/ / Language: Русский / Genre:love_history / Series: Преступления страсти. Месть за любовь

Роковая любовь (Нинон де Ланкло, Франция)

Елена Арсеньева

«Возлюбленных все убивают», — сказал однажды Оскар Уайльд и этими словами печально и гениально сформулировал некое явление, которое существовало столетия до него и будет, увы, существовать столетия после. Будет существовать всегда, доколе есть на свете любящие и любимые, потому что не всегда любовь обоюдна и не всегда приносит она только счастье. Человек — существо несовершенное. И, к сожалению, не слишком-то доброе. Если он обижен тем, что его недооценивает любимая или любимый, если на его чувства не отвечают, он склонен озлобляться, а порою и мстить.

Месть за поруганную любовь — преступление ли это? Разве не следует наказать того, кто предал тебя, кто изменил?.. Во все времена каждому покинутому человеку кажется, что его страдания самые тяжелые, а обидчик — невиданный доселе злодей. Имена жестоко отомстивших за свою любовь, а также пострадавших за нее у всех на слуху: прекрасная Маргарита Наваррская; тайные супруги Абеляр и Элоиза; не вынесшая позора жена князя Андрея Боголюбского — Улита; безответно влюбленная в русского мужа, и отомстившая ему за это, царица Тамара… Да, возмездие вершилось. Но всегда ли мститель получал истинное удовлетворение?


Елена Арсеньева

Роковая любовь

(Нинон де Ланкло, Франция)

— Нинон… Боже мой! Нинон, вы ли это? Помните меня?

— Маркиз де Жерсей… Неужели вы думаете, что я могла забыть вас? Я вас узнала с первого взгляда!

— Вы мне льстите, дорогая, ведь за те двадцать лет, что мы не виделись, я порядком постарел.

— Все стареют, маркиз, все стареют… — проговорила изящная дама с яркими синими глазами, нежным лицом и темными, небрежно уложенными кудрями. Она была поразительно хороша, и редкий мужчина, гуляющий в ту пору по Тюильри, не задерживал на ней восхищенного взгляда.

— Все, кроме вас, прекраснейшая! — усмехнулся человек с лицом, столь щедро изборожденным морщинами, что оно казалось изрезанным резцом. — Вы все такая же, вы все такая же, какой были во время наших незабываемых свиданий. Ничуть не изменились! Увидев вас, я уж решил было, что годы обратились вспять. Этих двадцати лет как не бывало!

— Что?! — раздался рядом недоверчивый возглас, и прекрасная дама повернула голову.

На нее изумленно и восторженно смотрел молодой человек, одетый столь же роскошно и изысканно, как и маркиз де Жерсей. Вообще между ними наблюдалось изрядное сходство, вот только глаза у молодого человека были не темными, как у маркиза, а синими, чем-то напоминающими глаза дамы.

— Дорогая моя, — сказал де Жерсей, — позвольте вам представить моего воспитанника. Альберт де Вилье — сын одной… одной моей давней приятельницы, которой… которой давно нет с нами. Я был в некотором долгу перед его матерью, а потому присматриваю за ним. Прошу извинить неотесанность молодого человека, он буквально несколько дней назад прибыл из провинции, из моего бургундского имения. У меня хватило времени только отправить его к хорошему портному и куаферу, однако заниматься его манерами было пока недосуг. Поэтому он и позволил себе прервать нашу беседу.

— Да будь я воспитан при дворе и проходи курс хороших манер у самого шевалье де Лозена, которого считали воплощением куртуазности, и то я потерял бы власть над собой, увидев вас, мадам де Ланкло! — пылко и вполне комильфотно воскликнул юноша.

У него был приятный голос, правильные черты, чудесная улыбка. Но самым красивым в его лице были все же глаза.

— О, вы знаете меня? — улыбнулась дама, которую и в самом деле звали Нинон де Ланкло. — Однако не стоит называть меня мадам. Я никогда не связывала себя узами брака.

— И материнских чувств… — пробормотал де Жерсей, как пишут драматурги, «в сторону».

— Это потому, что нет на свете мужчины, который оказался бы достоин такой красавицы, как вы, мадемуазель! — пылко воскликнул Альберт. Он, кажется, не слышал слов своего опекуна, а если даже и слышал, то не обратил на них никакого внимания.

Однако слуха Нинон они явно достигли, потому что она повернулась к Жерсею и чуть приподняла брови. Тот в ответ еле приметно кивнул.

По лицу Нинон прошла тень, что вряд ли кто мог заметить: красавица безупречно владела собой. Миг — и лицо ее выражало все то же милое спокойствие, которое составляло непременную часть его очарования.

— Ну что ж, маркиз, — проговорила Нинон приветливо, — я рада, что вы вернулись в Париж. Надеюсь видеть вас у себя на улице Турнель.

— Можете не называть вашего адреса, — улыбнулся маркиз. — Я помню его. Помнил все годы и мечтал снова побывать в вашем уютном домике. Благодарю за приглашение.

— Благодарю за согласие навестить меня, — улыбнулась Нинон, подавая ему руку для поцелуя. — И приводите с собой вашего протеже, — проговорила она, любезно улыбаясь, и лишь тот, кто знал ее очень, очень хорошо, расслышал бы в последних словах нотку принуждения и понял, что Нинон просто отдает дань вежливости. Но радость, которой озарилось лицо молодого человека, невольно тронула ее, она улыбнулась…

При виде этой улыбки Альберт де Вилье метнулся вперед, едва не оттолкнув своего патрона, и упоенно припал к тонким пальцам Нинон, обтянутым перчаткой и унизанным перстнями. Над его склоненной головой маркиз и Нинон обменялись взглядами. В глазах красавицы снова мелькнула тревога, но де Жерсей так лукаво подмигнул, так заразительно ухмыльнулся, что Нинон не могла не улыбнуться в ответ, и тревога ее прошла, словно и не появлялась.

А между тем тревога была вещая, и прекрасная Нинон еще вспомнит тот день как один из самых несчастных в своей жизни. Однако ей было чуждо чувство предвидения, она никогда не отягощала себя избыточными размышлениями… может быть, потому и была так красива — так невероятно красива! — и выглядела столь молодо… ну не более чем на тридцать… а между тем ей было уже пятьдесят шесть.

Да, беззаботность — одна из лучших помощниц красоты!

Беззаботность частенько ассоциируют с глупостью, но уж глупой-то Нинон (так маленькую Анн де Ланкло называли родители, и это кокетливое имя всю жизнь шло ей куда больше, чем высокомерное Анн), кажется, никогда в жизни не была, даже во младенчестве. Ее отец, туренский дворянин Анри де Ланкло, женился на девушке, урожденной Ракони, из древней орлеанской фамилии. Потом они переехали в Париж, и здесь-то 15 мая 1616 года родилась на свет их девочка — маленькая, хрупкая, словно цветок или фарфоровая игрушка.

