/ / Language: Русский / Genre:love_history / Series: Преступления страсти. Месть за любовь

Жемчужина страсти (Маргарита Наваррская, Франция)

Елена Арсеньева

«Возлюбленных все убивают», — сказал однажды Оскар Уайльд и этими словами печально и гениально сформулировал некое явление, которое существовало столетия до него и будет, увы, существовать столетия после. Будет существовать всегда, доколе есть на свете любящие и любимые, потому что не всегда любовь обоюдна и не всегда приносит она только счастье. Человек — существо несовершенное. И, к сожалению, не слишком-то доброе. Если он обижен тем, что его недооценивает любимая или любимый, если на его чувства не отвечают, он склонен озлобляться, а порою и мстить.

Месть за поруганную любовь — преступление ли это? Разве не следует наказать того, кто предал тебя, кто изменил?.. Во все времена каждому покинутому человеку кажется, что его страдания самые тяжелые, а обидчик — невиданный доселе злодей. Имена жестоко отомстивших за свою любовь, а также пострадавших за нее у всех на слуху: прекрасная Маргарита Наваррская; тайные супруги Абеляр и Элоиза; не вынесшая позора жена князя Андрея Боголюбского — Улита; безответно влюбленная в русского мужа, и отомстившая ему за это, царица Тамара… Да, возмездие вершилось. Но всегда ли мститель получал истинное удовлетворение?


Елена Арсеньева

Жемчужина страсти

(Маргарита Наваррская, Франция)

Ее имя значит по-гречески — жемчужина. Но цветок маргаритка, тезкой которого она была, французы используют так же, как мы — ромашку. На нем гадают о любви, отрывая лепесточки и приговаривая: «Немножко, очень, страстно, безумно…»

Все эти слова вполне применимы к героине нашей любовной истории. Немножко, очень, страстно, безумно… Королева Марго была преданной — каких мало! — служительницей Афродиты или Венеры, воскурявшей ей фимиам преданно и верно. Однако Афродита (как и Венера!) умеет отомстить тем из своих жриц, которые…

Но об этом — ниже!

Марго было не более одиннадцати, когда, казалось, какой-то нестерпимый огонь начал сжигать ее изнутри. Она так посматривала на лиц противоположного пола — на мальчиков и на взрослых мужчин, — что окружающие не могли не забеспокоиться. Историк Брантом уверяет, будто «Екатерина Медичи, видя, что у дочери слишком горячая кровь, принялась давать ей с любой едой сок барбариса, который во Франции зовется кислицей». Но, видимо, средство годилось для всех, кроме Марго, а на нее оно никак не подействовало: спустя самое малое время у нее появились два любовника — Антраг и Шарен. История умалчивает, кто оказался первым, известно лишь, что уже на заре своего истового служения Венере Марго показала столько усердия, что довела Антрага до преждевременной кончины. Да-да, юноша просто не выдержал буйного темперамента принцессы! Тогда она соблазнила придворного по имени Мартиг, сделав его третьим в своем списке. Она была еще ребенком внешне, однако, если ей приходило в голову завлечь мужчину, она устремляла на него столь пылкий взор, что разум в голове человека просто таял, оставалось одно лишь неистовое желание: как можно скорей схватить принцессу в охапку и свалиться с ней на ближайшее ложе. К слову сказать, кое-какие внешние приличия соблюдать Марго все же приходилось, поэтому иногда нельзя было искать самое ложе… тогда она отдавалась стоя, что научилась делать весьма ловко. Кто-то из женщин сочтет позу не слишком удобной, но Марго находила в ней массу удовольствия. А впрочем, в том-то и состоял ее счастливый дар, что она находила массу удовольствия во всех позах без исключения!

Если кому-то взбредет в голову упрекать юную Марго в развращенности, пусть он вспомнит, в какой среде произрастала сия маргаритка. Отец ее, король Генрих II, мог, конечно, служить примером высокой нравственности — но лишь в том смысле, что всю жизнь любил и обожал одну женщину… к несчастью, не жену свою и мать Марго, королеву Екатерину Медичи, а прекрасную Диану де Пуатье. Матушка Марго тоже не пренебрегала адюльтером. Правда, с ее интимными историями не было связано таких легенд, как с романом короля, зато Екатерина умудрилась сделать разврат средством государственной политики, создав из первостатейных шлюх-красавиц так называемый Летучий эскадрон, обросший в веках легендарной славой (девицам ее Летучего эскадрона предписывалось без разговоров следовать самым первобытным инстинктам мужчин, да и своим собственным…). Поэтому и Марго находила вполне естественным следовать своим инстинктам и забираться в постель к молодым людям, которые ей нравились.

Любовь, плотская любовь для Марго была вовсе не грехом, а удовольствием и счастьем, и она отдавалась зову плоти радостно, не ведая стеснения. Слишком рано отведав запретный плод, она то, что было связано с постелью, воспринимала просто, все было позволительным, и в самых, казалось бы, необычных галантных ситуациях она не испытывала никакого смущения.

Вот так просто и естественно в пятнадцать лет она и стала любовницей трех своих братьев: Карла, Генриха и Франсуа.

Звучит ужасно, но это исторический факт, подтвержденный, к примеру, таким беспристрастным бытописателем, как Агриппа д’Обинье. Впрочем, подтверждение имеется и самой Маргариты, выражавшей в своих мемуарах недовольство средним братом после того, как он стал королем Генрихом III: «Он жалуется, что я провожу время в занятиях любовью, вот это да! Он что, забыл, что первым уложил меня?»

Между прочим, Клеопатра тоже грешила со своим братом Птолемеем, да и Цезарь не обходил вниманием сестру свою… А если вспомнить примеры из любовного опыта многочисленных жителей Олимпа — богов-кровосмесителей или, скажем, божеств Севера…

Марго считала себя если и не вполне богиней, то уж полубогиней-то во всяком случае, а потому позволяла себе не стесняться.

Когда ей исполнилось восемнадцать, красота ее стала просто-таки сводить мужчин с ума. Они были готовы на все, чтобы заполучить в свои объятия эту брюнетку с глазами цвета черного янтаря. Ее глаза способны были одним своим взглядом воспламенить все вокруг! Кожа ее была такой молочной белизны, что Марго из желания похвастаться, да и забавы ради, принимала своих любовников в постели, застеленной черным муслином, но она и днем виртуозно умела подчеркнуть свою ошеломляющую внешность.

«Ее красиво-причудливые одеяния, ее украшения, — пишет Брантом, — приводили к тому, что все вокруг в нее влюблялись, и ни одно платье не осмеливалось скрыть ее великолепную грудь из опасения обеднить то прекрасное зрелище, которое открылось миру; потому что никогда еще человеческому взору не приходилось созерцать ничего красивее, белее, полнее и телеснее того, чем обладала Маргарита. Большинство придворных буквально обмирали при виде такого богатства, в том числе и дамы из самого близкого ее окружения, коим разрешалось поцеловать ее от избытка восхищения».

Следует сказать, что Марго была чувствительная девушка и любила декорировать чувственность — чувствами.

Например, она была безумно влюблена в своего кузена герцога Генри де Гиза. Ему испонилось двадцать, он был высок, статен и славился красивым лицом, обрамленным роскошными белокурыми волосами. Спустя некоторое время красоту его несколько подпортит шрам, полученный от шпаги наемного убийцы, но пока Генрих был воистину ослепителен. И ему удалось ослепить Марго. Они очень подходили друг другу по темпераменту и полному отсутствию какой бы то ни было стыдливости. По словам историка, они отдавались любовным играм там, где их настигало желание, будь то в комнате, в саду или на лестнице. Однажды их застали даже в одном из луврских коридоров, где они занимались, так сказать, вселенским грехом…

Король Карл IX, старший брат Марго, ничего не знал об их романе, пока его приближенный дю Гаст, известный, кстати, своей просто-таки патологической склонностью к доносительству, не подал ему однажды письмо. То было любовное послание Маргариты герцогу де Гизу, и оно не оставляло ни малейшего сомнения относительно характера отношений между корреспондентами.

Король ненавидел де Гиза за ум и широкую образованность, а еще больше — за неотразимую внешность. В припадке невероятной ревности он помчался к Екатерине Медичи.

— Читайте, — сказал он.

Королева-мать сама была интриганка и во всем видела интриги. Другая женщина разбранила бы распутницу-дочь, а она воскликнула:

— Это преступное оскорбление Вашего величества! Де Гиз хочет хитростью и обманом пробраться в королевскую семью!

Послали за Маргаритой, и не успела та войти в комнату, как король и мать набросились на нее. Ее били ногами и кулаками, называя «кошелкой, мешком для пожитков, чистильщицей трубок»… Когда Марго вырвалась из их рук, у нее был разбит нос, распухло лицо, растрепанные волосы торчали во все стороны, а одежда была изодрана в клочья. Екатерина, всегда чувствительная к внешним приличиям, схватилась за компрессы и приказала принести теплой воды. Мало того, она еще целый час сама зашивала порванное платье дочери.

Но если высокородная матушка отвела душу и угомонилась, то Карлу IX показалось мало. Он поручил своему сводному брату, бастарду герцогу Ангулемскому, убить герцога де Гиза во время охоты.

Но Марго прослышала про его план, предупредила любовника, и тот остался дома. Несколько недель спустя, желая создать впечатление, что с их связью покончено, Марго убедила герцога жениться на Екатерине Клевской, вдове принца Поркена, давней любовнице де Гиза.

Убедившись, что одна сторона нейтрализована, королева-мать принялась искать мужа не в меру распутной дочери. По ее мнению, принц Наварры, Генрих Бурбон, подходил во всех отношениях… Правда, он был протестант, такими же протестантами были и родители его, Антуан и Жанна Наваррские. Екатерина взялась за дело весьма ретиво. С помощью одной из красавиц Летучего эскадрона был нейтрализован Антуан Наваррский, а Жанну д’Эльбре Екатерина пригласила в Париж, где потихоньку отравила ее, чтобы та не восстанавливала Генриха против католиков вообще и Маргариты в частности.

Кстати, хоть Жанна и испытывала ненависть к католикам, Марго ей, скорее, понравилась. Королева Наваррская писала сыну: «Она красива, рассудительна, любезна, но выросла в гнусной, испорченной среде, где я не увидела ни одного человека, от кого не исходил бы дух развращенности. Я бы не хотела ни за что на свете, чтобы вы приехали сюда и здесь остались. Вот почему я желаю вас женить, с тем чтобы потом вы и ваша жена уехали из этого растленного места. Если до сих пор я думала, что развращенность двора велика, то теперь я увидела, что она безмерна. Здесь не мужчины берут женщин, а женщины — мужчин. Если бы вы здесь оказались, вам бы не удалось от этого ускользнуть, разве что вас спасла бы величайшая милость Божья».

В конце концов 18 августа 1572 года у портика собора Парижской Богоматери произошло странное бракосочетание. Странным оно было потому, что духовенство, желая удовлетворить всех, отслужило торжественную мессу, но так, что она не соответствовала правилам ни одной религии…

Честно говоря, Марго не слишком-то хотелось выходить за неотесанного гугенота. Когда священник задал сакраментальный вопрос о согласии невесты, она даже замешкалась. Но король Карл, который и понимал государственную необходимость брака, и изнывал от ревности к мужчине, который нынче ночью будет владеть его сестрой, решил сорвать злость на Маргарите и ударил ее кулаком по затылку. Едва не закричав от боли, она опустила голову, и священник счел сей жест за знак согласия…

На свадьбу съехалось множество протестантов, которые менее недели спустя, в Варфоломеевскую ночь, все до одного были убиты. И на следующий день после резни Карл IX с хохотом воскликнул:

— А неплохая… у моей толстой Марго. Черт побери, я думаю, второй такой во всем мире не сыщешь: она приманила всех моих мятежных гугенотов.

