/ Language: Русский / Genre:sf

Агент нокке, или на войне как на войне

Елена Романова

эта повесть, описывающая приключения двух братьев Ника и Эрика Отфридсона, представляет собой вторую часть трилогии про никсов – стражей водных путей ведущих в волшебный мир. События разворачиваются во время второй мировой войны

Елена Борисовна Романова

Агент нокке, или на войне как на войне

"Вагонные споры – последнее дело, когда больше нечего пить.

Поезд идет, бутыль опустела, и тянет поговорить…" А.Макаревич. Из репертуара группы "Машина времени".

С описанных событий прошло несколько лет.

Поезд "Адлер-Пермь" уныло тащился по степи. Пейзаж за окном не отличал разнообразием. Стояла душная летняя ночь. Измученные жарой и духотой, пассажиры не спали. Жутко и виртуозно матерился расхристанного вида нефтяник – он только что проиграл в карты все наличные деньги. За ним быстро-быстро записывал интеллигентного вида старичок, профессор филолог, – такое богатство и разнообразие нецензурной речи он встречал редко и торопился воспользоваться случаем. Скучающая дама лет тридцати пыталась дочитать роман. Книга была написана явно на продажу – обложка была выше всяких похвал, но текст совершенно нечитабельный. И глупый. Допивая очередную бутылку вина и переходя к водке, студенты обсуждали очередной блок-бастер, прав или не прав очередной премьер-министр, есть ли жизнь на Марсе, учитывая, что ее и на Земле нет, и прочие насущные проблемы. Маленький мальчик бегал по вагону. Все население вагона, включая скучающую даму, помогало ловить расшалившегося малыша. Тот, польщенный вниманием стольких тетей и дядей, еще больше разыгрывался. За всем происходящим наблюдал пожилой мужчина, со следами былой красоты и усталой настороженности.

Около полуночи поезд резко остановился, и расшалившийся мальчик пролетел по инерции вперед и едва не вылетел из вагона. У выхода он натолкнулся на странных парней, лет шестнадцати-семнадцати. Оба очень высокого роста. Одни из них имел волосы трех цветов, другой был очень светлый – льняные волосы и серо-голубые глаза. Он поймал шалуна и высоко поднял: "Тетеньки, кто потерял ребенка?". Мама схватила и потащила свое чадо отмываться, чадо недовольно завопило.

– Ник, ты себе когда-нибудь нормальные документы заведешь? – устало спросила проводница Люся, пересчитывая деньги, – я, например, ни за что не поверю, что ты двадцать девятого года рождения. Михалыч, велел тебя больше не пускать без документов.

– Люся, я в этот раз как белый человек еду, с визой и паспортом, – ответил ей трехцветный парень, – И как там Михалыч, не поменяли еще на какого-нибудь лизоблюда?

– Ник, попридержи язык, здесь не Линдон, – дернул за рукав своего друга второй парень.

– Ганька, брось переживать, что они мне сделают?

– Когда сделают, поздно будет переживать.

Парни прошли к студентам, веселье было в самом разгаре. Все песни пропеты уже по второму и третьему разу. Уже прошла идея пронумеровать анекдоты. Тут мальчики подошли к студентам, и трехцветный парень взял гитару и для начала спел песенку про американского летчика, сбитого во Вьетнаме, и услышавшего в эфире: "Коля жми, а я накрою, Ванька бей, а я прикрою". И еще одну, про юношу, который влюбился "в тонкий шрам на твоей левой ягодице". После этого Ник неожиданно запел:

Где-то далеко, очень далеко

Идут грибные дожди…

Голос парня был красивым и завораживающим, и что самое удивительное, совсем не чувствовалось акцента. Он иногда менялся со своим другом. И они пели старые песни, которые не модные и не продвинутые, но их знают и любят все. Песнопения под гитару продолжались глубоко за полночь. В них участвовали все, включая проигравшегося нефтяника. Дама, уже не скучающая, познакомилась с офицером, и что-то нежно шептала ему на ушко. Шаловливый мальчик замолчал и заворожено смотрел на молодых дяденек. Молодая женщина устало задремала. Всем, включая проводницу Люсю, стало весело.

Когда закончили петь, к парням неслышно подошел пожилой мужчина и положил руку на плечо трехцветному парню.

– Кто Вы, юноша?- спросил он,- откуда знаете наш язык и наши песни?

– Его отец учит, он здесь очень долго жил, – заступился за опешившего друга, парень, которого назвали Ганькой, – а зачем вам это знать?

– Просто он мне напомнил одного мальчика, которого я знал в молодости,- ответил пожилой собеседник.

– Его папу зовут случайно не Ник (и тут дедушка назвал фамилию Ника, которая была написана в паспорте парня, и которую дед видеть не мог).

– Откуда Вы знаете его фамилию, – в один голос удивленно спросили парни.

– Мне многое о вас известно, больше чем вы сами о себе знаете, – мужчина засмеялся. Мальчишки недоуменно молчали.

Позвольте мне рассказать одну историю, – попросил дедушка, – а если я ошибусь, то вы меня поправите.

Парни согласились, и мужчина начал свой рассказ.

Глава 1. Как Ник жил дома, и как он убежал от нацистов.

История эта произошла очень давно, когда отец Ника и его брат Эрик были еще маленькими мальчиками. Эльфы не очень интересовались делами людей, но держали никсы, чтобы разные "новые порядки" и "великие экономические эксперименты" не перекинулись на другие миры. Мальчики жили вместе с родителями в большой деревни, стоявшей в центре озера, которое почему-то называлась "Мельничный пруд". Папа ловил рыбу, охранял переход в другой мир, вместе с другими мужчинами деревни, попутно собирал информацию для своего мира, а на досуге баловался беллетристикой.

Он был старостой колонии. Мама мальчиков в свободное время рисовала иллюстрации к произведениям мужа. Получалось забавно. Их книги пользовались успехом. Мамины картины расхватывали коллекционеры на разных выставках. А критики почему-то все время их ругали. Но картины все равно продавались.

В их стране набирал силу фашизм. Начиналось все с относительно невинных "пивных путчей" и сжигания неугодных книг. Постепенно фашисты проникли во все сферы жизни. Дошло до того, что Отфрид, отец мальчиков, вынужден был забрать детей из школы. Мальчишки были не в обиде. Они теперь больше времени могли проводить вместе с друзьями. Отфрид бил тревогу, призывал принимать меры, просил вывезти детей и женщин. Он чувствовал, что надвигается буря, которая сметет весь существующий миропорядок. Однако в центре его тревоги никто не разделял.

Чиновники считали все происходящее обычной человеческой глупостью.

Борцы за чистоту расы волшебников все путями задерживали эвакуацию, выдумывали какие-то откровенно глупые придирки и отговорки. Ник был темноволосым, что у никсов крайне редко. В другой семье бабушка была из усыновленных (никсы часто подбирали девочек, которых выгоняли из дому в голодные годы). В третьей семье обнаружены две неродные девочки. Правда, это были уже не девочки – молодые замужние дамы. В поселке не нашлось ни одной безупречной семьи. Отфрид злился, он откровенно не понимал чиновников. Чтобы развеять тревогу мама устраивала музыкальные вечера, выставки картин и скульптур, организовала любительский театр, приглашала малоизвестных поэтов и писателей. Все кто, мог любыми способами покидал поселок.

Отфрид уговаривал жену перебраться к ее отцу на дальний остров, потому что считал, что там безопаснее. Но женщина отказывалась на отрез:

– Что бы меня опять дразнили грязной полукровкой! Ни за что!

– Эллис, подумай о детях! Если ты и мальчики будете в безопасности, мне здесь будет спокойнее.

– Спокойнее умереть! Не дождешься! Я тебя одного здесь не брошу.

Все чаще Ник и Эрик видели папу с разными людьми, все чаще мальчишка слышал "сопротивление",

"разгром", "конспирация". Все чаще Ник, которого отец брал на тайные встречи, слышал тревогу в голосах собеседников. Но, мальчики не очень прислушивались к встревоженным разговорам взрослых. Только сильно расплакались, когда узнали от папы о казни дяди Рихарда – папиного давнего друга. Ник очень любил этого дяденьку, с которым было всегда так весело. У них были свои дела.

Они тестировали спички на качество (которые по пути домой все прекрасно горели).

Эрик утопили лодку мельника. Хозяин лодки со слезами просил спасти маленького мальчика, который упал в воду. И мельник успокоился только тогда, когда ему предъявили виновника переполоха – живого и здорового. Один раз мальчики чуть не сломали плотину, и им сильно попало от папы.

Только вот одна зловещая примета постоянно напоминала о том, что уже не все так, как раньше. Перестала шуметь старая мельница. Мальчишки уже привыкли к ее шуму с самого рождения. Они просыпались и засыпали под шум падающей воды. После ареста мельника на озере поселилась зловещая тишина. Самого мельника немногим позже освободили и вместе с семьей вывезли куда-то. Слава богу, с ними все в порядке.

Но бедная старая мельница, брошенная хозяевами, сиротливо скрипела половицами и хлопала дверями на ветру. От этого даже папе и дяде Нильсу становилось не по себе.

Ник однажды сильно напугал шефа местного отделения гестапо. Он пришел на реку отдохнуть от трудов праведных и порыбачить. Но, вместо этого, шеф весь день прогонялся за дерзким мальчишкой, и под конец кто-то в воде схватил его за ноги.

Офицер почему-то считал, что именно этот мальчишка держал его.

На самом деле это был папин младший брат. Завидев шефа, его девушка сиганула вводу, жених прыгнул следом. Дело в том, что Эмму, невесту Нильса (так звали дядюшку Ника) разыскивала полиция, ее портретами был увешан весь город. Девушка уже начала замерзать в холодной воде, а этот противный дядька все не уходил.

Жених уговаривал ее не прятаться. Таких как она сотни, если не тысячи. Гуляющая в выходной по берегу живописного лесного озера влюбленная парочка не вызовет никаких подозрений. А вот суета и поспешное бегство наверняка могло привлечь внимание офицера.

Этот офицер еще зачем-то гонялся за племянником. Тут дядюшка и решил немножко ускорить процесс. Думал даже подержать его подольше. Но потом решил, что убийство шефа гестапо может спровоцировать ненужные осложнения. Мало того, парень даже помог ему выбраться из воды, и проводил к машине. Эмма, уже обсохшая на острове, с замирающим от страха сердцем следила за происходящим. Но вымокший шеф не обращал никакого внимания, на испуганно выглядывающую из-за куста и мелко дрожащую от страха девушку. Мало ли девиц, которые скрывают от родителей свои амурные похождения. Истинный ариец вернулся домой злой и промокший до мозга костей.

Утром принесли срочное донесение. В телеграмме сообщалось, что недалеко от того места, где шефа чуть не утопили, совершено дерзкое нападение на фургон. Этот автомобиль перевозил политических заключенных из одного лагеря в другой. Охрана была задушена, а пленники сбежали.

Случайно выживший водитель, который уже умер в госпитале, поведал следующее.

Машина выполняла обычный рейс по обычному маршруту. Но вдруг путь преградила внезапно разлившаяся река. Солдаты вышли, чтобы наладить переправу, но тут увидели огромную рыбину. Эта рыбина внезапно превратилась в здоровенного детину.

Пока разбирались с ним, буквально ниоткуда появились злоумышленники и учинили расправу над охраной и экипажем тюремного фургона.

После этого шеф не только к речке не приближался, но и маленькие лужи обходил стороной. Бедному офицеру в каждой лужице чудилась умильная мордашка маленького мальчишки, который вот-вот схватит его за ноги. Почему-то он не сомневался в том, что десятилетний ребенок способен удержать взрослого мужчину под водой. И, к радости супруги, бросил пить. Совсем.

У мальчиков были друзья-подпаски из большой соседней деревни, с которыми они играли, баловались и пекли в золе картошку. И, кроме того, мальчики все вместе иногда выкидывали такие штучки!

Однажды друзья отпросили мальчиков для прогулки в город на ярмарку. Мама очень боялась, что маленький Эрик потеряется, поэтому отпустили только Ника. Эрик убежал из дому и догнал компанию по дороге. Братьям было очень весело и немного тревожно – они впервые ушли так далеко от дома, впервые ехали на пароходе, первый раз качались в пригородном поезде. Друзья с веселыми песнями бродили по шумным улицам, угощались в лавочках и на рынке разными вкусностями. Время было вечернее, усталая и довольная компания возвращалась домой. Мальчишки делились впечатлениями, хвастались синяками, полученными в петушиных стычках с местными ребятами.

И вот они уже на вокзале. Старший мальчик пошел за билетами. И вдруг крик резко разорвал вечерню тишину. Какой-то парень, от которого очень противно пахло, избивал девушку. Избиваемая дама громко звала на помощь, но прохожие только стыдливо отворачивались. Ник подошел и заметил парню, что нельзя бить женщин.

– Кто ты такой, чтобы указывать? А ну, проваливай, малявка!- парень оставил свою жертву, и повернулся к Нику. Уже занес руку для удара. Но тут резкая боль отвлекла внимание хулигана. Это маленький Эрик пришел на помощь своему брату, бросив в большого дяденьку дорожный булыжник. Хулиган кинулся уже на Эрика.

Старший брат бросился с кулаками на обидчика. Их друзья тоже кинулись в драку.

Через несколько минут всех участников драки задержала полиция. Ночь они провели в участке. Утром за всеми приехали родители. Папа очень гордился своими сыновьями, а мама его ругала за легкомыслие.

– Отфрид, ты прямо, как ребенок! Я чуть с ума не сошла от страха. Мальчики уже очутились за решеткой, все из-за твоего воспитания! Ты им слишком много позволяешь. Эрику всего восемь лет, а он уже гуляет без присмотра. Про Ника я уже как молчу. Он не успеет глаза раскрыть от зимней спячки – сразу на улицу.

Они ходят куда хотят, раз доходятся, – со слезами мамочка выговаривала папе, когда думала, что дети заснули в машине.

– Эллис, родная, – ответил ей муж, – они ведь мальчики! Они должны, с малых лет, приучатся к самостоятельности. Пойми, они не могут всю жизнь держаться за мамину юбку, даже если это юбка самой прекрасной мамы на свете. Ничего страшного не случилось. Ну, провели ночь в участке.

– А вдруг они заболеют? Кто знает, какая зараза водится в этой каталажке, – еще всхлипывала жена.

– Успокойся, родная! Все будет хорошо, – примирительно сказал муж и защитник.

Старый Карпинус только дулся и ворчал, что люди легкомысленные и безответственные существа. И настоятельно советовал младшему товарищу прекратить эти бесконтрольные контакты своих детей:

– Общение с людьми до добра не доведет! Особенно с этой оголтелой бандой!

Оказывается, побитый хулиган был еще и сынком какого-то городского начальника.

Девушка не ответила ему на его пылкую страсть, возникшую по пьяному делу. И тот решил наказать строптивую барышню. "И, если бы не мальчики, – всхлипывая, говорила девушка, – он бы…он бы… он, наверное, убил бы меня!".

Но у хулигана был сильный покровитель. Он то и раздул дело об избиении невинного подростка бандой гастролеров. Папа заплатил штраф за всех мальчиков, и все вместе с удовольствием поехали домой. Других мальчиков тоже поругали родители, но Отфрид выставил происшедшее совершенно в ином свете. И все отцы с гордостью посмотрели на своих драчливых чад. Все стало хорошо. Только вот мама так испугалась, что не пускала Ника и Эрика из дому целую неделю.

Когда мама стала выпускать братьев, они с удовольствием проводили время с девочками ведьмачками, которые обучались в женской школе миссис Стюард. Они вместе с родителями, покинули страну, как только национал-социалисты победили на выборах в Рейхстаг. Школа для девочек вскоре после этого опустела, а ее директриса и хозяйка отбыла на родину предков. Без них стало скучновато, особенно без одной рыжеволосой девицы.

С этой девочкой, которая была старше Ника на целых три года и казалась ему такой большой и красивой, они весело проводили время. Для подружки Ника этот год был не веселым: она совсем недавно потеряла маму. На своего ухажера бедняжка смотрела, как на младшего братишку. Ей надо было с кем-нибудь разговаривать, чтобы не сойти с ума. Тетки – сестры матери, травили и оскорбляли убитую горем девочку. Люди, которым мама помогала, вдруг отвернулись от нее. Делали вид, что не знакомы с девочкой. А своего дядю, приехавшего из Бразилии, девчонка откровенно побаивалась. Он выглядел очень суровым и строгим, как и подобает католическому священнику. Дядюшка ей казался тогда угрюмым лесным вороном.

Матушка Августина при всей своей доброте была вечно занята: то молитвой, то благотворительностью, то склоками с сестрами, которые завидовали ее популярности.

И только с этим мальчиком она могла, как прежде, беззаботно смеяться. Когда девочка глядела в преданные зеленые глаза, все плохое оставалось где-то там.

Однажды мальчик и девочка забрели к духовной наставнице девочки матушке Августине. Старушка зачем-то спешно окрестила маленького Ника.

Долго не могли найти крестную мать. Вдруг по тихой и совершенно безлюдной улочке прошла совершенно незнакомая женщина, которая как бы случайно завернула в прохладную церквушку. Она не отличалась от других дам своего возраста (около тридцати пяти лет) ни особенной красотой, ни костюмом, ни манерами. Только Ник был поражен теплой и ласковой волной, которая шла от таинственной незнакомки, и не смог удержаться от того, чтобы прижаться к источнику этого тепла. Как любил прижиматься к маме. Незнакомка не оттолкнула малыша, а только потрепала волосы на затылке (как это делала мама) и нежно поцеловала.

– Как ваше имя? – спросил писарь нудным голосом, чтобы придать всей церемонии серьезность.

– Мария, – спокойно ответила ласковая тетенька, продолжая тискать своего крестника.

– Фамилия? – несколько раздраженно задал вопрос скучный писарь – я должен все записать.

– Просто Мария, – повторила таинственная женщина, к которой приласкалась уже и девочка (тихонько утирая слезы).

– Напишите что-нибудь, это не важно! – ответила незнакомка писарю, (тот записал первую попавшуюся ему на глаза фамилию) и уже обращаясь к маленькой Хильде, тихонько прибавила – Не плачь малышка, твоя мама была хорошая, и ей теперь очень хорошо, и у тебя будет все отлично! Ты мне веришь?

Не верить ей было невозможно. И девочка вытерла слезы и улыбнулась. Мальчик и девочка ласково улыбнулись друг-другу. В этот момент новоявленная крестная как будто исчезла, даже не исчезла, а растворилась в воздухе, окутав все теплом и материнской лаской. Старая монахиня умиленно прослезилась, не в силах проронить ни слова. А церковный писарь и священник сговорились молчать об этом, как будто ничего не было. Будь это обычный ребенок, из происшествия можно было бы сделать сенсацию. Но эта странная женщина, как и триста лет назад, опять выбрала не того крестника.

Когда Ник и Хильда (так звали эту особу) расставались, девочка поцеловала его на прощание. Она поднялась на борт и долго-долго махала своему маленькому поклоннику с дощатой палубы кораблика, увозившего маленькую колдунью к берегам далекой Аргентины. Рядом стоял суровый дядя с непроницаемым лицом. Маленький нокке, задрав голову, махал в ответ, пока корабль класса река-море не скрылся за поворотом реки, превратившись в едва различимую точку. И потом еще долго сидел над обрывом, глядя на несущиеся мимо него волны.

Мальчик вдруг понял: что-то в его жизни произошло. Потому что появилась странная тоска, которую он не знал раньше. Вроде ничего не случилось, просто мальчишке, казалось, не хватало воздуха, если он не видел лица своей подружки. В шелесте опадающей листвы слышался ее негромкий и печальный голос, а среди деревьев, то и дело чудился растрепанный рыжий локон. Папа и мама ничего не знали, они заметили, что ребенок стал каким-то задумчивым. Мальчик им ничего не рассказывал, стеснялся. А беззаботный младший братишка просто его не понимал.

Однажды Ник взял чистый листок бумаги и его руки, почти помимо воли, вывели:

Ты говорила: мы не в ссоре,

Мы стать чужими не могли.

Зачем же между нами море

И города чужой земли?

Но скоро твой печальный голос

Порывом ветра отнесло.

Твое лицо и рыжий волос

Забвением заволокло…

Мальчик запечатал свое творение в красивый конверт, написал адрес и уже собрался отправить письмо своей подружке. Но вдруг его взгляд упал на раскрытую страницу, где напечатано то же самое стихотворение. Мальчишка заплакал от досады и разорвал конверт.

– Что с тобой? – спросил его отец.

– Так… Ничего, – ответил малыш, убегая на улицу.

– Кризис жанра, – шепотом объяснил отец прибежавшей матери, – его чудесные стихи, оказывается, уже давно написаны.

Дождливым осенним утром Эрик отправился в гости к своей сестре, которая жила за переходом. Ника оставили дома. Его родителям разрешили вывезти только одного ребенка. За заслуги перед отечеством. Отец и сестра негодовали – они считали, что нехорошо разлучать братьев, которые практически всю свою жизнь были вместе.

На это чиновник ответил им очень просто:

– Не хотите – не надо! Могу и эту визу аннулировать. Пусть погибают вместе.

Этому самодовольному господину очень нравилось указывать, кому жить, а кому оставаться на охваченной войной планете. Ему нравилось чувствовать себя богом.

Чиновник знал наверняка, что этот мальчишка десяти лет от роду погибнет вместе с родителями. Но чистокровного волшебника из хорошей семьи это совсем не волновало.

Почему оставили Ника? Потому, что он старше – считал мальчик. Позже выяснилось, что чиновники миграционной службы настояли на том, чтобы вывезти именно Эрика. В Нике, считали они, слишком много человеческого. Прощаясь, братья плакали, будто чувствовали, что расстаются на долго. И напрасно мама уверяла, что весной Ник приедет к нему, и они вместе будут ходить в школу. Братья чувствовали, что их обманывают. Слезы были очень горькие.

Однажды осенью Ник увидел папу в компании какого-то человека в форме. Офицер приказывал что-то, срываясь на крик. Папа отказывался, спокойно объясняя, что он в Абвере не служит, и ему все равно, "на какую сторону у фюрера головной убор".

Последнее, что услышал испуганный ребенок, было: "Или работайте на меня, или пожалеете, что на свет родились. Я все вашу нечистую породу выведу, как клопов".

Мальчик очень испугался. Он за обедом вяло ковырялся в тарелке, а ночью не засыпал, ворочался и вскрикивал во сне. Маме малыш ничего не рассказывал – она опять запаникует и не пустит даже к Карпинусам. И тогда опять придется сидеть дома. Если сидеть дома с братиком – то это еще куда ни шло. А так, вместе с задерганной и суетящейся мамой – тоска зеленая. Как хотелось в эти последние дни перед зимней спячкой попрощаться с друзьями, побегать по берегу. И, если повезет, то и напроказить напоследок. Наконец, малыш решился поговорить с папой. Сначала он извинился, за то, что подглядывал и подслушивал. А потом поделился своими переживаниями с отцом. Папа не стал ругаться, а просто успокоил ребенка:

– Наш поселок хорошо защищен от человеческого любопытства. Они не смогут нас найти, даже если очень захотят.

В домах погасли огни, сами домики, наглухо задраив окна и двери, неслышно опускались под воду. Деревня никсов погружалась в сон до весны.

Ник любил слушать, как шумят механизмы, опускающие домик на дно озера.

Равномерно гудел компрессор, подающий воздух внутрь дома. Уже десять зим они спускались под воду. Ребенок переживал: долго неприкаянно бродил по дому, засыпал где-нибудь в уголочке, просыпался и опять бродил, смотрел на проплывавших за окном рыб, и не мог заснуть. Родители положили мальчика между собой. Вскоре он блаженно улыбался во сне. Ему снилось худенькое личико рыжей подружки. Вспоминались летние прогулки и безобразия, драка на вокзале. Во сне время летит незаметно. Но пробуждение было ужасным.

Не дай бог, еще кому-нибудь так проснутся!

Была примерно середина зимы. Мальчика разбудил отец и приказал быстро одеваться.

После полумрака на дне озера яркое зимнее солнце больно слепило глаза. Кругом был шум, гул самолетов, взрывы, выстрелы. Жители поселка быстро уходили за переход, некоторые погибли, так и не проснувшись. Мужчины отстреливались, выгадывая минуты и секунды для женщин и детей. Позже, в газетах напишут, что в этот день была отмечена необычная активность НЛО. Но до этой статьи еще много-много лет.

Он вручил сыну тяжелый перстень, который должен открыть переход. И заставил несколько раз повторить порядок цифр и букв, которые нужно набрать.

– Ты используешь его, когда мы с мамой уничтожим блок-пост.

– А где я окажусь потом?

– Сынок, я сам точно не знаю, но другого выхода нет.

– А ты? А мамочка?

– Мы тебя догоним попозже! Малыш, не бойся! Все под контролем! – папа ободряюще улыбнулся оцепеневшему от страха сыну.

– Как же они нашли нас? Это же невозможно!!! Невозможно!!!

– Нас предали, защитное поле отключено.

– Папа!- закричал малыш и заплакал, прижимаясь к отцу, – Папа, мне очень страшно.

Я боюсь!!!

– Не бойся, малыш! Все будет хорошо! – не очень уверенно ответил отец, торопливо потрепав густые кудри. Он занялся своими непонятными делами: куда-то нервно звонил, требовал открыть портал.

Мама в это время нашла тайник с пакетом документов, которые нужны для того, чтобы попасть в волшебную страну. Этот пакет мама тщательно собрала еще осенью, чтобы в случае непредвиденной ситуации не носится спросонья по дому. Мама была очень аккуратная и предусмотрительная.

Но тут послушался звон стекла. Спецотдел СС, весело переговариваясь, расстреливал в доме все, что движется. Отец вытолкал мальчика в ледяную воду: "Беги, малыш, я приказываю тебе!" Пальцы от холода и страха плохо слушались, а кнопки на перстне были такими мелкими. А тут еще шаги и веселый смех все ближе и ближе. Ник постоянно сбивался и путался, ему приходилось начинать все с начала. Ник почти не чувствовал своих ног, которые закоченели в ледяной воде из-за растрескавшихся от мороза сапожек.

Вдруг на перстне загорелся огонек нужного цвета, на экранчике появилась надпись:

"инициация перехода".

– Мама, мама, у меня получилось, – закричал мальчик. Интеллигентного вида господинчик направил пистолет с глушителем в сторону мальчишки, который стоял по колено в воде маленького лесного ручейка, судорожно сжимая слишком тяжелый для него перстень.

Женщину боевики пока игнорировали. У них был приказ – уничтожить никса Отфрида и его сына. Штурмовикам предписано следить за тем, чтобы ни отец, ни сын не сбежали, пользуясь своими волшебными умениями. Это они помогали освобождать политических заключенных, это из-за них гибли солдаты рейха. Это он, дерзкий мальчишка, спровоцировал драку, в которой обезображено лицо сына господина бургомистра! Этот достойный во всех отношениях молодой человек – лицо гитлерюгента нашего города!

Избавиться от разодетой и раззолоченной водяной курицы они еще успеют. А может, и не будут избавляться – ее можно использовать как подопытного кролика в секретных лабораториях. Пусть плодит солдат-волшебников для непобедимой армии вермахта во славу фюрера. В этих лабораториях уже несколько лет безуспешно бьются над получением сверхчеловека. Надменные хельве, так называют себя эльфы и никсы, почему-то не хотят сотрудничать с властями даже за огромные деньги. А поймать их и заставить еще никому не удавалось.

Заметив, что происходит, мама бросилась к малышу и сбила его с ног – пули, предназначенные Нику, достались ей, все до единой. Мальчишка неуклюже пытался вытереть кровь с маминого лица своей красной шапочкой (нечем больше), испугано шептал:

– Мама, мамочка! Пожалуйста, не молчи, скажи что-нибудь. Мамочка!!!

Нарядный господинчик подошел к поверженной даме и брезгливо пнул ее на глазах у сына. Мальчишка прирос к илистому дну ручейка и беззвучно плакал, не в силах пошевелится. Лукавые зеленые глазки теперь смотрели с недоумением и страхом, зрачки расширились до предела. Эта поза, этот взгляд буквально проливал бальзам на душу руководителя операции. Приказ приказом, но начальнику спецотдела вдруг захотелось покрасоваться. Он просто упивался своей победой, наслаждался округлившимися от страха глазами ребенка, его испуганным молчанием.

– Ну что, маленький нокке! Не желаешь поиграть со мной еще раз? Что разве тебе не интересно схватить меня за ноги? А мои очки тебя больше не интересуют?

Отвечай, скотина, когда тебя спрашивают! – сорвался на крик господин начальник и больно схватил мальчишку за волосы, заломил голову назад, – отвечай, щенок, или я тебе шею сверну, как твоим черепашкам. Молчишь! Папочку ждешь! Он уже далеко отсюда, ему не слышны твои крики! Утешься сиротка, твой папочка не долго мучился.

Пуля попала прямо в сердце.

Этот господин вдруг разразился гомерическим хохотом – шутка показалось ему забавной. Он резко развернул Ника к себе лицом. И уже занес руку для удара, которым бравый офицер планировал отправить мальчишку вслед за родителями.

Но тут страшный взрыв, казалось, выплеснул воду из озера. Мгновение спустя все смешалось. Спецотдел с ужасом наблюдал, как мальчик исчез – только что руки начальника сжимали густые темнее волосы, отливающие зеленью, и вдруг руки схватили пустоту, тело женщины тоже исчезло, как будто растворилось. И напрасно они пускали очередь за очередью в ледяную воду. Когда карателям надоело развлекаться, они покинули разрушенное поселение и доложили, что задание выполнено. Рапортовать о том, что они проворонили одного никса (пусть это всего лишь десятилетний мальчик) – это подписать себе смертный приговор.

Отряд Карпинуса прибыл слишком поздно. Карп Карпинус нашел только развороченный поселок, трупы, плавающие кругом вперемешку с разбитыми банками, предметами роскоши и простой утвари. В лесном ручейке неподалеку от озера валялась красная вязаная шапочка с помпончиком. Эта шапочка была буквально пропитана кровью. Она принадлежала Нику, сынишке Отфрида.

Карп без труда нашел тело своего друга, а трупов Эллис и Ника нигде не было.

Видимо, каратели их забрали с собой еще живыми и, наверное, уже мучают в секретных лабораториях. Из горла старого Карпинуса буквально вырвался животный крик – крик раненого медведя, крик боли и отчаяния.

– Бедный Отфрид, бедная Эллис, несчастный малыш… Этого не может быть…

Этого не может быть, – шептала верна боевая подруга и жена.

– Может…Есть, – ответил муж, которому удалось взять себя в руки.

Все мертвые были похоронены. В отряде Карпинуса оказался один парень с видеокамерой. Он подробно отснял все, что увидел в самых страшных ракурсах. И с комментариями дядюшки Карпа (последний на выражения не скупился и рамками литературного языка не ограничивался) материал был отправлен в волшебную страну.

Пусть чинуши из миграционной службы, полюбуются на тех, кого они погубили своей ленью и трусостью. Пусть объяснят родственникам, за что погибли эти женщины и дети. Их отцы и мужья рисковали своими жизнями, защищая родину. И вот как родина отблагодарила своих героев: оставила их жен и детей умирать!

После выпуска новостей, где показали отснятый материал, на окраине волшебной страны, которые заселены полунищими эльфами клана теллери (чьи родственники, в большей части, селились на никсах) начались беспорядки. Экономика этих областей терпела колоссальные убытки.

Вместо богатых семей (которые обычно едут с никсов) появились беженцы – в основном вдовы и сироты, потерявшие все, кроме жизни. Многие из них сильно пострадали и нуждались в серьезном лечении. Богатства, заработанные мужьями-никсами, остались там, где война, были не доступны. Мало того, в отношении адмиралтейства были выдвинуты несколько судебных исков. Учреждение обвинялось в пособничестве нелегальным мигрантам. Это было поводом, чтобы заморозить банковские счета и обречь беженцев на полуголодное существование. Родственники, как правило, и без того с трудом сводят концы с концами. Работы в маленьких прибрежных поселках нет.

Пособие выдавали настолько крошечное, что его не хватала даже на еду. Земля в окрестностях Лебяжьих Гаваней и на островах была скудная, дожди редкие, воды не хватало, урожаи были крайне бедные. Как на грех, в этот самый год случилось великое безрыбье, даже ракушек было мало. Зато стало много воровства и грабежей, контрабанда и черный рынок процветали. Адмиралтейство раздавала бесплатные продукты на побережье, чтобы как-то поддержать вдов и сирот (а заодно, и приютивших их родственников) под укоризненное молчание администрации.

Центральные районы – стабильные и благополучные, предпочитали не обращать внимания на эти создания, мешающие радоваться жизни. Они ограничились тем, что запретили теллери появляться там. Но некоторые жители и этих районов возмущались действиями властей. Многие помогали материально. В моду вошли благотворительные балы, спектакли, концерты, ярмарки в пользу голодающего побережья. Но все пожертвования – это капля в море. Они не знали, что только Иисусу (которого здесь называют Белым Богом) удалось накормить несколько тысяч голодных пятью хлебами и двумя рыбинами. Повторить это чудо не получалось. К тому же львиная доля этих пожертвований разворовывалась самими организаторами мероприятий. Весь этот мир лихорадило несколько лет.

– Это еще надо доказать, – кричал начальник службы миграционного контроля, который придумывал смешные причины, чтобы не пускать детей никсов в страну, – это просто жуткая, нелепая случайность. Не более.

– Судье – надо доказать! – грубо прижал его к стенке начальник Военно-Морской Академии Ивар Кирдан,- А моим ребятам и этого хватит. И я очень удивлюсь, если они не скормят Вас акулам. Сколько еще детей должно погибнуть, прежде чем ты очнешься! Сколько таких вот шапочек?

Глава 2. Морж по неволе или переполох в деревне Мендюкино.

Ник очнулся в незнакомом месте. Река была покрыта толстым слоем льда. Рядом была мама, но она почему-то не двигалась. Скажем по секрету, малыш все-таки ошибся на одну буковку. И вот вместо ласкового побережья Лебяжьих Гаваней он оказался в ледяной воде.

Мальчик попытался разломать лед руками. Но где уж там! Только стер ногти до крови и содрал коду на руках. Тогда Ник нырнул поглубже, чтобы с разбегу разбить лед головой. Но только больно ударился и заплакал, немного согревая ледяную воду "Если я быстро не выберусь на берег, то мне конец. Здесь недолго и насмерть замерзнуть, – обреченно подумал ребенок,- Стоило бежать от фашистов, что бы так глупо погибнуть". Мальчик тянул за собой тело мамы – он был убежден, что мама тяжело ранена, но еще жива. Кое-где в полостях скапливался воздух, и мальчишка, отдышавшись, двигался дальше. Силы покидали его, наступило отчаяние.

Но вдруг дышать стало легче, послышались голоса. В воде показалась белая простыня, Ник схватился за нее и стал выбираться.

Елизавета, которая полоскала белье в реке, почувствовала, что ее затягивает под воду. Она жутко закричала. На помощь пришла Евдокия, еще крепкая и уверенная старуха. Вдвоем они вытащили на лед причину конфуза. Этого не может быть. Потому, что так не бывает. Они увидели крепкого десятилетнего мальчика, одетого в легкую ярко-зеленую курточку, серебристые брючки, и слегка утепленные желтенькие сапожки. Он шумно дышал и сильно кашлял. Мокрые волосы слиплись и повисли сосульками. Женщины изумленно молчали.

Выбравшись из воды, Ник испугался. Он был явно в чужой стране, ледяной воздух обжигал легкие, прикосновение рук спасительниц было до боли горячим. И было очень холодно. Глаза слезились от яркого света. Каждый звук невыносимо бил по ушам. На его родине даже самая суровая зима не могла сравниться с такой погодой.

Собственно, зиму Ник и не знал. Они уходили под воду поздней осенью, а выходили весной. Только изредка, когда что-нибудь ломалось, папа будил его и брал с собой наверх. И мальчику сильно не нравился ледяной ветер, мокрый снег, крупными хлопьями летящий в лицо.

Ник попытался встать, но ноги не слушались. Тогда он сел на лед и заплакал.

Посиневший от холода ребенок едва шевелил губами: "Мама! Там моя мама, спасите ее, пожалуйста! Она ранена! Пожалуйста, помогите!", и потом тихонечко прибавил "холодно!".

Никто его, разумеется, не понял. Все просто стояли и смотрели на странного ребенка, пытаясь понять, что ему надо. А мальчик плакал и испугано озирался.

Бабушка остановила проезжавшие сани, завернула спасенного малыша в тулуп и попыталась поднять. Но он был слишком тяжелым для старушки. "Сенька, да помоги же мне!", закричала пожилая женщина, и мальчика подхватил крепкий дедушка.

– О маме не беспокойся, малыш, – неожиданно шепнул на ушко дедушка на родном языке Ника, – мы ее обязательно спасем!

Сразу, после того, как спасли мальчика, по просьбе деда Семена мужики закинули в прорубь сеть. Их добычей стала невероятно красивая, очень богато одетая женщина.

Деревенские старухи сразу определили ее принадлежность к волшебному народу. Они просто еще не читали постановление ВЦСПС, в котором утверждалось, что магии и магических существ нет и быть не может. Утонченную красоту нарушали кровавые пятна, растекшиеся на бархатном платье и норковом полушубке, сбившаяся прическа, огромная дыра на затылке, которую даже пышные волосы с трудом прикрывали.

– Какая красавица, – высказала всеобщее мнение Елизавета, – бедняжка, как ей не повезло! Бедный мальчик!

Все жители грустно молчали.

Печальную тишину нарушила местная агитаторша Аграфена. Она не отличалась умом, зато имела луженую глотку и прочла целых две брошюры для домохозяек с основами коммунистического учения. Кроме того, она всегда всему завидовала и отличалась ленью и неряшеством.

– Ничего себе бедняжка,- кричала женщина, – одета, как барыня, вся в золоте! Так ей и надо, эксплуататорше! Нечего было обирать пролетариат и трудовое крестьянство! Мне бы такую шубу.

– Не звени, о чем не знаешь, Грушка-погремушка! Завидки взяли, так и скажи, и нечего разводить конференции, – возразила ей Лукерья, "божественная бабушка".

Семен Малина попытался объяснить горластой тетке, что завидовать красивой одежде на мертвом теле – глупо, что в присутствии больного мальчика-сироты, чудом избежавшего смерти, делить вещи его матери – верх жестокости и бескультурья. Но Аграфену понесло, ибо представился случай показать практически свое понимание политэкономии.

– Все, бабы! Шубку я для себя экспроприирую. Дырочки маленькие – зашить и как новая будет.

– Тебе эта шуба как корове седло.

– Имею право, заработала. В могиле она и в моем ватнике не замерзнет.

– Ты или сама по себе дура, или в детстве с печи сдуло, – ответил муж Аграфены, – вот явиться покойница к тебе в полночь за своим добром, сама будешь с ней разбираться.

– Сам дурак,- возразила ему супруга, – тебе мертвая ведьма дороже живой жены!

Уматывай к своей мамаше в Архангельск! Все это поповские враки!

На вещи женщина больше не покушалась. Но…Тяжелое золотое украшение, выпавшее из ослабевших рук ребенка, сиротливо валялось в снегу, всеми забытое. Зеленые и желтенькие огонечки последний раз сверкнули и погасли. Аграфена воровато оглянулась и припрятала золотую вещь в засаленный карман фартука. Так знаменитое кольцо нибелунгов попало в комиссионку. Затем его след затерялся.

Поп Сиволдай сначала категорически отказался отпевать "колдовку". Тогда Семен Малина заикнулся про его грешки от попадьи, а самой попадье подарил крест, обильно украшенный бриллиантами. Батюшка быстро мнение переменил. Убитую похоронили на деревенском кладбище. Хоронили всем селом.

Мальчика на похороны не брали: он еще очень сильно кашлял и трясся в лихорадке, а в это время как раз стояли трескучие морозы. Его оставили с бабкой Лукерьей.

Бабушка Евдокия ему потом все рассказала, оставив на время свое ворчание.

Старушка рассказывала, а мальчик горько плакал, уткнувшись ей в плечо! До него только сейчас дошло, что мамы и папы больше нет. И никто ему не скажет "До весны, малыш!", и никогда мама не шепнет ласково на ушко "спокойной ночи, сынок!".

До этого мальчишка не верил до конца, что это все на самом деле. Так не бывает!

Это не может быть правдой! Маленький никс до последнего момента надеялся то, что все это лишь зимний кошмар, чей-то глупый розыгрыш. Вот весеннее солнышко ласково его разбудит, и он обнимет сначала братишку, потом мама обнимет их, а потом папа позовет их к столу.

Скажем, по секрету, мама Ника готовить не умела. Единственное блюдо, которое ей удавалось – это шоколадный пудинг. И еще мама умела делать красивые и вкусные бутерброды. Все остальное было настолько ужасно: супы были безвкусными, котлеты были жесткими, как сапожные подметки, их даже неприхотливый Отфрид не решался пробовать. Потому и готовил сам.

А потом Ник расскажет им, какой страшный сон ему приснился. Папа ласково потреплет его волосы и скажет: "присниться же такое!", а мама улыбнется. И все будет так, как раньше.

Но, когда маму унесли куда-то, когда во дворе шумели незнакомые ему мужчины и женщины, обсуждая его маму и его самого, эта надежда разрушилась. Особенно, когда маму назвали "мертвой ведьмой". Мертвой! Это значило, что мама уже никогда-никогда не встанет со своего страшного ложа, никогда больше не обнимет его, не поцелует.

Нет у него больше мамочки. И папы тоже нет. Страшные слова: "Утешься, сиротка!

Пуля попала прямо в сердце!", и веселый смех врагов – не сон, не игра воображения. Значит, и братишку с сестрой он уже не увидит. Это причинило такую боль, что даже не было сил сдержать слезы. И эти слезы не приносили облегчения, а наоборот, только свинцовой тяжестью сдавливали грудь.

Он остался совсем один, с чужими людьми. Бабушка прижимала плачущего ребенка к себе и ласково гладила тяжелые кудри, приговаривая:

– Поплачь, маленький, поплачь. Пусть лучше беда слезами выходит, чем изнутри выжигает. Умерла твоя мама, что теперь поделаешь? Так уж получилось. Головенка твоя бедовая.

Малыш чувствовал, что опять куда-то проваливается. Нику казалось, что он стал маленьким и опять запутался в водорослях. И что он зовет на помощь, но никто не слышит и не видит. Отец, вместо того, чтобы бежать на выручку сыну, повернулся спиной и медленно- медленно, как в страшном сне, печально поплелся прочь. Вдруг папа на мгновение обернулся, лицо его было очень грустным:

– Прощай, малыш! Прости меня, если сможешь! До встречи в садах Мандоса. Теперь тебе придется справляться самому.

Тут ребенок судорожно схватился за папину, как ему показалось, руку. Но вместо папиного лица он увидел совсем незнакомую физиономию, обрамленную густой окладистой бородой и пышными усами.

Ник очнулся в бане, было душно, жарко. Его чем-то натирали, мяли, хлестали веником. Мыло щипало ранки на голове и руках. Болели ноги, и бабушка лечила их горячим воском: лила его в сорок слоев на больное место, не обращая внимания на крики и слезы. Старушке удалось снять сильную боль. С большим трудом старики уложили приемыша спать. Мальчишка боялся заснуть – ему казалось, что пока он спит, произойдет что-то ужасное. Хотя, куда уже хуже! Утром ноги уже не болели, но не хотели ходить. Это для маленького Ника было ударом, и он впал в отчаяние.

Мальчишка попал в дом к двум старикам Семену Малине и его жене Евдокии, прозванной за ее любовь к ворчанию "бабкой – перепилихой" (от слова "пилить").

Их дети и даже внуки давно выросли и покинули родительский дом. Оба старика очень полюбили мальчишку, заброшенного судьбой к ним. И Ник тоже привязался к старикам.

Дед Семен владел языком страны Ника, и вдвоем они подолгу болтали. И часто вместе хулиганили. Например, поливали цветы, не прикасаясь к ковшику, который летал по комнате, и половина воды оказывалась на полу. Или таскали пирожки из кухни: сами сидели в комнате, а пирожки летели к ним по воздуху стройной цепочкой. Бабка-пререпилиха делала вид, что этим очень недовольна, и, больше для порядка, ворчала:

– Вот спелись голубчики! Что один небылицы плетет, что другой. Сходил бы, старый хулиган, лишний раз скотину покормил! Но вскоре и сама присоединялась к ним, показывая штучки, которыми баловалась в молодости.

Мальчик очень быстро учился всему. Уже через два три дня Ник мог попросить воды или спросить, кто пришел. Бабка начала обучать его азбуке. Вскоре алфавит был освоен. Дед Семен вместе с мальчиком читал детские книжки. Это стало спасением – книги расширяли рамки узенького оконца, помогали как-то занять ребенка, отвлечь его хотя бы на время от тяжелых переживаний. Мальчишка очень любил читать.

Особенно ему нравились стихи Некрасова и Есенина.

Прошло несколько недель. Бабушка сбилась с ног, поднимала записи своей прабабки, обращалась к "божественными" старухам, к фельдшерице Матрене. Мазала мазями, готовила какие-то снадобья. Но ничего не выходило, ребенок не выздоравливал.

Ухаживать за ним было сложно – мальчишка почти ничего не ел, по ночам он страшно кричал, иногда не просыпаясь: "Пустите маму! Ей холодно на улице! Холодно и страшно! Мама!!!".

Пожилой женщине приходилось решать много деликатных проблем, которые возникают у тяжелых больных. Об этих проблемах не принято говорить, но проблемы от этого не исчезают. А сама она по утрам не могла встать с постели, ныли колени, когда менялась погода. У старушки сильно болели руки от холодной воды, а ей приходилось постоянно стирать простыни и белье малыша. Несмотря на все усилия бабушки, мальчик сильно похудел, постоянно тоскливо вздыхал или тихонечко плакал в своем углу – то животик болит, то ножки мерзнут, то поясницу ломит. Мальчишка очень неохотно надевал вязаные носочки – они очень колючие, от них ноги чешутся.

Бабушка ворчала о том, что в избе и так дышать нечем, а ножки все равно мерзнут, даже в колючих носочках.

Маленький нокке плохо переносил лечение, особенно клизмы в исполнении фельдшерицы – ему они казались настоящей пыткой. И еще ребенок узнал, что некоторые невинные на вид предметы могут причинять большие неприятности.

Например, тоненькая резиновая трубочка, свернутая как маленькая змейка.

Кроме того, маленький Ник был ужасно стеснительным. Когда заскорузлые руки пожилой фельдшерицы касались некоторых частей его тела, бедняжка заливался краской от невыносимого стыда. Эти места он даже с мамой стеснялся упоминать в разговоре. Даже с папой с трудом говорил о них, если возникали проблемы. А тут какая-то совершенно чужая тетка так бесцеремонно с ним обходиться. Малыш плакал и жаловался, что у него там все болит и течет кровь, слабо отбивался, пытаясь уползти от неизбежных неприятностей. Бабушка и дедушка крепко держали, уговаривал потерпеть, пока Матрена делала свое дело. Дед Семен заговаривал зубы приемышу, учил какой-то тибетской дыхательной методике. Сам он, конечно, не очень верил монаху. Мальчик, однако, старательно повторял за дедушкой движения и отвлекался. Постепенно он привык к неприятным процедурам, и только тоскливо вздыхал, когда видел медичку с набором "орудий пыток":

– Опять начинается…

Или начинал капризничать едва, заслышав топот конских копыт и скрип полозьев. Он знал, что через несколько минут откроется дверь, и Матрена начнет свои ужасные процедуры. Ему опять будет больно и ужасно стыдно.

Опытная фельдшерица с трудом справлялась с напуганным малышом:

– Не ребенок, а комок нервов. И как только вы с ним живете.

– Так вот и живем. Куда деваться.

Ник очень трудно привыкал к новому дому. Озорному и любопытному ребенку было невыносимо лежать на одном месте, зависеть от чужих людей в любой мелочи. И еще мальчик был расстроен, что не спас мамочку и подвел своего отца, провалил свое первое задание. От этих мыслей было еще больнее, еще страшнее жить.

Соседи тоже разные попадались. Одни помогали, как могли: несли старую детскую одежду, старенькие, до дыр дочитанные детские книжки, пасечник принес баночку меда и комочек воска. Молодая женщина, потерявшая грудного ребенка, сцеживала в кружечку свое молоко. Она, когда было время, помогала Евдокии – стирала простыни, мяла, растирала и тихонечко поколачивала спину мальчика. Не зря же она закончила в городе курсы массажисток. Тот сначала тоскливо вздыхал или пищал, а потом уже довольно жмурился, как пригревшийся котенок, разве что не мурлыкал. И тетенька еще рассказывала ему сказки. Муж женщины был очень недоволен тем, что его жена "возится с каким-то подкидышем". Свекровь неожиданно заступилась за невестку и запретила своему сыну обижать ее. Вскоре Нюрка опять понесла, чем муж и его мать были довольны. Больше в этой семье дети не умирали.

Но некоторые откровенно не понимали старушку.

– И охота тебе с ним возишься, Дуня! – говорила тетка Евлампия, – Сдала бы в детдом и все дела!

– Ладо, сестрица, – отвечала ей Евдокия, – тебя бы дети сдали в старческий дом и все дела. И они довольны, и мне спокойнее.

– Ну, ты, Дунька, и ляпнешь! В старческий дом!

– Так и ты молчи! Седьмой десяток разменяла, а ума так и не нажила. Дите в семье должно расти, а не в приюте. Бедняжке и так досталось.

– Дуня, ты или дура или святая,- недоуменно пожав плечами, приезжая бабушка плавно выплыла из избы, – все на местечко в раю надеешься? Ну, давай, давай!

Вырастишь его себе на погибель! Семерых подняла и все равно одна кукуешь. Этот тоже оклемается и укатит восвояси. Это пока плохо ему, он смотрит на тебя щенячьими глазами. А вот как отляжет, так этот мальчишка даже не вспомнит о тебе.

Евдокия не стала спорить со злой родственницей – объяснить истины божьи этой клуше, все равно, что метать бисер перед свиньей.

Евлампия хотела написать донос на свояченицу, но она очень боялась. Да и что она напишет? Что в реке подобрали мертвую русалку и к ней непонятно ребенка – "не мышонка, не лягушку, а неведомую зверушку"? И что Сенька и Дунька держат его у себя, скрывая от Советской Власти? Ехидная старушка так ясно представила, как над ее донесением потешаются и рядовые милиционеры, и офицеры, и даже начальники.

Она уже ходила с подобным посланием по поводу "улетного пива". Тогда молодой человек, прочитавший писанину старухи, только покрутил пальцем у виска. И отпустил старушку с миром. Во второй раз пригласили доктора. Весь из себя такой вежливый, уважительный. Он долго беседовал со словоохотливой бабушкой и вышел.

Из подслушанного разговора доктора и следователя, старушка поняла, что ее объявляют сумасшедшей. Звук разрывающейся бумаги, которую Евлампия столько дней сочиняла и столько раз переписывала, звучал для нее похоронным маршем. Когда с этой же бумагой она сунулась в третий раз, молодой следователь едва не застрелил ее из своего пистолета. Потом пришел товарищ постарше, успокоил своего коллегу.