Нинон росла словно бы меж двух огней. С одной стороны, ее баловали безмерно. Анри де Ланкло по взглядам своим был типичный философ-эпикуреец, который превыше всего ставил свое удовольствие, мало заботясь о том, что скажет свет. К такому же наплевательскому отношению к людской молве и к заботе (вернее, не заботе) о доброй репутации он приучил дочь. А вот матушка всегда помнила о своем знатном происхождении и была самых строгих правил, высокой нравственности и крайней религиозности. Она мечтала, что Нинон станет монахиней… но жизнь вдребезги разбила мечты матери. Нинон не усвоила никакого страха перед неумолимым Провидением и, может быть, поэтому стала однажды жертвой его мести. Но это случится еще не скоро, а пока ей гораздо более по сердцу была та легкая и приятная жизненная философия, которую внушал отец. Музыка, пение, танцы, декламация прелестных стихов — вот чему ее учили по настоянию Анри де Ланкло. Однако сама Нинон утаскивала из отцовской библиотеки Платона и пыталась проникнуть в суть его философии. Если и не проникла, то нахваталась склонности к отвлеченным рассуждениям, чем потом, гораздо позднее, поражала мужчин, которые не ожидали встретить даже подобие ума в ее хорошенькой головке. В те времена ум в женщине был не только не нужен, а считался даже чем-то предосудительным. Женщине следовало быть разумной, расчетливой, сообразительной, но совсем даже не умной. Потому Нинон скрывала свое знакомство с Платоном, а ее собственная библиотека состояла из сборников модных стихотворений — элегических, любовных и шуточных — и таких сочинений, как «Искусство нравиться и любить», «Истории знаменитых своим легкомыслием или любовью женщин» и многие другие. Обладая изумительной памятью, она знала почти наизусть все прочитанные книги и знай пересыпала свою речь сведениями, из них почерпнутыми. Это, конечно, до слез огорчало ее дорогую матушку и казалось ей греховным.

Ну а вкусы Нинон в одежде доводили мадам Ланкло до слез. Она уповала лишь на то, что своенравная девица выйдет замуж — и супруг заставит ее посерьезнеть. Небось при законном муже не больно-то побегаешь в платье с декольте чуть не до пупа! Матушка втихомолку присматривала для дочери жениха среди отпрысков семей самых суровых нравов, искренне полагая, что действует к ее пользе. Ей и в голову не приходило посоветоваться с Нинон, иначе она узнала бы, что напрасно тратит время. Уже тогда у Нинон сформировались совершенно четкие взгляды на то, как и по какому принципу нужно искать супруга. Позднее, усвоив склонность к отточенным фразам, она выразит эту мысль в следующем афоризме: «Благоразумная женщина не избирает себе мужа без согласия своего рассудка, как любовника без согласия своего сердца».

Своего рассудка… своего сердца… Нинон не намерена была ни отцу, ни матери позволить распоряжаться своей судьбой! К тому же все добропорядочные знакомые казались ей невыносимо скучными. Впрочем, она была не против добродетели и даже молилась иногда: «Боже, позволь мне стать добродетельным человеком — но не добродетельной женщиной!»

Своенравие дочери доводило до слез матушку, они беспрестанно ссорились. Но Анри де Ланкло оказался мудрее. У него были свои планы относительно красотки-дочери, и он постепенно, исподволь начал претворять их в жизнь, задумав сделать из нее светскую красавицу.

На такое понятие, как нравственность (пусть даже и собственного дитяти), он, повторимся, смотрел весьма снисходительно и даже, не побоимся так сказать, насмешливо. А потому однажды привел ее в квартал Марэ… Центром светской жизни в квартале Марэ была Королевская площадь (ныне площадь Вогезов). Прогулки, свидания, стычки мушкетеров с гвардейцами — вот что здесь обычно происходило. А кроме того, здесь находился некий дом, где собирались такие же, как мсье де Ланкло, любители жизненных удовольствий и сосредоточивалось все, что было в Париже прекрасного, изящного и богатого. Нинон немедленно провозгласили первой красавицей и начали за ней ухаживать. Судьба всякой девушки из «Дома Эпикура» — так назывался клуб — была предрешена, однако некоторые молодые люди так влюбились в нее, что пожелали повести к алтарю. Однако она не имела ни малейших намерений связывать себя с вертопрахами, пусть даже весьма состоятельными. Узы брака безумно пугали ее — как и всякие другие узы. Она отказала всем — кроме одного. За ней начал ухаживать человек очень знатный, принадлежащий к древнему роду, — герцог Шатильон, Гаспар Колиньи, внучатый племянник знаменитого адмирала Гаспара Колиньи, убитого в Варфоломеевскую ночь. Когда молодой Колиньи встретился с Нинон, родители уже устраивали его брак с Елизаветой-Анжеликой де Монморанси, сестрой герцога Люксембургского. Однако Гаспар так очаровался Нинон, что решил жениться на ней. Анри де Лакло пришел в восторг, немедленно распростился со своей апологией свободной любви и благословил дочь. Однако он плохо знал собственное дитя! Когда Гаспар явился к девушке с предложением руки и сердца, она посоветовала ему жениться на мадемуазель де Монморанси, однако немедленно сделаться любовником мадемуазель де Ланкло.

— Во-первых, женившись на мне, вы восстановите против себя два знатных рода, — сказала рассудительная красавица. — Во-вторых… брак и любовь — это дым и пламя. Я вовсе не желаю, чтобы наши отношения были «задымлены», ведь я… люблю вас!

Не успел изумленный Гаспар опомниться, как она бросилась ему на шею, и спустя самое малое время, которое потребовалось для того, чтобы поднять юбки ей и расстегнуть кюлоты ему, стала любовницей молодого герцога.

Но поскольку, следуя убеждению самой Нинон, «женщины чаще отдаются по капризу, чем по любви», однажды ее каприз прошел, и любовники расстались.

Герцог очень страдал… но его страдания просто ничто по сравнению с горем доброго Анри де Ланкло. Он так и не смог оправиться от разочарования и вскоре покинул сей свет, совершенно не предполагая той блестящей карьеры, которую сделает дочь, и тех богатых урожаев, которые она пожнет на ниве любовной. Почти тотчас последовала за ним и высоконравная матушка, которая, наоборот, предвидела тот «тернистый путь», который пройдет ее дочь. Она могла только молить Господа наставить Нинон на путь истинный, однако Всевышний, похоже, был в ту минуту занят судьбой какого-то другого человека, потому что позволил Нинон вести себя так, как ей заблагорассудится.

Итак, «полное собрание человеческих совершенств», как называли Нинон многочисленные поклонники, осталась одна-одинешенька. Ей было шестнадцать… Ну и, разумеется, со всех сторон налетели покровители, как пчелы на великолепный цветок. Герцог Шатильон дал ей наилучшие рекомендации, и Нинон их блистательно оправдывала.

Она жила, не бедствуя. С наследства, оставленного отцом, Нинон получала ежегодно 10 000 ливров, кроме того, всегда находились желающие осыпать ее подарками и золотом. Но в том-то и состояло отличие Нинон от прочих куртизанок того времени (к примеру, от ее подруги, знаменитой Марион Делорм) — она не брала денег от мужчин. «Любовь — самая рискованная торговля, — рассуждала она, — оттого-то банкротства в ней столь часты». Она никому не желала быть обязанной ничем, кроме нежных чувств и приятных воспоминаний. Строго говоря, ее и куртизанкой назвать было нельзя. Однако она обладала тем достоянием, которое ни за какие деньги не купишь: умом и хорошим вкусом, а потому вела себя достаточно скромно… и в то же время изысканно. «Скромность везде и во всем, — так полагала она. — Без этого качества самая красивая женщина возбудит к себе презрение со стороны самого снисходительного мужчины».

