/ / Language: Русский / Genre:love_history / Series: Любовь у подножия трона

Роковое имя (Екатерина Долгорукая – император Александр II)

Елена Арсеньева

Эта любовь не имела права на существование и была под запретом – любовь монархов и простых смертных. Но страсть, возникающая к чужой жене или мужу, стократ большая трагедия для тех, кто облечен властью и вознесен на ее вершину – на трон! И вот у подножия трона возникает любовная связь, которую невозможно сохранить в тайне. Она становится источником неисчислимых сплетен и слухов, обрастает невероятными домыслами, осуждается… и вызывает сочувствие в душах тех, кто сам любил и знает неодолимую силу запретной страсти! Мать Ивана Грозного Елена Глинская и ее возлюбленный, князь Иван Оболенский-Телепнев-Овчина, императрица Екатерина Великая и Александр Ланской, Николай Второй и Матильда Кшесинская – истории их любви и страсти читайте в новеллах Елены Арсеньевой…

2003 ru Roland doc2fb, FB Editor v2.0 2008-02-09 c2528eda-2892-102b-9d2a-1f07c3bd69d8 1.0 Любовь у подножия трона Эксмо Москва 2003 5-699-04439-6

Елена Арсеньева

Роковое имя

Обитатели Зимнего дворца в конце 60-х годов XIX века еще помнили маленькую комнатку под лестницей, ведущей в покои прежней, не так давно умершей императрицы Александры Федоровны. Здесь некогда устроил свой кабинет император Николай Павлович, не признававший никакой роскоши, которая могла бы отвлекать от работы. Этот, с позволения сказать, кабинет был обставлен более чем скромно, по-военному. Но именно отсюда самодержец управлял Россией. Эту комнату так и хранили в неприкосновенности, сюда редко кто-либо заглядывал, кроме уборщиков, однако осенью 1866 года Александр Николаевич, его величество император Александр II, отчего-то вдруг зачастил в этой заброшенный покой.

Слуги всегда любопытны, и царские слуги отнюдь не являются исключением. Вскоре было замечено, что со временем прихода государя в кабинет непременно совпадает некое таинственное явление. Бесшумно отворялась маленькая дверка, ведущая во дворец из тихого проулка (а надо сказать, что таких дверок, известных лишь посвященным, таких тайных ходов, тщательно замаскированных со стороны улиц лепными украшениями, а изнутри завешенных портьерами или гобеленами, было в первом этаже Зимнего немало!), и в коридоре возникала высокая фигура дамы в черном, с лицом, скрытым вуалью.

Лакей, увидевший даму впервые, случайно, едва не лишился дара речи, приняв ее за призрак какой-нибудь фрейлины былых времен. Его отрезвило лишь то, что дама была одета хоть и в черное, однако по последней моде, то есть былые, забытые времена были тут ни при чем, да и тонкий запах парижских духов никак не мог исходить от призрака.

Лакей набрался храбрости и проследил за ней. Легко, почти невесомо ступая, дама дошла до забытой комнатки под лестницей и без стука отворила дверь. Рачительный слуга едва не возмутился такой бесцеремонностью и не бросился выдворять загадочную гостью, однако остолбенел, когда услышал из-за двери мужской голос.

У лакея мурашки побежали по коже. Самое удивительное, что он узнал этот голос! Он принадлежал не кому иному, как государю Александру Николаевичу, но, Боже мой, лакей и вообразить не мог, что император может говорить с такой страстью и нежностью!

Потом послышался легкий, счастливый женский смех, звук поцелуя, потом… потом лакей счел, что его не иначе как морочит бес, и отошел от двери как можно дальше.

Бес, впрочем, был тут ни при чем, морок тоже. Лакей не ошибся! Эту комнатку под лестницей император Александр Николаевич избрал местом для встреч с княжной Екатериной Долгорукой. Ей было восемнадцать лет, и прошло всего несколько месяцев с того июльского дня, когда она стала любовницей императора.

И не только любовницей. Она стала великой любовью всей его жизни.

* * *

Первая встреча их была на редкость забавна. В августе 1857 года, едучи на маневры в Малороссию, император остановился в имении Тепловка, что близ Полтавы. Имение это принадлежало князю Михаилу Михайловичу Долгорукому. Это был богатый помещик, унаследовавший от отца крупное состояние и беспечно проживавший его то в Москве, то в Петербурге, то в Тепловке, которая была местом настолько роскошным, что принимать здесь царя было ничуть не зазорно. Тем более что Долгорукий происходил из старинного и весьма почтенного рода, который шел по прямой линии от Рюрика, Владимира Святого и Великомученика Михаила, князя Черниговского. Дочь одного из Долгоруких, Мария, в 1616 году вышла замуж за Михаила Федоровича Романова, первого из ныне царствующей династии.

Жена князя Долгорукого, Вера Гавриловна, была урожденная Вишневецкая. В семье росли четыре сына и две дочери, и старшая из девочек в первый же вечер не смогла сдержать любопытства и спряталась в кустах возле террасы, где пил чай уставший с дороги гость. Заметив странную возню в кустах, Александр долго не мог понять, что там происходит. Потом разглядел мелькание голубых шелковых оборок, блеск ярких глаз… Он неожиданно спустился с террасы, раздвинул ветки – и поймал за косу десятилетнюю девочку, которая хотела было удрать, да зазевалась.

– А это еще кто? – изумленно спросил он, не выпуская эту длинную косу и глядя на хозяев, которые готовы были провалиться сквозь землю от смущения. Они с трудом могли поверить, что их гость совсем не сердится.

– Прошу простить, – смущенно начал Долгорукий, – это, изволите ли видеть…

– Княжна Екатерина Михайловна, – торжественно представилась девочка, ловко выдергивая свою косу из руки императора. – Я явилась посмотреть на государя.

