/ / Language: Русский / Genre:antique_myths

Мифы и легенды народов мира. Центральная и Южная Европа

Е Балабанова

Мифы и легенды народов мира — величайшее культурное наследие человечества, интерес к которому не угасает на протяжении многих столетий. И не только потому, что они сами по себе — шедевры человеческого гения, собранные и обобщенные многими поколениями великих поэтов, писателей, мыслителей. Знание этих легенд и мифов дает ключ к пониманию поэзии Гёте и Пушкина, драматургии Шекспира и Шиллера, живописи Рубенса и Тициана, Брюллова и Боттичелли. Настоящее издание — это попытка дать возможность читателю в наиболее полном, литературном изложении ознакомиться с историей и культурой многочисленных племен и народов, населявших в древности все континенты нашей планеты.

В данный том вошли мифы, легенды и предания народов Центральной и Южной Европы, многие из которых стали основой бессмертных произведений мировой литературы.


Мифы и легенды народов мира

  

Центральная и Южная Европа

УДК 931 ББК 63.3(0)3 М68

М68

Художник И. Е. Сайко

Мифы и легенды народов мира

Центральная и Южная Европа: Сборник. — М.: Литература; Мир книги, 2004. — 464 с

ISBN 5–8405–0585–0

ISBN 5–8405–0645–1

© ООО «РИЦ Литература» состав, оформление серии, 2004

© ООО «Мир книги», 2004

ЛЕГЕНДЫ И СКАЗАНИЯ ФРАНЦИИ

  

Песнь о Роланде

Пересказ Е. Балабановой и О. Петерсон в редакции И. Токмаковой

ПРЕДАТЕЛЬСТВО ГАНЕЛОНА

САРАГОСА. ВОЕННЫЙ СОВЕТ У КОРОЛЯ МАРСИЛИЯ

Семь долгих лет провел в Испании король Карл. Великий император завоевал ее от края и до края, аж до самого моря. Непокоренным оставался только город Сарагоса; владел им король Марсилий, не веровавший в истинного Бога и служивший Магомету.

Марсилий возлежал на мраморном крыльце своего дворца в тени деревьев и держал совет со своими приближенными. Как спастись ему от Карла, как избежать смерти и позора? Пожалуй, один лишь Бланкандрин, мудрейший из язычников, мог дать ему разумный совет.

— Пошли Карлу побольше драгоценных подарков, — сказал он Марсилию, — чтобы было ему чем расплатиться с войском. Уговори его, чтобы вернулся он к себе во Францию, в свой Ахен. При этом обещай, что ко дню святого Михаила ты последуешь туда за ним и примешь христианство. Чтобы Карл легче поверил этому обещанию, надо дать ему знатных заложников, и я первый жертвую своим сыном. Конечно, может статься, что, когда наступит день святого Михаила и Карл не увидит тебя в Ахене, он в гневе велит казнить наших заложников, они погибнут лютою смертью, но зато Испания будет избавлена от бед и страданий.

Совет Бланкандрина был принят, и король Марсилий, приказав оседлать десять мулов, полученных им в подарок от короля Сицилии, отправил к Карлу послов с масличными ветвями — знаком покорности и мира. Так должны они были явиться к Карлу и обмануть его, несмотря на всю его мудрость.

КОРДОВА. ВОЕННЫЙ СОВЕТ У КАРЛА ВЕЛИКОГО

У императора было достаточно причин для радости и веселья: он взял Кордову и разрушил ее стены и башни; воинам его досталась богатая добыча, а неверные либо погибли от меча, либо крестились.

В саду, в тени деревьев, на белых коврах расположились воины Карла и забавлялись игрою в кости и шахматы. Сам же Карл сидел в своем массивном золотом кресле под сосной, около куста шиповника. В это время явились к нему послы короля Марсилия с масличными ветвями в руках и, сойдя с мулов, выказали ему всяческое почтение.

Бланкандрин заговорил первым. Он сказал Карлу:

— Привет тебе во имя великого Бога, которому ты поклоняешься! Вот что велел передать тебе храбрый король Марсилий: хорошенько разузнав о твоей вере, ведущей к спасению души, он захотел поделиться с тобою своими сокровищами. Ты получишь львов, медведей и собак, семьдесят верблюдов и тысячу ястребов, четыреста мулов, навьюченных золотом и серебром, и пятьдесят повозок. Но довольно долго оставался ты в нашей стране, и пора тебе возвращаться в Ахен. Мой повелитель последует за тобою ко дню святого Михаила, примет твою веру, признает себя твоим вассалом и из твоих рук получит Испанию.

Император не привык говорить наспех, и теперь он опустил голову и задумался.

— Хорошо сказано, — отвечал он наконец послам, — но король Марсилий — мой заклятый враг: как могу я положиться на ваши слова?

— Мы дадим тебе сколько угодно знатнейших заложников, — отвечали послы.

— Ну, так, пожалуй, Марсилий еще может спастись, — сказал Карл. Однако он не стал торопиться с решением.

Вечер был тих и ясен. Карл приказал отвести в конюшню мулов, раскинуть в саду шатер и поместить в нем на ночь послов, приставив к ним двенадцать слуг. На заре послы отправились в обратный путь.

Император, проснувшись очень рано, присутствовал на обедне, а затем, с удобством усевшись под сосной, созвал на совет своих графов и баронов.

— Безумие верить Марсилию, — обратился Роланд к своему дяде, королю, — Марсилию, успевшему уже доказать нам свое вероломство! Вспомни, что сделал он с твоими послами Базаром и Базилем, которых ты отправил к нему, поверив его миролюбию? Он отсек им головы! Нет, прошу тебя, продолжай войну, веди свое войско к Сарагоссе и не снимай осады, пока не отомстишь за тех, кого убил этот негодяй Марсилий!

Глубоко задумавшись, император молча теребил усы и бороду. Безмолвствовали и остальные, и только Ганелон обратился к Карлу с взволнованной речью.

— Остерегись верить безумцам! — воскликнул он. — Тот не думает о своем смертном часе, кто советует тебе отвергнуть предложение Марсилия, готового стать твоим вассалом, из твоих рук получить Испанию и принять нашу веру!

И герцог Нэмский, преданнейший из вассалов, согласился с Ганелоном.

— Марсилий побежден, — сказал он, — и молит о пощаде. Остается только послать к нему одного из твоих баронов, чтобы прекратить эту бесконечную войну.

— Но кого же мы пошлем в Сарагоссу? — спросил император.

Мудрый советчик герцог Нэмский, храбрый Роланд, его благородный друг Оливье и даже реймский епископ Тюрпин вызвались принять на себя поручение к сарацину. Но Карл остановил их и приказал выбрать только одного из баронов.

— В таком случае пусть отправится мой отчим Ганелон, — сказал Роланд, — лучше него не найдете!

— Да, да, он справится с этим делом! — подтвердили остальные. — Пусть идет Ганелон.

Ганелон, услыхав, что первым назвал его Роланд, вспыхнул от гнева.

— Это Роланд посылает меня на гибель? — воскликнул он. — Что ж, тем самым он навсегда утратил мою любовь, так же как и его друг Оливье, и все двенадцать пэров, так ему преданных. Ну хорошо же, я пойду, но, если Господь приведет мне вернуться, пусть он будет готов к моей «благодарности». Он не забудет ее до своего смертного часа.

Император подал Ганелону перчатку в знак возложенного на него поручения. Нехотя протянул за ней Ганелон руку, и перчатка упала на землю.

— Дурной знак… дурной знак, — пронесся шепот среди присутствующих. — Это поручение, видно, причинит нам большие беды.

ПОСОЛЬСТВО. ПРЕСТУПЛЕНИЕ ГАНЕЛОНА

Ганелон, подвигаясь по дороге, осененной высокими маслинами, настиг послов Марсилия, нарочно замешкавшихся в пути в ожидании ответа от короля Карла. Они продолжали путь вместе с Ганелоном. Дорогой Бланкандрин разговорился с Ганелоном, желая выведать истинные намерения императора.

— Удивительный человек ваш Карл! — сказал он. — И сколько земель успел он покорить! И зачем ему преследовать нас даже в нашей собственной стране? Ваши герцоги и бароны напрасно советуют ему продолжать войну: они готовят только гибель как ему самому, так и многим другим.

— Никто не дает ему таких советов, за исключением разве Роланда, да и тот советует на свою же погибель, — отвечал Ганелон. — Надо бы смирить его гордость! Одна его смерть может возвратить нам мир.

Ох, как ухватился за это Бланкандрин! Всю дорогу раздувал в Ганелоне злобу против Роланда, точно тлеющие угли. Уговаривал предать Роланда в руки сарацин, обещал несметные сокровища. Не устоял Ганелон, согласился в конце концов предать пасынка.

Король Марсилий сидел на своем троне под сосной, окруженный двадцатью тысячами сарацин, с затаенным дыханием ожидавших вестей, привезенных Ганелоном и Бланкандрином. Бланкандрин представил Ганелона Марсилию как посла Карла, присланного с ответом. Собравшись с духом, Ганелон повел искусную речь.

— Привет тебе во имя Бога, — сказал он королю, — вот что возвещает тебе Карл Великий: ты примешь христианство, и Карл милостиво пожалует тебе половину Испании: другую же получит барон Роланд. (Ну, приятный же будет у тебя товарищ!) Если же ты не согласишься на это условие, император возьмет Сарагоссу, а ты сам будешь схвачен, связан и доставлен в Ахен, столицу империи. Там устроят над тобою суд, и ты погибнешь бесславно и позорно.

При таких словах король Марсилий задрожал от гнева и схватился за лук, но Ганелон, взявшись за рукоять меча, выступил вперед, бесстрашно закончил свою речь и подал письмо, присланное Карлом.

Марсилий взломал печать, одним взглядом прочел письмо и помертвел от ярости.

— Владетель Франции Карл советует мне попомнить Базара и Базиля и ради спасения моей собственной жизни послать ему калифа, моего дядю!

— Ганелон за столь необдуманную и дерзкую речь заслуживает смерти! — воскликнул в негодовании сын Марсилия. — Отдай его мне, отец, я с ним расправлюсь!

Тут Ганелон выхватил из ножен свой меч и прислонился к сосне. Поднялся страшный шум, однако наиболее благоразумным удалось скоро успокоить Марсилия. Бланкандрин увел его в сад. Там он поведал о том, что Ганелон на его стороне. Марсилий призвал к себе Ганелона.

— Извини мне мою несдержанность, — сказал он, — и в знак прощения прими этот дорогой мех куницы.

Затем он повел такие речи:

— Ваш Карл, вероятно, уже очень стар, а ведь ему, кажется, более двухсот лет, и тело его изнурено бесчисленными битвами. Когда же перестанет он воевать?

— Не в Карле дело, — отвечал Ганелон, — он выше всех похвал, и я скорее готов умереть, чем покинуть его.

— Да, удивительный, необыкновенный человек ваш Карл! Но когда же, право, прекратит он свои войны?

— Ну, этого не случится, пока жив его племянник: Карлу некого бояться, имея в авангарде Роланда с его другом Оливье и двенадцатью пэрами во главе двадцати тысяч всадников.

— Благородный Ганелон! — сказал тогда Марсилий. — Нет народа отважнее моего, и я могу выставить сто тысяч всадников против Карла и его французов.

— И не думай победить его! — возразил Ганелон. — Ты только погубишь своих людей. Продолжай так же умно, как начал: дай императору столько сокровищ, чтобы у наших французов разбежались глаза, дай ему двадцать заложников — и Карл вернется в милую Францию, оставив за собою арьергард, в котором, я уверен, будет и Роланд со своим другом Оливье. Поверь мне, тут найдут они могилу, и у Карла навсегда пропадет охота воевать.

— Благородный Ганелон, — опять обратился к нему Марсилий, — что же мне делать, чтобы погубить Роланда?

— Я научу тебя, если хочешь. Когда Карл минует горы и в узких проходах останется один арьергард, напади на него со ста тысячами своих воинов. Много погибнет там французов, но и ваших бойцов погибнет не меньше, зато Роланд не минует смерти, и вы навсегда избавитесь от войны.

Услышав это, Марсилий от радости бросился на шею Ганелону, а затем осыпал его щедрыми дарами и предложил закрепить их уговор клятвой. И они поклялись: Ганелон — мощами, заключенными в рукояти его меча, в том, что Роланд будет в арьергарде, а Марсилий — над книгой Магомета, что не выпустит Роланда живым.

Тут сбежались все приближенные Марсилия, с радостью обнимали они Ганелона и старались перещеголять друг друга роскошным подарком, и даже королева подарила ему золотые запястья для жены.

Тогда Ганелон, забрав с собою заложников и подарки, предназначенные Карлу, отправился в обратный путь.

* * *

Между тем Карл был уже на пути домой и подходил к городу Вальтиерра, когда–то взятому и разрушенному Роландом. Тут он должен был ожидать вестей от Ганелона и дани с испанской земли. И вот, в одно прекрасное утро, на рассвете, в лагерь явился Ганелон.

Рано проснувшись и помолившись, император расположился на зеленой травке перед своею палаткой. Рядом были Роланд, Оливье, герцог Нэмский и остальные. Коварный Ганелон передал королю ключи от Сарагосы, сокровища, присланные Марсилием, и двадцать заложников: калифа же он не мог привезти, так как тот будто бы на его глазах погиб со своим кораблем в море у испанского берега: недовольный решением Марсилия принять христианство, он навсегда покидал Испанию.

— Слава Богу! — воскликнул Карл. — Ты хорошо исполнил свое поручение, Ганелон, и я щедро награжу тебя.

Затрубили в трубы; французы снялись с лагеря, навьючили своих лошадей и направились к милой Франции.

АРЬЕРГАРД. РОЛАНД ПРИГОВОРЕН К СМЕРТИ

Карл возвращался во Францию победителем. Он сумел покорить Испанию, забрать замки, захватить города.

— Война моя кончена, — сказал король и направился к милой Франции.

День угасал, наступил вечер. Надо было подумать о ночлеге. Граф Роланд водрузил свое знамя высоко на вершине холма. Вокруг него французы раскинули свой лагерь.

Между тем войско неверных подвигалось глубокими долинами — в кольчугах и шлемах, вооруженное щитами, саблями и копьями. На покрытых лесом горных вершинах мусульманские воины устроили привал. Четыреста тысяч человек затаившись ждут восхода солнца. А французы между тем даже и не догадывались об их присутствии.

Свет померк, наступила черная непроглядная ночь. Император Карл заснул, и снится ему странный сон. Он видит себя в тесном ущелье со своим ясеневым копьем в руках. И вот граф Ганелон выхватывает у него это копье и потрясает им с такой силою, что искры летят к небу.

Но Карл спит, не просыпаясь.

Тогда другой сон приснился ему: он во Франции, в своем Ахене. Медведь прокусывает ему руку до самой кости. Затем со стороны Ардена появляется леопард и с яростью нападает на него. Но из залы выбегает борзая собака, со всех ног мчится к Карлу, отрывает правое ухо у медведя и накидывается на леопарда. «Ну, будет битва!» — восклицают французы и не знают, кто победит.

А Карл спит, не просыпаясь.

Минует ночь, сменившись ясною зарей, и император гордо продолжает свой путь. По воздуху несутся звуки труб.

— Господа бароны! — говорит Карл. — Взгляните, какие перед нами горные проходы и узкие ущелья, и решите, кого поставлю я в арьергард? Кто–то должен охранять наше войско!

— Роланда, моего пасынка Роланда! — восклицает Ганелон. — Нет более доблестного барона! В нем спасение твоих людей.

С презрением взглянул на него Карл:

— Ты — олицетворение самого черта, и душа твоя полна смертельной вражды. Кто же будет тогда в авангарде?

— Ожье из Дании, — ответил Ганелон, — лучше него никто не справится с этим делом!

Граф Роланд, услыхав, что Ганелон предложил дать ему арьергард, поспешил поблагодарить отчима и выразить королю свою готовность до последней капли крови прикрывать войско Карла и защищать обоз.

Но император молчал, опустив на грудь голову и теребя свою бороду: он не мог удержаться от слез. Наконец он обратился к своему племяннику, предлагая ему половину всего французского войска. Но граф отвечал, что он не может изменить чести своего рода и оставит при себе только двадцать тысяч храбрых французов.

— Смело иди узкими ущельями, король. Пока я жив, тебе некого опасаться.

Граф Роланд поднялся на вершину холма, надел свою самую крепкую броню, шлем, пристегнул свой меч Дюрандаль с золотою рукоятью и закинул за спину колчан, расписанный цветами, сел на своего коня Вейллантифа и взял в руки копье с прикрепленным к нему белым знаменем. К нему присоединились Оливье и многие другие любимцы короля, даже епископ Тюрпин.

— Пойду и я, — сказал Готье, — я вассал Роланда и не могу оставить его.

Когда они выбрали себе двадцать тысяч воинов, Роланд подозвал к себе Готье и сказал:

— Возьми тысячу французов из нашей собственной французской земли и займи с ними все ущелья и высоты, чтобы императору не пришлось терпеть урона.

— Я обязан это сделать для тебя, — отвечал Готье и с тысячью французов углубился в горы. Он вернется не раньше, чем потеряет семьсот бойцов. Король Бельферна Альмарис в тот же день даст ему отчаянную битву.

Карл вошел в долину Ронсеваля. Барон Ожье вел авангард, и никакой опасности не предвиделось с этой стороны; в тылу же был Роланд с Оливье, двенадцатью пэрами и двадцатью тысячами природных франков. Помоги им Бог! Их ждет страшная битва! И Ганелон знает это, негодяй и изменник, но он за золото продал свое молчание и не скажет ни слова.

Высоки горы, и темны долины; скалы черны, и страшны узкие ущелья. В тот же день не без труда прошли по ним французы. Но когда они увидели, наконец, Гасконь, землю их повелителя, они вспомнили свои земли и дома, своих жен и дочерей и заплакали от радости. Но всех больше волновался Карл, покинувший своего племянника в ущельях испанских гор; с Роландом остались двенадцать пэров и двадцать тысяч французов. Они не знают страха и не боятся смерти. И Карл тоскливо теребит свою бороду, из глаз его катятся слезы, и он закрывается своим плащом. Рядом с ним едет герцог Нэмский.

— Что так заботит тебя? — задает он вопрос королю.

— Нужно ли спрашивать об этом? — отвечает Карл. — Мое горе так велико, что я не могу не плакать: Франция погибнет через Ганелона. Сегодня ночью я видел во сне, что Ганелон сломал копье в моих руках, тот самый Ганелон, что заставил меня оставить в арьергарде моего племянника. Мне пришлось покинуть Роланда во вражьей земле. Что будет, если я потеряю его? На свете нет ему подобного!

Карл Великий, томимый дурным предчувствием, не может удержаться от слез, и сто тысяч французов тронуты его горем и объяты странным страхом за Роланда. Хоть они еще и не знают, что его предал этот негодяй Ганелон: что он получил от короля неверных щедрые подарки — золото и серебро, ткани и шелковые одежды, лошадей и мулов, верблюдов и львов…

И вот Марсилий сзывает своих испанских баронов, графов и герцогов с эмирами и графскими детьми. Он собирает их в три дня до ста тысяч, и по всей Сарагоссе раздается бой барабанов. На вершине высочайшей башни воздвигают статую Магомета: ни один мусульманин не проходит мимо, не поклонившись ей. Затем неверные нескончаемым потоком устремляются через всю страну, по горам и долинам. Наконец они видят знамена французов. Это арьергард двенадцати товарищей, и сарацины не упустят случая сразиться с ним!

Впереди всех двигается племянник Марсилия верхом на муле и погоняет его палкой. Со смехом обращается он к дяде, прося в награду за службу поручить именно ему поразить Роланда. И Марсилий передает племяннику свою перчатку. Племянник Марсилия с перчаткою в руке просит дать ему еще одиннадцать баронов, чтобы помериться силами с двенадцатью пэрами.

— Вперед, племянник, — говорит ему брат Марсилий, — идем вместе, и горе арьергарду Карла Великого!

Король варварской земли Корсаблис, с душою предателя, вещает, однако, как истый вассал:

— За все золото мира я не соглашусь показать себя трусом и сражусь с Роландом, если только мне удастся его обнаружить!

За ним, пеший, несется быстрее конного Мальприм Бригальский и, с Марсилием поравнявшись, восклицает:

— Идем в долину Ронсеваля, и смерть Роланду, если он мне попадется!

Спешит к ним и эмир из Бадагера, красавец собой, с лицом гордым и ясным, истый барон, будь он христианином. Все бегут к племяннику Марсилия и грозят Роланду смертью.

Так собрались двенадцать пэров короля Марсилия; они берут с собой сто тысяч сарацин, стремящихся в

битву, и вооружаются, удалившись в сосновый лес. Они надевают свои сарацинские доспехи, все на тройной подкладке; на головы надевают сарацинские шлемы и пристегивают к поясу каленые сабли. Ярко блестят их щиты и копья; по воздуху развеваются трехцветные знамена.

Спешившись со своих мулов, они пересаживаются на коней и движутся плотными рядами… День был ясный, и оружие неверных сверкало в солнечных лучах. От звука тысячи медных труб дрогнул воздух.

— Друзья мои, — воскликнул Оливье. — Сдается мне, не миновать нам боя с сарацинами!

— Дай Бог, — отвечает Роланд, — наша обязанность отстаивать здесь короля: всё мы должны сносить ради нашего повелителя, надо терпеть нам и зной, и стужу, и раны, и увечья. Наше дело — наносить молодецкие удары, чтобы не сложили о нас дурной песни. И уж, конечно, не я подам пример трусости.

НАЧАЛО ВЕЛИКОЙ БИТВЫ

Оливье, взобравшись на поросшую мхом скалу, окидывает взором зеленую долину, видит все мусульманское войско и зовет Роланда.

— Какой шум доносится до меня со стороны Испании! — говорит он. — Сколько сверкающих доспехов и блестящих щитов!.. Плохо придется нашим французам! Все это по милости негодяя Ганелона: он заставил поручить нам это дело.

— Молчи, Оливье, — отвечал Роланд, — Ганелон — мой отчим, и я не хочу слышать о нем ничего дурного.

Стоит Оливье на высокой скале. Оттуда открывается ему все испанское царство и великое полчище сарацин; блестят их золотые шлемы, усыпанные драгоценными камнями, расшитые доспехи, щиты и копья, развеваются знамена; не сосчитать их батальонов, не окинуть глазом всего войска! Оливье, ошеломленный, спустившись со скалы, подошел к французам.

— Столько нехристей увидел я, как никто на свете, — сказал он, — их по меньшей мере сто тысяч. Битва, великая битва предстоит вам! Дай вам Бог силы, французы! Держитесь крепче и не сдавайтесь!

— Да будет проклят тот, кто побежит, — отвечали французы, — мы все готовы лечь до последнего!

ГОРДОСТЬ РОЛАНДА

— Велико мусульманское войско! — сказал Оливье. — А наших французов очень мало. Друг Роланд, затруби в свой рог. Карл услышит его — и повернет с войском назад.

— В глупом же виде прибуду я тогда в милую Францию, — отвечал Роланд, — на том и конец моей славе! Нет, мой Дюрандаль не устанет наносить удары и обагрится кровью по самую рукоять. Не отстанут и наши французы. Негодяям нехристям пришла плохая мысль сражаться в этих ущельях. Клянусь тебе, они сами пришли сюда на смерть.

— Друг Роланд, труби в свой Олифант! Услышит Карл — и приведет большое войско. Сам придет он к нам на помощь со своими баронами.

— Избави Бог, — отвечал Роланд, — не положу я хулы на свой род, не погублю я чести милой Франции! Нет, буду я рубить Дюрандалем, моим добрым мечом, и, клянусь тебе, себе же на горе явились сюда мусульмане!

— Друг Роланд, труби в свой Олифант! Звук достигнет Карла, не вышедшего еще из ущелий; клянусь тебе, французы тут же вернутся!

— Избави Бог, — отвечал Роланд, — не скажут обо мне, что я искал помощи против мусульман. Не посрамлю я своих предков. В великой битве стану наносить я тысячи ударов, и меч мой весь выкупается в крови. Покажут себя наши французы, и сарацины не избегнут смерти.

— Не вижу я тут бесчестья, — отвечал Оливье. — Видел я сам испанских сарацин: долины и горы, песчаные степи и зеленые равнины — все покрыто ими. Велико и могуче чужеземное войско, и как же мала горсть наших людей!

— Тем лучше, — отвечал Роланд, — тем сильнее разгорается во мне жажда боя. Ни Господь, ни Его свя–тые ангелы не допустят, чтобы Франция из–за меня утратила свою доблесть. Смерть лучше бесчестья!

Роланд отважен, Оливье же мудр, но ни один не уступит другому в храбрости.

Между тем войско неверных стремительно надвигается.

— Посмотри, Роланд, — говорит Оливье, — они уже близко, а Карл уже слишком далеко. Ах, если бы ты согласился тогда затрубить в свой рог, король был бы уже тут, и нам не грозила бы такая опасность. Но некого винить! Взгляни вниз, в ущелье Айры, на медленно движущийся арьергард: никто из находящихся в нем не увидит завтрашнего дня.

— Не говори пустяков, — резко отвечает Роланд, — мы будем, не отступая, держаться в этом ущелье, и им придется только принимать наши удары.

В виду битвы в Роланде просыпается гордость льва или леопарда. Он обращается с речью к французам и к Оливье:

— Перестань так говорить, друг и товарищ, император сам отобрал нам эти двадцать тысяч французов. Между ними нет ни одного труса, сам Карл это знает. Работай копьем, Оливье, как я Дюрандалем, моим добрым мечом, полученным мною от самого короля; тот, кто получит его после моей смерти, может смело сказать: «Вот меч благородного вассала!»

И епископ Тюрпин, со своей стороны, пришпоривает коня, въезжает на холм и держит речь:

— Благородные бароны! Сам Карл оставил нас здесь: он наш король, и за него должны мы сразиться с сарацинами. Беда грозит христианскому миру — поддержите его! Не миновать вам битвы, это верно. Покайтесь же в грехах и просите милости у Бога. Ради спасения ваших душ я отпускаю вам все ваши прегрешения. Если смерть суждена вам, вы умрете святыми мучениками, которым уготовано место в светлом раю.

Французы спешились, преклонили колена, и епископ благословил их во имя Господне и добавил:

— Вот вам епитимья: поражайте неверных.

Французы вскочили на быстрых коней, вооружились и приготовились к битве. Роланд в сопровождении Оливье подвигается по ущелью на Вейллантифе, на своем быстром коне. Граф Роланд очень красив в своем

оружии, лицо его светло, и он смеется. Гордо смотрит он на сарацин, кротко и ласково на французов.

— Благородные бароны, — говорит он, — не торопитесь! Эти нехристи, право, пришли искать здесь смерти. Вот так добыча достанется нам сегодня! Ни один король Франции не видал еще такой!

При этих словах оба войска сходятся.

— Уж лучше молчи, — говорит Роланду Оливье, — не согласился ты тогда затрубить в свой рог — не будет нам помощи от Карла. Конечно, он не виноват. Он ничего не подозревает, так же как и его спутники. Нам же остается только подвигаться вперед. Не отступайте, благородные бароны! И, ради Бога, думайте лишь о двух вещах: о том, чтоб наносить и получать удары.

Гордо скачут они, пришпоривая коней, и нападают на врага. Но не трусят и мусульмане, и завязывается страшная схватка.

БИТВА

Впереди всего мусульманского войска скачет в богатом вооружении на гордом коне любимый племянник Марсилия Эльрот.

— Мошенники французы! — кричит он. — Сегодня вы сразитесь с нами. Тот, кто должен был вас защищать, вас предал! Ваш император обезумел, оставив вас в этих проходах! Сегодня померкнет слава Франции, Карл лишится своей правой руки, а Испания наконец успокоится!

Услыхал его Роланд и, пришпоря коня золотыми шпорами, вмиг настиг Эльрота, разрубил его кольчугу и шлем, отделил его мясо от позвонков, а пикой пронзил его насмерть и мертвого сбросил с коня, приговаривая:

— Вот тебе, несчастный, знай, что Карл не обезумел, оставив нас в этих ущельях! Слава Франции сегодня не погибнет! Рубите, французы, рубите! За нами первый удар, за нас правда!

Есть у мусульман еще князь царского рода, брат Марсилия, Фоссерон, владетель Датана и Абирона; нет на свете нахальнее и презреннее человека! Глаза его

на полпяди отстоят друг от друга. Увидя, что Эльрот убит, он кинулся вперед с громким криком, в ярости грозя французам.

— Сегодня, — кричал он, — погибнет честь вашей «милой Франции»!

Услыхал его Оливье, пришпорил он коня золотыми шпорами, вмиг настиг Фоссерона, ударил его истинно баронским ударом, разбил его кольчугу и шлем и всадил в его тело пику с прикрепленным к ней знаменем.

Видя Фоссерона мертвым, Оливье вышиб его из седла и обратился к трупу с надменной речью.

— Рубите, французы, рубите, мы их победим! — воскликнул он.

Был у неверных король по имени Корсаблис, из далекой варварской страны; стал он ободрять мусульман:

— Нам легко биться с французами: их ведь так мало, и те, что стоят перед нами, не идут в счет. Ни один из них от нас не уйдет: Карл не может защитить их, и сегодня настал день их погибели.

Епископ Тюрпин услыхал его: нет для епископа человека на свете ненавистнее этого короля. Тонкими золотыми шпорами шпорит Тюрпин коня и, настигнув Корсаблиса, наносит ему смертельный удар. Щит короля разбит, кольчуга в кусках, и сам он, мертвый, падает на землю. Наклонился над ним епископ Тюрпин со словами:

— Ты солгал, низкий сарацин: наш король Карл остался нашим защитником, и наши французы не думают бежать: твоих же товарищей всех ждет смерть! Рубите, французы, рубите! За нами первый удар, слава Богу! Монджой! Монджой! — ибо был то призыв короля.

Так сражался небольшой отряд французов с несметными вражьими полчищами. Десять пэров Марсилия уже погибли, в живых только двое — Шернюбль и граф Маргарис. Маргарис — воин храбрый, красивый и сильный, легкий и ловкий наездник. Он нагоняет Оливье, наносит удар, разбивает щит, но Бог хранит Оливье, и он остается невредимым. Маргарис же мчится дальше и трубит, сзывая своих.

Бой в полном разгаре. Граф Роланд в самых опасных местах: копье его уже разбито, и он вынимает из ножен Дюрандаль, свой добрый меч, пришпоривает коня и кидается на Шернюбля. Он разбивает в куски его шлем, сверкающий драгоценными камнями, разрубает его голову, лицо и — одним ударом — все тело, седло и спину коня. На землю упали мертвыми и конь, и всадник.

— Несчастный, — смеется Роланд, — напрасно пришел ты сюда: твой Магомет не может помочь тебе!

По полю едет граф Роланд с Дюрандалем в руке: он рубит направо и налево, и сарацины падают кругом него. Роланд красен от крови, красна его кольчуга,

красны его руки, красны даже плечи и шея коня. Оливье не отстает от него, а также все двенадцать пэров. Все французы рубят, все французы убивают, а сарацины гибнут или бегут.

— Слава нашим баронам! — говорит епископ. — Монджой! — восклицает он.

— Монжеуа! — это клич императора.

По полю едет Оливье, копье его разбито, у него в руках только обломок, но он убивает им Моссерона и еще семьсот его соплеменников.

— Что с тобой, друг мой? — вопрошает Роланд. — Не палка нужна в такой битве, а железо и добрая сталь! Вынь же из золотых ножен свой меч Готеклэр с хрустальной рукоятью!

— Руки не дошли! — отвечает Оливье и вынимает свой добрый меч.

Битва, однако, разгорается все сильнее и сильнее, французы и мусульмане бьются, не уступая друг другу: одни нападают, другие защищаются. Сколько разбитых копий, красных от крови, сколько изорванных знамен. Сколько добрых французов погибло во цвете лет! Не видать им своих матерей, и жен, и товарищей, ожидающих их там, за горами. Карл Великий плачет и сокрушается; но напрасно — он им не поможет. Ганелон сослужил им плохую службу, продав в Сарагосе своего родича. Но за то он поплатится жизнью: в Ахене его приговорят к четвертованию, а с ним и тридцать его родственников тоже не избегнут смерти.

Между тем король Альмарис со своим войском узким, скрытым проходом настигает Готье, охраняющего горы и ущелья со стороны Испании.

— Ганелон — изменник! — догадывается Готье. — Ганелон продал нас сарацинам!

Король Альмарис поднялся на гору с шестидесятитысячным войском и решительно напал на французов: он рубит, убивает, гонит их. В ярости Готье вынимает свой меч, плотнее прижимает щит и рысью подъезжает к мусульманской рати. Не успевает он поравняться с нею, как сарацины окружают его справа, слева — со всех сторон. Его щит разлетелся на тысячу кусков, его броня разорвана, и он сам пронзен четырьмя копьями. Ему не выдержать долее: четыре раза теряет он созна–ние и волей–неволей принужден покинуть битву. Кое–как сходит он с горы и зовет Роланда:

— Ко мне! На помощь, доблестный Роланд, скорее — на помощь!

Битва кипит по–прежнему: Оливье и Роланд рубят без устали, епископ Тюрпин наносит тысячи ударов, двенадцать пэров не отстают от них. Французы бьются в страшной схватке, и мусульмане гибнут тысячами или бегут. Но французы теряют тут своих лучших защитников — свои щиты и острые копья: клинки их мечей разбиты; голубые, красные и белые их знамена изрублены в куски. И скольких храбрецов лишились они! Не увидят они ни своих отцов, ни своих семейств, ни Карла, поджидающего их.

Между тем во Франции совершаются чудеса: бушуют бури с ветром и громом, с дождем и крупным градом; поминутно ударяет молния, сотрясается земля, и рушатся дома на огромном пространстве. Полный мрак наступает в полдень, и свет мелькает лишь по временам, когда разверзается небо. Ужас нападает на всех, видящих эти чудеса. «Наступил конец света», — говорят они в страхе, но они ошибаются — это небо и земля оплакивают Роланда.

Бой ужасен! Мечи французов красны от крови. «Монджой!» — восклицают они, — это имя славного знамени. Со всех сторон бегут сарацины, а французы преследуют их. Битва ими выиграна, но это далеко не окончательная победа. Боже мой. Боже мой! Сколько тревог суждено им еще пережить! Карл потеряет лучшую часть своего войска, свою гордость, и великое горе ожидает Францию!

Французы рубят, и неверные гибнут без числа: из ста тысяч их войска едва ли уцелело две. Епископ ободряет воинов; долина покрыта телами их товарищей, и они горько оплакивают своих павших родичей. Но им предстоит еще встретиться лицом к лицу с Марсилием и несметным числом его воинов.

Битва продолжается. Роланд со своим другом Оливье и двенадцатью пэрами дают себя знать неверным, не отстают от них и другие. Из ста тысяч мусульман спасся один Маргарис, только потому, что сбежал с поля боя. Иссеченный саблями и пронзенный четырьмя копьями, явился он к королю Марсилию и, рассказав ему все, как было, упал к его ногам.

— На коня, государь, на коня! — воскликнул он. — Ты найдешь французов изнуренными. Они так рубили и убивали наших, что оружие их сломано, большая часть их убита, а оставшиеся в живых ослабли от ран и потери крови и не имеют оружия, чтобы защищаться.

По долине приближается король Марсилий с собранною им огромною армией, разделенною на двадцать колонн. На солнце блестят украшения их шлемов, их пики и знамена. Какой шум по всей окрестности!

— Оливье, товарищ! — кричит Роланд. — Изменник Ганелон хочет нашей смерти, его измена очевидна. Но жестоко отомстит ему император; нас же ждет жаркая битва, невиданная до сих пор. Но не устанут работать наши добрые мечи, сослужившие уже нам не одну службу и одержавшие столько побед, и не будут хулить нас в песне!

Между тем французы, завидя короля Марсилия, пришли в смятение и стали звать Роланда, Оливье и двенадцать пэров:

— Помогите нам, помогите!

Но епископ предупредил всех:

— Не теряйте мужества, Божьи избранники! Наступает день, когда мученический венец возложится на ваши головы и врата рая откроются перед вами!

Тогда французы стали прощаться друг с другом, и товарищ оплакивал товарища, как мертвого, обнимаясь с ним в последний раз.

Коварен король Марсилий.

— Могуч граф Роланд, — говорит он своим, — и трудно его победить; мало двух нападений, нападем на него лучше три раза! Десять наших колонн пойдут на французов, а десять — останутся со мною. Наступает наконец день, когда Карл утратит свою силу и увидит позор Франции!

Грандуану дает Марсилий знамя, вышитое золотом, и велит ему вести отряд в битву. Марсилий остался на горе, а Грандуан спускается в долину. Смутились французы, видя эти несметные полчища.

— Боже! — восклицали они. — Что нам делать? Проклят тот день, когда дождались мы Ганелона из Сарагосы, Ганелона, продавшего нас неверным. Помогите же нам, двенадцать пэров, помогите!

И опять ободрял их епископ, обещая им блаженство мучеников после смерти, и французы кинулись в смертный бой с неверными.

Климорин из Сарагосы, мусульманин богатый, но с подлою душой. Он тогда первый столковался с Ганелоном, целовал его в знак дружбы, подарил даже предателю свой меч.

— Я хочу, — заявил он, — отнять корону у Карла и опозорить великую землю!

Климорин оседлал своего коня Барбамуша и кинулся на одного из пэров, пронзил его насквозь своею пикой и сбросил мертвого на землю.

— Рубите, — воскликнул он, — рубите! Нетрудно пробить их ряды!

— Какое горе! — восклицали французы. — Какого храброго воина мы потеряли!

Но Оливье поспешил отомстить за своего пэра: на всем скаку налетел он на сарацина, вышиб его душу из тела, и дьяволы подхватили ее. Досталось тут же и другим неверным.

— Рассердился–таки мой товарищ! — сказал Роланд.

— Нет лучшего воина! Рубите, французы, рубите!

В свою очередь, сарацин Вальдебрун, хитростью

взявший когда–то Иерусалим, с быстротою сокола кинулся на второго пэра, могучего герцога Самсона, разбил его щит и мертвого вышиб его из седла. Взыграло сердце Роланда; одним взмахом меча снес он голову могучего Вальдебруна вместе со шлемом, украшенным драгоценными камнями.

Так бьются они, и один за другим гибнут французские пэры; товарищи их воздают неверным сторицей. Но лучшие люди–то гибнут. Гибнут лучшие воины…

— Горе нам! — восклицают французы. — Сколько наших убито!

Граф Роланд держит в руках своих красный от вражьей крови меч, но он слышит плач французов — самых отважных уже нет в живых — погибли, — и сердце его готово разорваться на части. И снова скачет он и рубит своим мечом, и тысячи падают со всех сторон. Храбро дерутся французы, и покрывается поле телами; кони, утратившие своих всадников, бродят по полю битвы, поводья их волочатся по земле. Но неверные теряют силы, они не в силах держаться и обращаются в бегство, французы летят на своих скакунах рысью, галопом, в крови, с изломанными пиками и мечами: гонят они врагов вплоть до Марсилия. Но тут теряют они последнее оружие, и им нечем уже сражаться.

Марсилий видит гибель своего войска: при звуке рогов и труб выступает он с другой половиной армии. Во главе сарацин идет Абим. Нет большего негодяя на свете! Жизнь его полна черных дел и преступлений: не верит он ни в Бога, ни в Сына Пресвятой Девы. Лицом он черен, как деготь; никогда он не смеется, не шутит, но храбрость его бесконечна, и за нее–то и любит его король Марсилий. Тюрпин ненавидит этого нехристя.

— Лучше умереть, чем оставить его в живых! — говорит он и начинает битву на коне короля Гроссайля, убитого им когда–то в Дании.

Скачет епископ прямо к Абиму и ударяет его в щит, осыпанный аметистами и топазами, и разбивает его на части. Но Абим остается в седле. Вторым смертоносным ударом епископ сбрасывает его на землю.

— Монжеуа, монжеуа! — восклицают французы: это клич Карла. — Дай Бог императору иметь побольше таких епископов!

На помощь к епископу мчатся Роланд и Оливье, и бой разгорается с новой силой. Но гибнут христиане, и их остается не более трехсот человек, вооруженных одними мечами. Они рубят ими направо и налево, разрубая сарацинские шлемы и кольчуги. Не выдержали тут мусульмане: с рассеченными и окровавленными лицами снова бегут они к королю Марсилию, призывая его на помощь.

Марсилий слышит их крики и именем Магомета проклинает французов, французскую землю и Карла с седою бородою, и еще сильнее разгорается в нем ненависть к Роланду. С новыми силами нападает он на остатки французов, и с новою силою разгорается битва. С тоскою смотрит Роланд на гибель лучших вассалов, вспоминает он о французской земле, о своем дяде, добром короле Карле, и сжимается его сердце при этих мыслях. Снова устремляется он в битву вслед за Оливье, наносящим врагу удар за ударом. Видит его Оливье и пробирается к нему сквозь толпу.

— Друг и товарищ, — говорят они друг другу, — будем биться вместе и вместе умрем, если будет на то Божья воля!

Бьются вместе Роланд и Оливье своими мечами, не отстает со своим копьем и епископ Тюрпин, и не перечесть тел, падающих под их ударами. Пало здесь более

четырехсот тысяч неверных, говорит песня, и число это занесено в летописи. Дорого достался французам пятый натиск мусульман, погибли тут все французские воины, кроме шестидесяти, — но дорогою ценою купят их жизнь сарацины.

РОГ

Видит Роланд, как один за другим гибнут его воины, и говорит он Оливье:

— Взгляни, ради бога, дружище, сколько пало наших добрых вассалов: стоит пожалеть милую, прекрасную Францию, лишившуюся таких баронов! О король, наш верный друг! Отчего нет тебя с нами? Брат Оливье, нет ли способа дать ему знать о нашем положении?

— Я не знаю такого способа, — отвечает Оливье, — но, во всяком случае, смерть лучше позора.

— Я затрублю в свой рог, — говорит Роланд, — король услышит его в ущельях, и французы, клянусь тебе, вернутся.

— Ты опозоришь тогда на вечные времена весь свой род, — отвечает ему Оливье. — Помнишь, как ты в самом начале не послушался моего совета? Трубить же в рог теперь — значит показать себя трусом, а между тем твои руки обагрены кровью врагов.

— Правда, — отвечает Роланд, — я не тратил даром ударов!

— Тяжелая для нас битва, — говорит опять Роланд, — я затрублю в свой рог, и Карл услышит его.

— Не так поступают храбрые, друг, — отвечает ему Оливье, — ты сам тогда гордо отверг мой совет. А если бы император был тут, мы не потерпели бы такого урона. Но это не его вина и не вина его спутников. Клянусь бородой, если мне суждено видеть еще сестру мою Оду, ты никогда не будешь ее мужем!

— За что же ты сердишься? — спрашивает Роланд.

— Ты один во всем виноват, — отвечает Оливье. — Разумная храбрость далека от безумства, и умеренность лучше горячности. Посмотри, сколько французов погубило твое безрассудство! Это наша последняя служба императору. Если бы ты послушался меня тог–да, наш государь был бы уже здесь, мы выиграли бы битву, и король Марсилий был бы взят в плен и убит. Много вреда причинила нам твоя безумная отвага, Роланд! Сегодня наступил последний день нашей верной дружбы: тяжкая разлука ожидает нас прежде, чем скроется солнце.

Так горько оплакивали друг друга Роланд и друг его Оливье.

Услыхал их спор епископ Тюрпин, пришпорил он своего коня, подлетел к ним и стал им выговаривать.

— Благородный Роланд и ты, благородный Оливье, — говорил он, — умоляю вас не приходить в отчаяние. Взгляните на наших французов: им суждена смерть, и рог твой, Роланд, уже не спасет их — далеко ушел Карл и не успеет вернуться. Но все же труби, Роланд, — может быть, Карл успеет за нас отомстить, и сарацинам не удастся торжествовать победы. Воины Карла найдут нас здесь мертвыми и изрубленными: они разыщут наших вождей и подберут наши тела, положат их в гробы и повезут с собой на своих конях; со слезами похоронят они нас в стенах монастыря, и тела наши не будут добычей прожорливых кабанов, собак и волков.

— Это правда! — сказал Роланд. Поднес он к губам свой рог Олифант и затрубил что было силы.

Далеко разносится звук, повторяемый эхом в высоких горах, и достигает Карла и его войска.

— Это наши бьются в бою? — говорит король.

И отвечает ему Ганелон:

— Скажи это другой, его назвали бы лгуном.

Изо всех сил трубит Роланд в свой рог: кровь струится из его рта и из лопнувшей жилы виска, и еще дальше разносится звук его рога. Слышит его Карл среди тесных ущелий, слышат его герцог Нэмский и все французы.

— Это Роландов рог, — повторяет король. — Он не трубил бы в него, если бы не был вынужден позвать на помощь.

— Какая там помощь! — возражает ему Ганелон. — Ты стар и сед, а говоришь как младенец. Кому не известна гордость могучего, отважного, великого Роланда! Удивительно, как это еще терпит ее Господь. Конечно, он теперь шутит со своими пэрами. Подумай,

кто решится напасть на Роланда? Разве не брал он один сарацинских городов без твоего приказания? Пойдем же вперед, государь, не к чему останавливаться! Великая земля еще далеко.

Льется кровь изо рта Роланда, лопаются жилы на его висках — с отчаянным усилием трубит он в свой рог Олифант. Слышат его Карл и все французы.

— Какой протяжный звук! — замечает король.

— Это Роланд! — говорит герцог Нэмский. — Роланду плохо! Клянусь честью, он бьется в смертельной схватке с сарацинами. Роланда предали, и изменник отводит тебе глаза. Вооружайся, государь, подай свой военный клич и помоги своему родичу: ты слышишь жалобу Роланда.

Император велит трубить в рога и трубы, французы вооружаются и во весь опор мчатся ущельями.

«Если бы застать Роланда живым, — говорят они друг другу, — славно бы сразились мы рядом с ним! Но что толку? Уж поздно, слишком поздно!»

Рассеялся мрак, и настал день: оружие засверкало на солнце, заблестели щиты и брони, золоченые пики, и копья, и расписанные цветами колчаны. Император кипит гневом, а французы печальны и полны опасений: все они проливают горячие слезы, все дрожат за жизнь Роланда!

