/ / Language: Русский / Genre:love_history, / Series: Браки совершаются на небесах

Тихая Тень ЛуизаЕлизавета Алексеевна И Александр I

Елена Арсеньева

Говорят, что браки совершаются на небесах! Но разве это относится к венценосным женихам и невестам, которые знакомились лишь накануне венчания? Их, государей и правителей больших и маленьких стран, ждала всенародная любовь и поклонение. Но права на свою собственную любовь они не имели... Приходилось обзаводиться тайными и официальными фаворитами, появляясь со своей «второй половиной» лишь на официальных приемах. Но иногда повенчанные царственные персоны влюблялись друг в друга, и тогда их союз становилсяпоэтическим преданием, счастливой сказкой. Королева Франции Анна Ярославна и ее муж Генрих I, Мария Темрюковна и Иван Грозный, Екатерина II и Петр III — об этих и других историях любви и ненависти рассказывают исторические новеллы Елены Арсеньевой...

ru ru Roland roland@aldebaran.ru FB Tools 2006-09-03 043094C0-E3F5-4F4E-ADAF-04F1D18BBD1C 1.0 Браки совершаются на небесах Эксмо Москва 2003 5-699-04590-2

Елена Арсеньева

Тихая тень

(Луиза-Елизавета Алексеевна и Александр I)

— Упокой, Господи, ее душу… — пробормотала матушка Варвара, осторожно, но сильно налагая персты на веки лежащей перед ней женщины и закрывая померкшие глаза.

Итак, все кончилось.

Сестра Мелания сложила на груди покойницы ее худые руки, выпрямилась и судорожно вздохнула. Матушка покосилась на нее, чуть приподняв брови.

Так и есть, это не вздох, а всхлипывание. Мелания еще совсем девочка, и, может быть, это первая смерть, которую она видит в жизни. Тем более что весь последний месяц она ходила за больной сестрой Верой и привязалась к ней. Варвара подумала, что к этой женщине довольно трудно было привязаться. Она была так замкнута, держалась так отчужденно от прочих сестер Новгородской обители… И молчала, она всегда молчала, она не проронила ни единого слова с того мгновения, как Варвара впервые увидела ее на пороге обители, — и по сей день! Тогда, более тридцати лет назад, в монастыре была другая настоятельница, а Варвара была еще послушницей. Правда, матушка называла ее своей помощницей и секретарем, однако в тот день у Варвары было послушание в привратницкой. И так вышло, что именно она отворила двери на резкий, требовательный стук.

На пороге стояли две женщины в черном. Обе они были под вуалями. Одна, ростом повыше, сложением поплотней, в скромной шляпке, поддерживала другую — маленькую, худенькую, согбенную, покрытую платком. Она слегка покачивалась, словно была бесплотной тенью, которую могло поколебать любое дуновение ветра. Или так утомлена дорогой?

Ее шаги были беззвучны, словно она не касалась земли, как и положено тени.

Та женщина, которая была повыше и покрепче, усадила свою усталую спутницу на лавку, велела Варваре подать ей воды, а сама потребовала встречи с настоятельницей. Во всем ее облике была непонятная, непривычная мирская властность, и хотя Варвара мало что знала о той жизни, которая протекала за монастырскими стенами, она сразу ощутила, что эта женщина занимает там какое‑то высокое положение. Но, стало быть, ее спутница, о которой она так печется, к которой относится так почтительно, еще более высокопоставленная особа?

Варвара доложила о посетительницах. Матушка приняла высокую женщину, а другая — «тихая тень», как ее про себя назвала Варвара, — так и сидела в темном уголке приемной, опустив лицо, скрытое вуалью.

Варвара исподтишка поглядывала на нее, думала, что гостья небось задремала, и досадливо хмурилась, когда спицы — она постоянно что‑нибудь вязала для детского приюта, опекаемого монастырем, вот и сейчас в спицах болтался почти готовый носок, — звонко щелкали одна о другую, тревожа тишину.

Потом вышли настоятельница и гостья. Варвара поразилась тому, какое странное, встревоженное лицо у матушки. Рука, безотчетно перебиравшая четки, заметно дрожала.

Гостья кивнула настоятельнице, потом подошла к своей спутнице и замерла перед ней. Мгновение стояла так, потом вдруг поклонилась… странно так поклонилась, не переломилась в поясе, не упала на колени, чтобы коснуться лбом земли, а плавно, медленно присела, чуть склонив стан. Руки взлетели, кисти изящно изогнулись, подхватив края широкой юбки.

«Тень» слабо шевельнулась и протянула тонкую руку, обтянутую черной перчаткой. Высокая женщина припала к этой руке, и казалось, прошло невыносимо много времени, прежде чем смогла от нее оторваться.

— Прощайте, — пробормотала сдавленно. — Храни вас Бог!

Ответа не последовало, и гостья ушла, по‑прежнему держась чрезвычайно прямо, однако плечи ее чуть вздрагивали.

— Сестра Варвара, — негромко проговорила матушка. — Прими новую насельницу нашей обители. Назначим день крещения и дадим ей новое, не мирское имя, а пока… пока мы будем звать ее Молчальницей. Она дала обет не произносить ни слова. Запомни сама и скажи сестрам, что чужие обеты надобно почитать. Впрочем, я им сама все скажу.

Варвара помнила, что Молчальница приняла постриг 17 сентября — в день мучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софьи. Для нее было избрано имя Вера, и под этим именем Молчаливая тень прожила в монастыре более тридцати лет. И вот сейчас Варвара — уже матушка, уже настоятельница — приняла ее последний вздох и закрыла ее глаза, которые некогда были голубыми, а теперь словно бы отцвели, как незабудки. И сейчас снова, как и прежде, как и всегда, поразила ее мысль: да неужто правда то, что открыла прежней настоятельнице высокая женщина, которая привела Молчальницу в обитель? Неужто правда то, что открыла матушка своей преемнице Варваре на смертном одре? Неужели сейчас испустила последний вздох не кто иная, как…

— Пусть приедут обе, — сказала Екатерина, и сын ее, великий князь Павел, только кивнул, ибо тон матери не допускал возражений. — Посмотрим и выберем.

Она окунула перо в чернильницу и вернулась к письму, которое писала графу Николаю Румянцеву, русскому посланнику при германских дворах:

«По прибытии в Петербург они будут жить в моем дворце, из которого одна, как я надеюсь, не выйдет никогда…»

— Как же никогда, ваше величество? — робко спросил Павел. — Что ж она будет делать в вашем дворце всю жизнь?

Екатерина уничтожающе посмотрела на сына:

— Подумай, голубчик! Хорошенько подумай!

— Предполагается, что одна из этих принцесс станет женой великого князя Александра, — с нескрываемой издевкой подсказал сидевший подле императрицы Платон Зубов и бросил кусочек булки левретке.

Левретка обнюхала булку, но есть не стала, рассердилась и подняла лай. Однако облаяла она почему‑то не насмешника Зубова, а великого князя.

Павел окинул взглядом компанию, которую он ненавидел. И почувствовал, что заодно с матерью и ее любовником ненавидит теперь и эту, как ее там, которая станет женой его сына. Луиза? Фредерика? Какая разница!..

31 октября 1792 года в Петербург прибыли из Бадена две дочери тамошнего маркграфа Карла‑Фридриха: Луиза — Августа, тринадцати лет, и одиннадцатилетняя Фредерика‑Доротея. Одну из них предполагалось выбрать в невесты великому князю Александру Павловичу, которого Екатерина про себя мысленно величала цесаревичем и всерьез намеревалась сделать наследником престола. Пока же Александру было пятнадцать, самое время обзавестись семьей. Внук казался Екатерине обворожительным мальчишкой. Красивый, самолюбивый, умный, образованный, тщеславный как раз настолько, сколько нужно наследнику, пылкий, преисполненный радостных мечтаний — и в то же время задумчивый, умеющий размышлять, очень сильный физически, а сила нравственная придет с годами, главное для монарха не быть, а казаться сильным, чтобы внушать уверенность в подданных… Один недостаток усматривала Екатерина во внуке. Он был еще невинен, однако этот гордиев узел императрица разрубила с ловкостью другого Александра — Великого: изящно и насмешливо намекнула некоей хорошенькой фрейлине, что великий князь излишне робок, — и дело было сделано.

