/ / Language: Русский / Genre:love_history, nonf_biography / Series: Дамы плаща и кинжала

Сквозь ледяную мглу (Зоя Воскресенская-Рыбкина)

Елена Арсеньева

Кто заподозрит шпионку в прекрасной женщине, которую принимают в высшем обществе или даже при дворе самодержцев? Но именно такие дамы оказывались зачастую самыми надежными агентами – ведь кому, как не обходительной прелестнице приятно поведать свои тайны сильным мира сего?.. А уж способами обольщения и умением напускать тумана и загадочности эти красавицы владели в совершенстве. Некоторые из них так и унесли свои секреты в могилу, а некоторые вдруг столь удивительную карьеру заканчивали – и становились обычными женщинами. Но что оставалось с ними навсегда – это авантюрный дух и стремление убежать прочь от рутины обывательской жизни.Зоя Воскресенская, Елена Феррари, Лиля Брик – о тайной и явной жизни этих и других "дам плаща и кинжала" пойдет речь в захватывающих исторических новеллах Елены Арсеньевой…

Елена Арсеньева «Дамы плаща и кинжала», cерия: Исторические новеллы о любви ЭКСМО Москва 2004

Елена Арсеньева

Сквозь ледяную мглу

Зоя Воскресенская-Рыбкина

Мир догадок и тайн… Мир коварства и обмана, в котором как рыбы в воде чувствовали себя не только мужчины, но и женщины. Выведать государственную тайну, оказать влияние на политику целой страны или поведение некоего выдающегося человека, организовать убийство императора или полководца – они справлялись с этими заданиями с той же лихостью, что и их коллеги сильного пола.

Их сила была в их слабости.

Виртуозные притворщицы, они порой и сами не могли отличить свою ложь от своей правды. Именно поэтому в эти игры охотно вступали актрисы: каждая из них мечтала об амплуа главной героини интриги! Бывало, впрочем, что и добропорядочные мужние жены, вдруг ощутив в крови неистовый вирус авантюризма, вступали на тот же путь.

Каждая из них вела свою роль под маской невидимки. Великую роль – или эпизодическую, ведущую – или одну из многих. Кто-то из них вызывает восхищение, кто-то – отвращение.

Странные цели вели их, побуждали рисковать покоем, честью, жизнью – своими и чужими. Странные цели, а порою и непостижимые – тем более теперь, спустя столько лет и даже веков. Хотя… ведь было же когда-то сказано, что цель оправдывает средства. Для них это было именно так.

Познакомившись с нашими российскими дамами плаща и кинжала, можно в том не сомневаться.

* * *

«– Солнце души моей!

Померкло мое солнце. И я в черной ночи вишу над бездонной, над страшной пропастью. Зачем я пишу тебе, куда я пишу тебе, зачем обманываюсь? Совсем недавно я чувствовала себя 25-летней. А сейчас мне даже не сорок – семьдесят. Тянет вниз, но ты не простил бы мне, если бы я сорвалась. Сегодня Алешенька гадал на ромашке «любит – не любит» и, как в прошлом году, уверенно воскликнул: «Любит папа маму!»

Часто я сижу с закрытыми глазами, а иногда просто глядя перед собой. И вдруг начинаю кричать – протяжно, дико, протестующе. Я готова вырвать сердце из груди – такое горячее и колючее. Оглядываюсь кругом: люди сидят и говорят со мной, а на их лицах деловое, обычное выражение. Значит, я кричала молча.

Я живу, как птица с поломанными крыльями. Как мне не хватает тебя!»

Это письмо обращено к мертвому, любимому, незабытому… После ее смерти среди бумаг нашли шесть таких писем – крики, зовы одинокой, страдающей души. Услышал ли он их там, где пребывал? И если там сохраняется память, вспомнил ли, как сначала они недолюбливали, можно сказать даже – ненавидели друг друга?

У некоторых людей бывает любовь с первого взгляда, а у них с первого взгляда возникла взаимная неприязнь, которая только усиливалась с каждым днем совместной работы. Они спорили по поводу и без повода. Ей казалось, что в начальники ей достался какой-то легкомысленный бездельник, который определенно провалит дело. Вот уж воистину – плейбой! Он бы тоже предпочел кого-нибудь повеселей и посговорчивей этой красавицы с непреклонным выражением точеного лица и высокомерными повадками. Не сговариваясь, они обратились к высшему начальству с просьбами – почти с мольбами! – перевести эту (этого) «в другое место, подальше от меня». Начальство ответило кратко: сейчас нет возможности для перевода, придется вам в интересах дела еще немножко пострадать, дорогие товарищи Кин и Ирина. Недолго – полгодика.

«Ну, полгодика я как-нибудь потерплю, тем паче – в интересах дела!» – стиснув зубы, подумал каждый из вышеназванных товарищей.

Спустя три месяца по начальству была отправлена новая просьба – уже совместная: товарищи Кин и Ирина выспрашивали разрешения сочетаться законным браком. Исключительно ради собственных интересов!

– Обязательно им наше разрешение понадобилось, – проворчал один из начальников, крайне недовольный поворотом ситуации: то видеть друг друга не могли, теперь друг без друга не могут. Несерьезно как-то! Взрослые люди, в конце концов. Наверное, уже вовсю живут вместе. Ну и жили бы на здоровье, так нет же: брак им понадобился.

– Ну, это вряд ли, что вместе живут! – усмехнулся другой руководящий товарищ. – Ты что, забыл, какая штучка наша Ирина? У нее нравы строгие! Помнишь, как застрелиться собиралась, когда… – Он выразительно хмыкнул. – Поэтому, думаю, Кин все еще ходит вокруг нее кругами. Но, скажу я тебе, тут наверняка дела не простые, наверняка любовь до гроба, иначе этого рапорта не было бы.

– Любовь! – хмыкнул первый начальник. – Ну что, пусть женятся, как ты считаешь?

– Да на здоровье! – махнул рукой второй, и Кину с Ириной была отбита секретная депеша, в которой содержалась некая разновидность сакраментального благословения: «Плодитесь и размножайтесь!»

Буквально на другой день после получения шифрограммы (это было в декабре 1935 года) второй секретарь полпредства СССР в Финляндии Борис Николаевич Ярцев (Кин) наконец-то остался на ночь в спальне своей жены Зои Ивановны Ярцевой (Ирины), в ее постели, а не на неудобном диванчике в гостиной. Юмор ситуации состоял в том, что эта парочка с самого начала состояла в браке – правда, в фиктивном. И только теперь, с благословения вышестоящих инстанций, они смогли дать волю своим чувствам и перестать морочить людям головы: по видимости муж и жена, а фактически – на пионерском расстоянии…

Хотя нет. Морочить людям головы они – в том-то и дело! – не могли и не имели права перестать, потому что работа у них была такая. Кин (он же Борис Николаевич Ярцев, он же Борис Николаевич Рыбкин, он же Борух Аронович Рывкин) и Ирина (она же Зоя Ивановна Ярцева, она же Зоя Ивановна Воскресенская) состояли на службе в советской разведке и являлись ее резидентами в Финляндии. Сейчас они были более или менее легализованы, однако в прошлом у каждого были задания, выполненные на нелегальном положении, под чужими именами и фамилиями, в самых что ни на есть рискованных ситуациях и с несомненной опасностью для жизни.

Кстати, пассаж руководящего товарища насчет строгости нравов молодой жены и в самом деле был уместен. Еще не забылся случай, приключившийся два года назад. В то время Зоя была куратором чекистской деятельности в Эстонии, Литве и Латвии. Она жила в Риге под именем баронессы Воскресенской и своими манерами, нарядами и строгой красотой сводила с ума весь бомонд. Для нее общение с рижской буржуазией и даже «высшим светом» было хорошей школой. Прибалтику уже тогда называли маленькой Европой, и Зоя готовилась здесь к спецзаданиям, которые ей предстояло выполнять на Западе.