Ну что же, один из них, Генрих Наваррский, принужден был перейти в католичество, чтобы спасти жизнь, однако не стал менее мятежным. Он плел заговоры вместе с младшим братом Марго, Франсуа Алансонским. В одного из заговорщиков Марго и влюбилась со всем пылом своей неугомонной душеньки, весьма огорченной тем, что ей достался в супруги мужлан, Беарнец (так называли Генриха Наваррского).

Бонифас де Ла Моль числился среди фаворитов герцога Алансонского Это был блестящий танцор на придворных балах и любимец всех дам. «Монсеньор герцог, в услужении у которого он находился, — рассказывает мемуарист Пьер де Л’Этуаль, — дарил его своей дружбой и бесконечными милостями, в то время как королю он был ненавистен по причине некоторых своих особенностей, имеющих отношение скорее к миру любви, чем к миру войны, поскольку данный дворянин прослыл не столько поклонником Марса, сколько усерднейшим почитателем богини Венеры; к тому же он был очень суеверен, очень набожен и от частого посещения месс весь пропах ладаном (так, во всяком случае, говорили гугеноты). Он действительно не ограничивался ежедневным присутствием на мессе, но слушал их по три, а то и четыре в день, бывало и пять, и шесть раз, даже находясь в армии, — явление крайне редкое для людей этой профессии. Если верить слухам, то день, когда он не был на мессе, он считал проклятым днем. Остаток дня и ночь он обычно проводил в занятиях любовью, будучи глубоко убежден, что прослушанная с набожным рвением месса очищает от всех грехов и распутств, которые до сего совершались; знавший об этом его убеждении покойный король часто говорил со смехом, что „тем, кто пожелал бы вести учет развратных деяний де Ла Моля, достаточно сосчитать количество месс, на которых тот присутствовал“».

Марго была точно такой же богобоязненной развратницей, как Ла Моль. Они оказались просто созданы друг для друга!

Однажды Ла Моль увидел Марго, одетую в платье из брокара с большим вырезом, позволявшим «видеть высокую и полную грудь, по которой обмирали все придворные», и, конечно, сразу в нее влюбился. Он совершенно потерял голову и внушил себе, что недостоин внимания красавицы, однако если усердно попросить Пресвятую Деву, то может повезти.

Теперь он целыми днями упорно перебирал четки, даже натер мозоль на указательном пальце. Но ему казалось, что Марго на него и не глядит. Тогда Ла Моль ударился в другую крайность и решил обратиться за помощью к нечистой силе. У королевы-матери служил знаменитый маг и лекарь по имени Козимо Руджиери. Его-то и умолил Ла Моль заняться приворотом королевы Марго.

Мэтр Руджиери вылепил из воска статуэтку, похожую на принцессу, надел ей на голову корону и, взяв виноградную косточку, уколол статуэтку в то место, где должно располагаться сердце. При этом он бормотал какие-то заклинания на древнееврейском…

Обретший уверенность Ла Моль на другой же день кинулся на колени перед Марго и объяснился ей в страстной любви. А между тем он совершенно напрасно тратил столька сил. Маргарита и сама давно заприметила красавца Бонифация и с нетерпением ждала, когда он сделает ей хотя бы малейший намек на свое желание.

И вот прозвучал даже не намек, а целый каскад намеков! Марго немедля дала понять, что готова на все. Спустя час восторженные вопли, доносящиеся из ее покоев, дали всему двору понять, что у королевы Наваррской появился еще один любовник.

Она была потрясена силой его любви. Вспомнила, что о Ла Моле рассказывли, будто он любимчик самой Венеры, оттого и обладает столь непревзойденными мужскими качествами. Теперь Марго была готова поверить, что так оно и есть…

Ла Моль был провансальцем, южанином, а значит, болтуном. Лежа в постели, он рассказал Маргарите о заговоре, который замышлял Генрих Наваррский, и о той важной роли, которую в заговоре должны были сыграть он сам и один из его друзей по имени Коконас, любовник герцогини Неверской.

Маргарита, выслушав признание, ужаснулась. Любовь любовью, но ведь она из королевской семьи! Сестра короля правящего вовсе не желала оказаться сестрой короля свергнутого. И Марго немедля сообщила о заговоре Екатерине Медичи.

Герцог Алансонскнй и король Наваррский были тут же посажены под домашний арест, королевская армия получила приказ выступить против мятежников.

Франсуа всерьез испугался за свою жизнь и бросился в ноги Екатерине. Он рыдал, просил прощения и уверял, что именно Ла Моль и Коконас являлись душой заговора. Генрих Наваррский вообще изобразил дело так, будто Ла Моль его оклеветал.

На Ла Моля и Коконаса пал гнев короля. Им и пришлось заплатить за всех, а больше всего — за любовь к двум принцессам.

В мае 1574 года на Гревской площади им отрубили головы. Тела их были четвертованы и вывешены на городских воротах. Однако наутро головы казненных исчезли.

А ведь дело в том, что герцогиня Неверская и Маргарита, которая понимала, что именно она фактически отправила Ла Моля на смерть, и чувствовала некоторые угрызения совести, послали одного из своих друзей, Жака д’Орадура, выкупить у палача головы казненных. Поцеловав их в охладевшие уста, дамы затем старательно уложили головы в ларцы и на другой день приказали их набальзамировать. Затем, по свидетельству историка, «они наполнили рот каждого убиенного драгоценными камнями, которые те дарили своим дамам при жизни, и обернули головы в свои самые роскошные юбки; потом все было залито свинцом и помещено в деревянные ящики. Наконец с помощью самодельных орудий женщины выкопали две ямы на Монмартре, ведь погибшие были мучениками, и захоронили головы».

Несколько дней Маргарита добросовестно старалась сохранять верность памяти драгоценной пропажи. Она даже носила на вороте своей блузки маленькую головку мертвеца в качестве памятки о любимом. А потом…

Понятно, что сталось потом. Маргарита осталась верна себе, а не памяти о мертвом любовнике.

Но не зря о Ла Моле поговаривали, будто он любимец Венеры. Кажется, богиня была возмущена тем, что красавец погиб из-за женщины, которую любил. И Марго с ужасом начала замечать, что ее чувствительность дала некую слабину.

То есть с чувственностью все обстояло как надо: Марго по-прежнему была готова лечь в постель с первым встречным красавцем и не могла устоять перед зовом природы. Возбуждение нарастало, доводило ее почти до отчаяния, но… прежнего восторга Марго уже не испытывала. Там, где на нее прежде обрушивался водопад наслаждения, она ловила теперь только жалкие крохи. Вся ее жизнь превратилась отныне в погоню за наслаждением, и это было только первой местью, которую уготовила ей разгневанная богиня.

Следующим любовником Марго стал молодой придворный по имени Сен-Люк. Он славился неистощимой мужской силой. Измучив его и измучившись сама, молодая королева познакомилась с красавцем, которого звали Шарль де Бальзак д’Антраг, и стала его любовницей.

Двор тогда находился в Лионе, где праздновал возвращение из Польши Генриха III. Король (Карл) умер, да здравствует король (Генрих)!

Он тоже начал ревновать сестру и решил призвать ее к порядку тем, что сообщил Генриху Наваррскому и о новом любовнике, и о прежнем… вернее, одном из прежних, а именно, о герцоге Анжуйском (данный титул перешел теперь к Франсуа Алансонскому). Король надеялся рассорить между собой руководителей недавнего заговора.

Однако Наваррец был прекрасно осведомлен о поведении своей жены, но ему было наплевать, ведь он и сам без зазрения совести предавался безудержному разврату.

Однако так или иначе слух о предательстве братца Генриха до Марго дошел и заставил ее стать чуть-чуть осторожней. Она совсем не хотела, чтобы ее отправили в монастырь! Несколько дней молодая королева вела себя очень разумно и совсем не смотрела на мужчин, чтобы избежать искушения. К тому же ее смущало то, что они не могут дать ей того, чего она так желает, — наслаждения.

Именно тогда дорогу ей перешел некто Луи Клермон д’Амбуаз, сеньор де Бюсси. Сей весьма элегантный молодой человек проводил все время на дуэлях или в объятиях придворных дам. А еще, по словам современника, «у него был часослов, в котором он записывал истории знакомых ему незадачливых мужей, посвящая каждому хвалебный гимн».

Ему тоже всегда было мало наслаждения, поэтому отношения любовников свелись к безудержной похоти. И очень скоро они допустили неосторожность. Однажды вечером кто-то увидел их в тот момент, когда они совокуплялись прямо в одежде, стоя в дверях комнаты.

Общеизвестно, что взбешенный от ревности Генрих III призвал Наваррца:

— Твоя жена обманывает тебя с Бюсси!

Муж Марго лишь пожал плечами и ничего не ответил. Его это не волновало. Равнодушной осталась и матушка. Она еще и короля призвала к порядку:

— Не знаю, как клеветники подсовывают вам подобные фантазии, — возразила она строго. — Все несчастье моей дочери в том, что она живет в ужасное время. Во времена моей молодости мы свободно разговаривали с кем угодно, и все порядочные люди, сопровождавшие короля, вашего отца, спокойно заходили в спальню мадам Маргариты, вашей тети, и в мою; никто не находил в том ничего странного, потому ничего странного и не было. Бюсси видится с моей дочерью на глазах у вас и у ее мужа, в присутствии свиты ее мужа у себя в комнате, в присутствии всех, а вовсе не тайком, не за запертой дверью. Бюсси знатный человек и первый при вашем брате. Есть ли тут повод для подозрений?

Так оно и длилось до тех пор, пока Бюсси не влюбился во Франсуазу де Монсоро (да-да, ее звали именно Франсуазой, а вовсе не Дианой, как уверял нас достопочтенный господин Дюма!) и не пал жертвой ревности ее мужа и отчасти предательства герцога Анжуйского. Но это — совсем другая история!

Муж Марго оставался по-прежнему равнодушен к похождениям жены. Казалось, он совершенно поглощен своим романом с дамой из окружения королевы-матери, с грациозной мадам де Сов.

Однако Наваррец был большим хитрецом. Он спал с мадам де Сов, но мечтал о побеге из Парижа. И вот однажды он исчез, и в следующий раз парижанам суждено было увидеть Генриха только через двадцать лет…

Он тут же поспешил отречься от католической веры, в которую перешел исключительно ради спасения своей жизни. И сообщил при том, что «сожалеет лишь о двух вещах, оставленных в Париже: о мессе и о своей жене. Что касается первой, то он постарается без этого обойтись, а вот без второй не может, да и не хочет обходиться».

То был первый раз, когда он выразил беспокойство о Марго.

Беарнец написал супруге письмо, в котором извинялся, что покинул Лувр, не попрощавшись с ней, и поручил сеньору Дюрасу поехать за женой.

Но Генрих III отказался отпустить сестру, сказав, что та является самым лучшим украшением его двора и он не в силах расстаться с ней. Фактически же Марго стала пленницей. Она не имела права выйти из своей комнаты, у дверей день и ночь стояла стража, а все ее письма прочитывались.

Во всеуслышание брат обвинял сестру в организации побега Наваррца. В действительности же Генрих III подозревал, что Марго участвовала вместе с мужем в заговоре в пользу их брата Франсуа, герцога Анжуйского, и отчаянно к тому ревновал. Все-таки воспоминания юности были еще живы у членов этой семьи, которые были связаны не только кровными узами.