После того, как это произошло, великий князь несколько дней имел вид одновременно торжествующий — и перепуганный. Этот испуг в прекрасных голубых глазах не понравился Екатерине. Никто не знал мужчин лучше, чем она, их большая любительница. Мужчина, которому становится в постели страшно, который начинает думать не об амурных делах, а о своем, к примеру, нравственном падении, — это сущая погибель для его жены или любовницы!

Впрочем, надеялась Екатерина, с внуком все обойдется. Примеров для подражания при дворе множество. Взять хотя бы ее саму, императрицу…

Она томно вздохнула и подмигнула Платону Зубову, который осматривал в зеркале свой бесподобный нос: не вскочил ли, храни Боже, какой‑нибудь прыщик, который может испортить его совершенную красоту?..

Стоило Платону перехватить взгляд императрицы, как он отошел от зеркала и с улыбкой двинулся к любовнице. Прыщик был на время забыт…

Но вернемся к сестрицам Баденским. С первого взгляда стало ясно, что той, которую Екатерина оставит в своем дворце, чтобы «не вышла никогда», будет старшая сестра — Луиза‑Августа.

— Я ничего не видел прелестней и воздушней ее талии, ловкости и приятности в обращении, — с пылкостию сообщал Евграф Комаровский, выполнявший поручения при иностранных дворах и сопровождавший Луизу в пути.

Воспитатель Александра господин Протасов смотрел на будущую невесту своего питомца с особенным пристрастием и даже ревностью. Отчасти его настораживала та стыдливость, с которой относился к юной маркграфине Александр. В его поведении была какая‑то тревога. Это определенно плохой признак. Но признак чего? Протасов и сам не мог бы сказать. А впрочем, Александр взирал на Луизу с немалым восторгом, а потому Протасов счел, что тревога — признак нарастающего чувства, и с восторгом строчил в своем дневнике: «Черты лица ее хороши и соразмерны ее летам… Физиономия пресчастливая, она имеет величественную приятность, все ее движения и привычки имеют нечто особо привлекательное. В ней виден разум, скромность и пристойность во всем ее поведении, доброта души ее написана в глазах, равно и честность. Все ее движения показывают великую осторожность и благонравие, она настолько умна, что нашлась со всеми, ибо всех женщин, которых ей представляют, сумела обласкать, или, лучше сказать, всех, обоего пола, людей, ее видевших, к себе привлекла».

Вот уж верно так верно! Даже брюзгливый и вспыльчивый Павел, даже его жена, утомленная собственной толщиной Мария Федоровна, и те приняли будущую невестку приветливо и сочли ее очаровательной. Увы, их добрых чувств надолго не хватило, но речь сейчас не о том.

Если бы Платон Зубов умел выражаться так же складно, как Протасов, он непременно записал бы в своем дневнике что‑то подобное. Но он выразился в кругу приятелей в том смысле, что малютка сущая милашка и многое обещает. Бутончик, который расцветет и порадует ароматом того, кто это цветение ускорит.

Однако ускорение цветения сего бутончика величавой императрицей не предусматривалось. Все свершалось согласно протоколу, в свое время. Луизу‑Августу образовали в православие под именем Елизаветы и обручили с великим князем Александром.

Тем временем настала пора ее сестре уезжать. После горестных прощаний Фредерика села в экипаж, но Луиза… нет, Елизавета, уже Елизавета вскочила в карету к сестре, последний раз поцеловала ее, выпрыгнула вон и бросилась бежать прочь. Когда ее нагнали перепуганные фрейлины, она уже справилась с собой: подавила слезы и медленно направилась к дому со спокойным выражением лица. Она умела скрывать свои чувства, и за это многие впоследствии будут считать ее холодной и бессердечной.

Хорошо, что от нее не требовалось скрывать своих чувств к жениху! Елизавета радостно писала матери: «Счастье моей жизни в его руках, и если он перестанет любить меня, то я буду несчастной навсегда. Я перенесу все, но только не это!»

Наконец настал день свадьбы — 23 сентября 1793 года. Это происходило в церкви Зимнего дворца. При виде молодых всеми овладело умиление, ибо они были хороши, как ангелы.

— Я отдала ей самого красивого молодого человека во всей моей империи! — гордо сказала Екатерина, поглядывая на невесту, которая тоже была безумно хороша.

Их можно было сравнить с Амуром и Психеей. Но они были еще сущими детьми и продолжали оставаться детьми, хотя и звались супругами. Как же они веселились, когда приглашали к себе друзей Александра или любимых фрейлин Елизаветы по утрам на чай или на прогулку! Александр не разрешал входить через дверь — надо было непременно пролезть через окно вслед за ним. Если начинался град, Елизавета бегала и собирала градины. Они назывались «жемчужины», и эта юная девушка, чей наряд был усыпан подлинными жемчугами, радовалась как дитя, когда удавалось найти градину побольше других. Она страстно любила бегать наперегонки — императрица часто устраивала такие забавы — и поражала всех своей легкостью. Казалось, она не касается земли!

Встреча с каждым новым человеком была для нее праздником. Как‑то раз Елизавета вместе со своей фрейлиной, графиней Головиной, гуляла по парку вдоль канала в Петергофе. Они дошли до пристани. В одной из лодок матросы, усевшись в кружок вокруг котла, ели деревянными ложками похлебку. Елизавета уставилась на них, а потом спросила, что они едят.

— Похлебку, матушка! — ответил с поклоном старшина, без малейшей насмешки величая юную девушку так, как в народе издавна величали цариц.

Елизавета никогда не слышала такого слова — похлебка. Название это показалось ей до того смешным, что она мигом спустилась в шлюпку и попросила ложку — попробовать. Матросы пришли в полный восторг и начали кричать во славу «матушки». Елизавета попробовала несколько ложек, кивнула с видом полного удовольствия и медленно, с достоинством удалилась. Постепенно фрейлина разглядела, что вид у нее скорее растерянный, чем довольный. Наконец Елизавета начала смеяться, то и дело повторяя:

— Похлебка! Ну вот и похлебка! — и укоризненно покачивала головой, однако непонятно было, кого же она корит, то ли вкус странного блюда, то ли себя за любопытство.

Казалось, все сулило счастье Амуру и Психее, однако окружающие словно сговорились не оставлять их в покое и всячески им мешать. Тон задавала жена Павла Петровича, Мария Федоровна, которая отчаянно завидовала красоте, молодости невестки, тому вниманию, которое оказывал ей Павел Петрович, а всего пуще — расположению к ней императрицы. Для начала Мария Федоровна решила поссорить Елизавету с ее фрейлинами, чтобы не было у нее ни одного близкого человека, — и это ей во многом удалось.

Немало масла в огонь подливал и фаворит императрицы Платон Зубов. От многозначительных поглядываний на «бутончик» он перешел к недвусмысленным ухаживаниям. Это не осталось тайной для придворных. Ухаживания Зубова делали его смешным. Несколько придворных всячески помогали Зубову в его проделках: то записочку норовили передать Елизавете, то устроить нечаянное свидание. Елизавету все это не только не занимало, но и весьма раздражало.

Придворные судачили, что припадки любви овладевают Зубовым почему‑то после обеда. Он тогда то и дело вздыхал, растягивался на длинном диване с томным видом и, казалось, погибал от тоски, сжимавшей его сердце. Его могли утешить и развлечь лишь сладострастные звуки флейты. Одним словом, вздыхали чувствительные дамы, которых волновали черные очи фаворита, у него были все признаки человека, серьезно влюбленного.

Это стало, в конце концов, не на шутку смущать Елизавету и раздражать Александра, у которого и так было тяжело на сердце. Увы, семейная жизнь Амура и Психеи не складывалась… Наблюдательная интриганка фрейлина Варвара Николаевна Головина, которая искренне обожала великую княжну и близко к сердцу принимала все ее печали, украдкой вздыхала, понимая сущность того, что разделяет юных супругов: великий князь любил свою жену как брат, как друг, так, как он любил свою прелестную сестру Екатерину Павловну, но ведь Елизавета мечтала о другой любви… Женщины созревают раньше мужчин, Елизавета быстро поняла, что держаться за руки на супружеском ложе, — это не совсем то, ради чего мужчина и женщина ложатся в одну постель. Когда же Александр снисходил до того, что заключал жену в объятия, ласки его были осторожны, торопливы и словно бы стыдливы. Не раз бывало так, что Елизавета украдкой плакала от разочарования, от того, что муж заставлял ее чувствовать себя докучливой распутницей. Да, ее воспитание, уроки матери внушали, что чувства женщины должны быть направлены только на ее супруга. Но что делать, если означенному супругу и даром не нужны эти самые чувства?!