Одно из таких заданий не заставило долго себя ждать. Из Центра пришел приказ – ехать в Женеву для знакомства с неким прогермански настроенным швейцарским генералом. Он служил в Генштабе, дружил с военным атташе немецкого посольства и, по совершенно точным данным, владел информацией о намерениях Германии по отношению к Франции и Швейцарии. Ну а Центр, в свою очередь, владел информацией, что тот генерал – бабник высокого полета, причем сходит с ума по славянкам высокого роста и аристократической внешности. Волосы предпочитал русые, глаза – большие, желательно серые… «Баронесса Воскресенская» безупречно годилась на роль генеральского идеала. Ей предписывалось не просто познакомиться с «объектом», но и стать его любовницей, чтобы с помощью «доверительных разговоров» в постели выведать необходимые факты.

– А становиться генеральской любовницей обязательно? – робко спросила Зоя у связного, который передал ей задание. – Разве без этого никак нельзя?

– Нельзя, – твердо ответил связной, который имел на сей счет самые исчерпывающие инструкции.

«Баронесса» сначала съежилась, потом высокомерно вздернула подбородок над мехами, в которые зябко куталась:

– Хорошо, я стану его любовницей, если без этого нельзя. Только сразу предупреждаю: задание выполню, а потом застрелюсь.

– Не надо! – торопливо сказал связной, имевший инструкции на все случаи жизни. – Черт с ним, с генералом. Вы нам нужны живой!

Ее и в самом деле очень ценили. Женщин в то время в разведке было немного, и относились к ним неоднозначно. «Женщины-разведчицы являются самым опасным противником, причем их всего труднее изобличить», – утверждали одни. Другие привлекали дам только для вспомогательных целей и уверяли: «Женщины абсолютно не приспособлены для ведения разведывательной работы. Они слабо разбираются в вопросах высокой политики или военных делах. Даже если вы привлечете их для шпионажа за собственными мужьями, у них не будет реального представления, о чем говорят их мужья. Они слишком эмоциональны, сентиментальны и нереалистичны»[1].

Однако Зоя вовсе не была эмоциональна, сентиментальна и нереалистична. Она была «выдержанным и трезвомыслящим товарищем» и на первом же месте своей разведработы – в Харбине – показала себя с самой лучшей стороны.

Строго говоря, когда ее посылали туда заведовать секретно-шифровальным отделом «Союзнефти», никто не сомневался, что двадцатитрехлетний резидент все сделает как надо. Сомневались – не назначили бы на такую работу. Девочка была из своих, проверенная многими годами работы, учебы, службы.

Отец ее служил помощником начальника небольшой железнодорожной станции Узловая в Тульской губернии. Зоя была старшей в семье – родилась в 1907 году – и даже начала учиться в гимназии, прежде чем в России все стало с ног на голову.

«Осень семнадцатого. Уже отшумел февраль. В России Временное правительство, а впереди Октябрь… Помню, до того, как свергли царя, мой средний брат Коля все спрашивал, приставал к отцу: «Папа, а царь может есть колбасу с утра до вечера? И белую булку? Хорошо быть царем!»

И вот, я помню, как-то отец принес домой кипу трехцветных флагов Российской империи. Дал нам и сказал: «Оторвите белые и синие полосы, а из красных сшейте один настоящий красный флаг!»

(К сожалению, походить под этим красным флагом Ивану Павловичу Воскресенскому не удалось: он умер от туберкулеза. И вот тут-то, при наступившей «народной власти», мальчику Коле впору было спрашивать: «А Ленин может хлеб есть с утра до вечера?»)

«После эпохального Октября 1917 года в обиход вошли новые слова: «ленинский декрет». Первые декреты передавались из рук в руки. Нас часто просили их прочитать: грамотных было мало, а я уже окончила к тому времени один класс гимназии. Вскоре началась Гражданская. К Туле рвался Деникин, и мы все, от мала до велика, работали на подступах к городу, помогали натягивать колючую проволоку.

Потом был голод. По распоряжению Ленина в школах нам выдавали чечевичную похлебку: Ильич спасал наше поколение. Нам еще помогали леса – в них были грибы, ягоды. Ока была полна рыбы. Мы ставили плетеные верши в воду, и они быстро набивались рыбой, но соль – соль невозможно было достать…»

Свои воспоминания о том времени Зоя Ивановна писала уже в постперестроечный период, и любопытно наблюдать, как здесь переплетаются усилия наконец-то сказать правду (воспоминания так и называются – «Теперь я могу сказать правду») с въевшимся в душу стремлением оправдывать советское государство, вечно заступаться за те зверства, которые оно творило с ни в чем не повинными людьми, восхвалять все подряд, хотя бы стиснув зубы и кривясь от отвращения…

Итак, умер отец, мать тяжело заболела и перебралась с малыми детьми в Смоленск к родне. Там она совсем слегла, и все заботы о семье свалились на Зою. А ей было только четырнадцать лет.

«Я осталась за хозяйку в доме. Восьмилетний Женя и одиннадцатилетний Коля были предоставлены самим себе, озорничали, приходили домой побитые, грязные, голодные… И здесь выручил случай. Я встретила на улице товарища отца, военного… Рассказала ему о своих бедах. Он велел прийти к нему в штаб батальона. Так я вошла в самостоятельную жизнь».

Ее зачислили на работу: библиотекарем 42-го батальона войск ВЧК Смоленской области. А вскоре она стала бойцом ЧОНа (частей особого назначения) – карательных отрядов, которые набирались из молодежи. ЧОН – это была гениально-жестокая находка Советской власти. Большевики беззастенчиво пользовались горячностью юности, энергией естественной агрессивности этого возраста, неразумным, порою безрассудным бесстрашием, а главное – легкой управляемостью и податливостью молодежи. Оружие, форма, практическая вседозволенность – о, это сильно пьянило полудетские неразумные головы! Сколько невинной «вражеской» крови было пролито мальчишками (и девчонками) по приказу партии! Спустя десяток лет в фашистской Германии по образу и подобию чоновских частей организуют отряды юнгштурмистов. Юнгштурмисты будут до последнего, даже после разгрома гитлеровской армии, умирать в разгромленном Берлине, пытаясь его защитить, – ну а чоновцами Советы затыкали любую кровавую дырку на том бесконечном фронте, который в то время представляла собой Россия.

Зое Воскресенской повезло. Она была умница, грамотная, сообразительная – поэтому ее из рядовых бойцов довольно быстро сделали политруком-воспитателем, а затем – воспитателем в колонии для несовершеннолетних правонарушителей. Колония находилась под Смоленском. Здесь очень пригодился Зоин бесспорный талант вызывать к себе доверие людей. Строго говоря, ей было можно доверять: она пребывала в лучезарном убеждении, что плохих людей вообще нет, и даже если хорошенько поговорить с каким-нибудь закоренелым беляком, он немедленно покраснеет.

Что характерно, жизнь как ни била нашу героиню, так и не избавила ее от этих иллюзий, что покажет дальнейшее повествование.

В последующие годы она шла привычным для многих своих современниц комсомольско-партийным путем и наконец была направлена на учебу в Москву, в Педагогическую академию им. Крупской. Это было осенью 1928 года. Тогда же Зоя вышла замуж за комсомольского активиста Владимира Казутина и даже родила от него сына. Вскоре она рассталась с мужем, который совершенно не понимал, почему молодая жена и мать не может нормально заботиться о крошечном ребенке, а должна выполнять распоряжения ОГПУ (в то время Зоя числилась машинисткой отделения ДТО ОГПУ на Белорусском вокзале, однако уже тогда начинала вести агентурную работу). Ну а когда ее направили на Лубянку для работы оперативным сотрудником ИНО (иностранного отдела), между супругами возник нешуточный конфликт. Вступили в схватку любовь и долг. Молодая функционерка поняла, что супруг оказался сугубо чуждым ей человеком, вернее, как было принято выражаться в ту приснопамятную пору, чуждым элементом. Развод в коммунистической среде не поощрялся, однако лучше уж развестись, чем свернуть с генерального курса!