Ужасно страдая от вынужденного целомудрия, Марго пыталась скрасить свое заточение поэзией, древней литературой и музыкой, но Ронсар и Овидий оказались никудышными любовниками. К концу третьего месяца режима воздержания она превратилась в настоящую тигрицу, лишенную самца. «Пронзительное желание, сжигавшее ее плоть, временами доводило ее до болей в пояснице, до невозможности сдержать какой-то нечеловеческий крик. Без сомнения, на том месте, где у нее рос пушок, — писал один современник, — можно было при желании сварить яйцо, настолько там было горячо и даже жарко».

И вот однажды Марго упала к ногам Генриха III и стала молить его о разрешении отправиться к мужу. Король не собирался ее отпускать, но помогла мать: она решила, что в обмен на свободу Маргариты ее мятежный младший сын откажется от противоборства с короной.

Разрешение было дано, хотя очень неохотно. И то с условием, что Марго должна приложить все силы, чтобы помирить протестантов с католиками, а вовсе не о личной жизни думать.

К тому времени бедняжка Марго находилась уже на грани полного безумия: по ночам она кусала простыни, видела непристойные сны и выкрикивала непристойности вслух.

Путешествие было для нее тягостным, так как их карету сопровождали красивые и потому в высшей степени соблазнительные офицеры, каждый из которых охотно успокоил бы ей нервы. Но молодая королева побаивалась матери и дождалась встречи с герцогом Анжуйским…

Их встреча принесла ей самое некачественное облегчение из всех, испытанных в жизни. Маргарита увидела в том знак, что пора прекратить сношения с братом, и твердо вознамерилась это сделать, чтобы с другим мужчиной испытать наконец полноту физического блаженства. Пришлось переспать с несколькими симпатичными господами. Самочувствие несколько улучшилось, и она смогла отправиться во Фландрию для переговоров с протестантами.

Проезжая по городам, Марго восседала в носилках, над которыми на пилонах высился балдахин, подбитый пурпурным испанским бархатом с золотым и шелковым шитьем. За королевскими носилками следовали верхом десять обворожительных девушек, а также восемь карет со свитой молодой королевы. На улицах, по которым двигался кортеж, толпились горожане, встречавшие громкими криками Маргариту, чей бурный темперамент им был хорошо известен.

— Это самая большая шлюха во всем королевстве, — говорили люди друг другу.

И все смеялись.

Они смеялись бы куда больше, если бы знали: в городке Катле, что в провинции Камбрези, Марго, направлявшаяся для примирения с протестантами, назначила свидание главе католической Лиги — герцогу де Гизу. Но речь на нем шла отнюдь не о способах причастия. А в принципе, речь вообще ни о чем не шла, раздавались только вздохи, стоны и крики.

Когда де Гиз тайно покинул Марго на рассвете, она устало вздохнула и подумала, что ее любовник, видимо, порастратил на других женщин часть своего баснословного пыла, а потому встречаться с ним тоже не стоит.

Но все же ей стало полегче… ненадолго. Правда, по прибытии в Камбре Маргарите уже незачем было вызывать кого-то срочно из Парижа: там, на месте, она нашла то, что ей требовалось, в лице господина д’Энши, губернатора, с которым она познакомилась на балу, данном местным епископом. Нет, не подумайте чего дурного — сам епископ не присутствовал на празднике, который начался сразу после танцев, а сбежал, напуганный тем, какой оборот начали принимать события.

В разгар оргии королева Наваррская удалилась в свои покои в сопровождении г-на д’Энши, который проявил себя столь доблестным любовником, что она обрадовалась своей воскресшей чувствительности и поинтересовалась, не желает ли молодой человек сопровождать ее во время путешествия. Губернатор согласился. Правда, в своих «Мемуарах» Марго придала ситуации вполне благопристойный вид: мол, приглашая губернатора Камбре принять участие в ее поездке, она надеялась привлечь его на сторону герцога Анжуйского: «Воспоминания о моем брате ни на минуту не покидали меня, и ни к кому я не питала такого расположения, как к нему. Поэтому я постоянно помнила инструкции, которые он мне дал, и, видя представившуюся мне прекрасную возможность содействовать его предприятию во Фландрии, по отношению к которой город Камбре и его цитадель можно было считать ключом, я не хотела упустить случай и употребила весь данный мне Богом разум, чтобы расположить г-на д’Энши к Франции и в особенности к моему брату. Богу было угодно, чтобы он почувствовал ко мне расположение, нашел удовольствие в беседах со мной и попросил разрешения сопровождать меня во время моего пребывания во Фландрии…»

Вся штука состояла в том, что лекарство под названием «д’Энши» очень быстро перестало действовать, так что Марго ощутила к приему его внутрь самое величайшее отвращение и скоро прекратила прием, отправив губернатора восвояси.

Правивший во Фландрии дон Хуан Австрийский, незаконнорожденный брат испанского короля Филиппа II и губернатор Нидерландов, принял Маргариту с особым почетом в Намюре. За полгода до того он побывал инкогнито в Париже. Благодаря помощи испанского посла ему удалось проникнуть во французский двор, где в тот вечер давали бал, и неузнанным увидеть королеву Марго, о которой говорила вся Европа. Само собой разумеется, он в нее влюбился, хотя молнии, сверкавшие в ее взоре, его немного напугали. После бала впавший в задумчивость дон Хуан признался друзьям:

— Она обладает скорее божественной, нежели человеческой красотой, но в то же время она создана для погибели мужчин, а не для их спасения…

Маргарита знала отношение к себе дона Хуана и рассчитывала использовать свои опасные чары, чтобы склонить его к нейтралитету в тот момент, когда братец Франсуа попытается совершить в стране переворот. Она намеревалась как можно скорее уложить дона Хуана в свою постель, для чего надела парчовое платье, «которое облегало ее самым бесстыднейшим образом, а декольте обнажало грудь до самых кончиков нежно-розовых сосков». Но дон Хуан повел себя крайне сдержанно, не воодушевившись, а скорее испугавшись открывавшихся перед ним сосков и возможностей, и крайне разочарованная в испанских католиках Марго двинулась дальше по пути в Спа, продолжая в каждом городе, который она проезжала, агитировать против испанцев.

— Поднимайте мятеж, — говорила она местной знати, — и призывайте на помощь герцога Анжуйского!

Результаты оказались сверх всякого ожидания. «Никогда еще ни одному дипломату не удавалось во время непрерывных увеселений и чествований справиться с поставленными перед ним задачами», — писал историк Целлер. В результате деятельности Марго очень скоро в стране начались сильнейшие волнения. В Льеже ей оказали горячий прием фламандские и немецкие сеньоры, которые устроили в ее честь грандиозные празднества. Столь грандиозные, что у нее не хватало времени доехать до знаменитого своими водами Спа, который находился в семи лье, и она приказала привозить ей целебную воду в бочках…

Все шло как нельзя лучше, но тут из письма герцога Франсуа Анжуйского Марго узнала, что королю донесли о ее переговорах с фламандцами. Придя в неописуемую ярость, Генрих III предупредил об этом испанцев, надеясь, что они арестуют Маргариту как заговорщицу.

Через два часа насмерть перепугавшаяся Марго и вся ее свита, побросав вещи, верхом во весь опор мчались в сторону Франции. Через пять дней измученные беглянки прибыли в Ла-Фер, принадлежавший герцогу Анжуйскому. Франсуа был уже там и с нетерпением ждал сестру. В тот же вечер Марго позабыла о своих клятвах никогда более не предаваться кровосмесительной связи и решила испробовать, каков он теперь, братец Франсуа… В течение двух месяцев множество сеньоров из Фландрии посещали герцога в Ла-Фере и осуществляли кое-какие приготовления к походу против испанцев. И каждому, кто его посещал, Анжуйский дарил в качестве сувенира золотую медаль, на которой были изображены его собственный профиль и профиль сестры.

Свидетели уверяют, что они «ложились в одну постель, нежно прижавшись друг к другу, на глазах у горничных», при всех обнимались без малейшего стыда. «Франсуа без конца, — писала Марго в „Мемуарах“, — повторял мне: „О, моя королева, как мне хорошо с вами. Мой Бог, быть рядом с нею — это ли не рай со всеми его наслаждениями, а там, откуда я прибыл, сущий ад, кишащий фуриями и полный страданий“. Мы провели вместе около двух месяцев, которые пронеслись, как два кратких дня, и были постоянно счастливы».

Надо сказать, в это время у Марго появилась одна черта — она и всегда любила приврать, а теперь стала врать постоянно. Дело в том, что она неосторожно проболталась своей придворной даме, мадемуазель де Монморанси, что перестала получать от мужчин то наслаждение, которое они ей давали прежде. Мадемуазель де Монморанси была пятнадцатилетней любительницей наслаждений, то есть ровно вдвое младше Марго. Строго говоря, Марго вполне могла иметь дочь таких лет. И малышка имела глупость, услышав неосторожное признание, посмотреть на свою королеву с искренним сожалением и пробормотать что-то вроде:

— Ну оно и понятно в вашем возрасте, ваше величество…

Марго едва не откусила себе язык. Она с удовольствием выгнала бы Франсуазу де Монморанси из числа своих фрейлин, однако род Монморанси был не таков, чтобы с ним можно было не считаться. Монморанси могли так настроить против нее братца Генриха, что все предыдущие неприятности, испытанные Марго по его вине, вообще ничего бы не значили! Поэтому ей пришлось проглотить обиду — и прикусить язычок. Отныне Марго во всеуслышание восхваляла всех своих любовников напропалую и завиралась порой до того, что сама начинала верить в доблести того или иного кавалера. Это проскальзывало даже на страницы ее вовсе не правдивых «Мемуаров». Однако все же кое-кому из придворных дам она иногда жаловалась… Именно благодаря им постельные огорчения обворожительной Марго и стали ведомы современникам и потомкам.

Тем временем события приняли такой оборот, что Маргарита должна была покинуть брата. Иначе ее объявили бы вне закона. Король Генрих III настоятельно рекомендовал ей уехать в Нерак, где находился ее муж.

Мысль о встрече с супругом заинтересовала Марго. Все-таки Франсуа уже поднадоел ей, а изменять ему с офицерами его свиты было не вполне пристойно — ведь он был в курсе каждого шага сестрицы… и мог быть очень ревнивым, злобным и мстительным… Марго порадовалась, что маменьке в свое время взбрело в голову выдать ее замуж, и, пролив при прощании с Франсуа приличное количество слез, равным образом притворных и правдивых, она со свитой отправилась в Нерак.

В пути королева Наваррская должным образом тренировалась, чтобы пылко принять супруга в свои объятия, буде он захочет посетить ее постель. Среди сопровождавших ее мужчин она выбрала молодого человека, мужскую силу и искусство которого она уже имела возможность оценить во время остановок. Она называла его «мой маленький дорожный любовник».

Гийом Распо играл на лютне и входил в состав частного квартета королевы. В Этампе Маргарита пригласила его в свою комнату под предлогом, что хочет послушать, как он играет соло. Отныне они играли вместе, дуэтом, почти каждую ночь.

История эта стала известна не только среди сопровождающих Марго лиц, но и среди населения тех мест, через которые проезжал кортеж.

Во время остановки в Шинонском лесу Марго вместе с Гийомом Распо углубились в чащу. Выбрав уютную поляну, они решили предаться любви. Неожиданно раздался треск ветвей, и любовники, подняв головы, увидели великолепного оленя, который стоял совсем близко. Храбрый лютнист всем телом, словно щитом, прикрывал Марго. Олень оказался любопытен. Он приблизился, обнюхал не смевших пошевелиться любовников, а потом своим огромным языком лизнул Марго в лицо. Она едва не лишилась чувств!

