/ / Language: Русский / Genre:love_history / Series: Браки совершаются на небесах

Жертва вечерняя (Евпраксия Всеволодовна и император Генрих IV)

Елена Арсеньева

Во многих сказках царский сын непременно едет добывать невесту в тридевятое царство, в некоторое государство. Сказка, как известно, ложь, да в ней намек... Издавна цари и царевичи, короли и королевичи, а также герцоги, князья и прочие правители искали невест вдали от родных пределов. Почему? Да потому, что не хотели, чтоб измельчала порода. А еще хотели расширить связи своих государств с тридевятыми царствами.

Елена Арсеньева

Жертва вечерняя

Евпраксия Всеволодовна и император Генрих IV

Прошу вас продолжать, дочь моя.

Папа Урбан II разомкнул уста первый раз. В негромком голосе прозвучала тревога. Наверное, испугался, что вдруг да провалится грандиозная затея, учиненная на этом просторном поле в Пьяченце, где собралось без малого тридцать тысяч человек. Прелаты церкви съехались со всех концов католического мира. Ведь нынче здесь должна была состояться высшая церковная кара – предание анафеме ослушника, пособника диавольского, гордеца и кощунника, распутника и развратника, какого прежде не знала история.

Императора германского Генриха IV.

За все, за все воздастся ему нынче! За то, что многие годы люто огрызался на волю Рима и не желал признать ее. За то, что в прихотях своих противопоставил себя узаконениям Божеским и человеческим, а в иных впрямую следовал велениям самого сатаны.

Многие годы боролся Рим с этим новым Люцифером. Но никакая сила не могла пошатнуть Генриха! Так не странно ли, что окончательно низвергнуть его сможет вот эта молодая женщина с мучительно стиснутыми руками у груди и глядевшая на собравшихся серыми глазами, которые словно бы отразили цвет ненастного неба? Про нее говорят, что она родом из дикой и загадочной Руси. Будто бы дочь первого герцога этой страны и какой-то степной дикарки. И теперь она стала орудием Господним… Поистине неисповедимы пути его!

– Не молчите. Не молчите, Адельгейда! – послышался пронзительный шепот за спиной.

Это Матильда, графиня Тосканская. Наверное, тоже боится, что ее ставленница испугается, откажется от своих слов. Или вдруг ею овладеет стыд. Или, чего доброго, пожалеет Генриха… За то время, что они были знакомы, Матильда не раз убеждалась, что бывшая императрица Германская воистину непредсказуема.

Да, беспокойство этих людей было не напрасным. Она и в самом деле на миг утратила былую решимость.

– Ради всего святого… – беспомощно пролепетал кардинал, стоявший рядом с молодой женщиной.

При этих словах Адельгейда, только что отрешенно замершая, встрепенулась.

Ради всего святого? Вот именно! Она сделает это ради того святого, что еще живо в ее душе. И пусть ей придется осквернить уста свои и слух собравшихся, но все это будет совершено во имя святой цели.

– Первый раз это случилось в Вероне, в замковой часовне, – заговорила она негромко. И на огромном поле мгновенно установилась такая тишина, что каждое ее слово разносилось далеко вокруг. – Мы пришли туда ночью. Горело только несколько свечей, люди все были в черных плащах с капюшонами. Может, они боялись друг друга, поэтому скрывали лица. Может, стыдились того, что будут свершать. А может быть, этого требовало их таинство. Среди них был епископ… Когда начали служить мессу, он держал в руке не крест, а козлиную ногу с копытцем и благословлял нас ею. Кругом звучали какие-то непонятные слова. Потом я узнала, что это христианские молитвы, произносимые наоборот. С конца до начала. Не молитвы, а заклятия служителей Вельзевула. Меня заставили выпить вина. Потом я очнулась лежащей на алтаре. И увидела, что рядом стоят мужчины, которые уже совлекли с себя черные плащи. Они были наги. Среди них был мой супруг, кесарь. И тот епископ. Он сказал мне, что я жертва вечерняя…

– Жертва вечерняя! – выкрикнул кто-то возмущенно. – Святотатцы! Кощунники!

Собравшиеся зашумели.

Адельгейда воспользовалась этим, чтобы перевести дух. И подумала: «Добродетельные жены прославляются преданностью мужьям своим и добрыми делами. Благочестивые – благочестием. А мое имя отныне будет сопрягаться с легендарным распутством, в коем я неповинна… Зачем я здесь? Зачем я рассказываю им все это? Ради чего?!»

И тут же пришел ответ.

«Ради всего святого!» – напомнила она себе мысленно.

Но что святого оставалось в ее жизни? В ее душе?

Только отрывочные воспоминания…

* * *

Что же она помнила? Например, то, что прежде звалась Евпраксией. Отца помнила, князя киевского Всеволода. То есть это он потом стал князем киевским, а в год рождения Евпраксии [1] княжил в Переяславле.

Князь Всеволод был необычайно красив – это Евпраксия тоже помнила. Огромные серые глаза, золотистые волосы, тонкие черты… Мать была совсем иная: с узкими черными глазами и длинными черными косами – румяная, горячая, порывистая половецкая княжна, окрещенная Анною. Прежде Всеволод был женат на византийской царевне. Марии. Ее отцом был император. Константин Мономах! Мария родила Всеволоду сына Владимира [2] и дочь Янку. А от половецкой княжны Всеволод имел сына Ростислава и двух дочерей – Евпраксию и Екатерину.

Каждая из них с самого детства знала, что будет выдана замуж на чужую сторону. Издавна велось на Руси – брать в жены иноземок и отдавать дочерей за чужестранцев. Ведь все отпрыски княжеские – родня кровная. Кому охота, чтобы потомство появлялось на свет уродливое да болезненное, как это частенько случается у близкой родни? Вон папа римский – тот вовсе запретил европейским государям браки между родственниками до седьмого колена. Конечно, русским он не указ, у них и своя голова есть на плечах. И без его указа всё как надо сообразили! Мир крещеный велик и обширен: сыщутся невесты и женихи и в Византии, и в Венгрии, и в Германии, и в Польше, ну а коли не сыщутся – всегда можно добавить в кровь русскую горькой, пряной настойки крови половецкой.