Ее манеры и разговор были враз уморительны и исполнены достоинства. Александр, который был отнюдь не чужд юмора, не мог сдержать смеха. При этом он смотрел на девочку с восторгом, ибо она была очень хорошенькая и обещала сделаться истинной красавицей. А уж волосы-то каковы роскошны!

Щелкнув каблуками, император склонил голову, коротко отрекомендовавшись:

– Александр Николаевич. – А потом церемонно проговорил: – Могу ли я просить вас, Екатерина Михайловна, оказать мне честь и быть моим проводником по этому великолепному саду?

Он предложил княжне руку. Девочка приняла ее так же церемонно, однако скоро забыла о том, что была маленькой дамой, и вела себя так просто, грациозно и мило, что император не мог отвести от нее глаз. Удивлялся, размышляя, отчего его дочери, которых он, конечно, очень любил, не ведут себя так же просто и естественно. Наверное, все дело в простой обстановке, в которой росла эта будущая красавица. А может быть, у нее такая счастливая натура…

Он порою вспоминал прелестную «Екатерину Михайловну» в Петербурге – и не мог удержаться от смеха, изумляя окружающих, которые привыкли к замкнутости императора. А потом до него дошли совсем не веселые известия.

Князь Долгорукий, понимая, что никакое состояние не выдержит такого мотовства, которому предавался он, решил поправить свои дела с помощью спекуляций. Однако попытка сделаться негоциантом его окончательно разорила, а потрясение от этого свело в могилу. Тепловку осаждали кредиторы…

Император распорядился взять имение «под государеву опеку» и принял на себя расходы по воспитанию и образованию всех шестерых детей. Девочки были определены в Смольный институт. С тех пор, как императрица Екатерина II основала его, подражая Сен-Сирскому институту, некогда созданному мадам де Ментенон, фавориткой и морганатической супругой французского короля Людовика XIV, это было очень популярное и уважаемое учебное заведение. Оно всегда находилось под особым покровительством царской семьи, поэтому никого не удивляло, что государь Александр Николаевич также бывает здесь и осыпает институт своими милостями.

Принято было докладывать высоким гостям об успехах воспитанниц. Сестрам Долгоруким было чем похвалиться, особенно Екатерине. А кроме успехов в учебе, княжны выделялись и своей красотой. И здесь всех превосходила Екатерина. У нее были тонкие, словно выточенные черты, необыкновенно белая кожа, роскошные каштановые волосы, вызывающие всеобщее восхищение, и яркие карие глаза. Такие глаза обычно называют говорящими. Пожалуй, они были даже слишком разговорчивыми, поэтому воспитательницы и классные дамы советовали Екатерине почаще держать их опущенными. Особенно когда она встречается с особами противоположного пола.

Впрочем, княжну Долгорукую трудно было упрекнуть в легкомыслии. Детская непосредственность ушла в прошлое, и только когда с Екатериной заговаривал государь, она сияла радостной улыбкой – в точности как та незабвенная «Екатерина Михайловна», о встрече с которой часто упоминал Александр.

Когда Екатерине было семнадцать, она окончила Смольный. Деваться ей, с ее небольшой пенсией, определенной государевой милостью, было особенно некуда. Поэтому она поселилась в доме брата, на Бассейной улице. Князь Михаил Михайлович был счастливо женат на неаполитанской маркизе Вулькано де Черчимаджиоре. Маркиза обожала свою belle sњur[1] и была намерена как можно удачней выдать ее замуж.

Однако планам маркизы не суждено было сбыться.

Екатерина часто гуляла в Летнем саду и однажды весной едва не столкнулась там с императором. Встреча была странная. Забыв своих сопровождающих, не обращая внимания на гуляющих, Александр подошел к Екатерине и повелительно потянул за собой в боковую аллею.

Там еще не растаял и не был вычищен снег. Ботинки Екатерины мигом промокли, но она не замечала этого, ошеломленно глядя на царя. Она не верила глазам, видя его взволнованное лицо. Она не верила ушам, слушая его пылкие речи!

Он говорил о любви. О том, что сходит по ней с ума, любит ее больше жизни. Что будет любить до последнего дыхания! Что все это время, с тех пор как она покинула Смольный и стала жить в доме брата, не мог найти предлога для встречи. Что боролся с собой, измучился, а потом приказал доверенным людям следить за Екатериной. И нынешняя встреча в Летнем саду не случайна. Он пришел сюда, чтобы видеть ее и сказать о своей любви.

Екатерина была так изумлена, что не нашла слов. Впрочем, Александр очень скоро понял, что не столько обрадовал ее своей пылкостью, сколько напугал. И он простился, взяв на прощание с нее клятву: каждый день в это время бывать в Летнем саду. Он будет урывать хоть минуту от дел, чтобы тоже приходить сюда. Просто видеться с ней…

Екатерине ничего не оставалось, как дать эту клятву. Однако держалась она при встречах так сдержанно, так отчужденно, что император порою приходил в отчаяние. Его любили многие женщины, и он увлекался не раз, однако, как и всякого богатого, властного, могущественного человека, его не могли не уязвлять размышления: а кого на самом деле любит моя возлюбленная? Меня – Александра или меня – императора?

Ну, насчет Екатерины двух мнений быть не могло. Она совершенно точно не любила императора Александра – женатого, семейного человека, бывшего к тому же на тридцать лет ее старше. Конечно, он очень красив, считается, подобно отцу, одним из красивейших мужчин своего времени, черты его лица кажутся высеченными из мрамора, у него изумительные голубые глаза, но все же… Екатерина боялась и его, и его любви. И ей даже как-то удалось прекратить эти встречи, ставшие для нее мучением.

Но однажды, в том же Летнем саду, спустя несколько месяцев, император вновь стал на ее пути. И Екатерина вдруг перестала понимать себя, свой сердечный трепет, свое ожидание новой встречи с этим человеком, который показался ей таким усталым и измученным, что вызывал теперь жалость. Бог ты мой, вдруг поняла Екатерина, да ведь он измучился от того, что не видел ее! И она горько упрекнула себя за жестокость.