Скромность была одним из тех цветов, которыми себя украшала «изящная, превосходно сложенная брюнетка, с цветом лица ослепительной белизны, с легким румянцем, с большими синими глазами, в которых одновременно сквозили благопристойность, рассудительность, безумие и сладострастие, с ротиком, украшенным восхитительными зубками и очаровательной улыбкой. Нинон держалась с благородством, но без гордости, обладая поразительной грацией», — так описывал ее Сен-Эвремон, временный любовник, оставшийся на всю жизнь другом и воспевателем ее красоты и ума.

Купив домик номер 36 на улице Турнель, в том же квартале Марэ, который Нинон обожала с детства, она собрала вокруг себя не только воздыхателей и обожателей, но и выдающихся по уму людей, привлекая их, как бабочек, ярким огоньком своего ума. Посетители ее салона получили прозвище «турнельских птиц», которым гордились не меньше, чем посетители отеля Рамбуйе кличками «дражайших» и «жеманниц». Дебарро, Буаробер, супруги Скаррон… Мадам Франсуаза Скаррон станет спустя несколько лет фавориткой короля, известной как мадам де Ментенон, и прославится своим ханжеством… но в пору дружбы с Нинон она отнюдь не была ханжой, ведь в доме на рю Турнель унынию и лицемерию просто не было места. Бывали тут Дезивто, Саразэн, Шапель; Сен-Эвремон и Мольер были постоянными гостями Нинон. Именно здесь Мольер впервые прочел своего «Тартюфа», вызвав горячие аплодисменты. Нинон аплодировала громче всех, в каждой сцене встречая собственные рассуждения, превосходно схваченные гениальным комедиантом. Мольер не раз выводил ее в своих пьесах. Например, очаровательная Селимена в «Мизантропе» не кто иная, как «царица куртизанок» Нинон де Ланкло.

Да, многие ее высказывания, удивительно точные и забавные, можно встретить в произведениях Лабрюйера и Мольера, поскольку они, люди творческие, подобно пчелам, собирали нектар для своих творений на всех встречных цветах и часто записывали то, что говорила остроумная Нинон.

Попасть в ее салон не возражал бы и кардинал Арман де Ришелье, который, несмотря на свое высокое духовное звание, прославился как величайший женолюб. Ришелье был убежден, что покупается все, что угодно, и через свою любовницу Марион Делорм прислал Нинон 50 тысяч экю, уверенный, что она немедленно пригласит его в свою постель или сама ринется в постель кардинала. Нинон с негодованием вернула деньги, заявив, что она «отдается, но не продается». Граф де Шавеньяк пишет в своих мемуарах: «Этот великий человек (Ришелье), умевший доводить до конца самые крупные начинания, тем не менее потерпел поражение, хотя Нинон никогда не страдала от избытка целомудрия или благопристойности; напрасно он предлагал через ее лучшую подругу Марион Делорм пятьдесят тысяч экю, она отказалась, потому что в то время у нее была связь с одним советником Королевского суда, в объятия которого она бросилась добровольно…»

Отдается, но не продается…

О, с каким пылом она это делала.(в смысле, отдавалась)!

«Поэты безумны, коль скоро они вручили Амуру лук, колчан и светильник. Могущество Бога заключено в повязке на глазах», — напишет однажды Нинон в своих знаменитых «Афоризмах». Бывало так, что, расставаясь с тем или иным любовником, Нинон корила себя за слепоту и безоглядность, с какой бросилась она в авантюру. Так случилось, когда она безумно увлеклась графом Филибером де Граммон. Ей в то время было 24, ему — 19. Весь ее жизненный опыт, поднакопившийся к тому времени, не смог подсказать, что обворожительный блондин с ангельской внешностью — сущий дьявол. А впрочем, ей еще суждено было прийти к выводу, что «в любви, как и во всем, опыт — врач, являющийся после болезни». Но Филибер, как ни странно, был любим ветреной Нинон довольно долго и весьма верно. Права была она, говоря: «Пороки, так же как и достоинства, иногда имеют привлекательность». Не принимая деньги от мужчин, этого мужчину она содержала на свои деньги. Но однажды ей стало казаться, что содержимое ее шкатулки убывает с поразительной быстротой… «Когда любишь, не думаешь ни о чем. Если начинаешь задумываться, значит, уже не любишь». Видимо, так… Нинон стала присматриваться к любовнику, и он попался однажды ночью: полагая, что Нинон спит, украл из ее шкатулки сто пистолей.

Утром, уходя, граф с привычной нежностью поцеловал Нинон и сказал ей:

— До свидания.

— Нет, не до свидания, — сухо ответила Нинон, — а прощайте.

— Но почему?! — вскричал де Граммон.

— Ответ в вашем кармане.

Не денег было ей жаль, а обманутого доверия. Не зря же она исповедовала такое правило: «Лучше быть обманутым, чем оскорблять друга своим недоверием».

Ну что ж, она осталась обманутой и навсегда простилась с Граммоном.

Любопытное это было время! Постепенно слава о красоте, грации и изяществе де Ланкло распространилась по всему Парижу. Модные и знатные дамы добивались знакомства с нею, чтобы, как они говорили, научиться у нее хорошим манерам. Матери для того же приводили к ней своих дочерей, только что выпущенных из монастырей. Разумеется, Нинон никогда не пускала их дальше прихожей, не желая, как она сама говорила, чтобы невинность дышала воздухом, отравленным страстью и заряженным легкомыслием. Она сама отрицала общественные предрассудки, однако знала и их силу, и власть над людьми.

Услужливый дурак опаснее врага… Глупость мамаш причинила Нинон немало неприятностей. И без того она имела массу завистниц ее красоте, молодости, независимости. А тут еще пошли слухи, будто она совращает с пути истинного невинных девиц. Разговоры дошли и до королевского дворца. Кое-кому (не без участия оскорбленного герцога Ришелье) удалось убедить Анну Австрийскую, бывшую в то время регентшей Франции, что пора положить конец распутству «этой девицы». Королева-мать через своих приближенных предложила куртизанке добровольно уйти в монастырь кающихся девушек. Нинон возражала: во-первых, она не девушка, во-вторых, ей не в чем каяться. Но уж ежели королеве так хочется упрятать ее в монастырь, то она с удовольствием уйдет в обитель кордельеров (то был мужской монастырь, пользовавшийся самой дурной репутацией).

За столь вызывающую дерзость Нинон могло последовать суровое наказание, но у Нинон при дворе были не только враги и завистники, но и друзья и почитатели, которые умилостивили королеву.

Одним из таких друзей был знаменитый Конде, герцог Энгиенский. Когда он вернулся в Париж вскоре после битвы при Рокруа (1643), овеянный славой, Нинон стала для героя лучшей наградой. Герцог сходил по ней с ума, однако она прекратила связь с ним уже через несколько недель. Для такой пылкой красавицы герцог был любовником слишком величественным, а главное — слишком упоенным собственным величием.

«Его поцелуи замораживают меня, — жаловалась она. — Когда он подает мне веер, кажется, что вручает маршальский жезл».

Они расстались, но герцог продолжал любить Нинон и оказал ей немало услуг, в том числе — отвратил гнев королевы.