Князю Всеволоду везло: невесту для сына Владимира, английскую принцессу Гиту Годвинсон, нашла сестра Всеволода Елизавета, бывшая королева Норвежская, ныне королева Датская. Ну а жениха для Евпраксии сыскала вдова ее дядюшки Вячеслава Ярославовича Ода фон Штаден. После смерти мужа она вернулась в Саксонию, встретилась с одним из своих дальних родственников, маркграфом Удольфом фон Штаденом, и возобновила прежнее знакомство. У маркграфа был сын Генрих, к которому Ода относилась как к сыну, и поэтому неудивительно, что после смерти Удольфа она взяла на себя заботу об устройстве дальнейшей судьбы Генриха.

Опасения русских князей насчет кровосмешения не могли не возыметь влияния на трезвомыслящую саксонку. Глядя на Генриха фон Штадена, который не зря носил прозвище Длинный (он отличался чрезмерно высоким ростом и весьма невыразительной внешностью), Ода размышляла, что его сын окажется еще более неказистым. Особенно если Генрих женится на дочке какого-нибудь германского барона или графа: костистой, невзрачной, некрасивой… Ода вспомнила русских красавиц, своих родственниц по мужу, – и взялась за дело.

Как раз тогда большого выбора у свахи не было: только три дочери Всеволода, ставшего уже князем Киевским. Однако старшая, Янка, была просватана за Константина, сына византийского императора Константина Дуки. Младшая, Екатерина, – еще дитя малое. Оставалась средняя, Евпраксия, во внешности которой сочеталась спокойная, просветленная красота отца (Всеволод считался самым привлекательным среди братьев Ярославичей) и дикая яркость матери-половчанки. Девочке двенадцать лет – ну что ж, самое время выходить замуж! И чем же плохо выйти за Генриха фон Штадена, маркграфа Саксонского?

Он был первым, кто посватался к Евпраксии. И Всеволод сразу дал согласие. Коли женщина, как учит церковь, сосуд греха, то пусть из этого сосуда пьет ее законный супруг. Евпраксии всяко надо выходить замуж, так чего тянуть, если уже сейчас есть завидный жених?

Киевское духовенство было против этого брака. Это прежде русские святые отцы охотно благословляли своих духовных дочерей на браки с иноверцами-католиками. Но совсем недавно было провозглашено знаменитое разделение церквей, и священники с пеной у рта отстаивали чистоту своей религии – западной или восточной, католической или православной. Митрополит киевский даже грозил Всеволоду за готовность отдать дочку католику, да еще какому! Генрих фон Штаден был известен как ярый истребитель славянских племен, обитавших в Германии.

Это не возымело действия. На князя словно бы дурман нашел!

– Бог соединяет королей различных народов узами, дабы их миролюбием родственным скрепить желаемый этими народами покой, – бормотал начитанный Всеволод (его некогда прозвали пятиязычным чудом за обилие знаний!). – То слова Теодорика Великого [3], и не нам спорить с великим человеком!

– Господь тебе судья за то, что губишь дочь, – сказал в конце концов отчаявшийся митрополит киевский. – Когда спохватишься, будет уже поздно.

Он как в воду глядел.

И вот из Саксонии в Киев прибыл посланник маркграфа фон Штадена – барон Рудигер: прибыл, чтобы свершить брачный обряд по всем правилам. Ведь властелин не мог выезжать из своей земли ради женитьбы. Однако и невеста не могла отправиться к супругу в чужие земли без соблюдения свадебного ритуала. Одно дело, когда путешествует замужняя дама, супруга маркграфа. Другое – едет невинная девица, которая может стать добычей всякого лихого человека. Поэтому между Рудигером и Евпраксией сыграли ненастоящую свадьбу и даже провели так называемые покладины. Евпраксию возвели на ложе – подобие супружеского. Посол приблизился к ней и прикоснулся коленом к ложу.

Теперь брак считался окончательным и завершенным. Можно было отправляться в путь! И взять с собой приданое – столь роскошное, что оно ошеломило всех, кто видел эти многочисленные обозы. Двигались телеги, запряженные конями, а среди них шли какие-то диковинные животные, лишь отдаленно похожие на лошадей: если бывают лошади с такими маленькими головками, на таких длинных ногах, да еще с двумя горбами. Эти животные были щедро навьючены роскошными одеяниями, драгоценными камнями и прочими богатствами, но двигались с завидной легкостью. Это были верблюды. В Киевской Руси они никого не удивляли – восточные купцы привозили свой товар только на верблюдах, – ну а в Европе народ таращил на них глаза и разражался восторженными восклицаниями.

Евпраксия ехала от Киева в Краков, потом через Чешский лес в Прагу, оттуда завернула в Эстергом, к венгерской королеве, тетушке Анастасии-Агмунде, а оттуда по Дунаю надлежало плыть в Регенсбург, уже в Германию. По этой же самой дороге чуть более тридцати лет назад проехала другая тетушка Евпраксии – Анна, чтобы выйти замуж за короля Франции Генриха I. Евпраксия, как ни была невинна и послушна, не могла не задумываться о том, что и Анастасия, и Анна стали королевами. Да и старшая сестра Янка совсем недавно отправилась в Византию, чтобы сделаться супругой будущего императора. А она, самая красивая из дочерей Всеволода, будет всего лишь графиней на самой окраине Германской империи. А ведь тоже могла бы выйти за какого-нибудь короля!