Генеральный курс был теперь для Зои выверен четко: она работала в так называемых организациях прикрытия: в тех фирмах, которые курировали, организовывали и прикрывали разведработу за рубежом. Была заведующей машбюро Главконцесскома СССР, потом заместителем заведующего секретной частью Союзнефтесиндиката. Но в это время изучала азы своей будущей деятельности – разведки. Она виртуозно выучилась «обрубать хвосты» при слежке, освоила общение через пароли и отзывы, знала, как рассекретить тайники, как вербовать агентов, как вести себя на явках, на конспиративных квартирах…

Курс постижения основ чекистского ремесла длился очень долго – целых две недели. После этого наспех подготовленная разведчица Зоя отбыла в Харбин, прихватив с собой сына и свою маму для ухода за ним. В Харбине она жила настоящей барыней: имелся даже китаец-домработник. Он называл хозяйку «мадама капитана». Забавно, конечно: «мадамами» китайцы называли женщин, «капитанами» – мужчин. Зоя была для него, надо полагать, чем-то средним…

Между прочим, этот китаец в дом Воскресенской был внедрен японской разведкой, которая вовсю шустрила тогда на КВЖД (Китайско-Восточной железной дороге), соединявшей Китай и Москву. В Харбине было полно советских специалистов, за которыми старательно следили. Однако «мадама капитана», к разочарованию шпика, оказалась, на его взгляд, тем, кем казалась: молоденькой хозяйкой семейства. Она, видимо, очень утомлялась на работе в «Союзнефти», оттого купила себе велосипед очень популярной в то время марки «ВС-А» и частенько отправлялась проветриться в окрестностях Харбина. Ездила она кошмарно плохо: падала с велосипеда, разбивала ноги, но усаживалась в седло снова и снова. Следить за неуклюжей русской бабой японцам надоело: слежку сняли. Вообще как объект разработки заведующая шифровальной частью оказалась на редкость неинтересной. Так что Зоя могла себя поздравить с первым успехом: ей удалось заморочить голову противнику. А между тем она ездила по пригородам Харбина, посещала тех работников КВЖД, которые, согласно разведданным, надумали остаться в эмиграции, и пыталась переубедить их вернуться в Россию.

…Молодая женщина в модной плиссированной юбке, белой батистовой кофточке без рукавов, в маленькой соломенной шляпке ехала на велосипеде. Зоя остановилась и спросила у прохожего нужную ей улицу. Тот ответил и сочувственно покачал головой, глядя на забинтованную ногу. Зоя сконфуженно улыбнулась: да, велосипедисткой ей не стать… Но именно очередное «велосипедное» ранение ей сегодня и поможет.

Вот эта улица, вот этот дом. Вернее – домик, а перед ним – маленький палисадник. Зоя слезла с велосипеда, отвернувшись, сняла бинт, оторвав его от засохшей раны. Сразу выступила кровь. Щепоткой земли потерла ногу вокруг раны, спрятала бинт и, прихрамывая, направилась к калитке. Навстречу вышла женщина:

– Господи! Что с вами?

– Упала. Простите, ради бога, вы не дадите мне воды рану промыть?

– Конечно. Заходите скорей. Садитесь.

Зоя Ивановна села, улыбнулась маленькой девочке, игравшей в комнате с куклой, – и тут с ужасом заметила, что плохо сняла бинт. Если хозяйка увидит присохший кусочек марли, сразу догадается об обмане! Не чувствуя боли, рванула присохший обрывок.

Вошла хозяйка с тазиком теплой воды:

– Боже, кровь так и хлещет!

Перевязав Зое ногу, хозяйка усадила ее пить чай. Завязалась обычная женская болтовня: о детях, о жизни в Харбине, о мужьях… История этой женщины была печальна: муж ее, один из руководящих советских работников в Харбине, месяц назад, бросив семью, бежал в Шанхай, прихватив с собой большую сумму казенных денег. Недавно он прислал письмо: любовница, ради которой пошел на преступление, ему изменила, он прогнал скверную девку и хотел бы соединиться с семьей, но не знает, примет ли жена. «Будем жить припеваючи, – хвастался он. – Деньги есть, почти все в целости! Приезжай в Шанхай. Вот мой адрес…»

Зоя прочла письмо, сочувственно качая головой и ахая над мужским предательством. Уже в сумерках возвращалась она домой. Видимо, на радостях ни разу не упала с велосипеда!

На другой же день она уехала – якобы в служебную командировку – в Шанхай… Вскоре вор явился в «Союзнефть» с повинной и вернул почти все деньги.

О его дальнейшей судьбе – и о судьбе его жены – история умалчивает, но ее легко вообразить.

Вернувшись из Китая, Зоя прошла новый курс стажировки – для работы в Западной Европе. Молодая женщина редкостно похорошела, и на ее сногсшибательную внешность руководители советской разведки возлагали немалые надежды. И тут вот вам, пожалуйста: баронесса Воскресенская совершенно не желает пользоваться своим главным оружием – победительной женственностью. Застрелится она, видите ли, если переспит с тем генералом! Ну прямо героиня Чернышевского: «Умри, но не давай поцелуя без любви!»

Однако с ее неуступчивым нравом пришлось считаться. Дали новое задание: в Вене Зоя должна была фиктивно выйти замуж за агента и отправиться с мужем в Турцию. По дороге им следовало разыграть ссору, после которой незадачливый супруг бесследно исчез бы, а молодая жена продолжила бы путь на берега Босфора, чтобы открыть там салон модной одежды. Но и этот вариант отпал, поскольку сотрудник, назначенный «женихом», так и не добрался до Вены – на полдороге сошел с дистанции, сбежав из разведки.

Тут руководство задумалось: а не слишком ли засветилась баронесса в Прибалтике и еще прежде – на КВЖД, чтобы ее можно было использовать по-прежнему на нелегальной работе? Пусть занимается вполне легальной деятельностью представителя ВАО «Интурист» и едет в Хельсинки заместителем легального резидента.

Вот она и поехала работать под началом Бориса Ярцева (Рыбкина, Кина) и исполнять роль его жены. Ее шеф и фиктивный муж усиленно занимался теннисом и регби – за это чрезмерно принципиальная «жена» поначалу презирала его и называла плейбоем. А между тем на корте и на игровом поле собирались дипломаты, промышленники, связанные коммерческими отношениями с иностранными государствами. Здесь заключались торговые сделки, раздавалась политическая болтовня, в которой очень часто мелькала серьезная информация. Разведчик Кин держал ушки на макушке.

В круг Зоиных обязанностей в Хельсинки входила передача денег агентам. Как-то раз ожидала она одного такого человека в парке. Подошел мужчина, похожий по описанию, присел рядом на лавочку:

– Хорошо отдохнуть рядом с вами!

Зоя насторожилась. Пароль был несколько иной: «Вы позволите отдохнуть рядом с вами?» На него следовало ответить: «Пожалуйста, садитесь, но я предпочитаю одиночество». А что делать теперь?

Мужчина покосился на нее, чуть улыбнулся – и вдруг произнес правильный пароль. Зоя рассердилась, сказала отзыв, потом нарочно спросила и дополнительный пароль. Только теперь вздохнула с облечением: перед ней был явно тот, кого она ждала. Подала ему чемоданчик с деньгами.

Агент открыл, пересчитал пачки, покачал головой:

– Здесь не вся сумма.

Зоя чуть в обморок не упала:

– Как не вся? Не может быть!

– Здесь не хватает пятнадцати копеек, – усмехнулся странный агент.

Зоя уставилась на него – и ахнула, узнав человека, который года два назад заплатил за нее в автобусе в Москве, когда у кондуктора не нашлось сдачи с крупной купюры.

Господи, как же тесен мир! Зое хотелось обнять агента, как родного брата. Но она только проговорила:

– Что же нам делать? У меня и сейчас нет пятнадцати копеек!