А между тем Нинон не просто так покинула его, а ради другого мужчины. Звали его маркиз Анри де Севинье, и в ту пору он был просто мужем Мари де Рабутен, но никто не знал, что в будущем она станет знаменитой писательницей, доведет так называемый эпистолярный стиль до высокой степени совершенства и даже в энциклопедии попадет. Но в ту пору очень многие писали красивые письма, Да вот та же Нинон! Причем самое смешное, что вдохновил ее на писательство тот же маркиз Анри де Севинье. Видимо, было в нем что-то такое… взывающее к эпистолярному жанру.

Из прелестных посланий можно очень многое узнать о «серьезной жрице любви», как называли Нинон. Редкостная все же была женщина!

Вот один образчик ее творчества. «Вы полагаете, многоуважаемый, что нашли неопровержимое доказательство, ставя мне на вид, что над собственным сердцем вы не властны: нельзя его подарить кому хочешь, и потому вы не свободны в выборе предмета влечения… Что за оперная мораль! Оставьте трюизм женщинам, которые всегда готовы оправдать свои слабости; им нужно иметь на что ссылаться. Это напоминает того доброго дворянина, которого описал Монтэн: когда его трепала подагра, он так сердился, что готов был закричать: проклятая ветчина!

Значит, все дело в сердечном влечении… Говорят, это сильнее меня… Можно ли управлять своим сердцем? Когда женщины приводят столь веские основания, то им не решаются возражать. Они даже так утвердили эти положения, что если бы кто захотел их оспаривать, то очутился бы в противоречии со всем светом. Но почему странные утверждения находят столько сторонников? Да потому, что весь свет заинтересован. Не замечают, что подобные извинения, далеко не оправдывая ошибок, укрепляют сознание своей неправоты; и не забывайте, что на судьбу ссылаются только тогда, когда дело идет о худом выборе. Упрекают природу, когда дело идет о беспорядочной склонности, и в то же время приписывают своему собственному уму всю честь разумной любви. Мы хотим оберегать свободу только для того, чтобы ее обманывать. Если же мы совершаем глупость, то нас вынуждает к тому неодолимая сила. Мы бы могли сказать о природе то же самое, что сказал Лафонтэн о счастье…

Добро создаем мы, а зло — природа. Мы правы всегда, неправа — лишь судьба.

Вы можете заключить, что я не соглашаюсь с суждением большинства. Любовь непроизвольна — это, разумеется, я признаю, т. е. мы не в состоянии предусмотреть или предотвратить первого впечатления, производимого кем-нибудь на нас. Но в то же время я утверждаю, что возможно — как глубоко бы ни казалось нам впечатление — его смягчить или вовсе парализовать, что дает мне право осудить всякую беспорядочную или позорную склонность. Как часто мы наблюдали, что женщины могли подавить охватившую их слабость, лишь только убеждались в недостойности предмета своей страсти. Сколькие из них побороли нежнейшую любовь и пожертвовали соображениями обеспеченности! Разлука, отъезд, время — все это лекарства, против которых никакая страсть — какой бы ни казалась она пылкой — не устоит: постепенно она ослабевает и, наконец, совсем потухает. Какой же вывод? Любовь сильна лишь благодаря нашей слабости.

Я знаю, что требуется напряжение всего нашего интеллекта, чтобы выйти с честью из такого положения; я понимаю также, что трудности, связанные с подобной победой, не всякому способны дать мужество — начать борьбу; и хотя я убеждена, что в данной области не существует непобедимого влечения, — то все же думаю, что на деле очень мало победителей. Почему? Потому что не решаются даже попытаться. В конце концов, я полагаю, что в вашем случае речь идет лишь об ухаживании, и было бы глупо вас мучить, чтобы победить влечение к какой-либо более или менее достойной любви даме. А так как вы еще ни в одну из них не влюбились, то я только хотела выяснить основания, которые, на мой взгляд, вернее всего способны обеспечить вам счастливое будущее. Было бы, конечно, желательно, чтобы тонкие чувства, действительные достоинства имели бы больше власти над нашими сердцами, чтобы они были в состоянии заполнить их и запечатлеться навсегда. Но опыт показывает, что на деле все не так. Ведь я рассуждаю не о том, чем вы должны быть, но о том, что вы представляете в действительности: мое намерение состоит в том, чтобы показать вам, каково ваше сердце, а не каким я бы желала его видеть. Я первая скорбела о порче вашего вкуса, как ни снисходительно я отношусь к вашим капризам. Но, не будучи в состоянии изменить вашего сердца, я хочу, по крайней мере, научить вас, как извлечь из него большую пользу: не имея возможности сделать вас благоразумным, я стараюсь сделать вас счастливым. В старину говорили: желать уничтожить страсти равносильно желанию уничтожить нас самих; надо только уметь управлять ими. В наших руках страсти — то же, что лечебные яды: приготовленные искусным химиком, они превращаются в благодетельные лекарства…»

Или другой пример.

«Нет, маркиз, любопытство г-жи де Севинье нисколько меня не оскорбило: напротив, мне очень лестно, что она пожелала увидать письма, которые вы получаете от меня. Разумеется, она предполагала, — если идет разговор о любви, то, конечно, это касается меня; но она убедилась в противном. Теперь она признает, что я менее легкомысленна, чем она себе представляла; я считаю ее достаточно справедливою, чтобы отныне она составила себе о Нинон другое представление, чем имела раньше: ибо мне небезызвестно, что обо мне обычно отзываются не слишком благоприятно. Однако ее несправедливость никогда не может повлиять на мою дружбу к вам. Я достаточно философски смотрю на жизнь, чтобы не огорчаться мнением людей, судящих меня, не зная. Но, что бы ни случилось, я буду продолжать говорить с вами с моей обычной откровенностью; я убеждена, что г-жа де Севинье, несмотря на большую свою сдержанность, в глубине души чаще будет соглашаться со мною, чем кажется. Перехожу к тому, что касается вас.