Император велит схватить Ганелона и отдает его на потеху своей дворне. Карл призывает старшего из них, Бегона, и приказывает ему стеречь изменника. Бегон, выбрав сотню самых злых и бездушных своих товарищей, передает в их руки Ганелона. Они выдергивают по волоску его усы и бороду, наносят ему удары, всячески издеваются и мучают его: надевают ему на шею толстую цепь, сковывают его, как дикого медведя, взваливают на вьючную лошадь и не спускают с него глаз, пока не настанет время передать его Карлу.

Высоки и мрачны громады гор, стремительны потоки, и темны глубокие долины. Со всех сторон гремят в них трубы Карла, отвечая рогу Роланда.

Мчится Карл ущельями, полон отчаяния и гнева.

— Помоги нам, Пресвятая Дева! — восклицает он. — Приготовил мне Ганелон великое горе! Недаром говорится в старой песне, что предки его были негодяи, ничего не знавшие, кроме низких дел. Большую подлость учинили они в Капитолии, убивши древнего Цезаря. Но зато они кончили жизнь на костре. Не уступает им в вероломстве и Ганелон. Он погубил Роланда и чуть не лишил меня моего царства, лишив Францию ее защитников.

И плачет Карл горькими слезами, и в смущении теребит император свою седую бороду.

БЕГСТВО

Окинул взором Роланд горы и долины, покрытые телами французов, и стал оплакивать своих товарищей.

— Не было у меня лучших вассалов, — говорил он, — и много лет служили вы мне верой и правдой! Прекрасная французская земля лишилась своих лучших баронов! По моей вине погибли они, и не мог я их ни защитить, ни спасти! Пойдем же, Оливье, неразлучный мой товарищ! Будем биться вместе. Не переживу я тебя, если и избегну смерти от врага: умрешь ты — умру и я от горя!

Снова разгорается отчаянная битва. Сам Марсилий принимает в ней участие и убивает одного за другим славных французских бойцов. Но Роланд настигает его, отсекает ему правую руку и убивает его сына. Потеряв сына и лишившись руки, Марсилий бросает на землю свой щит и во весь опор мчится к себе, на свою испанскую сторону. Вместе с ним обращается в бегство и большая часть мусульманского войска, призывая на помощь Магомета.

Но не покинул поля битвы дядя Марсилия, калиф, вождь черного племени с толстыми носами, огромными ушами и блестящими белыми зубами. Он ведет их более пятидесяти тысяч.

— Недолго остается нам жить, — говорит Роланд, — приходит наш конец, но дорого продадим мы свою жизнь и не допустим позора Франции! Когда наш государь, великий Карл, придет на поле битвы и увидит его покрытым телами сарацин, он насчитает их не менее пятнадцати на каждого из наших воинов — и благословит нас за наши подвиги.

СМЕРТЬ ОЛИВЬЕ

Видит Роланд полчища эфиопов и сзывает своих товарищей на последний бой. Калиф же скачет на рыжем коне и настигает Оливье; он замахивается острым копьем и пронзает его насквозь.

— На тебе одном отомстил я за всех своих! — говорит он.

Знает Оливье, что ранен смертельно, и спешит отплатить сарацину; ударом меча рассекает он его заостренный шлем, разрубает череп и сбрасывает калифа на землю. Зовет Оливье Роланда и спешит наносить удары, пока смерть не остановит его руку. Роланд встречает Оливье, бледного, помертвевшего: кровь потоком струится из его раны и разливается по земле. Видя это, Ро–ланд теряет сознание. Между тем мрак застилает глаза Оливье, ничего не видит он перед собою, но продолжает рубить направо и налево. Наталкивается он на своего друга Роланда и наносит ему тяжкий удар, разрубает он его шлем, но, к счастью, не касается головы.

— Не узнал ты меня, товарищ, — ласково говорит ему Роланд, — ведь я Роланд, твой верный друг.

— Прости меня, — отвечает ему Оливье, — только теперь узнаю я тебя по голосу. Не видел я сам, на кого нападал.

Оливье чувствует приближение смерти. Ничего не видя и не слыша, слезает он с коня, громко исповедует свои грехи и молит Бога дать ему место в раю и ниспослать свою благодать на императора Карла, на милую Францию и на верного его товарища Роланда. Тут он мертвый падает на землю.

В отчаянии оплакивает его Роланд — земля не видала еще такого горя; еще раз теряет он сознание и только благодаря туго натянутым стременам не падает с коня.

Придя в себя, Роланд видит, что из всех французов живы только он с епископом, да еще Готье спускается к ним с горы и зовет его к себе на помощь. Быстро скачет навстречу ему Роланд.

— Где мои всадники, которых я тебе дал? — говорит он. — Веди их сюда, они мне очень нужны!

— Все погибли! — отвечает Готье. — Бились мы с хананеянами, великанами, армянами и турками и уложили их целых шестьдесят тысяч. Но зато погибли все мои французы, и сам я покрыт ранами и истекаю кровью. Я твой вассал, Роланд, и считаю тебя своим повелителем и защитником. Не вини же меня за то, что я бежал!

— Нет, нет! — отвечал Роланд и, разорвав на себе платье, перевязал его раны, и снова втроем кинулись они в схватку.

КАРЛ ВОЗВРАЩАЕТСЯ

Граф Роланд, Готье и епископ бьются плечом к плечу. Тысяча пеших сарацин и сорок тысяч всадников, не смея подойти к ним, издали мечут в них копья, стрелы

и пики. Один из первых ударов настиг Готье, а за ним был повергнут на землю и епископ Тюрпин, покрытый множеством ран. У него, однако, еще хватает силы обратиться к Роланду со словами:

— Я еще не побежден: хороший вассал живым не сдастся!

Он вынимает из ножен свой темный стальной меч и опять бросается в схватку, раздавая направо и налево тысячи ударов. Карл удостоверился потом, что Тюрпин не пощадил никого, найдя кругом него четыреста человек раненых и убитых. Так рассказывает песня и барон Сент–Жиль, бывший сам на поле битвы. Рассказ свой записал он в Люкском монастыре.

Храбро бьется граф Роланд, но все тело его в поту и в огне, страшную боль чувствует он в виске: но все же хочется ему получить ответ от Карла, и снова берет он свой рог и трубит, но звук его рога очень слаб и едва достигает императора.

— Бароны, — говорит Карл, — дело плохо: мой племянник Роланд погибает! По звуку его рога я узнаю, что недолго осталось ему жить! Если вы хотите прибыть вовремя, гоните ваших коней и трубите во все свои трубы!

Шестьдесят тысяч труб затрубили разом, и эхом ответили им горы и долины. Смутились мусульмане, заслыша эти звуки, и стали говорить друг другу:

— Это Карл, это Карл возвращается! Мы слышим французские трубы. Что теперь будет с нами? Если Роланд останется в живых, война возобновится и погибнет прекрасная Испания!

Тогда четыреста лучших воинов мусульманской армии еще раз, но уже в последний, отчаянно нападают на Роланда. При их виде он чувствует себя сильнее и опять готов биться с сарацинами. Садится он на своего коня Вейллантифа, пришпоривает его золотыми шпорами и кидается в самую густую толпу врагов, а следом за ним и епископ Тюрпин.

— Бегите, друзья! — говорят друг другу мусульмане. — Бегите: мы слышим французские трубы! Он возвращается, могучий король! Карл возвращается!

Граф Роланд не любит ни трусов, ни гордецов, ни злодеев, ни дурных вассалов, и обращается он к епископу Тюрпину со словами:

— Ты пеший, а я на коне, но я не покину тебя, и мы разделим и горе, и радость — вдвоем будем защищаться от нападений неверных. Дюрандаль еще сослужит мне службу.

— Стыдно нам будет в последний день нашей жизни плохо работать мечом, — ответил Тюрпин. — Карл скоро придет и отомстит за нас.

— Горе нам! — говорили мусульмане. — Наши вожди и пэры погибли. Карл возвращается со своей армией, мы слышим звуки его труб и клики французов. Никто не в силах одолеть Роланда в поединке — отойдем и будем стрелять в него издали!

И мечут они в него пики, копья и ядовитые стрелы: они разнесли в куски щит Роланда, разорвали его доспехи, но сам он остался невредим. Вейллантиф, получив тридцать ран, пал мертвый. Неверные бежали, и Роланд остался один, пеший.

ПОСЛЕДНЕЕ БЛАГОСЛОВЕНИЕ ЕПИСКОПА

Мусульмане бегут, полны ужаса. Граф Роланд, потерявший своего коня, не стал их преследовать: идет он к епископу Тюрпину, снимает с него золотой шлем и легкую броню, осторожно перевязывает раны и тихо–тихо опускает его на траву, говоря ему нежным голосом:

— Прочитай нам отходную: наши милые товарищи умерли, но нельзя же их покинуть! Я соберу их тела и в ряд положу перед тобою, а ты благослови их в последний раз.

— Хорошо, — сказал епископ, — но возвращайся скорее. Слава Богу, поле битвы осталось за тобой и за мной!..

Роланд один, совсем один проходит поле вдоль и поперек, ищет на горах, ищет в долинах и находит тела

десяти пэров, приносит он их одно за другим к епископу, а Тюрпин поднимает руку и благословляет их.

— Да примет ваши души Всемогущий, — говорит он, — да упокоит вас в раю Господь. Моя смерть также близка, и я более не увижу великого императора!

Обыскивает Роланд долину. И вот, под сосной, у куста шиповника, находит он тело своего друга Оливье и, прижимая его к своему сердцу, едва–едва доносит до Тюрпина, укладывает на щит рядом с другими пэрами, и епископ еще раз благословляет их, разрешивши все их грехи. Заплакал Роланд над телом своего друга, которому он не находил равного, и горе Роланда так велико, что силы оставляют его, и он теряет сознание. Увидал Тюрпин, что упал граф Роланд, встал он и пошел было ему на помощь, но силы покинули епископа, он упал на землю и, исповедав перед Богом свои грехи, умер. Роланд пришел в себя, подошел к Тюрпину и, сложив его белые руки на могучей груди, по обычаю своей родины произнес над ним последнее слово:

— Храбрый и благородный воин! Передаю тебя в руки Всевышнего! Не было у Него со времен апостолов и пророков более верного слуги и работника на пользу христианства. Да упокоится дух твой в раю!

СМЕРТЬ РОЛАНДА

Роланд чувствует, что смерть его близка, берет он в одну руку свой рог, а в другую Дюрандаль, свой добрый меч, и идет на испанскую землю, где под двумя прекрасными деревьями возвышаются четыре мраморных камня, и падает тут Роланд на зеленую траву и теряет сознание, потому что смерть его близка.

Под высокими деревьями, покрывающими вершины гор, там, где возвышаются четыре блестящих мраморных камня, лежит на траве граф Роланд, и подстерегает его здесь сарацин: притворился он мертвым, окрасил кровью лицо и тело и лежит среди трупов. Видя, что Роланд теряет последние силы, подбегает он к нему, полный гордой отваги и гнева, и хватает его оружие.

— Побежден, побежден племянник Карла! — восклицает сарацин. — Вот его меч, который увезу я в Аравию!

И в радости дергает Роланда за бороду. Но Роланд приходит в себя и, чувствуя, что нет при нем его меча, открывает глаза.

— Ты, кажется, не из наших! — восклицает он и наносит врагу удар своим рогом, с которым еще не расстался, разбивает им шлем, украшенный золотом и драгоценными камнями, и разбивает в куски сталь, голову и кости нехристя. Тот падает на землю. Он мертв.

Чувствует близость смерти Роланд, с трудом поднимается с земли, берет он Дюрандаль, свой добрый меч, и с отчаянным усилием ударяет им десять раз по скале. Но сталь крепка, она скрипит, но не ломается.

— Помоги мне, Святая Дева! — говорит он. — О мой добрый меч Дюрандаль! Даже теперь, в смертный час, дорога мне твоя честь! Много битв выиграл я с тобою, много царств покорил я для императора Карла! Никому не достанешься ты, пока я жив: добрый вассал владел тобой, и Франция, свободная земля, никогда уже не увидит такого слуги!

Еще раз ударяет по камню Роланд, но сталь скрипит, но не ломается. Видит он, что не сломать ему своего меча, и скорбь охватывает его душу.

И в третий раз ударяет он им по камню, сталь скрипит опять и не ломается. Тогда в последний раз обращается Роланд к своему мечу:

— О Дюрандаль, мой светлый меч! Много святых мощей заключено в твоей золотой рукояти — не должен ты служить неверным: владеть тобой могут только христиане, и Господь не допустит, чтобы ты попал в недостойные руки!

Чувствует Роланд приближение смерти и спешит к сосне, бросает на траву свой меч и рог и ложится на них, повернув голову в сторону врагов, чтобы Карл и все французское войско знали, что он умер победителем. Лежит граф Роланд под сосной и в последние минуты своей жизни вспоминает Карла, своего повелителя, и своих преданных добрых друзей и не может удержаться от слез, а затем обращается с молитвой к Богу.

— Боже праведный, — говорит он, — воскресивший Лазаря и защитивший Даниила ото львов, спаси

и сохрани мою душу и прости мне все мои прегрешения!

С этими словами протягивает он к небу свою перчатку с правой руки, и архангел Гавриил принимает ее, а ангелы несут душу графа Роланда в рай.

ВОЗМЕЗДИЕ САРАЦИНАМ

Умер Роланд, и душа его вознеслась на небеса. Император достиг Ронсевальской долины, где вся местность была сплошь покрыта телами французов и мусульман. Зовет Карл своего племянника, зовет он епископа, графа Оливье и двенадцать пэров — но напрасно: никто не отзывается, и Карл в отчаянии рвет свою бороду и плачет, и плачут с ним все французские воины, оплакивая сыновей, братьев, племянников, друзей и сюзеренов. Герцог Нэмский первый приходит в себя и говорит императору:

— Смотри, сколько пыли поднимается там по дороге! Это неверные бегут огромной толпой — постараемся догнать их и отомстить за наши утраты.

— Господи! — вскричал Карл. — Как они уже далеко! Надо их непременно догнать и отомстить за погубленный ими цвет Франции.

Выбирает император четырех из своих баронов и велит им остаться здесь до его возвращения:

— Охраняйте поле битвы и эти долины и горы, оставив мертвых лежать, как они лежат, не допуская к ним ни диких зверей, ни чужих людей, ни конюхов, ни детей, чтобы никто до нашего возвращения не прикасался к ним.

Бароны ответили Карлу, что останутся охранять долины и горы, и мертвых, лежащих там, как он приказал, и оставили с собой тысячу всадников.

Император велел трубить в трубы и со своим войском ринулся преследовать неверных.

Видит Карл, что не догнать ему мусульман до ночи, что наступает уже вечер. Спешившись, на зеленом лугу молит он Всевышнего остановить солнце, чтобы дать французам время настичь неверных. И сошел к нему ангел с неба и велел ему продолжать путь, обещая, что

Господь продлит для него день. Бегут мусульмане, и преследуют их французы, и гонят их до Сарагосы: со всех сторон отрезают они им дорогу и принуждают переправляться вплавь через реку Эбро. Нет там ни парома, ни лодок, а воды глубоки: тяжелые всадники тонут в пучине, и лишь немногие достигают берега.

— Вы убили Роланда, — кричат им французы, — но это не принесло вам счастья!

Карл, видя, что все сарацины погибли и что французским воинам досталась богатая добыча, сошел с коня и возблагодарил Бога. В эту минуту закатилось солнце. Карл приказал раскинуть лагерь, так как возвращаться было уже поздно. Все заснули. Лег и император, положив под голову свое копье и меч: не хочет Карл разоружаться в эту ночь.

Взошла луна, осветила землю. Карл лежит и оплакивает Роланда, вспоминает с горечью гибель Оливье, смерть всех двенадцати пэров и всех погибших в Ронсевале французов — и молится Богу о спасении их душ. Но король устал, силы его ослабевают — и погружается он в глубокий сон. Все спят в армии Карла, и даже кони щиплют траву лежа. И послал тогда Господь архангела Гавриила охранять сон императора, и стал архангел у изголовья Карла, и во сне возвестил ему битву, ожидающую французов, и показал ему в небе великое знамение: гром, вихрь и огонь, низвергающиеся на его войско. И видит Карл, как загораются ясеневые копья, как пылают щиты и пики; медведи и леопарды кидаются на его воинов, змеи, драконы и чудовища, похожие на дьявола, и тридцать тысяч грифов. Зовут его на помощь французы, и стремится к ним Карл: но из леса выскакивает лев, огромный, ужасный, дикий, и кидается на него, и схватываются они в страшном поединке. Кто одолел, кто побежден — неизвестно. Карл спит, не просыпаясь.

И видит он другой сон. Снится ему, что он во Франции, в Ахене, на крыльце своего дворца, и держит он медведя на двойной цепи. Но вот со стороны Арденского леса бегут к нему тридцать других медведей, и говорят они человеческим голосом: «Отдай его нам, государь, он нашего рода, и мы должны заступиться за него». Но из дворца выбегает прекрасная борзая собака и кидается на самого большого медведя, и начинает–ся ужасная схватка. Кто победил, кто побежден — неизвестно. Карл спит, не просыпаясь, до утренней зари.

Между тем король Марсилий, потерявший правую руку и обратившийся в бегство, достиг Сарагосы, остановился под тенью масличных деревьев, слез с коня и, передав служителю свой меч, шлем и броню, с жалобным видом улегся на траве. Громко плакала и сокрушалась около него его жена Брамимонда; вместе с нею проклинала Карла и прекрасную Францию и его двадцатитысячная свита. Они повалили статую своего бога Аполлона и бросили ее в пещеру, осыпая упреками и бранью: сняв с него корону и вырвав из его рук скипетр, они привесили его за руки к столбу и били палками, пока не разбили в куски. Досталось также и их богу Тервагану, а Магомета они стащили в яму, где могли разгуливать по нему собаки и свиньи.

Несколько оправившись, Марсилий велит перенести себя в свою комнату, стены которой расписаны картинами. Туда, вся в слезах, следует за ним и королева Брамимонда; в отчаянии рвет она на себе волосы и громко причитает, жалуясь на судьбу.

* * *

Семь лет провел король Карл в Испании, захватывал замки и покорял города, и немалую заботу причинил он этим Марсилию. Семь лет тому назад послал Марсилий просить помощи у Балигана, престарелого эмира. В случае отказа Марсилий грозил покинуть своих старых богов, отказаться от идолопоклонства и, приняв христианство, заключить мир с Карлом Великим… Далеко лежат владения Балигана, и очень запоздал он с ответом. Он кликнул клич во всех своих четырех царствах, снарядил легкие суда, барки, лодки, галеры и корабли, собрал весь свой флот в своем порте Александрии и в мае, в первый летний день, вышел в море. Велико его войско, и быстро несется его легкий флот, по ночам озаряя море светом фонарей и блестящих карбункулов, прикрепленных к верхушкам мачт. Но вот флот подошел к Испании, и яркий свет залил всю испанскую землю. Ни минуты не медлит мусуль–майское войско, и флот, покинув море, подымается вверх по течению Эбро и в тот же день достигает Сарагосы.

При ярком солнечном сиянии эмир, сопровождаемый семнадцатью королями и несметною толпою графов, герцогов, высаживается на берег. Под тенью лаврового дерева расстилают на траве белый шелковый ковер, ставят кресло из слоновой кости, и садится в него Балиган, окруженный почтительно склоненной перед ним свитой.

— Король Карл слишком уж долго не дает покоя Испании, — говорит он, — теперь наступает моя очередь заставить его плясать под мою дудку. Я нападу на него в его собственной земле, Франции, и не успокоюсь, пока не увижу его побежденным или мертвым.

Эмир выбирает двух послов, Кларифана и Клариена, и посылает их в Сарагосу передать Марсилию свою правую перчатку и золотой жезл и известить его, что Балиган пришел к нему на помощь в борьбе против французов и направляется с войском во Францию.

Послы достигают Сарагосы, проходят десять ворот, четыре моста, минуют все улицы, населенные мещанами, и направляются к верхней части города, откуда, со стороны дворца, до них доносится страшный пгум. Это кричит и плачет толпа мусульман, жалуясь на своих богов Тервагана, Магомета и Аполлона.

Оставив коней в тени маслин, послы, держа друг друга за платье, пробираются в верхние покои дворца и, найдя Марсилия в комнате с низкими сводами, приветствуют его, как подобает мусульманам, передают ему перчатку и жезл и извещают о намерении Балигана встретиться с Карлом во Франции.

— Незачем ходить так далеко, — замечает королева, — вы и тут найдете достаточно французов. Уже семь лет не покидают они Испании, и их император так храбр, что скорее согласится умереть, чем бежать.

— Не обращайте на нее внимания, — прерывает ее речь Марсилий, — ведь вы ко мне посланы, правоверные. Вы застаете меня в полном отчаянии: вчера был убит мой сын, и я остался без наследника. Ваш господин имеет право на Испанию, и я охотно уступлю ему страну под условием защищать ее от французов. Я готов помогать ему советами, и, может быть, ему удастся покончить с французами в один месяц. А пока отнесите ему ключи от Сарагосы и передайте мой совет не ходить далеко! Карл стоит теперь лагерем на берегу Эбро, не более как в семи милях отсюда, и эмир найдет христиан у себя под рукой: пусть он хорошенько приготовится к битве — французы и не подумают избегать ее.

Получив ключи от Сарагосы и выслушав рассказ послов о Ронсевальской битве и о преследовании му–сульман Карлом, Балиган вскочил с кресла и поклялся немедленно отомстить за Марсилия и взамен руки, которой тот лишился, доставить ему голову самого императора.

Арабы высадились на берег, сели на своих коней и мулов и двинулись в поход. Балиган поручил командование армией своему другу Жемальфину, а сам сел на своего рыжего коня и в сопровождении четырех герцогов отправился в Сарагосу. Брамимонда встретила его во дворце с громким плачем и жалобами на Роланда, ранившего ее мужа.

Увидя Балигана, Марсилий потребовал, чтобы ему помогли встать, и уцелевшею левою рукою подал эмиру свою перчатку в знак того, что передает ему всю свою землю вместе с Сарагосой.

— Я всего лишился! — восклицал он. — Я погубил свой народ!

— Велико мое горе, — отвечал ему эмир, — но я не могу долго оставаться с тобой: я знаю, Карл не ждет, и принимаю твою перчатку.

Весь в слезах, вышел он от Марсилия и, вскочив на коня, поспешил нагнать свое войско.

* * *

Рано–рано на заре проснулся император Карл и, сняв оружие, вместе со своими воинами отправился в Ронсевальскую долину, на место битвы.

— Не торопитесь, — обратился он к своей свите, — я сам должен найти тело Роланда.

И Карл пошел вперед и поднялся на холм. Вся трава и цветы на его пути покрыты кровью французских баронов, и Карл не в силах удержаться от слез. Наконец взбирается он на вершину и останавливается под деревьями. На трех камнях узнает он удары Роланда и видит своего племянника лежащим на траве. Соскочив с коня, спешит он к тому месту, обнимает тело Роланда и от горя лишается сознания.

Придя в себя, видит Карл, что стоит у сосны, а поддерживают его герцог Нэмский и другие бароны: у ног императора лежит Роланд, и на лице Роланда — печать

смерти. И громко оплакивает его Карл, и в отчаянии рвет свои волосы, и снова теряет сознание. И плачут вместе с ним окружающие его французы.

— Велико горе Карла! — восклицает герцог Нэмский.

— Государь, — говорит ему Жоффруа Анжуйский, — не следует так предаваться горю. Лучше прикажи собрать тела наших воинов, убитых испанскими нехристями, и перенести их в усыпальницу.

— Так подай сигнал, труби в свой рог, — отвечает ему король.

Жоффруа Анжуйский затрубил в рог. Французы спешились и пошли искать тела своих друзей. В войске Карла было много епископов, аббатов и монахов, и они похоронили мертвых при дыме кадил.

Император приказал положить отдельно тела Роланда, Оливье и епископа Тюрпина. При нем их вскрыли, обернули сердца в шелковые ткани, тела их, обмывая вином и настоем индийского перца, зашили в оленьи кожи и в мраморных гробах поставили на колесницы и повезли в город Блуа. Император собирался уже покинуть поле, как вдруг заметил мусульманский авангард. Двое посланных от имени эмира возвестили Карлу битву.

— Ты не минуешь наших рук, надменный король! — сказали они. — Сам Балиган идет следом за нами и ведет из Аравии огромное войско. Сегодняшний день покажет, кто тут истинно смел и могуч.

Вспоминает Карл, что потерял он в Ронсевальской битве, и беспокойно теребит свою бороду; затем, гордо обведя взором свое войско, он восклицает громким и твердым голосом:

— На коней, французские бароны! На коней, и к оружию!

Строит Карл свое войско, разделяет его на десять колонн. Не одни французы в его войске, много там и баварцев, норманнов, бретонцев, фламандцев и фризов. Десятая колонна вся состоит из лучших французских баронов, с головы до ног одетых в броню. Император, сойдя с коня, повергается ниц на зеленой траве и молит Бога оказать ему великую милость — дать возможность отомстить за Роланда.

Окончив молитву, Карл бодро вскочил на коня, спокойным и ясным взором окинул войско и затрубил в свой рог, и при звуках труб французы, с горем поминая Роланда, пошли вперед. Величаво сидел на коне император, расправив на груди свою седую бороду. То же сделали и все французы. Это знак, по которому они узнают друг друга. Проходят они горы, неприступные скалы, глубокие долины и страшные ущелья, выходят наконец на равнину и останавливаются, поджидая мусульманское войско.

Не заставляет себя ждать и эмир: с виду он истый барон, так же как и его сын Мальприм. И просит Мальприм:

— Позволь мне, отец, первому напасть на французов!

Ни в чем не в силах отказать ему Балиган и посылает его вперед, обещая ему часть своего царства, если удастся сломить гордость Карла и заставить умолкнуть его победный рог. Арабы разделили свою армию на тридцать колонн, громко зазвучали мусульманские трубы, и войско эмира двинулось против христиан.

При ярком солнечном сиянии сошлись враждебные армии, и закипела горячая битва.

Мальприм скачет на белом коне и раздает удары направо и налево. Видит его эмир в самом пылу схватки и посылает ему на помощь своих баронов. Звенят мечи, ломаются копья, падают люди: уже вся трава пропиталась кровью, и много французов погибло от руки Мальприма. Видит это герцог Нэмский, и глаза его сверкают гневом. Мигом настигает он сына эмира, разбивает его щит, пикой пронзает его тело и мертвого бросает на землю, а вслед за ним и еще семьсот мусульман.

Но спешит на помощь Мальприму его дядя, брат эмира, и одним ударом разбивает герцогский шлем. Пошатнулся Герцог Нэмский и едва усидел в седле, ухватившись рукою за шею коня, и уже ждал второго удара. Но подоспел к нему сам император, разбил щит сарацина, прорвал его броню, пронзив копьем, мертвого сбросил на землю.

С тоской смотрит Карл на раненого герцога и дает ему добрый совет.

— Не отходи от меня больше, — предлагает он, — я буду твоим защитником.

И бьются они рядом, и бьются вместе с ними двадцать тысяч французов, и падают под их мечами про–клятые сарацины. И молит эмир о помощи против Карла своих богов — Аполлона, Тервагана и Магомета, обещая воздвигнуть им золотые статуи, как вдруг приносят ему известие о гибели его сына. И опускает эмир забрало своего шлема, склоняет на грудь голову и готов умереть от горя.

Сзывает он свои последние колонны, выстраивает турок, арабов, великанов, громко трубит он в боевую трубу и сам кидается в сечу. Французы, видимо, одолевают. Близится вечер. С громкими кликами носятся по полю битвы эмир и император. Издали по голосам узнают друт друга и встречаются в разгар общей схватки. Отчаянно бьются они, разбивают щиты, лопаются подпруги их седел, и оба падают на землю, но, вскочив на ноги, продолжают биться мечами, и ни один не хочет уступить другому.

— Ты убил моего сына, — говорит Балиган, — бесправно завладел ты моей землею — сдайся же теперь, и я дарую тебе ее лен.

Но Карл не сдается, и снова обрушивают друг на друга они удар за ударом.

— Хорошенько подумай, Карл, — опять говорит эмир, — ты убил моего сына, ты бесправно завладел моей землею, — признай же себя моим вассалом, и я отдам тебе ее всю, от Испании вплоть до моего восточного царства!

— Это было бы для меня позором! — восклицает Карл. — Не могу я ни дружить, ни мириться с нехристем. Прими нашу веру, обратись в христианство, и, поверь мне, я сейчас же прекращу битву и обещаю тебе свою дружбу!

— Нет, скорее смерть! — отвечает Балиган.

Страшно силен эмир. Ударом меча рассекает он

стальной шлем императора, рассекает кожу на его голове, но не успевает раздробить череп. Карл чуть не падает, но еще раз спускается к нему с неба архангел Гавриил. Присутствие ангела ободряет Карла и возвращает ему силы. Он разбивает блестящий шлем эмира и разрубает ему череп.

— Монжеуа! — восклицает он, давая знать о своей победе. Герцог Нэмский под уздцы подводит ему коня. Мусульмане наконец обращаются в бегство, преследуемые по пятам французами.

Солнце так и палит, густая пыль поднимается клубами, но французы преследуют мусульман до самой Сарагосы.

У окна высокой башни своего дворца стоит королева Брамимонда, окруженная языческими жрецами, знающими истинного Бога, не получившими церковного посвящения. Видит она поражение мусульман и спешит с этою вестью к Марсилию. Выслушал ее Марсилий, отвернулся к стене, закрыл лицо, заплакал — и умер от горя, и дьяволы завладели его некрещеной душой.

Перед Карлом распахнулись ворота Сарагоссы: он знает, что уже некому защищать город, и без опасения вводит в него свое войско и располагается на ночлег. Брамимонда сдает ему все городские башни — десять больших и пятьдесят малых.

Миновал день, наступила ясная лунная ночь, в небе загорелись яркие звезды. По приказанию императора французы обыскивают город, врываются в мечети и синагоги и вдребезги разбивают идолов и статуи Магомета. От чародейства и лжи не остается и следа: король верит в истинного Бога и Ему одному желает служить. Епископы благословляют воду и крестят неверных, а тех, кто отказывается исполнить волю Карла, он приказывает вешать, казнить и сжигать на костре.

С наступлением утра император занимает своим гарнизоном башни Сарагосы, оставляет в ней тысячу отважных всадников, а сам со своими людьми отправляется в обратный путь. С ним едет и пленная Брамимонда: но Карл не желает причинять ей зла и надеется кротостью обратить ее в христианство.

Быстро миновали победители Нарбонскуто землю и достигли Бордо, где Карл возложил на алтарь в храме Святого Северина свой рог, наполненный золотом: пилигримы и теперь могут его там видеть. Переправившись через Жиронду, Карл похоронил своего племянника Роланда, его друга Оливье и епископа Тюрпина.

И опять пошло войско Карла горами и долинами, пока не достигло Ахена.

Прибыв в свой высокий дворец, Карл потребовал к себе всех придворных судей, саксов, баварцев, фризов, бургундцев и аддеманов, бретонцев и норманнов, мудрейших во всей Франции, и начался суд над Ганелоном.

КАЗНЬ ГАНЕЛОНА

Вернулся Карл из Испании, прибыл он в Ахен, лучший город Франции, и вошел в залу своего дворца. Там его встретила красавица Ода.

— Где Роланд? — спросила она короля. — Роланд, обещавший перед Богом быть моим мужем?

Карл плачет от горя и жалости и теребит свою седую бороду.

— Милая сестра, — говорит он, — того, о ком ты спрашиваешь, нет уже в живых. Но я постараюсь найти для тебя другого мужа. Мой собственный сын заменит для тебя Роланда.

— Удивляет меня твоя речь, — отвечает прекрасная Ода, — ни Бог, ни Его святые ангелы не допустят, чтобы я осталась жить, когда Роланд умер!

Побледнела она и замертво рухнула к ногам Карла. Упокой, Господи, ее душу! Горько оплакивают Оду и сожалеют о ней французские бароны.

Умерла прекрасная Ода. Но король думает, что ей только дурно: он плачет от жалости, берет ее за руки и старается приподнять, — но голова ее откидывается назад, и видит Карл, что Ода мертва.

Тогда призывает он четырех графинь: они переносят ее в женский монастырь и до утра остаются там с покойницей. На другой день с великою честью хоронят ее вблизи алтаря. Вернулся император в свой Ахен. На площадь перед дворцом привели закованного Ганелона. Стража привязывает его к столбу, ему связывают руки ремнями и бьют его палками и бичами. Так ожидает он себе суда и, конечно, не достоин лучшей участи.

Суд собрался в день праздника святого Сильвестра, и император приказал привести Ганелона.

— Господа бароны! — сказал император. — Судите Ганелона по всей правде. С моим войском пришел он в Испанию и погубил двадцать тысяч моих воинов, моего племянника, которого вам не суждено уже видеть, и благородного Оливье. За золото и серебро продал он двенадцать пэров.

— Я признаюсь в этом! — воскликнул Ганелон. — Однако много зла сделал мне Роланд. Именно за это я и приготовил ему гибель. Свершенное мною я не согласен называть предательством.

— Погоди. Мы выясним это дело, — отвечали французы.

Ганелон с молодцеватым видом стоит перед королем, с лицом свежим и румяным. Он окидывает взором присутствующих, видит тридцать своих родичей и начинает говорить громким голосом:

— Ради Бога, выслушайте меня, бароны! Когда я был в войске императора, я служил ему верой и прав–дой. Но возненавидел меня его племянник Роланд и послал меня на мученическую смерть. Да, я был отправлен послом к королю Марсилию и спасся лишь благодаря моей хитрости. И тогда обратился я с открытою угрозой к Роланду, Оливье и их товарищам. Сам Карл и его благородные бароны тому свидетели. Это месть, а не предательство.

— Мы обсудим это дело, — отвечают французы.

Ганелон, видя, что начинается суд, собрал тридцать

своих родичей и обратился к самому могущественному из них — Пинабелю, мастеру говорить и отличному солдату. И сказал Ганелон Пинабелю:

— Тебе доверяюсь я: ты спасешь меня от бесчестья и смерти.

Отвечал ему Пинабель:

— Я буду твоим защитником. Стальным мечом отвечу я первому же соотечественнику, который вздумает осудить тебя на смерть или с которым заставит меня биться император.

И Ганелон поклонился ему до земли.

Собрались бароны на совет.

— Не прекратить ли нам это разбирательство? — говорят они друг другу. — Отменим суд и попросим на этот раз простить Ганелона: ведь он будет вперед служить ему верой и правдой. Никакое золото на свете не вернет уже Роланда к жизни. Затевать же поединок было бы глупо.

Согласны на это все бароны, кроме одного Тьерри, брата герцога Жоффруа Анжуйского.

Вернулись бароны к Карлу и известили его о своем решении.

— Так, значит, вы такие же изменники! — закричал на них король.

Видя, что все отступились от него, Карл со вздохом опустил голову. И вот явился перед ним Тьерри, худой, высокий, но слабый, с черными волосами и карими глазами.

— Не огорчайся, государь! — сказал он королю. — Я по рождению своему имею право участвовать в суде и думаю, что, какова бы ни была вина Роланда перед Ганелоном, племянник твой верно служил твоей короне. Ганелон предатель и клятвопреступник — и за это я осуждаю его на смерть. Пусть его повесят и бросят его тело собакам. Слова свои я готов защищать мечом.

Тогда выступил вперед Пинабель, высокий, сильный, проворный и отважный.

— Государь, — сказал он, — мы здесь на суде. Не позволяй же так шуметь! Тьерри произнес свой приговор, и я готов биться с ним, чтобы опровергнуть его.

И он подал императору свою кожаную перчатку с правой руки.

— Хорошо, — отвечал император, — приведите ко мне солидных заложников.

Тридцать родственников Пинабеля послужили заложниками, и император приставил к ним стражу до окончания суда.

И Тьерри передал Карлу свою правую перчатку, и сам император дал за него заложников; затем приказал он поставить на площади четыре скамейки и посадить на них бойцов, чтобы все могли их видеть. Пинабель и Тьерри перед боем исповедались, получили отпущение грехов, причастились и пожертвовали щедрую лепту на церковь. Потом они вооружились, сели на коней и появились перед Карлом.

За Ахеном простирается обширная долина, послужившая местом поединка. На всем скаку налетели они друг на друга и начали биться, и наконец сбросили друг друга на землю. Но, быстро вскочив на ноги, продолжали битву пешие.

— Сдавайся, Тьерри, — говорит Пинабель, — я буду твоим вассалом, стану служить тебе верой и правдой и дам тебе столько сокровищ, сколько пожелаешь. Помири только короля с Ганелоном!

— Об этом нечего и думать, — отвечает Тьерри, — пусть судит нас Сам Господь.

И они продолжают битву.

— Пинабель, — говорит Тьерри, — ты настоящий барон, высокий, сильный, ловкий; твои пэры знают твою храбрость. Прекрати же бой! Я помирю тебя с Карлом, а с Ганелоном расправятся так, что не будет о нем и слуху.

— Избави Бог, — отвечает Пинабель, — я должен защищать своих родичей и не отступлю ни перед кем из смертных!

И снова раздались удары мечей о золотые шлемы, так что искры полетели к небу. Тьерри уже ранен в лицо, но он все же поднимает свой меч, рассекает шлем и череп Пинабеля и мертвым швыряет его наземь.

— Господь совершил чудо! — восклицают французы. — И Ганелон должен быть повешен вместе с родными!

Карл спешит на место поединка, обнимает Тьерри и вытирает на лице его кровь своим куньим мехом, который тут же сбрасывает с плеч. Осторожно сажают Тьерри на арабского мула и везут в Ахен, где на площади казнят тридцать родичей Ганелона. Самого же Ганелона привязывают за руки и за ноги к четырем диким коням, и тело его разрывается на части.

Покончив с мусульманами и Ганелоном, Карл призвал к себе епископов.

— В моем доме, — сказал он им, — живет благородная пленница. Она так много слышала об истинной вере, что сама хочет принять христианство. Прошу вас окрестить ее.

— Охотно, — отвечали епископы.

Так крестилась в Ахене по собственному своему желанию королева Испании.

После суда над Ганелоном и крещения Брамимонды императору во сне явился архангел Гавриил и от имени Господа приказал собирать свое войско и идти на помощь королю Вивиену, осажденному неверными в своей столице.

Неохота идти императору; он плачет и рвет свою бороду.

— Боже мой! — восклицает он. — Как тяжела моя жизнь!

Тут кончается песнь о Роланде.

Тристан и Изольда

Пересказ Т. Чесноковой

Глава I

ДЕТСКИЕ ГОДЫ ТРИСТАНА

Не желаете ли, добрые люди, послушать прекрасную повесть о любви и смерти? Это повесть о Тристане и королеве Изольде. Послушайте, как любили они друг друга к великой радости и к великой печали, как скончались в один и тот же день — он из–за нее, она из–за него. Такова была сила их любви. В былые времена царствовал в Корнуэльсе король Марк. Но ополчились на него враги. Ривален, король Лоонуа и друг Марка, проведал об этом и переправился через море ему на помощь. Он служил ему верно и мечом, и советом, и Марк наградил его рукою своей сестры, красавицы Бланшефлёр, которую Ривален полюбил несказанной любовью.

Но вскоре отправился он на войну, а королеву оставил на попечение маршалу своему Роальду, которому за его верность дали славное прозвище: Роальд Твердое Слово.

Долго ждала Бланшефлёр Ривалена. Но не суждено ему было вернуться. Однажды она узнала, что пал король в сражении. И стала Бланшефлёр таять на глазах. Вскоре родила она сына и, взяв его на руки, сказала:

— Сын мой, в печали родила я тебя, и грустно мне теперь умирать, не дождавшись дорогого Ривале–на. И так как ты явился на свет от печали, Тристан будет тебе имя, что значит — печальный.

Так сказав, поцеловала она ребенка и скончалась. А Роальд Твердое Слово взял на воспитание сироту. Когда мальчику исполнилось семь лет, он вверил его мудрому наставнику, славному конюшему Горвеналу. И тот обучил Тристана всем искусствам, какие приличествовали баронам: как владеть копьем и мечом, щитом и луком, научил его ненавидеть всякую ложь и вероломство, помогать слабым, держать данное слово, обучил его пению, игре на арфе и охотничьему делу. Когда мальчик ехал верхом, то казалось, что его конь, оружие и он сам составляли одно целое и нельзя было их разделить. Все восхваляли этого прекрасного, храброго, мужественного, сильного и верного юношу, а Роальд любил Тристана, как сына.

Случилось так, что радость его омрачилась в тот день, когда норвежские купцы, заманив Тристана на свой корабль, увезли его, как славную добычу. Но море не любит корабли вероломных и не помогает похищениям и предательствам. И поняли моряки, что разгневалось море и разбушевалось из–за похищенного ими Тристана. Тогда они дали обет отпустить его на волю и оснастили лодку, чтобы высадить его на берег. Тотчас же стихли ветры и волны, просияло небо. И воды отнесли лодку Тристана к песчаному берегу.

С большим трудом взобрался юноша на утес и увидел, что за пустынными холмами простирается бесконечный лес. Он сокрушался, сожалея о Горвенале, Роальде и о земле Лоонуа, как вдруг услышал далекий звук охотничьего рога. На опушке показался прекрасный олень, а за ним по следам неслись охотники и свора собак. Один из охотников ударил оленя копьем, а потом достал нож и собрался отсечь ему голову.

Тристан остановил его. Разве так подобает разнимать это благородное животное, как свежуют заколотую свинью? Удивились охотники словам юноши и дали ему нож, чтобы он научил их охотничьему обычаю. Любовались они на то, как Тристан снял с оленя драгоценную шкуру.

— Если вы примете меня в число своих охотников, я с удовольствием пойду с вами и обучу вас и другим утехам охоты, — сказал Тристан незнакомцам. А они отвечали:

— Добро пожаловать, мы отведем тебя к королю Марку, нашему повелителю.

И вот отправились они в путь и ехали, беседуя, пока не очутились перед прекрасным замком. Его окружали луга, плодовые сады, пахотные поля и пруды. Множество кораблей заходило в гавань. Замок возвышался над морем, а главная его башня была построена из каменных глыб, хорошо обтесанных и расположенных, как зеленые и голубые клетки на шахматной доске.

Тристан спросил, как зовется замок.

— Зовут его Тинтагель.

Здесь, добрые люди, некогда в великом веселии отец его Ривален сочетался браком с Бланшефлёр. Но, увы, Тристан не знал об этом!

Понравился благородный юноша королю Марку и остался служить у него как охотник, певец и ленник. Днем Тристан сопровождал Марка в залу суда или на охоту, а ночью в королевском покое, где он спал вместе с другими ближними и верными людьми, играл на арфе, чтобы утолить горе короля, когда тот бывал печален.

А Роальд Твердое Слово, долго проблуждав по морям и странам, пристал наконец к Корнуэльсу, нашел Тристана и поведал Марку:

— Король Марк, этот юноша —Тристан из Лоонуа, — ваш племянник, сын вашей сестры Бланшефлёр и короля Ривалена! Герцог Морган несправедливо владеет его землей, пора вернуться ей к законному наследнику.

Приняв от своего дяди посвящение в рыцари, Тристан поехал за море на корнуэльских кораблях, вызвал на бой убийцу Ривалена, герцога Моргана, убил его и вступил во владение своей землей. А потом сказал Роальду:

— Отец мой, вы будете владеть моей землею, а я покину эту страну, хотя она и дорога мне, и пойду в Корнуэльс служить королю Марку.

Взял Тристан с собой одного Горвенала и направился к своему господину Марку.

Глава II

МОРОЛЬД ИРЛАНДСКИЙ

Когда Тристан вернулся, Марк и все его бароны были в глубокой печали, ибо король Ирландии снарядил флот, чтобы опустошать Корнуэльс, если Марк откажется платить дань, которую некогда платили его предки. Король Ирландский послал в Тинтагель со своим требованием исполинского рыцаря Морольда, которого никто никогда не мог победить в бою.

Король Марк собрал ко двору всех баронов своей земли, чтобы держать с ними совет. А рыцарь Морольд сказал им так:

— Если кто–то из твоих баронов, король Марк, захочет доказать единоборством, что король Ирландии взимает эту дань беззаконно, я приму его вызов. Кто из вас, сеньоры Корнуэльса, желает вступить в бой за свободу своей страны?

Переглядываются бароны друг с другом, не зная, что сказать. Ведь Морольд Ирландский будет сильнее четырех здоровенных бойцов. И все знают, что меч его заколдован, что он сносил головы смелым рыцарям с тех самых пор, как король Ирландии посылает этого великана с вызовом в подвластные ему земли. Сразиться с Морольдом — все равно что пойти на верную смерть. И все молчали.

Тогда Тристан преклонил колена перед королем Марком и сказал:

— Властитель и государь, если будет на то ваша милость, я выйду на бой.

Тщетно пытался отговорить его король Марк. Рыцарь он молодой, к чему послужит его отвага? Но Тристан бросил Морольду перчатку, и тот ее поднял. Будут биться они на острове Святого Самсона.

В назначенный день Тристан велел вооружить себя для великого подвига. Надел он панцирь и шлем из вороненой стали. Бароны плакали от жалости к храбрецу и от стыда за себя.

Зазвонили в колокола. Тристан сел в лодку один и направился к острову Святого Самсона. Морольд натянул на мачту своей ладьи роскошный пурпурный парус и первым прибыл на остров. Он привязал свое судно у берега, а Тристан, причалив, ногой оттолкнул свою лодку в море.

— Что ты делаешь? — спросил его Морольд. — Почему ты не привязал лодку канатом ?

— К чему это? — ответил ему Тристан. — Лишь один из нас возвратится отсюда живым. Или мало ему будет одной ладьи?

И оба они направились в глубь острова.

Никто не видел жестокой битвы. Но трижды всем почудилось, будто морской ветер донес до берега яростный крик. Наконец, около полудня увидели вдали пурпурный парус: ладья ирландца отчалила от острова. И раздался крик ужаса: «Морольд! Морольд!» Ладья все приближалась, и вот на носу ее увидели рыцаря, в руках которого было два поднятых меча. Это был Тристан.

— Сеньоры ирландцы! Славно сражался Морольд! Смотрите, меч мой зазубрен. Кусок лезвия засел глубоко в его черепе. Возьмите же этот кусок стали: то дань Корнуэльса.

Так сказал Тристан, упал на руки к королю Марку, и кровь потекла из его ран.

В великом унынии вернулись в Ирландию спутники Морольда. Бывало, возвращаясь в родную гавань, Морольд радовался, что снова увидит своих людей, которые толпой будут приветствовать его, увидит королеву, сестру свою, и племянницу, белокурую Изольду, с волосами цвета золота, чья краса уже сияла, как занимающаяся заря.