Может быть, все еще и наладилось бы. Может, удалось бы изгнать холодность, которая уже стала меж ними третьей лишней. Но судьба приготовила им новое испытание. И виновна была в этом — вот уж злая ирония судьбы! — не кто иная, как их благодетельница, устроительница их брака — императрица Екатерина.

Известно, что в то время как раз закончился разгром польского восстания и завершился третий раздел Польши. Победоносный Суворов разбил конфедератов, вождь восстания Костюшко попал в плен, в Варшаву вошли русские войска.

Однако среди польской шляхты существовали люди, которые были достойны внимания русской императрицы. Князь Святополк‑Четвертинский, остававшийся верным России, был повешен поляками. Его дочери, Жанетта и Мария, остались без всяких средств к существованию. Екатерина отдала приказ привезти их в Россию и приютить при дворе. Вслед за ними в Петербурге появились братья Чарторыйские, сыновья генерального старосты Подолии Адама‑Казимира. Имения Чарторыйских были конфискованы, а сыновья старосты, Адам и Константин, прибыли в Петербург не столько в качестве гостей, сколько как заложники. Императрица хотела покорить старосту Подолии, обласкав его сыновей, которые вскоре получили звание камер‑юнкеров.

Но не странно ли, что в лице этих молодых людей, столь тепло принятых русской государыней, Польша отомстила Екатерине и ее потомкам сполна! Правда, Мария и Жанетта сыграют свою роковую роль несколько позже. Первым же орудием Немезиды сделался красавец Адам Чарторыйский.

В отличие от своего младшего брата, ничем не отличавшегося от какого‑нибудь легкомысленного француза, пан Адам Чарторыйский был сдержан, загадочен, умен, интересен и редкостно красив. Причем во внешности его не было блаженного спокойствия и уверенности в себе, какими обладал Александр (этим он и покорял тех женщин, которым по вкусу неподвижная красота античных статуй). В Адаме Чарторыйском было нечто роковое, и если не злобно‑дьявольское, то трагическое… И как положено темной силе, он принялся искушать этих двух светлых, недовольных друг другом детей — Александра и Елизавету.

А между тем Екатерина, до которой не могли не дойти слухи о влюбленности Зубова в великую княжну, забеспокоилась. Нет, она была уверена в разумности и добродетельности Елизаветы, однако сплетни пошли уже самые несусветные. Кто‑то даже додумался до того, что уверял, будто государыня сама поощряет Зубова, обеспокоившись тем, что у Елизаветы нет ребенка, так как великий князь не способен его «сделать». Всем было известно, что Екатерина сама некогда оказалась в совершенно такой же ситуации, ну вот и, обжегшись на молоке, усиленно дула на воду.

Это была чепуха. Екатерина возмутилась и предложила любовнику выбор: оставить молоденькую великую княжну в покое — или покинуть двор. Любовь Платона мигом растаяла, словно прошлогодний снег. Он отвязался от Елизаветы — и в освободившееся пространство стремительно ринулся новый завоеватель: роковой красавец Адам.

При молодом дворе (а надо сказать, что у юных великих князей был свой двор, хоть и небольшой, но был, так же, как имелся в Гатчине свой двор у Павла Петровича) воцарилась любовная атмосфера. Константин Чарторыйский тоже пламенно влюбился — в Анну Федоровну, жену великого князя Константина Павловича. Бывшая принцесса Юлиана Кобургская была очень несчастна со своим грубым и жестоким мужем, поэтому с удовольствием принимала ухаживания другого Константина — не выходившие, впрочем, за рамки обычных и приличных охов‑вздохов.

Однако и слепому было видно, что страсть другого Чарторыйского к другой великой княжне далеко заходит за пределы мягкого флирта.

И оказалось, что его трудно винить, ибо Александр всячески демонстрировал свое равнодушие к Елизавете. При этом он подчеркивал свое расположение к Адаму, каждый день приглашал его к себе и настаивал, чтобы жена присутствовала при их встречах. Он словно бы поощрял эту страсть. Доходило до того, что он приглашал Адама к ужину, а сам уходил, оставляя Елизавету наедине с ним. Однажды она даже убежала от такого вынужденного tete‑a‑tete. Придворные стали сдержанно указывать великому князю на недопустимость и опасность такого поведения. Елизавету все втихомолку жалели. А она жалела себя… и красавца Адама, потому что видела: он истинно, непритворно, страстно влюблен!

Когда перед женщиной — тем более юной, неискушенной, не уверенной в себе и обиженной на судьбу, — постоянно маячат двое мужчин, причем один из них холоден и подчеркнуто равнодушен, а второй умирает от любви, она, какова бы ни была добродетельна, рано или поздно склонится в сторону того, кто боготворит ее, а не отвергает ее. И разве удивительно, что черные глаза Адама все чаще встречались с голубыми глазами Елизаветы, испуг и негодование в которых постепенно сменялись другими чувствами, пока там не осталась только одна любовь?..

Главное, никто не мог поверить, что Елизавета не откликнулась на страсть Адама, настолько он был красивее, значительнее и обворожительнее ее мужа, которого в это время вдруг одолела мысль отказаться от будущего престола, расстаться со двором, светом — и вести жизнь какого‑нибудь скромного пейзанина близ рейнских брегов.

Елизавету возможность сделаться пейзанкой прельщала мало. Но если это сулило душевное спокойствие, то она была готова на все!

Однако люди редко бывают властны в своей судьбе.

Случилось событие, которое мигом изменило не только положение при большом, малом и гатчинском дворах, но и во всей России. Умерла императрица Екатерина Алексеевна, по праву заслужившая называться Великой, и на престол взошел ее сын Павел, который вскоре стал именоваться императором Павлом I. Первое, что он сделал, это велел перекрасить фасады зданий и будки полицейских в черную и белую полоску — и перезахоронил прах своего отца (или человека, который официально считался его отцом) императора Петра III Федоровича. Вслед за тем любезные его сердцу воинские порядки он ввел и при дворе, и порою окружающие терялись от его мелочных придирок, не зная хорошенько, имеют они дело с государем российским или же с каким‑нибудь фельдфебелем.

Однажды, когда назначена была поездка в Смольный, две великие княгини, Елизавета и Анна, одетые и совершенно готовые немедленно сесть в карету, дожидались в комнатах Елизаветы Алексеевны, когда за ними пришлют. Явился придворный за ними, дамы поспешили к выходу. Государь глянул на них пристально и гневно сказал императрице Марье Федоровне, указывая на молодых женщин:

— Вот опять недопустимые вещи! Это все привычки прошлого царствования, но они никуда не годятся. Снимите, сударыни, ваши шубы и впредь надевайте их не иначе как в передней.

Все это было объявлено сухим и оскорбительным тоном, свойственным императору, когда он бывал не в духе.

Мария Федоровна по мере сил старалась не отставать от мужа — особенно когда дело касалось Елизаветы, которую она откровенно, даже слишком откровенно недолюбливала.

В день коронации все были при полном параде. В первый раз были надеты придворные платья, заменившие русский костюм, принятый при Екатерине. Чтобы украсить наряд, Елизавета рядом с бриллиантовой брошью приколола на грудь несколько маленьких бутонов роз. Когда перед началом церемонии она вошла к императрице, та смерила ее презрительным взглядом, а потом сорвала букет с ее платья и швырнула на землю.

— Это не годится для парадных туалетов! — рявкнула она.

«Это не годится!» — теперь стало привычной фразой, когда императрице что‑то не нравилось. Елизавета стояла как громом пораженная. Такая бесцеремонность просто убивала ее. И когда! Накануне таинства миропомазания! Контраст между величием предыдущего царствования и грубостью нынешнего был разителен.

Но это были еще цветочки.

Сколько неприятностей выдержала Елизавета лишь оттого, что ее сестра Фредерика вышла за шведского короля Густава IV Адольфа!