(Ее словно бы кто-то услышал тогда. Потому что она и впрямь станет королевой, вернее, императрицей! – но человек никогда не бывает вполне доволен своим жребием, и тогда Евпраксия начнет мечтать о совершенно противоположной участи, о том, чтобы поменяться жребием со старшей сестрой Янкой, жениха которой, Константина, отстранят от престола, передав власть его брату, и отправят в монастырь; вслед за ним примет постриг и его русская невеста…)

Евпраксия ехала по Германии и то восторгалась невиданными местами, то ужасалась. Здесь все живут в камне! Каменные дома, улицы камнем мощены, нигде не пробьется ни травиночки, народ жадно таращится на богатый обоз, который не разместился ни в замке маркграфа, ни в трех других. Фон Штаден так боялся, чтобы не разграбили приданого жены, которое теперь стало его добром, что беспрестанно метался от замка к замку, тщательно пересчитывая возы. Он только недавно почуял вкус настоящего богатства – благодаря дальней родственнице графине Оде, которая вернулась из Киева тоже с богатейшим обозом. И теперь еще прибавилось добра!

Впрочем, надо отдать должное Генриху – красота невесты порадовала его чуть ли не больше ее приданого. Он желал, чтобы эта красота принадлежала ему немедленно, еще до того, как Евпраксия достигнет установленного законом шестнадцатилетнего возраста, однако это оказалось невозможно. И графиня Ода, и те из приближенных маркграфа, которые были наделены разумом, отлично понимали, что первая брачная ночь может стать вообще последней для этой хрупкой двенадцатилетней девочки. И Генриха с великим трудом уговорили подождать еще четыре года.

Евпраксия должна была провести эти годы в Кведлинбургском женском монастыре.

Здесь обучались и проходили воспитание дочери наизнатнейших особ Германии. Его основала Матильда, племянница императора Генриха III.

В Кведлинбурге Евпраксия училась немецкому языку и латыни у самой Адельгейды, аббатисы, которая была так образованна, что читала не только Псалмы: «Господи, взываю к Тебе, услышь меня: внемли гласу моления моего, когда взываю к Тебе. Да будет молитва моя, яко кадило пред Тобою. Прими из рук моих, жертва вечерняя!» – но и отнюдь не божественное из Вергилия или Горация:

О том, что ждет нас, брось размышленья,
Прими, как прибыль, день дарованный
Судьбой, и не чурайся, друг мой,
Ни хороводов, ни ласк любовных!

Стихи были хоть и смущающими, но понятными. А в Псалмах Евпраксия многое не понимала. Все хотела спросить Адельгейду, что это значит – жертва вечерняя, но робела.

А чего робела? Ведь аббатиса была еще довольно молодая и очень красивая женщина. Монашеский наряд придавал ей какое-то особое, отрешенное и в то же время порочное очарование. Адельгейда была сестрой нынешнего германского императора Генриха IV.

– Отчего вы не замужем, сударыня? – спросила ее как-то раз Евпраксия. – Отчего сразу отдались Господу, не попытав счастья в миру? Вы с вашей красотой и богатством легко нашли бы себе жениха и в ближних к Германии странах, и у нас, на Руси.

Адельгейда ответила, что такова была воля отца, которую она не посмела нарушить.

Это Евпраксии было понятно: воистину непререкаема воля родительская! Не точно ли такая же воля завлекла ее из милого, солнечного Киева в эти одетые камнем земли?.. После того разговора она прониклась к Адельгейде искренним сочувствием, доверием, относилась к ней, как младшая сестра к старшей – с восторгом, нежностью и почитанием. И решила: когда придет время окреститься в католическую веру, она выберет для себя имя наставницы, станет Адельгейдой.

Евпраксия не знала, что аббатиса ей солгала. Участь монахини принцесса выбрала сама, ибо не видела для себя другого пути после того, как ее брат Генрих в компании со своим приятелем бароном Заубушем изнасиловал сестру – тогда еще совсем юную, почти такую же, как Евпраксия. Адельгейда хотела было утопиться, но побоялась греха. А еще побоялась скандала. Она боготворила брата, считала его высшим существом, которому дозволено все, даже поругание невинной сестры. И скрыла его и свой грех в Кведлинбургском монастыре. Удовлетворение своему тщеславию она нашла в том, что стала аббатисой – и наставницей невинных дев. Вроде этой глупенькой и доверчивой русской красавицы.

Тем временем минуло три года из условленных четырех, и вот до Кведлинбурга долетела весть, что Евпраксия стала вдовой, не успев стать женой. Маркграф Генрих фон Штаден погиб в одном из своих набегов на славянское селение.

Евпраксия сама не знала, что почувствовала при этом известии. Не горе – мужа она побаивалась, ничуть не любила, – но и не облегчение. Она растерялась, ибо не знала, что теперь делать. Маркграфом сделался брат Генриха фон Штадена, Людовик, который и слышать не хотел о какой-то там вдове брата. То есть в Германии для нее места не было. Наверное, придется возвращаться на Русь. А что делать там? Идти в монастырь…

В монастырь идти не хотелось! Она и так жила в монастыре, но здесь… здесь мало что напоминало унылое благочестие. Это был как бы огромный замок, куда постоянно приезжали самые разные гости. Иногда это были весьма высокие особы. Никогда не знаешь, кого увидишь в трапезной.

Вот так – неожиданно для Евпраксии – в этой самой трапезной появился однажды невысокий худощавый человек с горделиво вскинутой головой. Он был одет в черное – блистала только золотая цепь на груди. Его твердый рот прятался в рыжеватых усах и короткой бородке, а взгляд бледно-голубых глаз был властен и холоден. Под этим взглядом девушке отчего-то захотелось сделать реверанс – самый глубокий из тех, каким ее учила Адельгейда. И вместе с тем ей хотелось встретить этот взгляд. Евпраксия никак не могла разобраться в странной сумятице своих чувств, и прошло немалое время, прежде чем она поняла, что влюблена в этого властного человека.

Он имел право быть властным, так как был Генрихом IV, императором Священной Римской империи… То есть это был брат аббатисы Адельгейды.