С Евлампии Федоровны была взята расписка, что, она обязуется "соблюдать порядок, и впредь не будет своими выдумками мешать доблестным советским органам дознания охранять советских граждан!" И еще "обязуется сплетен не разносить, невинных не оговаривать". Как следует напугав старушку, ее отпустили. Покидая казенный дом, в который вкладывала столько надежды, старушка громко причитала:

– Конечно! Ворон ворону глаз не выклюет! Только бог не Ерожка, видит немножко!

Бабушка Евдокия обняла сильно напуганного Ника, и непривычно ласково сказала:

– Не бойся, малыш! Я тебя никому не отдам. Я твоей маме обещала.

– Правда?

Как-то раз у постели мальчика участницы "консилиума" перессорились. Евдокия видела всех бед ребенка в сильной простуде, Лукерья – в тяжелейшем нервном срыве, фельдшерица – терялась в догадках, а матушка Сиволдаиха – в том, что святили воду в крещение именно в этой проруби.

– Вот коснулись святой водицы нечистые ножки, – напевно произнесла попадья, – и отнялись навсегда.

– Так он же этой самой водицы сначала головой и руками коснулся, возразила ей Лукерья, – если вода такая святая, а мальчик такой нечистый, то вперед голова отнялась, а потом уже ноги.

– Были бы мозги в голове, – парировала Сиволдаиха, – также бы отнялась. А так – ничего.

После этого лекарки принялись в очередной раз выяснять свои отношения, и забыли, зачем пришли. Потом все же помирились, но каждая осталась при своем мнении. Так и до смерти залечить не долго. Мальчишка таял, как свечка. Ноги стали очень худыми. Ручки превратились не понятно во что: слабенькие, сморщенные. Бледное личико сильно заострилось, скулы, казалось, вот-вот проткнут кожу. Бабушка надрывалась. Мальчишка мучился, но терпел. А лучше не становилось.

Когда мальчик стал вскрикивать при одном виде Сиволдаихи и Лукерьи, Семен Малина решил прекратить издевательства над ребенком. И жену тоже очень жалко – вся извелась, сердечная, а не сдается. Дед Семен любил эту ворчливую старуху не меньше, чем статную Дуняшу, знатную певуньи и хохотушку, которую когда-то назвал своей женой. Он любил ее теперь еще и за долгие и трудные годы, которые выбелили черные косы, сморщили ее лицо, испортили характер, высушили высокую грудь, а душу наполнили терпением и мудростью. Он видел, что его любимая страдает.

Бабушка боялась отдать мальчика в чужие руки, не хотела причинять ему новые муки.

Но она уже не знала, что делать, тайком плакала от собственного бессилия, часами молилась перед иконами.

И тогда дед Семен решил обраться к своим друзьям. В молодости он много лет он сопровождал ученых по Сибири, Дальнему Востоку, на Тибет, в Гималаи. Выйдя на пенсию, Семен вернулся в родную деревню в Мурманской области. Он прославился среди односельчан своими рассказами, из-за которых прослыл человеком "не от мира сего". Но, не смотря на это, дедушку на селе очень уважали. И друзья не забывали.

Они помогли бы Семену Малине в любом случае.

Но им этот случай показался необычным. По всем законом биологии мальчик должен был погибнуть – в такой воде обычный человек умирает от переохлаждения через три-четыре минуты. А ребенок очень долго находился под водой в поисках проруби или полыньи.

Были пробы ила, вымытые из-под стертых ногтей, пробы грязи, которая запуталась в волосах. Были еще не зажившие ранки на голове и на руках. Были внимательные и опытные эксперты.

Однажды дверь открылась, и в нее вошел незнакомый мужчина. Он поздоровался со всеми и спросил:

– Где тут у нас маленький водяной?

– Я не водяной, – ответил малыш, спрятавшись за занавеску, и пытаясь отползти в самый дальний угол,- я нокке!

– Ника, ты не бойся, – примирительно сказал дед, – это наш человек. Ему можно доверять.

– Пусть не подходит, – испуганно прошептал мальчик, – или я за себя не отвечаю.

Ружье, висевшее на крючке в углу, стало раскачиваться. Мальчишка крупно дрожал.

– Почему ты меня боишься?- удивился дяденька, – я тебе ничего плохого не делаю.

– И почему ко мне все пристают? Вон к Люське идите, она рада до смерти будет, а мне и без Вас плохо,- мальчишка демонстративно отвернулся к стене.

Люська – это живая пикантная дамочка, отчаянно желавшая привлечь к себе мужское внимание, и охотно принимала у себя приезжих. Но последнее время их село никто не посещал.

В этот день разговора не получилось. Как дядька ушел, на мальчишку опять накатила тоска. Ник лежал, отвернувшись к стене, отказывался от еды. Он был очень благодарен людям, которые спасли его и кормят (хотя сами не объедаются – коллективизация и до них докатилась). Но здесь все было чужим и непонятным.

Отчаянно хотелось домой, к маме. Хотелось, чтобы было все как раньше. Но мама была рядом, на сельском кладбище. И ноги не ходили. А дом… Дома больше нет, как нет больше мельничного пруда. Они остались только в папиных сказках.

– Сейчас все мои друзья дома. Многие из них погибли, скольких можно было спасти.

А не могу даже стать с постели. И сколько проваляюсь, не известно. Лучше было умереть вместе с мамой. Все равно меня больше никто не любит, – поделился мальчик с дедушкой мрачными мыслями.

Бабка услышала их и стала ворчать. Ей стало вдруг очень обидно – она из сил выбивается, а мальчишка ноет: "никто не любит". Кроме того, бабушка очень устала и изнервничалась за все это время. Можно подумать, что выносить за большим ребенком горшок и не спать ночами, гладить живот и растирать ноги – это великое удовольствие! И поэтому не смогла сдержать раздражения. Под конец старики вконец разругались. Замолчать их заставили громкие всхлипывания. Евдокия сначала пыталась отшутиться "Ой, какие мы, оказывается, нежные!", затем оба старика обняли и успокоили ребенка. А дед начал рассказывать, как он ходил в разные опасные экспедиции. И о своих друзьях, с которыми прошел огонь воду, упомянул и Николая Ивановича, выпускника медицинского института, который уплелся за ними в Сибирскую тайгу. Он оказался хорошим товарищем. Мальчик не спал и просил рассказать еще что-нибудь. Но как только оказался на своем месте, мгновенно заснул.

Утром пришел тот же дяденька. Он предложил взять ребенка к себе. У него была возможность договориться с элитными клиниками, многих очень хороших врачей он спасал от репрессий.

Николая Ивановича, например, буквально спас от смерти. Оказывается, на него нажаловались полуграмотная фельдшерица, которая была недовольно, тем, как молодой ученый лечил ее престарелого родственника – у того оказалась запущенная форма опухоли мозга. Петр Сергеевич уговорил посмотреть материалы дела знаменитого московского академика. Даже столичная знаменитость не обнаружила ошибок в лечение Николая Ивановича. Доктор был полностью оправдан.

– Позволь помочь тебе, малыш, – сказал Петр Сергеевич, – Ты ведь очень хочешь вернуться домой. Таким ты ничего не сможешь!

Мальчик медленно поднял глаза на говорящего. На миг их взгляды встретились. Он быстренько кивнул головой и затих. Старики попрощались с мальчиком, бабушка даже прослезилась, а сам мальчик тихонечко заплакал. Петр обнял его и что-то прошептал. А как бабушка ждала писем, как радовалась первым старательно выведенным строчкам! Эти письма, также как и письма от ее детей и внуков, грели душу старушки. Спасенный мальчик никогда не забывал бабушку Евдокию, и при первой возможности всегда черкал ее несколько строчек. В них было то главное, что всегда хотела узнать Евдокия: что он жив, и что бабушку любит и скучает по ней. Но и до первого письма еще надо дожить.

Ник очень волновался. Машина везла его в неизвестном направлении. Опять эти бесконечные белые поля. Опять ледяной воздух обжигал легкие. Скоро в машине стало тепло, и разморенный теплом ребенок заснул. Ему приснилась веселая и красиво одетая мама. Она сказала: "Ничего не бойся, сынок! Все будет хорошо".

Глава З. Как Ник вылечился и как Петр Сергеевич избавился от "язвы".

Ник проснулся в незнакомом месте. Это была очень просторная квартира, богато обставленная. Казалось, все вещи на своих местах, стояла стерильная чистота, но уюта и ощущения дома не было. В соседней комнате какая-то женщина устраивала скандал уже знакомому нам Петру Сергеевичу.

Она была против того, чтобы друзья и родственники мужа осаждали ее квартиру. А вид больного мальчика привел ее в бешенство.

– Мало того, что я теплю около себя эту безрукую дуру, твою племянницу. Так еще и этого паралитика притащил из деревни. Мне нужен покой, у меня диссертация!

Наукой эта дама не занималась уже лет десять, потому что, не сбылись ее надежды на легкий успех и красивую жизнь. Но каждый раз, когда нужно было оправдать свое безобразное поведение, женщина сразу вспоминала про диссертацию, которую якобы пишет.

– Наука, – любила повторять ее руководительница Ирина Андроновна, – это – прежде всего кропотливая, очень тяжелая работа. Ученый несет личную ответственность за то, что он или она, говорит и пишет. За каждое слово, за каждую цифру он может ответить. А тому, кто хочет паразитировать на поте и слезах товарищей – не место на нашей кафедре. Мужа бывшая аспирантка кафедры фармакологии не посвящала в подробности своей служебной биографии.

Даша, племянница Петра, осиротевшая год назад, была дочерью единственного брата.

Тетка просто срывала на ней свое недовольство жизнью. А все хозяйство лежала на девочке. Но квартира была Петра Сергеевича, и выставить просто так его с детьми супруга не могла.

– Бедный дядька, – подумал мальчик, – угораздило его жениться на гангрене. Эта язва нас, пожалуй, всех со свету сживет.

Но тут в комнату вошла девочка и принесла тарелку, хлеб и ложку.

– Привет, Ника. Как спалось на новом месте? Будешь с нами борщ кушать?

– Спасибо, ты, наверное, Даша.

– Как ты догадался?

– Тебя тетушка все утро склоняла. Я сразу понял, что ты девчонка стоящая.

Они немного поговорили о разных пустяках. Потом девочка занялась делами и села за уроки. Мальчик уставился в книжку, которая была открыта третий час на одной и той же странице. Вечером пришел Петр Сергеевич и обрадовал, что завтра они идут к Николаю Ивановичу, который обещал помочь. Всю ночь перед визитом к врачу малыш переживал, не спал и ворочался. Мальчишка боялся, его болезнь насовсем, и он больше никогда не сможет ходить. Он на всю жизнь останется беспомощным инвалидом.

И это было для него хуже смерти.

На приеме произошло нечто непонятное. Под гипнозом мальчишка вставал и несколько раз обходил кабинет, выполняя простые поручения. Но как только выходил из транса, он в ужасе хватался за руки и падал в кресло. Врач обнадежил всех, сказал, что вылечить его можно, но нужен уход и дорогостоящее лечение. Кроме того, что Ник не мог ходить, у ребенка была серьезная проблема с легкими. Мальчишка услышал и испугался – он знал, что от такой болезни умер мамин брат. И ехать в больницу надо прямо сейчас. Петр Сергеевич согласился.

Больница предназначалась явно не для простых людей. Оформление было красивым, кормили вкусно. Испытывалось новое лекарство и какая-то не то китайская, не то корейская методика. Мальчишка вел себя спокойно, только испуганно вздрагивал и капризничал при неприятных процедурах. Он начал заниматься с учительницей.

Сначала Ника поместили в отдельную палату, но ему там не понравилось. Днем, пока ребенок был занят, все было более или менее сносно. Ночью приходили грустные мысли, страшные сны. Он опять переживал самый страшный день своей жизни. Видел взрыв, уничтоживший их домик, красную от маминой крови воду в ручейке, слушал веселый смех своих врагов, выстрелы, убивающие маму. И почему-то видел во сне, как горит старая мельница. Снова и снова переживал "конец света", переживал ужас, отчаяние, беспомощность что-нибудь изменить. Каждую ночь из этой палаты слышались крики. Ночная мед сестра тетя Люба, уже пожилая, но отчаянно молодящаяся дама, каждый раз ругала и стыдила его: "Такой большой мальчик, а кричишь, как трехлетний ребенок. Я уже устала от твоего визга". После этого Ник просто лежал, отвернувшись к стене, и плакал. И ждал утра. Потом весь день болела голова.

Кроме этой крикливой тетки, в отделении работало еще очень много народа. Была мед сестра Наташа, которая, одна из немногих, могла справиться с мальчишкой при некоторых неприятных процедурах. Ночью ее часто вызывали из дома. Она как-то умела сгладить острые углы. Девушка ласково уговаривала ребенка, гладила по головке. От нее шла ласковая волна тепла и света, как от мамы. Мальчишке казалось, что становилось светлее, когда тетя Наташа входила в палату. Даже болезненные процедуры от ее присутствия становились вполне терпимыми, а от ее разговоров время текло незаметно. Была там и санитарка тетя Аня, старушка – "божий одуванчик". Она умом не отличалась, но очень жалела мальчишку. Вообще-то она относилась к исконно русскому типу женщин, для которых "все дети мои". Она научила его молитве, отгоняющей дурные сновидения.

Друзья по несчастию, про больничные приключения, про ценные кадры.

Через несколько дней Ника перевели в палату к другим детям, которые находились в отделение. Они поступили примерно в одно время с мальчиком.

Самую маленькую девочку Лизу привела ее бабушка. Ей показалось странным, что маленькая девочка в лунные ночи носится в каком-то странном танце по квартире и открывает воду. И еще пристает ко всем со странным вопросом: "полынь или петрушка?". Эту девочку в возрасте около двух лет подобрали на заброшенной мельнице. Она была голодная и оборванная. Сейчас девочка жила в семье академика, но занималась девчушкой в основном приемная бабушка. А приемные родители относились к малышке более чем формально. Они уделяли ей около пяти минут в месяц.

Очень близко Ник сошелся со своим ровесником Алешкой. Он попал в больницу из-за ночных кошмаров, после которых страшно болела голова. Мальчишку нашла в лесу полоумная от старости бабка. Она кормила его козьим молоком и держала на печке в коробке из-под обуви. Когда бабушка умерла, ребенка взяла на воспитание ее соседка. В тот же день к ней зашла фельдшерица. Она схватила ребенка и увезла в детскую больницу. Мальчика долго выхаживали и прочили судьбу деревенского дурочка.

Но к полутора годам ребенок догнал сверстников по развитию. И вырос таким умненьким и миленьким. Мальчика усыновила одна богатая бездетная пара. Приемная мать до сих пор не может забыть ту ночь, когда она открыла мальчику тайны его рождения. Бедная женщина была вынуждена это сделать. Какая-то доброжелательница начала проявлять слишком пристальное внимание их семье, и просветила мальчика, что папа и мама не родные. А кто родная мама и почему она бросила его маленького умирать в лесу, никто не знает. Мальчик плакал от обиды и унижения. А потом сказал, что все равно любит папу и маму, даже если они и не родные. Эту тетку мальчик сильно возненавидел.

– Я сказала ему правду! Я открыла ему глаза на мамашу! – оправдывалась виноватая женщина перед соседями, которые осуждающе косились на нее.

– Нужна была ему твоя правда!

В больницу Алешка привела мама, которая очень расстроилась из-за сына. Он очень любил своих приемных родителей и не хотел их беспокоить. Но, кошмары с каждым разом становились все страшнее, а головные боли не прекращались и днем. И ничего не помогало. Родители не жалели ни сил, ни денег, ни времени, чтобы избавить мальчика от страданий.

Чуть старше мальчиков были близнецы Сашка и Настя. Они умели "показывать кино безо всего". Причем, это "кино" видели все, кто находился с ними в комнате. Все бы ничего, если бы эта парочка не воспользовалась этим даром во время пионерского сбора. Это почему-то вызвало шок у пионервожатой. Причину этого шока ребятишки и не поняли: картинки показывались по теме сбора, и не содержали ничего предосудительного. Ну, разве, что самую малость. Родители, особенно мать, очень сильно стыдились своих детей. Маме был выговор по партийной линии. И мамочка отправила их в больницу "выбить дурь из голов".

Старшей была Маринка, она "умела менять плохие сны на хорошие". Причем всегда она могла сказать, кому что сниться. Она помогла Алешке избавиться от его проблемы. И голова больше не болела. И эта девочка помогала Нику по ночам, когда снились кошмары. Она просто клала на лоб мокрую тряпочку и что-то тихонько напевала. И ужас прекращался, а утром мальчишка не мог ничего вспомнить.

Освободившись, дети вместе слушали радио, играли. Алешка и Ник развлекали и забавляли маленькую Лизоньку. Рассказывали сказки и мастерили куколки, вместе с ней плясали. Плясал Алешка, а Ник катал малышку на своей коляске, он усаживал ее себе на колени и крутил колеса. Девочка взвизгивала от возбуждения. К ним присоединялись Саша и Настя. Маленькая Лизонька была очень рада. Вечерами, перед сном, они рассказывали страшилки, а близнецы показывали "мультики" на эту тему.

Случайно забредшая в палату тетя Люба пулей выскакивала оттуда, и, не смотря на свое материалистическое мировоззрение и отличные оценки по марксистко-ленинской философии, добросовестно осеняла себя крестным знамением. И думала: "Быстрей бы пенсия!!!".

В больнице Ника почти каждый день навещали Петр Сергеевич и Даша. Конечно, Даша и дядя Петя не могли заменить родителей, сестру, брата. Они и не стремились кого-то заменять, просто скрашивали одиночество. Горе уже не давило, как могильная плита, не лишало сил и воли бороться за жизнь. Друзья, как могли, поддерживали и утешали мальчишку.

Однажды к Нику никто не пришел. Все дети были с родителями, Лизу обнимала бабушка. Ник опять чувствовал себя брошенным и никому ненужным. Он целый день у открытого окна, вглядываясь в темноту за окном, надеясь увидеть знакомые силуэты, услышать знакомые голоса. Мальчишка сидел у открытого окна и молча глотал слезы.

Маринка с ним замучилась – только откатит со сквозняка, а он снова у окна. В конце концов, с помощью санитара Миши, маленький хулиган был положен на кровать.

– Глупенький, ты же простудишься, – уговаривала его Маринка,- тебе что, своих болячек мало?

Сама Маринка отпущена на выходные и была счастлива опять побыть младшенькой.

Настя и Саша готовились поехать на дачу к знакомым. Алешка, как только ушли его родители, пытался утешать Ника, но тот совсем расстроился.

– Меня забыли! Меня бросили! Я никому не нужен!!! – только и мог выговорить мальчик между всхлипываниями.

Ночью кружилась голова, и сильно болели уши. Он зажимал их руками и раскачивался из стороны в сторону. Пульсирующая боль все время усиливалась. Проснулась Лиза и стала жутко кричать: "Помогите!" Проснулся Алеша и побежал за дежурным врачом.

Осмотрев ребенка, женщина сказала, что в ушах полно гноя и надо срочно его оттуда убрать. Ника ночью повезли в операционную, и он сильно испугался. "Доверься мне, малыш, – сказала врач, – тебе полегчает". Он закрыл глаза и стал ждать. В момент прокола было очень больно, даже те обезболивающие капли не помогли, но потом отпустило. Малыш проспал целый день. Больше всех испугался лечащий врач:

– Ника, Ника! Что же ты наделал. Еще одна такая выходка, и все придется начинать сначала.

– Как сначала?! Не хочу! – испуганно прошептал мальчик.

Оказалось, что Петр Сергеич был в командировке, а Даша одна боится по ночам ездить. В командировке Петр Сергеевич был занят важным делом. В одной деревушке удалось спасти от разрушения маленькую церковь. Ту самую, где отпевали маму Ника.

Петру Сергеевичу удалось убедить местных чиновников, что церковь является памятником древнерусского зодчества. На кресте церкви были установлены сигнальные огни для самолетов. Батюшку и матушку обязали следить за их состоянием. Поп Сиволдай был этим очень не доволен. Он считал это святотатством, электричество – "бесовским изобретением". Открыто протестовать батюшка боялся.

Он знал, что такова плата за то, чтобы этот храм стоял и дальше. Ему очень хорошо было известно, что происходит в соседних селах.

Мальчишка облегченно вздохнул. Результаты были все лучше и лучше. Он заново всему учился – сидеть, ходить. Ребенок до изнеможения выполнял упражнения. Ник очень хотел быть здоровым.

Однажды утром мальчик встал с постели и сделал несколько шагов. Сам. Лечащий врач был рад этому не меньше Ника. Парнишка уже ходил помногу и подолгу. И радовался, что теперь может не зависеть от других людей. И заботиться о себе, а может и о ком-нибудь другом.

Помимо прочего в больнице проводились исследования, касающиеся аномальных явлений. Обследование показало, что Ник действительно необычный мальчик. У него обнаружилось особое строение кожи, почти полное отсутствие сосудов на ее поверхности. Руки кажутся всегда холодными, а медсестры подолгу не могут попасть в вену. Выявились особенности кровяных клеток, которые позволяли несколько часов находится под водой. Выяснилось, что они с Алешкой обладают уникальным зрением: темной ночью мальчики видели также хорошо, как и днем – для их глаз хватало света звезд. Ник слышит такие тихие и тонкие звуки, которые обычный человек не воспринимает. Мальчишка быстро передвигался в воде, был умнее, сильнее и выносливее обычного ребенка своего возраста. Он немного владел телекинезом. Но отличия были не только хорошие.

Например, чувствительность к боли была сильнее в десять раз, чем у обычного человека, и она не снималась новокаином (единственным местным обезболивающим, который существовал в то время). Случайно выявилась непереносимость рябины (пирожок бабы Ани едва не стал последним угощением в жизни Ника и Алешки), болезненность прикосновения холодного железа. Эти сведения хранились в тайне от всех.

За исследованиями наблюдали люди из контрразведки.

– Вот они, наши ценные кадры, – восторженно восклицал начальник группы наблюдения, когда обнаруживалось какое-нибудь необычное свойство у одного из маленьких пациентов, – наши секретные козыри!

– Но это ведь дети, – возражал ему его заместитель, – Они только лет через десять-пятнадцать могут быть полноценными работниками. И то, если захотят с нами работать.

– Пусть только попробуют не захотеть, – самодовольно поглаживая пивной животик, сказал шеф, – у меня есть, чем прижать каждого из них. Особенно этого "нокке".

Больно языкастый, паршивец!

И тут второй разведчик понял, что все говорить шефу что-либо бесполезно. Это был типичный "наполеончик". Он видел не мальчишек и девчонок, а всего лишь заполненные карточки в картотеке. Они для него всего лишь винтики, пусть уникальные, но винтики, его чудесной машины. А он – гений. Он за рулем этой машины. И плевать ему на чувства и желания этих детей: "Не умеют – научим, не хотят – заставим".

Ник был почти здоров. Его уже готовили на выписку. Оставшись один, мальчишка с надрывом пел одну и ту же песню:

Где-то далеко, очень далеко,

Идут грибные дожди.

В маленьком саду, прямо у реки созрели вишни.

Наклоняясь до земли…

Эту песенку случайно подслушал один сотрудник госбезопасности, который пришел побеседовать с Ником. Врач, который занимался мальчиком, был категорически против этого:

– Ребенок только начал отходить от тяжелейшего потрясения, совсем недавно перестал кричать по ночам. Я не позволю Вам мучить его ради вашего любопытства.

Ник услышал эту беседу, и подошел к ним:

– Я согласен. Только, пожалуйста, не отправляйте Николая Ивановича на Колыму. Он хороший.

Дядька вздрогнул, про Колыму он успел просто мельком подумать.

Встреча была для мальчика очень тяжелой. Ему пришлось вспоминать подробности страшного дня. Ему показывали фотографии, просили припомнить фамилии, имена, клички. Вопросы задавались по нескольку раз, в разных вариантах. Видеть растерзанным родной поселок было больно, а своих друзей, с которыми сидели у костра, пекли картошку и развлекались в городе, расстрелянными, повешенными, было невыносимо.

И еще одна страшная фотография – дядя Нильс и его молодая жена Эмма лежат на снегу в живописном уголке леса. На первый, беглый взгляд, что влюбленные просто в шутку упали в снег под раскидистой елью. Если бы не маленькие дырочки на лбу, не выражение ужаса и недоумения, навсегда застывшие на их лицах, если бы не кровавые пятна, растекшиеся вокруг голов. Их кровь, образовала вокруг ритуальную фигурку, которую принято дарить на день влюбленных. Их застрелили четырнадцатого февраля – в день Святого Валентина. Сбылась мечта парня – они жили, хоть и не долго, но счастливо, и умерли в один день.

Мальчишка то и дело закусывал губу, чтобы не разреветься. Иногда и это не помогало. Потоки жгучих слез прорывали непрочную плотину. Тогда дяденька ненадолго прерывался. Велел принести в кабинет чаю, разных шоколадных лакомств.

Когда ребенок немного успокаивался, они продолжали разговаривать. Взрослый мужчина убеждал Ника не молчать. Маленький нокке очень страдал, но он терпел все это ради своего отца, ради тех, кто остался там, на реке его детства. И самое главное, ради доктора Николая Ивановича, чтобы его не отправили на ужасную Колыму.

В газетах его родины все эти безобразия приписывались русским. Офицер, который застрелил маму, вдохновенно врал, как он самоотверженно защищал поселок от озверевших комиссаров. Ник, задыхаясь от возмущения и обиды, рассказывал, как было на самом деле. Но и это закончилось. На следующий день весь мир узнал о расправе фашистов над поселком волшебников.

Петр Сергеевич поссорился со своим коллегой. Он всегда считал, что политика важное и нужное дело, но ради нее мучить ребенка, заставляя заново проживать эти ужасы, и подвергать опасности его жизнь – преступно:

– Рай на земле не стоит слезинки ребенка, а тем более один день газетной шумихи.

Хорошо, что их друзья сумели помирить сослуживцев, и дуэль не состоялась.

Вечером Петр и Даша навестили мальчика. Девочка тихонечко пронесла в палату сверток и положила его на тумбочку. Мальчик в это время делился впечатлениями от недавней беседы с дяденькой и тихонько вздрагивал от одного упоминания этого происшествия. Петя вдруг ощутил непреодолимое желание "начистить репу" коллеге, причем немедленно. Хорошо, что вернувшаяся Даша перевела разговор на другую тему: дядя купил девочке аквариум – круглый, большой, и к нему новых красивых рыбок.

Девочка дала каждой рыбке свое имя и могла часами рассказывать об их повадках.

Они проговорили долго – пока мальчишка не заснул на руках у дяди.

Проснувшись, Ник увидел, как Маринка читает малышам те самые сказки, которые читал им папа, перед тем как отнести в издательство. И рисунки в книжке были те самые, мамины. Хороший перевод не искажал смыла, но мысли мальчика были далеко.

Он думал о родителях, о своей жизни дома. Мальчик будто бы слышал, как папа рассказывал им старинные легенды: о родине предков ("Валаквента", "Сильмариллион"), о Войне Кольца, легенды о Гиль Галаде. То, что рассказывал папа, очень отличалось от возвышенных панегириков профессора Толкиена. ("Звирьмариллион" Алексея Свиридова и фильм "Кольцо братвы" и "Снесенные башни" ближе к истине на порядок, хотя и не совсем пристойно). И еще почему-то вспомнилось, как осенью они горланили с дядей Нильсом и его подружкой песенку на подобии этой:

Мы на лодочке катались – не гребли, а целовались.

Было очень весело. Они смеялись, а Эмма фыркала, отряхиваясь от холодных брызг.

Возможно, все было и не так. Может быть, все это привиделось. Но это было очень радостное видение. Мысли о доме уже не причиняли такую боль, как раньше. Только становилось светло и немножко грустно.

– Вот папы уже нет. Маринка читает малышам, то, что он написал. А мне кажется, я слышу его голос, и как мама нас зовет ужинать. Как будто ничего не было. Значит, от папы что-то осталось. Значит, кроме меня, его еще кто-нибудь будет помнить. А малыши слушают, и им нравятся папины сказки, – поделился он с Дашей.

Вот пришло время выписываться и Нику. Очень не хотелось уходить от Лизоньки и бабы Ани, к вздорной и вечно кричащей Раисе. Но нельзя же вечно прятаться от жизни.

– И вообще эту Райку давно пора поставить на место, – думал мальчишка и уже начал разрабатывать план изгнания "тунеядки". Но план этот не понадобился. Все уже сделалось без его участия.

Шекспировские страсти и новая квартира.

Пока Ник лечился в больнице, дома разыгрывались "шекспировские страсти". Петр Сергеевич стал все чаще замечать Дашу плачущей. От девочки ничего путного добиться не удалось. Она на отрез отказывалась ябедничать даже на ненавистную тетку. Дядя стал замечать на руках племянницы синяки разной давности. Он потребовал объяснений от супруги.

– Эта колхозница разбила сервиз. Двести лет его хранила наша семья, пока эта криворукая не запнулась с ним о ножку стола.

– Из-за каких-то чепарушек ты бьешь ребенка, – удивился муж.

– Ну, во-первых, не "каких-то", а восемнадцатого века, – взвизгнула Раиса, и перечисляла моральный и материальный ущерб от пребывания девочки.

Этот "сервиз восемнадцатого века в стиле барокко", изготовлен на местном фарфоровом заводике. Его подарил даме бывший поклонник, любивший пустить пыль в глаза. Конечно, любой, кто хоть немного разбирается в старинном фарфоре, кто имеет хотя бы поверхностное представление о стиле барокко, без труда развенчает эту легенду, едва взглянув на этот шедевр. Человек далекий от искусства на дне каждой чашечке легко может прочитать дату изготовления – 1926 год. Но не очень разборчивые гости дамочки проглатывали этот обман за правду. Большинство знакомых и подруг не отличались от знаменитой Эллочки Шукиной, которая легко и свободно обходится тридцатью словами. (Словарный запас дикаря из племени Тумба-Юмба – самый скудный словарь, согласно Ильфу и Петрову, насчитывает около трехсот осмысленных звукосочетаний). Раиса специально окружала себя неандерталками с претензиями на изящество, чтобы они выгодно оттеняли ее ум и красоту. Ни одной из этих дамочек не придет в голову прочитать надпись на дне чашечки. Плохо, что Раиса и сама поверила в свою выдумку.

Внимательно выслушав женщину, Петр сказал:

– Мне это надоело, Рая! Как ты себя ведешь? Ты же образованная женщина, преподаватель кафедры. Ты вспомни, когда последний раз за собой мыла посуду.

Девчонка одна весь дом тащит, она тебе не прислуга. Твоему "сервизу восемнадцатого века" цена – три копейки в базарный день. И надо проверить, что у тебя за диссертация такая, что ты целыми днями на диване валяешься и непонятно куда ночами уходишь.

Его брат тоже защищал диссертацию по физиологии. Тоже в медицинском институте.

Он сутками пропадал в своем институте. Жена жаловалась, что не видит Васеньку по неделям. Бедняжке приходилось носить еду для любимого мужа прямо на кафедру. Он был так увлечен своими исследованиями, что не замечал никого и ничего. Если не был занят в лаборатории, то сидел в библиотеке, выписывал, переводил. Он буквально охотился за иностранными журналами. Огромные деньги уходили на оплату услуг машинистки. Брат и жена с тревогой замечали, как мужчина превращался в скелет, обтянутый кожей. Но, наконец-то, и это закончилось. Вскоре, Васенька позволил себе купить машину. И на этой машине повез свою Сонечку в Крым. Лучше бы он этого не делал. Не пустить он в эту поездку, не пришлось бы Дашеньке страдать вместе со своим непутевым дядюшкой.

На кафедре Раиса не появлялась уже несколько лет. Ее уволили оттуда за постоянные прогулы и не достойное для советского ученого поведение. И еще зато, что она публиковала результаты чужих исследований под своим именем. Но, ее муж ничего не знал. И последние слова супруга сильно напугали даму.

Муж и жена поругались всю ночь, утром договорились о разводе. Петр Сергеевич оставил бывшей жене квартиру и все ее содержимое. Супруга была очень довольна.

Диссертацию, которую она не начинала делать, так и не защитила. Аспирантка, которой передали ее тему, категорически отказалась продавать свою будущее. Мало того, эта недалекая девица все рассказа заведующему кафедрой. Путь в науку оказался для Раисы заказан. Но зато она удачно вышла замуж за ответственного работника в сфере торговли. Дама была счастлива и единственное, что не устраивало женщину, – частая смена прислуги. Из жизни Петра и из нашей истории она исчезла навсегда. И, слава богу!

Петр взял только свои вещи и "приданое" Даши. Пару месяцев они жили в офицерском общежитии, затем им дали двухкомнатную квартиру от "конторы". Посоветовали быть осторожнее с женщинами. Новая квартира Нику понравилась больше, чем прежняя. Она была теплее, уютнее. В ней нашлось место и рыбкам девочки, и большому апельсиновому дереву, и собачке дворняжке и маленькому котенку. И еще многочисленным друзьям, которые приходили к Петру.

На лето дети приехали в деревню к Семену и Евдокии. Мальчишка замирал от волнения, когда увидел знакомые места. А когда показалась деревня, мальчишка нетерпеливо заерзал. Вот уже показалась приземистая и подслеповатая избушка. Ник с криком выбежал из машины и повис на дедушке. Мальчишка ласково обнял старушку, которая, прихрамывая, вышла встречать дорогого гостя. Старики были очень рады опять увидеть мальчика, которого увезли едва живого – здоровым и веселым. Они получили письмо от мальчика, где он сообщал, что скоро приедет. И приедет не один. Девочка им тоже очень понравилась, особенно "перепилихе".

Бабушка постоянно баловала Ника и Дашеньку разными лакомствами. Дети часто навещали тетю Нюру (ту самую, которая помогала бабушке Евдокии, когда Ник болел) и игрались с ее маленькой дочкой Иришкой. Девочка увидела Ника и улыбнулась, хотя обычно вид незнакомого лица вызывал у нее панику.

– Признала родню, – ласково говорила ее мама и весело смеялась.

Мальчишка относился к молодой маме, как к старшей сестре. Конечно, эта молоденькая женщина с добродушным и круглым лицом, теплыми, мягкими руками не могла сравниться красотой с родной сестрой Ника. Но она была добрая и веселая. И по-своему тоже очень симпатичная. Молодая женщина и мальчик часто просто болтали вечерами. Ник помогал ей по дому, выполнял мелкие поручения, сидел с дочкой.

Почти неделя ушла на визиты – очень многих людей мальчик хотел поблагодарить сам.

Все были они рады вновь увидеть малыша, спасенного прошлой зимой.

Но кое-кто был не в восторге от появления Ника.

Аграфена Прокловна, в миру Грушка-погремушка, например, очень испугалась. Она так надеялась, что этот русалчонок умрет в больнице. Бедная женщина все ждала, когда этот мальчишка натравит на нее милицию или потребует назад свой перстень.

На ее счастье, мальчишка, и не вспоминал о золотом украшении – он думал, что кольцо потерялось при переходе. Успокоилась Аграфена только тогда, когда хозяин похищенного ею кольца уехал в город. А бабка Евлампия при встрече с Ником, делала вид, что с ним не знакома. И очень злилась, когда ребенок отвечал ей взаимностью.

Дети и Сенька Малина все лето носились по лесам, дед рассказывал им о забавных случаях, особенно часто "про пироги с зубаткой". А потом вечером была версия Евдокии, про то, как ее чуть не запекли в тесте. И как она потом всех гостей гоняла кочергой по деревне, и как месяц не разговаривала с мужем. Этим летом мальчик и девочка познакомились с детьми, внуками и даже маленькой правнучкой стариков. Тихая избушка наполнилась голосами, запахами. Было очень шумно и весело – одни уезжали, следом приезжали другие. Дед Семен, казалось, сбросил лет тридцать. А бабушка Евдокия молодухой летала по дому, и очень сердилась на детей, которые не давали ей ничего делать:

– Мама, отдохни, пока мы дома. Ты уже наработалась.

– Я на том свете наотдыхаюсь. Ко мне гости приехали, а я буду сидеть, как барыня.

– Мама, какие же мы гости!

Все они привозили с собой городские лакомства, подарки для любимой мамы и бабушки. Старушка чувствовала себя не привычно, когда, встав утром, обнаруживала, что все сделано. Старушка для порядка ворчала, а сама радовалась. Радовалась, глядя на добрых, сильных, красивых людей, которым она когда-то давно дала жизнь.

Радовалась счастью, которое не обошло ее детей. Это было не беззаботное поросячье счастье: когда лежишь, кушаешь, и греешься под синей лампой, а настоящее, человеческое счастье. Не зря она прожила свою жизнь.

Все приезжие очень хорошо отнеслись к новым родственникам. Каждый старался побаловать и потискать ребятишек. Они сожалели о том, что мама им ничего не рассказала раньше, а сама мучилась с таким ребенком. Они очень жалели старушку, которая больными руками стирала в ледяной воде тяжелые льняные простыни, не спала ночами, прислушиваясь к стонам и крикам измученного болезнью и переживаниями ребенка. А в письмах бодро писала: "Милые мои! В селе у нас все по-прежнему.

Я и отец ваш скрипим помаленьку".

– Да если бы мы только знали! Мы бы все бросили! Мама, ну побереги себя! – упрекали ее то сын, то дочь.

Лето в деревне пронеслось незаметно.

Петр Сергеевич определил мальчика в туже школу, что и Дашу. Благо она находилась рядом с домом. Ник накануне переживал, как его примут в новом классе. Даша успокаивала, что все будет хорошо. Форма отглажена, портфель собран. Завтра в школу. Мальчишка не спал всю ночь. Он очень давно, можно сказать, целую вечность не был школьником. И успел забыть, что к чему. Утром очень тяжело встал.

Глава 4. Как Ника приняли в новой школе, и почему он оттуда ушел.

Ник вместе с Дашей отправился в школу. Там его представили новому классу.

Необычный внешний вид мальчика стал причиной насмешек. Пришлось ему устроить "сеанс просвещения для особо одаренных". Поговорили по душам: "кто по шапке получил, кто по ушам".

Школьные хулиганы не ожидали от тихого и хрупкого на вид мальчишки такого отпора.

Драка завязалась нешуточная. Завучу пришлось разливать их водой и по одному заводить в кабинет директора.

– Кто затеял драку? – строго спросила учительница. Все напряженно молчали, а Ник стоял отвернувшись. Вероника Леопольдовна, по прозвищу "великий инквизитор", кричала, угрожала, но все участники молчали.

– Я ударил первым, – сказал Ник на удивление спокойно, – пришлось некоторых поставить на место.

– А мы ничего такого не делали, – вставил амбал – второгодник, напоминающий помесь поросенка и дворняжки, – мы только его моченой лисичкой назвали, и по шее надавать хотели, шутки ради. А он драться.

Вероника Леопольдовна заметила, что мальчик и вправду напоминает лисенка: узенькое личико, заостренные к верху ушки и слегка раскосые глаза. И этот жуткий взгляд – одновременно пронзительный и непроницаемый. Как у директора.

– За такие шутки в зубах бывают промежутки, – ответил новый ученик, – На себя посмотри, Свиноподобный!

– Вот видите, он еще и обзывается,- плакал переросток, – нос сломал, а еще и обзывается.

Тут вошел директор и попросил объяснить причину "столь блистательного собрания".

Директора школы, бывшего боевого офицера, обучали еще "их благородия". И вопросы защиты своей чести были для него не самыми последними. Но советская педагогика требовала от него немножко других действий. Он очень долго говорил о решении споров мирным путем. Всем, в том числе и самому директору, стало ужасно стыдно.

Можно было отпускать их на занятия.

– А чтобы Вы сами сделали на моем месте? – уставившись в пол, спросил Ник.

– Он пока еще, слава богу, на своем месте, – встряла в разговор Вероника Леопольдовна.

Владислав Арсеньевич, директор школы, велел всем, кроме Ника, покинуть кабинет.

Они проговорили довольно долго. Случайно заглянувшая к директору старшая пионервожатая Тося, отметила странное сходство двух собеседников. Так похожи дальние родственники. Из кабинета ребенок вышел более уверенным и спокойным.

Оказалась, что Даша и Марина, знакомая Ника по больнице, учатся в одном классе.

Девочки вечерами пропадали в своем кружке. После драки мальчишку уважали хулиганы, которые при нем уже не решались издеваться над самим Ником, и над маленьким, вечно голодным одноклассником Левочкой, сыном опальной поэтессы.

Вскоре Ник подружился почти со всем классом.

Однажды вечером Петр Сергеевич отвел Ника в туристический клуб "Белая Сова". Там он встретил своих друзей Алешку и Сашу с Настей. Руководитель "клуба" Александр Викторович учил детей разным интересным и полезным вещам. К концу года они уже умели закрыться от чужого влияния, владели простейшими приемами боевой магии.

Могли оставаться в лесу незамеченными практически неопределенное время. Ник открывал практический любой переход (но некоторые из них требовали слишком много сил, и после этого становилось плохо – в этом случае дядя Саша немедленно прекращал тренировку). Алешка мог практически мгновенно снять боль, остановить кровотечение. Близнецы Саша и Настя могли спроецировать любое изображение в любой обстановке. Вскоре они стали командой. Их готовили для определенной работы потом, когда они вырастут. Но применять навыки им пришлось много раньше.

Проблемы в учебе возникали, но парнишка легко с ними справлялся. Учился он очень хорошо. По началу одноклассники завидовали, но Ник помогал всем по дружбе.

Учителя были очень довольны своим новым учеником. Только его подчеркнутая независимость раздражала некоторых педагогов. На все-то мальчишка имел свое мнение.

Сохранилась школьная тетрадка, где мальчик писал сочинение на тему о счастье.

Учительница по литературе выставила положительную оценку. Но от проверяющих чиновников тетрадку прятала.

Уроки истории превращались в настоящие диспуты. Преподаватель был счастлив – наконец-то ему удалось расшевелить этот класс, наконец-то дети стали запоминать, а не зазубривать, наконец-то даже самые скучающие троечники стали задавать вопросы (лучше пусть будут неуместные вопросы, чем сонное отбывание предмета).

Завуч не разделяла этого восторга.

– Школа – это не балаган, а учитель не клоун, – строго выговаривала вероника Леопольдовна. Она с нетерпением ждала, когда Ник перейдет в следующий класс, с которого начинают изучать ее предмет.

Больше всех доставалось Тосе, или Антонине Аркадьевне, старшей пионервожатой.

Возникали конфликты, если можно так выразиться, на профессиональной основе.

Классный руководитель Анна Михайловна долго думала, какую общественную нагрузку дать новому ученику. После мучительных размышлений, пожилая учительница поручила Нику шефство над младшими школьниками. Только раз взглянув на него, учительница поняла, что не ошиблась. После занятий мальчишка с удовольствием возился со своими подопечными первоклашками. Малыши души не чаяли в своем старшем друге.

Однажды вечером, Ник проводил последнего своего первоклассника. Домой возвратиться он не успел. Перехватив на ходу пирожок с капустой у киоска, мальчик побежал в свой клуб на занятия. До подъезда оставались считанные метры.

Во дворе тренировалась дворовая футбольная команда. Перепачканные в грязи по самые уши футболисты что-то кричали друг другу. Мамаши прогуливались с малышами, которые, то и дело выбегали на зеленеющую травку. Они так и норовили попасть под ноги подростков, увлеченных игрой.

Одна мамаша отвела маленькую девочку в сторону. Большой пестрый мячик покатился в кусты. Малышка радостно взвизгнула и побежала вдогонку. Вдруг веселье стихло.

Футболисты в полном составе оккупировали деревья и верхние ступеньки лесенки на голубятню. Кое-кто повис на проволочной сетке. Коллективный рев двух десятков малышей сливался в оглушительный вой, способный оглушить кого угодно. Мамочки, схватив, как придется, своих вопящих чад, сбивая друг друга с ног, заскакивали в подъезд. Ник обернулся и увидел большую, лохматую черную собаку: шерсть ее была страшно вздыбленной на загривке, глаза горели (буквально!) красным огнем, из оскаленной пылающей пасти обильно стекала дурно пахнущая слюна. Животное злобно зарычало и, шатаясь, направилось к весело болтающей малышке. Мать в ужасе подавилась собственным криком. Вот-вот собака кинется на ребенка (она уже припала на передние лапы) и коротенькая жизнь оборвется.

В последний момент на пути зверя возник странный мальчик. Он страшно оскалился и зарычал на собаку. Пользуясь моментом, мать схватила девчушку на руки и понеслась к спасительной двери. Собака бросилась наперерез, отрезая путь к спасению. Ник опять помешал.

– Не трогай ребенка, сестра, уйди с миром! Или я тебя порву, как Тузик тряпку, – говорил мальчик собаке, но остальные люди слышали только рычание.

– Не мешай, малыш! Это не твоя охота! Эту вкусную малышку мне обещал сам хозяин!

Ее мать сама отдала дочь хозяину! Муж к ней вернулся, как и было обещано! Хозяин всегда выполняет обещания! Уйди, я сказала, щенок! Я хочу есть! – рычала в ответ собака.

– Сначала попробуй съесть меня!

– С большим удовольствием, маленький хельве!

Собака кинулась на Ника, стараясь сбить его с ног. Тот устоял. Мальчик сосредоточился на поединке. Маленький нокке сильно обжегся, но не ослаблял хватку на горле ужасного животного. Когда собака внезапно превратилась в моллюска, Ник быстро вставил грязный булыжник между створками раковины. Пытаясь его сломать, адские жернова треснули, жидкий огонь побежал по траве, (парнишка наступил тяжелым ботинком на огненную плоть твари). Оборвалась серебряная цепочка, крестик упал в трещину. Раковина взорвалась, крестик упал прямо в ладонь хозяина. Моллюск снова стал собакой. Когда к дерущимся подошел Александр Викторович с винтовкой, (он выбежал на шум во дворе), все было кончено. Собака уже не дышала. Вдруг безжизненное тело страшной твари задымилось, противно пахнуло тухлыми яйцами. И труп собаки растворился в сыром осеннем воздухе.

Минуту спустя, уже никто не напоминала об этом ужасе, кроме опаленной травы на месте схватки.

Только когда все закончилось, Ник почувствовал боль. Алешка что-то колдовал.

Маринка и Александр Викторович промывали раны, обрабатывали жгучими настойками.

Мальчишка держался довольно спокойно, только странно смотрел в одну точку. И жмурился, как будто не от боли, а от удовольствия. Но, как только услышал про больницу, сразу побледнел от страха. И судорожно вцепился в руку дяди Саши. Тут же полились слезы. Но руководитель был непреклонен. Никакие "боевые заслуги", никакие "пожалейте!" на него не действовали. Пол часа спустя знакомый хирург осматривал разорванную руку ребенка. И очень удивлялся, что местами кожа обожжена, как будто руку терзали не собачьими зубами, а раскаленными гвоздями.

Ника заставили рассказать, как было дело. Слушая мальчика, хирурги приходили к неутешительным выводам. И добавляли дозу лекарств. И очень пугали руководителя клуба плохими предчувствиями.

Ник просился домой, но его не отпустили. Петру Сергеевичу и Даше о происшествии сообщила Марина.

Ника навестила пожилая соседка, которая принесла вкусные яблочки и распекала мальчика.

– Ну, зачем ты полез в эту драку?! Сдалась тебе эта девчонка! Тоже мне, Аника – воин! Девчонка-то живехонька, и мамаше хоть бы хны. А руку-то больно, поди! И сколько еще терпеть придется из-за сопливой ревушки. Вот дурень. Прошел бы мимо, сейчас бы футбол гонял с друзьями. А ты лежи, лежи, дурачок, пока все веселятся.

Глядишь ума прибавиться! Господи, что сказала бы мама?

Ник задумался. Он уже не считал себя супергероем. Особенно после серии неприятных процедур. Руку сильно дергало. И голова разболелась. И очень хотелось пить. Слова старушки горьким осадком выпадали на самое дно маленькой души, отправляя и без того невеселые мысли маленького хельве. Но тут подошел Петр Сергеевич, и резко перебил пожилую женщину:

– Мама бы им гордилась! Ника, ты молодец! А Вам, Олимпиада Владленовна должно быть стыдно!

– Чего это мне должно быть стыдно. Я все как есть говорю.

– Ребенку и так плохо. А вы тут развели кухонную склоку. А мама бы все равно им гордилась! Он поступил, как настоящий мужчина.

Старушка неодобрительно посмотрела на дядю Петю и удалилась недовольно ворча.

Мальчишка благодарно улыбнулся в ответ. От того, что мама им гордится оттуда, сверху, было легче переносить неприятные уколы и болезненные перевязки.

Малыши и друзья по туристическому клубу больше месяца каждый день толпой навещали его в больнице. Он им казался тогда таким большим и взрослым, разве что не вторым папой. Друзья рассказывали ему про школьные новости, малыши делились переживаниями. И все время спрашивали, когда его вписывают. Для семилетних ребятишек сорок дней казались вечностью. Наконец-то мальчишка снова занимается с малышней, под насмешливые шепотки одноклассников. В лицо смеяться над ним боялись – после драки в первый день сентября за новеньким прочно укрепилась репутация "тихого омута".

Пионервожатая не одобряла содержания этих занятий. Вместо того, чтобы учить с ними "правила октябрят", "путешествовать по стране Пионерии" (Вероника Леопольдовна была несколько несправедлива к юному вожатому – все эти правила, имена, даты и фамилии отскакивали у малышей от зубов), этот мальчишка устраивал разные спортивные игры на перемене, учил их быстро бегать, далеко и высоко прыгать, точно и сильно бросать мячики. Водит этих детей в тир и учит стрелять.

Но это все не так и плохо, ведь и советскому государству нужны крепкие и выносливые молодые строители коммунизма.

Не нравилось строгой учительнице, что этот, с позволения сказать шеф, учит малышей хитрости, вдалбливает в их головки непонятные, а потому и вредоносные идеи, поет неправильные песни. Ну, чему, например, может научить маленьких октябрят эта песенка:

Если радость на всех одна, на всех и беда одна.

В море встает за волной волна, а за спиной – спина.

Здесь, у самой кромки бортов, друга прикроет друг, Друг всегда уступить готов место в шлюпке и круг.

Или такая, с позволения сказать, баллада:

Когда вода всемирного потопа, вернулась вновь в границы берегов, Из пены уходящего потока, на сушу тихо выбралась любовь…

– От чего прикроет? От бдительного государственного контроля? Какой поток? Какой потоп? Какая любовь? – риторически вопрошала Вероника Леопольдовна в учительской – Умоляю Вас, Владислав Арсеньевич! Прекратите эти игры, пока не поздно.

Но директор или не слышал этих восклицаний, или совсем не разбирался в педагогике. Он, видите ли, "ничего антисоветского на горизонте не наблюдает". И еще советует завучу подлечить нервы. Владислав Арсеньевич считал, что лучше пусть малыши узнают о том, с какой стороны подходить к девочкам из песен и баллад, чем из грязных надписей на заборе.