Итак, маркиз, после бесконечных стараний вам кажется, что вы наконец умилостивили каменное сердце? Я от этого в восторге; но мне смешно, когда вы начинаете разъяснять мне чувства графини. Вы разделяете обычную ошибку мужчин, от которой вам нужно отказаться, как бы ни была она для вас лестна. Вы предполагаете, что только ваши достоинства способны зажечь страсть в сердце женщины и что сердечные и умственные свойства служат единственными причинами любви, которую питают к вам женщины. Какое заблуждение! Разумеется, вы думаете так потому, ибо того требует ваша гордость. Но исследуйте без предубеждения, по возможности, побуждающие вас мотивы, и скоро вы убедитесь, что вы обманываете себя, а мы обманываем вас; и что по всем соображениям вы являетесь одураченным вашим и нашим тщеславием; что достоинства любимого существа только являются случайностью или оправданием любви, но никак не ее истинной причиной; что, наконец, чрезвычайные уловки, к которым прибегают обе стороны, как бы входят в желание удовлетворить потребность, которую я раньше еще назвала вам первопричиной страсти. Я высказываю вам здесь жестокую и унизительную истину; но от этого она не делается менее достоверной. Мы, женщины, являемся в мир с неопределенной потребностью любви, и если мы предпочитаем одного другому, скажем откровенно, мы уступаем не известным достоинствам, а скорее бессознательному, почти всегда слепому инстинкту. Я не хочу приводить доказательств того, что существует слепая страсть, которою мы опьяняемся иногда по отношению к незнакомцам или к людям, недостаточно нам известным для того, чтобы наш выбор не являлся всегда в своем основании безрассудным: если мы попадаем счастливо, то это — чистая случайность. Следовательно, мы привязываемся всегда, не производя достаточного экзамена, и я буду не совсем не права, сравнив любовь с предпочтением, которое мы отдаем иногда одному кушанью перед другим, не будучи в состоянии объяснить причины выбора. Я жестоко рассеиваю химеры вашего самолюбия, но я говорю правду. Вам льстит любовь женщины, ибо вы предполагаете, что она считается с достоинствами любимого существа: вы оказываете ей слишком много чести, скажем лучше, вы слишком высокого о себе мнения. Верьте, что мы любим вас совсем не ради вас самих: надо быть искренним, в любви мы ищем только собственного благополучия. Прихоть, интерес, тщеславие, темперамент, материальные затруднения — вот что тревожит нас, когда наше сердце не занято, вот причины тех великих чувств, которые мы хотим обожествлять. Вовсе не великие достоинства способны нас умилять: если они и входят в причины, располагающие нас в вашу пользу, то влияют они совсем не на сердце, а на тщеславие, и большинство свойств, нравящихся нам в вас, часто делают вас смешными или жалкими. Но что вы хотите? Нам необходим поклонник, поддерживающий в нас представление о нашем превосходстве, нам нужен угодник, который исполняет наши прихоти, нам необходим мужчина. Случайно нам представляется тот, а не другой; его принимают, но не избирают. Словом, вы считаете себя предметом бескорыстной симпатии, повторяю, вы думаете, что женщины любят вас ради вас самих. Несчастные простофили! Вы служите только орудием их наслаждений или игрушкой их прихотей. Однако надо отдать справедливость женщинам: все это совершается часто без их ведома. Чувства, которые я изображаю здесь, часто им самим совершенно не ясны; наоборот, с самыми лучшими намерениями они воображают, что руководствуются великими идеями, которыми питает их ваше и их тщеславие, и было бы жестоко и несправедливо обвинять их в фальши на тот счет: бессознательно они обманывают самих себя и вас также.

Вы видите, что я раскрываю пред вами секреты доброй Богини: судите о моей дружбе, если я, в ущерб моему же полу, стараюсь вас просветить. Чем лучше будете вы знать женщин, тем менее они заставят вас безумствовать…»

Как ни любила умничать Нинон, все же амплуа резонерши было не вполне в ее духе. Она была женщиной, созданной не для рассуждений, а для любви, поэтому, завершив переписку с Севинье, упала в объятия маркиза Эдма де ла Шатра, одного из самых красивых вельмож двора Людовика XIV.

Он был ревнив до невероятности, но своенравная Нинон, которая прежде не терпела покушения на свою свободу, ради него совершенно изменилась. Подтверждался один из ее любимых афоризмов: «Женщина не выносит ревнивца, которого не любит, но сердится, если не ревнует тот, кого она любит». Она жила теперь настоящей затворницей, нигде не показывалась и никого не принимала, кроме маркиза. Де ла Шатр, впрочем, по-прежнему ревновал и не доверял красавице. И, чтобы постоянно наблюдать за любовницей, поселился напротив ее дома. Однажды ночью маркиз увидел свет в ее окне. «Отелло» быстро оделся, но впопыхах вместо шляпы схватил серебряный кувшин и с такой силой водрузил на голову, что еле освободился. Наконец он ворвался к Нинон. Она сказала, что страдала бессонницей, поэтому решила почитать. Де ла Шатр не поверил. Он воротился домой и даже захворал от ревности. Нинон не знала, как его утешить… Тогда она отрезала свои роскошные волосы и послала де ла Шатру в знак того, что будет принадлежать лишь ему. Маркиз от счастья выздоровел. Нинон поспешила к возлюбленному и провела с ним наедине целую неделю.

Однако… Однако, по словам самой же Нинон, «сердце — это крепость, которую легче завоевать, чем удержать». Когда маркиз получил распоряжение выступить в Германию, он перед отъездом потребовал от Нинон расписку-гарантию в вечной любви: «Париж. Число. Год. Клянусь остаться верной маркизу Эдму де ла Шатру». Нинон подписала бумагу, и маркиз отправился воевать с легким сердцем. Ну и зря — «труднее хорошо вести любовь, чем хорошо вести войну». Нинон ощутила такое облегчение, избавившись от возлюбленного ревнивца, что незаметно для себя перестала его любить. Уже через две недели в ее постели и в ее сердце царил другой — граф де Миосан.

Может быть, она и воздержалась бы нарушить слово, однако виновата, ей-же-ей, оказалась сама природа! Граф явился с визитом к Нинон, сделал ей нескромное предложение, получил отказ и собрался откланяться, перенеся поражение с самым гордым видом. Но тут, как на грех, грянула гроза. Ударил гром… А Нинон кошмарно боялась грозы! Она кинулась к графу и невольно прижалась к нему, совершенно лишившись разума от ужаса. На счастье, граф грозы не боялся, сохранил трезвый рассудок и наилучшим образом воспользовался ситуацией. Нинон забылась в объятиях нового любовника… и вдруг в разгар ласк расхохоталась: «А славный векселек у де ла Шатра!..»

Граф де Миосан, конечно, вызнал у Нинон, что значат сии слова, и разнес шутку по всему Парижу. Слух об измене дошел и до маркиза де ла Шатра, который послал Нинон ее расписку с отметкой: «Уплачено после банкротства».

Шли годы. Нинон вполне исповедовала два своих принципа: «Когда женщине исполнится тридцать, первое, что она начинает забывать, это свой возраст; а в сорок он уже совершенно изглаживается из ее памяти» и «Нет в природе ничего более разнообразного, чем любовные похождения, хотя кажется, будто они всегда одинаковы».

Она выглядела поразительно молодо, оставалась обворожительной красавицей и продолжала сводить мужчин с ума.

Как-то раз два друга, граф д’Эстре и аббат д’Эффиа, встретили Нинон и страстно влюбились в нее. Они были молоды и красивы, нравились ей оба, вот она и придумала великолепное средство, чтобы не сердить друзей: одного она принимала днем, другого ночью. Результатом курьезной ситуации явилась беременность Нинон и рождение мальчика. Любовники Нинон мечтали получить права отцовства, но как быть, если даже она сама не знала, кому отдать почетный титул отца?! Молодые люди собирались уже стреляться… Наконец доверились судьбе: кто на костях выкинет большее количество очков, тот и будет считаться отцом ребенка. У д’Эстре оказалось 14 очков, у аббата д’Эффиа — 11. Нинон ничего не имела против разлуки с ребенком — у нее не было даже намека на материнские чувства. Ей просто нечего было дать детям: все отнимали мужчины! Ну что же, граф д’Эстре воспитал ребенка, дал ему фамилию де ла Бюсьер и отправил служить во флот, где он сделал замечательную карьеру, очень быстро получив чин капитана. Раз в год Нинон принимала сына, как совершенно постороннего, играла на лютне, а он восхищался ее игрой…

Их отношения остались дружескими, не более того.

Время шло. Умерла Марион Делорм, подруга и в то же время соперница Нинон. Теперь количество посетителей салона мадемуазель де Ланкло увеличилось. Как писал один из современников, «двор и аристократия прислушивались к голосу Нинон, побаиваясь ее крылатых словечек. Сам „король-солнце“, Людовик XIV, находился под влиянием очаровательной женщины, с которой не был еще знаком, и по поводу всевозможных придворных событий интересовался: „А что сказала об этом Нинон?“ Ее решения принимались без обсуждений. Скажи Нинон, что солнце светит по ночам, и все согласились бы с этим». И вдруг обворожительница исчезла со светского горизонта!