Тот самый брат…

Евпраксия, понятное дело, по-прежнему ничего о том давнем, позорном случае не знала. Что она вообще знала о тридцатисемилетнем Генрихе – кроме того, что он недавно похоронил нелюбимую жену, а теперь, наконец, впервые в жизни чувствует себя так, словно среди зимы набрел в заснеженном лесу на цветущий куст шиповника и видит распустившуюся на нем дивную розу?

Розой была для Генриха IV юная вдова-маркграфиня. То есть это он так говорил. А Евпраксия впервые услышала от мужчины слова любви – и радостно поверила им. И она не заставила Генриха долго ждать согласия в ответ на его предложение стать его женой и императрицей.

Вот это был брак, способный удовлетворить любое тщеславие! И Евпраксия, конечно, не ожидала, что он вызовет такое негодование отца.

Она была изумлена. Почему это князь киевский брызгал гневом? Не он ли хотел для дочери завидного жениха? Так разве сыщешь завиднее германского императора?

Евпраксия ничего не знала о своем женихе. А Всеволод знал, что у германского императора была самая скандальная репутация на свете. Весь остальной мир был о ней наслышан!

Генрих стал императором, как говорится, «когда темя еще не заросло». Он был малым ребенком, когда умер его отец, Генрих III, и власть перешла в руки вдовы императора, Агнессы Савойской, и четырехлетнего сына. Опекунами его стали архиепископы Адальберт Бременский и Ганно Кельнский. Благодаря этим опекунам Генрих стал порочен морально и физически – а главное, проникся презрением к религии как к силе, руководящей поступками и потребностями человека. Кроме того, Генрих – хоть убейте! – не мог понять, почему его политику, его дела, жизнь его страны и его собственную должны определять какие-то люди, сидящие в Риме.

Неприязнь Генриха к Риму усугублялась еще и тем, что отцы церкви никак не хотели давать ему развода с ненавидимой им Бертой Савойской, на которой его просто принудили жениться еще в ранней молодости.

Присутствие жены, впрочем, его ничуть не сдерживало в распущенности – скорее озлобляло. Берта родила ему двух сыновей, Конрада и Генриха, однако отношения супругов напоминали то поле смертельной битвы, то цирковую арену. Иногда – и то и другое враз…

Против чего Рим не мог бы ни в коем случае возражать, так это против предлога для развода, против супружеской измены. Сам Генрих дал Берте столько поводов, что ее развели бы с мужем, захоти она этого, раз сорок или пятьдесят. Но Берта чувствовала себя на престоле вполне удобно. К тому же она была добродетельна. И тогда Генрих решил ее сподвигнуть на эту самую измену. Он сговорился с неким придворным, который вдруг начал изображать неземную страсть, которую у него якобы вызывает императрица.

Берта наблюдала за этим не без иронии: во-первых, потому, что не верила в неземную страсть, во-вторых, она ожидала от своего супруга любой гадости и подозревала, что дело тут нечисто. Какое-то время лживые ухаживания продолжались, потом Берте надоела эта игра, и она решила положить этому конец. Императрица сказала своему обожателю, что нынче же ночью впустит его в свою опочивальню. Обожатель мгновенно сообщил об этом Генриху, и тот явился в назначенный час, готовый уличить изменницу. Он собирался убить ее на месте преступления – так, на всякий случай, чтобы уж наверняка избавиться от жены.

На условный стук поклонника императрица отворила дверь. Но тут Генрих, опасавшийся, что не увидит того, что его больше всего интересовало, под покровом темноты ужом скользнул в покои жены. Берта его мгновенно узнала – и немедленно захлопнула дверь перед носом обожателя. Тот остался в коридоре ни с чем. А Берта схватила первое попавшееся, какую-то скамеечку, на которую обычно ставила ноги, – и принялась охаживать пришельца. Призванные на помощь служанки похватали поленья, приготовленные для растопки камина, и присоединились к ней.

– Подлец и негодяй! – кричала Берта что было мочи. – Ты задумал обмануть своего императора! Ты прокрался к его жене с низкими, гнусными намерениями! Погоди, я немедленно расскажу обо всем супругу!

Генрих, который все это время был занят в основном тем, что загораживался от ударов, улучил мгновение крикнуть, что жаловаться не стоит, ибо он и есть супруг!

Берта сделала вид, что не верит ему, и призвала служанок удвоить силу ударов.

Королева не щадила ни его головы, ни остального тела, била его куда попало! Уполз император, что называется, чуть жив, долго отлеживался, оправдываясь тем, что упал с коня, а Берта с превеликим удовольствием выражала ему свое сочувствие.

Надо сказать, что после этого Генрих оставил жену в покое и смирился с ее присутствием. Но внимания ей никакого не оказывал – прежде всего потому, что всерьез занялся борьбой с Римом. В это время папой был Григорий VII. За непослушание он объявил Генриху анафему.

Императору пришлось откровенно туго. Он признал себя побежденным. Среди зимы Генрих явился в итальянский город Каноссу и, во власянице стоя на коленях у ворот замка, где находился папа, принялся молить о прощении. Папа был просто счастлив.

Этот замок принадлежал графине Матильде Каносской-Тосканской. Она принялась молить за Генриха: все же император на коленях, как-то неловко, право… Тогда папа снизошел до того, чтобы принять-таки поверженного противника, протянул ему ногу и позволил облобызать туфлю – и отпустил Генриху грехи.

Получив отпущение грехов, Генрих не только восстановил свою власть в Германии, но и вторгся в Италию, захватил Рим. Ненавистный Григорий VII к тому времени отправился в мир иной, и на его место был выбран Урбан II, но ему пришлось бежать и просить о помощи итальянских феодалов и норманнов, которые находились в это время в Южной Италии. Соединенные силы (к ним примкнула и Матильда Тосканская) выгнали Генриха из Италии, но в Германии власть его держалась крепко. Весьма утешало его и то, что опостылевшая Берта наконец умерла.

