа, стало отнюдь не легче, а гораздо тяжелее.

Потому что она задумалась.

Получалось что? Получалось, что на Покровке (а это, совершенно точно, произошло именно там и именно в ту минуту, когда она подходила к ДК Свердлова, не зря ей так плохо стало, будто этим запахом ее по голове шарахнуло!) к Майе сзади подошел какой-то неведомый человек и нарочно облил ее шубу полынным маслом.

В жизни не слышала большей чуши, попыталась успокоить сама себя Майя. Во-первых, что это за полынное масло такое и с чем его едят, а во-вторых, просто невозможно себе представить, чтобы человек в здравом уме и твердой памяти подошел и нарочно намазал этим маслом другого человека!

Тем более так точно угодил именно в Майю, у которой даже при слове «полынь» начинаются спазмы и кашель.

Единственное объяснение, что это произошло случайно. И в самом деле, шел человек, держа в руке флакончик с полынным маслом, и нечаянно – например, споткнувшись или поскользнувшись – взял да и разлил его, ну а то, что масло попало на шубу Майи, – просто несчастное совпадение.

Тьфу, бред! Да ведь нет на свете никакого полынного масла! Нет его!

Но теперь она уже не могла успокоиться. Соскочила с кровати, отыскала среди книг «Энциклопедию русского знахаря» и на букву П нашла слово «Полынь».

Причем не просто «Полынь», а «Полынь горькая»!

«Полынь горькая применялась в народной медицине от лихорадки, от боли в пояснице; при этом продолжительно употреблять ее избегали, ибо знали, что она производит нервное расстройство…»

«Ага! – сердито хмыкнула Майя. – Вот именно! Да у меня даже чтение статьи о ней производит «нервное расстройство»!»

Ну, что там дальше?

«Знахари советовали толочь свежую полынь и, выжав сок, пить по стакану натощак от лихорадки; настоянную на теплой воде – от раздутия живота. Ею также лечили желтуху.

Свежими листьями врачевали опухоли; сушеные листья запасали для водочной настойки, которая употреблялась как средство, способствующее пищеварению. Листья сначала обмывали, обдавали кипятком, отжимали и затем уже заливали водкой. Настойка получалась изумрудного цвета.

Листья и семена полыни, истертые в порошок и смешанные с медом, давали детям натощак от глистов; ваннами лечили золотуху; заваривали, как чай, и пили при флюсе, который быстро проходил.

Можно пользоваться и маслом из семян…»

Ага! Вот оно!

«…маслом из семян (чайную ложку толченых семян настаивают на 4 чайных ложках прованского масла). Принимают масло по 1–2 капли (на сахар) 3 раза в день. Таким маслом пользуются также при одышке и обмороке».

Майя передернулась. Тут в книге явная ошибка! Надо было написать: «Таким маслом пользуются, чтобы вызвать одышку и обморок!»

Однако масло, значит, все-таки существует…

Ну и существует, ну и что?

Закончив читать и прочихавшись (закономерная реакция!), Майя затолкала справочник на самую дальнюю полку.

Вернулся Олег и сообщил, что шуба будет готова через неделю. Это Майю огорчило мало: ее гардероб был битком набит одеждой, да и вешалки для шуб не пустовали. На них ждали своей очереди, словно одалиски внимания султана, две песцовые шубки, две норковые из пластин да еще норковый жакет из хвостиков, дубленок было три, а также имелись каракулевый свингер и полушубок из красного волка и, кроме этого, очень красивое зимнее пальто – зеленое, с огромной рыжей лисой на воротнике… Даже если тот песец не отчистится, с ним легко можно будет расстаться. И Майя решила забыть об этом дурацком случае.

Это оказалось легче сказать, чем сделать. Потому что через два дня, то есть вчера, призрак полыни снова ворвался в ее жизнь – чтобы окончательно исковеркать ее.

В тот вечер она вернулась в кабинет после выступления – и чуть не потеряла сознание от стойкого, горького полынного духа.

Майя мгновенно поняла, что это что-то психическое. Откуда могла попасть в кабинет полынь, если от двери не отходил охранник?

Типичный полынный глюк. Типа навязчивой идеи. Кстати, аллергиков-психов довольно много: тех, кто чует несуществующие аллергены. Где-то Майя читала, что есть мужик, у которого аллергия на лунную пыль. Ей-богу!!! Не слабо, верно? То есть не на самую пыль, конечно, ибо таковой не существует в природе, а на это словосочетание. У него лунный глюк, а у нее, у Майи, – полынный. Suum cuique, как говорили древние римляне. Каждому свое!

Она заставила охранника открыть форточку и как следует проветрить кабинет. После этого ей стало чуть легче, но ненадолго.

К счастью, в этот вечер выступать больше не было надобности. Майя оставила закрывать клуб дежурного администратора и уехала домой гораздо раньше, чем обычно.

На морозе полынный глюк живенько улетучился.

– Может, пешком пойдем? – предложил Олег, радуясь тому, что она оживает на глазах. – Подышишь как следует.

– Христос с тобой! – ужаснулась она. – Морозяка вон какой. Да меня к утру ангина скрутит. К тому же наша машина за нами сама не поедет, не умеет ездить одна, ей нужен водила. А здесь ее оставлять опасно.

Майя села за руль своего алого «Пежо» очень осторожно, принюхиваясь, но тут все было в порядке. Глюк в автомобиле не воскрес. И до дому она доехала в робкой надежде, что нынче обойдется без серьезного припадка.

Напрасно надеялась!

Стоило войти в квартиру, как ее снова скрутило. И начался ночной кошмар, который до сих пор не прошел.

Безумная, мучительная ночь!

– Кто там звонил? – прохрипела Майя. – Насчет банкета? Слушай, Олег, свяжись с Анатолием, пусть сообщит заказчикам, что я заболела, и предложит на замену или Люду Соколову, или Иру Вязину. Лучше бы Людмилу, конечно, пусть так и скажет. Правда, она почти наверняка уже занята где-нибудь, поздно уже… Ну, Ирка тоже хорошо поет. А если заказчик начнет выпендриваться, пусть Толя его умаслит. Все-таки он замдиректора, надо и самому приучаться работать, нечего все время за моей спиной прятаться. В крайнем случае вернем деньги, ничего страшного.

Тирада была слишком длинная, кашель начался снова. Из-за этого Майя, уткнувшаяся в подушку, почти не слышала разговора мужа с Анатолием, но наконец Олег вернулся и сообщил, что приказ передан, зам поклялся все сделать как надо.

Майя осторожно отстранилась от подушки:

– Олежек, а кто там звонил?

– В смысле? – удивился он. – Это я звонил Анатолию… А, понял, раньше? Это был какой-то Виталий Привалов. Хотел тебя с Новым годом поздравить, передавал большой привет. Сказал, что еще перезвонит. А он кто?

– Кто? Старинный знакомый. Друг детства, можно сказать. Мы с ним когда-то жили в одном доме, учились в одной школе и ходили в один кружок в Доме пионеров. Сто лет его не видела. И он сто лет не звонил. Чего это вдруг вспомнил?

Майя надеялась, что голос ее звучит спокойно. Виталик Привалов, конечно, друг детства, но, кроме этого, он еще и…

Телефон зазвенел.

– Алло? – взял трубку Олег. – А, да, здравствуйте еще раз. Одну минуточку.

Зажав трубку ладонью, повернулся к Майе:

– А вот как раз и опять он, Привалов. Будешь говорить?

Майя хотела было сказать «нет», но отчаянно махнула рукой и потянулась к трубке. Виталик был прилипчив, как пиявка, это она по старым временам помнила. Жуткая зануда! Если он наметил себе поздравить Майю с Новым годом, то будет звонить днем и ночью, пока не исполнит намеченного. Что это его разобрало, интересно, с какой печки он упал, что вспомнил старинную подружку?

Махнула Олегу, чтобы закрыл форточку, села поудобнее.

– Алло, – тихо проговорила, прижимая губы к трубке, там, где еще сохранилось тепло от губ Олега.

Он увидел это, покраснел… Он еще не привык к откровенности ее любви, он еще смущался иногда, и в эти минуты Майя любила его с такой силой, что вся прошлая жизнь казалась ей лишь подготовкой, сердечной тренировкой к этой безумной, самоотверженной, ошалелой любви.

Странно, если вспомнить, у нее не было первой любви, то есть такой, какая она должна быть, в школьной юности. Так уж сложилась жизнь, что в ту пору ей было не до влюбленности… Она впервые полюбила, когда ей было двадцать. Это была настоящая страсть, да, от нее невозможно отречься, хоть все это уже в далеком прошлом. Но то, что Майя чувствовала к Олегу… это была именно первая любовь – запоздалая, шальная, отчаянная, полная страхов и сомнений. Она владела им, она принадлежала ему, она была его женой – и каждое мгновение боялась потерять его.

Надо быть сдержанней! Его пугает безудержность ее чувства, он слишком скромен, стеснителен! Надо держаться спокойней!

Но как это сделать, если все существо ее полно одним: любовью к этому краснеющему мальчишке?!

Она улыбнулась Олегу, поймала ответную улыбку и ощутила, как оставляет ее беспокойство.

Все на свете переживаемо, пока они вместе!

– Алло, я слушаю.

– Извините, я Майю Михайловну просил, – послышался голос Привалова.

– Это я, привет, Виталик, – сказала она так же тихо. – Не узнаешь? Богатой буду!

– Майка? – недоверчиво спросил он. – Ты?! Нет, серьезно? Ну и голосок у тебя. Прямо морской волк с перепою. Что случилось? Ангина, что ли?

– А, что-то ларингит обострился, – со всей возможной легкостью отозвалась Майя. – Видимо, перетрудила горло. Ладно, это мелочи, переживем. Как твои дела? Как жизнь?

– Да все нормально, слушай, – отозвался Виталий. – Я тут старые фотографии перебирал, нашел те, где мы на слете детских фольклорных коллективов в Москве, потом школьные выпускные… Сколько лет мы не виделись, а?

– Ну, не так уж много. Помнишь, пересеклись на дне рождения у Коли Карапетяна, потом в прошлом году на банкете в «Руставели».

– Я слышал, у тебя теперь свой клуб?