Странными путями приходит иногда любовь в женское сердце…

Теперь Екатерина не понимала, отчего была такой глупой, жестокой, отчего противилась любви Александра. Отчего лишала счастья и его, и себя.

Настало лето 1866 года. Двор перебрался в Петергоф. В это время Екатерина была уже фрейлиной императрицы Марии Александровны и, само собой разумеется, тоже приехала в Петергоф. Она жила теперь только мечтами о встрече с Александром. И надеждой, что никто не замечает их взглядов, исполненных взаимной любви, их мимолетных, как бы случайных встреч, их жадного стремления хоть на мгновение укрыться за какой-нибудь колонной, за портьерой и коснуться друг друга хоть кончиками пальцев.

Но если этого было довольно романтичной девушке, то уж никак не было достаточно зрелому мужчине, который давно уже жил врозь с женой. Когда-то Александр считал свой брак очень удачным, однако вскоре понял, что для семейного счастья родовитости жены и соблюдения государственных интересов мало. Он пошел в своего отца, который был страстным, сильным мужчиной. Марья же Александровна ничем не отличалась по темпераменту от всех незначительных немецких принцесс, которых издавна брали в жены русские государи. А впрочем, нет, бывали исключения и среди них: Софья-Августа – Екатерина, Вильгельмина – Наталья[2], да и Луиза – Елизавета Алексеевна как-то раз переполошила Зимний дворец… Однако Марья Александровна, Максимилиана-Вильгельмина-Августа-София-Мария, принцесса Гессен-Дарм-штадтская, была скромной женщиной. И была поистине удивительна та страстная любовь, которую испытывал к ней некогда муж. Тем паче что родители были против этого брака: ведь великая герцогиня Вильгельмина, ее мать, рожала детей не от мужа, а от одного из своих многочисленных любовников, очень красивого испанца. Понятно, почему Николай Павлович пытался противостоять увлечению сына. Однако Александр уже тогда отличался неистовством чувств. Он поклялся, что скорей откажется от престола, чем лишится Максимилианы-Вильгельмины. Родители сдались, благословили сына на брак с Марией Гессенской.

Опытный Николай Павлович не сомневался, что скоро настанет разочарование. И как в воду смотрел! Несмотря на свою яркую внешность, унаследованную от отца, несмотря на смуглую кожу и огненные глаза, жена императора Александра отнюдь не отличалась страстным темпераментом. Покорно принимала пылкость мужа и так же покорно родила ему семерых детей. И вздохнула почти с облегчением, когда врачи вынесли традиционный вердикт: больше рожать нельзя. Но это значило, что нельзя и спать с мужем…

Мария Александровна знала, что ее belle mère[3] некогда оказалась в совершенно такой же ситуации. И о любовных увлечениях своего beau père[4], императора Николая Павловича, она была наслышана. Прекрасно понимала, что и ее не минует чаша сия, однако готова была смириться: такова природа мужчины! Но она надеялась, что ее супруг будет предаваться лишь мелким, незначительным, преходящим увлечениям. Так оно и было до недавнего времени. Мария Александровна не особенно беспокоилась. Даже когда муж увлекся блестящей княжной Александрой Сергеевной Долгорукой, редкостной красавицей и умницей, советам которой следовал так охотно, что при дворе ее прозвали La grand Mademoiselle[5], императрица была уверена, что это ненадолго. Так и случилось: Александра Сергеевна вышла замуж за старого генерала Альбердинского, который стал потом губернатором Варшавы. И никто не ожидал того, что произошло…

Хотя жена, как водится, о случившемся узнала последней, однако и ей в конце концов все стало известно. И эти постоянные визиты таинственной дамы в забытый кабинет под лестницей. И то, кто была эта дама. И даже то, что истинной любовницей императора Екатерина стала там, в Петергофе, 1 июля, в крошечном уютном павильончике, который некогда выстроил для своей жены прежний император Николай Павлович – еще в раннюю пору их любви. Павильончик назывался забавно – Бабигон, и правда, могло показаться забавным то, что Александр для своих любовных утех выбирает именно те места, которые были святыми для его отца: связанными с любовью к жене и с самоотверженной работой.

Это могло быть забавным, да. Однако не забавляло никого. Находили нечто мистическое, что и прежняя любовница была Долгорукой, и нынешняя носит ту же фамилию. Некоторые знатоки истории заходили еще дальше и вспоминали еще одну Екатерину Долгорукую – фаворитку, а потом недолгую жену юного императора Петра II, которую ее родственники даже пытались выкрикнуть на престол, в пику воцарившейся потом Анне Иоанновне, за что и поплатились жизнью. Поистине, думала испуганная Марья Александровна, что за роковое имя для Романовых – Екатерина Долгорукая!

И тут же откуда-то просочился слух: император обещал Екатерине, что женится на ней, если только станет когда-нибудь свободным.

История и впрямь норовила повториться…

Разразился тихий скандал. Маркиза Вулькано де Черчимаджиоре, оскорбленная сплетнями, которые теперь обрамляли имя ее belle sњur, словно пышный венок, была убеждена, что это отнюдь не лавровый, а терновый венец. Иными словами, она не сомневалась, что Екатерину принудили к этой позорной связи или даже взяли силой! Воображение рисовало ей самые гнусные картины. Слухи о том, на что были способны мужчины семейства Романовых, передавались из уст в уста еще много лет спустя после свершившегося, и маркиза только недавно узнала о позорном насилии, которому некогда, полвека назад, великий князь Константин Павлович подверг одну красавицу, отвергшую его домогательства. Маркиза была потрясена. Немедленно вообразила себе нечто подобное и, не слушая ничего и никого, чуть ли не силком увезла свою согрешившую belle sњur в Италию.

Но было уже поздно. Екатерина согласилась на эту поездку только потому, что сама немного испугалась заполыхавшего вокруг нее пожара слухов и сплетен. Однако она прекрасно понимала, что ничего не сможет поделать со своим сердцем.