Антонина Аркадьевна и Вероника Леопольдовна всегда выделяла подопечных юного нокке по живым, блестящим глазкам, по пытливым и лукавым личикам. Если все другие октябрятские звездочки производили впечатления тихих и послушных овечек, то эти ребятишки казались стайкой шаловливых лисят. Обидно, что к этим игрищам присоединялись дети из других "звездочек". В них включались и другие "шефы".

Стадо послушных овечек медленно, но верно таяло, а стайка лисят принимала угрожающие для школы размеры. Ну, и это не так плохо. В конце концов, советской стране нужны и ученые, и писатели, и артисты.

Но вот что совсем плохо, эти первоклашки отбились от рук. Эти детки категорически отказывались доносить на своих товарищей. Странный мальчик умудрился испортить Клаву Сорокину, которая всегда и на всех доносила Марие Петровне или Антонине Аркадьевне. Однажды, в порыве доносительства, эта правильная девочка наябедничала на саму себя, чем повергла в шок выпускницу педагогического училища. Теперь же и Клава, на свой любимый вопрос: "Кто это сделал?", стала отвечать уклончиво и неправдоподобно. Одно отрадно, что мелкого хулиганства и безобразий стало меньше. Даже неприличные надписи и безобразные рисунки в туалете сами собой (вернее без вмешательства взрослых) исчезли.

Правда, первоклассники сумели избить Вовочку, который отнимал у них карманные деньги. Рассерженный папочка явился к директору, даже не просьбой, а с настоятельным требованием наказать виновных. Мужчина сделал вид, что не знает, откуда у его сына сигареты и вино. Он отказывался даже разговаривать на эту тему.

Этот огромный мужчина, как две капли воды похожий на малолетнего вымогателя, отличался удивительной слепотой в отношении всего, что касалось ненаглядного сыночка.

– Этого не может быть! Вовочка не может быть грабителем! Он такой впечатлительный и ранимый! Это все грязная ложь! – перешел в наступление рассерженный родитель.

– Вы даете сыну деньги на сигареты? – строго спросил директор у вальяжно развалившегося в кресле мужчины.

– Да как вы могли такое подумать! – возмутился отец Вовика.

– А откуда тогда у него деньги? Как известно, деньги или зарабатываются или отбираются или даются родителями – спокойно разъяснял ситуацию учитель, выводя этой невозмутимостью собеседника из состояния душевного равновесия.

– Не ваше дело!!! – грубо буркнул приглашенный родитель, решительно замкнулся в себе и прокручивал в голове патриархальную методику, которой он будет обучать сына уму-разуму. Правда, так ее и не применит.

Директор посоветовал папочке перевести свое ненаглядное чадо в другую школу.

Совет был услышан.

В школе устраивались то рыцарские турниры, то военные игры, то футбольные матчи, то различные конкурсы и викторины. Даже у незаметных троечников открылись неожиданные таланты. Даже отпетые хулиганы разделились на два лагеря. Одни находили достойное применение своей неуемной энергии. Другим же в школе становилось не уютно: унижать и избивать малышей и "очкариков" стало не безопасно. А по-другому развлекаться эти создание не умели и не хотели уметь. И они, вслед за Вовочкой, тихо покидали школу.

Директор сквозь пальцы смотрел на то, что ребятишки правила октябрят читают по оборотам тетрадок, что издевательски воспринимают надпись на плакате – "Пионер всегда говорит правду!", прибавляя к ней выдумку своего старшего друга: "Но не всем!". Единственно, что не удалось оспорить завучу, так это победу этих детишек на областной спартакиаде.

Директор и завуч в тысячный раз спорили на извечную тему: каким должен быть человек будущего? Оба сходились, что он должен быть сильным, духовно и физически красивым, нравственным и ответственным. Они не могли договориться в принципе.

Убедить Веронику Леопольдовну изменить свое отношение к детям и подчиненным так же легко, как папуаса-людоеда уговорить стать вегетарианцем.

Например, Владислав Арсеньевич не поощрял наушничество, строго наказывал доносчиков вместе с теми, на кого донесли. Вероника Леопольдовна не видела другого способа быть в курсе ребячьей жизни. Директор, поощрял желание девочек быть красивыми (чем буквально выводил из себя завуча): он повесил в туалете для девочек большое зеркало, не запрещал вплетать в косички цветные ленточки, и вешать на руки и на шею украшения из бисера, которые девочки плели сами.

Единственное, чего не терпел строгий директор – это неряшливый внешний вид (как у мальчиков, так и у девочек) и дорогие взрослые украшения. Веронике Леопольдовне, которая опять развела бурную деятельность, указал на выведенную крупными черными буквами на белой стене цитату, где знаменитый писатель Антон Павлович Чехов утверждал, что в человеке все должно быть прекрасно, в том числе и одежда.

И еще – товарищу завучу было указано на расписание уроков, которое вместо нее составляет Тамара Михеевна, в обязанность которой входит обучение детей математике и руководство пятым "а" классом. И на другие дела, которые входят в обязанности завуча, но выполняются совсем другими людьми. Вероника Леопольдовна обиженно поджимала губы. Она попыталась устроить грандиозный скандал в учительской и даже успела довести до слез мелочными придирками молодую учительницу немецкого и английского языка. Но, директор, которого сама Вероника Леопольдовна не иначе, как "старый солдафон", решительно пресекал приступы мании величия, заставлял ее публично извинятся перед молодой девушкой.

Ник ненавидел нацистов, лишивших его детства, но при этом не испытывал особого восторга перед коммунистами. Возможно оттого, что этот восторг ему слишком агрессивно навязывали. И не понимал, например, почему довольно безобидные любовные стихи названы "пьяными излияниями кулацкого поэта". Такие выражения простительны полуграмотному унтер-офицеру СС, бывшему разбойнику, без начатого начального образования. Интеллигентной учительнице они вовсе не к лицу. И еще, зачем было уничтожать самых трудолюбивых и удачливых крестьян, отбивать у оставшихся охоту к работе, а потом "героически бороться за урожай" с помощью школьников и студентов. И многое другое он тоже не понимал, но держал язык за зубами. Ему доступно объяснили, что некоторые вещи лучше не понимать молча, "ибо длинный язык доводит до Магадана". А в Магадан Нику не хотелось.

Петру Сергеевичу и Александру Викторовичу сделали замечание. Им обоим велели дома меньше распускать языки в присутствие маленького Ника. Начальство не уставало напоминать опекуну и руководителю клуба, что их долг воспитывать мальчика в духе советского патриотизма, прививать почтение к деятелям коммунистической партии и советского государства. А не сообщать ребенку сведения, которые он может не правильно истолковать.

Оба сотрудника виновато кивали головами, сообщали, что сознают свою вину: "меру, степень, глубину", обещали исправиться. Глядя на их физиономии, начальник спецотдела с трудом сдерживал безумный смех. Поверить в то, что "эти чистые и честные, широко открытые в этот прекрасный мир, не в состоянии солгать", мог разве что наивный новичок. Но начальнику надо было до конца довести спектакль под названием: "суровый, но справедливый старший товарищ делает строгий выговор младшим товарищам, разъясняя их ошибки и заблуждения, младшие товарищи глубоко переживают случившееся".

Дежурный главный надсмотрщик "конторы глубокого буренья" оказался доволен спектаклем. Будь это "Железный Феликс", всем бы пришлось туго. А чтобы обмануть этого типичного партийного функционера хватило и такого грубого фарса. Это было даже излишним. Для него хватило дежурного славословия в адрес "отца народов", повторяемого через слово, и окрашенной в зеленый цвет пожухлой осенней травы.

Этот толстый и лысый мужчина с лицом ожиревшего орла совершенно не понимал, о чем идет речь. Он просто со стеклянными глазами пытался вслушиваться в непонятный для него разговор. И все больше погружался в сон. Если бы он услышал имена и фамилии, записанные у него в блокнотике и выученные наизусть, то он доложил бы по инстанциям. Но старший сотрудник все время повторял: "Как говорит товарищ Сталин…", "Как учит нас великий Ленин…", "Как завещал нам Феликс Эдмундович…". Что именно говорил, чему учил и как завещал мужчина уже не разбирал. Это совершенно ни к чему. Раз эти юноши поминают такие правильные и проверенные имена, значит, "что все прилично и пристойно". Ленин и Сталин плохому не научат. Этот товарищ вообще было очень мало тем, в чем разбирался. За это его и ценили в конторе.

Дорогого гостя с почетом проводили до личного автомобиля. В багажник насовали подарков и гостинцев. В отчете проверяющего чиновника их отдел выглядел так, что хоть в святцы вписывай.

Разумеется, все осталось по-прежнему. Как всегда, дядя Петя и Александр Викторович, рассказывал детям из "туристического клуба" подробности жизни и смерти некоторых коммунистических великомучеников и великомучениц. Единственно, мальчики и девочки, и в их числе маленький нокке, рано приняли двойную мораль.

Они без особого труда научились изображать великое благоговение, когда их учителя бодро славили то одного, то другого героя. А потом на кухне вспоминать уже совсем другие страницы их жизни.

Петр Сергеевич сумел открыть мальчику много другого. История страны, куда попал ребенок, в рассказах дяди обретало плоть и кровь. Он за сухими официозными строчками учебника начинал видеть судьбы тысяч, миллионов людей. Их страдания, их духовные поиски и порывы, их ошибки и победы. Страшные картины гражданской войны, когда брат убивает брата ради какой-то идеи, леденили кровь в жилах.

Какая должна быть идея, ради которой он поднял бы руку на Эрика, своего братишку?

Мальчишка уже не мог так весело, как раньше, насмешничать. Не мог называть революционный флаг "красной тряпкой". В его душе шла очень напряженная работа.

Не мешать бы ей.

Однажды Тося пристала к мальчику с просьбой подготовить выступление для сбора, посвященному Павлику Морозову. Она хотела, что бы именно Ник выступал – он был самым симпатичным, да и к тому же единственный, кто за такое короткое время выучит большое количество заумного текста, подготовленного Вероникой Леопольдовной.

Мальчишка именно к этому пионеру-герою испытывал стойкое отвращение. Он еще не знал, что отцы бывают разные. Мальчик еще не был знаком с Валькой Шубиным (этот парень, так же как и Ник вынужден был скрывать свое настоящее имя), которого его родной дядя держал пленником на подводной лодке. "Любящий" дядюшка издевался над сыном своего брата, надеясь таким образом привить ребенку любовь и почтение к фюреру. И был очень удивлен, что вместо этого вызвал в душе мальчишки жгучую ненависть, и едва не довел до самоубийства. Дядюшка позже будет оправдываться, это хотел племяннику добра, любя избивал и издевался.

Ник даже не мог представить себе, что он сам смог бы сотворить подобное.

Маленький хельве не считал себя таким уж прекрасным рыцарем без страха и упрека (каким его считали малыши, особенно после случая с собакой). Парнишка слишком многого боялся. То, что для других, более счастливых сверстников, было скрыто за семью печатями, для него было страшной реальностью. Он всегда очень боялся, что под пытками, под угрозой расправы над дядей Петей или Дашей мог выдать врагам какую-нибудь страшную тайну. Боялся, что сболтнет лишнего, и могут пострадать его друзья. Тем более, что теперь даже его настоящая фамилия и то – большой секрет для очень маленькой компании.

Но чтобы вот так – по доброй воле, в здравом уме и твердой памяти пойти и заявить на отца, что он прячет зерно. Прячет, чтобы ему (этому малолетнему дурачку), было зимой что покушать. Ника часто ругал отец, когда он безобразничал.

Карпинус часто выговаривал его дяде Нильсу, что тот ведет себя как ребенок. И не очень уважительно отзывался о его невесте – инфантильной, хотя и очень красивой коммунистке Эмме. Но мальчишке не могло даже в самом страшном зимнем кошмаре присниться, чтобы он своими ногами пришел в гестапо, и заявил бы на папу. Или дядя Нильс написал бы донос на Карпа Карпинуса. Или Алешка выдал бы своего отца, пусть и не родного. Как ни крути, поведение Павлика Морозова никак не укладывалась в понятие подвига. В законах эльфийского тинга это называлось совсем другим словом. И отца, убившего своего сына-предателя, эти законы оправдывали.

Маленький нокке мог еще состроить благообразную мину, когда кто-то там что-то говорит. Но самому с трибуны читать всякую гадость, было выше его сил. Ведь на этот сбор сгонят не только его ровесников и старших ребят, которые с открытыми глазами будут дремать под его бормотанье. Тут же будут и малыши, которые с трепетом будут внимать каждому его слову. Эти наивные и широко раскрытые глазки, так похожие на глаза его младшего братишки, он не мог обмануть.

Мальчик отказывался на отрез, а пионервожатую как будто бы замкнуло. Ник приводил не менее симпатичных на лицо активистов, которые с огромной радостью брались за это выступление. Этим пионерам было страсть как охота помозолить глаза высокому начальству. Но девушка отвергала кандидата за кандидатом. Она решила, во что бы то ни стало добиться своего. Она решила сломить сопротивление, раздавить и растоптать дерзкого новичка. Только так, считали вожатая и завуч, можно привить должное уважение к педагогам. Только так можно добиться беспрекословного подчинения.

– У меня нет времени на всякую ерунду,- спокойно ответил несговорчивый ученик непонятливой учительнице, – И если я скажу на сборе, то, это думаю, Вас выгонят с работы. А могут и отправить на Колыму за казенный счет. Или наградят бесплатной путевкой в Сибирь.

– Ника, да ты меня просто без ножа режешь! На сборе будут присутствовать товарищи из райкома, – вожатая попыталась перекрыть ему выход из класса.

– Ну и пусть себе присутствуют, – уже несколько раздраженно ответил ей мальчик, отодвигая плечом надоедливую девицу, – я же им не запрещаю.

Для беседы вызвали Петра Сергеевича, но Тося и от него ничего не смогла добиться.

"Если не умеете работать с детьми, то это Ваша проблема"- заметил ей мужчина.

– Как я могу привлечь Ника к пионерской работе, если его воспитатель игнорирует мои замечания, – жаловалась она коллегам в учительской. Но директор советовал ей переключить свою активность на другой объект. И не приставать к Нику, у которого и без нее проблем хватает.

– Помните, Антонина Аркадьевна, как в прошлом году умерла ваша мама, и что тогда с вами творилось. А ведь Вы вполне взрослая и самостоятельная женщина, у Вас свои дети, любящий и любимый муж. Ваша жизнь существенно не изменилась. А представьте, что Вам всего одиннадцать лет и предстоит взрослеть одной, в чужой стране, среди чужих и часто враждебно настроенных людей. И прибавьте к этому проблемы со здоровьем! Дайте ему время привыкнуть, не наседайте на ребенка со своими поручениями.

– Рано его из больницы выпустили, – язвительно заметила молодая учительница пожилому директору, – ноги и легкие ему вылечили, а вот про голову забыли!

Директор по-отечески обнял молодую женщину:

– Дорогая Тосенька, я тебя прекрасно понимаю. Этот мальчик не похож на других, хлыстом щелкать и розгами грозить тут бесполезно. Терпение и такт, вот что тебе нужно. Запомни, терпение и такт.

– Интересно рассуждаете, Владислав Арсеньевич! – молодая женщина резко дернулась – Он, видите ли, личность! У него, видите ли, проблемы! Почему я, взрослая женщина должна уступить, почему бы этому вашему Нику не придержать язык? – обиженно дула губки Тося.

– Ну, хотя бы потому, что Вы женщина. Вы старше и мудрее его.

Он призывал девушку наблюдать за ребенком, полюбить его. И тогда, может быть она сумеет найти слова, которые заденут именно Ника, западут именно в его душу. И это не за день, не за два происходит.

– Ты можешь мальчику запретить говорить и делать. Но думать и верить нельзя ни заставить, ни запретить. Любая вера, как и любовь, хороша, когда она свободная, искренняя и бескорыстная. Если под угрозой двойки – это шантаж. А если за пятерочку… Я думаю, вы сами знаете, как это называется! Я не хочу в стенах школы произносить это гадкое слово, – сурово отвечал директор на возражения пионервожатой.

Тося и Вероника Леопольдовна, ее наставница в педагогике, не сочли нужным прислушиваться к советам "старого солдафона". Чем больше женщины давили на мальчишку, тем больше он замыкался в себе, тем злее огрызался на них. Двойки и замечания в дневнике не пугали (Ник знал, что дядя Петя его пороть не будет, во всяком случае, за оценки и замечания в дневнике), но сильно действовали на нервы.

Дошло до того, что Ник перестал ходить на занятия. Директору Владиславу Арсеньевичу хватило терпения уладить конфликт и вернуть ребенка в школу. Но отношения с завучем и пионервожатой были испорчены очень сильно. Причем как у мальчика, так и у директора. Дамы считали, что директор заигрывает с детьми, завоевывает сомнительную популярность за их счет.

Детей из туристического клуба обучали уже более серьезным вещам. Они были все прилежными учениками. В здание, где располагался клуб "Белая сова", "в очаг средневекового мракобесия, головы советских школьников забиваются белогвардейскими бреднями", регулярно наведывались тетушки из партийных комитетов разных уровней – районного, городского, областного. Они обвиняли руководителя клуба в применении антинаучных и антипедагогических методов обучения детей. Да и само название "Белая Сова" – разве подходящее для клуба, где собираются советские школьники?

Искусство выигрывать в азартные игры, развитие "быстроты и ловкости рук", элементарные основы магического знания не входило в школьную программу.

Сравнительный анализ религиозных учений совершенно не нужен юным атеистам. Такие буржуйские затеи, как гипноз, телепатия (советским людям незачем скрывать от других свои мысли) и телекинез вовсе излишняя трата времени и сил. Разве можно давать в руки детям серебряные клинки, в то время, когда страна так нуждается в средствах? Когда колхозный строй победно шествует по стране, зачем нужны дедовские приметы и гадания. Когда радио есть даже в самых глухих деревушках, нет необходимости изучать свойства зеркал и магических кристаллов. Рация куда как надежнее. Зачем советским школьникам уметь устраивать тайники в сумках, рюкзаках. Зачем детям трудящихся иметь понятия об офицерской чести, знать дуэльный кодекс.

Такие знания, конечно, необходимы специальным агентам, но не детям школьного возраста. Когда придет время, соответствующие органы ими займутся – самыми достойными молодыми комсомольцами.

Вся эта мышиная возня мешала работать, дети отвлекались, начинали огрызаться, руководителя таскали "по инстанциям", объяснения и разборки отнимали слишком много времени. Однако, шумные дискуссии, которые комитетские тетушки пытались раздувать с упорством, достойным лучшего применения, через пару дней затухали сами собой.

"Враги народа" или исход "великого инквизитора".

Однажды Даша пришла домой заплаканная, с ней была странно тихая и безучастная Маринка. Оказалась, что папу Марины – ведущего специалиста крупного оборонного завода обвинили в особо крупном хищении. Мама была в больнице, а сестра в Мурманске ничего не знала. Девочка осталась у подруги Даши до возвращения мамы.

Мальчики пытались утешить и ободрить девушку, но при посторонних о несчастии молчали. Петр Сергеевич поднял все свои связи, пытаясь помочь отцу девочки.

Но в школе очень быстро обо всем узнали. Веронику Леопольдовну обязали отреагировать. Та с радостью принялась исполнять поручение, а то неудобно перед другими: ни одного репрессированного учителя, ни одного "члена семьи врага народа", только сын какой-то безобидной поэтессы – ее даже не судили. Просто не печатали. На радостях она организовала общешкольное собрание. Тем более, что Вероника Леопольдовна была классным руководителем пострадавшей девочки.

Объявления о предстоящем мероприятии были развешаны по всей школе.

На повестке дня поставлены вопросы:

1. Достойна ли Марина оставаться в пионерской организации?

2. Может ли обучаться в советской школе дочь вора и взяточника?

Для себя завуч уже все решила. Однако, инициатива Вероники Леопольдовны в учительской не имела оглушительного успеха – ее поддержала только пионервожатая Тося. Да и то, больше по привычке, чем по убеждению. Директор школы был категорически против этого, даже собственноручно сорвал все объявления. Он был очень рассержен.

– Пока я директор, – строго сказал Владислав Арсеньевич,- Пока я здесь все решаю, травить учеников я не позволю! И сотрудников тоже! Никого! Охоты на лис в моей школе не будет!!!

– Между прочим – язвительно заметила Вероника Леопольдовна – школа не ваша, а государственная.

– Все равно. Все равно охоту на лис не разрешу. Виноват или нет отец девочки – это пусть решает суд. И вообще, это не наше с Вами дело. Девочка и так переживает. Не стоит усугублять ситуацию. Вы, Вероника Леопольдовна, кто – прокурор или следователь?

– Я советский педагог,- высокопарно отпарировала дама, – и для меня нет "не моих дел"!

– А раз Вы педагог, да еще и советский, – резко оборвал ее директор, – идите и займитесь своим делом – для разнообразия. У вас пятнадцать минут идет урок, а Вы тут глупостями занимаетесь.

– Но товарищ Голопупенко велел… – попыталась возразить Вероника Леопольдовна.

– Он велел, а я запрещаю! – отставной офицер за отсутствием стола сердито стукнул по дубовым перилам. Звук долго носился по гулким коридорам.

– Но я… – снова открыла рот его собеседница -Всю ответственность беру на себя, – строго ответил директор тоном, не терпящим возражений.

– Но Голопупенко велел в кратчайшие сроки…

– Если вам так дорог этот товарищ, то пригласите его к себе домой в кратчайшие сроки, и занимайтесь там, чем хотите! А в школе не позволю.

– Вы это на что намекаете?

– На то и намекаю, что нечего тут делать постороннему человеку. Тем более отдавать дурацкие распоряжения. Тут школа, а не зоопарк и не привокзальная площадь.

Вероника Леопольдовна провела свое мероприятие. Она дождалась, когда директор школы уедет по делам на несколько дней.

Ради такого представления даже отменили занятия. Были приглашены родители и лица их заменяющие. Петр Сергеевич был еще и наблюдающим от НКВД. Безобразие длилось довольно долго. Председательствовал на этом собрании тот самый товарищ Голопупенко, на которого так уповала Вероника Леопольдовна. Ради этого он даже отложил свой отпуск на один день.

Обычно, после отпуска, Нестор Голопупенко быстро срывался с одного места работы (где уже все украдено и развалено) и отправлялся на поиски очередного хлебного и непыльного места. Сплошные неудачи, которые преследовали несчастного Нестора, его супруга Серафима приписывала проискам врагов и завистников. Но все было гораздо проще. Весь интеллектуальный багаж этого ответственного товарища составляли сведения, полученные им в Высшей Партийной Школе (на занятиях которой этот товарищ не очень-то надрывался). Он был специалистом очень широкого профиля.

Довелось товарищу Голопупенко быть и старшим диспетчером таксопарка, и дворцом культуры заведовать, и пионерским лагерем и лесоповалом. Вот только одно обидно – кроме бравурных лозунгов и трепета перед вышестоящим начальством этот дяденька так ничего и не освоил. И благодаря своему невежеству, помноженному на вороватость и склонности к подобострастной показухе, постоянно оказывался в дурацком положении. Сейчас он служит отечеству как генеральный директор засекреченного завода и по совместительству заведует партийным комитетом в райкоме. Этот отдел призван контролировать, тому ли учат советских школьников их учителя.

Жизнь великого комбинатора Нестора Голопупенко на заводе была легка и приятна.

Из всей своей блистательной карьеры ответственный работник все-таки сделал выводы. Он не мешал специалистам делать свое дело – лишь исправно и в срок подписывал приносимые на подпись документы. И время от времени пробегал по цехам,

"наводя дисциплину" и всем своим видом показывая "я – начальник", чтобы не забыли. Но его неугомонная натура не давала спокойно наслаждаться зарплатой, служебной машиной и "культурными мероприятиями". Ну, любил Нестор быть свадебным генералом на торжественных банкетах и показных судилищах.

Глядишь, так и дожил бы до пенсии, тихонько подворовывая. Но в последнее время ответственный работник с головой увяз в очень опасной афере. Слава богу, удалось все свалить на главного инженера. И можно спокойно наслаждаться мероприятием, специально для него организованным. А потом в отпуск. И бежать…

Дяденька, фигура которого напоминала куб, с длинной стороны полтора метра, вальяжно отдуваясь, расхаживал перед собравшимися детьми и взрослыми, кокетливо поправляя галстук и поглаживая свои жиденькие волосенки. На блиноподобном лице расплылась блаженная улыбка, которая возвещала о том, что его обладатель испытывает "чувство глубокого удовлетворения".

Сначала выступали "общественные обвинители" из младших классов, набранные среди оставшихся овечек. Они громко оттараторили с большим трудом, без понятия, заученные тексты, в которых обвиняли "успешно скрывавшуюся под маской добросовестной пионерки и хорошего товарища преступницу". Отработавшие повинность сияли – хорошие оценки и поддержка завуча им была обеспечена до конца года. Строгую Полину Степановну (которая работала еще в мужской гимназии) можно теперь не боятся. Вон она в сторонке стоит с другими учителями и укоризненно качает головой. И музыкантшу Эльзу Францевну можно теперь доводить до белого каленья, исподтишка выпевая гадости на мотив пионерских песен. Счастливчики снисходительно поглядывали на тех, кому роль не досталась или "вшивых интеллигентов", которые отказались участвовать. Уж им-то поблажек на экзаменах не будет. И на бесплатные путевки в санаторий пусть даже и не надеются.

Высказывались одноклассники, которые также не отступали от текста, написанного строгой учительницей. Ник несколько раз порывался высказать свои мысли по подводу происходящего, но дядя Петя его удерживал. Одна только Даша заступалась за подругу:

– Что же мы делаем, ребята! Ладно, эти малявки твердят то, что им велели. Они еще маленькие и не понимают. Мы же с ней семь лет учились с ней бок о бок. И все заискивали перед родителями, чтобы попасть на день рождения. А почему никто из вас тогда не отказывался от ворованного угощения. У нашей одноклассницы в семье несчастье, а мы тут сидим и злорадствуем. Пальцами на нее показываем. Хороши товарищи, пионеры!!!

– Дарья, тебе слова не давали, – грубо оборвала ее одна из мамаш, но ее выступление от других не отличалось.

– Да что вы мне все рот затыкаете! Вы все талдычите одно и тоже! Слушать противно! – огрызнулась девочка.

– А ты бы красавица посидела, да и послушала, что умные-то люди говорят! – сказала обладательница лица, которое больше напоминало физиономию питекантропа.

– Даша, как ты смеешь так говорить о нашем классе! Мы три года подряд удерживаем первое место в городском смотре конкурсе пионерской песни за массовость. Мы завоевали звание лучшего пионерского отряда по области! – торжественно вещала чрезмерно упитанная девица с глазами бройлерной курицы и, видимо, с таким же интеллектом. Девочка явно не понимала, что происходит, а просто среагировала на условный рефлекс.

Петр Сергеевич резко осадил ее:

– Если нечего сказать, то молчи, за умную сойдешь!

Девица недоуменно покрутила головой и села на свое место, под смех окружающих.

Вероника Леопольдовна заметила высокого кучерявого мальчишку лет пятнадцати, который тайком играл со своим отцом в шахматы. Она хотела поднять и пристыдить обоих, но время поджимало. Главный обвинитель мысленно махнула на них рукой. Не до того – товарищ Голопупенко просил уложиться до двенадцати часов, а препирательство с интеллигентами грозило затянуться на час другой.

Потом слово взяла сама Вероника Леопольдовна. "Товарищ главный обвинитель" подытожила все вышесказанное относительно Марины и ее отца, определив место девочки в колонии для трудновоспитуемых подростков. Покончив с "преступным семейством", завуч перешла к "пособникам" – Нику и Даше, которые целых две недели скрывали от своих товарищей факт ареста.

Петр Сергеевич беспокойно поглядывал в окно, и удовлетворенно улыбнулся, увидев ребят в штатском, которые заняли заранее оговоренные позиции. Он вышел на несколько минут покурить. И быстро вернулся на свое место. У Нестора Голопупенко в голове шевельнулись нехорошие мысли. Но тут же успокоились, убаюканные патетической речью Вероники Леопольдовны. Петр Сергеевич стал ждать условленного часа. Осталось не так уже долго. Тем временем собрание, больше похожее на средневековое судилище, подошло к своей кульминации.

Учительница представила присутствующим плод своих "научных изысканий", посвященных эльфам и никсам – жестоким обманщикам, которые очаровывают доверчивых девиц: "Что мы и видим на примере Ника. Такой тихий, скромный и послушный мальчик – а себе на уме. Никогда не знаешь, что он выкинет. И Даша, которая по глупости идет одна против коллектива". Дашу завуч определила в колонию к Маринке, а Ника – в лагерь на вечное поселение ("где такому мальчику самое место"), а еще лучше расстрелять.

Решили дать слово обвиняемым.

Страшно повзрослевшая Маринка ничего не говорила, только тихонько плакала. В зале раздавались реплики: "Так ей и надо, проклятой буржуйке!", "Чует кошка, чье мясо съела!". Даша молчала и упорно не желала отказываться от подруги.

Ник встал, все его существо выдавало презрение к происходящему. Конечно, подирать слова ему помогал Петр Сергеевич, но чувства, которые ими выражались, были самыми искренними.

– Нас тут обвинили во всех смертных грехах. А сами – ангелочки, только крылышек не хватает. Особенно Вероника Леопольдовна, "ходячая правильность", "зерцало женских и христианских добродетелей". Кого мы обманывали? Где здесь товарищи Марины? Конечно, как пирожные с тортами есть – так товарищей полон двор. А как беда в дом – так знать не хотим, рядом не стояли! Пионеры!!! Если бы Маринка сама попалась на воровстве, тогда было бы что обсуждать. Было хотя бы о чем разглагольствовать.

Даже если ее отец на самом деле вор, дочь в этом не виновата. А вы, Даздраперма Пегоровна, не боитесь (это самая активная мамочка из группы обвинения, произнося имя и отчества которой мальчик смущался – ему слышался неприличный намек – на самом деле это имя расшифровывалось более чем невинно "Да здравствует Первое мая!", а имя ее отца "Первая годовщина революции"), что завтра заберут Вас или Вашего мужа, и Ваша дочь будет стоять здесь? Вы уверены, что она от Вас не откажется?

Вы готовы растоптать любого, кто хоть чем-то отличается от вас! Чем же вы тогда лучше фашистов? Эх, вы люди!!! Я все сказал.

В зале кто-то шептал: "Во как шпарит! Как по написанному! Сразу видно, что папаша писатель". "Порода! – шепотом отвечал ему сосед, – где уж нам, с грязным пузом!". Эти случайно подслушанные пионервожатой сведения по большому секрету распространились, как в большой деревне.

– Что ты можешь знать о фашизме, щенок! – раздраженно заявила Вероника Леопольдовна, – твое место на лесоповале!

– Уж явно побольше Вашего, – ответил за мальчика Петр Сергеевич.

Вероника Леопольдовна явно не ожидала такого поворота. С ней случился припадок красноречия. Она перечисляла свои заслуги перед родиной на ниве просвещения, заслуги своих учеников, трясла своим истинным "пролетарским происхождением". И проходилась по троице, которая, "отвращает учеников вверенной ей школы от истинной веры в победу мировой революции".

Когда "фонтан красноречия" воинствующей поборницы советской педагогики иссяк, слово взял директор. Он успел вернуться и с интересом наблюдал за происходящим.

– Да, много интересного я узнал сегодня. Вероника Леопольдовна! Почему вы сорвали уроки? Внеклассную работу надо вести после, можно до, а не вместо учебы.

Значит, хозяева за дверь – лакеи гуляют! Самое трудное в жизни – это всегда и везде оставаться человеком, особенно, когда это не выгодно, когда за это пятерочку не поставят, грамоту не выдадут. Нечего обижаться, когда "бездушный эльф" (как тут выразилась уважаемая Вероника Леопольдовна) оказался добрее и человечнее своих же одноклассников. Я был о вас, да и о себе лучшего мнения.

Я то, по простоте душевной, думал, что директор школы Владислав Арсеньевич.

Оказывается, его зовут Нестор Гегемонович! Он тут у нас все решает и всем распоряжается, – насмешливо произнес директор.

– Что Вы себе позволяете! – разгневано басил "ответственный товарищ", вытаращив свои обесцвеченные жиром глаза, – Да Вы хотя бы представляете, с кем разговариваете?

– Вон из школы! – ответил ему Владислав Арсеньевич – И чтобы духу Вашего здесь не было. И уже обращаясь к собравшимся, строго и спокойно сказал:

– Делу время – потехе час. Хотя какая уж тут потеха. Пора заканчивать это безобразие. Завтра учимся по расписанию.

Народ разочарованно стал расходиться, подшептывая: "Вот он – главная контра", "развел диссидентов", "Да он с ними за одно!" – А что делать с этими тремя? – спросила Тося.

Народ перестал суетиться, и все замерли, в ожидании нового зрелища.

– С ними ничего, – ответил ей директор школы, – "С этими тремя" все в порядке.

Мне надо решить, что с Вами делать. Я все время удивляюсь, куда смотрела приемная комиссия педагогического института. Вас после всего, что я только что видел и слышал к детям на пушечный выстрел допускать нельзя. Вам выпала возможность общаться с ребенком из другого мира. Хорошо же Вы ему наш мир представили, ничего не скажешь!

И вообще, устраивать подобные судилища – стыд и срам! Мы на эту тему с Вами уже говорили. И не раз. Мое мнение Вам хорошо известно! Вы должны воспитывать в детях уважение к советской власти, доверие к ней. А вы эту самую власть так скомпрометировали, как самый злейший враг, самый агрессивный злопыхатель не при всем желании не опозорит.

Вы здесь не просто тетушка-гувернантка, которая обучает читать и писать. Вы для детей – полномочный представитель своей страны. Вы – советская власть в этой школе, вы – закон и порядок в своем классе. И ведете себя, как зарвавшийся инквизитор. Вы унижаете себя как человека, как педагога, унижаете детей, своих коллег, родителей, которых вы оторвали от работы и заставили слушать весь этот бред. И все для того, чтобы выслужится перед ничтожеством, которое даже не сможет оценить этого по достоинству. Просто у него на это ума не хватит. Вам не стыдно? Перед собой разве не совестно?

Как Вы завтра отроете дверь класса? И с чем вы после всего этого пойдете к детям?

Как будете смотреть им в глаза? Как будете говорить с ними о верности и порядочности? Как сможете читать стихи о советской родине? Завтра Вас вместе с Вероникой Леопольдовной жду у себя к восьми часам.

Не успел Владислав Арсеньевич договорить, как дверь открылась, и в нее вошел отец Марины. С ним вошел человек в форме, который прилюдно зачитал решение суда, и "чисто сердечное признание" настоящего казнокрада. Петр Сергеевич и его друзья не зря постарались. Это они нашли виновника всех страданий Марининой семьи, и заставили его начертать сей судьбоносный документ.

Нестор Гегемонович Голопупенко с ужасом смотрел на вошедших людей в форме. Он был уверен, что заместитель директора по производству, чье дело он так умело сфабриковал, уже путешествует по бесплатной путевке на Колыму. Лоснящееся от пота жирное лицо резко побледнело, мужчина сразу погас, осунулся. Фигура потеряла царственную осанку. Увидев приближающегося милиционера с наручниками, бывший генеральный директор издал нечеловеческий крик. Расталкивая "загнивающих интеллигентов" и "сознательных трудящихся", с перекошенной от ужаса физиономией понес свою огромную тушу к запасному выходу. При этом явил неестественное для его габаритов проворство. Еще миг и вот он – спасительный выход. Страна необъятная, он скроется, закопается в каком-нибудь Новозахудыринске. Но тут на его пути сильный мужчина, который сбил его с ног, надел наручники.

– Это незаконно! Вы все ответите за это! Я буду жаловаться! – кричал проворовавшийся жулик, которого Петр Сергеевич почти, что волоком тащил к машине.

– Я вам покажу! Вы у меня еще попляшете!!! – кричал арестант из-за решетки.

Действия оперативников были встречены бурными аплодисментами. Вероника Леопольдовна покрылась пятнами и быстро закрылась в своем кабинете.

Присутствующие провожали ее громким смехом. Даздраперма Пегоровна, просветлев лицом от счастья, прибежала поздравить освобожденного, но он не подал ей руки.

Маринка страшно побледнела, и стала тихонечко сползать по стене. Всё происходящее девочка видела, как в замедленной съемке. Вот счастливый отец решительным шагом направился к дочери. Вот он благодарит дядю Петю и его друзей.

Маринка хотела побежать, и повиснуть на папе, зацеловать его. Но сил уже не было совсем. Слишком много потрясений за один день. Ник был около нее быстрее всех.

Николай Иванович опять недоволен.

Мальчишка обнял ее, что-то прошептал, и они скрылись за каким-то сверкающим куполом, всех прижало к стене. Благо Петр Сергеевич сумел выгнать любопытных из комнаты. Через несколько минут сфера распалась. Маринка спала. На лице ее проступил обычный румянец. А Ник выглядел гораздо хуже: бледный, как побеленная стена, задыхающийся, весь покрыт липким потом, руки тряслись. Он с трудом добрался до стульчика, и попытался взять чашку с чаем. Маринка с отцом поехали встречать с поезда сестру. Владислав Арсеньевич прикоснулся к мальчику и тот мгновенно заснул. Директор попросил не трогать мальчика, пока он сам не проснется. Иначе ему будет очень плохо.

Но его разбудили и вместе с Дашей отвезли домой на такси. Дома Ник совсем свалился. Дядя с племянницей промучились всю ночь. Утром отвезли мальчика в больницу. Николай Иванович снова занялся им, но попросил выяснить подробности.

Он был очень недоволен:

– Мозг – это, что игрушка, захотели – разобрали, захотели – собрали? Что вы такое с ним делаете? Еще немного и он умрет или останется инвалидом. Нельзя так издеваться над детьми. Вам же сказано – не трогать его, пока сам не проснется.

Какого черта вы его теребили? Ну и что с того, что на полу в классе.

Петр Сергеевич позвонил Александру Викторовичу, и рассказал, что случилось. Тот успокоил, что мальчик просто истратил слишком много сил, вытаскивая подружку с того света. Маринку тоже положили на обследование, но ничего не нашли и отпустили девочку с миром. Ник быстро отошел и стал заниматься в своем "туристическом клубе", в школу он так и не вернулся. Ушли оттуда и Марина с Дашей. Петр Сергеевич перевел детей в другую школу. А на лето они поехали в деревню.

Владислав Арсеньевич исчез, а Вероника Леопольдовна пытается вернуться.

После грандиозного провала мероприятия Вероника Леопольдовна утром стояла у кабинета директора вместе со старшей пионервожатой Тосей. Они переругивались между собой.

Завуч обвиняла пионервожатую в некомпетентности, в лени и нарушениях трудовой дисциплины. Пионервожатая, в свою очередь, обвинила завуча в регулярном воровстве продуктов из школьной столовой. Они переругивались довольно громко, перешли на личности. Две мамочки из родительского комитета, с интересом наблюдали их перебранку, но учительницы не обращали на это никакого внимания.

Наконец-то их пригласили к директору.

Владислав Арсеньевич позволил им уйти "по собственному желанию", пожалев обеих женщин. Сначала он думал выгнать их по статье – с волчьим билетом. Но пожалел их детей – они ни в чем не виноваты.

Вероника Леопольдовна кричала, что так этого не оставит. Завучем стала учительница математики Тамара Михеевна. Ее пришлось долго уговаривать – она жила одна, в деньгах особенно не нуждалась и очень не хотела взваливать на себя дополнительную работу.

Вскоре после описанных событий директор сошелся с мамой одного ученика – поэтессой, которую никто и нигде не хотел печатать. Они поженились и втроем уехали из города. Поговаривали, что Владислав Арсеньевич приглашен руководить школой для необычных детей в каком-то далеком городе. Но где находится этот город, и как туда попасть никто не знал.

Исчез он вовремя. Вероника Леопольдовна, сразу как уволилась, начала компанию по смещению директора школы. Женщина сначала пыталась собрать подписи коллег под бумагой, где бывшая завуч живописала "деяния буржуйского прихвостня и старорежимного пережитка", "тиранию и беспредел, с которым на протяжении многих лет она самоотверженно и безуспешно боролась". Заканчивалась петиция тем, что коллектив просит восстановить "несправедливо уволенную" Веронику Леопольдовну Пастушенко в прежней должности. Но никто ее не поддержал. Этот самый коллектив целый месяц праздновал уход "великого инквизитора". Теперь, когда она не имела над ними власти, учителя просто не обращали внимания на бывшую начальницу. Они могли это себе позволить. Но на этом женщина не успокоилась.

Она писала и ходила в милицию, в КГБ, в НКВД. Ей очень мешал отчет Петра Сергеевича о недавнем собрании, где она предстает недалекой, агрессивной и при этом профессионально непригодной. Но вода камень точит. Но как только Вероника Леопольдовна добилась расследования, бывший директор исчез из города, прихватив с собой опальную поэтессу и ее сына. Тогда бывшая завуч попыталась занять опустевшее место. Однако, директором школы назначен был товарищ Владислава Арсеньевича, тоже бывший офицер. Это стало для уволенной учительницы ударом. Но, справившись с потрясением, она кое-как устроилась преподавать свой предмет в одном из городских ПТУ. И до конца жизни ненавидела Владислава Арсеньевича.

Тося же очень быстро перешла на работу в другую школу. Ее дела на новом месте пошли гораздо лучше без постоянного понукания и унижения ее достоинства. И дети ее полюбили и никогда не подводили. Тут она сумела оценить советы бывшего своего директора. В новой школе Антонина Аркадьевна была на хорошем счету. И директор новой школы не мог понять, как это Владислав Арсеньевич мог отпустить такого прекрасного работника.

Глава 5. Как дети из "туристического клуба" отправились на свое первое задание.

Лето дети провели в деревне у Семена Малины и его жены Евдокии. Их старый дом опять наполнился детскими голосами. Для питания детей выделялись такие продукты, которых старики и не видели. Кроме того, их освободили от поборов. Но и без этого они были рады, потому что очень соскучились по Нику и Дашеньке. Они ходили по лесу и по болоту, учились добывать пищу в любом месте, быть незаметными.

Вечерами дедушка с удовольствием предавался воспоминаниям о своей молодости, в частности, как он с отцом летал на корабле через Карпаты, как сопровождал ученых в опасных экспедициях. Дети и взрослые заворожено слушали его рассказы.

Девочки пытались приворожить к Люське председателя колхоза, но вместо него приворожили огромного колхозного быка Везувия. Видно что-то напутали в заклинании. Этот бык ходил за своей возлюбленной как привязанный, глядел на нее влюбленными глазами, нежно мычал, и поднимал на рога любое существо мужского пола. Когда этот роман перестал быть забавным, бык был отправлен на мясо, а сама Люська вышла замуж за военного летчика.

Этим летом началась война, перемоловшая миллионы под гусеницами танков, убитых и умерших от ран, уморенных голодом, кого-то сгноившая в лагерях. Детям тех лет пришлось взрослеть быстро. Они вместо ушедших на фронт родителей, старших братьев и сестер работали у станков, в поле и на ферме, выполняли неквалифицированную работу в больницах и госпиталях.

Было первое задание и у "туристического клуба". Они должны были открыть переход и из заданного участка Белоруссии вывести раненых и беженцев.

Дети были очень возбуждены – им впервые доверили настоящее серьезное дело, пришлось их успокаивать. Настроение взрослых участников не было таким приподнятым. Они сделали, все от них зависящее, чтобы не брать мальчишек и Настю на это задание. Но разве можно что-нибудь объяснить тому, кто не хочет ничего слушать. Слава богу, удалось оставить дома Маринку. Последние наставления Александра Викторовича, и отряд во главе с Петром Сергеевичем исчез с берегов реки, на которой стояла поморская деревня.

На лесной поляне их никто не ждал. Сначала, Петр Сергеевич думал, что Ник ошибся и вышел раньше намеченного срока. Но нет. Все сделано правильно. Все спрятались и стали ждать.

На поляне появились люди, наряженные под партизан. Но одежда была слишком чистая, лица тщательно выбриты, выражение лица сытое. Таких партизан в лесу не бывает.

Их предводитель показался Нику подозрительно знакомым.

– Кончай того рыжего, – сказал предводителю интеллигентного вида господинчик.- Провел он тебя как младенца со своим "нокке". Скоро сорок лет, а он все в сказки верит. Это все наглая ложь – от первого до последнего слова.

– Я бы тоже не верил. Ни за что бы, ни верил! – высокопарно заметил ему предводитель, – мне совсем чуть-чуть оставалось до Берлина, я лично каленым железом выжег их дьявольское гнездо. Кто же знал, что мои парни упустят одного единственного мальчишку. И вот вместо того, чтобы наслаждаться пивом и девушками в Берлине, я гоняю партизан по этим вонючим болотам. Своими руками бы задушил этих щелкоперов борзописучих, которые своими грязными ручонками перечеркнули всю мою жизнь.

– Нечего скулить – сам виноват! Действовал бы по инструкции, был бы в Берлине, пил бы пиво в компании прелестных белокурых фей. Свернул бы шею маленькому нокке, как положено, сейчас бы мы говорили о цветах.

Петр Сергеевич увел детей вглубь леса, а сам пошел на разведку. Он строго приказал Нику и Алешке ни за что не подходить близко к людям и не покидать их временного убежища. Мальчишки вместе с Настей нашли большую раскидистую иву, из крепких веток скатали подобие пола, затем сделали навес и стены. Получилось очень уютный домик, которого не видно ни сверху, ни снизу, ни с боков. И еще с домика очень хорошо все видно. Можно было прожить несколько дней. Мальчишки охотились, Настя собирала ягоды. Они не голодали. Благо лето, еды навалом.

Пока ребятишки обустраивалась, их Петр узнал много нового. Оказывается, накануне была очень дерзая партизанская вылазка. И во время облавы фашистам удалось захватить несколько парней, один из которых и проговорился про то, кого они ждут.

Правда, после того, как отряд СС понапрасну торчал на лесной поляне несколько суток, коменданта опять подняли на смех. Время шло, заветный час приближался.

Тем временем в комендатуре придумывали новые "забавы". Но все они казались "господам офицерам" не эффективными. Тогда было решено сжечь "бесовскую деревню". Жители узнали об этом и стали потихоньку собираться на поляне. Желающих идти набралось около двухсот.

Однажды, Ник и Алеша преследовали очень аппетитную дикую свинью. Саша и Настя остались в укрытии – отсыпаться после ночного караула. Ник прислушался и внезапно потерял интерес к охоте. Среди деревьев он услышал разговор. Язык был знакомым – это был явно поздний синдарин – один из диалектов эльфийского языка, который представляет собой "гремучую смесь" германских, кельтских, скандинавских, славянских слов и выражений. Ник поздоровался и попросил разрешения подойти.

После все они перезнакомились.

Оказалось, что это геологи, которые застряли на планете по собственной глупости.

Их транспорт, вместе с другими самолетами, разбомбило в первый день войны.

Теперь они не могут ни покинуть этот мир, ни связаться со своей базой. От отчаяния они стали помогать партизанам, потому что "новый порядок" им тоже не понравился. И довольно успешно. Двое погибли. Петр Сергеевич геологам предложил идти с ними.

Вечером все собрались на окраине деревни и отправились в путь. Они шли пешком по каким-то мелким ручейкам и речушкам. Внезапно, маленький нокке останавливался и прислушивался к чему-то недоступному. Затем внезапно менял направление. Внезапно колонна остановилось. Ник запел. Звуки сначала тихие и неуверенные, становились громче и сильнее. Присоединился Алешка, затем Настя с Сашкой. К ним присоединились "геологи". Поднялся ветер. Люди смотрели как завороженные. Вихрь на берегу ручья разросся до небес и перекинулся на другую сторону. И что-то произошло: исчезли вековые сосны по берегам реки, не стало воды. Так бывает, если холст на картине прожечь свечкой. Проход разросся до максимальной величины и остановился.

– Можете идти, – сказал Ник, устало прислонившись к огромной сосне. Открыть переход оказалось тяжелее, чем на тренировках. Люди сначала медлили – неизвестность пугала. Но неминуемая смерть была страшнее. В это время карательный отряд СС гонялся за призраками совсем в другой стороне (потрудились Саша и Настя). Вскоре снаружи остались только Петр Сергеевич и Ник, который все еще тяжело и шумно дышал.

Вдруг нехороший шум нарушил привычное сочетание звуков. Ломясь сквозь кусты, как медведь, к ним бежал офицер, который командовал расправой над семьей Ника, еще там, дома. Лицо его сияло от неожиданной радости:

– Готовься к смерти, маленький нокке! – весело улыбаясь, говорил старый знакомый, – я долго ждал этого момента. Из-за тебя, щенок, я гнию в этой богом забытой дыре. Скоро ты обнимешь своего папочку-правдолюбца, и свою мамашу-недотрогу!

Наконец-то я поквитаюсь с тобой за все!!!

– Да пошел ты!!! – у бедного мальчишки не было сил, даже как следует испугаться.

Он просто стоял и смотрел, как озверевший дядька несся к нему, как он наставлял пистолет. Два выстрела грянули одновременно. Ник слабо вскрикнул и пошатнулся.

Коридор завибрировал, женщины взвизгнули, дети заверещали. Выстрелив второй раз, Петр вместе с обвисшим мальчиком скрылся в проходе. Миг спустя все исчезло.

Подоспевшие эсэсовцы нашли только простреленное тело своего командира, множество оборвавшихся следов. И все…

То, где оказались люди, совсем не похоже на окрестности поморской деревни.

Вокруг не был ни солнца, ни звезд, ни чего не было. Казалось, что и времени тоже нет, только слабое серебристое мерцание отовсюду. Ник очнулся. Рана оказалась неопасной, только очень болезненной. Алешка вместе с одним из соотечественников Ника сняли боль. Потом взрослый оттолкнул Алешку, ("это слишком опасно") и начал что-то делать. Через некоторое время ранка на ноге затянулась, и Ник заснул.

Через некоторое время он проснулся. Голова кружилась, подташнивало и отчаянно хотелось пить. Алешка молча протянул ему свою фляжку. Время было на исходе, но проводник плохо выглядел, и долго не мог сосредоточиться. "Ника, соберись, – услышал мальчик незнакомый женский голос,- сейчас все зависит только от тебя". И он резко выпрямился, взгляд снова стал отрешенным. Он запел, песня постепенно набирала силу. Присоединился Алешка, за ним близнецы. Когда они выдохлись, мелодию поддержали взрослые. Наконец открылся проход, и ветерок донес знакомее запахи.

Перед самым открытием перехода исчезли геологи. Старший геолог уговаривал Ника уйти с ними. Пожилой мужчина схватил ребенка за руку, чтобы не раскидало во время перехода. Он считал своим долгом вытащить парнишку, который оказался совсем один, на планете, охваченной огнем мировой войны.

Мальчик долго колебался. С одной стороны, только согласись – и он увидит братишку, сестру. На том берегу – спокойная жизнь в безопасности, там не нужно скрывать свою фамилию, притворятся таким, как все, постоянно оглядываться. Там он не будет болеть. Никогда. Там Ник сможет сам определять свою жизнь. Кроме того, там – родина его народа.