– Да, – коротко отозвалась Майя, чувствуя, что силы кончаются, говорить становится все труднее.

Зажала микрофон, откашлялась. Как бы это поделикатнее послать Виталика туда, откуда он высунулся? Зачем только трубку брала?!

– Ты там поешь? – не унимался Привалов.

– Угу, – прохрипела Майя. – Виталик, ты извини…

– Нет, Майка, это ты меня извини! – Голос Привалова стал сердитым. – Что у тебя с голосом, скажи на милость? Какое, к черту, обострение ларингита? То есть, может быть, это ларингит, конечно, но ты уверена, что у тебя все в порядке с легкими?

Майя вспомнила о платке, который был спрятан под подушкой. Пальцы невольно скользнули туда, стиснули влажный комочек, осторожно переложили его в карман халата.

Только бы ничего не увидел Олег!

– Ну что у меня с ними может быть? – спросила она как бы с усмешкой, но Виталий – какой-никакой, а врач все-таки! – моментально просек интонацию, которую она пыталась скрыть.

– В лучшем случае пневмония. А в худшем…

Какое счастье, что трубка у них не резонирует. Какое счастье, что Олег стоит достаточно далеко и ничего не слышит!

– Да ну, чепуха какая! – старательно хихикнула Майя. – Спасибо за беспокойство, конечно…

– Слушай, девушка, такими вещами не шутят. – Голос его и в самом деле был теперь очень серьезным. – Ты забыла, чем я в торакальном отделении работаю. Я таких басищ, каким ты сейчас говоришь, знаешь сколько наслушался! Я-то знаю, что это может значить!

– Одну минуточку, – сказала она в трубку и повернулась к мужу: – Олежек, будь хорошим мальчиком, согрей мне чаю, хорошо? С медом и с лимоном, только, умоляю, меду одну ложку. Не больше!

– Лучше две, толку больше будет, – подсказал Виталий, слышавший этот разговор. – А то и три.

– Ты что, это же сколько калорий! – испугалась Майя. – Хватит с меня и одной ложечки. Я и так с утра до вечера хлещу этот медовый чай.

– Ладно, насчет меда смотри сама, а вот скажи: ты к врачу обращалась насчет своего ангельского голоска? – не унимался Виталий.

– А какой смысл? – фыркнула Майя. – У меня просто обострение аллергии, вот и все.

– Что? – изумился Виталий. – Или я что-то забыл, или у тебя всегда была аллергия на полынь?

– Ну да.

– Извини, – снова сказал Виталий с какой-то очень осторожной интонацией, – может, я ошибаюсь, конечно, но сейчас, по-моему, зима…

– Зима, зима, – согласилась Майя. – А аллергийка откуда-то взялась.

– Слушай, детка, – вкрадчиво обратился к ней Виталий. – А ты флюорографийку давно проходила?

– Ну… года два назад, а может, и три, – призналась она, прислушиваясь к звукам, доносившимся из коридора. Шагов Олега пока не слышно, есть время поговорить с Виталием. Боже ты мой, до чего же кстати он позвонил! С ним-то можно не притворяться, ему можно сказать, до чего ей страшен это психосоматический кашель, до чего страшно то, что разглядела она сегодня утром на платке.

Возможно, это от беспрестанного кашля порвались кровеносные сосудики в горле или даже в бронхах. Но, возможно…

– С ума сошла! – возмущенно выкрикнул Виталий. – Да ты с ума сошла. Два или три года! Вот что, слушай, приходи ко мне на рентген. Посмотрю тебя. Не нравится мне твой голос, понимаешь? Очень не нравится!

Майя только вздохнула. А уж как ей не нравился собственный голос и вообще те процессы, которые происходили в ее горле!

– Наверное, ты прав, – обреченно кивнула она, взглянув в зеркало на свое измученное, постаревшее лицо и тотчас отвернувшись. – Когда ты после праздников начинаешь работать?

– А зачем ждать до после праздников? – удивился Виталий. – Ты ж с таким кашлем задохнешься, я тебе точно говорю. Приезжай завтра в любое время. Я дежурю целый день, с девяти. Кстати, тут, в торакальном, завтра дежурит одна очень хорошая докторша, она тоже может тебя посмотреть, если захочешь.

– Но ведь завтра 31 декабря… – нерешительно пробормотала Майя.

– Ну и что? Рентгенкабинет у нас в больнице круглые сутки работает, сама знаешь. Мало ли кого и когда по «Скорой» привезут.

– Так ты что, Новый год будешь на работе встречать?!

– Ну да, а что такого? Мне уже второй год так клинически везет. Кстати, у нас очень весело все это происходит, а дома меня все равно никто не ждет.

Майя знала, почему. И стоило вспомнить, кто раньше ждал дома Виталия, как на душе стало еще тошнее, чем прежде. Захотелось как можно скорей закончить этот разговор, забиться в подушки и забыть обо всем…

Ну да, конечно. И продолжать кашлять, кашлять, кашлять, пока правда не задохнешься и не начнешь откровенно харкать кровью, так, что это уже не удастся скрыть от Олега! Нет, надо ехать к Виталию. Тем более если там хороший врач. А что это она так напряглась относительно приваловского прошлого? Все там давным-давно кончено, когда они виделись с Виталием прошлый раз, он говорил, что уже несколько лет ровно ничего не слышал о своей бывшей жене. И вообще, начинал колотиться от злости, стоило только завести о ней речь.

О чем это Майя вдруг задумалась, господи ты боже мой?! Думать надо совершенно о другом! О своем здоровье.

– Ладно, Виталик. Очень вовремя ты позвонил, спасибо тебе большое. Может, я и в самом деле завтра к тебе подскочу? – спросила нерешительно.

– Умница! – радостно воскликнул Виталий. – Конечно! Жду тебя завтра в любое время.

– Спасибо тебе большое, – пробормотала Майя, чувствуя, что в горле опять начинается пожар. Разговор надо было срочно заканчивать.

– Майя, вот чай, я тебя умоляю выпить, пока горячий, а то опять дождешься, что остынет, и толку никакого не будет! – затараторил Олег, входя в спальню с подносом, на котором стояла большая, курившаяся паром кружка.

– О, я слышу речь не мальчика, но мужа! – засмеялся Виталий. – Чай согрелся? Ну, пей. А завтра обязательно приходи, договорились?

– Договорились!

Майя положила трубку. Все-таки здорово получилось. Виталий позвонил просто поразительно вовремя! Хорошо иметь знакомого рентгенолога.

Она поудобнее уселась в постели и принялась глотать горячий-прегорячий чай, морщась от привкуса меда (Олег, конечно, не ограничился одной ложкой!) и боли в измученном горле и размышляя, как трогательно Виталик обрадовался, что она придет на прием. Хотя и непонятно, что это он вдруг начал так волноваться о Майе. Впрочем, он всегда к ней отлично относился, а старая дружба, говорят, не ржавеет…

Она бы глазам своим не поверила, увидев сейчас Виталия. Он сидел за своим столом, освещенный равнодушным светом негатоскопа, и с ненавистью смотрел на телефонную трубку, которую держал в руках.

– Дура, дура! Ну куда ты лезешь?! – вдруг воскликнул он отчаянно. Тотчас спохватился, испуганно поднес трубку к уху и успокоился, услышав короткие губки.

Слава богу, его неосторожного выкрика никто не мог услышать.

Ладно. Половина дела сделана: Майя приедет.

И он набрал знакомый номер, чтобы доложить кому следовало о первом успехе.

25 апреля 2002 года

Между тем «обаятельный трепач» что-то помалкивал. Лида вскинула голову и встретила его внимательный взгляд.

– Ох, Лида, Лида… – пробормотал Марк Соломонович. – Вы, интересно, отдаете себе отчет в том, что толчок всей этой истории был дан много лет назад, одним зимним вечером, в ТЮЗе? Вы понимаете, о чем я говорю?

На мгновение Лида задохнулась. Понимала ли она!..

– Это вам Сережа сказал? – пробормотала она наконец.

– А кто же еще? Надеюсь, вы не в претензии на него за это? – вскинул брови Амнуэль. – Разумеется, я строил линию защиты на той ненависти и презрении, которые питал Сергей к Майданскому. Эта история произвела свое благоприятное впечатление и сыграла какую надо роль. Послужила смягчающим обстоятельством для Сергея. А личность «несчастной жертвы» утратила немало обаяния, которым пытался наделить ее прокурор! Думаю, если бы я мог пустить в ход ту информацию, которую дала мне Майя Михайловна, ну, скажем, относительно того, как она выходила замуж за Майданского, то это вызвало бы еще большее отвращение к убитому. Увы, она рассказала мне о себе при одном определенном условии: сохранении строжайшей тайны. К тому же плохой это был человек или хороший, но Сергей все-таки убил его, вдобавок из оружия, носить которое не имел права, вдобавок будучи мастером-разрядником по стрельбе, так что линия на то, будто пистолет сам по себе взял да и выстрелил, была сломана обвинением в самом начале, я ее даже не разрабатывал, чтобы, наоборот, всего не испортить. И все же именно благодаря Майе Михайловне ваш брат получил гораздо меньше, чем мог бы получить. Знаете поговорку: чем больше дают, тем меньше дают?

– Вы хотите сказать… – пробормотала Лида, но наткнулась на предостерегающий взгляд и благоразумно осеклась. Если даже этот загадочный человек дает ей понять, что деньги Майи пошли на… ну, скажем, так: на смазывание рельсов, по которым катилось милосердие суда, то лучше не говорить этого вслух. Иначе Амнуэль будет вправе вновь назвать ее дурой.

– Между прочим, если быть на то пошло, – витиевато выразился в эту минуту адвокат, – я вам хочу объяснить позицию Майи Михайловны. Да, конечно, тем вечером она стала не просто богатой, но весьма богатой вдовой. Но штука также и в том, что она – как вы. Она – как вы, понимаете? – повторил он с нажимом.

– Нет, – честно призналась Лида. – В чем она – как я?