В Италии она только и думала о том, когда сможет вернуться в Россию. Однако вместо этого ей пришлось поехать во Францию.

В июне 1867 года Александр II по приглашению императора Наполеона и его супруги, императрицы Евгении, посетил Всемирную выставку в Париже. Поскольку в памяти европейских вольнодумцев, которые, по традиции, обожали вмешиваться в дела славянских держав, еще были живы недавние события в Польше и подавление антиправительственных выступлений, некоторые из французов сочли уместным выкрикивать публично оскорбительные для русского царя лозунги. Но еще дальше пошел некий польский эмигрант Березовский, который дважды выстрелил в Александра.

Спокойней всех отнесся к этому объект покушения. Во-первых, Березовский промазал. Во-вторых, Александр в прошлом году уже испытал подобное «удовольствие», когда Каракозов стрелял в него в Петербурге. Император славился хладнокровием и мужеством. Кроме того, была одна тайна. Некогда ему было предсказано погибнуть только от седьмого покушения. Конечно, он отнесся к мрачной перспективе с юмором – а как еще к этому можно относиться? Но втихомолку был убежден, что пока бояться не стоит: время еще есть.

Однако у императрицы Евгении случился нервный припадок от страха. Теперь она только и думала, как бы сократить визит, о котором так мечтала и который так старательно устраивала. Но русский император не спешил покидать Париж. О причине знали только чины полиции, обеспечивающие тайную охрану высочайшей особы.

Причина жила в скромной гостинице на рю Басс-дю-Рюмпар и звалась la princesse[6] Екатериной Долгорукой.

На другой же день, как стало известно о выстрелах Березовского, она буквально сбежала из Неаполя от бдительной маркизы Вулькано и бросилась в Париж. Александр жил в Елисейском дворце, и Екатерина каждый вечер приходила туда через скромную калитку на углу авеню Габриэль и Мариньи. При встречах он снова и снова повторял, что женится на ней, как только будет свободен. И добавил:

– С тех пор, как я полюбил тебя, другие женщины перестали для меня существовать. И целый год, пока ты отталкивала меня и пока была в Неаполе, я не приблизился ни к одной женщине. Я даже помыслить об этом не мог!

Надо ли добавлять, что и Екатерина хранила нерушимую верность их любви?

Теперь они почти не разлучались – насколько это было возможно, конечно. Император хотел бы, чтобы Екатерина жила близ него, но это было немыслимо. Однако у нее теперь были дачи везде, где отдыхала царская семья: в Петергофе, в Царском Селе, в Ливадии. В Петербурге она жила по-прежнему в доме брата (теперь в новом особняке на Английской набережной), но имела отдельный вход и отдельную прислугу – верную и молчаливую. И постоянно приходила в уже знакомый нам кабинет под лестницей Зимнего дворца, куда при малейшем удобном случае являлся и государь.

Он был влюблен самозабвенно. Ему чудилось, что только здесь, рядом с Екатериной, когда он целует ее, когда играет ее роскошными косами, он живет своей истинной жизнью. А там, в других покоях, в окружении жены-императрицы и детей, только играет некую навязанную судьбой роль.

Ну что ж, играл он ее очень хорошо. Цесаревич Александр, которому поначалу не хотелось жениться на датской принцессе Дагмар, чего очень желал бы император, вдруг нешуточно увлекся фрейлиной своей матушки Марией Мещерской. Отец сурово пристыдил его и сказал:

– Когда ты будешь призван на царствование, ни в коем случае не давай разрешения на морганатические браки в твоей семье, ибо это расшатывает трон.

Вскоре после этого император настрого запретил своему младшему сыну Алексею – далеко не наследнику! – жениться на обожаемой им фрейлине Александре Волковой. Оба они были несчастны всю жизнь.

Конечно, Екатерина не могла не слышать об этих случаях. И хотя она никогда не принимала всерьез обещание императора жениться на ней, все же бывала ранена тем, что принимала за отступление от святых для них клятв. Тем более что у нее вскоре появилось основание для беспокойства и страха. Она узнала, что беременна.

В ее душе это вызвало больше радости, чем тревоги. Она к этому времени настолько любила Александра, что жила только им одним.

Однако император обеспокоился. Нет, не за себя, не за то, что могут возникнуть разговоры в семье и слухи в обществе. В России глубоко чтут императоров, никто не решится осудить его.

Он испугался за Екатерину.

О ней и так много говорили… Бог ты мой, чего о ней только не говорили! Якобы она немыслимо, невообразимо развратна, причем отличалась этим чуть ли не с детства. Говорили, что эта дама, мол, прибегает к уловкам самых низкопробных кокоток и в своем распутстве доходит до того, что вообще не одевается в присутствии императора и даже танцует пред ним на столе нагая. И вообще, она изменяет ему направо и налево. За драгоценности готова отдаться кому угодно!

Александра поражало полное равнодушие возлюбленной к этой грязной болтовне. Воистину для нее ничего не существовало, кроме любви. Но ведь теперь запятнано будет и имя их ребенка! А если роды пройдут неудачно? Если Екатерина умрет?

Боялся он и себя. Вспоминал, какое необъяснимое, неуправляемое отвращение вызывала у него расплывшаяся фигура жены, которая вечно была беременна, – стыдился этого, но ничего не мог поделать. Что, если он охладеет к Екатерине?!

Бог был к ним милостив, к этому мужчине и к этой женщине. Екатерина обладала такой великолепной фигурой, что беременность почти не испортила ее. Бдительная маркиза Вулькано долгое время вообще не подозревала, что ее многогрешная belle sњur находится в интересном положении. Впрочем, она уже давно махнула рукой на Екатерину и поняла, что бывают в жизни ситуации, которые изменить невозможно. Надо только смириться.