Он некогда сватался к великой княжне Александре Павловне, однако брак не удался из‑за того, что Екатерина была против перехода внучки в протестантскую веру.

— Вы загордились и не хотите целовать мою руку, потому что ваша сестра теперь королева! — ворчала императрица. — Но она всего лишь прошла по стопам Александры, — тут же заявляла она заносчиво.

Елизавета спасалась только тем, что отмалчивалась.

Между тем император выказал свое расположение братьям Чарторыйским. Теперь Адам стал адъютантом великого князя Александра. Если бы кто‑нибудь спросил у Елизаветы, радует ее это или огорчает, она вряд ли смогла бы ответить определенно. Скорее, назначение ее пугало.

А впрочем, теперь у нее было чем отвлечься от тягот или соблазнов придворной жизни. Это было ее собственное состояние: ведь Елизавета обнаружила, что беременна.

Она была счастлива. Так, значит, неловкие, торопливые, почти стыдливые ласки, которых ее порою удостаивал муж, все‑таки дали свои плоды! Князь Адам и связанные с ним душевные терзания мгновенно вылетели из головы Елизаветы. Тем более что она очень страдала от дурноты в первые месяцы. Дурноту приходилось скрывать, ибо слишком рано объявлять о том, что великая княгиня в тягости, считалось плохой приметой. Однако в ноябре скрывать случившееся уже не было возможности.

Все были очень рады, и даже император не скрыл своего восторга. Ведь Александр и Елизавета женаты уже шесть лет. Давно пора появиться детям! Давно пора родить будущего наследника престола…

Однако 18 мая у великой княгини Елизаветы Алексеевны родился не сын, а дочь. Все, впрочем, сочли, что лиха беда начало, и обрадовались рождению новой великой княжны. Даже Павел радовался — поскольку одновременно с известием о рождении внучки он получил весть о победе Суворова в Италии и ему были доставлены неприятельские знамена.

За Елизаветой, если ей бывало нехорошо, ухаживала княжна Мария Святополк‑Четвертинская. Она тогда была фрейлиной, еще не вышла замуж за Дмитрия Нарышкина, который будет сквозь пальцы смотреть на то, что его жену назовут новой Аспазией[1], а потом и вовсе закроет глаза на бурный многолетний роман Марии Антоновны с императором Александром I.

Словом, Судьба, которой ведомо грядущее, продолжала иронизировать…

Александр все больше сближался с Адамом Чарторыйским и готов был всячески защищать его от немилостей отца, который мгновенно ополчался против всех нерасположенных к военной службе. У князя Адама не было ни малейшего желания тянуться перед кем бы то ни было во фрунт. В конце концов Александр добился для него увольнения из службы и перевода в свиту великой княжны Екатерины Павловны.

Александр так носился с устройством судьбы своего друга, что мало интересовался женой и дочерью. А между тем обе они вызывали буквально нездоровый интерес при дворе. Особенно занимала всех внешность маленькой великой княжны.

В Павловске императрица вдруг попросила Елизавету прислать ей ребенка, хотя девочке было всего три месяца, а от дома великого князя до дворца было довольно далеко. Пришлось, однако, повиноваться, и потом, когда девочку привезли обратно, Елизавета узнала от дам, сопровождавших ребенка, что Мария Федоровна носила ее к императору. Нисколько не подозревая грозы, собравшейся над ее головой, Елизавета была благодарна государыне, считая это просто желанием полюбоваться внучкой. Однако она жестоко ошибалась и скоро узнала об этом.

Немедленно после визита Марии Федоровны взбешенный император приказал камергеру Федору Ростопчину написать приказ о ссылке Чарторыйского в Сибирский полк. И гневно воскликнул:

— Жена мне сейчас раскрыла глаза на мнимого ребенка моего сына!

Оказалось, императрица ехидно напомнила мужу, что и сын, и его жена светловолосы и светлоглазы, однако у девочки темные глаза и темные волосы. Случившаяся при этом Шарлотта Ливен, воспитательница детей государя, робко попыталась остудить гнев императора, прошептав, что Господь‑де всемогущ, однако толку с этого заступничества было мало.

Ростопчин, который пытался защитить добродетель Елизаветы, преуспел несколько больше и с превеликим трудом умолил Павла не позорить ни в чем не повинную сноху громким скандалом. Однако наутро великий князь Александр узнал от Чарторыйского, что тот получил приказ уехать из Павловска и поскорее отправиться в Италию в качестве посланника от России к королю Сардинии, которого революционная смута и война вынудили покинуть свое государство и блуждать по разным областям Италии, где еще было спокойно.

Это была самая настоящая ссылка, и нетрудно было догадаться, что причиной ее стали темные глаза и темные волосы маленькой великой княжны Марии.

Неведомо, что сильнее оскорбило Александра: что ему ткнули в лицо возможной изменой жены — или изгнание его лучшего друга. Однако он еще больше отдалился от Елизаветы, отношения между ними стали ледяными.

Девочка была теперь единственным счастьем Елизаветы, но… в августе 1800 года ребенок умер в Царском Селе. Императрица держалась с приличной скорбью, хотя и не скрывала облегчения, что двусмысленная ситуация так быстро разрешилась. Как ни странно, огорчился смертью девочки и император. Вообще говоря, на всю семью произвела удручающее впечатление страшная скорбь Елизаветы. Ей казалось, что жизнь ее кончилась. И никакого утешения Александр, замкнувшийся в своем высокомерии, не мог ей дать.

Однако весьма скоро произошло событие, которое показало ему собственную слабость — и силу духа покинутой им жены.

Событие это произошло 11 марта 1801 года, и называлось оно государственным переворотом.

Все знали, что Александр сам дал недвусмысленное согласие первому министру, графу Петру Алексеевичу Палену на убийство императора, буде тот не пожелает отречься от престола. Однако стоило ему услышать о том, что желаемое свершилось, как он впал в состояние ужасной нерешительности.

…Александра разбудили между полуночью и часом ночи.

Николай Зубов, брат бывшего фаворита Екатерины (все трое братьев Зубовых — Николай, Платон и Валерьян — участвовали в смене власти), появился у него — растрепанный, с лицом странным и страшным, до того он был возбужден, — пришел доложить, что все исполнено.

Иногда Александр, который был с детства туговат на ухо (как‑то раз на учениях его оглушила пушка), забывал об этом. Иногда очень кстати вспоминал. Вот и сейчас, делая вид, что ничего не слышит и не понимает, он переспросил:

— Что такое исполнено?

Тут пришел граф Пален и пояснил простыми словами…

Елизавета поднялась вместе с мужем. Она накинула на себя капот и подошла к окну. Подняла штору. Ее комнаты были в нижнем этаже и выходили на плацдарм, отделенный от сада каналом, который опоясывал Михайловский дворец.

Ветер к полуночи разошелся, немного очистил небо, и при слабом лунном свете Елизавета различила ряды солдат, окружившие дворец. Слышны были крики «ура», от которых у этой нежной и несчастной женщины начинало трепетать сердце. Она, как и все, со дня на день ожидала событии, но сейчас, как и все остальные члены царской семьи, не хотела поверить, что они уже свершились. Елизавета упала на колени перед иконой и принялась молиться, чтобы все, что случилось (что бы это ни было!), оказалось направлено к спасению России и ко благу Александра.

В этот миг в комнату ее вошел муж и рассказал, что произошло.

— Я не чувствую ни себя, ни что делаю, — бессвязно твердил он. — Мне надо уехать из этого места. Пойди к императрице… к моей матушке… попроси ее как можно скорее собраться и ехать в Зимний дворец.

Он всхлипнул, и Елизавета обняла его, как сестра. Только такую любовь муж готов был принять от нее, только такую любовь, похожую на жалость, но она уже смирилась с этим и сейчас мечтала лишь об одном: утешить его. Такими вот — перепуганными, плачущими в объятиях друг друга, словно осиротевшие дети, — и нашел их спустя несколько минут граф Пален.

Он подавил раздражение и сказал почтительно:

— Ваше величество, извольте идти царствовать! Александр вскочил.

— Нет, — сказал он тихо, но твердо, — я не хочу, я не могу!

В ту же минуту ему сделалось дурно, он начал падать, и жена едва успела поддержать его.