На счастье, тут на поляне появилась толпа крестьян, и олень скрылся в лесу. Один крестьянин сказал, внимательно разглядывая Марго и Гийома, по-прежнему лежавших в той же сакраментальной позе, в какой их застал олень:

— Вы можете встать, он убежал.

Гийом пробормотал:

— Спасибо! — Но не встал.

Как говорит мемуарист, поведавший сей исторический анекдот, «лютнист и королева Наваррская, оставаясь прижатыми друг к другу и напоминая животное о двух спинах, хотя Гийом Распо давно лишился всяких сил, не решались подняться из боязни обнаружить свой срам».

Тут только крестьяне поняли, что молодой человек не просто так прикрывает своим телом даму! Всех их охватил столь неудержимый и громогласный хохот, что на смех сбежались многие дамы из свиты.

Сообразив, кто такая Маргарита, крестьяне разбежались, опасаясь порки: ведь они подняли на смех королеву! И только после этого любовники смогли «привести себя в порядок, принять невинный вид собирателей цветочков и вернуться к своей карете».

В дальнейшем путешествие продолжалось без осложнений, и 2 октября королева Наваррская встретилась со своим мужем в городе Ла-Реоль. Генрих не выказал особой радости при виде супруги, зато в ее свите разглядел мадемуазель де Монморанси…

Так начался один из самых бурных романов будущего короля Генриха IV с женщиной, которая войдет в историю его жизни как прекрасная Фоссез. А Марго похвалила себя, что не поддалась первому импульсу и не выгнала малышку Франсуазу еще в тот, прошлый раз. Ведь, зная, что ее муж — натура непостоянная, порхающая, Марго подумала, что при этой малышке, зависящей от нее, риск получить от мужа развод заметно уменьшается. Ей также казалось, что она сможет использовать новую связь короля для оправдания собственного беспутства в глазах окружающих…

По свидетельству Сюлли, старый замок, принадлежащий дому Альбре, был далеко не так благоустроен, как Лувр. Не было в нем и привычного веселья. Принцы-гугеноты, окружавшие Генриха Наваррского, отличались суровым нравом, демонстрировали сверх меры добродетель и презрительное безразличие к увеселениям.

Марго же, наоборот, обожала роскошь, удовольствия, балы, и потому она решила, не откладывая в долгий ящик, изменить тягостную атмосферу, царившую в Нераке.

Сразу же по своем приезде она устроила несколько веселых танцевальных вечеров, во время которых Гийом Распо и его друзья привели наваррцев в замешательство, сыграв для них танец «Вольта» в новом трехдольном размере, от которого Генрих III был просто без ума и который немцы впоследствии окрестили Walzer, прежде чем он распространился повсюду под названием «вальс»…

Так как первые танцевальные вечера пользовались очень умеренным успехом, девицам из Летучего эскадрона было поручено как следует расшевелить протестантов. Что им и удалось гораздо лучше, нежели упомянутому танцу, ведь все они были восхитительны и славились способностью зажечь самых целомудренных. «В результате, — пишет один хронист, — дворяне очень быстро переняли привычку, танцуя с дамами, все чаще класть руку значительно ниже талии, хотя все, что было выше, выглядело не менее аппетитно».

Сюлли рассказывает в своих «Мемуарах»: «Отныне для придворных любовь стала самым серьезным занятием; смешение двух королевских дворов, ни один из которых не уступал другому в галантности, привел к неожиданному для всех результату: придворное общество безоглядно отдалось удовольствиям, пирам и галантным празднествам».

Итак, Генрих увлекся Фоссез, а Марго стала любовницей молодого и красивого виконта де Тюренна, герцога Буйонского, преданнейшего друга Наваррца. Он был очень хорош в постели, но не отличался изысканностью манер. Однажды вечером, сообщает Тальман де Рео, «будучи совершенно пьян, он облевал Маргарите всю грудь, пытаясь повалить ее на кровать. У Маргариты, которая тратила долгие часы на уход за своим телом, умащивая его всевозможными маслами, выходка вызвала крайнее отвращение. И все-таки она простила своего поклонника, не желая лишиться возможности пользоваться тем лучшим, что она в нем обнаружила».

Она опасалась ссориться с Тюренном прежде всего потому, что он был болтлив и мог во всеуслышание сообщить, что королева Марго — «ледяная рыба, которая всего лишь поддерживает славу своих былых похождений. Зачем-то она хочет, чтобы ее по-прежнему считали королевой шлюх!»

Ну, а Марго жила надеждой вернуть былые ощущения, только и всего. Кроме того, она так привыкла затаскивать в свою постель всех мало-мальски привлекательных мужчин, что уж не могла расстаться с весьма полюбившейся ей привычкой.

Вместе с пылким виконтом она устраивала бесконечные балы и маскарады, во время которых хорошим тоном считалось вести себя безобразно. Разумеется, Марго хватало такта не требовать у мужа денег на оплату увеселений, где она ему же наставляла рога. Нет, за деньгами она обращалась к казначею Пибраку, влюбленному в нее и потому постепенно разорявшемуся без малейшей надежды на взаимность.

Но при том Марго еще и посмеивалась над ним! Казначей оскорбился так сильно, что возвратился в Лувр и в подробностях рассказал Генриху III о том, что происходит при дворе короля Наваррского.

Король пришел в ярость, обозвал сестру потаскухой и тут же послал Беарнцу письмо, в котором сообщал ему о беспутстве Маргариты.

Король Наваррский сделал вид, что ничему из написанного не верит, однако не отказал себе в удовольствии показать письмо французского короля Тюренну и Маргарите. Маргарита, возмущенная очередной низостью брата, решила отомстить ему — побудить мужа объявить королю Франции войну. Предлог был найден очень незамысловатый: города Ажан и Кагор, преподнесенные ей мужем в качестве приданого, были незаконно присвоены Генрихом III.

Агриппа д’Обинье назвал войну «войной влюбленных». В своей «Всемирной истории» он писал:

«Мы коснулись ненависти, которую питала королева Наваррская к королю, своему брату. Она сделала все, чтобы любой ценой навязать ему войну. Эта искусная дама воспользовалась влюбленностью своего мужа в прекрасную Фоссез, чтобы внедрить в его сознание именно те решения, которые нужны были ей. Девочка по молодости лет была сначала робкой и боязливой и не могла выполнить то, что ей поручено хозяйкой. Тогда в помощь ей королева пригласила свою горничную по имени Ксент, с которой король сблизился. Горничная, более смелая и решительная, без всякого стеснения сообщала королю все новости, которые королева Наваррская получала из Франции или сочиняла, будь то слова презрения, произнесенные французским королем у себя в кабинете, или насмешливые замечания, сказанные на его счет монсеньором братом короля или герцогом де Гизом в разговорах с дамой де Сов. Королева сумела привлечь к задуманному ею делу любовниц всех тех, кто мог так или иначе повлиять на короля. Ей и самой удалось использовать для этого виконта Тюренна, сильно влюбившегося в нее…»

Пока длились боевые действия, на которые отправился Тюренн, в Нерак прибыл братец Франсуа со свитой.

В присутствии мужа, пусть даже открыто сожительствующего с юной Фоссез, Марго сочла невозможным бегать, хотя бы и украдкой, по ночам к брату. Однако не проводить же ночи в одиночестве! Это было противно самой сути Марго. К тому же она не теряла надежды вернуть прежнюю пряную остроту ощущений.

В числе молодых сеньоров, сопровождавших герцога Анжуйского, находился молодой человек по имени Жак-Арле де Шанваллон. Назвав его красавцем, мы бы не погрешили против истины. Он произвел на Марго такое впечатление, что бедняжка потеряла покой.

Заметив отчаянные взоры, которые Марго на него бросала, Шанваллон обошелся с ней очень грубо: взял да и изнасиловал ее. Марго пришла в восторг, испытав нечто вроде давно забытых эмоций.

Не медля, на другой же день, она написала своей подруге, герцогине д’Юзе, и поделилась с нею впечатлениями: «Я получила такое огромное удовольствие, что для описания всего понадобилось бы слишком много времени».

В глубине души она признавалась себе, что это лишь бледный отсвет прежних восторгов, однако и на том спасибо! Она была так признательна Шанваллону, что немедленно влюбилась в него.

Еще больше похорошевшая, позабывшая всех — и мужа, и Тюренна, и даже братца Франсуа, — она жила лишь обожанием красавчика, которого, впадая в некоторую экзальтацию, называла «своим прекрасным солнцем», «бесподобным ангелом», «несравненным чудом природы».

Однажды д’Обинье, который, по своему обыкновению, всюду все вынюхивал, застал ее в Кадильяке, «где она предавалась всяким вольностям» со своим любовником. Обрадованный возможностью сообщить друзьям свеженькую историю, он поспешил предать ее огласке, к великому ужасу Маргариты, которая боялась гнева мужа.

К счастью, Генрих Наваррский был в тот момент озабочен совсем иными вещами: герцог Анжуйский влюбился в прекрасную Фоссез, и король очень опасался, как бы малышка, чьи амбиции ему были хорошо известны, не дала себя соблазнить законному наследнику французского престола.

Сделав вид, что ничего не знает про Кадильяк, он явился к жене, без всякого стеснения поделился с нею своими сердечными тревогами и умолил ее поговорить с герцогом Анжуйским.

Маргарита была женщиной широкого ума. В тот же вечер она отправилась к брату, чтобы попросить его оставить в покое любовницу своего мужа.

«Я так его умоляла, — пишет она в своих „Мемуарах“, — обращая внимание на то, в какое трудное положение он меня ставит своим домогательством, что он, для которого мое благополучие было важнее его собственного, подавил свою страсть и никогда больше о ней не заговаривал».

Но чтобы легче было забыть Фоссез, Франсуа решил покинуть Нерак и вернуться к себе. Через несколько дней он уехал и увез с собой верного Шанваллона.

Марго на собственном опыте смогла убедиться в правдивости старинной истины: не делай людям добра — и не наживешь себе зла. Она заперлась в своей комнате, чтобы всласть наплакаться и заодно сочинить стансы на отъезд возлюбленного. Кроме стансов, она беспрестанно писала Шанваллону письма: «Ваш отъезд, наша неожиданная разлука настолько же усилили мою любовь, насколько у слабых натур, сжигаемых вульгарным пламенем, она в подобных обстоятельствах ослабевает. И даже если вам захотелось бы новой любви, не бросайте меня, потому что, поверьте мне, тот час, когда вы мне измените, будет моим последним часом, так что срок моей жизни зависит от вашей воли».

Все ее письма кончаются одинаково: «Вся моя жизнь в вас, мое прекрасное все, моя единственная и совершенная красота. Я целую миллион раз эти прекрасные волосы, мое бесценное и сладостное богатство; я целую миллион раз эти прекрасные и обожаемые уста».

Между тем шло время, и отношения Генриха Наваррского и крошки Фоссез привели к тому, к чему сплошь и рядом приводят подобные отношения мужчины и женщины: барышня забеременела. Минуло девять месяцев, и подступил срок родов.

Марго очень волновалась. Если у Фоссез родится сын, взбалмошный Генрих может развестись с Маргаритой, которая была — вернее, считалась им — бесплодной, и жениться на м-ль де Монморанси. Вот будет смеху разведенной Марго оказаться во фрейлинах у ее бывшей фрейлины, новоявленной королевы Наваррской!

Такая перспектива столь же угнетала Марго, как и разлука с любовником. Однако небеса были за нее: «Богу было угодно, чтобы она произвела на свет девочку, которая к тому же была мертвой».

Генрих находился в тот момент на охоте, и Марго волей-неволей пришлось присматривать за Фоссез. Убедившись, что Фоссез родила мертвого ребенка, но сама жива, королева спокойно легла спать. Когда Генрих вернулся, он так разгневался, так скандалил, что Марго решила вернуться в Париж.