Между прочим, то же самое пришлось сделать и Александру. Он смирился с тем, что беременность идет своим чередом. И вот наконец 29 апреля 1872 годы у Екатерины начались схватки. Они с императором заранее договорились, что ради сохранения тайны Екатерина немедленно приедет в заветную комнатку под лестницей.

Она так и поступила – не сказавшись ни невестке, ни даже горничной.

Послали за повивальной бабкой и доктором Крассовским, которому доверял император и который был предупрежден о деликатной ситуации. Доктор жил далеко, а роды проходили очень тяжело. Чуть только Крассовский появился на пороге, как император, измученный страданиями той, которую он так любил, выпалил:

– Если нужно, пожертвуйте ребенком, но ее спасите во что бы то ни стало.

На счастье, жертвы не понадобилось. В десять утра родился мальчик, которого потом назовут Георгием. В тот же день его тайно переправили в Мошков переулок. В одном из домов близ того, где жил генерал Рылеев, начальник личной охраны царя, поселились кормилица-русская и гувернантка-француженка. Генерал был одним из близких, доверенных людей императора и знал о его романе. А переулок был полон жандармов, которые оберегали Рылеева, поэтому и уединенный дом был надежно защищен от ненужных гостей и случайных любопытных.

Можно себе представить, сколько их было, этих любопытных! Шок поразил и семью императора, и его друзей, и недругов, и весь большой свет, и народ. Неведомо, чем возмущались больше: тем, что 54-летний «старик» не в силах обуздать свою страсть к молоденькой женщине, или тем, что Мария Александровна очень плоха, а потому не станет ли эта молоденькая фаворитка вскорости законной супругой и императрицей?

Пока суд да дело, император вдруг по-новому ощутил все радости отцовства. Раньше он был слишком молод и озабочен, чтобы восторгаться детьми. Теперь забот не стало меньше, зато изменилось ощущение мира. И потом дети от обожаемой женщины – это нечто иное, чем просто дети.

В 1873 году Екатерина Михайловна родила дочь. Ее назвали Ольгой. Общество вновь было шокировано до крайности. Даже начальник Третьего отделения Петр Шувалов, которому вроде бы по долгу службы необходимо было ограждать имя государя от сплетен и осуждения, не смог удержаться и высказал в приватной компании свое весьма нелицеприятное мнение. Увы, Шувалов позабыл, какую отменную доносительскую машину он возглавлял! Спустя некоторое время император с улыбкой сказал ему:

– Поздравляю тебя, Петр Андреевич.

– С чем?

– Я только что назначил тебя своим послом в Лондон.

Шувалову ничего не оставалось, как поблагодарить… одновременно помянув недобрым словом генерала Рылеева, который и уведомил императора о неосторожных словах начальника Третьего отделения.

Между тем слухи, достигнув точки кипения, вдруг начали утихать. Общество, да и царская семья осознали, что сделать ничего нельзя. Надо смириться! И роман императора перестал быть самой модной темой светской болтовни.

Однако любовь Александра к Екатерине Долгорукой не утихала. Теперь он был озабочен судьбой своих детей. Звание незаконнорожденного в России того времени неодолимым барьером стояло на пути человека, перечеркивало его судьбу. Но Александр был не кто-нибудь, а император. В его воле и власти было узаконить любое положение дел. И он решил проявить свою государственную силу ради детей от любимой женщины. 1 июля (знаменательное число для него и его возлюбленной, ведь именно 1 июля несколько лет назад Екатерина стала его любовницей!) 1874 года на свет Божий явился «Указ правительствующему Сенату»:

«Малолетним Георгию Александровичу и Ольге Александровне Юрьевским даруем мы права, присущие дворянству, и возводим в княжеское достоинство, с титулом светлейших».

Александр не хотел, чтобы его дети носили фамилию Долгоруких – ведь это была фамилия прежде всего матери. Долгорукие – значит, незаконнорожденные. Они будут Юрьевские – в честь великого Юрия Долгорукого. Теперь дети и связаны с родом матери, и признаны отцом, который открыто назвал их – Александровичи.

* * *

Шло время. Россия жила своей жизнью, а человек, управлявший ею, словно раздвоился по велению своего непослушного сердца. Балканская война была важным событием, слов нет. Однако не менее сильно Александра Николаевича волновало желание никогда больше не расставаться с Екатериной. Теперь он воистину верил, что для нее имеет значение только он, а вовсе не светская блестящая жизнь. Ради него она пожертвовала всем. Вся жизнь ее в нем и их детях.

Екатерина сделалась столь необходимой, что Александр Николаевич решил поселить ее в Зимнем дворце – под одной крышей со своей семьей.

Три большие комнаты в третьем этаже отвели для покоев княгини Юрьевской. Они находились точно над апартаментами императора и соединялись с ними отдельной лестницей, а также подъемной машиной.

Царица Мария Александровна жила в покоях, смежных с комнатами мужа. Разумеется, она немедленно узнала о новой соседке. Впрочем, теперь никто ни от кого ничего не скрывал. Из чувства самосохранения об этом просто не говорили – принимали как должное, как свершившийся факт.

Вот когда дети императора благословили болезнь матери. Она была так измучена, что оставалась почти безучастна ко всему мирскому, суетному. Однако в этой отрешенности, погруженности в собственное состояние была и доля притворства. Однажды она горестно сказала своей подруге, графине Александре Толстой:

– Я прощаю оскорбления, наносимые мне как императрице. Но я не в силах простить мучений, причиненных супруге.

И все, и больше ни слова не было ею сказано ни детям, ни подруге, ни, конечно, императору: она снова замкнулась в своей отрешенности, которую диктовало ей чувство собственного достоинства. И сознание, что скоро все эти мучения закончатся – вместе с жизнью.