С другой стороны, перед внутренним зрением пронеслись ужасные видения. Что будет, если агент "нокке" уйдет со своими. Вот повели на расстрел дедушку Семена и бабушку Евдокию, под причитание деревни и торжествующие взгляды Евлампии и Аграфены. Каждое слово стихотворения, которое где-то вычитал Александр Викторович, страшно отдавалось в сознании:

Соседи на Петровну написали,

Что отзывалась худо о властях.

Сначала в поле, где снопы вязали,

Потом у сватьи, выпивши в гостях. …

В какую даль упрятали старуху?

В какую глушь угнали из глуши?

И вот, друзья, для размышления тема:

Жесток тиран. Безжалостна система.

Но и соседи тоже хороши!

Вот маленькая Иришка, бежит вслед за санями, которые увезли маму. Вот грянул выстрел, негромко вскрикнула Нюрка, и напрасно малышка плачет и жалуется. Не слышит ее мама. Вот пышные похороны Петра Сергеевича. Вот Дашенька в детском доме. Вот Маринка с мамой и маленькой племянницей едут в теплушке. А папы у Маринки больше нет. И сестры с мужем тоже нет. Вот уже расстреливают специальный отдел. Вот ведут на расправу их родных и друзей. И все из-за него, из-за Ника.

Такой ценой будет оплачен его уход.

Мальчишка не был героем. Он очень хотел в свой мир. Туда, где волшебство так же обычно, как восход солнца. Но маленький хельве не мог заплатить такую цену, не мог предать своих друзей. Не мог и все тут! Мальчишка с большим трудом высвободил руку. Взрослый что-то ему кричал, но тот уже не разбирал слов. И мысли путались. Ник прилагал титанические усилия, чтобы остаться с друзьями. Он судорожно вцепился в руку Алешки.

Голос взрослого эльфа все дальше, дальше. Между ними возникла стена – слов не слышно, очертания лиц уже расплываются. Вот уже путь в волшебную страну закрылся.

Ник остался. И на глаза навернулись слезы. Ему опять хотелось к сестре и брату.

И он уж точно не попадет на загадочный Авалон, где сам воздух пропитан магией.

Сердце отозвалось какой-то режущей болью. И дышать стало очень трудно.

Все вышли. После всех Петр Сергеевич и Алешка вывели Ника, который вымотался совершенно. На берегу разорялась Евдокия – "перепилиха".

– Ты молодец,- сказал Алешка, – без тебя бы мы все пропали.

Ник хотел возразить, что они все молодцы, что один он ничего не смог. Но тут горизонт покачнулся, все сильнее жгло за грудиной, и мир погрузился во тьму.

Глава 6. Как Ник отходил от своего приключения, и что он пропустил.

Ник очнулся совсем в другом месте. Были знакомые запахи, звуки. Самочувствие было так себе: сил не было, голова кружилось. Он услышал, как Николай Иванович распекал какого-то чиновника, который был недоволен тем, что "этот щенок неизвестной породы все больным притворяется, а дело-то стоит".

– Вас нужно лишить диплома, шарлатан,- разорялся чинуша, – я уже запланировал через неделю новую экспедицию! А ваш нокке умирающим прикидывается, от работы увиливает.

– Как запланировали, так и отмените, – спокойно ответил ему доктор, показывая собеседнику кардиограммы Ника, – мальчика только что вытащили с того света на этот. Ему даже дышать больно.

– А мне плевать на капризы этого сосунка. Если он случайно умрет, то одним нечистым эльфом станет меньше. Через неделю мальчишка должен быть как новенький, или ты, клистирная трубка, меня узнаешь. И не суй мне свои бумажки – все равно ничего в них не понимаю. Я знаю, у детей инфаркта не бывает.

– Делайте, что угодно, но разрушенные клетки от крика не оживут, разорванные сосуды не восстановятся. Даже на то, чтобы сформировался хороший рубец на сердце, требуется время. И не Вам мне указывать, как лечить детей. Это Ваша вина, что мальчик надорвался. Да и другие дети тоже пострадали. Это Вы, со своими "наполеоновскими планами" их чуть не погубили. И только посмей пикнуть, все художества твои всплывут. В твоих интересах прижать хвост и помалкивать. Молись, чтобы с детьми ничего больше не случилось. Не надейся надолго пережить первого умершего ребенка.

Я тебя Алешкиному отцу отдам – он тебя быстро обратит в истинную веру.

Алешка тоже вернулся еле живой. Мальчик всю ночь мучился кошмарами, а утром не мог поднять голову от подушки. Его отец пообещал доставить порцию острых ощущений тому, кто так обошелся с их сыном. Мальчишка до сих пор обессилено лежит в своей комнате и горстями глотает таблетки, не в силах даже выйти на улицу. А по утрам к ним приходит знакомая медсестра и дома пахнет лекарствами.

Николай Иванович разрешил лечиться дома. Алешка рвался к другу, но мама не пускала. Она вообще боялась расстаться с сыном дольше, чем на час.

Что было дальше, Ник не слышал, потому что заснул. Он очень устал.

Чинуша ушел, хлопнув дверью. Идя по коридору, он грозился всеми карами, обещал пожаловаться товарищу Сталину, сгноить всех в ГУЛАГе и прочее. Но не успел.

Вечером он умер от сердечного приступа на роскошной даче в Борвихе. Жена, сыновья и дочь, прислуга Глаша не спешили на крик корчащегося от боли пожилого мужчины. Никто из тех, ради кого он всю жизнь обманывал, воровал, заискивал перед "сильными мира сего". Никто не спешил остановить уходящую жизнь, облегчить его последнее минуты. Они еще при живом отце и муже делили нажитое им богатство.

Могущественный чиновник, скопивший все это, умирал как последний бродяга в тоскливом и горьком одиночестве – покинутый семьей, брошенный друзьями. Да и были ли у него друзья? "Скорую" вызвали соседи. Скорая помощь пришла слишком поздно.

На похоронах родственники разругались из-за наследства и потом не один десяток лет судились между собой. Каждый доказывал, что именно он был ближе и роднее покойному, что именно он имеет право на большую долю наследства. Их потомки до сих пор судятся, обогащая очередное поколение адвокатов.

Когда Ник проснулся во второй раз, он услышал, как два знакомых голоса спорили.

Один говорил, про равновесие, которое было нарушено. И это очень плохо. Но другой голос что-то тихо возражал ему. Но оба согласились, что открыть портал для двухсот человек слишком трудно даже для взрослого.

Ник открыл глаза и увидел Александра Викторовича.

– Дядя Саша, а где все? Меня скоро отпустят? Мне так здесь надоело. Опять эти уколы, не могу больше!

– Придется потерпеть, – ответил ему руководитель, – Ты все сделал правильно, малыш. Только, Ника, ты не бережешь силы и слишком выкладываешься в начале. Ты был ранен. Мы же говорили, что за такие дела нельзя браться чуть уставшим, чуть приболевшим. Силы, которые ты вызвал, могли запросто раздавить тебя. Хорошо, что помогли твои друзья из леса.

– А что мне оставалось. Мы бы все погибли. А где те, из леса? Они живы?- Ник попытался приподняться.

– Конечно, живы, малыш, – улыбнулся Александр и погладил его по голове, – и, скорее всего, дома!

– Алешка… – начал было Ник, и устало откинулся на подушку.

– Он в порядке, малыш. Все наши живы, – успокоил его дядя Саша.

– Это… так… здорово, что все живы.

Ник закрыл глаза – беседа утомила его. Через несколько минут, он уже крепко спал без сновидений.

Постепенно мальчишка узнал место, где находится. Это была до боли до ужаса знакомая больница. Но теперь это был военный госпиталь. Было очень много раненых, контуженых и просто тяжелых больных. Их было так много, что даже коридоры были заполнены. И появилось много новых работников.

Как майор Исаев и Николай Иванович сорвали сенсацию.

Как только мальчика в бессознательном состоянии привезли в больницу, сразу поползли слухи. Что он здесь делает, если буквально в нескольких метрах находиться прекрасная детская больница. Кое-что рассказала о нем тетя Аня – не со зла, а по доброте и простоте душевной. Ее дополнила медсестра Люба, которая казалось, работает со дня основания больницы и все про всех знает. Эта тетка так все переврала, что бедная Анна уже пожалела о том, что не сдержала язык. Круги уже шли по воде.

Молоденькие санитарки, которые еще не выросли из детских игр, прошмыгивали в палату "посмотреть на маленького эльфа". Они надеялись увидеть крошечное создание с крылышками. Но Ник не соответствовал их представлением. "Брехня все это",- дружно решили разочарованные девочки, и больше никогда не возвращались к этой теме.

Каждый день рождались и умирали легенды – одна фантастичнее другой. Каждый день больницу осаждали толпы любопытных. В основном это были экзальтированные дамы и девицы, которым не приходилось в поте лица добывать кусок хлеба – женам и дочерям ответственных работников хлеб, масло и другие продукты приносили на дом.

Но почему-то сотрудники больницы не спешили перед ними расшаркиваться. Эти дамы мешали работать всем – от главного врача до санитарки, их скандалы и истерики беспокоили тяжелых пациентов. Всех жаждущих истины направляли к Николаю Ивановичу, который стал заведующим отделением. Но тот был то на операции, то на совещании, то проводил обход, то занимался со студентами.

Счастливицам, которым удавалось попасть к неуловимому заведующему, также не удавалось узнать ничего нового. И еще доктор читал им длинную нотацию, смысл которой был в следующем – надо заниматься делом, а не изводить своими дурными фантазиями врачей и медсестер, измученных тяжелой работой. Из кабинета женщины уходили как оплеванные, но желающих узнать правду не становилось меньше.

Однако правду все-таки узнали. Раньше всех правду о мальчишке вычислил один разведчик, который лечился здесь от сердечного приступа. Он внимательно наблюдал за ребенком, прислушивался к его бессознательным выкрикам. Офицер сопоставил слухи с имеющимися сведениями. Вскоре Максим Исаев знал о мальчике почти все. И он решил, что ребенка надо оградить от нехорошей шумихи. Другие пациенты госпиталя – солдаты и офицеры, согласились с этим.

Кроме того, в толпе праздно шатающихся бездельниц могли затесаться действительно опасные личности. В городе видели известную в определенных кругах даму. Она специализировалась на убийствах в больнице, которые выглядели как трагическая случайность. С помощью военных врачам, наконец, удалось навести порядок. Они начали обучать всех шатающихся без дела "любить Родину – мать Вашу!". Кроме того, Николай Иванович сделался невежлив с дамами.

Слухи по городу как ползли, так и ползут. Однажды в больницу как-то прошмыгнула корреспондентка местной газеты. Ей повезло не больше, чем прочим. Для публикации беседы с одной Вероникой Леопольдовной, которой льстило личное знакомство с героем новомодных легенд, было явно недостаточно. Кое-как подтасовав факты, девушка сдала статью для печати, но ее не пропустила военная цензура. Но она не сильно расстроилась. Девушка обработала и напечатала рассказы пациентов госпиталя о разных необъяснимых происшествиях на фронте. Несмотря на то, что большая часть этих баек выдуманные, именно этот материал был напечатан. А мечты Вероники Леопольдовны о славе так и остались мечтами.

Что делал в больнице Ник, и как он подружился с Максимом Исаевым.

Самого Ника эти "мышиные страсти" не очень волновали. Его беспокоили совсем другие проблемы. Силы возвращались медленно. По мнению мальчика, слишком медленно. Лежать все время надоело, а вставать не разрешали. Магические шалости, даже самые невинные, были под запретом. Всякие процедуры и уколы уже достали.

Была еще одна неприятность – медсестра Наталья уходила на фронт. Ник подозревал, что она уходит добровольно – принудительно. Но это ничего не меняло. Пришлось все заботы о ребенке взять на себя тете Любе. Она все делал наспех, грубо, стараясь поскорее отвязаться от неприятных обязанностей. И все время обзывала Ника "девчонкой", "неженкой", "кисейной барышней". Мальчишка уже не плакал, а просто тяжело вздыхал и закусывал губы, чтобы не закричать. Ему по-прежнему было больно, но Ник не хотел доставлять этой тетке удовольствия видеть его слезы. И было скучно…Скучно!!!

Как в прошлый раз его навещали друзья из "турклуба", дядя Петя с Дашей. Даже баба Аня, освободившись, прибегала поболтать с ним. Но что-то было не так.

Посещения разрешали не больше получаса в день, запрещали сообщать новости.

Единственным развлечением были разговоры с дядей Максимом, тем самым разведчиком.

Он не копался в прошлом собеседника. Взрослый мужчина и мальчик болтали обо всем и ни о чем. Из этих разговоров Максим Исаев делал очень важные для себя выводы.

Разведчик узнавал: что для маленького никса важно, а что нет, как и о чем, мальчик думает, во что верит, чего боится. Что малыш сделает с удовольствием, о чем лучше его не просить. Максим не просто формально понимал маленького никса (как некоторые профессионально непригодные учительницы и медсестры), а понимал, почему он говорит так, а не иначе. Иногда мальчик рассказывал дяденьке, про то, как он жил дома. Взрослый мужчина, как мог, развлекал и утешал ребенка. В свободное от философствования время они вместе смотрели в окно на пролетающие облака, наблюдал за изменениями в больничном садике. Максим Исаев рассказывал интересные случаи из своей жизни, ненавязчиво наставлял и учил ребенка.

Маленький представитель таинственных хельве, которых якобы не существует, был рядом, на расстоянии вытянутой руки. Максим много читал о дивном народе: от возвышенных од и баллад "о прекрасноликих юношах и девах, осененных древним знанием", сложенных друидами, равняющие их с ангелами, до католических апокрифов, где их причисляют к слугам сатаны. Но и те, и другие источники были страшно далеки от истины. Католические пособия для начинающих инквизиторов довольно точно описывал внешность врагов церкви, богомерзких нечестивцев хельве.

Однако сам Максим не видел в двенадцатилетнем мальчишке, который выглядел на все четырнадцать, ни демонического обаяния, ни ангельского смирения. Этот истощенный и напуганный, постоянно голодный на ласку, ребенок умел много из того, о чем обыватель даже и не подозревает. Мог подозвать к себе алюминиевую кружку, как щенка. Мог захлопнуть окно, легонько дернув худеньким плечиком. Мог даже запросто поболтать с удавом, которого оставили на минутку цирковые артисты, (огромная змея свернулась клубочком у ножек кровати, положив свою пугающую морду на подушку, рядом с лицом мальчишки). А растрепанный воробышек что-то чирикал ему, присев на спинку кровати и испуганно косясь на огромную змею. Но жизнь его от этого проще и веселее не стала. Телепатия не спасала его отца от предательства, а мальчика от сиротской доли. И боль он испытывает также, как и любой другой на его месте. И кровь у него красная, а не зеленая. Они очень привязались друг к другу.

После общения с тетей Любой у Ника портилось настроение и тянуло на философию.

Потирая руку после очередной капельницы (она была вся в синяках и очень сильно болела – сосуды под кожей были тонкими и быстро лопались, приходилось снова колоть, иногда по пять шесть раз).

Маленький нокке все время мучился одним и тем же вопросом: "Почему я?". Он напряженно думал, за что же его так жестоко наказывает судьба: почему убили именно его родителей, почему разорили именно их поселок? Кто виноват в этом? Как так случилось, то он остался совсем один?

Ник поделился переживаниями со своим взрослым другом. Дядя Максим высказал свое мнение на этот счет.

Он говорил, что фашисты хотят везде установить свой "новый порядок". С волшебной страной они также не станут церемониться. Конечно, один или два отряда штурмовиков будут уничтожены, не успев понять, где находятся. А если они полезут изо всех щелей, как тараканы? Магия и техника волшебного мира несла бы смерть и разорения по всем доступным мирам.

– Твои родители очень любили тебя, малыш, но не могли нарушить присягу, – успокаивал мальчишку взрослый мужчина, – Они ценой своей жизни выполнили долг перед родиной. Это была их плата за бездействие и равнодушие ваших руководителей.

И ты, Ника, тоже молодец. Они сверху глядят на тебя и гордятся тобой.

– Правда?! – мальчишка схватил руку взрослого дядьки и долго не отпускал. Он все это и сам знал. Но как приятно услышать добрые слова об умерших родителях от взрослого и очень умного дяденьки, которого все уважают. Вскоре он заснул и спокойно проспал всю ночь.

К Максиму приходила женщина, которая излучала доброту и сочувствие. Она была в интересном положении. Она приносила вкусные пирожки и ласково ворковала с мужем.

Ника она тоже не обижала. Скоро между этими любящими людьми пролягут страшные километры военной разлуки. И снова ей придется ждать… Будут короткие письма по разрешению центра, мимолетные встречи под наблюдением своих и чужих.

Мальчишка глядел на них и вспомнил маму, которая тоже так ждала папу, уходившего в ночь. И украдкой плакала на кухне, когда думала, что дети ее не видят. Или что-то лопотала про суп, оставшийся на плите (она его сроду не варила).

Когда Нику разрешили двигаться, он мало помалу перезнакомился со всеми пациентами и сотрудниками. Мальчишка стал всеобщим любимцем. Все они старались побаловать его. Со всеми ребенок находил общий язык – и с офицером-подводником, и с суровым, степенным сибиряком, и с шустрым одесситом. Каждому хотелось побаловать и приласкать ребенка, перекинуться с ним парой фраз.

Однажды Максим застал Ника в подавленном состоянии духа. Он лежал молча, отвернувшись лицом к стене. Его губы дрожали, глаза опять переместились на мокрое место. Мальчишка не отвечал на приветствия, не смеялся над шутками.

В коридоре разорялась тетя Люба, которая клялась, что умывает руки и предпочитает сутки простоять за операционным столом, чем возится "с этим щенком, который навязался на мою голову". Левая рука была перевязана – тетушка умудрилась сломать иглу, которую пришлось извлекать, разрезав кожу и мышцы в нескольких местах. Ника держали несколько офицеров, уговаривали потерпеть. Все это длилось около получаса, пока молодой хирург Михаил Андреевич (который в студенчестве подрабатывал здесь же санитаром) не удалил эту злополучную иглу.

Мальчику показалось, что прошла целая вечность. Он был очень бледным, его шатало.

Трофим Егорыч, тот самый офицер-сибиряк, еле довел измученного и уставшего от переживаний Ника до его кровати.

Старую медсестру возмутило то, что мальчишка позволил себе при этом пару раз вскрикнуть от боли. Пожилая женщина почти всю свою сознательную жизнь жила одна (не считая восьми эпизодов замужества – общей продолжительностью около десяти месяцев). У нее выработалась стойкая аллергия на юность. Любой парень, любая девушка вызывала у тети Любы приступ негодования. "В наше время" и трава была зеленее, и вода мокрее. Девушки были порядочными, юноши честными, дети воспитанными. Любой ребенок вызывал у нее приступ депрессии. Ника старая медсестра люто ненавидела. И она прилюдно высказало свое мнение о нем:

– Нечего с ним возиться! Еще давай разревись, неженка! Нечего было дергаться!

Тоже мне герой! Плачет как девчонка, притворяется, будто больно! И не больно тебе, не выдумывай! Нечисть ушастая! Таким как ты одно лечение – пуля в лоб или лопатой по затылку! Нечего на тебя лекарства переводить! Да если бы не Николай Иванович!!! Возится тут с тобой! Диссертации тут пописывает – диссертмахер! А мы, простой народ, страдаем, И папаша твой такой же… И мамашка твоя…

И еще тетенька на всю больницу выкрикивала свое мнение о некоторых разумных существах, типа Ника, и что с ними надо делать. Заслуженная представительница простого народа не обращала внимания на осуждающие взгляды солдат и офицеров, а сам мальчик потемнел лицом и замолчал, сдерживая слезы. Он чувствовал себя одиноким и обманутым. И еще сильно болела рука.

Вечером Ник наконец-то заговорил:

– Со мной возятся только из-за моих способностей, – дрожащим от слез голосом, спросил мальчик, – если бы не они, меня бы бросили умирать там на реке. И никто бы не подошел!!!

– Кто тебя сказал такую глупость, – опешил Максим, – не иначе, как Любовь Наумовна опять распустила свой змеиный язык. Болтает, что попало, а ты слушаешь.

– Можно подумать, она не права.

Дядя Максим рассказывал, как за него беспокоились его друзья. Алешка, Настя и ее брат Саша каждый день осаждали Николая Ивановича, пока мальчик был без сознания.

И теперь приходят каждый день, а ведь у них своих дел полно. Папа Маринки и ее мама доставали лекарства для больного Ника. Петр Сергеевич с Дашей по очереди дежурили у его постели. Потом взрослый мужчина напомнил о его первых днях в России. Про то, как ему помогали, как его лечили, чем ради него рисковали. И не требовали ничего взамен. Помогали просто потому, что не могли не помочь ребенку, который нуждается в помощи. Взрослый друг напоминал, что друзья его любят просто за то, что он есть.

Ник повернулся к взрослому другу, и не отвел взгляда. Уже не было в глазах мальчишки такой безнадежной тоски. С ним можно разговаривать.

– Вы, правда, так думаете? Или просто так…

– Не стоит так переживать из-за бредней сумасшедшей старухи. Она обижена на весь мир, зато, что ей не восемнадцать лет. Вот и радуется, когда кому-то удается испортить настроение. Думает, что от этого она помолодеет.

Ник рассмеялся сквозь слезы. И долго не мог остановиться. Парнишка стал успокаиваться, страшные слова медсестры уже не пугали.

Боевой офицер еще долго уговаривал ребенка. Тот к утру успокоился и повеселел.

Особенно, когда узнал, что Любовь Наумовна здесь больше не работает. Николай Иванович настоял, чтобы ее перевели в другое отделение. Он не смог бывшей сотруднице простить такого поведения с мальчиком, даже за все ее боевые заслуги.

Пожилая женщина была очень обижена и даже грозилась пожаловаться в профсоюз, в партком. Но на новом месте ей понравилось: детей там не было и в помине. Зато был один старичок примерно ее ровесник. И у пожилой медсестры наметился девятый эпизод замужества. Это было заметно: Любовь Наумовна гигантской бабочкой порхала по этажам. И была благодарна Николаю Ивановичу за то, что он избавил ее от своего общества. И от противных плакс.

Место тети Любы в тот же день заняла Ася – спокойная и молчаливая девушка. Она, может, была не так ловка, как ее старшая коллега, но зато умела не драматизировать и без того неприятные моменты.

Время шло. Из больницы выписали дядю Максима: они с женой шли по улице, держась за руки. И весело щебетали. Нику вдруг захотелось вырасти и тоже так идти по улице с хорошей женщиной. И чтобы она так вот смотрела не него. Вскоре к Нику приехали все его друзья одновременно. Они долго благодарили врачей и Асю. Сам доктор на прощание обнял мальчишку и пожелал Нику больше не попадать в больницу.

Вся процессия отправилась в квартиру Петра Сергеевича. И всю ночь шло веселье.

Даже соседские старушки не возмущались.

Глава 7. "И осень прекрасна, когда на душе весна".

Оказалось, что пока Ник приходил в себя, дома кое-что изменилось. Стояло предзимье, но… Сашка стал проявлять определенный интерес к Маринке, которая из долговязой девицы превратилась в стройную и красивую девушку. Алешка начал оказывать знаки внимания Даше, которая как-то неожиданно похорошела. У Насти появился ухажер из соседнего дома. Ник чувствовал себя одиноким и покинутым. Он выглядел много старше своих лет. Незнакомые люди давали ему на вид шестнадцать, а то и все семнадцать. Кроме того, парень ужасно ревновал девчонок, но скрывал это за заботой об их нравственности.

– Нашли время по углам обжиматься, – ворчал Ник, увидев одну из образовавшихся парочек.

Хорошо, что Петр Сергеевич еще не потерял голову. Но однажды Петр Сергеевич пришел домой не один. С ним пришла красивая и, видимо, хорошая женщина, Нику она показалась знакомой.

– Познакомься, Ника, – это Лилия Борисовна, моя хорошая знакомая, – улыбаясь, представил подругу дядя Петя.

– Очень приятно,- произнес парнишка мрачным тоном. Это "очень приятно!" заменило длинную фразу о том, что в возрасте Петра Сергеевича путаться с женщинами не красиво, история с Райкой ничему его не научила, и что опекунша нужна мальчику как дельфину брюки и рыбе зонтик.

Петр Сергеевич смотрел на него с осуждением. Назревал скандал.

– Хватит злиться, мальчики, – разрядила обстановку женщина,- давайте обедать.

За обедом они проговорили довольно долго. Новая подруга опекуна Нику понравилась.

Не было в ней надрывной стервозности и занудства, как у Раисы. И она по-матерински опекала Дашу и Ника. Дети к ней очень привязались. Оказалось, что она работает в военном госпитале врачом-кардиологом. И ей тоже одиноко в своей комнате, среди скандалящих на коммунальной кухне тетушек. Лилия всегда мечтала о большой семье, да вот не сложилось. И ей очень нравился Петр Сергеевич – у них было очень много общего, с ним всегда весело, и он при этом надежный. Вскоре Нику стало не до ревности.

Через несколько дней детей из спецотряда стали готовить к новому заданию. Опять начались тренировки, учеба по особой программе. Им предстояло вывести из Германии группу агентов, которые находились на грани провала. В Германии их встретил и наставлял майор Исаев, тот самый дядя Максим, с которым он познакомился еще в больнице. На этот раз все было хорошо – задание выполнено, никто не пострадал.

"Я сам не смог бы провернуть это дело лучше" – получили они шифровку от дяди Максима. Несколько дней отдыха – и опять подготовка, опять новое задание. Максим Исаев предупреждал центр, что дети могут сорваться, но почему-то никто не предавал его словам особого значения. Сверстники "туристов" очень им завидовали, Николай Иванович каждый раз боялся за детей. Но пока все обходилось – никто из них не попал в маленький госпиталь на окраину города.

Только вот Настя обижалась, что мальчики стараются ее и Марину стремятся любой ценой оставить дома. Она считала себя полноправным членам отряда. Настя тоже хотела участвовать, а ее не пускали. Девочка плакала, устраивала скандалы, даже насылала кошмары. А ее все равно не брали. Настенька была еще очень молоденькой, многого в жизни не понимала.

– Настя, ты же девочка! Ну, зачем тебе это все?

– Вам то весело, а мне скучать с Маринкой оставляете!

– Знаешь, сестренка, я бы лучше поскучал, чем так веселиться, – говорил ей брат, а девочка все равно обижалась.

Девочка мечтательно рассуждала о романтике дальних дорог, об опасных приключениях и о многом другом, о чем мечтают молоденькие девицы.

А ее брат вспоминал совсем другое: промокшие, гудящие от усталости ноги, болотные и степные кровососы, нудное зудение комаров. Ветер и дождь, хлещущие в лицо. И смерть, подстерегающая под каждым кустом.

– Да ну вас! Никакой романтики, – обижалась Маринка на эти мысли.

Новые знакомства в туристическом клубе.

Ник по-прежнему возился с малышами во дворе и в школе, по-прежнему занимался в туристическом клубе "Белая Сова" у Александра Викторовича. Бездельничать сильно надоело в больнице. Мальчишка с радостью окунулся в водоворот жизни: сдавал экзамены экстерном, потом летел в школу к своим подопечным, а вечерами пропадал в клубе. Даша и Марина ходили уже в другую школу. Обе девочки таинственно перешептывались. Даша ругала названного брата:

– Тебе надо питаться, а ты куски таскаешь! Никуда не пойдешь, пока не поешь нормально!

Ник иногда слушался ее. Куда чаще просто уносился по своим делам, на ходу дожевывая бутерброд, с чем бог послал. И что-то невнятное отвечал набитым ртом, прыгая по лестнице через ступеньку. Минуту спустя он весело несся по улице вприпрыжку, что-то насвистывая.

Но однажды что-то произошло. Ник не выходил на улицу, не появлялся на тренировках. Парень замкнулся в себе. Он не появлялся в школе, где его с нетерпением ждали младшие друзья, заметно вытянувшиеся и повзрослевшие. Малыши обрывали телефон, а Ник упрямо отказывался разговаривать. Мальчишка ничего не ел, угрюмо лежал на своей кровати, упрямо уставившись в одну точку. Так продолжалось целый день, потом другой. Петру Сергеевичу это надоело. Он прямо спросил Ника, в чем дело. Тот протянул дяде Пете смятый листок бумаги, вырванный из какого-то комсомольского журнала. Автор бессмертного творения назвался Ильей Эренбургом.

Петр Сергеевич развернул смятую бумагу и углубился в чтение.

"Говорят, что воровство – последнее ремесло. Но для немцев воровство – единственное ремесло. Немцы не хотят работать у себя дома, предпочитают грабить на дороге. Все они грабители – от мала, до велика. Рейхсмаршал Геринг нахапал на войне пять миллионов золотом. Этот боров весит восемь пудов: зажирел. Но и маленький фриц не дурак – у него в сумке и русский ситец, и сало, и детские штанишки.

Воровство не только ремесло, но и немецкая политика. Они говорят: "Мы, немцы – народ без пространства". Они забрали немало чужой земли. Они прикарманили Польшу, Норвегию, Бельгию, Францию, Чехословакию, Югославию, Грецию. Им было мало. Они напали на нашу страну. Они вытоптали Украину, Белоруссию. Жаден немец: чем больше он крадет, тем больше ему хочется. Брюхо у немцев бездонное. Когда он досыта наестся чужой землей? Да только тогда, когда мы набьем землей рот последнему фрицу. Спорить с немцем нельзя: слова от него отскакивают. Он считает, что только он, немец, все понимает. Но есть на свете доводы, которые доходят и до фрица.

Когда, например, начинают стрелять наши артиллеристы, эту музыку всякий фриц понимает. Убедить немца нельзя, но зарыть немца можно и должно. Чем больше немцев перебьет каждый боец, тем быстрее закончится проклятая война. Чем больше немцев перебьет каждый боец, тем больше останется в живых наших. Убей немца – не то немец убьет тебя. Много еще немцев, но все-таки виден конец: мы их перебьем.

Немцы говорят, что они – народ без пространства. Ладно, мы выдадим каждому фрицу по два аршина. Проклятая страна, которая принесла столько горя всему человечеству, которая разорила и опечалила наш народ, получит по заслугам:

Германия станет пространством без народа.

Умели воровать, умейте отвечать".

Конечно, имя и фамилия парня больше скандинавские, чем немецкие. Его отец подписывал свои сказки псевдонимом, чтобы не вызывать подозрений. И походил он внешне больше на чувственного норвежского рыбка, потомка свирепых викингов, чем на почтенного бюргера.

Но тот самый пруд, та самая мельница, где прошло его детство, то самое озеро, где навечно остался папа, тот ручеек, где была убита мама, находится именно в том месте, где предлагают устроить "пространство без народа". Нечто похожее маленькому Нику читали еще в той, в самой первой школе. (Эти чтения стали основной причиной того, что Отфрид забрал оттуда детей) Этот, с позволения сказать, публицист смешал с грязью его отца, дядю Рихарда, Карпинуса и тетушку Ингрид. Он свалил в одну кучу с нацистами всех его друзей, которые помогали им во вражеском логове, самого Ника и даже Максима Исаева – он осмелился жить под псевдонимом "Юстас". Все то, чем дорожил Ника, весь героизм и доброта русских людей, их терпимость – все то, что юноша любил и ценил, во что он верил, было цинично растоптано.

Нику было обидно, что ради таких болтунов, как этот Илья, он и его друзья рисковали жизнью. Ему было обидно читать такие бумаги. Обидно не столько за себя, сколько за тех, кто остался там, за дядю Максима, и за многих других, о ком маленький хельве говорил с величайшим уважением и почтением. Были среди них и евреи. Но Ник мог поклясться чем угодно, что такое ни один из них не способен публиковать такие гадости.

– Вот жидовская морда! – вырвалось у Петра Сергеевича в адрес автора, – Не бойся, малыш! Это всего лишь бред. Мало ли ты его слышал? Никто не тебя и не думает.

Взрослому мужчине удалось кое-как уговорить Ника. Убедить в том, что это всего лишь глупая агитка. Не более того. Парню не надо было объяснять, кто такие нацисты, и чем они занимаются. Он слишком хорошо это знал – видел своими глазами.

Вроде бы все ничего, но тут позвонил Александр Викторович, и приказал Нику явится в клуб на общий сбор.

Ник опоздал на полчаса. Он сбросил сумку на стол и стал вслушиваться и присматриваться. В знакомой комнате, где дети проводили свои тренировки, набилось много народа. Некоторых мальчишка знал, но большинство были не знакомы с ним. Сам дядя Саша куда-то вышел. В центре стоял симпатичный парень лет восемнадцати и с выражением читал ту же самую статью Эренбурга.

Нику стало плохо. Сильно закружилась голова. Ему казалось, что он попал внутрь чьего-то ночного кошмара. Парень вышел на улицу и судорожно глотнул вьюжную ночь.

Полегчало. Ник демонстративно покинул собрание. За ним бежала активистка Галя, что-то кричала вслед. Ник обернулся, и кинул свою дорожную сумку, в которой, по случайному совпадению, было два отреза красивого материала (для бабушки Евдокии и для Нюры (по документам Анны Гавриловны)), бутерброды с салом, которые завернула на дорогу тетя Лиля, и красочный теплый костюмчик для маленькой Иришки.

Ник собирался после занятий поехать в деревню к старикам на последней электричке.

– Обыскивай!

– Ника, ты что обиделся! Зачем ты так обращаешься с товарищами?

– Нет у меня больше товарищей! Были, да все вышли!

– Ника, постой! Стой, я тебе приказываю! – проснулся главный комсомолец – ты, куда это направился, на ночь глядя?

– Ты же прочитал! Воровать – куда еще!

– Немедленно вернись.

– Не подумаю!

Главный комсомолец испугался. Вот только-только он видел горящие обидой зеленые глаза, эти густые кудри, припорошенные снегом, узкое лисье личико с плотно сжатыми губами. И вот уже никого нет. Парнишку долго искали по городу.

Он в это время сидел в опустевшем и холодном зале. И то плакал, над этой мерзкой бумажкой, то нервно смеялся. Ветер и снег гуляли по пустой квартире. Вьюга нанесла снега. От этого вид у комнаты был очень не уютный. Среди всего этого безобразия на каком-то стуле с измочаленным сиденьем сидел хельве и под гитарный перебор тихонько напевал старинную песенку:

Мужика ли бабу ли спроси,

Дешева обида на Руси:

Опозорить девку без стыда, запороть холопа без суда…

Вдруг чья-то тяжелая рука опустилась на плечо. Подросток обернулся и увидел Александра Викторовича. Взрослый мужчина и маленький хельве несколько минут напряженно смотрели друг другу в глаза. Они одновременно облегченно засмеялись.

Мальчишка продолжал бренчать на гитаре туже мелодию.

Через несколько минут комсомольцы прибежали обратно, и собрание продолжилось.

Активистка Галя тут же набросилась на виновника переполоха:

– Мы тебя по всему городу ищем, а он, видите ли, сидит, на гитаре тренькает! Ну, ты даешь.

– Тебе побегать полезно. Жирок свой растрясешь.

Галя имела нормальное телосложение семнадцатилетней девушки, но была буквально помешана на всевозможных диетах. Она считала себя ужасно толстой.

Возникшую было перепалку, решительно прекратил дядя Саша. Ника внимательно вглядывался в окружившие его лица: лица ровесников, малышей, почти взрослый парней и девушек. И оттаивал. Не было в них ни ненависти, ни презрения. Только легкое раздражение (по поводу ночной пробежки) и радость, что потерявшийся друг нашелся, и с ним ничего плохого не приключилось.

Оказывается, эту статью принес сам руководитель клуба. Александр Викторович хотел показать молодым коллегам, как не надо вести агитацию. А нокке принял содержание на свой счет. Руководитель клуба громил каждую строчку, каждое предложение. Приводил подобные статьи за авторством фашистских идеологов, указывал на явное сходство стиля и манеры изложения. Он даже заподозрил знаменитого агитатора в воровстве текстов у Геббельса. Газета пошла на самокрутки и на маленькие самолетики.

После окончания теоретического занятия, в туристическом клубе "Белая Сова" началась обычная жизнь. Дети и взрослые делились планами, рассказывали о своих приключениях. Пили душистый чай с травами из алюминиевых кружек с карамельками, с рассыпчатым печеньем и вкусными домашними пирожками. Ник узнал, что, таких как их отряд не так уж и мало. Ник, Алешка и Саша с радостью общались со своими новыми друзьями. Героями вечера были два совсем взрослых парня. Один из них, Владик Мареску по кличку "Дракон", готовился отправиться в Румынию, где он и родился, с секретной миссией. Последние наставления были уже получены, вся необходимая информация получена. Сейчас этот яркий темпераментный парень-огонь расслаблялся в клубе, наслаждался жизнью. Ник чувствовал в его дыхание затаенную тревогу.

Вот он бренчит на гитаре непонятную песенку. А две шестнадцатилетние девочки (одна из которых приходилась сестрой Владу-Дракону, а с другой, которая в белом платье – только что их расписал строгий командир) смотрели на него влюбленными глазами, уговаривали беречь себя, обещали ждать. Кто знает, может быть, они видятся в последний раз. Может быть, огненно рыжий мальчик, которому подарят жизнь этой ночью – останется единственным представителем древнего княжеского рода. А может быть, все и обойдется.

Глядя, встревоженных девочек Ник вдруг почувствовал дыхание смерти. Как будто вдруг закончилось детство и все теперь по-взрослому. Ведь Владик старше его и Алешки всего-то на два года.

Другого парня все называли Желтис, а скромная молоденькая девушка, чуть старше Марины, называла Янисом. Оказалось, что он совсем недавно женился. С ним Ник не мог наговориться. Бедному парню казалось, что он вернулся домой. Как приятно встретить иногда родственную душу. Ник и Алешка посещали "Белую Сову" почти каждый день. Желтис охотно занимался с ними.

Парень научил Ника и Алешку некоторым штучкам. Ученики тут же опробовали новые уменья. Влюбленные девицы одновременно взвизгнули, увидев внезапно появившихся трех змей на мокром от растаявшего снега полу: одного огромного ужа, не уступающих размерами анаконде, и двух ужиков поменьше. Все невольно отпрянули к стене, кто-то забрался на подоконники, кто-то вспрыгнул на стол. И вдруг…

Страшные змеи снова стали Желтисом, Ником и Алешкой. И еще, мальчишки научились у нового знакомого многим другим штучкам: незаметному и мгновенному гипнозу, меняться сознанием с животными и еще многому другому.

Ник уже и не вспоминал о своей обиде. Он пришел к выводу, что на дураков обижаться глупо. Не за них он там рискуют жизнью. За своих друзей. За бабушку Дуню и деда Семена. За Нюру и за маленькую Иришку. За своих маленьких друзей, с которыми занимался в клубе у дяди Саши. За Дашу и Маринку. За всю огромную страну и ее людей. За тех, кто помогал ему там в деревне. Всяких борзописучих болтунов, которые прячущихся за женские юбки Ник презирал всеми фибрами души.

Александр Викторович смотрел на расшумевшихся ребятишек и напряженно думал. Он жалел детей, родившихся в несчастной стране в неудачное время. Почти все они заметно отличаются от своих сверстников. Их дар – их проклятие. Их судьба – служба в "конторе". Александр собирал этих детей, обучал и натаскивал. Со стороны казалось, что этот клуб готовит диверсантов, для последующего обучение в специальных школах.

На самом деле, у Александра Викторовича цель была совсем другая – сделать так, чтобы эти дети выжили. По крайней мере, не погибли в первом бою, или на первом задании. Он знал, что доблестные "органы" ни за что не оставят этих детей в покое. Их по любому заставят служить.

Сколько их – этих удивительных созданий доживет до седин, скольким удастся передать потомкам свои удивительные свойства?

Когда-то, много лет назад, их было двенадцать. Двенадцать семнадцатилетних парней, которых сам Дзержинский лично отобрал для специальных заданий партии.

Сейчас ему сорок два. И он остался один из всех, и то чудом – из-за тяжелого ранения. Левая рука до сих пор плохо слушается. Самые везучие из его товарищей едва дожили до двадцати лет. И лишь одиннадцать безымянных холмиков на лесных полянах напоминают о том, что они когда-то жили, творили, мечтали, любили, боролись.

Да, они обладали невероятными способностями, и в них была очень мощная сила. Но пользоваться этой силой никто не учил. Руководили ими, как правило, карьеристы и неучи, которым недосуг было внимательно изучить эту силу, выяснить границы их возможностей. Хвастаясь необычными свойствами подчиненных, их командиры не очень-то берегли. Они вообще с людьми обращались как со скотом – использовали, пока была такая возможность, выжимали все соки, и вышвыривали в случае провала, как ненужную вещь во имя победы мировой революции.

Когда-то, много лет назад, когда деревья были большими, и сам он был еще наивным подростком, было двенадцать семнадцатилетних парней. Они светились живой радостью, строили планы, мечтали о прекрасной жизни при коммунизме, когда все люди будут братьями, до которого – рукой подать. И вот что осталось от их отряда – одиннадцать безымянных холмиков, затерянных среди печальных болот и заповедных лесов России.

Александр Викторович не хотел такой судьбы для своих юных подопечных.

Мужчина чувствовал, что кое-кто уже не один. Например, внутри молодой женщины, почти девочки, которая смущенно пряталась за своего молодого супруга, который умел превращаться в змею, затаилась до времени новая жизнь. Жизнь нового удивительного существа. Будущая мать и сама не знала об этом.

Пока же эти создания жили своей жизнью и были счастливы друг с другом. Они были одной большой семьей. Старшие опекали младших. Руководить клубом было с одной стороны очень легко. Эту компанию не приходилось понукать. Совята, как называли членов клуба, постоянно загорались идеями, у каждой команды было свое дело.

Но с другой стороны, каждый из этих деток – очень сложная и противоречивая личность. У каждого, как правило, запутанный клубок всевозможных проблем: психологических, физиологических, социальных. Между ними иногда вспыхивали нешуточные страсти, ожесточение конфликты. Бедному дяде Саше приходилось быть судьей в этих спорах, учить детей находить компромиссы, решать проблемы с родителями и учителями.

И учить многому тому, что в школьной программе не предусмотрено. Приходилось детей готовить к встрече с миром неведомых простому обывателю сил. А это очень непросто. Ради этого, только выйдя из госпиталя, Александр Викторович посвятил не один год изучению необычных явлений. Бывший боец спец. отряда учился у деревенских знахарок (особенно в Польше и Литве), у сибирских и чукотских шаманов, медитировал в уединенных монастырях Тибета, корпел над старинными рукописями инквизиторских канцелярий и церковными книгами провинциальных храмов, с риском для жизни добывал и конспектировал засекреченные труды величайших ученых арабского мира. И бережно хранил эти знания. И вот пришло время ими поделиться.

Глава 8. Семейные "радости" Петра Сергеевича и первая любовь Ника.

Дети из турклуба без конца направлялись на задания. К ним прибегали, тогда когда никто больше не мог помочь. Они стали легендой. Их имена друзья повторяли как последнюю надежду. "Белая Сова" – это было проклятьем для врагов. Очень часто приходилось работать в Краснодарском крае и в Белорусском полесье. Ник сильно вытянулся, и голос его тоже изменился – стал бархатным, завораживающим. На мальчишку уже засматривались девушки и женщины.

Петра Сергеевича беспокоили эти перемены: когда малыш успел так вырасти. Хорошо бы только внешне! Казалось, еще вчера это был тихий ласковый мальчишечка, с трепетом внимающий каждому слову своих наставников. И вот теперь вместо него появилось дерзкое, насмешливое и язвительное чудовище. Критиковать его стало совершенно невозможно – на каждое его слово парнишка отвечал десятью. Вот уж воистину "квенди" – говорящий. А когда Петр Сергеевич делал ему замечания за появление дома после полуночи, Ник дерзко отвечал:

– Я бы на твоем месте за Дашкой проследил, как бы она в подоле не принесла!

– Да Ника сам вперед меня в подоле принесет, он у нас шустрый парень, – с язвой в голосе отвечала ему Даша, – Алеша, к твоему сведению, не такой!

– Все они "не такие" до поры до времени! – небрежно бросал Ник.

– Сам такой, раз других обзываешь! На воре и шапка горит!

– Я мужчина, это совсем другое дело!

– Ничего не другое… И вообще, ты еще не мужчина, ты наглый, завравшийся щенок!

Недопесок!

– А ты… Ты вертихвостка!

Чем эта перебранка заканчивалась, бедный мужчина не слушал. Пока молодежь выясняла отношения, он одевался и уходил к Лилии Борисовне в гости. Там они пили чай с земляничным вареньем и рассматривали фотографии, где детки Даша и Ник – еще маленькие, хорошенькие, послушные. И само собой уходила раздражение и досада на них. И тут еще Лилия Борисовна говорит, что мальчик просто взрослеет. И добавляла, чтобы вырасти полноценным мужчиной, мальчик должен, не один и не два раза, поругаться с отцом, (или с тем, кто ему вместо отца). И сильно поругаться.

Отстоять свое право на взрослость. Что с нее взять – педиатр, и сама как ребенок рассуждает.

– Конечно, – думал бедный опекун двух сорвавшихся с цепи подростков, – ей легко рассуждать. Она им не мать, она за них перед богом и людьми не отвечает. Даша с Алешкой прохаживаются, забыв про занятия и тренировки. В городе полно бандитов, шпионов, диверсантов. Ник в компании себе подобных шатается по улицам до полуночи – ищет приключения на свою голову. И ведь уже два раза находил. А я должен сидеть и переживать за них, вздрагивать от каждого телефонного звонка, сходить с ума, когда они опаздывают на пять минут.

Она ведь не знает, каково это видеть ребенка (упрямо считающего себя взрослым), который зажимает руками окровавленный, кое-как стянутый тряпкой рукав, и наскоро перевязав, ночью везти к Николаю Ивановичу. Малыш даже не стонет, боясь показать, что ему больно. Но, влажная щека все-таки выдает его. Алешка крепко держит своего друга, он знает, что у Ника кружится голова от потери крови. Одинокая женщина не знает, каково успокаивать его друзей, и главное, самого себя, что ничего страшного не случилось. И боятся – что вдруг, это конец, вдруг мальчишка не перенесет этой раны.

Петру Сергеевичу было бы легче, если бы он не знал особенностей Ника. С волшебными существами все очень сложно – мальчик может выжить, находясь в эпицентре взрыва, но самая незначительная мелочь может оказаться для него опасной. Рябиновая ветка, свинцовая пластина, странный зеленый обломок метеорита.

Кто знает, как и чем именно был ранен мальчик. Почему из раны долго-долго вымывается какая-то зеленая жижа? Не было ли это нападение специально подстроено теми, кто знал юного Ника? Или теми, кто знает, как убить такого, как ник?

Дядя Петя вскакивал ночами от непонятного лихорадочного бормотания, по очереди с Дашей ухаживать за раненым. А днем выпроваживать непонятливых подружек, которые тащат его погулять и не понимают, что произошло.

– Нику можно? – нетерпеливо спрашивала девица намного младше его племянницы Даши.

– Какой тебе Ника? Тебе дома сидеть положено, уроки учить и в куклы играть.

– Дяденька! Прозовите Нику, холодно же. Сколько можно ждать.

– Иди домой красавица! Нечего здесь стоять. Ника болеет.

– Дяденька, позовите же. Что же вы его прячете? Я замерзла.

– Так, я уже сказал: Ника болен и никуда не пойдет. Если не уйдешь сама – милицию вызову.

– Вы не имеете права! Ник сам решает, с кем ему дружить. Вы не имеете права его запирать в четырех стенах. Вы – фашист!

От такой наглости Петр Сергеевич терял терпение и довольно грубо выталкивал назойливую девчушку за дверь. Защитница прав юного эльфа упорно сопротивлялась, не хотела уходить ни с чем. И только когда дядя Петя хватался за телефонную трубку, чтоб позвонить (не в милицию, конечно, родителям красавицы), та с недовольной миной покидала квартиру.

Хорошо, что на юном хельве все заживает, как на собаке. И каково после всего пережитого отпускать его снова? Как тяжело отпускать сына, зная, что он может не вернуться.

И тут же замечал, как хорошо, когда есть с кем поделиться своими переживаниями.

Как хорошо, когда есть на свете женщина, которая примет тебя в любое время года и суток, нальет чая с вареньем и выслушает тебя.

Через два часа дядя неизменно звонил племяннице, спрашивая как дела. Оказывается, в это время вся компания – Ник, Даша с Алешкой, Сашка с Маринкой и Настя с Игорем, – тоже сидят и пьют чай, и кто-то бренчит на гитаре и таким бархатным голоском, с чуть заметным акцентом, поет:

Совершил сегодня я

Глупость бесконечную.

Полюбил я всей душой куклу бессердечную

Не со мной ли при луне

Жарко целовалась,

А теперь она во мне разочаровалась…

Ник опять морочит голову очередной соседской девчонке – та была просто без ума от своего ухажера, воображала себя в подвенечном наряде у дверей Загса. Парень уверял всех, что они просто друзья. Таких "просто друзей" набралось уже не меньше десятка. Конечно, обещать-то он обещал, но лишнего себе не позволял. И не из-за какого-то благородства, просто юноша хорошо знал, откуда берутся дети. Это сокровенное знание перестало быть для него секретом лет в пять.

От звуков гитарного перебора соседские старушки охали и крестились, и иногда добавляли "Задрал своими песнями, как хорек курицу!". Бабушек помимо гитары бесило еще и то, что Ника каждый день моется в ванной, как буржуй какой-нибудь.

"Одного мыла на тысячу рублей перевел!" – ворчала старушка-соседка, выразив общее мнение жильцов. Юный Никс казался им чужеродным элементом в их устоявшейся, четко очерченный жизни. Чужаком, который раздражает одним своим присутствием.

Хоровод поклонниц всеобщее осуждение. Петр Сергеевич несколько раз собирался прилюдно выпороть своего воспитанника. Тетя Лиля, Даша и Настя в один голос ругали и стыдили его, предупреждали:

– Отольются кошке мышкины слезы!

Ник только смеялся им в ответ:

– Что естественно, то не безобразно! Надо пользоваться, пока молодой. Вот состарюсь, тогда и буду чинно сидеть у окошка со своей старухой. Или начну рыбу с гусями разводить, как Карпинусы.

– Ника, ты просто аморальный типчик!

– Я не аморальный, я просто не моральный!

– Ох, нажжешься, Ника! Ох, наплачешься!

Парень только весело смеялся в ответ и опять хватался за гитару и начинал петь:

Вечер субботний, погода чудесная -такая кругом благодать.

Есть в кармане честная сотня, надо бы пойти разменять….

Петр Сергеевич ничего не говорил. Бесполезно. Он просто, махнув на все рукой, уходил в гости к своей подруге. Они стали очень близки. А в жизни Лилии Борисовны появился новый друг, который с каждым днем все увереннее входил в ее жизнь. Входил, чтобы со временем стать самой большой ценностью в ее жизни. Петр Сергеевич испытывал совершенно неизвестное ранее чувство. В отличие от Раисы, ворвавшейся в его жизнь подобно урагану, эта женщина согревала его свои теплом, успокаивала тревогу и душевные муки лаской и нежностью, разделяла с ним все его невзгоды. Дядюшка Ника и Даши вдруг заметил красоту Лилии, ее лицо казалось ему самым красивым и нежным из всех женских ликов, которые довелось видеть.