Куда же она пропала?

Ах, как порадовалась бы ее матушка, взгляни она в то время с небес! Нинон вела самый смиренный и уединенный образ жизни.

А впрочем, матушка Нинон все же вряд ли порадовалась бы, потому что дочь гуляла по дорожкам роскошного сада… бережно неся перед собой живот. Она была беременна! Причем беременность произошла от связи с мужчиной, пусть и вдовцом, но отнюдь не собиравшимся обременять себя узами брака. Он искренне любил Нинон, он хотел сына, но о женитьбе речи не шло.

Впрочем, Нинон тоже оставалась верна себе, верна той свободной любви, которую она избрала целью и кредо своей жизни. Она и не предполагала, что в лице этого ребенка, сына, которого она решила родить после горячих просьб Жерсея, судьба попытается отомстить ей.

Итак, в 1653 году маркиз де Жерсей увез беременную любовницу в свое тихое провинциальное поместье. Сам он остался в Париже, где его держали обязанности придворного. Почти полгода Нинон жила в провинции одна, утешая себя книгами и долгими прогулками. И вот как-то раз, гуляя по парку, она нашла на дерновой скамье томик «Идиллий» Феокрита, очевидно, кем-то забытый. Нинон невольно углубилась в чтение. Ей было скучно, и она читала вслух. И когда дошла до места, где пастушки с цветочными венками на головах танцевали вокруг статуи Амура, громко продекламировала:

— О, как вы были прекрасны, юные пастушки…

— Но не так, как вы, клянусь Венерой! — послышалось в ответ.

Нинон оглянулась. Рядом стоял, смущенно улыбаясь, поразительно приятный молодой человек. Оказывается, он жил по соседству, в имении друзей, и порою гулял в парке Жерсея, который смыкался с парком, принадлежащим его друзьям. Забытая книга Феокрита принадлежала ему.

Ум и начитанность нового знакомого произвели на Нинон огромное впечатление. Он назвался Аристом, и Нинон, расставшись с ним и гуляя по песчаным дорожкам, писала веткой на песке это имя.

Она влюбилась! Влюбилась именно тогда, когда не имела на то права. Да и выглядел избранник вовсе не соблазнительно. То есть она так считала, но Арист, похоже, думал иначе, потому что на другое утро уже ждал Нинон у той же скамейки.

Каждый день он являлся, чтобы увидеться с Нинон. Каждый день она бежала в парк, чтобы увидеться с ним. Нинон старалась не кокетничать, помня о своей несколько изменившейся фигуре. Арист относился к ней с глубоким почтением. В те дни и родился знаменитый афоризм Нинон: «Нас любят скорее за привлекательные недостатки, чем за существенные достоинства».

Вскоре Нинон по настоянию маркиза вернулась в Париж, на улицу Турнель, причем вынуждена была уехать так поспешно, что даже не смогла предупредить Ариста. Но она не забыла его и лелеяла мечту свидеться с ним снова, когда родит ребенка и освободится.

И вдруг он неожиданно предстал перед Нинон.

— Сударыня, — произнес молодой человек печально, — я позволил себе явиться, чтобы поблагодарить за то счастье, которое вы мне дали, и попрощаться с вами навсегда…

Его слова оказались слишком сильным потрясением для Нинон. Она лишилась чувств, а когда очнулась, ей принесли записку:

«Сударыня, до сих пор я не знал вашего настоящего имени, а когда узнал его, все мои надежды рухнули. Я мечтал о бесконечной любви, чтобы безраздельно владеть вами, но это невозможно для прекрасной Нинон. Прощайте, забудьте меня, если уже не забыли. Вы никогда не узнаете моего имени и никогда больше не увидите. Арист».

Воистину, права была Нинон, когда говорила: «Самые лестные признания не те, что делаются намеренно, а те, что вырываются помимо воли».

Нинон проклинала свое положение, свою зависимость от Жерсея. Ей казалось, она впервые влюблена так страстно, она всей душой хотела принадлежать только Аристу. Если бы удалось найти его, она убедила бы его в своей любви! Но все усилия разыскать молодого человека были напрасны. Поговаривали, это был испанский или итальянский вельможа, а может быть, лицо, принадлежащее к королевскому дому одной из этих стран. Он путешествовал по Франции инкогнито, но бежал на родину в отчаянии от разрушенных надежд. А Нинон… Она долго еще вспоминала его и, перечитывая его последнюю записку, с трудом сдерживала слезы…

Вскоре Нинон благополучно разрешилась мальчиком, которого маркиз де Жерсей тотчас увез к себе. Мать не возражала. Ей было все равно… она думала лишь о том, что «любовь — изменница: она царапает вас до крови, как кошка, даже если вы хотели всего лишь с ней поиграть».

«Освободившись», Нинон была готова на все, только бы забыться, изгнать из памяти Ариста. Среди ее афоризмов не имелось таких: «Клин клином вышибай» или «Лучшая встреча — новая встреча», однако она, без сомнения, следовала им. Теперь она меняла любовников воистину как перчатки, причем выбирала таких же неверных и легкомысленных, как она сама. Чтобы не разбивать им сердец. Чтобы оберечь свое, которое никак не могла исцелить.

Такие необременительные отношения нравились обеим сторонам, и мужчины, выходя из разряда любовников Нинон, с удовольствием переходили в разряд ее друзей. Сначала это был герцог де Ларошфуко, потом появился мсье Гурвиль, состоявший на службе у великого Конде. Когда начались события Фронды и Гурвилю пришлось спасаться от преследований Мазарини, он накануне отъезда из страны вручил Нинон 20 000 экю с просьбой сохранить их до его возвращения. Такую же сумму он передал одному из своих друзей, настоятелю монастыря, имевшему репутацию чуть ли не святого. Нинон он просил сберечь и деньги, и место в ее сердце. Настоятелю поручались только деньги.

Прошло несколько месяцев, гроза улеглась. Гурвиль, вернувшись во Францию, первым делом поспешил к настоятелю, однако тот сделал большие глаза и заявил: мсье перепутал, никаких денег ему не вручал, а значит, и возвращать ему нечего. Свидетелей нет, так что… Выслушав ответ, Гурвиль не счел нужным идти к Нинон. Он не сомневался, что куртизанка накупила на его деньги драгоценностей и нарядов. О том, что у нее новый любовник, ему донесла молва… Однако, к его огромному изумлению, Нинон сама разыскала его и объяснила, что он потерял свое место в ее сердце, но 20 000 экю по-прежнему лежат в той самой шкатулке, куда он сам когда-то их положил.

«Если любовница изменила вам, — сказала Нинон с улыбкой, — вы приобрели друга. Одно стоит другого, поверьте мне…»

Восхищенный Гурвиль рассказал всему свету о благородстве Нинон, которую сразу прозвали «прекрасной хранительницей шкатулки».

