/ / Language: Русский / Genre:love_history, nonf_biography / Series: Дамы плаща и кинжала

Шпионка, которая любила принца (Дарья Ливен)

Елена Арсеньева

Кто заподозрит шпионку в прекрасной женщине, которую принимают в высшем обществе или даже при дворе самодержцев? Но именно такие дамы оказывались зачастую самыми надежными агентами – ведь кому, как не обходительной прелестнице приятно поведать свои тайны сильным мира сего?.. А уж способами обольщения и умением напускать тумана и загадочности эти красавицы владели в совершенстве. Некоторые из них так и унесли свои секреты в могилу, а некоторые вдруг столь удивительную карьеру заканчивали – и становились обычными женщинами. Но что оставалось с ними навсегда – это авантюрный дух и стремление убежать прочь от рутины обывательской жизни.Зоя Воскресенская, Елена Феррари, Лиля Брик – о тайной и явной жизни этих и других "дам плаща и кинжала" пойдет речь в захватывающих исторических новеллах Елены Арсеньевой…

Елена Арсеньева «Дамы плаща и кинжала», cерия: Исторические новеллы о любви ЭКСМО Москва 2004

Елена Арсеньева

Шпионка, которая любила принца

Дарья Ливен

Мир догадок и тайн… Мир коварства и обмана, в котором как рыбы в воде чувствовали себя не только мужчины, но и женщины. Выведать государственную тайну, оказать влияние на политику целой страны или поведение некоего выдающегося человека, организовать убийство императора или полководца – они справлялись с этими заданиями с той же лихостью, что и их коллеги сильного пола.

Их сила была в их слабости.

Виртуозные притворщицы, они порой и сами не могли отличить свою ложь от своей правды. Именно поэтому в эти игры охотно вступали актрисы: каждая из них мечтала об амплуа главной героини интриги! Бывало, впрочем, что и добропорядочные мужние жены, вдруг ощутив в крови неистовый вирус авантюризма, вступали на тот же путь.

Каждая из них вела свою роль под маской невидимки. Великую роль – или эпизодическую, ведущую – или одну из многих. Кто-то из них вызывает восхищение, кто-то – отвращение.

Странные цели вели их, побуждали рисковать покоем, честью, жизнью – своими и чужими. Странные цели, а порою и непостижимые – тем более теперь, спустя столько лет и даже веков. Хотя… ведь было же когда-то сказано, что цель оправдывает средства. Для них это было именно так.

Познакомившись с нашими российскими дамами плаща и кинжала, можно в том не сомневаться.

* * *

– О Время! Все несется мимо,
Все мчится на крылах твоих:
Мелькают весны, мчатся зимы,
Гоня к могиле всех живых!

Меня ты наделило, Время,
Судьбой нелегкою – а всё ж
Гораздо легче жизни бремя,
Когда один его несешь!…

– Дорогой друг мой, спешу сообщить, что небезызвестный Вам М. сейчас находится в крайне затруднительном положении. Как я Вас уже информировала, он выступал против законопроекта тори[1] о смертной казни для ткачей, умышленно ломавших недавно изобретенные вязальные машины. Не получив ожидаемой поддержки в палате, он обрел неожиданного союзника в лице служителя муз Б., фигуры более чем одиозной. Сей Б. даже посвятил одно из своих знаменитых стихов жестокому законопроекту! Обрадованный поддержкой любимца светской публики (коя любит равным образом и его поэтическую, и скандальную славу), М. ввел Б. в свой дом – надо сказать, с одобрения своей достопочтенной (только по титулу [2], но отнюдь не по поведению!) матушки, которая была настолько увлечена вышеназванным поэтом (а ведь он годится ей не просто в сыновья, но в сыновья младшие!), что, по слухам, не раз и не два навещала Б. в его весьма эпатирующем жилище, где я в данный момент имею глупость находиться…»

Ой, нет, последняя строка явно лишняя! Человеку, который получит сие письмо, вовсе незачем знать, какими неисповедимыми путями были добыты столь пикантные сведения об одном из столпов английского дворянства! Надо будет придумать что-нибудь поприличнее… Что? Ну, например, намекнуть, что его корреспондентка шантажировала какую-нибудь светскую даму из числа подруг леди М., вот та и развязала язык. Да, это подойдет! А после слов «не раз навещала Б. в его весьма эпатирующем жилище» можно поставить точку и, пропустив пассаж насчет собственной глупости, продолжать таким образом:

«Но самое очаровательное во всей этой истории то, что и сноха сей высокородной дамы, супруга упомянутого М., леди К.Л., тоже потеряла голову из-за Б. и скомпрометировала себя с ним. Подробности надеюсь узнать от самого…»

– Да вы меня не слушаете! – послышался возмущенный мужской голос, и дама, лежащая на широкой постели, среди разбросанных подушек и смятых простыней, в одежде Омфалы со знаменитой картины Франсуа Буше (правда, в отличие от пухленькой Омфалы она была более чем стройна), сильно вздрогнула, возвращаясь из мира эпистолярного в мир реальный:

– Ах, боже, ну зачем же так кричать?! Я хорошо слышу!

– Слышите, но не слушаете, – уже тремя тонами ниже, но столь же обиженно проворчал молодой черноволосый человек, лежащий рядом с нею на постели и облаченный в костюм Геркулеса с того же самого полотна Буше. Благодаря этому «одеянию» видно было, что он смугл, великолепно сложен, с чрезвычайно развитой мускулатурой, и, хотя одна нога его была повреждена, все остальное вполне соответствовало античным пропорциям, так что сравнение с Геркулесом было вполне уместно. – Ну что я говорил сейчас, ну что?!

– «Гораздо легче жизни бремя, когда один его несешь», – невинно глядя на него своими темно-серыми, очень красивыми глазами, процитировала дама. – Вы читали свое стихотворение о Времени, которое мне очень нравится, гораздо больше нравится, чем «Ода авторам билля против разрушителей станков», которое снискало вам такую популярность среди вигов вообще и у лорда Уильяма Мельбурна в частности. А особенную популярность, – темно-серые глаза лукаво заиграли, она высунула на миг кончик розового языка и дразняще продолжила: – у леди Кэролайн Лэм!

Даме, облаченной в одежду Омфалы, страшно хотелось упомянуть также о старшей леди Мельбурн, однако она сдержалась, потому что получила эту информацию в приватной болтовне от члена парламента лорда Чарльза Грея, который принадлежал к числу ее сердечных друзей, а сие надлежало хранить в тайне. Не выдавать своих осведомителей – этого принципа она, в своем ремесле еще начинающая, придерживалась, тем не менее твердо понимая, что точная и своевременно полученная информация – основа всякого l’espionnage, как говорят французы, аn espionage, как говорят англичане, die Spionage, как говорят немцы… словом, всякого шпионажа. Насчет леди Мельбурн-old[3] – опасная тайна, насчет леди Мельбурн-young [4] – секрет Полишинеля, стало быть, с нее и начнем, а там посмотрим, как станет развиваться разговор.

– Ради всего святого! – приподнимаясь на локте, встревоженно уставился на даму молодой человек. – Не начинайте хоть вы!

– Не начинать чего? – вскинула она длинные, изящно разлетевшиеся к вискам брови.

– Ревновать к Кэролайн! – пробурчал ее собеседник. – Довольно с меня самой Кэрол, которая своей ревностью не дает мне житья. Нет, ничего не могу сказать: это самая умная, прелестная, нелепая, очаровательная, ошеломляющая, опасная, колдовская крошка изо всех живых существ, однако…

– Да неужели самая?! – пробормотала дама с непередаваемым выражением.

– О присутствующих не говорю! – расхохотался молодой человек, и на некоторое время дама и ее кавалер приняли ту позу, в которой Буше запечатлел Геркулеса и Омфалу на своей знаменитой картине.

Наконец, разомкнув объятия, «Геркулес» проговорил:

– Впрочем, что касается ума, здесь вам, Дороти, нет равных. И вы, само собой, очаровательны, иначе вам не удалось бы сделать меня своим покорным рабом. Однако Кэрол веселила меня своей изобретательностью. Например, что посылают романтические дамы своим возлюбленным на память? Ну, ну, подсказываю: что они перевязывают какой-нибудь красивенькой ленточкой и вкладывают в изысканный конвертик?

– Прядь волос? – перебила дама, которую и впрямь звали Дороти, Доротея, а иногда даже – Дарья…

– Правильно, прядь волос. Но откуда они срезают эти волосы? – не отставал ее кавалер.

– То есть как? – растерялась Дороти. – Конечно, с головы, откуда же еще?!

– Ага! Откуда еще… – передразнил молодой человек. – То-то и оно, что Кэрол срезала их не с головы, а отсюда! – и он положил руку своей даме на то хорошенькое местечко, на котором у всех без исключения женщин растут только кудрявые волосы.

Дороти оцепенела – не то от изумления и впрямь редкостной изобретательностью леди Кэролайн Лэм, не то от тех движений, которые выделывали шаловливые пальцы ее кавалера.

– Ну, про то, как она, замаскировавшись под пажа, сопровождала мою карету, когда я не захотел взять ее с собой на бал, вы, конечно, знаете, – рассеянно пробормотал кавалер, все больше увлекаясь своим занятием. – И несла мой зонтик, когда мне являлась охота прогуляться под дождем – совершенно так же, как в Древнем Египте рабы носили зонтики за своими господами.

– А вы убеждены, что зонтики изобрели в Древнем Египте? – слабо выдохнула Дороти.

– Ну, в Древнем Китае, какая разница? Там я еще не был, поэтому не могу утверждать наверное, – свободной рукой отмахнулся молодой человек, который и впрямь был известен как страстный путешественник, а не только как страстный любовник. – Наверняка стало достоянием гласности и то, что бедняжка Кэрол пыталась покончить с собой на одном из светских приемов. Но вряд ли вам известно, что она клялась убить меня, если застанет на месте преступления, а также убить ту, которая окажется в это время со мной…

И в точности в это мгновение снизу, из прихожей, раздались гулкий стук в дверь и истерический женский крик:

– Отворите! Отворите немедленно!

– Неужели Кэрол? – с изумлением, однако без особой тревоги произнес молодой человек. – Накликали, вот как это называется.

Дороти отшвырнула со своих кудряшек его руку, будто заигравшуюся кошку, и резко села, подтянув к подбородку стройные колени:

– Кэролайн Лэм?! Здесь?! Боже, я погибла…

– Не тревожьтесь, моя прелесть, – пробормотал «Геркулес», явно наслаждаясь страхом своей «Омфалы». – После ее предыдущего вторжения у меня укрепили дверь, сменили замки и засовы. Черный ход тоже должным образом защищен. Так что мы вполне можем продолжить… ха-ха!… обсуждать странности Кэрол, пока она будет пробовать на прочность мои двери.

– О боже, ну и вопли! Лорд Мельбурн должен держать свою женушку в Бедламе[5], а не позволять ей в одиночестве шататься по Лондону! – Дороти соскользнула с постели и метнулась в приоткрытую дверь гардеробной. – Простите, дорогой, но я вынуждена вас покинуть. Своими криками эта ваша «нелепая, ошеломляющая, колдовская» Кэрол разбудит и мертвого. Мне совсем не улыбается, выйдя на улицу, увидеть тут полгорода. Того и гляди наткнешься на знакомого!

– Особенно после выхода вчерашнего карикатурного листа Крукшенка[6], который вас и впрямь прославил на весь Лондон, – пробормотал «Геркулес», который явно обиделся на «Омфалу» за трусость и, по свойственному ему злопамятству, хотел ее во что бы то ни стало уязвить побольнее. – Неужели вы еще не видели нового листа? Ну так взгляните скорей!

Не озаботясь прикрыть наготу, он дохромал до бюро и вынул из верхнего ящика небольшой лист.

Дороти в это время уже успела буквально вскочить в простенькое темное платье, благо дамские туалеты описываемого времени еще не расстались с античной простотой, которая вошла в моду на исходе XVIII века, и вполне дозволяли обходиться без корсета и даже без избытка нижнего белья, особливо ежели дама была столь же стройна, как героиня нашего повествования. Однако, взглянув на сей лист, она увидела, что именно ее стройность и стала предметом насмешки мистера Крукшенка. Дороти увидела себя изображенной в бальном платье, кружащейся в вальсе с чрезвычайно толстеньким (именно про таких говорят: «Поперек себя шире!») и низеньким (он едва достигал ее груди) кавалером. Внизу значилась подпись художника и название карикатуры: «Longitude and breadth of St. – Petersburg»[7].

При всей гротескности рисунка Дороти сразу узнала в толстяке князя Петра Борисовича Козловского. Назначенный русским полномочным посланником в Сардинию, он отправился туда морем, через Швецию и Англию, однако задержался в Англии почти на полгода. Блестящий собеседник и танцор (несмотря на свою поистине карикатурную внешность), он был завсегдатаем балов, на одном из которых и сделался замечен Крукшенком. Разумеется, карикатуристы не льстят предметам своих насмешек: Козловский был поистине «широтой», а его дама – уж такой «долготой», что ничего более долгого невозможно было себе представить!

У Дороти на мгновение даже дыхание сперло от злобности карикатуры, но по губам промелькнула самая развеселая усмешка. Во-первых, сейчас не было времени предаваться переживаниям, а во-вторых, «Геркулес» слишком уж жадно наблюдал за реакцией «Омфалы». О, его злоехидство было прекрасно известно всем его любовницам!