Честно говоря, она немножко преувеличивала свою обиду на мужа. Но ей хотелось вырваться из опостылевшего Нерака любой ценой. Ведь в Париже Шанваллон!

Однако в Париже был и Генрих III… Побаиваясь короля, который никогда не переставал ее ревновать, Марго оказалась вынужденной прибегать к поистине водевильным ухищрениям, чтобы принять любовника у себя в комнате. Она затеяла устройство в своих покоях небольшой внутренней лестницы. И подкупленный ею столяр под предлогом доставки материалов, необходимых для работы, являлся к ней каждый день и притаскивал на спине тяжеленный сундук, в котором, скрючившись и не смея дохнуть, сидел Шанваллон.

Историк Брантом рассказывает:

«Она принимала его в постели, застланной и покрытой черной тафтой, освещенной множеством факелов и в окружении прочих мелких, но способствующих сладострастию выдумок: именно тогда, в атмосфере изощренного кокетства и фантазий, Маргарита, подобно Урании, на имя которой она посягнула совершенно незаслуженно, зачала не только некую Лину, но и Эспландена, который и теперь еще живет при родителях, признанных законными, и даже подает неплохие надежды на будущее».

Но сколько веревочке ни виться… И вообще, нет ничего тайного, что не стало бы явным! Однажды Генрих III все же узнал о том, что происходит в комнате сестры…

В коридорах немедленно была расставлена стража с приказом арестовать Шанваллона, как только тот появится. Однако кто-то из стражников чихнул, и звук донесся до Марго. Она сразу почувствовала недоброе и сделала любовнику знак исчезнуть через окно. Мгновенно натянув на себя одежду, Шанваллон свесился с балкона и канул в темноту ночи, спустившись по веревке, с помощью которой каждое утро покидал Лувр. На набережной его, как всегда, с двумя лошадьми наготове ждал один из друзей. А спустя несколько мгновений королева Наваррская уже слышала удаляющийся стук копыт, уносивших Шанваллона к воротам Сент-Оноре, где у него были верные друзья.

На следующий день спозаранку Генрих III вызвал к себе капитана стражи и сразу понял, что сестра его перехитрила.

— С этого момента, — приказал он, — взять весь дворец под наблюдение, как снаружи, так и внутри.

Узнав о его решении, Маргарита была ошеломлена, потому что виконт был ей просто необходим. Тогда она сняла дом на улице Кутюр-Сент-Катрин.

Получив возможность делать то, что хочется, Маргарита украсила спальню дома зеркалами, обучилась у итальянского астролога новым утонченным ласкам и изощрялась как могла, заказывая повару для своего любовника остро приправленные блюда. Меню придумывала сама. Историки тех времен уверяют, что «Маргарита кормила любовника артишоками, кресс-салатом, сельдереем, пасленом, спаржей, морковью, перцем, лавровым листом, гвоздикой, креветками, зайчатиной, петушиными или бекасиными потрохами, то есть блюдами, чьи благотворные свойства к тому времени были хорошо известны».

Но вполне возможно, что она, как достойная дочь Екатерины Медичи, использовала необычные рецепты, составленные, как утверждают, самим Никола Фламелем, чьи сборники таких рецептов имели огромный успех у галантной публики. Вот, например, что великий алхимик предписывал для удвоения мужской силы. «Надо взять зерна цветка „satyrion pignon“, зеленого аниса, сурепки в равных частях. Прибавить немного мускуса, измельченный хвост ящерицы, унцию крысиного яичка, печень малиновки, разрезанный на мелкие кусочки кошачий ус, два рога улитки, мозг воробья и траву, называемую птичьим языком, а по-научному omittiogioss, c небольшим количеством мух кантарид. Весь этот набор следует сварить в очищенном меду. Каждое утро натощак принимать приготовленной смеси весом в одну драхму в течение первых восьми дней и весом в один денье все последующие дни. Следует также использовать в пищу турецкий горох, морковь, лук и сурепку в виде салата, анис и кориандр, сосновое семя и с каждой едой выпивать стакан крапивного отвара».

Но рецепты подобного рода годятся лишь для простых людей. Тем, кто владеет большими финансовыми средствами, Никола Фламель рекомендует смесь из куда более дорогих компонентов и, само собой разумеется, значительно более эффективных. Вот один из таких рецептов.

«Возьмите семя репейника, истолките его в ступке, добавьте левое яичко трехлетнего козла, щепотку порошка, изготовленного из шерсти, взятой со спины собаки чисто белого окраса, и не когда-нибудь, а только в первый день новолуния, но сожженной на седьмой. Все это всыпать в бутылку, наполовину заполненную водкой, и откупорить только через три недели, в течение которых настойка подвергается влиянию звезд.

На двадцать первый день, который одновременно является первым днем следующего новолуния, прокипятить смесь до тех пор, пока она не загустеет; затем добавить четыре капли семени крокодила и все процедить через фильтровальный мешок. Процеженная жидкость и есть то, чем следует растирать половые органы человека, лишенного мужской силы. Эффект от жидкости мгновенный и чудодейственный. Она столь активна, что уже приходилось видеть женщин, забеременевших только лишь потому, что растерли себе соответствующие части тела, откуда она, естественно, переносилась на мужской орган, о чем мужчина даже не подозревал.

Но так как крокодилы редки в нашей стране, — осторожно замечает Никола Фламель, — и потому трудно раздобыть семя этого животного, его можно без ущерба заменять семенем очень многих пород собак. Но как бы там ни было, многие прибегали к этому средству довольно часто, и всякий раз с успехом».

Увы! Любовная диета не помогла Марго вернуть остроту ощущений, а Шанваллона вся приготовленная ею еда довела до того, что в один прекрасный день, обессилевший, исхудавший, раздраженный, он тайком покинул Париж и укрылся в деревне.

Маргарита, обезумевшая от горя, написала ему: «Нет ни справедливости на небе, ни верности на земле! Торжествуйте, торжествуйте над моей слишком пылкой любовью! Похваляйтесь тем, как вы меня обманули, смейтесь надо мной, насмехайтесь вместе с той, которая служит мне утешением лишь в одном: в том, что ее ничтожные заслуги станут для вас вечным укором за вашу вину. После того как вы получите это письмо, последнее, умоляю вас вернуть его мне, потому что не хочу, чтобы во время предстоящей вам встречи оно послужило поводом для отца и дочери поговорить на мой счет».

До Франсуа Анжуйского наконец-то дошли слухи о романе Шанвалона с Марго, и Шанваллону сообщили, что его не станут принимать при дворе герцога. Ему было просто некуда деваться, кроме как броситься в ножки Марго.

Не дав любовнику пролепетать все те оправдания, которые он приготовил по дороге, Марго принудила его подняться с пола, а затем снова опуститься — на постель, где они и оставались несколько недель, позабыв даже о необходимости появляться в Лувре.

Маргарита была счастлива. Любовник был с ней, и каждое мгновение, как сказал бы поэт, она могла видеть свое отражение в любимых глазах.

С ней стало происходить что-то странное. Порой ей начало казаться, что видеть это самое отражение в этих самых глазах куда важнее и нужнее для нее, чем ощущать сладостный прилив крови к некоему местечку. Именно это составляло прежде главную радость ее существования, а теперь вдруг какие-то духовности начались…

«Старею я, что ли?» — испуганно подумала она.

Неприятное открытие. Но куда бо́ льшая неприятность ждала ее впереди.

Король Генрих III, заинтригованный тем, что не видит своей сестры, приказал расспросить горничную Марго, и та сообщила ему о возобновившейся связи королевы Наваррской с Шанваллоном. Сообщила субретка также много других подробностей, которые, по словам историка, могли бы вогнать в краску даже солдат в казарме.

Король, который почему-то решил, что Марго ведет праведный образ жизни, страшно разозлился и решил отомстить ей так, как никто еще не задумывал ото-мстить особе королевской крови. Конечно, по сравнению с местью богинь это была сущая мелочь, однако сия «мелочь» надолго отравила Марго жизнь. Король задумал изгнать из Парижа королеву Наваррскую, но прежде нанести ей публичное оскорбление.

В воскресенье 7 августа при дворе должен был состояться большой бал. Генрих III пригласил на него и сестру.

Внезапно, в самый разгар праздника, король приблизился к Маргарите и громким голосом отчитал ее при всех, обозвав «гнусной потаскухой» и обвинив в бесстыдстве.

Слышать такое от мужчины, который практически перестал встречаться с женщинами и все свое внимание перенес на лиц одного с ним пола, называемых в народе «милашками», было, конечно, смешно. Всем, кроме Маргариты. Словно окаменев, она стояла посреди зала, а король с искаженным от злобы лицом, трясясь от ревности, называл имена всех ее любовников, о которых ему сообщила горничная. Наконец, пересказав все подробности ее интимных отношений, вплоть до самых непристойных, он воскликнул:

— Ваша распущенность отравляет столицу. Я приказываю вам освободить двор от вашего присутствия и немедленно покинуть Париж. Отправляйтесь к вашему мужу, если он еще вас желает.

Не произнеся ни слова, Марго встала, прошла сквозь молчащую толпу и добралась до своего дома. Но там ее ждал еще один удар: Шанваллон, опасаясь гнева короля, сбежал, даже не простившись с ней…

Но и это не было еще пределом унижений, которые ей предстояло испытать.

Когда ее карета (Марго спешно покинула Париж в сопровождении только двух своих ближайших приятельниц, мадам де Дюра и мадам де Бетюн) следовала по дороге, ведущей в Палезо, из леса неожиданно появился отряд стрелков, вооруженных аркебузами, и выстроился поперек дороги.

Карета остановилась.

Офицер приблизился к дверце и спросил, здесь ли находится королева Наваррская.

— Это я! — сказала Маргарита.

— По приказу короля снимите вашу маску, и пусть то же самое сделают те, кто вас сопровождает.

А надо сказать, что в те времена ни одна знатная дама не отваживалась пускаться в путь без маски, скрывающей лицо. Наверное, она и впрямь помогала сохранять инкогнито… разумеется, в том случае, если карета была без гербов!

В любом случае три женщины подчинились офицеру и открыли лица.

— А две дамы, без сомнения, мадам Дюра и мадам Бетюн? — спросил тот.

— Да!

— Тогда от имени короля я должен передать им вот это.

Сказав так, офицер влепил обеим дамам по увесистой пощечине. Марго и шевельнуться не успела, как вслед за тем вся группа стрелков окружила карету и выволокла из нее обеих приятельниц королевы, которые, разумеется, истошно вопили.

— Посадить их на лошадей и привязать к седлам, — скомандовал офицер. Затем, поприветствовав совершенно ошеломленную королеву Наваррскую, приказал кучеру продолжить путь.

Когда карета, скрипя колесами, вновь покатила по дороге на Палезо, Маргарита выглянула в окошечко и увидела, что королевские солдаты умчались вместе с пленницами.

Она была в ужасе и не могла понять, что произошло. Однако это была лишь часть задуманного Генрихом III плана мести сестре. Потеряв всякое королевское достоинство, забыв о том, что он мужчина («милашки» помогли, что и говорить!), Генрих думал только о том, как бы еще больше унизить и опорочить Марго.

Обе ее дамы были доставлены в Феррьерское аббатство и там подвергнуты допросу. «Король сам задавал им вопросы, — сообщает Брантом, — требуя подробностей, касающихся любовников сестры, тех мест, где Маргарита встречалась с ними, и „тысячи мелких деталей, зачастую крайне непристойных, которые заставляли обеих дам краснеть от смущения“.