Между тем Екатерина Долгорукая родила вторую дочь – Екатерину, получившую тот же статус и фамилию, что и старшие дети. Но если Мария Александровна думала, что соперница только наслаждается жизнью, то это было далеко не так. Поднялась волна новых нападок на роман императора. Они были спровоцированы неприятностями, вызванными войной с Турцией. Почему-то и в этом оказалась виновата княгиня Юрьевская. Ну да, она отвлекала царя от исполнения своих государственных обязанностей, своими любовными чарами она истощила его силы, он в плачевном физическом состоянии, похудел, постарел…

Царская же семья по-прежнему хранила высокомерное молчание, только великая княгиня Ольга Федоровна, жена брата императора, Михаила, считала своим долгом клеймить «проходимцев», окружавших государя, и этой своей назойливой праведностью снова и снова терзала императрицу. Она была искренне убеждена, что действует во благо. Ну что же, давно известно, что услужливый дурак опаснее врага.

В общем-то люди похожи. Дети государя возмущались, что ему все безразлично, кроме этой роковой любви. Но ведь и для их матери не было ничего главнее того оскорбления, от которого она не могла оправиться. Словно бы мимо нее проходили покушения на мужа, которые следовали одно за другим. И даже страшный взрыв в столовой Зимнего дворца, повлекший множество жертв, оставил ее равнодушной. Может быть, она даже желала смерти своему мучителю, своему мужу…

Однако все на свете имеет конец, и страдания Марии Александровны тоже завершились. Это случилось 22 мая 1870 года.

А ровно через месяц после ее похорон император вошел в комнаты Екатерины, обнял возлюбленную и сказал:

– Петровский пост кончится в воскресенье. Я решил в этот день обвенчаться с тобой перед Богом.

Он ни с кем не советовался – он просто объявил о своем решении и Екатерине, и ближайшим друзьям, Рылееву и Адлербергу, и – вовсе уж в последний момент – придворному священнику Никольскому.

Министр двора Адлерберг ждал чего-то в этом роде, но все же изменился в лице. Однако даже робкую попытку возразить Александр резко отмел:

– Я жду уже четырнадцать лет. Четырнадцать лет тому назад я дал слово. Я не буду ждать более ни одного дня.

– Сообщили ли вы сыну? – набрался храбрости спросить Адлерберг.

– Нет. Он в отъезде. Да это и неважно.

– Ваше величество, цесаревич будет очень обижен… – шалея от собственной смелости, выдавил Адлерберг.

– Я государь и единственный судья своим поступкам, – последовал ответ.

6 июля в три часа дня император вошел в комнаты Екатерины в Большом Царскосельском дворце. Она уже ждала – в присутствии одной только близкой подруги. Поцеловав ее в лоб, Александр просто сказал:

– Пойдем.

Дворец был почти пуст. Никто, абсолютно никто не подозревал, какое событие вот-вот должно свершиться.

Император и его возлюбленная вошли в уединенную, почти пустую комнату. Там уже ожидали протоиерей, протодьякон и дьячок. Посреди комнаты стоял походный алтарь. Шаферами были Рылеев и генерал-адъютант Баранов. Гостями – подруга Екатерины и Адлерберг.

Протоиерей получил строгое указание: не забыть, что это венчание не просто какого-то там Александра Николаевича, а императора! Титул должен быть назван. Государь хотел оказать своей избраннице самые высокие почести – насколько это было возможно, конечно. И священник трижды повторил:

– Венчается раб Божий, благоверный государь император Александр Николаевич рабе Божией Екатерине Михайловне…

После венчания император переоделся в обычный темно-зеленый мундир кавалергарда и отправился с Екатериной в коляске в Павловское. С собой взяли двух старших детей.

Вдруг царь сказал:

– О, как долго я ждал этого дня. Четырнадцать лет – что это была за пытка! Я не мог больше ее выносить, у меня все время было такое чувство, что мое сердце не выдержит этой тяжести. Но теперь… теперь я боюсь своего счастья. Я боюсь, что Бог слишком скоро лишит меня его.

И вдруг добавил с особенным жаром, глядя на сына:

– Это настоящий русский, в нем, по крайней мере, течет только русская кровь.

А вечером того же дня был составлен акт о бракосочетании. Император вызвал в Царское Село Лорис-Меликова, председателя Верхней распорядительной комиссии по охране общественного порядка и фактического главу всей власти в России, и сообщил о своем браке. А потом сказал:

– Я знаю, что ты мне предан. Впредь ты должен быть так же предан моей жене и детям. Лучше других ты знаешь, что жизнь моя подвергается постоянной опасности. Я могу быть завтра убит. Когда меня больше не будет, не покидай этих столь дорогих мне людей.

Три дня спустя цесаревич с женой вернулись после заграничного отдыха – и узнали о браке государя. К сыну отец обратился с той же просьбой и взял с него ту же клятву, что и с Лорис-Меликова.

Александр Александрович был набожен, он глубоко уважал и почитал отца и не мог отказать ему ни в чем. Он дал клятву, но долго еще не в силах был поверить в случившееся.

Мария Федоровна – Минни – приняла весть и смирилась с ней с большим трудом. Если бы еще по-прежнему сохранялся необходимый декорум… Если бы все держалось в тайне… Однако царь очень старался сблизить старую семью с новой. А когда оскорбленная Минни заявила, что просит избавить ее от общения с княгиней Юрьевской, то получила возмущенный ответ:

– Прошу не забываться и помнить, что ты лишь первая из моих подданных.

Бедняжка Минни едва не лишилась чувств. Она не могла поверить, что таким ледяным тоном говорит с ней тот самый Папа, который всегда был так добр и благорасположен к ней, который хотел видеть ее сначала женой покойного Никса – Николая, старшего сына, а потом и Александра. Император любил ее как родную дочь. Но Боже мой, правду говорят, что любовь к женщине способна отвратить мужчину от детей! И цесаревичу, и Минни пришлось смириться. Во имя покоя в семье…

Вот так и вышло, что в августе семьи цесаревича и царя встретились в Ливадии, в Крыму. И сразу стало ясно, кто хозяйка в роскошном Ливадийском дворце. Отнюдь не Минни! Причем «эта Катрин» с удовольствием демонстрировала, что она властвует и дворцом, и императором. Она говорила Александру Николаевичу «ты», она могла прервать его в любую минуту… Минни видела в этом величайшее оскорбление. Однако она забывала о том, что эти двое принадлежали друг другу и им было совершенно безразлично мнение остальных. Для них настало время абсолютного счастья, и никто не мог, не должен был, не имел права им помешать!