Агентурная работа была чревата не только приятными неожиданностями, но и немалой нервотрепкой. Однажды пришла шифрограмма: встретиться с агентом в Стокгольме, у памятника Карлу XII. А ниже было сказано иначе – «у памятника Карлу XIII». Как же понимать эти взаимоисключающие приказы и что делать?! Встреча завтра – запрашивать Москву уже некогда.

Зоя решила действовать по принципу: «Первое слово дороже второго». Приехала в сквер, где стоял памятнику Карлу XII.

«Оглядела скамейки. Почти все мужчины читают шведские газеты, но ни у кого не торчит из кармана немецкая (как должно быть). Сделала еще несколько кругов, чтобы еще раз посмотреть на сидящих, не привлекая чужого внимания. И вдруг – о ужас! Передо мной памятник Карлу XIII, в том же сквере, метрах в трехстах от XII. Но и здесь нет никого, кто читал бы местную прессу, а из кармана торчала бы немецкая газета. Бессонная ночь, самобичевание: сорвала задание! А утром новая шифрограмма: «Агент не приедет, возвращайтесь в Гельсингфорс». Так описывала она позже тот случай.

Происходили и откровенные курьезы из цикла «нарочно не придумаешь».

Зоя очень активно вербовала себе осведомительниц среди жен иностранных послов. Как на подбор, это были женщины, жадные до случайных удовольствий. Зоя не жалела денег на подкуп горничных, швейцаров, уборщиц, парикмахеров… Именно благодаря подмастерью модного косметического салона «Comme а Paris»[2] она узнала, что жена японского посла встречается здесь со своим любовником. Удалось сделать несколько фото – и вот таким старым дедовским методом, с помощью вульгарного компромата, Зоя завербовала японочку в свои агентки. Митико-сан оказалась этакой легкомысленной философкой: быстро смирилась со своей участью и с удовольствием пользовалась случаем поболтать с мадам Ярцевой по-английски. Ну а то, что предметом беседы становились секретные встречи и переговоры ее мужа, посла Страны восходящего солнца, Митико-сан ничуть не смущало. Она искренне привязалась к Зое и считала ее своей подругой.

Как-то раз «подруги» встретились для обмена информацией в лесу. Это было на закате. А позже вечером они прибыли на дипломатический раут, и только тут обе обнаружили, что у них шеи и руки искусаны комарами. «Забавное» совпадение для внимательного глаза!

Зоя немедленно уехала, оставив мужа объясняться. А Рыбкин что-то виртуозно наврал насчет отсутствия жены. Митико-сан тут же сочинила историю о том, как она увлеклась работой на своем альпинарии, который и в самом деле был редкостно хорош, и не заметила, как ее пожирают летучие кровососы. «Кто бы мог подумать, что комары служат в контрразведке?!» – смеялись «подруги» при следующей встрече.

Однако далеко не все свидания с агентами проходили спокойно и безопасно. Зое нередко приходилось и рисковать, но однажды она оказалась буквально на краю гибели.

Звали агента Степан Максимович Петриченко. В 1921 году этот моряк был в числе руководителей знаменитого Кронштадтского мятежа, бежал в Финляндию, водился с контрреволюционерами, но потом понял, что ни счастья, ни удачи на чужой земле не найдет, и захотел вернуться в Россию. Обратился в советское консульство, а там получил традиционный ответ: право на возвращение надо заработать!

И Петриченко начал зарабатывать это право, «стуча» на белоэмигрантские группы, которые сотрудничали с финской разведкой и контрразведкой. Зое бывший моряк по-человечески нравился, ей нравилось работать с ним, она чувствовала себя с Петриченко в безопасности: они даже на «ты» перешли.

И вот как-то Зоя поехала на встречу со Степаном в огромный лесопарк. Шла среди сугробов под соснами в темноте (на севере уже в три часа ледяная ночная мгла спускается на мир), и вдруг Петриченко появился страшно злой. Такой злой, что не сказать словами.

Даже в полумраке Зоя увидела, как сверкают ненавистью его глаза. Он был совершенно взбешен.

– Ты, ты… – повторял он. – Я сейчас убью, задушу тебя, как суку, и брошу в этот сугроб. До весны никто не отыщет.

Зоя испугалась не на шутку, но показывать страх было нельзя. А что делать? Кричать? Звать на помощь? Но здесь никто не услышит, да и разве не нелепо просить помощи у финской полиции для защиты от собственного агента?!

– Что случилось, Степан? – Она старалась говорить спокойно и даже шутить. – Тебя какая-то женщина обидела? Но при чем тут я?

Петриченко дико уставился на Зою и вдруг усмехнулся:

– Дура ты! При чем тут баба? Вот здесь горит у меня! – он ударил себя в грудь. – Вы что творите? Кого судите, кого расстреливаете? Газету читала?

А агент вытащил из кармана эмигрантскую газету и сунул Зое в лицо:

– Читала? Кого судят? Врагов народа? Каких врагов народа? Истинных борцов за идеалы, людей, которые делали революцию и остались верны ей! Что ты можешь сказать на это?

А что могла сказать Зоя? Шел 1937 год. Из Москвы приходили странные вести: то одного, то другого разведчика отозвали и объявили перебежчиком. Кого-то расстреляли. Кто-то сгинул без следа. Зоя сначала считала, что ошибалась в этих людях, но потом увидела, как мрачнеет муж: нельзя же во всех подряд ошибаться! Они и сами с некоторых пор жили в ожидании больших бед.

И вот теперь Петриченко говорит о том же. В самом деле, если Зоины друзья-разведчики ошибочно объявлены врагами народа, то и с другими могли произойти трагические недоразумения. Может быть, Петриченко не зря так ярится?

Может быть. Но все равно – его надо переубедить. От этого жизнь зависит!

– Но ведь процессы открытые, – нерешительно начала Зоя. – На них присутствуют прокурор, адвокаты, журналисты…

– Ха-ха! – ехидно сказал Петриченко. – Ты что, маленькая? Не знаешь, как такие дела делаются? Дай мне на пару дней любого героя, и он признается, что самого папу римского убить собирался. Или что он сам – папа римский! В общем, все, кончили болтать. Убивать я тебя не стану, русский моряк рук о бабу не станет марать. Но работать на вас отказываюсь. Баста!

Зоя перевела дух: «Раз убивать не будет, значит, с ним можно поговорить…» Терять агента она ни за что не хотела.

– Степан, – сказала она. – Давай вместе разбираться.

– Ну давай, – нехотя отозвался он.

И полтора часа Зоя увещевала столь нужного ей агента. Врала, изворачивалась, признавала, что он прав… Такой красноречивой она никогда в жизни не была. В конце концов убедила Петриченко, что он должен работать на Россию. Да, видимо, в органы суда и прокуратуры пробрались враги, которые судят и убивают честных людей. Но Россия-то осталась!

Бог ты мой, как подумаешь, сколько гнусностей и преступлений совершалось именем нашей несчастной России…

Зоя была очень довольна тем, как обработала Петриченко. Он и дальше добросовестно трудился с ней, а потом и с другим сотрудником, который пришел ей на смену. От Петриченко поступали очень важные сведения о том, что финны и германцы совместно собираются выступить против СССР.

О его дальнейшей судьбе Зоя старалась не думать, ибо судьба эта была печальна. В 1945 году Петриченко, до этого отсидевший в финском лагере как советский шпион, был передан советской контрразведке и осужден на десять лет как… агент белогвардейцев. Ну да, он же состоял в белоэмигрантской организации! Но почему-то никто на следствии не принял во внимание, что состоял он там по заданию советской разведки! Если даже Зоя свидетельствовала в пользу Петриченко, это тоже не было учтено.

Хотя вряд ли она за него заступалась, ей тогда было ни до кого… Но об этом позднее.

В 1938 году Борису Рыбкину лично Сталиным было поручено провести секретные переговоры с финским правительством от имени правительства СССР. Требовалось урегулировать советско-финские отношения и получить от финнов согласие на совместные оборонные меры – повысить безопасность Ленинграда и как-то противодействовать антисоветской политике, которую проводила Германия в Финляндии.