— Вы просто вредоносная нечисть, — заявил он, — я считаю вас соучастницами тех гнусностей, которые совершала королева Наваррская.

И он приказал бросить их в тюрьму. После чего написал своему шурину письмо, в котором недвусмысленно давал понять, что тот женился на потаскухе».

А между тем Беарнец, давно забывший Фоссез и всецело занятый любовью к графине де Грамон, известной в истории как прекрасная Коризанда, вовсе не желал воссоединяться с супругой. Более того, он считал ее присутствие в Нераке крайне нежелательным. Однако не так-то легко дать от ворот поворот законной жене, королеве, и Анрио, как частенько называли будущего Генриха IV французы, пришел в восторг от письма короля. Он решил не принимать к себе жену, о которой ее собственный брат был такого ужасного мнения. Узнав об этом, французский король понял, что перестарался, и написал второе письмо Наваррцу, где говорил, что его, короля Франции, обманули и что теперь он знает, что Маргарита — образец целомудрия.

Беарнец ответил, что его решение остается прежним. Тогда Генрих III, который никогда не отличался дипломатичностью, написал третье письмо, столь же глупое, сколь и сердитое: «Я знаю, как королям часто приходится ошибаться по причине ложных доносов и как самые благочестивые принцессы иногда не могут избежать клеветы, даже когда речь идет о покойной королеве, вашей матери; я хорошо знаю, что о ней говорили и как всегда плохо о ней отзывались».

Получив это ядовитое письмо, Анрио громко расхохотался и сказал находившимся рядом друзьям:

— Король оказал мне большую честь своими письмами: в первом он называет меня рогоносцем, а в двух других — сыном шлюхи. Я весьма благодарен ему.

Так или иначе, у Анрио появилась любопытная идея. Он понимал, что от Марго отделаться вряд ли удастся, однако решил шантажировать короля.

— Я приму обратно жену, — сообщил он Генриху III, — только если ваши, сир, войска, стоящие гарнизоном в соседних с Нераком городах, будут отозваны.

Король был ошеломлен. Его бессмысленная вспышка гнева теперь грозила для него обернуться потерей военных позиций на юге королевства… Пока он поносил сестру, из-за которой все и случилось, да раздумывал, Наваррец дал ему понять, что ждет скорейшего решения, захватив Мон-де-Марсан…

Ужаснувшись, Генрих III пообещал Беарнцу отозвать гарнизоны из Ажана и Кондона, а также сократить гарнизон города База до пятидесяти лошадей.

Анрио сообщил, что уже распростер объятия для встречи супруги… Однако всем, кто имел возможность наблюдать их встречу в Пор-Сент-Мари, сразу стало ясно, что примирение не будет долгим.

«На протяжении нескольких месяцев, — по свидетельству мемуариста, — Генрих и Маргарита сосуществовали без особых трений. Правда, супруги виделись не особенно часто, поглощенные каждый своими делами: пока королева Наваррская принимала у себя в комнате всех офицеров Нерака, которым желала добра, король, чей требовательный темперамент нелегко было удовлетворить, щедро одаривал своих любовниц плотскими радостями.

— Иметь одну женщину — значит ударяться в целомудрие, — говорил он».

Вскоре, однако, отношения между супругами вновь накалились. Вот тут-то мадам де Грамон, мечтавшая выйти замуж за Беарнца и потеснить Марго, начала осуществлять свой план.

Мало того, что прекрасная Коризанда была крайне неучтива. Однажды она попыталась отравить Маргариту.

Ту вовремя предупредили, но Марго испугалась и решила покинуть Нерак.

Жители Ажана оказали ей восторженный прием. Они надеялись, что пребывание королевы Наваррской будет способствовать развитию местной торговли. Однако им пришлось горько разочароваться. К Марго явился посланец от герцога де Гиза с предложением помочь Лиге в Лангедоке и начать войну против короля Наваррского.

Страшно обрадовавшись возможности расплатиться за все обиды, нанесенные ей в Нераке, Марго приняла предложение и поручила своему новому любовнику Линьераку, исполнявшему должность бальи[1] в горной части Оверни, захватить провинцию, набрать из местных жителей солдат и укрепить город.

Оказавшись во главе армии, Марго потеряла голову. Она начала с того, что взяла себе титул Маргариты Французской, а мужа своего стала называть принцем Беарнским. Потом приказала своей армии начать наступление. Но плохо подготовленные и совсем не воинственные люди Линьерака были наголову разбиты.

Марго стала снова набирать солдат и приобретать оружие. Однако деньги, обещанные Гизом, не приходили. Тогда она ввела новые налоги и замучила жителей Ажана всякими повинностями. Ничего себе — развитие торговли! В городе вспыхнул бунт, и он был сдан королевским войскам, которыми командовал маршал Матиньон. Перепуганная Марго уселась на круп коня позади Линьерака и спешно покинула город, чтобы не быть выданной брату или мужу, от которых ей не приходилось ждать ничего хорошего.

Вот как описывает данный эпизод автор «Сатирического развода» (заметки приписываются историку Пальме Кайету), где он говорит от лица Генриха Наваррского: «Труднее рыбе вернуться к наживке и ворону к падали, чем этой трехзадой короткоштаннице вновь отдаться похоти и разврату, после того как она, не сказав ни слова, покинула меня и уехала в Ажан, город, враждебный моей партии, чтобы там заняться новыми шашнями и на свободе продолжить свои гнусности; однако жители, предчувствуя, что при недостойной жизни их ждут такие же последствия, вынудили ее убраться так поспешно, что с трудом нашлась верховая лошадь для нее и не нашлось ни наемных, ни почтовых лошадей для половины девиц из ее свиты, следовавших повсюду за ней хвостом, кто без маски, кто без передника, а кто без того и другого; и покидали они город в таком жалком, беспорядочном виде, что больше напоминали шлюх, сопровождавших ландскнехтов, возвращавшихся в лагерь, чем девиц из приличного дома…»

Верхом, без седла и без заменяющей его подушки, Марго, сидя позади Линьерака, проделала пятьдесят лье. Совершенно без сил, с растертыми в кровь ногами, прибыла в хорошо укрепленный замок неподалеку от Орильяка.

Лишь после того, как за нею был поднят мост, она вздохнула с облегчением… но несколько преждевременно. Во-первых, у нее не было ни денег, ни вещей, ни даже сменного белья. Во-вторых, замок, называвшийся Карла́, больше «походил на логово разбойника, чем на жилище королевы».

Узнав, что, она укрылась в замке Карла, Генрих III выразился публично следующим образом:

— Гасконские новобранцы не насытили королеву Наваррскую, и теперь она отправилась к овернским погонщикам мулов и медникам!

Ну, насчет медников и погонщиков мулов история умалчивает, а вот офицеры местного гарнизона побывали у нее все до единого. В погоне за ускользавшим наслаждением она шла на страшный риск, потому что Линьерак, который так и не покинул свою королеву, был бешено ревнив. Как-то весной 1586 года он вошел в комнату королевы. Марго нездоровилось, и она лежала в постели. У ее изголовья стоял сын аптекаря. Не говоря ни слова, Линьерак заколол несчастного кинжалом, залив кровью жертвы всю постель…

Убил он невиновного — юноша всего лишь принес Маргарите лекарство… Однако это была чистая случайность, мог ведь убить и виновного, и виновную, то есть саму Марго.

Она решила избавиться от непомерно опасного любовника и сделала все для того, чтобы восстановить против него офицеров замка. Линьераку пришлось бежать, спасая свою жизнь. Марго нашла другого. Теперь ее избранником стал лейтенант Обиак, которого она сделала своим шталмейстером, главным конюхом. Он был благороден, обаятелен и очень влюблен. Говорят, увидев Маргариту в первый раз в Ажане, лейтенант не смог сдержать возгласа: «О прекрасное создание! Я хотел бы переспать с ней, даже если после этого меня повесят».

Все случилось согласно его желанию — его-таки повесили. Правда, некоторое время спустя.

Агриппа д’Обинье рассказывал: «Она вознесла его из конюшни до своей спальни и дала себя так ужалить, что чрево ее вздулось, как шар, и в положенный срок исторгло маленького мальчика. Это происходило при помощи повитухи, которую из любви к сыну привела туда мать Обиака, и под наблюдением врача дю Мея. Последний не ограничился выполнением своих профессиональных обязанностей и собственноручно отнес юного принца в деревню Эскувиак, чтобы отдать кормилице. Из-за сильного холода, а до деревни было не близко, ребенок простудился и навсегда остался глухонемым. По этой причине собственная мать отказала несчастному в любви и заботах и, забыв о радостях материнства, бросила его на попечение гасконских простофиль, и м-ль д’Обиак, его бабка, пока была жива, спасала мальчика от голодной смерти».

Едва оправившись от родов, Маргарита покинула замок Карла под защитой д’Обиака и тайно направилась в замок Ибуа, где намеревалась найти более комфортабельное убежище.

«Она и не подозревала, — предрекал историк, — что на этот раз ей предстояло лишиться своего очаровательного любовника, а вместе с ним и свободы на долгие девятнадцать лет!»

Хозяин замка, к несчастью для Маргариты, очень хотел заручиться расположением короля и предал ее. Не прошло и нескольких дней после ее приезда, как к замку подступила небольшая армия, которой командовал маркиз де Канильяк, губернатор Юссона:

— Именем короля, я прибыл за королевой Наваррской!

Марго поняла, что ее ждет тюрьма. Но беспокоилась она не только о себе. Она распорядилась сбрить Обиаку бороду и усы для маскировки, а потом спрятать его, чтобы спасти от неизбежного возмездия. К несчастью, Канильяк, получивший приказ арестовать не только даму, но и ее любовника, обшарил весь замок, содрал со стен всю обивку, вспорол всю мебель и в конце концов нашел Обиака «в уголке, под колпаком камина».

Король, который не мог простить сестре, что она не только шлюха, но еще и сторонница Лиги, пришел в страшную ярость и отправил следующее распоряжение:

«Сообщите Канильяку, пусть остается на месте, пока мы все обдумаем и решим. Однако напишите ему, чтобы он перевез ее в замок Юссон и чтобы с этого момента был наложен арест на ее земли, а денежные поступления пусть пойдут на выплату жалованья маркизу и подчиненным ему гвардейцам. Что касается женщин и мужчин ее свиты, пусть маркиз немедленно прогонит всех, оставив при ней только какую-нибудь честную девицу и горничную, пока королева, моя добрая мать, не примет тех мер, которые сама сочтет нужными, но, главное, пусть маркиз хорошенько ее стережет. Во всех моих указах я теперь буду называть ее просто „сестрой“, а не „дорогой и горячо любимой сестрой“. Королева, моя мать, настаивает, чтобы я приказал повесить Обиака и чтобы казнь его свершилась в присутствии этой несчастной во дворе замка Юссон. Распорядитесь, чтобы все наилучшим образом исполнилось. Распорядитесь также, чтобы мне отправили все ее кольца с подробной описью и чтобы они были доставлены мне как можно скорее».

Как только пришло письмо, Канильяк затолкал Марго в хорошо охраняемую карету и под надежным эскортом приказал доставить пленницу в замок Юссон, старую крепость, построенную на неприступной вершине скалистой горы. Лучшей тюрьмы нельзя было и придумать. Замок с его квадратным донжоном и двадцатью башнями с бойницами представлял собой настоящее орлиное гнездо, которому не страшны никакие атаки. Живший в замке монах говорил, что «одно лишь солнце может туда проникнуть, да и то с трудом…».

Затем Канильяк приказал казнить Обиака.

— Власть короля лишает меня жизни, но не достоинства, — воскликнул молодой любовник королевы Наваррской, когда ему объявили, что он должен погибнуть.