Именно в это время он и встретил прекрасную Евпраксию, до такой степени не похожую на всех женщин, виденных им прежде, что Генрих пожелал как можно скорее обвенчаться с ней, объявить ее императрицей и даже приказать молиться за нее во всех церквах.

Но честолюбие и даже непослушание Риму в глазах его невесты еще не были таким уж страшным грехом. Об этом знали все. Гораздо страшнее было то, что Генрих пытался скрыть…

Евпраксия восхищалась своим женихом – и разочаровалась в супруге в первую же ночь. Он не смог воспользоваться красотой и покорностью жены. Он гладил, тискал, мял ее тело все с большей страстью, перешедшей в ярость, но тем дело и кончилось. Наконец он осыпал девушку – она так и осталась невинной после этой ночи! – непристойными упреками. Евпраксия в жизни ничего подобного не слышала! Она и не подозревала, что должна что-то делать , дабы вызвать у мужа желание. Она и подумать не могла, что обманула его ожидания, потому что оказалась ледышкой!..

Генрих удалился из ее покоев и оставил ее в слезах – снова и снова переживать укоры мужа и терзаться сознанием собственной вины. А на самом деле, никакой вины ее не было. Генрих за годы безудержного распутства, которому он предавался где мог, когда мог и с кем мог – он славился как один из величайших развратников своего времени! – изрядно порастратил свою мужскую силу. И нужны были средства посильнее, чем нежные ласки невинной, неопытной девушки, чтобы возбудить его. Евпраксии еще предстояло узнать об этом.

Императору дозволено было все. Его забавы – самые позорные, низменные! – вызывали восхищение верноподданных придворных, алчущих подачек с господского стола – пусть даже подачки эти отдавали гнильцой. Приближенные охотно разделяли распутные пристрастия своего господина. Ведь это соучастие поднимало их до него – а его опускало ниже низшего предела. Конечно, они чувствовали себя равными и своему господину – особенно когда он позволял им восходить на ложе к императрице!

Ну, это чересчур возвышенно сказано: восходить на ложе. Валять ее где попало и как попало, словно последнюю шлюху…

Да, Евпраксии пришлось испытать и это. Супруг ее мог вновь ощутить себя мужчиной только после того, как на его глазах молодые, полные сил красавцы насиловали его жену. А потом, после вспышки вожделения, приходил в себя. Генрих раскаивался. За этим следовали приступы опустошительной, изнурительной ревности, и снова, снова была во всем виновата покорная, одурманенная зельями Евпраксия-Адельгейда…

Сначала ее опаивали тонкими винами, настоями трав. Опаивали тайно. Потом она привыкла к распутству и стала считать его необходимой частью жизни императорского двора. Да и могла ли она думать иначе? Ведь на ночных бурных сборищах, когда все принадлежали всем, она встречалась с самыми неожиданными людьми, с теми, кто днем носил личину благопристойности и даже святости. А ночью не было ни богатых, ни бедных, ни знатных, ни простолюдинов, ни праведников, ни монахов. Оставались только грешники, еретики, служившие черные мессы во время своих разнузданных деяний. В сумятице плоти сближались герцоги и служанки, конюхи и маркграфини. Наравне с еретиками блудодействовали и монахи. Участвовала в таких сборищах и Адельгейда – аббатиса Кведлинбургского монастыря. Все вместе предавались разнузданному свальному греху: стоило погаснуть огням, каждый хватал как можно быстрее первую попавшуюся женщину и совокуплялся с ней, и эти совокупления считались признаком святости и благочестия.

А почему бы и нет? Всем известно, что даже в святом Риме от веку грешили так, что богобоязненные люди в ужасе отвращали взоры свои от папского престола. Несусветный разврат, мужеложство…

Император Генрих считал свои распутные сборища протестом против власти Рима. Он служил во время черных месс дьяволу именно потому, что не хотел служить Богу. Его никто не мог остановить – и меньше всего слабая женщина, которую он взял в жены и вверг в бездну греха.

Это происходило и во время сборищ в часовне, и в ее собственной опочивальне, куда Генрих приводил здоровых, полных сил молодых людей и принуждал Евпраксию – императрицу Адельгейду! – отдаваться им.

А что ей было делать? Видимо, страх перед смертным грехом самоубийства был страшнее беспрестанно свершаемого греха прелюбодеяния – свершаемого по приказу мужа.

И вот однажды Адельгейда поняла, что беременна.

У Генриха уже было двое вполне взрослых детей от первого брака. Однако он все же обрадовался беременности жены. На какое-то время императрицу окружили заботой, ее берегли, ее не принуждали к участию в сладострастных сборищах. Но потом Генрих начал осмысливать случившееся. Он вспомнил, сколько мужчин принимала Адельгейда до него и одновременно с ним. В нем вновь пробудилась ревность. Да еще Адельгейда сама как-то бросила в ярости, озлившись за что-то на мужа (да уж, было за что!): она, дескать, сама не знает, от кого беременна.

Строго говоря, так оно и было, но зачем болтать такое? От чрезмерной ненависти к Генриху, надо думать. А может статься, она и сама не хотела ребенка, зачатого в одну из тех безумных ночей, когда она была всего лишь жертвой, жертвой вечерней, приносимой не Богу, а людям.

Беречь Адельгейду перестали. Когда Генрих отправился в Италию через Альпы, он вынудил жену следовать за собой. В ее положении это было очень тяжело, однако Адельгейда сама мечтала, чтобы с ней случился выкидыш. Выкидыша не произошло, ребенка она выносила, однако в положенный срок он родился мертвым.

Евпраксия не удержалась – зарыдала над беспомощным и ни в чем, конечно же, не повинным существом, однако про себя думала, что это наилучший выход. Вырасти ненавидимым и матерью, и отцом – что может быть хуже?