К этому времени Борис Рыбкин (Кин) был весьма именитым разведчиком. Если бы его переговоры завершились успешно, не исключено, что «зимней войны» между СССР и Финляндией не было бы. Однако Финляндия откровенно ориентировалась на Германию и интереса к переговорам не проявила.

Именно это и заставило Центр перевести Ярцевых-Рыбкиных на деятельность в так называемом «немецком направлении». Требовалось собирать информацию о намерениях Германии в отношении СССР, оказывать содействие другим разведчикам, которые работали в той же сфере.

Пока Кин был занят переговорами, Зоя фактически руководила деятельностью резидентуры. От своих многочисленных агентов она получала сведения о реакции финнов на советские предложения, а также продолжала встречи с оперативными агентами.

Одним из них был Павел Судоплатов, знаменитый впоследствии генерал, тогда работавший под псевдонимом Андрей. Он прибыл в Финляндию из Германии после выполнения правительственного задания по ликвидации одного из руководителей Организации украинских националистов – Павла Коновальца. В Финляндии Судоплатов выяснял оставшиеся связи Коновальца. Одним из объектов его разработки был некто Полуведько.

«В Финляндии (а позднее и в Германии) я жил весьма скудно: у меня не было карманных денег, и я постоянно ходил голодный, – вспоминал потом Судоплатов. – Полуведько выделял мне всего десять финских марок в день, а их едва хватало на обед – при этом одну монетку надо было оставлять на вечер для газового счетчика, иначе не работали отопление и газовая плита. На тайных встречах между нами, расписание которых было определено перед моим отъездом из Москвы, Зоя Рыбкина и ее муж Борис Рыбкин, резидент в Финляндии, руководивший моей разведдеятельностью в этой стране, приносили бутерброды и шоколад. Перед уходом они просматривали содержимое моих карманов, чтобы убедиться, что я не взял с собой никакой еды: ведь это могло провалить нашу «игру».

Как-то раз Зое пришлось отправиться в Норвегию для установления связи с неким нелегалом Антоном и передачи ему запасных документов и денег для разведчиков – членов его диверсионных групп. Зоя в то время была представителем Интуриста и под этим прикрытием могла свободно ездить в соседние с Финляндией страны: Швецию и Норвегию.

Антон был ценнейшим агентом. Настоящее имя его – Эрнст Вольвебер. У него была отличная политическая биография: рабочий, профсоюзник, коммунист, с 1932 года – депутат рейхстага, антифашист, руководитель Западноевропейского бюро Коминтерна… Антон стал одним из первых немецких агентов, завербованных советскими спецслужбами.

В 1933 году Антон стал секретарем Международного союза моряков (МСМ), филиалы которого имелись по всему миру и стали прикрытием для подрывной нелегальной работы. МСМ называли «Лигой Вольвебера». Задачей «Лиги» являлись акции саботажа и диверсии, и Антон организовывал их виртуозно. Было уничтожено около двадцати немецких кораблей, а также три итальянских и два японских корабля, румынские, датские, шведские суда… С командой, понятное дело: крушения-то происходили в открытом море. Ну что ж, революция требует жертв, кому сие не известно!

Итак, Зоя выехала для встречи с Антоном в Осло. Чтобы вызвать агента на встречу, нужно было утром посетить другого агента – зубного врача и попросить его сделать шесть золотых коронок. Это был пароль.

Она переночевала в отеле и к десяти утра собиралась на встречу, как вдруг в двери начал стучать директор отеля: просил открыть. Зоя насторожилась – в Осло гестапо чувствовало себя как дома. Что, если?

– Но я не одета! – капризно выкрикнула она. – Я только что из ванны. Зайдите через полчасика, хорошо?

Итак, у нее было полчаса на обдумывание. Что делать с шифрами и паспортами? Уничтожить? Но тогда группа Антона не получит необходимых документов. Придется рисковать…

Зоя разместила паспорта под своей плотно облегающей «грацией», которая уже не раз служила ей тайником, тоненькие листки с шифрами скомкала в руке: если что, успеет сунуть их в рот и проглотить.

Когда снова постучали в дверь, Зоя открыла, но трех мужчин в комнату не впустила. Один показал какой-то значок на отвороте пиджака – наверное, он был из контрразведки – и попытался оттеснить Зою в номер. Но это было его ошибкой. Проскользнув под его рукой, она выскочила в коридор и устроила ужасный скандал. Кричала о «возмутительном отношении к работнику советского Интуриста, о том, что «мы в наших отелях не допускаем нарушения покоя наших гостей». Из соседних номеров начали выглядывать люди.

– Я уезжаю! Немедленно! Пусть вынесут мой чемодан!

Прибежала горничная, собрала вещи вспыльчивой постоялицы. Зоя чуть не хихикнула: наверняка девушка из «тех», вон как присматривается к белью и платьям, но без толку, моя милая, напрасно ты шаришь глазками и проминаешь все швы ловкими ручками! Коридорный вынес чемодан вниз. Швейцар остановил такси.

– На вокзал!

Вроде бы слежки не было, однако Зоя и впрямь поехала на вокзал. Оставила чемодан в камере хранения, а сама, двадцать раз проверившись, поехала к зубному врачу.

Встречу с Антоном удалось назначить на этот же день в лесу Холменколен. Это было очень популярное среди горожан место для прогулок.

– Изобразим влюбленную парочку, – быстро сказала Зоя.

Однако Антон руки не протянул, чтобы обнять ее. А когда сели на пенек, все старался отстраниться. Что-то в этом было не то… Зоя и так была на нервах, а тут вовсе напряглась. Неужели запахло предательством? Сразу вспомнился пассаж со Степаном Петриченко…

Между тем Антон очень тщательно прочел шифр, пролистал паспорта, проворчал, что одному из членов группы прибавили возраст на три года.

– Узнаю русский «авось». Сойдет, мол. Ты мне лучше скажи, как вы готовитесь к войне с Германией. Или все еще жива заповедь: чужой земли мы не хотим, но и своей не отдадим?

– Что с тобой, Антон? – удивилась Зоя. – Ты не заболел?

Вопрос был никчемный. Она окончательно уверилась: случилось что-то неладное. Приготовилась бог знает к чему, как вдруг…

– Заболел. У меня опоясывающий лишай. Поэтому, извини, я влюбленного изображать никак не мог. Говорят, это нервное, не заразно, однако я все же старался держаться от тебя подальше.

– Лекарство есть? – спросила Зоя, с трудом сдерживая смех. У нее это тоже было – нервное…

– Вот оно, лучшее лекарство! – похлопал Антон по паспортам. – Ребята примутся за дело, а мне удастся пару деньков полежать, выспаться, все и пройдет. Такое со мной уже было, когда топили «Таимо-мару»[3]. Пройдет. Но, думаю, ненадолго: мы будем хоронить немецкий транспорт с оружием для Франко, тут без нервотрепки не обойтись… А ты скажи в Москве, чтобы на честность фюрера не рассчитывали. И вот, держи: письменный отчет о работе группы и финансовых расходах.

Антон вручил Зое коробку игральных карт. Вместо карт туда была вложена его докладная записка. Зоя прочла ее, записала содержание своим кодом в блокнот, а оригинал тотчас сожгла.

Забегая вперед, стоит сказать, что Зоя и Борис Рыбкины работали с Антоном еще два года, а потом они спасли ему жизнь. 18 мая 1940 года он был арестован шведской полицией. Выдал его член «Лиги» Седер.

В гестапо воодушевились и стали требовать выдачи Вольвебера Германии – ведь он был гражданином этой страны. Русские забеспокоились.

Кин добился свидания с Антоном в тюрьме и посоветовал ему «признаться» в шпионской деятельности против Швеции.

– Остальное мы берем на себя, – сказал Кин.

На первом же допросе Антон дал показания, что занимался шпионажем против Швеции в пользу советской разведки. Теперь его должны были либо судить в Швеции либо… либо выдать России, которая предъявила на него права: советское гражданство Вольвебера было оформлено с невероятной быстротой. Антона оставили в Швеции, и он избегнул смерти.