Но теперь он лежал бездыханный, и белокурая Изольда извлекла из его головы обломок вражеского меча и спрятала в ларец из слоновой кости. Склонившись, без конца повторяя хвалы умершему и беспрестанно посылая проклятия его убийце, мать и дочь поочередно руководили погребальным причитанием женщин над телом Морольда. С этого дня белокурая Изольда научилась ненавидеть имя Тристана из Лоонуа.

Между тем в Тинтагеле Тристан хирел: зараженная кровь сочилась из его ран. Лекари поняли, что Морольд вонзил в его тело отравленное копье, и так как их снадобья и противоядия не могли его спасти, они предоставили его Божьему милосердию.

По желанию Тристана король Марк отнес его в лодку без весел и паруса. Рядом же с раненым положили одну только арфу. Так захотел Тристан. К чему паруса, когда его руки не могли их распустить? К чему весла, к чему меч? И море унесло лодку.

Семь дней и семь ночей оно тихо несло Тристана. Порой он играл на арфе, чтобы утолить свою муку. Наконец море незаметно пригнало его к берегу. Как раз в эту ночь рыбаки вышли из гавани, чтобы закинуть в море сети, и плыли на веслах. Вдруг они услышали нежную мелодию, скользившую по поверхности

вод. Они принялись грести, чтобы догнать ладью. Так подобрали рыбаки Тристана и вернулись в гавань, чтобы поручить раненого своей милосердной госпоже в надежде, что она, может быть, сумеет его излечить.

Увы, в гавани той покоился прах Морольда, а госпожа их была белокурая Изольда! Она одна, сведущая в целебных зельях, могла спасти Тристана, но из всех женщин она одна желала его смерти.

Когда, оживленный ее снадобьями, Тристан пришел в себя, он понял, что волны выбросили его на землю, исполненную для него опасностей. И тогда он пошел на хитрость и рассказал, будто морские разбойники напали на его корабль. Но когда спустя сорок дней златовласая Изольда его почти уже излечила, когда в его теле, снова ставшем гибким, начала возрождаться прелесть юности, он понял, что ему надо удалиться. Он бежал и после многих опасностей однажды снова предстал перед королем Марком.

Глава III

ПОИСКИ ЗЛАТОВЛАСОЙ КРАСАВИЦЫ

При дворе короля Марка были четыре барона, вероломнейшие из всех людей. Они ненавидели Тристана жестокой ненавистью за его доблесть и за нежную любовь, которую питал к нему король. Их можно назвать по именам: Андрет, Генелон, Гондоин и Деноален. Из них герцог Андрет приходился королю Марку племянником, как и Тристан. Зная, что король намеревался умереть бездетным, чтобы завещать свою землю Тристану, эти бароны распалились завистью и стали наветами и клеветой подстрекать против Тристана других баронов Корнуэльса.

Тогда заволновались бароны и стали требовать от короля Марка, чтобы он взял себе в жены какую–нибудь принцессу, которая дала бы ему наследников. Они грозили, что, если он будет отказываться, они удалятся в свои крепкие замки, чтобы вести с ним войну. Долго противился король и наконец назначил баронам срок: через сорок дней он объявит им свое решение.

В назначенный день, один в своем покое, он ожидал их прихода и думал с грустью: «Где бы мне найти королевскую дочь, столь далекую и недоступную, чтобы я мог притвориться, будто желаю ее себе в жены?»

В этот миг в открытое на море окно влетели две ласточки, строившие себе гнездо, и стали биться друг с другом. Потом они улетели, но одна из своего клюва выронила длинный женский волос, тоньше шелка, сиявший, как солнечный луч. Подняв его, Марк позвал баронов и Тристана и сказал им, что возьмет себе в жены ту, которой принадлежит этот золотой волос. Тристан же, разглядев волос, вспомнил о белокурой Изольде и сказал:

— Я отправляюсь на поиски златовласой красавицы. Поиски эти опасны, и мне труднее будет возвратиться из ее страны, чем с острова, на котором я убил Морольда. Но либо я умру ради короля, либо привезу в замок Тинтагель златовласую королеву.

Тристан оснастил доброе судно, нагрузил его пшеницей, вином, медом и другими припасами и посадил на него, кроме Горвенала, сто юных рыцарей знатного рода, выбранных из самых храбрых. Судно держало путь в Ирландию. И Тристан уверил жителей Ирландии, что его спутники — купцы из Англии, приехавшие сюда для мирной торговли.

В то время гнусное чудовище нападало на ирландцев. Король пообещал, что выдаст дочь свою, белокурую Изольду, за того, кто убьет это чудовище. И решил Тристан сразиться с драконом.

Он вооружился и выехал прямо ему навстречу. Голова у чудовища была медвежья, глаза красные, как пылающие уголья, на лбу два рога, уши длинные и мохнатые, когти как у льва, хвост змеиный, тело чешуйчатого грифа.

Страшным было это сражение. Сломалось копье Тристана, панцирь почернел, как потухший уголь, конь его пал… Но наконец удалось Тристану вонзить свой добрый меч в пасть чудовища. Он проник в него весь и рассек пополам сердце. В последний раз испустил дракон свой ужасный крик — и издох.

Тристан отрезал у него язык и спрятал в карман. Но яд, сочившийся из языка дракона, нагрелся от его тела и отравил его. И упал храбрец в высокую траву.

Тем временем трусливый рыцарь Агингерран Рыжий, который домогался руки белокурой Изольды, увидел, что дракон мертв. Тогда он отсек голову чудовища, отнес ее королю и потребовал обещанную прекрасную награду. Король не поверил его храбрости.

Не поверила и белокурая Изольда. Взяв свою служанку Бранжьену, она тайком направилась к логову чудовища. И в высокой траве нашли они незнакомого рыцаря. Он еще дышал. Перевезли его в женские покои дворца и увидели, что в кармане — отрезанный язык. Так поняла Изольда, кто победил дракона. И стала она с матерью выхаживать Тристана.

Решила Изольда вычистить доспехи рыцаря, потускневшие от яда. Взглянула она на шлем из доброй стали, на крепкий панцирь, а потом взяла в руки меч. Она вынула из драгоценных ножен окровавленный клинок, чтобы обтереть его. Видит, он сильно зазубрен… Смотрит на форму зазубрин. Уж не этот ли клинок поломался о череп Морольда? Бежит Изольда к ларцу, где хранила осколок стали, и прикладывает этот осколок к зазубрине. Нет больше сомнений!

Тогда она бросилась к Тристану и, занеся над его головой огромный меч, вскричала:

— Ты — Тристан из Лоонуа, убийца Морольда, милого моего дяди! Умри же!

Тристан сделал усилие, чтобы удержать ее руку, но тщетно: тело его было разбито. Однако ум сохранил свою живость, и он сказал находчиво:

— Да, ты имеешь право на мою жизнь, так как ты мне дважды ее сохранила и возвратила. Но не красней, девушка, что ты излечила эти раны: разве не получил я их в честном бою? Разве я вероломно убил Морольда? Разве не он меня вызвал и я не должен был защищать себя?

Изольда отбросила меч и долго молчала. Потом поцеловала в уста своего гостя в знак мира и одела его в богатые одежды.

Предстал Тристан перед королем Ирландии и сказал так:

— Сеньоры, я убил Морольда, но я подверг себя и смертельной опасности, освободив вас от чудовища, и таким образом добыл себе белокурую Изольду. Получив ее, я увезу ее на своем корабле. Но чтобы в землях Ирландии и Корнуэльса не пылала больше взаимная ненависть, а только любовь, да будет вам ведомо, что король Марк, мой повелитель, возьмет ее себе в супруги. Вот сто знатных рыцарей, готовых поклясться в этом.

Так из любви к королю Марку хитростью и силой Тристан выполнил наказ: достал златовласую королеву.

Глава IV

ЛЮБОВНОЕ ЗЕЛЬЕ

Когда наступило время поручить Изольду корнуэльским рыцарям, мать ее набрала трав, цветов и корней, положила их в вино и сварила волшебный напиток. Она вылила его в кувшин и тайно сказала Бранжьене:

— Девушка, ты последуешь за Изольдой в страну короля Марка. Ты ее любишь верной любовью. Когда наступит брачная ночь, налей в кубок этого вина и поднеси королю Марку и королеве Изольде, чтобы они выпили вместе. Да смотри, дитя мое, чтобы никто больше не отведал этого напитка, ибо такова его сила, что те, которые выпьют его вместе, будут любить друг друга всеми своими чувствами и всеми помыслами навеки: и в жизни, и в смерти.

Рассекая глубокие волны, судно уносило Изольду от родных берегов. Однажды ветры стихли, паруса повисли вдоль мачт. Пекло солнце, Тристана и Изольду мучила жажда. Они попросили напиться, девочка–служанка стала искать какой–нибудь напиток и нашла кувшин, доверенный Бранжьене матерью Изольды.

— Я нашла вино! — крикнула она им.

Нет, то было не вино — то была страсть, жгучая радость, бесконечная тоска и смерть.

Девочка наполнила кубок и поднесла Изольде. Та сделала несколько больших глотков, потом отдала кубок Тристану, который осушил его до дна.

В это время пришла Бранжьена и увидела, что они переглядываются молча, как бы растерянные, очарованные. Она увидела перед ними почти опорожненный кувшин. Схватив сосуд и подбежав к корме, она бросила его в волны и жалобно воскликнула:

— Несчастная я! Да будет проклят тот день, когда я взошла на это судно! Изольда, дорогая моя, и ты, Тристан, вы испили вашу смерть!

Так полюбили друг друга Тристан и Изольда. Она хотела ненавидеть его, но не могла, ибо сердце ее было

охвачено тем нежным чувством, которое острее ненависти.

А корабль снова понесся к Тинтагелю.

Глава V

БРАНЖЬЕ НА ОТДАНА РАБАМ

Король Марк встретил белокурую Изольду на берегу. Тристан взял ее за руку и подвел к нему, и король принял ее, взяв тоже за руку. С большими почестями повел он ее в замок Тинтагель, и, когда они появились в зале среди вассалов, красота ее так все осветила, что стены засияли, словно озаренные восходящим солнцем. Похвалил тогда король Марк милую услугу ласточек, которые принесли ему золотой волос, похвалил и Тристана, и сто рыцарей, которые отправились на корабле добывать ему радость его очей и сердца. Увы, славный король, корабль принес тебе великое горе и жестокие терзания!

Изольда стала королевой и живет как будто бы в радости. Изольда стала королевой и живет в горе. Изольду нежно любит король Марк, бароны ее почитают, а народ обожает. Она проводит дни в своих покоях, пышно расписанных и устланных цветами. У нее драгоценные уборы, пурпурные ткани и ковры. А между тем Изольда трепещет. К чему трепетать? Разве не хранят они с Тристаном свою любовь втайне? Кто заподозрит Тристана? Кто ее видит, кто за ней следит? Кто свидетель?

Да, свидетель следит за ней: Бранжьена, одна Бранжьена подсматривает за ней, Бранжьена знает ее жизнь, Бранжьена держит ее в своих руках. Боже, что, если она выдаст их королю? И Тристан умрет от ее вероломства? Так от страха сходила с ума королева.

И вот однажды, когда Тристан и король охотились где–то далеко, Изольда позвала к себе двух рабов и посулила им волю и шестьдесят золотых, если они поклянутся, что исполнят ее желание. Они поклялись.

— Я поручу вам девушку, — сказала она. — Вы отведете ее в лес, близко или далеко, но в такое место, чтобы никто никогда не узнал о случившемся. Там вы ее убьете и принесете мне ее язык. Запомните, чтобы повторить мне, слова, которые она вам скажет. Ступайте, и по возвращении вы будете свободны и богаты.

Рабы увели Бранжьену. Они завели ее в лес и обнажили свои мечи.

— Девушка, нам придется убить тебя. Если королева Изольда хочет твоей смерти, то, без сомнения, ты сильно перед ней провинилась.

Бранжьена упала на траву, пытаясь руками отклонить острия мечей, и жалобно сказала:

— Если уж она хочет моей смерти, то скажите, что я посылаю ей привет и любовь и что благодарю ее за честь и добро, которое она оказывала мне с самого детства.

Рабы сжалились и, посоветовавшись между собой, решили, что девушка не заслуживает смерти. Они привязали ее к дереву, а вместо нее убили щенка и отрезали ему язык. Затем оба явились к Изольде.

— Говорила ли она что–нибудь? — тревожно спросила Изольда.

— Да, государыня, говорила. Она благодарила вас за все благодеяния, оказанные ей с детства, молила Бога сохранить вашу честь и жизнь. Она шлет вам привет и любовь. Вот, государыня, ее язык: мы принесли его вам.

— Убийцы! — вскричала Изольда. — Отдайте мне Бранжьену, мою дорогую служанку! Она была моим единственным другом!

— Знайте же, королева, что она жива, — сказал один из рабов. — Мы приведем ее к вам здоровой и невредимой.

Явившись к Изольде, Бранжьена встала на колени, умоляя простить ее, но и королева пала на колени перед ней. И обе, обнявшись, надолго лишились чувств.

Глава VI

БОЛЬШАЯ СОСНА

Не верной Бранжьены, а самих себя должны остерегаться любящие. Но как могли быть бдительными их нежные сердца? Любовь гонит их, как жажда гонит раненого оленя к реке. Увы, любовь нельзя укрыть!

Уже при дворе четыре барона–предателя, ненавидящие Тристана за его доблесть, бродят вокруг королевы. Они уже знают правду о ее прекрасной любви. Снедаемые алчностью, ненавистью и злорадством, они понесут эту весть к королю и увидят, как нежность его сменится яростью и как Тристан будет изгнан или предан смерти, а королева будет терзаться.

И вот Андрет сказал королю Марку:

— Великий государь! Сердце твое, несомненно, будет страдать, и нам четверым это очень прискорбно, но мы обязаны объявить тебе то, что нечаянно открыли. Ты отдал свое сердце Тристану, а он хочет тебя опозорить. Тщетно мы тебя предупреждали: из любви к одному племяннику ты пренебрег своей родней и всеми своими баронами. Знай же: Тристан любит королеву. Это верно, и об этом уже много говорят.

Возмутился благородный король и призвал Тристана:

— Тристан, покинь этот замок и, покинув его, не отваживайся более перебираться через его рвы и ограду. Низкие люди обвиняют тебя в большом предательстве. Не спрашивай меня: я не сумею передать тебе их обвинений, не пороча нас обоих. Но все же не верю я предателям. Если бы я им верил, разве я не предал бы тебя позорной смерти? Однако их злокозненные речи смутили мое сердце, и только твой отъезд меня успокоит. Уезжай! Нет сомнения, я вскоре тебя призову. Уезжай же, сын мой, всегда мне дорогой!

Нет, Тристан не в силах уехать. Когда он переступил ограду и рвы замка, он почувствовал, что далее уйти не в состоянии. Он поселился вместе с Горвеналом у одного горожанина. За плотно запертыми башнями изнемогала и белокурая Изольда, еще более несчастная, чем прежде, одна среди чужих людей.

Скоро любящие умрут, если никто не придет к ним на помощь. А кто же может спасти их, если не верная Бранжьена? С опасностью для жизни она прокралась к дому, где остановился Тристан. Радостно открыл ей двери Горвенал. И ради спасения любящих она обучает Тристана уловке.

За замком Тинтагель простирался огромный плодовый сад, окруженный крепким частоколом. Без числа росли в нем прекрасные деревья, отягощенные плодами и благоуханными гроздьями. В самом отдаленном от замка месте, рядом с изгородью, возвышалась высокая и прямая сосна, могучий ствол которой поддерживал широко раскинувшуюся вершину. У ее подножья протекал ручей. Вода вначале разливалась широкой полосой, светлая и спокойная, в мраморном водоеме, а потом, заключенная в тесные берега, неслась по саду, проникая даже внутрь замка и протекая по женским покоям.

И вот, по совету Бранжьены, Тристан каждый вечер искусно строгал кусочки коры и мелкие сучья.

Подойдя к сосне, он бросал их в источник. Легкие, как пена, они плыли по поверхности, а в женских покоях Изольда следила, когда они появятся. После этого вечером, если Бранжьене удавалось удалить короля Марка и предателей, Изольда направлялась к своему любимому. Увидев ее, Тристан бросался к ней, простирая объятия. Для них это был чудесный сад, о котором под звуки арфы говорят песни. Здесь деревья всегда в цвету, и почва напоена благоуханием.

Изольда обрела свою радость. И предатели догадались, что королева видится с Тристаном. Но Бранжьена сторожила так хорошо, что все их старания выследить любящих были тщетны. Тогда герцог Андрет сказал другим баронам:

— Сеньоры, посоветуемся с Фросином, горбатым карликом. Он сведущ во многих искусствах, в магии и во всякого рода волшебстве. И он откроет нам хитрости белокурой Изольды.

Из ненависти к красоте и доблести маленький злой человечек начертил волшебные знаки, а потом пошел к королю. Неохотно последовал король за карликом Фросином. Потайным ходом они проникли в сад, и карлик привел его к большой сосне.

— Государь, вам надо взобраться на ветви этого дерева. Возьмите туда с собой ваш лук и стрелы. Они вам, может быть, пригодятся. Да держитесь потише; долго ждать вам не придется.

И карлик ушел. Он сказал правду. Король ждал недолго. К сосне подошел Тристан и стал бросать в воду стружки и сучья. Но так как, бросая, он наклонился над ключом, то увидел образ короля, отраженный в воде. Ах, если бы мог он остановить мчавшиеся стружки! Но увы, вода быстро уносит их по саду. Там, в женских покоях, Изольда следит за их появлением. Она, несомненно, уже увидела их и спешит сюда. Да защитит Господь любящих!

Она явилась. Тристан стоит неподвижно и глядит на нее. Он слышит на дереве скрип стрелы, вправляемой в тетиву.

Удивлена Изольда неподвижностью своего возлюбленного. Она останавливается, хочет проникнуть взглядом в темную чащу. Внезапно при свете луны она тоже замечает тень короля, отраженную в ручье. Она проявила свою женскую сообразительность тем, что не подняла глаза на ветви дерева. И тогда она придумала уловку и опередила Тристана:

— На что ты отважился? Звать меня в такое место и в такой час! В чем твоя просьба? Чего ты от меня ждешь?

И Тристан отвечал ей так:

— Просить милости, королева, чтобы ты успокоила короля. С тех пор как король прогнал меня, я чувствую себя несчастным. Ты, может быть, знаешь, за что он возненавидел меня.

— Нет, Тристан, тебе не следует обращаться ко мне с такой просьбой. Я одна в этой стране, одна в этом дворце, где меня никто не любит. Если я замолвлю за тебя хоть одно слово, разве ты не понимаешь, что я могу навлечь на себя позорную смерть? Бог да сохранит тебя, друг! Неправедно ненавидит тебя король, но во всякой земле, куда бы ты ни пришел, Господь Бог будет тебе верным другом.

Сказав это, Изольда убежала, трепеща, вся в слезах. Она рассказала Бранжьене, что случилось под сосной.

— Изольда, госпожа моя! — воскликнула Бранжьена. — Бог явил тебе великое чудо. Он не хочет, чтобы пострадали невинные.

А король, сидя на сосне, слышал все и разгневался на карлика. Фросин почернел от страха и стыда, надулся от злости и быстро пустился бежать по направлению к уэльской земле.

Глава VII

КАРЛИК ФРОСИН

Король Марк примирился с Тристаном. Он дозволил ему возвратиться в замок, и Тристан по–прежнему ночует в королевском покое, среди приближенных и доверенных людей. Когда ему хочется, он может входить и выходить. Короля это более не заботит. Но кто же может долго скрывать свою любовь?

Марк простил и своим предателям. А когда бароны нашли однажды в дальнем лесу горбатого карлика, блуждающего и жалкого, они привели его к королю, который сжалился над ним и простил ему его проступок.

Но его доброта только усилила ненависть баронов. Снова застав Тристана с королевой, они поклялись, что, если король не выгонит своего племянника из страны, они удалятся в свои крепкие замки и будут с ним воевать.

— Вели, государь, позвать сюда карлика Фросина, — сказали они. — Ты ему не доверяешь из–за того, что случилось в саду. Однако разве не угадал он, что королева придет в тот вечер под сосну? Он сведущ во многом; посоветуйся с ним.

Проклятый горбун поспешил явиться на зов короля и научил Марка такому предательству:

— Прикажи, государь, своему племяннику, чтобы завтра на заре он поскакал в Кардуэл к королю Артуру с грамотой на пергаменте, хорошо запечатанной воском. Государь, Тристан спит возле твоего ложа. Когда все уснут, выйди из своего покоя. И если Тристан любит Изольду, он захочет прийти поговорить с ней перед отъездом.

Согласился король Марк на эту хитрость.

И вот Тристан в большом волнении. Им овладело страстное желание поговорить с королевой, и он замыслил в сердце, что на заре, если Марк будет спать, он приблизится к Изольде. Боже, что за безумная мысль!

Увы, накануне в лесу клык огромного кабана ранил Тристана в ногу, и, по несчастью, рана не была перевязана и раскрылась. Тристан не видел, что кровь льется из раны, обагряя простыни, когда он пробрался тайком к Изольде. И тут услышали они, что входят король, четыре барона и карлик со светильником. Тристан прыгнул на свое ложе и притворился спящим. Но король уже увидел, что на постели Изольды — кровь из раны Тристана.

— Тристан, — сказал король, — всякие оправдания бесполезны. Завтра ты умрешь!

И четыре барона связали веревками его и королеву.

Глава VIII

ПРЫЖОК ИЗ ЧАСОВНИ

По городу темной ночью бежит молва: Тристан и королева схвачены, король хочет их казнить. Богатые горожане и мелкий люд — все плачут.

— Увы, как нам не плакать! Тристан, смелый воин, неужели ты умрешь от такого подлого предательства? А ты, благородная, почитаемая королева! В какой земле еще родится когда–либо принцесса столь прекрасная, столь любимая? Это плод твоего колдовства, горбун–карлик! Ты, Тристан, убил Морольда, он поразил тебя копьем, и от этой раны ты едва не умер за нас. И нынче, памятуя обо всем этом, допустим ли мы твою смерть?

Тем временем король Марк повелел сложить костер из терновника для Тристана и королевы, ибо они преступили закон. Все готово для казни.

Послушайте же, каково милосердие Божие! Не желая смерти грешника, Господь внял слезам и воплям бедных людей, которые молили Его за мучимых любящих. У дороги, по которой Тристана вели на казнь, на вершине скалы возвышалась над морем часовня. Стены задней ее стороны были расположены на краю утеса, высокого, каменистого, с острыми уступами. И над самой пропастью было расписное окно искусной работы какого–то святого человека. Тристан сказал тем, кто его вел:

— Видите ли вы эту часовню, добрые люди? Позвольте мне войти в нее. Смерть моя близка, я помолюсь Богу. У часовни всего один выход, и я могу выйти только этой дверью.

Они дали ему войти. Он кинулся внутрь часовни, подскочил к окну, схватился за него, открыл и прыгнул наружу… Лучше это падение, чем смерть на костре, да еще перед сборищем врагов!

Знайте, добрые люди, что Бог смиловался над ним: ветер надул его одежду, подхватил его и опустил на большой камень у подножия скалы.

До сих пор еще корнуэльцы зовут этот камень «Прыжок Тристана».

Когда до короля дошла весть, что Тристан бежал через окно часовни, он побледнел от гнева и приказал своим людям привести Изольду.

Ее влекут. Она появляется на пороге залы, протягивая свои нежные руки, из которых сочится кровь. Крик несется по всей улице: «Боже, смилуйся над ней! Благородная, достойная королева! В какую печаль ввергли нашу страну те, что предали тебя!»

Привели королеву к костру из пылающего терновника. Случилось так, что сто прокаженных, обезображенных, с источенным телом, приковыляли на костылях под звуки своих трещоток и столпились у костра. Из–под распухших век их налитые кровью глаза любовались зрелищем.

Ивен, самый отвратительный из больных, закричал королю Марку пронзительным голосом:

— Ты хочешь, государь, предать огню свою жену? Наказание справедливое, но слишком скорое. Я могу научить тебя худшему наказанию, такому, что она будет жить, но с великим позором, вечно желая себе смерти. Отдай Изольду нам, прокаженным. Никогда женщина не будет иметь худшего конца.

И король согласился. Изольда уходит, ведут ее Ивен и сто прокаженных. Ужасный сонм вышел из города. Они направились по дороге, но здесь в засаде их поджидали Тристан с верным Горвеналом.

Тристан отбил королеву у Ивена, впредь ей больше никакого зла не будет. Он разрезал веревки, связывавшие ее руки, и они углубились в лес Моруа. Там, в густой чаще, Тристан почувствовал себя в безопасности, как за стеной крепкого замка.

Он нарубил ветвей, устроил шалаш и покрыл его листвой. Изольда густо устлала его травой. Тогда в глубине дикого леса началась для беглецов жизнь суровая, но милая им.

Глава IX

ЛЕС МОРУА

В глуби глухого леса, с великим трудом, словно преследуемые звери, они бродят и редко осмеливаются к вечеру возвратиться на ночлег в шалаш. Питаются они только мясом диких зверей, вспоминая с сожалением о вкусе соли и хлеба. Их изможденные лица по–бледнели, одежда, раздираемая шипами, превращается в лохмотья. Но они любят друг друга — и не страдают.

Однажды, когда они скитались по густой чаще, никогда не знавшей топора, случайно набрели они на хижину отшельника Огрина. Старик прогуливался тихими шагами, опираясь на посох.

— Сеньор Тристан! — воскликнул он. — Узнай, какой великой клятвой поклялись жители Корнуэльса. Король велел объявить во всех приходах: кто тебя поймает, получит в награду сто марок золотом. И все бароны поклялись выдать тебя живым или мертвым. Покайся, Тристан! Бог прощает грешников.

— Раскаяться мне, друг Огрин? Но в каком преступлении? — отвечал Тристан. — Я предпочел бы скорее нищенствовать всю мою жизнь по дорогам и питаться травами и кореньями вместе с Изольдой, чем без нее быть королем славного государства. Она более не принадлежит королю Марку. Он отдал ее своим прокаженным, у прокаженных я ее и отнял. Теперь она навсегда моя. Расстаться с ней я не могу, как и она со мной.

И они простились с Огрином. Взявшись за руки, они вступили в высокие травы. Вереск, деревья сомкнули за ними свои ветви, и они исчезли за листвой.

Послушайте, добрые люди, о славном приключении. Тристан воспитал собаку–ищейку, красивую, живую, легкую на бегу. Звали ее Хюсден. Преданный пес оборвал привязь и убежал в лес, ища своего хозяина. Тристан с королевой и Горвенал услышали издалека лай собаки. Это Хюсден! Они испугались, что король, должно быть, преследует их. Опечалился Тристан: наверное, придется убить собаку, иначе она их выдаст. Но Изольда сказала ему:

— Мне приходилось слышать об одном уэльском леснике, который приучил свою собаку бегать без лая по кровавому следу раненых оленей. Вот была бы радость, дорогой Тристан, если бы удалось, потрудившись, выучить тому и Хюсдена.

Не прошло и месяца, как Тристан научил собаку охотиться молча. Когда, бывало, он ранит стрелой косулю или лань, Хюсден, никогда не подавая голоса, выслеживает ее по снегу, льду или траве.

Прошло лето, наступила зима. Любящие жили, приютясь в пещере, на земле, отвердевшей от мороза, и льдинки щетинили их ложе из опавших листьев. Ни он, ни она не чувствовали горя — такова была сила их любви. А когда вернулось светлое время года, они вновь построили себе шалаш из зазеленевших ветвей. Тристан с детства умел искусно подражать пению лесных птиц, и порой к шалашу слетались на зов иволги, синицы, соловьи.

Случилось, однако, что один из четырех предателей, Генелон, увлеченный охотой, осмелился забрести в лес Моруа. В то утро на опушке леса, в глубоком овраге Горвенал, расседлав своего коня, пустил его пастись на молодой траве. Поблизости, под навесом из ветвей, на груде цветов и зелени покоился Тристан, крепко обняв королеву, и оба спали.

Внезапно Горвенал заслышал лай своры. Вдали на лугу показался охотник, и Горвенал узнал его. Это был Генелон, барон, которого больше всего ненавидел его господин. Выскочив из засады, Горвенал схватил его коня под уздцы. И в одно мгновение припомнив все то зло, которое сделал этот человек, он валит его с коня и мечом отрубает ему голову. Когда другие охотники нашли обезглавленный труп, они бросились бежать подальше от этого места. И с тех пор никто уже больше не охотился в лесу Моруа.

Но вот что случилось летним днем, в пору жатвы, вскоре после Троицына дня. Тристан отправился на охоту, но прежде чем настанет вечер, великое горе постигнет его. Нет, никогда любящие не любили так сильно и не искупили этого так жестоко!

Когда Тристан вернулся с охоты, утомленный изнуряющим зноем, он захотел лечь и поспать. На ложе из зеленых ветвей, устланном свежей травой, первой легла Изольда. Тристан лег возле нее, положив между нею и собой обнаженный меч. На их счастье, были они одеты. У королевы на пальце сиял золотой перстень с чудным изумрудом, который подарил ей Марк в день их свадьбы. Так спали они.

Случилось, что лесник набрел на их жилище. Он увидел их спящими, узнал и пустился бежать, боясь грозного пробуждения Тристана. Прибежав в Тинтагель, лесник оповестил короля о находке.

Король велел оседлать коня и незамеченным выехал из города. Он сам умрет, если не убьет их. Он проник в шалаш один, с обнаженным мечом, и уже занес его… Какое будет горе, если он нанесет этот удар! Но он увидел, что губы Тристана и Изольды не соприкасались, и обнаженный меч разделял их тела.

— Боже! — сказал король Марк. — Что я вижу? Могу ли я убить их? Они так долго жили в этом лесу, и если бы любили друг друга грешной любовью, разве положили бы этот меч между собой? И разве не знает каждый, что обнаженное лезвие, разделяющее два тела, служит порукой и охраной целомудрия? Нет, я их не убью: это было бы большим грехом. Но я устрою так, что, проснувшись, они узнают, что я застал их спящими и не пожелал их смерти и что Бог сжалился над ними.

И Марк осторожно снял перстень с изумрудом, который подарил королеве. Вместо него король надел ей свой, подаренный ему Изольдой. Затем он взял меч, который разделял любящих. Он узнал его: то был меч, который зазубрился о череп Морольда. Вместо него король положил свой.

Проснувшись, Изольда увидела на своем пальце перстень Марка.

— Горе нам, — воскликнула она, — король нас застал!

— Да, — сказал Тристан, — он унес мой меч. Король был один, испугался и пошел за подкреплением. Он вернется и велит нас сжечь перед всем народом. Бежим!

И большими переходами, сопровождаемые Горвеналом, они устремились к Уэльсу, до границ леса Моруа. Сколько мучений принесла им любовь!

Глава X

ОТШЕЛЬНИК ОГРИН

Три дня спустя Тристан долго выслеживал раненого оленя.

Наступила ночь, и в темном лесу он задумался: «Нет, вовсе не из страха пощадил нас король. Он взял мой меч, когда я спал и был в его власти. Он мог поразить меня. К чему было звать подкрепление? Чтобы взять меня живым? Если он желал этого, зачем было, обезоружив меня, оставить мне свой собственный меч? О, я узнал тебя, отец! Не из страха, а из нежности и сострадания ты пожелал простить нас. Простить! И вот своим состраданием он пробудил во мне нежность и отвовевал королеву. Королеву!.. У него она была королевой, а в этом лесу она живет как раба. Что сделал я с ее молодостью? Вместо покоев, убранных шелковыми тканями, я предоставил ей этот дикий лес, шалаш вместо роскошного полога. И ради меня идет она по этому страдному пути. О Господи Боже, Царь вселенной, помилуй меня и дай мне силы, чтобы я мог вернуть Изольду королю Марку! Разве не его она жена, повенчанная с ним по закону перед всей знатью его страны?»

Опершись на свой лук, Тристан долго тосковал в ночи.

А белокурая Изольда ждала возвращения Тристана. При свете месяца она увидела сияющий на своем пальце золотой перстень, который надел ей Марк. Она подумала: «Кто подарил мне так великодушно этот золотой перстень? Это тот сострадательный государь, который принял меня и покровительствовал мне с того дня, как я явилась в его страну. Как любил он Тристана! Но я пришла — и что я сделала? Тристану подобало жить во дворце короля с сотней юношей, его дружиной, которые служили бы ему. Ему следовало разъезжать по замкам и баронствам, ища себе подвигов и славы. Из–за меня забыл он рыцарское дело, изгнан от двора, преследуем в лесу…»

Тогда решили Тристан и Изольда вернуться к отшельнику Огрину, который жил в своей рощице. Утром они пустились в путь, пока не достигли хижины отшельника. На пороге Огрин читал книгу. Он заметил их издали и ласково приветствовал.

— Послушай, сеньор Огрин, — промолвил Тристан, — помоги нам примириться с королем. Я отдам ему королеву. Сам я уйду далеко, в Бретань или к фризам, и если когда–нибудь король согласится принять меня к себе, я вернусь и стану служить ему, как должно.

Отшельник дал им мудрые советы, потом взял чернила и пергамент и написал послание, в котором Тристан предлагал королю примирение. Тристан сам вызвался отвезти послание.

Оставив королеву в хижине отшельника, он вместе с верным Горвеналом поскакал ночью к Тинтагелю, перескочил через острый частокол сада, снова увидел мраморное крыльцо, ручей, большую сосну и приблизился к окну, за которым спал король. Он тихо окликнул его и оставил послание на решетке окна.

Король бросился к порогу и громко позвал Тристана, любимого своего племянника, но тот был уже далеко. Они доехали, наконец, до хижины, где нашли поджидавших их — отшельника за молитвой и Изольду в слезах.

Глава XI

ОПАСНЫЙ БРОД

Марк велел разбудить своего капеллана и подал ему письмо. Капеллан взломал печать и сначала приветствовал короля от имени Тристана, затем прочитал то, что писал королю Тристан. Марк слушал, не говоря ни слова и радуясь в своем сердце, ибо он еще любил королеву. И он отправил отшельнику Огрину свой ответ. Король соглашался принять Изольду, но не желал оставить Тристана на своей службе. Придется ему уехать за море через три дня после того, как он передаст королеву в руки Марку у Опасного брода.

— Боже! — воскликнул Тристан, когда отшельник Огрин прочитал ему королевское послание. — Какое горе потерять тебя, дорогая Изольда! Но это необходимо, ибо теперь я могу избавить тебя от муки, которую ты выносила из–за меня. Когда настанет время разлуки, я дам тебе подарок — залог моей любви. Из безвестной страны, куда я направлюсь, я пошлю к тебе посланца. Он передаст мне твое желание, дорогая, и при первом же зове я примчусь издалека к тебе.

Изольда вздохнула и сказала:

— Оставь мне Хюсдена, милый Тристан. Никогда ни одна собака не будет холена с большей почестью. Глядя на нее, я буду вспоминать тебя, и это облегчит мою печаль. Есть у меня перстень из зеленой яшмы — возьми его из любви ко мне, носи его на пальце. А если когда–нибудь посланец станет утверждать, что он явился от твоего имени, я ему не поверю, пока он не покажет мне этот перстень. Но лишь только я его увижу, никакая власть, никакой королевский запрет не помешает мне сделать то, о чем ты меня попросишь, будет ли это мудро или безумно.

Между тем король велел провозгласить по Корнуэльсу, что через три дня у Опасного брода он примирится с королевой. Дамы и рыцари толпой явились в то место. Всем хотелось снова увидеть королеву Изольду.

Все ее любили, кроме трех предателей, которые еще оставались в живых. Но один из них умрет от меча, другой будет пронзен стрелой, а третий утоплен. Так Господь, ненавидящий всякое неистовство, отомстит за любящих их врагам.

В назначенный день Тристан ехал с Изольдой по лесу к Опасному броду. Их кони шли рядом.

— Дорогой мой, — сказала Изольда, — выслушай мою последнюю просьбу. Скоро ты покинешь эту страну. Погоди же несколько дней, спрячься и не уезжай, пока не узнаешь, как со мной обойдется король, гневно или ласково. Я одна: кто защитит меня от предателей ?

И Тристан обещал ей остаться.

Наконец подъехали они к Опасному броду. Тристан, держа под уздцы коня Изольды, приветствовал короля и сказал:

— Государь, возвращаю тебе белокурую Изольду. Перед людьми твоей земли я прошу тебя дозволить мне защитить себя. Дай мне оправдаться поединком.

Никто не принял вызова Тристана. А предатели–бароны подъехали к королю и сказали:

— Послушайся, государь, совета, который мы даем тебе по чести. Королева была оклеветана понапрасну, мы это признаем. Но если Тристан и она возвратятся вместе к твоему двору, все снова станут говорить об этом. Пусть лучше Тристан удалится на некоторое время. Когда–нибудь ты, без сомнения, призовешь его снова.

Марк так и поступил. Он велел передать Тристану через своих баронов, чтобы тот удалился немедленно.

При известии о примирении стар и млад, мужчины, женщины и дети выбежали толпой из города навстречу Изольде. Сильно сокрушаясь об изгнании Тристана, они радостно приветствовали вернувшуюся к ним королеву. При звоне колоколов, по улицам, усыпанным тростниками и изукрашенным шелковыми тканями, король, графы и принцы сопровождали Изольду. Ворота дворца были открыты для всех. Каждый мог садиться и пировать, богатый и бедный. Чтобы отпраздновать этот день, король Марк отпустил на волю сто рабов и посвятил в рыцари двадцать конюших, вручив им меч и панцирь.

Между тем с наступлением ночи Тристан, согласно обещанию, данному им королеве, прокрался к леснику Орри, который тайно приютил его в разрушенном подвале.

Глава XII

СУД РАСКАЛЕННЫМ ЖЕЛЕЗОМ

Вскоре Андрет, Гондоин и Деноален сочли себя в безопасности. Без сомнения, думали они, Тристан влачит свою жизнь за морем, в стране, слишком отдаленной, чтобы он мог до них добраться. И вот однажды они снова явились к королю с коварными речами:

— Король Марк, выслушай нас. Ты раньше приговорил королеву к смерти без суда, и это было против закона. Но теперь ты оправдал ее без суда — опять же это против закона. Ведь она так и не оправдалась, и бароны твоей страны осуждают вас обоих. Посоветуй ей лучше, чтобы она сама потребовала Божьего суда: что ей стоит, невинной, подержать в руках раскаленное железо и доказать, что она ни разу не согрешила? Так требует обычай, и этим навсегда бы рассеялись старые подозрения.

Возмущенный Марк отвечал им:

— Да покарает вас Господь, корнуэльские сеньоры, за то, что вы беспрестанно домогаетесь моего позора! Из–за вас я изгнал своего племянника. Чего же еще вы требуете? Чтобы я изгнал королеву в Ирландию? Какие у вас жалобы? Разве Тристан не предлагал поединок, чтобы защитить ее от старых наветов? Вон из моей земли, предатели! Не будет вам больше милости! Ради вас я изгнал Тристана, а теперь ваша очередь: вон из моей земли!

— Хорошо, государь. Замки наши крепки, с надежным частоколом, на неприступных скалах.

И, не попрощавшись с королем, они повернули коней.

Видит Изольда, что гневен король, и обратилась к нему:

— Я вправе узнать, государь, в чем меня обвиняют. И от кого, кроме вас, узнать мне об этом? Я одинока в этой чужой стране, и нет у меня никакого защитника, только вы, государь.

Тогда рассказал ей король, что три предателя, которых он изгнал, предлагают Изольде суд раскаленным железом, чтобы доказать свою невинность.

Изольда содрогнулась и взглянула на короля.

-— Государь, прикажи им вернуться к твоему двору. Я оправдаю себя судом.

— Когда?

— На десятый день.

— Срок очень близок, дорогая.

— Наоборот, он слишком далек. Но я прошу вас до его наступления пригласить короля Артура со ста рыцарями. Пусть они будут моими поручителями на суде.

В то время как глашатаи, посланные Марком, спешили к королю Артуру, Изольда тайком направила к Тристану своего верного слугу Периниса Белокурого. И тот сообщил ему о случившемся, о новом коварстве, назначенном сроке, часе и месте суда.

— Моя госпожа просит вас, чтобы вы были в назначенный день на Белой поляне, переодевшись паломником и без оружия, чтобы никто не узнал вас. Чтобы добраться до места суда, ей надо переправиться через реку на лодке. Ждите ее на противоположном берегу, где будут рыцари короля Артура. Тогда, без сомнения, вы сможете оказать ей помощь. Моя госпожа страшится дня суда, но полагается на милость Господа, сумевшего вырвать ее из рук прокаженных.

В назначенный день суда король Марк, Изольда и корнуэльские бароны, доехав до Белой поляны, появились у реки в прекрасном строе, и собравшиеся вдоль другого берега рыцари короля Артура приветствовали их своими блестящими знаменами.

Перед ними, сидя на откосе, протягивал деревянную чашку для подаяний жалкий паломник. Завернувшись в свой плащ, он просил милостыню унылым голосом.

Люди корнуэльцев приближались на веслах к другому берегу. Когда они готовились пристать, Изольда спросила рыцарей:

— Как мне, сеньоры, ступить на твердую почву, не замочив длинной одежды? Надо бы, чтобы мне помог какой–нибудь перевозчик.

Один из рыцарей окликнул паломника:

— Друг, подбери–ка свой плащ да сойди в воду и перенеси королеву, если не боишься упасть. Я вижу, ты очень немощен.

Тот взял королеву на руки. Она сказала ему тихо: «Милый!» А потом так же тихо: «Упади на песок!»

Достигнув берега, он споткнулся и упал, крепко обнимая королеву. Рыцари хотели накинуться на бедняка.

-— Оставьте его, — сказала им королева, — он, видно, ослабел от долгого паломничества.

Помолившись Богу, Изольда сняла драгоценности с рук и шеи и раздала их нищим, скинула свою пурпурную мантию, другую одежду и оставила на теле только тунику без рукавов. Дрожа, протянула она руки вперед и сказала:

— Ни один человек, рожденный от женщины, не держал меня в своих объятиях, кроме Марка, моего повелителя, да еще этого бедного паломника, который только что упал на ваших глазах. Пусть же Господь явит свой правый суд!

Бледная, она приблизилась к костру. Все молчали. Железо было накалено. Она погрузила свои обнаженные руки в уголья, схватила железную полосу, прошла десять шагов, неся ее, потом отбросила железо и простерла крестообразно руки. И все увидели, что ладони ее здоровы. Тогда из всех уст поднялся благодарственный возглас к Господу.

Глава XIII

ТРЕЛИ СОЛОВЬЯ

Когда, войдя в хижину лесника Орри, Тристан отбросил свой посох и снял паломнический плащ, он ясно понял в своем сердце, что настал час сдержать данную королю Марку клятву и удалиться из корнуэльской земли. Чего он еще медлит? Королева оправдалась, король ее боготворит и почитает, Артур возьмет ее под свою защиту в случае клеветы, и отныне зло не восторжествует над ней. К чему дольше блуждать по окрестностям Тинтагеля? Тристан попрощался с лесником, приютившим его, и сказал Горвеналу:

— Дорогой мой наставник, наступил час отправиться в далекий путь. Мы поедем в Уэльс.

Ночью, печальные, они пустились в путь. Дорога пролегала мимо сада, окруженного частоколом, где когда–то Тристан поджидал свою возлюбленную. Ночь стояла ясная. На повороте дороги недалеко от изгороди он увидел могучий ствол высокой сосны, выделявшийся на лунном небе.

— Обожди меня у ближайшего леса, дорогой наставник, я скоро вернусь.

— Куда идешь ты? Безумец, ты без устали ищешь смерти!

Но Тристан уверенным прыжком уже перескочил через частокол. Он подошел к высокой сосне близ водоема из белого мрамора. К чему бросать теперь в воду искусно нарезанные стружки? Изольда больше не придет! Легкими, осторожными шагами отважился он приблизиться к замку.

А в покоях бодрствовала Изольда. Внезапно в открытое окно влетели трели соловья. Изольда печально слушала его пение, зачаровывавшее ночь. И вдруг она поняла: «О, это Тристан! Так в лесу Моруа он подражал певчим птицам, чтобы повеселить меня. Он уезжает, и это его последнее «прости»! Как он печалуется! Таков соловей, когда на исходе лета он прощается с ним в великой печали. Никогда более, дорогой, не услышу я твоего голоса! Но ты меня зовешь, и я иду!»

В эту ночь они были вместе в саду, и в последующие дни Тристан, вернувшийся к Орри, отваживался приближаться к замку, чтобы увидеть Изольду.

Один слуга застал его и пошел сказать Андрету, Гондоину и Деноалену:

— Зверь, которого вы считаете прогнанным, вернулся в свою берлогу.

— Кто это?

— Тристан.

Узнала Изольда, что предатели открыли убежище Тристана, и сказала ему:

— Теперь беги, милый! Беги из этой страны ради твоего спасения и ради моего!

— Как мне жить? — говорит ей Тристан.

— Да, милый Тристан, жизни наши связаны и вплетены одна в другую. А мне как жить? Тело мое здесь, а сердце мое у тебя.

— Изольда, милая, я уезжаю, не знаю куда. Но если когда–нибудь ты увидишь перстень из зеленой яшмы, исполнишь ли ты то, о чем я тебя попрошу?

— Да, ты это знаешь. Если я увижу перстень из зеленой яшмы, то ни башня, ни крепкие запоры, ни королевский запрет не помешают мне исполнить волю моего возлюбленного.

Так простились они друг с другом.

Глава XIV

ВОЛШЕБНАЯ ПОГРЕМУШКА

Тристан удалился в Уэльс, в страну благородного герцога Жилена. Герцог был молод, могуществен, добр. Он принял Тристана как желанного гостя. Чтобы почтить и развеселить его, он не жалел никакого труда. Но ни подвиги, ни празднества не могли утолить тоску Тристана.

Однажды, когда он сидел возле молодого герцога, сердце его так заболело, что, сам того не замечая, он начал вздыхать. Желая смягчить его горе, герцог велел принести в покои свою любимую забаву, которая в печальные минуты радовала его глаза и сердце. Это была маленькая собачка Пти–Крю. Шерсть ее отливала столь чудесно расположенными цветами, что нельзя было назвать ее масти. Шейка казалась белее снега, один бок — красный, точно пурпурный, другой — желтый, как шафран, живот — голубой, как лазурь, а спина — розоватая. На шее у собачки подвязана была на золотой цепочке погремушка такого веселого, ясного и нежного звона, что от звуков ее сердце Тристана умилилось, успокоилось, и горе его растаяло. Исчезли из памяти все беды, вынесенные ради королевы, — такова была волшебная сила погремушки. Сердце, слыша ее звон, такой нежный, веселый и ясный, забывало всякое горе.