Ну да, она была по-прежнему прекрасной, хотя ей шел уже пятьдесят первый год. Обычно женщины в эту пору уже увядают… но не такова была Нинон. Ее выражение: «Если уж Богу было угодно дать женщине морщины, он мог бы, по крайней мере, часть из них разместить на подошвах ног», можно считать обыкновенным кокетством! Она выглядела ошеломляюще. Сын маркиза де Севинье — того самого, которому Нинон давным-давно писала свои знаменитые письма, — спустя двадцать четыре года после отца влюбился в Нинон до смерти и пользовался ее расположением. Что и говорить, к членам этой семьи она испытывала особую склонность! Его мать, знаменитая маркиза де Севинье, в шутку называла любовницу сына «своею невесткой» — но сама-то она была на десять лет моложе Нинон.

Спустя три года Нинон сошлась с молодым, красивым и изящным графом Фиеско, из известного генуэзского рода. Любовники обожали друг друга. Но граф был очень самолюбив. Он отлично помнил один из афоризмов подруги: «Искренняя сердечная связь — пьеса, где акты самые краткие, а антракты самые длинные» и все время боялся, что вот-вот начнутся те самые антракты. Он не хотел быть брошенным непостоянной Нинон и пополнить ряды ее отвергнутых поклонников. И видел только один способ избежать этого: опередить ее, то есть бросить ее первым. И вот однажды, после страстной ночи, граф прислал Нинон записку: «Дружок, не находите ли вы, что мы достаточно насладились любовью и пора прекратить наши отношения? Вы по натуре непостоянны, я по природе горд. Вы, вероятно, скоро утешитесь, потеряв меня, и мой поступок не покажется вам слишком жестоким. Вы согласны, не правда ли? Прощайте!» Нинон вместо ответа послала ему свой длинный локон. Граф Фиеско ринулся обратно и снова был у ее ног. Следующая ночь была еще восхитительнее… Но когда граф вернулся домой, ему подали записку от Нинон: «Дружок! Вы знаете, что я по натуре непостоянна, но вы не знали, что я так же горда, как и вы. Я не собиралась расставаться с вами, но вы сами навели меня на подобную мысль. Тем хуже для вас. Вы, вероятно, скоро утешитесь, потеряв меня, и это послужит мне утешением. Прощайте!» Граф Фиеско немедленно разделил присланный накануне локон: одну половину оставил у себя, а другую послал Нинон: «Спасибо за урок. Предполагая, что локон может пригодиться и для моего преемника, я счастлив дать вам возможность не обрезать снова роскошных волос. Для меня это не лишение: локон был очень густой».

Оба долго жалели о разрыве… оба утешились с другими. Нинон вскоре снова забеременела. Дочь родилась мертвой.

Впрочем, Нинон знала, что не создана для долгого горя. К детям она относилась скептически и однажды написала одной своей приятельнице: «Ваш ребенок не говорит? Да вы просто счастливица — он не будет пересказывать ваши слова!»

Наверное, не зря она так сторонилась детей, избегала всяких упоминаний о своих сыновьях, которые воспитывались под присмотром отцов. Вряд ли, впрочем, она чувствовала, какой удар может быть ей нанесен через одного из них… И никакое облачко не затуманило ее ясного взгляда, когда зимой 1667 года, гуляя в Тюильри, она встретила своего давнишнего обожателя маркиза де Жерсея в сопровождении молодого человека, синие глаза которого поразили ее. А улыбка Жерсея открыла ей, кто он такой, тот юноша.

Ее сын! Ее сын, которого она родила вскоре после того, как лишилась незабываемого Ариста!

Ах, все это принадлежало далекому прошлому…

— Ну что ж, маркиз, — проговорила Нинон приветливо, — я рада, что вы вернулись в Париж. Надеюсь видеть вас у себя на улице Турнель.

— Можете не называть вашего адреса, — улыбнулся маркиз. — Я помню его. Помнил все годы и мечтал снова побывать в вашем уютном домике. Благодарю за приглашение.

— Благодарю за согласие навестить меня, — улыбнулась Нинон, подавая ему руку для поцелуя. — И приводите с собой вашего протеже, — проговорила она, любезно улыбаясь, и лишь тот, кто знал ее очень, очень хорошо, расслышал бы в последних словах нотку принуждения и понял, что Нинон просто отдает дань вежливости. Но радость, которой озарилось лицо молодого человека, невольно тронула ее, она улыбнулась…

Все-таки ей было приятно видеть юношу, своего красавца сына, и она его принимали на рю Турнель с особым вниманием. Но бедняга неправильно истолковал внимание! Он влюбился в красавицу, о возрасте и склонностях которой ходили легенды. Ах, почему юность так тянется к зрелости? Какой ответ на какие вопросы она надеется получить? До мудрости нужно дорасти, нужно совершить свои собственные ошибки, нужно научиться думать своим умом…

Альберт де Вилье был готов на все, только бы оказаться в постели Нинон. Он не мог понять, почему всем можно, а ему — нельзя?! Расстаться с невинностью он мечтал только в объятиях сей прекрасной дамы.

Охи-вздохи незрелого юнца забавляли Нинон, она и не предполагала, что тот влюбился. Для нее это была игра… всего лишь игра, но любовь отомстила ей за склонность играть чувствами людей. Однажды Альберт кинулся перед Нинон на колени и признался, что обожает ее, что жаждет ее! У Нинон не было никакого желания разыгрывать из себя новую Иокасту,[1] и ей пришлось открыть Альберту, что она его мать.

Однако если Нинон ожидала, что мальчик кинется ей в объятия с криком: «Дорогая мамочка, как я счастлив!», то ошиблась. Такого ужаса она еще не видела на мужском лице! Она даже обиделась несколько, а между тем коленопреклоненный Альберт вскочил и кинулся вон из дому.

Нинон не успела его остановить. Она пожала плечами и отправилась спать. Однако утром ее разбудил садовник, принесший ужасную весть: в саду лежит молодой человек с перерезанным горлом, сжимающий в руке окровавленный кинжал.

Это был он, Альберт! Он покончил с собой!

Нинон, прослушав известие, упала в кресло почти без чувств. Приехал де Жерсей… Он обезумел от горя, но все же у него хватило сил собраться, повелеть унести Альберта. А Нинон все сидела в кресле, неподвижными глазами глядя в зеркало. И чудилось ей, что видит она не свое прекрасное лицо, а какую-то другую женщину, тоже очень красивую, но очень недобрую, с мстительным выражением лица.

— Ты думала, любовь — игра? — услышала она голос той женщины. — Ты думала, это лишь каприз твоего тела? И вот однажды благодаря капризу своего тела ты родила мальчика… а потом очередной каприз довел его до смерти… Неужели ты не перестанешь играть с чувствами людей? Неужели тебя не вразумил столь ужасный случай?

— Кто ты? — спросила Нинон, и собравшиеся вокруг слуги посмотрели на нее с ужасом: сидит напротив зеркала и разговаривает со своим отражением!

— Я — любовь, — последовал ответ. — Я хотела заставить тебя одуматься.

— Неужели? — скептически проговорила Нинон, вызвав новый припадок ужаса у прислуги. — Ты хотела вразумить меня… ты хотела отомстить мне за мою веселую жизнь… Но я осталась жива! Умер другой! Ты отомстила не мне, а моему сыну!

— Мадам, — услышала она иной голос, робкий и дрожащий, и увидела свою субретку, испуганно склонившуюся к ней. — Что с вами, мадам?!

— Ничего, — пробормотала Нинон. — Помогите мне встать. Где мальчик? Его уже увезли?

— Да, мадам.