Смерть ребенка Адельгейда про себя считала подарком судьбы. Жутко звучит, но что поделать? А вскоре она получила еще один подарок – столь же двусмысленный и странный. Подарком этим был приезд в Верону, где тогда жила императрица, старшего сына Генриха – принца Конрада.

Когда Евпраксия поглядела на Конрада, она вспомнила своего отца. Нет, не из-за сходства между ними, хотя оба были редкостными красавцами. Если прежде она глушила в себе потаенную горечь на отца, который так беспощадно распорядился ее судьбой, то теперь возненавидела князя Всеволода. Ведь в то время, когда он просватал дочь за Генриха фон Штадена, первую причину всех ее несчастий, в императорском дворце подрастал этот светлый юноша, у которого до сих пор нет ни жены, ни невесты. А ведь ею могла бы стать она, Евпраксия! Почему отец не отдал ее Конраду?

Смешно, наверное, было так негодовать на судьбу, однако Евпраксия никак не могла перестать делать это. Особенно когда видела рядом Генриха и Конрада, когда сравнивала их манеры, их голоса, их обхождение, даже их манеру есть! И чем дальше, тем сильнее зрело в ней желание восстановить справедливость, получить то, чем она была обделена всю жизнь.

А обделена она была любовью…

Сначала Евпраксии чудилось, будто она ждет от Конрада лишь нежной дружбы. Как если бы они были дети, встретившиеся на некоем острове посреди бурного жизненного моря! Однако они не были детьми, ни он, ни она.

Бог весть, думал ли Конрад, что дальние верховые прогулки его с красавицей императрицей приведут к тому, к чему они все же и привели. Но несомненно одно: Евпраксия-Адельгейда искушала его сознательно и неотвратимо. Слишком много узнала она о радостях плоти за свою жизнь. И не могла уйти от своей природы: чувственной, развратной женщины (пусть ставшей такой против своей воли, но ставшей!). А он был полон жалости к очаровательной и несчастной красавице, которую вынужден был называть мачехой, несмотря на то, что мачеха была младше его…

Они соединились лишь раз. Итог каждой встречи – расставание. Но Евпраксия не была готова, что они расстанутся так быстро! А Конрад…

Одному лишь Богу известно, что случилось с Конрадом после той единственной ночи. То ли его влечение иссякло, как только он получил желаемое. Или наоборот, он устрашился силы своего влечения к Адельгейде. Возможно, им вдруг овладел страх: а ну как дознается отец – ведь убьет сына, посягнувшего на его собственность, убьет и глазом не моргнет! А может, Конрад встревожился за женщину, которая стала соучастницей его обмана? Или не страх ощутил Конрад, а стыд за то, что обманывает отца? А может статься, он испугался Адельгейды. Того, что открылось в ней, испугался…

Между прочим, Генрих сделал все возможное, чтобы возбудить его отвращение к Адельгейде. Он знал сдержанность сына, стыдливость его (про себя изрядно презирал Конрада за это и называл ханжой), но как-то раз, опьянев после пирушки, притащил сына в опочивальню мачехи и предложил ему насладиться ее телом. Когда тот в ужасе закричал, что не может осквернить отцовское супружеское ложе, Генрих засмеялся и заявил, что он вовсе не отец Конрада: Берта, такая-сякая, прижила-де сына от герцога Рудольфа Швабского, на которого принц и впрямь был похож.

Может быть, именно эта постыдная сцена произвела решающее действие? Конрад стремительно и тайно исчез из Вероны. Бросил свою любовницу – и бросил отца.

Однако кое-какие слухи о его прогулках с Адельгейдой все же дошли до Генриха. И бешенство затуманило его разум.

Те, прежние мужчины, с которыми она совокуплялась на его глазах, по его воле, – это было совсем иное. Они все были объяты одним припадком священного безумия. К ним он ревновал инстинктивно, а теперь… теперь рвалось на части его сердце. У него не было доказательств, что жена изменила ему с его же сыном – он чуял это всем своим изощренно-распутным существом, потому что знал женщин вообще, а Адельгейду – лучше всех других знал.

Главным чувством этого человека – императора Генриха IV – была гордыня. Он привык уничтожать всех, кто оскорблял эту гордыню. Низводил с престола пап римских и сражался со своими баронами. Но уничтожить преступного сына и преступную жену он, увы, не мог, потому что не обладал доказательствами измены. Однако он возненавидел их так, как только мог ненавидеть этот человек – с той бурей страстей, которые бушевали в его душе.

Адельгейду он заточил в высокой башне. Охрана не позволяла его жертве покидать каморку на самой верхушке и тем более – спускаться. Единственной отрадой ее был маленький балкон, с которого она смотрела на окружающий и недостижимый мир. Единственным обществом ее были служанка, духовник – ну и птицы, которые слетались к ней со всех сторон.

Она провела в этой башне три года. И все это время длилось дознание, стала императрица любовницей принца или нет.

Усугубил положение Адельгейды и ожесточение Генриха сам Конрад. Он внезапно уехал из Павии, где стояло войско германского императора, в Тоскану и объявил, что переходит на сторону Матильды Тосканской против своего отца.

Это было не просто косвенное доказательство самых мучительных подозрений Генриха о связи сына с его женой. Это было колоссальное оружие в руках его врагов!

Нечего и говорить, что они приняли принца с восторгом. Его тотчас увенчали короной Италии (той самой короной, добиваться которой Генрих готовился с оружием в руках). Конрад стал своеобразным знаменем борьбы с императором! Для закрепления успеха Матильда лично сосватала ему нормандскую принцессу Констанцию. Свадьбу сыграли в замке Матильды, в Тоскане. Заодно сама Матильда вышла замуж за молодого герцога Швабского Вольфа, сына того самого пресловутого Рудольфа. Теперь враждебные Генриху силы верхней Германии и Италии объединились против него.