После этого он прильнул губами к рукаву камзола из голубого бархата, подаренного ему Маргаритой, и взошел на эшафот. Дерзкое желание его вполне осуществилось…

На некоторое время имя Маргариты словно бы покрылось пылью забвения. Никто толком не знал, жива она или нет. Прошел даже слух, будто Генрих III приказал убить сестру. Но Марго была жива и еще не утратила способности сопротивляться своему мстительному братцу.

Однажды утром она попросила передать Канильяку, что умоляет зайти его к себе по важному делу. Дальнейшее в мемуарах современника описано следующим образом:

«Ничего не подозревающий маркиз явился к ней и застал свою пленницу в постели в более чем легкой одежде, открывавшей его взору белоснежные холмы грудей, с вишенками сосков на их вершинах. Его это смутило, а взгляд его единственного глаза (маркиз был одноглаз) утратил достоинство, уступив место вожделению. Марго, наблюдавшая за ним из-под полуприкрытых век с легкой улыбкой, поняла, что то, что она выставила на его обозрение в качестве образца, выглядит достаточно многообещающе, чтобы ее тюремщику захотелось заполучить весь кусок…

Она пригласила его присесть рядом с ней и долго беседовала с ним о поэзии, искусстве, литературе, притворяясь, что не замечает того сверхнапряженного состояния, в котором пребывает несчастный. Но наконец она отпустила его со словами:

— Буду счастлива, если смогу беседовать с вами каждое утро.

Канильяк, с горящими от возбуждения щеками, обещал заходить. На следующий же день игра возобновилась с большим ущербом для кровеносных артерий маркиза. На восьмой день, не имея больше сил выносить искушение, он упал перед Маргаритой на колени и в словах простых, но от этого не менее трогательных, попросил разрешения лечь с нею.

— Я дам вам все, чего вы пожелаете, — воскликнул он.

Марго потянулась, точно кошечка:

— Отдайте мне город Юссон.

Он согласился, и Маргарита отбросила простыню… Именно так королева Наваррская перестала быть пленницей и стала одновременно и властительницей укрепленного города, и любовницей маркиза де Канильяка».

В это время случилось событие, которое имело громадную роль и для истории всей Франции, и для самой Маргариты. В декабре 1588 года умер герцог де Гиз, и непосредственным наследником Генриха III стал не кто иной, как король Наваррский. Его любовница мадам де Грамон, прекрасная Коризанда, взволновалась. Она хотела стать королевой!

Но Генрих, который отнюдь не возражал против этого, был женат…

Так что же, развод? Нет, процедура развода слишком длинна и сложна. Не лучше ли стать вдовцом?

Марго… Марго, значит, должна умереть.

Однако по природе своей Беарнец (Генриха IV называли как Беарнец, так и Наваррец, потому что области Беарн и Наварра входили в состав его королевства) не склонен был спешить с такими важными делами, как убийство собственной жены, пусть даже он с ней и не жил. Историк Дре дю Радье сообщает: «Прежде чем предпринять в этом направлении какие бы то ни было шаги, он решил посоветоваться с несколькими друзьями. Обратившись к д’Обинье и де Тюренну, признался им в своем намерении жениться на м-м де Грамон и в том, какое дал ей обещание.

— Как вы думаете, должен ли я стремиться к этому браку? — спросил он у них.

Речь шла о самом важном в его жизни поступке. Тюренн, знавший о серьезном увлечении Генриха, не решился задеть его чувства. Он сослался на то, что ему срочно надо ехать в Маран, и на следующий же день действительно уехал. То был жест честного человека, который не хочет дать плохой совет своему господину, тогда как на хороший у него не хватает мужества. Д’Обинье остался один на один с опасной необходимостью быть искренним и выполнил свой долг, высказавшись со всей откровенностью».

Агриппа д’Обинье, адъютант короля Наваррского, сам описывал в своей «Истории», что именно он сказал Беарнцу: «Я не утверждаю, что вы должны отказаться от вашей любви. Я был влюблен и понимаю ваши переживания; но отнеситесь к этому, сир, как к обстоятельству, побуждающему вас быть достойным вашей любовницы, которая сама же станет вас презирать, если вы опуститесь до женитьбы на ней. Вам следует держаться принципа Aut Caesar, aut nihil;[2] появляться у себя в совете, который вам так ненавистен; уделять гораздо больше времени серьезным делам, чем вы это делали до сих пор; наиболее существенным делам отдавать предпочтение перед всеми другими и в особенности перед развлечениями и удовольствиями. Герцог Анжуйский умер. Вам осталось сделать всего шаг, чтобы занять престол. Если вы станете мужем своей любовницы, презрение, которое вы навлечете на себя, сделает для вас заветную цель недосягаемой».

Анрио был умен и не мог не признать справедливость рассуждений своего адъютанта. Он поблагодарил его за совет и дал слово, что не женится на графине, по крайней мере в ближайшие два года. Д’Обинье достаточно хорошо знал своего господина и не сомневался, что за это время какая-нибудь красотка отвлечет его мысли от прекрасной Коризанды.

Таким образом, можно считать, д’Обинье спас королеву Марго. А ей перепало от жизни немало удовольствий. В конце концов, ей было только тридцать пять, и на свете оставалось еще немало мужчин, которые не побывали в ее постели. Кроме того, она увлекалась искусством. Ее замок превратился в литературный салон одновременно. Там можно было встретить и Сен-Видаля, и Брантома, который так подробно описал ее жизнь, и Оноре д’Юрфе, автора «Астреи». Последний оказался даже в числе любовников Марго, вообще испытывавшей особый пиетет к людям искусства. Неведомо, с чего она взяла, будто они лучшие любовники, чем прочие? Д’Юрфе не смог ее удовлетворить, и Марго пришлось приложить немало усилий, чтобы сохранить хорошую мину при плохой игре. Она знала болтливость пишущей братии и ужасно боялась, что Юрфе ее ославит. Она отпустила его с выражениями такого преувеличенного восторга, что он надолго возомнил себя неотразимым и был очень удивлен, не встретив в Париже у дам никакого энтузиазма. И тогда он исполнился к ним немалым презрением и отточил свой сатирический талант.

Ученый Скалигер был поражен тем, какое положение занимала Марго в Юссоне, в «орлином гнезде, вокруг которого, словно папская тиара, ярусами располагались три города. Она была свободна, — писал Скалигер, — и могла делать все, что хотела; она имела мужчин, когда желала, и тех, кого сама выбирала».

Да уж… Под предлогом создания церковного хора в своей часовне Марго пригласила в Юссон юношей, среди которых и находила себе новых любовников. Один из них, сын местного котельщика, юный Клод Франсуа, был ею крепко любим.

Марго сделала его сеньором де Помнин и бенефициаром Нотр-Дам-дю-Пюи. Разумеется, это были не более чем громкие наименования, однако они страшно радовали простодушного красавца, который возомнил о себе невесть что. Еще больше способствовала его самомнению та ревность, которую испытывала к нему Марго. Она страшно боялась, что юноша увлечется какой-нибудь красоткой помоложе, и потому все время следила за ним. «Из-за него она заказала для всех дам Юссона кровати такой высоты, чтобы можно было заглядывать под них, не наклоняясь и тем более не заползая туда на четвереньках с риском содрать кожу на спине и еще ниже, как это бывало с ней до сих пор, когда она разыскивала любовника. Из-за него же ее часто видели ощупывающей ковры и обивку стен из опасения обнаружить его там. Он, от которого она требовала слишком большой любви, был причиной того, что взор ее постоянно и напряженно устремлялся на двери и стены», — свидетельствовал мемуарист.

Не только ревность приводила ее в отчаяние. Возбуждение, любовное неистовство по-прежнему владело ею, но желанное наслаждение испытать было уже невозможно. Она снова и снова требовала ласк от Клода Франсуа и довела его до того, что бедняга умер от изнеможения.

Слухи о том, что королева Марго способна кого угодно в могилу свести, начали расходиться, как круги по воде. Господа офицеры Юссона стали ее остерегаться, да и Канильяк что-то занемог и не мог восходить на ее ложе. Плохо ей приходилось… «Она взяла привычку ложиться на постель обнаженной, оставляя при этом открытым окно, чтобы всякий, кто, проходя мимо, заглянет в него, почувствовал желание зайти и поразвлечься с нею», — сообщал Брантом. Однако таких желающих находилось все меньше, и желания были, так сказать, разовые.

Марго мечтала любым путем вырваться из Юссона. Ведь фактически она была там пленницей! Пользуясь полной властью в крепости, она не имела никакого права шагу ступить за ее пределы, опасаясь быть схваченной и заключенной в гораздо менее комфортабельную тюрьму.

Тем временем во Франции произошло некое событие, которое имело огромное значение. Был убит Генрих III, и на престол взошел Беарнец, муж Марго. Он стал зваться королем Генрихом IV, а Марго… А Марго оставалась в Юссоне. Она знала, что муж никогда не призовет ее к себе, тем более он задумал жениться на Марии Медичи, чего требовали интересы династии. Ей было сорок лет, и жизнь ее оказалась разбитой из-за навязанного ей брака.

И Маргарита с огромным энтузиазмом восприняла предложение Генриха Наваррского о разводе, от души надеясь, что тогда сможет покинуть осточертевший Юссон.

Что предложил ей король в обмен на корону? Двести пятьдесят тысяч экю для оплаты долгов, которые накопились за десять лет, пожизненную ренту и безопасное проживание. Взамен он требовал доверенность на предъявителя и устное заявление в присутствии церковного судьи о том, «что ее брак был заключен без обязательного разрешения, которое требовалось с учетом запрещенной степени их родства, и без добровольного согласия», и потому она просит его аннулировать.

Прошло, впрочем, еще очень немало лет, прежде чем развод был осуществлен, потом еще очень немало лет, прежде чем Генрих позволил бывшей жене покинуть Юссон. Все годы они вели между собой дружескую переписку, в которой было столько же лицемерия, сколько и искренности. Он ей писал: «Мне бы хотелось заботиться обо всем, что имеет к вам отношение, больше, чем когда бы то ни было, а также чтобы вы всегда чувствовали, что впредь я хочу быть вашим братом не только по имени, но и по душевной привязанности…» Вспоминал ли он в тот момент, что она почти двадцать лет находится в заточении?

А она, пытавшаяся воевать против него, отвечала: «Ваше величество, подобно богам, вы не довольствуетесь тем, что осыпаете своих подданных благодеяниями и милостями, но еще удостаиваете их своим вниманием и утешаете в печали…»

Она послала свои поздравления, когда он снова женился, и трогательнейшее поздравительное письмо по случаю рождения дофина.

И вот наконец король позволил ей вернуться в Париж…

Потрясенная, взволнованная до слез Марго ринулась в путь, и вот состоялась встреча тех, кто когда-то назывался мужем и женой.

Генрих IV, конечно, постарел за те годы, что они не виделись. Но Марго… он с трудом ее узнал, потому что она превратилась в даму громадных размеров. Тальман де Рео так описывает бывшую королеву: «Она была безобразно толста и в некоторые двери просто не могла пройти. Ее когда-то белокурые волосы теперь напоминали высушенный и вылинявший на траве лен. Полысение у нее началось довольно рано. Поэтому у нее всегда были светловолосые выездные лакеи, которых время от времени стригли… Она всегда носила в кармане немного таких чужих волос на случай, если придется прикрыть еще одну залысину на голове…»

Да, парики войдут в моду значительно позже…

Король поцеловал ей руки, назвал «своей сестрой» и пробыл у нее в Мадридском замке, предоставленном ей в качестве резиденции, целых три часа.