Петр Сергеевич в эту самую минуту понял, что встретил женщину, с которой ему захотелось разделить всю свою жизнь без остатка. Быть вместе в горе и в радости, в здоровье и в болезни, в богатстве и в нужде. Ту, с кем есть о чем молчать. И даже неумолимо приближающая старость не казалась проклятием. Потому что, рядом была его любимая. Ему хотелось упасть перед ней на колени, и просить ее любви и руки словами Пьера Безухова вскрикнуть:

– Будь я не я, а красивейший, умнейший, достойнейший из всех мужчин!

Тем временем дети взрослели. Непредсказуемая судьба уже приготовил новые нелегкие испытания молодым и новые тревоги для дядюшки и его новой подруги.

Первая любовь, Ник и Олеся – "война миров" Они сошлись – вода и камень, Стихи и проза, лед и пламень…

А.С. Пушкин "Евгений Онегин" Однажды на лесной поляне, только выйдя из портала, Ник увидел удивительно красивую девушку: зеленые глаза смотрели насмешливо и дерзко, ветер трепал светло-русые волосы, которые так красиво отливали в лучах закатившегося солнца.

– Что стоишь, как статуй! – насмешливо произнесла красавица, – Девку впервые видишь или ружья боишься?

Ник, обычно бойкий на язык, тут не нашел что ответить. А если честно, то и не искал. Он просто любовался ее редкой красотой, наслаждался звуками ее голоса.

Все обидные слова задевали его не больше, чем щебетание птички. Он стоял и улыбался в ответ на сердитые покрикивания. Когда к Нику вернулся дар речи, они разговорились. Вскоре стали неразлучными.

"Нашел время по кустам обжиматься", – кричал ему в шутку Алешка. "Она же тебя старше", – подкалывали его близнецы. Увидев эту парочку целующимися, партизаны кричали: "лисят крестить позовете?", на что Ник всегда отвечал: "перебьетесь!".

Нику было трудно расстаться со своей любимой даже на минуту. Мама Олеси, Прасковья Никаноровна, благословила детей. Но местный поп отказывался их обвенчать по малолетству брачующихся. Ник согласился ждать до пятнадцати лет. Но девушка решила иначе.

Однажды ночью она пришла к Нику, попросила согреть ее. Потом она стала приставать к нему, требуя близости. Парень отталкивал ее:

– Ты с ума сошла. Нам нельзя!

– Да, этого нам нельзя! А умирать можно!

– Олеся, опомнись! Завтра ты сама пожалеешь!!! От этого дети получаются.

– Ну, не будь занудой, Ника! До "завтра" мы можем и не дожить! Давай радовать себя, пока мы еще живы!

Ник хотел ей что-то возразить, но девушка заняла его рот страстным поцелуем.

Парень оказался в трудном положении. С одной стороны – с детства вдолбленное: "до свадьбы нельзя!" С другой стороны – "чего хочет женщина, того хочет бог!". А противится воле богов – себе дороже. Боги сильнее дивного народа. Ник колебался, но Олеся решила за него. Все произошло быстро – прямо на траве под старым раскидистым дубом. Им обоим понравилось. Но парень был озабочен.

– Нам этого нельзя было делать, – устало выговорил молодой любовник, – я должен это исправить! И немедленно.

– Интересно, как? – тихонько произнесла подружка.

Ник резко выпрямился, замер. Тело напряглось, как струна. Что-то произошло.

– Призываю тебя в свидетели, старый дуб, чья листва служила нам первым ложем,- напевно произнес парень, (дуб склонил ветки к Нику, Олеся слегка испугалась), – тебя, река, чья вода смыла первые следы нашей страсти (вода в реке заходила ходуном), вас, звезды, которым ведомо и прошлое и будущее. Слушайте все! Я Ник, сын Отфрида, нарекаю эту девушку своей, и клянусь любить ее в горе и в радости, в богатстве и бедности, в красоте и безобразии, во здравии и в болезни. Любить, пока смерть не разлучит нас.

Ник закончил, все пришло в первоначальное состояние. Олеся засмеялась, но ее дружок оборвал ее:

– Зря смеешься! Теперь ты не уйдешь от меня даже, если захочешь. Ты теперь моя жена.

Под утро они вернулись в поселок. Мама Олеси не стала устраивать скандала, просто укоризненно покачала головой. Любовь заполнила всю душу, все мысли и чувства юноши. Бывшие подружки хороводом кружили вокруг него и его квартиры, но он был с ними со всеми вежлив – не более того. Парень писал стихи, иногда не совсем пристойные.

– Я боюсь твоих губ – для меня они просто погибель, В свете лампы ночной твои волосы сводят с ума…

Ник мог быть рядом с Олесей бесконечно, в ней все умиляло и восхищало: ее лицо, ее фигура, ее голос. Как она говорит, слегка коверкая слова, как она ходит, почти не касаясь земли, даже как ест и спит – все это было для парня мило, и он мог смотреть на это бесконечно. Счастливый смех любимой – самая желанная награда для Ника.. И ради этого он готов на все. При малейшей возможности уносился к Олесе, помогал ей, чем мог. Его тянуло на подвиги – чтобы Олеся узнала и гордилась им. Любовь окрыляла, прибавляла сил. То, что раньше давалось с большим трудом, сейчас выходило легко и просто. Ровесники им завидовали.

Отношения Олеси и Ника не складывались, так, как хотела девушка. Она представляла эльфа немножко по-другому. В сказках они совсем не такие. Девушка не могла понять и принять двойственность его натуры: почему нежный и ласковый дома, агрессивен, жесток и мелочно злобен к врагам, почему не видя ничего зазорного в воровстве, даже распевая хулиганскую песню "спрячь за решеткою вольную волю – выкраду вместе с решеткой", он страшно злился, обнаружив пропажу у себя. Особенно доставало ее то, что, восхищаясь подвигами дев-воительниц прошлых эпох и героинями-комсомолками, категорически запрещал жене воевать, на том основании, что она женщина.

Олеся была воспитана на романтических и приключенческих книжках, пионерских и комсомольских песнях, ее ум хорошо промыт идеологической пропагандой. Девушка постоянно в мечтах представляла себя и любимого с одухотворенными лицами, несущимися в атаку с шашками на танки, то ползущими рядом в разведку, то на палубе утлого суденышка, борющегося со штормом, и прочее… Но каждый раз ее романтические грезы с треском разбивались о зеленые глаза, как лодочка об ледяную глыбу. Ну откуда у молодого эльфа столько консерватизма и домостроя? Ну почему Ника считает главной заботой женщины рождение и воспитание детей, а вовсе "не мчаться, глаза вытаращив, непонятно зачем и почему"!!!

Почему Нику обязательно рассказывать, что танки шашками не рубятся, что на рассыпающемся корабле никто не ездит: "три мудреца в одном тазу, поплыли по морю в грозу, будь попрочнее старый таз – длиннее был бы мой рассказ!" Не успев закончить дела, Ник заходил к Олесе, и чуть ли не силой пытался увести в безопасное место. Девушка каждый раз отказывалась:

– У каждого своя война, Ника! Я не могу все бросить и отсиживаться у тебя за спиной. Ладно я уйду, а мама, и сестренки с братишкой? Я здесь нужна!

– Любимая, ты, прежде всего, мне нужна, – говорил юноша, – все, кончились твои подвиги. Завтра ты идешь с нами, и будешь сидеть дома! Ты моя жена! Маму и ребятишек с собой заберем. Я сказал!

– Ах, он сказал, – отвечала ему Олеся, – я, что, по-твоему, своего мнения совсем иметь не могу! Он сказал! Деспот остроухий! Говорила же мне мама, что вы все обманщики. Сам говорил – "будет все, как ты захочешь", а как до дела дошло – "сиди дома, женщина".

Ник и не думал обманывать свою любимую. Просто под одними и теми же словами молодые подразумевали совершенно разные понятия. В семье Ника "как ты захочешь" означало всего лишь терпимость к мелким женским капризам: дом, шубка, колечко.

Олеся слышала то, что хотела услышать: "ты можешь вести себя так, как тебе нравится".

– Я не понимаю, какой черт тебя тянет под пули! Пойми, я не хочу потерять тебя.

Ты и мои друзья – это все, что мне по-настоящему дорого! Я уже все решил. Без тебя мне нет жизни. Проливать кровь – это мужское дело. Пожалуйста, давай пойдем с нами. Очень прошу.

– И почему ты решаешь за меня, что и как мне делать?

– Потому, что я мужчина! Твой муж! И не хочу, чтобы ты погибла. И я люблю твою маму, твоих сестренок и братика – давай уйдем к нам.

– Нет, милый, ты просто хочешь, чтобы я сидела дома и не светилась, как порядочная эльфийка. Я не хочу жить по вашим правилам: как чужая баба – свобода и равноправие, как своя жена – так "шла бы ты домой, Пенелопа!".

– Ну, хотя бы ради меня!

– Много чести! И маму заберем, и братишку, и сестер. И еще корову с овцами.

Будем мы вдесятером в двух комнатах толкаться!

– Олеся! Пойми одну простую вещь. Лучше тесная комната, чем просторная могила.

Это девушка вспомнила, как Ник все-таки соблазнил Олесю пожить у дяди Пети. Пока они были вдвоем, было весело. Потом Ник ушел на задание, и Олеся осталась одна.

Ей вдруг стало одиноко и пусто в большом городе.

– Будь осторожнее, Ника! Я так боюсь за тебя, – сказала девушка на прощание, и заплакала.

– Не бойся, милая, я не долго, – ответил ей любимый и, наскоро поцеловав, что-то еле слышно прошептал и исчез.

Вечером того же дня Олеся нашла на столе конверт, в котором лежал свернутый листок бумаги. На белом листе аккуратным подчерком было выведено следующее.

Ты говоришь: боишься за меня.

И те слова сродни в любви признанию,

Что пробуждают радость и желание

В безвременье предгрозового дня.

Но ты сказала то с сердечной мукой,

Заранее томясь уже разлукой.

Найду ли я слова для утешения?

Мне самому те тягостны лишения.

Не меньше твоего меня, поверь,

Страшит разлука, близкая теперь.

Это стихотворение было написано очень давно, когда еще христианство только-только распространялось по Европе, заселенной полудикими племенами. Тогда тоже была война, а дядюшка Ника (мамин брат Скафолк погибший на этой войне) подарил эти строки на прощание свой возлюбленной.

Бедная девушка не знала, чем занять себя в городской квартире. Она целую неделю тоскливо слонялась по комнатам, гуляла по улицам, лениво перебранивалась с Дашей, ловила на себе косые взгляды бывших подружек Ника и дворовых старушек. Однажды девушка с прогулки не пришла. Она вернулась домой. Ник, не найдя любимую, бросился следом.

Для Ника поведение Олеси было непонятным. В его семье права и обязанности супругов четко определялись законами тинга, и, во всяком случае, при детях не обсуждались. Конечно, ситуация, когда муж готовит еду – не совсем типична. Но ведь его мать не лезла под пули вместо отца. Законы эти были сформированы в те далекие времена, когда первая геологическая партия высадилась на суровый берег Скандинавского полуострова. Это было очень давно – еще Авраам не родил Исаака.

Мужчина решает, мужчина зарабатывает на жизнь, мужчина несет ответственность.

Ник пытался понять Олесю, но у него ничего не выходило. Ну, зачем ей нужны эти подвиги? Кому и что она хочет доказать?

Не понимал парень, чем так недовольна его возлюбленная: его отец так жил, его дед, прадед… Он ведь заботиться о ней, помогает решать бытовые проблемы, никогда ее не обижает, помогает ее семье – что еще надо!

Перебранка кончалась тем, что в нее встревала мать Олеси. И, что самое обидное, принимала сторону зятя.

– Я не понимаю, ты за кого, мама? За меня или за Ника? Ты всегда его защищаешь – а я, как не родная.

– Дурочка, мы же ведь с тобой всегда поймем друг-друга. И простим, если что не так. И вообще, если бы я была мамой Ника, я бы близко к нему тебя не подпустила.

Он парень серьезный, а ты – без царя в голове!

– Ну вот! Опять я плохая.

Прасковья Никаноровна смотрела на Ника. И радовалась, видя какой ответственный и серьезный юноша любит ее дочь. Только вот как все это рано! Как не вовремя!

Этому мальчику еще бы поиграть, поесть, как следует, выучится. Ему мамка сейчас нужна. Ох, как рано он взвалил на себя семейные радости с ее любимой, а потому и несколько избалованной доченькой.

Ник помогал по дому, доил корову, и даже готовил еду. При нем Олеся становилась вдруг такой беспомощной. Достать баночку с полки становилась проблемой. Полные ведра становились вдруг неподъемными. Мокрые покрывала никак не хотели выжиматься. Хотя еще год назад милая дочурка, шутя, справлялась с этим. Но это все мелочи. Это старая, как мир игра – "я слабая и нежная, меня надо пожалеть, я без тебя не выживу".

И еще, парень и девушка мечтали, метали, мечтали. Хельве мечтал о своем маленьком домике, о садике, о большой семье, где будет много-много детей, они придумывали им имена. Он пел песни под гитару:

– Я куплю тебе дом у пруда в Подмосковье, И тебя приведу в этот дом..

Заведу голубей и с тобой, и с любовью

Мы посадим сирень под окном…

Взрослых, особенно Петра Сергеевича и Максима Исаева, это очень беспокоило.

Мальчишка стал выходить из под контроля. Он открывал переходы часто в одиночку, никому не говоря. Дерзость и вспышки агрессивности, можно было еще пережить, как стихийные бедствия (бороться с ними бесполезно).

Но эти внезапные уходы его в никуда! И особенно бесило воспитателя отношение Ника к замечаниям старших. На вопрос Александра Викторовича: "где ты был?", парень отвечал: "Пиво пил!", и загадочно улыбался. На замечании Лилии Борисовны, что он может надорваться, отвечал: "Глупости! Я прекрасно себя чувствую, это Ваши приборы врут".

Несколько раз парнишка попадал под пули – отделывался пустяшными ранами. Петр Сергеевич воспринял это, как знак свыше. Но Ник ничего и никого не слушал – "это ведь просто царапины!". Для него это был еще один повод покрасоваться своим бесстрашием перед подружкой.

Однажды пришло сообщение о "хулиганстве" Ника в Цемдолине Краснодарского края.

Из поселка таинственным образом исчезали целые улицы – на кануне происшествия видели подростка с характерными чертами. В нем все заинтересованные лица очень легко узнавали Ника. Причем в партизанских отрядах существенного пополнения не отмечалось. Но зато в маленьком городке на Урале появлялись ниоткуда толпы плохо одетых людей, которых надо было где-то селить, куда-то устраивать на работу.

Кроме того, эти выходки очень злили оккупантов. Исаев предупредил, что за Ника объявили награду, тому, кто доставит его в гестапо – живого или мертвого (за мертвого Ника награда была больше на порядок, ибо герою оплатят еще расходы на ликвидацию ненавистного юного колдуна).

В штабе контрразведки всем дали нагоняй. Решили, однако, никого не наказывать, а просто прекратить вылазки примерно на полгода. За это время шум забудется, обрастет "дезухой". И можно поправить здоровье ребятишек – они все были очень истощены. А Ник – тот был на грани срыва. Но при этом уверял, что прекрасно себя чувствует. Но врачи утверждали: еще совсем чуть-чуть – и было бы поздно, непоправимо поздно что-то делать. Юноша бы сгорел за считанные дни на руках у дяди и названой сестры. Даша и Игорь, парень Насти, были рады этой вынужденной передышке. Можно было просто радоваться жизни, просто общаться со своими друзьями. И не переживать от страха, что с ними что-то случиться. И можно просто спать ночами.

Всем было хорошо. "Туристы" из спецотряда окрепли, подлечились. Они сдали экзамены за курс средней школы, получили аттестаты. Романы закрутились с новой силой. Все парочки за это время несколько раз поссорились и помирились. Даже Петр Сергеевич с Лилией Борисовной несколько раз поругались из-за проблем воспитания детей.

Только вот Ник все сильнее и сильнее страдал в разлуке с любимой. Ему ночью снились страшные сны, а днем мучили дурные предчувствия. Парень рвался к своей любимой. И с каждым днем все сильнее страдал от тревоги за нее, становился все мрачнее.

Однажды, когда разлука стала невыносимой, Ник решился нарушить запреты.

Вернувшись со службы поздно ночью, Петр Сергеевич застал юношу одетого в свое походное снаряжение.

– Что это значит Ник! Что это еще за ночные прогулки!

– Все! Я иду к Олесе, я больше не могу!

Мужчина резко сжал плечи юноши, заставив его опуститься на диван.

– Ника, сынок, ты уже не маленький мальчик! Взрослый мужчина всегда думает головой! Ты должен управлять своими чувствами, а не они тобой. Это трудно, по себе знаю. Очень хорошо, что ты любишь Олесю. Любовь – это, прежде всего, ответственность за любимых, а не животное стремление к удовлетворению своих прихотей. За чем ты туда собрался?

Ника удалось оставить дома с помощью Даши и Алеши. Как-то удалось им убедить своего товарища. Но настроение было у всех мрачное, тоскливое. Чтобы развеять тоску, было решено в ближайшую субботу устроить пикник на красивой полянке. И еще было сказано, что будет сюрприз для всех.

Погода в тот день выдалась плохая – лил дождь, как из ведра, хлестал ледяной ветер. Но почему-то никто из "юных туристов" не жаловался, не просился домой.

Они баловались, шутливо перебранивались. Всем, даже Нику, было очень весело. Ник кстати, среди прочих спел под гитару хулиганскую песню собственного сочинения: "Кто за Сталина, за Ленина – я за всех российских баб", (в немного измененном виде эту песню с успехом исполняет группа "Любэ"). Под конец Александр Викторович объявил о том, что для них получено новое задание. И подготовку начинать с завтрашнего утра. "Ура!!!" – в один голос закричали "туристы". Однако Даша и Игорь не разделяли их веселья. Опять им предстоят долгие одинокие вечера, тревога за своих друзей, бессонные ночи. Но что поделаешь, видно такова их судьба. Такова цена их любви.

Ник опять остался один.

Я смерть впервые понял там, за дверью…

Сказал: "мертва". И сам себе не верю.

И вот среди друзей я как в пустыне!

Что от любви осталось ныне?

Только имя…

Песня из кинофильма "Д Артаньян и три мушкетера" На квартире "туристам" рассказали первые сведения о задании. Им предстояло вывести из плена агентурную группу, – всех, кто останется в живых к этому времени. На столе были разложены фотографии агентов. Вдруг Ник тихонечко вскрикнул – среди прочих он узнал Олесю, свою любимую. Несколько минут он не мог сосредоточиться – в висках сильно стучало, мысли скакали и путались, комната сразу стало такой душной. Парнишка заставил себя успокоится. Теперь это было не просто задание – это было его, Ника, личное дело. Все было просчитано до мелочей.

И весь отряд стал ждать решающего дня. И вот он настал.

Все прошло на удивление легко – охрана стояла как парализованная, всех, кого нужно удалось освободить. Все они были крайне истощены, измучены. Хуже всех выглядела Олеся, ее фигура определенным образом округлилась. Она все время жаловалась на боли в животе. Вот, оказывается, что тянуло его к своей возлюбленной, не давая ни сна, ни отдыха. Вот, оказывается, та самая невидимая нить, которая не даст ни уйти, ни забыть свою любимую. То, что навеки связало юного волшебника и обычную деревенскую девочку из полесья.

Пострадавших решено было переправить на хутор Карпинусов, которые, оказывается, давние друзья и помощники "дяди Юстаса". Ник всю дорогу нес свою возлюбленную на руках – было тяжело, но свою драгоценную ношу, он никому не доверял. На хуторе все беглецы разошлись по комнатам – отсыпаться. Тетушка Карпинуса выделила для Олеси отдельную комнату и вытолкала за дверь всех остальных. Через некоторое время раздался уж очень натужный женский крик и послышался слабенький писк ребенка. Через некоторое время пожилая женщина вынесла ребенка и прилюдно поздравила Ника с рождением дочери.

– Как там Олеся, – с тревогой спросил молодой отец.

И, не дожидаясь ответа, он ворвался в комнату к роженице, передав ребенка на руки онемевшей от изумления Насте. На большой деревянной кровати лежала Олеся.

Он подошел к ней, осторожно обнял. Боль как-то сразу прошла.

– Почему ты не сказала о ребенка, – с легкой укоризной спросил ее парень, – я бы тебя насильно увез к себе, тебе бы не пришлось испытывать весь этот ужас.

– Вот потому и не сказала, – ответила возлюбленная.

Вскоре они заснули. Ник был счастлив – у него была своя семья: любимая женщина, которая стала еще любимее, еще роднее, и такая миленькая и маленькая доченька.

Ребенок сосал еле-еле и слабо попискивал. Но это не омрачало радости.

После перехода молодого папу ждали разборки. Олесю вместе с ребенком поместили в родильный дом. Состояние обеих было не очень хорошим. Ник рвался к ним, но к жене не пускали, ребенка не показывали.

Петр Сергеевич был в бешенстве:

– Вот вы, оказывается, чем в лесах занимались, – кричал рассерженный мужчина, – Партизаны, мать вашу! Любовь у него в тринадцать лет нарисовалась, прямо вытерпеть не мог! Теперь я понимаю почему! Напартизанил!!! Я так и знал, что этим все кончится!

Ник сидел, опустив голову, и удрученно молчал. Он очень переживал "за своих девочек" и гневные речи дяди Пети до него еще не доходили. Парень все чаще хватался за сердце. Дядя Петя хватался за телефон. Тетя Лиля за таблетки.

Александр Викторович успокаивал своего коллегу, говоря, что парень и так достаточно наказан. Мама Маринки просто посочувствовала молодым: они сами еще дети, а им предстоит растить маленького человечка. Вскоре страсти улеглись, и вся компания, а молодой отец в особенности, с нетерпением ждали возвращения Олеси. Дядя Петя сумел зарегистрировать их брак. Молодым выделили однокомнатную квартиру. Уже все было готово к приезду молодой мамы и малыша.

Ник каждый день ходил к роддому, говорил с врачом. Состояние его возлюбленной и ребеночка быстро улучшалось. И вот уже маму и дочку стали готовить к выписке.

Молодой отец просто светился счастьем, и не мог дождаться счастливого дня, когда он с гордостью возьмет на руки свое дитя. И уже воображал счастливое семейство в своем гнездышке. Кругом была война, а парень радовался: его мечты начали сбываться. Вот уже и первый ребенок. И у него есть куда привести молодую маму. А война…Война закончится рано или поздно. И тогда можно будет просто жить, дарить друг другу любовь, растить детей.

Однажды утром Ник пришел в приемную. К нему вышел врач. Его вид не предвещал ничего хорошего. У парня бешено заколотилось сердце.

– Сядьте, молодой человек, – произнес доктор ровным голосом, – у меня для вас плохие новости. Ваша жена и дочь умерли одновременно, сегодня ночью. Девочка уже родилась со страшным пороком сердца – она по-любому долго бы не прожила. Олесе было всего четырнадцать лет, а такие ранние роды редко, очень редко, заканчиваются благополучно. Понимаешь, сынок, внезапно у твоей подружки началось кровотечение.

А девочка и без того была сильно истощена. Беременным женщинам нужно усилено питаться и умеренно трудится. Их надо холить и лелеять, а не оскорблять и унижать, мучить непонятными экспериментами. Им категорически противопоказано голодать и надрываться. Если бы не ребенок, возможно, Олеся бы и выжила. И еще бы не одного ребенка от тебя родила. А так… обе погибли. Мы боролись за нее до последней минуты. Но мы не боги. Мы сделали, все что могли.

За свою жизнь этот пожилой врач столько раз говорил мужьям, родителям рожениц о гибели женщин, детей. Казалось бы, пора привыкнуть. Но каждая смерть все равно тяжким грузом ложилась на сердце доктора. Но не разу пожилой акушер не видел он такого отчаяния в глазах.

Ник слушал доктора. Внешне он был спокоен, даже слишком спокоен. Внутри будто что-то оборвалось. Черное солнце нещадно палило, черный тополиный пух грязными кляксами кружил чудовищной метелью над почти мирным разомлевшим городом.

Машинально поблагодарив врача за заботу, парень тяжело, как старик, поднялся и медленно поплелся прочь. Звенело теплое солнечное лето, а он мерз, как в тридцатиградусный мороз. Зеленели листья и трава, благоухали прекрасные цветы во дворах и в сквериках, весело щебетали птицы.

Но Нику это сейчас казалось насмешкой, издевательством. "Кому все это нужно, – стучала в голове одна мысль, – как мне теперь жить? Кому я нужен? Господи, ну почему она, почему не я?". Парень бесцельно бродил по улицам, паркам, пока ноги не начинали гудеть от усталости. Затем он присаживался на скамеечку и сидел, глядя перед собой невидящим взором. Он видел опасность там, за линией фронта. Но он сделал все что мог, привел ее сюда, можно сказать, на руках принес. Здесь, дома, все беды должны закончиться. Но его любимая лежит в холодильнике, как кусок мяса.

Если уж кто-то и должен лежать в этом холодильнике, так это он, Ника-нокке. Это его должны оплакивать друзья, его жена должна лить по нему слезы. А маленькая девочка, показывать на выцветшую фотографию в рамочке и говорить: "папа!". Тогда все это было бы естественно, нормально, объяснимо. Эта девочка бы потом выросла, стала мамой – и бесконечной цепи жизни появилось бы еще одно звено. И его, Ника, жизнь была бы оправданной. И тогда бы он спокойно ожидал своего нового воплощения в садах Мандоса.

Но вместо него покинули свои тела совсем юная девушка и маленькая девчушка, которая еще даже не успела получить имя. И ему, мужчине, приходится горевать и тосковать по ним. Ему приходится их хоронить и надрывать сердце от бесполезной мольбы. Как это страшно и несправедливо.

От этой несправедливости хотелось кричать, разбить голову о стену. Ник ломал в руке обломок стекла, не замечая боли, не видя кровавых пятен на одежде.

Оживленно болтающим на соседних лавочках старикам от его присутствия становилось неуютно. Они пытались с ним заговорить, но странный парень их не слышал. Посидев некоторое время, он резко поднимался и уходил вдаль.

Парень в очередной раз сидел в скверике. И вдруг услышал скрипучий голос:

– Позолоти ручку, красавчик, всю правду скажу. И про то, что было, и про то, что будет.

Ник машинально опустил в протянутую ладонь старой цыганки золотое ожерелье, которое он купил для любимой жены. Немного порывшись, парень достал золотой медальон с жемчугом, на которой по кругу было выгравировано – "любимой доченьке, жемчужине моего сердца". А на внутренней стороне было написано имя: "Лиза".

Вещицы были безумно дорогие, но сейчас это не имело значения. Сейчас ничего не имеет значения. Все это – лишь сон. Дурной сон.

– Знаю, знаю, дружок. Все про тебя знаю,- вкрадчиво говорила старая цыганка, привес рядом со странным собеседником на лавочку, – не для старой Земфиры покупал ты это золото. Бывает, что и свадебный пирог идет на поминки. Знаю, как тебе больно сейчас. Земфира не всегда была старой старухой. Когда-то и я была молода, как ты сейчас, весела, как горный ручей, резва, как лесная лань! Эх, как много воды утекло с тех пор. Если б ты только знал! И был молодой цыган – гордый, красивый, самый удачливый вор во всей округе. И когда не стало его, казалось бедной Земфире, что небо с землей перемешаются, конец света наступит. А потом…

Я жива, уже четвертую внуку замуж выдала. Хорошую жену ты схоронил! Но ничего – будут и у тебя дети. Только берегись: не все то золото, что блестит – через это змею на груди пригреешь. И не одну. Но и хорошая женщина тебя полюбит. Ты только не опоздай. Не бойся открыть свое сердце радости. Не дай боли убить твою душу!

Пожилая женщина долго разговаривала с Ником, отрабатывая щедрое вознаграждение, боясь спугнуть удачу. Уже солнце зашло, на небе хрустальными бусинками высыпали звезды. А цыганка все не умолкала. Так их и нашли Даша и Алеша. Земфира что-то доверительно говорила, а Ник все также смотрел в пустоту с серым, как будто помертвевшим лицом. По щекам катились слезы, но парень их не замечал. И слова старой цыганки шли мимо его сознания.

– Спасибо Вам за нашего Ника, – сказала Даша старой цыганке и дала ей двадцать рублей (дала бы и больше, но в кошельке осталось только это). Земфира немного поколебалась, но деньги все же взяла. Завтра утром она как королева поедет в скупку на такси, пусть Эсмерльда, ее давняя подруга-соперница облысеет от зависти. Такого удачного дня у Земфиры еще не было.

Оказалось, что Даша подняла на ноги всех, когда Ник подозрительно долго не возвращался. Посетив роддом и узнав новость, она позвонила всем кого нашла. Даша с Алешкой методично объезжали улицы и парки, Настя с Игорем обзванивали и обегали все больницы. Петр Сергеевич с папой Маринки посещали все злачные места.

Марина, вместе с Лилей Борисовной остались дома на тот случай, если Ник неожиданно вернется. Повезло Даше и Алешкой, они нашли пропавшего дружка раньше всех. Алешка связался по рации с Петром Сергеевичем. Вся компания поехала домой на машине. Дома их уже ждали с нетерпением. Но там Ник, ничего не говоря и не раздеваясь, упал на кровать.

Несколько дней парень ничего не ел, лицо еще больше побледнело, заострилось, темные круги под глазами пугали тетю Лилю, также как и прерывистое дыхание.

Общение с миром сводилось к односложным ответам: "да", "нет", "зачем?". Порой казалось, что он не дышит. Лицо застыло, как маска. Все боялись, не пришлось бы копать еще одну могилу.

Ника не оставляли одного ни на минуту, прятали все острые предметы. Особенно, после того как парень вскрыл вены. В отличие от истеричных дамочек, он серьезно решил свести счеты с жизнью – слишком сильна была душевная боль, слишком пустой и бессмысленной казалась жизнь без любимой, слишком сильный огонь жег его изнутри. Ника спасли с огромным трудом, случайно, но он был очень обижен на своих спасителей – парень просто не хотел жить. И напрасно ему говорили про одиноких стариков, про безнадежных больных, которые благословляют каждый наступающий день, которые хотят жить, не смотря ни на что, даже не смотря на невыносимую боль. Разумом Ник понимал, что друзья правы, что так нельзя.

Но душа буквально разрывалась от горя, от невосполнимой утраты! Парень не мог ничего с собой поделать – не мил ему свет солнца, не манят и не влекут звезды, не радует летний дождик. Только вялые и тоскливые мысли днем, да кошмары ночью.

И не было сил. Не было сил, чтобы просто повернуть голову, посмотреть в окно, где звенело жаркое лето, взять ложку.

Каждую ночь парень видел возлюбленную с ребенком на руках, совсем близко – стоит только сделать шаг, протянуть руки. И вот оно – счастье! Но как только парень делал попытку приблизиться, жена и дочка резко отрывались от земли и летели, и не дойти до них, не добраться! "Олеся! Не уходи! Подожди меня!" – кричал Ник и прыгал вслед за ними. Но… Какая-то сила сбрасывала его на землю, а девушка и ребенок исчезали в серебряной дымке. "Нет! Не надо! Пустите!" – кричал он Алешке и Саше, которые крепко держали его. У самого края распахнутого настежь окна.

Неожиданно приехала мама Олеси. Ей сообщили о случившемся несчастье. Всю дорогу она придумывала проклятия, которые бросит в лицо молодому развратнику. Она увидела парня, буквально умирающего от разлуки с ее дочерью, на темно-каштановых волосах которого выделялась седая прядка. Он как безумный, как в бреду, шептал имя ее дочери, ничего и никого вокруг не замечая. Парень продолжал любить ее, даже мертвую. Конечно, Прасковья могла бы добить его одним словом. Но…

Доченьку и внучку не вернуть, а кому будет лучше, если не станет и Ника. Женщина, успела привязаться к нему, как к сыну. И мальчик не виноват в их смерти. Видит бог, не виноват!

Сердце матери дрогнуло, его наполнили жалость и сострадание. Она прошла к Нику и тихонечко погладила его по волосам. "Мама!" – парень вздрогнул и повернулся. Они плакали и молчали. Женщина несколько дней ухаживала за парнем: кормила его с ложечки, выводила на улицу, давала лекарства. И разговаривала с ним.

Вдруг Ник попросил гитару, впервые за все время. Он с трудом поднялся, тронул струны. Он спел тоскливую песню, которую любила напевать его мама. Песня эта была такая древняя, что имена ее создателей затерялись в веках. Легенды приписывали ее авторство последней жене Гиль Галада. Века пронеслись с тех пор, как один миг. Но боль разлуки не изменилась за все это время. В переводе на русский язык она могла бы звучать примерно так:

Тьма поднялась из всех болот, из всех теснин, И засвистел веселый кнут над пегой парою.

Ты запоешь свою тоску, летя во тьму один, А я одна опять заплачу песню старую.

Разлука – вот извечный враг любимых грез, Разлука – вот полночный тать счастливой полночи.

И снова стук из-под колес, и не расслышать из-за гроз Ни ваших шпаг, ни наших слез, ни слов о помощи.

Какой судьбой из века в век обречены?

Какой нужде мы платим дань, прощаясь с милыми?

И почему нам эта явь такие дарит сны,

Где дивный свет над песнями унылыми?

Быть может нам не размыкать счастливых рук?

Распрячь коней своих на веки вечные?

Но стонет север, кличет юг.

И вновь колес прощальный стук,

И вновь судьба разбита вдруг о версты встречные…

Ник пел с надрывом. Казалось, что с песней выходит невыносимые страдания, нечеловеческая тоска и отчаяние. У всех, кто слышал песню, наворачивались слезы.

Парень пел, не обращая внимания на собравшихся друзей, задыхаясь от тоски. Он словно бросал вызов кому-то. Песня закончилась, а мама Олеси и Ник вдруг одновременно замолчали. Их оставили одних. Им было о чем поговорить.

Теща долго рассказывала об Олесе: какая она была маленькая, как росла, что было после того, как Ник уехал. Оказывается, мама знала все, и о ребенке тоже. И уговаривала дочь отказаться от последнего задания. Но дочка настаивала, она не хотела быть в семье всегда вторым номером:

– Мама, ты только подумай! Ника, Алешка, Сашка и даже Настя – герои, новые неуловимые. А я кто? Жена Ника: приготовь, постирай, принеси, подай, уйди подальше, не мешай! Он уже и так меня под замок посадить собрался, а что дальше будет?!

– Про это надо было раньше думать. Кто хочет подвиги совершать, тот к парням в постель не прыгает. Милая моя, семья – это не только вздохи и тисканья при луне, это еще и пеленки, борщи, носки и прочие бабьи радости. Олеся, ты скоро сама будешь мамой! А то хорошо устроились: Ника шпионит где-то, Олеся шифровки строчит, а детей ваших кому смотреть. Опять мне?

Олеся хлопнула дверью и ушла. Больше мать ее не видела. Сколько раз несчастная женщина проклинала свой язык, что произнес эти роковые слова! Сколько слез пролила несчастная мать по своей неразумной дочери! Сколько раз хотела вернуть эту роковую минуту!

Женщина привезла фотографии, где дети еще счастливы: сидят, обнявшись под старым дубом, ветер путается у них в волосах. Беспечная река катит свои волны.

Петр Сергеевич нашел того, кто отправил эту группу на заведомо проваленную явку, на верную гибель. Группа, видите ли, выработала свой потенциал. Он насильно привез его с собой, чтобы этот деятель посмотрел в глаза безутешной матери, убитого горем молодого мужа, чтобы он сам им объяснил, за что обрекли на смерть юную женщину. Петр Сергеевич планировал завести его в каждый дом, в каждую семью, где по его вине царит траур. Этого деятеля выкрали с живописного берега озера, где он в гордом одиночестве наслаждался торжеством жизни на лоне природе. На берегу остались оставленные удочки, запутавшаяся в камышах огромного размера панамка, служебный автомобиль. Всю дорогу похищенный кричал своим похитителям, что он действовал согласно приказам партии и лично товарища Сталина. Он грозил им большими неприятностями, вел себя очень нагло и самоуверенно.

Но, едва увидев поседевшего за ночь парня, который вдруг расправил плечи и решительно направился к толстому дяденьке, спокойно сжимая в руке огромный десантный нож, партийный функционер испугался. Он отчаянно вырвался из ослабшей хватки дяди Пети и с криком "Убивают!!!" стремительно убежал по улице. Взгляд Ника впервые за последнее время стал осмысленным, согнутые безутешным горем плечи расправились. Казалось, парень даже стал выше ростом. Он спокойно шел по темной улице как ангел возмездия вслед за убегающим руководителем отдела. У пожилого мужчины подкосились ноги от страха. Он забился в темный угол, надеясь спрятаться от страшного, обезумевшего от горя молодого вдовца. Он не знал, что эльфы хорошо видят в темноте.

– Пощади меня! Пожалуйста! У меня жена, у меня любовница, мать старушка… Не надо! Я больше не буду! Не убивай меня! – отчаянно лепетал обреченный.

– У Петрова тоже была жена и двое детей! У Олеси была мама! У меня была семья!

Они верили тебе, а ты послал их на смерть. Просто так, для галочки. И кого? Да они были настоящими людьми, а ты – жижа болотная. Стольких убил, а над своей жалкой шкурой трясешься. Что же ты мне не лопочешь про потенциал, который они выработали? – тихий шепот Ника страшно гремел в ушах испуганного десятипудового зайца.

– Мальчик, ты с ума сошел! Это тебе с рук не сойдет! Это грех! Убийство – страшный грех! Опомнись, безумный! – начал вещать тайный выпускник семинарии.

– Дяденька, это не убийство, а уборка нечистот! Убью демона – мне сорок грехов проститься, – спокойно ответил ему парень.

– Ты со своей Олесей – сам виноват! Накрутил кобель остроухий, лисий недопесок! – голос руководителя приобрел свою привычную интонацию.

– А ты, гад, ее, беременную – на верную смерть!

– Мне пузатые агентессы не нужны! – почти парализованный страхом чиновник, уже пожалел о своих последних словах, увидев, как бешено сверкнули в непроглядной ночи ярко-зеленые глаза его противника.

Заглушенный гнилой подушкой, подобранной здесь же, на помойке, животный крик разорвал тишину летней ночи. Потом синее пламя охватило проспиртованное тело.

Миг спустя только кучка жирной сажи на асфальте напоминала о разыгравшейся драме.

Ночной дождь смыл ее в канаву.

Напрасно Анжела ждала своего могущественного патрона. Напрасно сгорбленная от прожитых лет старушка выглядывала в окно своего непутевого сына. Только законная супруга откровенно обрадовалась свалившейся на нее свободе и огромному наследству. Следствие решило, что ответственный товарищ поскользнулся и утонул.

Тело не нашли – так затянуло в омут. Их много на этой речке. Дело было расценено, как несчастный случай. Но все это только утром.

Тем самым утром, когда хоронили Олесю и малышку. Были только близкие друзья и мама. Функционеры от комсомола настаивали на многотысячном митинге, на громких речах, на салюте и на клятвах типа "У твоей могилы клянемся, дорогой товарищ…".

Петр Сергеевич и Александр Викторович с большим трудом уговорили их отказаться от мероприятия. Они не хотели превращать страшное горе матери и молодого парня в зрелище для чужих людей, в повод покрасоваться для партийных болтунов. Фальшивые дежурные соболезнования, приносимые с торжествующей улыбкой, не утешают, а только растравляют рану. Те, кто хотел, попрощались с Олесей заранее.

Казалось, что юноша до сих пор не верит в то, что его жена и дочь умерли. Он сам одевал маленькое тельце в красивую распашонку, в связанные бабушкой Прасковьей для любимой внучки пинетки и теплую пуховую кофточку. Он вопрошающе смотрел то на тетю Лилю, то на Дашу, то на Прасковью Никаноровну. Он считал, что малышка просто крепко спит. Он носил ее на ручках, пытался согреть своим теплом, просил не шуметь. Временами мертвые веки малышки шевелились, а Дашенька с ужасом вспоминала страшную книжку "Вий", которую она даже не смогла дочитать. Так было страшно. А молодой отец радостно вскрикивал: "она живая, она шевелиться!". Лицо дяди Пети делалось вдруг темнее тучи, а Даша и тетушка Прасковья тайком утирали слезы. А Ник все ходил по комнате с маленьким тельцем, пока не едва не выронил от усталости. Даша взяла малышку и положила в корзину с цветами. А ее дядя подхватил Ника и довел до диванчика, где он тут же отключился.

Парень пытался заговорить с женой, гладил ее волосы, нежно целовал ледяные щеки, посиневшие губы:

– Милая, ну почему ты так холодна сегодня? Чем я тебя обидел? Что-то не так?

И удивлялся, почему Олеся не отвечает на его ласки. Петр Сергеевич с тревогой смотрел на своего подопечного. И отвечал явно не впопад. А мама Олеси тихонько плакала, видя эту страшную сцену. Но Ника эти ответы вполне устраивали. Он не хотел слышать, что его Олеся и малышка никогда не проснуться.

– Что Вы делаете, – кричал парень, когда забивали крышку маленького гробика. – Она так боится темноты! Не надо! Не забирайте ее от меня! Не надо!!!

На кладбище Ника едва оторвали от гроба, в котором лежала тело его любимой. Ника пришлось связать. Дома он не разговаривал даже с мамой Олеси. Это было полностью опустошенное и разуверившееся существо. Ему не на что было надеяться, не зачем жить, ему ничего не нужно. Молодой хельве выполнил свой долг. Он все сделал правильно, как велит совесть, как предписывают законы тинга. Он отомстил.

Да, этот гад теперь там, где ему давно готовилась уютная сковородочка. Но легче от этого не становилось. В душе образовалась адская пустота. Олеся ведь не воскресла, в детской кроватке так и не появилась маленькая девочка. Яркие игрушки, веселые котята, резвившиеся на маленьких покрывальце, казались издевательством, грубой насмешкой.

Каждый раз, когда взгляд юноши опускался на резвящихся котят, сердце болезненно сжималось. "Собаке, лошади, корове, крысе можно жить, а ей нельзя" – шептал парень, глядя выцветшими от горя глазами, в беспросветный мрак. Детские голоса причиняли невыносимую боль. Он почти что ненавидел этих детей, которые дышат, радуют своих родителей веселым смехом, а его дочь, ни в чем не повинный ребенок, лежит под метрами влажной земли. И ее маленькое тельце – теперь обиталище червей и прочей гадости. А он, отец, бессилен что-нибудь изменить.

Они мерещилась ему всюду: в кружевной тени деревьев виделась тень любимой, дождевые струи шептали ее голосом, а в непроглядной стене ливня виделось заплаканной лицо Олеси, в скрипе ломающихся веток слышался слабый писк младенца.

Ему казалось, что его жена и малышка тянут к нему руки, просят о помощи. Но… стоило приблизиться: все исчезало. А то, что мгновение назад казалось плачем младенца, оказывалось насмешливым вороньим карканьем. Он все сделал правильно.

Но почему легче не становится? Почему по-прежнему невыносимо больно?

Николай Иванович посоветовался со своим знакомым психиатром, тот дал какие-то лекарства. И сказал, что медицина здесь бессильна. Только время, может быть, что-то исправит. Лекарства от тоски не придумали.

После похорон несчастная мать уехала в свое село – у нее осталось еще пятеро дочерей и сынишка, оставленные на время у соседки.

Безутешного вдовца отправили в деревню к старикам. Божественная старуха Лукерья Савишна колдовала с травами, вызывала духов, совершала немыслимые обряды (такие, от которых даже деду Семену становилось не по себе).

– Отпусти меня, любимый, – кричала душа Олеси, – не мучай! Позволь мне улететь наверх! Ну почему ты меня все время к костям тянешь?

– Олеся возьми меня! Я все равно не живу, только мучаюсь без тебя!

– Позволь мне заснуть, не надо терзать меня. Ты плачешь, и мне тут нет покоя. Я вернусь к тебе милый, я буду молиться там за тебя.

– Милая! Родная моя! Не бросай меня! Прими любое обличие, только будь рядом!

– Я не могу! Мне нельзя!

– Тогда забери меня к себе! Я не могу так! Я не хочу…

– Тебе еще рано!

– Кто сказал? Кто сказал "рано"?

– Он! Он! Главный комендант всех общежитий! Сам догадайся! И вообще, у тебя все будет хорошо. Тебя будут любить, и ты сам полюбишь. И маленькие ножки будут топать по старым половицам, как ты хотел. И тебе будет хорошо. Как сейчас больно, так тебе будет хорошо. Только доживи до этого. Не бросайся в омут. А боль пройдет. Она всегда проходит. Все у тебя будет, если только не сломаешься раньше времени. Не умирай раньше смерти, не надо.

Ник хотел протянуть руки навстречу к любимой (тогда бы ей пришлось поневоле забрать с собой бывшего возлюбленного), но был очень слаб, что не смог даже этого. И заплакал от отчаяния и бессилия, когда любимый облик внезапно исчез, как облачко дыма.

Видение растаяло. Парень ничком лежал в круге и тяжело дышал. Вдруг он рывком поднялся и поглядел на все другими глазами. Может быть, это боль просто поутихла.

Погибшей подруге он уже не помочь. Мертвую малышку не вернуть. Живые люди вокруг страдают. Живые люди идут ради него на жертвы – бабка Лукерья, например, совершила такой грех, который успеет ли отмолить. Дядя Петя и Даша, его друзья переживают, забывая ради него свои дела, терпят его художества, опекают как маленького мальчика. Нику стало так стыдно. Он усилием воли скрутил свою боль.

Парень должен с достоинством нести память своей любимой. Он был готов жить.

Потом Ник услышал тихую музыку, и такой родной и любимый голос тихо пел откуда-то сверху:

– Покроется небо пылинками звезд, и выгнуться ветки упруго.

Тебе я услышу за тысячи верст,

Мы нежность, мы нежность,

Мы вечная нежность друг друга.

Прекрасная мелодия оборвалась, чтобы спустя десятилетия зазвучать в полный голос.

Ник, который стоял и смотрел вверх, куда только что унесся комочек яркого света, и откуда только что доносилась музыка. И чему-то отрешенно улыбался.

Подошла бабушка и тихонечко вывела из комнаты. Лукерья занялась очищающими обрядами. Евдокия и Нюра отпаивали парня чаем из пахучих трав, а маленькая девочка залезла к нему на коленки и ласково прижалась. Ник слабо улыбнулся и погладил ее по голове, девчушка засмеялась в ответ. Утром его отвезли в город.

Ник немножко ожил, молча глотал какие-то таблетки, которыми его по-матерински щедро пичкала Лилия Борисовна. Но душевный надрыв не прошел бесследно. Исчезла куда-то его веселая непосредственность, бесшабашные, пусть иногда ехидные, шутки и розыгрыши. И он почти никогда не смеялся, лишь иногда тень улыбки пробегала по его лицу, и сразу исчезала. Конечно, язвительные огрызания юноши раздражали Петра Сергеевича, но мрачный и тоскующий Ника сильно пугал своего опекуна. Тот пытался поговорить с юношей по душам, но Ник или угрюмо молчал или ограничивался формальными ответами, типа "нормально!", "все путем", "я в порядке". Даже в клубе заметили эту перемену. Друзья тревожились, видя, как молодой и симпатичный парень забивается в угол, и мрачно что-то высматривает в темных недрах алюминиевой кружки, в которой все чаще плескался коньяк. Они, не смотря на его протесты, всегда тащили тоскующего друга в веселый круг.

Детей по-прежнему кидали с одного задания на другое. Тяжелая работа отвлекала от мрачных мыслей, помогала не чувствовать себя выброшенным за борт, "чужим на этом празднике жизни". Но и там, что-то происходило: все чаще и чаще Ник ошибался, все чаще и чаще, магия давала "ответные предупреждения". Однажды, после очень сложного перехода, Ник болезненно вскрикнул и упал без сознания – остановилось сердце. Хорошо, что помог Алешка – сердце удалось запустить быстро. Но парни болели долго, восстанавливаться пришлось втрое дольше обычного.

Дело в том, что магия, особенно боевая магия, – это не такое уж безобидное занятие, как кажется непосвященному. Вмешательства в основы мироздания может быть очень опасно. Это занятие требует предельной сосредоточенности, малейшая ошибка в сотворении обряда может привести к роковым последствиям – вплоть до мучительной смерти волшебника. Не даром хельве этому учатся с юных лет и хранят тайны волшебства за семью печатями. Парень знал свое дело. Но… как будто специально подставлялся. И только чудо спасало его. Но ведь на каждый день чудес не напасешься. Один раз чудо опоздает на долю секунды – и мальчик погибнет.

Максима Исаева эта тенденция в поведения Ника очень беспокоила. Надо было что-то делать. Взрослый разведчик пытался избавить своего друга от навязчивых мыслей, от отупляющего чувства вины – Ника, что с тобой? Ты мне не нравишься!

– Я не золотой червонец, чтобы всем нравиться. Со мной все в порядке, – тихо отвечал мальчик.

– Я в том не уверен, ты вчера опять ошибался. Куда это годиться?

– Ну, и подумаешь…

– Ника, ты не умеешь держать удар! Надо учиться, сколько тебе еще предстоит пережить. Сейчас не время раскисать. Люди взывают к вам о помощи, надеются на чудо.

– Ну, я же никому не отказываю!

– Ника, сынок, мне не нужна победа любой ценой, особенно ценой ваших жизней!

– И что делать теперь?

– Просто жить дальше! Перетерпеть боль и жить дальше. Другого выхода нет.

– Я не должен был оставлять ее одну.

– Ну и чтобы ты сделал один? Ты тогда еле ноги передвигал. Ну и умер бы ты на глазах у нее. И сам бы погиб, и девочку бы не спас.

– А то, что она погибла как овечка лучше?

– Ника, послушай меня, пожалуйста, спокойно, сынок! Олеся – это не твоя собственность.

– А я и не считаю…

– Нет считаешь! Ты не девушку жалеешь, ты в ней человека не видел. Ты в ней свою тень любил, три удобных "к". Вот и захотелось ей доказать, что она не хуже тебя.

Ты не ее жалеешь, ты себя жалеешь.

– А хоть бы и так! Вы же ничего не понимаете! Как мне жить теперь? Как жить? Как?!

Опять спасать каких-то никому не нужных чудиков, сопляков бесполезных. Учился как дурак! Чему? Зачем теперь все?! На черта мне вся ваша магия! – сорвался на крик юноша, выплеснув вдруг все то, что у него наболело.

– Ника, не начинай все сначала. И магия не наша, а вот как раз ваша! Нечего на зеркало пенять, коли рожа крива. Олеся сама выбрала свою судьбу. Имела на это право. Тебе трудно сейчас это понять, но ты уж постарайся. К сожалению, не все в нашей власти.

– Тебе хорошо, у тебя жена нормальная. Она дома с ребенком сидит, и не рвется к черту на рога, как моя Олеся.

– Это был ее выбор, малыш. Я ей никогда ничего не запрещал. Нина все всегда решала сама.

– А если бы Нина унеслась куда-то? Ты бы по-другому запел!