– Да в отношениях с Майданским! – нетерпеливо воскликнул Марк Соломонович. – Неужели вы думаете, что были его единственной, так сказать, пассией… пардон, жертвой? У этого молодого человека и впрямь была патологическая страсть к девочкам-подросткам. И Майя тоже стала объектом этой патологической страсти. Она тогда училась в девятом классе, ей было пятнадцать, но выглядела она такой маленькой и худенькой, что ее можно было принять за двенадцатилетнюю девочку. Именно этот возраст и именно этот образ и вызывали у Майданского резкий прилив крови к гениталиям. Ну а тут он был после бурного возлияния, вдобавок летняя жара усугубила ситуацию. Случилось все это в дачном поселке Союза художников, куда Майданский приехал к своему приятелю, сыну известного в нашем городе художника. Поскольку он тут ни при чем и роли никакой в дальнейшей истории не играет, умолчим о нем. Отец Майи тоже был художником, тоже имел дачку в этом кооперативе, ну и, естественно, дочка проводила там каникулы. Майданский от нее просто свихнулся с первого взгляда. Может быть, это была даже любовь – только в очень своеобразном ее проявлении. Он выслеживал Майю целый день, а когда вечером увидел, что ее родители пошли в баньку на задворках участка, спокойно вошел в дом. Майя уже видела его вместе с тем приятелем, их соседом, восприняла его появление спокойно, впустила в дверь… Он прекрасно понимал, что девочка будет кричать, поэтому поднял на кухне люк в подвал, столкнул ее туда, сам спрыгнул следом и там, оглушенную, изнасиловал. После «освобождения» дурь у Майданского моментально прошла, он страшно испугался и кинулся бежать. Майя Михайловна рассказала мне, что потом он всю жизнь упрекал себя, что не убил ее в этом подвале. Тогда, дескать, никто ничего не узнал бы, и вся его жизнь прошла бы совершенно иначе. Она говорила, что жила с Майданским всегда с этим непреходящим ощущением страха смерти… Словом, Майданский убежал, а Майя осталась в подвале. Нашли ее родители – почти без сознания, в крови, сами понимаете. И она сразу назвала имя того, кто это сделал. Мать стала требовать, чтобы отец завел машину и поехал на станцию за милицией – в поселке, сами понимаете, никакой милиции не было. Отец послушался, с трудом удержав супругу от того, чтобы она прямо сейчас не побежала в соседний дом и не побила там окна. Сказал, что ни к чему поднимать шум и позорить девочку. А еще сказал, что надо немедленно провести освидетельствование у хорошего врача и только потом заявлять в милицию. Так, дескать, будет более убедительно. Он положил Майю на заднее сиденье машины и поехал в город. А надо сказать, что у Нефедова был хороший приятель-гинеколог, знаменитый в нашем городе человек: Бровман. Он и мой, кстати, приятель, он мою Зиночку наблюдал, когда она ходила беременная Арчибальдом. Я ведь тоже старый горьковчанин – старый, увы, в прямом смысле слова, – вздохнул Марк Соломонович и немножко повесил-таки свой крючковатый нос, но тут же вновь принялся рассказывать: – Бровман осмотрел девочку и написал по просьбе Нефедова…

– Погодите-ка, – перебила его Лида растерянно. – А Нефедов – он кто?

– Прелесть моя, – почти нежно сказал Амнуэль. – Если бы я даже верил в то, что вы и в самом деле кропаете детективы, вот сейчас верить перестал бы точно. Вы слабо улавливаете необходимые факты и не прослеживаете причинно-следственные связи. Как это – кто такой Нефедов?! Да отец Майи, понятное дело. Она в девичестве Нефедова. Понятно теперь?

– Понятно, – рассеянно пробормотала Лида.

– А вот вопрос на засыпку! – вдруг оживился Марк Соломонович. – Нефедов – фамилия, отчество, так и быть, подскажу, – Кириллович, а зовут его как? Ну? Отгадайте! Его имя сегодня не один раз звучало!

Лида тяжело вздохнула:

– О господи! Ну, Михаил его зовут, подумаешь, нашли засыпку! Если Майя – Михайловна, то, значит, отца ее звали Михаил Нефедов.

– Браво! – восхитился Амнуэль. – Теперь вижу, вы еще не совсем потеряны для создания остросюжетных романов! У вас еще может быть счастливое будущее в этом жанре!

Лида кивнула, слабо улыбнувшись, только потому, что надо же как-то реагировать на искренние попытки хозяина ее развеселить. Мысли же, впрочем, были заняты совершенно другим. Она вдруг осознала, что уже слышала где-то это имя и фамилию – Майя Нефедова. Она откуда-то знала эту Майю… давным-давно, много лет назад. Вот только никак не вспомнить, когда и где они общались. Может быть, учились в одной школе? Вроде нет… Или в кружке занимались вместе? Нет! Майя занималась в другом кружке – но в том же Дворце пионеров, что и Лида. Майя ходила в хоровую студию. А помнила ее Лида потому, что хоровики иногда принимали участие в выступлениях фольклорной студии, где занималась Лида. И вдобавок ко всему Майя была соседкой Виталия Привалова, с которым Лида ходила вместе в студию, дружила, а потом влюбилась в него до того, что даже вышла за него замуж… но беспощадно бросила, как только поняла, за кого именно вышла. За подлеца и предателя! Ну а у Майи, значит, не нашлось сил покинуть Майданского… Но как, интересно знать, она вообще угодила за него замуж? Неужели встретились через много лет после того позорного случая и в Майданском взыграла совесть? Но как же Майя его простила?!

– Короче, Бровман написал нужное заключение, подтверждающее факт изнасилования, – вновь заговорил Марк Соломонович, – а потом Нефедов опять посадил дочку в машину и повез… Отгадайте, куда он ее повез?

– О господи! – вздохнула Лида. – Что, продолжаете проверять меня на профпригодность? Ну, куда мог повезти Майю Нефедов с медицинским заключением на руках? Видимо, в милицию. Куда еще?

– Садитесь, два! – разочарованно вздохнул Амнуэль. – Вы безнадежны, барышня. Нет, он повез дочку не в милицию, а… на улицу Минина, один. Знаете этот суперпрестижный домик советских времен, где жила вся партийно-обкомовско-облисполкомовская элита? Конечно, знаете! Его все знают. Вот и Нефедов отлично знал, что в этом доме жил господин… пардон, товарищ Майданский Петр Григорьевич. Конечно, это ведь происходило в 1985 году, тогда господа еще только в капстранах да на страницах романов проживали. Привез, значит, Нефедов дочку к папеньке обидчика-насильника-развратника-распутника и предъявил ее среди темной ноченьки вместе с бровмановским медицинским заключением. А потом продиктовал папаше-партайгеноссе ультиматум… – Амнуэль произнес это слово именно так – с ударением на последнем слоге. – Вот сейчас во все корки бранят советские времена. А вообразите ситуацию, чтобы в наше время оскорбленный отец привез дочку к папаше насильника – по нынешним меркам, к крупному олигарху, назовем это так. Да ведь глупого Нефедова в наше время набежавшие телохранители живьем бы в землю закопали – вместе с дочкой! В землю, в бетон, под асфальт – не знаю куда! А Майданский их выслушал – и не просто выслушал, но и начал предлагать какие-то пути, как исправить дело. Деньги предлагал – большие деньги! Майя Михайловна рассказывала, она была в таком шоке, что никак не могла понять, о чем идет речь. Помнит, что разговор между pater'ами family был долгий, и в разгар его на пороге появился сам Валерик Майданский. Видимо, наш любитель «клубнички» решил, что лучше оказаться подальше от места преступления. И угодил прямо на стрелку! Короче, к утру договор о намерениях был подписан. Нефедовы спускают дело на тормозах и в милицию не обращаются. Валерик остается безнаказанным, на свободе, карьера папы Майданского не рушится под уклон. Но! Через два с половиной года, как только Майе исполняется восемнадцать, играют официальную свадьбу. Тайная регистрация производится завтра же: родная тетка Майи, сестра ее матери, работала заведующей загсом. До дня официального бракосочетания молодые живут отдельно, никто ничего не знает, все шито-крыто. В случае возникновения нежелательной беременности делается тайный аборт силами все того же Бровмана, которому должен оплатить работу папа Майданский. Лихо, правда? – воскликнул Марк Соломонович.

– Лихо, – ошеломленно повторила Лида.

– То-то! – погрозил пальцем адвокат. – Где вам, детективщицам, измыслить этакий поворот сюжета? Тут надо Островским быть, чтобы описать это, причем не Николаем Александровичем, а Александром Николаевичем Островским, да и то – Харита Игнатьевна Огудалова рядом с этим Нефедовым просто отдыхает! Кстати, – спросил Амнуэль как бы в скобках, – вам что-нибудь говорит набор этих имен? Вы Островских-то различить способны? А кто такая Огудалова – знаете?

– Не извольте беспокоиться, – от обиды чопорно проговорила Лида. – Я заканчивала филфак университета. Так что кое-что успела узнать о великой русской литературе. А также местами о зарубежной.

Амнуэль снова заржал с той же детской непосредственностью:

– Вот и славненько. Продолжать? Или сами домыслите развитие событий?

– Что ж тут домысливать? – пожала плечами Лида. – Тут и домысливать нечего. Майя, конечно, забеременела, сделала аборт. После чего у нее не может быть детей. В назначенный срок Валерик на ней женился, и они прожили после этого несколько лет во взаимной ненависти. До тех пор, пока мой брат – на свое горе, а на Майино счастье – не поругался с Майданским в дверях оперного театра. Ин-тел-лиген-ция… По театрам ходят на свою голову! – с горечью протянула она. – Вот так и вышло, что Майя Майданская стала богатой вдовой.

– Браво, барышня! – похлопал в ладоши Амнуэль. – Браво. Все точно… хотя вы правы, тут и в самом деле не стоит напрягать мыслительные способности, ситуация изначально прогнозируемая. Правда, папе Нефедову все это большого счастья не принесло: во время официальной свадьбы дочери он был уже очень плох, а через месяц сгорел от рака легких. Мир праху его, он был уверен, что дочь должна благодарить доброго папеньку по гроб жизни!.. А кстати, о добрых папеньках. Не возник ли у вас один интересный вопрос: откуда у Валерика Майданского такие большие деньги?