А впрочем, бедняжка Минни и не смогла бы понять это. Она обладала счастливым даром подчинять чувства и сердечные влечения государственной необходимости. На ее горе или радость, ничто другое, и прежде всего – абсолютная искренность, было ей неведомо.

Однако неприязнь к Юрьевской она впервые не могла подчинить своей воле. Рыдала, страдала, мучилась. Почему?! Откуда такая жестокость по отношению к человеку, который всегда был ей истинным отцом? Она категорически не желала признавать за императором права быть счастливым не по протоколу! Или это была ревность – обычная ревность женщины к другой, более красивой, более яркой, любимой так пылко, как она, Минни, никогда не будет любима? Ведь ее «милый Мака», как называли порой в семье цесаревича Александра, носил еще и другое прозвище: «увалень Мака»…

Но главное – другое. Минни опасалась, что Екатерина Михайловна будет коронована. И тогда… Тогда светлейший князь Георгий Юрьевский может оказаться соперником не только маленькому Никсу Романову, но и его отцу, пресловутому увальню Маке…

Между прочим, опасения Минни выросли отнюдь не на пустом месте. И их вполне разделяла вся императорская фамилия, несмотря на резкие слова Александра Николаевича:

– Что касается тех членов моей семьи, которые откажутся выполнять мою волю, то я сумею поставить их на место!

И в пылу гнева даже пригрозил выслать из столицы цесаревича, который заявил, что княгиня Юрьевская плохо воспитана.

Дело грозило обернуться совсем плохо. И вскоре стало известно, что и впрямь впереди коронация княгини Екатерины. Тайные, смутные мысли, бродившие в голове императора, поддерживал Лорис-Меликов. Однажды он прямо сказал:

– Было бы большим счастьем для России иметь, как встарь, русскую императрицу.

И он напомнил, что первый Романов, царь Михаил Федорович, был женат на девушке из рода Долгоруких.

А потом выразился еще более определенно:

– Когда русский народ познакомится с сыном вашего величества, он весь, как один человек, скажет: «Вот это наш!»

Ох, как он рисковал в эту минуту! Ведь речь шла отнюдь не о цесаревиче Александре, а о великом князе Георгии! Но император не прервал его, только опустил глаза. Слова министра отвечали самым тайным его желаниям.

Однако им не суждено было не только осуществиться, но и быть выраженными.

* * *

Как бы ни был поглощен своим счастьем император, он прекрасно помнил и о своем возрасте, и о слабеющем здоровье, и… и о том давнем предсказании, согласно которому ему предстояло пасть жертвой седьмого покушения. Над этими словами можно было смеяться – тогда, когда он услышал их впервые. Но не теперь, когда на него покушались уже пять раз. Терпение небес истощалось… и в эти дни император думал прежде всего о тех, кого любил больше всего на свете. Ведь у его жены и детей не было никакого состояния. И случись что, им нечего надеяться ни на поддержку «милого Маки», ни на сочувствие «душки Минни», которая ненавидела их с какой-то первобытной яростью. Так львица ненавидит все, что угрожает ее детенышам…

Поэтому 11 сентября Александр Николаевич составил завещание, согласно которому княгиня Юрьевская и ее дети получали капитал в процентных бумагах на три миллиона с лишком рублей.

К завещанию было присоединено письмо на имя цесаревича Александра:

«Дорогой Саша! В случае моей смерти поручаю тебе мою жену и детей. Твое дружественное расположение к ним, проявившееся с первого дня знакомства и бывшее для нас подлинной радостью, заставляет меня верить, что ты не покинешь их и будешь им покровителем и добрым советчиком…»

Этими словами, полным забвением всех обид император связывал сына, который был человеком чести, по рукам и ногам. Он мог быть уверен, что, случись беда, цесаревич не даст «душке Минни» причинить вред «этой Катрин» и ее детям.

Между тем, готовясь к худшему, Александр Николаевич продолжал надеяться на лучшее. И занялся изучением вопроса, который интересовал его больше всего прочего: как возвести княгиню Юрьевскую в сан императрицы.

Поскольку он больше не скрывал своего брака и Екатерина Михайловна открыто принимала участие в жизни двора и царской семьи, возникало множество протокольных казусов, которые, по мнению императора, не могли не оскорблять его возлюбленной жены. Она была лишь морганатическая супруга, а потому должна была уступать место великим князьям и княгиням. На семейных обедах, к примеру, она сидела не против императора, а в конце стола… Ну и все такое прочее. Александр мечтал как можно скорей изменить это унизительное положение.

Согласно традиции, коронация императриц совпадала с коронацией их супругов. Предстояло изменить этот порядок. Кроме того, все титулы и звания Екатерины Михайловны должны были быть должным образом узаконены. Император поручил заняться этим министру юстиции Набокову, и по стране снова пошли слухи, как круги по воде. И снова не знали, о чем говорить в первую очередь: о том ли, что государь готовит манифест об ограничении самодержавия, или о том, что в России скоро появится новая императрица Екатерина…

Пока никто не ведал о тайном замысле императора: короновав возлюбленную, после этого почти сразу отказаться вместе с ней от престола в пользу цесаревича Александра и покинуть Россию вообще. Поразмыслив, император решил не искушать любимого сына Георгия бременем власти, не вносить разлада в семью и не ставить страну на грань катастрофы.

А между тем его собственная катастрофа была уже близка.