Послали за лейб‑медиком Роджерсоном, который констатировал у государя нервические судороги, а в общем, ничего серьезного. Александр Павлович, по его словам, вполне мог выйти к солдатам.

Но еще долго Палену и Елизавете пришлось ободрять совершенно потерявшегося императора, чтобы он исполнил свой первый долг и показался народу. Наконец он решился.

Какое‑то время солдаты Преображенского полка и Александр молчком стояли напротив, недоверчиво и испуганно вглядываясь в лица друг друга. Александру чудилось, что эти люди сейчас завопят:

— Какой он император?! Это самозванец и убийца! Бей его!

Он ощутимо дрожал.

Наконец Палену неприметными тычками удалось сдвинуть оцепенелого Александра с места и погнать его к выстроившимся поблизости семеновцам. Этот полк считался как бы собственным полком великого князя, тут Александр почувствовал себя полегче, к тому же непрестанный, настойчивый шепот Палена:

— Вы губите себя и нас! Очнитесь! — начал, наконец, действовать на эту слабую натуру.

Александр принялся шевелить губами и повторять вслед за Паленом, сперва тихо, потом все громче и громче:

— Император Павел скончался от апоплексического удара. Сын его пойдет по стопам Екатерины!

Слава Богу, грянуло «ура»: эти слова произвели ожидаемое действие. Пален смог перевести дух. Он посоветовал новому государю срочно отправиться в Зимний дворец. Александр с облегчением кивнул.

В это время Елизавета Алексеевна с помощью своей камер‑фрейлины поспешно оделась и отправилась сообщить страшную новость Марии Федоровне. У входа в комнаты императрицы ее встретил пикет и никак не хотел пропускать. После долгих переговоров офицер наконец смягчился и пропустил Елизавету, которая с ужасом пыталась подобрать слова, однако судьба смилостивилась над нею: Мария Федоровна уже знала страшную новость.

Разбуженная и предупрежденная графиней Шарлоттой Ливен, императрица, забыв одеться, бросилась к той комнате, где Павел испустил дух. Но ее не пускали: над трупом теперь работали доктора, хирурги и парикмахеры, пытаясь придать ему вид человека, умершего приличной смертью. Здесь, в прихожей, и нашла свою свекровь Елизавета. Мария Федоровна, окруженная офицерами во главе с Бенигсеном, требовала императора. Ей отвечали:

— Император Александр в Зимнем дворце и хочет, чтобы вы туда приехали.

— Я не знаю никакого императора Александра! — кричала Мария Федоровна. — Я желаю видеть моего императора!

Она уселась перед дверьми, выходящими на лестницу, и заявила, что не сойдет с места, пока не увидит Павла. Похоже было, она не сознавала, что мужа нет в живых. Потом вдруг она вскочила — в пеньюаре и шубе, наброшенной на плечи, и воскликнула:

— Мне странно видеть вас неповинующимися мне! Если нет императора, то я ваша императрица! Одна я имею титул законной государыни! Я коронована, вы поплатитесь за неповиновение!

И опустилась на стул, шепча, словно в забытьи, на немецком языке, на коем всегда предпочитала изъясняться:

— Я хочу царствовать!

Эти слова то и дело вырывались у нее, вперемежку с причитаниями по убитому.

В комнате беспрестанно толпился народ. Люди приходили, уходили, прибывали посланные от Александра с требованиями к жене и матери немедля прибыть в Зимний, но Мария Федоровна отвечала, что уедет, лишь увидав Павла. С ней уже и говорить перестали!

В ту ночь в Михайловском дворце вообще был ужасный кавардак. Елизавета, которая от усталости и потрясения была почти на грани обморока, вдруг ощутила, как кто‑то взял ее за руку. Обернувшись, она увидела незнакомого ей, слегка пьяного офицера, который крепко поцеловал ее и сказал по‑русски:

— Вы наша мать и государыня!

Она только и могла, что слабо улыбнуться этому доброму человеку, потом тихонько заплакала, впервые поверив, что все, может быть, еще кончится хорошо и для нее, и для Александра, и для России.

Наконец между шестью и семью часами утра Мария Федоровна и Елизавета отправились в Зимний дворец. Там Елизавета увидала нового императора, лежавшего на диване, — бледного, расстроенного и подавленного. Мужество сменилось у него новым приступом слабости, изрядно затянувшимся.

Александр бормотал, хватая руки жены своими ледяными, влажными пальцами:

— Я не могу исполнять обязанности, которые на меня возлагают. У меня нет на это сил, пусть царствует, кто хочет. Пусть те, кто исполнил это преступление, сами царствуют!

Елизавета покосилась на Палена, стоявшего в амбразуре окна, и увидела, как тот передернулся. Она почувствовала, как глубоко оскорблен этот человек — оскорблен за себя и за тех, кто обагрил руки в крови ради Александра, ради ее слабохарактерного супруга. Она поняла, что ей предстояло быть сильной за двоих — за себя и за мужа.

И Елизавета начала говорить, шептать, увещевать, твердить — предостерегать Александра от тех ужасных последствий, которые могут произойти от его слабости и необдуманного решения устраниться. Она представила ему тот беспорядок, в который он готов был ввергнуть империю. Умоляла его быть сильным, мужественным, всецело посвятить себя счастью своего народа и смотреть на доставшуюся ему власть как на крест и искупление.

Тем временем Мария Федоровна объявила среди погребальных хлопот, что не желает расставаться со своим штатом императрицы, не даст ни единого человека и вскоре вытянула из сына согласие, что придворные будут одинаково служить и ей, и ему. Она истерически потребовала, чтобы с этого времени статс‑дамы и фрейлины получали шифры[2] обеих императриц, ибо она ничего не хотела уступить Елизавете! Это было вещью неслыханной и даже смешной с точки зрения придворного этикета, однако в то время мать всего могла добиться от своего сына, и она не упускала случая. Стоило Марии Федоровне воскликнуть трагическим голосом: «Саша! Скажи мне: ты виновен?!» — как император становился мягким воском в ее руках. И Елизавета почувствовала, что краткие минуты полного доверия и дружбы, которые установились между ней и мужем и внушили ей надежду на счастье, уже истекли.

Она горько пожалела об этом, совершенно забыв, что переворот не только сделал императором Александра. Он и ее, великую княжну Елизавету Алексеевну, сделал императрицей!

Но это не принесло ей счастья.

Государственные дела всецело поглотили нового императора. И, как это ни странно (а может быть, как раз вполне объяснимо!), одновременно с императором Александром родился и великий любовник. Однако, увы, не жена привлекла его пробудившуюся, самоуверенную чувственность, не жена, которая всю жизнь ждала от него именно страстной, плотской любви. Эта любовь у Александра всегда была направлена только на других женщин.

Можно сказать, что пробудила эту чувственность любовь к прусской королеве Луизе. Это была необыкновенно умная и привлекательная женщина. Ей было тогда всего лишь 26 лет — на год больше, чем русскому императору, — у нее были синие глаза и великолепные, пышные пепельные волосы. Александр совершенно сознательно и расчетливо (в интересах союза двух государств!) свел с ума эту красавицу, обделенную общением с поистине умными и обольстительными мужчинами. При этом он и сам чувствовал к ней такое влечение, что, живя с ней в Мемеле в одном дворце, каждую ночь накрепко запирал двери своей опочивальни. И не введи нас в искушение, и избави нас от лукавого!

Симпатию к королеве Луизе русский император хранил в своем сердце всю жизнь. А в 1814 году Александр обратил внимание своего брата Николая на подрастающую дочь Луизы — Фредерику‑Луизу‑Шарлотту‑Вильгельмину, он тогда как раз искал невесту при иностранных дворах, которая и стала его женой, получив в православном крещении имя Александры Федоровны.

Однако нежная страсть к королеве Луизе не мешала Александру без раздумий вступать в связи с другими дамами. Среди прочих была графиня Мария Алексеевна Бобринская, двоюродная сестра Александра (внучка Екатерины Великой и Григория Орлова, дочь их сына Алексея). Она была замужем за князем Сергеем Николаевичем Голицыным, старалась хранить ему верность, так что связь ее с императором оказалась хоть и бурной, но не долгой.