– Да какая мне разница? – пожала плечами Лида. – Макли какие-нибудь финансовые, грязные игры…

– И опять вы правы, – кивнул Амнуэль. – Только в эти игры играл не сам Валерик, а его папа, дослужившийся к тому времени до третьего секретаря обкома партии. И впрямь – роль секретаря по идеологии была написана просто-таки для него, потому что этот человек обладал совершенно незаурядным политическим чутьем. Уже тогда он почуял ветер перемен и понесся по этому ветру очень споро. Помните такой персонаж нашей истории – Глеба Чужанина? Первый демократический губернатор Нижегородчины?

– А то! – усмехнулась Лида. – Кто же его не помнит? Думаю, он нам всем навеки в память врезался. Потом в министры угодил по воле Первого Папаши. Этакий политический попугай.

– Ну так вот: Майданский-пэр был одним из его столпов – нелегальных, понятное дело. И советами помогал, и финансами, и связями. Ну а когда Чужанин воссел на губернаторский трон, он сполна расплатился со своими «столпами». Тогда шла приватизация как ошалелая. Майданский-папаша получил нехилое количество акций Нефте – и Газпрома, а также автозавода, парочку бензоколонок в живеньких местечках, два дома на Большой Покровской улице, которые немедленно и очень выгодно сдал в аренду надежным и богатым людям, и вдобавок ко всему – место в правлении акционерной компании «Волжское пиво». И все это унаследовал от него Валерик – кроме места в правлении пивного заводика, потому что его папаша продал за очень нехилую сумму, когда почуял, что дни его сочтены и канцер, сиречь рак, скоро окончательно его сожрет. Однако Валерий получил от отца деньги за это тепленькое местечко! А надо сказать, что молодой Майданский при всей своей гнусности был далеко не дурак. Деньги он считать умел и делать их умел. Кстати! – превесело воскликнул вдруг Амнуэль. – Вы знаете, что это такое? – И он вытянул руку, сжатую в кулак, из которого торчали указательный и большой палец, сложенные в щепоть.

– Ну… наверное, перстное сложение староверов для того, чтобы осенить себя крестным знамением, – нерешительно предположила Лида.

– Горе от ума! – сожалеючи посмотрел на нее Амнуэль. – Вот уж правда, что горе от ума! Это, – он повторил жест, – означает, что перед вами мертвый еврей! Потому что живой еврей делает вот так! – И он быстро-быстро зашевелил сложенными в щепоть пальцами. – Вот такими были оба Майданские, что пэр, что фис,[7] даром что были как бы русские. Но, – загадочно усмехнулся адвокат, – подозреваю, что Майя Михайловна тоже унаследовала деловую хватку своего собственного папеньки, творческого человека Нефедова, который когда-то пустил дочь в оборот, словно разменную монету. После смерти мужа она не стала соваться в дела, в которых ни черта не понимает, наняла толковых управляющих, а сама занялась тем, чем ей хочется заниматься: поет в собственном клубе, с новым мужем. Я его не знаю, но, говорят, очень талантливый музыкант.

– Не знаю, я его видела, но ни пения, ни игры не слышала, может, он и талантливый, только шибко молодой и какой-то забитый с виду, – пробормотала Лида, пытаясь уложить в голове ворох полученной информации. Да, вот это называется – метил в волка, а попал в медведя! Теперь она знает и о процессе, и обо всей этой истории не просто много – даже больше, чем нужно! Как бы осмыслить все это?! И все же… и все же так и нет ответа на два главных вопроса. Первый – прежний: почему Майю хватил припадок при виде Лиды? Если Майя была так уж признательна Сергею, вроде бы не с чего до удушья пугаться его сестры. Да и второй вопрос – тоже прежний: почему Сергей ушел из жизни в сопровождении этих щемящих и непонятных слов:

Кружится снег – зима пришла опять,
Закат в крови – и жизнь к закату мчится.
Теперь настало время вспоминать
Тебя, моя прекрасная волчица!

Что, что, что значили они для него? Ведь он не мог слышать эту песню раньше: клуб открылся какой-то месяц назад. Нет… Сергей умер в феврале, а песня уже была записана на пленке. Ну, наверное, Майя ее исполнила где-то, и песня так поразила Сергея, что заменила ему друга, которого просят проводить тебя в последний путь.

Кстати, а не стучится ли Лида в запертые ворота? Возможно, песня просто нравилась Сергею – безотносительно к личности Майи Майданской. Очень может быть, что он даже и не знал, кто это поет.

Чушь, конечно. Точно так же можно ведь подумать, будто Майя испугалась, увидев Лиду, из-за того, что еще в те стародавние времена, во Дворце пионеров, они когда-то поссорились из-за чего-нибудь… ну, не знаю, места в раздевалке, что ли!

Вот именно что чушь. Остаются вопросы без ответов… И тут уж даже самый разговорчивый из адвокатов не поможет. Надо Лиде искать ответы самой… Или не искать вовсе?

Но и ответ на этот судьбоносный вопрос: искать или не искать?! – она должна дать себе сама.

Ошибка вышла! Ничего ей решать не пришлось. Оказывается, «ответ» в это время уже был в пути.

31 декабря 2002 года

– Ой, ты пришла? – Виталий так и замер на пороге кабинета.

– Ну да. Мы же договорились…

Майя растерялась. Очень уж странное у него было выражение лица. Такое ощущение, что Виталий ужасно испугался.

Глупости, конечно. Чего бы ему так пугаться?

А может, она не вовремя пришла? Ну и что?

Нет, это все игра дурацкого освещения. Как неприятно здесь все-таки, в рентгенкабинете. Окна завешены, свет тусклый – его дает какой-то матовый экран над столом. На экран пришпилены два рентгеновских снимка. Наверное, они имеют отношение вон к той бабульке, которая переминается около стола. Худенькая такая бабулька, в слишком большом для нее фланелевом больничном халате.

– Ой, ты извини, – словно бы спохватился Виталий, потирая лоб и отступая от двери. – Меня сегодня что-то затуркали. Сроду такой запарки перед Новым годом не было. С утра народ потоком идет. Проходи, Майя, садись вон там, в кресло. Я сейчас освобожусь и тебя посмотрю. Ты не одна?..

Это он Олега заметил.

– Познакомься, Виталик, это мой муж Олег. Ничего, что мы вместе?

– Да ради бога, – пожал плечами Виталий. – Только вам, наверное, лучше здесь, в коридоре, подождать?

Майя вздохнула с облегчением. Она хотела поехать к Виталию одна, потому что в глубине души все-таки побаивалась этого визита. Нет, не самого рентгена, конечно, а его результатов. Мало ли что может быть, в самом-то деле! Она ведь кашляет уже вторые сутки, а количество платков, которые надо прятать от Олега, значительно увеличилось. Словом, Майя предпочла бы выслушать приговор – любой! – одна. Но Олег уперся: поедем вместе. Таким упрямым и злым Майя его никогда не видела. Она даже испугалась немножко. И вдруг так захотелось встречать страшные вести не одной! Она прежде всегда была одна, всю жизнь, зачем же возвращаться к тому жуткому состоянию? Короче, она позволила Олегу поехать и проводить себя до кабинета, однако откровенно обрадовалась, когда Виталий велел ему остаться в коридоре. Все-таки первый приговор она выслушает сама. А Олег узнает только то, что Майя сочтет нужным ему сказать.

Впрочем, может, там и говорить-то нечего будет!

Что ж, вот и отлично, если так.

Насупленный Олег принял у Майи полушубок, уселся на подоконник:

– А это долго?

– Думаю, нет, – сказал Виталий. – А впрочем, не знаю. Надо же будет еще врачу показаться.

– Ладно, я подожду.

Виталий пропустил Майю в кабинет, прикрыл дверь, вернулся к своему столу и снял снимки с экрана.

– Ну хорошо, Филина, – обернулся он к бабульке. – Фиброгастроскопию вы, как я понимаю, делали?

– Чего?! – вытаращила глаза бабулька.

– Ну, телевизор глотали? – терпеливо пояснил Виталий.

– Глотала, глотала, – закивала та.

– Вот и отлично. Тогда мы с вами закончили. Вот ваши снимки, по-моему, все у вас в порядке. Идите сейчас к вашему лечащему врачу и передайте ему мой совет выписать вас сегодня же!

Усталые бабулькины глаза вдруг стали лучистыми, как две свечечки:

– Ах, сыночек, милый! Вот счастье-то! Вот спасибо тебе!

– Ладно, не за что! – отмахнулся Виталий. – Идите себе с богом. Всего хорошего. С Новым годом!

– С Новым годом! – всплеснула руками бабулька. – И тебя, красавица!

Майя изобразила улыбку, про себя подумав, что у бабки явные проблемы с чувством юмора. Ничего себе – нашла красавицу. Да Майя уже второй день боится в зеркало смотреть. И килограмм косметики не помог.

Бабулька ушла.

Виталий заполнил какую-то форму, сделал запись в журнале и посмотрел на Майю:

– Как видишь, я не только легкие обследую. Вон, на желудок задействовали. Слава богу, у бабки все хорошо. А то знаешь, когда выносишь пару-тройку смертных приговоров в день – это не способствует душевному равновесию… – Он устало махнул рукой. – А впрочем, не будем о страшном. Ну вот. Твой час настал. Иди вон туда за шторочку и снимай – что там на тебе сверху? Пиджак, свитерок снимай и то, что под свитерком. Майка какая-нибудь внизу есть?

– Да, рубашечка, – уточнила Майя, которая этого слова – майка – по понятным причинам терпеть не могла. Есть такие слова – омонимы называются…

– Ну вот и оставайся только в своей рубашечке. Цепочка есть? Сними обязательно. И становись во-он туда. – Виталий махнул рукой в сторону громоздкого сооружения, которое возвышалось посреди кабинета.

Майя принялась раздеваться, складывая одежду на топчан, на котором лежал какой-то клеенчатый «передничек». Рассеянно подвинула его, чтобы не мешал, и мельком удивилась: «передничек» оказался тяжел, будто свинцом подбит. Виталий в это время стоял около пульта в углу кабинета, задавая команды своей технике.