— А я с ним так и не простилась… — пробормотала Нинон, поправляя волосы и придирчиво глядя на свое отражение.

Зеркало молчало. В нем и в самом деле было всего лишь отражение, ничего больше.

Нет, Нинон после этой истории не впала в прострацию, не ударилась в воинствующую добродетель. Она жила точно так же, как раньше… И все же что-то в ней изменилось. Она с жадностью меняла любовников — поток желающих вдохнуть аромат невянущей розы не иссякал! — но у нее было странное ощущение, что она проживает чужую жизнь. Она была совсем не молодой женщиной, а вместо нее умер юноша. Почему? Зачем судьба оставила ее в живых? Может быть, для того, чтобы она что-то новое узнала о жизни? Но что? Научилась не только любить, но и сострадать?

С той минуты Нинон перестала бояться увядания и смерти. Первое ее не касалось, что же касается второго, она была убеждена: смерть не настигнет ее до тех пор, пока она не узнает чего-то нового… о жизни и любви! То, чего уже не суждено узнать ее умершему сыну.

И снова пошли годы — в привычном ритме. Нинон де Ланкло исполнилось шестьдесят. В нее влюбился без памяти граф Шуазель, впоследствии маршал Франции. Он был на двадцать лет моложе красавицы и… то ли опасался ее оскорбить своими домогательствами, то ли боялся связи с женщиной столь намного старше его. За полтора месяца ухаживаний дело не сдвинулось ни на шаг, что раздражало и оскорбляло Нинон. Она то встречала Шуазеля в неглиже, то заставляла его искать муху под своей нижней рубашкой, но ничего не помогало…

В это время в «Опера́» появился танцовщик по имени Пекур, великолепно сложенный, молодой и красивый, считавшийся одним из величайших бабников своего времени. И вот однажды Пекуру передали некое письмо — и он покраснел от удовольствия, прочитав: «Вы танцуете великолепно, — говорят, что вы так же умеете любить. Мне хотелось бы убедиться. Приходите завтра ко мне. Нинон де Ланкло».

Пекур с восторгом ответил на любовь легендарной красавицы, доказал ей, что слухи о его способностях ничуть не преувеличены, и вернул ей утраченную было уверенность в себе. Правда, особым умом танцовщик не отличался, с ним было довольно скучно, зато мужскими достоинствами обладал непревзойденными, и Нинон получила повод сказать: «Я заметила, что умные люди в постели не столь выносливы, как дураки». А Шуазель все продолжал играть в почтительную влюбленность… Но вот как-то раз, явившись к Нинон, Шуазель столкнулся у дверей ее спальни с Пекуром.

— Что вы там делали? — спросил возмущенный граф.

— Командовал корпусом, с которым вы не сумели поладить, — нагло сострил Пекур, имевший все основания быть довольным собой.

Оскорбленный граф ретировался, а Нинон немедленно дала отставку Пекуру, ибо с ним совершенно не о чем было говорить, разомкнув объятия.

Современник пишет: «В 1686 году в Париж приехал молодой барон Сигизмунд Банье, сын шведского генерала. Граф Шарлеваль, его двоюродный брат, один из отвергнутых поклонников неувядающей красавицы, предложил познакомить его с нею. Барон, еще в детстве слышавший о красавице Ланкло, решил, что семидесятилетняя женщина вряд ли представляет для него какой-либо интерес. Однако граф настаивал, и швед скрепя сердце согласился, поддержав пари: если даже Нинон и обратит на него внимание, он останется совершенно равнодушным к ее прелестям. Познакомившись с куртизанкой, барон признал, что был глупцом. Он часто посещал салон де Ланкло, не в силах оторвать восторженного взгляда от хозяйки… Когда в полночь барон выходил из ее спальни, он готов был поклясться, что Нинон не более восемнадцати. Молодой человек поделился своим счастьем с кузеном, который вызвал его на дуэль и убил. Куртизанка упрекала себя в том, что не предотвратила трагедии».

Итак, снова ее чары стали причиной гибели человека. И снова Нинон долго сидела перед зеркалом и рассматривала свое отражение, которое почему-то взирало на нее с ухмылкой весьма иронической, но в ней Нинон чудилось мстительное выражение.

«Кажется, я устала, — подумала красавица. — Кажется, пора заканчивать…»

Но это было легче сказать, чем сделать. Восьмидесятилетний аббат де Жедуаэн, мужчина весьма крепкий, прославленный своими подвигами на полях Амура, приударял за ней и добился победы лишь после того, как Нинон целый месяц томила кавалера. Она отдалась аббату в тот день, когда ей исполнилось восемьдесят… Целый год длилась их связь, но аббат Жедуаэн оказался ревнивее Отелло, и его ревность заставила Нинон расстаться с ним.

Наконец и «король-солнце», Людовик XIV, пожелал увидеть чудо своего века. И вот однажды по просьбе тайной супруги монарха Франции, госпожи Ментенон, Нинон явилась к обедне в придворной церкви. Людовик XIV долго ее рассматривал и выразил сожаление, что столь удивительная женщина отказалась украшать его двор блеском своей иронии и веселостью. Действительно, когда мадам Ментенон предложила ей место при дворе, «царица куртизанок» ответила: «При дворе надо быть двуличной и иметь раздвоенный язык, а мне уже поздно учиться лицемерию…»

И вот однажды Нинон обнаружила, что мужская любовь больше не интересует ее. Черт… Но зачем тогда жить?! Ну, наверное, судьба что-то имела в виду, если лишила ее чувственности. Может быть, она снова, как в ранней юности, сможет отыскать радость только в интеллектуальных играх?

Именно в то время ей как-то раз представили десятилетнего мальчика по имени Аруэ. Он был начинающий поэт, и Нинон с удовольствием слушала его прекрасные стихи, а по завещанию оставила ему 2000 франков на покупку книг. Мальчик вырос, но навсегда сохранил самые теплые воспоминания о женщине, которую не называл иначе, как «моя красивая тетя». Фамилию Аруэ он носил недолго, а прославился под псевдонимом Вольтер…

Нинон умерла 17 октября 1706 года, в возрасте девяноста лет, в своем маленьком домике на улице Турнель. Рассказывают, что, умирая в полном сознании, она сказала: «Если бы я знала, что это все так кончится, я бы повесилась».

У нее было такое ощущение, что жизнь ее обманула. Ни одна любовная история, испытанная в жизни, не приходила на ум. Все-таки любовь, к которой она относилась так несерьезно, сумела ей отомстить… совершенно наскучив своей легкомысленной служительнице!

* * *

А на прощанье — еще несколько любовных афоризмов Нинон де Ланкло:

— чем меньше страсти выказываешь, тем большую страсть возбуждаешь;

— привязанность начинается там, где кончается любовь; неверность начинается там, где кончается привязанность;

— никогда мужчина не бывает так нежен, как после того, как его простили за минутную неверность;

— коварство не в неверности, а в лицемерных ласках неверного. Неверность простить можно, коварство — никогда;

— желание нравиться рождается у женщин прежде желания любить;

— красота без очарования — все равно что крючок без наживки;

— сопротивление, которое оказывает женщина, доказывает не столько ее добродетель, сколько ее опытность.

И наконец — самое лучшее: «Выбирайте: либо любить женщин, либо понимать их».

Похоже, эту женщину никто никогда не понимал. Да вряд ли и она сама себя понимала!