Была у него и любовная история с некоей купчихой Бахаратовой, в объятиях которой Александр утешался, когда его отвергла загадочная мужененавистница и секретный агент России Анна де Пальме.

Потом случился роман со знаменитой актрисой мадемуазель Жорж, шпионкой Наполеона, изображавшей его невинную жертву, которую Александр уступил позже брату, но она разочаровала его, а затем мадемуазель отбыла в Париж.

Но и этих, и всех прочих доступных и недоступных красоток затмила звезда Марьи Антоновны Нарышкиной — наилюбимейшей любовницы государя.

Это была та самая польская красавица, дочь несчастного князя Святополк‑Четвертинского, которую некогда привезли в Россию по приказу императрицы Екатерины. Сказать, что она была красива, — значило ничего не сказать. Всякое описание ее бледнело перед реальностью. При виде ее мужчины цепенели, столбенели и немели. Однако их оцепенение меньше всего интересовало Марью Антоновну, которая предпочитала мужчин смелых. Она и сама была смела в манерах и в любви, истинная Аспазия, как назвал ее в своих стихах Державин. Супруг, князь Дмитрий, в свою очередь оказался истинным Амфитрионом[3], особенно когда на жену обратил внимание всемогущий «Зевс» — император.

Александру было известно о том, что до него Нарышкина дарила своей благосклонностью очень многих мужчин, и о том, что у него были «заместители» во время их связи. Как‑то раз Александр застал у нее любовника! Это был генерал‑адъютант граф Адам Ожаровский, друг императора. При виде государя он ринулся спасаться в самое пошлое место — в платяной шкаф. Александр вынул его оттуда и патетически проговорил:

— Ты похитил у меня самое дорогое! Тем не менее я буду с тобой и дальше обращаться как с другом. Твой стыд будет моей местью!

Жест был благородный — и вполне объяснимый. Александр не в силах был не только расстаться, но и поссориться с Марьей Антоновной. Его любовь к ней еще возросла, когда Нарышкина забеременела. Говорят, она родила от императора троих детей, из которых он особенно любил старшую — Софью.

Мария Антоновна была красива, очаровательна, обворожительна, однако доброй и великодушной ее мог бы назвать только сумасшедший. Одним из ее наиболее излюбленных развлечений было пойти на бал к императрице и, осведомившись о здоровье ее величества, пожаловаться на то, что она, Нарышкина, опять беременна.

Елизавета прекрасно знала, от кого могла быть беременна красавица Нарышкина. Это было даже предметом шуток в «узком кругу». Так, например, когда Александр однажды спросил у князя Дмитрия:

— Как поживают ваши дети? — тот ничтоже сумняшеся ответил:

— Ваши дети поживают очень хорошо.

Эти милые шутки могли развеселить кого угодно, но только не императрицу!

Никогда в жизни она не ощущала себя такой одинокой. Рассказывали, что раньше русские государи отправляли неугодных жен в монастыри (эта участь, между прочим, была многолетним кошмаром для Екатерины Второй) С тех пор времена изменились, конечно, однако Елизавета, умирая от скуки, тоски, женской заброшенности, думала, что ее нынешнее существование ничем не лучше монастырского заточения. Она была убеждена, что теперь ее ожидают только унылое одиночество и увядание, как вдруг на этом тусклом небосводе мелькнула такая яркая звезда, что жизнь Елизаветы озарилась новым светом.

Она полюбила. Это была счастливая любовь, потому что избранник был и достоин любви, и обожал императрицу… но она оставалась императрицей, пусть и забытой мужем.

У императрицы могла быть только тайная, запретная любовь!

Ее избранником стал штаб‑ротмистр кавалергардского полка Алексей Охотников. А впрочем, это она была его избранницей, ибо Алексей первый влюбился в эту милую и обольстительную женщину. Елизавета замечала настойчивые взгляды, которые устремлял на нее красивый черноглазый кавалергард, однако ее самолюбие было настолько уязвлено похождениями мужа, что она сначала предполагала, что Алексей смотрит на нее с издевкой. Не скоро она разглядела в его глазах обожание.

Помогла его родственница, бывшая фрейлина Елизаветы, княгиня Наталья Голицына, в девичестве Шаховская, которая была кузиной Алексея и опекала провинциала, приехавшего из Воронежа в столицу в поисках счастья. Первое время Алексей трудился в Сенате на должности регистратора, а потом деверь пристроил его в кавалергардский полк. Труда особого это не составило — именно таких редкостных красавцев туда и принимали. Алексей страстно желал эту женщину, императрицу — и в конце концов добился ее, как ни трудно было устраивать тайные свидания. Да и когда Алексей снял дом на Сергиевской улице, проще стало ненамного, ибо Елизавете невероятно сложно было вырваться из дворца и приехать на свидание к любимому.

Да, она тоже полюбила Алексея и впервые за много лет почувствовала себя истинно счастливой. Они писали друг другу письма, пряча их в самых неожиданных местах дворца, они испепеляли друг друга огненными взорами и обжигали мимолетными прикосновениями, якобы случайно встречаясь то тут, то там, в коридорах и на лестницах… Алексей был именно тот мужчина, о котором она мечтала всю жизнь, каким так и не стал для нее муж, император!

Все это кончилось тем, чем и должно было кончиться. Елизавета поняла, что беременна.

Поскольку государь давно не навещал опочивальню своей жены, беременна она могла быть лишь от своего любовника.

Она так сильно любила Алексея Охотникова, что какие‑то соображения чести, расчета перестали для нее существовать. Если бы она могла покинуть дворец, исчезнуть, уехать за границу, чтобы там соединиться со своим возлюбленным, она была бы счастлива, даже если бы ее имя и было покрыто позором. Поэтому Елизавета отправилась к мужу, рассказала о случившемся и попросила отпустить ее, дать ей свободу: развестись или хотя бы просто разъехаться с ней.

Однако она не учла, что ее позор будет означать позор ее супруга — императора. Разумеется, Александр не отпустил ее. Но и не начал проклинать ее, требовать избавиться от ребенка. Он ведь и сам был виноват перед женой. Он объявил, что ребенок Елизаветы — это его дитя. И хоть мало кто верил этому, злые языки вынуждены были умолкнуть.

Среди тех, кто умолк, но возмущаться не перестал, был великий князь Константин — брат Александра. Сам величайший распутник, он начал презирать и ненавидеть Елизавету. И вот в октябре 1806 года нанятый им убийца ударил ножом Алексея, когда тот вечером возвращался из театра.

Удалось скрыть случившееся: слуги Алексея были убеждены, что барин пострадал на дуэли, а ведь дуэли были запрещены. Поэтому слуги смолчали. Его лечил полковой врач, к нему приезжал лейб‑медик Елизаветы, однако все было напрасно: спустя три недели Алексей умер. Накануне смерти в дом на Сергиевской приехала Елизавета, бывшая на последних днях беременности. Она поняла, что любимый ее скоро покинет, надежды нет. Она оставила ему на память прядь своих волос, которая была похоронена вместе с Алексеем.

Спустя три дня после смерти Охотникова Елизавета родила дочь. Поскольку девочка была объявлена ребенком Александра, о ее рождении возвестили народу залпы пушек Петропавловской крепости. Теперь все счастье Елизаветы заключено было в этой девочке, которую звали так же, как мать. Однако она не прожила и двух лет и умерла от внутреннего воспаления: лейб‑медик императрицы, который не смог в свое время вылечить Охотникова, не смог спасти и его дочь.

Маленькую девочку хоронили со всеми почестями, которые подобали великой княжне, а Елизавета жалела только об одном: что не может умереть тоже.

Да, жизнь пока еще держала ее на плаву, словно утлую, никому не нужную лодчонку. Она не жила — она выполняла какие‑то необходимые жизненные обязанности, бродила по дворцу, словно бесплотная, тихая тень…

Потом грянула Отечественная война.

Двор оставался в Петербурге, прислушиваясь к известиям с фронтов. Мария Антоновна Нарышкина с детьми отъехала подальше от обеих столиц. Царская семья не держала ничего подобного и в мыслях.

Теперь Елизавета приказывала подавать себе чай в кружке, на которой было написано: «Я русская и с русскими погибну».