* * *

В конце февраля 1881 года тайной полиции удалось напасть на след разветвленной сети террористов «Народной воли», которые готовили покушение на государя. Однако ни намеченная дата тер-акта, ни подробности не были известны. Государю же настоятельно рекомендовали быть осторожнее, пореже появляться на людях. Например, не ехать на развод караулов, хотя император старался их не пропускать по традиции, установленной еще императором Павлом. Александр резонно напомнил, что самое страшное покушение, организованное Степаном Халтуриным, произошло как раз в Зимнем дворце, когда была взорвана столовая и погибло множество невинных людей. Его же Бог оберег. Авось и на сей раз обережет!

В конце концов, если и случится покушение, то лишь шестое. Шестое, а не седьмое!

Накануне император подписал наконец-то давно подготовленный Лорис-Меликовым манифест об ограничении самодержавия. Отныне члены Госсовета становились выборными. Таким образом, народ получал путь к формированию властных органов. Опубликование манифеста должно было стать сенсацией – и, возможно, спасением России.

Настал день 1 марта. Это было воскресенье. Александр Николаевич намеревался съездить на развод войск, а потом заехать за женой и повезти ее кататься в Летний сад. Условились, что он вернется без четверти три. Екатерина должна была ждать его уже одетая и в шляпе.

После развода в Михайловском дворце император поехал к дочери, великой княгине Екатерине, пить чай. Выехал он в два с четвертью и отправился в Зимний дворец.

Проехав Инженерную улицу, карета государя выехала на Екатерининский канал, и орловские рысаки быстро понесли ее вдоль ограды Михайловского дворца. За проездом наблюдали несколько полицейских агентов. Прохожих почти не было, только какой-то мальчик тащил на салазках корзину, шел офицер, три солдата, да какой-то молодой человек с длинными волосами нес небольшой сверток.

И как только с ним поравнялась императорская карета, он бросил под ноги лошадям свой сверток…

Грянул взрыв. Когда дым рассеялся, на земле лежали в крови мальчик, два казака, убитые лошади. Со всех сторон сбегался народ. Офицеры охраны успели схватить преступника, который пытался убежать.

Император был невредим!

Начальник государевой охраны Дворжицкий умолял его как можно скорее уехать. Но Александр хотел узнать о самочувствии раненых, хотел увидеть террориста, которого пыталась растерзать толпа. Кто-то выкрикнул с тревогой:

– Вы не ранены, ваше величество?

– Слава Богу, нет, – совершенно спокойно ответил Александр.

Анархист расхохотался как безумный:

– Не слишком ли рано вы благодарите Бога?

В это мгновение какой-то человек, на которого прежде никто не обращал внимания, ибо он стоял себе, опершись на перила канала, что-то бросил в сторону императора. И вновь ударил ужасный взрыв.

Человека звали Игнатий Гриневицкий, и именно ему выпало исполнить волю рока: осуществить седьмое покушение…

Когда царя привезли во дворец, он был еще жив. Екатерина ожидала его, одетая, в шляпе, как и договаривались. Кто-то вбежал, кричал, что государю дурно. Она схватила кое-какие лекарства, которыми Александр обычно пользовался, и спустилась в кабинет императора. В эту минуту привезли умирающего.

Она не то что не вскрикнула, а даже не покачнулась. С невероятным самообладанием, которое было вызвано не чем иным, как смертельным потрясением, она принялась ухаживать за мужем. Именно Екатерина помогала хирургу перевязывать его раздробленные ноги, останавливать кровь, льющуюся по изуродованному лицу. Растирала виски эфиром, давала дышать кислород.

Дети императора, наследник не могли решиться приблизиться к этому страшному, обезображенному телу. Но место жены подле мужа. Она и была рядом с ним до последней минуты, до его последнего вздоха. Она и закрыла ему глаза в половине четвертого дня. В это время они как раз должны были гулять в Летнем саду…

* * *

В гробу император был одет в мундир Преображенского полка. Но вопреки обычаю у него не было ни короны на голове, ни знаков отличия на груди. Как-то раз он сказал Екатерине:

– Когда я появлюсь перед Всевышним, я не хочу иметь вида цирковой обезьяны. Не время тогда будет разыгрывать величественные комедии!

Поэтому все предметы, олицетворяющие для него земную суету, были удалены. Но это чуть ли не единственная его воля, которая была выполнена…

В ночь после его смерти цесаревич Александр – нет, уже император Александр III! – понял, что у него не хватит решимости обнародовать подготовленный отцом манифест. Это означало неизбежное удаление Лорис-Меликова с его поста.

Впрочем, для покойного императора и его вдовы все это не имело уже никакого значения.

На панихиде Екатерина была едва жива. Ее поддерживали под руки сестра и Рылеев.

Она опустилась на колени у гроба. Лицо умершего было покрыто газом, который нельзя было поднимать. Однако Екатерина сорвала газ и принялась покрывать лицо мужа долгими поцелуями. Насилу ее увели.

Ночью, впрочем, она снова пришла к гробу. За это время она срезала свои чудесные волосы, которые были ее красой, сплела из них венок и вложила в руки императора. Это был ее последний дар человеку, который любил ее больше всего на свете.

Воистину – больше всего на свете и до последнего дыхания!

* * *

Хоть над гробом отца Александр и обнимал, и поддерживал Екатерину, хоть Минни и плакала вместе с ней, однако все понимали: места в России для княгини Юрьевской и ее детей больше нет.

Впрочем, Екатерина была убеждена, что для нее вообще нет места и в жизни. Однако оставались дети, которых надо было вырастить. Вместе с ними она уехала в Париж. Щедрость покойного императора обеспечила их вполне. Для Екатерины ничего более не существовало, кроме детей человека, которого она так любила. Именно на них была обращена теперь вся ее нежность.

Екатерина Михайловна Долгорукая-Юрьевская умерла в Ницце 15 февраля 1922 года. Ее смерть была отмечена двумя-тремя газетными строками во французской прессе.

А в России она и вовсе прошла незамеченной. Вряд ли там кто-то помнил это роковое имя…

Впрочем, в 1922 году и не могло быть иначе.