Майя осталась в брюках и трикотажной рубашонке. Пошла к аппарату, но вспомнила, что забыла снять цепочку. Вернулась к топчану, сняла, положила на этот клеенчатый «передник» – чтобы не потерять, не забыть. Цепочка была очень простенькая, тоненькая, но Майя носила теперь только ее, ведь это был подарок Олега. Все цепи, вообще все украшения, что дарили ей раньше, без всякого сожаления отнесла в скупку. С прошлым покончено! Со всяким прошлым – и темным, и светлым. Хотя… было ли оно, светлое? Теперь кажется, что лишь отдельные лучики сквозь тьму пробивались, а это не в счет.

– Слушай, Виталик, а как эта штукенция называется? – спросила, становясь внутрь аппарата.

– Электронно-оптический преобразователь, – пробормотал Виталий, отходя от пульта, надевая тяжелый темно-синий балахон (видимо, некое средство защиты, поняла Майя) и садясь напротив небольшого телевизора, стоявшего слева от Майи, но повернутого так, что она не могла видеть экран. – Он-то и показывает, как ведет себя человек изнутри. Усиливает слабый сигнал гамма-излучения, передает на телесистему – и, пожалуйста, я вижу всех вас насквозь. Встань, Маечка, чуть левей. Хорошо. Руки на пояс, плечи вперед. Не дыши…

Она замерла. Виталик что-то там делал с какими-то переключателями, глядя на экран телевизора.

В горло скребся кашель. Майя не выдержала и глубоко вздохнула.

– Я же сказал: не дышать! – раздраженно прикрикнул Виталий, но тотчас спохватился: – Извини, от дыхания резкость изображения сбивается. Ничего страшного. Болит горло, да? Прокашляйся как следует, а потом опять стань так, как стояла.

Вот уж здесь-то, конечно, никак не могло пахнуть полынью, между этими тяжелыми металлическими пластинами, где стояла Майя, однако она всем существом своим улавливала этот запах и чувствовала, как спазмы давят надорванное горло. Ее так и трясло от подступающего кашля.

– Ладно, подыши немножко, – разрешил Виталий.

Майя высунулась из-за пластины, сделала глубокий вдох. Почему-то стало еще хуже.

– Виталий, давай скорей, а? – прохрипела она. – Что-то мне как-то… – неопределенно покрутила руками у горла.

– Погоди, сейчас закончим, – кивнул Привалов. – Только я врачу позвоню, ну, помнишь, я тебе говорил? Постой еще минутку.

Набрал номер.

– Анна Васильевна? Привет, дорогая. Ты занята сейчас? Нет, ничего особенного, помнишь, я тебе говорил про мою знакомую с аллергией на полынь? Вот сейчас она как раз у меня. Может, зайдешь, посмотришь на нее? Да я понимаю, что ты не аллерголог, но, по-моему, тут дело в связках, а скорее даже в легких. Я вот сейчас смотрю и вижу…

Тут Виталий оглянулся на Майю и, резко понизив голос, заговорил по-латыни.

Прорываясь сквозь вновь подступивший кашель, Майя пыталась уловить хоть слово, но ничего не понимала.

Ее затрясло от страха. Что такое? Что он там увидел у нее в груди?

Извернулась, пытаясь посмотреть на экран, но там мельтешили какие-то полосы. А, ну понятно. Ведь, глядя на экран, она отворачивается от объектива. Значит, самой «увидеть себя насквозь» не удастся.

– Ладно, Аня, договоримся так, – снова перешел на нормальную, человеческую речь Виталий. – Я закончу осмотр, потом тебе еще раз позвоню, хорошо? Сможешь – зайдешь. Нет, ну почему бесполезно, не понимаю, я же не последняя инстанция! Тьфу!

Виталий швырнул трубку:

– Ну, народ пошел. Врачи, блин. Никто не хочет брать на себя никакой ответственности!

Майя покачнулась.

– Ответственности за что? – тихо, чуть слышно, чтобы не напрягать связки, спросила она.

– Да вообще ни за что! – сердито бросил Виталий. – Чтобы посмотреть человека, сказать ему…

Он осекся, словно спохватившись:

– Извини. Я тут что-то разболтался не по делу. Давай закончим осмотр, ладно? Встань боком.

Майя послушалась.

– Руки на голову подними…

Подняла.

– Погоди, я сейчас на эту зону прибавлю…

Он отошел к пульту.

– Угу, угу, – бормотал Виталий, глядя на экран со странным выражением лица.

Майя косилась на него, стараясь не поворачивать головы, не качнуться, чтобы снова не сбить эту самую резкость.

Да что он там высмотрел? Почему молчит?!

– Повернись еще раз. Дыши. Глубже – р-раз! Еще раз! Постой вот так. Ох ты, господи…

– Да что там такое?! – хрипло выдохнула Майя.

– Одевайся, – вместо ответа проговорил Виталий, выключив экран, и пошел к пульту.

Майю шатнуло.

Она кое-как протащилась эти два метра до топчана и зашлась в долго сдерживаемом кашле. Горло рвали железные когти, защипало глаза. А, понятно, от кашля выступили слезы, размыли косметику… Она убеждала себя, что слезы выступили именно от кашля, а не от страха, который так и скручивал ее изнутри судорогами посильнее аллергических.

Виталий, угрюмо сгорбившись, сидел за столом.

Молчал.

Начал снова набирать номер:

– Анну Васильевну можно? Что? А, уже домой ушла, ну, понятно…

Майя медленно одевалась – руки не слушались. Взяла с клеенчатого «передничка» цепочку, надела – и впервые это легкое, прохладное прикосновение не ободрило, не обрадовало.

Опять закашлялась.

– Виталий, да что же ты молчишь? – выдавила она наконец.

– Не знаю, что сказать, – так же сдавленно ответил он. – В принципе, ничего особенного, я просто хотел, чтобы еще и специалист посмотрел, может, я ошибаюсь…

– Ошибаешься – в чем? – чуть не вскрикнула Майя.

– Ты понимаешь… – Виталий наконец повернулся к ней, но в глаза не смотрел. – Мне показалось, что я вижу изменения в левом легком.

Майя схватилась за левый бок, в котором вдруг резко закололо. А может, это защемило от ужаса сердце – сейчас она слабо соображала.

– Изменения? Это как понимать? Чахотка, что ли?

– Что?.. – Виталий глянул ей в глаза, моргнул, отвел взгляд, начал барабанить пальцами по столу. – Нет, я думаю, это не туберкулез, хотя…

– А что? – перебила Майя. – Рак?

– Ну, зачем такие слова вообще говорить… – промямлил Виталий. – Я этого слова так прямо не сказал, верно? Тебе надо еще обследоваться, обязательно сделать послойное томографическое исследование.

– Что? – выдохнула Майя. – Томографию?.. Но ведь ее делают для определения онкологических заболеваний!

– С чего ты взяла? – пожал плечами Виталий, отворачиваясь к стопке бумаг.

– С того, что у меня отцу делали томографию, – тихо сказала Майя. – Отец мой как раз и умер от рака легких. Вот с чего я это взяла.

– Отец умер от… – Виталий резко повернулся к ней. – Так у тебя еще и наследственность соответствующая? Но какого же черта ты два года не делала флюорографию? Какого черта ты довела себя до такого состояния?

Майя тяжело села на топчан.

– Извини, – буркнул Виталий и снова начал набирать номер. Послушал безответные гудки, набрал другой. Раздраженно бросил трубку. – Да что такое, пьют они там уже все, что ли? Не рано ли начали? Ладно, Маечка, сегодня, я чувствую, ни от кого никакого толку не добьюсь. Но после праздников я тебе найду и отоларинголога путевого, чтобы связки посмотрели: у меня такое чувство, что на них тоже что-то наросло, и легкие обследуем, как надо.

После праздника? Майя стиснула руки на коленях. Сегодня 31-е, потом два выходных. Интересно, как она переживет эти дни? Можно, конечно, прямо сейчас ринуться по другим больницам, в поликлинику «Семейный доктор», что ли… но сегодня же везде короткий день! А потом, им всяко нужен будет рентгеновский снимок. Это опять куда-то направят, опять стоять перед этим, как его… электронно-оптическим преобразователем! Кстати, а может быть, Виталий сделал снимок?

– Виталий, а если мне понадобится снимок, ты мне его дашь?

– Без проблем, – кивнул Привалов. – Только не сейчас, конечно, его же печатать надо, это долгая история. Это уже тоже после праздников, лады?

Ничего себе – лады… А впрочем, даже хорошо, что он не может отдать снимок прямо сейчас. Иначе Майя только и делала бы, что вглядывалась бы в него: что там, ну что там, в ее легких?! И Олег…

Олег! Она совсем забыла о нем! Как скрыть от него? О господи…

– Виталий, – начала она осторожно. – А ты не мог бы сказать Олегу, что у меня все в порядке?

Виталий поднял на нее глаза.

Ох, какой усталый, измученный взгляд! Трогательно, конечно, что он из-за Майи так переживает. Она даже и не подозревала, что Привалов такой чувствительный человек. Интересно, он вообще не умеет скрывать свои чувства, что ли? Так расстроился, что все выболтал ей. Честное слово, ей сейчас было бы легче смотреть в равнодушные глаза профессионала, который выносит приговор, не дрогнув ни единым мускулом. Или откровенно врет…

Хотя, говорят, теперь есть такой закон, который обязывает врачей открывать больному истинный диагноз, и если человек обречен, не морочить ему голову, а лепить в глаза правду-матку: вам, дескать, гражданин (-нка), осталось месяц или два, если очень повезет. Может быть, если больной (-ная) обратится к какой-нибудь нетрадиционной медицине, найдет каких-то экстрасенсов или колдунов, то останется жив?..

Может быть…

Но, наверное, даже колдунов удастся найти тоже только после праздника!

– Олегу сказать, что все в порядке? – повторил Виталий тупо. – Да, конечно, я скажу… Нет, погоди! А с чего ты вообще взяла, что у тебя что-то не в порядке? Я тебе посоветовал элементарно обследоваться, только и всего. И не бери ничего в голову, понятно?

– Понятно, – криво усмехнулась Майя, пытаясь застегнуть пиджак и оставляя все эти бессмысленные глупости.