Тактика отступления и заманивания врага, избранная главнокомандующим Барклаем‑де‑Толли, который вполне понимал слабость и неорганизованность армии, возмущала наших бравых военных. Барклай был сменен на Михаила Илларионовича Кутузова.

При дворе настроения царили самые разные. Сомневаться в победе было никак нельзя, Елизавета делала что могла, пытаясь поддержать мужа. Она создала женское патриотическое общество помощи увечным воинам и семьям, обездоленным войной. Она уверяла, что французы непременно погибнут в снегах России. Тем самым Елизавета, не отдавая себе отчета, признавала, что армия русская с противником не справится, что надежда только на Господа Бога и русский мороз…

Муж ее именно в это время тоже истово уверовал в Бога. Душевное состояние его и дела страны были настолько плохи, что он последовал совету старинного друга, Александра Николаевича Голицына, обер‑прокурора Синода, и принялся искать утешения в Библии…

После сражения при Бородине, в котором потери нашей армии составили сорок тысяч человек, Кутузов понял, что войскам нужна передышка, и оставил Москву.

Первопрестольную спалили.

15 сентября 1812 года в Петербурге попытались отпраздновать очередную годовщину коронации Александра. Однако полиция не исключала, что царя придется охранять не от переизбытка поздравляющих, а от недовольной толпы. Именно его считали виновным за все: за плачевное состояние армии, за бездарность главнокомандующих, за лень и трусость… может быть, его презирали за то, что французов вел в сражения их император, в то время как русский император отсиживался в столице и с трепетом ждал вестей с фронта!

Александр был предупрежден о настроении народа и отправился в Казанский собор не верхом, как обычно, а в карете с женой и матерью. Они охотно прикрыли его своими юбками, поскольку обе если и не любили, то весьма жалели своего перепуганного мужа и сына.

В соборе собралась толпа, и Елизавета, которая отлично помнила предыдущие празднования, вдруг ужаснулась тишине — отчужденной тишине, которая царила вокруг. Можно было слышать шаги царской семьи по мраморным плитам пола. У Елизаветы было такое чувство, будто они все идут среди охапок сухого хвороста, и довольно малейшей искры, чтобы окружающее пространство воспламенилось. У нее подгибались ноги. На Александра было страшно смотреть. Казалось, еще мгновение — и его спина согнется, он рухнет на колени и начнет биться лбом об пол, вымаливая прощение у народа.

И вдруг Елизавета ощутила, что вернулись странные чувства, которые влекли ее к мужу в ночь переворота, когда взрослый мужчина вел себя как испуганный мальчик. Она стиснула ледяные, дрожащие пальцы Александра с такой силой, что он вздрогнул от боли — и нашел в себе силы распрямиться и принять привычный величавый вид.

Странным образом всем стало легче.

Но если Елизавета думала, что муж будет ей благодарен за поддержку, то она ошибалась. Много лет потом он не мог ей простить то, что снова она видела его, в минуту слабости, снова оказалась сильнее!

15 октября пришли вести о победе под Тарутином, и общественное мнение начало меняться к Александру и к Кутузову. Однако из ста тысяч русских воинов, выступивших в поход после Тарутина, дошло до Березины только сорок тысяч человек.

Теперь дело было за малым — освободить Европу от Бонапарта. Союзным войскам это удалось сделать блистательно, и 18 марта 1814 года они вошли в Париж.

За спиной у Александра лежала сожженная Москва и разоренная страна. Впереди — цветущая, прекрасная Франция, наполненная награбленными богатствами всего мира. Россия ждала, что он заставит Францию возместить военный ущерб.

Где там! Александр вел себя как светский щеголь, у которого деньги из карманов сыплются. Он вел себя, как павлин, который распускает свой роскошный хвост и любуется собой во всякой придорожной луже. Вызвано это было в равной степени желанием произвести впечатление на союзников — и на красивую женщину. На сей раз пассией Александра сделалась бывшая императрица, разведенная жена Наполеона Жозефина де Богарнэ Бонапарт.

И она, и ее дочь Гортензия, экс‑королева Голландии, с ужасом ждали появления русских. Каково же было их изумление, когда они увидели русского императора, который не знал толком, кому из двух дам — матери или дочери — оказать свое благосклонное внимание!

Жозефина была очень даже недурна. Когда Александр узрел эту роскошную фигуру, подчеркнутую легким газовым платьем, окруженную благоуханием фиалок, словно облаком… Когда увидел эту великолепную женщину, ради любви к которой Наполеон овладел Францией, Александр увлекся не на шутку.

Жозефина, в свою очередь, делала все, чтобы вскружить его легкомысленную голову. Ей это удалось сделать блистательно.

Однако воспользоваться плодами своей ошеломляющей победы Жозефине, увы, не пришлось. Она простудилась во время катания с новым поклонником в коляске. Александр был в мундире, а его очаровательная визави — в легком газовом платье… Спустя несколько дней, 18 мая, Жозефина умерла. Насчет этой смерти ходили разные слухи. Говорили, что дело тут не в простуде, а в яде, который подсунул Жозефине Талейран…

Это была темная история, расследованием которой Александр не занимался. Похоронив Жозефину при огромном стечении народа и почетном эскорте русской гвардии, он плотно приступил к Гортензии. Впрочем, дела вскоре увлекли его из Парижа. Впереди был Венский конгресс, на котором должна была решиться судьба послевоенной Европы.

В Вене он встретился с женой, ибо присутствие императрицы было необходимо по протоколу. Здесь же Елизавета, спустя пятнадцать лет, вновь увидела человека, который доставил ей когда‑то столько горя. Это был князь Адам Чарторыйский.

В свои 45 лет он был все еще холост и по‑прежнему страстно влюблен в Елизавету. Она изменилась, конечно, однако при виде ее все прежние чувства снова вспыхнули в сердце пана Адама. Очарование Елизаветы, ее ангельская душа еще раз поработили его. Иногда его лицо, впрочем, омрачалось ревностью. Не к Александру, нет! О нелюбви к нему Елизаветы он был прекрасно осведомлен. Ревновал Чарторыйский к памяти Алексея Охотникова, так и не забытого Елизаветой.

Смешно все это казалось Елизавете, а впрочем, очень мило Она с удовольствием окунулась в мир воспоминаний, в мир обожания… Однако светлые чувства были изрядно затемнены слухами, которые долетали до нее со всех сторон. Слухи эти касались поведения Александра, и хоть Елизавета уже привыкла быть брошенной женой, а все же такого эпатажа она не ожидала даже от своего мужа.

Александр пустился во все тяжкие! Отчасти это было вызвано тем, что в Париж приехала также и Нарышкина (разумеется, в сопровождении своего великодушного Амфитриона), вокруг которой тотчас же начали увиваться мужчины. Как всегда. Однако теперь она не старалась соблюдать необходимый декорум уважения к своему венценосному любовнику, и это разозлило Александра до крайности. Он решил утешиться в другом месте. Точнее, в других местах.

Сначала это была Юлия Зичи — поразительная красавица, а также ее сестра Софья. Затем — княгиня Багратиони, вдова Петра Ивановича Багратиона, героя Бородина, бывшая одновременно любовницей Меттерниха, с которым у Александра были очень непростые отношения, так что он весьма порадовался наставить австрийскому канцлеру рога. Тут же русского императора атаковала и взяла штурмом и другая любовница Меттерниха — герцогиня Саган. За ней последовала графиня Эстергази… А впрочем, может быть, все это происходило в ином порядке. Не суть важно. Главное, что этот список можно было еще долго продолжать. В Вене даже родилось очаровательное обобщение: «Баварский король ест все подряд, нюрнбергский король пьет все подряд, а русский царь любит всех подряд!»

Этот приступ любвеобилия люди воспринимали по‑разному. Кто‑то восхищался, кто‑то негодовал. А Елизавета холодно и отстраненно, не без издевки, думала, что Александр напоминает голодного человека, который знает, что скоро будет вовсе лишен пищи, и торопится наесться впрок.

Именно она, знающая своего мужа как никто другой, оказалась права.