«Долгота и широта»! – возмущенно подумала Дороти и метнула в сторону кавалера зоркий взгляд. – Уж не ты ли придумал заголовок для этой карикатуры? А сам-то! Сам-то…»

Лондонские дамы не уставали судачить о том, что сей любимец Фортуны, муз и женщин до недавнего времени страдал ожирением (он весил чуть ли не 16 стоунов[8]) и был вынужден соблюдать строгую диету, ежедневно принимать до двадцати видов лекарств и заниматься физическими упражнениями. Конечно, теперь он обладал роскошными мускулами, славился, несмотря на хромоту, как великолепный боксер и пловец (во время путешествия по Греции и Албании однажды на спор переплыл Дарданеллы), но все-таки был, был, был раньше толстяком еще и пообширней Козловского!

Угрожающий треск, раздавшийся с первого этажа, прервал размышления.

– Похоже, вы переоценили прочность засовов! – вскрикнула она и, отшвырнув скомканный шедевр Крукшенка, сунула ноги в туфельки, схватила с кресла небрежно брошенные шляпку, перчатки и шаль, кинулась к двери черного хода, даже не простившись со своим голым «Геркулесом», потому что на парадной лестнице уже слышались шаги обуянной ревностью и страстью фурии. Дверь захлопнулась за Дороти как раз в то мгновение, когда послышался торжествующий вопль леди Лэм, обнаружившей вожделенную добычу в виде, вполне готовом к употреблению.

Дороти, подбирая подол как можно выше, чтобы не запутаться в нем и не свалиться с очень крутых ступенек (господи помилуй!), спустилась к двери, открыла хитрый засовчик, выскочила в проулок и со всех ног, огибая собравшуюся толпу, понеслась прочь от опасного дома, зная, что уже никогда не вернется в него, к своему «Геркулесу». Все, что хотела, она от него уже получила: пылкие объятия, необходимую информацию, острые ощущения. Больше рисковать не для чего, а значит, незачем.

Дороти на ходу надела шляпку, набросила шаль, натянула перчатки и умерила прыть. Надо отдышаться. Вовсе незачем появиться дома взмыленной, словно лошадь. Муж наверняка спит, однако чем черт не шутит…

Проскользнув через маленькую калитку в садовой ограде, Дороти добежала до черного хода своего дома (такая, знать, судьба выдалась ей нынче, пользоваться только черным ходом!), на цыпочках проскользнула мимо комнат прислуги и прокралась в холл. Слава богу, пусто. Теперь тихонечко наверх, в спальню…

– Что-то вы запозднились, Дашенька! – послышался в это мгновение мужской голос, и на пороге библиотеки, смежной с холлом, появилась высокая мужская фигура в шлафроке.

Итак, черт продолжал шутить!

– Опять играли в l’espionne?[9] – спросил мужчина с улыбочкой.

Ого, значит, нынче шутит не только черт, а также и всегда чрезмерно серьезный супруг Дороти? Ну, с его шутками она управится запросто, небось не впервой. Только следует помнить, что лучший способ обороны – наступление.

– Вы не поверите, Кристофер, – жарко воскликнула она, называя мужа на английский манер, хотя вообще-то его звали Христофор, граф Христофор Андреевич Ливен, – вы не поверите, когда я скажу вам, где я сейчас была и что делала! Ни за что не поверите! Потому что я довольно тесно общалась… Угадайте, с кем?!

– Ах, загадки вы лучше загадайте Павлу и Александру, которые не спят, дожидаясь своей припозднившейся маменьки! – проворчал супруг. – Так с кем вы там общались?

– С леди Лэм! С леди Кэролайн Лэм! И теперь совершенно точно могу дать вам великолепный компрометирующий материал на жену лорда Мельбурна, которая до сих пор является любовницей лорда Байрона и не скрывает этого. Очень можно ожидать, что Мельбурн повторит свое требование развода. А учитывая те сведения о его матери, которые я получила позавчера от сэра Чарльза Грея… Помните, я вам говорила? – протараторила она как бы в скобках.

Граф Ливен ничего подобного не помнил, да и не мог помнить, ибо этого не было, однако он порою страдал забывчивостью, тщательно скрывал сие, а поэтому сейчас счел за благо кивнуть.

– Словом, сударь, когда уезжает курьер в Россию? – продолжала частить Дороти. – Завтра поутру? Тогда давайте я вам все быстро расскажу, чтобы вы успели составить донесение графу Нессельроде.

– Ах, но я занят, – чуть ли не с испугом сказал граф. – Мне еще нужно прочесть три номера «Таймс», чтобы сообщить Нессельроде последние новости о военных планах Веллингтона![10] Вам придется самой написать донесение.

Дороти даже вздрогнула от радости. Именно на это она и надеялась еще там, в постели «служителя муз Б.», поэта Джорджа Гордона Байрона, когда сочиняла свое письмо «дорогому другу», под которым разумелся граф Нессельроде, ведавший иностранными сношениями России. Составлять донесения, шифровать их столь же увлекательно, как и добывать информацию, особенно таким неформальным способом. Пожалуй, муж прав: для нее игра в l’espionne – самая лучшая игра на свете! Так щекочет нервы! Куда там бриджу или крокету!

Торопливо чмокнув великодушного супруга в щеку, Дороти понеслась вверх по лестнице, как вдруг полуобернулась:

– Кстати, Кристофер, не тратьте время на поиски в «Таймсе» военных планов Веллингтона! Больше вы их там не найдете.

– Это еще почему? – озадачился граф Ливен.

– Да потому, что герцог Веллингтон еще в марте написал в одном из своих секретных донесений: «Вполне можно сообщать разведывательную информацию через газеты. Более того, содержание всех газет – это разведывательные данные для неприятеля, на основании которых, как мне известно, он строит планы своих операций». Герцог настоял на том, чтобы его донесения в Лондон не публиковались в печати, так как они содержат важные для врага сведения.

– Ради бога! – пробормотал ошарашенный граф Ливен, глядя вслед точеным ножкам жены, мелькающим уже на верхних ступенькам лестницы. – Откуда вам сие известно?!

– Из газеты «Таймс»! – донесся смешок Дороти. А вслед за этим хлопнула дверь ее будуара – и стало тихо.

Пожав плечами, граф вернулся в библиотеку и сел, вольно вытянувшись в покойном кресле у камина. Если Дашенька сказала, что газеты можно не читать, он и не станет. Причем с превеликим удовольствием! И с еще большим удовольствием не станет тратить время на очередное донесение Нессельроде. Дашенька сделает все гораздо лучше. Все-таки русскому посланнику в Лондоне, графу Христофору Андреевичу Ливену, чертовски повезло с женой. Дарья Христофоровна Ливен, урожденная Бенкендорф, – истинное сокровище. Сейчас даже смешно подумать, что раньше он отчаянно не хотел на ней жениться, и кабы не маменька…

* * *

– Послушайте, мой дорогой мальчик, вам придется смириться. Дашенька Бенкендорф – прелестное создание, а главное, к ней весьма благоволит императрица. Вы ведь знаете, что покойная матушка Дашеньки, Мари Бенкендорф, урожденная баронесса Шиллинг фон Канштадт, была задушевной подругой ее величества Марии Федоровны, и императрица поклялась, что после ее смерти не оставит Дашеньку. Так оно и вышло. Великодушная государыня отдала сироту в Смольный институт, потом взяла под свое попечительство, определила во фрейлины и вот теперь решила выдать замуж. Выбор императрицы пал на вас, и я вижу в этом великую честь!

Голос графини Шарлотты фон Ливен, статс-дамы императрицы Марии Федоровны и бессменной воспитательницы всех ее сыновей, молитвенно дрогнул. Все, что исходило от царствующей фамилии, было для нее священно, воля императора и его супруги – непререкаема, и ежели бы государыня решила дать ее в жены даже сыну мадам Шевалье[11], Шарлотта фон Ливен, наверное, смирилась бы и с этим. Однако Дашенька Бенкендорф – совсем даже не худший вариант! Она из прекрасной семьи, ее отец – военный губернатор Риги, ее брат Саша [12] дружен с великими князьями Александром и Константином. Сама Дашенька очень мила… немного худа, конечно, однако у нее дивные темно-серые глазки, свежие вишневые губки, чудесные белокурые локоны и воистину лебединая шея. Барышня неглупа, хорошо образованна. Что еще нужно Христофору?!

– В чем дело, сын мой? – наконец спросила Шарлотта Карловна прямо, добавив металла в свой голос. – Чем вам не нравится Дашенька?

– Матушка, если честно, я на дух не переношу Сашку Бенкендорфа, – простонал Христофор. – Это такой наглец! Он уже прибрал к рукам наследника, а также его брата Константина, и, помяните мое слово, когда подрастет Николай, Сашка и до него доберется!

На какой-то миг Шарлотта онемела от такой нелепости.

– Помилуйте, дитя мое, но ведь вам же не с Сашкой Бенкендорфом венчаться! – наконец обрела она дар речи. И отчеканила: – Я же сказала вам, что его величество Павел Петрович желает видеть своего военного министра женатым! А сейчас у нас нет другой достойной кандидатуры, кроме Дашеньки Бенкендорф, которая, что очень кстати, в вас влюблена. Вы, впрочем, быть может, хотите, побыв уже три года в почетной министерской должности, уступить портфель и звание генерал-адъютанта кому-то другому? Да?

– Нет! – в ужасе ответил Христофор.

– Тогда – под венец! – простерла Шарлотта указующий перст к дверям, как будто прямо там, за порогом, уже стоял священник, готовый обвенчать молодых, а при нем влюбленная невеста в белом платье…

И хоть никого там не было, а все же венчание свершилось днями, очень быстро, и Христофор буквально наутро после брачной ночи покаялся, что не сразу разглядел, какая прелесть его Дашенька. Она была веселая, милая, ласковая, смешливая, болтливая, а уж слушать умела… С этой минуты Христофор знал, что юная жена – его истинный друг, который поможет ему перенести все императорские причуды. А причуд у Павла Петровича, увы, было множество, и Христофор фон Ливен беспрестанно с ними сталкивался, поскольку военная служба была преобладающей страстью императора.

Дашенька очень скоро поняла, что характер Павла представляет собой странное смешение благороднейших влечений и ужаснейших склонностей. Подозрительность в императоре с годами развилась до чудовищности. Пустейшие случаи вырастали в его глазах в огромные заговоры, он гнал людей в отставку и ссылал по произволу. В крепости и на гауптвахте не переводились многочисленные жертвы, а порою вся их вина сводилась к слишком длинным волосам или слишком короткому кафтану. Носить жилеты совсем воспрещалось. Император почему-то утверждал, будто жилеты вызвали всю Французскую революцию. Случалось, на гауптвахте оказывались и дамы, если они при встрече с Павлом не выскакивали стремительно из экипажа или не делали достаточно глубокого реверанса. И Дашенька со свойственной ей чисто женской интуицией почувствовала, что добром царствование этого государя не кончится.

В начале 1801 года военный министр фон Ливен сделался болен. Он занемог с тех пор, как узнал о намерении императора вывести под корень ненавистное ему донское казачество, а заодно потревожить владения своих неприятелей англичан в Индии. Фон Ливен лично писал под царскую диктовку приказы, от которых у него волосы вставали дыбом. Курьер в самом кабинете государя получил запечатанные конверты для отвоза на Дон, и Павел строго-настрого, под страхом смерти, запретил Ливену кому-либо сообщать о сделанных через него распоряжениях. Даже вездесущий Пален ничего не знал.

На другой день после отправки рескриптов Ливен слег. Он был в полубреду и бормотал, сжимая тонкую руку жены и глотая слезы, точно ребенок:

– Дашенька, знаешь, что было написано в рескрипте? «Индия, куда вы назначаетесь, управляется одним главным владельцем и многими малыми. Англичане имеют у них свои заведения торговые, приобретенные или деньгами, или оружием, то и цель – все сие разорить и угнетенных владельцев освободить и ласкою привесть России в ту же зависимость, в какой они у англичан, и торг обратить к нам». Ласкою, понимаешь? А коли не захотят? Тогда как? Вступать в сражения, надо полагать? Не имея подвоза продовольствия и боевых припасов, во враждебной стране, будучи изнуренными долгим и трудным походом… У нас ведь нет толковых карт. Мы даже не ведаем местности, по которой предстоит пройти войску! Карты только до Хивы, а дальше?!

Его молоденькая жена, до смерти испуганная, наивно пыталась возражать:

– А ну как местность там благоприятная? Ну как взятое с собой вооружение удастся сохранить без применения?

– Как же, удастся! – всхлипнул несчастный военный министр. – Ведь в последнем рескрипте нашим казакам заодно предписывалось: «Мимоходом утвердите за нами Бухарию, чтобы китайцам не досталась. В Хиве вы освободите столько-то тысяч наших пленных подданных. Если бы нужна была пехота, то лучше бы вы одни собою все сделали». Ты слышала?! «Мимоходом утвердите Бухарию!» – Ливен залился горячечным, истерическим смехом, но тут же приложил палец к губам и испуганно уставился на жену: – Что я наделал! Я доверил тебе государственную тайну! Дашенька, умоляю…

– Клянусь, что никто от меня ни слова не узнает, – с важностию отвечала юная супруга. – Вы увидите, что я умею хранить государственные тайны!