И подумал Тристан, что это был бы хороший подарок для Изольды. Но как получить его? Герцог Жилен любит Пти–Крю более всего на свете, и никто не был бы в состоянии получить собачку от него ни хитростью, ни просьбами.

Однажды Тристан сказал герцогу:

— Что бы вы дали, государь, тому, кто освободил бы вашу страну от косматого великана Ургана, который требует от вас тяжелой дани?

— Сказать по правде, я предложил бы его победителю выбрать из моих богатств то, что он сочтет наиболее ценным. Только никто не отважится напасть на великана.

Решил Тристан попытать счастья. Настиг он косматого Ургана в его логовище. Долго и яростно бились они. Наконец доблесть восторжествовала над силой, ловкий меч — над тяжелой палицей, и Тристан, отрубив правую руку великана, отнес ее герцогу.

— В награду, государь, согласно вашему обещанию, дайте мне Пти–Крю, вашу волшебную собачку.

И герцог, сдержав слово, отдал собачку победителю.

Тристан передал ценный подарок уэльскому жонглеру — певцу и рассказчику, — умному и хитрому, а тот доставил ее в Корнуэльс. Прибыв в Тинтагель, он тайно вручил ее Бранжьене. Сильно обрадовалась королева, щедро наградила жонглера, а королю сказала, что подарок прислала ей мать, королева Ирландии.

Звуки волшебной погремушки веселили печальное сердце Изольды. Но однажды она подумала: «Хорошо ли, что я нахожу утешение, тогда как Тристан несчастен? По великому своему благородству он предпочел послать мне Пти–Крю, отдать мне свою радость, чтобы самому по–прежнему терпеть горе. Но тому не бывать! Тристан, я хочу страдать, пока ты страдаешь».

Она взяла волшебную погремушку, позвенела ею в последний раз, тихо отвязала ее и бросила через открытое окно в море.

Глава XV

БЕЛОРУКАЯ ИЗОЛЬДА

Любящие не могли ни жить, ни умереть друг без друга. Жить им в разлуке было ни жизнь, ни смерть, но то и другое вместе.

Тристан хотел бежать от своего горя, носясь по морям, островам и странам. Снова увидел он свою

страну Лоонуа, где Роальд Твердое Слово встретил своего сына со слезами нежности. Но, не будучи в состоянии спокойно жить в его земле, Тристан отправился по герцогствам и королевствам, ища приключений. Из Лоонуа — к фризам, от фризов — в Германию и Испанию. Служил он многим государям и совершил множество подвигов, но в течение двух лет не было ему никакой вести из Корнуэльса — ни друга, ни послания.

Тогда он подумал, что Изольда разлюбила его и забыла.

И вот случилось однажды, что, странствуя вдвоем с Горвеналом, прибыли они в Бретань. Они проехали опустошенную равнину. Повсюду обрушившиеся стены, деревни без жителей, поля, выжженные огнем. Тристан задумался: «Я истомлен и устал. К чему мне эти приключения? Госпожа моя далеко, никогда я ее не увижу. Ни одной весточки от нее! В Тинтагеле король ее почитает, ей служит, живется ей радостно. Веселит ее погремушка волшебной собачки. Изольда меня забыла, и ей мало дела до прежних печалей и радостей, мало дела до несчастного, который скитается по этой опустелой стране. Неужели никогда не забуду я ту, которая меня забыла? Неужели не найду никого, кто бы уврачевал мое горе?»

Наконец попался им на пути отшельник и рассказал, что страна эта — Бретань и владеет ею герцог Хоэль. Была она некогда богата пастбищами и пашнями. Здесь были мельницы, яблоневые сады, фермы. Но граф Риоль Нантский произвел это опустошение.

Тристан с Горвеналом поскакали дальше и выехали прямо к герцогскому замку. Принял их Хоэль с сыном своим Каэрдином. И Тристан обратился к герцогу:

— Я — Тристан, король Лоонуа. Марк, король Корнуэльса, мне дядя. Я узнал, сеньор, что граф Нантский притесняет вас, и пришел предложить вам свою помощь.

Они приняли его с почетом. Каэрдин показал гостю замок, крепкие стены и главную башню. А потом они поднялись в залу, где сидели мать и сестра Каэрдина и вышивали золотом. Герцогский сын гордо сказал Тристану:

— Смотри, дорогой друг, какая искусница моя мать, как она умеет украшать ризы и облачения, чтобы потом принести их в дар бедным монастырям! Как быстро руки моей сестры продевают золотые нити в эту ткань! Тебя, сестрица, по праву прозвали Изольдой Белорукой.

Услышав, что ее зовут Изольдой, Тристан улыбнулся и посмотрел на нее нежнее.

А на следующий день Тристан, Каэрдин и двенадцать юных рыцарей выступили из замка в панцирях и шлемах и проехали сосновой рощей до рвов неприятельского лагеря. Затем, выскочив из засады, они раз–били графа Риоля. С той поры Тристан и Каэрдин стали питать друг к другу такое доверие и дружбу, что поклялись во всем помогать друг другу. Ни разу они не нарушили этого слова.

И сказал Каэрдин своему отцу:

— Позови Тристана и удержи его при себе. Нет лучше его рыцаря, а твоя страна нуждается в воине, исполненном такой доблести.

Посоветовавшись со своими людьми, герцог Хоэль призвал Тристана и сказал ему:

— Друг, не знаю, как выразить тебе мою любовь. Ты мне сохранил эту страну, и я хочу отблагодарить тебя. Дочь моя, белорукая Изольда, происходит из рода герцогов и королей. Возьми ее, я отдаю ее тебе.

— Я принимаю ее, сеньор, — ответил Тристан.

Ах, добрые люди, зачем сказал он эти слова! Ведь

из–за них он и умер.

Выбрали день, назначили срок. При всех, перед церковными вратами, по закону Святой Церкви, Тристан сочетался браком с белорукой Изольдой. Свадьба была пышная и богатая. Но когда наступила ночь и слуги Тристана стали снимать с него одежды, случилось так, что они потянули за слишком узкий рукав и стащили с его пальца перстень из зеленой яшмы, подарок белокурой Изольды. С громким звоном ударился он о каменные плиты. Тристан взглянул и увидел его. И тут проснулась в нем старая любовь. Он понял свою ошибку. По какому безумию он обвинил свою любимую в измене? Ведь она продолжает терпеть из–за него горе.

Глава XVI

КАЭРДИН

Прошло немного времени, и стал замечать Каэрдин, что Тристан холоден с его сестрой. И сказал он Тристану:

— Ты нарушил верность и опозорил наш род. И если ты не оправдаешься передо мной, то знай, что я вызову тебя на поединок.

Но Тристан печально отвечал ему:

— Да, я явился к вам на ваше несчастье, но узнай и мое горе, славный, милый друг, брат и товарищ, и, мо–жет, сердце твое успокоится. Знай, что у меня есть другая Изольда, красивейшая из всех женщин, которая выстрадала за меня много бед и теперь еще страдает. Поедем в лес, и я расскажу тебе про горе моей жизни.

Не обменявшись ни одним словом, домчались они до самой чащи леса. Там Тристан рассказал свою жизнь Каэрдину. Он поведал ему, как на море испил любовь и смерть, рассказал про предательство баронов и карлика, про королеву, которую вели на костер и отдали прокаженным, и про свою любовь с нею в глухом лесу Моруа. Рассказал, как он вернул ее королю Марку и как, удалившись от нее, он хотел полюбить белорукую Изольду. Как он отныне и навсегда знает, что не может ни жить, ни умереть без королевы.

Каэрдин молчал и дивился. Он чувствовал, что гнев его невольно угасает.

— Друг, — сказал он наконец, — чудные слова я слышу. Ты разжалобил мое сердце, ибо такие беды ты выстрадал, от которых избави Господь всех и каждого.

В своем покое в Тинтагеле белокурая Изольда вздыхает по Тристану, зовет его. Нет у нее другой мысли, другой надежды, другого желания, как любить его всегда. В нем вся ее жизнь, а в течение двух лет она ничего о нем не знает. Где он? В какой стране? Жив ли он еще?

В своем покое сидит белокурая Изольда и поет грустную песню любви. Тихо поет королева, играя себе на арфе. Прекрасны ее руки, хороша песня, тих ее напев и нежен голос.

В комнату вошел Кариадо, богатый граф с дальнего острова. Он приехал в Тинтагель, чтобы служить королеве, и много раз со времени отъезда Тристана пытался добиться ее любви. Но королева неизменно отвергала его ухаживания. На этот раз Кариадо принес ей плохую весть:

— Ваш друг Тристан погиб для вас, королева Изольда, он женился в другой стране. Распоряжайтесь же вашим сердцем свободно, потому что он презрел вашу любовь. Он женился на знатной девушке, на белорукой Изольде, дочери бретонского герцога.

Кариадо вышел из комнаты, а белокурая Изольда поникла головой и заплакала.

А тем временем Каэрдин, поразмыслив в сердце своем, позвал Тристана и сказал ему:

— Друг, я принял решение. Если ты сказал мне правду, жизнь, которую ты ведешь в этой стране, — безумие, и не будет от нее никакого добра ни тебе, ни сестре моей, белорукой Изольде. Итак, слушай, что я задумал. Мы вместе отправимся в Тинтагель, ты снова увидишь королеву и узнаешь, тоскует ли она еще по тебе и верна ли тебе. Если она тебя забыла, возможно, ты более полюбишь сестру мою Изольду, простодушную и прекрасную. Я поеду с тобой, ведь я тебе друг.

— Брат, — обратился к нему Тристан, — правду говорят люди: сердце человека стоит золота целой страны.

Вскоре Тристан и Каэрдин взяли посохи и паломничьи одежды, будто собрались поклониться святыням в дальней стране. Они попрощались с герцогом Хоэлем. Тристан взял с собой Горвенала, а Каэрдин — одного конюшего. Тайно снарядили они судно и направились в Корнуэльс. Еще до зари пристали они неподалеку от Тинтагеля, в пустынной бухте, поблизости от замка Лидана, где жил добрый друг Динас.

Грустные вести сообщил им о королеве Динас из Лидана. Король любит ее и хочет, чем только может, порадовать. Но она беспрестанно тоскует и плачет по Тристану. Зачем тебе снова видеться с ней, Тристан? Или ты снова стремишься к своей и ее смерти? Пожалей королеву, Тристан, оставь ее в покое.

— Друг, — сказал на это Тристан, — сделай мне одолжение: укрой меня в Лидане, отнеси ей мое послание и устрой так, чтобы я увидел ее раз, один только раз.

И дал Тристан Динасу свой перстень из зеленой яшмы и поручение, которое он должен передать королеве словесно.

Глава XVII

ДИНАС ИЗ ЛИДАНА

Итак, Динас вернулся в Тинтагель, поднялся по ступеням замка и вошел в залу. Под балдахином король Марк и белокурая Изольда сидели за шахматной

доской. Динас сел на скамью возле королевы как бы для того, чтобы наблюдать за ее игрой, и, два раза притворившись, будто указывает ей ход, положил свою руку на шахматную доску. На второй раз Изольда узнала на его пальце перстень с яшмой. Тогда удалилась она в свой покой и велела позвать к себе Динаса.

— Ты послан Тристаном, друг?

— Да, королева, он в Лидане, скрывается в моем замке. Через два дня двор должен покинуть Тинтагель, чтобы направиться в Белую поляну. Тристан просит передать вам, что он спрячется в терновом кустарнике около дороги. Он умоляет вас сжалиться над ним.

— Ни башни, ни крепкие запоры, ни королевский запрет не помешают мне исполнить волю моего возлюбленного, — сказала Изольда.

Но потом вспомнила королева, что Тристан женился в Бретани, и отказалась увидеться с ним.

От горя Тристан решил изменить свою внешность, чтобы увидеть свою любимую вблизи и поговорить с ней. Он надел на себя большой плащ в лохмотьях, покрасил лицо киноварью и зеленой шелухой ореха, так что стал походить на больного, изъеденного проказой. В руки он взял деревянную чашку для сбора подаяний и трещотку прокаженного. Потом он вышел на улицу и начал бродить по городу, выпрашивая измененным голосом милостыню у каждого встречного. Только бы ему удалось повстречать королеву!

Она выходит, наконец, из дворца. Бранжьена, слуги и стража сопровождают ее. Она направляется в церковь. Прокаженный идет за слугами, вертит свою трещотку и молит жалобным голосом:

— Королева, подайте мне что–нибудь! Вы не знаете, как я нуждаюсь!

По мощному телу и осанке Изольда его признала. Она вся трепещет, но не удостаивает его взглядом. Зовет королева слуг и стражу.

— Прогоните этого прокаженного, — говорит она им.

Слуги толкают его и бьют. Он жалобно молит:

— Сжальтесь, королева!

Но Изольда, не оборачиваясь, вошла в церковь. И здесь ноги ее ослабели, и она упала на плиты, потеряв сознание от горя.

В тот же день Тристан распрощался с Динасом и с разбитым сердцем отплыл обратно в Бретань.

Глава XVIII

ТРИСТАН–ЮРОДИВЫЙ

Вновь увидел Тристан герцога Хоэля и жену свою, белорукую Изольду. Все его ласково встретили, но белокурая Изольда его прогнала — и для него ничего не осталось в мире. Долго томился он вдали от нее, но однажды решил снова повидать свою возлюбленную, готовый даже на то, что она снова велит страже позорно избить его. Он знал, что вдали от нее его неизбежно и скоро постигнет смерть. Так лучше уж умереть сразу, чем медленно умирать каждый день без любимой.

Он ушел из замка, не сказав никому ни слова — ни родным, ни друзьям, ни даже своему дорогому товарищу Каэрдину. Ушел нищенски одетый, пешком. Никто не обращал внимания на бродяг, что странствуют по большим дорогам. Он шел до тех пор, пока не достиг берега моря.

В гавани снаряжалось в путь большое торговое судно. Уже моряки натягивали паруса и поднимали якорь, чтобы отплыть в открытое море.

— Да хранит вас Господь, добрые люди, и счастливый вам путь! В какие края направляетесь?

— В Тинтагель.

— В Тинтагель? Добрые люди, возьмите меня с собой!

Корабль принес его к Тинтагелю. Здесь Тристан обстриг свои светлые кудри, вымазал свое лицо снадобьем из чудодейственной травы, и тотчас цвет лица и облик его изменились так разительно, что ни один человек на свете не смог бы его узнать. Он отломил сук каштанового дерева, сделал себе палку, повесил ее на шею и босиком отправился прямо к замку.

Когда Тристан вошел в замок, играя своей дубинкой, слуги и конюшие столпились вокруг него и стали травить его, как волка.

— Поглядите на помешанного, у–гу–гу!

Они кидали в него камнями, колотили его палками, но он терпел это. Среди смеха и крика, увлекая за собой беспорядочную толпу, он добрался до порога залы, где под балдахином рядом с королевой сидел король Марк.

— Зачем ты пришел сюда? — спросил его король.

— За Изольдой, которую я так любил, — отвечает незнакомец.

Король засмеялся.

— Если я отдам тебе королеву, что станешь ты с ней делать, куда ее уведешь?

— Туда, наверх, где между небом и облаками находится мое прелестное хрустальное жилище. Солнце проникает в него своими лучами, ветры не могут его поколебать. Туда понесу я королеву, в хрустальный покой, цветущий розами, сияющий утром, когда его освещает солнце.

Король и бароны говорят промеж себя:

— Забавный дурень, на слова мастер!

Тристан сел на ковер и нежно глядит на Изольду.

— Друг, — сказал ему Марк, — откуда явилась у тебя надежда, что моя жена обратит внимание на такого безобразного дурака, как ты?

— У меня есть на то право: много для нее я потрудился, из–за нее и с ума сошел.

— Кто же ты такой?

— Я Тристан, кто так любил королеву и будет любить ее до смерти.

При этом имени Изольда вздохнула, изменилась в лице и гневно сказала ему:

— Ступай вон! Кто тебя привел сюда? Вон отсюда, злой дурак!

Он заметил ее гнев и сказал:

— А помнишь ли ты, королева Изольда, тот день, когда, раненный отравленным мечом Морольда, увозя с собой в море свою арфу, я случайно пристал к ирландским берегам? Ты меня исцелила. Неужели ты не помнишь этого больше?

Изольда покраснела и сказала:

— Прогоните этого безумца, государь!

А тот продолжал своим странным голосом:

— А помнишь ли ты, королева Изольда, большого дракона, которого я убил в твоей стране? Я ждал смерти, отравленный ядом, когда ты пришла мне на помощь.

— Умолкни, злой рассказчик! — воскликнула в гневе Изольда. — Зачем явился ты сюда со своими бреднями?

И королева удалилась, задумавшись, в свою комнату, села на постель и сильно загоревала:

— Несчастная я! Для чего я родилась? На сердце у меня тяжело и печально. Бранжьена, дорогая сестра, жизнь моя так сурова и жестока, что лучше было бы умереть. Там какой–то помешанный пришел в недобрый час. Этот юродивый — волшебник или знахарь, он в точности знает все обо мне, о моей жизни. Знает такое, чего никто не ведает, кроме тебя, меня и Тристана.

Бранжьена ответила своей госпоже:

— Не сам ли это Тристан?

— Нет, Тристан прекрасен и лучший из рыцарей, а этот человек уродлив и мерзок. Будь проклят корабль, привезший его сюда, вместо того, чтобы утопить далеко в море!

— Успокойтесь, королева, — сказала Бранжьена, — нельзя никого проклинать. Но, может быть, этот человек — посланец Тристана?

— Не думаю, я его не признала. Но пойди за ним, дорогая, поговори с ним, посмотри, не признаешь ли ты его.

Бранжьена направилась в залу, где оставался юродивый. И показалось ей, что она узнает его. Взволнованная, бросилась Бранжьена в комнату Изольды. А юродивый побежал за ней с криком: «Сжалься!»

Он вошел, увидел Изольду и протянул к ней руки. Изольда смотрит на него, недоумевает, не знает, что сказать и чему верить. Она отлично видит, что он про все знает, но было бы безумием признать в этом помешанном Тристана. А он говорит ей:

— Помните ли вы тот день, когда я отдал вам свою собаку, славного Хюсдена? О, он меня всегда любил и ради меня покинул бы белокурую Изольду. Где он? Что вы с ним сделали? Он, по крайней мере, узнал бы меня.

— Он бы узнал вас? Вы говорите пустяки. С тех пор как Тристан уехал, он все время лежит там, в своей конуре, и бросается на всякого, кто подходит к нему. Бранжьена, приведи его ко мне.

Бранжьена привела собаку.

— Поди сюда, Хюсден, — сказал Тристан. — Ты был моим, я возьму тебя снова.

Когда Хюсден услышал его голос, он вырвался с привязью из рук Бранжьены, подбежал к своему хозяину, стал вертеться у его ног, лизать ему руки, лаять от радости.

— Хюсден! — воскликнул юродивый. — Благословен тот труд, который я затратил, воспитав тебя! Ты меня лучше принял, чем та, которую я так любил. Она не хочет признать меня. Узнает ли она хоть этот перстень из зеленой яшмы, который когда–то мне подарила, плача и целуя меня, в день расставания?

Изольда увидела перстень. И бросилась к Тристану:

— Ты вернулся, возлюбленный! Мудро это или безумно — я твоя!

И она упала без чувств на грудь своего милого.

Чтобы позабавиться юродивым, слуги приютили его под лестницей залы, как собаку в конуре. Он смиренно выносил их насмешки и удары, потому что порой, приняв свое прежнее обличье и красоту, шел к королеве.

Но спустя несколько дней две служанки заподозрили обман и предупредили Андрета. И стража накинулась на Тристана, когда он входил в покои Изольды. Тристан замахнулся палкой. Слуги испугались и дали ему пройти. Он заключил Изольду в свои объятия.

— Надо бежать, дорогая, ибо вскоре меня узнают. Надо бежать, и я уже никогда не смогу вернуться к тебе. Смерть моя близка. Вдали от тебя я умру от тоски. Когда приблизится срок и я позову тебя, Изольда, придешь ли ты?

— Зови меня, друг. Ты знаешь, что я приду.

Глава XIX

СМЕРТЬ

Вернулся Тристан в Бретань, и пришлось ему помочь своему дорогому брату Каэрдину воевать с бароном по имени Бедалис. Они попали в засаду, устроенную бароном и его людьми. Тристан убил семерых, но сам был ранен ударом копья, которое было отравлено.

С большим трудом добрался он до замка и велел перевязать свои раны. Лекари явились в большом числе, но ни один не мог вылечить его от яда, ибо им не

удалось даже распознать его. Тщетно они собирают травы и приготовляют настои. Тристану все хуже и хуже, яд разливается по его телу.

Почувствовал доблестный воин, что жизнь его угасает, понял, что приходит время ему умирать. Тогда захотел он снова повидать белокурую Изольду. Но как добраться до Корнуэльса?

Он позвал к себе тайком Каэрдина, чтобы поведать ему свое горе. И пожелал он, чтобы никого не было в комнате при их разговоре. Удивилась жена его, Изольда, такому странному желанию. И припав в соседней комнате к стене, у которой стояла постель Тристана, она прислушалась.

А Тристан обратился к дорогому товарищу:

— Каэрдин, перед смертью я хотел повидаться с белокурой Изольдой. Прошу тебя во имя нашей дружбы и твоего благородного сердца: отвези ей мое послание. Возьми этот перстень из зеленой яшмы: это условный знак между нами. Торопись, друг мой, и возвращайся ко мне скорее. Если ты замешкаешься, ты меня больше не увидишь. Назначь себе срок в сорок дней и привези белокурую Изольду. Да возьми с собой два паруса: один белый, другой черный. Если ты привезешь ко мне королеву Изольду, натяни на обратном пути белый парус, а если не привезешь, плыви с черным.

За стеной белорукая Изольда услышала эти речи и едва не лишилась чувств. Опасен женский гнев, каждый должен его остерегаться! Она так любила Тристана, и вот теперь узнала про его любовь к другой. Белорукая Изольда удержала в памяти все слышанное. Если ей это удастся, как отомстит она тому, кого любила больше всего на свете!

Каэрдин плыл без остановок, пока не бросил якорь в гавани Тинтагеля. Выдав себя за купца, он явился в замок короля Марка. Узнала Изольда перстень из зеленой яшмы, и Каэрдин быстро шепнул ей:

— Королева, Тристан ранен отравленным копьем и должен умереть. Он велел сказать вам, что вы одна принесете ему облегчение. И он напоминает вам великие горести и печали, пережитые вами вместе. Оставьте у себя этот перстень, он дарит его вам.

Изольда в испуге ответила:

— Друг, я последую за тобой. Завтра поутру пусть корабль твой будет готов к отплытию.

А Тристан все хирел. Он страстно желал приезда Изольды. Ничто его не радовало, и жизнь в нем поддерживалась только ожиданием и надеждой. Каждый день посылал он дозорного на берег — посмотреть, не возвращается ли судно и какого цвета его парус. Иных желаний не было у него на сердце.

Тем временем корабль с Изольдой приближался к Бретани. Вдруг налетела буря, и ветер крепко надул паруса.

— Горе мне, несчастной! — воскликнула Изольда. — Не дал мне Господь дожить до того, чтобы увидеть Тристана еще раз. Он хочет, чтобы я утонула в этом море. Я умру одна, без Тристана. Может, ты не узнаешь о моей смерти, любимый, и будешь ждать моего приезда.

Так стонала королева, пока длилась буря. Через пять дней море утихло. На мачте Каэрдин весело натянул белый парус, чтобы Тристан издалека различил его.

Но когда корабль показался на горизонте, тут–то и отомстила белорукая Изольда. Она подошла к ложу Тристана и сказала:

— Друг, Каэрдин возвращается. Я видела его судно на море.

Тристан затрепетал.

— А уверена ли ты, дорогая, что это его судно? Скажи, какой на нем парус.

— Я его хорошо рассмотрела. Знай же, что парус — черный.

Тристан повернулся к стене и сказал:

— Я не могу больше удерживать в себе жизнь.

Трижды произнес он: «Изольда, дорогая!» На четвертый раз он испустил дух.

Тогда в замке заплакали рыцари, верные воины Тристана. Они сняли своего господина с ложа и завернули тело в саван.

Корабль Каэрдина бросил якорь. Белокурая Изольда сошла на берег. Она услышала, как все шумно рыда–ют на улицах, как звонят колокола в церквах. Спросила она у горожан, что случилось. И один старик ответил ей:

— У нас великое горе, госпожа. Благородный, смелый Тристан скончался.

Слышит это Изольда, не может вымолвить ни слова. Поднимается она к замку, а бретонцы дивятся, глядя на нее. Никогда они не видели женщины подобной красоты. Кто она такая, откуда она?

А около Тристана белорукая Изольда, растерявшись от зла, которое она совершила, испускала над покойным громкие вопли. Другая Изольда вошла и сказала ей:

— Встань, дай мне к нему подойти. У меня больше прав его оплакивать, чем у тебя, поверь мне. Я сильнее его любила.

Она повернулась лицом к востоку и помолилась Богу. Потом легла рядом с Тристаном и поцеловала его в уста. Так отдала она Богу душу, умерла подле своего милого с горя по нему.

Когда король Марк узнал о смерти любящих, он переправился за море и, прибыв в Бретань, велел сделать два гроба: один из халцедона — для Изольды, другой из берилла — для Тристана. Он отвез в Тинтагель на своем корабле дорогие ему тела и похоронил их в двух могилах возле одной часовни.

Ночью на могиле Тристана вырос терновник, покрытый зеленой листвой, с крепкими ветками и благоуханными цветами, и, перекинувшись через часовню, зацвел на могиле Изольды. Местные жители срезали терновник, но на другой день он возродился, такой же зеленый, цветущий и живучий, и снова углубился в могилу белокурой Изольды. Трижды хотели его уничтожить, но тщетно. Наконец, сообщили об этом чуде королю Марку, и тот запретил срезать терновник.

Такова эта повесть славных труверов былых времен о прекрасной любви и о всех любящих.

Ренар–лис

Пересказ Е. Балабановой и О. Петерсон

ПРОЛОГ

Вы слыхали, конечно, господа, много разных историй и о Парисе, и о Тристане, и о превращении доброго молодца в козленка; вы слыхали множество басен и песен, но вы, я уверен, никогда не слыхали о великой войне, которой и конца не предвидится, — о войне между Ренаром и его кумом Изегримом. Я могу вам рассказать, если вы хотите, как началась она и из–за чего произошла вся ссора. Недавно мне случилось открыть в небывалом месте небывалый секретный шкаф, и в этом шкафу я нашел старую книгу о приключениях охотников — первых вралей в мире. Перелистывая ее, я увидел в самой середине большую красную букву, помещенную там не без намерения каким–то досужим писакой. С этой буквы начиналось описание жизни Ренара. Если бы я не прочел этого сам, не поверил бы! Ну, а раз прочитал — не только верю, но и вам собираюсь рассказывать. Вы знаете, еще старики говаривали: «Тот, кто не верит книгам, кончит дурно».

Много разных животных сотворил Господь и на пользу и на погибель человеку. Полезных Господь сотворил больше, чем вредных, но и последних встречается немало; так, например, много горя чинят человеку кровожадный волк и рыжий лис Ренар, о котором я буду рассказывать, странным образом похожий на того зверя, что слывет у нас первым мастером всяких мошеннических проделок и которого зовут лисой. Лисой зовут у нас и теперь всех, кто ловко врет, обманы–вает и виляет. Лиса для людей то же, что Ренар для зверей, — они одной породы, одного характера и одних привычек: звать их даже можно одним именем. Ренар звал своим дядей его сиятельство Изегрима, знатного и злого покровителя тех, кто живет всякою неправдой; в нашем рассказе мы часто будем звать его волком: он на него похож как две капли воды. Надо признаться, что родства настоящего между ними не было, но когда им казалось это выгодным, они величали друг друга «прекрасным дядей», «милым племянником», «другом», «кумом» и разными такими сладкими именами.

Жена Изегрима, госпожа Херсент, и жена Ренара, мадам Ришё, не уступали своим мужьям в прекрасных качествах, и, по пословице, если один был кошкой, то другая — киской. Трудно было сыскать на свете такую согласную пару.

Вот теперь, когда я вас познакомил с моими случайными знакомыми, слушайте внимательнее, чтобы я сам не запутался и рассказал бы вам все по порядку, как, когда и что было.

КНИГА ПЕРВАЯ

О ТОМ, КАК РЕНАР НОЧЬЮ ПОХИТИЛ ОКОРОКА ИЗЕГРИМА

В одно прекрасное утро молодой Ренар пошел к своему дяде Изегриму. Он казался накануне смерти: взор мутный, шерсть взъерошена, сам сгорбленный и угрюмый.

— Что с тобой, прекрасный племянник? — спросил его хозяин. — Ты, кажется, не в своей тарелке. Уж не болен ли ты?

— Да, я не совсем здоров.

— Верно, ты не завтракал?

— Нет, правда, я не ел, но у меня совсем нет аппетита.

— Полно, пожалуйста! Мадам Херсент приготовит тебе славную похлебку из почек и селезенки, и ты почувствуешь себя гораздо лучше.

Но не такого угощения ждал Ренар от дяди: его привлек к нему запах ветчины, и он успел уже высмотреть подвешенные к самому потолку три необыкновенно жирных окорока.

— Какие прекрасные окорока висят у вас, милый дядя! — сказал он Изегриму. — Да еще на самом виду! А что как увидит их кто из соседей?!

— Ну, так что же? Пусть смотрят на них те, кому никогда не знавать их вкуса!

— А если они попросят?

— Пускай просят, — я не дам ни кусочка никому на свете, будь то брат, кум или сосед.

— В таком случае я спрятал бы их подальше и всем рассказал бы, что у меня их украли.

— Пусть висят, где висят, — никому нет до них дела.

Замолчал Ренар, поел поданной ему похлебки, простился и ушел обдумать на свободе способ завладеть окороками.

Следующая ночь была темная–претемная, бурная и дождливая. Крепко спалось Изегриму и его жене под завывание ветра, и не слышали они, как Ренар, подкравшись тихонько к их замку, раскрыл крышу, побросав доски и солому на другую сторону рва, и через смастеренное отверстие легко снял с крючков все три окорока и, осторожно ступая со своею драгоценною ношей, вернулся домой. Тут разрубил он окорока на части и спрятал их под солому своего тюфяка.

Рассвело. Крупные капли дождя упали на нос волку и разбудили его. Протер он глаза и с удивлением увидал над собой серое небо: крыши как не бывало, а с ней и окороков! Возопил волк изо всех сил, вскочила и госпожа Херсент и стала метаться из угла в угол, не помня себя от страха. Едва–едва успокоил ее наконец Изегрим и объяснил в чем дело.

Потолковав, решили они, что в этой пропаже виноват, вероятно, Ренар, — и пошел к нему волк, хоть утро было раннее и все добрые люди еще спали. Застал Изегрим Ренара в постели. Лицо у него было сытое, веселое, а шерсть гладкая, так и лоснилась, — ничто не напоминало вчерашнего голодного лиса.

— А, милый дядя, добро пожаловать! Только что это? Словно бы вы не в своей тарелке! Уж здоровы ли вы?

— Будешь тут здоров! — пробурчал Изегрим. — Знаешь, мои окорока ведь украли!

— Ха, ха, ха! — засмеялся Ренар. — Или соседи надоели вам просьбами угостить их? Взялись–таки за ум, хвалю вас. Но только напрасно вы это мне говорите — лучше кричите громче на улице, чтобы всякий вас слышал.

— Но я говорю тебе правду: окорока украли у меня, без сомнения! И крышу раскрыли, чтобы стащить их!

— Ну, меня–то, вашего советника, вам уверять не нужно! «Жалуется лишь тот, — говорит пословица, — кому не больно». Но напрасно раскрыли вы крышу! Кто вам теперь поверит, что воры были у вас ночью, сотворили такое дело, а вы этого не слыхали? Не очень это хорошо вы придумали!

Рассердился Изегрим на Ренара, махнул хвостом и ушел от него, почти убежденный, что лис тут ни при чем, иначе поверил бы он, по крайней мере, пропаже.

О ТОМ, КАК РЕНАР ЗАБРАЛСЯ НА ФЕРМУ КОНСТАНА ДЕНУА, КАК ЗАХВАТИЛ ПЕТУХА ШАНТЕКЛЕРА[1] И О ТОМ, КАК НЕ УДАЛОСЬ ЕМУ ЕГО СЪЕСТЬ

Вся провизия вышла у Ренара, и пошел он промышлять новой. Долго ли, коротко ли шел он лесом и набрел на прочно огороженную ферму богатого крестьянина Констана Денуа. Знал Ренар, что водилось у него кур, гусей и уток видимо–невидимо, а кладовая ломилась от всякой провизии и разного мяса — свежего, соленого и вареного. Сунулся было лис с одной стороны, заглянул сквозь забор и увидал прекрасный фруктовый сад; сунулся с другой — скотный двор, огород и все прочее. Да злодей Констан не только забором, так еще и колючею изгородью окружил свою ферму. Никак туда не попасть! Улегся лис под изгородью, хвост просунул и машет им, а сам думает: «авось хоть цыпленок какой увидит хвост, удивится и подойдет, а я его и сцапаю». Однако никто не шел, как лис ни вертел хвостом. Но, лежа так, рассмотрел Ренар, что в изгороди один сук сломан и что пролезть, пожалуй, можно, если не побояться двух–трех царапин. Пролез он в эту щель, но, не рассчитав прыжка, так тяжело шлепнулся в огород, что напутал все пернатое царство — и разлетелись в разные стороны куры, утки и гуси. Б это время вспорхнул на изгородь петух Шантеклер, возвратившись из далекой экскурсии, и вдруг видит, что его царство, вместо того чтобы радоваться возвращению своего повелителя, удирает от него со всех ног.

— Куда, куда бежите вы, дуры, распустив крылья и вытянув шеи? — кричит он им и сам стремглав бросается за ними.

Пинт, самая умная из куриц, самая степенная и несущая самые крупные яйца, отвечает ему обиженным тоном:

— Мы не от глупости бежим, а от испуга! Сюда пробрался из лесу зверь и лежит в капусте. Я отсюда вижу, как шевелятся капустные листья.

— Вот вздор! Какой зверь может пробраться через нашу изгородь? Да к тому же разве нет меня с вами,

меня — вашего естественного покровителя и защитника? Не бегите же!

И с этими словами он взобрался на навозную кучу и с виду спокойно принялся клевать какие–то зерна. Но в глубине души он не очень–то был в себе уверен, и слова умной жены не выходили у него из головы. Взлетел он на крышу и там, обдумывая это дело, вскоре заснул. И привиделся ему странный сон: кто–то принес ему желтую шубу, мехом наружу, и насильно заставил его ее надеть, но когда он стал выбиваться из нее, ее белая, как слоновая кость, и, как слоновая же кость, твердая опушка жестоко сдавила ему горло. В ужасе проснулся петух и, забыв свое достоинство, побежал отыскивать свою подругу.

Пинт клевала траву как можно дальше от капустных гряд и, когда Шантеклер рассказал ей свой сон, еще раз предостерегла его. Но мужчины иногда храбры невпопад, особенно если они хотят повеличаться перед дамами. И Шантеклер так расхрабрился, что Пинт покачала только головой и сказала:

— Пусть будет, что Богу угодно, но остерегайся сегодня хоть до полудня, потому что лесной зверь все еще находится в нашем парке.

— Ладно, ладно! — нетерпеливо отвечал петух и отправился клевать свою навозную кучу. Но снова сон одолел его.

Лис слышал весь разговор супругов и с удовольствием узнал, что Шантеклер и не думает остерегаться, а потому, как только последний заснул, тихонько вышел из своей засады и одним прыжком очутился на изгороди, отделявшей, к его огорчению, навозную кучу от огорода. Но Шантеклер проснулся от его прыжка и мгновенно очутился по ту сторону кучи.

— Ай, ай, ай, Шантеклер! — заговорил лис самым сладеньким голосом. — Вы убегаете от вашего лучшего друга и кузена! Ведь мы двоюродные, и приятно встретить в вас собрата по ловкости и проворству; это, положительно, наша семейная черта!

Шантеклеру очень польстили слова незнакомца, но он прикинулся равнодушным и запел как можно громче.

— Хорошо, очень хорошо вы поете! — заметил ему Ренар. — Но я зверь откровенный и должен признаться, что мой дядя, а ваш отец, Шантеклер, пел еще гораздо лучше вас. Его голос был так звонок и тонок, что его можно было узнать за целую версту. Особенно удавались ему те песни, что пел он закрыв глаза. Уверяю вас, братец, я не последний знаток музыки и, право, лучшего певца никогда не слыхал!

При этих словах лиса Шантеклеру вспомнились предостережения жены, и в душе его шевельнулось было подозрение, но ему все же не хотелось ударить лицом в грязь перед названым братцем, а потому, закрыв один глаз и посматривая исподтишка другим, затянул он свое «кукуреку» со всеми известными ему переливами.

— Хорошо, даже очень хорошо! — сказал лис. — Однако далеко вам до вашего отца! Но, конечно, не всем же быть певцами первой величины! Может быть, в чем другом вы оставите его позади, — любезно прибавил он.

Закружилась голова у тщеславного петуха, закрыл он оба глаза, и уже самое звонкое «кукуреку» готово было вырваться из его горла, как лис, вдруг прыгнув на него, крепко стиснул его зубами. Пинт, издали наблюдавшая за беседой своего супруга с Ренаром, подняла тревогу; к ней присоединились и другие куры, и птичница, выбежавшая на этот шум, успела разглядеть Ренара, убегавшего с петухом в зубах. Изо всех сил стала она звать на помощь, и, сбежавшись со всех сторон, люди спустили собак. Лис что есть духу мчал по дороге с Шантеклером в зубах, лишь изредка оглядываясь на хозяина фермы и его огромного дога, несшихся впереди всех.

— На вашем месте, — сказал тут петух Ренару, — я воспользовался бы случаем поддразнить их. Пусть только крикнет Констан: «Лис уносит моего пету–ха!» — отвечайте ему поехидней: «Да еще из–под самого вашего носа и несмотря на погоню!»

Правду говорят, что на каждого мудреца довольно простоты, и хотя лис издавна известен как самый большой мошенник и обманщик, но на этот раз он решил последовать совету Шантеклера и, услыхав, что Констан кричит своим людям: «Бегите скорее — лис уносит моего петуха!» — отвечал ему: «Да еще из–под самого вашего носа!»

Но не успел он разинуть рта, как Шантеклер высвободился из его пасти и взлетел на высокую яблоню.

— Ах, прекрасный кузен! — запел он оттуда. — Времена–то, видно, переменчивы!

— Да будет проклят рот, говоривший, когда ему надо было молчать! — отвечал Ренар.

— Да будет проклят глаз, закрывшийся, когда ему нужно было зорко смотреть! А вы, прекрасный братец, все же бегите, если не желаете гулять по морозу без шубы!

Ничего не ответив, Ренар перескочил ров — и был таков, возвращаясь домой голодный.

А Шантеклер вернулся благополучно на птичий двор задолго до охотников и поспешил успокоить свое огорченное пернатое царство.

О ТОМ, КАК ВОРОН ТИСЕЛИН УКРАЛ У СТАРУХИ СЫР И КАК РЕНАР ОТНЯЛ ЕГО У ТИСЕЛИНА

Наступил май. Леса оделись листвою; луга запестрели цветами; птицы запели свои весенние песни, — один лис грустно сидел в своем замке Мопертюи[2] где истощились уже все припасы и семья его стонала от голода. Наконец отправился он на охоту, обещая не возвращаться без добычи. Он вошел в лес, оставив в стороне большую дорогу, — ведь известно, что дороги проложены не для таких, как он, — и после многих кругов и обходов очутился на цветущем лугу.

— Боже мой, Боже! Как хорошо здесь! — восклицал он. — Сущий рай земной! Кажется, не ушел бы с этого места, если бы только была здесь какая–нибудь добыча! «Но нужда и старуху подымет на ноги» — говорит пословица.

С этими словами он перескочил через светлый ручеек, пересекавший луг, и лег у самого берега в тени одиноко росшего бука. Наш Ренар был поэт в душе и не прочь помечтать о суете мирской, особенно на тощий желудок.

Случилось, что как раз в это самое время старый ворон Тиселин, ища чем бы поживиться, залетел на соседнюю ферму и, подметив, что молочница разложила сушить на солнце сыры разных величин и достоинств, выждал, чтобы она отвернулась, и мигом сцапал самый большой. Как ни бранилась старуха, сколько ни бросала в вора камнями, сыра ее — как не бывало. Взлетел ворон на крышу, крепко держа в когтях сыр, каркнул ей насмешливо пословицу: «Дурной пастух кормит волка» — и, отряхнувшись и расправив крылья, высоко поднялся в воздух, отлетел подальше и сел на тот самый бук, под которым мечтал Ренар. Принялся ворон за свой сыр. Клевал, клевал, клевал — и уронил корочку на голову Ренара. Вскочил лис, заметя ворона, — захотелось ему и сыром полакомиться, и главное — скушать самого Тиселина, потому что голод его ужасно мучил.

— Здравствуй, Тиселин, — сказал он ему улыбаясь, — как я рад тебя встретить! У меня ранено колено, и, пока я лежу здесь больной, хотелось бы мне послушать хорошего пения. А ты ведь мастер на это — весь ваш род славится этим искусством.

Очень понравились слова лиса Тиселину, и он сейчас же каркнул весьма увесисто.

— Хорошо! Только ты поешь хуже твоих братьев: верно, много ешь орехов и хрипнешь!

Захотелось ворону отличиться — забыл он о сыре и закаркал на все лады.

Упал сыр около лиса, а тот ни с места и говорит ворону:

— Не могу я встать: очень у меня болит колено; а вот сыр твой упал около меня, и запах его очень меня беспокоит. Это очень вредно для моей раны. Пожалуйста, унеси его подальше!

Ничего не подозревая, ворон слетел на землю, но, увидев лисьи глаза, струсил было и приостановился. Не выдержал голодный Ренар, кинулся на него, но промахнулся: ворон вырвался–таки, и только пучок перьев остался у него в зубах.

— Ага! — сказал ворон, мгновенно взлетев на вершину дерева, — Вот какой ты обманщик!

Лис словно сконфузился и стал уверять ворона, что это от боли его так шибнуло. Но кто бы ему поверил!

Однако лис ворона–то упустил, но сыр все–таки скушал и, оправившись, стал даже дразнить Тиселина, говоря, что сыр–то и полезен для его раны.

— А мне было бы всего полезнее с тобой не знакомиться! — каркнул ему ворон, высоко поднимаясь в поднебесье.

О ТОМ, КАК РЕНАРУ НЕ УДАЛОСЬ ПОЛУЧИТЬ ОТ СИНИЦЫ ПОЦЕЛУЯ МИРА

Не удалось Ренару поживиться и на следующий день. Голод стал его крепко мучить, и, беспокойно слоняясь по лесу, стал он жаловаться на судьбу. Вдруг завидел лис на суку синицу — хоть маленькая птичка, а все на закуску годится. И кричит ей Ренар:

— Здравствуй, кума! Сойди со мной поздороваться!

— Ладно, иди своей дорогой, кто тебя не знает? И когда это мы с тобой покумились?

— За что же ты так сердита? Не кумились так не кумились, а все же я к тебе с доброй вестью, за которую следует меня поцеловать.

— Ну, расскажи, какие такие принес ты вести?

— А вот какие: по приказанию льва все звери поклялись идти на войну в далекую землю, а здешних маленьких и больших зверей больше не трогать, — одним словом, заключить Божий мир, как и люди. Поцелуй же меня за эту хорошую новость!

— Боюсь, обманешь! Целуйся с другими!

— Не обману, даже глаза закрою!

Ренар закрыл глаза, а синица взяла высохшую длинную ветку с сухими листьями и стала водить ею вокруг морды лиса, словно это она сама порхала. Изловчился лис схватить птичку, — а во рту у него оказались сухие листья.

— Как ты неловок, Ренар! — сказала синица. — Ведь если бы я не отскочила, ты бы меня совсем убил, а между тем ведь заключен Божий мир и звери поклялись не проливать между собою крови. Не так ли?

Засмеялся Ренар и опять закрыл глаза. Но синица не тронулась с места: что ни говорил ей лис, она все молчала и внимательно вглядывалась вдаль, откуда приближались охотники со своими собаками. Уже близко были собаки, а лис их не чуял. И вдруг наскочила на него одна, другая, — и заметался Ренар, не зная, куда деваться.

— Не торопись! — кричала ему синица. — Ведь звери заключили Божий мир, так чего же тебе бояться?

— Да, но эти молодые псы могут не признавать мира, заключенного их отцами, — отвечал лис, — они же тогда были чуть не щенками.

Но спорить было некогда, и Ренар, опасаясь за свою шкуру, влез в глубокое дупло и там притаился, пока собаки и люди не пробежали вперед в погоне за скрывшимся лисом.

О ТОМ, КАК РЕНАР ВСТРЕТИЛ РЫБАКОВ И ДОБЫЛ И НА СВОЮ ДОЛЮ СЕЛЕДОК И УГРЕЙ

Это приключение случилось, господа, в то время, когда зима вступила уже в свои права и все запасы в семье Ренара уже истощились. Большая нужда наступила: нечего было есть, нечего купить, нечего продать. Выгнала эта беда лиса на дорогу; пробрался он придорожными кустами и лег на берегу реки у самого моста: авось, мол, пройдет или проедет кто мимо, и будет чем поживиться. Ждал он добрый час и вот наконец видит на дороге воз с рыбой, а мужики идут и разговаривают. И понял Ренар из их беседы, что рыбаки, отправившись на лов, целую неделю не возвращались на берег, — так много рыбы пригнало в море западным ветром, и что теперь они везли ее в город продавать. Много товару было на возу: были там и корзины с миногами, и ящики с угрями, и много маленькой рыбы в кулях и бочонках. Выскочил Ренар из своей засады, почуяв добычу, забежал перед кустами и лег на дороге, притворившись мертвым. Лежал он там с закрытыми глазами, с оскаленными зубами, затаив дух, ну — околел, да и только! Кому бы пришло в голову такое притворство!

Увидали мужики лиса, подошли, потолковали, взяли его за хвост, со всех сторон осмотрели и решили взять его на воз.

— Славная шкура у лисы, можно продать ее за четыре, не то даже и за пять серебряных су, а то так и себе либо жене пригодится! — сказал старший из них.

На том и решили — бросили лиса на воз, а сами пошли, рассуждая о ценах на рыбу, на меха и хлеб, о хозяйстве и всяких домашних делах. Слушая их, Ренар открыл осторожно корзину, где было, пожалуй, больше трех десятков сельдей, — съел их под шумок с большим аппетитом и, выбрав другую большую корзину, где было много угрей, прогрыз в ней отверстие и, просунувшись в него, выпрыгнул из телеги, ловко унося на шее всю корзину с угрями. Как выпрыгнул он, — сказать не умею, а как не побоялся он замарать около рыбы свою шубу, — и подавно! Однако один из мужиков пошел посмотреть еще раз на подобранного лиса. Глядь–поглядь — ни лиса, ни угрей, и корзина с сельдями — пустая! Догадались тут мужики, что попались в ловушку, стали искать лиса по дороге, думая: не уйдет он далеко с такою ношей. Куда там! Станет он их дожидаться! Пробрался лис кустами в лес, в свою нору, где ждала его мадам Ришё — верная его подруга и два его сына: Персехэ и

Малебранш[3]. Побежали они навстречу отцу, в восторге от его нового костюма — корзины с угрями, и, впустив его, после обычных объятий крепко–накрепко заперли дверь.

О ТОМ, КАК РЕНАР ПОВЕЛ СВОЕГО КУМА ЛОВИТЬ УГРЕЙ

И стряпня же поднялась у Ренара! — связывали рыбу, жарили, варили; угрей резали на кусочки, нанизывая на нитки, и развешивали коптить над очагом, иных солили впрок, часть отобрали к обеду. Все были заняты, все были в духе и все веселились. И вот голодный Изегрим, прогуливаясь и ища, чем бы поживиться, проходил мимо замка Ренара, заметил дым и почуял вкусный запах. Подошел он к окошку и стал смотреть сквозь ставни и разглядел угрей, висевших над очагом. Как быть? Попросить Ренара поделиться с ним? — Знал он, что лис останется глух к его просьбе. Войти с угрозой? — Но дверь заперта очень крепко, и никто его не впустит. Наконец решился он постучаться. Стучал, стучал, — никто не отворяет.

— Отвори, кум! — кричит волк. — Отвори: принес я тебе кучу новостей!

Ничего не отвечал ему лис, сразу поняв, в чем дело. Удивился волк, что никто не отзывается, но запах рыбы так был привлекателен, что он продолжал стучать все громче и громче. Наконец Ренар спросил, кто стучит.

— Свои, — ответил волк.

— Кто свои?

— Твой дядя и кум! Отвори, прошу тебя; очень нужно!

— Потерпи, пожалуйста, пока монахи не отобедают и не уберут со стола.

— Откуда взялись у тебя монахи?

— Да я поступил к ним на службу.

— Будто бы? Что–то это странно! Но если это так, то дай мне чего–нибудь поесть с их стола, — я умираю с голода!

— Надо их попросить. Но что я скажу, если они меня спросят, не пришел ли ты, чтобы вступить к ним на службу?

— Скажи, что я готов им служить!

— Но это будет неправда! А я не могу обманывать их.

— Почему же неправда?

— Не можешь ты браться за это, так как, обещав, ты должен будешь поклясться никогда не есть мяса!

— Что же вы–то едите?

— Сыр, молоко, рыбу; мы ловим здесь же неподалеку жирных и больших угрей.

— Хорошо, я не стану есть мяса, если вы мне покажете, где вы ловите рыбу.

— Нельзя показать, пока ты не принят на службу.

Видит волк, что никак не попасть ему в дом лиса, и стал просить, чтобы тот вынес ему чего–нибудь поесть. Подошел Ренар к очагу, взял два куска угря, один сам съел, а другой отнес волку и просунул ему в щель, говоря: «Жаль, что не пришел раньше, а теперь ничего не осталось, — все съели монахи!» Съел волк, и захотелось ему еще поесть такого сладкого кушанья. И стал он просить Ренара показать, где водится такая чудесная штука. Выбежал лис из норы и побежал вперед, а волку закричал, чтобы тот шел следом. Так дошли они до рыбного садка.

Дело было ночью перед Рождеством, в то время, когда христиане солят ветчину и готовятся к праздникам. На небе звезды так и горели; мороз был жестокий, и сажалка совсем замерзла, — осталась одна только прорубь, у которой мужики оставили ведро.

— Где же тут ловят? — спросил с удивлением волк.

— А вот погоди.

Дошли они до проруби, привязал лис ведро к волчьему хвосту.

— Опусти, — говорит он волку, — хвост в воду и подожди, пока рыба в ведро наберется, — тогда и тащи! Мы всегда так ловим.

Послушался Изегрим, сел на льдину и опустил хвост в прорубь. Сел и лис поодаль и тоже делает вид, что рыбу ловит. Прошло немало времени, и стал волчий хвост примерзать ко льду. Хотел было вытащить его из воды Изегрим, но лис отсоветовал. Прошел час, другой. Говорит лис волку:

— Ну, теперь нам пора убираться подобру–поздорову, а то рассветает: придет хозяин садка, — пожалуй, нам будет плохо!

Волк хотел подняться — не тут–то было! Хвост не пускает.

— Ну, прощай, кум! — закричал лис, убегая. — Долго сидел ты, видно, больно ты жаден! Вот теперь и кайся!

Тут бы волку рвануться сильней да удрать, хотя бы потеряв десятка три волос, а он ни с места! Кончилось тем, что один охотник, возвращаясь с охоты, увидал его и забил тревогу. Собрались люди и выпустили собак. Стал тут волк метаться, да что поделаешь? В то время как он едва успевал огрызаться от собак, прибежал хозяин с топором и ударил его сзади, да так неловко, что отрубил только хвост. Изегрим словно того и ждал, — почувствовав свободу, кинулся в лес и удрал со всех ног! С этого дня пустая ссора волка с лисом превратилась в ожесточенную войну.

О ТОМ, КАК ЗАШЛИ РЕНАР С КОТОМ ТИБЕРОМ В ДОМ КРЕСТЬЯНИНА И КАК ТИБЕР ОСТАВИЛ ТАМ В ЗАЛОГ СВОЙ ХВОСТ

Весной вышел лис из своего замка, очень исхудавший и ослабевший от голода.

Встретил он кота Тибера и спросил его:

— Куда ты, прекрасный друг, направляешься ?

— Иду я к соседнему крестьянину, у которого всякого добра много. В погребе, под домом, жена его поставила большой горшок молока, и мне хотелось бы попробовать, каково–то оно на вкус.

— Пойдем вместе!

— Хорошо, пойдем, но с уговором — вести себя честно и помогать мне, а не обманывать; идти следом за мной, а не впереди меня!

Сказано — сделано. Подошли они к ферме. Пролез вперед кот, а за ним лис, и пробрались они таким образом на двор.

Направился было лис к курятнику, но Тибер попросил его держаться данного слова и повел его прямо в погреб. Тут показал Тибер лису большой сундук.

— Помни же наш уговор! — сказал кот и велел Ренару держать крышку, а сам прыгнул в сундук и стал лакать молоко.

Зло взяло лиса, что он только смотрит, как товарищ его лакомится, и стал он просить Тибера вернуться.

— Устал я держать крышку, очень уж она тяжела! — говорил он.

А кот, не слушая его, все лакал да лакал! Уж и грозил ему лис, что бросит крышку, — все бесполезно!

Наконец–то кот собрался выскочить из сундука, но в этот момент лис выпустил крышку и прищемил коту хвост. Тибер вскрикнул от боли, едва не лишившись чувств, однако сделал усилие и высвободился из западни, оставив в ней часть своего хвоста.

— Ну, как ты себя чувствуешь, милый друг? — стал расспрашивать его лис самым ласковым голосом.

— Спасибо, товарищ, добрую же оказал ты мне услугу!

— Не сам ли ты во всем виноват? И то сказать — не все ли равно, какой хвост? Короткий еще лучше служит, да к тому же еще и не мешает!

Но кот сердито посмотрел на лиса.

— Ну, будет с меня твоих штук! — сказал он ему на прощание. — С этих пор мы с тобой незнакомы: видно, брат, мы испечены из разного теста.

— Ладно, ладно, я, пожалуй, согласен, — отвечал ему лис. — И правда, вместе делать нам нечего! Прощай!

— До свидания! Встретимся еще на суде королевском!

О ТОМ, КАК РЕНАР ВСТРЕТИЛ БЛАГОРОДНОГО КОРОЛЯ И ИЗЕГРИМА И КАК ЭТИ ДВА БАРОНА ОБМЕНЯЛИСЬ ПОЦЕЛУЕМ МИРА

Пошел лис с фермы не солоно хлебавши и решил порыскать по лесу, не удастся ли чем самому поживиться и малым детушкам отнести. Долго бродил он по лесу и вдруг встретил благородного короля льва с его констеблем Изегримом. Делать было нечего. Подошел лис к королю, низко поклонился и ждал приказаний.

— А, здравствуй! — сказал король и, вспомнив ссору лиса с Изегримом и желая посмеяться, прибавил: — Очень рад тебя видеть. Что ты поделываешь?

— Вышел я, государь, на охоту, чтобы добыть какой–нибудь провизии малым деткам и милой супруге моей.

— На охоту? — сурово заметил король. — Ловко же поделываешь ты свои дела без нашего ведома.

— Ах, государь, — возразил ему Ренар, — мог ли я, такой маленький зверь, подумать, что вы заметите мое отсутствие, имея вокруг себя таких славных, могучих баронов, как бурый медведь, Изегрим и другие?

— Тебе все смешки да потехи! — прервал его лев. — Но на этот раз ты останешься с нами; по крайней мере, сегодня я беру тебя с собой на охоту, и мы вместе поищем, чем бы нам прилично позавтракать.

— Тяжело мне будет, государь, в присутствии Изегрима, — отвечал Ренар. — Он на меня смотрит косо и меня ненавидит, а я ничего ему дурного не сделал. Все то клевета, что вам обо мне наговорили, клянусь своею головой!

— Я тоже так думаю, — согласился король. — Все это одни пустяки. К тому же против тебя нет ни одной улики! Полно, Изегрим, забудь эту ссору и помирись с Ренаром от чистого сердца!

— Ваша воля — закон, государь! — отвечал Изегрим. — В вашем присутствии я прощаю Ренару и обещаю впредь по–старому быть его товарищем и другом.

Тут обменялись поцелуями дружбы те, что никогда не любили и не полюбят друг друга. Что бы они ни говорили, как бы ни распинались, уверяя в искренности своего примирения, они вечно будут ненавидеть друг друга и все их поцелуи не стоят выеденного яйца. Этот мир — самый лицемерный и фальшивый на свете, мир поистине лисий.

О ТОМ, КАК БЛАГОРОДНЫЙ КОРОЛЬ, ИЗЕГРИМ И РЕНАР ОТПРАВИЛИСЬ НА ОХОТУ И КАК ИЗЕГРИМ НЕ СУМЕЛ ПОДЕЛИТЬ ДОБЫЧИ ТАК ХОРОШО, КАК РЕНАР

Вместе отправились в путь благородный король, лис и Изегрим, и дошли они до зеленого луга, на котором паслись бык и корова с теленком. От добра добра не ищут! Натолкнувшись на такую поживу, решили не ходить дальше и завладеть тем, что само давалось им в лапы.

В духе был король после удачной охоты и, обратясь к Изегриму, сказал:

— Ну, констебль, надо тебе поделить между нами

добычу так, чтобы никого не обидеть!

Подумал Изегрим и сказал:

— Государь, себе возьмите вы быка и корову, мне дайте теленка, а этот рыжий товарищ,

принятый вами в вашу компанию, не охотник до мяса и поищет себе другого обеда.

Рассердился король, затопал ногами и, подняв тяжелую лапу, так погладил ею по щеке Изегрима, что содрал с нее кожу.

— Не хочу я такого раздела! — зарычал он сердито. — Ты ничего в нем не смыслишь! Ренар и хитрей и умней тебя и, конечно, поделит лучше.

— Да что тут делить, государь, — возразил лис со смиренной ужимкой. — Добыча вся ваша, а не наша! Возьмите, что вам угодно, а остальное пусть будет для нас.

— Я так не хочу, — отвечал лису лев. — Ты дели по закону.

— Хорошо, будь по–вашему! — отвечал лис. — Так возьмите ж быка, как сказал Изегрим: это доля истинно царская; корова пойдет королеве: ее мясо нежно и жирно и достойно послужить пищей супруге короля; теленок же достанется принцу: принц еще невелик, и ему больше теленка не скушать. Мы же и сами для себя промыслить сумеем.

Улыбнулся король, услыхав слова лиса.

— Умный ты зверь, очень умный! — сказал он. — А твой дядя пусть держит ухо востро, а то с ним приключится беда! Но скажи на милость, кто мог тебя научить делить так умно и законно?

— Премудрый опыт, — отвечал лис и, смеясь, оглянулся на дядю.

Простился с ними король, захватив с собой теленка, быка и корову, а им разрешил еще поохотиться вместе.

О ТОМ, КАК ПОПАЛ РЕНАР В КОЛОДЕЦ И БЛАГОПОЛУЧНО ИЗ НЕГО ВЫБРАЛСЯ И КАК ИЗЕГРИМ, ПОПАВ ТУДА, СПАССЯ ЛИШЬ ЦЕНОЮ УВЕЧЬЯ

Как охотились они в этот день и когда разошлись— никому не известно. Только знаем, что ночью забрался от голода лис в монастырь, но долго ходил вокруг ограды, пока не нащупал калитки. Он тихонько толкнул ее, и, на счастье, она оказалась

открытою. Свободно проник он во двор, где у курятника, на сене, мирно спали три курицы. Подкрался к ним лис и, разом схватив всех трех, задушил их, — двух съел, а третью оставил на утро. Насытясь, он ужасно захотел пить — и видит глубокий колодец. Висят два ведра на бадье: одно, с водой, опустилось глубоко, другое качается в воздухе. Потащил лис бадью, надеясь напиться, но не хватило у него сил. Как ему быть и какой бы придумать фокус? Погадал он, пораскинул умом и решил положить в то ведро, что качалось на воздухе, последнюю курицу и с нею вместе тащить. Но как ни пыхтел, ни старался, ведро все там же оставалось. На последнюю хитрость пустился Ренар и, держась за веревку, сам повис на ведре. И что же? Испорчен ли был блок, или что другое случилось, но неожиданно, разом бултыхнулся Ренар в воду. Тут вдоволь он мог бы напиться и даже развлечься рыбною ловлей. По счастью, воды было мало, и лис наполовину оставался сухим.

Долго он сидел на дне, не зная, как бы спастись из нежданной ловушки.

В ту же ночь и туда же привел случай Изегрима. Захотелось ему воды напиться и подошел он к колодцу; глянул на дно — и глазам не поверил, увидев там лиса.

— Узнаю я тебя! — закричал он.

— И я тебя также, — отвечал лис. — При жизни тебе я был племянником; теперь же я уж покойник.

— Как? Неужели ты умер? Когда же?

— Дня два тому назад или три. И теперь я тебе советую, дядя, изменить свои чувства ко мне.

— Разумеется, раз ты умер, я не могу тебя ненавидеть и даже жалею, что тебя уж не увижу в живых.

— Напрасно. Мне и здесь хорошо: в живых я частенько–таки голодал, теперь же

всего у меня здесь в избытке. Посмотри сам у колодца: я там даже курицу бросил!

Нашел Изегрим птицу и тотчас ее с жадностью слопал — и думает: «Правду сказал хитрый лис: не житье ему здесь, а раздолье».

— Покойный Ренар, — говорит он ему. — Хорошо тебе жить на том свете. Научи же ты меня по дружбе, как бы и мне за тобой попасть в то блаженное место?

— Нелегко тебе будет, — отвечал лис. — Всегда был ты зол и завистлив.

— Но я покаюсь, любезный Ренар.

— Ну, если так, то попробуй. Но прежде твое покаяние надо проверить: если ты сядешь в пустое ведро и оно быстро опустится вниз, — твое покаяние искренно, если же нет — ведро не шелохнется. Слышишь?

Трудно было волку усесться в ведре; наконец, всунув задние лапы, передними он крепко обнял веревку. Волк был поувесистей, и когда он всею тяжестью бухнулся в воду, то ведро с лисом взвилось на воздух.

— Куда ты? Куда ты? — кричал Изегрим, повстречавшись с ним по дороге.

— Уж таков здесь обычай, — отвечал лис. — Когда один опускается вниз, другой поднимается кверху. Теперь твоя очередь, милый кум, насладиться загробным довольством!

Тут выпрыгнул лис из ведра и помчал без оглядки.

Не помня себя от досады и гнева, просидел Изегрим по пояс в холодной воде всю ночь и все утро. Когда же узнала братия, что к ним в колодец попал волк, сбежались все помогать тащить его вон. Избитый, израненный, волк насилу от них уплелся и с трудом дотащился до дома.

Долго болел Изегрим и когда стал поправляться, то решил жестоко отомстить лису, притянув его к суду в собрании пэров.

КНИГА ВТОРАЯ

СУД НАД РЕНАРОМ

О ТОМ, КАК КОННЕТАБЛЬ ИЗЕГРИМ ЯВИЛСЯ В КОРОЛЕВСКИЙ СУД С ЖАЛОБОЙ НА РЕНАРА

Не теряя времени, Изегрим поспешил в суд с жалобой на Ренара. Быть констеблем — честь немалая, и Изегрим пользовался большим почетом при дворе; особенно уважали его за глубокое знание всех судейских обычаев. Поднялся он в зал, где король с приличным его сану достоинством восседал в кресле, окруженный блестящею свитой своих знаменитых баронов.

— Неужели, государь, негде искать правды на свете? — воскликнул Йзегрим, выступая на середину зала. — Неужели правосудие всюду попрано и в мире царит ложь и кривда? Ваши желания и даже ваши приказания ничто для Ренара, зачинщика всех зол и усобиц, этого воплощения хитрости и лукавства. Мало того, что пришлось мне вытерпеть от него самому, он наконец, забравшись в мое жилище, разграбил запасы и избил моих детей. Не из мести пришел я сюда искать гибели Ренара, — я пришел просить у вас правосудия!

Не любил благородный лев, чтобы его бароны ссорились и судились между собою, и всегда старался покончить дело миром, не допуская огласки. Пытался он было и тут советовать Йзегриму помириться с Ренаром, но недаром прослыл Изегрим знатоком по части всяких судейских правил и обычаев.

— Государь, — сказал он. — Неприлично вам пока становиться ни на ту, ни на другую сторону. Теперь

подлежит только выслушать мою жалобу и передать ее на обсуждение пэров. А мне сдается, что вы уже начинаете тянуть руку Ренара. Вижу я, что вы ни в грош не ставите моей верной службы. Если бы я был таким же хитрым, вероломным пронырой, как этот подлый Ренар, клянусь своею волчьею мордой, мои фальшивые услуги заслужили бы ваше величайшее одобрение! Ну, да что тут толковать! Недаром говорит пословица: каков поп, таков и приход.

С нетерпением выслушал его король.

— Признаюсь, — сказал он. — Я таки действительно готов был извинить Ренара: кто знает, может быть, найдутся и в его пользу достаточно веские доказательства. Но так как вы непременно того желаете, то его вызовут в суд и рассудят это дело с соблюдением всех законных формальностей. Я принимаю вашу жалобу.

О ТОМ, КАК МЕССЕР[4] ВЕРБЛЮД, ПАПСКИЙ ЛЕГАТ, ПРОИЗНЕС ПО ПОВОДУ ЖАЛОБЫ ИЗЕГРИМА УЧЕНУЮ РЕЧЬ, ПОНЯТУЮ ВЕСЬМА НЕМНОГИМИ, О СЕКРЕТНОМ СОВЕЩАНИИ БАРОНОВ И О ТОМ, КАК ГРИМБЕРТУ БЫЛО ПОРУЧЕНО ПЕРЕДАТЬ РЕНАРУ ПРИГЛАШЕНИЕ ЯВИТЬСЯ В СУД

Случилось, что в тот самый день присутствовал между советниками короля мессер верблюд, весьма уважаемый за свою ученость и мудрость. Родом он был из Константинополя и находился при дворе благородного льва в качестве папского легата. Был он весьма ученый законник.

— Мессер! — сказал ему король. — Слыхали ли вы у себя на родине о подобных жалобах? Нам угодно выслушать ваше мнение об этом предмете.

И верблюд тотчас же повел речь.

Много учености было в его речи. Много латинских, итальянских и французских слов сыпалось в ней вперемежку. Трудно было понять ее простым, неученым смертным, но тот, кто был настолько мудр, что умел находить смысл в бессмысленном, понимать непонятное и, когда нужно, читать слова навыворот, тот уловил бы в ученой речи верблюда мудрый совет королю: решать дела по своему усмотрению, не слушая никаких советов.

Выслушали речь верблюда бароны и отнеслись к ней по–разному: большинство смеялось, но были и та-

кие, что подняли ропот. Один благородный лев сохранил серьезность и достоинство и, возвысив голос, водворил тишину, передав дело на предварительное обсуждение своим баронам. Тут мудрейшие из его приближенных поднялись с своих мест и, покинув зал, заперлись в отдельной комнате для секретного совещания.

Олень Бришемер, понимая всю важность возложенного на них поручения, взялся руководить прениями. По правую его руку сел бурый медведь — всем известный заклятый враг Ренара, а по левую — кабан, не способный ни на какое лицеприятие, послушный лишь голосу закона и справедливости.

Когда все уселись и приготовились слушать, Бришемер, перемолвившись с кабаном, стал излагать суть дела.

— Господа, — сказал он. — Все вы слышали жалобу Изегрима на Ренара. Обычай нашего суда требует, чтобы такая жалоба была доказана трижды: иначе каждый мог бы возвести любое обвинение на самого безвинного и безобидного зверя. Изегрим же ссылается лишь на одну свидетельницу — на свою жену, обязанную ему покорностью и послушанием. Можем ли мы признать

ее свидетельство правдивым и заслуживающим доверия?

— Клянусь, господа! — сердито забурчал медведь, завозившись на своем месте. — Вы, кажется, забываете, с кем имеете дело! Кажется, его светлость констебль Изегрим не какой–нибудь безвестный пройдоха, и уж на его–то слова можно бы положиться помимо всяких свидетелей!

— Мессер Брион, — вступился кабан, — разумеется, каждый из нас готов верить на слово Изегриму. Но здесь все затруднение в том, что Ренар хотя и ниже чином Изегрима, но по своим личным достоинствам заслуживает не меньшего доверия.

— А я так скажу прямо, — не выдержав, снова вступился Брион. — Стыд и позор тому, кто вздумает защищать Ренара! Позвольте по этому поводу, господа, рассказать вам, как мне самому случилось попасться на удочку этого негодяя. Пронюхал где–то Ренар только что построившееся село и облюбовал стоявший у опушки леса двор крестьянина Констана, полный всякого скота и живности, и повадился он забираться туда по ночам. Сытый–пресытый, возвращался он под утро в свою нору с добрым ворохом провизии для своего семейства.

Так шли дела с месяц, пока наконец крестьянин, потеряв терпение, не завел собак и не расставил вокруг своего дома и по лесным дорожкам всевозможных силков и ловушек. Но и тут Ренар нашелся: живо сообразил он, что я, благодаря своему внушительному виду и величественной поступи, скорее привлеку к себе внимание, чем он, при его худобе и крохотном росте, и что если нас вместе поймают, то вся погоня бросится за мной, а он тем временем успеет преспокойно улизнуть; притом же знал негодяй мою слабость к медку — и явился ко мне с такою речью:

— Брион, какой же знатный горшок меду удалось мне открыть!

— Говори скорее, где? — отвечал я.

— Да у крестьянина Констана.

— А как бы мне его раздобыть?

— Ничего нет легче: пойдемте туда вместе!

— На следующую же ночь мы осторожно подкрались к ферме. Найдя калитку открытою, мы пробрались во двор и засели в капусте. Было условлено, что мы прямо пойдем к горшку, разобьем его, поедим мед и не мешкая вернемся домой. Но Ренар не утерпел: проходя мимо курятника, залез туда и поднял страшнейший переполох между курами. От их криков поднялось все село. Со всех сторон сбежались мужики и, признав Ренара, с гиканьем кинулись за ним в погоню. Вы поймете, конечно, что и я в эту минуту почувствовал некоторое беспокойство и, как мог проворнее, направился восвояси. Между тем Ренар, лучше меня знакомый с местностью, принялся задавать такие круги, что сбил с толку погоню. Тут мужики заметили меня и, забыв о лисе, кинулись мне наперерез. Тогда увидал я, что предатель улепетывает во все лопатки, покинув меня одного на жертву разъяренной толпе.

— Ренар! — закричал я ему вдогонку. — Ты и не подумаешь выручить меня из беды?

— Спасайся, кто может! — крикнул он мне, не останавливаясь. — Напрасно не запасся ты хорошим конем да шпорами поострее. Сам будешь виноват, если мужики просолят твое мясо на зиму. Поторапливайся, если твоя шуба не оттянула еще тебе плеч и ты не чувствуешь желания с нею расстаться.

Не стану рассказывать, как я поплатился за свое легковерие и как, избитый, израненный, истерзанный собаками, едва успел скрыться в лесной чаще.

Я рассказал это не в виде жалобы, а лишь только для примера. Сегодня на Ренара жалуется Изегрим, вчера заявлял на него претензию ограбленный им ворон Тиселин; кот Тибер обвиняет его в несчастье с его хвостом; даже собственная его кума, синица, и та рассказывает, что он пытался проглотить ее под предлогом поцелуя мира. Надо же наконец положить предел этим проделкам: чем безнаказаннее сходят они ему с рук, тем больше растет дерзость лиса.

Кончил речь Брион, и поднялись шумные толки и споры, посыпались колкости и даже личные намеки, но олень Бришемер был слишком умен, чтобы допустить неуместные выходки в серьезном совещании.

— Во всяком случае, господа, — сказал он, — попытаемся примирить враждебные стороны. Но прежде всего следует увериться в том, действительно ли была нанесена обида Изегриму. Ренар изъявляет готовность поклясться в своей невиновности. Пусть же он явится и принесет клятву, а до тех пор нам нечего предрешать дела. На случай же, если в то время, когда явится Ренар для принесения клятвы, наш благородный король будет в отсутствии, теперь же выберем кого–нибудь, кто мог бы председательствовать на суде! По–моему, надо выбрать верного сторожевого пса — Рунио, всем известного своею добросовестностью и благонравием.

Это предложение заслужило всеобщее одобрение. Затем члены совета отправились к королю, и Бришемер по всей форме доложил ему об исходе совещания. Обрадовался благородный лев такому простому решению неприятного дела и тут же послал к Ренару барсука Гримберта с приказанием явиться в воскресенье для принесения клятвы и для объяснений по жалобе Изегрима. Гримберт сходил в Мопертюи и принес ответ, что Ренар ничего лучшего не желает, готов все исполнить в точности и заранее подчиняется приговору суда.

О СОВЕЩАНИИ ИЗЕГРИМА С РОДИЧАМИ И ДРУЗЬЯМИ И О ПОЯВЛЕНИИ ОБОИХ БАРОНОВ В СОПРОВОЖДЕНИИ ИХ СТОРОННИКОВ ПЕРЕД ДОБРОДЕТЕЛЬНЫМ РУНИО

Пошел Изегрим по лесам, горам и долинам, сзывая своих родных и сторонников. Собрались к нему Бришемер, Брион, кабан, леопард, тигр и пантера и даже приехал из Испании колдун мартышка, сам по себе совершенно равнодушный как к той, так и к другой стороне и ставший на сторону Изегрима лишь ради шутки. Все они обещали Изегриму не покидать его до получения им удовлетворения.

Немало сторонников нашлось и у Ренара. Правда, не все шли за ним охотно: кот Тибер порядком недолюбливал лиса, но как родственник не мог отказаться. По той же причине примкнул к нему и барсук Гримберт. Один лишь заяц не в силах был совладать со своею трусостью и просил уволить его от обязанности сопровождать Ренара на собрание, что и было милостиво ему разрешено.

Когда все собрались на место суда, между двумя партиями произошло некоторое замешательство, и после многих пререканий решено было, что Изегрим со своими спутниками займет долину, а Ренар окрестные горы.

Посередине между двумя сторонами, как мертвый, лежал благородный Рунио, а на некотором расстоянии, в кустах, прятались его друзья–собаки. Все были воодушевлены ненавистью к Ренару.

О ТОМ, КАК РЕНАР ПОЧУВСТВОВАЛ УГРЫЗЕНИЯ СОВЕСТИ И НЕ ПОЖЕЛАЛ ПОКЛЯСТЬСЯ ЗУБОМ РУНИО

Бришемер, выбранный стряпчим на этом собрании, предложил Ренару первому поклясться зубом Рунио в своей невиновности во взведенных на него обвинениях.

С достоинством поднялся с своего места Ренар, расправляя свой пушистый хвост, и готовился произнести клятву, а между тем зорким взором окидывал местность: не укрылись от него притаившиеся в кустах собаки и то, что бока Рунио, казавшегося мертвым, тихо подымались. Подался Ренар назад и остановился. Бришемер же, не допуская отговорок, требовал немедленной клятвы. К счастью для лиса, разглядел западню и барсук Гримберт. Но, не желая навлекать на себя ненависть такого блестящего собрания, прибегнул к хитрости и заявил вкрадчивым тоном, что справедливость требует, чтобы Ренар был защищен от напора толпы, теснившей его со всех сторон.

— Вы правы, — сказал Бришемер, — я об этом не подумал.

И он велел толпе расступиться так, чтобы впереди и по сторонам оставался свободный проход. Только того и нужно было Ренару: одним прыжком скрылся он за толпою и, пробежав горою, где стояли его сторонники, пустился стрелой по дороге, несмотря на крики и завывание друзей Изегрима и на бесплодные старания собак, кинувшихся по его следам.

О ТОМ, КАК БЛАГОРОДНЫЙ ЛЕВ СОЗВАЛ ОБЩЕЕ СОБРАНИЕ, НА КОТОРОМ ИЗЕГРИМ ЕЩЕ РАЗ ПРИНЕС ЖАЛОБУ НА РЕНАРА

Прошла зима, распустился боярышник, начинали уже зацветать и розы. Недалеко было и до Троицы, когда благородный лев созвал всех зверей на общее собрание. Явились все, кроме обманщика лиса. На этом собрании Изегрим еще раз принес королю жалобу на Ренара. Король отвечал:

— Послушай меня, Изегрим, не поднимай ссоры, — не люблю я дрязг и сплетен: домашние неприятности не всегда могут разбираться судом!

— Государь, — вступился медведь, — Изегрим жив–здоров и на свободе, а потому при своей силе и могуществе и сам мог бы отомстить Ренару и отнять у него всякую возможность вредить кому бы то ни было. Но он не делает этого из уважения к только что заключенному Божьему миру, и вам, нашему повелителю, следовало бы предупредить малейший повод к возобновлению междоусобиц в среде ваших баронов. Изегрим жалуется на Ренара, — прикажите разобрать эту ссору судом, и виноватый должен будет удовлетворить обиженного и еще заплатить пеню вам, нашему королю. Велите вызвать Ренара из его замка Мопертюи. Я охотно приму на себя это поручение и сообщу ему о решении суда.

Поднялись в собрании споры и раздоры: одни находили, что для Ренара мало даже смертной казни, другие желали во что бы то ни стало избежать скандала.

После долгих пререканий наконец решили вызвать Ренара в суд, а если он не пойдет сам — притащить его силой. Однако король, недовольный таким крутым оборотом дела, выразил твердое намерение простить Ренара, если он только раскается в своих проступках.

О ТОМ, КАК ПЕТУХ ШАНТЕКЛЕР СО СВОЕЮ ЖЕНОЮ ПИНТ И ЕЕ ТРЕМЯ СЕСТРАМИ ЯВИЛИСЬ ИСКАТЬ СУДА НА РЕНАРА ЗА УМЕРЩВЛЕНИЕ БЕЗВИННОЙ КУРИЦЫ КОПЕТ

Очень огорчило собрание такое решение короля, и Изегрим, грустно повесив хвост, отошел в сторону, как вдруг явилась во дворец целая процессия: петух Шантеклер, госпожа Пинт и еще три дамы, ее сестры — Русеет, Бланш и Нуарет. Все они сопровождали траурную колесницу с останками благородной курицы Копет. Не далее как накануне подстерег ее Ренар, оторвал ей крыло, перегрыз ногу и замучил ее до смерти. Король, устав от прений, собирался уже распустить собрание, когда явился этот кортеж. Пинт первая решилась заговорить:

— Господа, волки и собаки, благородные и милые звери, не отриньте жалобы невинных жертв! У меня было пять братьев, — всех их съел Ренар! У меня было четыре сестры во цвете лет и красоты, — все, кроме одной, достались Ренару! Дошла наконец очередь и до тебя, крошка моя Копет! Была ли на свете курица жирнее и нежнее тебя, несчастная моя подруга?! Что будет теперь с твоею неутешной сестрой? Да пожрет тебя огонь небесный, коварный лис! Не ты ли столько раз пугал нас до смерти и портил нам платье, забравшись в курятник?! И вот теперь пришли мы все искать у вас защиты, благородные бароны, так как сами мы не в силах мстить Ренару!

В конце этой речи, часто прерываемой рыданиями, Пинт упала без чувств на ступеньки трона, а вслед за нею и все ее сестры. Волки и собаки поспешили к ним на помощь и стали брызгать на них водой, после чего, приведенные в чувство, они побежали к королю и ки-

нулись ему в ноги; Шантеклер стоял тут же, орошая слезами королевские колени.

Глубокая жалость наполнила душу короля; с тяжким вздохом поднял он голову и, откинув назад свою гриву, испустил такое рычание, что все звери попятились от ужаса, а заяц — так того потом чуть не двое суток била лихорадка.

— Госпожа Пинт! — воскликнул король, свирепо ударяя хвостом по бокам. — Во имя моего отца, для которого я еще ничего не сделал, обещаю я вам вызвать Ренара. Тогда вы увидите собственными глазами и услышите собственными ушами, как наказываю я ночных воров, убийц и изменников!

О ПРИБЫТИИ ГОСПОДИНА БРИОНА В МОПЕРТЮИ И О ТОМ, КАК ГОРЬКО ПОКАЗАЛОСЬ ЕМУ УГОЩЕНИЕ РЕНАРА

По извилистой тропинке добрался медведь до укрепленного замка Ренара, хозяин которого в эту минуту сладко спал: рано утром он славно позавтракал крылышком каплуна, и теперь еще вблизи него лежала наготове жирная курица. Услышав голос Бриона, вызывавшего его во имя короля, лис сейчас же стал придумывать, какую бы расставить ему западню.

— Напрасно только заставили вас прогуляться, почтеннейший Брион! — крикнул он ему, полуотворяя слуховое окошко. — Я и сам собирался к королю, как только закушу этим прекрасным французским блюдом. Сами вы знаете, Брион, что даже при дворе вокруг богатого и знатного человека все толпятся с предложением услуг и угощенья; но иное дело бедняк: для него нет места ни за столом, ни у очага, и есть–то он должен у себя на коленях, отмахиваясь направо и налево от собак. Едва–едва перепадет ему, чем промочить горло! Так–то, почтеннейший Брион, и я перед отправлением в путь произвел генеральный смотр своей провизии и, позавтракав горохом с салом, заел это блюдо свежим медком.

Забыл тут Брион все старые козни Ренара.

— Медком?! — воскликнул он в увлечении. — Да я ничего не знаю заманчивее этого кушанья! Нельзя ли и мне им полакомиться?

Даже сам Ренар удивился, как легко поддался на его удочку почтенный медведь.

— Я был уверен, что найду в вас товарища, — продолжал он. — Мой сын может подтвердить, что я нашел пропасть меду не дальше как при входе в тот лес, что стережет лесничий Ланфруа.

Тут Ренар покинул свою засаду и вместе с Брионом отправился в лес, где лесничий Ланфруа, распилив с одного конца колоду, засунул в отверстие косяк, чтобы помешать дереву сомкнуться.

— Вот, милый мой друг Брион, — сказал Ренар, — запас меду спрятан в этом бревне: просуньте голову и кушайте на здоровье.

Брион поспешил засунуть морду в отверстие, а Ренар, изловчившись из–за его спины, выдернул косяк, и дерево, сомкнувшись, прищемило морду Бриона, огласившего воздух пронзительным криком.

— Видно, вкусен показался вам мед, что вы им так долго лакомитесь? — дразнил его Ренар.

Но при первом появлении Ланфруа рыжий негодяй сделал ноги! Прибежавший тем временем лесник принялся скликать соседей. Брион, видя себя в безвыходном положении, решил пожертвовать мордой и, изо всех сил упираясь ногами, выбрался из щели, оставив там кожу с ушей и щек. Преследуемый мужиками, едва успел он спастись от их вил и рогатин.

Не переводя духа, примчался он ко двору благородного льва и тут же упал на землю от истощения.

— Великий Боже! Брат Брион, — воскликнул король, — кто это тебе так удружил?

— Государь, — с трудом проговорил бедный Брион, — эту услугу оказал мне Ренар!

О ТОМ, КАК БЛАГОРОДНЫЙ ЛЕВ ВО ВТОРОЙ РАЗ ПОСЛАЛ ЗА РЕНАРОМ КОТА ТИБЕРД И О МЫШАХ, СТАВШИХ ТОМУ ПОПЕРЕК ГОРЛА

Яростно рычал благородный лев и, ощетинив свою ужасную гриву, нетерпеливо бил хвостом по бокам, произнося клятвы и проклятия.

— Брион, — сказал он, — этот ужасный рыжий злодей не может уже рассчитывать ни на какое снисхождение: нет для него достаточно жестокой казни! Я так с ним разделаюсь, что моего суда долго не забудет вся Франция. Где ты, кот Тибер? Ступай к Ренару и от моего имени потребуй его немедленно ко двору. Да посоветуй ему также захватить с собой и веревку, чтобы было на чем его повесить.

Не улыбалось это путешествие Тиберу, но волей–неволей пришлось повиноваться. Подходя к замку Мопертюи, принялся он читать молитвы всем святым и, подойдя к воротам, стал снаружи вызывать Ренара:

— Тут ли вы, господин Ренар? Отзовитесь!

«Тут, и на твою голову», — подумал Ренар.

— Добро пожаловать, Тибер! — продолжал он громко.

— Не сердитесь на меня, товарищ, за то, что я вам скажу: я пришел от лица короля, который вас ненавидит и страшно вам угрожает. Все при дворе на вас жалуются, а больше всех Брион и Изегрим. Один только остался у вас защитник — ваш двоюродный брат Гримберт.

— Послушайте, Тибер, — отвечал Ренар, — угрозы, к счастью, не убивают. Пускай их себе точат на меня зубы: я от этого не меньше проживу на свете. Я твердо намерен побывать у вас при дворе и посмотрю, кто посмеет на меня жаловаться!

— И умно сделаете. Я советую это вам от всего сердца. Но я страшно торопился и умираю от голода. Не найдется ли у вас для меня кусочка каплуна или курочки?

— Очень уже многого вы от меня требуете, друг Тибер! Я могу предложить вам только крыс и мышей, но мышей прежирных. Не хотите ли?

— Как, мышей? С величайшим удовольствием!

Конечно, голод отшиб в этот день память у Тибера:

не подозревая предательства, последовал он за Ренаром в село, откуда все куры переселились уже на кухню жены лиса.

— Проберемся между этими домами, — сказал лис Тиберу, — мы попадем там на чердак, где сложен овес и приготовлен вечный пир мышам. Вот дверь, через которую вы можете туда пролезть.

Все это были выдумки Ренара, и дыра вела в ловушку, приготовленную для него же самого — на случай, если он еще раз вздумает подбираться к курам. Не успел Тибер последовать совету Ренара, как почувствовал на шее петлю. Чем больше вырывался он, тем сильнее она его душила. В то время как он делал тщетные усилия, чтобы освободиться, сбежались хозяева, и Тиберу досталась добрая сотня ударов.

О ТОМ, КАК ГРИМБЕРТ В ТРЕТИЙ РАЗ ПОШЕЛ ЗВАТЬ РЕНАРА

С громкими проклятиями явился Тибер ко двору короля. Там, упав перед королем на колени, он рассказал ему о своем неудачном путешествии.

— Поистине дерзость и безнаказанность Ренара необычайны! — воскликнул король. — Неужели никому не удастся предать в мои руки этого ужасного карлика? Я начинаю сомневаться в вас, Гримберт. Вы так

хороши с ним, что мне сдается, уж не сообщаете ли вы ему обо всем, что здесь происходит?

— Государь, я, кажется, никогда не давал вам повода заподозрить мою верность!

— В таком случае ступайте в Мопертюи и не возвращайтесь без вашего родственника.

— Государь, — сказал Гримберт, — положение моего родственника таково, что он не явится сюда, если я не покажу ему вашей грамоты. Но я знаю, что при виде вашей королевской печати он немедленно отправится в путь.

— Гримберт прав, — сказал король и сейчас же продиктовал кабану послание, а Бришемер скрепил его королевскою печатью.

Гримберт на коленях получил от короля запечатанное послание и отправился в путь.

С радостью бросился Ренар на шею Гримберту и повел его в свой дом. Гримберт со свойственным ему благоразумием передал свое поручение лишь после обеда, когда уже убрали скатерть.

В смущении взломал Ренар печать и, читая письмо, несколько раз менялся в лице. Не надеясь на пощаду, исповедался он в своих грехах и стал готовиться в путь.

О ПУТЕШЕСТВИИ РЕНАРА И ГРИМБЕРТА И О ТОМ, КАК ОНИ ПРИБЫЛИ КО ДВОРУ КОРОЛЯ

На другое утро, на рассвете, обнял Ренар свою жену и детей, которых оставлял в великом горе.

— Не знаю, что со мной станется, — сказал он им на прощанье, — оберегайте наш замок и поддерживайте его: пока он в ваших руках, вам нечего бояться ни короля, ни его баронов. Через шесть месяцев осады они будут стоять перед его воротами с таким же успехом, как и в первый день, а провизии у вас хватит на несколько лет. Поручаю вас Господу Богу! Молите Его, чтобы я скорее вернулся.

Оба барона отправились в путь; перешли реку, прошли ущелье, поднялись на гору, потом спустились в долину и очутились, сами того не ожидая, перед богатою монастырскою фермой. На птичьем дворе спокой

но разгуливали куры. При этом виде забыл Ренар и о грозившей ему опасности, и о своем раскаянии и уже готов был пуститься на новые похождения, да посовестился Гримберта и скрепя сердце прошел мимо, но долго оглядывался на оставшееся позади пернатое царство.

Чем дальше шли они, тем больше волновался лис и уже начинал дрожать как в лихорадке. Но вот перевалили они через последнюю гору, и перед их глазами открылась долина, где заседал королевский суд. Когда они прибыли и велели о себе доложить, заседание уже было открыто.

О ТОМ, КАК РЕНАР, БЛАГОРОДНЫЙ ЛЕВ И ГРИМБЕРТ ПРОИЗНЕСЛИ РЕЧИ, НИКОГО НЕ УБЕДИВШИЕ, И О ТОМ, КАК БЛАГОРОДНЫЙ ЛЕВ САМ СТАЛ ЧИТАТЬ РЕНАРУ ОБВИНИТЕЛЬНЫЙ АКТ

Появление Ренара и Гримберта произвело сенсацию в собрании пэров. Не было зверя, который не горел бы нетерпением поддержать обвинительный акт; даже благородный пес Рунио беспокойно ворчал и лаял. Но среди всех этих шумных демонстраций Ренар с полным наружным хладнокровием и спокойным достоинством зверя, не знающего за собою никакой вины, вышел на середину зала и, окинув собрание гордым взглядом, сказал:

— Государь, вам кланяется тот, кто оказал вам столько услуг, сколько не оказали все присутствующие здесь бароны, вместе взятые. Меня оклеветали перед вами, и я так несчастлив, что до сих пор не мог еще оправдаться. Говорят, что, благодаря советам окружа–ющих вас льстецов, вы хотите приговорить меня к смерти. Это неудивительно после того, как король охотно слушает наветы бесчестных людей и отвергает советы испытанных своих баронов. Но я желал бы знать, на что жалуются здесь Брион и Тибер? Моя ли вина, что Брион был застигнут на месте угощения крестьянином Ланфруа и при всей своей силе не сумел от него защититься? Или что Тибер сам попал в ловушку, охотясь за мышами? Невеликодушно было, государь, призывать меня на суд теперь, когда года подточили мои силы, когда голос мой разбит от старости и мысли плохо вяжутся в моем ослабевшем мозгу, — невеликодушно было пользоваться моею слабостью! Но король приказал, а я повиновался! Беспомощный, стою я перед его троном, и в его власти теперь повесить меня или вести на костер, казнить или миловать. Но прилично ли мстить такому бессильному зверю, как я, и удобно ли казнить меня, не выслушав моих оправданий? Кто знает, к каким разговорам и толкам повел бы такой образ действий?

— Ренар, Ренар! — возразил ему король. — Ты мастер говорить и оправдываться! Но теперь твое время прошло. Сбрось же свою личину! Все это лисьи штуки! Тебя будут судить, раз ты этого требуешь, и мои бароны решат, как надо поступить с таким убийцей, негодяем, вором, как ты. Кто решится утверждать, что ты не заслужил этих названий? Пусть говорит, — мы будем слушать.

Тут Гримберт встал с своего места.

— Государь, — сказал он, — мы ответили на ваш призыв и пришли преклониться перед вашей справедливостью. Зачем же обращаетесь вы с нами так оскорбительно? Зачем не хотите выслушать ни обвинений, ни оправданий? Ренар пришел сюда, чтобы отвечать на возводимые на него жалобы, — предоставьте же ему полную свободу защищаться и всенародно опровергнуть общее обвинение.

При этих словах все собрание в негодовании поднялось с своих мест, но король предупредил беспорядок, приказав всем сесть, и сам стал читать обвинительный акт.

О ТОМ, КАК РЕНАР БЫЛ ПРИГОВОРЕН СУДОМ ПЭРОВ К ПОВЕШЕНИЮ, КАК ОН НЕ БЫЛ ПОВЕШЕН И КАК ВЕРНУЛСЯ В МОПЕРТЮИ

Долго длились допросы свидетелей и разбор дела. Наконец собрание постановило, что Ренар обвинен и уличен в предательстве и заслуживает виселицы. По приказанию короля на высокой скале была приготовлена виселица. Схватили Ренара и поволокли на гору; дорогою вдоволь потешились над ним все звери, все враги и даже те, кто никогда не были ему врагами. На что уж заяц, и тот бросил в него камнем, — правда, издали, когда Ренар почти уже скрылся из виду; но, к несчастью, лис оглянулся, и заяц со страху запрятался под изгородь и уж больше не появлялся.

У Ренара была в запасе еще одна уловка, и у самой виселицы он вдруг заявил, что должен еще открыть королю нечто очень важное. Король, делать нечего, согласился его выслушать.

— Государь, — сказал тогда лис, — сознаю я вполне, какой великий я грешник! По вашему приказанию ведут меня на казнь, но вы, конечно, не захотите помешать мне искупить свои грехи перед Богом: позвольте мне примкнуть к крестоносцам, — я покину страну и пойду к святым местам. Смертью в Сирии я искуплю свои грехи, и Господь вознаградит вас за ваше доброе дело!

Говоря это, лис припал к ногам растроганного короля.

Подоспел тут с речью и родственник Ренара, Гримберт, и ловко дал понять королю, что при всех своих преступлениях Ренар был все же необходим королю, как ловкий его слуга и помощник.

— Послушай, негодяй, — обратился к Ренару король, — сколько уж раз ухитрялся ты вывернуться из петли? Не должен бы я тебе верить! Ну, да уж так и быть. Но, клянусь головою, несдобровать тебе, если дойдет до меня еще хоть одна жалоба.

Даровав прощение, собственноручно поднял король распростертого у его ног Ренара. Принесли крест; Брион–медведь, ворча на слабость короля, укрепил крест на плече своего врага. Другие бароны, не менее раздосадованные, подали ему перевязь и посох странника.

С крестом на плече, перевязью на шее и ясеневым посохом в лапе, стал прощаться Ренар со всеми баронами и своими врагами, прося у них прощения и сам прощая им все причиненные ему беды и неприятности, и наконец удалился.

Выбрался лис за ограду и пошел вдоль плетня, как раз мимо того места, где укрылся заяц. Увидел заяц, что заметил его Ренар, и не помня себя от страха стал поздравлять его с избавлением от петли и высказывать свою радость по этому поводу. Но Ренар, вместо благодарности, поймал его за уши и, выразив готовность за ужином подкрепить его мясом свое изможденное тело, оглушил его ударом посоха.

Взобрался он со своим пленником на гору, возвышавшуюся над долиной, где находился еще в полном составе весь королевский суд, и крикнул громко, чтобы обратить на себя общее внимание:

— Я побывал уж в Сирии и повидался с султаном, который прислал вам поклон. Язычники так вас боятся, что бегут при одном вашем имени! Вот вам ваши доспехи!

И, сорвав крест, он отбросил его в сторону вместе с посохом странника и перевязью.

Между тем заяц успел у него увернуться, и, израненный, с распоротым боком, опрометью кинулся прочь и, прибежав на суд, упал в ноги благородному льву, жалуясь на Ренара.

— Господи Боже мой! — воскликнул в негодовании король. — Что сделали мы, освободив этого подлого мошенника! Господа бароны, бегите за ним, ловите его, и если вы его не поймаете, я никогда вам этого не прощу!

Надо было видеть, как наперегонки кинулись звери в погоню за Ренаром. Ренар же, видя бегущих к нему баронов, по развернутому знамени сразу понял в чем дело и, не теряя ни минуты, бросился наутек. По дороге удалось ему передохнуть в одном гроте, но королевские бароны, уверенные в успехе, и тут осадили его с кликами победы и радости, и Ренару пришлось покинуть свое убежище и снова бежать, изнемогая от усталости, через силу отбиваясь от настигавших его врагов.

Казалось, все кончено: сейчас его схватят и опять потащат к виселице.

Но тут завидел лис башни своего замка Мопертюи, и этот отрадный вид возвратил ему бодрость и силы. Еще одно отчаянное усилие — и он очутился в своем недоступном замке, где мог жить, ни о ком не заботясь, целые годы, где много было запасено всякой провизии и где радостно встретили его жена и дети и осыпали ласками и поцелуями. Белым вином обмыли они его раны и усадили его на мягкую подушку. Скоро подали и обед. Правда, не хватало в нем жареного зайца, но Ренар был так утомлен, что почти ничего не мог есть и ограничился одним крылышком курицы. На другой день ему пустили кровь, и вскоре он совершенно оправился.

Рассказ о том, что сталось дальше с Ренаром, составил бы еще целую книгу, и я отлагаю его до другого раза. Теперь скажу только, что со времени своего бегства Ренар так боялся королевского правосудия, что не решался иначе выходить из своего замка, как переодетый. То скрывался он под шапкою доктора, судьи или купца, под епископскою митрой и кардинальскою шляпой; то сменял он платье врача на придворный костюм; видали его даже в одежде монахинь, простых городских женщин и владелиц замков. Рассказывают, что побывал он и императором. И во всех этих образах исконный враг Изегрима успел наделать достаточно шуму. Глубокомысленный ли политик с виду, мудрец или философ, был он в душе все тот же изменник и лицемер, тот же враг спокойствия и мира, все тот же предатель, обнаруживавший–таки в конце концов краешек своего рыжего хвоста и со всех сторон подвергавшийся травле. Оттого–то и не смеет он более появляться в народе, и слухи о нем совершенно затихли в нашей французской земле. Ушел ли он за горы или серьезно отказался от мира, — ничего не известно. Но если кому–нибудь удастся открыть его убежище, мы покорнейше просим нам о том сообщить, чтобы мы могли прибавить к нашей истории новые рассказы о его приключениях.

ИСПАНСКИЙ ЭПОС

Сид Воитель

Пересказ Е. Балабановой и О. Петерсон в редакции Н. Будур

Гнев душил дона Диего Лаинеса, владельца имения Бивар, из славного рода Лиана Кальво, первого судьи Кастилии, когда думал он об оскорблении, нанесенном его благородному, богатому и древнему дому, ибо стал он слишком стар, чтобы взять на себя мщение. Не мог он ни спать, ни есть и, не поднимая глаз, сидел у себя в комнате, не смея даже выходить из дома, и избегал разговаривать с друзьями, опасаясь, как бы не оскорбил их позор его.

Наконец позвал он своих сыновей и, не говоря им ни слова, стал по очереди жать им благородные, нежные руки: не для того, чтобы по линиям их прочесть их судьбу — этот дурной обычай колдунов не был тогда еще введен в Испании, а для того, чтобы они сказали ему: «Довольно, государь! Чего желаешь ты? Выпусти нас, или мы умрем, ибо больно нам нестерпимо».

Надежда на успех почти совсем уже погасла в его душе, когда дошел черед до младшего его сына — Родриго. Но часто счастье находишь там, где совсем его не ожидаешь. С горящими глазами, как у тигра, полный гнева и отваги, обратился к нему сын его Родриго с такими словами:

— Выпусти меня, отец! Не ровен час, случится какая беда! Не будь ты отец мой, не стал бы я тратить слов: этою самою рукой растерзал бы на части; пальцы мои пронзили бы плоть, как кинжал или копье!

Обрадовался старик и заплакал от счастья, услышав речи, достойные не мальчика, но мужа.

— Сын души моей, — сказал он, — гнев твой успокаивает и радует меня! Эту угрозу, мой Родриго, исполни ты над нашими врагами: отомсти им за нашу честь, которая погибнет, если ты не восстановишь ее теперь!

И он рассказал об оскорблении, нанесенном его дому, и благословил сына и его меч.

Глубоко задумался Родриго: слишком он еще молод, чтобы отомстить за отца и убить графа Лосано. Слишком силен его враг, и много у него могучих друзей — целые тысячи астурицейцев в горах! Ему принадлежит решающий голос в кортесах короля Леона–Фердинанда, и рука его не знает себе равной в битве! Но все это ничто перед оскорблением, нанесенным роду Родриго, — первым оскорблением, нанесенным когда–либо потомкам Кальво! И стал Родриго просить справедливости у неба и у бранного поля, и перестал думать о своей молодости, потому что храбрый дворянин со дня рождения уже обречен умереть за свою честь.

Снял он со стены старинный кастильский меч, давно заржавевший без употребления, — и через час, не больше, месть над графом уже свершилась.

Горько плакал дон Диего, сидя за своим столом и подперев руками голову; слезы, горькие слезы текли из его глаз при мысли об оскорблении, нанесенном его роду. Но вот явился к нему Родриго с покрытою кровью головою графа Лосано. Дотронулся Родриго до руки отца и вывел его из задумчивости.

— Открой глаза, отец, и подыми голову! Теперь твоя честь спасена! Она воскресла к жизни, и пятно на ней смыто! Я отомстил за тебя, государь, потому что месть неминуема, когда правда на стороне того, кто бьется за нее!

Не сразу поверил старик и подумал было, что видит он это во сне. Но был то не сон. Поднял дон Диего отуманенные слезами глаза и узнал бледную голову своего врага.

— Убери эту голову с моих глаз, Родриго, сын моей души! — сказал он. — Как бы не стала она второю Медузой и не обратила бы меня в камень! Боюсь, что сердце мое не выдержит этой радости! О бесчестный граф Лосано! Само небо отмстило тебе: правое дело постояло за себя и укрепило руку моего сына! Садись же, сын мой, за этот стол! Садись на почетное место: тот, кто принес эту голову, должен быть господином в моем доме.

Через некоторое время пять мавританских королей с многочисленным войском явились в Кастилию. Прошли они мимо Бургоса и напали на Монтес–Ока, Бельфорадо, Санто–Доминго и другие города провинции Логроньо. Все грабили они на своем пути, уводили скот, забирали в плен христиан, мужчин и женщин, мальчиков и девочек. Совершив все это, с богатою добычей спокойно возвращаются они домой, потому что ни король, ни кто другой не решился выступить против них.

Узнал об этом Родриго, находясь в Биваре. Был он в то время еще очень молод: ему не было еще полных двадцати лет. Вскочил он на своего Бабиека, друзья его последовали за ним, и подал он клич по своим владениям — собралось к нему много народа. Осадил он мавров в замке Монтес–Ока и, победив их, взял в плен всех пятерых королей, отнял у них награбленную добычу и освободил пленников.

Оставшиеся в живых мавританские воины на коленях молили о пощаде, говоря:

— Сид! О Сид! Мой Сид!

Они говорили «Сид», что значит «господин», ибо никто из них не знал имени юного героя. С тех пор и называют Родриго де Бивар Сидом Воителем!

Поделив все отнятое у них между своими людьми, отвел Родриго пленных королей в Бивар и передал их своей матери. Она приняла их с честью, выпустила на свободу, и они признали себя вассалами Родриго де Бивар.

Молва о подвигах Родриго де Бивар разнеслась по всей Испании.

Король Фердинанд находился в Бургосе, когда явилась к нему Химена Лосано. Преклонила она перед ним колена и обратилась со следующею речью:

— Я дочь дона Лосано. Убил его дон Родриго де Бивар, и осталась я одна и беззащитна. Но он убил его в честном поединке, и я прощаю ему смерть отца. Но зато пришла я к тебе просить одной милости: дай мне его в мужья — пусть будет он мне надежною опорой и защитой!

Согласился король на просьбу Химены и вызвал Родриго к себе по важному делу. Получив письмо короля Фердинанда, сел Родриго на коня и отправился в путь с многочисленною свитой. Сопровождали его все дворяне, все его родственники и друзья счетом до трехсот человек; все имели хорошее новое вооружение, все были одеты в одноцветное платье. Сам король вышел к нему навстречу.

— Благодарю тебя за то, что приехал, — сказал он ему, — вот Химена Лосано просит тебя себе в мужья и прощает смерть своего отца. Женись же на ней, я сам прошу тебя об этом!

— С радостью исполню я приказание своего короля и господина, — отвечал ему дон Родриго, — как в этом случае, так и во всех!

По окончании свадебных празднеств попросил Родриго у короля позволения отправиться поклониться святому Иакову Испанскому: такой обет дал он перед свадьбой. Одарив его, отпустил король дона Родриго, прося вернуться как можно скорее, так как королю была в нем большая нужда.

Простился Родриго с Хименой и поручил ее своей матери. «Люби мою жену и заботься о ней ради меня», — сказал он. Взял Родриго с собою двадцать дворян и раздал много милостыней во имя Бога и Пресвятой Девы Марии.

Миновав половину пути, встретил он прокаженного, который сидел в такой глубокой яме, что не в силах был из нее выбраться, и кричал, прося, чтобы его оттуда вытащили. Услыхал его Родриго, слез с коня и помог ему вылезти из ямы; взял он его к себе на коня, привез на тот постоялый двор, где сам остановился на ночь, и разделил с ним свой ужин и свою постель. Но около полуночи, когда Родриго спал крепким сном, прокаженный так дунул ему в спину, что дыхание его, пронзив все тело Родриго, вышло из его груди. В страхе проснулся Родриго и, не найдя около себя прокаженного, стал звать своих людей. Пришли они с факелами, но прокаженного так и не нашли. Снова лег Родриго в постель и с беспокойством стал раздумывать о том, что с ним случилось, как вдруг явился перед ним человек в белых одеждах и сказал ему:

— Спишь ты или не спишь, Родриго?

— Я не сплю! — отвечал он. — Скажи мне, кто ты такой?

— Я Лазарь, Родриго, и пришел к тебе. Я — тот прокаженный, которого ты призрел во имя Господа Бога. Господь возлюбил тебя за это, и все, что ни предпримешь ты в своей жизни, все послужит к твоей славе. Будут бояться тебя все — и христиане, и мавры, и никакой враг не одолеет тебя!

Проговорив это, Лазарь исчез. Родриго встал и молился до утра.

Исполнив свой обет, вернулся Родриго к королю, милостиво принявшему его в своем дворце.

Вскоре произошла большая ссора между добрым королем Кастильским Фердинандом и доном Рамиро Арагонским: спорили они за город Калагарра, и каждый из них считал его своим. Согласились короли решить спор поединком и для того вызвать по рыцарю с каждой стороны: чей рыцарь победит, тому и владеть городом. Выбрал Фердинанд Родриго де Бивар, а Рамиро — храброго Мартина Гонсалеса.

Вооруженные, встретились они в открытом поле, и с первого же удара оба были ранены и оба сломали свои копья. Рассердились рыцари, и сказал Мартин Родриго:

— Будешь ты наказан за свою смелость и нахальство! Плохо кончится для тебя поединок: здесь, на этом поле, сложишь ты свою голову! Не вернуться уже тебе ни в Кастилию, ни в Бивар, и супруге твоей Химене не видать уже тебя около себя, несмотря на всю твою любовь к ней.

Рассердили Родриго эти слова, и с гневом возразил он:

— Правда, храбрый ты рыцарь, Мартин, и речь твоя очень смела! Но дело в том, что поединок поведется и закончится руками, а не злым языком. Победа во власти Божией, и Он дарует славу тому, кому будет Ему угодно.

И, кипя гневом, кинулся он на своего врага и нанес ему столько ударов, что сбросил его с коня. Тогда спешился дон Родриго, обезглавил противника и отер кровь со своего меча. Преклонив колена, вознес он благодарность Богу за эту победу и, обращаясь к судьям поединка, спросил:

— Что еще должен я сделать, чтобы Калагарра, за которую я бился, принадлежала моему королю?

И все отвечали в один голос:

— Ничего, храбрый рыцарь! Этою битвой доказал ты, что дон Рамиро не прав, считая Калагарру своею!

Поцеловал Фердинанд Родриго, который с этого времени стал первым человеком при его дворе. Сам король почитал его и любил больше всех других.

Был Родриго в Саморе, при дворе короля Фердинанда, когда явились туда послы пяти мавританских королей, побежденных доном Родриго де Бивар, и сказали ему, почтительно преклонившись перед ним:

— Добрый Сид, к тебе прислали нас твои вассалы — пятеро мавританских королей, чтобы передать тебе их дань. В знак своей любви посылают они тебе сто коней: двадцать — белых, как горностаи, двадцать — с рыжею гривой, тридцать — гнедых и тридцать — бурых: все навьючены различными дарами для тебя и драгоценностями для твоей жены Химены. Для двух твоих прекрасных дочерей посылают они два драгоценных яхонта, а на одежду двоих из твоих вассалов — два сундука шелковых тканей.

Отвечал им Родриго:

— Друзья, вы ошибаетесь: нет там Сида, где есть король Фердинанд! Все здесь принадлежит ему, так же как и все ваши дары. Ничего здесь нет моего — я сам здесь меньший из его вассалов.

Король был растроган словами и скромностью Родриго, и сказал он послам:

— Скажите вашим государям, что хотя Сид и не король, но он сидит рядом с королем и что все, что я имею, получил я от Сида и очень счастлив, имея такого вассала.

Родриго отпустил мавров, щедро одарив их на прощание.

Почувствовал добрый король Фердинанд наступление последнего своего часа, лег головой на запад и взял в руки восковую свечу. У изголовья его стояли епископы и прелаты, а в стороне, направо, три его сына, которым и завещал он свои земли.

Едва окончил король Фердинанд раздел своих земель, как в скорбный покой вошла, в траурном одеянии, заливаясь слезами, инфанта Уррака Фернанда. Опустилась она на колени перед постелью отца и стала говорить печальным и тихим голосом:

— Какой закон, Божеский или человеческий, учит тебя, отец, обделять женщин в пользу мужчин? Альфонсо, Санчо и Гарсиа оставляешь ты все свои земли, даже не вспомнив обо мне. А между тем я тоже твоя дочь! Скажи, за что лишаешь ты меня наследства? Когда была я к тебе непочтительна и чем заслужила такое наказание? Если сам отец так поступает со мною, то что же подумают обо мне чужестранные народы, да и твои собственные подданные? Неужели справедливо отдавать земли мужчинам, которые и сами могут завоевать их себе, и лишать наследства женщину, всегда беспомощную, если нет у нее средств и покровителя?

Внимательно выслушал жалобу своей дочери король Фердинанд. Огорчила его ее смелость, и хотел было он отвечать ей, но не мог, потому что смелая женщина заставит замолчать даже короля. Однако не хотелось ему оставить ее без вразумления и без помощи, и,

собравшись с последними силами, обратился он к ней, с трудом выговаривая слова:

— Как можешь ты, безрассудная женщина, беспокоить меня делами мира сего, когда мне ничего уже не нужно здесь, кроме савана? Ты завидуешь братьям, но, отдавая им земли, я даю им завет сохранять их. Имея много — они бедны, а ты, не имея ничего, — богата, потому что благородная дама всегда и везде первое лицо. Но в последний свой час не хочу я допустить и тени несправедливости, не хочу я оставить тебя без средств, чтобы не смела ты на меня жаловаться. Оставляю я тебе город Самору, хорошо укрепленный и снабженный всем необходимым. Довольно там для твоей защиты храбрых рыцарей и воинов! Слушайся их совета и не расточай своих сокровищ. Отдавая тебе такую землю, я надеюсь, что ты сумеешь быть достойною как ее, так и своего рода. Да будет проклят тот, кто вздумает отнять у тебя Самору!

И все отвечали на это:

— Аминь!

Один только дон Санчо не сказал ничего.

Дон Санчо царствовал в Кастилии, а брат его Альфонсо в Леоне, и стали они воевать между собой, желая отнять друг у друга владения. Сошлись они у реки де Каррион, и много людей полегло в этой битве. Дон Санчо был побежден и бежал, печальный и бледный.

Храбрый, знаменитый Сид Кампеадор ободрял своего короля, дона Санчо.

— Не беспокойся, государь, — говорил он, — войско твоего брата все набрано в Галлии, а галльские воины после победы становятся беспечны: всю ночь пьют они и веселятся и засыпают под утро, как люди, ни о чем не думающие. А потому останови твоих беглецов, собери остатки своего войска, и, завтра на заре напав на лагерь галлов, ты победишь их и отомстишь им.

Послушался король совета моего Сида и на заре напал на неприятельский лагерь. Многих убил он, многих взял в плен, а остальные обратились в бегство. Захватил он и самого Альфонсо, находившегося в то время во храме Святой Марии де Каррионской.

Когда увидали леонцы своего короля в плену, собрались они с силами и мужественно кинулись в битву, взяли в плен короля Санчо, и четырнадцать рыцарей, окружив его, повели его в безопасное место.

Видя это, добрый мой Сид кинулся им наперерез.

— Отпустите моего короля, рыцари, — сказал он, — взамен его я отдам вам вашего!

— Ступай себе с миром, дон Родриго, — отвечали ему леонцы, — не то и тебя так же возьмем в плен, как и твоего короля!

Рассердился мой Сид и напал на них и так храбро бился, что освободил своего короля, убив тринадцать рыцарей, а последнего обратил в бегство.

Подошел король Санчо к городу Саморе и привел с собой большое войско, потому что очень хотелось ему овладеть этим городом. Проезжая с Сидом под его стенами, сказал он ему:

— Город этот построен на скале и хорошо укреплен; окружен он крепкими стенами со множеством башен; вместо рва сама река Дуэро служит ему защитой. Всего в нем вдоволь, и много надо войска, чтобы взять этот город приступом. Если бы его отдала мне сестра, я предпочел бы его всей Испании. Послушай, мой Сид: отец мой возвысил тебя, он сделал тебя первым грандом своего дома и первым рыцарем своей страны; я сделал тебя первым человеком Испании и наделил тебя городами и замками, которые стоят больше, чем все города и замки Кастилии. Во имя всего этого ступай к сестре моей Урраке и предложи ей уступить мне Самору за большие деньги или же, если хочет, в обмен на другие земли и города — мне это все равно. Я готов отдать ей лучшие города и замки старой Кастилии и Леона. Если же она не согласится, я возьму Самору силою.

Простился мой Сид с королем и в сопровождении пятнадцати рыцарей поехал в Самору. Приехав туда, явился Сид к инфанте Урраке, и она приняла его очень ласково. Но когда передал он ей поручение своего короля, горько заплакала инфанта.

— Злополучный дон Санчо! — воскликнула она. — Прежде когда–то любил он меня, а теперь не хочет даже сдержать клятвы, данной нашему умирающему отцу. И так отнял он у нашего брата Гарсиа все его владения и, заковав самого его в цепи, бросил в темницу, как вора; отнял также царство у брата Альфонсо и заставил его бежать в Толедо, к маврам; отнял город Торо у мачехи нашей, донны Эльвиры, — а теперь и у меня хочет отнять Самору. Знает дон Санчо, что я, слабая женщина, не могу биться с ним.

Тогда встал мудрый Ариас Гонсале.

— Не плачь, государыня! — сказал он. — Мы сумеем защитить тебя в опасную минуту. Посоветуйся с твоими вассалами, скажи им, чего хочет король, и, если они будут согласны исполнить его требование, сейчас же отдай доброму Сиду ключи города; если же они будут не согласны — мы все умрем здесь, защищая его, как и следует бесстрашным грандам.

Согласилась на это инфанта, спросила она своих вассалов, и они выбрали последнее:

— Умрем за Самору, но не сдадимся!

Вернулся мой Сид к королю и сообщил ему ответ

инфанты. Расердился на него дон Санчо.

— Разумеется, это ты не велел им сдаваться, зная, как трудно мне взять город приступом! — воскликнул он в гневе. — Если бы не память отца, я бросил бы тебя

в тюрьму! А теперь даю я тебе сроку девять дней, по истечении которых не должно остаться и слуха о тебе ни здесь, ни во всей Кастилии!

Отправился мой Сид в свой замок, а оттуда со всеми своими вассалами в Толедо, к королю Альфонсо. Но испугались графы, рыцари и гранды, и стали они укорять дона Санчо за то, что оскорбил он такого рыцаря, как мой Сид. Испугался и сам дон Санчо, как пораздумал о том, что случилось, и послал за ним вдогонку просить Сида вернуться и забыть все, что произошло.

Собрал мой Сид совет, и вассалы его сказали ему:

— Раз король извиняется, то уж лучше вернуться к нему!

Согласился Сид вернуться. Узнав об этом, дон Санчо выехал к нему навстречу с пятьюстами рыцарей. Завидя короля, сошел мой Сид с коня; дон Санчо обнял его. Вместе вернулись они к войску, и все кастильцы радовались возвращению Сида.

Два рыцаря выехали из Саморы и тихо поехали по берегу Дуэро. Оба были с зелеными значками и на конях рыжей масти. Ярко сверкало их оружие — богатые мечи, пристегнутые у бока, щиты и широкие копья.

Весело проезжают они перед лагерем Санчо, и кони их мчатся быстрее борзых собак. И много людей вышло из лагеря дона Санчо, чтобы посмотреть на приезжих рыцарей. Переправившись через Дуэро, остановили они коней и гордо сказали:

— Если есть между кастильскими рыцарями желающие сразиться с рыцарями из Саморы, мы охотно докажем им, что нечестно поступает их король, желая отнять у донны Урраки то, что дал ей на смертном одре их отец. Не хотим мы подчиняться такому неблагородному королю! Пускай выйдет, кто хочет, с его стороны и бьется с нами. Выходите, хотя бы втроем против нас двоих, хотя бы вчетвером! Пусть выходит хоть сам черт, только не благородный Сид Кампеадор — он нам брат по оружию, и только не король Санчо — мы не хотим биться с королем!

Услыхали этот вызов двое из рыцарей короля Санчо и закричали в ответ:

— Подождите нас, рыцари! Дайте нам только вооружиться!

Поспешно вооружившись, потребовали они своих коней и пошли в шатер дона Санчо просить у него позволения биться с этими дерзкими рыцарями. Но мой Сид стал их удерживать.

— Рыцари эти известны своею храбростью, — говорил он, — при осаде Саморы вдвоем бились они против семерых — я сам это видел: молодой убил двоих, а старый — четверых; а за то, что упустили они седьмого и дали ему убежать, они сбрили себе бороды. Нет, не советую вам, графы, биться с ними!

Рассердились графы на Сида и грустно повернули было назад, но дон Санчо, видя их огорчение, позволил им вступить в бой, хотя и против своей воли.

В то время как графы вооружались, старый рыцарь сказал молодому:

— Оглянись на Самору, мой сын, на Самору и ее башни. Взгляни на дам

и девиц, что смотрят на нас оттуда. Но не на меня, старика с седыми волосами, смотрят они, а на тебя, молодого и сильного юношу. Они прославят тебя, если поведешь ты себя как следует храброму рыцарю; оказавшись же трусом, покроешь себя вечным позором.

Не успел он произнести этих слов, как явились графы короля Санчо: один был в зеленой, другой в красной одежде. Кинулись противники друг на друга. Выбил было граф из седла молодого рыцаря, но старик, успев уже пронзить своего противника, кинулся к нему на помощь, и оставшийся еще в живых граф обратился в бегство.

При общем ликовании вернулись победители в Самору.

Вышел из Саморы Вельидо Дольфос и стремглав бросился бежать, спасаясь от сыновей доброго старика Ариаса Гонсале. Добежал он до лагеря Санчо и укрылся в палатке короля.

— Да сохранит тебя Господь, великий король!

— Здравствуй, Вельидо!

— Я твой вассал, государь, и стою на твоей стороне. А за то, что посоветовал я этому старику Ариасу Гонсале передать тебе ключи Саморы, которой лишили тебя ради твоей сестры, хотел он меня убить, и я только бегством спасся от смерти. Я пришел к тебе теперь, государь, чтобы служить тебе верой и правдой, как прилично это каждому дворянину. Я покажу тебе потаенный ход, который приведет тебя в Самору!

Но тут явился посланный из Саморы.

— Добрый Ариас Гонсале велел сказать тебе, — заговорил он, останавливаясь перед королем. — Обращаюсь к тебе, король всей Кастилии, и предупреждаю тебя, что ушел из Саморы Вельидо, а Вельидо этот — злой предатель! Если он в чем–нибудь обманет тебя, не приписывай этого нам!

Вельидо, стоявший около короля, держа его за руку, выслушал эти слова и возразил:

— Не верь, государь, тому, кто обвиняет меня! Он знает, что я могу показать тебе потайной ход, и боится этого!

— Верю тебе, Вельидо Дольфос, мой добрый служитель, — отвечал ему король, — и в знак моего доверия к тебе я, не медля ни минуты, пойду за тобой, и ты укажешь мне этот ход.

Король пошел вперед по указанной тропинке, а Вельидо сзади него. Когда вышли они из лагеря и король остался один и беззащитен, Вельидо Дольфос сзади насквозь пронзил его копьем, и король пал мертвым.

Издали видел все это Родриго де Бивар и, пришпорив коня, помчался за изменником, но тот от страха мчался быстрее ветра и скрылся за городскими стенами прежде, чем Воитель успел догнать его.

Так умер король Санчо из–за своего легковерия.

Мертвый лежит король Санчо! Убил его Вельидо Дольфос; он насмерть пронзил его длинным копьем. Плачет о нем вся Кастилия, но более всех оплакивает его дон Родриго де Бивар. Со слезами на глазах обращается он к телу короля:

— Добрый король, дон Санчо! В недобрый час решился ты, вопреки моему совету, отнять Самору у твоей сестры! Нарушил ты этим свое рыцарское слово! — Затем, обращаясь к присутствующим, прибавил: — Надо сейчас же выбрать рыцаря, который отомстил бы Саморе за вероломство!

Все были согласны, но никто не вызвался выйти на бой: все боялись Ариаса Гонсале и его четырех сыновей — молодых, сильных, ловких и честных. Все смотрят на Сида, надеясь, что он сам выйдет отмстить за короля. Понял их взоры рыцарь из Бивара и сказал им:

— Рыцари и гранды! Знаете вы, что не могу сам я биться против Саморы, потому что поклялся в этом при смерти короля Фердинанда. Но я могу указать вам рыцаря, готового биться за Кастилию, рыцаря, который ни в чем не уступит мне.

Тогда поднялся с земли дон Диего Ордонес, лежавший у ног короля. Это — цвет Лары и лучший рыцарь Кастилии.

— Если мой Сид поклялся в том, в чем он не должен был клясться, то не нужно нам его указаний! — крикнул он хриплым, сердитым голосом. — Найдутся среди нас рыцари не хуже самого Сида. Если вы согласны на это, я сам буду биться за честь Кастилии и отдам свою жизнь за короля!

Между тем как все гранды, рыцари и полководцы собрались в палатке на совет, дон Диего Ордонес из Лары в полном вооружении подъехал к стенам Саморы.

— Все вы изменники и предатели, жители Саморы! — кричал он, грозно потрясая оружием. — Все вы предатели, если можете терпеть в своих стенах Велъи–до, убийцу короля Санчо! Я проклинаю вас всех и ваших предков вместе с вами! Выходите биться со мной, выходите — хотя бы впятером разом, и, по обычаю Испании, я буду биться с каждым из вас или даже со всеми вместе!

— Я принимаю твой вызов, — отвечал ему Ариас Гонсале, — и докажу тебе, что мы не то, что ты думаешь!

Но прежде чем выйти на бой, обратился он к жителям Саморы, прося сказать прямо, не замешан ли кто из них в этом деле:

— Лучше умереть мне пленником в земле мавров, чем быть побежденным, как злой предатель, в поединке на суде Божием!

И отвечали ему все, как один человек:

— Своею волею, один, совершил это злое дело предатель Вельидо Дольфос. Не причастен никто из нас к этой смерти. Смело выходи в бой на Божий суд, Ариас Гонсале!

Огорчилась инфанта, донна Уррака, смертью своего брата и, опечаленная обвинением ее подданных в вероломстве, собрала во дворце своем совет. Все собрались там, кроме Ариаса Гонсале и его сыновей, и враги их начали уже было распространять о них клевету, как вдруг с достоинством вошел этот добрый старик со своими четырьмя сыновьями — все в длинных траурных плащах. Поцеловал он руку инфанты и, поклонившись собранию, сказал:

— Пришел я поздно, так как не люблю речей там, где нужны дела!

При этих словах сорвали они с себя длинные плащи и явились перед собранием в полном вооружении. Инфанта заплакала, гранды удивились и приветствовали их, потому что все давали только советы, но никто еще не вызвался биться.

Ариас Гонсале продолжал:

— Дон Диего Ордонес, храбрый рыцарь из Лары, своею кровью смоет с нас пятно такого подозрения. Я сам буду биться пятым после моих сыновей или первым до них. Добрый вассал приносит в жертву своему королю имущество, жизнь и свою славу!

Кончил свою речь Ариас Гонсале, и после его слов все встали и вышли вслед за ним из ворот в поле. Ариас Гонсале хочет биться первым, но плачет донна Уррака и удерживает его: без него не будет у нее надежного советника. Собрались и все рыцари вокруг старика и также стали упрашивать его.

Огорчился граф, но делать нечего. Подозвал он своих четырех сыновей и подал младшему из них, Педро, свой меч, свой щит и свое копье, передал ему своего коня и благословил на бой с врагом. Но перед боем надо было еще посвятить Педро в рыцари. Сам отец посвящал его. Воздвигли алтарь и стали курить ладаном в честь святого Георгия, святого Романа и святого Иакова Испанского. На столе лежало блестящее, как зеркало, оружие.

Епископ после обедни благословил порознь все оружие и передал его дону Педро и надел ему на голову сверкающий, как солнце, шлем, украшенный цветами и белыми перьями. Затем вышел вперед его отец и, обнажив свой меч, ударил им по плечу сына, говоря:

— Теперь, сын мой, ты — рыцарь, благородный гранд, с детства воспитанный в добрых нравах. Да пошлет тебе Господь терпение в трудах и счастье в битвах и да будешь ты грозою твоих врагов, опорой твоих друзей и сограждан! Не дружись, сын мой, с предателями и даже не гляди им в лицо. Да не будет обманут тот, кто доверится тебе: это значило бы обмануть самого себя. Прощай побежденному, когда он не в силах больше держать коня, и щади робкого; но не щади смелого и дерзкого — бейся с ним насмерть. Я посылаю тебя защищать Самору против дона Диего из Лары: кто не защищает своей родины, тот не имеет чувства чести.

И дон Педро поклялся священною книгою исполнить все, завещанное ему отцом. Тогда отец дал ему поцеловать крест и надел ему на руку щит, а донна Уррака пристегнула ему меч.

Вооруженный, выехал тогда дон Педро Ариас Кастилец из ворот Саморы и подъехал к дону Диего из Лары.

— Да сохранит тебя Бог, дон Диего, мой враг и противник! Да пошлет Он тебе счастье и да избавит тебя от предателей! Я вышел сюда на суд Божий, чтобы снять с нас подозрение в измене.

Но дон Диего гордо отвечал ему:

— Все вы до одного — предатели, и я это докажу вам.

Противники съехались и с такою силою напали друг на друга, что копья их разлетелись в куски с первого же удара, но сами они остались целы и невредимы. Тогда дон Диего занес меч над головой несчастного Педро, рассек ему шлем и раздробил череп. Однако дон Педро удержался за гриву коня и, собрав последние силы, хотел было еще раз нанести удар дону Диего, но кровь застилала ему глаза, и удар его пришелся по коню противника. Круто повернув, умчал конь с поля битвы своего седока, несмотря на все сопротивление дона Диего.

Так кончилась битва, и не оказалось после нее победителя: дон Педро был убит, но и дон Диего бежал, хоть и невольно. Хотел он вернуться и снова биться с другим сыном Ариаса Гонсале, но судьи поединка не допустили этого:

— Нехорошо дважды испытывать Господа Бога.

Через старую потайную дверь, что остается открытою во все времена и века, вышло тридцать рыцарей, неся с собою красное знамя. Окруженная ими, медленно подвигалась разукрашенная погребальная колесница. Стоял на ней деревянный гроб, а в гробу лежало тело дона Педро Фернанда, сына Ариаса Гонсале.

Оплакивало его сто придворных дам. Все они были хорошего рода, все приходились роднею покойнику до третьего и четвертого колена: одни называли его двоюродным братом, другие — братом; одни говорили ему— дядя, другие — зять. Всех больше оплакивала его донна Уррака Фернанда.

Но старик Ариас Гонсале утешал и уговаривал их.

— О чем плакать? Зачем так отчаиваться? — говорил он. — Умер мой сын не в трактире и не за игрою в кости. Умер он, защищая Самору, защищая нашу честь; умер он как рыцарь — в битве!

Послала инфанта донна Уррака двух придворных с письмами к своему брату Альфонсо, бывшему тогда в Толедо при дворе мавританского короля. Ехали они в повозке дни и ночи и скоро приехали в Толедское царство, в малоизвестный город по имени Олис. Там встретили они Перансуреса, верного рыцаря дона Альфонсо. Он отвел послов в уединенное место и, убив их, захватил письма и тихонько пробрался в Толедо, никем не замеченный. Там отыскал он дона Альфонсо, которого очень любил, рассказал ему подробно все, что случилось у стен Саморы, посоветовал ему держать это известие в тайне от мавров. Но дон Альфонсо был мудр и понимал, что король все равно узнает об этом и, пожалуй, не выпустит его из своих владений.

— Хорошо ты сделал, что доверился мне, — сказал ему мавританский король, — потому что много расставлено у меня по дороге сторожей, и конных, и пеших, и если бы ты уехал без моего позволения, то плохо пришлось бы тебе. Но за твою верность я тебя награжу.

Затем сели они играть в шахматы.

Дон Альфонсо так хорошо играл и так много выигрывал, что рассердился на него мавританский король и закричал:

— Убирайся скорее из моих владений!

Дон Альфонсо очень обрадовался и с другом своим Перансуресом вышел из города, будто бы за тем, чтобы пострелять из лука. Там они сели на приготовленных в поле коней и выехали из Толедского царства. Выехали они в полночь, когда все уже спали. Звезды и луна освещали им путь. Они миновали монастырь Святого Августина, служивший украшением берегов реки Таго, спустились в долину, выехали на дорогу и ехали день и ночь, чтобы избежать погони.

Дон Альфонсо очень скоро прибыл в Самору, где с почетом был встречен сестрой и ее вассалами. Донна Уррака сказала ему:

— Тебя провозгласили все королем после смерти брата нашего Санчо, убитого предателем Вельидо. Один только Родриго не хочет признать тебя, пока не

поклянешься ты, что Вельидо действовал без твоего ведома и желания.

Рассердился дон Альфонсо, но промолчал и поехал в Бургос. Там встретили его гранды и рыцари. Все они поцеловали руку короля, только Сид отказался, а с ним и его верные кастильцы.

— Вы наследник престола, — сказали они, — но, государь, вы должны произнести клятву, что вы неповинны в смерти короля, вашего брата, — ни вы, ни ваши люди, друзья или союзники.

— Хорошо, — сказал король, — я дам эту клятву в установленном месте и в установленном порядке.

Но в душе он очень сердился на Сида.

Собралось в Бургосе множество грандов и рыцарей, и Сид потребовал, чтобы король явился в собрание со всеми двенадцатью рыцарями и чтобы и они вслед за ним поклялись, что неповинны они в смерти короля Санчо. Все поклялись, только один король замялся было, но все же сказал–таки под конец: «Аминь!»

Тогда Сид преклонил перед ним колена и признал себя его вассалом.

Поклялся король, что неповинен он в смерти своего брата, но поклялся нетвердым голосом и с гневом обратился затем к Сиду:

— Сегодня я по твоей милости должен клясться, завтра ты должен поцеловать мою руку!

— Я признал себя, государь, вашим вассалом после вашей клятвы, — ответил мой Сид, — но королевскую руку я целую по охоте, а не по приказу.

— Уезжай из моих владений! — вскричал король в гневе. — И чтобы я не видал тебя здесь ровно год и один день.

— Я должен повиноваться своему королю, — ответил на это Сид, — ослушаюсь я его только в одном: уеду не на год и один день, а на четыре года и четыре дня.

Раскланялся добрый Сид и уехал; уехали с ним и его триста храбрых рыцарей. Все они были во цвете лет, не было ни одного не только старого, но хотя бы с сединой в волосах.

Очень сердился король Альфонсо на Сида и не знал, чем бы донять его. Тем временем мавританский король Али–Маймон стал жаловаться ему на Сида, который вошел в его царство, дошел до самого Толедо и

захватил семь тысяч пленных и много добычи. Уж и раньше король Альфонсо был сердит на Сида, а теперь рассердился еще больше, а завистливые гранды подливали только масла в огонь. И послал тогда Альфонсо приказ Сиду через десять дней покинуть Бивар и выехать за границы Кастилии, Леона и всей Испании.

Мой Сид показал приказ своим друзьям, и все они вознегодовали на короля, изгнавшего такого храброго рыцаря, служившего верой и правдой его отцу и брату, и все они предложили Сиду служить ему и ехать с ним, куда он пожелает. Поблагодарил их мой Сид, согласился на их предложение и на другой день выехал со своими воинами из Бивара.

— Друзья! — сказал он им, выезжая. — Богу угодно было, чтобы мы покинули Кастилию и всю Испанию, но с Его же соизволения мы вернемся туда и богаче, и с большею славою, чем прежде.

На пути своем добрый Сид остановился в монастыре Сан Педро де Карденья. Донна Химена и его две дочери, донна Эльвира и донна Соль, сопровождали его и сделали богатые вклады. После обедни аббат с монахами подошел благословить знамя Сида, его знамя с красным крестом. Тогда мой Сид, сняв плащ, взялся за кисть своего знамени и сказал:

— Знамя, освященное святым отцом! Кастилец берет тебя с собою в изгнание. Король изгнал меня, но отечество мое меня не отталкивает. Король Альфонсо! Дай Бог, чтобы ты не нуждался в моей руке! Несмотря на весь свой ум, ты отталкиваешь меня, но даже бесчувственные камни оплакивают меня. Однако, как вассал твой, я обещаю подчинить тебе всех соседей твоих, мавров, и отдать тебе все плоды моих побед! Месть вассала своему королю — есть предательство!

Потом надел он шлем и простился со своею женой Хименой и со своими дочерьми. Жене своей сказал он:

— Ты не должна выказывать огорчения во время моего отсутствия: добрый вассал должен слушаться короля, хотя и несправедливого. Проводи время в заботах о наших владениях и о детях. Главное, избегай праздности: праздность и смерть одно и то же. Спрячь свои наряды до моего возвращения: жена в разлуке с мужем не должна наряжаться. Не отпускай от себя своих дочерей, будь серьезна со слугами, приветлива с

дамами и осторожна с чужестранцами и во всем поступай как полноправная госпожа.

Затем, вскочив на коня, благородный Сид уехал, оставив в слезах донну Химену и своих дочерей. Еще в виду монастыря Сан Педро де Карденья обратился он к своим вассалам и сказал им:

— Вас у меня пятьсот благородных рыцарей, которые вызвались всюду следовать за мной, но теперь я изгнан королем, и пусть тот из вас, кто не захочет делить моего изгнания, спокойно возвратится домой.

Но все отвечали в один голос:

— Мы идем с тобою, Сид, и все, что ни прикажешь ты, мы исполним беспрекословно.

Плакали они и оглядывались, чтобы снова взглянуть на Бивар. Мой Сид вздыхал — было у него много печали. Приехал мой Сид в Бургос. Жители его подошли к окнам: все в слезах были они — так горевали бедные и говорили все одно и то же: «Лучше б не было вассала, если б добрый был король!» Они пригласили бы его к себе, да не смели: так гневался король Альфонсо, что еще до вечерней зари прислал в Бургос свою хартию; пришла она за большой печатью:

«Чтобы никто не оказывал гостеприимства моему Сиду Руй Диасу де Бивар, а кто ослушается меня, тот потеряет свое имущество, лишится глаз и погубит тело и душу».

Христиане были очень огорчены. Они прячутся от моего Сида и не смеют ничего сказать. Кампеадор направляется к своему дому, подойдя к дверям, видит он, что крепко заперты они из страха перед королем Альфонсо. Пока он не разобьет их силой, никто их ему не отопрет. Зовет мой Сид своих слуг.

Те, что были внутри, не хотели отвечать. Мой Сид пришпорил коня и подскакал к двери; он высвободил ногу из стремени и толкнул ею дверь. Дверь не отворилась. Крепко была заперта она. Маленькая девочка девяти лет вышла из дому и сказала ему:

— Сегодня пришла хартия короля, запрещающая оказывать тебе, мой Сид, услуги: кто ослушается его, говорится в ней, потеряет свое имущество, глаза и еще свое тело и душу. Мой Сид, ничего не выиграешь ты от нашего несчастья. Пусть же Господь тебя сохранит, да сохранят тебя и все Его Святые!

Отъехал Сид от своей двери и промчал через Бургос не оглядываясь.

Пришел мой Сид со своими рыцарями в землю мавров. Много битв выиграл он там, много замков захватил он и подчинил себе многих мавританских властителей. Так дошел он победителем вплоть до Валенсии, где было собрано множество сокровищ, и осадил ее. Каждый день выезжал он со своими рыцарями в поле и каждый день бился с маврами и всех их побеждал. Одних брал он в плен, другие оставались мертвыми лежать на поле битвы.

Валенсия окружена со всех сторон врагами. Она не может больше защищаться, и мавры из Толедо не хотят прийти к ней на помощь.

Видит это один старый мавр, не раз предсказывавший будущее. Взошел он на высокую башню и оттуда стал любоваться городом, и чем больше он любовался им, тем грустнее становилось ему и тем чаще он вздыхал.

— О Валенсия! — говорил он со слезами. — Если Господь не сжалится над тобой, погибнет твоя честь, а с нею исчезнут и все наши радости и утехи. Четыре камня, на которых зиждутся четыре утла твоих стен, хотели бы сдвинуться вместе, чтобы оплакивать твою гибель. Твои крепкие башни выдержали столько натисков, но скоро сыны твои, привыкшие любоваться

ими, увидят их низвергнутыми во прах. Твоя река вышла из берегов, твои прозрачные ручейки теперь помутились и смешались с кровью; от твоих богатых и цветущих садов не осталось и следа: все они съедены голодным скотом; твои цветущие луга теперь голы и изрыты копытами коней; твои гавани и дороги служат твоим врагам! Твоя болезнь так опасна и твоя слабость так велика, что люди отчаиваются спасти тебя… О Валенсия! Не раз уже пророчил я то, что теперь оплакиваю здесь!

Взял Сид Валенсию, и позвал он к себе своего родственника Альвара Фаньеса.

— Иди к маврам, Альвар Фаньес, — сказал он, — вели предать земле мертвых и скажи этим несчастным, что наше сердце, ужасное в битве, нежно и мягко в мирное время: не нужны мне их сокровища — я не знаю, куда девать их; не нужны мне их пленники и пленницы — довольно у меня слуг и без них. Возьми ты тридцать серебряных монет и отвези их в монастырь Сан Педро де Карденья, а благородному королю Альфонсо, моему повелителю, отвези двести хорошо оседланных коней. А ты, Мартин Антолинес, поезжай прямо к Химене, дорогой моей супруге, расскажи ей о моих успехах и пропой ей о наших подвигах: любит она пение и гитару.

Покорил добрый король Альфонсо Руду и оставил там часть своего войска. Но без него напали на крепость мавры, взяли ее и засели в ней. Узнал об этом король Альфонсо и послал туда множество войска.

Испугались мавры и, пустившись на хитрость, послали сказать королю Альфонсо, что только ему одному сдадут они город и отдадут его миром, если он сам приедет к ним. Король согласился было, но двое из его рыцарей не допустили его ехать и сами поехали вместо него. Но не успели они въехать в крепостные ворота, как мавры убили их со всеми их провожатыми.

Очень огорчился король и, не зная, что делать, послал за изгнанником Сидом.

Явился Родриго к королю по его зову со всеми своими рыцарями. Увидав его, заплакал король, рассказал ему о своей беде и просил его отомстить.

И сказал тогда Сид, что согласен он опять служить своему сюзерену, но с условием, чтобы король дал ему

обещание вперед не изгонять никого из рыцарей и грандов, не дав им тридцати дней срока для приведения в порядок их дел; не изгонять, не выслушав самого обвиненного, и строго соблюдать права своих вассалов.

На все согласился король, и Родриго, осадив коварных мавров, взял их голодом и как их самих, так и всех их сообщников выдал королю Альфонсо. Король велел их судить и казнить, а сам не желал уже расставаться с Сидом, и они вместе вернулись в родную Кастилию.

Не хотелось маврам отказаться от Валенсии, и не раз то тот, то другой из их королей нападали на нее, и Сиду всегда приходилось биться с ними. Но он так дорожил Валенсией, что почти не покидал ее и вызвал к себе туда свою жену Химену и своих дочерей.

Между тем двое родственников короля Альфонсо, два брата, графы де Каррион, видя, как возрастала слава Сида и как неисчислимы были его богатства и земли, обратились к королю Альфонсо с просьбой посватать за них дочерей Сида. Согласился Альфонсо и, как сват, обратился к Родриго.

Родриго спросил Химену, так как совет матери необходим в таком деле.

— Не лежит моя душа к этому браку, — сказала Химена, — не хочется мне родниться с графами де Каррион, хоть они и королевского рода. Но поступай в этом деле, как укажет тебе твоя мудрость.

Отправился Сид в Бургос, где находился тогда двор, а король, со своей стороны, вызвал туда обоих графов, чтобы Сид видел их и поговорил с ними. После обедни король отвел Сида в сторону и торжественно сказал ему:

— Ты знаешь, дон Родриго, какую дружбу питаю я к тебе и как забочусь обо всем, что тебя касается. Теперь вызвал я тебя по важному делу: графы де Каррион, мои родственники, просили меня быть их сватом. Они были бы очень рады, если бы ты согласился выдать за них дочерей; дочери такого отца, разумеется, достойны самых лучших мужей. Графы так любят тебя и твоих дочерей, что я решился замолвить за них слово.

И Сид отвечал тогда королю, что как он сам, так и его семья и все его имущество принадлежат ему, королю, и что он не желает своею собственною властью

выдавать замуж своих дочерей и предоставляет это самому государю; пусть он выдает их за кого хочет.

Поблагодарил король Сида за его преданность и велел выдать дочерям его в день их свадьбы из своей собственной казны по восьми тысяч марок серебра, а дяде невест, храброму Альвару Фаньесу, приказал находиться при них неотлучно до наступления того дня.

Тогда позвал он графов де Каррион и велел им поцеловать руку дона Родриго в знак их почтения к нему, что они и исполнили при короле, грандах и при всех придворных. Сид же пригласил на свадьбу всех присутствующих. Затем король отправился в свой замок, а Сида милостиво отпустил домой, и он вернулся в свою Валенсию, куда поехали за ним и графы де Каррион со своими рыцарями.

Там по воле короля дочери Сида были обвенчаны с графами де Каррион. Сам епископ благословил их брак, и свадебные празднества продолжались целых восемь дней.

Несколько дней спустя после свадьбы задремал добрый Сид после обеда на своей разукрашенной скамье. Его зятья, Диего и Фернандо, охраняли его сон вместе с его племянником Бермудом. Они забавлялись тем, что по очереди рассказывали разные смешные истории, и, чтобы не разбудить Сида громким смехом, закрывали рты руками.

Вдруг пронесся по замку крик:

— Берегитесь льва! Будь проклят тот, кто его выпустил!

Дон Бермуд не дрогнул, но оба брата забыли о рассказах и, вместо того чтобы броситься на помощь своим женам, в ужасе бросились бежать. Младший, Фернандо, первый кинулся спасаться и спрятался между спинкой скамьи, на которой дремал Сид, и стеной, в узком и очень пыльном углу; а старший нашел себе убежище еще того грязнее — когда его потом оттуда вытащили, то все затыкали носы и шарахались в сторону.

Толпа с криком вбежала в комнату, а вслед за нею и лев. Сид посмотрел на льва ясным и твердым взором и сказал ему что–то, и произошло чудо — лев, опустив хвост, пополз к его ногам, и Сид, поласкав его, обнял за шею и посадил в клетку, между тем как сбежавшаяся

толпа была вне себя от удивления. Вернувшись спокойно на свое место, Сид спросил, где же его зятья.

— Один из них спрятался в темный угол, за спинку вашей скамьи, — сказал Бермуд, — чтобы оттуда лучше разглядеть лапы льва.

— Будьте спокойны, государь, — заговорил и Мартин Пельес, — сейчас приведут и другого брата: он от страха спрятался туда, куда и сам нечистый не толкнул бы его.

Немало смеялись тогда над братьями и их нарядным платьем, до того грязным и разорванным, что трудно было узнать их. Рассердился Сид и стал упрекать их за трусость.

— Хорошо, — сказал он, — что не я выбрал вас себе в зятья, а то я задушил бы вас своими руками. Вот мои зятья, — продолжал он, обращаясь к своим рыцарям, — опора моей старости!

Возненавидели его с тех пор графы де Каррион и решили отомстить ему.

В то время как Сид отдыхал в кругу своего семейства, узнал он, что великий король Туниса, Букар, подошел к стенам Валенсии, чтобы отнять ее у христиан. Много было с ним войска — и конного, и пешего. Сид, как хороший полководец, подумал и о съестных припасах, и о защите стен и башен. Но прежде чем выйти со своими войсками на поле битвы, обратился он к своей жене Химене с такою речью:

— Если, пораженный насмерть, я останусь на поле брани, отвези меня, моя Химена, в наш монастырь Сан Педро де Карденья: попроси монахов похоронить меня у алтаря Иакова Испанского — нашего покровителя в битвах. Не оплакивай меня, чтобы мои храбрые воины, услыхав твои жалобы и узнав, что меня нет с ними, не бежали с поля битвы, оставя его нашим врагам; чтобы на одной стороне кричали: «К оружию!», в то время как на другой будут хоронить меня. И если Господь сохранит коня моего Бабиека и он будет ржать у твоей двери — впусти его, приласкай и давай ему до смерти его полное содержание: кто служит доброму господину, должен ждать доброй награды. А теперь сама надень на меня мою кольчугу, пристегни мой шлем. Но торопись — уже светает, и мавры ждут нас. Благослови меня и будь счастлива!

Затем вышел Родриго из стен Валенсии, чтобы биться с королем Букаром, и взял с собою своих зятьев, графов де Каррион.

— Держись, дворянин! Держись на коне! Так скоро мчать — пожалуй, и с коня долой! Бежишь ты, дон Диего де Каррион, от одного слабого мавра, бежишь при всех с бранного поля! — кричит вслед старшему зятю добрый Перо Бермудес, старый оруженосец Сида. — Если не хочешь ты умереть, как храбрый дворянин, с мечом в руках, то зачем же остаешься ты здесь, с будущими мертвецами? Рано или поздно все мы будем убиты, и в этом наша гордость! Отправляйся–ка лучше в Валенсию и оставайся там с дамами: ты, вероятно, не более их способен сражаться. Бог накажет тебя, трус! Остановись, беглец! Вон стоит мавританский конь без седока — возьми его и скажи, что ты победил его всадника. Для Сида сделай это — я обещаю тебе молчать. Я же пойду помогать моему старому дяде, награжденному такими храбрыми зятьями.

На младшего из них, Фернандо, напал огромного роста мавр с толстым копьем. Увидав его, зять Сида пришпорил своего коня — и был таков! Никто не видал его бегства, кроме графа Орданьо, племянника доброго Сида. Кинулся Орданьо на мавра и пронзил его насквозь своим копьем. Мавр упал мертвый. Захватил дон Орданьо вооружение и коня мавра и поскакал за графом де Каррион.

— Послушай, родственник мой, Фернандо! — закричал он ему. — Возьми этого коня и это оружие и скажи, что это ты убил мавра. Никогда, до последнего моего часа, никому не скажу я, что это было не так!

Пока говорили они, подскакал к ним сам Сид. Он только что убил одного мавританского вождя.

— Вот и твой зять сейчас только убил большого мавританского храбреца, — сказал дон Орданьо, — вот его конь и его меч!

Обрадовался Сид, поверив графу Орданьо, и, похвалив зятя, взял его с собой. Поскакали они рядом: в битву — Сид, а из битвы — Фернандо. Но не пришлось ни тому ни другому похвастаться своими подвигами: все мавры бежали при виде Сида.

Сговорились между собою братья де Каррион и по совету своего дяди, Ассура Гонсалеса, решили оскорбить Сида, нанеся его роду великую обиду. Собрались они домой в свои земли и стали просить Сида, чтобы отпустил он их вместе с женами. Позвал Сид дочерей и приказал им собираться в путь вместе с их мужьями, а сам сказал зятьям:

— Помните, что ваши жены — благородные дамы и что вы должны обращаться с ними вежливо.

Оба обещали ему это.

Уехали графы, и добрый Сид со своими рыцарями выехал их провожать. После часу пути простился с ними Сид и плакал, расставаясь с дочерьми. А затем, словно предчувствуя измену, позвал он своего племянника Орданьо и велел ему украдкой следовать за графами и следить за его дочерьми, так как сердце его было неспокойно за них.

Сначала ехали графы со своими женами владениями Сида, и везде встречали их с большим почетом. Так доехали они наконец до монастыря Сан Стефано, на берегу реки Дуэро. Остановившись в густом лесу, велели они своим женам сойти с мулов, на которых те ехали, а людям своим приказали продолжать путь, не останавливаясь, и, когда все удалились, графы привязали своих жен за их длинные косы к деревьям, говоря:

— Ваш отец насмеялся над нами за то, что мы испугались льва, пусть же теперь посмеется он, когда вас растерзают дикие звери. Нам же не нужно жен такого низкого рода!

Затем они ускакали, догоняя свою свиту.

— Они остались в безопасном месте, — отвечали они, когда их спросили, куда же делись их жены.

Дочери Сида плакали и звали на помощь, хотя и не надеясь, чтобы кто–нибудь услыхал их. Но Орданьо поспешил на их крики и, отвязав их от деревьев, попросил подождать, пока он найдет им убежище. Случайно набрел он вскоре на хижину одного земледельца. Часто останавливался у него Сид, а потому охотно пошел он с Орданьо к тому месту, где ожидали его дочери Сида. Земледелец укрыл их в своей уединенной и хорошо защищенной хижине, а его жена и дочери прислуживали им.

Орданьо же поспешил в Валенсию и рассказал Сиду о том, что случилось. Жена Сида Химена плакала так, что слезы ее лились как ручей; сам же Сид не выказал горя, но послал к королю Альфонсо уведомление о том, как оскорбили его зятья.

Очень рассердился король, узнав о поступке своих родственников, и собрал кортесы в Леоне, Толедо и Бургосе, с тем чтобы дать полное удовлетворение Сиду.

После праздника святого Петра собрал Сид в своем замке друзей, союзников и вассалов и сказал им:

— Вы знаете, друзья мои, о похождении моих зятьев и о том, как оскорбили они меня. Теперь король собрал кортесы и в Леоне, и в Бургосе, а главный — в Толедо, и должны мы по его приказанию явиться туда для суда не позже как через тридцать дней. И теперь прошу я вас, моих благородных друзей, ничего не говорить об этом деле в кортесах, не роптать на короля, если он, по нашему мнению, рассудит нас несправедливо. Отомстить вероломным графам — мое дело, и никто не должен вмешиваться в него.

На другой день с рассветом раздались по Валенсии звуки шести сборных рожков дона Родриго де Бивара. Это добрый Сид собирал своих друзей, родных и союзников, чтобы ехать в Толедо, где ждал его король. Все пространство вокруг его замка было покрыто воинами, гражданами, их женами, детьми, пришедшими взглянуть на доброго Сида, отправлявшегося в Толедо. Простился Родриго со своими людьми, сел на Бабиека, словно чувствовавшего горе своего господина, и без плаща выехал на площадь к собравшемуся народу, а оттуда со своими войсками отправился он в Толедо.

В один и тот же день, в один и тот же час в трех местах созвал король кортесы, чтобы одновременно судить и великих и малых, и дал он срока на сборы не более тридцати дней, а кто придет позже — должен считаться изменником.

Прошло уже двадцать девять дней, и приехали в Толедо графы де Каррион, а Сида все еще не было. Кончился и тридцатый день, а его все не было, и враги его сказали тогда:

— Государь, объяви Сида изменником.

Но король отвечал им:

— Не сделаю я этого, потому что Сид — добрый рыцарь: много выиграл он битв, и во всех кортесах нет у меня другого, ему подобного.

Не успел проговорить это король, как явился Сид, а с ним его триста рыцарей.

— Господь да сохранит короля и вас всех! Кланяюсь вам! Но я говорю не о графах де Каррион, моих врагах.

Тогда встали графы и сказали:

— Мы потомки королей, племянники императора. Как могли мы жениться на девушках из такого низкого рода, из рода хлебопашцев?

И возразил Сид:

— Сам государь вызвал меня к себе и сказал: «Я сам буду сватом: графы де Каррион хотят взять за себя твоих дочерей — выдай их ради меня». Тогда отвечал я с уважением и любовью: «Я спрошу об этом у их матери, давшей им жизнь; я спрошу об этом у их кормилицы, выкормившей их». Мать их сказала мне: «Нет, не делай этого, слишком высокого рода графы де Каррион!» «Не делай этого, — сказала мне кормилица, — графы бедны, но горды и требовательны». Однако, чтобы не огорчить доброго короля, согласился я. Свадебные пиры продолжались тридцать дней и кончились лишь потому, что гости не могли оставаться долее. Я зарезал до ста штук крупного скота, что же касается до кур, уток, козлят и телят — то их и не перечесть. — Король внимательно смотрел на Сида, но ничего не говорил, и Сид докончил свою речь: — Пусть справедливый суд сойдет с неба, если вы откажете мне в нем! — Смутились гранды: друзья от волнения, враги от страха. — Привык я сам мстить за себя и омывать свою честь кровью предателей. Мои дочери, донна Эльвира и донна Соль, оскорблены, но не за местью пришел я сюда, а за правосудием. Если же не получу я здесь справедливого суда, то сам буду мстить графам и всему их роду до последнего человека. Подумайте, государь, о моей чести, и пусть Господь позаботится о вашей!

И, сказав это, Сид повернулся и вышел, а король встал и приказал трубить в трубы, сзывая кортесы.

В Толедо кортесы собрались во дворце Гальяна. Богато разукрашенное кресло короля стояло на самом

видном месте, а вокруг него стояли скамьи со спинками, на которых должны были сидеть гранды, рыцари и судьи.

Но Сид позвал своего оруженосца и велел ему принести еще скамью со спинкой, привезенную им из Валенсии и принадлежавшую когда–то мавританскому королю, и поставить ее рядом с королевским креслом, приказав нескольким оруженосцам охранять ее до следующего дня. И принесли скамью резную, тонкой работы, покрытую дорогою шелковою тканью, вышитою золотом и драгоценными камнями.

На другой день король отслушал обедню и направился во дворец с большим числом рыцарей, но Сид остался дома.

Явился тогда во дворец дядя графов де Каррион, Ассур Гонсалес. Был он в длинном горностаевом плаще и шел, слегка пошатываясь, с раскрасневшимся лицом, прямо от завтрака. В речах его обыкновенно бывало мало умного.

— Рыцари, — заговорил он, — видали ли вы когда–нибудь такие судбища? Где же сам Сид? Верно, отправился он воевать с мельниками и забирать себе помол, как это он обыкновенно делает. И кто это надоумил его породниться с де Каррионами?

Вскочил тогда на ноги Муньо Густиас:

— Молчи, злодей и предатель! Ты завтракаешь прежде, чем побывать у обедни; ты не говоришь правды ни другу, ни государю; всем лжешь ты, и даже Господу Богу! И я заставлю тебя признаться, что ты именно таков, каким я тебя изображаю.

— Никто не должен здесь говорить дурно о Сиде, — сказал король, — он лучший рыцарь нашего королевства.

И решено было вызвать трех бойцов со стороны Сида, чтобы биться им с графами де Каррион и дядей их, Ассуром Гонсалесом. В то же время был отдан приказ собраться всем ровно через тридцать дней — для решения дела поединком, а брак дочерей Сида расторгнуть немедленно.

Не успел король оставить кортесы, как явились к нему послы из Наварры и Арагонии и передали дону Альфонсо письма от своих королей: просили они доче–рей Сида в замужество за своих сыновей. Сейчас же согласился Сид и, обрадованный, отправился в Валенсию приготовлять все к свадьбе и пиршествам.

Уехали и графы де Каррион, сильно трусившие в душе, и решили, что не вернутся они в Толедо на поединок.

Прошло тридцать дней. Приехали в Толедо рыцари Сида, вызванные для поединка, — не было только графов де Каррион и их дяди. Тогда дон Альфонсо, не желая оставить дело спорным, сам поехал в де Каррион и захватил с собою из Толедо шесть судей поединка. Зять короля, дон Раймонд, повез с собою рыцарей Сида, что должны были биться за его честь. Приехав в де Каррион, разбили они себе палатки в долине.

Делать нечего, явились тогда и графы со своим дядей Ассуром Гонсалесом, первым предателем в мире, и

привели с собою своих родных, которых было у них великое множество. И решились они, добром или хитростью, убить рыцарей Сида до суда Божия. Но те и сами понимали, в чем дело.

— Государь, — обратились они к королю, — Родриго де Бивар отдал нас под ваше покровительство; не допустите же сгубить нас хитростью раньше поединка, прежде чем Господь совершит Свой суд.

Тогда разослал король по городу герольдов, велел трубить в трубы и возвещать такое его решение: тот, кто окажется предателем и нанесет вред рыцарям Сида до суда Божия, будет лишен жизни и имущества.

На другое утро отмерили арену в шесть копий в длину, столько же в ширину и расчистили ее для боя, и судьи поединка предупредили бойцов, что тот, кто выйдет за черту арены, будет считаться побежденным. Солнце и тень поделили между сторонами поровну. Затем судьи ушли с арены, и бойцы стали друг против друга. Вот стоят сторонники Сида на одной стороне, а графы де Каррион со своим дядей — на другой. Бойцы плотнее прижимают к себе свои щиты, опускают копья, украшенные значками, и припадают к луке; кажется, сама земля дрожит под ними, и каждый из них внимательно следит за врагом.

Но вот выехал вперед король и сказал громким голосом:

— Инфанты де Каррион! Поединок, на который я согласился, должен был быть в Толедо, а не в ваших владениях. Но вы сказали, что там у вас не будет всего вам необходимого. Из вежливости я приехал в вашу землю. Я привез сюда и рыцарей Сида — они доверились мне, положась на мое слово и на мою честь. И я предупреждаю вас и ваших сторонников, что тот, кто поступит с ними вероломно, будет привязан к коням и пущен в поле — и никто не посмеет спасти его!

Рассердились графы при этих словах короля, но делать было нечего, и пришлось им биться в честном бою. Между тем король подал сигнал.

Фернандо де Каррион бился с Педро Бермудесом и, видя, что не избежать ему смерти от твердой руки Педро, признал себя побежденным.

Мартин Антолинес из Бургоса бился с другим де Каррионом. Мартин нанес ему сильный удар мечом,

рассек шлем, и Диего упал без движения на луку седла; потом, придя в себя, стал он кричать от боли, а конь его вынес его за черту арены, и тогда признал он себя побежденным.

Третья пара — Ассур Гонсалес и Нуньо Густиос — дрались дольше, и последнему пришлось было плохо, но правда была на его стороне, и он ссадил с коня злого предателя и хотел было уже отрубить ему голову, но взмолился к нему отец Ассура:

— Не делай этого: сын мой и так побежден!

Нуньо Густиос спросил тогда судей, можно ли считать поединок оконченным. Но судьи сказали:

— Нет, пока Ассур Гонсалес не признает этого сам.

Придя в себя, и он признал себя побежденным.

И с этого дня объявил король графов де Каррион предателями, так же как и дядю их Ассура Гонсалеса, помогавшего им своими советами.

Они уехали из своего королевства и никогда уже не смели смотреть в глаза людям. Честь же Сида была восстановлена, и рыцари его вернулись в Валенсию, где пиры и празднества продолжались целую неделю.

Долго жил в Валенсии Сид, и очень устал он от постоянных забот, устал он от множества битв, как вдруг пришло известие, что мавританский король Букар снова подошел к Валенсии с тридцатью королями, столь же храбрыми, как и он сам, и со множеством войска — и пешего, и конного.

Между тем добрый Сид лежал на своем ложе, обеспокоенный и печальный. Он молил Бога о том, чтобы спас Он их всех от этой большой беды, как вдруг увидал около себя человека в блестящей белой одежде.

— Спишь ты, Родриго? — спросил он его. — Если спишь, то проснись!

— Но кто же ты, пришедший ко мне?

— Я пришел возвестить тебе, что приходит тебе пора оставить этот мир. Ты умрешь ровно через тридцать дней от нынешнего дня. Господь из любви к тебе дарует твоему войску победу над королем Букаром. Сам же ты, Родриго Кампеадор, оплакивай свои грехи, чтобы смерть не застала тебя нераскаявшимся.

Очень болен Сид: осталось ему всего два дня жизни, и позвал он к себе свою любимую жену, донну Химену, и епископа Иеронима; позвал Альвара Фаньеса, Педро Бермудеса и своего самого близкого слугу и дру–га — Жиля Диаса. Все собрались они вокруг него, и Сид сказал им:

— Вы знаете, что король Букар подходит к Валенции, чтобы отнять ее у нас; ведет он с собою большое войско, и много королей следует за ним. Первое, что вы сделаете, когда душа моя покинет мое тело, — вы набальзамируете его благовонными травами.

А ты, моя добрая Химена, со своими подругами, не плачьте громко, когда я умру, и не наряжайтесь в траур: если узнают мавры, что нет меня на свете, они возьмут Валенсию, разграбят наши сокровища, а вас всех умертвят. Напротив, когда пойдет Букар, велите всему войску стать на стены, бить в барабаны, трубить в рога и выказывать великую радость.

И ты, Химена, уезжай тогда в Кастилию, захвати свои богатства и возьми с собой все христианское население города, а мусульман, способных изменить нам и погубить нас своею изменою, вели связать и запереть. Когда все будет готово, пускай оседлают моего Бабиека и посадят меня на него, как живого, чтобы мавры не догадались о моей смерти, и пусть мой верный друг, Жиль Диас, ведет под уздцы моего коня, а племянник мой, Педро Бермудес, везет передо мною мой боевой значок, как делал он это при моей жизни.

Ты же, Альвар Фаньес, поведешь войско в битву, и оно победит врага. Затем вы отведете моего коня Бабиека в Кастилию, и пускай он живет там в замке у Химены, а после его смерти вы зароете его в землю, чтобы не досталось его тело на съедение диким зверям и собакам. Он был мне верный друг и товарищ.

Пускай похоронят меня в монастыре Сан Педро де Карденья и раздадут бедным и неимущим все то из моего имущества, что не раздал я при жизни моей жене, моим дочерям и друзьям.

Пускай жена моя Химена возьмет себе все города и замки, которые завоевал я сам своим мечом. Дочерям оставляю все свои драгоценности — я не могу наделять жен чужих королей городами и землями Кастилии. Замок же мой Бивар пусть идет в мой собственный род, из которого вышел я сам. Друзьям моим отдаю все свое оружие, коней и все доспехи. Все же города и земли, дарованные мне моими государями за мои победы, — возвращаю я своему королю.

Мертвый лежит добрый Сид Кампеадор. Жиль Диас, его верный слуга, исполняет его приказания.

Двенадцать дней уже прошло со дня его смерти, наконец на тринадцатый показался авангард Букара. На рассвете выехал Сид, как живой, из ворот Валенсии на своем Бабиеке, и верный его друг и слуга Жиль Диас вел коня под уздцы. Перед ним развевалось его знамя. Вслед за ним шли его верные рыцари и все его верные войска, а за войсками ехала жена его Химена со своею свитою.

Тихо и молча вышли они из Валенсии в то время, как разгоралось утро — ясное и теплое.

В это же время Альвар Фаньес стал во главе войска и напал на несметных врагов. Показалось тут Букару и сопровождавшим его тридцати королям, что идет на них не менее шестидесяти тысяч христиан, одетых в белые, как снег, одежды, и между ними их предводитель на белом коне и с белым знаменем в руках. Испугался Букар с тридцатью королями, бежали они с поля битвы и бросились к морю, где стояли их корабли. Альвар Фаньес с войском погнались за ними, но Букар успел–таки вскочить в лодку и отчалить от берега.

Добрый король Альфонсо, узнав о смерти моего Сида, приехал в монастырь Сан Педро де Карденья, а за ним приехало много народа из Кастилии, из Леона и из Толедо поклониться телу Сида. Короли Арагонский и Наваррский с супругами, дочерьми Сида, горько плакали у его гроба.

Донна Химена велела положить тело Сида в черный гроб — столь же черный, как ее печаль. Плакала она потом всю свою жизнь и не могла наплакаться.

Не стало доброго Сида, но имя его не умрет никогда. Он покинул мир в день святой Троицы. Да спасет его Христос! Да будет мир с нами всеми, праведными и грешниками!

Такова история моего Сида Кампеадора. Здесь кончается рассказ. Тому, кто написал эту книгу, не откажи, Господи, в Царствии Божием! Аминь.

Отец аббат написал ее в мае месяце, в год тысяча двести сорок пятый.

 

СКАЗАНИЯ И ЛЕГЕНДЫ ГЕРМАНИИ

Проклятие миннезингера

 Пересказ О. Петерсон в редакции Н. Будур

Посреди цветущей долины Урфы высится одинокий голый утес; на одном из откосов его, высоко, у самой вершины, виднеется груда камней.

Предание говорит, что в прежние годы был здесь неприступный замок злого барона Штольценберга; замок этот стоял в густом лесу и наводил ужас на всю окрестность.

Барон Штольценберг только и думал о том, как бы покорить себе чуть ли не всю Германию и на всех нагнать страх одним своим именем. Воины его топтали нивы, поджигали крестьянские дома; сам же он охотился на людей, как на красного зверя, и могущество его росло день ото дня; имя его наводило ужас на всех, и удача способствовала ему во всех его злодеяниях.

— Продал барон свою душу дьяволу! — говаривали все, знавшие Штольценберга.

Было у барона много земель и владений, но ему все это казалось еще очень мало: беспрестанно ходил он войной на соседей, и много разной добычи привозил в свой замок; погреба его замка были полным–полнехоньки, в кладовых его не было уже места, а он все грабил и притеснял народ.

Вконец разорены были окрестные города и деревни.

Раз, в холодный зимний день, когда барон сидел со своею молодой женой перед пылающим очагом, ему доложили, что пришли два миннезингера. В те времена считалось невозможным не принять певца, если он приходил в замок, и как ни был жесток и скуп Штольценберг, но и он не посмел идти против обычая, а потому велел ввести в зал миннезингеров и собрать всех

обитателей замка послушать их; таков тоже был обычай, установившийся в те времена.

Вошли два миннезингера и низко поклонились присутствующим. Один из них был почтенный, убеленный сединами старик, другой — только что начинавший жить юноша.

Взяв свою арфу, старик запел про старину, про старые битвы, походы и подвиги, про предков владетеля замка. Благосклонно слушал его суровый барон и ждал, что начнет теперь воспевать он и его подвиги. Но замолчал старый певец и, поклонившись собранию, отошел к стене зала. Нахмурился Штольценберг, но смолчал.

Выступил тогда юноша и запел он про любовь, рыцарскую доблесть и честь и про кару Господню, что ждет злых и скупых, про страдания бедного, угнетенного народа на берегах зеленой Урфы.

Плакали все обитатели замка, слушая этого певца; даже молодая жена Штольценберга бросила певцу розу с груди своей. Все слушали певца: мощные звуки его песни, как звуки церковного органа, крепли, поднимались, неслись все дальше и дальше, все выше и выше…

Слушал их старый барон и, хмурясь, играл своим копьем.

Не успел кончить юноша своей песни, как сердце его было насквозь поражено копьем старого злодея, и упал молодой певец, обливаясь кровью…

В оцепенении замерли присутствующие… и только старый миннезингер, подойдя к телу своего молодого товарища и завернув его в свой плащ, поднял его на плечи и молча удалился. Но на пороге разбил он арфу молодого певца и, обратясь лицом к замку, произнес свое грозное проклятие:

«Да будет проклят отныне этот гордый замок! Пусть никогда не раздается в стенах его ни песен, ни звуков органа или арфы, пусть слышатся здесь только вопли и стоны!

Пусть ни одно дерево не растет в садах замка, не распускается ни один цветок на откосах его горы! Пусть отныне будет она превращена в серую пустынную скалу, и пусть бежит отсюда все живое!..»

Произнеся это проклятие, старый миннезингер исчез со своею ношей.

На другой день был большой пир в Штольценберге — пировала с бароном вся его дьявольская дружина, как все звали его сообщников.

Вдруг целая стая ворон с громким криком кинулась в окна замка и, разбив их, влетела в залу, где пировал барон со своими гостями. Свечи, стоявшие на столе в

великолепных подсвечниках, погасли, и черная мгла сразу окутала пирующих.

Штольценберг побледнел и в первый раз во всю свою жизнь он попробовал молиться… Но в эту минуту послышался страшный подземный удар, скала, на которой стоял замок, разверзлась, и замок Штольценберг исчез бесследно.

На другой день прибежали окрестные жители посмотреть, что сталось с замком, но на месте его увидали они только черную пропасть.

Говорят, что барон Штольценберг до сих пор появляется около скалы, на которой был его замок; является он чаще всего в образе черной собаки, которая сторожит зарытый будто бы здесь клад. И теперь еще встречается немало охотников добыть этот клад, но никто еще не нашел его.

Проклятие миннезингера исполнилось: до сих пор ни трава, ни деревцо, ни цветок не распускаются на этой голой скале: ничему живому нет места на утесе, когда–то покрытом густым лесом и где возвышался в старину замок Штольценберг.

Песнь о Нибелунгах

Пересказ Е. Балабановой и О. Петерсон

I

О НИБЕЛУНГАХ

Много чудесного рассказывают в старых сказаниях о славных героях, о великих подвигах, празднествах и пирах, о плаче и жалобах; много чудесного можете вы услыхать о боях отважных богатырей.

Выросла в Бургундии девушка высокого рода и такая прекрасная, что ни в одной стране нельзя было найти лучше ее. Звали ее Кримхильдой, и много бойцов положило за нее свою жизнь.

Жила она на попечении трех братьев, богатых и славных королей; их звали Гунтер, Гернот и Гизельгер. Богатая королева, фрау Ута, была их мать; отца же их звали Донкратом; после смерти оставил он им большое наследство, а в молодости и сам заслужил большую честь и славу.

Молодые короли славились высоким родом, щедростью, необычайной силой; их знали за искуснейших бойцов. Земля их звалась Бургундией, а потом немало подвигов совершили они и в земле Этцеля.

Жили они со своею дружиною на Рейне, в городе Вормсе, и служило им много доблестных рыцарей. Был между ними и Хаген из Тронье, и племянник его Ортвин из Меца, и брат его Данкварт Быстрый; были два маркграфа: Гере и Экеварт, Фолькер из Альцейля и еще немало других, которых я не могу и назвать, и никто не сумел бы перечесть всех доблестей и подвигов окружавшего их рыцарства.

Но вот раз приснился Кримхилъде сон, будто приручила и воспитала она сокола, сильного и дикого, а

два орла стали клевать его на ее глазах, и, казалось, на земле не могло быть для нее большего горя.

Рассказала она этот сон матери своей Уте.

— Ничего хорошего не предвещает тебе твой сон, — отвечала ей Ута. — Сокол, которого воспитала ты, — благородный муж, и да сохранит его Господь, суждено тебе скоро его потерять.

— Зачем говоришь ты мне о муже, милая матушка? Не хочу я знать любви богатыря и лучше до смерти останусь незамужем, чем нажить себе из–за мужа беду и горе.

— Не говори так необдуманно, — уговаривала ее мать, — Только любовь мужа даст тебе истинное счастье на земле. Ты красивая девушка, и Господь пошлет тебе такого же прекрасного рыцаря.

— Не уговаривай меня, матушка, — отвечала Кримхильда, — судьба многих женщин показала уже, что за любовь часто приходится платить горем. Избегая того и другого, я надеюсь навсегда миновать беды.

Не знала еще любви в своем сердце Кримхильда, и так, безмятежно, прожила она еще много счастливых дней, а потом с честью вышла замуж за одного могучего богатыря. Богатырь этот и был тот сокол, о котором говорила ее мать. И как же отомстила она за его гибель ближайшим своим родным! Много матерей поплатилось тогда жизнью своих детей за одну его смерть.

II

О ТОМ, КАК РОС ЗИГФРИД

На Нижнем Рейне, в славном городе Ксантене, у короля Зигмунда и жены его Зигелинды подрастал сын Зигфрид. Зигфрид с детства отличался красотой, мужеством и силой, а родители его учили и воспитывали его и делали все, что могли, для того, чтобы впоследствии он мог со славою и честью править своим царством. Когда Зигфрид настолько вырос, что постиг всю военную науку и мог уже без труда носить оружие, король Зигмунд устроил великолепнейший пир и созвал на него множество народу. После пира король Зигмунд посвятил сына в рыцари, а вместе с ним и еще четыреста юношей. После семидневных празднеств и турниров король Зигмунд, распустив гостей и шпильманов с богатыми дарами, наделил сына землями и городами. Вассалы хотели было, чтобы он стал править вместо короля Зигмунда, но Зигфрид не согласился на это: пока живы Зигмунд и Зигелинда, он королем не будет, но всегда готов защищать свою родину от врагов.

III

О ТОМ, КАК ЗИГФРИД ПРИЕХАЛ В ВОРМС

Так беззаботно жил Зигфрид, пока не услыхал, что есть в Бургундии молодая девушка необычайной красоты. Недаром съезжалось к Гунтеру множество гостей и женихи наперерыв старались снискать любовь Кримхильды. Но Кримхильда не знала еще того, кого было ей суждено полюбить. Между тем Зигфрида не покидала мечта о высокой любви, — сам он, конечно, вполне мог заслужить любовь любой красавицы.

Дружина его и родные стали ему советовать выбрать себе невесту по сердцу, и Зигфрид отвечал: «В таком случае я возьму Кримхильду — благородную девушку из бургундской земли. Как я слышал, она так красива, что самый богатый император счел бы ее достойной своей любви».

Огорчились Зигмунд и Зигелинда, узнав, что Зигфрид задумал свататься к девушке такого высокого рода; к тому же все знали ее братьев за отважных бойцов и всем был известен их гордый и высокомерный нрав. Зигфрид стоял на своем, и Зигмунд наконец согласился отпустить сына в Бургундию, но ни в каком случае не советовал пытаться добыть невесту силою. Зигфрид отказался взять с собою дружину, как предлагал ему отец, а выбрал себе только двенадцать надежных товарищей. Поспешно снарядился он в путь и в блестящем вооружении и роскошных одеждах пустился в дорогу.

На седьмой день Зигфрид со своими двенадцатью спутниками, блистая оружием, на всем скаку подъезжал к Вормсу. Рыцари и воины Гунтера со своими оруженосцами поспешили им навстречу.

Приказав не уводить коней, так как он со своими спутниками намерен скоро пуститься в обратную дорогу, Зигфрид попросил указать ему путь к королю Гунтеру. Между тем до короля Гунтера и окружавших его рыцарей дошла уже весть о приезде каких–то никому не ведомых воинов, в великолепном вооружении и роскошных одеждах.

— Государь, — сказал Ортвин из Меца, — пошли поскорей за дядей моим Хагеном: он знает всех королей и все земли и, конечно, распознает и этих гостей.

Послал Гунтер за Хагеном и попросил его взглянуть на неизвестных гостей и сказать, кто бы могли они быть.

Хаген подошел к окну и бросил взгляд на Зигфрида и его воинов: никогда еще не бывали они в Бургундии.

— Никогда еще не видал я Зигфрида, — сказал наконец Хаген, — но кажется мне, что это он. Много новых рассказов несет он с собою в нашу страну: рука витязя победила отважных Нибелунгов: Шиблунга и Нибелунга, сыновей богатого короля. Немало чудес совершил он благодаря своей великой силе. У клада Нибелунгов увидал он многих отважных мужей; никого из них он не знал и тут только встретил их в первый раз. Клад Нибелунгов был вынесен из пещеры, и воины Нибелунгов собрались его делить. Смотрел на то Зигфрид и дивился. Подошел он к ним поближе; они увидали его, и один из них сказал: «Вот идет могучий Зигфрид, нидерландский воин». Шиблунг с Нибелунгом приняли его с почетом и, с общего совета, стали просить его разделить клад и упрашивали его, пока он не согласился. Тут, как рассказывают, увидал он столько драгоценных камней, что их не увезти бы и на сотне повозок; еще того больше было там красного золота из земли Нибелунгов. Все это должна была поделить рука отважного Зигфрида. Ему же в награду дали они меч Нибелунгов. Много бед причинила им услуга, которую должен был оказать им тогда этот отважный человек. Не успел он кончить дележ, как уже все они напали на него, и он должен был оставить клад неразделенным. Оба короля сами вступили с ним в бой, и отважный витязь уже отвоевал было у них отцовским мечом и клад, и землю Нибелунгов. Тогда позвали они к себе на помощь друзей — двенадцать мужей, обладавших силой великанов. Но что могли они поделать? — Рука Зигфрида в гневе перебила их. Также победил он и семьсот витязей из земли Нибелунгов и тут же поразил насмерть и обоих богатых королей. Но тут он попал было в беду — благодаря Альбриху, задумавшему отомстить за смерть своих господ, да оказалось, что Зигфрид был чрезмерно для него силен, — могучий карлик не в силах был его побороть. Точно львы, устремились они к горе, и тут Зигфрид отнял у Альбриха плащ–невидимку и завладел сокровищем, а все отважившиеся вступить с ним в бой были убиты.

Тогда Зигфрид приказал на повозках и на руках перенести клад опять туда, откуда его взяли Нибелунговы воины, и приставил охранять его самого могучего карлика Альбриха и взял с него клятву впредь быть ему слугой. С тех пор карлик оказал ему много разных услуг.

— Еще много рассказов знаю я о нем, — продолжал Хаген из Тронье. — Он убил дракона и, выкупавшись в его крови, стал неуязвимым, и не берет его теперь никакое оружие. Теперь же следует нам принять витязя так, чтобы не навлечь на себя его гнева. Он одарен такой могучей силой, что надо обойтись с ним полюбезнее, — и так уж немало чудес успел он совершить своею мощью.

— Видно, правду говоришь ты, — отвечал ему богатый король, — посмотри, каким готовым к бою богатырем стоит там со своими воинами этот чудно–отважный человек! Надо нам спуститься и выйти к нему навстречу.

— И в том не будет вам позора, — сказал Хаген, — он человек высокого рода — сын богатого короля. То знает Бог, но мне сдается, что сюда приехал он, конечно, за важным делом.

— В таком случае добро пожаловать, — сказал король Гунтер, — я слышу, он хорошего рода и отважен, так пусть же он найдет радушный прием в бургундской земле.

С такими словами Гунтер пошел навстречу гостям. Но когда спросил он Зигфрида, что привело его в бургундскую землю, Зигфрид отвечал ему, что он давно уже и много слышал о храбрости короля бургундов и его воинов, что он, Зигфрид, тоже будущий король и хочется ему показать себя достойным этого звания, а потому приехал он в бургундскую землю, чтобы помериться силами с королем Гунтером и его воинами!

— Если вы действительно так отважны, как о вас говорят, то будем биться; если победа останется за мной — я буду владеть вашими землями, если же за вами — вы моими.

Смутила такая речь Гернота и его воинов; показалось им досадно, что какой–то иноземец задумал завладеть Бургундией, и многие из них уже готовы были схватиться за оружие. Видя это, вспылил и Зигфрид, и чуть было тут же не произошла схватка, но Гунтер удержал брата, да и сам Зигфрид успокоился, вспомнив о Кримхильде.

— Будь у нас гостем, — сказал Гизельгер, — будь гостем ты и твои товарищи, приехавшие с тобой. Я же и все мои родичи охотно будем тебе служить, — При этом он приказал подать гостю вина.

— Проси у нас добром всего, что только у нас есть, мы готовы разделить с тобой наше имущество и положить за тебя нашу жизнь, — сказал тогда и Гунтер, и Зигфрид окончательно смягчился.

Так стал Зигфрид с товарищами дорогим гостем в земле бургундов, и в течение многих дней при дворе Гунтера устраивались в честь его пиры и военные игры, и Зигфрид во всем и всегда оказывался первым — так велика была его сила.

Рады были нидерландскому витязю и дамы, с которыми рыцари проводили время. Но душа Зигфрида была поглощена мечтой о высокой любви, хотя он ни разу не видал еще красавицы Кримхильды.

Но в то время как рыцари и оруженосцы на дворе предавались военным играм, Кримхильда смотрела на них из окна своей комнаты, и не было для нее лучшей забавы. Часто задумывался Зигфрид о том, как бы увидать ему Кримхильду, — давно уже любил он ее всей душой, а до сих пор еще совсем ее не знал, и это сильно печалило его. Когда же братья–короли отправлялись объезжать свои владения, Зигфрид сопровождал их, и Кримхильда грустила, не видя его.

Так целый год прожил Зигфрид в земле Гунтера и ни разу еще не видал прекрасной девушки, принесшей ему потом столько любви и столько бед.

IV

О ТОМ, КАК ЗИГФРИД ВОЕВАЛ С САКСАМИ

Тем временем явились к Гунтеру гонцы, вызывая братьев на бой. Послали их король саксов Людегер и союзник его король Дании — Людегаст. С честью приняв гонцов, Гунтер собрал совет. Братья и все воины его решили принять вызов, и Хаген посоветовал королю просить помощи у Зигфрида.

— Рад я помочь вам в беде, — сказал Зигфрид, — но у меня с собой всего лишь двенадцать человек изо всех моих воинов. Но дайте мне тысячу ваших мужей, и я справлюсь с врагами, хотя бы их набралось до тридцати тысяч.

Сильно горевал Гунтер и не знал, что делать: никогда еще враги не нападали на его землю, и очень обрадовался он, услыхав ответ Зигфрида. На другое утро

объявил он гонцам, что принимает вызов, и, щедро одарив, отпустил их домой.

Смутились Людегер и Людегаст, узнав от гонцов, что при дворе Гунтера жил нидерландский витязь Зигфрид, но, делать нечего, принялись собирать свои войска, и набралось у них до сорока тысяч воинов. С таким войском двинулись они в поход на Бургундию.

На помощь Гунтеру явились его братья со своими дружинами и все лучшие бургундские воины; нести знамя поручили отважному шпильману Фолькеру. Снарядившись, бургунды пошли через Гессен к земле саксов. Подойдя к границе, Зигфрид, посоветовавшись со своими воинами, разделил войско: во главе юных бойцов поставил он Данкварта, охранять тыл поручил Ортвину, сам же поехал вперед — разведать, где находятся враги.

Так, один, въехал он в землю саксов и скоро увидал в поле большое войско — тысяч в сорок, а может быть и больше. От этого войска тоже выехал вперед витязь в полном вооружении, — должно быть, тоже для того, чтобы разведать о врагах. Был это сам король Людегаст. Всадники, завидя друг друга, тотчас же съехались и вступили в битву. Были они почти равной силы, но тем не менее Зигфрид успел нанести Людегасту три глубоких раны, прежде чем тридцать человек его воинов подоспели к нему на помощь.

Людегаст сдался, и Зигфрид, отбившись один от прискакавших Людегастовых воинов, поехал назад, захватив с собой своего пленника.

Обрадовались бургунды, узнав, какого пленника привез Зигфрид, и сейчас же собрались в поход: Фолькер, могучий шпильман, выступил вперед со знаменем, и Зигфрид повел свое войско на саксов. Завязалась жаркая битва, но и все сорок тысяч саксов не могли устоять против одной тысячи Зигфридовых воинов и двенадцати его товарищей. В самый разгар битвы Людегер, могучий король саксов, увидал Зигфрида, размахивавшего мечом своим Бальмунгом, и поспешил сразиться с ним; знал он о плене Людегаста и думал, что это дело рук Гернота, и пылал гневом на бургундов. Витязи стремительно напали друг на друга, в то время как бой вокруг них закипел с еще большим ожесточением. Людегер и Зигфрид уже бросили коней и бились пешие, как вдруг Людегер увидал корону на щите Зигфрида и тут только узнал его. Сейчас же обратился он к своим воинам и велел им прекратить битву. «Здесь Зигфрид, сын Зигмунда, — сказал он им, — видно, сам дьявол послал его на саксов!»

Тут же согласился он на все, что потребовал от него Зигфрид, и сам сдался ему в плен.

Бургунды послали вперед гонцов с радостной вестью и, подсобрав раненых и захватив до пятисот человек пленных, отправились в обратный путь.

Погруженный в печальные мысли, Гунтер сидел у себя в Вормсе, поджидая вестей, и как же обрадовался он, когда прискакали гонцы с вестью о победе.

Узнав об их приезде, Кримхильда тайно призвала к себе одного из гонцов и подробно расспросила его о битве. И как же ликовала она в душе, слушая рассказ его о подвигах Зигфрида!

Король Гунтер с радостью встретил своих воинов и ласково обошелся с пленными королями: обоим им даровал он свободу с условием, что они без его спросу не уедут из бургундской земли.

По совету Гернота Гунтер распустил по домам своих воинов, приказав им собраться к нему через шесть недель, чтобы достойно отпраздновать победу: надеялся он, что к тому времени воины его отдохнут и даже раненые успеют выздороветь. Потом просил он и Зигфрида не уезжать от него. Зигфрид, конечно, не согласился бы остаться — не имел он нужды наниматься на

службу к другим королям, да все еще думал он о Кримхильде и хотелось ему во что бы то ни стало повидать ее, и обещал он погостить еще у короля Гунтера.

V

О ТОМ, КАК ЗИГФРИД УВИДАЛ КРИМХИЛЬДУ

Прошло шесть недель, и к Троицыну дню собралось на пир к Гунтеру тысяч пять, если не больше, отважных его воинов. Перед началом празднеств Ортвин подошел к королю и сказал, что для того, чтобы праздник был действительно весел, надо пригласить на него и всех благородных дам бургундской земли. Гунтер сам видел, что отважный Зигфрид только и думает, что о его сестре, и охотно согласился на предложение Ортвина и приказал матери своей Уте явиться на пир вместе с дочерью и состоявшими при них девицами. Отобрав сто витязей из числа своих родичей, приказал он им всюду сопровождать Кримхильду и служить ей.

Увидя красавицу Кримхильду — в роскошных одеждах, усыпанных драгоценными каменьями, и видя, что она красотою своею затмевала всех дам, Зигфрид то радовался ее красоте, то приходил в отчаяние.

«Может ли быть, чтобы мне когда–либо позволено было тебя любить? — думал он. — Лучше мне умереть, чем остаться для тебя чужим!»

Сам же Зигфрид в эту минуту был необычайно красив, точно на картине, нарисованной искусным художником, и все, глядя на него, говорили, что никогда еще не видали они такого прекрасного витязя.

В то время как Кримхильда, окруженная своими девушками и рыцарями, входила в зал и все гости расступались перед ними, подошел к Гунтеру Гернот и сказал:

— Позволь Зигфриду подойти к сестре, и пусть она приветствует его. Никогда еще никому не оказывала она такой чести. Этим мы сделаем из него себе друга.

Согласился Гунтер. Подошел Зигфрид к Кримхильде, и она, взяв его за руку, приветствовала его и поцеловала его. Зигфрид довел Кримхильду до собора и после службы по выходе из собора опять подошел к ней.

Так целых двенадцать дней Зигфрид почти не расставался с Кримхильдой.

Под конец празднеств король Дании Людегаст и саксонский фогт Людегер стали просить отпустить их домой, предлагая за себя выкуп — столько золота, сколько будут в силах увезти пятьсот коней.

Пошел Гунтер за советом к Зигфриду.

— Не годится это, — сказал ему Зигфрид, — лучше отпусти их домой даром, но возьми с них слово, что они никогда больше не тронут твоих земель, и пусть рука их будет в том порукой.

Послушался Гунтер его совета и отпустил пленников без выкупа.

Потом принесли полные щиты золота, и Гунтер, по совету отважного Гернота, не считая, оделил им своих воинов (говорят, было тут роздано им более пятисот марок) и отпустил их по домам.

Когда все разъехались, стал собираться в путь и Зигфрид. Услыхав об этом, король и молодой Гизельгер стали уговаривать его остаться.

— Куда собрался ты ехать, Зигфрид? — говорил Гизельгер. — Прошу тебя, исполни мою просьбу — останься у короля Гунтера: много есть тут прекрасных дам, и все они с удовольствием смотрят на тебя.

— Собрался я было ехать, — отвечал Зигфрид, — но теперь останусь. Пусть же отведут коней в конюшни и уберут щиты: Гизельгер убедил меня остаться.

Итак, из любви к друзьям Зигфрид остался, и нигде не нашел бы он большей отрады: прекрасную Кримхильду мог он видеть теперь, когда только хотел.

VI

О ТОМ, КАК ГУНТЕР СОБРАЛСЯ ЕХАТЬ В ИСЛАНДИЮ ЗА БРУНХИЛЬДОЙ

Жила за морем королева, и равной ей никто не знал: была она несказанно красива и обладала громадной силой: далеко бросала она вперед камень и сама прыгала за ним вслед. Каждому, кто только решался помыслить о ней, предлагала она для состязания с собой три игры, и если был он побежден хоть в одной из них, то платился за то головою. И немало уже раз совершала это королева.

Жил в то время на Рейне прекрасный рыцарь, и всеми своими помыслами стремился он к чудной красавице, но за то и поплатился он потом жизнью.

Сидел раз Гунтер со своими мужами, и рассуждали они о том, какую бы девушку взять ему в жены, чтобы она была достойна и его, и его земли. Й сказал Гунтер: «Что бы ни случилось со мной, хочу я ехать за море, к Брунхильде; ради безмерной ее красоты готов я рискнуть своею жизнью и или погибну, или добуду ее себе в жены».

— Не советую тебе делать это, — сказал Зигфрид, — у королевы есть один жестокий обычай, и попытка снискать ее любовь обходится слишком дорого.

— Не родилось еще на свете такой прекрасной и могучей женщины, что не в силах была бы победить ее в бою моя рука, — возразил Гунтер.

— Не говори так, — сказал Зигфрид, — ты не знаешь всей ее силы: и четверо таких, как ты, не спаслись бы от ее гнева. А потому послушай моего совета: если не хочешь лежать мертвым, то лучше не добивайся ее любви.

— А мой совет тебе, — сказал Хаген, — попроси помочь тебе Зигфрида, раз он так хорошо знает все, что касается Брунхильды.

— Если захочешь ты, Зигфрид, помочь мне добыть невесту, то я буду готов сложить за тебя и честь свою, и жизнь, — сказал Гунтер.

Отвечал ему Зигфрид:

— Согласен я помочь тебе, если отдашь ты за меня свою сестру, прекрасную Кримхильду: не желаю я никакой иной награды за свои труды.

— Обещаю тебе это, — сказал Гунтер, — и рука моя порука в том, что если прекрасная Брунхильда будет тут, то я отдам тебе в жены мою сестру, и живи тогда с нею в радости и веселье!

Так дали они тут друг другу клятву, и много трудов и забот предстояло им перенести, прежде чем привезли они ее на Рейн.

Слыхал я о диких карлах, живущих в пещерах гор, что носят они для защиты плащ–невидимку чудесного свойства: тот, кто надевает его, становится недоступен ударам и уколам, а также ни для кого не видим, хотя сам он может смотреть и слушать сколько хочет; при том же и сила его сильно возрастает.

Уезжая, Зигфрид взял с собою плащ–невидимку, который с большим трудом отнял он у карлика Альбриха. Как говорят, надев его, он чувствовал в себе силу двенадцати обыкновенных мужей и мог делать что хотел, хотя никто его не видел. Так добыл он Брунхильду. от которой приключилась ему большая беда.

Собираясь в путь, Гунтер спросил Зигфрида, не взять ли им с собою своих воинов. Он мог бы без труда собрать большое войско. Но Зигфрид отвечал, что у королевы такой жестокий нрав, что все эти воины все равно должны будут погибнуть, а потому лучше им ехать под видом рыцарей, вчетвером, и тогда — будь что будет! — они добудут королеву. «Первым будешь ты, вторым — я, третьим — Хаген, четвертым — отважный Данкварт. Так нас не одолеет и тысяча врагов».

По совету Хагена Гунтер решил просить сестру изготовить им для поездки самые роскошные одеяния, — была она большая мастерица в этом деле. Известив ее наперед, пошел он к ней с Зигфридом. Ласково встретила их Кримхильда, и, узнав в чем дело, взяв витязей за руки, она усадила их на роскошных подушках, лежавших всюду на полу, и стала совещаться с ними, какие нужно приготовить им одеяния. Четыре дня должны они были пробыть в земле Брунхильды, и все четверо по три раза в день менять платье, а также было им еще нужно хорошее платье на обратный путь. Все обещала изготовить им Кримхильда, — шелка у нее были, и просила она только прислать ей несколько щитов с драгоценными каменьями. Принялась Кримхильда с тридцатью своими девушками изготовлять платья, расшивая их шелками и драгоценными каменьями. Кримхильда сама кроила их, употребив на подкладку кожу чужеземных рыб. Дивились все этой одежде и много чудес рассказывали потом о ней.

Через шесть недель одежды были готовы, запасено и оружие для отважных рыцарей; на Рейне тем временем был тщательно выстроен для них крепкий кораблик, — на нем предстояло им спуститься к морю и плыть в страну Брунхильды.

Когда все было готово, Кримхильда позвала к себе рыцарей, чтобы примерить платье, а потом сказала Гунтеру:

— Милый брат, не лучше ли тебе здесь выбрать себе жену, не рискуя своею жизнью? Вокруг не мало есть прекрасных девушек столь же высокого рода.

Верно, сердце подсказывало ей, к чему все это приведет. Но Гунтер не хотел отказаться от своего намерения. Тут все они заплакали так, что золото затуманилось у них на груди от слез, катившихся из их глаз.

— На твою верность и милость полагаюсь я, Зигфрид, — опять заговорила Кримхильда, — поручаю тебе я своего брата: пусть благополучно вернется он домой из земли Брунхильды.

И Зигфрид дал ей руку, обещая исполнить ее завет.

Тогда вынесли на прибрежный песок их щиты из красного золота, перенесли на корабль их одежды, вывели коней, и рыцари собрались в путь. Много слез пролили тут прекрасные дамы и молодые девушки, стоя у окон и взором провожая корабль. Сильный ветер надувал паруса.

Могучие витязи спустились к Рейну.

— А кто же будет указывать путь кораблю? — спросил тут Гунтер.

— Я могу направлять вас по волнам, — сказал отважный Зигфрид, — вы знаете ведь: мне известен прямой путь морем в эту землю.

Тут рыцари радостно расстались с землей бургундов. Схватив багор, нидерландский король оттолкнулся от берега, а отважный Гунтер взялся за весло. Другим тяжелым веслом греб брат Хагена, Данкварт. Ветер надувал могучие паруса, и, прежде чем наступила ночь, они успели уже пролететь немало миль и вышли в море.

На двенадцатый день, как говорили нам, могучий ветер пригнал их к Изенштейну в земле Брунхильды.

VII

О ТОМ, КАК ГУНТЕР С ТОВАРИЩАМИ ПРИБЫЛ В ИСЛАНДИЮ

Увидя обширные земли и замок, король Гунтер обратился к Зигфриду:

— Скажи мне, если знаешь, что это за замок и что это за чудная земля?

— То знаю я, — отвечал ему Зигфрид, — это земля Брунхильды, а замок тот — Изенпггейн. Еще сегодня придется вам увидеть много прекрасных дам. Теперь же советую я вам условиться, чтобы, явившись к Брунхильде, всем говорить одно: пусть будет Гунтер мне господин, а я ему — слуга; тогда, быть может, мы и добьемся своего.

Они согласились, и хорошо сделали.

Когда корабль их уже подходил к замку, король увидал в окнах много прекрасных девушек.

— Скажи мне, Зигфрид, — сказал он, — знаешь ли ты, кто эти прекрасные дамы и молодые девушки, что смотрят на нас из окон?

— Хорошенько приглядись к ним отсюда и скажи мне, которую из них выбрал бы ты себе в жены, — сказал ему Зигфрид.

— Охотно, — отвечал Гунтер, отважный и смелый рыцарь. — Вон там, в окне, вижу я одну в белоснежной одежде; она так стройна и статна, что я не могу отвести от нее глаз, и если бы я выбирал, то выбрал бы ее женой.

— Глаза твои не обманули тебя: это сама могучая Брунхильда, к которой стремишься ты душой и телом.

И Гунтер любовался каждым ее движением.

Тут королева окликнула из окна своих девушек, говоря, что не годится им, стоя в окнах, глядеть на чужеземцев.

Девушки побежали одеваться и готовиться встречать гостей.

Зигфрид вывел на берег коня Гунтера и держал его, пока Гунтер садился на него. Так служил он ему, как слуга. Потом вывел он на берег и своего коня. У обоих кони были белы как снег, и оба были в одинаковых одеждах. Так, блистая оружием, помчались они к замку Брунхильды.

Вслед за ними вышли Данкварт и Хаген в одеждах черных, как вороново крыло, и тоже расшитых драгоценными каменьями.

Покинув на берегу корабль свой без надзора, рыцари направились к замку.

Увидали они перед собою восемьдесят шесть башен, три дворца и чудной постройки зал из благородного мрамора, зеленого, как трава. Там находилась королева со своею свитой.

Ворота были распахнуты, и вход в замок был свободен. Навстречу им выбежали воины Брунхильды и приветствовали гостей, приехавших в землю их госпожи; слуги приняли у них щиты и увели коней.

— Вы должны отдать также мечи и панцири и остаться безоружными, — сказал им камерарий.

— Не хотим мы отдавать оружие, — возразил на это Хаген.

Но Зигфрид остановил его: в замке такой уж был обычай, что гостей не впускали туда с оружием в руках.

Гостям подали вина, отвели их в отведенные им покои и донесли Брунхильде, что приехали из–за моря какие–то чужеземные рыцари в богатых одеждах.

— Скажите мне, — сказала королева, — кто бы могли быть эти незнакомые рыцари и зачем приехали они сюда?

— Государыня, — отвечал один из свиты, — никогда еще не видал я их здесь; только один из них похож на Зигфрида. Но совет мой вам — их принять. Другой из приезжих так благороден, что, конечно, мог бы быть богатым королем и владеть обширными землями. Третий из приезжих смотрит очень грозно, но красив и хорошо сложен, душа же его, кажется, кипит гневом. Младший из них красив, как девушка, и стоит так скромно и смирно, а все же было бы небезопасно оскорбить его: судя по его сложению, он тоже должен быть отважный и смелый рыцарь.

И сказала тогда королева:

— Подайте мне мои одежды, и если могучий Зигфрид пришел в эту страну ради моей любви, то он рискует жизнью: не опасаюсь я, что придется мне стать его женой.

Поспешно оделась королева и в сопровождении, по крайней мере, сотни прекрасных молодых девушек пошла к гостям. За нею шли пятьсот исландских рыцарей с мечами в руках, и это сильно не понравилось приезжим.

Увидя Зигфрида, Брунхильда сказала ему:

— Добро пожаловать, Зигфрид, в эту страну! Хотелось бы мне знать, что значит твой приезд?

— Слишком много мне чести, что приветствуешь меня первым, — отвечал ей Зигфрид. — Подобает привет твой вот этому отважному рыцарю, что стоит передо мной: он мой господин. Он родом с Рейна и ради тебя прибыл в эту страну. Он хочет снискать твою любовь во что бы то ни стало. Подумай, пока есть время, — господин мой не откажется от своего намерения. Зовут его Гунтером, и он могучий король: он ничего не ищет, кроме твоей любви. Мне же он приказал ехать сюда, и если бы было можно, я бы, конечно, не поехал.

— Ну, если он — господин, а ты — слуга, то пусть же меня победит он в играх, — их назначу я сама, и тогда его я буду любить, а если нет, то он погибнет, прежде чем стану я его женой.

— Госпожа, — сказал тут Зигфрид, — потрудись назвать нам свои игры, — трудны же они должны быть, если господин мой их может проиграть! Быть может, все же добудет он себе невесту.

— Он должен бросить камень и прыгнуть сам за ним вослед; потом он должен еще со мной сразиться на

копьях. Подумайте, прежде чем согласиться: если оплошает он хотя в одном, — вы все проститесь с жизнью.

Могучий Зигфрид, подойдя к Гунтеру, советовал ему согласиться на все: ничего дурного с ним не случится и все кончится совсем не так, как предполагает в своей заносчивости королева.

— Великая королева, — сказал тогда король Гунтер, — если бы ты потребовала даже большего, я и тогда согласился бы на все: я рискую своею головой, ты — стать моей женой.

Тогда королева приказала готовить игры. Себе потребовала она боевые доспехи — крепкий панцирь и надежный щит; под панцирь надела она подлатник из шелковой ливийской ткани, которую никогда не рассекало оружие. Одеваясь, она все время угрожала рыцарям. Данкварт и Хаген были сильно озабочены исходом игр. «Поездка эта не доведет нас до добра!» — так думали они. Тем временем Зигфрид, хитрец, никем не замеченный, успел сбегать к кораблю, где был спрятан у него плащ–невидимка, поспешно накинул его на себя и стал невидим. Вернувшись, он застал королеву, окруженную рыцарями: она распределяла игры.

Был очерчен круг, где на глазах у многочисленных отважных рыцарей должна была происходить игра: было там более семисот вооруженных воинов, — должны были они решить, кто выиграл игру.

Вот вошла Брунхильда, вооруженная, точно предстояло ей сражаться из–за целого царства. За нею шли ее слуги: они несли ее щит из светлого красного золота. Посередине щит этот был в три пяди толщиною, и его с трудом несли четыре камергера.

Увидя щит, могучий Хаген смутился духом и сказал: «Ну, король Гунтер, выйдем ли мы целы из беды? Женщина, которой ты добиваешься, — жена самого дьявола!»

Потом принесли ей копье, тяжелое, большое, — его всегда она метала; его несли трое из ее воинов. И сам отважный Гунтер стал тут задумываться. «Против такого копья не устоял бы даже дьявол. Нет, если бы был я теперь на Рейне, то надолго была бы она свободна от моих притязаний на ее любовь!» — так думал он.

— Вечно буду я каяться в этой поездке, — сказал Данкварт отважный, — неужели нам, рыцарям, придется погибнуть здесь от этих женщин?! Если бы я и брат мой Хаген имели при себе оружие, то воины Брунхильды поплатились бы за свою заносчивость! И хотя бы я дал тысячу клятв не вступать в битву, эта красавица рассталась бы с жизнью прежде, чем погиб бы мой король. Надо нам, не даваясь в плен, выбраться из этой страны, и, будь у нас наши доспехи и наши надежные мечи, гордость этой женщины была бы укрощена.

Услыхала королева эти речи и, улыбаясь, через плечо сказала:

— Ну, если уж они так смелы, то принесите им их острое оружие.

Покраснел от радости Данкварт, получив оружие.

— Ну, играйте же теперь как хотите, — сказал этот отважный человек, — раз у нас есть оружие — Гунтер в безопасности.

Тут для состязания принесли Брунхильде огромный, неуклюжий камень: его с трудом несли двенадцать отважных сильных витязей.

Его метала она всегда после игры копьем.

Еще сильнее встревожились замкунды.

Брунхильда, засучив рукава, схватила щит и высоко подняла копье. Наступило время битвы, и даже Гунтера с Зигфридом устрашил ее гнев. Не приди могучий Зигфрид на помощь Гунтеру, королева наверняка лишила бы его жизни. Но он подошел к Гунтеру и взял его за руку. Король не знал об его хитрой уловке. «Кто это дотронулся до меня?» — подумал отважный рыцарь, оглядываясь по сторонам и никого не видя.

— Это я, друг твой Зигфрид. Тебе нечего бояться королевы. Дай мне щит с твоей руки и делай то, что я тебе скажу: ты повторяй только движения, делать которые буду я.

Услышав голос Зигфрида, король стал понемногу успокаиваться.

— Но только никому не открывай моей хитрости, — это обоим нам послужит на пользу, и гордой королеве не удастся одолеть тебя, как она на это ни рассчитывает. Посмотри, как безбоязненно стоит она перед тобою в кругу.

Могучая дева пустила тут копье в широкий и большой щит, который держал в руках Зигфрид, и искры посыпались из стали, точно от порыва ветра. Удар был так силен, что заставил бойцов пошатнуться. У Зигфрида кровь хлынула изо рта. Отпрыгнув назад, Зигфрид схватил копье, пронзившее щит, и поспешно пустил его обратно, но, оберегая ее жизнь, повернул к ней копье древком. Удар был так силен, что искры посыпались из стали, как от ветра, и Брунхильда не могла устоять на ногах. Однако она быстро вскочил. «Спасибо тебе за удар твой, благородный Гунтер!» — крикнула она, думая, что это он сам сделал своею рукой.

В гневе быстро подошла она к камню и, высоко подняв его, бросила его так далеко, что отважные бойцы только дивились. Камень упал на расстоянии, по крайней мере, двенадцати клафтеров, и вслед за камнем она сама прыгнула еще дальше.

Тогда Зигфрид подошел к камню. Гунтер лишь коснулся его, а могучий Зигфрид метнул его и еще дальше прыгнул за ним вослед, и чудо было в том, что при прыжке с собою перенес он и Гунтера. Когда же все было сделано, на месте том никого не было видно, кроме Гунтера. Прекрасная Брунхильда покраснела от гнева: Зигфрид сохранил Гунтеру жизнь.

Видя, что игра окончена, а Гунтер остался цел и невредим, Брунхильда сказала своим слугам:

— Подойдите ближе, родичи мои и мои люди; теперь должны вы подчиниться королю Гунтеру.

Отважные воины сложили оружие и преклонили колена перед Гунтером Бургундским: думала они, что сам он своею силой выиграл игру.

Гунтер с любовью приветствовал Брунхильду; она же, взяв его за руку, передала ему власть над своею землей. Порадовался этому отважный рыцарь Хаген. Брунхильда пригласила благородных рыцарей войти в обширный дворец, где собралось тогда много воинов. Тем временем Зигфрид отнес назад свой плащ–невидимку и, вернувшись, хитро заговорил, обращаясь к Гунтеру:

— Когда же, господин, начнутся игры? Позволь и нам посмотреть на них! — так говорил хитрец, притворяясь, будто он ничего не видел.

— Как же могло это случиться, Зигфрид, что не видал ты игры, которую тут выиграл Гунтер силою своей руки? — спросила королева.

Хаген бургундский отвечал ей:

— Нас также очень огорчает, что Зигфрид, ничего не зная, пробыл у корабля все время, пока рейнский фогт здесь выиграл игру.

— Меня радует, что нашелся наконец такой отважный и сильный человек, что может он быть тебе господином, — сказал тогда Зигфрид. — А теперь, благородная девица, должна ты следовать за нами на Рейн.

— Пока еще это невозможно, — сказала королева. — Прежде должны еще узнать о том все мои родичи и воины: нелегко мне покинуть мою землю, и прежде должна я послать за моими ближайшими друзьями.

Разослала она тогда гонцов во все концы, приглашая родичей своих и воинов съезжаться ко двору ее в Исландии, и приказала раздавать им всем богатые одежды.

— Ну, вот что мы наделали! — сказал Хаген. — Много зла причинят нам воины Брунхильды! Теперь соберутся они сюда со всеми своими силами, а кто знает истинные намерения Брунхильды? На погибель нам родилась на свет эта девушка!

— Не допущу я, чтобы оправдались ваши опасения, — сказал Зигфрид. — Надо мне привести сюда на помощь таких отменнейших бойцов, каких вы еще и не видали! Не расспрашивайте меня, — я сейчас же уезжаю отсюда, а пока пусть Господь охраняет вашу честь. Я скоро вернусь и приведу вам тысячу самых лучших воинов.

— Только не медли, — просил его король, — помощь твоя здесь нам очень нужна.

— Я вернусь через несколько дней, — отвечал Зигфрид, — скажи Брунхильде, что ты сам меня послал.

VIII

О ТОМ, КАК ЗИГФРИД ЕЗДИЛ ЗА СВОИМИ БОЙЦАМИ НИБЕЛУНГАМИ

Отважный Зигфрид, накинув на себя плащ–невидимку, взошел на корабль и поспешил пуститься в путь. Под рукой его корабль полетел так быстро, точно подхватило и понесло его ветром.

Через день и еще ночь успел он уже добраться до страны Нибелунгов, где все — и люди и земля — были ему подчинены. Зигфрид один причалил к широкому острову, живо привязал свой корабль и, по обычаю путников, пошел искать приюта. Перед ним на горе стоял замок; ворота были заперты, и Зигфрид принялся стучать в них. За воротами всегда стоял на страже великан, и оружие его всегда лежало тут же, наготове.

— Кто это стучится там в ворота? — крикнул великан.

Изменив голос, Зигфрид отвечал:

— Отпирай ворота! Я — рыцарь, и еще сегодня последуют за мною многие из тех, кому приятней было бы остаться в своей постели.

Рассердился привратник, услышав эти слова, схватил он свое оружие, надел шлем, поднял на руку щит и, распахнув ворота, с яростью бросился на чужеземца.

— Как смел он тревожить и будить отважных воинов?

И удары посыпались тут на Зигфрида. Он прикрылся было щитом, но застежки его лопнули под тяжестью железной палицы, и Зигфрид уже ждал смерти. Они так бились, что весь замок гудел, — неизмеримо велика была сила обоих. Наконец Зигфрид одолел привратника и связал его, и весть о том сейчас же разнеслась по всей стране Нибелунгов.

Далеко сквозь гору услыхал шум ужасной битвы могучий Альбрих, отважный карлик. Живо он вооружился и побежал навстречу гостю. Свиреп был Альбрих, и притом был очень силен; носил он шлем и кольчугу на теле, а в руке тяжелый золотой бич, семь тяжелых шариков висело на конце бича, и ими с такою силой ударил он по щиту Зигфрида, что щит разбился. Смутился было могучий гость, но вот, отбросив разбитый щит и оружие, — не хотел он убивать своего камерария, — с голыми руками бросился он на Альбриха и, схватив его за его седую бороду, так сильно дернул ее, что карлик громко закричал.

— Оставь мне жизнь! — кричал он. — И если б мог я принадлежать другому рыцарю, а не тому, кому клялся я в верности, то был бы я твоим слугой и тебе служил бы я до самой моей смерти. — Так говорил этот хитрец.

Зигфрид связал и Альбриха, и карлик стал его спрашивать:

— Как тебя зовут?

— Я Зигфрид, и, думаю, тебе я хорошо знаком.

— Рад я этой вести! Теперь на деле увидел я, что ты достоин владеть этой страной. Подари мне жизнь, и сделаю я все, что ты прикажешь.

— Иди и приведи сюда скорей мне тысячу лучших бойцов из Нибелунгов, — сказал ему Зигфрид, но умолчал, чего от них хотел он. Тут развязал он карлика и великана. Поспешно побежал Альбрих к спавшим воинам и принялся будить их: «Вставайте, воины! — кричал он. — Надо вам идти к Зигфриду!»

Вскочили они с постелей и бросились одеваться, и тысяча отважных воинов скоро явилась перед Зигфридом и приветствовала его не без страха. Между тем зажгли огни и принесли вина.

Поблагодарил их Зигфрид за то, что скоро явились, и сказал: «Должны вы ехать со мною за море». Отважные витязи готовы были немедленно исполнить его желание.

Собралось их к Зигфриду до тридцати сотен, но Зигфрид отобрал себе всего лишь тысячу лучших бойцов. Зигфрид велел им запастись нарядным платьем, чтобы носить его при дворе, где много прекрасных женщин. И они стали готовиться в дорогу.

Рано утром пустились они в путь на прекрасных конях, одетые в великолепные платья, и явились в страну Брунхильды настоящими рыцарями.

Прекрасные молодые девушки стояли у окон, и королева спросила: «Знаете ли вы, кто это плывет к нам из–за моря? Их дорогие паруса белее снега».

— То воины мои, — отвечал ей рейнский фогт, — здесь неподалеку я оставил их на пути, а теперь послал за ними.

Впереди других на корабле увидели Зигфрида в роскошном платье, окруженного воинами.

По желанию Гунтера Брунхильда вышла навстречу бойцам и приветствовала их, но при привете отличила Зигфрида от других.

Стали размещать гостей, и оказалось, что явилось их столько, что повсюду стало от них тесно, и неустрашимые рыцари решили скорее ехать в Бургундию. Тут королева пожелала одарить своих и чужих гостей золотом, серебром, конями и одеждами, — много всякого добра оставил ей после своей смерти ее отец. Просила она также рейнских витязей сказать ей, что из ее сокровищ хотят они взять с собою в Бургундию. Но Хаген сейчас же надменно отвечал ей, что у рейнского короля есть для раздачи так много золота и серебра, что они решили ничего не брать отсюда с собою. Но Брунхильда не согласилась и пожелала взять с собою сундуки с золотом и платьем, чтобы собственноручно раздать это по приезде в Гунтерову землю.

— На кого же покину я свою землю? Мы должны решить это вместе, — сказала королева Гунтеру.

— Выбери кого хочешь, — сказал Гунтер, — и мы назначим его тут фогтом.

Брунхильда выбрала своего дядю, брата матери, и поручила ему управлять замками и землями, пока не начнет править ими сам король Гунтер.

Потом, отобрав тысячу своих воинов, приказала она им готовиться ехать на Рейн вместе с тысячью Нибелунгов. Кроме того, взяла она с собой восемьдесят шесть дам и сто прекрасных молодых девушек. И как же оплакивали их те, кто оставалися дома!

Так, как должно, чинно покидала она свою страну, перецеловавшись на прощание со всеми своими родичами, а они все провожали ее до моря. Никогда уже после того не возвращалась она в землю своих отцов.

Дорогой они коротали время за разными играми и забавами; к тому же дул им попутный ветер. Так весело покинули они берег Исландии.

IX

О ТОМ, КАК ЗИГФРИД ЕЗДИЛ ГОНЦОМ В ВОРМС

После девяти дней пути отважный Хаген посоветовал Гунтеру послать на Рейн в Вормс гонца с вестями. Гунтер хотел было послать самого Хагена, но тот отказался и предложил послать Зигфрида. «Из любви к твоей сестре он тебе не откажет», — сказал Хаген. Позвал Гунтер Зигфрида и сказал ему:

— Теперь недалеко уж и до нашей земли, а потому хочу я послать гонца вперед к милой моей сестре и матери, — пусть возвестит он им, что мы приближаемся уже к Рейну, и прошу тебя, Зигфрид, исполни это ты.

— Я готов ехать, — отвечал Зигфрид, — требуй от меня что хочешь, я ни в чем не откажу тебе ради той, которую ношу я в сердце.

— Так расскажи же моей матери и милой сестре моей, как удачно окончилась наша поездка; расскажи об этом также моим братьям и всем другим нашим друзьям. Сообщи также моей матери и сестре моей Кримхильде и братьям моим, и пусть оповестят они об этом всех в наших землях, что намерен я пышно праздновать свою свадьбу с Брунхильдой. И попроси еще сестру мою выехать к нам навстречу и получше принять мою невесту; за то буду я ей верным слугой.

Простился Зигфрид с Гунтером и Брунхильдой и поспешил в Вормс на Рейне.

Испугались в Вормсе, увидев Зигфрида одного, без Гунтера, в сопровождении всего лишь двадцати четырех воинов. Но Зигфрид поспешил успокоить их и про–сил поскорее допустить его к матери и сестре Гунтера: было у него к ним поручение от короля. Сам Гизельгер взялся сказать матери и сестре о приезде гонца.

Поспешно нарядились они и позвали к себе Зигфрида, и он передал им свои вести. Кримхильда слушала его, отирая слезы белоснежным краем своего платья. Потом, усадив гонца, она сказала:

— Хотелось бы мне за эту весть дать тебе в награду моего золота, да боюсь — и сам ты для того слишком богат; но зато я всегда сама готова тебе служить.

— Если бы у меня было даже тридцать земель, — отвечал ей Зигфрид, — то и тогда я охотно принял бы дар из твоих рук.

Двадцать четыре запястья дала ему тогда Кримхильда, и Зигфрид, приняв их, не захотел оставить у себя и роздал ближайшим ее домочадцам, которых нашел он в ее покоях.

Поблагодарила его и королева Ута.

— Еще должен я вам сказать, — заговорил опять Зигфрид, — что король Гунтер готов вечно служить вам, лишь бы выехали вы навстречу гостям и получше приняли его невесту.

— И это охотно готова я исполнить, — отвечала Кримхильда.

Лицо ее разгорелось: никогда еще ни одного гонца не встречали с такой радостью.

А Бургунды стали готовиться к торжественной встрече Гунтера и его невесты.

X

О ТОМ, КАК КОРОЛЬ ГУНТЕР ПРАЗДНОВАЛ В ВОРМСЕ СВОЮ СВАДЬБУ С БРУНХИЛЬДОЙ

Братья короля Гунтера, королева Ута и Кримхильда с блестящей и многочисленной свитою встретили на Рейне короля Гунтера и Брунхильду. Кримхильда первая ласково приветствовала Брунхильду и крепко поцеловалась с нею. Никогда еще не бывало более торжественной встречи. Все поле перед Вормсом было усеяно шелковыми палатками; рыцари и дамы толпились на нем. Сейчас же начался турнир, но вскоре Хаген из Тронье, по поручению короля, попросил рыцарей прекратить игру, чтобы не беспокоить пылью молодых девушек. Рыцари сейчас же сошли с коней и разбрелись по шатрам и проводили время в беседах с дамами. Под вечер, перед закатом солнца, когда стало уже прохладнее, все двинулись к городу.

Тут приготовлен был роскошнейший пир. В то время как король Гунтер с невестою готовился уже сесть за стол, подошел к Гунтеру Зигфрид и сказал:

— Помнишь ли, как ты поклялся мне в том, что, лишь только Брунхильда ступит на эту землю, ты отдашь мне в жены сестру свою Кримхильду? Что же сталось с твоею клятвой? В эту поездку немало потрудился я для тебя!

— Ты прав, и я, конечно, не нарушу своей клятвы; я готов как могу помогать тебе в этом деле, — отвечал Гунтер и приказал позвать к себе Кримхильду.

— Милая сестра, помоги мне исполнить мою клятву, — сказал ей король. — Поклялся я выдать тебя замуж за одного рыцаря, и если ты согласишься выйти за него, то исполнишь заветное мое желание.

— Нет тебе нужды упрашивать меня, милый брат, — отвечала девушка, — я всегда готова исполнить твою волю и выйду за того, кого ты дашь мне в мужья.

Тогда поставили в кругу рядом Зигфрида и Кримхильду и спросили девушку, согласна ли она стать женой Зигфрида. Кримхильда не отказала ему, и тут же дали они друг другу клятву, и Зигфрид при всех рыцарях поцеловал Кримхильду.

После того все пошли садиться за столы. Зигфрид сел рядом с Кримхильдой за стол, как раз напротив короля. За ним заняли места Нибелунги, и много рыцарей стало прислуживать ему.

Брунхильда сидела рядом с Гунтером и, видя Кримхильду рядом с Зигфридом, принялась горько плакать.

— О чем плачешь ты и зачем затмеваешь слезами блеск своих светлых глаз? — спросил ее Гунтер. — Вместо того чтобы плакать, тебе следовало бы смеяться: тебе подчинены теперь все мои земли, богатые замки и множество доблестных воинов.

— Как же не плакать мне? — отвечала прекрасная девушка. — Мне так жаль твою сестру, видя, что сидит она рядом с твоим слугой; такое ее унижение всегда будет огорчать меня.

— Успокойся, — сказал ей на это король Гунтер, — в другое время я расскажу тебе, почему отдал я витязю мою сестру.

— А все же жаль мне ее красоты и невинности, — возразила Брунхильда. — Если бы только знала я, куда бежать, я с радостью убежала бы отсюда, лишь бы не быть твоей женой. Но скажи мне, почему Кримхильда должна стать женою Зигфрида?

— Хорошо, я скажу это тебе, — отвечал ей король. — Так знай же: у Зигфрида не меньше замков, чем у меня, и столь же обширные земли: он сам богатый король. Оттого–то и отдал я за него мою сестру.

Но никакие речи Гунтера не могли утешить Брунхильду. Она все еще не хотела подчиниться Гунтеру и стать его женой. После пира, оставшись с Гунтером вдвоем, она опять вступила с ним в борьбу и на этот раз победила его. Связав ремнем, служившим ей поясом, его руки и ноги, она повесила его на гвоздь и оставила провисеть до зари.

На другой день утром все пошли в собор, и тут совершилось торжественное венчание Гунтера с Брунхильдой и Зигфрида с Кримхильдой. После службы Гунтер подошел к Зигфриду и рассказал ему, какое унижение пришлось ему претерпеть от своей невесты, и Зигфрид обещал еще раз прийти к нему на помощь, чтобы сломить упорство Брунхильды.

Вечером, когда молодые находились в своих покоях, окруженные своими рыцарями и дамами, Зигфрид накинул на себя плащ–невидимку и вдруг исчез с глаз Кримхильды.

Ни для кого не видимый, прошел он в покои Гунтера и молча стал задувать огни в руках камердинеров, которых много стояло в комнате. Гунтер, догадавшись, что это Зигфрид, приказал всем выйти и унести огни, а сам крепко запер дверь. Зигфрид, приблизившись к Брунхильде, возобновил борьбу. Принимая его за Гунтера, Брунхильда боролась с ним долго и упорно, и Зигфрид уже думал было, что придется ему расстаться с жизнью. Брунхильда хотела уже связать его ремнем, как Гунтера, но Зигфриду удалось с такою силой сжать ее в своих руках, что она вскрикнула и стала просить пощады, обещая вперед всегда быть покорной его воле. «Теперь вижу я, что ты в силах быть мне господином», — сказала она, думая, что перед нею Гунтер. Зигфрид снял у нее с пальца перстень и, захватив еще ее пояс, молча вышел из комнаты. Но лучше сделал бы он, если бы их не брал. Кольцо это и пояс, вернувшись на родину, подарил он своей жене. Так не мог он удержать того, что суждено было ему отдать.

Став женою Гунтера, Брунхильда потеряла большую часть своей безмерной мощи и стала не сильнее любой обыкновенной женщины.

Целых четырнадцать дней длился свадебный пир, сопровождаясь забавами и играми.

После пира Гунтер распустил гостей с богатыми дарами, и Зигфрид при этом роздал все одежды, а также седла и коней, взятые им с собой из Нидерландов. Никогда еще не провожали гостей с такою лаской и таким почетом.

Так окончилась свадьба Гунтера.

XI

О ТОМ, КАК ЗИГФРИД ПРИВЕЗ ДОМОЙ СВОЮ ЖЕНУ И КАК ОНИ ТАМ ЖИЛИ

Когда разъехались гости, Зигфрид приказал наконец своим воинам готовить коней. Обрадовалась Кримхильда, узнав об этом, но сказала, что не следует им торопиться уезжать, пока братья не наделят ее землями и городами из наследия, доставшегося им от отца. Не понравилась эта речь Зигфриду. Пришел и млад–ший из братьев, Гизельгер, и сказал Зигфриду, что готовы они всегда служить ему верой и правдой и рады поделиться с ним отцовским наследством. Поблагодарил их Зигфрид за дружбу и сам обещал служить им чем только может, но от земель и замков отказался.

— Сестре вашей предстоит носить корону, и если доживем мы до этого, то будет она богаче всех на свете, — отвечал он им, но позволил Кримхильде взять с собою свою свиту из бургундских воинов и дам.

Стали они готовиться в дорогу. С Кримхильдой поехали граф Экеварт с пятьюстами воинов и тридцать две молодые девушки.

Дружески простились они с хозяевами и родными и тронулись в путь. Гунтер послал своих людей провожать их и распорядился, чтобы всюду в его владениях был готов для них ночлег.

Вперед же были посланы гонцы, чтоб известить короля Зигмунда и королеву Зигелинду, что сын их Зигфрид едет к ним с женою, дочерью богатой королевы Уты.

Обрадовались Зигмунд и Зигелинда и стали готовиться к торжественному приему. Зигелинда сама поехала им навстречу и, встретив их за день пути до Ксантена, вместе с ними вернулась в город. Приезд молодых праздновали здесь таким роскошным пиром и такими щедрыми подарками, каких не видывали и на Рейне.

И сказал тогда король Зигмунд своим родным:

— Пусть знают все мои друзья, что Зигфрид отныне должен принять мою корону!

И в Нидерландах все с радостью услыхали эту весть.

И Зигфрид принял владения своего отца и стал вместо него править землями и городами, повсюду чиня суд и расправу.

Так мирно жил он с Кримхильдой в своих владениях, и наконец, на десятый год, родился у него сын и был он назван в честь дяди Гунтером.

В то же время родился сын и на Рейне у короля Гунтера и жены его Брунхильды и был назван Зигфридом.

Так мирно жили в своих владениях короли, но никого не было могущественнее и богаче Зигфрида: владел он землею Нибелунгов и их сокровищем, — сокро–вищем, каким до него никто не обладал и которое он сам отвоевал своей рукою у подножия горы, положив на месте множество могучих воинов.

XII И XIII

О ТОМ, КАК ГУНТЕР ЗВАЛ ЗИГФРИДА И КРИМХИЛЬДУ В ВОРМС И КАК КРИМХИЛЬДА С МУЖЕМ ПОЕХАЛИ К НЕМУ НА ПРАЗДНЕСТВО

Не раз задумывалась жена Гунтера о том, как это Кримхильда вдруг стала так важна и знатна и почему это вассал их Зигфрид так долго не является к ним на службу и не платит им дани. Наконец стала она просить короля Гунтера вызвать в Вормс Кримхильду и ее мужа. Неохотно выслушал ее Гунтер.

— Как могу я вызвать их? — отвечал ей Гунтер. — Они живут слишком далеко от нас, и я не решусь просить их приехать.

Хитро отвечала ему на это Брунхильда:

— Как бы ни был богат и могуществен вассал короля, он не смеет не исполнить того, что приказывает ему его господин.

Улыбнулся Гунтер, слушая ее речи: не считал он то службой, что Зигфрид приезжал к его двору.

— Господин мой, — продолжала Брунхильда, — сделай так, чтобы Зигфрид с Кримхильдой приехали: ничто на свете не могло бы быть для меня приятнее! Мне до сих пор сладко вспоминать доброту и обходительность твоей сестры.

И так долго упрашивала короля Брунхильда, что он наконец сказал:

— Тебе легко убедить меня: для меня самого не может быть приятнее гостей, и я пошлю к ним гонцов звать их к нам на Рейн.

Отобрал Гунтер тридцать человек из своей дружины и послал их в Ксантен к Зигфриду звать его с женою в Вормс на празднества, которые намеревался он устроить для них в конце зимы, до поворота солнца.

Через двенадцать дней послы Гунтера прибыли в город Нибелунгов. Сильно обрадовалась Кримхильда приезду бургундов, особенно увидев между ними родственника своего Гере: приятно было ей получить вести о своих милых родных на Рейне.

Радушно и ласково приняли в Ксантене послов Гунтера, но прежде чем согласиться ехать в гости на Рейн, Зигфрид собрал совет из преданных ему мужей.

— Король Гунтер с братьями прислал гонцов звать меня к себе на празднества, но земля его далеко, а просит он, чтобы ехала со мною и моя жена. Скажите же, милые друзья, как ей туда ехать? Ведь я должен служить им мечом, и мне, может быть, придется побывать ради них в тридцати землях.

Отвечали ему его советники:

— Если хочешь ты ехать на Рейн, то послушайся нашего совета: возьми с собою тысячу человек своих воинов для того, чтобы мог ты с честью присутствовать на празднествах.

Сказал тут и Зигмунд Нидерландский:

— Если намерены вы ехать на празднества, то и я готов ехать вместе с вами и возьму с собою сотню воинов, чтобы увеличить вашу свиту.

И решил тогда Зигфрид пуститься в путь через двенадцать дней. Большое горе ждало их на Рейне.

Королева Зигелинда в то время уже умерла; сына своего Зигфрид оставил дома, да и хорошо сделал. Старик же Зигмунд поехал с ними. Конечно, если б знал он, что ждало их на празднествах, он предпочел бы не видеть их. Никогда еще во всю его жизнь не выпадало ему большего горя.

Вернулись домой гонцы Гунтера и возвестили ему о скором приезде гостей.

— Завтра рано утром прибудут наши гости, — сказал Гунтер Брунхильде. — Никогда еще никому не бывал я так рад, и надо нам хорошенько их встретить. Желал бы я, чтобы ты выехала навстречу к моей сестре, как некогда выехала она к тебе. Не ждать же нам их здесь, в замке.

Согласилась Брунхильда и, наскоро все приготовив, замкунды наутро толпою спустились к Рейну встречать дорогих гостей.

Встреча была радушная и радостная, и Брунхильда крепко обнимала и целовала Кримхильду, — ни вражды, ни злобы не было еще в то время между ними, и, когда начались празднества, обе королевы были неразлучны и повсюду появлялись вместе.

XIV

О ТОМ, КАК КОРОЛЕВЫ ПОССОРИЛИСЬ

Как–то раз перед вечерней на дворе дворца рыцари забавлялись военными играми, а женщины смотрели на них из окон зала. Обе королевы сидели вместе, беседуя о двух доблестных рыцарях.

— У меня такой муж, которому должны быть подвластны все земли, — сказала Кримхильда.

— Это было бы так, если бы на свете жили только ты да он, — отвечала ей Брунхильда, — но пока жив Гунтер, этого не может быть.

— Ну, посмотри же, как прекрасен он в сравнении с другими рыцарями, — точно луна перед звездами, — отвечала ей Кримхильда. — И этому, конечно, я вправе радоваться.

— Как ни прекрасен и как ни отважен твой муж, а все же должна ты признаться, что уступает он Гунтеру, твоему благородному брату.

— Без основания не стала бы я хвалить своего мужа, — отвечала ей Кримхильда, — своими доблестями и подвигами он заслужил себе великий почет, и, поверь мне, Брунхильда, ни в чем не уступит он Гунтеру!

— Не сердись, Кримхильда, но и я говорю это не без причины: когда обоих их я увидала в первый раз, Зигфрид тогда же сам сказал мне, что он вассал, а потому и я с тех пор считаю его вассалом.

— Неужели же мои братья выдали бы меня замуж за вассала?! — воскликнула Кримхильда. — Не говори так, Брунхильда, прошу тебя по дружбе!

— Не перестану я так говорить, — настаивала Брунхильда, — не отказываться же мне от стольких прекрасных рыцарей, что вместе с королем своим обязаны нам службой! Я удивляюсь только, почему так долго не получаю от него я дани.

— Ну, уж того не дождешься ты, чтобы он стал твоим слугой! Он знатнее Гунтера, моего брата, и уж конечно, никогда не доживешь ты до того, чтобы стал он платить тебе дань с своих земель.

— Слишком уж высоко ты себя ставишь! Хотелось бы мне знать, оказывают ли тебе такой почет, как мне, — говорила Брунхильда.

Обе женщины пылали гневом.

— Ну, хорошо же, если мужа моего считаешь ты сво