На следующий день Маргарита отправилась с визитом к Марии Медичи. Проезжая по Парижу, она слышала приветственные крики горожан, которые рады были увидеть ее снова. Однако всех удивило, как она выглядела. Старики находили, что она сильно изменилась, и покачивали головами; молодежь же, слышавшая столько пикантных историй про Марго, с изумлением взирали на толстую огромную пятидесятилетнюю женщину, «чьи непомерные груди иногда вываливались из декольте, когда карету особенно сильно встряхивало на каком-нибудь ухабе».

В Лувре король встретил ее с почестями и выразил свое неудовольствие Марии Медичи, которая не пожелала пойти навстречу дальше парадной лестницы.

— Сестра моя, — сказал он Маргарите, — моя любовь всегда была с вами. Здесь вы можете чувствовать себя полновластной хозяйкой, как, впрочем, повсюду, где распространяется моя власть.

Она пробыла во дворце немало дней, и все старались сделать ей что-нибудь приятное. Ее жалели…

Наконец ей представили дофина, будущего Людовика XIII.

— Добро пожаловать, матушка, — сказал тот и поцеловал ее.

А Марго подумала о том, скольких радостей себя лишила, не имея детей, и прослезилась.

На другой день она подарила Людовику игрушку, довольно странную, надо сказать, для четырехлетнего ребенка, потому что это был маленький купидон, у которого, «если дергать за веревочки, двигались крылышки и знак его мужского достоинства», как свидетельствовал беспристрастный историк. Между прочим, эта игрушка имела для нее особое значение…

Марго редко смотрелась теперь в зеркало. Она не могла понять, как ей удалось так постареть и так подурнеть. Это была словно бы чья-то злая шутка, чья-то месть. Будь жив ее омерзительный братец Генрих, когда-то донимавший ее своей ревностью, она решила бы, что он подослал к ней какого-нибудь отравителя. Мысль о возмездии богини любви иногда приходила ей в голову, но, начисто уже позабыв о де Ла Моле, Марго не могла понять, в чем вообще дело, чем она виновата.

Забавно… Такое ощущение, что за давностью прожитых ею лет и сама мстительница подзабыла о наказании и смягчила его. Именно в ту пору, когда у обычных женщин пропадает и чувственность, и способность испытывать наслаждение, Марго вновь испытала забытое ощущение постельного восторга!

Помог ей двадцатилетний лакей Деа де Сен-Жюльен, вызванный ею из Юссона. Об этом великом, можно сказать, историческом событии в своей жизни Марго немедленно записала в дневнике, благодаря чему оно и стало впоследствии достоянием истории. Теперь Деа де Сен-Жюльен стал поистине ее идолом, затмившим все прежние привязанности.

«С его приезда, — рассказывает автор „Сатирического развода“, — чтобы он не слонялся без дела, они часто проводили время вдвоем, запершись в комнате, по семь-восемь дней безвылазно, в ночных рубашках, допуская к себе одну лишь м-м де Шатийон, которая несла неустанную службу у их двери и изо всех сил старалась сохранить тайну, которая всем давно была известна».

К сожалению, жестокая судьба скоро отняла у Марго ее любимую игрушку… очень напоминавшую того купидончика, которого она подарила маленькому Людовику.

В Марго влюбился другой паж, восемнадцатилетний Вермон. Ну что ж, не он первый, не он последний в череде тех мальчиков, которые проникаются страстью к опытным дамам (да еще некоторым образом королевам) и не мыслят себе жизни без них. В былые времена Марго просто-напросто присоединила бы его к своей коллекции, вот и все. Но теперь она так опасалась утратить воскресшие восторги, что и помыслить не могла отдаться другому и изменить Сен-Жюльену.

Отвергнутый Вермон буквально спятил от ревности! И вот в один апрельский день 1606 года, в тот момент, когда королева возвращалась с мессы в карете (конечно, в сопровождении Сен-Жюльена), Вермон внезапно выхватил заряженный пистолет и в упор выстрелил в фаворита. Разумеется, тот был убит на месте.

Забрызганная кровью любовника, Марго чуть с ума не сошла. Она сорвала с ног подвязки для чулок и, протягивая их страже, кричала:

— Убейте его! Вот мои подвязки, задушите его!

Вермон между тем оставался совершенно спокоен.

— Переверните его, — сказал он стражникам, — чтобы я мог убедиться, что он мертв.

Ошеломленные таким хладнокровием, те выполнили его просьбу.

— О, как я доволен! — вскричал убийца. — Если бы он не был мертв, я бы его прикончил.

Что случилось далее? Предоставим слово хронисту.

«Ослепленная гневом, королева вернулась к себе, сказав, что не желает ни пить, ни есть, пока не увидит, как казнят убийцу ее фаворита, и, не откладывая, написала королю просьбу свершить скорый суд. Через день на том месте, где Вермон совершил свое преступление, был воздвигнут эшафот.

Маргарита, стоя у окна, с нетерпением ждала того мгновения, когда топор палача опустится на шею молодого человека. Но она так сильно нервничала, что с ней случился обморок, испортивший удовольствие. Самое интересное она пропустила».

После казни Марго перебралась в поместье, которое недавно приобрела на левом берегу Сены, прямо позади аббатства Сен-Жермен-де-Пре.

Из своих окон она могла видеть Лувр, что послужило анонимному поэту поводом для сочинения довольно злого куплета, смысл которого сводился к тому, что от былой богини осталась лишь похоть, от королевского достоинства — лишь портрет, и теперь, не имея возможности жить в Лувре как королева, она живет как потаскуха напротив дворца. Это был намек на публичные дома, которые плодились и размножались на набережной Лувра.

Стихи были посредственными, но очень позабавили короля. Он даже взял за привычку после каждого визита к Маргарите говорить своим придворным:

— Я вернулся из своего борделя!

И все вокруг разражались хохотом.

Впрочем, Марго стихов не слышала и никак не волновалась по их поводу. Она была совершенно поглощена открытием того, что свет клином не сошелся на Сен-Жюльене. В объятиях других мужчин она испытывала вожделение и восторги снова и снова, раз за разом.

Беда состояла только в том, что мужчин, у которых могла вызвать вожделение она, становилось все меньше и меньше! И прекрасная Марго (к сожалению, слово «прекрасная» нужно было уже взять в кавычки), которая могла раньше выбирать мужчин из сотен, из тысяч, теперь принуждена была дорожить одним-единственным оставшимся. Право, богиня отомстила ей даже лучше, чем собиралась!

Юнец из Гаскони по имени Бажомон отличался силой и неутомимостью, заставлявшей Маргариту просить пощады в постели, но в остальном он был совершенно неотесанным и даже глупым малым. Марго пыталась хоть немного подучить его светским манерам, образовать, но, увы, напрасно. Он часто ставил Марго в неловкое положение перед друзьями, которых она завела в Париже и которых с удовольствием принимала. Чтобы сгладить впечатление и сделать вид, что она всем довольна, Марго даже сочинила нечто вроде маленькой комедии с довольно прозрачным названием «Альковные неприятности, или Любовный диалог между Маргаритой Валуа и Животным с берегов Соммы». Вот маленький отрывок из комедии:

«Подойдите же ко мне, мой Пелу, мое сокровище, потому что вблизи вы куда лучше, чем на расстоянии. А так как вы созданы больше для услаждения вкуса, чем слуха, поищем вдвоем среди бесконечного разнообразия поцелуев самый приятный, и пусть он длится бесконечно. О, как теперь сладостны эти поцелуи и как они мне нравятся. Они приводят меня в восторг, потому что нет во мне ни одной даже самой маленькой частички, которая бы в этом не участвовала и куда бы не проникали искры сладострастия. Но я так взволнована и так краснею до корней волос, что готова умереть! О, вы совершаете больше того, что вам поручено, но боюсь, вас могут в эту дверь увидеть. Ну вот, теперь вы наконец вернулись в свою стихию, и здесь вы выглядите лучше, чем на амвоне. Ах, у меня больше нет сил, я не могу прийти в себя; в конце концов должна сказать, что какими бы красивыми ни были слова, лучше всяких слов любовная борьба, и можно с уверенностью сказать: „Нет ничего сладостнее любовной схватки, если бы она не была еще так коротка…“»

Марго ужасно ревновала Бажомона, опасалась его измены, однако вышло так, что ему сама изменила. Ей было пятьдесят восемь, но она могла еще пленять мужчин, причем молодых мужчин!

Маргарита всегда носила платья с глубоким вырезом, позволявшим видеть «ее все еще соблазнительную грудь», чем она очень гордилась. Однажды какой-то священник-кармелит в своей проповеди сравнил ее груди «с сосцами Пресвятой Девы». Маргарита пришла в такой экстатический восторг, что в знак благодарности послала проповеднику пятьдесят пистолей.

Вот на прекрасную грудь, на все еще обворожительные глаза Марго и польстился молодой певец по имени Виллар. Его прозвали «король Марго». Она очень ревновала своего нового красивого любовника, обладавшего к тому же вполне утонченными манерами, и, чтобы он не мог соблазнять девушек, выставляла его на публике в смешном виде. Если прежде Марго не скупилась на самые щедрые подарки своим мужчинам, то теперь принуждала Виллара носить дырявые чулки и совершенно нелепого вида шляпу с перьями, какую можно было встретить разве что во времена Генриха III.

Она не оставляла его одного ни на минуту ни днем, ни ночью, потому что Марго, сжигаемая огнем вожделения, стала еще ненасытней, чем в молодые годы. Говорят, что каждый вечер «он тщетно взывал к ней о пощаде и уверял, что у него нет вдохновения, но несчастному приходилось покоряться, и королева снова и снова заставляла петь ей серенады, как во времена ее безумной молодости».

Виллар мог отдохнуть только в те дни, когда Маргарита отправлялась с визитом в Лувр. Нет, не только желание встретиться с бывшим супругом влекло ее туда. Гораздо приятней были для нее встречи с другим человеком… Но он был совсем еще ребенком, тот, кто назвал ее матушкой…

Принц Людовик рос одиноким. Отец был занят своими фаворитками, мать — своим, по имени Кончино Кончини. Королева Мария Медичи не любила сына. По словам хрониста, она навещала его только для того, чтобы или самой лично высечь, или приказать одной из находящихся при нем дам надавать ему пощечин. Тальман де Рео сообщает, что «в годы регентства она ни разу не обняла его». Только Марго была нежна с ним. «Она заходила к нему в комнату, осыпала его подарками, рассказывала ему сказки и забавные истории и научила его играть с маленькой галерой, которая могла передвигаться благодаря пружинам, а сидевшие на ней гребцы с помощью тех же пружин двигали веслами».

Когда она уходила, мальчик сразу делался грустным и упрашивал поскорее снова прийти. Марго в такие моменты казалось, что сердце ее разрывается, и, совершенно расстроенная, она осыпала маленького короля поцелуями.

Но однажды она ушла — и не вернулась.

Весной 1615 года Марго простудилась в ледяном зале дворца Малый Бурбон и слегла в постель. У нее начался жар, и 27 марта духовник предупредил, что дело ее плохо. Она и сама чувствовала, что сочтены не только дни ее, но и минуты. Она позвала Виллара, припала к его губам долгим прощальным поцелуем, а потом лишилась сознания. Через несколько часов Маргариты не стало.

Виллар вздохнул с сожалением… и с облегчением враз.

И только юный Людовик горько оплакал потерю. Ведь он лишился единственного существа в мире, по-настоящему любившего его! Не раз он потом вспомнит Маргариту, потому что никто, кроме нее, его вообще не любил больше.

И он был последним мужчиной, который благодарил ее за любовь и нежность.