Как уже было сказано, переговоры с Финляндией результата не дали. Советские резиденты вернулись в Россию, началась «зимняя война».

В Москве Зоя Воскресенская стала одним из основных аналитиков разведки (специальное подразделение на Лубянке было создано лишь в 1943 году). Она не забыла предупреждения Антона – не верить фюреру. К ней стекались различные сведения о неминуемом нападении Германии на Россию. Это были разведданные от знаменитой «Красной капеллы» – подпольной группы антифашистов, работавших в гитлеровской Германии. Тревожная информация поступала практически ежедневно.

В апреле 1941 года Арвид Харнак (Корсиканец), сотрудник министерства экономики рейха, он же один из руководителей «Красной капеллы», докладывал в Центр со ссылкой на окружение Розенберга: «Вопрос о вооруженном выступлении против СССР решен».

Обер-лейтенант Харро Шульце-Бойзен, племянник адмирала Тирпица, сотрудник министерства авиации и штаба ВВС Германии, агент «Красной капеллы» под кличкой Старшина, в том же месяце сообщал: «Вопрос о выступлении Германии против Советского Союза решен окончательно. Начало его следует ожидать в ближайшее время».

К сожалению, Сталин не смог правильно оценить полученную по разведывательным каналам информацию. Разведка НКВД сообщала об угрозе войны с ноября 1940 года. В это время Зоя завела особое дело под кодовым названием «Затея», где собирались наиболее важные сообщения о немецкой военной угрозе. Анализ поступивших данных проходил совместно с Павлом Журавлевым, начальником немецкого направления нашей разведки.

Однако документы, находившиеся в этой папке, собранной Рыбкиной и Журавлевым, ставили под сомнение ту схему раздела Европы, о которой в 1940 году в Берлине договорились Гитлер и Сталин (через Молотова).

«По этим материалам, – свидетельствует Павел Судоплатов, – нам было легче отслеживать развитие событий и докладывать советскому руководству об основных тенденциях немецкой политики. Материалы из литерного дела «Затея» нередко докладывались Сталину и Молотову, а они пользовались нашей информацией как для сотрудничества с Гитлером, так и для противодействия ему».

Вскоре Зоя получила еще одно свидетельство того, что война близка.

В мае 1941 года посол Германии в СССР, граф Вернер фон Шуленбург, давал прием в честь солистов балета Берлинской оперы, приглашенных на гастроли в Москву. Здесь были и коллеги немцев – артисты балета Большого театра. Всесоюзное общество культурных связей с заграницей (ВОКС) представляла красавица в бархатном платье со шлейфом – госпожа Ярцева.

Разумеется, Шуленбург отлично знал, что это за особа. И послужной список ее был послу известен: не какая-то там кокетливая функционерка из ВОКСа, а майор госбезопасности. Однако именно ее пригласил граф Шуленбург на вальс, а во время танца провел ее по анфиладе комнат.

Зоя Ивановна обратила внимание на то что на стенах видны светлые квадраты пятен, видимо, от снятых картин. Напротив приоткрытой двери возвышались груды чемоданов. Озабоченность разведчицы вызвали и другие едва уловимые детали, подмеченные в разговоре с германскими дипломатами.

Госпожа Ярцева поняла, что вечер, столь тщательно спланированный германским посольством, затеян для отвода глаз, чтобы опровергнуть слухи о войне, якобы готовящейся против СССР, и продемонстрировать приверженность Пакту о ненападении 1939 года. Об этом и было доложено руководству советской разведки несколько часов спустя. Как и о «других едва уловимых деталях», говоривших о противоположном.

И только в конце 1944 года, когда Шуленбурга казнят в числе участников неудавшегося заговора против Гитлера, станет ясно, что не случайно посол пригласил вальсировать именно Зою, не случайно столь «необдуманно» танцевал с нею в комнатах со светлыми квадратами на стенах от снятых картин…

Зоя-то, кстати, поняла его намек, однако ее руководство не обратило на него внимания, несмотря на то что Шуленбург через несколько дней, уже в Германии, встретился с послом СССР Деканозовым и, рискуя жизнью, прямо заявил ему о готовящемся нападении фашистов…

В середине июня 1941 года Зоя Воскресенская подала по начальству докладную записку, касающуюся военных планов гитлеровского командования. Руководитель внешней разведки П.М. Фитин повез подготовленные документы лично товарищу Сталину.

«Наша аналитическая записка, – вспоминала Зоя Воскресенская, – оказалась довольно объемистой, а резюме – краткое и четкое: мы на пороге войны. Все военные мероприятия Германии по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены, и удар можно ожидать в любое время.

…Иосиф Виссарионович ознакомился с нашим докладом и швырнул его на стол.

– Это блеф! – раздраженно сказал он. – Не поднимайте паники. Не занимайтесь ерундой. Идите-ка и получше разберитесь.

Это было 17 июня 1941 года».

С первых дней Великой Отечественной войны Зоя Воскресенская работала в составе Особой группы, возглавляемой заместителем начальника внешней разведки генералом Павлом Судоплатовым (старинным приятелем – «Андреем», которого она когда-то подкармливала бутербродами). Группа занималась отбором, организацией, обучением и заброской в тыл врага диверсионных и разведывательных групп.

Когда епископ Русской православной церкви Ратмиров попросился на фронт, Зоя встретилась с ним, убедила взять под свою опеку двух разведчиков: они должны были тайно наблюдать за военными объектами и передвижением частей, выявлять засылаемых в тыл шпионов. Операция «Послушники» проводилась под прикрытием куйбышевского антисоветского, религиозного подполья, поддерживаемого церковным подпольем в Москве. Оба «подполья» были организованы госбезопасностью.

«Послушников» поселили на квартире Рыбкиных. Парни зубрили молитвы, учили обряды, порядок облачения. Для полной достоверности одеяния взяли из музейных фондов. Первый радист был забракован сразу. На вопрос владыки, выучил ли он «Отче наш», бойко затараторил: «Отче наш, блины мажь. Иже еси – на стол неси».

Пришлось заменить шутника другим «послушником».

Вскоре разведчики были отправлены в Псковский монастырь с информацией к настоятелю, который сотрудничал с немецкими оккупантами. Теперь немцы регулярно снабжались дезинформацией о переброске сырья и боеприпасов из Сибири на фронт.

Разведгруппа поработала так отменно, что офицеры Иванов и Михеев получили боевые ордена, а епископ Ратмиров по приказу Сталина был награжден золотыми часами и медалью.

Из списков юношей и девушек, требовавших немедленной отправки на фронт, Зоя Воскресенская отбирала радистов, переводчиков со знанием немецкого языка, парашютистов, лыжников, «ворошиловских стрелков», разрабатывала для них легенды. Она же стала одним из создателей первого партизанского отряда. Каждый из сотрудников Особой группы готовился в любой момент отправиться в тыл врага.

Однако советский посол в Швеции Александра Коллонтай попросила Наркомат иностранных дел направить Зою Ивановну в Стокгольм в качестве пресс-атташе. Туда же советником посольства и одновременно резидентом поехал и Борис Аркадьевич.

Им предстоял путь по Баренцеву морю в Англию, а оттуда самолетом через Северное море и Норвегию. Перед вылетом супруги Рыбкины обрядились в комбинезоны, нацепили парашюты и спасательные жилеты с лампочкой и свистком – «отпугивать акул в случае падения в Северное море». Но долетели они благополучно.

Советская сторона была заинтересована, чтобы Швеция и впредь оставалась нейтральной: ведь это была одна из важнейших площадок в Европе, с которой наша разведка могла вести наблюдение за противником. Требовалось также противопоставить клеветнической пропаганде гитлеровцев и их пособников в Швеции правду о жизни в СССР.

Не станем забывать, что понятие «правда» – условное, каждая сторона в противоборстве понимает его по-своему. Зоя Воскресенская утверждала понятие «русской правды», сообразуясь с тем, чему верила всю жизнь. Тем более что сводки Совинформбюро, которые сообщали в «Информационном бюллетене», выпускаемом ею на русском, шведском и английском языке, и впрямь соответствовали действительности.