Между прочим, среди дам, с которыми общался Александр в Вене, оказалась некая баронесса Юлиана Криднер. Ее знали как теософку, которая якобы была подвержена мистическим озарениям и способна общаться с потусторонним миром. Александр в последнее время тоже ударился в мистицизм. Просто читать Библию и находить в ней утешение для него уже было мало. Он хотел проникнуть в темные места священной книги, он жаждал более глубоких познаний. Юлиана Криднер с первых минут встречи принялась упрекать императора за то, что жизнь его полна тщеславием и суетностью, что совесть его дремлет, лишь изредка пробуждаясь, что он не способен на истинное раскаяние перед Христом, а ведь только это дает человеку покой при жизни и после смерти. Он не осознал всей глубины своих грехов, а до той минуты обрести душевный мир будет невозможно!

Александр выслушал ее очень внимательно. Все, что говорила баронесса, как нельзя больше отвечало его внутреннему состоянию. Он‑то знал, что всепоглощающее распутство — не что иное, как последняя, паническая попытка скрыть от самого себя те изменения, которые происходили во всем его существе. Но то, чего от него требовала Юлиана, предполагало полную отрешенность и забвение всех государственных дел. Как ни был слаб Александр, он продолжал оставаться императором и осознавать свой долг перед Россией и Европой. Ну и страх показаться слабым продолжал терзать его.

Покаяние было пока что отложено. До лучших времен.

И вот уже создан Священный Союз, Александр вернулся в Россию. Заодно он устроил брак своего брата Николая с Шарлоттой, дочерью прусской королевы Луизы, и теперь уповал на рождение в этой семье наследника. Вообще Шарлотта, вернее, Александра Федоровна, всем очень нравилась. Николай называл ее маленькой птичкой, и она своей легкостью очаровывала с первого взгляда… затмевая императрицу, которая рядом с юной великой княгиней казалась какой‑то серой, почти бесплотной тенью. Ехидные фрейлины великой княгини порою сравнивали императрицу со злой и старой гувернанткой: «Такая серая, унылая, противная…»

А между тем… между тем ей продолжали поклоняться мужчины. Ее красота, облик несчастной, трагической героини будоражил чувства тех, кто жил более в воображении, чем в реальности.

На лире скромной, благородной,
Земных богов я не хвалил
И силе в гордости свободной
Кадилом лести не кадил.
Свободу лишь учася славить,
Стихами жертвуя лишь ей,
Я не рожден царей забавить
Стыдливой музою моей.
Но, признаюсь, под Геликоном,
Где Касталийский ток шумел,
Я, вдохновленный Аполлоном,
Елисавету втайне пел.
Небесного земной свидетель,
Воспламененною душой
Я пел на троне добродетель
С ее приветною красой.
Любовь и тайная свобода
Внушали сердцу гимн простой,
И неподкупный голос мой
Был эхо русского народа.

«Неподкупный голос Пушкина», которому принадлежат эти стихи, в данном случае не имеет никакого отношения к «свободолюбивым чаяниям русского народа», как принято выражаться. Здесь нет и мысли об этом. Елизавету странно, тихо, покорно и восторженно любила Россия; именно она была сокровенной страстью Пушкина, героиней многих его стихов. Елизавета в 1811 году присутствовала на открытии Царскосельского лицея — и поразила воображение пылкого мальчишки с африканской кровью.

Такое впечатление, что он любил ее всю жизнь — вернее, тайно обожал. Разумеется, он ее «втайне пел», как еще можно обожать небожительницу‑императрицу?!

Может быть, Елизавета знала об этом. Возможно, это радовало ее. А может, ей было уже все безразлично, кроме собственного душевного покоя, который она, как это ни странно, обрела теперь… рядом с мужем.

И это было взаимное обретение.

Александра в эти годы постигло два страшных удара. Первым был полный и абсолютный разрыв с Марьей Антоновной Нарышкиной.

Она в 1813 году родила сына Эммануила и была счастлива, что подарила государю наследника. Нарышкина надеялась, что Александр усыновит мальчика, как прежде удочерил Софью. И тогда… кто знает, какая ослепительная судьба ждет Эммануила! Он вполне может стать императором!

Ошалев от своих ослепительных мечтаний, Нарышкина почувствовала себя воистину всемогущей и дала себе полную волю. Ни от кого не таясь, она завела бурный роман с князем Гагариным. Это случилось в Италии, во Флоренции, однако скандал разразился столь оглушительный, что дошли слухи до России. И эта история положила предел терпению Александра, которому осточертело слыть рогоносцем в глазах всего мира.

Любовники расстались. Эммануил так и остался сыном князя Нарышкина.

И тут случилась трагедия — умерла накануне своей свадьбы любимая, обожаемая дочь Александра Софья. Так же, как некогда Лизонька, дочь Охотникова, Софья пала жертвой врачей‑шарлатанов. От воспаления легких ее, по настоянию матери, лечили «магнетизеры»…

Александр был вне себя от горя. Его утешала та, которая хорошо знала, что это такое — потеря любимого ребенка. Но Александр был подавлен не только смертью дочери. Можно сказать, он стоял в эти дни у гроба всех своих мечтаний и надежд. Он понял, что не справился с властью, которую взял однажды — в ночь переворота. Россия была слишком велика и непостижима, он вдруг осознал, что править этой страной так, как управляют своими небольшими, предсказуемыми, послушными и цивилизованными странами европейские монархи, — невозможно. А иначе он управлять не умел. Его страна чего‑то хотела от него, чего‑то ждала, требовала… чего?!

Он больше ничего и никому не способен был дать.

Он сломался. Так ломается дерево, которое все считали крепким и которое гнулось как только могло. Ну вот и не разогнулось однажды. Его никто не понял бы, кроме Елизаветы.

Эти два человека, которые не могли быть счастливы вместе, когда весь мир лежал у их ног, вдруг нашли друг друга во дни горестей, сомнений и неуверенности.

Впрочем, Елизавета всегда умела поддержать Александра в тяжелую минуту. Но прежде это вызывало у него взрыв оскорбленного самолюбия — теперь же он был благодарен ей.

Это была не любовь — это была дружба, которая иной раз крепче любви. Получается, императрица Екатерина Великая не так уж сильно ошиблась, когда предназначала их друг другу?.. Вот только встретились они слишком рано…

Именно Елизавете Александр сообщил первой, что намерен отречься от престола. Именно ей он открыл, что скоро уйдет из жизни, и сообщил, как это произойдет.

Они вместе уехали осенью 1825 года в Таганрог, откуда Александр больше не вернулся.

То есть он вернулся — в гробу, изменившийся до неузнаваемости. Сослались на то, что бальзамирование тела было проведено неумело. Через два десятка лет вдруг откуда ни возьмись появились слухи о том, что Александр вовсе не умер, а дожил свой век под личиной старца Федора Кузьмича.

Через полгода после смерти мужа, в мае 1826 года, умерла Елизавета. Она возвращалась в Петербург из Таганрога, где тоже тяжело заболела. Умерла в Белеве — одна, без родных. Мария Федоровна, отправившаяся ей навстречу, доехала только до Калуги.

Сохранился посмертный портрет Елизаветы. На нем она не очень‑то похожа на себя прежнюю. С другой стороны, какое может быть сходство между жизнью и смертью?..

Когда после похорон взялись перестраивать ее покои, в одном из шкафов нашли тайник. Там были детские вещи, портрет красавца с колдовскими черными глазами и несколько писем, исполненных любви и страсти. Они лежали в черной шкатулке. Это была последняя память о романе Елизаветы и Алексея Охотникова.

Императрица Александра Федоровна была в шоке, увидев все это и прочитав письма. Николай Павлович, отношение которого к Елизавете всегда было исполнено того же тайного обожания, что и у многих других мужчин, бросил шкатулку с письмами и все прочее в огонь. Это отнюдь не было жестом злым или раздраженным. Это была попытка спасти ее память… слишком много легенд и сплетен клубилось вокруг имени Елизаветы и при ее жизни, и после смерти!

Однако… однако положить конец слухам все же не удалось.

Матушка Варвара отошла от смертного одра послушницы, известной как Вера Молчальница, и искоса взглянула на сестру Меланию, которая смотрела на усопшую с такой жалостью. И еще что‑то было в ее глазах… восторг, обожание, изумление?

«Да нет, не может быть, — подумала Варвара. — Откуда ей знать, что перед ней лежит та, которая еще при жизни сделалась поэтическим и таинственным преданием — и останется тайной даже после смерти? Этого не знает никто. И никто не узнает. Я никому не скажу!»