А виновной за все это в глазах императора была Адельгейда…

Во время заточения до нее дошло известие, что в Киеве умер ее отец, великий князь Всеволод. И как ни злобилась против него Евпраксия, как ни проклинала за то, что он продал дочь в чужедальнюю сторону, а все же замерло сердце. Она прекрасно понимала, что родство с правящим русским домом было ее единственной защитой. Теперь Генрих окончательно перестал соблюдать хотя бы зыбкую видимость приличий в отношении жены. Теперь у него были развязаны руки. В любой момент Адельгейду могут найти лежащей у подножия башни в луже крови – и найдется десяток свидетелей, готовых подтвердить, что императрица слишком любила смотреть на дорогу, перевесившись через перила, а ведь она, бедняжка, была подвержена частым и внезапным головокружениям…

Теперь ей следовало подумать не о чести, а о спасении жизни. Единственным человеком, которому Адельгейда более или менее верила, была ее служанка. Именно с помощью этой наперсницы и удалось заключенной императрице переправить в Тоскану письмо с призывом о помощи.

Многое видела в жизни графиня Матильда, однако она не поверила своим глазам, когда получила и прочла это письмо. Надо сказать, что авторы латинских хроник называли ее новой Деборой, сравнивали ее военные победы с победами Израиля над амалекитянами. Хронисты были, конечно, людьми заинтересованными. К примеру, один из них, монах Доницо, жил в Каноссе, в замке Матильды, и медленно, но верно сочинял поэму под названием «Vita Mathildis», то есть «Жизнь Матильды», снабжая рукопись изысканными буквицами, заставками и концовками… Нечего и говорить – Матильда привыкла к восхвалениям, поверила, что Бог за нее и с нею, однако втихомолку побаивалась, как бы настроение у Всевышнего не переменилось и он не переметнулся на сторону заклятого врага Матильды.

И Господь не подвел! Не только не переметнулся сам, но, напротив, привел к Матильде самых близких императору людей. Удача, какая неслыханная удача! Сначала сын Генриха, потом его жена… «Заточена в башню, бедняжка!» – восклицала сочувственно графиня Тосканская, а сама потирала руки: «Повезло, повезло, повезло!»

Матильда сразу догадалась, каким образом теперь можно непоправимо испортить жизнь германскому кесарю, опозорив его. Но сначала надо было освободить Адельгейду. Герцог Вольф Швабский, муж Матильды, разузнал о том, как охраняется императрица, передал ей весть и однажды в условленный час с отрядом испытанных воинов ворвался в башню, перебив стражу. Императрица была освобождена и переправлена в Каноссу. В ту самую, у врат которой Генрих несколько лет назад стоял на коленях, вымаливая прощение папы. Видимо, привезя Адельгейду именно сюда, императору тонко давали понять, что его ждет новое унижение – и теперь прощения он не добьется.

Здесь Адельгейду встретили со всеми почестями, подобающими императрице. Поклониться ей приехал Конрад и его жена Констанция.

Адельгейда встретила своего мимолетного возлюбленного бестрепетно. Слишком многое выдули из ее души те ветры, которые насквозь пронизывали башню, где она томилась три бесконечных года.

Теперь ею владело одно только желание: отомстить Генриху – и обрести покой. Она не сомневалась, что события эти должны следовать именно в таком порядке. Но как отомстить?

Матильда, бывшая не только гораздо старше Адельгейды, но и гораздо опытней ее в искусстве ведения войны и нанесения решающего удара, подсказала – как. По ее совету Адельгейда написала грамоту, в которой изложила все жалобы на мужа. Пришлось написать многое – не щадя себя. Прежде всего – о ночных таинствах еретиков-распутников. Матильда позаботилась о том, чтобы грамота императрицы была размножена переписчиками и разослана всем епископам – не только немецким, но и всем прелатам католического мира. Это был безумный канцелярский труд, однако «новая Дебора» добилась, чтобы он был исполнен более чем быстро.

Уже в апреле 1094 года в Констанце в Швабии состоялся германский церковный собор, который обсудил жалобу императрицы и признал Генриха виновным в святотатстве и неслыханном разврате. Но этого врагам императора было мало. Матильда представила Адельгейду Урбану II, и тот уговорил молодую женщину через год выступить на всеобщем церковном соборе в Пьяченце.

Адельгейда согласилась. Она была настолько измучена постыдными воспоминаниями, что жаждала избавиться о них, выплеснуть из души, поведав обо всем людям. Вдобавок, это ведь не просто люди, а отцы церкви. Она будет не просто говорить о своем позоре, но как бы исповедоваться тридцати тысячам духовников сразу. Каяться принародно в грехе…

А главное – отомстит!

Когда Адельгейда вышла в это «чистое поле», где яблоку негде было упасть от невероятного множества собравшихся людей, страх овладел ею. Страх и оторопь. Наконец-то осознала она то, что следовало понять давно: вовсе не эти люди помогают ей отомстить Генриху. Именно она – орудие их мести! Для них она, с ее израненной душой и поруганным телом, существует лишь постольку, поскольку поможет сверзить с заоблачных высей нового Люцифера.

Ну что ж, пусть так. Она сделает все, чтобы грохот от его падения оказался оглушительным!

– Первый раз это случилось в Вероне, в замковой часовне. Мы пришли туда ночью. Горело только несколько свечей, люди все были в черных плащах с капюшонами. Может, они боялись друг друга, поэтому скрывали лица. Может быть, стыдились того, что будут свершать. А может, этого требовало их таинство. Среди них был епископ… Когда начали служить мессу, он держал в руке не крест, а козлиную ногу с копытцем и благословлял нас ею. Кругом звучали какие-то непонятные слова. Потом я узнала, что это христианские молитвы, произносимые наоборот. С конца до начала. Не молитвы, а заклятия служителей Вельзевула. Меня заставили выпить вина. Потом я очнулась лежащей на алтаре. И увидела, что рядом стоят мужчины, которые уже совлекли с себя черные плащи. Они были наги. Среди них был мой супруг, кесарь. И тот епископ. Он сказал мне, что я жертва вечерняя…

Императору Генриху IV была вновь провозглашена анафема, его окончательно отлучили от церкви и лишили престола. После многолетних попыток восстановить прежнее положение, после многочисленных сражений подточенное напряжением здоровье Генриха не выдержало. Он умер в августе 1106 года. Сложил оружие!

Рим наконец-то победил.

Адельгейда узнала об этом… в Киеве. Она жила тут уже почти десять лет. И беспрестанно вспоминала тот пасмурный день – небо было серое-серое! – когда она вывернула душу наизнанку перед десятками тысяч людей. О, к ней отнеслись снисходительно, как и подобает святым отцам. На нее даже не наложили епитимьи. Она ушла с этого поля под Пьяченцей как христианская святая, которая невредимой вышла из клетки со львами.

Нет, не потому не тронули ее львы, что пожалели. Просто они насытились, просто забыли о ней.

Да, в Пьяченце все мгновенно забыли об Адельгейде, как только она перестала быть нужной папе Урбану, Матильде, герцогу Вольфу, даже Конраду… Он уехал в Милан с явным облегчением, что больше никогда не увидит этих серых глаз, которые мешали ему жить спокойно.

Некоторое время Адельгейда еще оставалась в Пьяченце, однако ежесекундно ловила на себя жадные, любопытные взгляды. Эти взгляды ползали по ней, словно кровососущие насекомые! Вдобавок дошли слухи, что Генрих не намерен спустить жене своего неслыханного позора, намерен похитить ее и расправиться с ней. В Пьяченце уже видели каких-то подозрительных людей…

Матильда помогла Адельгейде покинуть Италию, щедро снабдила деньгами на дорогу. Злые языки болтали, что сделала она это отнюдь не по доброте душевной. Просто молодой супруг Матильды, Вольф, начал вдруг подозрительно волноваться в присутствии императрицы, бледнеть и краснеть, совсем перестал уделять внимание жене, а все бродил поблизости от крыла замка, где жила Адельгейда. Уж не захотел ли и он отведать того же пряного вина, от коего опьянел однажды Конрад?

Поэтому, поразмыслив, Матильда сочла за лучшее «помочь» Адельгейде.

После долгого путешествия та добралась до Венгрии, где доживала свой век тетушка Анастасия. У королевы хватало своих забот и без племянницы, за которой тянулись богомерзкие слухи, словно затасканный по грязи шлейф платья. Адельгейда хотела бы уехать на Русь, но как?

В это время в Венгрии вспыхнула смута, сын Анастасии, король Шалмон, был низложен. К новому королю Коломану прибыло посольство из Руси. Когда послам пришло время возвращаться, с ними вернулась и Адельгейда.

Ее приютила старшая сестра – Янка. Она к тому времени стала настоятельницей Андреевского монастыря, но Боже мой, до чего же бревенчатые избушки, прилепившиеся на крутых склонах Андреевской горки, в яблоневых садах, непохожи были на каменные кельи Кведлинбургского монастыря! До чего же непохожа была круглолицая, румяная Янка на бледную, нервную, зловещую Адельгейду!

О том, что ждет нас, брось размышленья,
Прими, как прибыль, день, дарованный
Судьбой, и не чурайся, друг мой,
Ни хороводов, ни ласк любовных!

Все это осталось в далеком, невозвратном, забытом прошлом. О Горации здесь и слыхом не слыхали. У Янки были другие заботы. Она открыла в своем монастыре первую на Руси школу для девочек. Их обучали письму, чтению, пению, необходимым для ведения дома ремеслам.

Янка и Евпраксия часто коротали вечера вдвоем – эти две сестры, жизнь которых протекла вдали друг от друга. Иногда Евпраксия пускалась в воспоминания, обходя откровенные, постыдные сцены. А Янка читала ей псалмы – особенно часто тот, непостижимый и загадочный:

– Господи, взываю к Тебе, услышь меня: внемли гласу моления моего, когда взываю ми к Тебе. Да будет молитва моя, яко кадило пред Тобою. Прими из рук моих, жертва вечерняя. Положи, Господи, печать на уста мои, и от беды огради меня. Не уклони сердце мое в словеса лукавствия… Лишь к Тебе, Господи, обращены очи мои. На Тебя я уповаю, не отыми душу мою. Пусть в сети свои попадут грешники, а я в одиночестве пред Тобою пребуду, пока не достигну конца жизни…

– Что это значит? – снова и снова спрашивала Евпраксия. – Что значат эти слова?

– Молящийся просит Владыку нашего благоволительно принять прошение его, – объясняла Янка. – Свои помышления он уподобляет благовонным курениям из кадила, потому что они тонки и приносятся Богу единым умом. А дела, представляемые под образом рук, уподобляет жертве, потому что они имеют как бы более доблести в сравнении с мысленными приношениями. Говорит же: жертва вечерняя, потому что в добрых делах упражняться должно до конца.

Евпраксия то слушала, то не слушала. Генрих умер, умер… Жизнь кончилась, кончилась… Ей уже не удастся упражняться в делах добрых до конца! Просто не успеть. Она все чаще слышит тихие шаги Смерти у дверей своей кельи. О, как перехватывает дыхание до мучительной боли в груди. Однажды вот так замрет от страха сердце – и не забьется вновь…

* * *

О том, когда это все же свершилось, о том, когда достигла конца жизни Евпраксия, императрица Священной Римской империи, есть строка в «Ипатьевской летописи»:

«В лето 6617 (1109) выпало преставиться Евпраксии, дочери Всеволода, месяца июля 9 дня, и положено было тело ее в Печерском монастыре у южных дверей, и сооружена была над ней божница, где лежит тело ее».

Вот и свершилась она, жертва вечерняя.