Вначале тираж бюллетеня не превышал тысячи экземпляров, но скоро возрос до двадцати, а после парада 7 Ноября на Красной площади, с которого солдаты ушли прямо на фронт, – и до тридцати тысяч. У витрины Интуриста на Вокзальной площади всегда стояли читатели. Здесь печатали карикатуры Кукрыниксов. Шведские газеты публиковали очерки, статьи и рассказы Алексея Толстого, Константина Паустовского, Ильи Эренбурга.

Потом для пресс-бюро подобрали помещение с кинозалом, и статус «экстерриториальности» позволил показать жителям Стокгольма советские картины: трилогию Донского о Горьком, «Мечту», «Цирк»…

Услышав по радио «Ленинградскую симфонию» Шостаковича, Зоя Ивановна попросила выслать партитуру, передала ее Гетеборгскому симфоническому оркестру. Убедила сыграть. Симфония имела такой успех, что заключительные аккорды завороженная публика слушала стоя.

Официально «Ирина» значилась пресс-атташе, но продолжала основную работу – разведывательную…

Павел Судоплатов писал в своей книге «Разведка и Кремль»: «В дипломатических кругах Стокгольма эту русскую красавицу знали как Зою Ярцеву, блиставшую не только красотой, но и прекрасным знанием немецкого и финского языка. Супруги пользовались большой популярностью в шведской столице».

Благодаря этой популярности Зое удалось добиться, например, подписания контракта на поставку из Швеции в СССР высококачественной стали, столь необходимой для советского самолетостроения, особенно в военные годы.

Постоянно велось наблюдение за немецким военным транзитом на территории Швеции. Агенты Зои Воскресенской регистрировали переброску немецкой военной техники, воинских частей, следили за шведско-германскими поставками, за транспортами из пограничных Дании и Норвегии, оккупированных Германией.

На территории этих стран было много лагерей для военнопленных. Бежать из плена им помогала норвежская организация Сопротивления, которую курировала Зоя Воскресенская.

От одной из своих агенток, Альмы, она узнала о том, что немцы готовят сверхсекретное оружие, способное «уничтожить все живое». «Тяжелую воду» для него вывозят из Норвегии. В Центр пошла информация.

Вскоре поступило задание – искать контакты с людьми, которые способствовали бы выходу Финляндии из войны. И вслед за этим – новое: срочно необходим человек, которому можно доверить передачу уже упомянутой «Красной капелле» нового шифра и кварцев для радиостанции.

Кому поручить такое опасное дело? Нужно было отыскать человека, который имел бы деловые связи с фашистской Германией, регулярно ездил из Стокгольма в Берлин… Зоя познакомилась с женой шведского промышленника, русской по национальности, и вопрос был решен. Муж слишком любил свою жену, и, когда «агенты НКВД» начали угрожать расправиться со всеми ее родственниками, оставшимися в России и во Франции, он решил плюнуть на все, но выполнить их задание. Только один раз!

Вряд ли ему удалось бы потом так скоро отвязаться от русских, однако так уж сложились обстоятельства, что Директор – такую кличку дали этому человеку – и впрямь не заработался на разведку. Правда, выполнил он не одно, а два задания, но это сути не меняет.

Итак, Зое предстояло передать шифр для радиостанции. Но как его провезти? Она взяла кусок тончайшего белого шифона и приклеила кончики воздушной материи к листу бумаги, вставила эту комбинированную прослойку в пишущую машинку и напечатала на ней шифр, порядок пользования им и условия работы радиостанции. Затем срезала куски шифона и сняла его с бумаги. Напечатанный текст оказался совершенно незаметным: прочесть его можно было, только наложив шифон на белый лист бумаги. Затем Зоя купила два совершенно одинаковых галстука, распорола один из них и вырезала из его внутренности часть фланели, которая прилегает к шее. Ее-то она и заменила сложенным раз в восемь шифоном с текстом, напечатанном на машинке. В этом галстуке Директор и отправился в рейс. Кварцы для рации были виртуозно замаскированы в предметах косметики. Поездка прошла удачно, и в этот, и в следующий раз тоже.

И тут грянул гром. Вскоре все члены «Красной капеллы» были арестованы и казнены. Зоя и Борис Аркадьевич первым делом заподозрили Директора, однако не было оснований подозревать его, не было! Они были правы: уже после окончания войны выяснилось, что «Красную капеллу» провалил абверовский агент.

Работа продолжалась, и можно сказать, что благодаря усилиям Кина и Ирины Швеция до конца войны так и осталась нейтральной, а Финляндия до срока (20 сентября 1944 года) вышла из гитлеровской коалиции.

Теперь можно было возвращаться в Москву… к безусловному ущербу для работы. Один из агентов Зои в Стокгольме (Карл) наотрез отказался работать с новым резидентом. Причина оказалась самой простой: агент был без памяти влюблен в свою начальницу – Ирину, и не было ему никакого дела до родины социализма и ее побед. Так его и не смогли уговорить продолжить работу, и этот источник был для Москвы потерян.

Зоя на сей раз возвращалась в Россию морем. «Свирепый шторм, мертвая зыбь, сказочные хрустальные дворцы, в которые превратились палубы с обледеневшим такелажем, потом разрывы глубинных бомб и торпед, разломившиеся корабли» – вот что запомнилось из этого путешествия. Потом, много позднее, впечатления от поездки ей очень пригодятся для новой работы.

Возвратившись домой, Ирина обнаружила, что ее близкие выжили в войну просто чудом. А между тем она переводила матери всю зарплату в валюте и считала, что они с сыном хорошо обеспечены. Но обмен на рубли по твердому курсу давал им лишь добавочное ведро картошки (хотя в Швеции за эту месячную зарплату можно было бы купить отличную шубу). Ну что ж, они хотя бы остались живы! А брат Рыбкина погиб в бою, родителей же – они находились на оккупированной территории – расстреляли фашисты за то, что сын их – «важный комиссар в Москве».

После окончания войны Бориса Аркадьевича назначили начальником отдела Управления внешней разведки, потом он был офицером связи со службами безопасности союзников на Ялтинской конференции в феврале 1945 года. Зоя стала заместителем начальника отдела в другом управлении. Она занималась привычной аналитической работой.

В сентябре 1947 года супруги Рыбкины впервые за двенадцать лет совместной жизни получили отпуск…

«Мы бродили по окрестностям Карловых Вар, – вспоминала Зоя потом, – и мечтали, что, уйдя в отставку, попросим дать нам самый отсталый колхоз или район и вложим в него весь наш жизненный опыт, все, что познали в странствованиях: финскую чистоплотность, немецкую экономность, норвежскую любознательность, австрийскую любовь к музыке, английскую привязанность к традициям, шведский менталитет, в котором объединились благоразумие, зажиточность и тот внешний вид, когда трудно определить возраст – от 30 до 60. Мы ничего не нажили – зато у нас была великая жажда познания. А еще в те дни мы пережили взлет влюбленности. «Это наше, хотя и запоздалое, свадебное путешествие», – смеялся Борис».

Идиллию, «медовый месяц» неожиданно прервала срочная телеграмма, и супруги разъехались. Борис Аркадьевич отправился в Баден, на встречу с курьером, а Зоя Ивановна – домой, в Москву.

«Я очень редко плачу. Но в ту ночь рыдала, не знаю отчего… На аэродроме Борис сунул мне в карман какую-то коробочку. Догадалась: духи «Шанель». Знала, что в Москве буду искать в перчатках, в пижамных карманах, в несессере записку: крохотный листок с объяснением в любви он обычно упрятывал в моих вещах.

– До скорого свидания, – сказал он.

А мне кричать хотелось: все, мы больше не увидимся!» – призналась она позднее, вспоминая тот день.

Любящее сердце – вещун…

Работать Борису Рыбкину теперь предстояло в Чехословакии.