Повернулась к двери, заставила ноги сделать шаг и другой.

Ну, теперь самое трудное. Посмотреть на человека, которого она любит больше всего на свете, – и солгать, глядя ему в глаза…

А, подумаешь! В первый раз, что ли? Ведь, если прикинуть, она никогда не говорила Олегу всей правды о себе.

И только в одном ни разу не кривила душой – когда клялась ему в любви. Когда уверяла его, что так не любила никого и никогда.

Никого и никогда!

23 мая 2002 года

Со времени визита к Амнуэлю прошло довольно много времени, а Лида никак не могла надумать, что делать дальше. Впрочем, думать было особо некогда – одолела работа: Саныч гнал «Деревеньку», как лошадь на скачках, зная, что в июне актеры разъедутся со своими театрами на гастроли, спешил записать как можно больше выпусков. Кроме того, донимали какие-то дурацкие бытовые дела: ЖЭУ отключило на двое суток воду во всем доме, предупредив жильцов об этом событии неразборчиво нацарапанным объявлением ровно через полдня после свершившегося факта отключения; прохудилась прокладка в кране в ванной; начала барахлить газовая колонка; вдруг, после проливного дождя, отстали обои на потолке в комнате… Лида отчего-то из-за таких мелочей всегда расстраивалась: отвыкла от них за годы спокойной в коммунальном отношении жизни во Франции… С тоской вспоминала она аккуратные, отпечатанные на компьютере и за неделю до отключения воды развешанные объявления в доме, где жила в Париже. Что характерно, предупреждать-то французские коммунальщики предупреждали, а воду отключать, как правило, не отключали! Здесь все было наоборот. Приходилось теперь сидеть дома, ожидая то газовика, то слесаря, они опаздывали, а то и вовсе не приходили. Особенно слесарь заморочил голову! То он болел, то болел его напарник, то в каком-то доме была аварийная ситуация… Лиду звуки капающей воды могли довести до белого каления, они проникали, чудилось, сквозь все запертые двери, а вид тряпки, привязанной на кран, чтобы капли не капали, а стекали (маленькие хитрости большой психопатки, как называла этот способ Лида), чуть не вызвал у нее истерический припадок.

Наконец слесарь пришел – одетый почему-то в телогрейку и ушанку, несмотря на изрядно теплую погоду. Ростом он был около полутора метров, а впрочем, не исключено, что и меньше; взгляд маленьких выцветших глазок был безжизненный, будто у снулой рыбы. Посиневшее лицо малость свернуто набок, словно его носителя только недавно достали из петли и еще не успели вполне оживить. Да и с телом у него были какие-то проблемы: чудилось, на уровне плеч в него был вколочен крест, потому что, желая повернуть голову, слесарь поворачивался всем корпусом, широко размахнув руки для устойчивости и сметая все вокруг на пол.

Мастер принес два огромных газовых ключа, которые почему-то не подошли к крану. Потребовал гаечные ключи, но их у Лиды не оказалось. Она вообще не понимала, о чем идет речь! Мастер решил, что она издевается над ним, обиделся и начал бранить нерадивых хозяек. Лида, кое-как прикрываясь платком от запаха перегара и из чувства такта делая вид, будто у нее насморк, попыталась убедить его, что она все-таки не слесарь, у нее не должно быть вообще никаких ключей, ни газовых, ни разводных, но мастер никак не хотел убеждаться и не верил ей. Особенно его удивлял довод, что она не слесарь. Но наконец-то он внял ее мольбам и ушел за ключами в мастерскую, оставив кран снятым, а воду перекрытой. Через два часа Лида забеспокоилась, через три ей это надоело, и она принялась названивать в домоуправление. Когда дошла до главного инженера, слесаря удалось вернуть – и даже с ключом. Правда, ключ опять же не подошел к резьбе или к чему-то там еще. После этого мастер сообщил, что сделать ничего не может, и потребовал пятьдесят рублей. Лида засмеялась. Слесарь обиделся и сказал со зловещей интонацией деревенского колдуна, накликающего порчу на неугодного:

– Ну и ладно. Кран у тебя течет – вот и пускай течет!

– А что, – с любопытством спросила Лида, – если я вам дам пятьдесят рублей, он перестанет течь?

– А всякое бывает, – загадочно сказал слесарь. – Железо – это дело такое… Дашь?

– Нет, – покачала головой Лида, вспомнив одного своего знакомого компьютерного мастера, который совершенно теми же словами отзывался о ее ноутбуке: «Железо – это дело такое…» – Почините кран – ради бога, заплачу, сколько скажете. А так – нет.

Слесарь не удостоил ее ответом, развернул свой незримый крест на сто восемьдесят градусов и вывалился из квартиры, сбросив по пути полку для обуви.

Кто сочтет этот рассказ литературной гиперболой, пусть вызовет слесаря из домоуправления. Тогда и поговорим!

Подбирая раскиданную обувь, Лида вспомнила, как однажды у нее в парижской квартире вдруг перестала работать колонка. Лида позвонила – отнюдь не в домоуправление, а хозяину, у которого снимала жилье, и тот сказал, что пришлет мастера. Пришел невыразимо красивый, высокий, просто обалденно галантный брюнет, напоминающий Д'Артаньяна как раз накануне его поступления в мушкетеры. Сверкая черными очами, моментально исправил колонку, оставил счет, рассыпался в улыбках и комплиментах и удалился. Спустя полчаса позвонил хозяин и спросил, приходил ли сон ноблес.[8] Лида засмеялась, оценив шутку, но хозяин сказал, что смеяться тут не над чем, ибо красавец-газовщик есть не кто иной, как потомственный аристократ, ле конт – иначе говоря, граф Элия де ля Буйери, владелец замка в Дижоне и обладатель прочного дохода со своих многочисленных виноградников, а в Париже он живет и занимается ремонтом газового оборудования, так сказать, из любви к искусству. У него большая ремонтная фирма, но иногда сон ноблес, мсье ле конт сам ходит по вызовам – тоже из любви к искусству.

А вот слесарь с крестом в спине искусство явно не любил!

Короче, все эти бытовые бедствия достали Лиду до такой степени, что начали даже по ночам ей сниться. К примеру, однажды она увидела сон, будто из стиральной машины вдруг вылилась в разгар стирки вся грязная вода, и Лида оказалась стоящей в этой воде по щиколотку. Она даже ощущала ее противную, мыльную теплоту!

Сон был препоганый, честно говоря. Видеть грязную воду и тем более стоять в ней – это точно к неприятностям. Лида даже проснулась от огорчения. Решила отнестись к предсказанию повнимательней, повернулась на другой бок и уснула… начисто, конечно, заспав предупреждение небес.

Этот день как раз был воскресным. По воскресеньям Лида обычно стирала. Не отступила она от этого правила и сегодня. Загрузила свою «Ардо» первой порцией белья, засыпала порошок, задала программу и пошла пылесосить ковры, которые надо было свернуть и убрать на лето.

Зайдя через час в ванную, она вдруг увидела на полу около машины маленькую лужицу. Откуда-то подтекало!

Лида мгновенно вспомнила сон и насторожилась. Первым делом проверила шланг. С ним все было в порядке. Подтекало явно из маленькой дверцы на корпусе машины. За этой дверцей находился фильтр, в котором оседал всякий стиральный мусор: оборвавшиеся нитки, комочки шерсти, всякое такое. Еще при покупке Лиде было строго наказано продавцами регулярно прочищать этот фильтр. То есть вытаскивать его и вытряхивать все, что там накопилось. Как правило, Лида месяцами забывала это делать, но ровно неделю назад на нее снизошло вдохновение – и она проверила фильтр, освободив его от всякой накопившейся дряни. То есть выражать свое недовольство протеканием фильтра не было никаких оснований. И все же он протекал… Объяснение могло быть только одно: в него снова набилась какая-то гадость. Значит, надо его проверить и еще раз прочистить.

Лида выключила машину: не лезть в прибор под током все-таки ума хватило! Потом отворила дверцу, повернула защелку фильтра и вытащила его наружу.

И… только теперь она узнала, что фильтр служил также затычкой, потому что в две секунды вся вода из стиральной машины вылилась, и Лида оказалась стоящей в ней чуть ли не по щиколотку – в мыльной, грязной, скользко-противно-тепловатой…

Вот и не верь после этого в вещие сны! Лида проворно выскочила из ванной, сбросила носки и тапочки, которые, увы, успели промокнуть, схватила ведро, тряпку и, босая, ринулась обратно: на прорыв, как строители-метростроевцы в кинофильме «Добровольцы». Только те закрывали своими телами и мешками с песком пробоину в стене тоннеля, а Лида принялась собирать воду, плюхая тряпку на пол и почти в ту же секунду отжимая ее в ведро.

При этом она, конечно, ругала себя за то, что не отнеслась с осторожностью к предостережению небес, ниспосланному ей в виде сновидения. С другой стороны, если бы не этот дурацкий сон, она и не подумала бы встревожиться и не потянулась бы шаловливыми ручонками к проклятущему фильтру! То есть сон не предотвратил несчастье, а, скорее, спровоцировал его. Ну не свинство ли это, уважаемые небеса?!

Время шло, она трудилась и трудилась, каждую минуту ожидая, что раздастся звонок в дверь и снизу прибежит сосед Ванька Швец, парень скандальный и занудный. Он был Дева по Зодиаку и мог любой женщине дать фору своим просто-таки патологическим пристрастием к чистоте. К Лиде Иван относился сугубо неприязненно: во-первых, она как-то раз «протекла» на Швеца, набирая воду в ванну и забыв выключить кран, а во-вторых, Ивану, исполнителю одной из главных ролей в «Деревеньке», как правило, не нравились сцены, в которых он должен был играть. Он требовал от сценариста переделки, но режиссер Саныч всегда брал сторону Лиды. Иван отчего-то ополчился из-за этого не на Саныча, а на Лиду и не упускал случая затеять с ней пусть мелкую, но свару. Можно себе представить, что будет, если вода успеет просочиться на Ванькин потолок! И Лида еще быстрее заработала тряпкой.

Но напрасно старалась – звонок раздался-таки. «Может, не открывать?» – с тоской подумала она. И тотчас сообразила, что звонят не в дверь – трезвонит телефон. Значит, Ванька поленился идти наверх. Ну что ж, телефон – это меньшее зло. Авось да удастся умаслить разъяренного Швеца. Посулить ему, к примеру, все-таки переписать эту последнюю сцену под названием «Встреча с водяным», которая ему так не нравится…

И Лида с тяжелым вздохом взяла трубку.

– Алло? – самым покаянным тоном произнесла она, ожидая услышать грубый и злой Ванькин голос.

Однако мужской голос, отозвавшийся ей, если и был грубым, то совсем не злым.

– Добрый день, – медленно, как бы с усилием выговаривая слова, произнес он. – Серегу позовите.

– Вы номером ошиблись, – ответила Лида и бухнула трубку на рычаг с невероятным облегчением оттого, что это звонил не Ванька.

Она ринулась в ванную, чтобы продолжить свой скорбный труд, но в эту минуту телефон зазвонил снова.

Вот елки! Неужели Ванька возбудился все-таки?!

– Алло!

– Девушка, Сергея покличьте, будьте добры! – произнес тот же голос.

– Я же вам говорю – вы номером ошиблись! Набирайте правильно, пожалуйста, – не без раздражения ответила Лида, положила трубку и только сделала шаг в ванную, как раздался новый звонок.

Ну вот теперь точно грозный Швец!

– Алло…

– Девушка, извините, я что, опять к вам попал? – неторопливо произнес все тот же мужской голос. – Что за прибамбасы телефонные, не пойму! Я набираю… – И он назвал ее номер телефона.

Лида вскинула брови. То есть незнакомец звонит правильно. Но какого Сергея он зовет к телефону?!

И вдруг ее словно кипятком обдало.

Как это – какого Сергея?! Да ее собственного брата, Сергея Погодина!

Бог ты мой, вот позор… Она и не поняла… Но все эти годы, что Лида прожила дома, а Сережа был в лагере, никто, ни один человек ни разу не позвал его к телефону. Почему же именно теперь, когда Сергей уже никогда не отзовется?!.

До нее не сразу дошло, что над ухом раздаются короткие гудки, – тот человек положил трубку.

Лида с раскаянием опустила свою на рычаг. Нет, ну что же это такое?! Как она могла забыть о существовании собственного брата? Вот же парадоксы психики! Целыми днями только и занималась тем, что пыталась разобраться в его судьбе, а когда его позвали к телефону, вела себя, как круглая дура! Этот человек, совершенно ясно, не знает о смерти Сергея, может быть, даже об аресте его не знает. Может, это последний друг, остававшийся у ее брата? Может, скажи ему Лида о Сережиной гибели, незнакомец помянул бы его? Вдруг Сереже было бы это приятно – там, где он теперь? Наверняка приятно было бы! А что, если этот человек больше не позвонит?

Звонок! Слава богу!

Лида схватила трубку.

– Послушайте, извините, я просто сразу не поняла вас! – зачастила она. – Вам нужен кто?

– Мне нужна гражданка Погодина, – послышался угрюмый голос Ваньки Швеца. – Это она?

– Да, Ванечка… – промямлила Лида. – А это ты?

– Я, я, – мрачно успокоил Швец. – Знаешь, почему звоню?

– Нет, – быстро сказала Лида. – Насчет завтрашней сцены поговорить? Про русалку? Понимаешь, Ваня, я ее никак изменить не смогу, потому что Саныч дико обидится, это ведь его идея, чтобы тут основная роль была не твоя, а реплики разделили на всех рыбаков, он считает, что так забавней будет… – лепетала она.

– Да я все понял, Саныча мне не сдвинуть! – перебил Швец. – Ну ладно, я не про то. Слушай, у тебя что, опять в ванной потоп?

– Нет! – малодушно заявила Лида. – С чего ты взял?

– С того, что у меня потолок в ванной потемнел, вот с чего, – проинформировал Ванька. – Точнехонько в том самом месте, где ты на меня в прошлый раз протекла.

– Ванечка, ну сам посуди, – противным даже самой себе, заискивающим голосом сказала Лида. – Я сижу за компьютером, вода закрыта, стиральная машинка выключена… – Врать так врать! – Ну откуда там возьмется вода? Может, это из соседнего подъезда протекло? Помнишь, такое было уже в прошлом году.

– Ну, было, – нерешительно пробормотал Иван. – А точно у тебя не льется?

– Да нечему там литься! – со всей мыслимой и немыслимой убедительностью воскликнула Лида. – Хочешь – приходи, проверь.

– Больно надо – ноги бить, – буркнул Иван. – Ладно, подожду: если будет еще сильней протекать, пойду к тем, из другого подъезда, морду чистить.

– И правильно сделаешь! – горячо поддержала Лида. – Давно пора их приструнить! Ну, пока, желаю успеха, мне работать надо!

И быстренько положила трубку.

Полетела в ванную. Ой, ой… почти вся вода уже ушла вниз. Но надо хотя бы навести видимость полной суши, вдруг занудный Ванька все же придет проверять? Замаскировать поскорей все, что можно… Так, а белье недостиранное куда девать?!

Опять телефон! Что, Ванька уже сбегал во второй подъезд и теперь решил довести дело до логического завершения?

Может, не брать трубку? Пусть названивает. Нет, это глупо: не дождавшись ответа, он сразу поймет, что у Лиды рыльце в пушку, и тогда точно притащится.

Обреченно вздохнув, Лида взяла трубку:

– Да… слушаю!

– Девушка, Сергея позо… Мать так и так, да неужели я снова к вам попал?! Да что за номер заколдованный, туда его и сюда! Извините, наберу еще раз.

Тот человек! Это не Ванька, это тот, незнакомый человек! Ну и лексикон у него, кстати сказать…

– Нет, нет, подождите, не бросайте трубку! Вы правильно номер набираете, извините, я просто не сразу поняла, что вам нужен мой брат.

– Бра-ат? – радостно протянул голос. – А, понял. Еж твою сзади и спереди! Ты Лидочка, правда? Лидочка, которая жила аж в Париже? Мне Сережа про тебя рассказывал. Хорошая девочка Лида, он так тебя называл. Очень рад тебя слышать, очень. А я Григорий. Не говорил Серега про меня? Ну, как там у вас дела? Как Сережка, очухался хоть немного? Как его здоровье? Он дома?

– Нет, – тихо сказала Лида. – Его нет.

– Эх, жалость какая! А он когда вернется? Главное дело, у меня поезд через два часа, а так надо бы повидаться!

– Извините, Григорий, – с усилием выдавила Лида. – Сережа не вернется. Он… умер. Еще в феврале. Так что… вот.

Тишина в трубке длилась так долго, что Лида решила, что этот неизвестный Григорий от потрясения потерял дар речи.

– Алло? Вы слушаете? Григорий?

– Да, я здесь, – медленно отозвался тяжелый голос. – Как умер Серега? Что с ним было? Сердце не выдержало?

Лида сглотнула. Кто он, этот человек? Если она никому не сказала о самоубийстве брата, неужели скажет какому-то там Григорию? И все-таки наплести каких-то совсем уж баек не поворачивался язык.

– Сережа угорел, – пробормотала она. – Поехал в деревню, лег спать, а вьюшку закрыл слишком рано.

Григорий начал материться. Это было что-то жуткое – слушать эти слова, которые впервые в жизни не оскорбляли слух Лиды, а падали где-то рядом – словно комья земли на крышку гроба. Сережиного гроба. И она даже не сразу расслышала среди этого тяжелого, погребального грохота другие слова.

– Так, значит, она все же загрызла его, эта волчица… – в сердцах бросил Григорий. Лида ощутила, как ее сердце медленно пропустило один удар.

– Что? – тихо спросила она. – Что вы сказали? Кто его… загрыз?

– Не знаешь? – выдохнул Григорий. – Он тебе, значит, ничего не рассказал? Зря… Ну, видно, так решил. А мне вот что скажи. Как нам с тобой пересечься? Я деньги Сереже должен. Он когда выходил – оставил мне гроши на всякий пожарный. К счастью, они мне не понадобилось. Привез обратно. Раз его нет – тебе передам. Домой к тебе не поеду – незачем мне у тебя там светиться, народ пугать. Да и времени в обрез, мне еще надо к ментам, печать в бумажке шлепнуть. Вот что скажу: приезжай на вокзал через час. На Московский. Я уезжаю с барнаульским поездом. Будет время поговорить. Деньги заберешь, а я тебе еще кое-что расскажу. Не хотел говорить, а теперь, думаю, – надо! Ты ведь небось про своего брата мало что знаешь, коли спрашиваешь, какая волчица его загрызла? Приезжай, хорошая девочка Лида! Не пожалеешь… Жду тебя около справочного бюро. Все, отбой бараку!

И он положил трубку, а Лида еще какое-то время так и стояла, сжимая свою вспотевшими пальцами.

Отбой, барак… Мат, подобного которому она в жизни не слышала… Этот мужик был вместе с ее братом там, на зоне. Это о нем предупреждал Сережа, о нем говорил: «Деньги, которые ты посылала, – спасибо за них, большое спасибо! – они почти все целые остались, я их отдал там одному человеку. Он в мае должен выйти, обещал привезти. Он хороший парень, он мне там другом был. Если появится такой Гриша Черный, скажет, должок, мол, привез – ты его не бойся, значит, это он, ты с ним без опаски встреться».

Сережа, значит, уже тогда был убежден, что с Григорием не увидится. Он уже тогда решил это с собой сделать. А Лида не поняла, что-то прочирикала в ответ: мол, ты сам с Григорием с этим встретишься! А он уже знал, что не встретится никогда…

Ну что ж. Хоть и страшно, и больно, и жутко от этой вновь проснувшейся боли, хоть и не хочется видеть человека, который напомнит ей о том, каким вернулся домой Сережа, но не исполнить последнюю просьбу брата ей никак нельзя.

К тому же… эти слова о волчице! Что они значат? Имеют какую-то связь с песней? Имеют какое-то отношение к Майе Майданской?

Гадать бессмысленно. Надо просто поехать на вокзал. Но сначала… но сначала все же вытереть пол в ванной!