– Если бы Нина сама захотела, то я бы ее отпустил. Скрутил бы свою мужскую гордость, но отпустил бы. Что бы там не случилось. И вообще – убить себя – не выход, не решение проблемы. Это всего лишь признак слабости.

– Зачем мне жить – я все потерял, все просвистел! Таким так я не стоит жить, невезение ходит за мной, как тень. Я только других подставляю, я же всем одни только несчастья приношу.

– Ника, ты должен жить. Все иногда ошибаются. У всех бывают тяжелые времена.

– Да, у всех бывают, но не у всех проходят.

Парень невесело улыбнулся. И отвернулся, чтобы смахнуть навернувшиеся слезы. Ему опять стало тоскливо и одиноко, даже со старшим другом, с которым съели не один фунт соли.

Ник и дядя Максим еще долго разговаривали. Максиму пришлось кое-что рассказать про свою жену Нину. Парень с удивлением слушал своего старшего друга. Образ тети Нины, домохозяйки (читай "домашней курицы"), которая видит целью своей жизни обихаживать мужа и возиться с дочерью, рассыпался. Вместо него возникала совершенно другая женщина, скрытая от посторонних глаз. Это и боевая подруга.

Это и "товарищ Аннета", которая организовывала побег агента из колумбийской тюрьмы. И пани Зося, которая руководила работой целой подпольной организаций в Праге. Ник слегка потрясен услышанным. И уже на многие вещи смотрел совсем по-другому.

И жить ему стало легче.

Казалось, что парень, помаленьку оттаивал, казалось, что с сердца его спадает каменная корка. После этого юноша, по наблюдениям друзей, стал легче дышать, улыбка и шутки снова стали частью его жизни. Даже седина из волос сама собой исчезла.

Однажды парень взял листок бумаги, и что-то быстро-быстро набросал, после того, как к нему пристали две девчонки лет десяти с вопросами, на которые он уже устал отвечать. Алешка перевел сие творение на русский язык.

Алешка улыбнулся своему другу, и минуту спустя оба парня хохотали над неприличным анекдотом. И еще смущали девиц непечатными творениями классиков.

Особенно любили они одно стихотворение Пушкина, где приличными словами были только названия животных и последняя строчка:

И даже вошь – такая гадость, и то находит в этом радость!

Казалось, все хорошо, ужасное происшествие не оставила следа в душе. Даша обижалась на Ника, ей казалось, что тот слишком быстро забыл свою жену. Но, стоило на улице услышать "Олеся! Немедленно домой, негодная девчонка!" парень начинал озираться по сторонам, надеясь на чудо. И потом лицо его бледнело, он судорожно глотал воздух.

– Что с тобой? Опять прихватило?- спрашивал Алешка.

– Алешка! Я опять ошибся. Ее нет, – мрачно отвечал ему друг потерянным голосом, как будто в первый раз. Часто в "Белой Сове" на гитаре бренчал тоскливую песню:

А на войне, вот и оно,

Там все серьезней, чем в кино.

А что война? Война идет, а пацана девчонка ждет…

Друзья понимающе молчали. Им давно уже не нужны были слова.

Глава 9. Приключения на скалистых берегах холодного моря.

Некоторое время Ник работал с морскими разведчиками. Его отправили в Мурманск, под начало одного очень известного подполковника, который занимался изучением, как можно использовать для нужд армии различных животных. Про этого подполковника тоже говорят разные странности. Парень очень хорошо там себя показал. Этот парнишка был как рыба в воде. Даже дикие дельфины и касатки слушались его как дрессированные. Мальчишка с интересом и очень легко всему учился. Акулы почему-то сторонились Ника – ему удалось забить одну из них прямо в воде. На берегу пришлось залечивать содранную кожу на ноге. И послушать длинную лекцию об осторожности в море. На Ника то и дело обращали вниманием девушки и женщины. Но сам он их словно не замечал.

Ник в одно время ходил на подводной лодке, где познакомился со своим ровесником Валькой. Молодые люди весело болтали на отвлеченные темы. У них было очень много общего.

Этот парень, так же как Ник, вынужден был скрывать свое имя. Его история была покрыта мраком. Было только известно, что он около четырех лет был пленником на подводной лодке своего дяди, который не жалел времени на свои садистские развлечения, зверски избивал за малейшую провинность, морил "любимого" племянника голодом. И только чудом мальчишке удалось спастись. Русские моряки подводники подарили ему новую жизнь. Правда, пришлось "забыть" свое прошлое, притвориться "своим парнем". Валька Шубин не любил говорить об этом. Все это было известно со слов капитана подводной лодки, у которого жил парень. Тем не менее, Вальке и Нику хватало тем для разговоров и без этого. Они очень подружились.

Однако от постоянного нахождения среди кучи железа Нику становилось плохо.

Команда подводной лодки отправилась в очередной свой поход, а Ник остался.

Вместе со своими друзьями-дельфинами Егоркой и Кариной они взорвали пару вражеских подводных лодок. И еще спасли много раненых моряков (не все из них выжили – в отличие от Ника, они не могли бесконечно находится в ледяной воде).

Необычная команда очень успешно отваживала мародеров от прибрежных поселков. В перерывах между делами дельфины забавляли прохожих забавными штучками. Ник был рад, но без друзей он очень скучал. Никто так часто не писал домой, не просил передать приветы.

Ник резвился с Егором и Кариной в маленькой бухте. На берегу сидели ученые с микрофонами и записывали – составляли словарь дельфинов. Они были очень недовольны юношей, который сбивали их с толку своими свистами – сотрудники лаборатории не могли отличить их дельфиньего разговора. Ник было обидно, что ему мешают работать. До определенного момента обе группы друг друга терпели.

Вдруг на пульте одного из устройств, высветилась надпись – Ребята, а вы скажите что-нибудь по-русски! Вот забегают!

В ответ раздался здоровый мужской смех, из далека напоминающий лошадиное ржание.

Смеялись все: стоящие на берегу ученые, сидящий на камешке юноша, и даже дельфины. И никто не сердился больше.

На военно-морской базе произошел забавный случай с потерянным аквалангом. Нику было тяжело возиться с ненужными железяками, поэтому он прятал его под камнями.

Но однажды кислородные баллоны пропали. Делать было нечего – парень поплелся на базу, предвидя заранее, что скажет дядя Вася. Завхоз базы был очень строгим.

На базе уже поминали парнишку. Взяв стакан с горькой жидкостью, командир части начал печальную речь, где очень хорошо отзывался о молодом товарище, перечислял его заслуги и подвиги. Ник с тревогой спросил, кого поминают. Но все собравшиеся смотрели на него, как на привидение. Вскоре все прояснилось. Парень получил несколько нарядов, но этим и отделался. Вскоре этот случай даже суровый начальник базы вспоминал со смехом. И разрешил послабление – не заставлял больше Ника таскать кислородные баллоны.

Там же Ник провел несколько дней в обществе русалки, вернее морской девы Клавы.

Ник так до конца не понял: Клава – это имя или прозвище. Этот глупый роман закрутился как-то сам собой, а потом тихо ушел в небытие, к великому удовольствию его участников: "была без радости любовь, разлука будет без печали".

Изысканные ласки морской девы не могли вытеснить боль утраты. Да и самой морской деве вялый и печальный юноша вскоре наскучил. Это приключение не задело их душ, лишь скрасило несколько теплых вечеров. Вообще эти отношения наделали больше шума, чем того заслуживали.

Командир части отнесся к этому крайне неодобрительно. Сначала он прополоскал мозги наставлениями юноше, пытаясь в который раз объяснить необъяснимое. И даже как-то вызвал на проработку саму Клаву.

– Ты бы постыдилась, девка! Он еще совсем ребенок: вымахал в каланчу, а в глазах черти пляшут, в заднице детство играет. Тебе ум уже по возрасту иметь положено.

– Он сам! Не виноватая я! Он сам пришел! Мы просто развлекались.

Мимо проходила замполит Зинаида Евгеньевна, при этом некстати, как показалось Клаве, процитировал отрывок из собственного вольного перевода "Декамерона":

Известны мне девичьи развлечения,

Сама была когда-то молодой!

– Мама! – закричала на нее Клава.

– Я уже тридцать лет твоя мама, и ничего кроме неприятностей от этого не имею!

Вдруг командир части обратил внимание на завораживающую красоту этой женщины.

Даже форма не могла скрыть ее красоту, которая никак не вязалась с возрастом. С тем возрастом, который она указывала в анкетах.

Морская дева отчаянно защищалась, оправдывалась, что между нею и молоденьким никсом ничего не было и быть не могло.

– Этот ты своей бабушке будешь рассказывать, когда она в хорошем настроении – оборвал командир ее пламенную речь. И отпустил с миром обоих возмутителей спокойствия и нарушителей дисциплины.

Ник и его дельфины иной раз творили чудеса, почти на всех "чудесах" не снят гриф "секретно" до сих пор. Парень уже почти добился, чтобы и его друзей перевели к нему. Но у Ника стали появляться язвы на коже – может от соленой воды, может от хлорки, которой мыли дельфиний бассейн.

Однажды командир части увидел купающегося парня.

– Давно это у тебя? – строго спросил полковник.

– Давно, – испугано пролепетал нокке, – но они меня совсем не беспокоят.

– Бегом в санчасть. И без пререканий у меня! – Нику не удалось обмануть старого морского волка.

Врач была очень удивлена. Такого она еще не видела. Она сразу потащила парня по специалистам. Опять начались путешествия по больницам, опять неприятные обследование и анализы. А эти язвы вдруг сами собой зажили. Но, стоило Нику появиться в дельфинарии, все вернулось.

Позже выяснилось, что это была какая-то вирусная инфекция – заболели дельфины.

Кто кого заразил, так и не удалось узнать. Пришлось Нику оставить своих дельфинов и вернуться домой. Дельфины были очень огорчены – им опять придется общаться с непонятливыми людьми.

– Я вернусь! – пообещал Ника не очень уверенно, прижавшись к влажной шкуре дельфинихи Карины, – Я обязательно вернусь.

– Мне-то хоть не ври, маленький хельве – укоряла его дельфиниха, в то время пока ее сын Егорка ревниво отталкивал мамашу от его друга – Ты не вернешься!

Глава 10. Москва и москвичи.

Опять друзья были вместе. К ним обращались за советом, просили помочь в оснащении и подготовке диверсионных групп. Среди них встречались серьезные люди, которые задавали конкретные вопросы.

Куда чаще консультации помогали остановить неподготовленных энтузиастов, начитавшихся приключенческих книжек и наслушавшихся фронтовых баек. И тех, кого отправили по разнарядке. Ибо, все красиво на бумаге, да забыли про овраги.

Настоящие разведчики и диверсанты обучались в соответствующих центрах, а различные самопальные "экспедишники" только мешали работать, подставляли под удар настоящих агентов. Иногда из-за таких вот "добровольцев", проваливались хорошо организованные подпольные ячейки, гибли сотни людей.

Вот только с бывшим дрессировщиком дельфинов что-то опять случилось.

Ника, после очередного обследования и лечения, направили на консультацию в один секретный медицинский исследовательский институт. Парень в последнее время сильно ослабел, все чаще задыхался. Лицо его сильно побледнело. То тут, то там появлялись какие-то мелкие шишки. По ночам сильно болели кости. Боль была такая сильная, что не давала заснуть, парень еле сдерживался, чтобы не кричать. Он ночь на пролет ходил по квартире, не находя себе места. Собачка тихонько скулила.

Пушистый черный котик грел Ника в кровати, и нежно мурлыкал: "Не печалься, хозяин! Все еще образуется". Даша и Петр Сергеевич очень жалели парня, который утром пытался отшучиваться. Еле уговорили пойти в больницу, но и там не смогли ему помочь. Тогда Николай Иванович договорился, чтобы юношу посмотрели в одном закрытом медицинском институте.

Долгая дорога в столицу была для Ника настоящим кошмаром. Ноги болели почти все время. Иногда боль становилась нестерпимой. Петр Сергеевич несколько раз опасался, что не довезет его до специалиста. Особенно, когда парнишка начинал закатывать глаза и проваливаться в черное беспамятство. Приходилось беспокоить проводницу. Аптеки работали не везде. Когда выручали случайные попутчики, а когда приходилось обращаться в санитарные поезда. Если не было лекарств и санитарного поезда, дядя Петя заставлял Ника грызть мухоморы. Иногда – залпом выпивать стакан самогона.

Ну вот, наконец-то, они и на месте. Когда в приемный покой вошел высокий, приятной внешности, несколько суховатый мужчина, Ник и дядя Петя одновременно облегченно вздохнули.

В НИИ юношей занялся однокурсник Николая Ивановича. Занялись им капитально – покоя не было ни днем, ни ночью. Медсестер там не было и в помине. Он обрадовался бы и ворчливой тете Любе. Как никак живой человек. Юношу окружали суровые мужики, больше напоминающие биороботов, чем людей, эмоции не оставляли никаких следов на их мрачных лицах. Их хватка была железной. Огромные руки сомкнутся на плечах и все. Не вырваться, не шелохнуться. Даже не вздохнуть лишний раз. Сильные руки сожмут челюсти – и не крикнешь, даже если очень больно.

И только горькие слезы непроизвольно катились по щекам, как у маленького.

Только в перерывах между таинственными процедурами (во время которых опекуна молча выставляли за дверь) и обследованиями Ник и дядя Петя могли вздремнуть.

Некоторые из них были настолько неприятные, что парень просил опекуна увести его отсюда. А когда появлялись огромные медбратья с набором инструментов, больше напоминавшие слесарные, даже у Петра Сергеевича сердце неприятно опускалось в пятки. Юноша едва не терял сознание от ужаса: бедняжку трясло мелкой дрожью, расширенные от страха зрачки делали испуганные глаза бездонно-черными, а дрожащие руки судорожно хватали дядю.

– Не надо… Я боюсь… Пожалуйста, не надо…

– Надо, малыш! Потерпи, просто так надо! Иначе нельзя, – спокойно, как будто речь шла о чем-то вполне обыденном, обрывал напуганного подростка суровый доктор, пока дюжие мужики крепко привязывали парня к столу, служившему уже несколько дней постелью для необычного пациента, а его дядю также спокойно и обыденно выставляли за дверь.

– Дядя Петя, увези меня, – просил юноша, когда дяде после всего разрешали войти к измученному и перепуганному племяннику, – мне здесь не нравится…Мне плохо…

Так больно… Не могу терпеть…. Мама… Дядя Петя, прикончи меня, пожалуйста,… Сил больше нет…

– Потерпи, малыш! – уговаривал его дядя Петя, – мы столько ехали! Эти люди знают, что делают. Что же делать, раз так случилось. Надо терпеть.

– Я боюсь… Эти мужики мне не нравятся… Они специально надо мной издеваются…

– Ну, мало ли что тебе не нравится. А что, дома тебе лучше было? Лучше было просто сходить с ума, не зная в чем дело? – Петр Сергеевич гладил по волосам своего воспитанника, пытался успокоить его, – Немедленно прекрати истерику.

Успокойся, ты уже большой мальчик… Не надо дергаться… Потерпи малыш…

Сейчас все пройдет…Спокойно… Сейчас все…

Петр Сергеевич приставал к врачам, пытался разобраться, что же такое происходит.

– Сколько можно мучить ребенка? Он скоро с ума сойдет, он же всего боится. Он во сне кричит.

– А Вы что хотели? Гноили мальчишку два месяца, а хотите, чтобы за два дня все прошло. Так не бывает.

– А нельзя ли как-нибудь понежнее, он ведь еще не совсем взрослый. Ему слишком тяжело… У него сердце слабое, может не выдержать.

– А когда вы отправляли его на задания, с которых он еле живой возвращался, почему вы не думали, что он еще ребенок. Тогда вы, почему-то, не беспокоились, что его сердце может не выдержать! Он был хоть раз в санатории? Он должен один месяц спать зимой – он хоть недельку поспал?

Тут дядя Петя вспомнил, что в конце ноября, начале декабря у Ника действительно были необъяснимые приступы сонливости. Он мог заснуть прямо на занятии. Мало того, засыпал прямо в море, его спасали дельфины. Они доставляли парня, не подающего признаков жизни на базу, поручая заботам доктора. Тогда выходили из положения – ему кололи руку что-то жгучее, от чего он сразу же просыпался.

Правда, лекарство помогало не надолго – через день два парнишка опять неожиданно засыпал на полуслове. И приходилось повторять все с начала. Из-за этого начальник базы и отослал Ника, чтобы не случилось беды. А вовсе не из-за сыпи.

Об этом Петр Сергеевич честно рассказал строгому доктору. У того еще грознее сдвинулись брови, еще больше потемнело лицо.

– Вы стегали его измученный организм, как загнанную лошадь. Вот и достегались. А всего-то и надо было дать ребенку отдохнуть. Дали бы ему поспать – и тогда мальчик здесь бы не оказался. Но нет – все для фронта. Правильно – сейчас ему тяжело… Сейчас он плачет от боли и, уже не получается от него не отмахиваться.

– Не я ведь его посылал!

– Да, но с вашего молчаливого согласия. Вы молча наблюдали, как он надрывается!

Вот он и надорвался. Кто-то медаль, кто-то звание – а мальчишка за это крест на могилку и того не получит.

– Что я мог поделать? Не от меня зависит… Но малыш, ему так трудно.

– А кому сейчас легко. Болезнь у него такая, мы и так делаем, все что можем. Но время… Нужно время и очень много терпения.

Врачи пытались объяснить замученному дяде, который изнервничался не меньше самого больного, мудреные термины. Последний ломал голову над медицинскими книгами, пытаясь вникнуть в суть проблемы. Но, это оказалось так трудно, как этим же врачам разобраться в тонкостях конструирования скоростного истребителя дальнего действия. И дядя Петя бросил это занятие. Врачи и без него делали все, что только было можно и то, что еще было нельзя.

Постепенно мучительные боли прошли. Дядя Петя уехал домой, а Ник остался на лечение. Оно было довольно неприятным. Таблетки и микстуры были противными, и источали невыносимый запах. От лекарств сильно крошились и болели зубы, правый бок наливался свинцовой тяжестью. Ник сам насквозь пропитался ядовитым запахом.

Волосы осыпались, как с линяющего кота. Густые темные кудри поредели, а зеленые прядки (которые был практически незаметны на темном фоне) придавали и без того бледному лицу особенно болезненный вид. А кожаная куртка, которую Ника-нокке забыл у дяди Максима, и через много лет продолжала пахнуть тяжелыми лекарствами.

Но, раз надо, приходилось перебарывать себя.

Парень очень хотел жить. Не ради того, чтобы просто коптить небо и есть три раза в день. Парень хотел как можно быстрее вернуться к своему делу, хотел спасать людей. Он знал, рано или поздно болезнь погубит, но не хотел умирать лежа в постели. Может быть, ему посчастливится – и шальная пуля предотвратит мучительную смерть от страшного недуга. Но, может быть, он спасет еще одну жизнь, спасет того, кого ждут, любят, надеются. Ему было бы легче умирать, зная, что он вернул матери сына, мужа женщине, отца детям. Может быть так он сможет оправдать свою жизнь. Ту жизнь, которую ему оставили, забрав все самое дорогое, что в ней было.

Старый доктор знал, что не суждено юноше стать здоровым. Если диагноз подтвердится, то это будет уже не диагноз, это жестокий, глупый, несправедливый приговор. Этот юноша, еще полный надежд, еще жаждет боя, не боится отдать свою жизнь за страну, ставшую ему родной, за тех, кто делился с ним теплом и любовью.

Но придется ему умереть как старику – в изолированной палате, в невероятных страданиях, блуждая по ужасающим лабиринтам кошмарных видений, вызванных сильнейшими обезболивающими лекарствами. Доктор не один год занимался такими больными. Но и ему было страшно и дико, что и во время войны люди умирают именно от этого. И то, что именно от этого умрет совсем молоденький парень, совсем еще мальчик. Старик пытался уйти от прямого разговора, заглушал мысли в присутствии парня (он как-то узнал о необычных способностях Ника).

Но, пока на руках не было окончательного приговора из лаборатории, врач поддерживал иллюзии юноши, вселял надежду. Не мог раньше времени сказать этому мальчику: "Ты умираешь, сопротивление бесполезно". И искал, искал что-нибудь, чтобы помочь ему. Он был готов ухватиться за любую соломинку, за любую абсурдную на первый взгляд идею, готов поить его хоть водкой с маслом, хоть настоем травы из-под забора, хоть керосином. А когда состояние пациента позволяло, отпускал его на перерыв домой.

По документам парень лежал в больнице, но врач решил, что "казенная обстановка удручающе действует на юношу, и что в семье ему будет легче". Утром Ник уходил в институт, а вечером приходил. Жил он в московской квартире "дяди Макса". Его жена по-матерински заботилась о юноше, который жутко протестовал вначале, а затем смирился. Врач иногда отпускал парня на несколько дней, дав с собой кучу пузырьков и флаконов, и объяснив, как надо их применять.

Маленькая дочь Максима полюбила "дядю Ника", который самозабвенно развлекал и забавлял девочку. Он так умело за ней ухаживал, что Нина Александровна – жена Максима, получила, наконец, возможность общаться с подругами, сходить в театр, на выставку. Со временем девчушка перестала сходить с рук своего любимца, не засыпала, если тот, по каким-то причинам, задерживался до ночи в больнице.

Женщина была довольна их дружбой. Максим Исаев беспокоился, видя, как юноша привязывается к его дочери, пестует ее, как свое дитя. Он считал, что Нику нужно устраивать свою жизнь, а не быть нянькой при чужом ребенке. Уж очень это неблагодарное занятие.

Девочка явно изменилась – исчезли бесконечные капризы за столом, постоянное нытье "Купи!!!". Как малышка ждала выходных дней! Нику и девочке было весело вдвоем. Парень и девчушка все делали вместе: какую-то странную гимнастику, вместе кушали, мыли за собой посуду, гуляли в ближайшем парке в любую погоду (и девочка, о, чудо, не простужалась). Они любили гулять под дождем. Какие сказки Ника рассказывал девочке, какие серенады он напевал вечером под гитару маленькой принцессе. Уже последний дождь Ника и Сашенька торжественно проводили на покой – до весны. И они с наслаждением плескались в последних лужах. И девочка, спустя много лет, вспоминала с радостью эти дни.

Только один раз Нина Александровна сильно испугалась за дочку. Она с дочерью и Ником прогуливалась в субботу по набережной. Нина Александровна решила показать парню Москву. А то, что он видел – больницу, да явочные квартиры, да еще хулиганов с бродягами. Женщина подумала, что вдруг мальчик больше никогда не увидит этот город. Врач говорит, что, если диагноз подтвердится, жить ему осталось всего ничего. Нина Александровна, как коренная москвичка, не хотела, чтобы Ник плохо думал о ее родном городе.

Они смотрели на величественные памятники старины, бродили по старым дворикам, разговаривали с москвичами. Было очень весело. Женщина водила Ника и дочку по театрам, музеям, выставкам. Чужой огромный город стал таким уютным, таким добрым, таким родным. Нику очень нравились эти люди, он ни за что не скажет о них: "тупые и примитивные людишки". Как можно назвать примитивным одного чудаковатого художника – он показывал им свои работы в одном из двориков старого Арбата, и подарил им несколько миниатюр. Ник узнал в коллекции нового знакомого одну из маминых работ. И совсем не глупый плотник-интеллигент, который был убежден – чудеса надо делать своими руками. И он делал. Пятеро маленьких сирот, вывезенных из партизанских сел Белоруссии вернулись в детство: опять обрели маму и папу, снова научились улыбаться. При этом новые папа и мама не считают этого подвигом.

И многие, многие другие…

И в этот вечер, и в другие вечера – Москва населялась добрыми знакомыми – разными: учеными и простыми рабочими, чудаковатыми или излишне педантичными, кто-то из них наивный и мечтательный, другие приземлены и крепко, двумя ногами, стоят на земле. Нина Александровна сумела влюбить Ника в этот город и так, что даже некоторые ворчливые старушки не портили общего впечатления.

Вдруг тишину осеннего вечера разорвал крик. С моста выбросилась девушка. Ник бросился в ледяную воду, только черная кожаная куртка мелькнула. Нина едва удержала дочурку, которая собралась прыгнуть следом. Девочка стала такая сильная.

Ник и девица выбрались на мост, за девицей появилась мама и тетя. Передав спасенное создание на руки родственникам, парень быстро скрылся из виду. Женщины и девушка не смогли даже толком описать, как выглядит таинственный спаситель.

Нина шутливо выговаривала Нику, а маленькая Сашенька заступалась за своего друга.

– Тетя Нина, я же нокке – речной эльф! Что мне сделается от воды?- оправдывался парень, отряхиваясь, как собака.

– Нокке, не нокке, а простудишься и попадешь в больницу, там не до смеха будет, – взволновано говорила женщина.

– Ну, прямо сейчас… Я и так в больнице.

– Смотри, как бы потом криво не получилось! Опять будешь бродить по квартире и охать, как привидение.

Все трое, весело смеясь, вернулись домой. Женщина испугалась за юношу, заставила его принять горячую ванну, поила какими-то настоям и отварами. Все обошлось.

Никто не заболел.

Однажды, Михаил Степанович вынужден был уехать на несколько дней из Москвы. Он посоветовал парню несколько дней не появляться в институтской клинике – очередная проверка из органов. И дал несколько советов, чтобы не вернулись боли: принимать какие лекарства, избегать психоэмоциональных перегрузок (попросту не нервничать), не простужаться. И через недели две, когда врач вернется из командировки, показаться опять.

– И самое главное: никаких твоих фокусов с телекинезом, никаких гаданий и сеансов телепатии! Никаких, запомни! Иначе – ну ты догадываешься, – сурово сказал доктор.

Первые два дня все получалось легко, но потом все пошло не так. То он забудет про лекарства, то допоздна догуляется с тетей Ниной, то маленькая Сашенька просила показать "летающую кружечку" и визжала от восторга, увидев, как чашка с молоком летит прямо к ней в ручки.

Дня три эти хулиганства проходили без особых проблем. На четвертый болезнь начала напоминать о себе знакомыми приступами.

В этот день Ник остался один с девочкой. Максим и Нина были в театре. Ник не пошел, – всю ночь болели ноги. Ник бродил по квартире, искал пятый угол.

Пришлось бежать за соседкой медсестрой. Утром парень был совершено разбитым. И развлекаться ему не хотелось. Вместо него пошла в театр тетя Вера, одинокая подруга Нины Александровны. Она была счастлива – в спектакле играл ее любимый артист. Вдруг раздался звонок в дверь. Звонили очень настойчиво.

Девочка спала в своей кроватке, а юноша читал заинтересовавшую его пьесу Чехова "Чайка". Он взял пистолет, навернул на дуло глушитель, чтобы не пугать ребенка, неслышно подошел к двери. За дверью весело переговаривались молодые девушки и юноша, на вид чуть старше самого Ника. Ничего опасного они не представляли. Это были очередные "на консультацию".

Желая поскорее отделаться от гостей, Ник впустил их и попросил не шуметь, сказав, что дядя Макс будет с минуты на минуту.

Оказалось, что эта группа искала именно Ника. Они специально дождались, когда полковник Исаев удалиться на безопасное расстояние. С ним они упорно не желали встречаться – он слишком долго жил в Германии, и уже думать стал, как немец. И вообще, он давно больше Штирлиц, чем Исаев. Ну, не хочет он говорить о подвигах, о комсомольском задоре, о приказах партии. И вместо всего этого в сотый раз одно и тоже нудит им об ужасах в Гестапо и Абвера, о карательных отрядах, о пытках и о прочих ужасах, творящихся на оккупированных землях. И о том, что работа разведчика – это не совсем то, о чем пишут в книжках. И что этому надо учиться.

Надо уметь смотреть и видеть, слушать и слышать, надо уметь думать, читать между строк. Красиво пистолетом размахивать для этого недостаточно.

Они считали, что мнение Ника будет существенно отличаться от мнения его наставника – он молодой, он обязательно поймет и поможет. Кроме того, они в тайне надеялись, что им удастся сманить молодого эльфа в свою компанию – он очень хорошо знает Белорусские леса, видит в темноте и умеет колдовать. И стрелок непревзойденный. Такой спутник незаменим в лесу.

Они знали, что Ника-нокке тяжело болен, возможно, даже умирает. Страшная болезнь превратила его в тень самого себя. Но горе-руководителя этот факт мало беспокоил.

Он, как и его покровители, считал, что этот "нокке" всего лишь придумал очередную уловку, лишь бы не работать. Прикидывается в очередной раз больным. Он только не понимал, почему Максим Исаев его покрывает.

Гости, весело переговариваясь, шумно ввалились в комнату. Молодой человек словно сошел с агитационного плаката. Его провожали восхищенными взглядами нескольких восторженных девиц. Среди них Ник увидел девушку – она была красива, она так напоминала Олесю: тот же упрямый огонь в ее глазах, так же резко чеканила слова, так же верила в то, что говорила, так же искренне восхищалась своим руководителем. И так же хотела всем доказать.

Гордая, независимая красавица, полная жизни, и измученный болезнью парень, который уже почти смирился со своей участью, на мгновение встретились взглядом.

Ник совсем некстати почувствовал нечто подобное сильной жажде. Остывающая кровь вскипела от нахлынувшего вдруг волнения. Это чувство было одновременно и адской мукой и небесным блаженством. Ему хотелось одновременно закричать от боли и петь от счастья. Казалось, что минута длится бесконечно долго, а вечность проносится за одно мгновение. Девушка обнадеживающе улыбнулась в ответ.

Молодые люди вдруг забыли, кто перед ними, где они находятся, зачем пришли, кто они сами. Перед глазами были только ее и его глаза, да еще ощущение чуда. Забыты страх, боль, даже надвигающаяся смерть тактично удалилась на задворки подсознания, а коварная война затаилась – она еще успеет взять свое. Холодный разум хельве постепенно растворялся в зарождающемся чувстве, в тончайшем волшебстве момента, как айсберг тает под палящими лучами тропического моря.

Они вдруг увидели наяву свои общие мечты. Вот они бредут по ночным бульварам, взявшись за руки. Завистливые звезды тускло сверкают с недосягаемой высоты, а деревья радостным шепотом провожают влюбленную парочку. Вот они в подвенечных нарядах – сегодня родилась их семья. Дядя Петя утирает слезы, ища поддержки у Лилечки. А Даша многозначительно смотрит на Алешку. И вот уже счастливые супруги слились в жарком поцелуе. Вот уже счастливый отец катит перед собой коляску с двойняшками, а молодая мать доверчиво и нежно к нему прижалась. И вдруг, цветные, радостные картинки, поблекли, потускнели, рассыпались в прах.

Сильно защемило сердце, и перед внутренним взглядом пронеслось совсем другое, страшное видение. Эта же девушка, с красивой польской фамилией, вся в крови, избитая и изможденная пытками босиком идет, пошатываясь, по снегу в одной окровавленной сорочке к месту своей казни. И вот уже девушка взошла на эшафот, вот уже… Уже не будет нежных поцелуев, теперь точно не родятся очаровательные девочки-двойняшки, юной девушке не суждено дожить до седин, не суждено нянчить внуков. "Всех не перевешаете!" – были ее последние слова. Ник видел все так четко, что едва не закричал от ужаса.

– Не будет этого, норны!- зло шептал парень, рванув ставшую вдруг такой тесной рубашку (пуговицы полетели, ткань жалобно хрустнула) – не будет, вы слышали, старые ведьмы!!!

– Будет, будет! Нить ее судьбы уже отрезана,- смеялись в ответ три хриплых старческих голоса – Я этого не допущу!

– Допустишь…допустишь! Кто тебя спрашивает?! Что ты можешь сделать, маленький наглый хельве? Ты себя то отстоять не можешь! Сам сдался на милость своим болячкам.

Наваждение пропало. Ник обнаружил себя в низком кресле, а одна из девушек (которая на вид была постарше остальных – не было в ее взгляде испуганной суеты) отчаянно колотила его по резко побелевшим щекам. Он уверенно перехватил ее руку: "Я в порядке, спасибо!". Спасительница, смущенно улыбаясь, поспешила затеряться среди гостей.

Которые тем временем с шуршанием вытащили из бумажных пакетов торт, конфеты, фрукты, бутылки с вином. Ник был очень недоволен, девочка проснулась и заплакала.

Парень быстро зашел к ней в комнату и начал жалеть и успокаивать.

– Ну что ты там возишься с этой малявкой! – нетерпеливо прикрикнул парень из гостей, манера выражаться выдавала в нем типичного комсомольского вожака: наглого и бестолкового (такие как он, карьеристы и неучи, губили солдат тысячами в сорок первом), – мы ведь столько ждали! У нас поезд через три часа.

– Столько времени ждали, – раздраженно проговорил нокке, и так посмотрел на крикуна, что тот поперхнулся, – еще подождете. Ребенка пугаете. Между прочим, здесь – не распивочная. (Парень красноречивым жестом указал на разложенное угощение). Пивная – направо за углом.

Девочка перестала плакать, и испуганно прижалась к Нику всем своим маленьким тельцем. Парень обнял ее и усадил на колени. Ника бесил этот комсомольский божок.

И он уже подумывал, как потактичнее выставить этого самовлюбленного попугая.

Если бы нокке не беспокоился за семью старшего друга, то вынес бы этого активиста – агитатора на пинках, без лишних эмоций.

Пока Ник укладывал девочку, "диверсанты", разложили на столе между бутылками и конфетами свои документы: маршрутный лист, карту, явно еще дореволюционную, свои планы и методы. Эльф несколько раз внимательно изучил все материалы экспедиции.

И многозначительно замолчал. Вернувшийся Максим Исаев (Нина зашла поболтать к соседке-медсестре, забрать у нее обезболивающее лекарство, чтобы ночью не беспокоить подругу, уколы она сама умела делать), неслышно прошел в комнату к собравшимся, увидел ехидную усмешку на его губах. Участники группы с трепетом смотрели в рот юному консультанту. Тот молчал.

– Ник Отфридович, что Вы скажете? – не утерпев, спросила самая молоденькая и восторженная участница.

Ник подробно объяснил, что он думал о своих собеседников. Он обратил внимание компании, что вылазка в тыл врага – это не увеселительная прогулка. И отправляться туда, где мучительная смерть настигала опытных подпольщиков, в компании восторженных и совершенно неприспособленных девочек – это самоубийство.

Нику было непонятно, какой вред они собираются нанести врагу, сжигая дома своих крестьян зимой (да и летом тоже). И он считал, что привлекать к этому девушек преступно.

– Как ты можешь защищать эти кулацкие пожитки, в то время, как мы должны врагу оставлять лишь выжженную землю. И жизни своей не жалеть ради этого, а ты трясешься над мещанским барахлом и их гнилыми халупами! – возмущенно дернула плечиками девушка лет семнадцати, которая мечтала "умереть, как Таня".

Ник попытался объяснить, как плохо без дома. Он рассказывал, как тяжело построить даже деревянную избу. И как долго. А горит все за несколько минут, вообще – ломать не строить. И прежде чем отправляться в тыл врага, надо как минимум, подумать, что будете там делать. Сам не знаешь – посоветуйся с умными людьми. Под конец, парень прочел вису (коротенький стишок по случаю):

Героизм – он украшает жизнь!

Но как, порой, бесчестим мы его -

Когда десять совершают героизм,

Чтоб исправить глупость одного.

И многозначительно взглянул на старшего в группе.

И еще, парень заметил, что нормальная девушка мечтает о крепкой семье, об умных, красивых и здоровых детях, на худой конец, о карьере. А той, которая мечтала "умереть, как Таня", посоветовал найти хорошего психиатра. Ибо о смерти мечтают только древние старушки.

Конечно, Ник очень ценил и восхищался героизмом и самопожертвованием русских людей. Он и сам, если нужно, не задумываясь, отдаст свою жизнь. После смерти Олеси и доченьки, он эту жизнь не очень то и ценил. По первому слову Максима Исаева или Александра Викторовича он бросится в огонь или в ледяную воду, спустится в преисподнюю или поползет под танк с бутылкой керосина. Парень уже по собственному опыту знал, что такое война. Это боль и грязь. Это рухнувший рядом смертельно раненый друг. Это расстрелянный дезертир, с которым еще вчера ели из одного котелка. Это очень много страшного и ужасного. Война – это смерть. И ничего с этим не поделаешь. Единственное, что было выше его понимания, это заведомо напрасная смерть. Юноша не понимал, как можно разбрасываться жизнями юных дев и молодых женщин, как какой-нибудь мелочью, которая не заслуживает внимания. За каждой из них безутешная мать и братья с сестрами, может быть, и любимый друг. Убитая женщина уже не будет мамой. Это плачущие сироты, или дети, которые никогда не родятся.

Дело в том, что в волшебной стране жизнь женщины ценится гораздо выше, чем жизнь мужчины. И не только потому, что женщина допущена к сокровенной тайне рождения, тайны любви и сохранение богатства. В женской природе закрепляется золотой запас рода. Женщина мужскому натиску противопоставляет терпеливую мудрость и разящее коварство. Отец, имеющий много дочерей – объект зависти. Посылать женщину на смерть – для молодого хельве не было греха более безобразного. Убить женщину – убить саму жизнь. Нику становилось не по себе, от одной только мысли – сколько молоденьких девочек погибло напрасно.

"…Столько нет в полях ростков пожухлых,

В море рыб и звезд на небесах,

Сколько вас от голода опухло,

В пересыльных вымерзло лесах.

Сколько руки ваши не успели,

Сжать снопов и локонов завить.

Скольких песен ваших вы не спели,

Только б жить вам, девочки, да жить…

О того, что слишком, слишком рано

Смерть на вас накинула покров,

Скольких не родили вы Иванов,

Михаилов Юриев, Петров…" – напишет спустя десятки лет одна поэтесса, правда по другому поводу. Но именно эти слова всплывали в памяти у пожилых женщин, вспоминавших жизнь спустя этот хмурый вечер, а не злые и горькие висы Ника.

Рите, самой старшей девушке заметил, что если с ней что-то случиться, то ребенок попадет в детский дом – а там: "вырастет он, если богу угодно, а сгинуть ничто не мешает ему".

Девушки восхищенно любовались Ником. Молодой эльфийский парень выгодно отличался от их руководителя – он хорош собой, умный начитанный, вежливый, детей любит.

Какой у него голос, как красиво, наверное, этот Ника поет. Девушки любовались его мягкими и плавными движениями – движениями молодого лиса.

Только самая старшая и внимательная Рита заметила, какое бледное лицо у этого юноши. Как устало и печально, почти по-старчески, смотрят в мир эти зеленые глаза, темные круги под которыми говорили о бесконечном недосыпании. Как болезненно иногда сжимаются его губы, и как выступают при этом капельки пота на лбу. Она заметила – может быть потому, что сама уже два года была мамой. Молодая женщина умела видеть то, что не показывают и слышать, о чем молчат.

Но даже это не портило Ника. На его фоне их красавец – активист смотрелся как мокрый ощипанный петух. Да, "миг назад, он женщинам влюбленным казался совершенным Аполлоном, он был почти, что с богом наравне…", спустя много лет опишет подобную ситуацию Леонид Филатов.

"Этот нокке сейчас все сорвет, – думал активист, – девчонки уже готовы! Минут через пять они разъедутся по домам! Надо что-то делать!!!" -Да ты просто трус,- вопил оставленный поклонницами кумир,- ты трус, как и все эльфы. Ты боишься встретить с опасностью лицом к лицу. Ты трус и женоненавистник!!!

Твои агенты от немцев по подвалам и чердакам прячутся.

Ник промолчал, считая препирательства с дурачком ниже своего достоинства. Это добавило ему очков в поединке за девичьи жизни.

Ряды почитательниц Вадика заметно поредели. Как позже выяснилось, из двадцати восьми билетов, купленных на кануне, двадцать были сданы обратно за час до отправления поезда.

– Как нам быстрее добраться до села Н-ского, Н-ского района, Н-ской области, – превозмогая ненависть, спросил руководитель группы диверсантов.

Ник опять вспылил, и, в довольно резких выражениях, объяснил, что добираться до села Н-ского, им как раз не нужно. А необходимо как можно скорее сесть на трамвай, добраться до штаб-квартиры. Положить все бумажки в красивую папочку, перевязать ее красивой ленточкой, папку положить на самую дальнюю полочку. И доставать ее, чтобы хвастать перед девицами участием в секретных операциях.

Девушкам нокке посоветовал забыть эти бредовые мечты о славе и подвигах и пойти учиться на бухгалтеров. Так они, хотя бы останутся живы. С такими руководителями, как их Вадик, и фашистов не надо, чтобы из леса не вернуться. С их Вадиком любая подмосковная роща может быть смертельно опасна. А "юному атаману" заметил, что с таким интеллектом ему только на завод – чугунные болванки ворочать: и комсомольский задор весь выйдет, и думать не надо, и, глядишь, старые рабочие на ум наставят, и девушку подберут.

– Да ты немецкий шпион! Ты специально срываешь все экспедиции, подрываешь боевой дух участников! Бабник! Дамский угодник! Лиса в курятнике! Я пристрелю тебя, как велит товарищ Сталин! По законам военного времени, за паникерство и саботаж!

– За то ты у нас герой! Ты дев и молодых женщин отправляешь на верную смерть. А сам собираешься отсиживаться в безопасном месте и отдавать дурацкие приказы!

Тебя за это убить мало, скотина! А может, ты и дачку в Переделкино приглядел, по сходной цене? Они будут умирать под пытками, а ты свое пузо под солнышком греть и девиц лапать! Хорош, командир, ничего не скажешь!

– Да как ты смеешь?! Да ты кто такой?

Парень в кожаной куртке схватил пистолет и направил его в голову Нику. Пистолет с глушителем, который хельве беспечно оставил на столе, вывернул юному комиссару руку, пролетел по воздуху и оказался у своего хозяина. Тот зловеще усмехнулся, глаза полыхнули нехорошим огнем. Его противник выхватил из кобуры свое табельное оружие. Девушки заверещали, девочка за стенкой заплакала. Ник одним прыжком оказался за спиной у противника, схватил его за шкирку и резко, одним движением, выкинул на улицу. И прыгнул следом.

Нина, вернувшаяся от соседки, Рита и Максим пыталась утащить с балкона рассерженную девочку. Сашенька не понимала, что происходит, но видела, что дядю Ника, ее любимчика, обижают. Малышка искренне верила, что может победить большого плохого дядьку. И бросала в нехорошего дядю с балкона камни, железных солдатиков, кукольную посуду. И очень возмущалась действиями папы, мамы и тети Риты, которые не давали ей спрыгнуть с балкона, чтобы разобраться с обидчиком.

Парни закружили по двору в чудовищном танце. Парень в кожаной куртке направил пистолет в сторону балкона, готовясь убить Риту – дезертирку. Ник оказался быстрее – какая-то сила вырвала табельный пистолет из руки, из него высыпались патроны. Ник прижал своего противника к промерзшей земле и хотел последним ударом прекратить "эту бессмысленную дискуссию".

С красавца-активиста спала спесь, и он с рыданием схватил сломанную руку. "Помогите!!!

Спасите!!! – вопил раненный парень, – сделайте, что-нибудь!!! Он меня убьет!" Полковник Исаев, с трудом оттащил Ника от юного комиссара, тихонько завел своего подопечного в квартиру, пообещав уладить конфликт. Маленькая Сашенька со слезами обнимала и целовала своего друга, и тот также обнимал маленькую подружку.

Убедившись, что девочка не пострадала, Ник сразу заснул, как будто отключился – поединок утомил его, да и бессонная ночь сказалась. Малышка приткнулась рядышком и тоже засопела. Девчонки укрыли обоих теплым пледом.

Взрослый разведчик доходчиво объяснил собравшимся, что так не понравилось в их группе его другу. Молодая девушка плакала оттого, что к ней молодой эльф придирался больше всех:

– Ну почему он так грубо… Неужели я ему совсем не понравилась?

– Скорее наоборот, девочка. Ты ему понравилась, даже очень!

– Странно как-то ухаживает.

Пришлось старому разведчику рассказать, как Ник тяжело переживал смерть жены и дочери, с каким трудом его вернули к жизни. Но рана на сердце до сих пор кровоточит. Активист-комсомолец и тут не утерпел, вставил свое "мудрое слово":

– Тоже мне разведчик – из-за какой-то бабенки голову потерял, из-за какой-то деревенской курицы вены себе вскрыл. А еще меня обзывал!

– Это для тебя она курица. А для него любимая, единственная.

– Я не понимаю, как можно любить ободранную колхозницу…

– Дурак, вот и не понимаешь!

Максим Исаев с большим трудом подавил в себе желание довести до конца то, что Ник не успел: с каким удовольствием он бы задушил этого пустого и бестолкового болтуна. И долго жалел, что этого не сделал.

Мужчина все-таки попытался объяснить торопящимся на поезд диверсантам, что экспедиция совершенно не подготовлена. Так нельзя работать.

Коллектив не подходящий. Мало того, "чуткий руководитель" не знал важнейших данных о своих подопечных. Можно сказать, ничего не знал. Например, то, что у Риты двухлетний сын, который остался с бабушкой, стало для Вадика божеским откровением. А две девушки, которых "мудрый Вадик" поставил в одну команду, не поделили жениха. Горе-резидент был в замешательстве, когда Максим Исаев попросил набросать психологический портрет самой простой и бесхитростной девушки. И очень удивлялся, когда дядя Макс, задав несколько ничего незначащих вопросов, рассказал об этой девушке все: чем она дышит, как и в каких ситуациях, она поступает, самые ее сокровенные мысли и чувства, даже те, которые мечтательная девушка тщательно скрывала даже от мамы и самых близких подруг. Вадику это казалось волшебством, каким-то фокусом. Ведь единственное, что он мог – это процитировать совершенно формальные характеристики с места работы и учебы.

– Вам хорошо, вы столько лет в разведке. Если бы я столько прослужил, и я бы это умел! – обиженно огрызнулся товарищ Вадик.

– Какого черта тогда ты лезешь?! Куда ты собрался, раз ничего не знаешь, ничего не умеешь? Знание психологии – это не высший пилотаж. Это твой хлеб, твоя жизнь и жизнь этих девочек, в конце концов. Без этого разведчик беспомощен и обречен на смерть, как беременная черепаха в Антарктиде.

– А вот товарищ Горгидзе…

– Мы сейчас не товарища Горгидзе обсуждаем (пусть живет как хочет), а вашу, с позволения сказать экспедицию.

Максим Исаев дал задание Вадику устроить группу на ночлег к одной из старушек, которые живут в скособоченных домишках в сохранившемся частном секторе. Вадик побежал доказывать старшему товарищу, что он все знает и умеет, и не нужны ему рекомендации всяких кабинетных работников и штабных крыс. Через полтора часа сидящие у подъезда Максим и девушки, многие из которых уже придумывали легальные пути к отступлению, развлеклись довольно веселым зрелищем.

Толпа рассерженных старушек, вооруженных кто поварешкой, кто скалкой, кто лопатой, кто косой гнались за юношей в черной кожаной куртке, осыпая его самыми обидными ругательствами. Хорошо, что бабки знали Максима, и он легко успокоил напуганных старушек. Взрослый мужчина объяснил юному коллеге, в чем он ошибся. И что будет, если он также поведет себя на месте предполагаемой вылазки. Не удалось будущему резиденту закурить вместе с пожилым рабочим, при этом ненавязчиво обсудить последние новости. Убеленный ранними сединами мужчина очень агрессивно отнеся к таким расспросам. Опять Максиму пришлось выручать Вадика. А ведь там, в Белоруссии, все гораздо серьезнее, там все по-взрослому. Там не будет доброго дяди, чтобы вечно вытаскивать его из неприятностей.

Физическая и боевая подготовка членов экспедиции вообще не выдерживала даже самой благожелательной критики. Две чрезмерно упитанные девицы с огромным трудом вползли на второй этаж, сам Вадик – краса и гордость экспедиции не смог потянуться на турнике. А уж как они стреляли: это надо видеть. Возвышенная, излишне домашняя девушка лет шестнадцати (не известно, что она вообще тут делает) брезгливо держала пистолет, как заразную вещь, двумя пальчиками, не решаясь выстрелить даже в нарисована кружочек, другие палили как попало и едва не разнесли дворовый сарайчик Максима Исаева, обитый пуленепробиваемыми листами.

Вообще, кроме Риты, никто не мог, как следует, обращаться с оружием. Но ведь в тетрадке, которую парень принес с собой стоит галочка напротив каждой фамилии – "подготовку прошел". Информационная поддержка и снаряжение – не просто безобразны, это полное отсутствие всякого наличия – не называть же снаряжением пару разодранных палаток, ржавое неухоженное дедушкино ружьишко с четырьмя патронами (автоматов у местного райкома комсомола на тот момент не оказалось), да несколько тупых, как валенки, перочинных ножей. Оружие эта группа планировала добыть в первом бою. Такое впечатление, что эту разношерстную команду наспех собрали и отправляют не тыл врага, а в соседний колхоз на уборку картофеля.

Все это было бы смешно, когда бы ни было так грустно. Ведь там, куда собралась эта развеселая компания, от каждой мелочи успешное выполнение задания, и даже сама жизнь – твоя, и тех, кто тебе доверился. Тут каждый зависит от всех и все – от каждого. Цепь не сильнее своего самого слабого звена. Тем более, что это слабое звено – товарищ чуткий руководитель.

Максим Исаев довольно подробно и очень натуралистично описал, с чем этому заигравшемуся в шпионы мальчику и домашним девочкам придется иметь дело, что предстоит пережить, какие опасности их там подстерегают. И он очень сомневался, что они готовы к таким испытаниям. Подполковник разведки из всех присутствующих выделил Риту, ту самую молодую маму, как единственную пригодную по всем параметрам к работе разведчика. В этой самой квартире затурканная соседями и затравленная родственниками мать-одиночка почувствовала себя человеком, получила направление на учебу, которое изменила всю ее жизнь. Девушка получила то, на что не смела надеяться – возможность образования, хорошая работа, уважение. Это была ее путевка в светлое завтра. Тем более, что Максим Исаев долгие годы лично опекал и наставлял перспективную сотрудницу, не давал в обиду, ограждал ее от многих бед.

Разговор Максима и несколько инфантильного Вадика (двадцать пять лет – а все Вадик) был очень жестким, временами даже грубым, переходящим на личности.

Полковник Исаев очень не любил театральных жестов и высокопарных выражений там, где речь идет о жизни и смерти. Только в комедиях враги глупенькие и наивные.

Только в кино их легко обмануть наклеенными усами. В жизни они умные, коварные, жестокие. Мало того, твой враг на своей территории, где все устроено для его удобства и безопасности. Это тебе придется прятаться, бояться каждого шороха, продумывать каждый шаг. За линией фронта, на оккупированных землях нет места детским играм!

Прослужив много лет в разведке, Максим не терпел дурошлепства и безалаберности, ухарства, гусарства и ура-патриотизма, уже устал от человеческой глупости и подлости. Он категорически запретил этой компании появляться в Белоруссии.

– Я не буду рисковать своими людьми ради таких как, ты. Я даже пальцем не пошевелю, чтобы помочь тебе. Девчонок только твоих жалко.