Несмотря на различия в общественном строе, еще в 1935 году СССР и Чехословакия подписали секретное соглашение о сотрудничестве разведок. До сих пор остается тайной роль тогдашнего президента Эдуарда Бенеша в смерти маршала Тухачевского. Некоторые документы свидетельствуют, что Бенеш внес свою лепту в дискредитацию Тухачевского в глазах Сталина.

После войны советская госбезопасность развернулась в Чехословакии особенно широко. Вербовка граждан велась столь нагло, что даже Клемент Готвальд не выдержал. Он жаловался Сталину: «Зачем вы это делаете? Ведь можете получить от нас какую угодно информацию».

В Праге Борис Рыбкин создал нелегальную резидентуру, действовавшую под прикрытием экспортно-импортной компании по производству бижутерии, используя ее в качестве базы для возможных диверсионных операций в Западной Европе. Чешская бижутерия известна во всем мире, и это облегчало Рыбкину задачу создания дочерних компаний-«дистрибьюторов» в наиболее важных столицах Западной Европы и Ближнего Востока. (В задачу Рыбкина входило также использование курдского движения против шаха Ирана и правителей Ирака, короля Фейсала Второго и премьер-министра Нури Саида.) И хотя 27 ноября Борис Рыбкин погиб под Прагой в автомобильной катастрофе, его организация уже начала активно действовать.

«28 ноября, на работе, я просто не находила себе места, – писала спустя много лет Зоя Воскресенская. – Когда меня вызвали к начальнику управления, первой мыслью было: «Борис звонит по ВЧ».

– Звонил? – спросила я с порога.

Начальник затянулся сигаретой, помолчал.

– Ты прошла все: огонь, воду, медные трубы. Ты баба мужественная… Борис погиб. В автомобильной катастрофе под Прагой.

2 декабря меня привезли в Клуб имени Дзержинского. Гроб был в цветах, было очень много венков. Я склонилась над Борисом. Лицо не повреждено, руки тоже чистые, ни ссадин, ни царапин. Но когда я хотела поправить надвинувшуюся на щеку розу, то увидела за правым ухом зияющую черную дыру…

(Темная это была история, вызвала немало предположений, в том числе и откровенно бредовых: насчет устранения своего резидента своими же, и так далее. Спекулировали и на национальности Рыбкина. Однако Зою Ивановну всю жизнь волновала мысль: померещилось ли ей отверстие от пули, или оно было на самом деле?)

…Урну с прахом захоронили на Новодевичьем кладбище, поверх нее насыпали могильный холм… Каждое воскресенье мы с сыном ездили туда. В парк культуры, объясняла я, сажать цветы на нашей клумбе. Отец для него долго оставался живым, он ждал его каждый день».

А Зоя писала письма любимому и жила со страшным ощущением, что некая ледяная мгла вот-вот накроет и ее. Именно тогда родилась эта ее знаменитая фраза: «Я живу, словно иду сквозь ледяную мглу». В каждую служебную командировку она теперь ездила как в последнюю. Она бы рада была соединиться с мужем, но что станет с сыном?…

Весной 1953 года умер Сталин. Ощущения Зои были сходны с ощущениями всей страны: чувство невосполнимой потери и освобождение от страха.

В это время Зоя Ивановна находилась в Берлине, куда вылетела для выполнения специального задания. В то время Берия, выступая против форсированного строительства социализма в Восточной Германии, планировал создание единого немецкого государства, которое бы придерживалось политического нейтралитета. Он искал пути для переговоров с канцлером ФРГ Конрадом Аденауэром. В частности, предусматривал для выполнения этого плана привлечь немецкие контакты Ольги Чеховой, киноактрисы русского происхождения и своего личного тайного агента.

26 июня 1953 года Рыбкина встретилась с Чеховой. После беседы Зоя Ивановна по спецсвязи сообщила Судоплатову, что контакт возобновлен. Но предпринято ничего не было: именно в тот день Берию арестовали. Судоплатов, ничего не объясняя Рыбкиной, приказал немедленно возвращаться военным самолетом.

В Москве тем временем начались аресты тех, кто участвовал в расправах 1937—1938 годов. На Лубянке поспешно освобождались от старых кадров, увольняли, как это обычно у нас делалось, всех подряд. «Под подозрение брали каждого», – напишет позднее Зоя Ивановна.

Следом за Берией был арестован начальник 4-го управления НКВД генерал-лейтенант Павел Судоплатов, который был непосредственным начальником Воскресенской в Особой группе в первые месяцы войны. На отчетно-выборном партийном собрании, где Зою Ивановну выдвигали в партком Управления внешней разведки, она взяла самоотвод, объяснив это тем, что с Судоплатовыми дружила семьями.

Вскоре после этого ей объявили об увольнении «по сокращению штатов». До пенсии (стаж разведчика должен быть 25 лет) ей не хватало года, а приказ о двухлетнем пребывании в Китае не смогли разыскать. Полковнику Воскресенской предложили доработать в Воркутинском лагере для особо опасных преступников в качестве начальника спецотдела. Она согласилась с мрачным юмором: сколько бывших товарищей были увезены сюда принудительно, было время, и они с Борисом ждали ареста, а вот теперь она добровольно едет в это страшное место!

– За что вас в бандитский лагерь? – с ходу полюбопытствовал у Зои Ивановны местный начальник спецотдела.

– Меня прислали не за что-то, а для работы, – ответила она.

Появление Воскресенской в Воркуте произвело сенсацию. В свои сорок восемь лет она была по-прежнему красива.

«Оказалось, что во всей Коми АССР, – вспоминала потом Зоя Ивановна, – появился единственный полковник, да и тот – женщина! Даже министр внутренних дел был майором, а начальником внутренних войск – подполковник. В местных парикмахерских втрое увеличилась клиентура, в парфюмерном магазине раскупили весь одеколон. Под разными предлогами в мой кабинет заходили начальники и сотрудники других отделов. Перед совещанием руководящего состава офицеров особо инструктировали: вместо «ссучиться» (что означало работать на администрацию) говорите «сотрудничать».

Сначала ей приходилось тяжело. На четвертый день работы случился тяжелейший сердечный приступ: сказалась нехватка кислорода. Потом она привыкла, проработала необходимых полгода (год службы здесь шел за два), но вместо того, чтобы уйти на пенсию, задержалась еще на двенадцать месяцев. Выезжала в качестве лектора-международника в воинские части, бывала у заключенных, работавших в шахтах. По привычке обращалась к присутствовавшим: «Товарищи!» Ее поправляли: «Мы не товарищи, а зэки и каэры» (заключенные и каторжане). «Но вы будете товарищами!» – уверенно отвечала эта неисправимая идеалистка.

«Два года в Воркуте стали для меня большой жизненной школой, – рассказывала она потом. – Я познакомилась с тысячами изломанных, исковерканных судеб. Видела и пыталась помочь тем, кто наказан несправедливо. Самым большим подарком считаю белоснежный букет флоксов, выращенных для меня заключенными-шахтерами. Его принесли в квартиру в сорокаградусный мороз. Таких душистых цветов я никогда не встречала!»

В 1955 году Зоя Ивановна вышла в отставку, получив пенсию МВД, а не КГБ. В пятьдесят лет она оказалась не у дел. Ох, как ей было обидно! Но… полковник Рыбкина осталась в прошлом, зато появилась писатель Воскресенская.

Только за период с 1962 по 1980 год ее книги были опубликованы тиражом в 21 миллион 642 тысячи экземпляров! Трилогия о Ленине, знаменитый рассказ «Сквозь ледяную мглу», повести «Старшая сестра», «Девочка в бурном море» – любимые книги советского детства! Великолепные книги.

Зоя Ивановна стала лауреатом Государственной премии, писала новые и новые книги. В их числе были исповедальные: «Под псевдонимом «Ирина», «Теперь я могу сказать правду»… Рукописи их нашли после ее смерти – так же, как и те шесть писем о любви:

«Солнце души моей! Померкло мое солнце. Я живу как птица с поломанными крыльями. Как мне не хватает тебя!»