Дело уже не в страхе перед Ванькиным гневом. Просто ничто так не ставит на место мысли и чувства, как простая, можно сказать, тупая и однообразная домашняя работа.

31 декабря 2002 года

– Олег, сядь за руль, хорошо? – тихо сказала Майя, когда они вышли из пятой больницы. – У меня почему-то сил нет.

– Маечка! – Олег резко остановился, вцепился в ее руки. – Да что он тебе сказал?!

– То же, что и тебе, – пожала она плечами, призвав на помощь все свои актерские таланты. – С легкими все в порядке, просто очень сильно ударило по связкам из-за этого обострения аллергии.

– Почему же ты на себя непохожая от него вышла? – допытывался Олег. – Ну? Почему?

– Господи, радость моя, ну ты что, не понимаешь? Мне было страшно. Очень страшно! Я как встала перед этим, как его там, электронно-оптическим излучателем, подумала: а вдруг что-то серьезное? Туберкулез или, не дай бог…

– Не дай бог! – торопливо перекрестился Олег. – Даже и говорить о таком не смей!

Голос его задрожал, прервался.

Майя метнула на мужа быстрый взгляд и тотчас опустила глаза.

Конечно, она ничего Олегу не скажет. Ни сейчас, ни потом, даже если подтвердятся подозрения Виталия.

«Если подтвердятся»? Ты что, думаешь, Виталий что-то преувеличил? Да нет, пожалуй, он чего-то недоговаривал…»

Неужели картина и в самом деле была так ужасна?!

Тем временем Олег открыл машину, помог сесть Майе, сам забрался за руль. Выехал на улицу Нестерова, развернулся. Подъезжая к Малой Печерской, спросил:

– Домой или в клуб?

– Домой, – кинула Майя. – С Анатолием я все сегодня обсудила. Новая программа составлена, ведущего он нашел – какой-то парень из ТЮЗа.

Олег слушал вполуха – был совершенно поглощен машиной. Водить он научился недавно и за рулем чувствовал себя не очень уверенно.

Майя исподтишка поглядывала на мужа.

Как бы то ни было, весь этот ужас ей придется переносить одной. Олег слишком впечатлителен, слишком чувствителен, да что там – слишком молод и слаб, чтобы послужить Майе надежной опорой. Не он будет утешать жену в последние минуты ее жизни – она его: «Не плачь, мой любимый, мой маленький, я с тобой…»

Нет, в том-то и беда, что Майи с ним больше не будет. Как же он останется один?!

«Да уж как-нибудь останется, – отозвался из глубины души тихий, чуточку насмешливый голос. – С твоими деньгами – вернее, с деньгами Майданского…»

Майя зажмурилась.

Вот уж действительно – словно проклятье на них какое-то, на этих деньгах. Никому не приносят счастья – ни тестю покойному, ни мужу, ни ей, которой достались они окровавленными. Сначала были забрызганы ее собственной кровью – девственной. Потом кровью Валерия, убитого Сергеем Погодиным. Потом…

Ладно, не стоит об этом!

Сейчас главное – поскорей попасть домой. Забраться в постель вместе с Олегом, прижаться к нему, оплести руками и ногами. Как это чудесно – засыпать в его объятиях и сквозь сон ощущать, что он и ночью держит ее, цепляется за нее своими горячими, живыми руками. Вот именно – держит, защищает от других рук, которые тянутся к ней из могил… Как это чудесно даже и сквозь сон чувствовать его губы на своих губах!

«А рак легких заразен или нет?» – спросил тот же тихий голос.

Не может быть! Нет у нее никакого рака. Наследственность?.. Чепуха все это. Наверняка Виталий все-таки ошибся. Он же сам сказал, что нужно сделать томографию. Значит, не был уверен в своих выводах.

А если не уверен, какого черта не сдержался? Почему вел себя так, словно уже стоит над гробом Майи и произносит прочувствованную речь? Только что слезы не утирал! Мог бы, кажется, дотумкать, каково будет ей услышать этот практически смертный приговор – да еще перед самым Новым годом. Где-то Майя читала, что главный принцип врача должен быть не столько – помоги, сколько – не навреди. А Виталик что сделал?! Вот именно что навредил. Ей и так-то было плохо из-за этой поганой полыни, а теперь вообще весь праздник отравлен.

Друг детства, называется! Да самый лютый враг не смог бы подгадить Майе более виртуозно, чем этот старинный приятель!

Как нарочно, главное…

Ерунда насчет нарочно, но все-таки… а может, это в Виталике говорила та самая профессиональная аморальность, о которой Майя читала в какой-то книге или статье – довольно давно читала, несколько лет назад. Профессиональная аморальность – это когда учителя ненавидят своих учеников и с наслаждением ставят им двойки, профессора ненавидят студентов и «заваливают» их на экзаменах, продавцы ненавидят покупателей и хамят им, работники ЖЭУ ненавидят жильцов и отравляют им существование как могут, ну а врачи ненавидят больных и ловят огромный кайф от их страданий. Это своего рода психоз…

«Ага, рыбак рыбака видит издалека! – сердито подумала Майя. – У меня у самой что-то вроде психопатической аллергии, вот я и вижу везде, кругом таких же свихнутых! Скоро мне вообще заговоры будут мерещиться. Враги кругами ходят…»

И нахмурилась, понимая, что шутка не удалась. Все это время она гнала от себя мысль о невероятном попадании в цель того неизвестного человека, который именно ей, никому иному, нечаянно пролил на шубу не что иное, а именно полынное масло. А если… а вдруг…

Она не знала, что – если, что – вдруг. И в очередной раз отмахнулась от страшных мыслей, взглянув на встревоженного Олега.

Впереди – новогодняя ночь. Их вторая новогодняя ночь. Уже вторая!

– Я тебя люблю, – прошептала тихо-тихо, одними губами: так она шептала ночью над ним, спящим. – Люблю. Люблю…

Отстранилась, когда он потянулся поцеловать.

– Пойдем домой. Пойдем скорее.

А скорее не получилось.

Подходя к подъезду, Майя увидела через стеклянную стену фигуру консьержки, уткнувшейся в книжку, да так и ахнула:

– Олежек, я совершенно забыла про Надежду Федоровну! Ее надо поздравить, она не переживет обиды, а я и не подумала зайти в магазин! Сбегай, а? Вон туда, через дорогу, в булочную. Купи коробочку «Рафаэлло», она их обожает. И розовый мартини. Запомни, не белый, а розовый! Только быстренько, ладно?

Олег кивнул и послушно кинулся к перекрестку.

Майя шагнула было к машине – пересидеть, подождать, – но в это время консьержка вскинула голову от книжки, вгляделась своими дальнозоркими глазами и радостно замахала Майе.

Вот зараза, увидела ее. Теперь шмыгнуть в «Пежо» будет невежливо. А, ладно, Олег максимум через десять минут прибежит, можно пока потрепаться с Наденькой, потянуть время.

Набрала код замка, повернула особый ключик, который был только у жильцов.

– Майя Михайловна, дорогая! С Новым годом наступающим! – Консьержка двинулась в Майе с распростертыми объятиями, обшарила взглядом протянутые к ней руки (пустые) и чуть заметно оттопырила губки – надулась. Но тут же преодолела себя. Может, чуяла, что еще не вечер, еще не все потеряно? – Желаю всего самого доброго, самого счастливого! Благополучия, преуспевания, любви! А главное – здоровья!

– Да, здоровье мне и в самом деле не повредит, – кивнула Майя. – Слышите, как я говорю? Простудилась, наверное.

– Ой, а как же вы будете петь? – сделала большие глаза консьержка. – У вас же, наверное, сегодня программа?

– Программа пройдет без меня, – с самым счастливым видом сообщила Майя. – А мы с Олегом посидим дома. Может, кого-нибудь из друзей позовем, так что, если нас будут спрашивать, вы открывайте, хорошо?

– Конечно! – кивнула консьержка. – Кстати, а вас нашла та женщина?

– Какая? – рассеянно спросила Майя, косясь на окно, не бежит ли от магазина Олег со спасительными «рафаэлками» и бутылочкой.

– Ну, приятельница ваша, которая вас позавчера искала. Ой, у нее такой обаятельный муж, такой деликатный! Сама-то она… – Консьержка многозначительно подняла брови. – Извините, я, конечно, не должна так говорить о вашей знакомой, но просто удивительно, что вы, женщина такая интеллигентная, тонкая, элегантная, общаетесь с такой особой. Она была пьяная – вы просто не представляете, до какой степени. С трудом брела. Одета… – Надежда Федоровна с ужасом закатила глаза. – Шуба, конечно, норковая, ничего не скажу, но такое ощущение, что с чужого плеча. Болталась на ней, как на вешалке. В сапогах, вот таких же остроносеньких, модненьких, как у вас, на таком же высоконьком каблучке, она еле передвигалась. Косметики столько, что просто удивительно, как она могла моргать и рот открывать. Как будто проказу скрывала, до такой степени наштукатурилась. Прическа вообще жуть, будто ей соперница космы выдирала. Конечно, это можно понять, если рядом такой мужчина…

Надежда Федоровна опять закатила глаза – на сей раз с неподдельным восторгом.

– Что же за мужчина такой у нее был? – засмеялась Майя, мысленно перебирая всех своих приятельниц – кстати, очень немногочисленных. Такая уродина, какую описывает Надежда, – и при потрясающем мужике? Что-то не припоминается.

Да где там Олег? Неужели в магазине очередь?

– Ой, знаете, он был такой… такой… – продолжала причитать Надежда. – Очень элегантный, в такой красивой черной куртке, и интеллигентный, это сразу видно. И при этом краса-авец… ну прямо Керк Дуглас.

– Майкл Дуглас, – поправила Майя.

– Нет, Майкл – он какой-то слишком сладкий, приторный, – уточнила Надежда, и Майя уткнулась в меховой воротник, пряча улыбку: слова о приторности из уст любительницы «Рафаэлло» в сочетании с розовым мартини звучали, мягко говоря, фарисейски. – Я имею в виду его отца, который играл в «Спартаке».

– Футболист, что ли? – хихикнула Майя.

– Да в фильме «Спартак»! – воскликнула доверчивая Надежда Федоровна. – Смотрели такой фильм?