Максим позвонил работнику, который подписывал приказы для этих молодых людей, и тоже был очень резок – не любил разведчик тех, кто прикрывает свои интересы громкими словами, тех, кто покупает чины и привилегии ценой чужих страданий, ценой вдовьих и сиротских слез. Максиму Исаеву это сходило с рук по многим, не называемым здесь причинам, его побаивались.

Но комсомольцы-добровольцы и их руководители не сочли нужным прислушаться к мнению опытного разведчика. И жестоко поплатились за это. Все… Не суждено было юному коммунисту отдыхать на правительственной даче, тыкать в лицо "боевыми" наградами, наедать животик. Ужасная смерть настигла всю группу.

Как только ушли гости, Нику стало очень плохо. Особенно, когда парень услышал в телефонной трубке имя той самой девушки и ее фамилию, среди тех восьми, которые поехали на встречу собственной смерти. Он выронил трубку, и обреченно вздохнул:

– Все напрасно. Все кончено.

И страшно замолчал, усердно рассматривая узор на паркете, а тоскливые мысли были разве что не написаны на лице. Даже малышка притихла – понимала, что случилось что-то нехорошее. Дядя Максим и тетя Нина боялись, что этот телефонный звонок станет соломинкой, которая переломила спину верблюда, коробком спичек, который обрушил бетонный мост. И не ошиблись.

Ноги разболелись так, что парень с трудом подавлял животный крик. Слезы непроизвольно текли по щекам. А сам он ходил из угла в угол и мазал ноги всем подряд. На коже уже появились язвы, а он все остервенело растирал их уже керосином, надеясь хоть как-то облегчить себе жизнь. Тетя Нина израсходовала запас лекарств еще задолго до полуночи. Они приносили облегчение на очень короткое время. А потом мучения начиналось с новой силой. Как на грех, соседка медсестра уехала на все входные. Тетя Нина сделала компрессы, но от них стало еще хуже. Ник уже начал потихоньку сходить с ума. Максим уже не один раз отбирал у него пистолет. Юноша держал дуло у виска, не решаясь нажать на курок. Боли были ужасные, даже сильнее, чем в начале. Потом нокке попросил своего взрослого друга отрубить ему эти проклятые ноги:

– Я сейчас, зажмурюсь! А вы рубите! Не могу больше!

– Голова заболит, и голову рубить прикажешь? Терпи, раз так получилась. Ты разведчик, а не институтская барышня! – сурово сказал старший друг, а потом уже примирительно прибавил – Не бойся, что-нибудь придумаю.

Девочка жалела своего друга, гладила больные ноги через одеяло, пела колыбельные песенки, бормотала какие-то слова – повторяла заученные еще с бабушкой слова молитвы. Парень лишь улыбался сквозь слезы, чтобы не пугать малышку. И говорил, что все в порядке. Малышка чувствовала, что ее обманывают. Не может у такого большого и сильного парня просто так намокнуть щека, как будто под дождем.

Максим позвонил в больницу, но Михаила Степановича не оказалось в городе.

Посвящать посторонних людей в тайну юноши не хотелось. Нужно было справляться самим.

Дома появились баллоны с газом и маска. К ним прибегали уже тогда, когда ничего больше не помогало. Сильный больничный запах наполнил квартиру. Газ сильно отравлял мозг больного юноши, мучил печень и почки, терзал сердце. Такова была плата за несколько часов спокойного сна. Это давало время на поиски решения Девочку отвели к соседям, чтобы не пугать. Но и у соседки она не спала, плакала.

И вместе с набожной старушкой шептала молитвы, чтобы прошли ножки у дяди Ника. И каждый раз всхлипывала, когда слышала приглушенный стон из-за стенки. А потом, тайком от папы, девчушка с мамой шли в церковь и ставили свечку за здравие племянника Николая. Знакомая монашка любила вкусные подношения. А бог любил искрение молитвы хорошей женщины и маленькой девочки. Она очень жалела своего большого и нескладного друга. Ей хотелось, чтобы он с ней поиграл, спел песенку.

Или подкинул бы высоко-высоко и ловко поймал.

Ник уже не едва сдерживаться. Парень не хотел, чтобы его считали неженкой, и не издавал ни звука, хотя порой казалось, что с него живьем сдирают кожу. Слезы текли, почти не переставая. И тут вспомнили про старушку с экзотическим именем Чен. Она, оказывается, знала его, когда ее методика лечения испытывалась в одном из северных городов. Бабушка Чен была очень ценным специалистом. К подбору клиентов она подходила крайне придирчиво. За то если бралась, то буквально поднимала со смертного одра. Старушка согласилась помощь бывшему пациенту.

Как только старушка показалась на пороге, парень испытал облегчение, видя знакомое лицо. И еще привычное беспокойство, когда она доставала свои серебряные иголки. В его глазах засветилась слабая надежда. Пусть будет немножко больно, пусть опять искры из глаз – лишь бы эти мучения поскорее закончились. Хоть как закончились, хотя бы там, где вообще все заканчивается.

Бабушка придирчиво осмотрела парня и удрученно качала головой.

– До чего довели ребенка! Он уже одной ногой в могиле. Все время тянете до последнего часа! – ворчливо бормотала целительница.

– Все так плохо? – с тревогой спросила Нина Александровна.

– Придется повозиться! Привет дружок, узнаешь меня? Давай, только не пугайся. Все будет хорошо!

– Я вам верю.

Старушка развесила кругом колокольчики и странные сооружения из трубочек. Потом заставила переставить мебель в квартире.

– У вас такой отвратительный фен-шуй! Непонятно, как вы сами тут еще не вымерли!

Не удивительно, что мальчик заболел. Это же надо так безобразно спланировать квартиру! – ворчливо выговаривала старуха.

Хозяйка квартиры только успела вспомнить, как нахваливали молодого смелого архитектора, как сухонькая бабушка начала подробно, и в довольно нелестных выражениях прохаживаться по этому художнику и по его произведению.

Нина обиделась, и зашептала на ухо мужу, чтобы он попросил эту бабку не выражаться непонятными словами. Все-таки Нина воспитывалась в советской школе, в духе научного атеизма, и в ее сознании не было места таким вещам. Муж начал тихонечко объяснять, что оно означает – искусство здорового и правильного устройства своего окружения, с целью привлечения любви, удачи и здоровья. Даже попытался сформулировать его основные постулаты. Женщина была с этим не согласна.

Нина Александровна не понимала, как расположение мебели поможет больному парню.

И уже думала, что муж привел в дом просто сумасшедшую старуху. Для женщины, которая сначала была пионеркой, потом комсомолкой все это было очень дико. В ее голове плохо укладывались понятия, не объясняемые естественными науками.

Максим за свою жизнь сталкивался со многими необъяснимыми вещами. Даже с такими, которые инструкцией ВЦСПС не оговариваются. И поэтому советы старушки воспринимал очень серьезно. И рекомендации выполнял тщательно. Сама целительница очень уважала Максима. Этот белый мужчина поразил ее своей мудростью (которую редко встретишь у белых, тем более у мужчин), огромной жизненной силой. Бабушка была из тех восточных женщин, которые позволяли мужчине думать, что именно он – господин и повелитель, не забывая при этом, кто на самом деле в доме хозяин.

Старенькая целительница и разведчик разговаривали на равных. Оба явно говорили меньше, чем знали. И при этом отлично понимали друг друга.

Если бабушка лечит только тем, что демонстрирует, зачем она тогда наполнила опустевшие пузырьки. Старушка что-то еле слышно прошептала, щелкнула пальцами. И вдруг пустые баночки наполнились лекарством -тем самым, который придумал друг засекреченного доктора.

Вскоре и Нина перестала на них дуться. Тем более, что Нику на самом деле стало легче. По крайней мере, юноша уже не смотрел в угол с тоской и безысходным страданием. Не призывал смерть, как единственную избавительницу. И уже с надежной, пусть самой слабенькой, ожидал завтрашний день.

Потом бабушка занялась непосредственно самим страдающим. Она попросила всех выйти. Из-за закрытой двери иногда слышались приглушенные стоны и негромкие вскрикивания, и тихий голос целительницы, которая что-то говорила про засоренные каналы и циркуляцию энергий. Так проходило несколько часов. Потом сухонькая старушка обессилено покидала комнату, оставляя курящиеся благовония. Ник крепко спал без сновидений. Несколько дней ходила бабушка к юноше. Боль стала уже терпимой. Две ампулки – рано утром и перед сном, хватало для целого спокойного дня. По сравнению с тем, что было – курорт! Максим случайно подслушал разговор старушки и молодого человека.

Бабушка сказала, что основные проявления болезни удалось победить, а вот причина всего этого – сидит где-то глубоко внутри. Она будет терпеливо ждать. Стоит только слегка простыть, чуть-чуть понервничать – и все вернется. И с каждым разом будет все хуже!

– Что делать? – Нику очень не хотелось всю жизнь беречься и оглядываться.

– Надо подумать…

Бабушка на некоторое время сосредоточенно ушла в себя. Вернувшись, он сказала: "Я вижу ее! Вижу обиженную женщину!" Она расспрашивала его про то, кого он мог обидеть. Ник затруднялся ответить – этот список был настолько длинен.

– Да ты у нас, оказывается, малолетний донжуан – усмехалась старушка.

– Только у плохого агента всего два недоброжелателя – повторил парень шутку Александра Викторовича, – жена и теща.

Бабушка укоризненно покачала головой, однако продолжила разговор.

Ник по очереди называл имена своих бывших подружек. И вдруг бабушка остановила его. Парень долго мялся и жался. А старушка стала собираться, обижено выговаривая:

– Или ты говоришь мне всю правду, или я ухожу. И больше не приду.

Максим разрешил говорить.

Чемодан без ручки, или проклятие старой узбечки.

Это было еще тогда, когда Ника только что вернулся от морских разведчиков, и с упоением рассказывал дяде Пете и Алеше с Дашей о друзьях-дельфинах, о строгом капитане, и даже о мимолетном романе с морской девой Клавой. Ник даже не мог вспомнить, откуда взялась эта южная красавица с пышными формами.

Кажется, это она пригласила на танец красивого парня с удивительным голосом на одном из праздничных вечеров для молодых комсомольцев, куда дядя Петя отправлял Ника, чуть ли не в приказном порядке. И обязательно в сопровождении Алеши и Даши, которым тоже хотелось повеселиться. Собственно ради своих друзей он и посещал эти мероприятия. Озорная девчонка подошла к своему избраннику и озорно спросила:

– Вас можно?

– Можно, – ответил ей парень несколько удивленно, – но сначала потанцуем.

Веселая девушка рассмеялась и закружила растерявшегося Ника в танце под удивительно прекрасную мелодию. От ее веселого смеха кружилась голова, запаха и шуршание платья навевали мысли о чем-то запретным, но таким желанным и уже давно забытым.

В отличие от Олеси, у которой все шло от сердца, она была слишком умелой и расчетливой. Олеся была как летний ветерок в лесу, а эта пышнотелая красавица – подобна удушливым благовониям гарема. Она так старалась затащить Ника в постель, и очень обижалась на его отказ. Это отталкивало.

Но девица изображала такую любовь, такую преданность, так натурально сопереживала его горю, что Ник не устоял. Особых чувств к этой девушке не испытывал. Встречался так, как бы по привычке. И с каждой встречей общаться становилось все тягостнее.

Ник тщательно следил за тем, чтобы не стать отцом. Юноша однажды уже проявил слабость, поддался искушению. Бог его жестоко наказал за это. Вероятно затем, чтобы подобное больше не повторилось. Молодой никс со злостью отталкивал руки жаркие девицы, которые пытались заключить его в страстные объятия. Решительно выпроваживал красавицу из квартиры и отправлял ее домой на такси (расплатившись с шофером заранее), если она становилась чересчур назойливой. Однажды плачущая девушка заявилась к нему ночью, рыдая, сообщила, что ее выгнали из дома.

– Мне некуда больше идти! Пожалуйста, не выгоняй меня! Если и ты меня оставишь, я пойду, я брошусь с моста, чтобы тебя всю жизнь совесть мучила!

Парень пустил ее к себе. Ему стало вдруг страшно, что задумала эта глупая девушка. Он знал, что от темпераментной Амины можно ждать чего угодно, любой глупости. Она вполне могла лишить себя жизни только затем, чтобы заставить его помучится мыслью, что он – убийца.

Когда же девушка, в предвкушение радости и исполнения желаний растянулась на широкой кровати, дверь неожиданно распахнулась.

– Ты готова? – спросил ее хозяин квартиры.

– Я давно готова, – призывно улыбнувшись, ответила прекрасная постоялица.

– Тогда – спокойной ночи! – равнодушно ответил ей парень, спокойно взял подушку и шерстяной плед из комода и вышел спасть на кухонном диванчике. Амина со злостью запустила тапочкой в закрывшуюся дверь и долго не могла уснуть. Ну почему у нее ничего не вышло? Бабушка сказала, что все будет так просто и легко, что никто не устоит перед ее чарами и особыми бабушкиными духами. Их секрет старушка хранит еще с тех времен, когда она была в гареме самого эмира юной наложницей, которую муж и господин удостаивал своим вниманием не реже двух раз в месяц. А этот даже не взглянул.

Парень ловил себя на мысли, что все время сравнивает Амину с Олесей. И сравнение было не в пользу Амины.

Сама красавица страшно ненавидела свою предшественницу. С какой радостью она бы растоптала ненавистные фотографии, разорвала бы ненавистную вышитую кофточку из тонкого батиста. Девушка понимала, что ведет себя очень глупо, ревнуя к покойнице. Но ничего не могла поделать.

– Ну, чем, чем она – эта белая моль лучше меня? – ревела девица, размазывая тушь, пристально разглядывая ненавистную фотографию, – Ни рожи, ни кожи! Она, наверное, даже целоваться, как следует, не умела! – со слезами спрашивала Амина свою бабушку.

Ник сильно раздражался только от одного присутствия своей невесты. В последнее время его все в ней бесило: как она ходит, как одевается, как ест. Парня бесили ее волосы, заплетенные в бесконечное количество косичек, скользкий шелковый халат, запах шафрана и чеснока. Он закипал всякий раз, когда Амина пыталась надавить не него. Ник удивлялся, как одна женщина может вызвать столько эмоций.

Он все чаще и чаще вспоминал Олесю.

Более неподходящей пары, чем Амина и Ник трудно было себе представить.

Интеллигентный юноша, сын писателя – и эта базарная торговка, которая выставляла на показ свои бескультурье и хамство. Книг она не читала (мало того, не знала, как можно находить в этом какое-то удовольствие – девушка с большим трудом дождалась окончания школы), готовила все время какие-то слишком жирные и слишком острые блюда, которые Ник глотал через силу.

Темпераментной Амине было слишком трудно сохранять "приличия", как от нее требовал Ник. Ей хотелось петь и летать, расплескивая вокруг радость, согреть эту ледяную глыбу, которая вместо сердца у Ника. Знойной веселой девушке слишком тяжело было рядом с непонятным хельве. Сердце его всегда на замке, а душа спрятана за гранитным занавесом.

Хозяин квартиры то несмело приласкает ее, как бледное северное солнце, то вдруг обожжет мертвым снежным холодом. "Лучше бы бил! Чем так вот: сверкнет своими глазищами, страшно так, закроется на кухне и молчит, молчит, молчит" – со слезами жаловалась бедная девушка бабушке, матери говорить что-либо бесполезно.

Временами Амине хотелось бежать от своего жениха, бежать и не оглядываться. И не нужна ей эта квартира, и деньги не нужны, и слава не нужна, и нечего не нужно.

Строгая мать велела: "Терпи! Чего тебе дуре, не хватает? Богатый, красивый, не пьет, не бьет, баб не таскает – сокровище, а не муж!" Амина, как послушная дочь, терпела. Кропотливо повторяла суры из Корана, каждый намаз усердно читала соответствующие молитвы, усмиряющие гнев джина, умножающие терпение благочестивой жены. Усердно подкармливала его блюдами, которые как учила ее бабушка, призваны "воспламенить страсть даже в самой холодной крови". Видимо, в чем-то мудрая Гюль-Гюль просчиталась и на этот раз.

Мечтавшая о скором замужестве девушка терпеливо сносила перепады настроения своего друга, стойко выносила зеленые (даже тщательно вычищенные) зубы, холодные руки, научилась улыбаться его друзьям и спокойно слушать ужасные песнопения под гитару, не возмущаться недовольно-придирчивым взглядом Петра Сергеевича, не обращать на откровенную неприязнь будущей золовки. Не возражала против наглухо закрытых окон и дверей. Терпела, раз мать велит. Но и терпение восточной женщины имеет свои границы.

Не было дня, чтобы они не поссорились. Иногда в знак примирения парень дарил невесте какую-нибудь золотую или серебряную побрякушку.

Наедине с Алешкой Ник делился переживаниями:

– Амина для меня как чемодан без ручки: нести тяжело и бросить жалко.

Нечто похожее говорила своей бабушке Амина, когда та наведывалась навестить любимую внученьку и подержать ее дельным советом.

Праздники были для девушки настоящей пыткой. Ник тащил ее к своим друзьям, отказывался пить водку. Он постоянно одергивал свою подружку, которая вела себя как маленькая капризная девочка. Чем больше одергивал, тем сильнее хотелось девушке что-нибудь эдакое отчебучить, назло занудливому жениху. Амина то и дело кокетничала то с одним, то с другим, а однажды принялась соблазнять ответственного работника, не стесняясь присутствия законной супруги. Ник, чтобы избежать скандала, силой увел подружку с застолья:

– Амина, ты ведешь себя, как уличная девка!

– А ты кто такой! Ты мне не муж! Что хочу, то и делаю! От тебя все равно никакого толка! Да пошел ты в пень, унтер Пришибеев! Ты ведь не мужик вообще! Так одна видимость! Сам большой, гармонь большая… – развязно и насмешливо отвечала пьяная девица.

Парень не сдержался и ударил ее по щеке, не дав договорить до конца. Даша была в шоке, Амина же сделала вид, что ничего не было.

Нику не нравились друзья и родственники девицы, которые натащили в дом мешки с урюком, черносливом и какой-то травой, которые они почему-то выгрузили в центре комнаты, за ними тянулся шлейф запахов немытого тела, вонючего курева и несусветный шум. Амина была удивлена, когда "этот айсберг" вдруг вспылил и довольно грубо велел гостям убираться. Мешки с фруктами, баулы с нестиранными пожитками, оказались на лестничной площадке.

– Эй, зачем хулиганишь? – попытался возразить самый старший гость, – Ты, мальчик, почему старших не уважаешь?

Мужчина замахнулся на хозяина квартиры ножом. Что произошло дальше, никто не успел заметить. Нападавший скорчился от невыносимой боли в сломанной руке, нож был в руках у странного жениха Амины. Он оскалился и со смехом направился к обкуренным "старшим":

– Ну – с, господа коммерсанты, кто следующий?

Спекулянты с криком, как стадо баранов покидали нечистую квартиру, спотыкаясь о свой товар. Амина обиженно дулась на жениха, и пыталась выговаривать. Ник же грубо возразил:

– Приглашаешь гостей – следи, чтобы они вели себя прилично! Ты здесь не хозяйка пока еще. Попойки для базарных спекулянтов устраивай и разводи свинарник у себя в коммуналке, если мать позволит! А у меня нечего!

– А тебе жалко для моих родственников угла? Твои друзья день и ночь у нас – это ничего! Я готовлю для них, убираю за ними – это так и надо! А как ко мне, так пошли вон! – визгливо огрызнулась красавица.

– Мои друзья не гадят в доме, как эти животные.

– Мои родственники животные? Ты то сам – нечисть болотная, а мои родственники животные. Вот завтра же они все придут жить сюда! И ты никуда от этого не денешься, дорогой мой! – злобно шептала красавица, захлебываясь слезами от обиды.

На что Ник подробно разъяснил, куда и за какую часть немытого тела он отведет таких родственников, если еще хоть раз увидит. Девушка ушла, в чем была (спасибо на дворе июль), хлопнув дверью. Через несколько дней, она все-таки вернулась, как будто ничего не случилось. Даже выманила очередную безделушку. В глазах никса она упала еще ниже, чем была до этого.

Парень смутно догадывался, что девушку привлекает не столько он сам, сколько его квартира. Та самая квартира, где он надеялся на счастье с милой Олесей и их дочкой. И куда вот-вот переедет мама Олеси и ее дети. Женщине нашли работу в одной из контор города. Так, решил Петр Сергеевич, будет лучше для всех.

Амина, чувствуя непонятную угрозу, стала все настойчивее говорить о свадьбе, все возвышеннее мечтала о гнездышке. Ей не очень улыбалось делить и даже огромную (по тем временам) комнату с бывшей тещей (которую Ник по-прежнему называл мамой) и ее детками. Кроме самой девушки порхали вокруг молодого никса ее мать и бабушка, носились с ним, как с писаной торбой, не знали куда усадить, чем накормить. Ник был очень завидным женихом – не у каждого парня в таком нежном возрасте есть свой угол. Ник знал, что рано или поздно ему придется назвать Амину своей женой.

Девушка постепенно вошла в семью Ника. Петр Сергеевич уже называл ее своей невесткой. Даша вовсю секретничала с будущей родственницей, мало того, она всегда защищала робкую Амину от сурового "мужа и господина", когда они ссорились (а ссорились они почти постоянно). Даша заставляла своего сводного брата уважительно отзываться о своей невесте. Да и сам молодой никс уже привык к вкусной еде, к чистым рубашкам и носкам, к выглаженным брюкам. Привык видеть по вечерам ее головку, склоненную над пяльцами и блеску бисера, из которого она составляет дивные узоры. Амина стала для Ника чем-то вроде удобного домашнего халата и мягких тапочек. Вот если бы можно было назвать ее сестрой! Зачем обязательно женится? Дело стремительно неслось к свадьбе. Вот уже и дата назначена, и с нужными людьми договорились о соответствующих документах.

Но… Чем ближе становился роковой день его шестнадцатилетия, на который заказан марш Мендельсона, чем сильнее хотелось остановить, или хотя бы замедлить бег времени. Этот день стал сниться в кошмарах. Поцелуй с нелюбимой вызывал такое отвращение, как будто предстояло целовать не чистенькую, ухоженную и довольно миловидную девушку, а какое-то грязное животное. Ник каждый раз мрачнел, когда его взгляд падал на календарь – неумолимое время безжалостно отнимало с каждой секундой по кусочку его свободы.

Парень не мог ничего с собой поделать. Разум говорил, что нельзя вечно горевать по ушедшей возлюбленной, что надо жить дальше. Мертвая жена детей не нарожает.

Глаза отдавали должное красоте лица и темпераменту восточной девушки, округлости и плавности линий тела, уши – прелестному голосу, нос – чувственным ароматам. Но душа не принимала ее. Ник тайком молился о чуде, которое избавило бы его от тягостного союза с совершенно чуждым, несовместимо чуждым существом, от пожизненной пытки одиночеством.

И как будто кто-то очень сильный и могущественный пожалел молодых. В один из вьюжных февральских вечеров, вернувшись с занятий из "Белой совы", Ник застал свою красавицу в объятиях какого-то красавца узбека. Эльвир и Амина самозабвенно целовались, забыв обо всем на свете. Даже о времени. Амине это знойный парень нравился гораздо больше Ника. Он, конечно, не так красив, зато руки его всегда теплые. И он умеет целоваться. И не сравнивает ее с другими. И не будет ей морочить голову какими-то заумными книжками и непонятными стихами. Бедняжка не понимала, зачем вообще усложнять жизнь излишними размышлениями. Жизнь и без того сложна и запутана.

Еще ей очень хотелось подразнить жениха, доказать ему, что она оказывает ему милость, тратя на него свое драгоценную молодость. А то возомнил, бедненький, что делает ей одолжение. Ей, первой красавице на всем рынке. Да и мать пристала – "Роди ему ребеночка, никуда он не денется! Жениться как миленький! А не захочет сам женится – заставят" Откуда он возьмется, этот ребеночек – если Ник ее целует как сестру или подружку, если между ними ничего не было. Но как, как признаться в этом строгой матери?

Ник молча смотрел на них. Вдруг Эльвир оттолкнул от себя подружку и закрыл лицо руками. Ему было известно, что водяные джины очень скоры на расправу. Он знал, что они обиды помнят долго и мстят за них жестоко. Правоверный мусульманин едва не намочил свою репутацию, причем в буквальном смысле. Он ждал всего: удара, выстрела, мгновенной смерти. Но только не испуганный крик возлюбленной. И не этот ледяной голос:

– Что здесь происходит? Это кто такой?

Амина поняла, что никакой свадьбы и никакой квартиры ей не светит. И терять ей уже нечего.

– А ты что думал? Ты думал я тебя люблю. Да ты же холодный как лягушка. Да кто тебя полюбит такого? Кому ты нужен? Да я же с тобой только из-за квартиры! Да ты же не мужик, ты – статуя мраморная. Да если бы не мама, я бы даже близко к тебе не подошла! – вопила девица, застегивая на ходу пуговицы халата.

– А головы у тебя своей нет?

И Ник долго описывал девице, все прелести жизни с нелюбимым, а, главное, с нелюбящим мужем. И под конец добавил:

– Разве можно так? Ты же человек. Ты же не жертвенная овечка. Это же противно.

Как же надо себя не уважать!

Эльвир дрожал от страха, как любовник, застигнутый мужем на месте преступления.

Боялся пошевелиться. Ник рывком вытащил его из укрытия и резко поставил на ноги:

– Будь ты мужиком, наконец! Перестань прятаться за бабьи юбки.

В любой другой ситуации была бы драка. Но этот напуганный парень был Нику просто смешон. И бить его не хотелось. И еще нокке был благодарен Эльвиру за то, что он помог разрешить эту ситуацию. Бить своих спасителей – не совсем умно.

– Ты его любишь? – спросил Ник растрепанную девушку. Та четко кивнула.

– А ты ее? – в ответ напуганный парень неуверенно что-то промямлил.

– Не слышу!

– Да! Да! Да! – истерично выкрикнул Эльвир, не понимая к чему все это. Но зря он так боялся.

Ник заставил обоих одеться. Потом развернул их к себе. И насмешливо сказал:

– Раз вы так любите друг друга, то – совет вам да любовь! Плодитесь и размножайтесь!

И уже обращаясь к более удачливому сопернику, тихо добавил:

– Только посмей обмануть ее. Я под землей тебя найду, из воды достану, и на части разорву. Понял, ты, ягненок?

И выставил обоих за дверь. Эльвир был очень напуган. И поэтому чуть ли не на коленях упрашивал строгую тетеньку их расписать. Пришлось даже показывать справку от врача, где указывался срок беременности. К себе в коммуналку они пришли уже как муж и жена.

А Ник остался один в своей квартире. Мама Прасковья еще не приехала. Парень уронил голову на руки. И начал бешено хохотать как сумасшедший. Он смеялся над своей наивностью, над соперником, который скулил, как напроказивший щенок. И над наивностью Амины. Неужели она всерьез думает, что этот трусливый шоколадный заяц – достойный спутник жизни. Он сбежит при первых же трудностях. Но пусть ее.

Избавился, и, слава богу! Парень долго не мог остановиться.

Потом зашел сосед. А за ним прибежала его жена. Мужчины говорили о коварстве и непостоянстве женщин. А дама смеялась над ними обоими и защищала выгнанную девицу. Разошлись только под утро – благо была суббота. Парень поехал к дяде, не поленившись сменить замки.

Но на этом история не закончилась. Спустя несколько месяцев, на пороге квартиры, где жил Петр Сергеевич и Даша, и где жил Ник, чтобы не сойти с ума от одиночества, появилась бабушка Амины. В руках она держала пищащий сверток, а за дверью рыдала молодая мать. Это была сама Амина.

Старушка без приглашения ввалилась в квартиру, ведя за руку упирающуюся внучку.

Оказывается, что красавец Эльвир сбежал через неделю, после рождения ребенка.

Вся страсть пропала от постоянного ночного крика.

Петр Сергеевич отказал бабушке в претензии на квартиру Ника. И выставил наглую старуху из квартиры. Бабка поняла, что бороться официально с Ником, который так упорно отказывается пускать ее внучку к себе, и с его дядькой – совершенно бесполезно. Парню по закону ничего не грозило – мало того, что Амина сама навязалась, так она была вполне совершеннолетней барышней. И ребенок этот к Нику отношения не имеет. Это не его ребенок. Бабушка обещала проклясть Ника – самым страшным проклятием.

– Ты будешь выть от боли! Ты будешь гнить заживо, а врачи будут только разводить руками. Даю тебе три дня срока. Или ты женишься на Амине, усладе моей старости, или тебе конец! Смейся, смейся, тварь нечистая! Потом заплачешь, да уже поздно будет!

Но Ник своей вины не чувствовал. Он заставил Эльвира женится на Амине, а что она его не удержала – так это дело житейское. Ходить и охранять эту парочку, свечку им держать, быть добрым ангелом, охраняющим непрочный союз – на это он не подписывался. О чем прямо и сказал агрессивной, не старой еще, тетке, не утратившей горделивой осанки эмирской наложницы.

– Ты же обещал!!!

– Я свои обещания выполнил сполна. Тебе я ничего не должен.

Бабушка ругалась, требовала подать виновника ее позора. Она считала Ника во всем виноватым. Ведь это он должен был жениться на ее красавице-внучке. А не этот голодранец Эльвир, который к тому же пустился в бега. А молодая женщина намекала об обещанной мести за нее. Амина рыдала, взывала к его милосердию, к состраданию.

– Ты уже довольно играла на моих чувствах. Милая моя, ты свой выбор сделала в августе. А может и раньше. Когда вы резвились с Эльвиром и ненароком зачали. Ты ошиблась, бывает и такое! До свидания!

– Пожалуйста, прости меня. Ника, прости меня! Пожалуйста, прости меня!

– Амина! Ты хороший человек! Но ты уходи, прошу тебя! Не заставляй тебя выгонять.

Уходи сама.

– Ты никогда не любил меня! Ты только ее любишь, эту белую моль, эту свою Олесю, будь она проклята!

– Я не скрывал этого, ты сама навязалась…

– Я тебе все-все отдала, а ты?!!

– Я тебя ни о чем не просил… Мне от тебя ничего не нужно. Ни тогда, ни сейчас…

– Будь ты проклят! Будь ты проклят! Проклят!!! Чтобы ты сдох, неблагодарная тварь!!!

Чтобы ты по шею в воде стоял и напиться не мог! Чтоб тебе своими слезами захлебнутся. Чтоб ты ни с одной бабой не ужился! Чтобы не жену в роддом, а гробы на кладбище таскал!

Красавица с ребенком на руках и ее бабушка, быстро убежали, хлопнув дверью. А этот голос обманутой женщины еще долго звенел в голове. И вскоре первый раз парня скрутило.

Это было прямо на тренировке в "Белой Сове". Ник внезапно побледнел, и чуть было не потерял сознание от нежданно нахлынувшей боли: казалось, что кости заживо плавятся, суставы выкручиваются, а мышцы тупым скребком отдираются от костей. В больнице у Николая Ивановича облегчение наступило только под наркозным аппаратом.

Он целую неделю пытался разобраться, но все без толку – анализы, обследования и даже пункции были идеальными. Все было именно так, как грозила старая узбечка.

А боли все мучительнее и невыносимее. От постоянного напряжения у Ника стали сдавать нервы. И жизнь ему не мила, и солнышко не радует. А дождь – это вообще садист, мучает еще до своего появления – дня за три все ноет и болит. Доктор уговорил дядю Петю отвезти племянника в Москву, чтобы выяснить, что, в конце концов, происходит. Почему у молодого парня разрушаются кости, как у древнего старика? Почему кровь никак не реагирует на это явление?

В беспричинные боли, в нервное расстройство, тем более в симуляцию, Николай Иванович не верил. Он знал, что Ник очень терпеливый парень. Ему довелось однажды по живому тащить бандитскую пулю, застрявшую в черепе у этого парня. Он даже не издал ни единого звука во время всей процедуры. Только щурился и пытался отшучиваться.

И если уж Ник стонет, то значит, дела действительно так плохи, а боль действительно нестерпимая.

Максим и старушка-кореянка слушали и думали, как этому помочь. Бабушка занялась уж очень устрашающими обрядами. Заставляла Ника медитировать, связаться с мыслями Амины.

И получить ее прощение. Это было очень трудно, но получилось. Только вот бабушка Амины умерла в тот самый день, когда парень впервые спокойно заснул без всяких уколов. Старушка на мгновение заглянула в пропасть, куда она так усердно пыталась столкнуть свою любимую внучку. "Хотели как лучше, а получилось – как всегда!" – вспомнила почтенная Гюлчатай любимую шутку молоденького солдата.

– Прости меня, девочка – сказала на прощание пожилая женщина, прежде чем душа покинула изношенное тело, – будь счастлива тут без меня. Скоро мне предстоит держать ответ. Помолись за меня внученька. Запомни деточка – на чужом пепелище дворец не построишь, на чужом коне далеко не ускачешь. Красив и богат Ника, да видно не для тебя он. Не тебе суждено растопить ледяное сердце. День прожит без любви – приписан к смерти день.

Скажем по секрету: Амина все-таки нашла свое счастье. Да еще и там, где меньше всего ждала. За соседним прилавком – молодой парень, которого она прошлым летом даже не замечала, торговал урюком, дыней и прочими дарами Средней Азии.

Он заметил эту красавицу еще год назад. Но, тогда ее опекал страшный юноша. Этот огромный парень, сверливший недобрым взглядом соседей Амины, про которого рассказывают всякие ужасы, казался таким всемогущим и непобедимым. Разве мог робкий тогда Карим спорить с таким могущественным господином? И кто он такой?

Разве променяет прекрасная Амина, предмет его грез, такого богатого и красивого юношу, носителя волшебной силы, на простого продавца? То ли дело красавец Эльвир!

Эх, знай Карим тогда, что Ник с радостью уступил бы ему нелюбимую невесту! Может быть, вся жизнь сложилась бы по-другому.

Он любил ее до умопомрачения, отбивал от злобных нападок своей многочисленной родни. Они прожили долго и счастливо. Карим ее сыну заменил отца, и любил озорного мальчишку, как родного. Амина всю жизнь хвасталась перед затурканными до рабского состояния подругами своим главным богатством – одиннадцатью детьми, уютным двухэтажным домом (который они с Каримом строили своими руками), красивым ухоженным садиком. Тем, что она "не бита, не мята, ни клята". Спустя годы она была благодарна своему странному жениху за то, что он избавил ее от участи рабыни, увешанной золотом и запертой в четырех стенах. Но это еще не скоро.

А пока бедная девушка почувствовала себя не обиженной брошенной невестой, а свободной женщиной. В ее душе не осталось обиды – только радостное ожидание чуда.

Она встала рано утром, сладко потянулась и улыбнулась, глядя на безмятежно спящего сынишку. На рынке лоток Амины опустел быстрее всех. Веселая продавщица буквально светилась радостью, и снующая по рынку публика стремилась купить у веселой девушки хотя бы горсть изюма. Ибо просто пройти мимо – было выше их сил.

А где-то далеко от нее парень тихо спал без сновидений. А утром у него ничего не болело. Через день вернулся врач, и Ник пришел на прием.

Не известно, что больше помогло: лечение вернувшегося Михаила Степановича, молитвы Нины и Сашеньки, обряды бабушки-кореянки. Или все вместе. Но вот уже Ник опять играет с маленькой подружкой. И даже выходит погулять. А малышка была очень рада этому.

У парня постепенно прекратились ночные боли, он опять стал достаточно сильным, для того, чтобы работать. Тщательное обследование в институте показало, что это не просто временное улучшение. Ника можно забрать из больницы на совсем.

– Спасибо Вам, Михаил Степанович, – сказал на прощание Максим Исаев, – Вы просто волшебник! У меня в голове не укладывается. Не знаю как Вас и благодарить!

– Ну, что ты, Максим!- отвечал ему доктор, – ты не меня, дочурку свою благодари или жену! Без них все мое лечение было бы как мертвому припарка. Что-то сделала с ним твои Сашенька и Ниночка. В начале я уже думал, что все, конец мальчишке.

Он буквально гнил заживо. Я думал только о том, как снять боль, как придавить болезнь, выгадать для бедного ребенка лишние месяцы. Больше я ничем не мог ему помочь. Думал, что ему придется жить как старику – постоянно оглядываться, беречься, боятся каждого чиха. И все ради нескольких месяцев – а потом все равно – тяжелая смерть. А мальчишка вдруг на ровном месте начал выходить и вышел из своих болячек. Даже разрушенные суставы и сломанные кости сами собой восстановились. Я не могу объяснить, почему. Я такое вообще первый раз в жизни вижу. Такое впечатление, что твой дружок просто очень захотел жить. Или ему кто-то очень помог захотеть. Другого объяснения я не вижу.

В это время Ник и Сашенька прощались. Девочка не хотела отпускать своего дружка, но ее как-то отвлекли. Вскоре малышка занялась своими игрушками. Но всю жизнь помнила своего большого друга. Даже когда сама стала мамой, рассказывала сынишке о нем. Тот воспринимал всю историю, как сказку.

Прошло время, отряд "Белой Совы" по-прежнему ходил на задания. По- прежнему спецотряд работал на пределе возможностей. Дети болели от перегрузок, но "наполеоны от контрразведки" не видели в этом ничего предосудительного. И по-прежнему в белорусских лесах, в карельской и финской тайге, в горах и в катакомбах под старыми приморскими городами гибли юноши и девушки, совершая громкие подвиги.

Кого-то из них немедленно причисляли к героям. Кто-то так и оставался пропавшим без вести, скитаться неуспокоенным духом и тщетно пытаться напомнить о себе живым.

Однажды Нику попалась на глаза статья в газете. В ней корреспондентка, по-садистки смакуя подробности (так казалось Нику, на самом деле, девушка щадила нервы читателей, не упомянув даже половины увиденного ужаса), писала о последних днях комсомолки. Той, самой, которая мечтала "умереть, как Таня". Той самой девушки, которая чуть было не зажгла огонь в остывающем сердце молодого хельве. Ее мечта сбылась. За высокопарными и пафосными строчками парень видел напрасные страдания девушки, обиды и унижения сельских жителей, над которыми издеваются и свои, и чужие. На сердце парня появился еще один рубец. Он должен был жить дальше.

Однажды Ник вернулся домой не просто в приподнятом настроении. Парень смеялся как ребенок, не мог сдержать веселья. Разгадка была проста. Дядя Саша в "Белой Сове" сообщил юноше, что его забрасывают на родину, к дядюшке Юстасу. Парень просто не мог дождаться, когда снова увидит свою родную реку, зайдет в лесную чащу. И крикнет на весь лес:

– Я дома! Я приехал!

Юный агент не мог скрыть своей радости. Он часто поднимал Дашу и Маринку, и кружил обеих, как маленьких девочек.

– Я домой еду! Вы понимаете! Домой! Домой! Домой!

– А ты что, здесь не дома! Ника, ты меня пугаешь.

– Дашенька, милая моя сестричка, конечно же дома. Но ведь это же не то все. Я там родился!

– Мало ли кто где родился…

– Вот ты только представь себе. Маленькое озеро в лесу, снег только сошел. Выхожу я из дома на берег. Кругом такая прелесть.

И вдруг сама собой получилась песня:

Когда, разомлевший от теплого дня,

Бежал наугад по весенним протокам,

Родина щедро поила меня березовым соком.

Первый подснежник еще не расцвел, лишь только приблизились первые грозы, На белых стволах появляется сок…

Это собственно было даже не песня, а так подслушанный у вселенной отрывок идеи, совпавший с настроем метущейся души. Как песня это оформится еще через очень много лет.

Петр Сергеевич и Александр Викторович в очередной раз поругался с начальством.

Они делали все, чтобы не впутывать Ника, который едва отошел от непонятной болезни, в страшные эксперименты. Дядя Петя приводил свои аргументы, показывал выписки из больницы. Но инициатор заброски был непробиваем. С таким же успехом Петр Сергеевич мог показывать ему абстрактные картинки или чистые листы бумаги.

В отличие от Ника, они знали, что возвращение на истерзанную войной родину принесет его подопечному очень много страданий. Взрослый мужчина очень хотел ошибиться, но оказался прав.

Хоть и подготовили Ника к тому, что ждет его на родине, все равно увиденное сильно потрясло юношу. Предупреждения Петра Сергеевича, что агент нокке еще ребенок, что это испытание может оказаться непосильным, отлетали от непробиваемых чиновников, как от железобетонной стены. На всякое слово опекуна, на гневные строчки доктора медицинских наук из засекреченного института (то, что врач выговаривал дяде Пете на словах, было зафиксировано официальной подписью и печатью), у них был готов соответствующий параграф.

Ведь юные нокке, как и всякий другой агент, для них все лишь подопытное животное.

Для них было очень интересно – как дерзкий мальчишка покажет себя вот в этой ситуации? Что будет делать, если сильно прижмет? К коммунистам побежит или воспользуются старыми отцовскими связями? Чем придется заплатить юноше за эти игры взрослых по паспорту дяденек – не все ли равно? Разве обязан великий естествоиспытатель спрашивать согласия у подопытной мыши?

Глава 11. Возвращение на родину: детские грезы и жестокая реальность.

Дядя Петя не ошибся. Ник с большим трудом удержался, чтобы не расплакаться, как маленькому. Тот мир, добрый и понятный, по которому он так скучал – не существовал более. Его место заняло какое-то подобие ада: повсюду гремели оглушительные бравурные марши, повсюду доносы, человеческая жизнь обесценилась до крайности. В книжной лавке не купить открыто стихов Гейне, на которых он вырос. Не видно томиков маминых знакомых-иммигрантов, изгнанных с родины великой революцией. Не было скучно оформленных, зато увлекательно написанных учебников, разных теорий и гипотез.

Вместо них красовались несуразный бред новых хозяев. И в соседнем с лавочкой кафе, где раньше собиралась интеллигенция, где юные озорники наслушались вдоволь крамольных идей, взбудоражившие их неокрепшие умы, развязно приставали к девицам пьяные создания, демонстрировали остроумие утонченные и циничные господа в черных мундирах. И везде, везде свастика. А еще офицеры развлекались стрельбой по арестованным военнопленным. И расстреливали без суда и следствия. Выходя из дому утром, нельзя быть уверенным, что вернешься сюда вечером.

Юноша уже хорошо умел жить двойной жизнью. Парень был совершенно незаметным, не выделяться из толпы. И при этом делать много такого, о чем добропорядочный обыватель даже и не подозревает. Сослуживцам Ника и в голову не могло прийти, что в это существо может быть опасным. Этакий милый домашний мальчик.

– Он совершенно безобиден, господин офицер! Он мухи не обидит, он такой душка! – охали дамы и девицы.

– Прекрасный работник, скромный и исполнительный, просто идеальный сотрудник, отзывчивый, старательный! Все схватывает на лету, – не могли нахвалиться мужчины, особенно начальники.

Красивый, умный, старательный и общительный парень был на хорошем счету у начальства, любимчик знатных дам, легко втирался в доверие, доставал очень важные сведения. В каждом доме он желанный гость на вечеринках. Но эта двойная жизнь отнимала слишком много сил, слишком много молодой эльф узнавал такого, о чем предпочел бы не знать. Слишком много грязи, слишком много жестокости и цинизма выливалось на истерзанную душу, слишком многие садисты и некрофилы, которые получали удовольствие от предсмертных мучений своих жертв, изливали ему свою душу, слишком многие дельцы, продававшие свою разоренную страну, пытались взять его в оборот.

Максим Исаев с тревогой наблюдал за тем, как парень ужесточился, стал слишком легко убивать. Особенно после того, как в сарае было найдено тело повесившейся девочки, юной рабыни, угнанной вместе с тысячами сверстников, и ее дневник, который заканчивался словами: "Дяденьки и тетеньки! Пожалуйста, отомстите за меня!".

Даже Карпинусу рядом с Ником становилось страшно: он с такой ненавистью смотрел на аккуратные ряды чистеньких домиков. Тех домиков и сарайчиков, где лились невидимые миру слезы маленьких рабов, где оборвались сотни и тысячи детских жизней.

"Сволочи, твари бездушные, чудовища, уроды, порождения тьмы!" – перехватил Максим Исаев мысль Ника адресованную хозяевам этих строений, и сам этому удивился. И Максим и Карпинус оба ужаснулись, когда парень без тени переживаний убивал попадавшихся ему эсесовцев. И как убивал!

Как-то один из "добреньких хозяев", тот самый в чьем сарае нашли повесившуюся девочку, осмелился предъявить счет за случайно застреленную свинью.

– Она еще могла жить! Могла рожать поросят! А вы убили ее, убили мою Клару.

Убили!!! – громко причитал хозяин усадьбы, напоминавший средних размеров борова, обнимая мертвую любимицу.

Глаза Ника бешено сверкнули, он схватил за грудки почтенного хозяина и прижал к аккуратно оштукатуренной стене дома:

– Она могла жить, говоришь! Свиньей меня попрекаешь! Она тоже могла жить! (Ник красноречиво указал на маленькое тельце, только что вынутое из петли). Моя мать тоже могла жить.

– Я ее пальцем не трогал, – испугано верещал толстяк – она это сама! Она сама в петлю влезла, я ее пальцем не тронул. И мать твою я не трогал!

– Конечно, узел девочка сама затянула и с табуретки сама спрыгнула. А кто ее туда загнал, сволочь? Кто ее убивал каждый день? Кто морил ее голодом, непосильной работой? Кто каждый день топтал ее достоинство, вытирал об нее ноги? – парень со злостью лупил и пинал перепуганного насмерть соотечественника.

– Пожалуйста, не убивай меня! Мы же одной крови! Мы же родились на одной земле!

Я дам тебе все, что пожелаешь! Все отдам, только не убивай меня!

– Ошибаешься, гнида! Не одной мы с тобой крови! Верни маму, тварь! Верни жену!

Верни девочку! Верни мне мою жизнь! Верни все назад, так как было! – Ник с такой злостью избивал бывшего соседа, что у того потемнело в глазах. Казалось, что Ник вымещает на этом жирном теле всю свою злость, всю свое отчаяние, всю боль неудавшейся судьбы. Он бил и не мог остановиться. Парня с большим трудом оторвали от своей жертвы. На свое счастье мужчина успел отправить семью в Швейцарию.

Нику было противно. Он стеснялся своего поведения, но ничего не мог поделать.

Парень почти физически чувствовал, как его захватывают темные силы, убивают в нем все хорошее и светлое, что еще осталось в истерзанной душе подростка.

Превращают его в циника, который всему знает цену, но не ведает ценности.

– Вот эта милая Родина, земля отцов! Это я по ней так плакал в заметенной снегом избушке! И вот что. Нравится, да!!! Я так мечтал, вот вернусь! И вот что, ничего не осталось: "там, где я плавал за рыбками, сено гребут в сенокос".

Парень устало опустился на камень и уставился в одну точку. Руки его дрожали. Он выглядел таким несчастным и разочарованным. И старых друзей почти не осталось – одни убиты, другие навсегда уехали, третьи предали. Остальных заставили маршировать под жуткую музыку, не спрашивая их согласия. Ему было очень тяжело и больно на душе. И понял строчки несчастной поэтессы, прочитанные в маминой тетрадке:

Тоска по родине! Давно

Разоблаченная морока!

Мне совершено все равно -

Где совершенно одинокой

Быть, по каким камням домой

Брести с кошелкою базарной

В дом и не знающий, что – мой,

Как госпиталь или казарма.

Мне все равно, каких среди

Лиц – ощетиниваться пленным

Львом, из какой людской среды

Быть вытесненной – непременно -

В себя, в единоличье чувств.

Камчатским медведем без льдины

Где не ужиться (и не тщусь),

Где унижаться – мне едино.

Не обольщусь и языком,

Родным, его призывом млечным.

Мне безразлично – на каком

Не понимаемой быть встречным. …

Так край меня не уберег

Мой, что и самый зоркий сыщик

Вдоль всей души и поперек!

Родимого пятна не сыщет!

Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,

И все – равно, и все – едино.

Но если по дороге – куст

Встает, особенно рябина…

Юноша вспоминал, как эти стихи появились в маминой тетрадке. Он помнил, как мама привела к ним в гости молодую женщину, замученную вечной неустроенностью и ее маленькую, худенькую дочурку. Обе гостьи впервые за несколько дней до сыта наелись. Взрослой даме на сытый желудок показалось не все так плохо. Мама долго разговаривала с женщиной, утешала, вселяла надежду, называла ее стихи гениальными. И обещала, что к ней придет еще мировая слава. И весь мир будет ею восхищаться. Может быть, ее творчество будут изучать школьники. Гостья мечтательно рассмеялась.

И вдруг Эллис, мама Ника, призналась, что тоже скучает по своей родине. Ник рассказывал взрослому другу, как мать вспоминала свои детские шалости и проделки.

Как она рассказывала детям о своем доме. У мамы Эллис была семья, любящий муж и очаровательные сыновья, взрослая красавица-дочь, и три премиленькие внучки, скоро появиться четвертая.

Но все равно женщина очень скучала по своему сумрачному острову, по его утренним туманам, по своему языку. Любое английское слово, даже коряво произнесенное сыновьями, "с жутким эльфхольмским акцентом", ласкало слух матери. И даже по Лондонскому смогу скучала. Женщина была благодарна мужу, который с пониманием относился к ее чувствам. Когда происходила эта беседа, Нику едва исполнилось пять лет. Он был доволен своей жизнью и совершенно не понимал маму, которая тоскует по непонятной и скучной стране. Ник вспомнил, как они всей семьей ездили к маминому отцу. Бабушка не обратила на них никакого внимания. А мамина мачеха все беспокоилась, как бы гости не остались насовсем. Ник смеялся сквозь слезы, вспоминая сияющее лицо знатной дамочки, когда они покинули дом папы Эллис.

Самого князя они так и не застали.

Взрослый разведчик слушал юношу, который вспоминал свое детство. Нику нужно было выговориться. Максим видел, как катились слезы по щекам, как нервно дрожал голос, когда парень изображал то маму, то тетю Марину, то ее дочку, то отца, а то себя самого. Мальчишка тосковал по тому миру, который был здесь, и которого теперь нет. И никогда уже не будет. Он сгорел, как копна сена в лесном пожаре. Конечно, пойдут годы. Вырастет новый лес. И в новом лесу будет стоять такая же кучка сухой травы. Но это уже будет совсем другой лес, совсем другая копна. Ее буду населять совсем другие мыши. И совсем другой маленький лисенок будет сторожить их. Мальчишка пытался в поэтических образах объяснить взрослому и опытному другу свои чувства, пытался сам в них разобраться.

Как не хватало Максиму сейчас его друга пастора. Как проповедник, он не представлял собой ничего особенного. Зато он был силен телом и духом, умел лечить душевные раны. Этот пожилой мужчина немало повидал в своей долгой и бурной жизни. Он мог исцелить одним только своим понимающим молчанием. Совсем недавно старик еще своим мудрым словом направлял заплутавших на путь истинный, подталкивал к исцелению, успокаивал душевные муки. Теперь его нет в этом мире.

Его место занял теперь совсем молоденький парнишка. Этот мальчик мало что мог сделать для Ника, душа которого буквально истекала кровью. Максим опасался за разум своего юного друга.