Будущее покажет, что она и впрямь сумеет это делать (в чем и будет состоять успешность ее l’espionnage, как говорят французы, аn espionage, как говорят англичане, die Spionage, как говорят немцы, и так далее). Вот и на сей раз Дашенька держала язык за своими беленькими зубками, понимая, что ее болтливость может сделаться причиной не только опалы, но и гибели мужа.

Ливен, впрочем, продолжал тревожиться и от этого болел еще пуще. А между тем сия болезнь пришлась весьма кстати и спасла его от очень серьезных неприятностей!

Глупостей и опасностей от вздорного и мстительного характера императора накопилось столько, что образовался антиправительственный заговор во главе с графом Паленом, который имел в своем заведовании иностранные дела, финансы, почту, высшую полицию и состоял в то же время военным губернатором Санкт-Петербурга, что давало ему начальство над гвардией. Великий князь Александр, наследник, по сути дела, благословил ниспровержение отца, и руки заговорщиков были развязаны. Поскольку Пален благоволил к фон Ливену, он не раз собирался посвятить его в дела заговорщиков, однако болезнь военного министра удерживала его от этого. И потом Христофор Андреевич благословил свою болезнь! Как он должен был бы поступить со столь опасной тайною, если бы ее ему доверили? Долг бы повелевал спасти императора. Но это было бы равносильно предательству всего великого и возвышенного, что имелось тогда в России. Заговорщиков ждали эшафоты, ссылка, тюрьма. И гнет императора, под бременем которого изнемогала Россия, еще усилился бы! Альтернатива фон Ливену рисовалась, во всяком случае, ужасная, и он потом уверял жену, что, если бы Пален сообщил ему о заговоре, ему ничего другого не осталось бы сделать, как пустить себе пулю в лоб.

Обошлось. Однако был момент, когда и Ливен, и его жена остро пожалели о своей порядочности по отношению к императору. 11 марта в одинадцать вечера император написал военному министру следующее: «Ваше нездоровье затягивается слишком долго, а так как дела не могут быть направляемы в зависимости от того, помогают ли вам мушки[13] или нет, то вам придется передать портфель военного министра князю Гагарину».

Оскорбление заключалось не в самом по себе распоряжении, пусть вздорном и грубом, но в том, что дела сдать предписывалось именно князю Гагарину – мужу императорской фаворитки Анны Лопухиной, человеку слабохарактерному и к делу неспособному. Правда, подсластить пилюлю император решил, назавтра же произведя фон Ливена в генерал-лейтенанты…

В доме фон Ливенов царило уныние. Наконец Дашеньке, которая приложила все возможные усилия, удалось успокоить мужа, и супруги уснули.

Внезапно в спальню вошел камердинер и разбудил графа вестью, что от императора прислан фельдъегерь со спешным поручением. Было половина третьего ночи. Проснувшейся Дашеньке Христофор Андреевич угрюмо сказал:

– Дурные вести, вероятно. Пожалуй, угожу в крепость.

Фельдъегерь сообщил:

– Его величество приказывают вам немедленно явиться к нему в кабинет, в Зимний дворец.

Муж и жена переглянулись. Так как император с семьей жил в Михайловском замке, это приказание показалось им бессмыслицей.

– Вы, должно быть, пьяны! – сердито сказал фон Ливен.

Фельдъегерь обиделся:

– Я дословно повторяю приказание государя императора, от которого только что вышел!

– Да ведь император лег почивать в Михайловском замке! – воскликнул Ливен.

– Точно так, – кивнул фельдъегерь. – Он и теперь там. Только вам он приказывает явиться к нему в Зимний дворец, и притом немедленно!

Ливен принялся расспрашивать: что случилось, зачем императору понадобилось выезжать из замка посреди ночи? Что его подняло на ноги?

Фельдъегерь на это отвечал:

– Государь очень болен, а великий князь Александр Павлович, то есть государь, послал меня к вам.

Ливен окончательно запутался и окончательно перепугался.

Отпустив фельдъегеря, он принялся обсуждать с женой все эти непонятки. Уж не спятил ли с ума фельдъегерь? Или, быть может, император… ну да, тронулся вовсе и теперь ставит бывшему военному министру ловушку? А коли фельдъегерь сказал правду и государь нынче Александр? Но каким образом?!

Ливен в конце концов выбрался из постели, послал слугу запрячь сани, а сам перешел в туалетную, выходившую окнами во двор. Спальня же выходила окнами на Большую Миллионную улицу, примыкавшую к Зимнему дворцу. Христофор Андреевич велел Дашеньке встать у окна, наблюдать, что происходит на улице, и передавать ему о том, да не высовываться, чтобы ее не было видно снаружи.

Ливен уже всего опасался!

Это было его первое «секретное поручение» Дарье Христофоровне.

«Ну вот я и наряжена в часовые!» – со смешком подумала она.

Ей тогда было всего пятнадцать лет, нрав у нее был веселый, она любила всякую новизну и относилась легкомысленно к роковым событиям, интересуясь только одним: лишь бы они внесли разнообразие в повседневную рутину городской жизни! Дашенька с любопытством думала о завтрашнем дне. В какой же дворец ей предстоит ехать с визитом к свекрови и великим княжнам, которых она навещала ежедневно? Именно это ее более всего интересовало в данную минуту.

В спальне горел только ночник, но Дашенька погасила его, подняла штору, присела на подоконник и уставилась на улицу. Лед и снег кругом. Ни одного прохожего. Часовой первого батальона Преображенского полка – в окно видны были казармы – забрался в будку и, должно быть, прикорнул. Ни в одном из окон казармы не было видно огней, не слышно и шума.

Муж из туалетной комнаты время от времени спрашивал Дашеньку, не видно ли чего. Очень хотелось приврать, но она крепилась и отвечала как на духу:

– Ничего не вижу.

Фон Ливен не особенно торопился со своим туалетом, колеблясь, выезжать ли ему.

Дашенька начала раздражаться. Хотелось спать. По ее характеру, она на месте мужа уже потихонечку выскользнула бы из дому, добралась и до одного, и до другого дворца, все бы достоверно выведала. А Христофор ни ну ни тпру!

И вдруг ей послышался стук колес. Дашенька позвала мужа к окошку, и они увидели скромную пароконную карету, на запятках которой стояли два офицера, а в карете фон Ливены разглядели вроде бы генерал-адъютанта Уварова. Это был любовник мачехи фаворитки Лопухиной, могучая фигура царствования Павла. И он ехал в Зимний!

Граф Христофор Андреевич перестал колебаться, вскочил в сани (пешком преодолеть десяток шагов было не по чину!) и отправился в Зимний дворец.

Между прочим, что сам Ливен, что Дашенька ошиблись. В пароконном экипаже туда только что прибыл вовсе не Уваров, а великие князья Александр и Константин. И, чуть только фон Ливен появился, Александр бросился ему в объятия со словами:

– Мой отец! Мой бедный отец!

Его «бедный отец» в это время уже лежал мертвый в Михайловском замке, а сам Александр с превеликим трудом притащился в Зимний, и то лишь после сурового пинка графа фон Палена:

– Ступайте царствовать, государь!

К чести Александра, следует сказать, что он бросился к Христофору Андреевичу не только потому, что фон Ливен был другом его детства и новому императору непременно хотелось поплакать на сочувственной груди. Едва утерев слезы, Александр первым делом спросил:

– Где казаки? Верните их немедленно!

Так было спасено Войско Донское. Вместе со всей Россией.

Граф фон Ливен остался на посту военного министра, однако генерал-лейтенантского звания не получил. Да и вообще обстоятельства складывались как-то так, что фон Ливену не слишком по нраву пришлись преобразовательные стремления молодого государя.

Дашенька, одного за другим родившая сыновей Павла и Александра, торопливо сдала их с рук на руки нянькам и всецело обратилась к придворной службе. Не сказать, что ей было интересно исполнять обязанности фрейлины вдовствующей императрицы Марьи Федоровны (в первый же день после воцарения Александра она выговорила себе право иметь собственный двор). Однако Дашенька более чем внимательно прислушивалась к разговорам о политике. Старшее поколение выражало недовольство новыми порядками, вмешательством России в дела европейских государств, особенно после поражения русско-австрийской армии при Аустерлице. Порою высказывания этих ортодоксов «времен Очакова и покоренья Крыма» казались Дашеньке смешными, порою бесили ее, но она принуждена была выслушивать их, не выдавая себя. Именно тогда она приучилась всегда сохранять на лице маску самого что ни на есть живейшего интереса, что потом поневоле вынуждало людей откровенничать с нею (ведь каждый человек только и мечтает выговориться, только и жаждет, чтобы нашелся кто-нибудь его выслушать. А тут – такая красавица слушает его бред, да как жадно!).

При дворе вдовствующей императрицы Дашенька научилась также ценить сплетни. Сначала они претили ей, как даме либеральной и прогрессивной, казались занятием совершенно старушечьим и непочтенным, однако вскорости она и сама сделалась завзятой сплетницей, а главное, обрела умение отсеивать зерна от плевел и выделять самую суть сказанного. Среди мусора намеков, хулы, злословия ради злословия она умела выловить драгоценную информацию, а также обучилась искусству повернуть разговор в нужное ей русло. Постепенно даже немолодые дамы, свысока и неприязненно относившиеся к молодым красоткам (если бы молодость знала, если бы старость могла!…), начали обретать удовольствие в общении с нею, и молодая графиня фон Ливен сделалась истинным кладезем сведений о русском дворе того времени. Эх, не знали о ее талантах иностранные резиденты[14], не то непременно начали бы подбивать к ней клинья!

Но они не успели. Фон Ливен, который, по сути дела, был тем самым ортодоксом, которых втихомолку презирала его жена, наконец довольно-таки надоел императору Александру. С другой стороны, он прекрасно умел ладить с иностранными союзниками, то есть имел немалый дипломатический талант. Александр смог убедиться в этом во время неудачного похода русских против Наполеона в союзе с Пруссией, результатом которого было поражение при Фридланде и заключение Тильзитского мира. Вот император и решил одним ударом убить двух зайцев: избавиться от занудливого царедворца и отправить в Пруссию умелого дипломата. Поэтому он назначил графа Ливена послом в Берлин… и даже не предполагал, что выпустит в озеро международного шпионажа маленькую, но весьма острозубую щучку по имени графиня Дарья Христофоровна фон Ливен.

Впрочем, в Берлине она никак не проявляла своих способностей. У нее родился сын Константин, и после тяжелых родов Дарья Христофоровна долго болела, поэтому лишь издалека наблюдала за приготовлениями к грандиозной борьбе всех европейских народов против завоевательных стремлений одного человека. А впрочем, здесь она впервые получила понятие о большой европейской политике, ее значении и сложности, увидела и узнала многое, что послужило к развитию ее дипломатических способностей.

Но в Берлине ей не нравилось, не нравилось, не нравилось… На счастье, в 1812 году, при возобновлении дружеских отношений России с Англией, граф Ливен был послан в Лондон: сначала в звании резидента, затем посланника.

* * *

Как-то почему-то так случилось, что графиня Ливен вдруг начала катастрофически хорошеть. Ей было 27 лет, и в этом возрасте, когда очень многие женщины впадают в уныние, уверяя себя, что все лучшее позади, Дарья Христофоровна ощутила пылкий интерес к жизни. Рождение трех сыновей ничуть не испортило ее стройную фигуру, которая в России, стране телесного изобилия, вызывала сочувственные и даже жалостливые гримасы («Не больны ли вы, милочка?!»), а в Англии пользовалась большим успехом.

Вообще Дарья Христофоровна походила на англичанку: высокая, светловолосая, изящно сложенная, с лебединой шеей. Однако у нее была не выцветшая, лишенная ярких красок альбионская внешность, а по-русски яркий цвет лица, изумительные глаза, которые она теперь очень редко держала потупленными, а которыми по преимуществу играла, да так, что охотников позаниматься с нею переглядками находилось все больше и больше… В ее почти безупречном английском присутствовал некий обворожительный акцент, придававший речи сладостную интимность. Знаменитый художник Томас Лоуренс почти тотчас после прибытия супруги нового русского резидента в Лондон написал ее портрет, на котором Дарья Христофоровна (теперь, конечно, ее называли в основном Дороти) запечатлена в полном цветении своей загадочной, интригующей красоты. Ее успеху у мужчин не мешал даже высокий рост!

Англичане – вообще нация долговязых мужчин, однако после прибытия Дороти фон Ливен в Лондон выяснилось, что даже низкорослые милорды предпочитают высоких женщин… особенно если они так же веселы и очаровательны, как графиня Дороти, так же играют лукавыми глазами, так же превосходно танцуют (это было ее страстное увлечение, почти столь же сильное, как политика, и учителя танцев занимали в ее доме – и в ее жизни, к слову сказать! – особенное место), а главное, если у них такая же об-во-ро-жи-тель-ная грудь, которая волнуется как раз перед носом кавалера… Право слово, в небольшом мужском росте есть, есть свои преимущества!

Но очень скоро оные кавалеры, как высокие, так и низенькие, обнаружили, что новая посланница не только хороша, обольстительна и забавна, но и чрезвычайно умна.

Женский ум в Англии всегда был на вес золота! А леди Дороти оказалась в этом смысле настоящей богачкой. Кроме того, у нее с избытком имелось и такта, и тонкого чувства приличия, и умения вести себя с достоинством, чтобы удерживаться на высоте своего положения…

Принц Уэльский, будущий Георг IV, в ту пору регент (его папенька король Георг III доживал свой век в Бедламе), считался великим ценителем женской красоты. Когда-то он носил прозвище Принни, славился своими галантными победами, и в числе его любовниц ходила скандально известная Ольга Жеребцова[15], не без участия которой был, между прочим, осуществлен знаменитый переворот в ночь на 11 марта 1801 года. С великолепной Ольгой Принни давно расстался, однако с тех пор был неравнодушен к русским красавицам, поэтому графиня Ливен моментально снискала его расположение. Он обожал не только постельные игры, но и волнующий флирт, а этим искусством леди Дороти владела блистательно! Она каким-то образом умудрялась и регенту строить глазки, и при этом сочувственно посматривать в сторону несчастной Каролины Брауншвейгской, его нелюбимой супруги. Эту даму настолько мало кто жалел, что и она незамедлительно прониклась расположением к графине Ливен и охотно жаловалась ей на беспутного супруга, который был грубияном, картежником, охотно приближал к себе всяческих, не побоимся этого слова, хулиганов вроде лорда Бруммеля, а также непрерывно повесничал как с женщинами, так и с мужчинами. В благодарность за откровенность графиня Ливен давала королеве тактичные советы касательно одежды (у Дороти был великолепный вкус), и вскоре она прослыла при английском дворе законодательницей мод вместе с леди Джерси и леди Купер.

Благодаря дружбе, которой ее удостаивала герцогиня Йоркская, графиня Дороти должна была присутствовать на всех парадных королевских обедах, празднествах и прогулках в Виндзоре и Брайтоне. Разумеется, она ничего не имела против, даже наоборот! Придворные постепенно убедились, что при ней можно говорить, не стесняясь и без боязни навлечь на себя неприятности. Репутация графини Ливен была очень быстро после ее появления в Лондоне установлена, английская знать обоего пола искала знакомства с нею, а когда она открыла салон, от посетителей самого высокого ранга не было отбоя.

Само собой, из-за службы мужа салон этот был дипломатического характера. Здесь бывали высшие государственные сановники Англии, министры, члены кабинета, лорды Ливерпуль, Роберт Пиль, Кэстльри, Георг Каннинг, Веллингтон, Абердин, Грей, Джон Россель, Пальмерстон, Голланд, иностранные дипломаты и посланники Эстергази, Поццо де Борго, Вильгельм Гумбольдт, голландский посланник Фальк и другие. Разнообразили картину светские львы вроде пресловутого Бруммеля и поэты вроде одиозного Байрона, а также их поклонники и поклонницы.

И тут в Дороти Ливен страстно влюбился граф Чарльз Грей.

Член палаты общин, именно он внес в свое время в парламент требование сократить содержание Принни Уэльского, уникального мота и транжиры, с 65 тысяч фунтов стерлингов до 40 тысяч. Затем Грей стал пэром, первым лордом адмиралтейства, министром иностранных дел. К 1813 году он был оппозиционером всяческой реакции, защитником ирландских католиков, сторонником парламентских реформ и одним из ведущих государственных деятелей своего времени.

Лорд Грей был на двадцать лет старше Дороти Ливен, женат, имел замужнюю дочь и внуков, однако всегда считал супружеские отношения лишь необходимой обязанностью ради воспроизводства фамилии. И вот он начал тихо сходить с ума по жене русского посланника. Только многолетняя привычка сохранять на лице маску надменности помогала ему не выдавать своих чувств, однако в конце концов неутоленная страсть растопила лед привычной сдержанности – и его собственной, и упомянутой посланницы.

Случилось все на фоне чопорных декораций Виндзорского дворца – случилось совершенно как в романах насмешника Фильдинга, где какой-нибудь ошалелый от похоти наглый милорд притискивает к стенке молоденькую служаночку, которая от страха быть выгнанной даже не противится, когда лорд задирает ей юбчонку и срывает цветок ее невинности. Разница была только в том, что милорд был не нагл, а робок, ошалел он не от вульгарной похоти, а от любви, а на месте служаночки оказалась высокородная иностранка. Что касаемо цветка невинности, то Дарья Христофоровна, мать троих детей, этот цветок давно утратила, однако осталась совершенно невежественной в амурных делах! Искусством флирта она владела в совершенстве, но интимная близость представлялась ей прескучным занятием: напрасным сотрясением постели, интересным только для мужчин. Ну, не повезло ей с мужем, ну, не повезло!

Однако с лордом Греем все произошло не в постели… и эти два наивных, неумелых, потерявших голову любовника внезапно доставили друг другу такое острое наслаждение, что едва держались на ногах после того, как один застегнул штаны, а другая одернула платье. С той минуты они не могли думать ни о чем ином, как только о повторении, и бог ты мой, сколько же новых ощущений подарила им эта внезапно вспыхнувшая меж ними страсть! К примеру, пятидесятилетний лорд Грей никогда раньше не карабкался по увивавшему стены плющу и плетистым розам, чтобы среди ночи проникнуть в окошко прекрасной дамы. Теперь он узнал о свойствах ползучих растений гораздо больше, чем раньше!

Сэр Чарльз оказался хорошим любовником и пробудил в своей подруге неугасающий аппетит к лакомствам этого рода. Однако вот беда – его время уже ушло! Его сил просто не хватало на молодую пылкую штучку! Милорд довел себя (не без помощи Дороти, конечно!) до удара и слег в постель, которую, увы, его любовница больше не имела возможности с ним разделять. На этом их интимные отношения сменились сугубо дружескими (и дружба сия длилась много лет, до самой смерти лорда Грея в 1845 году). Однако огонек, зажженный в естестве графини Ливен, требовал теперь постоянного утоления. Супруг оказался пожарным никудышным – пришлось искать помощи на стороне.

Поэт (и тоже лорд) Байрон был лишь одним из многих! Уже упомянутые учителя танцев успешно совмещали плавное скольжение в вальсе с исполнением куда более динамичных танцев. В разное время посетили ее постель также Георг Каннинг (к нему мы еще вернемся!) и «железный герцог» Артур Веллингтон, этот бесподобный полководец, бабник и философ, обогативший мировую афористику несколькими и впрямь удачными парадоксальными высказываниями, как-то: «Привычка в десять раз сильнее натуры», «Войну легко начать, но чертовски трудно закончить», «Самое ужасное, не считая проигранного сражения, это выигранное сражение»… etc. Многие любовники Дороти фон Ливен так и остались неизвестными, однако детей она считала долгом рожать только от мужа, поэтому глубоко не правы те ее недоброжелатели (вроде уже упоминавшейся леди Кэролайн Лэм, которая ревновала к Дороти не только своего любовника Байрона, но и своего мужа лорда Мельбурна, и обоих не без оснований!), называвшие графиню Ливен «безудержно сластолюбивой, не имеющей ни малейшего представления о нравственности».

Благодаря своему салону, благодаря своим любовникам, из которых она умело, как пчелка соки из цветка, высасывала нежные чувства и информацию, Дарья Христофоровна теперь знала все и вся!

Кроме того, Дарья Христофоровна обладала феноменальной памятью – в отличие, между прочим, от своего брата Александра Бенкендорфа, который был столь же феноменально забывчив. О его рассеянности даже ходили анекдоты: он забывал свою фамилию и не мог ее вспомнить без визитной карточки. Впрочем, сие не помешало ему прославиться. К примеру, во время Отечественной войны 1812 года с отрядом из восьмидесяти казаков он пробрался по французским тылам от Тарутина к Полоцку, пересек всю Белоруссию, захваченную неприятелем, прибыл в ставку генерала Витгенштейна и установил благодаря этому связь главной армии и корпуса, который прикрывал направление на Петербург. Отчего-то последующими историками было принято называть его не только гонителем Пушкина, но и душителем свободной мысли. А оный душитель был, между прочим, сторонником освобождения крестьян и в отчете возглавляемого им ведомства (как мы помним, Бенкендорф был шефом жандармов) писал о том, что крепостное состояние есть «пороховой погреб под государством», тем более опасный, что войско «составлено из крестьян же».

Но это так, к слову. Вернемся же к урожденной Бенкендорф – ныне фон Ливен.

Обворожительная Дороти была в курсе политических новостей и смутных слухов, настроений лиц, стоявших во главе правления, обращала внимание на ничтожные факты, беглые фразы, слова, полунамеки, делала свои заключения и сообщала о них мужу. Посол фон Ливен получил в лице своей жены информатора, который стоил нескольких десятков лазутчиков! Сначала Христофор Андреевич более или менее успешно перелагал на бумагу сведения, которые «приносила ему в клювике» жена, потом как-то раз предложил ей самой сочинить депешу посольства.

Первый опыт оказался настолько удачным, что с того момента фон Ливен окончательно предоставил жене составление депеш, которое не представляло для нее большого труда. Знание дипломатических дел, знакомство со всякого рода кабинетными тайнами дались ей без усилий благодаря окружавшему ее обществу, постоянным толкам и разговорам о политике, а составление посольских депеш довершило ее образование в данном направлении. Красотка Дороти, пользуясь своей популярностью в английском обществе, теперь сама возбуждала нужные ей политические разговоры, высказывала взгляды, которые считала совместимыми с политическим достоинством России, и, вызывая собеседников на откровенность, получала ответы на занимавшие ее вопросы. И так как она превосходила мужа в знании людей и была одарена умом быстрым, деловитым и проницательным, то незаметно встала во главе русского посольства при сент-джеймском дворе и фактически правила его делами. Так что Феликс Вигель[16], который неважно относился к Дарье Христофоровне, был вполне прав, когда иронически писал, что она-де «при муже исполняла должность посла и советника посольства и сочиняла депеши». Злоехидство Вигеля тут совершенно неуместно: все так и было – исполняла и сочиняла. И делала это настолько хорошо, что вместо прежних кратких реляций в Россию шли теперь подробные, богатые фактами послания, которые обратили на себя внимание министра иностранных дел Нессельроде.

Авторство депеш скоро обнаружилось, тем паче что сам фон Ливен не делал секрета из помощи жены, гордясь и ее талантами в составлении депеш, и тем видным общественным положением, которое она занимала в Англии. После этого Нессельроде вступил с Дарьей Христофоровной в частную переписку, где обсуждал вопросы, имевшие касательство к европейской политике. Да и император оказывал графине самое милостивое внимание и письменно, и устно: во время ее приездов в Петербург много беседовал с нею о европейских делах и своих планах, а перед отъездом в Лондон давал ей особые инструкции.

Между тем время шло. Настал 1818 год, и в городе Аахене был назначен конгресс Священного Союза, который после победы над Наполеоном образовали Англия, Россия, Австрия и Пруссия. На этом конгрессе Александр Павлович пожелал видеть графиню фон Ливен, ожидая, что она будет следить за ходом заседаний, любезно принимать дипломатов, которые станут собираться у нее по вечерам для отдыха и развлечений, а во время бесед о политике откровенничать и, быть может, допускать некие рискованные суждения, на которых он, русский император, потом сможет сыграть.

Особенно рассчитывал государь на очарование Дарьи Христофоровны, чтобы поближе подобраться к уму и душе опаснейшего человека того времени – Клеменса Лотера Венцеля Меттерниха, министра иностранных дел и фактического главы австрийского правительства.

Однако человек (даже император!) всего лишь предполагает, а уж располагает-то Господь Бог. И на сей раз Творец наш и Создатель расположил так, что сам Клеменс Лотер Венцель Меттерних подобрался не только к уму, душе и сердцу Дарьи Христофоровны, но и – вплотную! – к ее стройному телу.

* * *

В 1818 году ему было сорок пять, и вот уже как минимум пятнадцать лет он не только соперничал в остроте ума и политической реактивности с Наполеоном Бонапартом (ныне обретающимся на острове Св. Елены), но и соревновался в обольстительности с великим женолюбом Александром I, которого считала холодным и пресным только его жена, несчастная Елизавета Алексеевна, а все остальные дамы, начиная от доступной польки Марии Нарышкиной до сексуально-мистической софистки Юлианы Крюденер, насилу успевали переводить дух при вспышках его темперамента. Меттерниха же никто и никогда не находил ни холодным, ни пресным: ни женщины, ни мужчины… и пусть каждый понимает эту фразу согласно своей испорченности!

Даже канцлер Австрийской империи Кауниц отзывался о нем как о «красивом и приятном молодом человеке и отличном кавалере». Благодаря браку с графиней Элеонорой Кауниц, внучкой любезного канцлера, Меттерних в 1795 году вошел в элиту габсбургской империи. Супруги прожили вместе тридцать лет, до смерти Элеоноры.

Впрочем, отмеченные Кауницем качества обеспечивали Меттерниху успех не только в светском обществе, но и в дипломатии. Он стал посланником Австрии во Франции, которая после поражения под Аустерлицем в 1807 году диктовала Вене свои условия как хотела. Меттерних изображал свои отношения к Наполеону в виде партии в шахматы, «во время которой мы зорко следили друг за другом: я – чтобы обыграть его, он – чтобы уничтожить меня вместе со всеми шахматными фигурами».

Когда Наполеон пожелал видеть Австрию союзницей в борьбе против России, Меттерниху удалось подписать официальный документ, смягчавший условия унизительного Пресбургского мира. Но в глубине души дамский угодник Меттерних делал ставку на матримониальные планы Наполеона, который после развода с Жозефиной искал производительницу наследника при всех европейских дворах. Наполеон просил руки русской великой княжны Анны Павловны, но Александр отказал ему. Меттерних сделал все от него зависевшее, чтобы женить французского императора на австрийской принцессе, дочери императора Франца, Марии-Луизе. В июле 1810 года Меттерних докладывал своему императору: «Существеннейшей выгодой этого брака является то, что он облегчил наше безнадежное положение. При нашей полной дезорганизации, внутренней и внешней, мы получили передышку».

Когда началась война с Россией, Меттерних приложил максимум усилий, чтобы держать Австрию в стороне от боевых действий. Шедевром дипломатии стал его союзный договор с Наполеоном. Этот договор защитил Австрию со всех сторон, но… не помешал ей обратиться в противницу Франции, как только союзные войска перешли русскую границу и начали «травить французского зверя в его логове», если воспользоваться военной лексикой позднейших времен. При этом Австрия умудрилась захватить и политическое, и военное руководство в антифранцузской коалиции. В этом была прежде всего заслуга Меттерниха.

Александр и ненавидел его, и восхищался им. Может быть, русского царя и называли русским Диоклетианом[17], однако именно Меттерниха называли «кучером Европы» за умение всегда и везде навязывать именно свое решение и свою позицию.

А уж хитер он был – ну чисто бес!

Ловкий и гибкий политик, отличавшийся артистическим умением лгать, он всячески старался поддержать свою репутацию человека ленивого и легкомысленного, утомленного делами и ушедшего с головой в светские развлечения. Однако в действительности ни рассеянный образ жизни, ни многочисленные амурные похождения не мешали австрийскому министру упорно и настойчиво проводить свою политику. Меттерних часто прибегал к тактике выжидания. По словам Талейрана, его искусство заключалось в том, что он заставлял других терять время, думая, что выигрывает его. Хорошо знакомый с положением при европейских дворах, Меттерних использовал в своей политике как собственные наблюдения, так и в большей мере донесения многочисленных официальных и тайных агентов. «Во мне вы видите главного министра европейской полиции. Я слежу за всем. Мои связи таковы, что ничто не ускользает от меня», – с гордостью говорил он.

И это была правда. Агентов своих он вербовал где мог и как мог, всеми доступными и недоступными способами. Например, среди любовниц русского императора, которых тот менял как перчатки еще на Венском конгрессе в 1814 году. Так, Александр немало гордился тем, что вдова знаменитого бородинского героя, генерала Багратиона, предпочла его Меттерниху. На самом деле Клеменс Лотер Венцель просто переуступил русскому царю свою верную любовницу, по-дружески попросив ее переспать с государем императором, а потом вернуться в постель австрийского канцлера и принести ему ценную дипломатическую добычу. Ту же роль сыграли графиня Эстергази, герцогиня Саган, сестры София и Юлия Зичи… (Следует упомянуть, что пристрастие Меттерниха к представительницам этой фамилии носило почти маниакальный характер. Похоронив верную Элеонору, а затем свою вторую жену, Антуанетту Лейкам, умершую от родов, Меттерних уже в 1831 году женился на 26-летней графине Мелании Зичи-Феррарис, младшей сестре Юлии и Софии, которая боготворила супруга, разделила с ним падение, изгнание, старость.)

Однако во время Аахенского конгресса в 1818 году до старости, падения и брака с третьей женой Меттерниху было еще далеко.

В это время его до крайности волновали, заботили и злили прожекты русского царя по окончательному закабалению Польши, ибо распространение влияния России в Европе на запад могло угрожать Австрии. Меттерних знал, что поддержки своим антипольским планам Александр искал где угодно, особенно в Англии, с которой у него сейчас были почти идиллические отношения. Меттерниху необходим был человек, который держал бы его в курсе всех дипломатических шагов на острие этой оси: Петербург-Варшава-Лондон. Он начал присматриваться к русским дипломатам, оказавшимся в Аахене, – и вдруг увидел Дарью фон Ливен.

Увидел – и покачал головой: «Ого!…» А потом, чуточку поразмыслив, кивнул: «Ага!…»

Больше всего на свете Меттерних обожал схватку умов. Наполеон – вот кто был для него достойный соперник среди мужчин. Александр – так, запасной игрок. Среди женщин он не находил себе подходящей противницы или равной союзницы. Но эта Доротея – так Дарью Христофоровну звали на немецкий лад – с темно-серыми искрящимися глазами и с ее бесподобно гладкой, волнующе-белой шеей, на которой Клеменсу Лотеру безумно хотелось оставить непристойный след губами, зубами, руками… эта женщина его на какое-то время просто-таки подкосила.

В ту пору мало кто понимал хоть что-нибудь в электричестве, однако единственное сравнение, которое подходит к внезапности вспыхнувшей любви, – электрический разряд. Ну, или удар молнии… Что тоже, строго говоря, электричество!

Милейший лорд Грей, потаскун Байрон, все другие ее знакомые англичане – лорды, графы, герцоги и прочие – сразу показались Доротее уныло-благопристойными, утомительными и неинтересными по сравнению с этим невероятным дамским угодником, лощеным краснобаем и изысканным красавцем. А как он танцевал!… Именно из-за любви Меттерниха к танцам на Венском конгрессе 1814—1815 годов знаменитой стала реплика старого князя Карла де Линя: «Конгресс вперед не идет, а танцует». Балов там было больше, чем заседаний!

То же повторилось и в Аахене. Путь к сердцу Доротеи Ливен определенно лежал на вальсовый счет «И-раз-два-три!», и в том же ритме проходило их первое с Меттернихом свидание. Доротея и ахнуть не успела, как снова изменила мужу, а также оказалась завербованной Клеменсом Лотером, само звучание имени которого безотчетно заставляло ее сердце биться чаще… Ни с кем на свете, даже с многомудрым лордом Греем, ей не было так интересно разговаривать! Ей казалось, что она поняла суть натуры Меттерниха. Для этого человека, похвалявшегося в одном из писем, что он ведет за собой двадцать миллионов людей, политика была игрой, которой он предавался лишь ради того, чтобы изумлять своих любовниц. Жесткий реалист, почти циник в делах политических, на паркете бальных залов он становился романтиком, а в постели – неутомимым жеребцом…

Увы, Аахенский конгресс завершился слишком быстро. И Доротея с разбитым сердцем и неутоленными желаниями уехала в Лондон, сделавшись двойным агентом: России и Австрии. Отныне вся ее почта, все донесения, все результаты ее l’espionnage, как говорят французы, аn espionage, как говорят англичане, die Spionage, как говорят немцы, отправлялись по двум адресам: графу Нессельроде в Петербург – с дипломатической почтой, и Меттерниху. Причем отправка последних посланий происходила весьма хитрым способом. Донесение скрывалось в четырех конвертах: верхний был адресован секретарю австрийского посольства в Лондоне Нойманну; второй, лежащий внутри, был с тем же адресом и запиской: «Нет нужды объяснять вложенное, мой дорогой друг!» Это был пароль: дескать, отнеситесь к вложенному с особенным вниманием! Третий конверт адресовался какому-то человеку по имени Флорет (под псевдонимом Флорет – «Цветочник» – скрывался сам Меттерних), а внутри находился четвертый, без адреса, содержащий само послание. Причем донесение, так же как и адреса на конвертах, было написано левой рукой, измененным почерком и с грамматическими ошибками (этой хитрости научил свою новую любовницу Клеменс Лотер): как будто кто-то снял копию с шифровки русской посланницы, адресованной своему правительству, но сама она, конечно, к утечке секретной информации не имеет никакого отношения!

Вообще как агент Дороти много чего почерпнула от своего блистательного любовника. Например, он преподал ей урок, который был им усвоен еще на заре его дипломатической деятельности: «Если мне становится известно что-либо такое, что может заинтересовать мое правительство, то я информирую его об этом; если не узнаю ничего нового, то новость выдумаю сам, а в следующей почте опровергну. Таким образом, у меня никогда не бывает недостатка в темах для корреспонденций».

Бог весть сколько времени Австрия находилась бы в курсе всех дел русской дипломатии и двора (ведь Дороти передавала Меттерниху не только свои личные наблюдения, но и всю информацию, которая поступала к ней от Нессельроде!), однако Меттерних допустил стратегическую и тактическую ошибку в отношениях со своей новой возлюбленной. Он задолго до Евгения Онегина начал придерживаться его основополагающего принципа:

Чем меньше женщину мы любим,
Тем легче нравимся мы ей
И тем ее вернее губим
Средь обольстительных сетей.

Меттерних слишком уверился в своей победе над Доротеей, а ведь Россия вообще и русские женщины в частности (пусть даже наполовину немецкого происхождения) – это очень скользкий и тоненький ледок! Как скажет спустя некоторые годы великий поэт Федор Тютчев (между прочим, тоже дипломат и тоже шпион!):

Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить.
У ней особенная стать,
В Россию можно только верить.

У Дарьи Христофоровны тоже была особенная стать, от роста и длины шеи до склада характера. Она была слишком избалована мужским вниманием, чтобы столь долго сносить разлуку с Клеменсом Лотером – это раз, а главное, резко сократившееся количество его нежных эпистол – это два. Электрический заряд и молния – явления сверхсильного, но, увы, мгновенного действия, а огонь, зажженный в камине, костре, печурке, в женском сердце или естестве, необходимо постоянно поддерживать… Особенно если речь идет о такой женщине, как Дарья Христофоровна: чрезмерно пылкой, живущей полетом фантазии, натуре истинно творческой, для которой любовь была источником вдохновения и самой жизни.

«А для меня любовь источник счастья», – сказал Шекспир…

Любовь вообще. Любовь как таковая! Источник счастья… Именно поэтому Дороти легко влюблялась и легко охладевала. Вот и к Меттерниху она охладела – тем паче что в сердце Дарьи Христофоровны наконец-то ожили патриотические чувства, которые заставили ее полностью измениться по отношению к Клеменсу Лотеру, пусть даже он был божественным танцором и неутомимым наездником.

Поводом, который уничтожил светлый образ австрийского канцлера в сердце его любовницы и агентши, стал так называемый «греческий вопрос».

Суть его заключалась в следующем: в 1821 году вспыхнуло греческое восстание против Османской империи. Европа была в основном на стороне греков, ибо турки обращались с христианским населением варварски. Православные греки обратились за помощью к православной России, однако Александр не сделал даже попытки заступиться за единоверцев.

Не сразу стало известно, что равнодушие Александра объяснялось прямым влиянием Меттерниха.

Канцлер Австрии всю жизнь называл себя «лекарем революций». Память о Французской революции, во время которой была обезглавлена его соотечественница, королева Мария-Антуанетта («Казнить австриячку!» – это было одно из первейших требований озверевших санкюлотов[18]), была навязчивым кошмаром Меттерниха. И в его глазах греческие повстанцы являлись теми же санкюлотами, или, выражаясь более современным языком, карбонариями [19], которые восстали против своего законного государя, подобно карбонариям Неаполя и Пьемонта, которые бунтовали против австрийского владычества на Апеннинском полуострове. На Веронском конгрессе 1822 года Меттерниху удалось склонить на свою сторону императора Александра и удержать его от заступничества за Грецию.

А между тем портфель министра иностранных дел Англии получил приверженец либеральных реформ Джордж Каннинг.

В это время ему было пятьдесят два года, однако он относился к тем людям (их гораздо чаще встретишь среди женщин, однако и среди мужчин попадаются отдельные особи), которые с годами почему-то лишь молодеют и никогда не помнят толком, сколько им лет. Что характерно, этот прогрессирующий склероз весьма благоприятно отражается на их внешности… Кстати, сама Дороти была именно такой нестареющей женщиной!

Каннинг был из тех английских консерваторов, которым их консерватизм не мешал ценить блага свободы как в своей стране, так и за границей. Например, министр требовал признания независимости южноамериканских государств, сочувствовал революционным движениям Испании, Италии и, конечно, Греции.

Небезызвестный лорд Грей, отношения коего с «милой Дороти» перешли уже в область чистейшего платонизма, вдобавок – платонизма эпистолярного (сэр Чарльз удалился от дел в свое родовое поместье Гоуик), бешено ревновал, улавливая в письмах своей бывшей любовницы признаки горячего интереса к «этому господину», которого он называл политическим авантюристом. Разумеется! Она ведь и сама была совершеннейшей авантюристкой! «Рыбак рыбака далеко в Плёсе видит» – об этой старинной нижегородской поговорке ни Каннинг, ни Дарья Христофоровна, понятное дело, слыхом не слыхали, однако они мигом разглядели друг друга, эти два человека, для которых жизнь была игра. И любовь – игра. Не карточная, правда (карты они оба ненавидели, как сущую бессмыслицу), а что-то вроде кадрили, танцевать которую Дороти любила ничуть не меньше, чем вальс…

Ну разве трудно угадать, что лорд Каннинг тоже оказался превосходным танцором? И разве трудно предсказать развитие этих сначала сугубо паркетных, потом сугубо кабинетных, а потом еще и тайно-постельных отношений?…

Их союз основывался не только на физической гармонии, но и на безусловном духовном родстве. Каннинг, ставший уже премьер-министром, горячо стоял за независимость греков, заявлял о готовности Англии примкнуть к союзу с Россией против Турции. Однако все старания его и все попытки Дарьи Христофоровны переупрямить императора Александра были напрасны: слишком весом был для него авторитет Меттерниха. Неудивительно, что Дороти в конце концов возненавидела бывшего любовника!

Очень может статься, что следующим номером она возненавидела бы русского императора, однако не успела: настал 1825 год.

Новый император, Николай Павлович, мгновенно выкорчевав сорняк революции, который совсем уж собрался было расцвести в России махровым цветом, несмотря на зимнюю декабрьскую стужу, явился великодушным покровителем греков и, чтобы оказать им немедленную помощь, вступил в союз с Англией и Францией. Теперь Дороти вовсю подзуживала своего любовника Каннинга к открытию военных действий. Без преувеличения можно сказать, что в победе соединенной англо-франко-русской эскадры при Наварине, где 8 октября 1827 года был истреблен турецко-египетский флот, немалая заслуга этой хитроумной красавицы с темно-серыми глазами и лебединой шеей. Эмили Лайонс, леди Гамильтон, померла бы от зависти, когда б узнала о таких женских штучках! И уж не от зависти ли именно в это время скончалась старинная соперница Дороти леди Кэролайн Лэм? Или и впрямь исполнилось пророчество призрака, виденного ею когда-то в зеркале и предсказавшего ей смерть от разрыва сердца?…

Однако чужая зависть обладает разрушительными последствиями для тех, на кого направлена. Успехам своей тайной дипломатии Дороти Ливен не успела порадоваться, потому что именно в 1827 году внезапно умер ее возлюбленный, Джордж Каннинг.

Она никогда не делала особенного секрета из своих сердечных дел, однако эту связь оба старались хранить в тайне – прежде всего ради детей Каннинга, которых тот страстно любил. И теперь ради обережения его посмертной чести графиня Ливен вынуждена была сохранять хорошую мину при плохой игре – делать вид, будто лишилась всего лишь доброго друга. Сердце ее, однако, было разбито, и не единожды являлась ей заманчивая мысль последовать за своим возлюбленным… Удерживали ее только заботы о собственных подрастающих детях и, как ни тривиально это звучит, патриотический долг.

Случилось вот что. После Каннинга во главе кабинета министров встал уже упоминавшийся Артур Уэсли Веллингтон. Это был блистательный полководец – к примеру, именно он всего-навсего разгромил армию Наполеона при Ватерлоо! – однако все дипломатические вопросы Веллингтон норовил разрешать с позиции силы. Коварный (вот уж правда, что бес!) Клеменс Лотер Меттерних, обиженный пренебрежением Николая I к своей персоне, знал, к кому обращаться с провокационной идеей: воспользоваться истощением русской армии (в это время на русско-турецком фронте дела складывались не в пользу нашей армии), чтобы напасть на нее соединенными австро-англо-французскими силами.

«Железный герцог» уже начал было ковать оружие, пока горячо, однако вскоре распростился с этими намерениями. Принято считать, что его пристыдил французский король Карл Х, который отказался поддержать предложение Меттерниха и выразился в том смысле, что его честь не допустит, чтобы он поддержал идею подобного проекта в тот момент, когда русская армия терпит временные бедствия. Однако Веллингтон еще не отвык смотреть на французов как на бывших врагов, поэтому он спокойно плюнул бы на честь французского короля и на свою собственную. Но в это время в железном сердце Артура Уэсли начали происходить какие-то странные процессы. Что-то там как бы закипало, что-то вроде бы шевелилось, волновалось что-то… Не сразу сей хладнокровный, хотя и прославленный победами над женщинами (а не только над мужчинами в военной форме!), человек сообразил, что любовь, любовь родилась в этом жизнетворящем органе! Причем полюбить его угораздило… ну угадайте, ну кого?!

Графиню фон Ливен.

Дороти умела не только сама влюбляться от всего сердца, но и расчетливо, сугубо трезво завоевывать нужных ей мужчин. Кого-то из своих многочисленных любовников она брала наглостью, кого-то – робостью, кого-то – откровенным распутством, кого-то – преувеличенной невинностью, кого-то ослепляла блеском ума. Сердечную броню «железного герцога» она пробила чудовищной, просто-таки неприлично-откровенной лестью… она буквально заливала его сладкоречивым елеем! Веллингтон привык к дифирамбам, которые некогда расточались ему как великому полководцу, хотя он был скорее удачлив, чем по-настоящему талантлив на поле брани. Теперь же, сделавшись премьер-министром, он стал мишенью критики со стороны оппозиции, которая привыкла ко вседозволенности во время правления снисходительного Каннинга. И тут вдруг дама, про которую говорят, что Каннинг был ею не в шутку пленен (да и ого-го, что вообще про нее говорят!), дама, которую друг и наставник Веллингтона, сэр Чарльз Грей, боготворит, – эта дама не сводит с Артура Уэсли глаз, из уст ее струится мед, а ее грудь – не какая-нибудь сухопарая английская, а полновесная, роскошная, по-русски щедрая – волнуется так, словно в любую минуту готова выскочить из лифа прямо в ладони «железного герцога»…

Надо же, женщина с грудью маркитантки, с глазами куртизанки, а умна, ну прямо как целый кабинет министров! Какие веские и разумные доводы приводит, чтобы убедить Веллингтона не идти на поводу у Меттерниха! Русская армия окрепла, победила турок на Балканах, взяла Варну, в Малой Азии у нее тоже сплошь виктории, которые привели к Адрианопольскому миру и признанию независимости Греции… Действительно, надо быть полным идиотом, чтобы в такой ситуации ввязываться в войну с Россией!

Англия ни во что ввязываться не стала.

Вот это была плюха для Меттерниха! Удар не только по политической системе великого австрийца, но и по его колоссальному самолюбию. И его чуть не хватил самый настоящий удар, когда он узнал, кому именно он обязан всем этим безобразием. Доротея, прелестная Доротея… ах ты ж такая и разэтакая! И Клеменс Лотер поклялся отомстить бывшей любовнице за измену и противодействие…

Забегая вперед, можно сказать, что ему удастся сделать это, но еще не скоро, не скоро.

А пока Дарье Христофоровне коварно, как женщина женщине, отомстила судьба.

* * *

Нет, сначала-то обстоятельства складывались более чем благоприятно. Веллингтон, кратковременный амур с которым постепенно превратился в беспрерывное выяснение отношений и почти откровенные скандалы (все-таки он спохватился, что позволять командовать собой женщине ему непозволительно!), вышел в отставку, и премьер-министром Англии при новом короле Вильгельме IV сделался Чарльз Грей. Играть в l’espionne при таком премьере было просто делать нечего: все секретные реляции кабинета княгине Ливен, можно сказать, с нарочным передавали!

Да-да, вот уже несколько лет как графиня Дороти стала княгиней – благодаря незабвенной свекрови Шарлотте Карловне, которая была удостоена княжеского титула с нисходящей линией, то есть князьями сделались и ее дети, а значит, и сын Христофор Андреевич с женой! На этой почве новоявленная княгиня даже стала гораздо мягче относиться к супругу и на радостях родила ему еще двух сыновей.

Однако сия идиллическая ситуация в ее семье и в политике длилась недолго. Ровно до 1830 года, когда в Польше вспыхнуло восстание, а Англия принялась выражать открытое сочувствие мятежникам и порицать Россию.

Дороти была вне себя от возмущения! Она пилила лорда Грея за мягкотелость до тех пор, пока 26 августа 1831 года Варшава не была снова взята русскими войсками.

– Наконец я спокойна относительно Польши и могу вполне предаться парламентским интересам! – заявила Дороти своему старинному другу.

Она рано успокоилась. В Лондоне появился Адам Чарторыйский! Мало того, что этот человек в свое время явился причиной раздора между императором Александром I и Елизаветой Алексеевной![20] Чарторыйский был одним из предводителей польского восстания, главой аристократической партии. Он бежал за границу с паспортом, выданным ему Меттернихом (!!!), и встретил самый радушный прием в английском обществе.

Более того – лорд Грей пригласил его к себе на обед, где присутствовали министры!

Это потрясло Дороти и лишило ее привычной сдержанности.

– Вы забываете, – почти кричала она в лицо премьеру, – что Адам Чарторыйский политический преступник, изобличенный в причинении вреда России, другу и союзнику Англии. И этот преступник встречает такой лестный прием у главы английского правления! Мой дорогой сэр, вы упускаете из виду, что государственный деятель отвечает за свои поступки и что прием, оказанный вами Адаму Чарторыйскому, может быть принят за оскорбление России!

Превращение «милой Дороти» в фурию фуриозо взбесило лорда Грея, который, честно говоря, до сих пор еще не мог ей простить романа с Каннингом.

– Я не могу допустить, чтобы мои личные отношения стесняли меня в моих обязанностях! – холодно ответствовал он и поспешил удалиться, причем выражение лица у него было такое, словно он более не намерен возвращаться.

Дарья Христофоровна поняла, что хватила через край. Потом она попыталась сделать какие-то шаги для примирения, даже убедила графа Нессельроде и самого императора Николая Павловича принять в Петербурге посольство лорда Дёргэма, зятя Грея, хотя этот Дёргэм был политически одиозной фигурой… но было уже поздно. С Греем-то помириться ей удалось, однако слух о ее нелояльных речах дошел до лорда Пальмерстона, который к тому времени сделался министром иностранных дел и был враждебно настроен к России вообще, а к Дарье Христофоровне в частности. Он ей категорически не доверял!

И, строго говоря, правильно делал.

– Нужно следовать именно тому, чего не говорит княгиня Ливен, и делать то, что она не думает предлагать, – весьма разумно поучал он своих коллег, некоторые из коих давно и прочно поддались очарованию жены русского посла. – Мне слишком хорошо известно, какую «пользу» принесла она моим друзьям своими советами, чтобы когда-нибудь самому воспользоваться ими!

Как раз в это время в Лондоне поселился в качестве французского посланника Шарль Морис Талейран де Перигор, герцог Дино, князь Беневентский, бывший министр Наполеона, величайший европейский хитрец и проныра. (Куда там всяким Меттернихам! Клеменс Лотер против Талейрана был просто мальчик из церковного хора!) Сейчас, впрочем, князь Беневентский был восьмидесятилетний патриарх политических игр, и Дарья Христофоровна прониклась к нему огромной симпатией. «Вы не поверите, сколько добрых и здравых доктрин у этого последователя всех форм правления, у этого олицетворения всех пороков, – писала она лично императору Николаю. – Это любопытное создание; многому можно научиться у его опытности, многое получить от его ума; в восемьдесят лет этот ум совсем свеж… Но c’est un grand coquin[21]

Авантюристы – те же мошенники, а Дарья Христофоровна, как нам известно, питала особенную слабость к авантюристам. Она сдружилась с Талейраном и его племянницей мадам Дино, а Пальмерстон эту пару совершенно не выносил, терпеть не мог! Тень этой неприязни еще более усугубила его нелюбовь к русской посланнице…

В 1832 году Пальмерстон вздумал отозвать из Петербурга прежнего английского посла, Гейнсбери, и назначить на его место Стратфорда Каннинга. Это был дальний родственник покойного Джорджа Каннинга, но он отличался от бывшего любовника Дарьи Христофоровны как небо от земли: был лютым русофобом и горячо симпатизировал туркам и полякам. Назначение его в Петербург было рассчитанным оскорблением русскому императору, и княгиня Ливен не могла не спрашивать себя: не отношение ли Пальмерстона к ней спровоцировало ту дипломатическую оплеуху, которую получает Россия?

Она встревожилась не на шутку… Впрочем, император Николай Павлович был не тот человек, который будет позволять «островному государству» наносить себе оскорбления. Он отказался принять у Стратфорда верительные грамоты.

Дарья Христофоровна пришла в восторг, решив, что Пальмерстон поставлен на место. Ничуть не бывало! Он по-прежнему настаивал на кандидатуре Стратфорда… И нашла коса на камень: Николай взял да и отозвал из Лондона русского посла Ливена.

Христофору Андреевичу была приуготовлена почетная должность сделаться воспитателем наследника престола цесаревича Александра Николаевича. Князь Ливен был в восторге. Но его жена…

И ничего нельзя было сделать! Не помогла даже отставка, в которую в знак протеста против Пальмерстонова упрямства вышел лорд Грей! Министр иностранных дел живо прошмыгнул на освободившееся местечко премьера и злорадствовал:

– Княгиня Ливен сама попала в западню, приготовленную ею для других!

Дарья Христофоровна была совершенно убита необходимостью покинуть милую Англию. Об этом вполне свидетельствует ее письмо Чарльзу Грею, написанное 6 августа 1834 года уже из Петербурга:

«Пожалейте меня, мой дорогой лорд, я стою сожаления… Не знаю, как я буду существовать вдали от горячо любимой мною Англии, вдали от всех вас! Перед глазами моими поднесенный мне браслет (герцогиня Сузерленд поднесла Дороти великолепный бриллиантовый браслет от имени лондонских дам, ее подруг, на память о них и в знак печали об ее отъезде) – величайшая честь, какая только могла быть оказана мне; как я гордилась этим, как я была счастлива в тот момент и как печальна!… По приезде в Петербург мне пришлось провести два дня в Царском Селе; прием был самый дружеский; государь вполне понимает мои сожаления об Англии, я же могу предаваться своим печальным чувствам…»

Затем в том же письме Дарья Христофоровна, осыпая похвалами молодого цесаревича Александра Николаевича, добавляла, что «будет любить его, как родного сына», что «не может быть лучше должности и занятий более интересных, чем воспитание наследника престола». И вновь россыпь похвал высоким духовным качествам цесаревича, его уму… его внешности…

Прочитав это письмо, лорд Грей сначала не обеспокоился. Но когда и последующие оказались в том же роде, он озадаченно приподнял седые брови. Нечто большее почудилось ему в этих дифирамбах, чем просто восхищение наставницы воспитанником, который по возрасту вполне годился ей в сыновья… Что-то билось в этих строках, был в них какой-то опасный сердечный трепет, который насторожил сэра Чарльза. Ведь он знал Дороти двенадцать лет – знал как никто другой, он видел ее насквозь.

«Господи спаси! – с ужасом подумал этот старый атеист. – Если бы сие написала какая-то другая женщина, я бы мог решить, что она просто влюблена в юного русского принца! Но Дороти… нет, не может быть! Я отлично помню, как она когда-то высмеивала леди Мельбурн, которая влюбилась в Байрона, бывшего младше ее на двадцать пять лет! А тут… Сколько сейчас Дороти? Сорок девять? А принцу Александру? Шестнадцать? Тридцать три года разницы?! Ох, глупости, какие глупости лезут мне в голову! Конечно, этого не может быть!»

Да, этого не могло быть и не должно было случиться, однако…

Однако случилось.

Наилучший рецепт сохранения молодости известен всем мужчинам: на склоне лет влюбиться в молодую красотку. Женщины порою тоже следуют этому рецепту, но, как правило, не расчетливо. Они совершенно бессознательно повинуются неясному влечению, странной сердечной скуке, которая вдруг начинает их одолевать, подчиняются красоте и обаянию юности.

Сначала в сердце рождается просто нежность – можно сказать, что и материнская. Затем тревога, когда женщина не может понять, что с нею творится, почему жажда видеть этого мальчика становится неодолимой. Потом приходит безгрешное, восторженное желание просто смотреть и смотреть в его глаза… Но в сердце уже жалит ревность ко всем без исключения юным девицам, которые возникают в поле зрения этих глаз, мучает зависть к вульгарной свежести «этих дур». Потом женщина вдруг осознает, что от светлого, невинного обожания остался только пепел, потому что в ее сердце уже пылает страсть… порочная, пугающая, недозволенная, постыдная страсть.

Но в том-то и беда, что ей уже не стыдно! Она счастлива пробуждением своих темных желаний, как не была счастлива никогда в жизни!

И вот здесь-то ее осеняет последний свет молодости. Она преображается. Близкие изумлены: столь красивой она еще не была! Жар любви придает такой блеск ее глазам, что они ослепляют окружающих! Все смотрят на нее с восторгом, и он тоже!

Он – тоже…

И тогда она принимает желаемое за действительное. Она забывает, сколько ей на самом деле лет, а главное – какие страшные запреты стоят меж нею и тем, кого она любит… любит так, как никогда никого не любила раньше! Она искренне верит в это. Верит, что только сейчас настигла ее первая любовь, которая почему-то прошла мимо в юности…

Она готова душу дьяволу продать, чтобы заполучить его!

Но дьявол не отзовется на ее мольбы и не придет.

Счастлива та, которой хватит достоинства скрыть свою любовь. Хватит сил промолчать и тихо радоваться этим цветам запоздалым.

Но если безумие окончательно уничтожило гордость женщины и она решается на признание… если она решается…

Ей предстоит увидеть изумление, оторопь или даже страх в любимых глазах. А то и насмешку! И она вновь пожелает душу продать дьяволу – за то, чтобы взять назад свои признания.

Но дьявол не откликнется и теперь.

И тогда она поймет, что эту рану в сердце не залечить никогда. Она возмечтает о смерти. Но смерть обычно остается глуха к мольбам тех, кто искренне зовет ее. Хотя иногда все же слышит этот зов и приходит – только ошибается адресом…

Весной 1835 года в течение одного месяца от скарлатины умерли один за другим два младших сына Дарьи Христофоровны.

Ею овладело безумное отчаяние, она винила судьбу за несправедливость, винила во всем ненавистный Петербург, где «снег и лед проникают до мозга костей».

Но больше всего она винила себя, решив, что этим ударом судьба решила наказать ее за безумную любовь к тому, кого она, по английской манере, называла prince – принц. Никто не знал о ее горькой и постыдной тайне. Все пытались утешить, развлечь ее, и особенно усердствовала в этом царская семья. В глазах Николая Павловича, императрицы Александры Федоровны, их детей она видела сочувствие. И только глаза принца были холодны и настороженны. Может быть, он и жалел ее, но еще больше – боялся, потому что все знал…

И тогда Дарья Христофоровна, похоронив детей в родовом имении фон Ливенов, приняла решение покинуть Россию.

Она металась по Германии, которую никогда не любила, мечтала вернуться в милую ей Англию, однако Пальмерстон воспротивился этому всеми силами. В конце концов Дарья Христофоровна приехала в Париж, где встретила многих старых друзей по политическим забавам и обрела новых. Так, у герцога Брольи, тогдашнего министра иностранных дел Франции, ей представили историка Франсуа Гизо.

«За обедом, – писал он впоследствии, – сидя рядом с княгиней Ливен, я был поражен печальным выражением ее лица и манерами, исполненными достоинства; она была в глубоком трауре и, по-видимому, находилась под гнетом тяжелых мыслей, начинала разговор и неожиданно прекращала его. Раз или два она взглянула на меня, как будто удивленная тем, что слова мои привлекли ее внимание. Я расстался с нею с чувством глубокой симпатии к ней и к ее горю; при следующем свидании она выразила желание продолжать со мной знакомство».

Здесь нет ни слова о впечатлении, которое произвела на Гизо красота этой удивительной женщины. А между тем ему чудилось, будто он видит ледяную статую, внутри которой горит пламя.

Он смотрел в ее рассеянно блуждающие прекрасные глаза, на потемневшие от слез веки, на тонкие завитки волос, выбившиеся из-под траурного чепца. Черный цвет не шел ей, делал ее исхудалое лицо слишком бледным. Возле розовых вздрагивающих губ легли горестные складочки. Гизо смотрел на ее шею, окруженную черным кружевом. Шея была гладкая, стройная, нежная… Шея и руки – вот что прежде всего выдает возраст всякой женщины. Он украдкой поглядел на ее руки, свободные от перчаток. Ногти словно розовые миндалины, тонкие длинные пальцы… Гизо прикинул, сколько ей может быть лет. Говорили, будто бы пятьдесят. Чепуха какая. По виду лет на пятнадцать меньше. Правда, когда она пытается улыбнуться, под глазами собираются лучики морщинок…

Гизо зажмурился. У него внезапно перехватило горло от странного, давно забытого чувства. Что это происходит с его сердцем, почему такое ощущение, будто она, эта женщина с гладкой и юной лебединой шеей, трогает его своими длинными пальцами?

Потом, много позже, он увидит и узнает все ее морщинки, тайные и явные, узнает, как она плачет и смеется, как вздыхает, как молчит, как спорит, ссорится… Но никакие, даже самые неприятные открытия уже не смогут искоренить любви, которая поселилась в сердце Гизо с той первой встречи с Дороти Ливен в доме герцога Брольи.

С этой встречи началась их дружба, их любовь, их связь.

Дарья Христофоровна была бесконечно благодарна своему новому другу, который искренне пытался вернуть ее к жизни. Но ей было мало нежной привязанности Гизо, чтобы вылечиться от боли в разбитом сердце. Ей хотелось вернуться к тому феерическому, пьянящему занятию, которое французы называют l’espionnage, англичане – аn espionage, немцы – die Spionage… Однако, похоже, ее услуги на сем поприще уже никому не нужны.

Император Николай был ею крайне недоволен. Не помогало даже заступничество брата Дарьи Христофоровны, Александра Бенкендорфа. Николай злился, требовал ее возвращения в Россию. Он воспринимал ее отъезд как проявление неприязни к его сыну (!!!) и к нему лично. Князь Ливен убеждал жену покориться царской воле. В это время Дарья Христофоровна писала старому, верному, все понимающему Чарльзу Грею: «Требуют, чтобы я вернулась… Но для меня жить в Петербурге то же, что идти на верную смерть. Как бы человек ни чувствовал себя несчастным, он дорожит жизнью».

Следующее письмо вполне показало сэру Чарльзу, как относится к Дарье Христофоровне ее супруг, для которого главным было – не заслужить немилости императора. Князь Ливен даже не сообщил жене о новой трагедии – смерти сына Константина в ноябре 1837 года! Просто письмо, которое она отправила сыну, вернулось с пометкой о смерти адресата…

Примерно в это же время умер сын Франсуа Гизо, и Дарье Христофоровне пришлось отвлечься от собственных горестных мыслей, чтобы утешать верного друга.

В 1839 году князь Ливен отправился к праотцам. Благодаря щедрости двух старших сыновей, Павла и Александра, которые очень любили и почитали матушку, благодаря протекции брата, который помог ей получить пенсию от министерства двора, Дарья Христофоровна стала весьма богатой женщиной. Это ее порадовало: прежде всего потому, что она смогла дать приданое двум дочерям Франсуа Гизо, который находился в стесненных обстоятельствах. И Дарья Христофоровна была так тронута признательностью девушек, что подумала: видимо, настала для нее пора утихомирить сердечные содрогания, она и впрямь стареет и должна научиться находить утешение в покое и смирении…

«Как бы не так!» – хихикнула Судьба.

В мае 1839 года наследник русского престола отправился в Англию. И тоска по нему, тоска, которую Дарья Христофоровна тщетно пыталась подавить, ожила в ее душе. Покой мирной жизни стал казаться ей смертным покоем. Больше всего на свете захотелось – может быть, в последний раз! – увидеть обожаемого принца, увидеть не в ледяной России, которую она могла любить только на расстоянии, а в милой Англии, где прошла ее молодость… Сердце Дороти вновь воскресило все иллюзии, все мечты, какие только могло воскресить.

«Теперь, более чем когда-нибудь, все мои помыслы в Лондоне: у вас принц, которого я люблю всей душой, – писала она лорду Грею, и тот только головой качал при виде этого всплеска неосторожной, опасной откровенности. – У меня явилось сильное желание ехать в Англию, чтобы увидеть его. Но мне необходимо было узнать заранее, примет ли он меня так, как может ожидать этого вдова князя Ливена. – На этом месте сэр Чарльз только хмыкнул. Ну что ж, хорошо и то, что Дороти снова набросила флер благопристойности на слишком прозрачные тайны своей души! – Я обратилась к графу Орлову[22]. Но письмо мое осталось без ответа. Молчание графа Орлова служит доказательством, что свыше отдан приказ, чтобы принц ничем не выразил, что помнит те хорошие и дружеские отношения, которые прежде существовали между нами. Поэтому я не могу ехать туда, где он…»

«Бедная моя Дороти, – подумал лорд Грей. – Кому это нужно – отдавать какие-то приказы, чтобы заставить принца Александра скрывать свои чувства… Принц просто не хочет, чтобы Дороти «ехала туда, где он»!»

Дарья Христофоровна и лорд Грей даже не подозревали, что ни ее любимый принц, ни сам Николай были здесь ни при чем. Молчанием Орлова княгиня Ливен была обязана сугубо Меттерниху, с которым Орлов именно в это время очень близко общался, пытаясь привлечь Австрию к новому союзу с Россией. Меттерних по-прежнему оставался фактическим лидером всех консервативных сил Европы и впрямую сказал, что, если русские не хотят снова ссориться с Пальмерстоном, им не следует допускать визита княгини Ливен в Лондон.

Вот так-то, любезная моя Доротея! Получила? Это тебе от Клеменса Лотера за свободную Грецию! Как говорят твои соотечественники, долг платежом красен!

Но повторимся: Дарья Христофоровна о происках бывшего, уже и забытого, но злопамятного любовника ничего не знала, поэтому негодование ее обратилось на… Александра. Лишить ее даже такой малости, как встреча, невинная встреча! Ведь он же прекрасно знает, как она любит его. Она согласна с его равнодушием и даже неприязнью, она все прекрасно понимает и благословляет его за все, за все… Но нельзя же быть таким жестоким, таким несправедливым, таким… таким трусливым, в конце концов!

Обида прочно прижилась в душе Дарьи Христофоровны, а вскоре она превратилась в самую настоящую ярость. Это произошло, когда княгиня Ливен узнала о встречах своего возлюбленного принца с юной английской королевой Викторией и о том совсем не протокольном интересе, который испытывали друг к другу эти двое…

Виктория взошла на престол в 1837 году, после смерти короля Вильгельма IV, ее дядюшки. Другом, воспитателем и советчиком ее был не кто иной, как лорд Мельбурн. Да-да, тот самый муж Кэролайн Лэм и кратковременный любовник Дороти, в курсе всех дел которого княгиня Ливен была благодаря лорду Грею. Она даже порою переписывалась с самой Викторией, которую помнила еще девочкой. И теперь Дарья Христофоровна жестоко кляла себя за то, что сама невольно заронила в сердцах этих двух молодых людей интерес друг к другу. Хотя она, пожалуй, в данном случае преувеличивала силу своего влияния. О Виктории принцу она всего-то и сказала, что это «красивая, элегантная, очаровательная девушка, с глубокими синими глазами, приоткрытым ртом, белыми правильными зубами». Правда, в письме к молоденькой английской королеве Дарья Христофоровна отчасти дала волю своим чувствам и написала, что сын русского императора – самый очаровательный из европейских принцев и что трудно представить себе более красивого юношу с более прекрасными манерами. И все равно – решающее значение, конечно же, имела их личная встреча.

Виктория признавалась лорду Мельбурну, что не ожидала встретить в лице принца столь очаровательного молодого человека.

Вместе с русским цесаревичем в Лондон прибыли также и другие женихи – принцы Оранские и давно прочившийся в мужья королеве ее кузен, герцог Альберт Кобург Гота. Однако Виктория была всецело поглощена Александром, совершенно не обращая внимания на других претендентов: «Мне страшно нравится принц, он такой естественный и веселый, и мне так легко с ним!»

Молодые люди упивались обществом друг друга. Виктория даже осмелилась пригласить Александра на приватную беседу, без свиты, чего не делала никогда. Потом молодые люди сели на лошадей и отправились на прогулку в парк.

«Я танцевала с ним… Я покинула бальный зал в три часа ночи с четвертью очень счастливой, с сердцем, полным радости. Я не могла спать до утра…» – такими записями изобиловал в то время дневник Виктории.

Дневник вела не одна она. Адъютант Александра, подполковник Симон Юрье́вич, записывал с искренней тревогой: «Царевич признался мне, что он влюблен в королеву и убежден, что и она вполне разделяет его чувства. Я просил его дать мне несколько дней на размышление».

За эти несколько дней состоялся стремительный обмен депешами между Лондоном и Санкт-Петербургом, а также между Лондоном и Парижем. Лорд Грей информировал «милую Дороти» о случившемся. Она едва не лишилась сознания от ревности! При этом она прекрасно понимала, что Александр не женится на Виктории: ведь это будет означать для него отречение от русского престола. Дарья Христофоровна ревновала не к их союзу, а к их любви! И она решила, что должна погубить эту любовь в его сердце. Но как, каким образом? Охаять перед ним Викторию? Но княгиня Ливен – последнее в мире существо, от которого Александр примет совет… Надо поступить похитрее. Заставить Викторию нанести ему такое оскорбление, от которого он не скоро оправится, от которого даже думать о ней не захочет! И через лорда Грея Дарья Христофоровна отправила приватное, секретное письмо лорду Мельбурну.

Из дневника полковника Юрье́вича:

«Великий князь опять огорчил меня. Я сказал ему, что этот брак совершенно невозможен. Я прибавил, что в случае такого поступка ему придется отказаться от своей будущей короны и что совесть никогда не позволит ему сделать это. Он согласился со мной. Но было ясно, что он очень страдает. Выглядел он бледным и несчастным… У меня нет ни малейшего сомнения, что если бы царевич сделал предложение королеве, она без колебаний приняла бы его».

Юрье́вич обратился к бывшей гувернантке Виктории, баронессе Луизе Лезхен, с которой королева была очень близка. «Она сказала мне, что ее величество призналась ей в своих чувствах к великому князю. Он – первый человек, в которого она влюбилась. Она чувствует себя счастливой в его присутствии и просто обворожена его видом и пленительным обаянием… Боюсь, она примет его предложение».

Внезапно Виктория изменилась. Стало известно, что она имела очень нелицеприятную беседу со своим наставником лордом Мельбурном. «Он сказал: «Мне кажется, Великий князь не выглядит хорошо, уж слишком он бледный…» – писала в своем дневнике королева. Характеристика, данная лордом, безусловно, была с подтекстом. Подразумевалось, что Англии нужен более здоровый принц-консорт, который бы сумел дать здоровое потомство.

Виктория в свои двадцать лет уже отлично знала, что может королева писать в своем дневнике, а чего – ни в коем случае. Поэтому в Лету канула суть ее беседы с лордом Мельбурном. Тот очень осторожно намекнул на некую государственную тайну России, которая стала ему известна. Тайна эта касалась происхождения Александра Николаевича… а также его отца и деда. Только некоторым, самым осведомленным лицам в России было известно, что Павел вовсе не сын императора Петра Федоровича III. Его отцом называют фаворита императрицы Екатерины Великой – Сергея Салтыкова. Но это было бы полбеды! Вполне вероятно, что Павел – не сын также и Екатерины. Ребенок ее родился мертвым, и царствовавшая тогда императрица Елизавета, чтобы не допустить гибели династии, подложила в колыбель первого попавшегося родившегося в эту же ночь ребенка, какого-то простолюдина, чуть ли не чухонца…

30 мая 1839 года адъютант Юрье́вич отмечал в своем дневнике, что великий князь был очень печален, покидая Англию. «Прошлой ночью мы попрощались с английским двором. Когда царевич Александр остался наедине со мной, он бросился в мои объятья, и мы оба плакали. Он сказал мне, что он никогда не забудет Викторию. Прощаясь, он поцеловал королеву. «Это был самый счастливый и самый грустный момент моей жизни», – сказал он мне».

Александр подарил королеве Виктории кавказскую овчарку Казбека, которую Виктория очень любила и с которой не расставалась даже после замужества.

Бог весть, поверила ли она в легенду о чухонце. Но, так или иначе, Дарья Христофоровна добилась своего!

Ей бы торжествовать… Однако княгиней овладела глубокая тоска. Предательство, совершенное по отношению к обожаемому принцу, выжгло последние всплески юности в ее сердце. Она вполне излечилась от своего безумия и очень не любила о нем вспоминать: прежде всего из-за предательства, конечно.

Кроме того, она боялась, что обо всем этом узнает Гизо. Чем больше времени они проводили вместе, тем больше она ценила его и благодарила бога за то, что, в утешение от всех потерь, ей был послан такой друг. Он тоже дорожил каждым часом, проведенным в ее обществе, потому что его возлюбленная превосходила всех тех женщин, которых он встречал на своем жизненном пути.

Теперь Дарья Христофоровна постоянно жила в Париже: на это было дано формальное разрешение императора Николая, который надеялся, что еще сумеет воспользоваться уникальными талантами этой женщины в области тайной дипломатии.

Княгиня Ливен сняла бельэтаж старинного отеля, некогда принадлежавшего ее приятелю Талейрану, – между улицами Сен-Флорентен и Риволи. В этом отеле в 1815 году, во время осады Парижа союзными войсками, останавливался император Александр Павлович.

Здесь салон княгини Ливен достиг наивысшего процветания и получил известность в Европе, так как служил своего рода сборным пунктом не только для дипломатов, министров и посланников, но и замечательных ученых, писателей и всякого рода знаменитостей. Среди блестящего общества этого прославленного салона, среди дам, обращавших на себя внимание красотой, молодостью, изяществом туалетов и любезностью, наибольший интерес для всех (сохранилось множество отзывов современников об этом!) представляла сама княгиня. Она первенствовала над всеми, очаровывала и умом, и необыкновенной ясностью и силой мысли. Она обладала исключительным искусством возбудить и поддержать общий, оживленный разговор. Она еще больше похудела («Longitude of St. – Petersburg»!), но это странным образом только способствовало ее женской прелести. Глаза стали огромные, по-девичьи изумленные и сияли так, что мужчины цепенели, лишь спустя некоторое время вспоминая, сколько на самом деле лет этой grandе dame[23]. Дарья Христофоровна говорила несколько отрывистыми фразами, произносила каждое слово с уверенностью и непринужденностью истинной патрицианки, не любила шумных споров, громких возгласов и не допускала их в разговоре. Благодаря любящему Гизо, который в 1840—1848 годах занимал пост министра иностранных дел, она была au courant [24] всего, что происходило в европейском политическом мире. И, разумеется, мимо нее не прошло осложнение отношений Англии, Франции и России, которое привело в конце концов к такому ужасному событию, как Крымская война.

Посол России в Париже Николай Дмитриевич Киселев был завсегдатаем салона Дарьи Христофоровны. Здесь он черпал свои сведения о политических настроениях Франции, о тайнах тюильрийского двора и т. д. Но часто изображение всей этой парижской картины оказывалось у Киселева кривым. Ведь этот господин был очень своеобразным человеком! Понятие о дипломатическом шпионаже – то, что было une forte partie[25] княгини Ливен – он начисто отвергал и пребывал в убеждении, что начальству следует докладывать лишь то, что оно жаждет слышать. У императора же Николая почему-то сложилось убеждение, что никогда не будет и не может быть союза между Англией и французским императором Наполеоном III, племянником ненавистника Англии Наполеона I. Поэтому и Бруннов, русский посол в Англии, и Киселев в Париже закрывали глаза на факты, а твердили то, что царю приятно было узнать.

А между тем Наполеон III старательно искал любого предлога для войны с Россией. Это явствует хотя бы из того, какой скандал он пытался раздуть из пустого спора о словообращении между императорами («добрый друг» или «дорогой брат»). Он хватался за все поводы к ссоре, даже за самые ничтожные и искусственно создаваемые. Наполеон III вполне мог ждать, что единственный его поступок, который всегда вызовет одобрение со стороны его политических врагов слева во Франции, а заодно и в Англии, это война против Николая.

Дарья Христофоровна, которая была по-женски дружна с императрицей Евгенией и одновременно состояла в личной переписке с императрицей Александрой Федоровной, женой Николая, совершенно случайно узнала об избыточно оптимистическом тоне депеш Киселева и попыталась предостеречь русскую императрицу. Однако Николай не зря называл жену «своей маленькой птичкой». В золотой клетке царского дворца она не хотела знать ни о чем дурном и предпочитала пожимать плечами в ответ на осторожные и настойчивые намеки Дарьи Христофоровны на русофобские настроения французского двора. А между тем княгиня Ливен очень следила за всеми парижскими настроениями и уже со страхом предвидела близкую войну.

Попытки Дарьи Христофоровны обратиться к императору напрямую сначала наткнулись на его неприятие, а когда дошли до него, было уже поздно.

Войну Дарья Христофоровна провела в Брюсселе, с великим трудом получив затем от Наполеона III разрешение вернуться в Париж. Императора оскорбили ставшие ему известными настойчивые попытки княгини предостеречь Николая, предотвратить войну, и он мстил ей. Вмешалась в эту историю (с возвращением княгини Ливен в Париж) также и Виктория, которая к тому же старательно подзуживала Николая. Не станем забывать, что Англия тоже участвовала в Крымской войне против России. «Красивая, элегантная, очаровательная девушка, с глубокими синими глазами, приоткрытым ртом, белыми правильными зубами» осталась в прошлом и очень скоро забыла, сколь пылко она была влюблена в русского принца.

Не везло молодому Александру с женщинами! Одна, от великой любви, предала его, другая – не по той ли же причине? – развязала войну против его родины…

Только в 1856 году, после окончания Крымской войны, закончились мытарства Дарьи Христофоровны, и она смогла вернуться в Париж, поселившись вместе с Гизо (он не покидал ее в скитаниях) все в том же особняке на Сен-Флорентен. Она печально встретила весть о смерти императора Николая и со смешанным чувством – о воцарении своего «принца». Впрочем, и новый государь, и его матушка вполне сумели оценить отчаянные, хотя и тщетные, попытки княгини Ливен образумить прежнего русского императора и обратить его внимание в сторону надвигающейся опасности. Увы, Николай в последние годы жизни стал живым примером крылатого выражения: кого боги хотят погубить, того они лишают разума.

Как ни странно, именно запоздалая благодарность венценосных особ стала причиной смерти Дарьи Христофоровны. Летом 1856 года вдовствующая императрица Александра Федоровна отправилась в Виртемберг, пригласив туда же княгиню Ливен. Отказаться было невозможно, хотя Дарья Христофоровна была простужена и чувствовала себя неважно.

Во время поездки она простудилась еще сильнее и теперь никак не могла избавиться от изнурительного бронхита. Гизо поднял на ноги лучших врачей Парижа, потом Европы, однако их усилия приносили только временное облегчение. Впрочем, доктора все же помогли Дарье Христофоровне протянуть аж до зимы 1857 года.

И тут дела пошли совсем плохо.

Сначала Дарья Христофоровна тревожилась, засыпала врачей вопросами, но, когда убедилась, что у нее нет спасения, безропотно покорилась своей участи. 15 января утром она еще смогла собственноручно написать приглашение пастору лютеранской церкви, чтобы тот соборовал и причастил ее.

Когда пастор отошел от постели, Дарья Христофоровна вдруг начала что-то тихо, почти неразборчиво говорить. Гизо склонился к ее губам, пытаясь расслышать… и с изумлением обнаружил, что это были стихи:

– О Время! Все несется мимо,
Все мчится на крылах твоих:
Мелькают весны, мчатся зимы,
Гоня к могиле всех живых!

Она слабо усмехнулась и умолкла.

Гизо узнал Байрона, стихи которого любил. Однако не во все – ох, далеко не во все! – тайны своей жизни посвящала его любимая подруга Доротея, а потому он так и не понял, отчего ж это она вздумала читать Байрона на смертном одре.

Княгиня Ливен прожила еще более суток, простилась с любимым Франсуа Гизо, от всего сердца поблагодарив его за то счастье, которое он ей даровал, – и спокойно умерла на руках его и своего сына Павла. На следующий день из Кастелламаре прибыл с опозданием второй ее любящий сын, Александр, и эти трое мужчин проводили Дарью Христофоровну в ее последний путь.

Тело княгини отправили в Россию для захоронения в семейном склепе, где уже лежали ее нелюбимый муж и младшие сыновья.

Сдержанные фон Ливены едва уронили приличную слезинку, а Гизо не скрывал рыданий. Никого в жизни он не любил так, как эту женщину – обворожительную, загадочную, коварную, умную, нежную, беззащитную, непоколебимую… Историк, знаток человеческой природы, он прекрасно понимал, что его Доротея была лучшая в XIX веке представительница того ремесла, которое французы называют l’espionnage, англичане – аn espionage, немцы – die Spionage…

Короче, лучшая шпионка!