Ему приходилось вспоминать то, чему учил их психотерапевт. Гипноз, конечно, не лучшее, даже запрещенное в мирной жизни. В те самые годы Максим Исаев не мог подумать, что ему придется применять гипноз к своим товарищам. Причем не к зарвавшимся чинушам от разведки, а к измученному и запутавшемуся пареньку. Но сейчас это было необходимо. Нужно было спасать товарища, совсем еще мальчишку, которого по велению некоторых деятелей, обрекли на тяжелые лишения. Слишком тяжелые. Ему было слишком трудно, Ник был не готов – его психические функции еще не сформировались, он еще не готов к таким испытаниям физически. Но кого это волновало, кроме Максима Исаева и Петра Сергеевича? Кому есть дело до того, что Александр Викторович не хочет еще одного безымянного холмика.

Взрослый мужчина и подросток снова и снова возвращались к тому, что было раньше.

Юноша слишком часто стал вспоминать родителей, особенно свою маму. Эти воспоминания были окрашены в розовый цвет. Молодой никс немножко идеализировал, приукрашивал действительность. Мальчишке это было необходимо, чтобы хоть как-то сохранить в себе силы жить дальше.

Эльфхольмские тайны или кто такая Эллис.

У самого же разведчика была другая информации о маме Эллис, побочной дочери князя Имрика. Его имя стояло первым в списке нужных людей, который заучивали наизусть агенты, отправляющиеся на туманный Альбион. Этот князь единственный из волшебного народа, был занесен в список личных врагов фюрера, чем очень гордился.

Он был знаменит тем, что почему-то очень хорошо относился к русским. Впрочем, не ко всем русским, к некоторым из них. О прочих людях, даже о подданных Великобритании, он был весьма невысокого мнения. Он относился к ним с презрительным снисхождением.

Никто не знал, почему именно русских выделял правитель Эльфхольма. В высших эшелонах контрразведки считали, что это всего лишь прихоть аристократа. Максим же чувствовал, что здесь все намного глубже и сложнее.

Максим Исаев знал, что дома маленькая Эллис была очень несчастлива. Отец появлялся, изредка, как красное солнышко. В эти редкие мгновения малышка забиралась на колени к отцу, и нежно прижималась к широкой, как ей тогда казалось, груди. И слушала, как бьется его сердце. А тот гладил ее темные шелковистые локоны. Маленькая девочка и взрослый эльф понимали друг друга без слов. Он тоже был несчастен в своем огромном замке, где он был всем и всегда что-то должен. И где его никто не любил, кроме одного мальчишки – такого же несчастного и одинокого, как отец.

Имрик очень завидовал своему спасителю доброму, сильному, умному, но слишком наивному Ивану. Завидовал его жизни такой короткой, как время падения метеорита в июльском небе, зато простой, правильной и понятной. Когда молодая женщина, уже законная супруга Ивана, поцеловала мальчишку на прощание, он понял, что ничего такого в его жизни не будет. И женщины у него будут – но такой любви не будет: будут лишь нужные браки и необходимые любовницы, которые даже в постели будут думать о выгоде. Так же, как у его отца, так же как у его деда. Так оно и вышло.

Разум понимал, что все имеет свою цену, власть и богатство – не исключение.

Тогда мальчик еще не знал, что ему суждено слишком дорого заплатить за свое княжество, на которое он и не рассчитывал, к которому не очень-то и стремился.

Но вот только душа этого никак не хотела понимать, продолжала тосковать по любви и ласке.

– Каждый должен носить свою шкурку, Рыжик! – шутливо выговаривала молоденькая женщина, потрепав золотистые кудри мальчишки. Она единственная кто, кроме матери, осмеливалась так называть юного княжича. Как младшего братика.

И он стойко носил эту шкурку, иногда проклиная свое бессмертие. Иногда не было сил нести этот крест, рука невольно тянулась к намыленной веревке. И только всплывавший образ могучего богатыря, ушедшего в монастырь, останавливал неизбежное.

– Ты нужен княжеству. Ты не имеешь право на слабость. Ты не имеешь право на трусость, – сурово говорил могучий старик, – Не смей!

Эта малышка – единственное существо, кроме того юноши, которое радовалось его приходу без всякой корысти. (Сын Джозеф побаивался этого огромного мужчину) Имрик дарил маленькой дочери свою нерастраченную отцовскую нежность. Он слушал, как небесную музыку, беззаботное воркование малышки, и измученная душа отзывалась на детскую ласку.

Отец не умел растить женщину, и воспитание лежало на матери. Мамаша этим умело пользовалась.

Каждый раз, когда Имрик выговаривал ей, что Эллис совершенно не одета, указывал на старенькие платьица и дырявые чулки дочери, хитрая дама неизменно отвечала:

– Жизнь так подорожала!

И выуживала дополнительные средства. Замотанный князь не успевал заметить противоречие: почему не хватает денег на одежду и образование для дочери, но их достаточно для содержания толпы бездельниц. Одежду, которую привозил для Эллис отец, мать отбирала:

– Для юной леди они слишком откровенные! Леди не пристало…

Тем не менее, эти наряды "очень даже пристали" матушкиной племяннице – заносчивой и пакостливой девице Элоизе.

Мама девочки все свое внимание, всю любовь, всю ласку отдавала старшему брату Джозефу. Он был похож на родню матери. Малышка, вылитая в отца, росла, как трава у дороги: девочку ничему не учили, одевали, как придется, кормили вместе со слугами (только когда приезжал отец, мать усаживала девочку за стол вместе со всеми), ее даже забыли окрестить. У нее была одна обязанность в доме – не мешать матери. Эллис терпели за то, что ее отец фактически содержал семью, многочисленных приживалок и компаньонов мамочки.

Брат и сестра очень любили друг друга. Джозеф учил сестру читать и писать, приглашал ее, когда приходил учитель. Он не обращал внимания на нотации матери – мальчик не понимал, почему он должен ненавидеть и обижать свою родную сестренку, свою единственную сестру. Мама объясняла это непослушание эльфийской кровью.

Брат делал сестре подарки, устраивал праздник в день рождения малышки, (мама не приглашала гостей, но разрешала организовывать пирушку и танцы для прислуги). Он придумывал для девочки интересные сказки, гулял с ней по парку.

Брат и сестра прятали в своем саду лисиц во время традиционной осенней охоты.

Бывали дни, когда в саду не было свободного места. То там то здесь, мелькал рыжий хвостик, пугая многочисленных гостей и приживалок мамочки. А когда кухарка Фани выходила в сад с остатками обеда, со всех укромных уголочков огромного сада к ней стекался огненно-рыжий живой поток.

Мать всем своим видом показывала неудовольствие. Но дети этого не замечали. Они начали мастерить из корявых веток, фанерок, веревочек и цветных лоскутков модель флета – легкого боевого укрепления хельве.

Но пришла беда. Мальчик и девочка серьезно заболели. Брата не стало. А Эллис выжила. Девочке было очень горько и одиноко. После смерти любимого сына мать перестала ее замечать, вся ушла в мистику. Бедная женщина все время повторяла: "Джозефа забрали феи!". В доказательство приводила какие-то фотографии, сделанные дочерью.

Почему мамаша приняла изображенную компанию девиц за фей, было совершенно непонятно. Ежу было понятно, что прозрачные крылья – часть карнавального костюма.

Отчаявшаяся женщина не слушала разумных доводов, платила огромные деньги разным шарлатанам. Некогда уютный, с претензией на изящество домик превратился в захламленный сарай, изрисованный бессмысленными каракулями. В доме появилось множество сумасшедших бродяг и воров. Опустившаяся хозяйка этого строения категорически запрещала убираться в помещениях, за исключением кухни и комнатки, где жили Фани и Эллис.

Мать отчаянно пыталась войти в контакт с феями, чтобы вернуть сына. Феи не обращали внимания на эти жалкие потуги (они больше интересуются взрослыми мужчинами и исключительно живыми), это обстоятельство немало печалило женщину.

Она не замечала, как дочь-замарашка вырастала в очаровательную девушку. Ее красоте завидовали даже чистокровные эльфийки-аристократки. Девушке очень хотелось посекретничать с матерью, поделиться с ней своими переживаниями и умозаключениями. Ей были нужны, как воздух, советы опытной женщины. Но эти советы и наставления давала лишь кухарка Фани. Только она относилась к девочке, как к своей дочери, секретничала с ней вечерами. Она же открыла взрослеющей девочке тайну особых женских дней, которые сейчас принято называть критическими.

Именно эта женщина научила Эллис готовить шоколадный пудинг и кокетничать.

Родная мать холодно и надменно, как снежная королева из отцовских сказок, отталкивала дочь, пресекала любые проявления чувств. Родительница по-прежнему видела в ней маленькую замарашку, исчезновение которой не сильно опечалило мамочку. Она заметила лишь оскудение банковских счетов. Мамаша даже не обратила внимания уход дочери, которую князь Имрик забрал в свой дом. Но и в княжеском замке бедняжке не было житья.

В доме отца юную Эллис также обижали родственники.

Только брат Эрик защищал ее. Эрик сам до десяти лет рос в трущобах Петербурга.

Его рождение стало следствием совсем уж неприличного романа князя Имрика и некой девицы по имени Аннушка. Эта девочка, вынужденная заниматься древнейшей профессией, была чище и благороднее едва ли не всех придворных дам, включая законную супругу. Среди окружающих ее грязи, нищеты, унижений барышня выглядела бриллиантом, который какой-то беспечный богач неосторожно выронил в сточную канаву.

Князь, которого после смерти любимого сына уже мало что волновало в этой жизни, влюбился, как восторженный юноша, едва начавший постигать взрослую магию. Эта малообразованная девушка дала князю то, что он искал и не находил в своих подругах-аристократках – искреннюю любовь, жалость, сочувствие. Аннушка почему-то сумела разглядеть немолодого, уставшего от потерь, запутавшего и очень одинокого мужчину. Ему казалось, что он вернулся в дни своей давно прошедшей юности, но на этот раз любимая не отвергла его.

Тем более, что это юное создание повторило черты, которые многие годы хранит его память. Черты девицы Джоаны, которая отвергла его тогда, когда еще только первый пушок пробивался на лице юного князя. Тоже лицо, тот же мягкий говор и плавные, неторопливые движения. Бедная, запуганная и забитая двадцатилетняя девочка, не знавшая ласки, да и просто хорошего обращения, просто потеряла голову от любви.

Эти недели были едва ли не самым счастливым временем в жизни обоих. Имрик готов был бросить все и навеки упасть в объятия своей возлюбленной. Лицо снова стало живым, а глаза впервые за много-много лет засветились радостью и нежностью.

Съемная квартирка в одном из петербургских трактиров казалась роскошным дворцом.

Потому что, здесь жила любовь. Может быть, его последняя любовь.

Аннушку было не узнать – сутулые плечи расправились, нежные васильковые глаза смотрели открыто и уверенно, девушка, казалось не ходила, а легко порхала по мощеным улицам, не замечая сырости и грязи. Сам же князь чувствовал себя подростком, наивным мальчишкой. Они понимали друг друга без слов. Дела вынудили князя покинуть Аню. Девушка осталась одна в уютной, снятой на три года вперед чистеньком домике.. Князь оставил ей "некоторую сумму на первое время". Аннушка никогда не видела столько денег сразу.

Вернувшись спустя месяц, Имрик не нашел свою возлюбленную. Она исчезла. В уютной комнатке на покрытом пылью изящном столике была записка. "Милый мой, бедный мой Имрушка! – взволновано писала девушка, – Не ищи меня! Пусть все, что было между нами, пусть останется чудесной сказкой. Ты не можешь быть со мной. Так и не люби меня, не надо. И встречаться нам не следовало. И жить вместе нельзя было. Боже, зачем ты разбередил мне душу? Поманил несбыточным счастьем? Твоя судьба – быть одиноким среди толпы, нищим среди роскоши, моя – одиночество в этой грязной яме.

Так значит народу написано. Так мы и дальше будем жить, как жили – нелюбимые с нелюбимыми. Вот только сможем ли? Как после твоих губ смогу целовать другого, постылого мужика, пьянь кабацкую? Как после тебя жить с ненавистными пьяницами, терпеть их мучительные ласки, что хуже побоев теперь? Ты один для меня – любовь и радость, свет и тепло. Ты не должен любить меня, не надрывай понапрасну свое сердце. И спасибо тебе за все, моя единственная любовь. Погибну от тебя – но гибель от тебя желанна. Тысячу раз целую…". И ни слова о том, где ее искать, что она собирается делать дальше.

"Тетушка", поставлявшая девушек "для утех их благородий", пребывала в печали из-за исчезновения главного своего сокровища. Мачеха, которая заискивала перед шикарным господином, только удрученно качала головой. Ее отец нес какой-то пьяный бред, рвал на себе волосы, посыпал голову пеплом.

О рождении сына князь узнал только после смерти матери мальчика. В отличие от очень многих женщин, оказавшихся в подобной ситуации, Анечка ничего не просила от отца своего ребенка. Ей казалось, что швейная мастерская – это уже целое предприятие, это уже капитал. Конечно – не молочные реки с кисельными берегами, но все-таки (если пошевелится) то на жизнь хватит. Эрик помнил и очень любил свою маму: любил ее ласковый голос, руки, трепавшие его золотистые волосы и угощавшие его нехитрыми лакомствами. Любил, когда мама рассказывала ему красивые сказки.

Эрик, только повзрослев, до конца понял, как тяжело было маме Ане, чего ей стоили эти маленькие радости. Тогда ему было совершенно не важно о чем говорить, лишь бы слышать мамин голос, видеть ее лицо, чувствовать ее тепло – в эти минуты весь мир принадлежал только им. Когда мальчишка чуть-чуть подрос, он с удовольствием помогал маме. И самой большой его мечтой было вырасти, стать взрослым и сильным, приносить домой много-много денег. И тогда, думалось мальчишке, мама будет целыми днями отдыхать: вязать красивые кружевные воротнички из тонких ниток просто так, для своего удовольствия, или читать свою любимую книжку, гулять по скверику. Маме не придется выслушивать претензии скучающих красоток, скандалить из-за каждой копейки. И тогда мама не будет уставать и болеть.

Однажды холодной осенью пришла беда. Вся фабрика сгорела до последней щепки.

Анна только и успела выскочить в чем была, вытолкав в окно ошалевшего сына. Это подкосило бедняжку. Мама стала чахнуть день ото дня. Мучительный кашель не давал заснуть всю ночь ни измученной женщине, ни перепуганному мальчишке, ни приютившим погорельцев добрым людям. Все чаще бедная женщина застирывала носовые платки со следами крови. Мальчишка со страхом наблюдал, как его мать, подкошенная болезнью и жизненными невзгодами, превращается из жизнерадостной красавицы в бледную немощную страдалицу, в тень самой себя.

Анна решила начать все с начала. Но ничего не выходило. Ей пришлось вернуться домой. Но дома им не были рады. Ее отец давно умер, семейство голодало, а мачехе этот мальчик был совершенно не нужен. И мачеха встретила мать и сына попреками и оскорблениями.

– Конечно, как князя заарканила, так нос-то свой курносый больно задирать стала.

Полушки от нее не допросишься. Ну а как денежки закончились, так домой приползла, змея подколодная, так еще и змееныша за собой на хвосте тащишь! Да чтоб этот хлеб у вас обоих поперек горла встал! – попрекала куском мачеха. Она забыла, как сама отбирала деньги у Анечки, как выклянчивала их у ее покровителя. Анна попыталась напомнить тетушке об этом. Но та только еще больше распалялась.

Мама, уложив мальчишку спать, отправилась к Амалии Фридриховне, к той самой "доброй тетушке", которая поставляла девиц для утехи "их высокоблагородий", просить прощения и работы. Больше Эрик не видел маму живой. Через несколько дней ее закоченевшее тело нашли на одной из холодных улиц мрачного города. Мальчишка после этого надолго замолчал. Не с кем ему больше говорить.

Мачеха же не растерялась. Только взглянув на ребенка, она стразу вспомнила богатого и обходительного иностранца, который десть лет назад искал Аннушку. Кто отец этого ребенка, тетенька догадалась сразу. Не теряя времени, она отправило письмецо по адресу, который ей оставил несколько лет назад таинственный незнакомец, который обыскался ее падчерицу. И с великой радостью отправила ребенка с папочкой. Мальчишка почему-то доверчиво прижался к незнакомцу, спрятав личико в складках широкого плаща от злой тетки.

– Пойдем, сынок, нас ждут, – ласково произнес незнакомец, стараясь не напугать только что обретенного сына.

– Да, папа, – тихо прошептал Эрик (это были его первые слова после смерти мамы), непослушные слезы катились по щекам, хорошо, что шел дождь слез не видно.

В доме отца Эрика, также как Эллис, не особенно ждали. Не то чтобы княгиня уж очень ревновала своего благоверного. Они уже не один век был чужими друг другу.

Они даже не любовники. Так – партнеры по бизнесу, артисты, которые должны изображать на публике счастливое супружество. Знатной даме было просто не очень приятен тот факт, что ее детям придется делить наследство еще с другими детьми князя. Эрик очень хорошо понимал сводную сестру и жалел ее.

Для остальных девочка была "грязной полукровкой", "позором семьи". Она была очень удобным объектом для травли. Эрик был уже достаточно взрослым, успел завести друзей, да и мог уже защитить себя (да и сестру). Юная ранимая девушка толком не знала своей силы, старалась угодить строгой даме, как пыталась угодить матери. Бедняжка догадывалась, что раздражает жену своего отца одним фактом своего существования. Мачеха ненавидел Эллис, как свидетельство одной из многочисленных измен князя Имрика. И только страх перед гневом мужа, страх потерять богатство и положение в обществе, мешал ей убить девчонку.

Какой-то чудаковатый художник занимался с девочкой, у которой открылся вдруг талант. Его наняла мачеха, чтобы "эта уродливая полукровка не мозолила глаза".

Чтобы меньше бывать дома, Эллис устроилась сестрой милосердия в один из госпиталей на окраине города. Отец только спросил молоденькую девушку:

– Ты действительно этого хочешь?

– Да, папа, – ответила девушка, слегка потупив глаза.

– Тебе придется много работать,- напомнил о неприятном отец.

– Это лучше, чем слушать сплетни чинных кумушек, воображающих себя высшей расой, – убеждала саму себя Эллис.

Отец улыбнулся (это был хороший знак – отец очень редко улыбался, вообще редко проявлял чувства, только с самыми близкими) и позволил.

Там она и познакомилась с никсом Отфридом. Он показался ей похожим на брата.

Едва поднявшись с постели, парень трогательно опекал девушку, с ним было так надежно и так спокойно. Вот уже они до полуночи гуляют по парку, освещенному лунным светом. Мальчишка увлек девочку настолько, что та решилась стать его женой. Мало того, Эллис согласилась на переезд в другую страну. Узнав, что нелюбимая падчерица уезжает на родину мужа, папина жена светилась от счастья.

На родине мужа Эллис узнала, что может быть совсем по-другому. Она видела, как нежно любят ее мужа Отфрида его родители. Как свекровь придирчиво рассматривает избранницу сына! Матери мужа хватило мудрости не шпынять невестку, не тыкать носом в ее проблемы (девочка же старается изо всех сил), а принять ее такой, как она есть. Благодарность Эллис не знала границ. Ей не стоило большого труда назвать свекровь мамой. Тем более, что вскоре они очень подружились. Молоденькая женщина видела, как родители мужа дарят свою любовь многочисленным детям и внуками. Они не разделяли их на "любимчиков" и "постылых", как это делала ее мать. Они просто давали каждому столько любви и внимания, сколько было нужно.

Старшие опекали младших, тайком от родителей баловали их.

В семье мужа Эллис приняли. Молодая женщина оттаивала, раскрепощалась, освобождалась от комплексов. И расцветала. И всегда говорила, что своими успехами в живописи обязана своему мужу и его семье. Умная и красивая женщина, к тому же талантливая художница очень украшала их клан, придавала вес в обществе.

Доходы в семье позволяли молодой женщине заниматься благотворительностью.

Русские поэты, писатели, артисты, художники, вынужденные бежать с родины, находили в ее лице помощницу. Она не могла их содержать, просто помогала устроиться. Она часто сводила друг с другом издателя и талантливого писателя, директора театра и актеров. Вместе эти люди уже могли сами зарабатывать себе на кусок хлеба, не надеясь на подаяние. Эллис и Отфрид очень любили друг друга, и были счастливы до самой смерти.

В самом начале Эллис согласилась стать женой Отфрида, только для того, чтобы иметь что-то свое в этой жизни. Ей надоело быть бедной родственницей. Но бедная замарашка приобрела нечто большее, чем просто свой угол. Постепенно чувственность эльфийки, разбуженная чуткостью и вниманием мужчины, пробила прочную корку из вдолбленных розгами "леди не пристало". Отфрид не скупился на похвалу и ласку для своей жены. Она отвечала ему верностью и беззаветной преданностью.

Женщина, которая не любила вспоминать свое безрадостное детство, хотела, чтобы ее дети росли в любви и заботе. Она, как будто чувствовала, что не успеет видеть их взрослыми, будто торопилась дать им всю ласку, на которую способное ее сердце.

Соседи считали, что ее дети слишком заласканные. Отфрид поддерживал жену, считал, что перелюбить детей нельзя.

В день смерти дочери князь вдруг почувствовал страшную пустоту. Не боль, а именно пустоту. Его лицо было беспристрастно, как давно застывшая маска. Он был в одном из парков Лондона (этот город еще не знал бомбежки), вокруг него множество людей и эльфов спешили по своим делам. Но, только один из них, вдруг подошел и спросил:

– Вам плохо?

И услышал в ответ нечто странное. Если перевести на русский язык, получилось бы нечто подобное:

– Отойди от меня, человек, отойди – я зеваю, Этой страшной ценою я за жалкую мудрость плачу.

Видишь руку мою, что лежит на столе, как живая, – Разжимаю кулак и уже ничего не хочу.

Отойди от меня человек. Не пытайся помочь.

Надо мною густеет бесплодная тяжкая ночь.

Прохожий посидел еще некоторое время рядом а потом тихонько пошел прочь. Вечером, он уже забыл о странной встрече, только эти странные стихи не давали ему покоя.

Парень взял лист бумаги, и, домыслив предысторию, записал стихи. Как будто прочитал мысли Имрика: " Друг мой! – Нет ни друга, ни ответа. О, если б мог не быть еще и я!" Еще не было нашумевшей статьи, еще ничего не успели донести шпионы. Но князь Имрик уже знал, что случилось: его дочь Эллис (которую он так и не смог сберечь) и ее муж Отфрид погибли. А ее отец мучился ненужными теперь знаниями. Зачем все эти древние тайные науки, если не можешь спасти тех, кого любишь?

Их сын, сидит теперь на разоренной земле и тоскует по миру своего детства. Он знает, что прошлое не вернется. Юноша смотрит на творящееся вокруг, и сердце сжимается от боли. Потому что он помнил, как все было тут раньше. Раньше, когда по берегам реки не бродили патрули в страшной черной форме. Раньше, когда не дымила трубами фабрика смерти, где избавлялись от "неполноценных людишек". Он очень жалел, что приехал сюда.

Ник погрузился в воспоминания. Он вспомнил, как почти вечность назад, таким же летним вечером на берегу речки остановился бродячий цирк. Юноша вспоминал, как артисты разводили костры, готовили еду, (пышная пожилая дама умудрились накормить Ника густой и наваристой похлебкой), валялись в траве, учили ручного медведя разным забавным штучкам. Потом фокусник показал мальчишке несколько фокусов. Эти люди любили петь и танцевать. Казалось, сосны до сих пор хранят эти простоватые, но красивые мелодии. А потом мальчишка до позднего вечера, как завороженный, смотрел на танец маленькой плясуньи. Пока его не забрал отец.

Мерно покачивается маятник. Глаза Ника наливаются свинцовой тяжестью. Уходит бесконечная усталость, отступает боль и тоска. По жилам растеклось живительное тепло. И в голове звучит совсем другой голос – его отец читает им с братом вслух потрепанную книжицу: Горные вершины спят во тьме ночной, Тихие долины полны свежей мглой.

Не пылит дорога, не шумят листы.

Подожди немного – отдохнешь и ты.

Ник снова погрузился в мир своего детства. Снова мир такой добрый и понятный. И безмятежность счастливого детства снова наполнило измученную душу. Вместе с покоем пришла вера – так еще будет.

Максим Исаев поймал себя на том, что читает мысли юного нокке. Скорее это были даже не мысли, а яркие эмоциональные образы. Он положил руку ему на плечо и сказал:

– Они вернутся, малыш! Верь мне, Ника, они вернутся!

– Вы думаете?

– Уверен…

– Вы думаете, я увижу это!

– Обязательно!

Тяжелые будни агента "нокке".

Однако, на самом деле, взрослый мужчина не был так уверен. Конечно, Ник был очень осторожен. Максим и Карпинус его не подставляли, к рискованным мероприятиям не привлекали. Они вообще считали, что детям на войне, а особенно в тылу врага, не место. Юноша был им благодарен за это.

Психика подростка не выдерживала постоянного напряжения. Ник стал чаще и чаще срываться вспышками безудержного гнева. В такие минуты он становился по-настоящему опасным для своих друзей. Казалось все темные силы, какие были в округе, начинали бесноваться. То полтергейст не дает покоя всем соседям. То на обидчика начинают падать камни с неба. И никс становился в такие минуты сильным, как медведь. И убить человека ему уже ничего не стоило. Самого Ника такие приступы очень беспокоили. Кроме того, он уже совсем запутался: кому можно верить, а кому нет, и на всякий случай не верил никому.

Но больше всего юного нокке беспокоили, что он не востребован, что у него нет дела, ради которого вообще стоило так рисковать, так надрывать душу, возвращаясь совсем в другую страну. Парень с тревогой замечал, что ожесточается, превращается в холодного циника.

– Дядя Макс, я превращаюсь в чудовище, – испуганно проговорил парень, – я не хочу быть как они.

– Что случилось, дружок?

– Мне нравиться убивать. Я не хочу такой силы!!! Не нужно мне такое могущество.

Помогите мне. Я совсем запутался. Я не знаю, что делать. На душе так погано.

Ник вдруг расплакался, как маленький. Все ночь не спал, погрузившись в мрачные переживания. Воспоминания, страшные детские сны опять вернулись. Страшная тоска опять буквально выворачивала душу на изнанку, не давала работать. И никто не мог помочь. Юного нокке ничего не радовало, все виделось в черном свете. Даже ухаживания симпатичной секретарши раздражали.

Даже встреча с мельничихой, бывшей соседкой не принесло ожидаемого облегчения.

Это произошло как-то неожиданно. По причине разболевшегося зуба. Из-за этого Ник не спал, не мог есть, был не в состоянии сосредоточиться на чем-нибудь. Каждый порыв холодного осеннего ветра отзывался приглушенным стоном. Ник скрывал свое состояние, пытался изобразить, что все в порядке. Доступные лекарства – травы и самогон не помогали, а делали еще хуже. Под конец кто-то в отряде сказал, что знает женщину, которая поможет.

С огромными предосторожностями в условленный день молодой парень и старый дядюшка пробирались к маленькому домику на окраине. Вот, наконец, и пришли.

Женщина осмотрела тот кошмар, который творился во рту Ника. И сказала, что оставляет его дня на три. Весь день шла работа. Пришлось делать небольшую операцию, чтобы спасти жизнь пациента. От боли парень несколько раз терял сознание. Но вот уже все закончилось. Ник заснул. Утром лицо его спасительницы показалось ужасно знакомым.

Бедный парень напряг память и вдруг вспомнил. Эта была жена мельника. Но тогда у нее не было столько морщин, и в волосах седины почти не было. Пожилая женщина сразу узнала юношу, хотя не видела его много лет. Она не могла ошибиться: вот зеленые глаза Отфрида, с которым так дружил ее муж, а вот улыбка и тонкие руки с длинными пальцами бедняжки Эллис. Такими руками хорошо бы сжимать смычок скрипки, или кисть художника, в крайнем случае, волшебную палочку. Но не этот ужасный автомат, не тяжелый пистолет (тетя Агата, как прирожденный врач, оружье не любила). И тонкая нежная кожа не покрылась бы болезненными трещинами. И не пришлось бы по живому рвать три зуба да еще резать десны, боясь, не остановилось бы от боли сердце юноши. Такими красивыми стройными ногами (которым позавидовали бы профессиональные танцовщики), выписывать фигуры по паркету на балах, а не месить грязь военных дорог. Как было бы хорошо, если бы не было этого дурного рейха, этой некстати начатой войны с Советами.

Эти зеленые глаза излучали бы сейчас веселое лукавство, а не жгучую боль. Пухлые губки шептали бы первое в своей жизни любовное признание. А юное сердечко замирало бы от восторга или трепетало бы от предвкушения счастья, а не от боли и страха.

Бедная женщина смотрела на лицо спящего юношу и украдкой утирала слезы. Мальчик невольно напомнил ей ту, прежнюю жизнь, где она хозяйка преуспевающей усадьбы, душа большой и шумной семьи.

Женщина очень жалела бывшего соседского мальчишку. Даже ей, уже достаточно пожившей на этой планете, было страшно и тяжело каждую минуту думать о смерти. И гадать, отпугивая шутками и веселым смехом дурные мысли, в каком обличие она придет за ней, как будет выглядеть сиротство внучки? Будет ли это предательская пуля из-за угла? Или удушающее облако смертельного газа? Или веревка, сдавливающая шею? А может – бокал отравленного вина на приятельской вечеринке?

Ей, старухе, и то тяжело. А каково думать об этом юноше, почти мальчику?

Бывшие соседи долго говорили. Вспоминали свою прежнюю жизнь.

Тетушка рассказывал, как она потеряла практически всех детей – одного за другим.

Вдруг всплыли рассказы дяди Пети о гражданской войне. Тогда все ужасы казались такими далекими, нереальными, а потому – не страшными. Но теперь нечто подобное происходит с его знакомыми, с друзьями его родителей, на его родной земле. На той самой земле, где, казалось, еще совсем недавно раз и навсегда заведенному порядку, согласно которому муж должен быть хорошим добытчиком, жена – работящей, экономной и аккуратной, дети – послушными, а соседи дружными и благожелательными.

Юноша не мог представить себе, что в дружной семье мельника может быть такое.

Потому что так не бывает. Только не с ними. Только не они! Но это – правда. И не получается отмахнуться, успокоиться, что это все было давно и неправда. Здесь и сейчас брат, оказывается, сможет застрелять брата, на глазах у поседевшей от горя матери, не стесняясь убитой горем невестки и отчаянно верещащей племянницы.

И бедная женщина, вместо того, чтобы наряжать дочерей и внучек под венец, встречать из церкви жен сыновей и внуков, суетится на веселых свадьбах и наслаждаться заслуженной счастливой старостью в кружение домочадцев, должна копать могилы. Должна думать, как прокормить маленькую правнучку – единственное родное существо. Вместо того, чтобы радоваться прибавлению семейства должна терять, терять, терять. Уставшая пожилая женщина и маленькая, болезненная девчушка – все, что осталось от когда-то многочисленного семейства.

Ник попрощался и как бы случайно оставил драгоценности для тети Агаты.

– Ты бы лучше сам остался, сынок, – бывшая соседка, ласково гладила густые кудри юноши.

– Не могу, тетушка. Я бы очень хотел, но не могу.

– Я понимаю тебя. Знай, малыш, эта дверь для тебя всегда открыта!

– Большое спасибо! Я учту это.

Он покидал друзей с тяжелым сердцем. Зубы не беспокоили, но нервы! Даже на работе заметили, что парнишка в последнее время сам не свой. Он отговаривался вполне уважительными причинами – головной болью, тоской по родителям, усталостью.

Взрослый разведчик был готов перестрелять тех, кто мучает детей. Тех, кто заставляет их выполнять такую, непосильно тяжелую для души тела работу. Он знал, что этот парень не из-за романтических бредней и не из-за высоких слов.

Это была его плата за жизнь. Плата за то, что Даша может учиться в школе, за то, что живы Петр Сергеевич, бабушка Евдокия, дед Семен в деревне. Он знал, что стоило Нику пожаловаться на усталость, руководители сразу приводили свои аргументы.

Эти товарищи не видели живого юношу, который страдает, думает, чувствует. Они смотрели на него, как на подопытную мышь. Всякие интеллигентские нюни, разные там высокие материи, как-то порядочность, уважение к чувствам подопытного и хотя бы жалость к мальчишке, пусть не как к человеку, как к ценному животному, была чужда этим экспериментаторам. А если вдруг подопытный лисенок повел себя непослушно, они знали, чем больнее его ударить. И не дай бог юному нокке отказаться. Или сказать, не может больше.

Для Максима Исаева не было секретом, что сделали бы с мальчиком любители экспериментов от НКВД. Парня не стали бы высылать в двадцать четыре часа – слишком много чести. Его бы посадили в машину. Отвезли бы в лес. Несчастный ребенок до последнего бы надеялся, что его отпустят.

Что он может вырасти тем, кем захочет. Что позволят уехать на мамин остров, найти там деда. И весь этот шпионский кошмар останется дурным сном. Любезные дяденьки будут вести неторопливую беседу, ласково похлопывать по спине, радушно улыбаться, желать удачи, приглашать за выездными документами, напрашиваться на прощальную вечеринку. И неожиданный выстрел прервал бы жизнь агента нокке, который стал задавать опасные вопросы. У него не было бы даже могилы – эти господа не дадут себе труд закапывать какого-то русалчонка. Тело необычного юноши так бы и глядело с недоумением и укором, пока его бы растерзали голодные одичавшие собаки. А друзьям сказали бы, что у Ника внезапно стало плохо с сердцем. И долго рассказывали, как пытались остановить уходящую жизнь юного товарища.

Даже Александру Викторовичу с большим трудом удавалось выбить время, чтобы его подопечные могли отдохнуть и подлечиться. Партийные функционеры не могли и не хотели понимать, что Ник еще ребенок, что его психика, его организм (также как и тела, и души других "совят") не может выдержать постоянного напряжения, от которого срываются и взрослые мужчины. Но разве мнение какого-то Юстаса или Алекса может повлиять на их мысли? Вообще, этот Юстас лезет не в свое дело.

Сидит в своей дыре, пусть бы там и оставался.

Одно только хорошо. Вскоре для Ника нашлось живое дело. Парнишка просто летал на крыльях – он был рад окунуться в работу. Только вот старший друг почему-то тревожно вглядывался в счастливое лицо юноши, как будто хотел защитить, предостеречь. Он до потери пульса инструктировал, наставлял. Все проверял и перепроверял.

Возвращение русалок или зеленые святки.

Операция "русалочья неделя" едва не стоила ему жизни. подробности этой операции не известны. В местной газетенке появилась статья, в которой описывались русалочьи игры, которых не было здесь " с тех самых пор, как проклятые русские устроили резню в поселке волшебников".

На самом деле этими русалками были освобожденные узницы лагеря смерти. За этим стояла очень сложная работа. Девочек выбраковывали на специальных комиссиях.

Обмирающих от ужаса семнадцатилетних девочек раздевали, заводили в комнату без окон и дверей, где по документам их травили газом и сожгли. Для контролеров, сидящих снаружи, дым над корпусом возвещал о том, что пора оформлять документы.

На самом деле, в монолитной стене открывалась маленькая дверь, через которую в комнату заносились найденные в реке трупы людей и животных. Они то и сжигались потом, и их пепел предъявлялся как доказательство того, что девчонки мертвы. А девочки покидали неуютные стены по подземному коридору, который открывался островок посередине реки. От любопытных глаз замаскированный выход прятал обрывистый берег.

Мертвые, по документам, девочки не верили неожиданной свободе, испугано прятались в кутах, тщетно пытаясь прикрыть наготу венками из осоки и кувшинок.

Они проводили некоторое время на острове, пока им не подготовят документы для выезда из страны. Со стороны они и впрямь напоминали русалок. Иногда, забыв про осторожность, молодые девушки слишком шумно резвились, иногда затягивали песню, которая далеко разносилась душной июльской ночью по реке, пугая ночных рыбаков и пассажиров речных судов.

Обыватели, увидев хоровод девиц, едва прикрытых травой и цветами, кто крестился, кто шептал молитвы, а кто-то истошно кричал. Хорошо, что молва предписывала не прикасаться к русалкам тем, кто не собирается в ближайшее время на свидание с умершими друзьями и родственниками. Настоящие русалки держались от этих компаний подальше – неясное их пугало еще больше, чем людей. Тем более, что в хороводе псевдо-русалок он видели своего давнего знакомого – Ника, сына Отфрида, который их гонял от человеческих поселений. Юноша чувствовал себя востребованным и пребывал в прекрасном настроении. Но продолжалось это не так долго, как хотелось бы.

Астральные путешествия.

Однажды Ник допустил ошибку. Юного нокке подставил один из агентов, которого тот считал вполне надежным. Из-за него Ник провел целую неделю в тюрьме, в камере смертников. Его пытали своеобразно – приковали к решетке из чистого железа. Они знали наверняка, что подростку простое прикосновение железа доставляет сильную боль. Даже через ткань рубашки и брюк.

Какой-то чудик без конца брал кровь, пробы тканей и без конца говорил о каком-то эксперименте.

– Я на пороге величайшего открытия! – одухотворенно вещал экспериментатор – Ну, малыш, хочешь быть отцом народа?

– Спасибо не очень! – грубо отвечал ему арестант. Ему хотелось быть отцом той самой маленькой девочки, которая не прожила и месяца.

– Ну да тебя и никто не спрашивает! Завтра, завтра, завтра первая партия моих деток вылупится на свет. Но, ты папаша, этого уже не увидишь – со смехом сообщал ему чудаковатый садист, который развлекался, создавая чудовищных гибридов насекомых и никса.

– Премного благодарен.

Каждый день юный нокке прощался с жизнью. Парень уже не боялся смерти, а жаждал ее, как освобождения от страданий. Ник с нетерпением ждал рассвета: вот уже совсем скоро он обнимет своих родителей, Олесю с дочуркой. Обнимет, чтобы никогда не расставаться. И встречал своим мучителей радостной и слегка рассеянной улыбкой. Утром ему со смехом сообщали, что его отведут в газовую камеру завтра.

Однажды вечером в камеру принесли обильный ужин. Надзиратель, в который раз, спрашивал его имя. Ник отвечал, как он условился еще там, в "Белой Сове". Офицер велел снять парня с решетки, погладил по голове и сообщил новость.

Оказывается, в память о литературном гении его отца, юноше оказана особая милость. Он не будет задыхаться в газовой камере – ему разрешено уйти из жизни легко. Ник с радостью набросился на еду, думая, что там яд. До этого юноша не ел совсем. Насытившись, он растянулся на подстилке и стал ждать. Незаметно соскользнул в сон.

Около полуночи его разбудили. Его убийство обставлено, как зловещий ритуал.

Пришли наблюдатели, которые должны зафиксировать, что все сделано по договоренности. В этом качестве приглашен длинный мужчина лет сорока, с надменным и жестоким лицом, и дама средних лет, которая всем своим видом неудовольствие оттого, что ее беспокоят ради какого-то мальчишки. Она торопилась на важную встречу и настоятельно просила сделать все побыстрее. Время, до того туго спрессованное, вдруг растянулось до бесконечности. Пошел отсчет его последних секунд. Ник судорожно что-то придумывал. Фантастичные планы спасения проносились в разгоряченной голове юноши. И тут же наступало понимание, что все кончено. И думать теперь придется только о том, как достойно принять смерть.

Нику зачитали приговор, который парень прослушал с отрешенным видом, слова скользили мимо. Он понял, что все: завтрашнего рассвета он не увидит. Не будет у него завтра. Наблюдатели ознакомились с надписью на ампуле. Доктор отдал распоряжение медсестре. Та стала набирать. Ник посмотрел на осколок неба в узком окне тюремного замка. Ночь выдалась удивительно звездной. В это звездное небо легко выпорхнул мотылек, вылупившийся только что из куколки. Этот безобразный кокон висел в дальнем углу камеры. Парень, оставшись один, разговаривал с червячком, который готовился стать бабочкой.

Офицер подошел к Нику и тронул его за плечо:

– Пора, малыш! – подростку послышалось что-то человеческое в этом голосе.

Ник обреченно молчал, когда закатывали рукав, когда игла вошла под кожу, и лишь закусил нижнюю губу, когда рука онемела от едкой жидкости. Но вот и все. Пока нокке чувствовал себя вполне сносно. Наблюдатели не уходили. Они сидели в креслах неподвижные, как мумии. Парень одарил их ненавидящим взглядом, от которого на форме дамочки остались две прожженные дырки. Боже, почему так тянуться эти секунды? Лицо дамы казалось фаянсовой физиономией манекена. На нем не было не одной эмоции.

Вдруг Нику стало очень плохо. Оказывается, умирать очень страшно. Голова закружилась, сердце стало затухать, способность дышать отказала юноше.

Задыхающийся мозг мучил напоследок ужасными видениями. Он собирал в кулак остатки мужества, чтобы не кричать от ужаса.

– Будьте вы, все, прокляты с вашим милосердием! Чума на оба ваших дома! – с ненавистью прокричал, как ему казалось, Ника. Исполнители приговора и наблюдатели услышали лишь неясный хриплый стон осужденного. Старательный писарь все занес в протокол.

Офицер подхватил Ника на руки и донес до лежанки. Потом пришли мучительные судороги. Офицер почему-то пытался облегчить страдания казненного. Он вытирал лицо влажной тряпицей. Держал голову, и даже пытался дать обезболивающие капли.

Подал мальчику его последний стакан воды.

Женщина с облегающей черной форме по-прежнему с беспристрастностью стервы наблюдала за ними, время от времени кокетливо гладясь в зеркало. На ее кукольном личике застыло выражение раздраженного нетерпения: "Рудольф, это лишнее!", "Вы непозволительно долго нянчитесь с юным подпольщиком!". Как будто это не живая дамочка, а беспристрастная машина, предназначенные для фиксации юридического факта – казни молодого преступника, и удостоверится в соблюдении всех предписанных инструкций. Последнее, что чувствовал Ник, было то, как его переодевают и придают правильное положение в постели. Чтобы, не дай бог, родственники не заподозрили, что парень перед смертью страдал, что ему все-таки было больно. И не подняли бы шум. Им было обещано, что он уйдет из жизни тихо, во сне: "заснет, как младенец, никаких переживаний, он даже ничего не почувствует".

Затем юноша сильно испугался. Он почувствовал, что раздвоился. Один Ник был там, внизу. С ним возились двое мужчин. Другой Ник видел все это сверху. Вот его тело забирают какие-то люди, а его не слышат. Парень кричал, но никто не обращал на него никакого внимания. Он попытался схватить за рукав пожилую женщину, огромного мужчину но руки проваливались, а дама в эсесовской форме несколько раз прошла сквозь него и слегка поморщилась. Дверь в камере захлопнулась, а через час на его место швырнули какого-то зверски избитого парня.

Ник, к своему удивлению без труда выскользнул из камеры и проник в комнату коменданта, где смог прочесть очень интересную бумажку.

"Сегодня…июня 1944 года, в присутствии госпожи Н.., служащей в чине… и господина М…, служащего в чине…, был зачитан приговор Нику…, родившемуся 23 марта1929 года. Согласно приговору господина С…, медсестрой Амалией Р…, в двадцать три часа сорок пять минут осужденному был введен препарат (в документе перечислялась латинское название той едкой жидкости, растворитель и введенная доза). В час по полуночи отмечалось ухудшение самочувствия, нарушение сознания.

В час тридцать начались судороги. Смерть зафиксирована доктором Мюллером в три часа двадцать семь минут тринадцать секунд.

В четыре часа пять минут тело осужденного было отдано прибывшим родственникам для погребения". В самом низу стояли четыре подписи. И еще две подписи: в получении тела.

Сослуживцы Ника очень переживали за мальчика, который, как они считали, связался с дурной компанией. Парень, сам не зная как, очутился в самой большой комнате конторы, где он служил. За столом печально сидели все его коллеги, но Ника никто не видел и не слышал. И даже несколько раз прошли сквозь него, но теперь это уже не пугало. Только на том самом месте, где Ник обычно сидел в праздники, стоял стакан воды, накрытый коркой хлеба. Один охранник привез этот варварский обычай из покоренной Украины. В тот же день по нему справляли поминки.

– Вот что значит – сирота! Пороть его не кому, – сурово подвел итог старый охранник, – был бы жив отец, такого бы не случилось.

– Да, и деньги не помогли. От гестапо разве откупишься? – вставила старая уборщица.

– Я думаю, что папаша сам втравил мальчишку в эту историю. Вы разве не знаете, чем он занимался?

– По мне так сплетни, не больше. Отфрид не мог быть красным шпионом.

– Его дружок Рихард, по-твоему, тоже не виновен?

– Возможно, Отфрид просто дружил с ним с детства. Ну, попал старый друг в шпионы – не бросать же его из-за этого.

– Вот старые друзья и утянули мальчишку вслед за папенькой.

Пожилая машинистка убеждала, что они все виноваты в том, что случилось. Никто не интересовался, никто не сочувствовал мальчишке, не делился с ним лаской, не заботился. Слишком были заняты кастрюлями и горшками. А мальчишка один, в пустом доме, без родной души сходит с ума от тоски. Да, парень утром бодро улыбался и балагурил. Но, кто знает, может быть, он ночи напролет плакал в подушку, ненавидя одинокую обитель. Может быть, приглашал в дом кого попало, чтобы просто не быть одному в пустом доме наедине с призраками. Вот и нашлись "добрые дяденьки", которые приласкали, пожалели и, между делом, прибрали парня к рукам.

И погубили.

Долго никто не решался нарушить молчание. Все почувствовали себя виноватыми.

Нику даже стало как-то не ловко.

– То-то он последнее время, ходил сам не свой! – вспомнила молоденькая секретарша.

Она очень сожалела о том, этот зеленоглазый парень не будет развлекать гостей на вечеринке по случаю именин девицы такими чудесными песнями. И больше не поможет разбирать бумаги долгими вечерами. И свадьбе уж точно не бывать.

Парень не знал, что из-за этого Петр Сергеевич едва не удостоился пышных похорон.

Он хотел пойти к начальнику и вызвать его на дуэль. А бабушка Евдокия сразу как-то сникла и постарела. Хорошо, что подоспело известие, что "агент нокке" жив. Но сам виновник узнал об этом очень нескоро.

А пока парень вернулся в пустую камеру (видно того бедолагу уже казнили) и молча вспоминал эту бумажку, где говорится, что он умер. Потом охрана в коридоре услышала смех, доносящийся из камеры только что казненного.

Ник оглянулся и увидел, что он не один. Вот, оказывается, чье присутствие он чувствовал каждый день. Оказывается в комнате полно народа. Были там дяденька лет сорока, молодая женщина и двое ее детей – совсем маленькие девочки. Были четыре девушки и два парня, которые продолжали выяснять свои отношения.

Семидесятилетние старики, уже давно все выяснившие, пытались воспользоваться библией. Новые знакомые обступили его. Девчонки стали носиться вокруг него кругами и баловаться. Взрослые разговаривали с ним, делились своими мыслями по поводу дальнейшей судьбы, учили существовать в новой реальности. Только дяденька, который случайно прикоснулся к Нику, сказал, что не все здесь чисто. Что-то не так с их новым другом. Новые товарищи по привычке обменялись адресами, просили сообщить родственникам.

Потом вдруг вся компания резко сорвалась с места и покинула тюремный замок. Их влекла неведомая сила, по пути к ним присоединялись все новые попутчики. Вокруг него было много всего такого, о чем он потом старался не вспоминать. Об этих встречах предупреждал дядя Саша, он же и научил, как себя вести с этими созданиями. Мужчины, женщины, совсем дряхлые старики чинно летели в общем потоке, малыши, даже потеряв тело, шумели и баловались. Все они испугано метались, не знали, куда податься. К ним присоединялись все новые и новые попутчики.

Вокруг них стали скапливаться темные сущности. Малыши испуганно прижались к матери и заплакали от страха. А эти темные твари набирали силу от их страха.

Ник тоже начал было испугано метаться. Но тут парнишка вспомнил, что говорили на занятиях в туристическом клубе. И вовремя, ибо темные сущности уже стали более агрессивными. В его руке оказался светящийся меч, от которого темные тени съеживались и со страшным, нечеловеческим криком рассеивались. Его примеру последовали другие мужчины. Вскоре люди перестали представлять собой беззащитное овечье стадо. Темные твари ушли. Или отступили? Вдруг всех спас удивительный свет, появившийся как из перехода. Сияние заполнило все пространство вокруг, отгоняя прочь страшные сущности.

Мгновение спустя, парень уже летит с потоком таких же как он созданий туда, откуда свет исходит. Ник все время спрашивал про отца, про маму, про дядю.

Товарищи по непонятному движению только отрицательно качали головами. Попытки расспроса о судьбе Олеси и малышки, о погибших товарищах то же ни к чему не привели. Ник перестал спрашивать, думая, что скоро сам все узнает. Он расслабился и предался блаженству.

Ему показалось, что увидел отца, который отнюдь не приветствовал юного нокке.

Наоборот, что-то недовольно кричал благообразному старику, указывая на сына. Не хотел отец принимать его в свои объятия. И мама почему-то была встревоженной.

Отец и мать выдернули сына из бешено несущегося потока, и старались всеми силами удержать его на незримой границе, за которой уже нет возврата к живым.

– Тебе еще не время! Ты должен жить! – ласково и спокойно шептала ему мать. Отец же крепко держал его, как маленького мальчика, не давая свершится непоправимому.

Ник уже и сам не очень то хотел туда, куда влекла его непонятная сила. Он сам из последних сил хватался за руки отца, цеплялся за каждый призрачный клочок. Но, что-то подобно ураганному ветру Ника вместе с родителями, увлекло в водоворот нестерпимо белого света.

Вдруг Ник наткнулся на какого-то странного старца: на фоне ослепительного света выделялось только его строгое лицо. Он вспомнил, где его видел – на иконе у Прасковьи Никаноровны. Кажется, у них одинаковые имена. Этот святой муж, как объяснила ему мама Олеси – покровитель моряков и путешественников (вот только не понятно, чем он был занят в крестьянской семье).

– Живому не место с покойниками. Тебе еще рано. Твое время еще не пришло.

– Но ведь там написано… – попытался возразить Ник странному созданию. Он только сейчас парень заметил, что из его тела растет какая-то призрачная нить, другой конец уходил в бесконечность. У других, кто несся с ним в одном потоке, у отца с матерью – такого и в помине не было.

– На заборе тоже написано… Не торопись, дружок! В гости к богу не бывает опозданий. Сюда еще успеешь. А пока тебя друзья ждут. Поторопись, сынок, а то дальше будет хуже… Чем дольше бродишь, тем больнее возвращаться.

– Как я вернусь? Мое тело мертво и я не знаю куда идти.

– Ты еще жив, а нить тебя сама выведет. Да и друзья тебя ждут.

– Меня ждут? – недоуменно переспросил нокке.

Этот старик вывел парня из толпы, и тихонечко толкнул в грудь. Ник с криком ужаса полетел вниз.

Очнулся парень от сильной боли. Казалось, что его тело разрезали пополам, а потом вновь соединили. И закричал. Он был в какой-то лесной избушке. Он был снова в своем теле. Вокруг него суетилась какая-то женщина: