/ / Language: Русский / Genre:det_history

Чумные истории

Энн Бенсон

Опрометчивый поступок едва не повлек за собой новую эпидемию одной из самых страшных болезней, которые знал этот мир, — бубонной чумы. Зловещая бактерия ждала своего часа много веков — и дождалась. Извлеченная из-под земли, она мутирует и готова начать новое шествие по Земле.

Но в четырнадцатом столетии эта угроза уже висела над миром. Чума не щадила ни бедняков, ни знать. Чтобы защитить королевскую семью, ко двору английского монарха Эдуарда III прибывает философ, алхимик и лекарь Алехандро Санчес. Его путь вовсе не был усыпан розами, и лишь благодаря случайному стечению обстоятельств (или воле Провидения) ему удается найти средство от смертельного недуга.

Его секрет Санчес доверил своему тайному дневнику, который будет из поколения в поколение передаваться в семье знахарок и спустя шесть столетий вновь спасет мир, как и было предсказано.


Энн Бенсон

«Чумные истории»

Посвящается Роберту — в подарок на двадцатилетие

Пролог

Роберт Сарин осторожно, прижимая к груди заплесневелый фолиант, опустился в старое деревянное кресло-качалку и заерзал, поудобнее устраивая непослушные ноги. Наконец усевшись, он положил книгу на колени, прикрыл ладонями растрескавшийся кожаный переплет. Кресло медленно закачалось, и он погрузился в размышления о том, как проживет день грядущий и день следующий, и как справится с тем, что ему предстоит и что ему еще неведомо. Невидящими глазами он смотрел на неподвижно лежавшую в постели древнюю старуху, чей взгляд, не менее неподвижный, был устремлен к соломенному потолку, словно старуха высматривала там следы ненавистных тварей, имевших глупость сунуться в ее безупречный дом.

«Вон, проклятая крыса!» — говаривала она всякий раз, если вдруг случайная мышка забиралась в ее владения, и начинала перечислять способы, как расправиться с незваной гостьей, заливаясь злорадным смехом, и сын ее, сам давно немолодой, неусыпно несший службу подле постели, слышал в нем мстительные нотки. Ребенком он порой до того пугался силы, скрытой в словах матери, что забирался под ту самую кровать, на которой она теперь лежала, и только и мог, что робко выглядывать оттуда, рассматривая соломенный потолок.

Тогда, в молодости, мать его была отнюдь не тем человеком, с кем можно было бы пошутить, и, насколько он помнил, «проклятые крысы», будто понимая это, спешили скорее убраться. Теперь, на десятом десятке, когда тело ее одряхлело, кожа стала почти прозрачной, а глаза помутнели, только ум ее не утратил силы. На краю пропасти она все еще с отчаянным упорством продолжала цепляться за жизнь, будто смерть собралась явиться за ней слишком рано и колокол, который должен был о ней прозвонить, заслуживал сам быть расколот. Она не была готова к уходу в небытие и, как подумал сын с долей грусти, никогда не будет готова. Не раз она говорила ему, голосом ломким и полным горечи, что еще не закончила земных дел. А он, несмотря на свой страх перед ней, все же ее любил. Обязанный ей всем, что умел, он тоже не был готов с ней расстаться.

Он смотрел на голубые жилки, просвечивающие сквозь похожую на пергамент кожу, не понимая, как у этого сердца, чьи стенки наверняка сами стали тоньше бумаги, хватает сил гнать кровь, наполняющую их голубизной. Лицо ее, такое прежде ясное и чистое, теперь было сплошь изрезано морщинами и складками, испещрено теми темными пятнами, которые, однажды появившись, навсегда ложатся, будто грязные брызги, знаменуя собой приход старости. Дыхание ее с каждым вдохом становилось все медленнее, и Сарин знал, что вот-вот наступит минута, когда пауза между вдохом и выдохом затянется настолько, что легкие окончательно выбьются из ритма.

«Неужели это и есть конец? — думал Сарин. — Всего-навсего нарушение ритма». Быть не может — для того чтобы уничтожить тело, работавшее почти целый век, одного ритма мало, нужно что-то еще. Он вынул перо, лежавшее между страницами фолианта вместо закладки, и, протянув руку, поднес его к губам и носу матери. Перо еле заметно затрепетало, и трепетания повторялись равномерно каждые несколько секунд. Оно вздрогнуло несколько раз подряд, когда старуха вздохнула глубоко и протяжно, а потом вдруг замерло я осталось неподвижным в его руке. Он подержал его, как ему показалось, бесконечно долго, и наконец уверился, что мать отошла. Тогда он опустил голову и тихо заплакал, и слезы его бесшумным дождем полились на белесый от плесени переплет.

Через некоторое время он поднял затуманенные слезами глаза на ее недвижное тело, потом перевел взгляд на окно по другую сторону от постели. В окне он увидел несколько заглядывавших снаружи физиономий, чьи черты были искажены волнистой неровностью стекол. Он смотрел на них до тех пор, пока не поймал взгляд каждого. Во всех безошибочно читались страх и горечь. Его мать долго была для них защитницей и опорой, а теперь, после ее ухода, он должен был бы занять ее место. Однако он, от самого своего рождения, ознаменованного жестокими обстоятельствами, был не слишком крепок здоровьем, отчего не смог унаследовать от матери весь ее ум, и потому она, прежде чем сдаться смерти, устроила дело так, что теперь они должны были защитить его.

В книге, сказала она, есть все, что нужно, она подскажет ему, как правильно выполнить все задачи, которые теперь встанут перед ним. Он опустил глаза на заплесневелую кожу, собираясь открыть книгу, как вдруг с ужасом осознал, что вынул закладку и теперь не сможет найти места, с которого, как сказала мать, он должен начать. Его обдало горячей волной стыда, смешанного со страхом, когда он понял, что подвел мать. Как он мог потерять страницу? Она так долго и так старательно отыскивала ее.

Он начал сначала и принялся переворачивать один лист за другим, тщательно вглядываясь в древние письмена в надежде найти знакомые слова. Чернила на этих первых страницах, некогда черные, давным-давно выцвели, стали полупрозрачными, коричневатыми, и буквы едва не сливались с испачканными листами. Почерк писца был чужеземный и витиеватый, а слова принадлежали языку, которого он не знал, не осилил, хотя мать не раз пыталась его научить. Терзаясь своей глупостью, он нетерпеливо перевернул несколько страниц и наконец нашел место, где чернила оказались поярче, а слова знакомы. Однако он пролистнул и эти страницы и читать стал только там, где чернила были угольно-черные, где четкие углы букв знакомо загибались кверху и узнавалась рука женщины, которая лежала сейчас перед ним на низкой постели. Там он начал читать, медленно, внимательно, чтобы твердо увериться, что хорошо все понял, потому что хотел, когда наступит время, сделать все правильно.

Ему придется, сказала она, выполнить одну задачу, которая потребует от него всех сил, однако книга ему поможет, в ней найдется все необходимое. Не знала она только, когда это произойдет, но задача эта ляжет на него, сказала она, потому что при ее жизни этот час так и не пробил. Он от всего сердца надеялся на то, что ему хватит сил и мужества выполнить свою миссию так, как следует, как выполнила бы мать. Он вновь поднял глаза к окну и, поймав на себе взгляд наблюдателей, еле заметно кивнул. И они так же, еле заметно, повторили его кивок в знак сочувствия.

«Уже кое-что, — подумал он. — Хорошо бы тем и ограничилось».

Ноль

Апрель 2005

В тот самый день, когда Джейни Кроув была почти совершенно довольна собой и жизнью, что-то разладилось в механизме мироустройства, и все пошло наперекосяк.

— Вам не кажется, когда все так просто, что это похоже на издевательство? — сказала ей немного в нос (оттого, наверное, что переговорник в защитной маске оказался не по размеру) дама в соседнем самолетном кресле. — Только подумайте, сколько могло быть способов. Ядерный взрыв. Комета. Террористы, которые вполне могли бы захватить химический арсенал. И что же? Обыкновенная дурацкая бактерия.

— Можно сказать и так, — сухо отозвалась Джейни в надежде на то, что тон ее ясно даст понять, насколько неинтересна ей эта тема.

И когда только эта тупая дурында перестанет ныть, перечисляя все неприятности, случившиеся с ней в результате Вспышки? Если она и после обеда собирается вешать на уши эту лапшу, то Джейни выдаст ей парочку любимых историй времен самой Вспышки. По сравнению с ними померкнет все это тупое нытье.

Их самолет, направлявшийся в Лондон, гудел над Атлантикой. «Рак одолели, теперь бы одолеть турбулентность», — подумала Джейни. Стюард, двигаясь по проходу невероятно при такой тряске твердой походкой, раздавал налево и направо коробочки с питательной жидкостью, предназначенной для утоления голода. Второй шел за ним следом, выдавая упаковки со «стерильными приспособлениями для питья», как корректно с точки зрения медицины назывались в авиакомпаниях обычные пластиковые соломинки. Джейни, которой исполнилось сорок пять, была тем не менее слишком молода, чтобы помнить время, когда соломины эти делались из плотной вощеной бумаги, на ее памяти они всегда были из пластика. Хотя, конечно же, вне всякого сомнения, бывали и времена, когда, исходя из названия, это были и впрямь настоящие соломины. Вздохнув, Джейни покачала головой, размышляя над тем, что, кажется, вообще все на свете меняется и перемены редко бывают к лучшему.

Она бросила взгляд в сторону своей умолкшей наконец соседки, которая как раз вставляла соломину в отверстие стерильной маски. Джейни смотрела, как она проталкивала соломину через резиновое кольцо, пока та не попала в рот. Проткнула вторым концом такой же резиновый уплотнитель в верхней части коробочки, который тут же аккуратно сомкнулся вокруг соломины, создав вполне герметичное соединение. Соседка принялась бодро сосать, со всеми соответствующими всхлипами и причмокиваниями, чересчур ясно слышимыми в наушниках у Джейни. На мгновение соседка подняла глаза на Джейни и, заметив на лице у нее усмешку, быстро отключила звук. Виновато улыбнувшись, она в наступившей тишине вновь отвела взгляд в сторону, увлеченная ритуалом приема пищи.

«Вот и хорошо, — подумала Джейни, — помолчи немного. Не понимаете вы своего счастья, леди. Возьмись вы снова за свое, я, очень может быть, стала бы рассказывать про себя. Например, про то, что была хирургом, хорошим, между прочим, хирургом, что была у меня замечательная семья, но из них никого не осталось и меня — по безжалостным нашим правилам — заставили поменять профессию, и теперь я, в моем возрасте, должна переучиваться».

Джейни отключила наушники и занялась собственной коробочкой. Стало тихо, как под водой, — отдельные звуки доносились сквозь оболочку шлема, но глухо, будто издалека. Мертвый стерильный воздух внутри почти ничего не пропускал. Джейни прикрыла глаза и представила себе, будто она в спокойном, безмолвном лесу, где растут высокие сосны и до слуха доносится только пение птиц и жужжание насекомых, которые всплыли вдруг в памяти вместе с воспоминаниями об, одной из таких поездок в детстве. Покой и умиротворение.

Никакого покоя, однако, не было для стюардов, вынужденных слушать скрипы пластиковых костюмов, когда пассажиры, устраиваясь в креслах поудобнее, неуклюже ворочались в своих тяжелых стерильных скафандрах, предназначенных для того, чтобы исключить самую вероятность попадания любого микроскопического организма американского происхождения на безупречную британскую почву. Скрипы эти были ничуть не более приятны, чем скрип ногтя по классной доске. Для них, несчастных, осужденных блюсти комфорт и стерильность пассажиров, этот рейс, как, впрочем, и все трансокеанские рейсы, напоминал диковатое сборище каких-нибудь оживших кварцитов.

* * *

В аэропорте Хитроу к таможенному досмотру стояла очередь. Джейни уже в сотый раз за два часа, с тех пор как встала в хвост вместе со всеми пассажирами ее рейса, подняла взгляд на балкон, внимательно изучая фигуру биокопа, полицейского в зеленой форме биополиции, стоявшего почти неподвижно со своим химическим дробовиком на изготовку. Дуло было нацелено на прибывших, и ствол в руках полицейского ни разу не дрогнул. На этот раз Джейни увидела, как биокоп выпрямился и поднял к голове руку, регулируя громкость в наушниках. Он внимательно слушал, нахмурившись, потом повернулся лицом к другому балкону, где почти в ту же секунду открылась дверь и на антресоли появился еще один биокоп, который двинулся по переходу вперед и остановился рядом с первым. После короткого обмена фразами первый двинулся прочь, а второй встал вместо него в той же позе.

Джейни подтолкнула локтем стоявшую рядом женщину, ту самую, которая не давала ей покоя в самолете. Той уже настолько надоело ждать, что от скуки она принялась учить наизусть инструкции, мелькавшие на зеленом телевизионном экране над залом. Она повернулась к Джейни.

— Смотрите, — сказала Джейни. — Смена караула.

* * *

Часа через три Джейни наконец подошла к таможеннику, суровому мужчине среднего возраста, с каменным лицом, который, распространяя вокруг себя запах чеснока, смотрел так, будто больше всего на свете мечтал сейчас выпить хорошего антипохмельного.

«Гнусная работенка», — подумала Джейни и в ту же секунду вдруг поняла, что повези ей меньше на самую малость — и ей тоже пришлось бы всю жизнь заниматься чем-то подобным. Новая работа в сравнении с таможней казалась не такой и ужасной — по крайней мере, там хоть отчасти ей пригодятся старые навыки. Здесь, в Лондоне, Джейни предстояло пройти последний этап практики, а потом, когда получит диплом, начать новую жизнь, где ничто не будет напоминать о прошлом. Постепенно больное и надломленное в ней заменится новым, и она станет той, здоровой Джейни Кроув, какой и должна быть. Порой она думала, что это хорошо, но в другое время потеря и этой части себя казалась ей подобной маленькой смерти. Сейчас она слишком устала, чтобы гадать, что принесет ей день сегодняшний.

Изгибавшаяся волной очередь плавно поднесла Джейни к длинному столу, где стояли, готовые для досмотра, ее чемодан и коробки.

— Какова цель вашего визита? — спросил служащий.

— Научное исследование. Археологические раскопки.

— Какова цель исследований?

— Завершение курса судебной археологии.

— Как долго вы намерены пробыть на нашем прекрасном острове? — спросил он с улыбкой.

По улыбке Джейни догадалась, что таможенник пытается навести ее на неверный ответ.

Однако она была к этому готова, не зря ее инструктировали в Департаменте заграничных поездок США, который и был предназначен для того, чтобы все поездки соотечественников за рубеж в период после Вспышки протекали без неприятностей. Как можно спокойнее Джейни произнесла заготовленную фразу:

— Если ничего не случится, недели три.

Улыбка на лице таможенника угасла. Он проворонил свой шанс объявить ее визит «незаявленным» и снять отпечаток тела. Таможенник явно был разочарован.

— Хорошо, — сказал он, — три так три. Но если визит ваш затянется и вы задержитесь дольше чем на четыре недели, вам необходимо будет доложить о себе в Министерство идентификации, чтобы у вас сняли отпечаток тела. Вы же понимаете, нужно будет выписать вам вид на жительство и все параметры должны быть зафиксированы.

Он вручил ей небольшой буклет.

— Правила поведения для иностранцев, — сказал он. — Незнание не снимает ответственности, поэтому будьте любезны, прочтите внимательно.

Таможенник принялся проверять содержимое ее багажа, а Джейни про себя подумала, уж не собрался ли он устроить ей экзамен по этим правилам. Она было хихикнула, но ее радость тут же угасла, когда она поняла, что зубная паста, дезодорант и увлажняющий крем конфискуются в пользу таможни. Спрей для волос, шампунь и кондиционер легли в желтый пластиковый биостерильный пакет. Ей предоставлялся выбор: получить свои вещи, оплатив карантинную камеру хранения при выезде из страны, или же согласиться на их безопасное уничтожение. Прикинув стоимость камеры, Джейни согласилась на уничтожение.

— Думаю, в Британии тоже можно купить туалетные принадлежности, — сказала она таможеннику.

Тот улыбнулся вежливо, но она заметила у него на лице плохо скрытую радость, когда он вытряхнул все ее очень личные вещи на стол. Продолжив досмотр косметички, он отложил в сторону бутылочку с парацетамолом.

— Что не так с моим парацетамолом? — поинтересовалась Джейни.

— Разрешено ввозить только при наличии рецепта, — ответил он. — Аспирин и ибупрофен тоже.

Джейни, от изумления раскрыв рот, вытаращила глаза.

— Не я устанавливаю правила, мисс. Я лишь их исполняю. Если сомневаетесь, спросите на медицинском контроле.

Покончив с вещами, таможенник открыл ящик с оборудованием. Затаив дыхание, Джейни смотрела, как он роется в инструментах. Он покопался в них и, подняв голову, послал ей такой взгляд, будто хотел сказать: «Это-то мне зачем?», поднес к губам переговорник и попросил:

— Пожалуйста, принесите сканер.

Джейни перевела дух и тихо пробормотала себе под нос несколько весьма крепких ругательств, из которых, однако, ни одно не передавало ее отношения к этому типу, так радевшему о безопасности соплеменников. В животе заурчало, словно и живот, давно пустой после питательной самолетной жидкости, тоже запротестовал против дополнительной задержки.

Открылась ближняя дверь, и полицейский в зеленой форме вкатил высокий лазерный сканер и установил его у стола. Таможенник нажал на какие-то кнопки, колесики завертелись, и сканер выдвинулся вперед, нависнув над инструментами, разложенными на столе.

Джейни смотрела и шепотом повторяла себе под нос:

— Пожалуйста, только не зажужжи… Только не жужжи…

На ее счастье, ничего и не произошло, сканер не нашел никаких недозволенных бактерий, вирусов или грибков. Джейни уже было решила, что она свободна, но страж решил еще продлить ей удовольствие и принялся спрашивать, для чего нужны столь необычные предметы.

Он тыкал рукой, и она отвечала. Дозиметрический прибор. Микрометр. Биозащитные пакеты для образцов. Защитные очки. Биозащитные перчатки. Ручной пневматический бур.

Здесь он остановился, взял руками в перчатках металлическую трубку метровой длины и повертел, изучая. Похожая на садовое приспособление для посадки луковиц, нарциссов и тюльпанов, она явно вызвала его интерес.

У матери моей была похожая штука. Правда, поменьше, V пробормотал он.

«У твоей матери был Микки Руни.[1] А у меня Карим Абдул-Джабар.[2] Не та лига», — подумала Джейни.

Но мило улыбнулась и вслух сказала:

— Какая прелесть. До чего приятно, что все люди везде любят одно и то же.

Слова ее, кажется, пришлись ему по душе, потому что он в ответ улыбнулся и произнес:

— Ну, хорошо, по-моему, все. Получите свои вещи вон за той дверью. — Он показал на дверь слева. — А сейчас вон туда, в очередь на медицинский контроль.

Джейни закрыла ящики, и он махнул ей на прощание рукой:

— Надеюсь, вам у нас понравится.

Она помахала в ответ и двинулась дальше.

Пробираясь в толпе к следующей очереди, где стояли пассажиры ее рейса, Джейни ворчала про себя: «И что же мне не сиделось спокойно дома», — хотя и сама прекрасно знала, зачем прилетела.

* * *

Она приготовилась ждать целую вечность, но вторая очередь двигалась пусть немного, но все же быстрее. В очередной раз продвинувшись на полшага вперед, она, уже в полубессознательном состоянии, едва разлепив слипавшиеся глаза, бросила взгляд на часы. «Больше суток, — подсчитала она. — Хочу только одного — принять горизонтальное положение». Джейни тупо следила за очередью, глядя, как все, подходя к столу, показывают бумаги и обнажают правое запястье.

Офицер на контроле рукой в перчатке мгновенно проводил световодом, из которого лился яркий голубой дезинфицирующий свет, после чего прикладывал ладонь пассажира к небольшому компьютеру, который напомнил Джейни старинные банковские автоматы. С тоской она припомнила свой банкомат, стоявший у них в вестибюле общежития в медицинском колледже. Как же они любили поболтать, когда спускались туда. Это были их «банкоматские посиделки».

В конце осмотра компьютер каждый раз автоматически вносил стоимость своей услуги в аэропорту Хитроу на личный счет пассажира. Дома, в Америке, эту сумму снимут со счета в течение дня с момента их прибытия в Англию, и Джейни попыталась утешиться тем, что курс сейчас был не самый худший. Через какое-то время она обратила внимание на то, что офицер работает один, а компьютеров рядом несколько. Очередь была длинная — сюда стекались все пассажиры их рейса, пройдя досмотр у разных таможенников. Очереди вызвали у нее ассоциацию с пробками в туннеле Самнера в Бостоне. Или с каплей крови под микроскопом, где тромбоциты сбегаются к инородному телу.

— У них сегодня, похоже, не вся смена на месте, — обратилась она к стоящей рядом женщине, которая зевнула и кивнула в знак согласия.

В конце концов подошла очередь Джейни.

Офицер за столом сказал:

— Предъявите паспорт или личную карточку. Карточку Джейни не получила и потому протянула паспорт.

Просмотрев страницы, он спросил:

— В чем цель вашего визита, мисс Кроув?

Джейни устало сникла. «Кажется, мы заходим на второй круг». Но, не желая раздражать офицера, она не стала протестовать и просто повторила то же, что раньше.

Глядя в паспорт, он набрал в компьютере ее данные, и почти мгновенно на дисплее появилась регистрационная въездная карта.

— И надолго ли вы к нам?

Джейни, усталая, голодная, едва не вспыхнула от раздражения, однако сдержалась. «Просто подыграйте им, Кроув», — вспомнила она. «Ты почти у финиша», — сказала она себе. Она взяла себя в руки и вежливо выдала всю информацию.

— Благодарю вас, мисс, — сказал офицер. — Не могли бы вы показать запястье?

Джейни расстегнула и закатала правый рукав. Дезинфицирующий свет оказался на удивление прохладным — неизвестно почему Джейни думала, что он теплый. Ощущение было даже приятным, по крайней мере до тех пор, пока офицер не взял ее руку и не вложил пальцы в отверстие компа. Джейни, боявшаяся, как и все хирурги, травмы руки больше всего на свете, запаниковала, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы не вырваться и не удрать. На руке защелкнулся, автоматически отрегулировавшись, гибкий металлический браслет. Потом офицер нажал на какие-то кнопки.

— Готово, — сказал он, и Джейни напряглась, ощутив кожей легкую электрическую вибрацию. Длилось это не больше секунды, после чего офицер предупредил: — Погодите немного, сейчас она выведет данные.

Джейни расслабилась. Браслет еще не отомкнулся, но все данные были сняты, тест остался позади, и она могла спокойно вздохнуть.

Из лотка под передней панелью беззвучно выполз бумажный листок. Офицер ловко его оторвал и быстренько просканировал. С широкой улыбкой он повернулся к Джейни:

— Здоровье как у лошади. Прививки все, инфекционных заболеваний нет. — Потом, хмыкнув глумливо, добавил: — И не беременны.

Браслет на ее руке щелкнул.

Джейни подняла глаза. «Сволочь, — подумала она. — Прекрасно ведь знаешь, что я стерилизована. Все перед тобой на экране».

— Следующий, — сказал офицер, и к столу подошла женщина, стоявшая следом за Джейни.

Застегивая рукав, Джейни смотрела, как он проделывает те же штучки с женщиной, а когда он и той объявил, мол, прививки все, инфекций нет, не беременна, увидела на его бейдже ниже, под именем, буквы «д. м.». Доктор медицины. «Господи, пожалуйста, — взмолилась она, — только не это. Я умру, если меня заставят делать что-нибудь подобное». Когда он заканчивал свое обследование, Джейни вспомнила, что таможенник посоветовал спросить у него про аспирин.

Доктор медицины, саркастически хмыкнув, ответил:

— Видите ли, производители фармацевтических препаратов тоже хотят как-то зарабатывать на жизнь, согласны? На антибиотиках теперь денег не сделаешь, вот они и убедили власти в том, что новые обезболивающие совсем не так безопасны, как утверждалось раньше. Теперь к ним прилагается куча соответствующих инструкций по применению. И конечно, они здорово подорожали, поскольку производителям нужно же окупить расходы на эти бумажки. Бюрократия в действии. Хотите купить аспирин, возьмите рецепт.

Он шлепнул печать на въездных бумагах и вернул женщине.

— С вами все, — сказал он. — К выходу по желтым стрелкам.

Она отошла от стола вместе с целой группой также освободившихся пассажиров, поправлявших после досмотров на себе одежду. Вдруг позади, у столов, откуда они только что отошли, послышались гневные крики, и все, оглянувшись, увидели молодого человека, который сражался с компьютером, пытаясь высвободить руку. Офицер велел очереди перейти к другому компьютеру, одному из тех свободных, что заметила Джейни. Когда место расчистилось, он что-то сказал в переговорник, а потом и сам тоже отошел в сторону. Через несколько секунд пол раздвинулся, и четыре поднявшиеся стенки отделили от всех этот стол и пристегнутую к нему браслетом жертву, которую теперь биокопы должны были забрать для «детального обследования». Не обращая никакого внимания на мольбы молодого человека, доктор медицины, стоявший теперь возле соседнего компьютера, произнес: «Следующий», и от очереди отделилась испуганная женщина.

Взглянув на свою соседку, Джейни от души улыбнулась.

— Может, он был беременный, — сказала она и пошла прочь: искать человека, который должен был ее встречать.

Один

Сервера, Арагон, 1348

Алехандро Санчес отер грязной рукой со лба капли пота, оставив черные полосы. Железная лопата, воткнутая в кучу влажной земли, хоть и великолепная — человек победнее не смог бы позволить себе такую, — была слишком тяжелой, чтобы орудовать ею в такой душный вечер. Алехандро остановился, чтобы передохнуть, оперся на рукоять, от всего сердца желая отложить работу на денек попрохладней. «Но, увы, — подумал он, — что нельзя, то нельзя».

Нервничавший его ученик, который следил за тем, чтобы их никто не обнаружил, заглянул в яму, и доктор Санчес, снова взявшись за лопату, продолжил копать ритмичными, ровными движениями. Яма становилась все глубже, куча земли на краю все выше, и наконец лопата с размаху стукнулась обо что-то твердое, отдавшись дрожью в руках и в согнутой спине. Отбросив лопату в сторону, он крикнул мальчишке, чтобы тот лез в яму вместе с ним. Они отгребали землю голыми руками, изо всех сил надеясь, что добрались до того, что искали, — до гроба.

Ученик вдруг, издав отчаянный вопль, схватился за руку. Алехандро бросил работать и взял его руку в свою. В ладони он нащупал большую занозу, которую, впрочем, не смог рассмотреть в сумеречной дымке.

Он шикнул на мальчишку, чтобы тот не орал.

— Если нас застанут за этим занятием, руки нам уже не понадобятся, ни тебе, ни мне. Терпи и за дело! Рукой займемся, когда вернемся в аптеку.

Злобного взгляда оскорбленного мальчишки он тоже не увидел. Едва сдерживаясь от обиды и пульсировавшей в руке боли, исполненный негодования на учителя, который его нисколько не пожалел, тот неохотно снова взялся за работу и принялся отгребать в сторону комья земли.

— Есть! — дрогнувшим голосом сказал врач. От заветной цели его отделял лишь земляной слой в несколько дюймов. — Помогай расчищать!

Вдвоем они быстро отчистили угол. Алехандро на ощупь нашел щель, где крышка соединялась со стенкой, и, заулыбавшись невидимой в темноте торжествующей улыбкой, схватил лопату и ткнул ею в щель в надежде, что гвозди не выдержат. К великому его разочарованию, дерево оказалось не сгнившим, крепким, и гвозди остались на месте. Он знал, что, оставь он здесь все как есть, они проржавели бы быстро, и тогда задача оказалась бы проще. Но, к несчастью, не могли они позволить себе такую роскошь — ждать, когда природа сделает свое дело.

Вдвоем они налегли на рукоять лопаты, и с тихим треском крышка все-таки поддалась. Вдвоем, взобравшись на откопанный край, они взялись в четыре руки, неуклюже балансируя, и принялись тянуть изо всех сил. У врача плечи и руки от усталости едва слушались, но он не мог остановиться, теперь, когда время летело так быстро, а победа была так близка.

Наконец единым мощным рывком они все-таки оторвали ее и выбросили на край, рядом с разрытой могилой. Пристроившись на углу гроба, куда осыпалась земля, Алехандро потянулся вперед, как мог, подхватил тело под мышки и приподнял, а его ученик тем временем подсунул под него полосу грубой ткани. Потом они проделали то же с коленями и выбрались наверх. Алехандро подхватил концы с одной стороны, мальчишка с другой, и оба одновременно потянули наверх, покряхтывая от усилия и обливаясь потом. Подняв тело, они положили его на гладкую сторону возле могилы.

Алехандро, запыхавшись от напряжения, на секунду и сам прилег рядом, пытаясь восстановить дыхание. Когда же выровнял его настолько, что снова мог говорить, он едва не с любовью похлопал по измазанному землей телу.

— Ну, сеньор Альдерон, вы меня покинули, друг мой, а мы вот снова и встретились. Я ждал этой встречи. — Он подался вперед, так что лицо его приблизилось к голове мертвеца, и шепотом сказал: — Но прежде, чем я снова предам вас земле, клянусь останками собственных предков, я узнаю, что вас убило.

Он был знаком с усопшим и лечил его от страшной, мучительной болезни, хотя и безуспешно, что он с горечью признавал. Карлос Альдерон был кузнецом в городке Сервере, где они жили оба, в испанской провинции Арагон. Он был хороший человек и сам когда-то смастерил ту самую лопату, с помощью которой и был теперь открыт его гроб, и, вполне возможно, он же выковал гвозди и молоток, которыми тот был запечатан.

Алехандро вспомнил, каким был Альдерон — огромным, сильным и прекрасного здоровья человеком, что он, Алехандро, считал Божьим благословением, ниспосланным кузнецу в награду за честную рабочую жизнь. Они редко сталкивались до болезни, но Алехандро не раз обращал внимание на кузнеца, восхищаясь тем, с какой любовью заботился Карлос о семье, благодаря своему трудолюбию выбравшейся из нищеты и превратившейся в хорошую, зажиточную крестьянскую семью. Дочь удачно вышла замуж, а сыновья почти все время проводили в кузнице вместе с отцом. Жена Карлоса располнела, что тогда было признаком благополучия и очень шло к ее бурному нраву.

Так что когда глава сего семейства впервые, раскашлявшись, выплюнул кровавый сгусток, он спокойно отнесся к этому. В конце концов, как потом кузнец сказал Алехандро, Бог всегда был к нему милостив, и у него не было причин думать, будто счастье от него отвернулось. Но прошло две недели, а кашель не стих, Карлос все чаще плевался кровью, и это уже не походило на обычную простуду. Жена лечила его отварами эвкалипта и трав, но облегчение если и приходило, то ненадолго. Нехотя, но Карлос отправился к местному цирюльнику, оказавшемуся достаточно умным, чтобы понять после быстрого осмотра: его скудных знаний здесь недостаточно.

Лежа на земле рядом с трупом, восстанавливая дыхание, Алехандро вспомнил день, когда этот громадный человек, сняв шапку, переступил его порог в надежде на исцеление от своей непонятной, страшной болезни. Он заметно нервничал, не зная, как себя вести. В Сервере, где евреев хотя и недолюбливали, но гнать не гнали, еврейским врачам запрещено было лечить христиан. Так что Алехандро не обрадовался этому визиту, боясь рисковать благополучием своей семьи, которая жила в достатке, пользовалась в общине уважением — его младшие сестры уже все были удачно замужем, и только он один еще не думал жениться.

Осторожность, с которой он встретил нового пациента, была более чем понятна. С тех пор как Алехандро отучился в медицинской школе в Монпелье, он не только не лечил, но ни разу больше не притронулся к христианину, и даже в школе имел дело лишь со шлюхами и заключенными, у которых не было другого выбора, а не с добропорядочными христианами. Если кто-нибудь донесет, что он нарушил закон, на его семью обрушится гнев церкви. Врач он был хороший, но по молодости — еще глуп, и, зная все это, он пожалел больного и не прогнал его, не понимая всех последствий такого решения. Как глупец, он принял у себя Карлоса Альдерона, вознамерившись помочь тому всем, что было в его силах.

Он употребил все свои знания о легочных заболеваниях, применил все известные средства, включая кровопускание, клизмы и паровые ингаляции, но ничего не помогло. Скатав в трубку пергамент, он прикладывал его одним концом, как его учили, к груди больного, другим к уху. То, что он слышал, удивляло его несказанно, так как одно легкое дышало отлично, а в другом при каждом вдохе и выдохе слышались всхлипы и свисты. Конечно, он как врач понимал, что больно одно легкое, но подтверждения тому не находилось. «Если бы только можно было заглянуть к нему внутрь», — подумал он как-то в полном отчаянии. Беспомощный, он смотрел, как кузнец становится все прозрачнее, дух его ослабевает. Вскоре от него остались кожа да кости, и в конце концов он умер.

Перекладывать тело на телегу, однако, оказалось нелегко, обоим, врачу и ученику, пришлось потрудиться, и Алехандро подумал, а не умер ли кузнец от какого-нибудь не замеченного никем телесного повреждения, вовсе не иссушившего его плоть. Прикрыв тело и лопату свежим сеном, они надели капюшоны, скрывавшие большую часть лица, в надежде, что их примут за крестьян, собравшихся на рынок.

Оба они были потные, грязные, обоих терзал страх, что их могут поймать за тот час, который им предстояло пробираться к дому по деревенским дорогам. К тому же мальчишка разнылся и расплакался, жалуясь на занозу, которая продолжала его донимать, и нытье его пугало их и без того пугливого мула. Алехандро достал из-под сиденья бутылку крепкого красного вина и велел ученику выпить, понимая, что к тому времени, когда они доберутся до аптеки, успокаивающее его воздействие кончится. Мальчишка не стал спорить и заглотал вино залпом, как спирт, будто пил в последний раз в жизни. После этого они поехали спокойнее, положившись на свое счастье на темной дороге, освещенной заходившей уже к тому времени луной. Их нервный мул шарахался от каждой тени, не желая идти в темноте, и врач не раз подумал, что, впрягись он в телегу сам, они добрались бы скорее.

Перед рассветом они наконец поставили телегу в сарай, примыкавший к жилью Алехандро, и крепко заперли дверь. Оставив свой жутковатый груз под надежной защитой засовов, они двинулись в дом по темному коридору, освещая себе путь фонарем. После тяжкой ночи мышцы болели от каждого движения, но Алехандро, пообещав мальчишке заняться его рукой, как только они доберутся до дома, должен был сначала ее осмотреть.

Он поднес ладонь парня к фонарю и внимательно осмотрел ее.

— Прости, что не мог заняться тобой раньше, — извинился он, после осмотра еще больше посочувствовав ученику.

Мальчишка повизгивал от боли, которую не заглушило и вино. Алехандро, собравшись выдернуть занозу, попытался покрепче взять руку, но ученик дергался и мешал.

— Успокойся… Я же должен выдернуть эту проклятую Богом щепку!

Испугавшись богохульства, мальчишка замер, и дело было сделано. Щепка вышла, но не целиком, оставив обломок в ранке.

Алехандро смыл грязь и кровь и на всякий случай еще полил ранку вином. Он знал, что раны, промытые и обработанные вином, реже загнаиваются, хотя понятия не имел почему. Чтобы успокоить боль, он вдобавок смазал ее клеверным маслом, от чего мальчишка взвыл так, что у него перехватило дыхание.

— Скоро пройдет, — сказал Алехандро. — А теперь стой спокойно, я перевяжу. Потом выпьешь еще вина. Лучше уснешь. — И взмолился про себя, чтобы мальчишка не лишился этой руки или, еще того хуже, жизни от воспаления, в котором почти не сомневался.

Когда из-за горизонта показались первые лучи солнца, Алехандро опустился на постель, и тут силы окончательно покинули его. Сон его был некрепок, а снился ему отвратительный призрак Карлоса Альдерона, в драном черном саване, преследовавший его в темном, незнакомом лесу. Алехандро бежал от гнавшегося за ним по пятам призрака, не разбирая Дороги, натыкался на стволы, цеплялся за корни, и ноги наливались свинцом, будто увязали в заросшем болоте. Он хотел только одного — выбраться из болота, лечь и отдохнуть.

Измученное его тело вздрагивало, корчилось во сне, где он пытался уйти от страшной погони. Он бежал все дальше и дальше, а призрак кузнеца неотступно следовал за ним. До настоящего отдыха было еще далеко, очень далеко.

* * *

Когда в комнату сквозь щели в ставнях, закрывавших узкие окна, проникли лучи полуденного солнца, измученный врач открыл глаза. С трудом он поднялся с постели и при первом движении вспомнил, чем занимался этой ночью. В жизни он не чувствовал в руках такой боли. «Дурак, — обругал он себя, — а как могло быть иначе?» Он спустился в аптеку, где нашел бальзам из камфары и ментола, и натер себе руки и плечи.

Он умылся, но вода почти не освежила его — она была вчерашняя и неприятно теплая. Идти к колодцу в таком виде — в грязной, запачканной землей одежде — он не решился. Быстро сбросив с себя штаны и рубаху, он обтерся тщательно сырой тряпицей, намоченной в той же, оставшейся воде. Он всегда был опрятным, искренне полагая, что должен являть собой образец чистоты для своих пациентов, потому что в ней видел залог здоровья. Однако сейчас он мог быть образцом разве что для грызунов в амбаре.

Облачившись в штаны и рубаху попроще, убрав под шляпу длинные черные волосы, он взял с лавки два ведра. С улицы дохнуло жаром, и он понял, каким кошмаром для него обернется этот день.

Солнце стояло в зените, и лучи его нещадно поливали городскую площадь, где земля и так давно пересохла и растрескалась. Прикрыв глаза от нестерпимого блеска, врач направился за угол, где находился городской колодец.

Он испугался, увидев возле колодца нескольких христианок, пришедших туда за водой, а заодно поделиться свежими сплетнями. Стояли они под навесом, который немного, но все же защищал от невыносимой жары. Алехандро встал в сторонке на солнце и ждал своей очереди, стараясь, хотя безуспешно, скрыть нетерпение. Заметив его, женщины неохотно уступили место, чтобы потом вернуться и еще поболтать в тени, прежде чем разойтись по домам.

Он повесил на крюк одно ведро и склонился над колодцем. До чего же прохладным показался ему звук, с которым ведро шлепнулось о воду, до чего невыносимо болели руки, когда он потянул наверх полное ведро. «Нужно разбудить мальчишку, — подумал он. — Это его забота, а не моя». Потом, вспомнив о больной руке, решил все-таки дать ученику выспаться и разбудить, только когда понадобится помощь при вскрытии. Проклиная на чем свет занозу, Алехандро медленно побрел к дому, сгибаясь под тяжестью ведер. Второй раз он пошел к колодцу с одним ведром. Он ходил так до тех пор, пока не наполнил ванну в прозекторской.

Закончив дело, он вздохнул с облегчением, избавившись наконец от любопытных взглядов женщин. Всякий раз, когда он появлялся, одна девушка в простом платье пыталась поймать его взгляд, и всякий раз он поспешно отводил глаза в сторону, боясь любопытных расспросов. Она явно пыталась с ним заигрывать, не скрывая своего интереса. Он не отвечал на ее кокетливые улыбки и взгляды в надежде, что, видя его равнодушие, она отстанет.

Алехандро и в голову не приходило, что, одетый как все горожане, он с точки зрения противоположного пола мог показаться красивым. В его общине красота не считалась преимуществом, и он думать не думал о своей внешности. Но был он высоким, несмотря на худобу мускулистым, хорошо сложенным, с оливковой кожей и четко обрисованными чертами лица. Взгляд у него был добрый, хотя часто слишком напряженный и серьезный. Он редко от души улыбался и тем более хохотал, потому что слишком часто ум его был занят очередной важной медицинской загадкой. Когда же он все же смеялся, янтарные его глаза вспыхивали, излучая сияние, потому что смеялся он, только когда бывал по-настоящему счастлив, и лицо утрачивало тогда свое вечно мрачное выражение, и перемена эта всегда была удивительной даже для старых друзей. А друзей у него было немного, потому что Алехандро, робкий и стеснительный, старался чаще помалкивать, если разговор шел не о медицине. Девушкам, которых в нем привлекали как раз невинность и неопытность, он казался загадочным, оттого что по неискушенности не понимал своих достоинств и не умел ими пользоваться. Он не заметил, как девушка у колодца принялась шептаться с подружкой. Она узнала его, несмотря на необычное сегодняшнее одеяние, и ей стало любопытно.

Благополучно вернувшись домой, он принялся готовиться к тому неприятному делу, которое его ожидало, — к вскрытию тела усопшего Карлоса Альдерона. Эта операция должна была либо подтвердить предположение о нарушенном балансе в работе сердца и легких, позволив своими глазами увидеть, что произошло, либо поднять ряд новых вопросов. Алехандро испытывал одновременно брезгливость перед предстоявшим занятием и взволнованность ученого, который вот-вот совершит открытие. Такая возможность выпадала нечасто. В медицинской школе за все время он побывал на вскрытиях лишь четыре раза — Папа, поддавшись давлению светских кругов, неохотно, но все же дал позволение проводить вскрытия в каждой школе по разу в год, одолев таким образом официальный церковный запрет. Когда наступала очередь какой-то школы, во дворе, где устанавливали прозекторский стол, собирался весь студенческий корпус, посмотреть на это пренеприятное зрелище, на варвара-хирурга, который в течение трех дней постепенно расчленял лежавший перед ним труп. Студентам раздавались уже начинавшие разлагаться внутренние органы, и профессора, сидевшие на безопасном расстоянии, объясняли оттуда, на что обратить внимание. Цитируя Галена,[3] чьи слова для врачей были не менее священны, чем для евреев Тора, они нередко изрекали вещи, которые — как позднее обнаружил Алехандро — бывали неверны, ибо писались много веков назад. «С тех пор люди узнали так много нового, — не раз думал он, следя глазами за прозектором. — Безусловно, мы уже знаем больше, чем он!» Он сам хотел знать о человеческом теле все и, увидев все самостоятельно, сделать собственные умозаключения. Другого способа добиться того, о чем он мечтал, не было, и Алехандро прекрасно это понимал. Ему ничего не оставалось, кроме как тайком и воровски сделать свое дело.

Алехандро собрал инструменты, посетовав на нож, который, хотя и отличный, мало подходил для задуманного. Сетовал он и на время, которого было слишком мало, и он знал, что не успеет как следует все рассмотреть. Разбудив ученика, он вместе с ним съел легкий завтрак из хлеба и сыра, так как знал, что после этой работы они оба вряд ли смогут даже взглянуть на еду.

Он еще раз осмотрел руку ученика и обнаружил начавшееся нагноение. Но работать ею мальчишка мог, и выбора у них не было, если они хотели закончить начатое. Алехандро еще раз смазал ранку клеверным маслом, и они стали готовиться к вскрытию.

Оба надели на лица тряпичные маски, закрывавшие нос и рот, пропитанные настоем ароматических трав, чтобы на какое-то время защитить себя от запаха тлена, который, конечно, неизбежно проникнет и сквозь ткань, вынуждая их прекратить работу. Тщательно отгребли и спрятали сено, которое должно было им понадобиться для обратной поездки; после чего подняли укутанное саваном тело и перенесли в кабинет. Окна снова были закрыты ставнями от любопытных взглядов, света не хватало, потому пришлось засветить фонари, отчего в комнате стало невыносимо жарко. Уложив останки Карлоса Альдерона на столе, они осторожно сняли саван и отложили в сторону, чтобы потом снова использовать для облачения.

Исхудавшее, съежившееся за время болезни тело теперь походило на скелет. Останки плоти были цвета рыбьего брюха Пальцы на руках и ногах скрючились, словно изо всех сил сжимали драгоценности, кожа истончилась так, что сквозь нее видны были кости. Зрелище оказалось отвратительным, и Алехандро, как ни старался об этом не думать, почувствовал дурноту. Вонь забивалась в ноздри, вползала внутрь, и, чтобы его не вывернуло, ему пришлось отвернуться. Тем не менее, несмотря на жару и зловоние, он, молодой врач, был исполнен восторга. Он и сам был почти потрясен тем странным трепетом, какой вызывало в нем мертвое, уже не имевшее ничего общего с человеком тело и собственное нечестивое стремление его вскрыть.

Он сделал длинный надрез вниз от центра грудной клетки. Вверху его и посередине сделал два других, поперечных, раздвинул кожу и обнажил грудную клетку. Радуясь тому, что нет крови, которая залила бы здесь все, будь пациент живой («Да, — подумал он, — тут уже не помогло бы никакое обезболивающее!»), он, осторожно, чтобы не повредить внутренности, зубилом вскрыл диафрагму и развел края. В лицо ударило новой волной вони. Не обращая внимания на дурноту, он наклонился над телом, разглядывая легкие. То, что они были разной величины, бросалось в глаза. «Я так и знал!» — подумал он с нараставшим волнением. Сначала он пальпировал увеличенное легкое. Оно было плотное, затвердевшее. Неудивительно, что воздух в него не проникал. Второе легкое было мягче, эластичнее и, несмотря на серый цвет, по структуре и очертаниям напоминало сушеный абрикос.

Он разрезал больное легкое, и это было похоже на то, как режут мясо. Когда он разрезал второе, структура его оказалась иной, в отличие от первого эластичной. Это было невероятно — Алехандро учили, что оба легких должны расти и двигаться единообразно и, следовательно, быть абсолютно одинаковыми. Потому глаза у врача, несмотря на отвращение, испытываемое при виде лежавшего перед ним тела, лучились от счастья, и он был счастлив по-настоящему, ибо теперь узнал причину смерти Карлоса Альдерона.

Здоровое легкое внутри было темным и на ощупь будто покрыто копотью, причиной чему, согласно принятым мнениям, мог быть плохой воздух, которым дышал кузнец. Алехандро подумал, не этот ли воздух и заставил второе легкое создать собственную от него защиту и вырастить твердую оболочку. Но тогда было непонятно, почему же кузнец от этого умер.

Ломая над этим голову, врач раздвинул легкие, обнажив темно-коричневое сердце, тоже твердое, покрытое потеками белесой массы, легко снимаемой, похожей на нутряное сало, которое крестьяне добавляют в корм курам, чтобы те жирели. Сердце походило на то, какое Алехандро видел у животных. Жизнь у кузнеца была спокойная, и Алехандро сделал вывод, что сердце здорово, иначе вряд ли при жизни кузнец не проявлял бы свойств дурного характера. Лечение было тяжелым, но кузнец ни разу не высказал в адрес врача ни одного резкого слова. Посетовав на незнание, Алехандро подумал, что сердце у Карлоса было, наверное, все же великовато, но, возможно, этим и объяснялись его великодушие и доброта.

Он отер тряпкой испачканные руки, затем хорошенько вымыл. Тщательно вытерев их, Алехандро сел за соседний стол и достал письменные принадлежности: изящное перо, бутылочку черных чернил и тетрадь с пергаментными листами в кожаном переплете, его личную «книгу мудрости», как он ее называл. Он получил ее в подарок перед отъездом в Монпелье, в медицинскую школу, как последнее благословение от отца, отдававшего единственного сына в руки христиан, чего отцу, конечно, не хотелось. Но он все же считал, что главное — чтобы сын получил настоящее образование. Алехандро тогда поклялся себе сделать все, чтобы семья, где его отъезду все противились, стала им гордиться; он должен был доказать, что не зря потратил время. Со временем тетрадь заполнилась подробными описаниями и рассуждениями о болезнях, по которым Алехандро себя проверял. Он открыл чистую страницу и тщательно записал и зарисовал все, что увидел у кузнеца Карлоса Альдерона, с тем чтобы когда-нибудь этот его опыт пригодился в лечении нового больного.

Он так увлекся, что не сразу заметил, что мальчишка трясет его за плечо, напоминая, что времени у них мало. Он дописал фразу и, отложив тетрадь в сторону, вместе с помощником довершил неприятное дело, уложив в открытую диафрагму легкие, в то время как ученик принялся пеленать саваном руки и ноги.

Он подошел к окну и сквозь щель в ставне взглянул на солнце, чтобы определить время.

— Солнце скоро сядет, — сказал он мальчишке. — Ночью вернем его в могилу. — Он и сам испытывал огромное облегчение оттого, что задача, заданная им себе, скоро будет выполнена и все останется позади. — Скоро откроем ставни, и вся эта вонь до света выветрится, — добавил он.

Мальчишка ничего не ответил, но согласно кивнул.

Они снова переоделись в крестьянское платье, в каком отправились на кладбище предыдущей ночью, хотя платье это было все в грязи. Одежда, в какой они провели вскрытие, провоняла, от нее несло смертью и разложением — запахи, которые не смоешь самым лучшим мылом, — и потому, увязав в узел, они бросили ее в углу сарая, чтобы сжечь позже, ибо не могли, не вызвав ненужного любопытства, разжигать огонь в такой жаркий вечер.

Они принесли вновь спеленатое саваном тело в сарай, положили на телегу. Тщательно укрыв его сеном, они придали телеге обычный вид, и Алехандро привел мула, которого хотел запрячь, но обнаружил, что мул сотрудничать не желает и строптивый его характер за день лучше не стал. «Вот у кого точно сердце не самое большое», — с раздражением подумал молодой доктор. Пинками и уговорами он все же успокоил животное и, улучив минуту, быстро застегнул под брюхом подпругу.

У мальчишки после долгих часов работы снова разболелась рука, и он принялся ныть и хныкать, жалуясь на невыносимую боль.

Алехандро, которому не терпелось скорей вывести телегу, тем не менее послал его в кабинет за вином. Дожидаясь его возвращения, он сам открыл ворота и вывел телегу на улицу.

Вечерний прохладный воздух был для него как амброзия. Врачу показалось, будто горячий воздух, которым он дышал весь этот кошмарный день, смешавшись с вонью, осел на стенках легких и жжет огнем. Полной грудью он вдохнул сладкую ночную прохладу. Ничего не слыша, кроме собственного дыхания, он не заметил рядом с собой шороха.

— Еврей.

Алехандро замер как вкопанный, услышав молодой женский голос. Как же он мог не заметить, что рядом кто-то есть!

— Еврей! — снова окликнула его она, на этот раз громче и настойчивее.

И не видя лица, он понял, что это та самая девушка, нескромно глазевшая на него днем у колодца. «Вряд ли, — подумал он, — вряд ли она не боится, что нас застанут вместе, особенно ночью». Не говоря ни слова, он поднял глаза, и взгляды их встретились.

— Неужели мужчины вроде тебя все так невежливо себя ведут, когда к ним обращается дама?

Алехандро ответил тихо, умышленно недружелюбно. Он хотел, чтобы намерения его в отношении гостьи были более чем ясны.

— Леди, — сказал он, обратившись к ней с почтением, какого она явно не заслуживала, — мужчины «вроде меня» никак не общаются с молодыми женщинами, если разница в положении столь велика.

Он понадеялся на то, что она решит, будто он говорит, насколько велика пропасть между ним и христианкой, и не поймет истинного смысла его слов.

Она рассмеялась, кокетливо отбросила длинные темные волосы, чтобы он заметил, какие они пышные, и сказала:

— Лично я не считаю грехом пообщаться немного с красавцем, даже если он ни с того ни с сего решил одеваться как нищий. Когда ты утром вышел к колодцу, я решила, что ты хочешь кого-нибудь завлечь. Признаюсь, меня ты завлек. Но сейчас-то в чем дело? Скажи, тебе больные не платят или ты собрался на маскарад?

Алехандро в ответ выдал быстро сочиненную ложь, которая, по его мнению, была похожа на правду:

— Я собрался в одно дальнее место за травами, которые цветут только ночью. Места там дикие, и я не хочу испортить свое платье.

Соблазнительно улыбаясь, она подошла ближе и взялась за ворот его грубой накидки, будто чтобы потрогать ткань.

— Да, это уже не испортишь, — сказала она.

Алехандро напрягся, съежился, и она, видя его неловкость, насмешливо рассмеялась. Она держала его за край накидки и медленно перебирала пальцами, так что вскоре рука ее оказалась почти на уровне его талии, и не отводила глаз, ожидая в его взгляде сигнала. Он же стоял неподвижно, застыв от страха, и мысленно проклинал себя за неосторожность.

Если бы мальчишка был здесь, она устыдилась бы своего поведения и убежала. «Наверняка, — подумал Алехандро, — она не стала бы вести себя так при свидетелях». Он попытался отодвинуться. Где же проклятый мальчишка?

Она нахмурилась, видя, что он не собирается ей уступать, взялась за его пояс и притянула к себе.

— Сеньорита, — заговорил он испуганно, — это не принесет ничего хорошего, ни мне, ни вам. Разве ваш Бог, как мой, не запрещает союз с человеком другой веры?

Рассмеявшись, она ответила:

— Мой Бог запрещает любой союз с любым человеком, даже нашей веры, разве что только выберет его мой отец и одобрит церковь. Приблизься я так к христианину, на меня ополчился бы весь город. Но ты не посмеешь сказать, что я к тебе приходила, ни одной живой душе. Иначе отец потребует твоей смерти, и губернатор уж точно не станет с ним спорить.

— Сеньорита…

Снова рассмеявшись, она добавила:

— Кроме того, говорят, будто евреи любят не так, как христиане, и коли уж мне нельзя проверить, как любит христианин, то почему бы из любопытства не узнать, как любит еврей…

Она продолжала свои заигрывания, и вдруг он почувствовал, что тело его против воли отвечает. «Как ты смеешь меня предавать? — гневно вопросил он у собственного организма. — Тебе понадобились ласки этой шлюхи?»

— Сеньорита, — снова сказал он, — прошу вас, не делайте этого…

Но она и не подумала остановиться. Наоборот, рассмеявшись снова, она скользнула рукой еще ниже, и тогда он схватил ее за руку, оттолкнул от себя. Но от страха схватил слишком сильно, от боли она громко вскрикнула и вырвалась.

Пугливый мул нервно переступал ногами. Загнанный в угол девицей, Алехандро почти не обращал на него внимания, хотя знал, что животное и так испугано. Услышав крик, мул рванулся вперед, вознамерившись во что бы то ни стало избавиться от упряжи. Телега, наехав на что-то, опасно накренилась, и Алехандро с ужасом увидел, как с нее посыпалось сено, а затем запеленатое на скорую руку тело свалилось на дорогу к ногам девицы. Саван тут же сполз, и на нее глянуло лицо Карлоса Альдерона. Мертвый кузнец уставился на девицу своими глазницами, словно не веря, что возможно такое бесстыдство.

Крик ее слышен был, наверное, по всей деревне, и тут же в ответ раздались встревоженные голоса. Ученик, успокоивший наконец больную руку, спустился ровно в ту минуту, когда девица, подхватив юбки, кинулась прочь в сторону площади, вопя что есть мочи.

Алехандро сразу же понял, что ему не скрыться. Девица сейчас поднимет на ноги всех, и его обвинят в оскорблении святынь.

Ученик, не зная, что делать, поднял на него полные мольбы глаза. Ни днем, ни ночью их никто не видел вместе, так что Алехандро нетерпеливо махнул рукой, чтобы тот скорее уносил ноги, и мальчишка, сломя голову, кинулся прочь, спасаясь бегством от суда и, быть может, смерти.

Алехандро устало опустился на колени. Он знал, что теперь жизнь его изменится, и навсегда. Он просил Господа, чтобы тот дал ему сил выдержать то, что принесет ему предстоявшая ночь, и все, что грядет за ней. Крики становились ближе и ближе. Алехандро закрыл руками лицо и разрыдался.

Два

Джейни вместе со своей ассистенткой сидела в номере лондонской гостиницы, где они поселились, полуспальне, полугостиной с крохотной ванной и кухней. Стол, предназначенный разве что для самого скромного чаепития, был слишком мал, и материалы научно-исследовательского проекта на нем умещались с трудом. Папки, разрозненные листы бумаги лежали вперемешку, и все это нужно было разобрать, привести в порядок, что-то переписать… одним словом, придать вид главы дипломной работы, с которой Джейни надеялась вернуться в Массачусетс, чтобы положить перед придирчивым — но, должна была она признать, честным — оком своего куратора.

— Если бы Джон Сэндхаус увидел этот бардак, его кондрашка хватила бы, — сказала Джейни.

— Прошу прощения? — Ассистентка подняла обиженные глаза.

— Нет-нет, я вовсе не имела в виду, будто вы в чем-то виноваты, — быстро исправилась Джейни. — Я сама знала, что бумаг будет много. Я о том лишь, что выглядит это вовсе не так оптимистично, как я думала. Похоже на мои курсовики. Никакого порядка.

Она принялась просматривать содержимое верхней папки, отыскивая один большой лист, который должен был быть сложен вчетверо. Перерыв целый ворох бумаг: письменных разрешений, городских карт, компьютерных распечаток, черновиков и прочего, — она обнаружила, что все из того, что должно быть сделано к ее приезду, действительно сделано.

Наконец она нашла тот лист, который искала, и разложила поверх бумаг. На листе была подробная карта той части Лондона, где в 1666 году бушевал Великий пожар. В заключительной части главы Джейни должна была сравнить химические составы почв в горевшем и не горевшем районах, и на карте были отмечены места последних проб. Почти на всех стоял красный крестик, означавший, что разрешение на работы получено и формальности соблюдены. В нескольких местах крестики были зеленые — это означало, что разрешение было дано на словах, а за бумагами еще придется побегать.

— Знаю, я вас завалила заданиями, — сказала она. — Правда, Кэролайн, вы отлично поработали.

Кэролайн Портер просияла — приятно было услышать похвалу, тем более что она и впрямь потрудилась на славу.

— Конечно, когда смотришь на эту гору, — она показала рукой на стол, — вид не радует. Я хотела по дороге в аэропорт заскочить к переплетчику, но не вышло. — Она хмыкнула. — Думала, самолет опоздает.

Джейни улыбнулась.

— В эти дни все что-нибудь да не так, — сказала она. — Зато самолет прилетел по расписанию. Слава богу, потому что соседка у меня была просто мрак. В конце концов пришлось отключить наушники. Хорошо бы этикет был у нас в этом смысле не слишком строгим.

— Не хотите послать e-mail мисс Маннерс?[4]

Джейни рассмеялась.

— Дорогая мисс Маннерс, скажите, пожалуйста, должен ли человек, склонный к сочувствию и участию, весь полет вежливо молчать, выслушивая невежливую и невежественную соседку?

— Дорогая читательница, — серьезно ответила Кэролайн, — в подобных случаях следует спокойно расстегнуть ремень, которым вы пристегнуты к креслу, и вежливо жахнуть соседку пряжкой по голове.

— Но тогда расшипятся все пассажиры, потому что, как только я расстегну ремень, сработает сигнал тревоги.

Кэролайн хмыкнула.

— Вот если бы мы правили миром, то таких бы проблем не было… Впрочем, нам и своих хватает. — Она показала на два крестика. — Здесь владельцы в отъезде. Один возвращается завтра. Второй в конце недели. Я обоим отправила сообщения. — Она чуть слышно вздохнула. — Но вот здесь, — Кэролайн показала на небольшой незастроенный участок к югу от Темзы, — здесь все непросто. Нам нужен Роберт Сарин. Он очень старый и числится «смотрителем» этого участка, понятия не имею, что это значит. — Она поводила пальцем по карте. — Вот он может стать ложкой дегтя. Я попыталась с ним вчера поговорить, перед тем как ехать за вами в Хитроу. Уперся, с места не сдвинуть. И похоже, он сам толком не знает, почему не дает разрешения. Честно говоря, по-моему, он вовсе не выжил из ума. Немножко, пожалуй, туповатый.

— Думаете, если я позвоню сама, это поможет?

Кэролайн на минуту задумалась.

— Во всяком случае, не повредит. Хотя я не понимаю, с какой стати он даст разрешение вам, если не дал мне. Он ведь нас обеих не знает. Может быть, стоит ему рассказать, сколько людей дали разрешение.

— Хорошая мысль. Может, ему будет спокойнее, если он узнает, что не он один согласился пустить нас. — Она покопалась в бумагах и нашла список владельцев участков, где разрешение было уже получено. — Леди такая-то, лорд такой-то, десятый граф бла-бла-бла-нский… впечатляющая компания, вы не находите?

— Очень даже, — сказала Кэролайн. — Хотя не знаю, поможет это или нет. Мне он показался крепким орешком.

Джейни сдвинула брови.

— Голова разболелась, — сказала она. — Вот дьявол.

— У меня есть с собой ибупрофен, — улыбнулась Кэролайн.

Джейни от удивления подняла брови.

— Как это вам удалось? — спросила она.

— Засунула в носки туфель. Я с собой взяла четыре пары, а он просмотрел только две.

— По-моему, вам просто повезло. Смотрите, чтобы в другой раз не поймали.

— Я и не собираюсь повторять. Могу поделиться.

Она поднялась, ушла в свой, соседний номер и через минуту вернулась. Принесла Джейни три таблетки и налила воды в стакан.

Проглотив их разом, Джейни откинулась в кресле, будто бы ожидала чудесного, восхитительного кайфа.

— Ах, аптека, — вздохнула она. — Порой кажется, будто прежние наши препараты были куда круче нынешних.

Кэролайн улыбнулась.

— Где наши добрые старые времена?

Джейни ничего не ответила, и только на губах ее мелькнула вымученная улыбка. Перед ее мысленным взором возник их опрятный домик у подножия Беркширских гор, смеющиеся муж и дочь на балконе, дрожавшем от их веселой беготни. Ясно, как наяву, она услышала жужжание майских жуков, почувствовала духоту жаркого лета Новой Англии. Трещали газонокосилки, и слышался визг детей, попадавших на бегу под брызги работавших поливалок. Чистое белье, белоснежные фартуки, утренний ритуал в ванной комнате в доме, где обитали три человека, привыкшие жить вместе. Картина поблекла, и Джейни снова осталась одна.

— Джейни, простите… Я не хотела…

Джейни, не желавшая огорчать ассистентку, махнула рукой.

— Все в порядке, Кэролайн, — сказала она. — Жизнь продолжается. Вы не обязаны ходить возле меня на цыпочках. И не нужно, чтобы каждый раз, прежде чем что-то сказать, каждое слово вы пропускали сквозь фильтр — уместно оно или неуместно. У нас и так есть над чем подумать. — Она снова взглянула на ассистентку и улыбнулась. — И спасибо за ибупрофен. Спасибо, что поделились.

Она снова отвела взгляд в сторону.

— На здоровье, — отозвалась Кэролайн.

На минуту в комнате повисло неловкое молчание. Наконец его нарушила Джейни.

— Ну что ж, — сказала она. — Теперь, когда мы справились с одной головной болью, пора заняться другой.

— Вот и хорошо, — откликнулась Кэролайн. — А именно нашим несокрушимым мистером Сарином.

Джейни тяжело вздохнула.

— Он и впрямь может загубить весь проект. Нам необходимо взять там пробу. — Большим и указательным пальцами она изобразила дюйм и показала Кэролайн. — Я вот настолько подобралась к концу. Мне нужно защититься, я устала быть безработной.

— Может быть, вам стоит позвонить Джону Сэндхаузу, спросить, нельзя ли поменять площадку?

Складывая бумаги в аккуратную стопку, Джейни проворчала:

— Этому Аттиле? Жаба толстая. Во-первых, он не хотел даже отпускать меня в Лондон. «Ну, что там можно найти?» — передразнила она. — Дай я ему только повод, он немедленно затолкает меня куда-нибудь в глушь, чтобы я рылась там в земле до скончания жизни.

— Значит, они не заинтересованы в том, чтобы вам помочь? — удивилась Кэролайн.

— Нет, не заинтересованы, — вздохнула Джейни. — Но так у нас дело не пойдет. Не так много времени, чтобы тратить его на депресняк. — Лицо ее стало строгим. — Вот что. Сегодня проведем раскоп на первых площадках. Будем жить настоящим. — Она ткнула пальцем в пригород на карте и выбрала несколько крестиков. — Сдадим в лабораторию, и, по крайней мере, у меня будет чувство, что и я что-то сделала. Она просмотрела еще несколько бумаг и спросила:

— Надеюсь, вы заручились разрешением пользоваться здешней лабораторией?..

Из-под верхних листков Кэролайн извлекла на свет тонкую пачку бумаг, скрепленных в верхнем углу степлером.

— Вы не там искали, — улыбнулась она.

— Отлично, — сказала Джейни, забирая у Кэролайн разрешение и укладывая его в портфель. — Когда выйдем, сделаем крюк, посмотрим на его участок. Может быть, даже пройдемся, поставим себе маячок — вдруг удастся взять пробу потихоньку. Что там за место, можно ли забраться к мистеру Сарину незаметно?

— Там какой-то кустарник, большие деревья. Леском не назовешь, но место уединенное. А наша площадка, по-моему, далеко от дома.

— Тогда, думаю, можно рискнуть. Ну и, кроме того, там, на месте, может быть, в голову придет какая-нибудь идея, как уговорить старика.

В отчаянии Джейни бросила карандаш на стол, сломав грифель и ушибив пальцы о столешницу. Для человека, который умеет владеть собой, это было не вполне обычное проявление чувств, но Джейни казалось, у нее были все основания. Когда она изложила престарелому смотрителю свою просьбу разрешить им взять пробы грунта, он отказал, вежливо, но твердо, без каких бы то ни было объяснений, и, как она его ни умоляла, не изменил решения, так что ей оставалось звонить всем, кого, как ей казалось, она могла просить повлиять на старика. У нее уже ухо болело от бесконечных и бесплодных телефонных разговоров. Сред и тысячи — или почти тысячи — сотрудников английских министерств не нашлось никого, кто изъявил бы желание дать им разрешение в обход воли старого упрямца.

Больше всего ее раздражало, что старик не потрудился даже объяснить причины отказа. Она видела его участок накануне, приехав брать пробы на соседних землях, и не нашла там ничего такого, что и впрямь могло бы помешать ей сделать свою работу. Она увидела обыкновенную пустошь, едва заметно спускавшуюся вниз, заросшую сорняками и диким кустарником, с торчащими кое-где большими валунами. В дальнем ее конце стоял каменный дом, крытый соломой, в котором, как решила Джейни, и жил смотритель. На въезде, по обе стороны от грунтовой дороги, росли два заметных издалека старых, почти без листвы, дуба, смыкавших над ней свои ветки в вековечном объятии. Место было безрадостное, унылое, напрочь лишенное обаяния старины, какое она ожидала увидеть.

— Не понимаю, зачем тут присматривать, — с досадой сказала она тогда Кэролайн. — Вот уж не Кенсингтон.

Она подошла к холодильнику, стоявшему у нее в номере, и выбрала спелый нектарин. Маленьким острым ножом она разрезала плод, не снимая янтарной кожицы, на дольки. Спелая мякоть поддавалась легко, от самого легкого нажима. «Одна из тех простых радостей, которых не замечаешь, пока не лишишься». Нектарин был на удивление сочный, и Джейни пришлось откусывать, втягивая сок, чтобы не капнуть на одежду. Она ела медленно, смакуя каждый кусочек, и вспоминала то время, когда могла позволить себе съесть два, три таких нектарина в день, ни на секунду не задумавшись о том, откуда они взялись. Она облизнула пальцы, вытерла руки о джинсы, снова взяла телефонную трубку и набрала английский, из восьми цифр, номер, и палец ее, привыкший к номерам американским, машинально искал девятую.

Два звонка прозвучали один за другим — Джейни слышно было их и через стену, разделявшую их с Кэролайн комнаты. Потом знакомый голос произнес:

— Алло!

— Просыпайтесь, моя дорогая. Босс на проводе. Я вернулась, и новости у меня, как здесь говорят, зашибись.

— Да что вы! А я-то думаю, чего мне сегодня не хватает! Ну и что у нас на этот раз?

— То же, что и вчера, — ответила Джейни. — Болезнь под названием бюрократикус нервозус. Средств лечения нет. Исход будет фатальный.

— Вы бы ему рассказали о принудительной вазэктомии, мадам хирургиня.

Джейни хмыкнула.

— А я не знаю, делают ли ее еще в Англии. Позвольте напомнить, я больше не хирургиня, потому-то и занимаюсь этим дурацким, дурацким проектом. Нужно было послушаться Джона и копаться в земле у себя дома. Похоже, нам остается только лично нанести визит мистеру Сарину.

* * *

Услышав шум подъехавшего автомобиля, старый смотритель аккуратно закрыл ветхие страницы старинной книги. Отодвинул кружевную занавеску, закрывавшую окно старого дома. Прикрывая глаза от яркого света предвечернего солнца, он пытался рассмотреть сквозь неровное, старое стекло гостей, еще не вышедших из машины, которую заслоняли старые дубы. «Что им нужно? — подумал он, неожиданно разволновавшись. — Неужели узнали?»

Пес стоял рядом с ним, наклонив голову, недоумевая, чем заинтересовался хозяин.

— Вот они и приехали, дружок, — сказал старик, потрепав пса по голове. — Наконец приехали.

Неотрывно он смотрел на двух женщин, которые вышли из взятого напрокат автомобиля. Обе были хорошо одеты, и он подумал, что, по крайней мере, они выглядят как вполне преуспевающие дамы. Одна была повыше и явно старше второй. Темные ее волосы были подстрижены просто, до плеч, и слегка тронуты на висках сединой. Лицо у нее было приятное, но замкнутое и встревоженное, и, увидев на переносице предательские тонкие морщинки, он задумался, что могло тревожить такую привлекательную и явно не обделенную судьбой женщину. Когда она развернула карту, он заметил, что пальцы у нее гибкие и длинные, а движения плавные. Вторая женщина была помоложе и ниже ростом, рыжеволосая, с усыпанным веснушками лицом. «Первая у них главная», — решил он.

Разница стала еще заметней, когда они встал и рядом. С минуту они вместе рассматривали карту, показывая рукой то туда, то сюда и обмениваясь словами, которых ему не было слышно. Потом двинулись, то и дело оступаясь, по длинной, мощенной старым, стертым булыжником дорожке к его дому. Он улыбался, глядя на них с симпатией, и вдруг признался себе, что не прочь поболтать. За всю жизнь у него было не много друзей. Самый близкий из них сейчас стал слишком стар, перестал приезжать, и смотритель остался в одиночестве, довольствуясь лишь редкими беседами со случайными людьми.

В доме были купленные у бакалейщика тоненькие бисквиты, которые в его бедной семье когда-то считались роскошью. Он достал лучшую скатерть, парадную посуду. Салфетки пришлось свернуть заново, так, чтобы спрятать несколько пятен, и он понадеялся, что их не заметят. Желая принять гостий как следует, он, накрывая на стол, вдруг подумал, что, может быть, это последние в его жизни гости, и хоть он не такой, как все, и прожил жизнь в одиночестве, но пусть все будет как надо. Ему было жаль, что он не может дать этим женщинам то, за чем они прибыли, но он постарается преподнести отказ как можно вежливей и любезней. Жалел он и о том, что так и не научился вести дом, как некогда его мать. Убирал он хуже, и в помещении царил беспорядок.

Наконец они постучали. Он отошел от окна и, шаркая, подошел к простой филенчатой двери. За дверью стояли две женщины, обе с заготовленными приветливыми улыбками на лицах.

— Мистер Сарин? Роберт Сарин? — спросила высокая.

— Он самый, — кивнул он, улыбнувшись.

— Меня зовут Джейни Кроув, а это моя ассистентка Кэролайн Портер.

— Входите, пожалуйста, — сказал он, жестом приглашая их внутрь.

Высокой на пороге пришлось пригнуться, вторая переступила через порог быстро, не наклонив головы. Он сделал им знак садиться, но, когда они двинулись к стульям, заметил, что на стульях набросаны вещи, и сам поспешил вперед, шаркая, со словами:

— Прошу прощения, позвольте, я уберу.

И он быстренько сгреб в охапку носки, свитер, собачий поводок, который не повесил у входа, как это всегда делала мать, и грязную тарелку с вилкой, выложенной посредине. Когда все наконец устроились за столом и обменялись любезностями, он подал свое скромное угощение.

— Мистер Сарин, — начала Джейни, когда все допили чай. — Я очень благодарна вам за то, что вы дали возможность еще раз поговорить о деле, в котором я очень заинтересована. Как я уже объяснила вам по телефону, я провожу археологическое обследование именно этой части Лондона. — Она кивнула в сторону Кэролайн. — Мисс Портер помогает мне в этом занятии. Мы должны взять образец грунта, сделать забор в метр глубины и десять сантиметров в диаметре, а потом, разделив на слои, провести анализ в научно-исследовательских целях.

«В научно-исследовательских целях», — усмехнулась она про себя. Это была та самая фраза в ее репертуаре, благодаря которой ей до сих пор удавалось добиться разрешений. По прошлому опыту Джейни знала, что не много отыщется людей, способных устоять против сознания собственной важности, какую им придавали эти слова. Но, к ее величайшему разочарованию, Роберта Сарина это не проняло.

Он поставил чашку на блюдце и прокашлялся.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Поверьте, мне искренне жаль. Но, как я уже говорил, боюсь, это абсолютно исключено.

Джейни невольно сдвинула брови.

— Мистер Сарин, если я не получу этого образца, вся моя предыдущая работа пойдет насмарку. Для меня это очень важно. Вы, конечно же, знаете, что съездить сейчас в Британию из Соединенных Штатов очень непросто. Могу я узнать, почему вы не желаете пойти мне навстречу? Просьба настолько простая, что ответ ваш выглядит обыкновенным упрямством.

Наступила неловкая тишина: он обдумывал ответ, подыскивая подходящее объяснение. Он знал, что думать умеет неважно, мать не раз говорила об этом. Он, конечно, мог им назвать причину, ту самую, которую помнил с детства и о которой ни разу не заговаривал ни с кем с тех пор, как сам стал хозяином этой земли. Однако они едва ли поймут. Он и сам-то толком ее не понимал, хотя всю жизнь провел здесь, изучая эти места и историю их. Не один день просидел он над книгой, удивляясь тому, сколько любви и заботы было вложено в эти каменистые пустоши на протяжении многих сотен лет. Здесь, если падала ветка, за ночь она исчезала. На земле никогда не валялись желуди, хотя он ни разу не замечал, чтобы их кто-то убирал. Люди, кого он почти не видел и совсем не знал, служили этому месту так же, как он.

— Миссис Кроув, — осторожно начал он, искренне желая как-то объяснить им свое решение, — никто и никогда не нарушал здесь почвы. Это условие завещания, и город Лондон владеет этой землей на этом основании, которое не может быть пересмотрено. Этот дом и непосредственно примыкающий к нему сад не оговорены этим условием, но с тех пор, как завещание вступило в действие, здесь никто ни к чему не прикасался.

Джейни лихорадочно думала, что делать. Препятствие для нее оказалось весьма непривычным. Теперь она поняла причину тех странных, как ей казалось, отказов, какие ей дали подряд несколько высокопоставленных особ, и поняла, что это тупик.

— Вам самому известно ли, на каком основании это запрещено? Такое условие, на мой взгляд, кажется довольно жестким.

Он ответил дипломатично, куда более дипломатично, чем можно было бы ожидать от человека со столь ограниченными возможностями.

— Я не знаю, на каком основании. — «Не скажу», — добавил он про себя, потому что знал это основание так же твердо, как имя королевской семьи. — Боюсь, ничем не могу вам помочь.

Наступившая тишина означала конец разговора. Больше говорить было не о чем. Единственный человек, который мог бы что-то изменить, давным-давно умер, и смотритель не мог отменить его распоряжения, даже если бы захотел, в чем, впрочем, Джейни сомневалась. Она поставила чашку и медленно, расправляя юбку, поднялась из-за стола. Кэролайн, последовав ее примеру, тоже встала и замерла, не зная, что делать, настороженно глядя то на Джейни, то на смотрителя. Старик остался сидеть, отведя взгляд в сторону, и безмолвно шевелил губами, будто бы повторял что-то про себя. Кэролайн повернулась к Джейни, и та, признав поражение, только пожала плечами.

— Хорошо, — сказала Джейни в надежде привлечь его внимание. — Благодарю вас за то, что уделили нам время, и за прекрасное печенье. Возможно, когда-нибудь мы еще встретимся.

Ее слова достигли цели. Сарин медленно поднялся и ответил с величайшим почтением:

— Уверен, что встретимся. Мне действительно жаль, что я не в силах помочь.

— Спасибо, — сказала Джейни, поворачиваясь к выходу.

Она села за руль и какое-то время сидела, молча глядя на пустошь, пытаясь прийти в себя. Ей был необходим этот образец, все остальные без него не имеют никакого смысла, и если она его не добудет, придется брать новую тему и начинать все сначала.

— Возьмем тайком, — сказала она и включила зажигание.

Джейни с Кэролайн, обе в черном, с черными, измазанными сажей лицами, стояли на краю пустоши, дожидаясь, пока глаза не привыкнут к темноте. И все-таки потом, когда они двинулись вперед, тщательно нащупывая на каждом шагу перед собой ногой землю, нашаривая невидимые препятствия, Джейни, несмотря на всю хитроумность их приготовлений, чувствовала себя жалкой девчонкой, забравшейся на чужой участок. Она несла с собой металлическое приспособление, именуемое у них «однотрубкой», а Кэролайн — полотняный мешок, куда нужно было уложить пробу. Пустошь была каменистая, и, как ни старалась, как ни проверяла перед собой землю, Джейни все же споткнулась, непроизвольно взмахнув руками, чтобы не потерять равновесие, и выронила инструмент, который громко звякнул о каменный выступ. Звон, который здесь не встречал препятствий в виде деревьев или домов, прозвучал как труба герольда, возвещая об их прибытии.

Кэролайн, извергая безмолвные ругательства, стремительно наклонилась, схватив подпрыгивавшую трубку. Обе замерли, затаив дыхание, вглядываясь в темноту, не засветятся ли где огоньки, не послышатся ли голоса. Но ничего не было видно, кроме двух силуэтов огромных старых дубов и темных очертаний деревьев, обрамлявших участок и почти закрывавших дом от дороги.

Тем не менее Джейни показалось, будто в темноте кто-то есть. Кто-то подкрадывался к ним все ближе и ближе, будто здесь водились какие-нибудь дикие зверьки. Она ощущала их присутствие со всех сторон, но никаких светившихся в темноте глаз, или рычания, или сопения она не заметила, до слуха по-прежнему доносился только отдаленный городской шум, и потому Джейни тронула за руку Кэролайн, и они еще осторожнее двинулись дальше, к тому месту, где установили звуковой маячок.

«Спасибо, Господи, за то, что мы нашумели раньше, чем подошли к Сарину, — твердила про себя Джейни, — и спасибо, Господи, за то, что не было дождя и маячок работает». Его тоненький звук доносился из темноты, тихо, но тем не менее отчетливо, так что они, сориентировавшись по нему еще раз, направились в его сторону.

В отметке «ноль» они быстро установили трубу, и бур с трудом, но вошел в каменистую землю. Работа была тяжелая, так что вскоре, несмотря на ночную прохладу, обе вспотели. И когда наконец бур опустился до требуемой глубины, остановились на минуту передохнуть.

* * *

В старом каменном доме на краю пустоши смотритель очнулся от своего несколько затянувшегося послеобеденного сна. Взглянув на часы, он обругал себя за то, что проспал весь вечер. Садясь в качалку, он не понимал, до какой степени его в тот день утомила встреча с двумя гостьями. Он спал как убитый и проснулся, уже когда совсем стемнело.

Он поднялся, у рукомойника плеснул себе в лицо прохладной водой и вытерся грубым полотенцем. Пес покорно лежал на полу, все еще ожидая «вечерней» прогулки.

Сарин поставил перед своим терпеливым приятелем миску со свежей водой, и тот вылакал, а потом поднял голову с таким выражением, которое было похоже на улыбку. Поводок валялся на полу, куда Сарин бросил его днем, освобождая для гостей стулья, и пес, ткнув носом в ту сторону, отчаянно завилял хвостом.

— Хорошо, хорошо, друг мой, я понял, — сказал Сарин и подивился тому, что отлично понимает собаку и намного труднее находит общий язык с людьми. — Только надену свитер, и пойдем.

Он сунул в карман трубку и спички, и они вышли на свою вечернюю прогулку.

Пес принюхался, подыскивая место, где оставить метку. Задрал лапу, оросил приземистый куст и весело побежал вперед. Смотритель, чье тело одряхлело от старости, поспевал за ним с трудом. Прогулка по границе участка занимала у них примерно полчаса, если не случалось неожиданных происшествий, вроде забравшихся под деревья обкурившихся подростков или чего-то подобного.

Так они двигались вперед довольно бодро, и вдруг пес замер, повернув нос в глубь участка. Он навострил уши и, наклонив набок голову, насторожился. Где-то в вышине крикнул, возвещая о своих хищных намерениях, ястреб, и пес смущенно взглянул сначала наверх, на небо, а потом на хозяина, который как раз его нагнал и ласково потрепал за ухом. Они продолжили свою прогулку по кругу и спокойно гуляли еще минут десять, после чего пес снова насторожился и жалобно завыл.

— В чем дело? — спросил смотритель, подтягивая поводок. — Там что-то не так, приятель?

Пес, натянув поводок, потащил старика за собой к центру участка. Отдуваясь, смотритель послушно потрусил следом.

* * *

Кэролайн прервала краткий отдых и встала, разогнув спину, готовая продолжить работу, когда вдруг заметила в отдалении, на противоположном краю участка, светящуюся точку. Она прищурилась, присмотрелась. Фонарь! Она тронула Джейни за плечо и прошептала:

— Вон там! Смотрите! Свет!

— Черт! — еле слышно ругнулась Джейни. — Наверное, он все же услышал, когда я уронила трубку! Если он кого-нибудь из нас узнает, мы пропали!

Она огляделась и увидела проступающую сквозь темноту группу деревьев, где можно было бы спрятаться, если, конечно, они успеют туда добежать. Схватив за руку Кэролайн, она потянула ее за собой.

— Труба! — громко зашипела Кэролайн. — Что, если он ее найдет?

— Ну, так значит, он ее найдет. Тут мы ничего сейчас не можем сделать. Она же в земле почти по рукоять, так что, может быть, и не найдет. А если найдет, то будем надеяться, он не настолько образован, чтобы догадаться, что это такое.

Стремглав они добрались до деревьев, то и дело оглядываясь назад, туда, где торчал из земли почти незаметный глазу бур. Спрятавшись за большим деревом, подальше от опасного места, Джейни наконец перевела дух — она и не заметила, что боится дышать. Стоя там, они смотрели, как Сарин, оглядываясь, будто что-то ищет, вместе с собакой ходит по тропинкам, которыми испещрен весь участок. Джейни, хотя она и была уверена, что взятый без спроса мешочек земли вряд ли можно назвать кражей, теперь казалось, что из-за той непререкаемости, с какой Сарин запретил им тревожить этот крохотный клочок земли, их поступок превратился в действо безнравственное, аморальное, надругательство над достоинством старого человека. И сейчас она страдала больше от стыда, чем от страха, так, словно нарушила пусть малопонятный, но освященный веками кодекс чести.

Время шло, Сарин все бродил, выискивая неизвестно что, а Джейни вдруг стало холодно, по спине, вдоль позвоночника как будто забегали ледяные пальцы. И хотя она была тепло одета, кожа покрылась мурашками. Ветра не чувствовалось, гулял лишь небольшой сквозняк, но листва на деревьях громко зашелестела. Всем своим телом Джейни ощущала, что их будто предупреждают: здесь, на краю чужой пустоши, они не одни.

Она оглянулась проверить, правдивы ли ее ощущения. Вокруг не было никого, рядом виднелись только темные деревья и шевелились ветки, но сердце продолжало стучать так, что гул отдавался в ушах. По груди побежали струйки холодного пота.

Наконец пятно света замерло и остановилось. Они услышали, как тяжело дышит пес, который изо всех сил тянул поводок, а потом раздался негодующий голос старика:

— Я знаю, что вы здесь. Я это знаю. — Потом тон его смягчился: — Я хочу только, чтобы вы оставили меня в покое.

Он повернулся, сгорбившись, направился к дому и вскоре исчез из виду.

Джейни вышла из своего укрытия, Кэролайн двинулась следом. Осторожно прокрались они на прежнее место и как можно тише и быстрее извлекли драгоценную пробу из земли. Уложив ее в полотняный мешок, они двинулись прочь, и, когда Джейни открывала ключом дверцу машины, ее охватило невероятное облегчение от того, что все осталось позади. Но в глубине души она знала, что совершила отвратительный, ужасный поступок, что сделала то, чего не должна была делать, и это чувство тревожило ее и отравляло радость.

* * *

Сарин сел на ободранный диван. Его трясло. Верный пес лежал возле ног. Старый смотритель надел второй свитер, но так и не согрелся. Придется разрешить псу сегодня спать у него на одеяле — редкая удача для его хвостатого друга. Он заговорил с ним, обращаясь к собаке, потому что ему было больше не с кем поделиться своим горем.

— Вот они наконец и пришли, старый друг, — сказал он, — а в книге ничего не написано, что я должен делать! Там написано только, что рыть и копать нельзя… О господи… — Он застонал. — Мама же говорила, что они придут, я только не знал, что это случится так скоро… Я не готов…

«Старый дурак, — подумал он, — ты готовился к этому всю свою жизнь и все равно не готов?» Он подумал о матери, которая тоже готовилась всю жизнь, и порадовался, что ее нет и она не слышит его трусливого нытья, когда пришло время не хныкать, а действовать.

— Американцы, — сказал он, обращаясь к собаке. — Я ничего не знаю об американцах. Пришли, взяли землю, ушли, а я не помню, что должен делать!

Слезы отчаяния заполнили его глаза — реакция нормального человека, столкнувшегося с очень трудной задачей, которую он должен выполнить, как требуют все его умершие предки. «Как бы они огорчились, если бы видели меня сейчас, если бы они меня только видели!» — думал он.

— Они вернутся, наверняка, — сказал он собаке. — Только я не знаю когда.

Он потянулся, зарылся пальцами в теплую, жесткую шерсть и обнял за шею ретривера, будто испуганный, заблудившийся ребенок.

* * *

Два дня спустя спавшую тревожным сном Джейни разбудили телефонные звонки. Откинув одеяло, она, не до конца проснувшись, босиком по холодному полу пошла к телефону. Звонил лаборант. Обменявшись любезностями, Джейни слушала голос на другом конце провода, звучавший с неприкрытым волнением, и пыталась стряхнуть остатки сна, не совсем понимая, правильно ли расслышала сказанное. Она представила себе, как лаборант возбужденно размахивает руками, подкрепляя слова движениями. Еще сонная, но уже включаясь, она задала несколько совсем не лишних вопросов, услышала взволнованный ответ и вежливо завершила разговор. Потом надела носки и бесшумно пошлепала в ванную, брызнула себе в лицо холодной водой. Перейдя в комнату, согрела в микроволновке вчерашний, оставшийся в чашке кофе и с чашкой пошла к телефону.

Она набрала номер Кэролайн.

— Проснись и пой, спящая красавица, — сказала она ассистентке. — У нас неожиданно снова рабочий день. В нашей последней пробе нашли кое-что кроме земли.

Три

Очнувшись там, где воняло грязью и плесенью, Алехандро не сразу сообразил, куда попал. Сон слетел с него окончательно, когда молодой человек попытался оглядеться, но было темно, и он ничего толком не увидел. Свет попадал в это помещение снаружи сквозь узкую вертикальную щель, кажется, — как решил Алехандро, — в стене, которая была от него непонятно на каком расстоянии. Он поднялся на колени, пополз, почти тут же уткнувшись в нее лбом, и испугался от неожиданности, когда оказалось, что она ближе, чем он думал. Эта тонкая, дразнившая мыслью о свободе полоска света падала через щель не в стене, а в маленькой, косо висевшей дверце. Почти квадратная, она годилась ровно для того, чтобы только пролезть в нее на четвереньках. Он не помнил, забрался ли туда сам или нет, и если нет, то запихнуть его туда наверняка было непросто.

Он встал, осторожно, чтобы не стукнуться головой о потолок, которого до сих пор так и не увидел, потом всем телом прижался к стене, где находилась дверца, и, распластавшись, двинулся по ней вправо. Медленно он продвигался вперед в одном направлении и, не найдя угла, пришел к заключению, что помещение круглое. Предположение стало уверенностью, когда он вдруг вновь оказался у той же дверцы.

Тогда он опустился на колени и стал ощупывать пол. Поверхность его была каменной, из грубо отесанных плит, тесно пригнанных друг к другу. Трава в щелях не росла, и не было здесь сконденсировавшейся влаги, отчего он вдруг почувствовал жажду и понял, что утолить ее нечем. Желудок тоже дал о себе знать, потребовав пищи, однако важнее голода и жажды для Алехандро было понять, что произошло и куда он попал. Постаравшись не обращать внимания на запросы своего организма, он отмахнулся от ощущений и сосредоточился на осмотре места.

Он лег на пол и вытянулся во весь рост, обнаружив, что ноги и руки за головой коснулись стены. Он перелег и менял позицию несколько раз, каждый раз получая один и тот же результат. Таким образом он сумел вычислить размер своего узилища. Тогда он поднялся на цыпочки, потянулся, подпрыгнул. Но руки над головой коснулись лишь воздуха.

«Башня или какой-то колодец», — подумал он, но исходя из того, что свет проникал сквозь нижнюю дверцу, сообразил, что не под землей. Лишенный влаги, какой мог бы утолить жажду, Алехандро тем не менее порадовался тому, что в помещении сухо, и, значит, он избежит тех болезней, которыми страдали от сырости заключенные, виденные им в медицинской школе. По крайней мере, не будет плеврита. Он знал, что глаза быстро свыкнутся с темнотой, но пока почти ничего не видел. Когда он вытянул руку, то не смог различить ее. Он помахал ею перед собой, почувствовал движение воздуха, но пальцев не разглядел. Тогда он сел, прислонившись спиной к стене, и стал ждать. Постепенно, как он и думал, глаза начали что-то видеть, но смотреть здесь было не на что.

Он следил за полоской света, отмечая в нем каждую перемену, и со страхом ждал наступления ночи, когда окажется в полной тьме. Угол света не изменялся, и Алехандро пришел к выводу, что за стеной рассеянный свет и, значит, дверца выходит в другую комнату или коридор. Время шло, свет наконец стал меркнуть, и Алехандро приготовился к долгой беспросветной ночи. В узилище его было до странности тихо. «Если бы я был в тюрьме, — подумал он про себя, — то здесь наверняка слышны были бы разговоры или крики».

Когда наступила ночь, он чувствовал себя так, что уже не мог отмахнуться от своих ощущений. Горло от жажды саднило, пустой желудок не переставая урчал, жалуясь на свою горькую судьбу. Сон не приходил — вместо него нахлынул страх, и воображение рисовало картины того, что его ждет, одну мрачнее другой. С ужасающей ясностью Алехандро вспомнил, как поступили с другим человеком, который так же, как он, осквернил могилу. Городские власти, посоветовавшись с отцами Церкви, нашли для него вполне логичное, подходящее случаю наказание: несчастного похоронили живьем, чтобы дать ему время обдумать свое злодеяние при обстоятельствах, сходных с теми, что сопутствовали преступлению.

«Как же мне убедить их, что я не преступник, что мне нужны были только знания, а Папа в своем невежестве не оставил никакого другого способа их добыть? Я не ограбил могилу, я лишь извлек из нее усопшего, и то только на время. Я все вернул бы на место». Час за часом терзал он себя раскаянием, но отнюдь не из-за того, что жалел о содеянном. Он корил себя только за глупость, которая позволила преследователям его поймать. Перебирая в памяти каждую деталь, он искал ошибку и не находил ее. Виною всему оказалось лишь печальное стечение обстоятельств. Чем дальше, тем острее он чувствовал несправедливость и к тому времени, когда первые проблески света просочились в дверную щель, решился бежать.

Однако план рассыпался в прах в то самое мгновение, когда, вскоре после рассвета, дверца распахнулась и ворвался такой невыносимый свет, что Алехандро почти физически ощутил его как удар и шарахнулся в угол, прикрывая глаза рукой. На полу перед дверцей появились миска с водой и кусок черствого хлеба, после чего она мгновенно захлопнулась. Все произошло так быстро, что застигло Алехандро врасплох. На языке у него вертелась тысяча вопросов, а возможность задать их исчезла, едва мелькнув.

— Пощадите! Прошу вас, скажите, где я! Во имя любви Господней дайте свечу…

Ему смертельно хотелось пить, но он понимал, что тюремщик уйдет и тогда кричать будет бесполезно. Он кричал до тех пор, пока оставалась надежда быть услышанным. Потом сел на колени, страдая от унижения, отвергнутый всеми, даже тюремщиком, и принялся за свою скорбную трапезу, вылизав миску так, что не пропала ни единая капля бесценной влаги.

«Еще целый день и целая ночь», — подумал он, готовя себя к худшему. Мысль о том, что придется провести здесь, в темноте, в одиночестве и безмолвии еще один день, приводила его в отчаяние. Он знал, что если потеряет над собой контроль, то тогда первым сдастся не тело, а рассудок, который, жаждая света и звука, начнет их выдумывать. В таком случае лучше смерть, чем безумие. Самым безжалостным унижением показалось ему то, что и покончить с собой в этой черной норе было нечем.

* * *

Посредине огромного зала возле дубового стола с узорной резьбой друг против друга стояли два человека. В зале, украшенном коврами и гобеленами, царила полная тишина.

Епископ жестом пригласил гостя сесть. Старый еврей поклонился в знак благодарности и, аккуратно поддерживая складки своего одеяния, опустился на стул. Спина у него была сгорблена, и не только под бременем лет, проведенных над бухгалтерскими книгами, но — как подумал епископ — видимо, от каких-то еще тягот. Движения у старика были неуверенные, голос подрагивал. Внешне он был совсем не похож на того Авраама Санчеса, какого епископ представлял себе после долгих лет переписки.

Монсеньор Иоанн, нынешний епископ, был возведен в сан и прибыл в Арагон по распоряжению его святейшества Папы Иоанна XXII, в тот же год, когда Авраам Санчес по приказу отца вошел в семейное дело и занялся ростовщичеством. С тех пор Авраам всегда помнил, какое пережил разочарование, узнав, что ему никогда не позволят стать тем, кем он хотел. «Пусть твои братья работают руками, — сказал ему отец, введя в комнату, где хранились приходно-расходные книги. — Ты в жизни не будешь держать ничего тяжелее пера». Знал он и то, что, именно помня свои обиды, внял уговорам сына и позволил ему заняться медициной, к которой сам относился с сомнением. Теперь-то он понимал причину отцовской жестокости и жалел, что не смог удержать сына дома.

С тех пор прошло много лет, за которые еврей не раз помог церкви решить денежные дела, и переписка их с епископом насчитывала больше трех сотен писем. Отношения их были выгодны для обоих. Авраам со своей стороны дал возможность почтенному прелату в любой момент получать почти любую наличность для дорогих обрядов, ни разу не высказав своих мыслей о том, что Богу должно быть все равно, в каком доме и в какой одежде ему служат. Он довольствовался процентами, держал свой цинизм при себе, а с течением лет проникся уважением к Иоанну.

Епископ относился к нему с тем же почтением и потому был удивлен, увидев перед собой человека, с виду немощного настолько, что казалось невероятным, чтобы такая развалина могла теперь вести дела твердой рукой, чем всегда отличался Дом Санчесов. Изучая друг друга, оба долго молчали, и каждый пытался соотнести образ собеседника, сложившийся из переписки, с тем, что видели его глаза.

Епископ заговорил первым:

— Вы, мой друг, оказались совсем не таким, каким я вас себе представлял. Я считал, что вы меня выше. Вы настолько могучий финансист, что я представлял вас гигантом.

Маленький, хилый старик улыбнулся.

— Прошу меня простить, ваше преосвященство, если я вас разочаровал. Мне остается только надеяться, что ум мой с годами не одряхлел подобно телу.

— Насколько мне известно, едва ли, — рассмеялся церковник. — А теперь позвольте пригласить вас к столу. Путь у вас был неблизкий, а мы оба не молоды.

Епископ дернул шнурок, призывая послушника, и через несколько минут тот внес на прекрасном серебряном подносе хлеб, сыр и фрукты.

Епископ благословил еду по-латыни, еврей пробормотал себе под нос несколько слов на иврите. Когда же оба одновременно закончили короткую молитву, взгляды их, обратившись к свечам, встретились. Иоанн поднял серебряный кувшин, налил вина в два бокала. Взял один, полюбовался на свет цветом вина, игравшего роскошными красками, и протянул его гостю со словами:

— Итак, Авраам, вот мы и встретились лицом к лицу после стольких лет. Не скрою, мне любопытно узнать, что вас сюда привело.

Старый еврей, не ответив, занервничал, и нож, которым он резал лежавший на подносе сыр, дрогнул. Епископ же понял, что судьба дает ему против ростовщика орудие, которым когда-нибудь он непременно воспользуется, каким бы ничтожным оно ни оказалось, и подстегнул старика, изобразив на лице сочувствие.

— Прошу вас, Авраам, — сказал он. — Вам и самому прекрасно известно, что мы здесь с вами за нашей скромной трапезой не просто хозяин и не просто гость. Если вас постигла нужда, говорите о ней смело. Вы пришли в Дом Господа, и Он не оставит вас Своей милостью.

Авраам, стараясь забыть про боль в старческих костях, попытался придать себе вид уверенный и достойный. Он даже будто бы показался собеседнику выше, когда выпрямил спину и расправил плечи, сидя на своем резном стуле. Мельком еврей подумал о том, что стул этот, произведение искусства, стоит, наверное, крестьянскую десятину с дворов этак примерно пятидесяти. Окинув взглядом зал, он заметил, что таких стульев вокруг стола двенадцать. «Ну, если кому-то здесь хорошо сидеть, зная, сколько на них потрачено, то деньги не пропали даром», — подумал старый еврей.

Он прокашлялся, прочищая горло.

— Ваша милость, — начал он осторожно. — Наверняка ваши осведомители уже сообщили о том, что произошло в Сервере.

Епископ впился глазами в его лицо. «Откуда ему известно о моих шпионах?»

— Осведомители? Ах да, конечно, — беспечно сказал он. — Вспоминаю, вспоминаю, недавно там у вас произошла одна неприятность… Кажется, осквернение могилы, не так ли?

Он прекрасно помнил о том, что некий еврей посмел осквернить могилу христианина и что еврей этот схвачен. Потерпевшие, семья недавно усопшего мастерового, были в ярости и требовали немедленного суда. Однако подробностей ему еще не донесли, и епископ ничего больше не знал о деле, о котором заговорил Санчес. Еврей прибыл раньше, чем Иоанн успел получить новый доклад, так что епископ решил выразить недовольство аббату Серверы, мысленно возложив на него вину за то затруднительное положение, в котором сейчас оказался. К беседе он был не готов, однако не пожелал разрушить хоть одно хрупкое звенышко в своей знаменитой сети — в сети, о которой еврей даже не догадывался. «О чем еще он узнал, этот старый лис?» — подумал епископ.

— Ваша милость, — продолжал Авраам. — К величайшему моему прискорбию, вынужден сообщить, что осквернителем оказался мой сын.

Кровь отхлынула от лица епископа. Забыв о вежливости, он вышел из-за стола. Осведомители ни словом не обмолвились о преступнике! «Я отлучу от церкви болвана, который не посчитал нужным мне об этом доложить, — гневно подумал он. — Еврей поступил в высшей степени разумно, сам явившись ко мне с этим известием. Ловко же он меня подсек!»

Он отошел от стола и молча смотрел в окно, скрестив на груди руки, будто бы защищаясь от великого зла.

Авраам видел, что епископ разгневан, но не понимал причины. «Наверное, я сунулся слишком рано», — подумал он, испугавшись, что не спасет Алехандро. Передвинувшись на край стула, он с трудом поднялся и на шатких, дрожащих ногах подошел вкруг стола к кипевшему гневом церковнику.

— Мой сын врач, взявший на себя смелость лечить этого христианина, который сам его уговорил, хотя оба знали, что это запрещено. Бедолага умирал от чахотки, и сын мой совершил подвиг храбрости и благородства, смягчив последние страдания несчастного. Он использовал все известные медицине лекарства, не щадил ни времени, ни сил. Все, что он получил за лечение, — это лопату. Ваша милость, лопату! Он решился обследовать тело умершего, чтобы узнать причину болезни. Мой сын не считает, что совершил преступление.

Старик замолчал, надеясь найти участие, но наткнулся лишь на холодный взгляд. Собравшись с духом, Авраам продолжал:

— Мой сын не ограбил могилу. Если бы ему не помешали, он вернул бы тело на место, где тому и положено быть. Схватили его, как раз когда он направлялся на кладбище. Он ничего не взял и не надругался над телом.

— Однако, — сурово произнес епископ, не сводя взгляда с лица еврея, — даже у Моисея сказано: не возжелай добра ближнего своего. Мудрецы всякой веры учат нас, что тело также является имуществом и о нем надлежит заботиться более всего. Может ли быть на свете грех более мерзкий, чем попытка украсть вместилище, в каком пребывает человеческая душа во время земных своих странствий? Можно ли простить преступника только на том основании, что сам он не считает свой поступок преступлением? Определение природы зла есть прерогатива церкви, и здесь не приходится говорить о том, что считает жалкий еврей.

— Ваша милость, я признаю, поступок его безрассуден и опрометчив. Мы, иудеи, так же как и вы, считаем тело даром Господним. Однако сын мой всегда тянулся к знаниям. Ради знаний он не останавливался ни перед чем. Если кто и заслуживает наказания, так это я, за то, что дал ему надежду прожить жизнь, забыв о покорности, свойственной нашему народу. Умоляю вас, переложите вину на меня. Казните меня вместо него.

Епископ снова взглянул на старика, который стал ему за многие годы невидимым другом, а теперь неожиданно превратился в противника. Перед ним стоял слабый, усталый человек, обрекший душу за ложную веру гореть в вечном огне. Епископ считал себя в своих владениях защитником и опекуном евреев, но это уже переходило все границы. Глаза его вспыхнули, и, впившись взглядом в лицо Авраама, Иоанн прошипел:

— Как смеешь ты предлагать мне подобное? Я позволил евреям Арагона жить спокойно, я всегда соблюдал Конвивенцию.[5] Сам его святейшество Папа возложил на меня ответственность за проведение в моем епископате политики терпимости к иудеям. Как ты мог допустить, чтобы твой сын свел на нет все мои усилия? Если оказалось, что я не способен контролировать арагонских евреев, то к вам скоро пришлют менее снисходительного патрона.

Авраам не произнес ни слова. «Так вот в чем дело! — сообразил еврей. — Он боится утратить власть». Но в его силах было исправить дело — старик знал, каким образом устроить так, чтобы это происшествие пошло во благо епископу. «Только не показать своей слабости, — подумал он, — иначе епископ не согласится». Больше Авраам не умолял. Он расправил плечи и заговорил твердо и решительно:

— Ваше преосвященство, мне ли не знать, какими милостями вы оделили евреев, и как наш народ процвел в Арагоне под вашей защитой. Со своей стороны мы также прикладывали все усилия, чтобы сохранить мир с христианами, изо всех сил желая процветания всем религиям в вашем епископате.

Епископ посмотрел в лицо Аврааму, удивленный тем, что попытка устрашить старика закончилась безуспешно.

— Продолжай, — осторожно сказал он. — Не уверен, что я хорошо тебя понял.

Авраам достал из рукава свиток.

— Ваше преосвященство, я привез с собой запись всех расчетов епископата с Домом Санчесов. Мне доставило бы великое удовольствие проверить их с вами еще раз. Возможно, нам лучше вернуться за стол и продолжить трапезу. Нам обоим есть над чем поразмыслить, а думается — по крайней мере, мне — лучше на полный желудок.

Недолго поколебавшись, епископ двинулся к столу. Авраам, дождавшись, когда сядет Иоанн, довольный опустился на место. Они ели молча, каждый прокручивая в уме все схемы и варианты. Что выторговать? С чем расстаться? Два этих человека, умудренных многими прожитыми годами, готовились к разговору, как воины к битве, с той лишь разницей, что их оружием были опыт и знания. Епископ вдруг осознал, что эта история сулит немало выгод и он сможет отправить в Авиньон суммы куда выше тех, каких от него ждет Папа. Старания его оценят, и он укрепит свою репутацию прекрасного пастыря, который верно и преданно служит Церкви и его святейшеству на земле Арагонской. Авраам же размышлял лишь над тем, что потребовать взамен погашения немалых долгов епископата. С радостью он простил бы их все в обмен на жизнь сына и разрешение ему начать все заново, перебравшись в другое место. Но епископ не отделается просто освобождением, он, Авраам, поставит условием гарантию безопасного выезда Алехандро за пределы Испании под надежной охраной, выделенной епископатом.

Епископ кликнул послушника и, когда тот убрал со стола, велел принести еще свеч. Канделябры вспыхнули ярче, епископ и его гость, оставшись одни, снова сели за стол, чтобы наконец покончить с этим неприятным делом.

Авраам начал произносить заготовленную речь по памяти, которая, слава богу, у него еще имелась, и неплохая:

— Ваша милость, много лет подряд я имел счастье жить под вашим покровительством. Я, безусловно, сгораю от стыда из-за того оскорбительного бесчестья, какое мой сын нанес усопшему христианину. Поскольку не в моих силах отплатить вам за все великодушие, с каким вы позволяли нам служить все эти годы, я хотел бы продемонстрировать крохотный образец своей благодарности и признательности.

С этими словами старый еврей развернул на столе перед епископом свиток, чтобы тот изволил взглянуть на все долговые записи. Иоанн принялся внимательно читать цифры, расположенные в двух колонках, где в первой значился год займа, во второй — сумма долга. Часть долгов, до сих пор не оплаченных, были старыми. Даже если забыть о процентах и не брать взаймы вновь, то ему, чтобы расплатиться с кредитором, понадобится несколько лет подряд собирать десятину с пятидесяти крестьян, при условии, что каждый год будет урожайный. Епископ обругал себя, искренне пожалев, что выпустил из-под контроля долги Церкви жалкому еврею.

Авраам вновь скатал свиток и, вытянув руку, поднял его над свечой, постаравшись, чтобы намерение его было понято.

— Видимо, наступила пора пересмотреть долги, — сказал он. — Уверен, мы могли бы прийти к соглашению, которое устроило бы нас обоих.

Епископ понял.

— Друг мой, вы всегда были ко мне добры, — сказал он. — Однако я не могу принять ваш щедрый дар Церкви, не попытавшись ответить тем же. Наверняка и я мог бы стать полезен для вашей семьи в трудную минуту.

Авраам Санчес сказал, что ему нужно, и голос его не дрогнул, а был сильным и твердым:

— Мой сын должен быть освобожден из-под стражи, получив гарантии безопасности для выезда в Авиньон. Ему понадобится охрана, и поскольку я не имею на ваших людей влияния, то прошу вашей помощи выделить ему достойное сопровождение. Человека, которого вы знаете и кому можно доверять. Разумеется, он получит за свои труды достойное вознаграждение.

Не веря своему счастью, епископ едва сумел скрыть ликование. Просьбы были пустяшные, выполнить их не составляло труда.

— Что еще вы потребуете от меня потом, когда эта задача будет выполнена?

Авраам поднялся за столом, выпрямившись во весь свой небольшой рост, чтобы придать себе вид самый уверенный и достойный. Он посмотрел в глаза епископу и честно сказал:

— Ваше преосвященство, нет на свете ничего, что было бы в ваших силах и что могло бы сравниться для меня с тем, что вы уже пообещали сделать. Мой сын всего лишь споткнулся о камень, который ему встретился на пути. Забыть про ваш долг — это крохотная цена за его жизнь.

С улыбкой, почти презрительной, Иоанн, епископ Арагонский, ответил еврею Аврааму Санчесу:

— В таком случае будем считать, что сделка состоялась. Жгите записи.

Оба не произнесли ни слова, когда еврей поднес пергаментный свиток к пламени свечи и тот загорелся, наполнив комнату тошнотворным запахом жженой кожи, достойным завершением постыдной сделки. Дождавшись, пока пергамент догорит до конца, епископ обратился к ростовщику:

— Я попрошу заняться вашим делом солдата по имени Эрнандес. Он не раз выполнял для меня самые разные поручения. Он терпимо относится к иноверцам и будет лишь благодарен вам за работу. Но предупреждаю: если он узнает, что должен будет охранять еврея-преступника, то способен заломить цену такую, что может и вас пустить по миру.

Авраам подумал о том, что с радостью заложил бы душу, лишь бы вернуть сыну свободу, хотя усомнился в том, что солдат удачи, пусть самый алчный, способен запросить за охрану больше, чем у него есть.

— В таком случае, ваша милость, не откажите в любезности, договоритесь с ним о цене сами.

— Сделаю, что смогу, — сказал кардинал. — На рассвете за вами придут. К тому времени вы уже будете знать все условия.

Авраам слегка поклонился в знак благодарности. Попрощался, с огорчением пожалев о том, что их дружба, по-видимому, закончилась. До сегодняшнего дня сам он высоко ценил свою переписку с епископом. Она была для них как шахматная партия, разыгрываемая искусными игроками, и теперь ему будет этого не хватать.

Епископ, словно желая в знак уважения проводить гостя, дошел с Авраамом до дверей зала. Однако там, к изумлению еврея, отвратительно и жестоко его оскорбил, протянув для поцелуя украшенную перстнями руку.

С негодованием взглянул еврей на епископа. Он смотрел на протянутую ему руку, и ему больше всего хотелось на нее плюнуть. Но даже если Господь послал ему случай выразить презрение к продажному святоше, то сыну его это добра не принесет. Он подавил в себе гадливость, согнулся в поклоне и сделал то, что от него требовалось. Выпрямился, взглянул недобро на церковника и вышел вон.

Потянув за шнурок, епископ вызвал послушника. Молодой человек вошел в зал, как всегда, бесшумно и с почтением приблизился к кардиналу.

— Пойдите, брат, попросите повара отыскать мне мерзавца Эрнандеса. Ему-то наверняка известно, в какие таверны ходят всякие мошенники.

— Что ему следует передать, ваше преосвященство? — спросил молодой человек.

Кардинал почесал подбородок, не зная, что бы придумать.

— Гм, — сказал он, — этому Эрнандесу лишнего говорить не стоит, однако же он нам нужен. — Он задумался на минуту. — Пусть скажет ему, что он потребовался Церкви и ему предстоит важное задание. Ему придется уехать. Пусть повар намекнет, что его ждет хорошая плата. И что я хочу видеть его через час. — Жестом он показал послушнику, чтобы тот удалился. Почтительно кланяясь, тот двинулся к двери, а епископ добавил: — Немедленно пришлите ко мне писца.

Ждать писца он вышел на балкон, где какое-то время молча смотрел на звезды, как всегда изумляясь великому таинству небес. «Какая сила, — подумал он, — заставляет солнце каждый день проделывать свой путь по небосклону?» Ему доводилось слышать, что далеко на севере есть страны, где солнце не садится полгода, а потом еще полгода стоит беспросветная ночь. И он в очередной раз подивился тому, как прихотливо устроен мир. «Безусловно, — подумал он, — наше огненное светило направляется дланью Господа».

Но вскоре его размышления были прерваны появлением писца, который, поцеловав его перстень, тут же принялся на длинном столе раскладывать свои принадлежности. Епископ велел написать: «Подателю сего письма и охране его предоставить свободный проезд по повелению его преосвященства Иоанна, епископа Арагонского».

Писец подал пергамент, и епископ поставил свою печать.

— Теперь письмо, — сказал он и начал диктовать.

«Преподобному отцу Иосифу ордена Святого Франциска

Достопочтенный брат, приветствую тебя во имя Господа нашего Иисуса Христа Спасителя. Милостью Господа и во славу Его, я заключил соглашение с евреем Авраамом Санчесом, аннулирующее денежные обязательства Святой Церкви перед Домом Санчесов. В обмен на его снисходительные уступки нам я согласился освободить сына его Алехандро, находящегося у вас под стражей и обвиненного в мерзком грехе осквернения могилы усопшего, дабы передать его в руки сеньора Эдуарде Эрнандеса, чью личность подтвердит наличие у него моей личной печати. Сеньору Эрнандесу поручено вывезти подлого еврея за пределы нашего доминиона, с тем чтобы тот никогда более не возвращался.

Уведомь ростовщика Авраама Санчеса, что семье его также надлежит навсегда покинуть Арагон и всякая деятельность здесь отныне ему запрещена. Им предписывается покинуть город до заката солнца второго дня, считая с того момента, как ты получишь это письмо, и всякое их добро, которое они не возьмут с собой, перейдет в собственность Церкви, дабы умножить ее сокровища во славу Отца нашего Господа Всемогущего.

Прежде чем отпустить еврея, клейми его, дабы всем было видно, что он еврей. Дабы никогда больше он не нанес христианам ущерба.

Да поможет тебе Господь исполнить эти важные поручения. Выполни, как я сказал, во имя Христа и Матери Его Пресвятой Девы Марии, и воздается тебе по делам.

Иоанн, епископ Арагонский».

Епископ скрепил пергамент печатью. После чего писец написал еще одно рекомендательное письмо и был отпущен. Минуты через три после его ухода в дверь тихо постучали, и послушник объявил о прибытии сеньора Эдуарде Эрнандеса.

* * *

Свет снова иссяк, снова Алехандро забылся дремотой, и так прошла еще одна ночь. Когда же сквозь дверные щели проник новый луч, он стал ждать тюремщика, который должен был принести жалкую трапезу. Тело его исстрадалось от жажды и голода, однако он ждал не пищи. Опустившись на четвереньки рядом с дверцей, не отводя глаз от щели, он прислушивался к каждому звуку. Каждые несколько минут, он, не теряя бдительности, вытягивал одну ногу, потом вторую, разминал кисти рук, таким образом готовясь к появлению стража. Он понимал, что, когда дверца откроется, свет снова его ослепит, и к этому тоже был готов.

Наконец он услышал еле слышные шаги тюремщика, и все в нем напряглось. Чем ближе звучали шаги, тем отчаяннее колотилось сердце, почти заглушая все остальное. Шедший остановился, и Алехандро услышал звяканье миски. Зашуршала одежда, звякнул засов.

Когда дверца открылась, Алехандро отвернулся, прикрыв для верности ладонью глаза, и наугад вцепился в руку, появившуюся в проеме. Он почувствовал теплоту кожи, и от тепла этого в нем вспыхнули волнение и надежда. Затем последовала борьба, и он открыл глаза ровно в ту секунду, когда тюремщик выхватил руку. Перед тем как дверца захлопнулась, в лучах яркого, прекрасного света Алехандро увидел, что рука бросила к нему в нору не миску и не хлеб, а тонкий свиток пергамента.

В первое мгновение он даже не понял, что это такое, и закричал:

— Одно только слово! Я прошу всего лишь одно слово! Прошу вас, умоляю, скажите, где я!

Наступила тишина, но, поскольку шагов не было, Алехандро догадался, что мучитель его стоит рядом. Он едва не прослушал слова, обращенные к нему:

— Замолчи, иначе я не смогу тебе помочь.

Алехандро взял себя в руки. Отер лицо грязным рукавом и шепотом произнес:

— Благослови вас Господь, сеньор. Неведение о том, где я и что ждет меня, приводит меня в отчаяние.

Голос за стеной посуровел:

— Предпочитаю благословение моего Бога, еврей. Слушай внимательно, у нас мало времени.

— Простите меня, пожалуйста, — взмолился Алехандро, — я сделаю все, что ни скажете, но только, прошу вас, скажите…

— Замолчи! — зашипел его собеседник. — Ты уже понял — не так ли? — что я принес письмо. Оно от твоего отца.

Алехандро зашарил руками и в конце концов нащупал пергамент. Торопливо он разорвал нитку и разочарованно опустил письмо.

— Здесь ничего не видно, не прочесть.

Священник минуту постоял в раздумье. Отец еврея заплатил ему за письмо, а не за свет.

— Да пошлет тебе свет твой Бог, еврей, — сказал он и, злобно усмехнувшись, ушел, собираясь вернуться с водой и хлебом попозже, когда узник успокоится.

Алехандро сел, прижавшись к стене спиной, в отчаянии прижимая письмо к груди и дожидаясь, когда глаза снова привыкнут к потемкам. Когда они наконец снова стали различать тонкий луч, падавший от двери, он развернул пергамент, поднес к щели и на этот раз с трудом, но все-таки различил знакомый почерк. Чтобы письмо не прочел священник, отец написал его на языке, известном только евреям, не боясь предательства сородичей.

* * *

«Сын мой.

Не отчаивайся, ибо скоро ты будешь свободен. Я договорился о том, что тебя вывезут в Авиньон, где ты будешь под защитой папского эдикта. Так мы спасем тебе жизнь. Монахи передадут тебя в руки наемника, у которого будет для тебя пакет. В пакете ты найдешь все необходимое для путешествия. Береги здоровье и не забывай молиться, чтобы Бог даровал тебе силу, какая тебе вскоре понадобится. Да защитит тебя Бог во все дни, пока мы не встретимся снова.

Твой любящий отец».

* * *

Долго еще Алехандро сидел, прижавшись к стене, и его колотила дрожь. Понимая, что от волнения жажда станет мучить еще сильнее, он заставил себя успокоиться. Отец был прав, как всегда. Силы ему понадобятся.

Он все еще так и сидел там, когда через некоторое время дверца снова открылась, та же рука втолкнула к нему воду и хлеб, после чего он, оставшись в темноте, с наслаждением съел свой кусок, не дав упасть ни одной крошке, и вылизал миску. На этот раз он не мечтал о побеге, не выпрашивал милости, а приготовился ждать, когда за ним придут. Вскоре его сморил сон.

Алехандро проснулся от света, который показался для его измученных глаз ослепительной вспышкой. Он знал, что это всего лишь свет из коридора, но смотреть было больно, словно перед ним зажглось солнце во всей своей мощи. Он услышал голос, который его позвал, и поспешно пополз к дверце, защищая глаза рукой.

Голос приказал ему пролезть наружу, и он втиснулся в лаз, благодаря судьбу, радуясь спасению, стремясь скорее вдохнуть глоток чистого воздуха, не пропитанного вонью экскрементов.

— Встань, еврей, — последовала команда.

Пошатываясь, еще полуослепший, он подчинился. Вдруг кто-то с силой толкнул его, и два монаха прижали за плечи к стене, так что он не мог шелохнуться. Третий дернул за подбородок, повернув его голову к себе щекой. Доли секунды Алехандро хватило, чтобы понять, что приближавшийся к нему предмет несет в себе боль и страдание, и этого оказалось достаточно, чтобы он взвился изо всех сил и хватка монахов ослабла. В результате раскаленный докрасна металл лег ровно посередине груди, прожегши дырку в рубахе. Алехандро закричал от страшной боли.

— Лицо! — злобно сказал один из его мучителей. — Придется еще раз.

Но Алехандро, это услышав, принялся вырываться так отчаянно, что тюремщикам было не удержать. Он дрался, царапался, будто дикий зверь, и умудрился вцепиться в руку одному монаху, сильно ее повредив, так что тот невольно его отпустил. Алехандро мгновенно вырвался, забился обратно в камеру и скорчился там, словно младенец в утробе, где никто не сможет его достать.

Монах разглядывал ссадину и, хотя та сильно кровоточила, решил, что она не опасна. Монах встал на ноги, поднял клеймо, собираясь начать все заново, и тут, к своему разочарованию, увидел, что железо остыло. С отвращением отшвырнул он страшный инструмент и захлопнул ногой дверцу.

— Сойдет и на груди, — сказал он.

Алехандро, услышав удаляющиеся шаги, обмяк и повалился на пол. Он пролежал, казалось, целую вечность, зная, что его заклеймили, страдая от боли в обожженной груди и от ярости в оскорбленной душе. Его начало лихорадить, и вскоре в никогда не прогревавшемся каменном мешке он покрылся липким потом. Ему то становилось холодно, то он горел, как в огне. Он решил, что Бог, видно, захотел зло над ним подшутить и бросил его в христианский ад. Злобные монахи оставили на нем свою отметину, будто чтобы стереть печать Господа, который сам отметил его. Он не дал им обезобразить себя на этот раз, а когда они вернутся — он был уверен, что вернутся, — то больше не увидят слабого, послушного еврея. Он будет драться, он одолеет их и сбежит.

Ему снова принесли пищу, и он ел, как раненое животное, полный бурлящей ненависти и мечтая только о мести. Потом еще два дня он только ел и спал, набираясь сил к тому часу, когда за ним придут. Желтоватая сукровица, затянувшая кругообразную рану на его теле, начала подсыхать, превращаясь в корку. Алехандро понял, что выздоравливает, и возблагодарил Бога за продление жизни. Тогда он поклялся перед небом не тратить ее понапрасну.

На третий день дверца неожиданно открылась в неположенное время, когда он не ждал ни воды, ни пищи. Поумневший от ненависти, Алехандро остался на этот раз на месте и терпеливо ждал, когда глазам возвратится способность видеть. Потом он осторожно выглянул в дверцу и увидел по ту сторону лаза фигуру скорчившегося человека, который заглядывал к нему. Он решил ждать, когда тот шелохнется первый, чтобы движение выдало его намерения, или его слабость, или все равно что, но что-нибудь бы выдало. И когда это случится, он воспользуется преимуществом, ринется в открытый проход и бросится на тюремщика со всей яростью полного сил молодого существа, борющегося за свою жизнь.

Тюремщик тем временем просунул голову в лаз.

— Еврей? Покажись, — позвал он.

Алехандро захихикал и подумал, что с той стороны он наверняка кажется сумасшедшим.

— Сам сюда лезь, если я тебе нужен, трус вонючий.

На той стороне захохотали.

— Ты отменно отважен для нехристя, — услышал Алехандро.

— Давай, лезь сюда, и я тебе покажу, как может драться еврей.

— Ты слишком хорошего обо мне мнения, юноша, — ответили ему. — Я тебя в темноте не увижу. Как же я оценю твою храбрость? На отважного еврея нужно смотреть при дневном свете. Выходи, смилуйся надо мной, ибо мои возможности ограниченны. Вылезай оттуда.

Что-то дрогнуло в Алехандро, слабый, тоненький луч здравомыслия, который он сохранил в себе несмотря ни на что. Луч стал ярче, и Алехандро рванулся вперед.

— Ну так смотри, свинья христианская, — взревел он в ярости.

Клубком он выкатился из лаза, метнулся в сторону и вскочил, как зверь, готовый к прыжку.

В коридоре его ожидал человек, расхохотавшийся при виде грязного, оборванного еврея, который рычал, будто испуганный зверь, и являл собой весьма жалкое зрелище. Человек легко отклонился в сторону, когда сия драматическая фигура прыгнула на него, начисто пренебрегши откровенными преимуществами противника.

— Давай еще раз, — сказал он, — но должен предупредить: я сильный, тебе со мной не совладать.

Но Алехандро не слушал и слепо рванулся вперед. Незнакомец поймал сначала одну руку, заломил за спину, потом поймал вторую и тоже заломил за спину. Алехандро взревел от боли, когда на груди натянулась обожженная кожа. Он мгновенно успокоился, и по лицу полились слезы — от боли и от нового стыда за то, что не сумел причинить противнику никакого вреда.

— Эдуардо Эрнандес к вашим услугам, дорогой мой юный павлин, — сказал победитель. — Позвольте заметить, что вы мало пошатнули весьма распространенное мнение, будто евреи всего-навсего грязные животные. Посмотрите на себя — на что вы похожи? Царапаетесь, кусаетесь, будто женщина. — Он повернул Алехандро к себе лицом и посмотрел ему прямо в глаза. — Милостью Господа — уж не знаю, твоего или моего, кто же скажет? — я прибыл сюда с тем, чтобы вынуть тебя из этого надежного местечка. Но предупреждаю: я человек честный, благородный, так что советую проявлять ко мне уважение.

Алехандро упал на колени, силы оставили его. Эрнандесу пришлось поддержать его, чтобы тот не стукнулся головой об пол, и тут он заметил, насколько юноша и впрямь грязен. Отвернув нос в сторону, он изрек:

— От тебя несет хуже, чем от французского вельможи. Если ты хочешь, чтобы я сопровождал тебя до Авиньона, придется это как-то исправить. — Он засмеялся и предложил: — Может, мне тебя окрестить? Не бойся, хуже не будет. Идем, мой добрый, прекрасный юноша, навстречу твоей новой жизни. По крайней мере, начнешь ее в чистом белье. А заодно там выясним, что тебе еще требуется.

Они вышли на свет, ослепительный дневной свет, где огромный испанец, который прибыл его сопровождать, повел спотыкавшегося, полуослепшего Алехандро с удивительной для него мягкостью. Эрнандес буквально бросил юношу поперек седла и, сам сев верхом, взял поводья и повел лошадь Алехандро. Они двинулись медленным шагом, и Эрнандес следил, чтобы подопечный не свалился.

Вскоре они добрались до лесного ручья, прохладного и укрытого листвой от посторонних глаз. Эрнандес снял юношу с лошади, усадил на землю и тотчас принялся срывать с него лохмотья. Когда дошло до рубахи и испанец потянул ее, Алехандро, вскрикнув, вцепился в нее обеими руками.

— Ну-ну, приятель. Скромность прекрасна в девицах, а мужчине она ни к чему!

Он еще раз попытался снять рубаху, но Алехандро, наконец заговорив, заявил, что снимет ее сам. Осторожно он вынул сначала одну руку, потом вторую, стараясь как можно меньше беспокоить кожу на груди, а потом кивнул испанцу, чтобы тот тащил через голову грязные лохмотья, не так давно бывшие крепкой рубашкой.

Испанец рот разинул, увидев у него ниже шеи красный воспаленный кружок.

— Матерь Божья, что за преступление ты совершил, юноша?

— Я не совершил никакого преступления, — со злостью ответил тот. — Меня наказали за то, что я искал знаний, чтобы помочь страдающим от болезней.

В голосе у него звучало рвение фанатика. «Ага, — подумал Эрнандес, — так вот это кто!» До него уже дошли слухи о том, как какой-то серверский еврей посмел откопать усопшего христианина ради медицинского вскрытия. Сам Эрнандес, который считал, что нечего человеку соваться в Божьи дела, содрогнулся при мысли о полуразложившемся теле. Он только представил себе, как его можно резать, и с любопытством посмотрел на худого, странного молодого человека, отважившегося сделать то, на что самому Эрнандесу в жизни не хватило бы духа. «Может, он вовсе и не ничтожество», — одобрительно подумал он.

Осторожно он помог Алехандро войти в прохладную воду ручья. «Повезло ему, что он вообще выжил с таким клеймом», — мелькнуло в голове у Эрнандеса. Однажды ему довелось видеть человека с таким же кружком, который покрылся желто-зеленым гноем, быстро вытянувшим все силы из организма, и несчастный умер, не приходя в сознание. Эрнандес смотрел, как молодой человек входит в воду, и не утерпел, чтобы не бросить взгляд на его мужское достоинство, подвергнувшееся известному ритуалу, как у всех еврейских мальчиков. Потом, устыдившись своих мыслей, поднял глаза и заметил, что молодой человек старается осторожно промыть рану. Ему это явно причиняло боль, потому что, когда вода попадала на кожу, он вздрагивал и лицо его морщилось.

Отмокая в ручье, Алехандро повернулся к Эрнандесу и спросил, нет ли у него с собой вина. Тот кивнул, направился к стреноженным лошадям, которые паслись неподалеку, и достал из седельной сумки флягу. Он изрядно удивился, когда Алехандро, откинувшись назад, принялся поливать рану, давая вину впитаться в корку, и таким образом вылил едва ли не все содержимое.

— Эй, молодой человек! — не выдержал он. — Мне, конечно, хорошо заплатили, но не настолько, чтобы позволить тебе обливаться добрым вином!

Еврей, успевший окончательно привести в порядок мысли, твердо сказал:

— Я врач, и я не раз видел, что подобные раны заживали легче и быстрее, если их поливали поочередно водой и вином. Если ты надеялся, что я от нее умру и тем самым облегчу тебе путешествие, ты просчитался. От меня не дождешься. Мне гораздо полезнее облиться этим вином, чем напиться.

Смыв с себя многодневную грязь, освеженный, Алехандро вышел из воды, будто набравшись сил. Провонявшие лохмотья не стоили даже того, чтобы сжечь их, — жаль было тратить время, так что их бросили на берегу возле ручья.

— Надеюсь, у тебя в мешке найдется для меня что-нибудь из одежды?

— Конечно, хотя платье я выбирал сам и уж не знаю, угодил ли.

Из седельного мешка появились штаны, рубаха, чулки, башмаки, пояс и шляпа. До сих пор Алехандро, одевавшийся так, как принято, почти никогда не носил испанской одежды. Последний раз, когда он так оделся, все закончилось катастрофой, приведшей к тем самым плачевным последствиям, которые он сейчас и расхлебывал. Оставалось надеяться, что на этот раз ничего подобного не случится.

— Ну, еврей, теперь у тебя вид почти нормальный. Если бы не твои дурацкие космы, тебя можно было бы даже назвать красавчиком.

Алехандро подошел к воде и посмотрелся в зеркальную гладь ручья. С удивлением он увидел, что Эрнандес отнюдь не преувеличивает. Он был точь-в-точь похож на испанца, и только длинные волосы выдавали в нем еврея. Он содрогнулся от нечестивых мыслей и отошел от берега, потому что для него сама попытка принять другое обличье была позором.

— Я бы тебе посоветовал обрезать волосы, чтобы не привлекать внимания. Иначе все сразу догадаются, что ты еврей в христианском платье, а значит, либо сбежал, либо прячешься от кого-то. Путь наш от этого легче не станет.

Алехандро пришел в ужас.

— Ни за что. Тогда все подумают, что я нарушил Завет Божий.

— Если хочешь блюсти его, юноша, то учти: это лучше удается живым, чем мертвым. Мне заплатили за то, чтобы я доставил тебя в Авиньон целым и невредимым, и я тебе говорю, мы туда доберемся, если ты обрежешь свои лохмы. Подумай еще раз.

Алехандро, больше не желая дискутировать на эту тему, спросил, нет ли у них с собой еды, и Эрнандес достал свежий хлеб и головку сыра. Алехандро ел с такой жадностью, что Эрнандес не выдержал:

— Ты ешь будто в последний раз, еврей. Ты что, никогда не был голодным?

Алехандро ответил, глядя на него с явной опаской:

— У меня богатый отец.

Эрнандес хмыкнул.

— Ага, что знаю, то знаю, — сказал он и вручил подопечному сверток, завернутый в мягкую кожу. — Твой отец просил передать тебе это. Велел тебе открыть его прежде, чем мы тронемся в путь.

Отойдя в сторону, Алехандро развязал веревку, которой был перевязан сверток, и, разворачивая медленно, извлек по очереди отцовские подарки. Первым он нашел кошелек, набитый золотыми монетами, которых там было столько, сколько Алехандро не видел еще ни разу в жизни. Алехандро пощупал желтые кружочки и снова опустил их в кошель, с удовольствием ощущая его тяжесть, но тем не менее позаботившись о том, чтобы его спутник не услышал звяканья золота. Теперь по пути в Авиньон он ни в чем не будет испытывать недостатка. Кроме того, в свертке оказались молельная шаль, отличный острый нож и охранная грамота, подписанная епископом. Еще он нашел там белье, расческу и маленький пузырек с клеверным маслом, которым чистили зубы и врачевали раны. Но самое главное, в свертке лежала его оплетенная в кожу тетрадь с пергаментными листами, которая, как было известно отцу, составляла главное богатство Алехандро. С трепетом он взял ее в руки и с нежностью погладил, прежде чем положить обратно.

Последним, что он там обнаружил, было еще одно письмо, от отца, запечатанное его личной печатью. Алехандро сломал воск и развернул пергамент.

* * *

«Дорогой мой сын.

Дела наши пошли хуже некуда. Я договорился с епископом о твоем освобождении в надежде на то, что когда-нибудь тебе удастся дать нам знать о семье через своих новых друзей, однако епископ нас предал.

Мы условились, что тебя доставят в Авиньон под охраной человека (с которым ты сейчас путешествуешь и который и передал тебе это письмо). Я на глазах епископа сжег пергамент с записями всех его займов, тем самым выполнив свою часть сделки, и с тем и отбыл.

Однако он, эта свинья, распорядился, чтобы вся наша семья была навсегда выслана из Серверы в течение двух дней. Пришлось спешно продать все наше добро, и твой дядя Иоахим выкупил у меня списки оставшихся должников.

Осведомитель мой подкупил епископского посланника и прочел содержание его письма. Будь осторожнее, они хотят заклеймить тебе лицо каленым железом. Мать твоя при мысли об этом приходит в отчаяние. Я ей говорю, что ты врач и сумеешь себя вылечить, и что клеймо небольшая плата за жизнь. Надеюсь, сейчас ты не страдаешь от боли или от гноящейся раны. Старайся ухаживать за ней, как сам ты не раз говорил мне, и чаще ее промывать.

Мы также вскоре отправимся в Авиньон. Если доберемся благополучно, то оставим тебе весточку у тамошнего раввина, и ты сделай то же.

Возлюбленный сын мой, ты должен понять, что здесь ты не в безопасности, на тебя скоро пойдет охота. Семейство Карлоса Альдерона в гневе на тебя за то, что ты столь непочтительно обошелся с главой семейства, и уже пущен слух о том, что преступный еврей отпущен и направился в Авиньон. Так что не пренебрегай осторожностью. Бог да не покарает тебя более. Сделай все, чтобы добраться до Авиньона, ибо там, если будет на то воля Божья, мы все вновь воссоединимся.

Твой любящий отец».

* * *

Алехандро почувствовал, как Эрнандес тронул его за плечо. Сделал он это на удивление мягко и осторожно.

— Пора ехать, — сказал наемник.

Алехандро скатал письмо, осторожно, будто это была драгоценность. Сунул письмо за пояс, нож за верх башмака, снова завязал сверток и уложил в седельную сумку. Потом он вспрыгнул в седло, изумив провожатого ловкостью.

— Сеньор Эрнандес, — сказал он, — прошу прощения, но у меня появилось еще одно задание. Отец велел мне до отъезда отправить письмо к епископу.

Эрнандес недовольно крякнул, но спорить не стал. Направившись в сторону монастыря, они пустили лошадей рысью.

Алехандро сам удивился тому, как быстро привык к верховой езде. Он редко садился в седло, обычно отправляясь в путь в повозке, запряженной мулом. Они быстро скакали по неровным пыльным дорогам, и не успел Алехандро опомниться, как они уже были возле стен монастыря, где отец его совершил роковую сделку с епископом.

Он спрыгнул с лошади, снова сам удивившись тому, как ловко это у него вышло, передал Эрнандесу вожжи и направился к воротам монастыря. Но прежде чем войти, достал нож и срезал свои длинные локоны, которые упали на пыльную дорогу, где и остались лежать. Он следил, как падают длинные черные кудри — последнее, что его теперь связывало с этой землей, с людьми, которых он любил, с родней и неродней. И как только они легли ему под ноги, он стал другим человеком, которого ждала иная жизнь, и прошлое было больше над ним не властно.

Оставив их лежать там, где они упали на землю, Алехандро храбро двинулся к массивным монастырским воротам. С монахом, открывшим ему, он поздоровался по-испански, а потом сказал, что привез письмо от одного из кредиторов и обязан вручить его лично. Однако монах его не впустил, потому что епископ как раз молился и его нельзя было беспокоить.

«Скорей валяется в постели с молоденькой красоткой», — подумал Алехандро, вспомнив, что говорила про Иоанна молва. Он достал из-за пояса письма и показал охранную грамоту, требовавшую пропустить его, с епископской печатью, которую монах сейчас же узнал, а потом письмо на иврите, прочесть которое здесь не мог никто, кроме него.

Монах сдался перед печатью и впустил Алехандро. Ему показалось странным, что какой-то нехристь отправил епископу письмо на своем языке через весьма неподобающего юного посланника, однако он решил не забивать себе этим голову и оставить все вопросы для его преосвященства. Он подвел юношу к дверям зала и тихо постучал.

— Войдите, — раздался голос епископа.

Монах открыл тяжелую дверь, и Алехандро оказался в парадном зале. Роскошь убранства его потрясла, и он с изумлением огляделся.

Епископ следил за ним взглядом.

— Итак, молодой человек, да благослови тебя Бог, чем могу быть полезен?

— Господин, я привез вам письмо.

— Дай сюда, поднеси-ка к свету.

Алехандро, приблизившись, вытащил из-за пояса письмо и вручил Иоанну, который развязал тесьму и развернул лист. Недоуменно он поднял глаза на посланника.

— Что за дурацкие шутки, кто мог написать мне письмо на языке иудеев?

— Здесь благодарственное послание от человека по имени Авраам Санчес, который благодарит вас за честность и доброту.

Лицо епископа перекосилось от страха, и Алехандро остался доволен. Церковник съежился в кресле, понимая, что пришел час расплаты. Алехандро не стал терять времени. Он выхватил нож и по рукоять вонзил его в грудь предателя.

Глядя на осевшее на пол тело и растекшуюся лужу крови, Алехандро думал: как же он, врач и целитель, так спокойно и просто лишил человека жизни? Он дал клятву не навредить и всегда ей следовал, а сейчас, в этом, полном роскоши зале, он навредил так, что хуже не бывает, ни на мгновение не усомнившись и не почувствовав жалости. Он увидел себя в зеркале. «Кто этот негодяй?» — спросил он себя, не узнав своего отражения. Он вынул из рук епископа пергамент, сунул в карман рубахи, затем отер следы крови с лезвия и башмаков. И так же быстро, как и вошел, вышел из зала, неслышно закрыв за собой дверь.

Алехандро прошел по монастырским коридорам спокойно, будто не сделал ничего дурного, вернулся к Эрнандесу, и они направили лошадей на восток, в Авиньон.

Четыре

Джейни и Кэролайн стояли перед столом в главной лаборатории Отделения микробиологии Британского института науки, в кабинете, сверкавшем стеклом, белым ламинатом и хромированным металлом. Лаборатория находилась в старом здании со всеми присущими ему особенностями: высокими потолками, высокими окнами, эхом, подхватывавшим каждый звук… «И, может быть, даже с привидениями», — подумала Джейни. Они, охваченные благоговейным трепетом, стояли в центре кабинета, одинаково славившегося как своей древностью, так и потрясающими новейшими технологиями.

— В жизни не видела ничего подобного, — призналась Джейни. — Чего бы я только не отдала, чтобы с месяц поиграть здесь в эти игрушки.

Лаборант, вызвавший их сюда, посмотреть, что он обнаружил в последней пробе, громко рассмеялся.

— Только убедитесь, что за вами нет хвоста из биополиции. И коли вам и впрямь хочется поиграть, сначала наденьте маскарадные костюмы. — Он показал на вешалку, где висели биозащитные костюмы, все того же мерзкого зеленого цвета, как и в аэропорту.

— Не люблю этот цвет, — сказала она с мрачной улыбкой.

— Никто не любит, — отозвался он, по-приятельски улыбнувшись в ответ. — Не знаю, кто его выбирал, но, должно быть, это был заговор с целью нанести людям визуальную травму.

— Как минимум вызвать головную боль, — добавила Кэролайн.

Лаборант был обаятелен на свой городской и совершенно британский манер.

— Итак, — сказал он, — насколько я понимаю, вот эта игрушка должна вас заинтересовать.

Он передал Джейни клочок ткани, по форме почти круглый, с неровными краями, а по размеру почти точно соответствовавший диаметру бура.

— Судя по тому, что он круглый, можно предположить, что вы его вырвали буром.

— А я сказала бы, что ткань порвалась раньше, чем волокна утратили эластичность, — сказала Джейни. — Видите эти загибы? Чтобы так получилось, ткань должна была слежаться в земле. Может быть, там еще остался клочок побольше.

Сейчас, глядя на обрывок ткани, который держала в руке, Джейни, радовалась серьезной находке и забыла о мучивших ее угрызениях совести из-за «незаконного» вторжения в чужие владения.

— Он на редкость хорошо сохранился, — заметила она.

Она измерила расстояние от верха трубы до маркера, который стоял против места, где была находка.

— Глубина соответствует пяти сотням лет, хотя разложения почти не заметно. Может быть, потому что там торфяники. Торф препятствует доступу воздуха. Готова поспорить: мы, когда нас откопают, сохранимся точно хуже. — Она вернула клочок лаборанту. — То-то в Штатах поднимется переполох, когда мы это привезем.

— Не хотите ли сейчас быстренько взглянуть? — спросил лаборант.

Мысленно Джейни перебирала в уме одни и те же вопросы. «Кто его там оставил? Когда? Откуда он попал туда, где его нашли?» Сопоставляя все неизвестные и почувствовав вдруг азарт, она поняла, что ее вынужденная переквалификация из хирургов в судебные археологи на самом деле не столь беспросветна. Впрочем, пока что это ей лишь показалось.

— Может быть, лучше подождем, — уклончиво сказала она. — У нас собраны все образцы, и пора приступать к обработке. Не хотелось бы раньше времени отвлекаться, хотя, должна признать, находка забавная. Возможно, ее даже удастся включить в дипломную работу, но сейчас мне хочется поскорее закончить то, что уже начато. — Она посмотрела на лаборанта. — Если у вас вдруг сегодня найдется свободное время, мы могли бы начать химический цикл.

Не желая давить, она все же решила дать ему понять, что, если он согласится взяться за дело сегодня же, ее лично это вовсе не огорчит. Однако лаборант, похоже, не понял.

— Мне еще нужно кое-что закончить, а вот потом я уже смогу вгрызаться в вашу работу. Лучше начнем с понедельника. Тогда несколько дней мое драгоценное внимание будет безраздельно принадлежать вам. Но если хотите быстренько взглянуть, что тут у вас получилось, пару минут уделить я могу.

— Пожалуйста, Джейни, давайте, — сказала Кэролайн, явно заинтересовавшись, о чем речь. — Просто посмотрим. Кому это повредит?

Кому это повредит? Наверняка никому. Тем не менее…

Она еще раз посмотрела на кружок старой ткани, удивляясь тому, что при одном лишь взгляде внутри раздается сигнал непонятной тревоги. Ей захотелось отойти от него подальше, будто ее кто-то толкал прочь, хотя она понятия не имела почему. Она сформулировала это лишь как нежелание заниматься именно этим объектом именно в этот день. В отличие от нее Кэролайн, не столь осторожная, желала немедленно удовлетворить любопытство.

— Это же займет всего несколько минут, — продолжала Кэролайн. — Мы же брали все эти пробы, особенно некоторые, должна сказать, при очень забавных обстоятельствах, а толку до сих пор было только грязь под ногтями и клочок тряпки. Провозимся мы с этими образцами еще весь понедельник. Почему бы сейчас просто не позабавиться и не полюбоваться на то, что там получилось?

Джейни была удивлена, распознав в подтексте обиду. Она и впрямь порой забывала о том, что Кэролайн приехала сюда потому, что это была ее единственная возможность чему-нибудь научиться и, быть может, единственная возможность куда-нибудь съездить. Джейни оплатила ей дорогу, и та прибыла первой, все организовала и вообще честно выполняла все пункты договора. И, отчасти проникшись ее нетерпением, не слушая внутренний голос, Джейни сдалась.

— Думаю, мы заслужили небольшое развлечение, — признала она. — Однако проявим благоразумие. Точного оборудования у нас нет, а мы — не забудьте — здесь имеем дело с историей.

Лаборант подвел их к компьютеру в центре комнаты и поставил три стула, так чтобы всем был хорошо виден экран. Потом подготовил микроскоп, прочистил образец легким пылесосом. По размеру клочок оказался немного больше площадки рабочего стола микроскопа, и лаборант немного повозился, его пристраивая. Джейни следила за его движениями и всякий раз, когда он перекладывал образец, морщилась при мысли о том, сколько при этом гибнет микроскопических существ. Наконец подготовка закончилась, и они увидели первое увеличение.

— Ткань действительно отлично сохранилась, — сказала Джейни. — Что наводит на мысль, что это шерсть.

Однако, просмотрев несколько слоев, где явно были видны весьма характерные бороздки, свидетельствовавшие о растительном происхождении, переменила мнение.

— Наверное, лён, — предположила она, — хотя не думаю, лён вряд ли бы так сохранился. Выглядит так, будто он был крашеный и от времени краска выцвела. Но разницы в цвете волокон почти не наблюдается, так что, я думаю, изначально ткань была белой.

Странный кусочек ткани манил к себе, притягивал взгляд. Подчинившись его зову, Джейни подалась к экрану, чтобы лучше рассмотреть изображение. Чем дольше она рассматривала странные переплетения линий, тем больше в ней, против воли, росло любопытство.

— Не могли бы вы немного увеличить? — спросила она.

Лаборант взялся за мышь, вывел меню. Щелкнул курсором по нужной команде и выбрал процент. Экран почти мгновенно мигнул, и на нем появилось новое изображение, увеличенное в два раза.

Рассмотрев его хорошенько, Джейни попросила увеличить еще раз. Лаборант, не заставив себя ждать, повторил операцию и повторял до тех пор, пока изображение волокна не заняло весь экран. Они крутили его вниз и вверх, вперед и назад, разглядывая каждую мелочь и время от времени останавливая прокрутку, когда попадалось что-то особенно любопытное. «Всё как положено, — подумала Джейни, — как ни странно, смотреть почти не на что». Но едва она начала терять интерес, как на экране мелькнуло удивительное одноклеточное существо.

— Остановите здесь, — быстро сказала Джейни, показав на монитор.

Кэролайн и лаборант, у которого на нагрудной бирке значилось «Фрэнк», оба замерли, увидев, на что она смотрит.

— Посмотрим-ка на нее поближе, — сказала Джейни.

Фрэнк, не заставив просить себя дважды, еще раз усилив увеличение, вывел картинку в центр. Изображение оказалось немного расплывчатым, и он включил автоматическую фокусировку.

Однако четкость получилась неважной, и Фрэнк, не скрывая волнения, предложил:

— Если у вас есть несколько минут, я мог бы улучшить. Есть здесь парочка фильтров, можно прогнать сквозь них.

— Давайте, — легко согласилась Джейни.

Он немного подвигал мышью, открывая ряды цифр. Изображение изменилось волной сверху вниз, и на экране появилось совершенно четкое изображение некой бактерии.

Она была похожа на плотную, коротенькую торпеду, со всех сторон топырящуюся тонкими жгутиками. Глядя на эти неподвижные жгутики, Джейни невольно представила себе, как, живая, торпедка бодро машет ими, двигаясь в питательной жидкой среде, где она когда-то жила. Поскольку капель крови на клочке ткани было не видно, Джейни решила, что та попала туда вместе с каплями пота, слюны или, может быть, слез. Это можно будет проверить дома в университетской лаборатории Джона Сэндхауза.

— Трам-тарарам, — сказал Фрэнк, радуясь находке. — Вот так образчик. Похоже на энтеробактерию, хотя я не такой в них знаток, чтобы с ходу определить.

Кэролайн восхищенно присвистнула.

— До чего хорошенькая!

Джейни не стала говорить вслух, о чем она думала. А подумала она только одно: «До чего простая, до чего совершенная и до чего же хорошо сохранилась». Но следом за этой невольно мелькнула еще одна мысль: «Она опасна». Теперь Джейни твердо приняла решение заняться находкой дома. Возможно, ее и впрямь удастся включить в дипломную работу. Однако этот холодок страха в спине, неизвестно откуда и почему… Похоже, ни Кэролайн, ни Фрэнк не чувствовали ничего подобного.

— Можно ли как-то пометить это место? — спросила она, вдруг ощутив желание побыстрее закончить с этим делом. — Мне бы хотелось в следующий раз найти ее сразу, не обыскивая весь образец.

— Могу пометить химическим красителем, — сказал Фрэнк. — Выделим этот участок и сохраним в памяти. Потом, когда откроете файл, достаточно будет дать команду найти маркер. Здесь скопируете файл и потом, дома, дадите такую же установку своей программе. Большинство наших с вами программ, биологических и медицинских, умеют распознавать химические реагенты. На всякий случай могу использовать самый простой. А сейчас, если хотите, вид можно распечатать, а файл сохранить на диске, и так вы его отвезете в Штаты.

Прикинув сначала в уме, насколько их деликатная добыча может быть устойчивой к влаге, Джейни сказала:

— Наверняка она успела не один раз промокнуть, так что капля краски ее не убьет. И так мертвей некуда.

Фрэнк согласно кивнул.

— Тогда сейчас я ее и помечу. Она у нас полежит спокойно, так что растекание будет минимальное. Если хотите, я сам все подготовлю, и завтра уже можно будет его отослать.

— Это было бы замечательно, — сказала Джейни, довольная тем, что он берет на себя оформление сопроводительных бумаг, таким образом с нее этот груз снят. — Вы, безусловно, лучше знаете ваши требования к биоэкспорту. А сейчас не могли бы вы сделать нам два таких отпечатка? Один я хочу отправить своему научному руководителю в Штаты. Хотелось бы знать его мнение. Если он прогонит ее через свои программы, то уже к нашему возвращению данных будет полно.

— Без проблем.

Он включил лазерный принтер, открыл главное меню. Развернул флажок и выбрал команду «Сохранить как…».

— Называйте, — обратился он к Джейни.

Минуту подумав, она сказала:

— Гертруда. Назовем ее в честь моей бабушки. Первоначальный источник моего благосостояния.

— Хорошее имя, — похвалил Фрэнк и впечатал его в строку. — Гертруда.

Он сделал две копии и вручил обе Джейни, с уверениями, что позаботится об оригинале.

Когда девушки ушли, Фрэнк остался наедине с загадочной находкой. Он собрал все, что нужно было для маркирования, включая крохотный шприц и промокательную салфетку. Он включил то же увеличение и впрыснул крохотную каплю краски, которая пролилась сквозь волокна ткани и, подобно потоку, обволокла бактерию. Потом, взявшись за мышь, он обвел бактерию на экране чертой и сохранил как отдельный файл. Наконец выключил микроскоп, оставил краску подсохнуть, а тем временем переключился на список дел, намеченных на сегодня.

Через некоторое время он снова подошел к микроскопу, чтобы забрать образец. Но из любопытства решил в последний раз посмотреть, а потом окончательно заняться делами. Он сел перед монитором и взглянул на экран.

Гертруда изменила положение.

Он проверил еще раз. Невероятно. Бактерия была мертвая и двигаться не могла. Он подумал, что, видимо, забыл, как она выглядела. Ничего не касаясь, он вывел меню принтера и велел распечатать последний файл. С волнением ждал он, пока принтер медленно выводит страницу, схватил и тотчас принялся сравнивать распечатку с изображением на экране.

Гертруда определенно переменила положение. «Должно быть, она притворилась мертвой…» Сохранив новый файл, он назвал его «Фрэнк», в честь себя. «Наверное, она была в споровой фазе…» Он выделил ее на экране, стер все остальное, сохранил копию «Фрэнк2» и включил другую программу.

В нем все кипело от волнения. Такие вещи случаются не часто, и он не мог ждать следующего дня, чтобы рассказать об этом. Он быстро принялся рыться в скопившихся на столе обрывках бумаги, где на каждом было записано что-нибудь важное, чтобы не забыть, наглел номер Джейни и схватился за телефон. В номере никто не ответил, и в конце концов гостиничный портье прервал звонок.

— Черт, — сказал Фрэнк.

Разочарованный, он повесил трубку и пошел обратно к компьютеру, размышляя, куда же могла пойти Джейни кроме гостиницы.

После нескольких операций он впечатал в строку пару слов, щелкнул мышью, и файл с бактерией был благополучно, посредством модема, переправлен в соседний компьютер, где стояла программа «Систематический каталог микроорганизмов», сокращенно прозванный в лаборатории «скамом». Среди тех, кто с ней когда-либо работал у них в институте, Фрэнк знал эту программу безусловно лучше всех и управлялся с ней в считанные секунды. В программе находились графические файлы с описанием всех известных микроорганизмов, и можно было, введя изображение, быстро найти, кому оно принадлежит.

Фрэнк открыл «Фрэнк2» и нажал на «Поиск». Компьютер на какое-то время задумался, после чего с мелодичным сигналом выдал решение: «Предварительная классификация: энтеробактерия».

«Молодец, Фрэнк!» — победно похвалил себя лаборант, и волнение его еще возросло. Он включил расширенный поиск. На экране появился флажок «ПОИСК ПОДВИДА» и замелькали латинские слова:

Cedeacea

Citrobacter

E. coli

Edwardsiella

Erwina

Hafnia

Klebsiells

Klayvera

Morganella

Providencia

Proteus

Salmonella

Serratia

Shigella

Yersinia

«Черт побери, — подумал Фрэнк, — ничего себе списочек!»

Все микроорганизмы, перечисленные в этом списке, способны были вызвать заболевания, каждое из которых могло либо сразу убить, либо заставить молиться о быстрой смерти. Компьютер продолжал сортировку, фильтруя указанные характеристики и сравнивая с базой данных. Через несколько минут наконец он победно прозвенел электронными фанфарами, словно поздравляя себя с благополучным завершением процедуры, и выдал ответ.

— Хорошо, — вслух сказал Фрэнк, хотя рядом никого не было. — Очень хорошо. Итак, что мы здесь имеем?

Yersinia pestis

Вероятность соответствия 98 %

Идентификация закончена.

«Не какая-нибудь вульгарная обыкновенная энтеробактерия, — подумал про себя Фрэнк, — иначе я и сам бы ее узнал». Yersinia pestis. Смутно он вспомнил, что когда-то что-то о ней учил, но в любом случае ее не могло быть в Британии, иначе он бы что-нибудь знал. Фрэнк отошел от стола в дальний угол, где стоял книжный шкаф. Выбрал нужную книгу и нетерпеливо листал страницы, водя пальцем по строчкам указателя. Наконец он нашел то, что искал, и быстро открыл нужную страницу.

Прочитав статью до середины, он даже присвистнул.

— Бог ты мой, — тихо сказал он.

Он вернулся с книгой к компьютеру, чтобы сравнить рисунки в книге и на экране. У него на глазах бактерия вздрогнула, жгутики заходили ходуном в неимоверном усилии, которым она сдвинула себя с места после слишком долгого сна. Фрэнк невольно отшатнулся, прижимая книгу к груди, словно хотел заслониться.

Он положил тяжелую книгу на стол. Не отводя взгляда от экрана монитора, будто бактерия могла прыгнуть и безжалостно атаковать лично его, он нашарил стул. Придвинул ближе к компьютеру и осторожно сел. Завороженный, он следил, как бактерия продолжала сражаться за жизнь, увлеченный ее сложным танцем и ломая голову над тем, что она пытается сделать. Бактерии этого вида относились к самым древним простейшим и способны были выполнять только два действия: она могла либо поглощать пищу, либо размножаться делением. Сейчас она явно пищу не поглощала.

Она пытается разделиться!

— Тебе понравилась химическая ванна, милашка, не так ли? — сказал он.

Совершенно очевидно ожившая Гертруда стряхнула долой лет пятьсот, которые провела, лежа в оцепенении, и сейчас пыталась восстановить нормальный жизненный цикл. Он уставился на экран и с благоговейным ужасом смотрел на это крохотное создание, извивавшееся, будто Гудини, старавшийся вывернуться из веревок за мгновение до рокового конца… Ему почти хотелось, чтобы ей удалось сделать то, что она пыталась.

Внимание его отвлеклось, когда звякнул звонок таймера автоклава и стих его ровный, привычный гул, на который Фрэнк никогда не обращал внимания и даже не замечал, что он есть, но теперь, когда он умолк, понял, насколько это его раздражало. Бормоча себе под нос ругательства, он взглянул на часы, и тут до него дошло, что он слишком увлекся бактерией, найденной американской гостьей, а его собственная работа стоит на месте. С досадой он подумал о том, что вполне оправдывает свою репутацию человека, вечно ничего не успевающего, — обвинение, которое он не признавал и против которого яростно возражал, получая годовой отзыв. Однако сегодня он еще даже не брался ни за список материалов, которые должен был подготовить для нового проекта, ни за почту, которую должен был отправить, и все еще не дозвонился до хозяйки этого микроба на экране, сожравшего у него полдня. Быстро он набрал ее номер, и снова никто не снял трубку. На этот раз он догадался оставить сообщение, чтобы Джейни сама как можно скорее позвонила в лабораторию.

Он вновь посмотрел на Гертруду. Она все так же извивалась и корчилась.

— Давай, девочка, давай, ты можешь, — шепотом подбодрил он изображение на экране компьютера. — Давай…

Но она вдруг вернулась в начальное состояние, замерла, исчерпав свои небольшие возможности. Прошло несколько долгих минут, а она так и не возобновляла своих попыток размножиться, и Фрэнк неохотно, но оторвался от монитора. Он подошел к двери с табличкой «БИОМАТЕРИАЛЫ. МОРОЗИЛЬНЫЙ БЛОК» и долго листал страницы указателя в поисках образцов, которые ему было велено разморозить. Он просматривал ряды латинских названий вместе с датой и шифром, означавшим полку и стеллаж, где искать пробирку. Пробегая по столбцам указательным пальцем, он остановил палец напротив «Palmerella coli», штамма энтеробактерии, который, развиваясь, легко объединялся с любыми клетками. Отличный, сильный микроорганизм, с вполне британским характером. Фрэнк переписал в блокнот шифр и закрыл указатель.

«Сколько же здесь носителей смерти, — подумал он, глядя через стеклянную стену, отделявшую морозильную камеру, на стеллажи. — Столько и не придумаешь. Одна-две разбитые пробирки в неловких руках…» Об этом не хотелось и думать. Микроорганизмы лежали и ждали своего часа, облизывались в предвкушении новой пищи. Всего один лишь неловкий взмах…

Отбросив мрачные мысли, он сел за консоль управления механической рукой. «Будто компьютерная игра», — пришла в голову глупая мысль. Он легко нашел, что искал, среди целого леса колб и пробирок. Поднял аккуратно, пронес между стойками и поставил на панель внешнего обеззараживания. Оглянулся и, глядя на опустевшее место, позволил воображению разыграться, и оно тут же нарисовало картину, что бы здесь произошло, если бы кто-то заметил на этих стойках пустое место без флажка. В одну минуту лабораторию наводнили бы толпы биокопов в зеленых, похожих на скафандры костюмах с болтающимися у пояса мешками биофильтров. Входы и выходы были бы перекрыты, и никто не вошел бы сюда и не вышел до тех пор, пока биополиция не произнесла бы вердикт, что опасности заражения нет. «Было бы забавно посмотреть», — подумал он и вернулся к реальности с ее почетными, но утомительными обязанностями. И, уступив ее требованиям, установил флажок, на котором значилось, кто забрал пробирку. Фрэнк и сам прекрасно понимал, что все предосторожности не пустая формальность.

Выйдя из морозильного блока, он закрепил пробирку в штативе рядом с микроскопом, где лежала Гертруда. Снова мельком бросил на нее взгляд — Гертруда была неподвижна. Ему хотелось потеребить ее, расшевелить и посмотреть, как она будет реагировать, восстановится или нет. Но работы было полно, и работа требовала внимания. «Не отвлекайся, — сказал он себе, — все лишнее пусть пока полежит, подождет». На первом месте был долг, но любопытство продолжало его терзать. В конце концов долг победил.

— Не волнуйся, малышка, — сказал он, выключая компьютер. — Я вернусь.

Оставив тряпичный кружок лежать под микроскопом, он вышел из лаборатории, набрал цифровой код замка на непробиваемой двери, и дверь закрылась. На полпути он вспомнил, что не захватил с собой почту, бегом бросился назад, приложил на входе ладонь к дисплею замка, чтобы его опознал компьютер, и подождал щелчка. Через несколько секунд внутри тяжелой металлической двери вспыхнул электрический разряд огромной мощности, продезинфицировавший поверхность дисплея, о чем сообщал резкий звонок. Фрэнк был в институте одним из немногих, кто обладал неограниченным доступом в лабораторию, хотя, например, охрана могла по согласованию отключать всю систему. Фрэнку эта система действовала на нервы, как заноза в заднице, ему хотелось чего-нибудь попроще. Директор лаборатории, однако, был с ним не согласен, считая, что систему попроще и вскрыть проще, и, значит, для них она не годится. Потому иногда, если выпадал случай, Фрэнк попросту не запирал замок. В тот день он, рассудив, что отправить почту — дело пяти минут, решил, что это как раз тот случай.

Стоя на тротуаре в ожидании своего сигнала светофора, Фрэнк грелся на солнышке, после вечно холодных каменных стен и люминесцентных ламп радуясь теплу и свету. Он стоял посреди полуденной толпы, подставив лицо солнечным лучам, редко с такой щедростью проливавшимся на британскую столицу. Когда же он снова посмотрел на дорогу, перед глазами заплясали красные точки. Поэтому он не заметил такси, черного, как и все такси в Лондоне, которое на бешеной скорости вылетело из-за угла. Оно возникло как раз в ту секунду, когда Фрэнк подумал: «Черт возьми, Yersinia pestis. Вот дьявол! Бубонная чума». В следующее мгновение его вмяло в фонарный столб.

* * *

Они сидели за завтраком друг напротив друга, и Джейн вслух прочла Кэролайн заметку о смерти Фрэнка. Дочитав до конца, она отложила газету в сторону, и некоторое время обе молчали.

— Ничего удивительного, что он не снял трубку, когда я перезвонила, — сказала наконец Джейни, покачав головой. — Голос у него был очень взволнованный. Теперь мы уже никогда не узнаем, зачем он звонил.

— Только вчера разговаривали с ним, — вздохнула Кэролайн. — Какое горе, такой молодой…

Однако у Джейни, хотя и ей было жалко молодого человека, находились причины для огорчения более прагматичные. «Люди часто умирают внезапно, этим уже никого не удивишь», — подумала она.

— Нужно забрать из лаборатории образцы и заняться их отправкой в Штаты, — решила она. — Здесь мы никогда не закончим. Нужно ехать и договариваться сегодня же. Не хочу терять времени.

— Было бы легче, если бы мы здесь сделали хотя бы первое сканирование, — возразила Кэролайн, вспомнив, сколько нужно собрать бумаг для оформления вывоза грунтов. — Может быть, еще есть какая-то возможность. Давайте поговорим с директором, вдруг он его кем-нибудь заменит.

— Я так и знала: что-нибудь да случится, — проговорила Джейни, и в голосе ее прозвучало крайнее раздражение. — Я не желаю ждать, пока его заменят. У меня дома жизнь, к которой я надеюсь на днях вернуться. Я два года без работы, и за это время, Кэролайн, я стала невероятно раздражительной. Я должна отсюда убраться немногим больше чем через три недели, а вам придется уехать и того раньше. Я не желаю сдавать им свой отпечаток!

Кэролайн, оставшаяся, как всегда, спокойной, попыталась ее урезонить.

— Не забывайте, это, к несчастью, от нас не зависит, — напомнила она. — Если захотят снять отпечаток, они это сделают. Я могу понять, почему вам не хочется, чтобы ваши данные попали в систему, но рано или поздно это все равно случится, и вы должны это понимать. Они суют нос повсюду. Вы же не собираетесь вовсе исчезнуть. Я тоже. Так что придется нам жить с тем, что есть.

От стыда Джейни покраснела. Кэролайн, с ее трезвым взглядом, имела все основания так говорить. Джейни лишь восхитилась прямотой, с какой та ответила человеку, от которого зависит.

Она немедленно извинилась:

— Вы правы. Я не собиралась устраивать сцену. Я просто ужасно устала от всего этого… Сама не знаю почему.

Кэролайн улыбнулась.

— Вам очень к лицу румянец. Попытайтесь краснеть почаще.

— Думаю, мне не помешает, — согласилась Джейни. — Теперь нужно все же решить, что делать. Одно случайное стечение обстоятельств, и все наши планы спутались. Вы правы, легче сделать здесь анализы, чем тащить все образцы с собой. Определим это себе как основную задачу. Надеюсь, мы уговорим в институте кого-нибудь помочь.

— Едемте туда сейчас. Вы же знаете, в этой стране по телефону договариваться почти бесполезно.

— По-моему, мысль правильная. Сейчас дозавтракаем и поедем. По пути напомните, пожалуйста, отправить фотографию. — И она приподняла над столом надписанный конверт из манильской бумаги.

— Для Джона Сэндхауза? — спросила Кэролайн.

— Ага. Он-то с ней разберется. К тому времени, как мы вернемся, он уже будет знать, какой размер обуви носит эта Гертруда.

— Если конверт не потеряется у него на столе.

— Есть такая возможность. Его все всегда просят на что-нибудь взглянуть. Могу только порадоваться, что он до сих пор читает мои отчеты.

— Повезло вам.

— Знаю. Иногда он хуже занозы, но зато всегда знает, что делает.

Когда они собирались перейти узкую боковую улочку возле института, Кэролайн вспомнила, что на углу есть почтовый автомат. Показав в конец улочки, она сказала:

— Если пойдем там, то пошлем фотографию, а войдем не через боковой вход, а через главный.

— Почему бы и нет, — откликнулась Джейни. — Небольшое разнообразие всегда приятно. Так будет даже ближе.

Они повернули, прошли до угла, бросили в автомат конверт и снова повернули назад. Через несколько минут они стояли перед мрачным украшенным лепниной главным фасадом.

На минуту Джейни задержалась перед картой института, выставленной на щите в проезде возле главного входа. Она водила пальцем по ее протравленной поверхности, пока не нашла того, что искала.

— Идите пока без меня, хорошо? — попросила она ассистентку. — Мне нужно еще зайти разобраться со счетами за тесты, которые они обещали нам сделать. Займет всего несколько минут. Хочу выяснить курс обмена по кредиткам. Я быстро, и сразу в лабораторию.

Они расстались. Джейни направилась в одну сторону, а Кэролайн в другую. Изрядно побродив по коридорам и переходам главного здания, она наконец добралась до лаборатории и увидела, что тяжелая дверь открыта, а внутри стоит странная тишина. С опаской она заглянула в зал и громко спросила разрешения войти. Никто не отозвался.

Зал был огромный, неправильной формы, с таким количеством стеллажей и оборудования, какого Кэролайн не видела никогда в жизни. Одних электронных микроскопов тут было больше десятка. Немного побродив, Кэролайн нашла компьютер, где они рассматривали свой странный клочок ткани. Он так и лежал до сих пор в том же виде на том же месте. Кэролайн оглянулась и прошла в другой конец зала. Там стоял огромный, во всю стену, многокамерный морозильный блок, где лежали их образцы.

Она уже было хотела открыть одну камеру, когда в лабораторию вошел охранник, заметивший ее на своем мониторе и донельзя удивленный ее ничем не объяснимым, с его точки зрения, появлением. Он спросил, в чем дело и как она сюда попала.

— Дверь была открыта, — объяснила Кэролайн. — У меня здесь лежат образцы для анализа. Мне нужно их забрать.

— Бог ты мой! — ахнул охранник, когда до него дошло, что дверь, должно быть, простояла открытой всю ночь. — Боюсь, у нас все сегодня закрыто в связи со смертью одного из наших лаборантов. Никого нет до понедельника. Только администрация.

Кэролайн оглянулась на микроскоп, где лежал их клочок ткани, который так долго теперь пробыл на открытом воздухе, что могло что-нибудь произойти.

— Послушайте, нельзя ли мне по крайней мере забрать один образец? По-моему, в тот день, когда произошел несчастный случай, Фрэнк работал именно с ним. Иначе он ни за что не оставил бы его так лежать.

Охранник подошел вместе с ней поближе, но, увидев клочок ткани, покачал головой:

— Боюсь, это невозможно. Прошу прощения, мисс, однако я не могу позволить ничего трогать до тех пор, пока не получу разрешения. Вам следует поговорить с директором, — сказал он и показал, как пройти в административное здание.

После этого он жестом указал ей на дверь, и Джейни, одарив его ледяным взглядом, нехотя вышла.

* * *

Сердитый, Брюс Рэнсом смотрел на часы, с отчаянием следя за тем, как секундная стрелка неумолимо движется вперед. Каждый ее шажок означал, что времени, отведенного на отчет об исследованиях, остается еще меньше. В то утро он собирался позвонить Теду Каммингсу, чтобы просить отсрочки, но он и сам знал, до какой степени Теду не терпится начать новый проект, если тот не захотел его отложить, несмотря на все неудобства, созданные весьма несвоевременной кончиной лаборанта. Брюс начинал нервничать, но отчет он должен закончить, иначе о хорошей работе придется забыть. Занятие было занудное, нужно было перечислять все, что сделано, подтверждая соответствующей документацией. От того, насколько убедительным он будет, зависело, получат ли они фонды для нового, очень интересного исследования, потому-то он и согласился взяться за эту тягомотину.

Он помнил, как чувствовал себя в тот день, когда обнаружил, что любой «отпечаток тела», оставленный любым микроорганизмом, можно превратить в трехмерную голограмму и, пропустив ее в компьютере через трехмерную анимацию, заставить отплясывать джигу. Веселое было занятие. Когда ему удавалось присобачить шляпу и трость, то получалась этакая уменьшенная версия Джимми Дуранте.[6] Каждое движение можно было записать и, останавливая где угодно, изучать во всех подробностях.

Когда он показал свой мультик, никто особенно не впечатлился, до тех пор пока он не объяснил, чем его трехмерная анимация отличается от предыдущих: она не была придуманной, воспроизводила движения настоящего микроорганизма, и по ней можно было восстановить его истинное поведение. Сам он отлично понимал, что сумел создать новую технологию и что теперь можно внедрить любой отпечаток в любую физиологическую систему — в кровеносную, костную, нервную и так далее — и подробно проанализировать их работу. «Вполне возможно, — сказал на совете Брюс, — можно воспользоваться этой технологией, чтобы помочь людям с нарушениями двигательного аппарата, контролируя его через компьютер».

Директору их института Теду Каммингсу, шутливо прозванному коллегами «на редкость компетентным» ученым, хватало, однако, ума оценить гениальную идею, если эта идея, улучив момент, сама прыгала в руки. Поскольку таких звездных идей у них не было давно и институт жил тем, что сдавал на сторону дорогущую технику, Тед, капитан и рулевой в одном лице, изощренно манипулируя правилами, принятыми в их почтенном кругу, взял курс на добычу гранта. К его чести, он даже сам выполнил львиную долю подготовительных лабораторных исследований. Это было вовсе на него не похоже. Брюс заподозрил его в том, что таким образом тот пытается обеспечить себе право, когда дело дойдет до наград, участвовать в дележке. Шумные почести могут соблазнить любого, даже такого талантливого администратора, которому почти не приходилось «опускаться» до научной работы. «Может быть, и у него скоро заканчивается контракт», — с сарказмом подумал Брюс. Слишком очевидна была личная заинтересованность, что казалось, мягко говоря, неожиданным для человека, последние одиннадцать лет руководившего деятельностью ученых, которым он в научном смысле в подметки не годился.

Одним из самых неприятных качеств Теда была его страсть к пунктуальности. Потому, когда у Брюса раздался звонок внутренней связи, ему от души захотелось взять аппарат и расшибить о стену.

«Господи, ну что же я никогда не успеваю к сроку?» На самом деле в этом не было ничего удивительного. Его наняли без собеседования, можно сказать, на дому. У него тогда была выгодная работа, он не собирался ничего менять. Однако ему пообещали, что он будет заниматься исключительно наукой и в то же время сможет расти по службе, так что в конце концов он согласился. Теперь он занимался интересными исследованиями, много ездил, сделал карьеру, но, чтобы все успеть, приходилось сидеть ночами.

Спокойной жизни с тех пор у него не было. Брюс летал из Бостона в Калифорнию и обратно, порой в тот же день, летал сюда, в Англию, так что о прежних мечтах осесть где-нибудь и спокойно заняться практикой пришлось забыть.

Подавив в себе желание забросить аппарат куда-нибудь на Юпитер, он нажал на кнопку.

— Слушаю вас, Клара, чем могу помочь? — с раздражением и вместе с тем обреченно произнес он.

Секретарша занервничала.

— Прошу прощения, доктор Рэнсом. Неловко вас беспокоить, но мне только что звонил доктор Каммингс. Он очень вас просил подойти к нему в лабораторию.

«Вот черт», — подумал он.

— Хорошо, Клара. Сейчас приду. Только сделайте мне одолжение, отзвонитесь вместо меня. Скажите: буду через пару минут.

Он закончил диктовать, быстро распечатал текст. Получилось не так красиво, как хотелось бы, но в общем неплохо. Подозревая, что вид у него довольно помятый, он отправился в туалет и привел себя в порядок. После чего, довольный тем, что теперь по пути не будет распугивать народ, с папкой под мышкой, в белом лабораторном халате, развевавшемся на ходу, быстрым шагом он вышел в приемную и тут же зацепился ногой за ножку стула.

— Черт возьми! — прошипел он себе под нос.

Да, день будет нелегким.

Пять

Они скакали весь день, пытаясь как можно скорее оказаться подальше от Серверы, и останавливались, только чтобы набрать воды. Алехандро быстро привык к ритму скачки и отлично чувствовал себя в седле. Со стороны никто не догадался бы, что он впервые отправился в долгий путь.

Эрнандес, однако, отметил неожиданный для него талант подопечного.

— Ты прирожденный наездник, еврей, — бросил он. — Думаю, ты ошибся, когда подался в медикусы. Паршивое, на мой вкус, занятие, сплошной обман и надувательство. Я, когда выхожу от цирюльника, чувствую себя хуже, чем когда вошел, точно говорю.

— Тогда нечего ходить к цирюльникам, лучше бы обращался к врачу, если болен. Хорошо обученный врач знает столько, сколько цирюльнику и не снилось.

— Как ты, например? — спросил Эрнандес.

Алехандро саркастически хмыкнул.

— Можешь не сомневаться, я учился хорошо, но все равно каждый день проклинаю свое невежество.

— Ладно, понял. Когда прежнее занятие совсем надоест, берись за меч. Вот где полное удовлетворение, вот в нем я уверен.

Алехандро не понравилось направление, в каком пошел их разговор. Он взял лошадь немного в сторону, чтобы расстояние стало больше и болтать оказалось неудобно. «Что за вздор, — подумал он раздраженно. — Может ли быть призвание благороднее, чем мое? Я всем пожертвовал ради него! И с какой стати я должен слушать бред этого вояки, когда мне самому есть над чем подумать?»

Но Эрнандес был не тот человек, от которого можно так просто отделаться. За полдня Алехандро успел понять, что он большой шутник и любитель поболтать. Словно прочитав его мысли, испанец дернул поводья и, приблизившись, крикнул:

— Нет дела благородней, чем у солдата, юноша. А ты на вид вроде легко усвоишь любую науку.

— А ты, конечно, был бы рад меня поучить…

— А почему нет? В дороге-то никогда не знаешь, что может случиться.

«У нас нет времени, чтобы терять его на твои уроки, — подумал Алехандро. — Епископа наверняка уже нашли, и теперь за нами действительно гонятся». Он не знал, понял ли Эрнандес, зачем он отлучался. Сказать тот ничего не сказал и вел себя так, будто не подозревал, что его подопечный теперь не только беглец, но и убийца. Ехали они быстро, но не скрываясь, и Эрнандес был миролюбив со всеми, с кем сталкивались в пути.

— Не хочу, — в конце концов сказал Алехандро.

— Давай, юноша, соглашайся, какой в этом может быть вред?

И он продолжал подзуживать Алехандро, несмотря на его явное нежелание даже говорить об этом.

— Начнем с самого простого. На этот раз ты найдешь воду и место, где мы отдохнем.

Настороженно, не желая втягиваться в игру и устав от нелепого спора, Алехандро принял вызов. Вода для них была не роскошь, а необходимость.

— А если я не найду воду, что тогда? — спросил он. — Мы что, будем в опасности?

— Тогда я тебе расскажу, как искать.

Она продолжали скакать дальше, и Алехандро искал глазами любой клочок зелени, который подсказал бы ему, где есть вода. Несколько раз он ошибся и, подъехав поближе, обнаруживал, что вода-то, быть может, и есть, но под землей. Наконец он издалека заметил деревья, пышнее и гуще всех прежних. Это была целая роща, и она неожиданно возникла перед глазами на почти коричневой, выжженной солнцем арагонской земле.

Они быстро добрались туда. И в награду увидели восхитительно свежий источник, который бил посреди.

— Видишь? — сказал Эрнандес. — У тебя природный талант. Я просто обязан помочь его отшлифовать.

Под командой Эрнандеса, который говорил, что делать, они расседлали лошадей и, стреножив, пустили пастись возле источника, где они могли бы напиться вволю. Сами же разлеглись в двух шагах, вытянув наконец уставшие, затекшие ноги. Потом Эрнандес достал из мешка пращу и аккуратно распутал ремни.

— Пойду попробую добыть нам ужин с Божьей помощью, — сказал он и швырнул Алехандро в руки кремень. — А ты пока разожги костер. — Отошел на несколько шагов и повернулся: — Надеюсь, ты знаешь как.

— Конечно, — обидевшись, отвечал Алехандро. — Может быть, ты удивишься, но еще я умею есть без чужой помощи.

— Не сомневаюсь, — расхохотался испанец, — видел своими глазами.

Он скрылся в кустарнике и вскоре вернулся с большим толстым кроликом. Достал нож из ременных ножен и выпотрошил зверька на большом плоском камне. Завороженно Алехандро смотрел, как он сдирает шкурку. Эрнандес поднялся, чтобы выбросить внутренности подальше от стоянки, но Алехандро его остановил. Порывшись среди скользких внутренностей, он извлек сердце.

— Сердце маленькое, значит, кролик был злой, — сказал он.

— Тогда он заслужил, чтобы мы его съели, — сказал испанец. — Оставляю тебе судить о подобных вещах. А сам я точно знаю одно: человек, который умеет обращаться с пращой, никогда не будет голодным, если рядом есть хотя бы крысы. — Размахнувшись, он отбросил внутренности подальше, чтобы не привлекать к стоянке хищных зверей. — Праща настигает цель, какую не поразить из лука. Лучше некошерный кусок в желудке, чем кошерный обед в мечтах.

Алехандро нехотя согласился, а про себя подумал: «Лучше умереть от голода, чем съесть кролика». К его удивлению, жареный кролик издавал такой же запах, как курица, которую его мать готовила почти каждый день. На вкус он оказался не хуже, и Алехандро поел с удовольствием, надеясь, что Господь простит ему это мелкое прегрешение, которое невольно пришлось совершить в пути. Мысленно он пообещал Богу, что если благополучно доберется до Авиньона, то станет самым ревностным и послушным заветам Его, каким не был еще до него ни один еврей.

Эрнандес достал из мешка буханку хлеба, и они умяли его, оставив разве что крошки. Закусили сушеными фигами, так что обед удался на славу, и Алехандро даже подумал, что никогда не ел так вкусно. Под конец они наполнили свежей водой фляги и напились про запас так, что едва не лопнули.

— Клянусь, теперь я ни за что не проеду мимо воды, не напившись, — сказал Алехандро, вспоминая, как его измучила жажда за три дня в монастырской темнице. И отер рукавом рубахи влажные губы.

— Тогда ты и мимо куста не пройдешь, не пометив.

К своему удивлению, Алехандро расхохотался. Вытянувшись на попоне, измученный долгой скачкой, с желудком, отяжелевшим от доброй пищи и свежей воды, Алехандро лежал и размышлял: «Как же могло так случиться, что я оказался здесь, в роще под этими звездами, когда я должен был быть сейчас в Сервере и спокойно спать в своей мягкой постели?» Он перебирал в уме события последних дней. «Как же это могло обернуться так скверно?» Он прикинул, что с тех пор произошло: его клеймили, разлучили с семьей и, может быть, навсегда вынудили бежать из города, где он родился и вырос, и теперь он другой человек, совсем не тот, кем был прежде.

Но больше всего его удручало то, что он обнаружил в себе сегодня свойства, каких не подозревал. «Я убил человека, — горестно думал он, — убил без малейшего колебания». С ужасом он признал, что почти не чувствует сожалений, и, не зная, что думать, гадал, не сошел ли с ума, не безумие ли тому виной. В глубине души он все-таки знал, что нет, не безумен, он лишь восстановил справедливость. Разве не учили его: «око за око»? Алехандро подумал, что взял на душу грех, став судьей и палачом, иначе подлый епископ ни за что бы не понес наказания, так отблагодарив Авраама, который многие годы служил ему верой и правдой. Но успокоиться он не мог, и сон не шел к нему. Он лежал, глядя на звезды, потом потрогал подсохшую корку поджившего ожога, заново переживая ужас и стыд за свою беспомощность. Наконец, вспомнив о золоте, поднялся к попоне, подошел к пожиткам, лежавшим поодаль. Взял свою седельную сумку и положил под голову вместо подушки.

Он думал, что Эрнандес давно спит, но услышал в темноте его голос:

— Правильно сделал. Осторожность еще одна воинская добродетель, которая у тебя есть. Спокойной ночи, еврей.

— И тебе спокойной ночи, испанец, — негромко проговорил Алехандро.

«Значит, он знает про золото, — понял он, чувствуя облегчение, оттого что путешествует с человеком честным, коли тот избежал соблазна. — Он не бросил меня умирать на дороге, а ведь мог бы тогда жить безбедно».

На эти деньги он в Авиньоне может устроиться заново. Может купить все, что нужно, открыть новую аптеку, нанять помощника и даже слугу для хозяйства. Он снова станет хорошим врачом, и, если туда каким-то чудом доберутся отец и мать, их будет там ждать новый, уютный дом. Мечты его заслонили боль, и, рисуя себе в уме картины счастливой жизни, Алехандро наконец уснул.

Перед рассветом Эрнандес потряс его за плечо.

— Знаешь, лично мне хотелось бы закончить службу для Дома Санчесов еще в этом году. А ты до того привык спать и бездельничать, что мы, похоже, никогда не расстанемся. Если ты будешь столько дрыхнуть, то я потребую, чтобы в день мне платили больше, а не те гроши, за какие я нанялся, — проворчал испанец.

Алехандро потянулся, осторожно, чтобы не треснула поджившая корка, и поднялся с земли, разминая онемевшее тело. Эрнандес помог ему снять рубаху, осмотрел рану, не загноилась ли. Рана оказалась чистая, и Алехандро промыл ее свежей водой из источника, аккуратно, чтобы не зацепить. Подождав, пока вода немного обсохнет, он бережно, не потратив ни одной лишней капли, смазал размякшую корку клеверным маслом. Он невольно вздрогнул, когда от первого прикосновения его пронзила острая боль, но, к счастью, она вскоре прошла.

Быстро позавтракав, они снова сели в седло и без приключений проехали до самого полудня, когда солнце поднялось высоко. Тогда они принялись подыскивать место для отдыха, чтобы спастись от безжалостных палящих лучей. На глаза им попались заросли кустарника, слишком чахлого, чтобы там оказалась вода, но достаточно высокого и густого, чтобы они укрылись там вместе с лошадьми, пережидая дневную жару. Эрнандес, как по волшебству, извлек из своей сумы сушеное мясо, которое попахивало неважно, однако отлично утолило голод, и которое они запили водой из фляг.

Испанец от скуки взялся стругать ножом упавшую ветку. Алехандро с любопытством смотрел, как ветка у него на глазах превращалась в гладкую змейку с изящно выгнутым хвостом.

— Где вы изучали искусство художественной резьбы, сеньор?

— Я его не изучал, молодой человек, а освоил на практике. Я обстругал палок столько, что мог бы резать не глядя, на ощупь. Люблю это занятие — помогает сосредоточиться.

— Не поделитесь ли, на чем вы сосредоточились сейчас?

— Думаю, как ехать дальше, — сплюнув, ответил испанец.

— Разве дорог так много, что трудно выбрать?

— Не так много, как ты мог бы подумать. Нам нужно решать, ехать ли через горы или вдоль побережья. Через горы дорога короче, но если мы по ней и доберемся быстрее, то ненамного. В горах легко можно напороться на разные неприятности.

— Скажи, на какие, и подумаем вместе.

— Там живут люди не всегда дружелюбные. Они не франки и не испанцы и называют себя басками. Они отлично знают свои горы, а разбой для них обычное дело, так что у нас есть все шансы наткнуться на засаду возле какой-нибудь тихой лощинки. К тому же солнце жарит так, что, того гляди, получишь удар, не хуже чем копытом взбесившегося жеребца. Наверху может случиться гроза, а гром в ущельях гремит, будто и впрямь боги разгневались… может ударить молния, может посечь градом.

— Это все, чем славятся горы, или есть еще что-нибудь?

Эрнандес задумался.

— В это время года, конечно, там проехаться милое дело. Наверху прохладней, чем на берегу, где все выжжено солнцем. Но нас всего двое, у нас с собой золото, и мы легкая добыча для разбойников.

Алехандро еще раз подивился честности своего провожатого. Либо отец ему заплатил очень и очень хорошо, решил он, либо он попросту очень и очень достойный человек. «Всю жизнь я прожил бок о бок с христианами, а так ничего о них и не знаю…» О христианах он знал только то, что слышал от старших. В рассказах их было мало хорошего, и редко кто-нибудь вспоминал что-то, не связанное с дракой или ссорой. Но человек, с которым он ехал, вел себя совершенно иначе.

Эрнандес был не похож на ревностного христианина, как все, кто стал таковым по убеждению, он — Алехандро не мог этого не понять — не был ни подлецом, ни неучем, он отлично знал мир, в котором живет.

Эрнандес тем временем продолжал:

— Есть, конечно, более безопасный путь, севернее, в обход Восточных Пиренеев, на Барселону и Лангедок. Это все равно что ехать поверху вдоль побережья, через Нарбон, Бецирс и Монпелье. От Монпелье рукой подать до Авиньона, где тебя ждет твоя новая жизнь.

— Я был в Монпелье. Там я и учился.

— А-а, ну, я так и думал, ты, значит, не такая уж невинная душа. — Эрнандес хмыкнул, вспомнив свои юные годы и дерзкие вылазки в чужих городах. — Впрочем, должен признаться, я тоже. Я видел много мест, мой друг, и все они были похожи. В каждом можно было найти хороший стол, веселых женщин, красивые дома и много чего еще. Нужно только уметь их искать.

— А ты, конечно, умеешь, — вставил Алехандро.

Эрнандес расхохотался.

— У меня отличный нос и острый нюх. Если поедем берегом, можешь поучиться. В этом случае, боюсь, путешествие наше затянется, зато станет, не могу не сказать, более легким и познавательным, чем если мы двинем через горы. Тогда тебе, может, и самому не захочется торопиться. Может, тебе захочется попутешествовать подольше и поближе познакомиться с радостями жизни.

Алехандро задумался.

— Не знаю, что и сказать, — проговорил наконец он. — Если бы я путешествовал, как это принято в моем народе, — а именно этого желали бы мои родные, — то пуще прочего старался бы остерегаться тех мест, где находят притон христиане, погрязшие в пороке, и выбрал бы путь более малолюдный. Мы, евреи, не знаем, что такое полная безопасность, и часто становимся легкой добычей негодяев, которые сами жертвы собственных соплеменников. Они отыгрываются на нас за то, что не способны защититься от сильных. Долг велит мне спешить в Авиньон и поскорее осесть там, чтобы встретить родных.

Но он знал, что, даже если поедет берегом, доберется до места раньше, чем его старики. Им придется останавливаться для отдыха в каждом городке. Даже при самом благоприятном стечении обстоятельств у них эта дорога займет целый год.

— Не забывай, молодой человек, ты теперь не похож на еврея, и не обижайся, а я скажу: слава Богу!

Алехандро подумал, что, наверное, испанец устал от распутства и его тянет в горы, где воздух чистый, а ночи прохладные. Может быть, он соскучился по оружию и не прочь сразиться с разбойниками, чтобы меч не ржавел. Но Алехандро не прельщала подобная перспектива.

— Ну, еврей, что скажешь?

— Едем берегом. Надеюсь, я там не паду жертвой чужеземных прелестей. К тому же, вполне возможно, смогу чему-нибудь поучиться у тамошних врачевателей.

— Ага, конечно, опустошать, например, чужие кошельки в мгновение ока.

Алехандро расхохотался, похлопал по седельной сумке, и Эрнандес, вспомнив, сказал:

— Первым делом нужно справить тебе дорожное платье. Велим портному сделать на поясе карманы с пуговицами, чтобы разделить монеты, и так ты не потеряешь все сразу.

Алехандро счел этот совет мудрым. Солнце клонилось к горизонту, воздух стал прохладным. Алехандро хорошо отдохнул, и его охватило нетерпение. Видя это, Эрнандес сунул обратно в ножны свой нож, змею — в одну из своих сумок. Напившись напоследок воды, он вспрыгнул в седло, и подопечный последовал его примеру. Они выехали на дорогу и бодрой рысью двинулись на север.

* * *

Они ехали ровным темпом, не отклоняясь от взятого населения. До побережья оставался один день пути, и дорога с каждым часом становилась все многолюднее. Чем ближе к морю, тем чище и прохладнее был воздух, тем меньше в нем оставалось горячей арагонской пыли. Растительность здесь стала пышной и яркой, и скакать под тенью больших деревьев было куда приятнее, чем на открытом солнце. Останавливались они, когда заканчивалась вода. Подъезжая к источнику, Алехандро пил и не мог напиться.

К счастью, рана его не загнила и уже начала заживать, так что теперь доставляла скорей не страдания, а неудобства. Кожа вокруг загрубела, хотя он и смягчал ее и постоянно смазывал, когда выдавалась возможность. Однако он знал, что большой безобразный шрам останется на всю жизнь. Знал он и то, что всегда будет стыдиться своего уродства, вернувшись к жизни среди людей, не таких, как Эрнандес, который вежливо отводил глаза от безобразных рубцов. И все же юноша благодарил судьбу за то, что клеймо осталось на груди, а не на лице. Грудь можно прикрыть рубахой, лица не прикроешь ничем.

Дорог стало больше, и теперь Эрнандес в седле сидел прямее, высматривая знакомые приметы, чтобы не сбиться с пути.

— Давненько меня тут не было. Хорошие были деньки! — сказал он Алехандро. И показал рукой на один, отличавшийся от других, красивый дом. — Верной дорогой едем, еврей! Скоро, похоже, мы найдем чем утолить голод.

Когда тени их на дороге, протянувшись к востоку, стали длиннее, они подъехали к городу под названием Гирона. С удовольствием Эрнандес отметил любопытство, появившееся на лице его негаданного компаньона при виде людей, заканчивавших дневные дела. Вид у них был вполне мирный и будничный, однако Эрнандес нисколько не сомневался, что среди них есть такие, кому вытряхнуть из них денежки все равно что поздороваться.

— Как бы они не уговорили тебя расстаться со своим кошельком, — сказал он и расхохотался. — Здесь нужно держать ухо востро.

Подопечный в ответ одарил его каменным взглядом, решив, что вполне освоился в пути и не нуждается в наставлениях.

— Хватит меня учить, Эрнандес, я не школьник. Ты что, думаешь, я не в состоянии проехать через город целым и невредимым?

— Я тревожусь не о езде через город, мой юный друг. Вот когда мы остановимся, накормим лошадей и сядем отдыхать, вот тогда и будешь в опасности. Остерегайся попасть в мягкие лапки какой-нибудь штучке, за спиной у которой кистень.

Алехандро разгневался на такие предостережения и подумал, что тут скорей Эрнандесу нужно поостеречься, а сам он в жизни до этого не опустится. Свои соображения он счел нужным высказать вслух:

— Лучше о себе позаботься! Вспомни, что сам говорил! Я молодой и красивый, а по тебе сразу видно, в скольких битвах ты участвовал. Сам подумай, кому легче стать чьей-то добычей!

— Клянусь Богом, еврей! — воскликнул Эрнандес. — Ты прав! Ты не школьник. И если я наконец выполню на удивление приятное поручение в целости и сохранности вывезти тебя из Арагона и буду благоразумен, то мне заплатят столько, что я смогу прожить безбедно несколько лет. При условии, конечно, что не стану тратиться на женщин. — Он снова расхохотался и, отсмеявшись, продолжил: — Я уже не молод, чтобы разбрасывать деньги на такую чепуху. Пора оставить это другим, молодым и красивым, так, еврей? Ладно, — добавил он, — давай решать, где устроить на отдых усталые кости.

Порасспрашивав прохожих, он выяснил, где есть гостиница с хорошей конюшней, и они направили лошадей к северной части площади. Отличное заведение, как сказали им, всего в нескольких кварталах, и трактир там тоже отличный.

Они немного лишь не доехали до гостиницы, когда услышали приближавшийся топот копыт. Тут же на площади в облаке пыли появились вооруженные всадники. Алехандро, увидев солдат, напрягся. Эрнандес это заметил, но ничего не сказал и лишь пристально на него смотрел, не упуская из виду ни одной мелочи.

Солдаты спешились и направились все к разным домам. Властно они стучались в двери, разыскивая что-то или кого-то, но везде безуспешно. Эрнандес и Алехандро спешились возле коновязи и долго возились с привязью, не торопясь отходить, а солдаты продолжали бродить по площади.

«Нарочно не спешит, — решил Эрнандес, глядя, как Алехандро то завязывает, то снова развязывает узел. — Боится встречаться с солдатами». Он обнял молодого человека за плечи и, бросив взгляд на солдат, уже собравшихся возле своих лошадей, предложил:

— Давай-ка здесь постоим, отдохнем, прежде чем двигаться дальше.

Алехандро уже не удивился тому, как Эрнандес сумел догадаться, что ему страшно и он не хочет попадаться на глаза солдатам. Они стояли возле коновязи, и Алехандро бессмысленно суетился — расстегнул подпругу, опять застегнул, достал из мешка флягу, начал пить и облился водой. Глаза его неотступно следили за солдатами. Он не мог от них оторваться до тех самых пор, пока они снова не прыгнули в седла и не поскакали дальше.

Эрнандес, глянув своему подопечному прямо в лицо, недоуменно приподнял брови.

— А не заняться ли нам твоим новым платьем сейчас, а? Пойдем устроимся и поищем портного.

Перебросив через плечо седельную сумку, Алехандро кивнул. Он сделал было шаг в сторону гостиницы, но Эрнандес, взяв за руку, остановил его:

— Знаешь, юноша, я не люблю евреев, но ты хороший человек, и мне прилично заплатили за то, чтобы ты добрался до Авиньона. Лучше бы ты рассказал мне, с какой стати боишься солдат.

Алехандро выдержал его взгляд. Врать ему не хотелось — испанец этого не заслужил. Но Эрнандес был христианином, и молодой человек не знал, как тот поступит, узнав об убийстве епископа: предаст его или нет. Потому он ответил испанцу кивком, не пускаясь в объяснения.

К удивлению молодого врача, Эрнандес расхохотался и хлопнул его по спине, так что едва не вышиб дух.

— А ты крепче, чем я думал! Пошли!

И они зашагали в гостиницу. Хозяин привел их в комнату с двумя кроватями, широкими, покрытыми поверх соломенных тюфяков чистыми с виду ткаными покрывалами. Возле выходившего на площадь окна стоял низкий столик, а в углу таз и большой кувшин.

— Вполне прилично для двух бродяг, а, сеньор? Сегодня у вас два гостя, которые знают, что такое благодарность. Неплохо бы еще перед обедом ванну. И уж будьте добры, скажите, где в этом городке найти хорошего портного.

Они отправились туда, куда указал хозяин, чтобы заказать штаны и рубаху. Портной стал снимать мерку, и юношу передернуло, когда тот коснулся его ноги, чтобы бечевкой измерить ширину шага. С раздражением он отметил, как от этого развеселился испанец.

— Юный друг мой, — посетовал Эрнандес, — до чего же ты темный! Каким же образом портной тебя оденет по-человечески? Ты что, хочешь, чтобы штаны тебе жали? Смотри, запоешь, как девчонка. Стой спокойно, не мешай человеку делать свое дело.

Устыдившись своей робости, Алехандро сделал как велено.

— Штаны и рубаха нужны к утру, — сказал портному Эрнандес.

— Сеньор, — запротестовал тот. — Это невозможно. Как же шить в потемках? К тому же нужно купить ткань…

Эрнандес достал из кармана золотую монету и помахал перед носом портного.

— Может быть, это поможет тебе добыть свечи и ткань, — сказал он и увидел, каким жадным блеском загорелись глаза портного. — Утром, если успеешь, получишь вторую такую.

Решив вопрос с одеянием, они вернулись в гостиницу и поднялись к себе в комнату. Посреди комнаты между кроватей стояла наполовину полная ванна. В дверь тихо постучали. Эрнандес гаркнул, чтобы вошли, и в комнате появилась хозяйка с тяжелым ведром кипятка. Она вылила его в ванну, ушла и скоро вернулась с большим куском зеленого полупрозрачного мыла. Эрнандес предложил Алехандро мыться первым, а сам решил тем временем спуститься вниз и выпить стаканчик вина. И снова посоветовал своему подопечному быть поосторожней с деньгами.

Завершив наставления, он закрыл за собой дверь. Алехандро запер дверь на засов, чтобы ему точно никто не помешал, и осторожно, не забывая о ранке, разделся. От горячей воды стало больно, но кожа быстро привыкла, и он с наслаждением растянулся в воде. Вымывшись, он выбил платье, вытряхнув из него дорожную пыль, снова оделся и отпер дверь. Выглянув в окно, Алехандро увидел Эрнандеса, который, уже явно отведав вина, шатался по площади, красуясь перед местными жителями.

Огромный испанец пел во все горло, поднимаясь по лестнице. Веселье его было до того простодушно, что Алехандро, который привязывался к нему с каждым днем все сильнее, и сам заулыбался. С улыбкой, теплее, чем прежде, смотрел, как тот, немного хмельной, ввалился в комнату.

— О, мой мальчик, эта ванна сейчас мне будет как дар небесный.

С величайшей церемонностью, лениво почесываясь, он принялся раздеваться. Нашел на себе насекомое, стряхнул.

— Благодарю тебя, Господи, за очередное крещение, — гаркнул испанец и заржал над собственной шуткой.

Алехандро не понял, в чем она, но из вежливости тоже подхихикнул, забавляясь ребячеством этого великана.

Мылся Эрнандес неистово, яростно работая грубой мочалкой, отмывая накопившуюся дорожную грязь. Окунался в воду с головой, пускал пузыри, тер глаза, чистил мизинцами уши, пользуясь этой редкой возможностью, стараясь нигде не оставить на себе грязи. К концу его мытья кусок мыла заметно поубавился в размерах.

— Мыло-то хозяйка поставит нам в счет, — ухмыльнулся Алехандро.

— Оно того стоит! — заявил Эрнандес. — Я отлично отмылся!

Он встряхнулся, как пес, вытянув глею. Алехандро отпрыгнул, спасаясь от брызг, и удивился, заметив, до чего грязной стала вода, которой в ванне осталось на дне.

Приведя себя в порядок, они спустились вниз и направились в трактирный зал. Алехандро крепко сжимал в руках свою драгоценную сумку. Шум и хмельной гам, доносившиеся оттуда, пробудили в нем любопытство. Дома в Сервере, где он слушал родителей, оберегавших его, он не ходил по трактирам, чтобы не поддаться влиянию недостойных людей. Теперь он стоял на пороге этого запретного места, не решаясь войти, но не в силах оторвать взгляда. У Эрнандеса тут уже было несколько новых «старых друзей», успевших вместе с ним приложиться к бутыли вина, которую он распечатал перед обедом, и его встретили радостными возгласами. Алехандро видел, как он игриво приобнял по пути грудастую толстуху и поцеловал нарочито страстно. Она отпихнула его — впрочем, не рассердившись, — с наигранной скромностью, изображая невинную девицу. Алехандро, решившийся войти в зал, при ближайшем рассмотрении убедился, что уж девицей-то назвать эту перезрелую красотку никак нельзя.

Оглядывая зал со своего места, где они устроились за большим столом, Алехандро заметил в углу нескольких человек, которые вели себя, с его точки зрения, вполне безобидно. Они смеялись и пили, возможно, больше, чем следует, поднимая тосты за здоровье друг друга. Эрнандес, найдя благодарных слушателей, принялся хвастаться прежними подвигами, рассказывая самые невероятные истории. Новые приятели ему явно понравились, и он старался изо всех сил, а те, разинув рты, слушали его рассказы про жизнь, так не похожую на их серые будни. Эрнандес, нужно признать, оказался отличным рассказчиком и умел донести, что хотел. Сочинял он отлично, и Алехандро не сомневался, что эти истории потом расскажут, и не раз перескажут, и будут передавать от отца к сыну, и так родятся легенды. Он и сам заслушался.

Через некоторое время Эрнандес набрался так, что язык у него стал заплетаться, и какое-то время за столом слышалось только чавканье и общий гул голосов, но вдруг их все перекрыл один молодой голос, и все заметили юношу, который до того слушал Эрнандеса с величайшим вниманием.

— Я тоже знаю одну историю, — сказал он. — Я слышал ее от матроса в Марселе.

— Тогда бы и мы послушали, — буркнул Эрнандес.

Но молодой человек, в отличие от старого вояки, не был Прирожденным рассказчиком, и понадобилось его уговаривать.

— Может, стакан вина развяжет ему язык, — сказал Эрнандес и подал хозяину знак, чтобы тот ему налил.

Не прошло много времени, как стало понятно, что Эрнандес верно оценил влияние вина.

— Этот матрос болтался по марсельским докам, пытаясь наняться на любое торговое судно, потому что его прежнее стояло на верфях. От нечего делать он ходил по тавернам в надежде услышать, не набирает ли кто экипаж.

Публика за столом, после захватывающих историй Эрнандеса, услышав такое занудное начало, приуныла. Но молодой человек, хлебнув от второго стакана, продолжал:

— Я услышал его как-то, когда днем забрел в одну таверну. Он рассказывал про один галеон, который прибыл в Мессину и встал на якорь. Галеон этот принадлежал Генуэзской торговой компании, прибыть в порт должен был давным-давно, так что его уже не ждали, и нечего и говорить, как обрадовались. Но когда портовые власти поднялись на борт, то увидели, что шестеро из экипажа мертвые, а еще шестеро умирают.

Интерес слушателей тотчас разгорелся, кто-то ахнул. А один человек негромко сказал:

— Чумной корабль!

— Ага, — подтвердил рассказчик. — И если верить матросу, то чума эта была такая, какой раньше никто не видывал. Болтал, будто шея у заболевших почернела и разбухла так, словно в глотку впихнули арбуз.

Никто не поверил. Слушатели зароптали, кто-то попытался прервать это вранье. Алехандро, привстав, поднял руку, чтобы все стихли.

— Ш-ш-ш! Прошу вас, дайте же дослушать. Публика с любопытством уставилась на него, зато молодой человек, приободрившись, продолжил:

— Руки и ноги у них были все в синяках, ладони и ступни почернели, как у эфиопов, и страшно болели. К ним было не притронуться, и все умоляли, чтобы их побыстрее прикончили, избавив от страшных страданий. От них несло болезнью и смертью, потели они так, что одежда на них была насквозь мокрая. Из пятидесяти человек, отправившихся в плавание, заразились все, а выжил только один. Теперь он сумасшедший. Не может вспомнить, как зовут его мать.

За столом воцарилась тишина. Эрнандес пьяно перекрестился, и все тотчас зашевелились, закрестились, кто-то стал взывать к Святой Деве с мольбами о защите. Не было у них другой защиты от таких болезней.

Однако Эрнандес опять завладел общим вниманием, и через некоторое время пирушка вспыхнула с новой силой. Испанец не замечал, что его подопечный сидит в стороне, задумавшись и не участвуя в общем веселье. Немного погодя Алехандро попытался выведать у молодого рассказчика подробности, но тот мало что смог прибавить, так что врач оставил его в покое.

В ту же ночь при свете одной свечи Алехандро подробно описал в своей кожаной тетради все, что услышал в трактире. Он писал, а Эрнандес храпел и ворочался на соломенном тюфяке. Взглянув на него, Алехандро порадовался, что проезжих сейчас было мало, иначе их могли бы уложить вдвоем на одну постель. Алехандро побледнел от одной только мысли, что мог бы лечь рядом с пьяным испанцем, который раскинул во сне руки и ноги, тяжелые, как мешки с мукой. Вскоре улегся и молодой человек — чистый и сытый, полный новых впечатлений, он быстро уснул, прижав к животу свою сумку, и ему приснился Карлос Альдерон.

Во сне кузнец был еще огромнее, чем в реальности. Он пришел к Алехандро будто бы средь бела дня, мертвый, но пришел своими ногами, руки и ноги у него были перебинтованы полосами грубой ткани от савана, голая грудь вся изрезана. Там, где сквозь саван проглядывала кожа, она была черная, как железная лопата, которой вскрыли могилу. Карлос страшно кричал и бранился и винил в своей смерти Алехандро, который будто бы нарочно залечил его до смерти, чтобы надругаться над телом. Кузнец подошел ближе, протянул руки, и, когда он почти до него дотянулся, Алехандро очнулся от сна. Он вскочил и сидел на постели, дрожа от страха, обливаясь холодным потом. Отер лоб, обнимая себя другой рукой, чтобы как-то унять дрожь, и, оглянувшись, увидел Эрнандеса, который мирно спал, не ведая страха.

* * *

Портной поклонился и так, кланяясь, пятился задом, зажав в руке золотую монету, вложенную ему в ладонь Эрнандесом, не веря своему счастью — такая плата за самую простую работу.

Расплатившись с хозяином постоялого двора, испанец и Алехандро направились в пекарню, где Эрнандес скупил про запас почти весь утренний хлеб первой выпечки, распихав длинные тонкие булки по мешкам и карманам.

Собравшись вспрыгнуть в седло, Алехандро пожаловался:

— С монетами в поясе тяжело.

Эрнандес от души рассмеялся.

— Да покарает меня Господь таким бременем, — сказал он, нисколько не посочувствовав. — И да пусть эта кара постигнет меня навеки!

Они ехали без остановки полдня, пока не добрались до крохотного городка Фигуэрас, стоявшего, как остров, между дорогой и морем. Там они отвели лошадей в конюшню, где мальчишка почистил их и хорошо напоил.

В трактире было темно и прохладно, что после палящего солнца путешественников только порадовало. Они ели с охотой. Эрнандес запивал еду элем в жутких количествах. Алехандро немного скис, когда его спутник снова принялся забавлять публику историями о своих военных подвигах.

— Ну, хватит врать, — под конец заявил он. — Надоело хвастаться. Не слышал ли кто чего нового?

Один тотчас доложил, какой собран урожай. Второй долго рассказывал о проехавшем через их городок роскошном свадебном поезде, который вез благородную девицу в Кастилию, к жениху. Собравшиеся — все крестьяне — слушали про поезд, разинув рты, не в силах себе представить такое богатство.

Алехандро, не забывавший, что он беглец, не желая привлекать к себе внимание, сидел молча, почти не слушал, и скоро ему стало скучно. Они с Эрнандесом явно опережали новость об убийстве епископа, и он надеялся от всего сердца, что так дальше и будет. Он все еще не решался рассказать испанцу, что совершил, пока тот ждал его под монастырской стеной, хотя вояка и сам должен был понимать, что не поблагодарить же епископа за милосердие он туда отправился.

Только когда один оборванный, нищий пилигрим начал рассказывать про корабль с чумными матросами, Алехандро встрепенулся. До сих пор нищий этот тихо сидел в углу и беззубым ртом быстро жевал свой хлеб с сыром. На щеках была седая щетина, а вонь, которой пропиталось все его платье, свидетельствовала о том, что не так давно он спал рядом с мулами.

— Чума вырвалась с корабля, — объявил он к ужасу слушавших. По залу прошелестел тихий ропот. — Хозяева компании подождали несколько дней, а потом принялись разгружать корабль вопреки воле начальника порта, который обязан был уведомить городские власти и решить спор судом.

Алехандро подивился грамотной речи этого человека, какой от него трудно было ожидать, судя по платью. Пилигрим продолжал рассказ, снабжая его точными подробностями о болезни.

— Через несколько дней заболели несколько грузчиков. Сначала все жаловались на боль в шее и сухость в горле. Вскоре у всех начался жар, языки распухли, покрылись белым налетом. Один за другим они слегли, и никто не поднялся.

Посетители слушали, затаив от ужаса дыхание.

— Через несколько дней конечности у одного сначала посинели, потом почернели. На шее вздулся желвак размером с яблоко, полный густого желтого гноя, а кожа вокруг покрылась сине-черными пятнами. Потом пятна появились в паху и под мышками, и он постоянно страдал от боли. Родные позвали врача. Тот вскрыл ланцетом большие нарывы.

Слушатели от отвращения охнули, но только не Алехандро, который старательно запоминал симптомы. Пилигрим упомянул временное безумие, обильный пот, приступы беспамятства, лихорадку, когда больному кажется, будто его обложили льдом. Рассказал про одного беднягу, у которого началось недержание и он быстро превратился в скелет, ибо тело растратило последние силы. Под конец, поведал рассказчик, он впал в полное безразличие, а потом последовал приступ конвульсий, и бедолага скончался.

Забыв о намерении держать язык за зубами, Алехандро спросил у пилигрима:

— Вы все это видели своими глазами?

— Нет, господин, не видел. Эту историю я услышал от путешественника из Мессины. Но нисколько не сомневаюсь в том, что он говорил правду.

Не усомнился и Алехандро, который был, однако, разочарован тем, что рассказ все же не из первых уст.

В трактире теперь все молчали, потрясенные жуткой историей. Пилигрим вернулся к своей трапезе и снова принялся сосредоточенно жевать размоченный в эле хлеб. Даже обычно шумный Эрнандес притих и посерьезнел. Вскоре он напомнил юноше, что ехать им еще долго и лучше бы не задерживаться, чтобы засветло добраться до следующего городка. Они двинулись в путь быстрой рысью, взяв направление на прибрежный город Карбер.

* * *

В небесной синеве Средиземного моря догорали последние солнечные лучи, шум волн, шуршавших о берег, ласкал слух двух усталых всадников, внимавших до сих пор только стуку копыт. Алехандро не видел моря с тех пор, как вернулся из Монпелье, и рад был снова его увидеть.

В Карбере они наполнили свежей водой фляги, купили про запас завернутой в крупные листья копченой рыбы, а перед закатом устроились на берегу и наслаждались рыбой с булками, которых Эрнандес припас без числа.

В отличие от испанца, который стихал, слыша о чуме, Алехандро не мог успокоиться. Без конца он принимался вслух рассуждать о течении болезни и о сложностях ее лечения.

— Никогда, даже в медицинской школе, — признался он, — мне не доводилось слышать о таких жутких симптомах. Слухи наверняка приукрашены… Не могу поверить, что вдруг ни с того ни с сего на людей свалилась такая беда.

Немало повоевавший Эрнандес за годы в походах видел немало больных и тифом, и холерой.

— Я, конечно, рассказывал красиво, — печально сказал он, — но истина заключается в том, что война редко бывает красивой. Дело в том, что когда я травлю свои байки, то мысль о славных победах помогает забыть про ужасы и страдания. Если бы я так же часто вспоминал про болезни и кровь, то давным-давно свихнулся бы от тоски. Люди умирают, и от болезней не реже, чем от меча.

Алехандро видел, что эти мысли гнетут испанца, он стал молчалив и угрюм, и от его привычной беспечности не осталось следа. Солнце опускалось все ниже, и старый вояка поднялся, набрал высохшей травы и развел небольшой костер, чтобы отвоевать у темноты еще один светлый час.

Спать они улеглись на пляже, постелив попоны на мягком песке, и уснули, убаюканные ровным шумом моря. Алехандро проснулся при первых лучах солнца, выглянувших из-за горизонта. Морские птицы тщетно старались перекричать утренний прибой и надрывались так, словно хотели разбудить самого Господа Бога.

Прикрыв глаза от солнца рукой, Алехандро повернулся, ища Эрнандеса. Тот стоял в море и умывался в прохладной соленой воде. Он увидел Алехандро и замахал рукой, зовя к себе. Юноша, закатав штаны, прошелся вдоль кромки, радуясь своим ощущениям от воды и песка, струившихся между пальцев. Он вернулся, снял одежду и побежал купаться.

Какое-то время оба плавали и плескались беспечно и беззаботно. Эрнандес снова забыл о прошлом, а юный друг его, наоборот, будто вернулся в то время, когда не был беглецом. Никто из них не мог ясно выразить тот страх, который незваным вторгся в их жизнь. Страх тянул под ложечкой, он поселился глубоко внутри, стал постоянным спутником. Оба они понимали, что эти краткие минуты счастья — как предвестники бури, которая еще не готова явиться и таится от глаз.

* * *

Песок был плотный, лошади шли по нему легко, и потому они ехали вдоль кромки воды, покуда была возможность, радуясь холодным брызгам прибоя, и выбрались на дорогу, щадя Конские ноги, только когда пляж стал каменистым. Двигались они быстро, и, зная, что после Перпиньяна пресной воды они не найдут, Эрнандес хотел до ночи прибыть в Лангедок, в город Нарбон.

В Нарбоне они узнали, что чума достигла Генуи. То, что болезнь добралась до главного порта здешнего побережья, не удивило Алехандро. Чумной корабль принадлежал компании в Генуе, и генуэзский галеон отвез туда зараженный груз. Примерно через неделю после его прибытия, когда экипаж уже сошел на берег, несколько человек заболели той же болезнью, что матросы на корабле-призраке. Все, кто был тогда на стоянке в Генуе и взял там на борт груз, ушли в разные порты, включая Марсель, увозя с собой и невидимую причину болезни.

Болезнь распространялась сначала среди гребцов, и они так и умирали в своих цепях. Страшную историю рассказывали про одного гребца, чудом не заразившегося, который много дней умолял его освободить. Он так и умер, прикованный к веслу, умер от жажды посреди разлагавшихся тел своих товарищей, потому что никто из экипажа не посмел приблизиться и принести воды.

Ночь они провели в Нарбоне, где нашли неплохую гостиницу со свободными комнатами. В этот вечер в трактире только и говорили, что о чуме, другие темы не шли на ум. Говорили тихо, встревоженно. В городке боялись, что загадочная болезнь, того гляди, доберется и до них.

Эрнандес и Алехандро, с вечера прикупив припасы, выехали с первыми лучами солнца. Путешествие их подходило к концу. Ехали они быстро, но теперь им нигде не хотелось задерживаться — до Монпелье при хорошей скачке оставался всего день пути.

На закате взмыленные лошади одолели последний пригорок перед воротами древнего монастырского города, где в учении прошла часть юных лет Алехандро.

— Как хорошо я все помню, — сказал он Эрнандесу. — Хотя здесь все здорово переменилось! Вон там был пустырь, а теперь дома. А вот эта улица не была вымощена!

Они подъехали ближе к центру города, и Алехандро указал на дом, где обитала известная еврейская семья, у которой он жил, пока учился.

— Наверное, мне нужно к ним заехать, — задумчиво проговорил он.

Монпелье был частью его жизни, частью счастливого прошлого. Он неожиданно ощутил боль, и ему захотелось коснуться чего-то знакомого.

— По-моему, было бы лучше этого не делать, — рассудительно сказал Эрнандес. — Разве только у тебя нет причин бояться, что тебя найдут.

Алехандро отвел глаза, и вопрос отпал сам собой. Молча они проехали мимо. Чуть погодя, завидев на той же улице первые здания университета, Алехандро вновь разволновался.

— Еврей здесь может учиться и не бояться нападок из-за того, что он еврей, — сказал он. — А ведь университет основан монахами. Та семья, в которой я жил, присматривала за мной днем и ночью, так что здесь я не занимался ничем, кроме учебы. Теперь мне жаль, что я не нашел времени узнать больше про этот город.

Они проезжали по людным улицам, где все были заняты делом. Путешественники хотели скорее найти ночлег и спрашивали у прохожих, где лучше остановиться. Чаще им отвечали вежливо, однако не раз выслушивали рассеянно и, быстро извинившись, спешили уйти. Алехандро, который редко говорил по-французски, владел им неважно, но Эрнандес знал язык еще хуже, и потому Алехандро приходилось слушать и говорить за двоих.

Когда наконец они устроились, Алехандро спросил у хозяина о причине суеты в городе.

— Месье, — ответил хозяин, — в наших краях поселилась ужасная болезнь. Мы думали, она не распространится дальше Марселя, но утром в город приехал крестьянин, который сказал, что у него сегодня погибло в поле все стадо. Люди боятся заразиться и спешат покинуть город и уехать подальше от болезни, ибо никто не знает, ни в чем ее причина, ни как она передается. И хотя я рад заработку, но советовал бы вам как можно скорее убраться подальше от этого места.

После этого разговора Эрнандес отвел Алехандро в сторону.

— Нам действительно лучше скорее уехать из этого города, однако ночь мы здесь проведем. Плохо, что ты врач: городские власти или монахи могут заставить тебя остаться. Никому не говори, кто ты, или, если спросят, назовись школяром.

— Эрнандес, — воскликнул Алехандро, — ты требуешь от меня слишком много! Я связан клятвой и обязан служить всем страждущим.

— Друг мой, а я нанялся защищать твое здоровье и жизнь. Успеешь еще наслужиться, когда чума двинется дальше, если уж тебе так хочется. Мертвый, ты никому не поможешь, включая себя самого.

Последние его слова отозвались холодком, пробежавшим вдоль позвоночника. «Мертвый, ты никому не поможешь», — мысленно повторил Алехандро.

— Мертвый, я не буду твоим подопечным.

— Тогда позволь мне смиренно просить тебя позволить мне до конца выполнить условия моего договора и доставить тебя в Авиньон, поскольку полный расчет со мной будет произведен только тогда, когда ты лично предстанешь перед банкиром, которому я буду иметь честь передать вексель от твоего отца.

И Алехандро пообещал Эрнандесу вести себя смирно до тех пор, пока они не доберутся до Авиньона.

— Эрнандес, прости меня. Я ведь не знал об условии. Ты благородный человек и надежный спутник. Ты защищал меня, и я тебе благодарен. Ты, конечно, должен получить свои деньги, которые заслужил. Один, без тебя, я бы погиб в пути, никогда бы сюда не добрался.

Эрнандес картинно поклонился, разведя руками.

— К вашим услугам, сеньор. Это большая честь для меня — сопровождать вас в пути навстречу новой жизни.

Таким образом, ссора не состоялась. Эрнандес и Алехандро стали готовиться ко сну, условившись выехать ранним утром, чтобы достичь конечной цели своего путешествия.

Шесть

Тед нашел у двери в лабораторию микробиологии одного охранника.

— Вас только что искала молодая леди, сэр, — сказал охранник. — Спрашивала про работу, которая у нее здесь. Очень интересовалась вон тем материалом. — Он показал на клочок ткани под микроскопом.

Охранник явно нервничал, ожидая, что скажет директор, который редко снисходил до низшего персонала, и в его присутствии они почти все чувствовали себя неловко.

Тед свысока посмотрел на охранника.

— Она сказала, к кому пришла?

— Сказала, что к вам, сэр. Я решил, что она прямиком к вам в кабинет и направилась.

— Тогда, полагаю, моя секретарша скажет ей, где я, и она вернется.

Углы его губ шевельнулись, что означало, что Тед улыбнулся охраннику. Он хотел, чтобы охранник расслабился, но тот, глядя на кривое дерганье губ, еще больше занервничал.

— Ну, — сказал охранник, пятясь к двери. — Я должен продолжить обход. Если я снова увижу молодую леди на мониторе, я ей скажу, где вы. — Он повернулся и быстро исчез.

В ожидании Брюса Тед оглядывал лабораторию. «Точная самооценка должна строиться на достигнутом», — сказал себе он, вспоминая, что в этом здании у него было немало достижений. Именно он с Брюсом после Вспышки сделал Отделение микробиологии одним из наиболее важных научных институтов, где штат умел реагировать на поставленные задачи, и потому их исследования теперь были интересны не только для ученых. Именно его отделение разработало все нынешние инструкции руководства для подразделений биологической полиции — Тед ненавидел слово «биокоп», но оно приклеилось мгновенно, с тех пор как его пустил кто-то из журналистов. Именно они обучали первых офицеров полицейского подразделения Лондонского метро. В кабинете у Теда лежала целая папка — толщиной дюйма в два, не меньше — с заявлениями желающих у них работать и готовых ждать той редкой для Отделения микробиологии возможности, когда освободится вакансия, и в понедельник он намеревался ее открыть, с тем чтобы отобрать с десяток специалистов для замены Фрэнка. Кому-то из них повезет как никогда в жизни, и она или он приступит к работе в лучшей лаборатории Англии, посреди блестящего хрома и белого ламината, со всем новым оборудованием, всеми новыми программами, всеми роботами, какие только можно купить за деньги. Со времени Вспышки, когда испуганный, ошеломленный министр здравоохранения наконец понял, что от них действительно зависит здоровье нации, с финансированием не было проблем.

Скрепя сердце Тед пригласил в компанию Брюса, и теперь институт был их общее дитя. Брюс, который сам на этом настоял, больше занимался повседневными делами лаборатории. «Знаешь, я тебе завидую, — сказал он однажды Брюсу. — Ты-то у нас как раз и играешь в эти игрушки». Брюс ответил в тон: «Зато выигрыш собираешь ты».

Теперь, оглядывая эти «игрушки», Тед поискал глазами стол Фрэнка. Вид его вполне соответствовал характеру бывшего хозяина — все в беспорядке, все кучей, в духе нынешнего всеобщего хаоса. Он подошел, одним пальцем поворошил бумаги и пробежал глазами налепленные записки в поисках материалов, которые лаборант должен был обработать, но сверху списка не было. Фрэнк был в том возрасте, когда еще не понимают истинного значения бумаг, и, к сожалению, упорно норовил делать то, что никаким образом не входило в его обязанности, с весьма, по мнению Теда, посредственными достижениями. Тед ненавидел такой тип беспорядка и нередко беседовал на эту тему с Фрэнком. Он как раз намеревался предпринять новую попытку изжить сей вопиющий порок в характере безупречного во всем остальном лаборанта, когда тот вдруг возымел дерзость скончаться в самый неподходящий момент. Теперь приходилось немедленно искать замену. «Нужно было вчера же, как только узнал, и взять кого-нибудь», — подумал Тед. Но ему в голову не могло прийти, что Фрэнк оставил после себя такой беспорядок.

Он поискал вокруг. Возле стола на консоли, то бишь не на своем месте, лежал открытый справочник. Что же такое могло случиться, что вдруг понадобилось и не нашлось в компьютере? Сами сначала разбрасывают, а потом жалуются, что чего-то нет. Он взял справочник, посмотрел, где открыто. «Yersinia pestis». Никакой связи с новым проектом. «Скорее всего, — решил он, — перелистнуло сквозняком». Он закрыл справочник и продолжил осмотр.

Уж не лежал ли этот список у Фрэнка в кармане, когда тот погиб? В прачечной в карманах лаборантов находят и более странные вещи. Полиция, конечно, уже составила опись. Но включили они туда лист бумаги или попросту выбросили? Мысленно он взял себе на заметку разыскать офицера, занимавшегося этим делом. Оставалось радоваться хотя бы тому, что смерть не случилась в стенах лаборатории, — вот тогда прошла бы не одна неделя, прежде чем полицейские позволили бы войти внутрь, те самые полицейские, которых готовили в этой самой лаборатории. Они без колебаний закрыли бы ее на столько, на сколько сочли бы нужным, а откладывать было нельзя.

«Мне нужен этот чертов список, чтобы быстрее заняться делом», — с нараставшим раздражением подумал Тед. В голову пришло, что логично было бы поискать его если не в карманах у Фрэнка, то в главной секции лаборатории.

Он двинулся прочь, а через несколько секунд в пробирке на маленьком столике, мимо которого он прошел, ожила Palmerella coli, и под пробкой вспузырилась легкая пена. Замороженные бактерии, успев оттаять и отогреться, как раз достигли пика репродуктивной активности, при всплеске которой ей сопутствует газообразование. Пойдя мимо, Тед слегка зацепил столик и вызвал вибрацию, активизировавшую газ. Равновесие нарушилось. Пробка, предназначенная для хранения лишь охлажденных или замороженных материалов, держалась на пределе, а как только вновь заработал автоматически включавшийся вентилятор, вибрация усилилась, и пробка поддалась, выпустив легкие, пенистые капли P.coli.

Если бы Тед это видел, он очень бы удивился тому, как далеко полетели брызги. Но он смотрел совсем в другую сторону и не заметил, что они разлетелись веером футов на восемь — двенадцать, образовав неправильный круг, осев повсюду, на всем пространстве вокруг низкого столика, включая электронный микроскоп, где до сих пор лежала находка Джейни. Одна капля с P. coli опустилась ровно на середину тряпочного кружка, пропитав собой ткань, внутри которой спала, изнуренная своими бесплодными усилиями, загадочная бактерия.

Если бы Фрэнк не погиб, он изумился бы еще раз, когда, почувствовав влагу, Yersinia pestis опять зевнула, потянулась и с новой силой взялась за свое. Но теперь у нее был помощник, который принес ей все, что нужно. Микроб похотливо протянул свои генные щупальца и, обнаружив Гертруду, не нашел никакого сопротивления, потому что той после почти шестисот лет одиночества надоело целомудрие и она охотно во влажную плоть Гертруды, и они слились воедино.

После этого размножение стало проще простого. На свет появилась Гертруда Палмерелла Коли.

* * *

Услышав хлопок вылетевшей пробки и следом звон разлетевшегося стекла, Тед оглянулся и почти в ту же секунду почувствовал новый резкий запах. «Грейпфрут, — подумал он, — гнилой грейпфрут». Следуя запаху, он поискал источник. Увидел веер стеклянных осколков, брызги осевшей пены и, проследив направление, обнаружил эпицентр взрыва. Потрясенный — до такой степени, что забыл о правилах, — он поднял невзорвавшийся огрызок пробирки и, разглядывая, крутил его так и этак перед собой голыми руками. Сбоку на пробирке остался обрывок наклейки. Две буквы, «Р» и «с», оказались залиты, но прочесть их было можно.

Он догадался, что это «P. coli», которая была у него в списке.

— Черт побери, — сказал он, обращаясь к тени Фрэнка. — Я же должен был догадаться, что ты занимался материалами и, значит, шастал туда-сюда, в морозильный блок и обратно.

Тед прекрасно знал, что за двадцать четыре долгих часа после гибели лаборанта у материала было достаточно времени, чтобы, оттаяв, вызвать реакцию, способную породить такой взрыв.

Он уставился на разбросанные смертоносные капли и запаниковал, понимая, что давление сейчас поднимется выше крыши. Нужно немедленно пройти дезинфекцию. Нельзя никому говорить о том, что случилось, чтобы не повредить проекту. По правилам он был обязан вызвать биополицию, сообщить о происшествии и начать расследование. Он прекрасно понимал, что без Фрэнка все следствие замкнется на нем. Как хороший директор он должен был тут же, немедленно, как только узнал о смерти Фрэнка, выяснить, какие задания выполнял лаборант, чтобы обезопасить людей. Он этого не сделал, и это была с его стороны недопустимая оплошность. Приходилось признать, что ему и в голову не пришло закрыть лабораторию.

«Какая неприятность, — подумал он, — а Брюс будет здесь с минуты на минуту».

Он достаточно много проработал с P. coli, чтобы знать, что это всего лишь штамм безобидной бактерии, которая сама по себе не представляет опасности. Но он также знал, что за это его ценят и лелеют микробиологи: этот штамм охотно делился своим генетическим материалом со всем и каждым, кто оказывался поблизости, и мысль эта испугала Теда больше, чем сам микроб. Он стремглав бросился в отделенный стеклянной стеной кабинет, где находился список всех затребованных бактериальных материалов, и с облегчением увидел, что на сегодняшний день открытых работ не ведется. Он отправился в туалет, где был полный ассортимент спреев антибактериальной защиты, которыми в лаборатории чистили все поверхности. Он сгреб их в охапку, оторвал бумажных полотенец и вернулся к месту происшествия.

Сбрызнув полотенце самым сильным из спреев, он тщательно протер вокруг все предметы. В воздухе повисла вонь химического антисептика, куда тошнотворнее запаха порченого грейпфрута, возникшего во время соединения микроорганизмов. Использованные полотенца он бросил в пластиковый биозащитный мешок. Протер микроскоп и компьютер, сдвинув при этом с места клочок ткани, закрывавший, но не защищавший пластиковую подставку. Клочок он повертел в руках, рассмотрел. Тряпка была как тряпка. В спешке Теду не пришло в голову, что клочок положен туда не зря. Он протер подставку и положил тряпку на место.

И, будто бы у него не было других проблем, он упорно думал о штамме P. coli, который нужен ему был для того, чтобы уговорить Брюса начать новую серию опытов. Штамм погиб, и придется как-то это объяснить. В поисках ручки он порылся у Фрэнка в ящиках, нашел и бегом кинулся к морозильному блоку. Быстро пробежался глазами по индексу, отыскивал шифр стеллажа, где обычно хранился P. coli, направил на него камеру. В видоискателе появился стеллаж, где на полке стоял на пластиковой подставке бумажный листок. На нем значилось имя Фрэнка.

Если его не заменить, придется придумывать, куда делась пробирка, которую взял лаборант. Со всей осторожностью Тед нацелился механической рукой, но манипулировал неловко, от души желая владеть ею хоть вполовину так же легко, как погибший Фрэнк. Наконец рука захватила пластмассовый прямоугольник и доставила на панель дезинфектора. Схватив новый, чистый бланк, он написал: «Материал инфицирован из-за трещины в стекле пробирки. Нейтрализован и уничтожен…». Он остановился, вспомнил, какого числа погиб Фрэнк. Поставил дату и в строчке подписи нацарапал инициалы Фрэнка. Поставил на панель и снова сел за манипулятор. Изрядно помучившись, он наконец установил его на прежнее место. Смял старый листок и выбросил в мешок, куда бросали использованные полотенца. Если кто-нибудь потом спросит, почему в журнале нет отметки об уничтожении биоматериала, он ответит чистую правду, что Фрэнк всегда записывал все на свои бумажки, а отчетную работу оставлял на пятницу.

Он включил вентилятор на полную мощность и открыл дверь, чтобы поскорее выветрился антисептик. Через несколько минут запах стал обычным, потому что этими спреями в лаборатории пользовались ежедневно. Когда он уже запечатывал пластиковый мешок, в дверь тихо постучали. Незнакомый женский голос негромко позвал:

— Можно?

Быстро сунув мешок под ближайший стол, Тед оглянулся на место происшествия. Внешне все выглядело в порядке и у постороннего не должно было вызвать подозрений. Сам Тед был встрепан и, прежде чем открыть дверь неожиданной посетительнице, пробежался руками по волосам, поправил складки на своем лабораторном халате. В глаз что-то попало, и он смахнул пот со лба рукавом, а потом, не снимая перчатки, потер глаз.

Повернувшись к двери лицом, он заулыбался самой своей обаятельной улыбкой, увидев, что это еще не Брюс, а симпатичная рыжеволосая женщина лет тридцати — видимо, та, про которую говорил охранник. Он сделал глубокий вдох, чтобы окончательно успокоиться — сердце еще стучало, как молот, — и тепло поздоровался.

— Доброе утро. Могу ли я чем-то помочь?

— Наверное, можете. Я ищу директора доктора Каммингса.

— Вам повезло, вы его нашли, — сказал он, с удовольствием отметив про себя, как она обрадовалась.

Она протянула руку.

— Рада познакомиться. Я Кэролайн Портер. Я должна здесь встретиться с моей коллегой. В этой лаборатории лежат наши образцы, которые мы сдали на анализ. Но когда я зашла в первый раз, охранник сказал, что сначала я должна спросить у вас разрешения. Я с ног сбилась, разыскивая вас по всему зданию.

Картинно он снял перчатки, выбросил в надлежащий контейнер и затем пожал ее руку.

— Весьма сожалею, — сказал он. И невольно еще раз оглянулся назад, проверить, не видны ли следы уборки. — С утра я был занят, — добавил он, пытаясь справиться с внутренней дрожью.

Пытаясь оценить степень угрозы, он окинул женщину взглядом с ног до головы, постаравшись, однако, чтобы взгляд его не был неправильно истолкован. Она была не намного ниже среднего роста, крепкого сложения, с правильным миловидным лицом и очень приятной улыбкой. Одежда на ней не очень модная, простая и неброская. Нескольких секунд осмотра ему было достаточно, чтобы решить, что опасности собой она не представляет. Тем не менее она отвлекала внимание, и нужно было от нее избавиться как можно скорее. Сейчас он ей все разрешит, и пусть идет пакует то, за чем явилась.

— Что за образцы вы нам отдали? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал благожелательно.

— Большие заборные трубки с грунтами, — сказала Кэролайн, нарисовав руками, какого вида их трубки. — Мы заканчиваем ряд анализов грунтов из археологических раскопов. Здесь у вас сделали химический анализ. — И, помрачнев, добавила: — Нам повезло, их сделал Фрэнк.

— Боюсь, не совсем повезло. Вы попали, мягко говоря, в непростую ситуацию. — И, проявив участие, добавил: — Какая беда. Нам всем так его не хватает, он был хороший работник. Я здесь как раз пытаюсь найти материалы, которые он приготовил. Даже не знаю, как буду без него обходиться.

Кэролайн стало неловко обсуждать человека, которого она вовсе не знала, и она вежливо вернула разговор в прежнее русло:

— Не могли бы вы помочь мне найти образцы? Они должны лежать в холодильнике. Трубки довольно большие: длиной около метра и десять сантиметров в диаметре.

— Сколько их здесь?

— Пятьдесят четыре.

— Бог ты мой, до чего много! Даже не знал, что у нас столько места.

— Мы все их оставили здесь, и нет никаких бумаг, свидетельствующих о том, что их перенесли куда-нибудь еще. Хотя, конечно, Фрэнк, если он их куда-то отправил, мог послать уведомление по почте, а мы просто еще его не получили.

— К несчастью, такая вероятность действительно есть. Фрэнк оставил несколько незавершенных дел. Однако все материалы для анализов по внешним заказам мы храним здесь, в холодильном блоке. Они ведь у вас не биоактивны, не так ли?

— Насколько мне известно, нет, — сказала она.

— Тогда наверняка у нас. Все прочие помещения предназначены для биоактивных материалов. — Он показал рукой в сторону холодильных камер у дальней стены. — Логичнее всего искать там.

— Тогда я начну, — улыбнувшись, сказала Кэролайн. — Спасибо за помощь. Но есть еще одна мелочь, о которой я сначала должна позаботиться, — добавила она.

Она сделала шаг к микроскопу, и сердце у Теда снова заколотилось. Когда она показала на клочок тряпки, лежавшей под окуляром, колени у него подогнулись и дыхание перехватило. Она положила на стол свою сумочку и принялась объяснять:

— Этот клочок оказался в земле. Мы приехали сюда посмотреть на него в четверг, когда Фрэнк… был еще жив. Он вывел нам его на компьютере, сделал поисковый файл. Кажется, это оказалось его последней работой.

Она протянула руку, собираясь забрать клочок материи. Почему она не в перчатках! Тед шагнул к ней, лихорадочно пытаясь придумать, как ей помешать, но было поздно: она уже почти коснулась пальцами ткани. Будто издалека он услышал собственный голос:

— Вы нашли там что-нибудь интересное?

— Поначалу нет, но потом наткнулись на какой-то микроорганизм. Мы не смогли его определить, но Фрэнк сказал, что проверит по справочнику. Он пометил его красителем, чтобы во второй раз было легче найти. Вернемся домой и займемся им.

Теду Каммингсу стало худо. Но счастье к нему все же благоволило: именно в ту секунду, когда колени у него подкосились, в дверь постучали, кто-то позвал Кэролайн, и та оглянулась. Она не заметила, что ему стало плохо. А он, справившись с приступом слабости, поднял голову, увидел, что в лабораторию вошла высокая женщина, услышал, как с ней поздоровалась Кэролайн, и сел, вжавшись в рабочее кресло, чтобы унять головокружение.

— Прошу прощения, что я так долго, — сказала новая визитерша. — Но я черт знает сколько времени уговаривала бухгалтера, чтобы мне выставили сумму по курсу на день платежа, а не на тот, какой им захочется. Так что пришлось его немного поучить основам математики и валютных обменов.

— Повезло вам.

— Не говорите! А мы еще думали, что это у нас дома кошмар.

Тед поднялся, его слегка пошатывало. Огромным усилием воли он заставил себя выпрямиться и сделал шаг вперед, чтобы поздороваться. Улыбка, когда он протянул руку, вышла чересчур сладкой, но женщина встретила его пожатие с легкостью привычного к новым знакомствам профессионала.

— Здравствуйте, — сказала Джейни, энергично пожав ему руку.

Он нервно прокашлялся, прочищая горло.

— Мисс Портер уже рассказала о том, что у нас здесь ваши образцы. А я уже ей сказал, где лучше начать искать. Если вам еще что-то понадобится, спрашивайте, не стесняйтесь.

Дамы поблагодарили его и отошли к холодильникам.

Тед снова опустился на стул и сидел в ожидании Брюса, а кровь буквально стучала в висках. Что он скажет, когда придет Брюс? «Прости, старина, у меня, похоже, небольшой апоплексический ударчик… Тут я создал проблему, но сейчас не готов ее обсуждать…» Он слышал, как посетительницы разговаривают между собой, хлопая дверцами холодильников. Ему следовало стоять возле них, следить, чтобы ничего не случилось, однако он сидел, приклеившись к стулу, живая иллюстрация того, как на человека действует страх. Он обливался потом, сердце прыгало в горле, голова кружилась. Слух смазался: он слышал только их голоса, но не разбирал слов. Страх мешал сосредоточиться на всем, что не имело к нему отношения.

Вскоре они снова подошли к нему.

— Здесь не все, — сказала Джейни. — Мы сосчитали торчащие концы. Наши трубки самые длинные во всем блоке, так что искать их легко. Мы пересчитали трижды, но там их всего сорок восемь.

— Очень сожалею, — откликнулся Тед, втайне радуясь, что его отвлекли от тяжелых мыслей.

— Нехватку одной я бы еще поняла, но шести? — простонала Джейни.

— Как я уже говорил мисс Портер, вполне возможно, их поместили в другое хранилище, — сказал он. — У нас здесь их много. Мне, знаете ли, кажется, я припоминаю, как несколько дней назад Фрэнк говорил, что намерен реорганизовать хранилища. Это было сейчас одним из его основных заданий, поскольку он готовил лабораторию к началу серии новых сложных исследований. Возможно, мой коллега в курсе, куда он их переместил. Мой коллега лично займется опытами, и ему для них понадобится много места.

— Нельзя ли с ним поговорить? — спросила Джейни.

Взглянув на часы, Тед ответил со сдержанной вежливостью:

— Думаю, сейчас он на пути сюда. Должен явиться с минуты на минуту.

— Можно нам его подождать?

«Как все стало сложно», — подумал Тед. В конце концов он ответил довольно холодно:

— Как вам будет угодно.

Не успел он нехотя дать согласие, как дверь распахнулась, и в лабораторию ворвался запыхавшийся Брюс Рэнсом. Длинный, худой, он казался еще длиннее в черных брюках и серой, застегнутой на все пуговицы рубашке с серым, в тон, галстуком. Единственной уступкой принятым здесь правилам был надетый поверх уличной одежды длинный белый лабораторный халат, на котором к карману была приколота личная карточка. Непослушные темные волосы, мягкими волнами спадавшие на белый воротник, выглядели так, будто их не потрудились с утра причесать. Тед не раз говорил Брюсу, что он больше похож на джазиста, чем на содиректора государственного секретного медицинского исследовательского центра.

— А! Вот и он!

— Извини, Тед, — сказал Брюс. — Я хотел сначала распечатать отчет. — Он помахал перед носом директора папкой. — Наконец готов…

Тут он заметил присутствие двух незнакомых, стоявших в сторонке женщин и с облегчением вздохнул. «Тед не станет пилить меня за опоздание в присутствии посторонних…»

Он посмотрел на них с любопытством. Они будто Кого-то ждали, и по выжидательному выражению глаз он догадался, что ждут, наверное, его. Та, что повыше, была чем-то знакома. Интересно, где он мог ее видеть. Он порылся в памяти в поисках подсказки, но память лишь всколыхнула цепь смутных воспоминаний, так что ничего конкретного в голову не пришло. «Симпатичная, — подумал он. — Красивые ноги». И тут он увидел, что и она тоже разглядывает его, явно силясь что-то вспомнить. Взгляд ее опустился на карточку пропуска, и, прочтя имя, она заулыбалась.

— Боже мой. Брюс Рэнсом. Мы вместе учились в университете. Спорим, ты меня забыл.

Он снова посмотрел на нее и снова, неуверенно улыбнувшись, стал разглядывать лицо. К воротнику был пристегнут посетительский пропуск, но имени на нем не значилось, только дата.

— Да, мне было бы удобнее, если бы вы соблаговолили назвать и ваше имя.

— Прошу прощения, — сказала она. — Разумеется. Джейни Кроув. Но в университете я была Джейни Галлахер.

— Кроув? — Он весело улыбнулся. — Кроув, вы завалили нас факсами за последних два месяца. Джейни было не до веселья.

— Ваши сотрудники меня чуть с ума не свели. Мне, чтобы получить разрешение пользоваться лабораторией, пришлось сообщить им все, чуть ли не включая размер обуви.

— Ну, это-то неудивительно, хотя сам я не имею к этому ни малейшего отношения. Мой отдел разрешений не выдает, а самому мне они не нужны. Я попрошу одну из сотрудниц, чтобы тебе помогли. — Брюс хохотнул. — Не знаю, можно ли тебе сказать, но она тебя прозвала за факсы «мадам Факс-крик». Понятия не имел, что это ты. Имею в виду: имя другое, и все такое.

Джейни рассмеялась.

— Не только имя, я сама изменилась. Медицинский факультет был двадцать лет назад.

— И не напоминай, — сказал он, притворно отмахнувшись. — Лучше и не думать.

— Да ладно. Мне случайно известно, сколько тебе лет, а выглядишь ты потрясающе.

— Ты тоже! — Он оглядел ее сверху донизу. — Какой сюрприз! Так что тебя привело в наш институт?

Джейни вздохнула:

— Долго рассказывать. Долго, грустно и не очень интересно. Скажу только, что я сменила профессию, а сейчас выполняю археологическое исследование, чтобы получить диплом судмедэксперта, и сюда мы привезли наши пробы грунта, чтобы провести у вас химические анализы. Ими занимался Фрэнк. Сейчас мы приехали узнать, нельзя ли попросить заменить Фрэнка кем-нибудь. Мы — в смысле, мы с Кэролайн… — Она повернулась к ассистентке, которая улыбнулась и поздоровалась, а Брюс в ответ кивнул. — Мы с Кэролайн вместе работаем над этим проектом. Короче говоря, мы пришли, стали смотреть, а образцы не все. У нас их пятьдесят четыре, а мы нашли сорок восемь. Времени у нас почти не остается, так что нужно что-то делать. Мы как раз пытались выяснить, куда их переместили, и твой коллега, — она показала рукой на Теда, — сказал, что сейчас придет человек, который наверняка все знает.

Брюс посмотрел на Теда.

— Человек этот, насколько понимаю, я.

Тед кивнул:

— Вы же с Фрэнком работали в одних стенах, и я подумал, что ты, может быть, знаешь то, чего не знаю я. Помню, Фрэнк на днях говорил, что затеял здесь реорганизацию, готовя место для новой работы.

— Так и было, — подтвердил Брюс. — Но я понятия не имею, что и куда он перекладывал и сколько он всего тут успел переложить. Знаю только, что он этим занимался.

Джейни вздохнула с явным разочарованием:

— Не понимаю, почему он нам об этом вчера не сказал, когда мы приехали.

— Когда вы должны были начать анализы?

— В понедельник.

— Тогда он, вполне возможно, положил их куда-нибудь во временное хранилище, а к понедельнику собирался разместить здесь. В таком случае у него не было ни малейших причин сообщать вам об этом. Фрэнк мог показаться рассеянным, но у него был свой подход к делу. Дело, во всяком случае, всегда было сделано.

Он повернулся к Теду, словно ища подтверждения этой характеристике погибшего лаборанта. Тед согласно кивнул.

Джейни почувствовала, что начинает злиться. «Слишком многое пошло неправильно, — подумала она. — Этот проект будто сглазили». Наверное, тон у нее оказался резче, чем нужно, когда она сказала:

— Это все очень мило, все хорошо. Я уверена, что у него все было продумано, и даже смею предположить, он намерен был все подготовить и в понедельник утром всерьез взяться за дело. — Она смотрела на Теда и Брюса. — Вы, кажется, оба очень ему доверяли, так что придется принять ваши объяснения. — Она саркастически улыбнулась. — Очень мило с вашей стороны. К сожалению, ваши очень хорошие объяснения, почему образцов нет на месте, не отвечают на основной вопрос: где они и как заполучить их обратно.

Брюс с Тедом переглянулись.

«Ну, и кто из вас мной займется?» — подумала Джейни, глядя на их физиономии.

Обмен мыслями закончился.

Брюс снова перевел взгляд на Джейни и сказал:

— Буду рад тебе помочь. У нас тут не много мест, куда можно сунуть штуки такого размера.

— Спасибо огромное, Брюс. Времени у нас почти не осталось. Было бы ужасно, если бы его еще и пришлось терять на поиски трубок.

— Нет проблем. Рад, что смогу что-то для тебя сделать. Но, к сожалению, только через пару часов. — Он бросил быстрый взгляд на Теда — У нас тут с Тедом одно срочное дело. Когда мы закончим…

К великому изумлению Брюса, Тед перебил его:

— Мы вполне можем отложить свои дела на час-другой. Я еще не знаю, что Фрэнк для нас подготовил, что нет, и мне нужно какое-то время, чтобы разобраться. Какой смысл продолжать, если мы не знаем, сделана подготовительная работа или нет.

Брюс с любопытством смотрел на Теда.

— Ты уверен? — Брови его поднялись.

Тед улыбнулся. «Еще как уверен», — подумал он, не веря своему счастью.

— Я говорю всего лишь о небольшой отсрочке, но работа и так вся встала. Похороны и все такое. Почти все сотрудники решили пойти. Так что час-другой нам погоды не делают. К тому же у нас есть еще одна проблема. Я пошел в морозильный блок за материалом P. coli, который нужен был бы тебе сегодня, но, к сожалению, его нет. В пробирке оказался какой-то дефект, и Фрэнк ее уничтожил. Флажок с отметкой стоит на стойке. Никакой отметки в журнале я не нашел.

Джейни радостно улыбнулась:

— Тогда все в порядке. — Она повернулась к Брюсу. — Как с тобой связаться?

Он достал из заднего кармана бумажник, немного порылся, извлек наконец визитку и протянул Джейни:

— Здесь мой номер. Дай-ка и ты мне свой.

Она достала из сумки блокнот и написала номер в гостинице.

— Голосовая почта. Если не отвечаю, оставь сообщение. Честное слово, перезвоню.

— Ладно. — Он снова оглянулся на Теда. — Тогда сейчас и займусь вашим делом. — Он взглянул на часы. — Может быть, встретимся снова здесь, например, в два тридцать?

Тед кивнул.

— Мы сейчас собирались переписать номера ярлыков, потом съездить в гостиницу за списком. Я и не подумала захватить его с собой.

— Хорошая мысль. Давайте. Тогда поговорим позже.

— Непременно поговорим, — согласилась Джейни.

На прощание он произнес явно дежурную фразу:

— Приятно было тебя увидеть после стольких лет.

Джейни улыбнулась:

— Мне тоже.

По пути к себе в кабинет Брюс обдумывал все странности прошедшего утра. Еще раз проиграв в уме встречу в лаборатории, он сообразил, что, увлекшись беседой с Джейни, не обратил внимания на самое любопытное обстоятельство. «И как это не привело Теда в бешенство?» — подумал он. Обычно Каммингс приходил в ярость из-за малейшей накладки. Брюсу даже захотелось вернуться в лабораторию и сказать оставшемуся там человеку:

— Вы самозванец, куда вы подевали Теда?

* * *

Тед сидел возле микроскопа, рядом с которым случился взрыв, ожидая, когда посетительницы перепишут свои номера и уйдут, чтобы сделать на этот раз полную дезинфекцию. Он все еще был в растрепанных чувствах.

Вдруг к нему подошла Кэролайн.

— Чуть не забыла, — сказала она. — Мне нужно взять Гертруду.

— Гертруду? — переспросил Тед.

— Микроорганизм, который нашел Фрэнк. Мы назвали его в честь бабушки Джейни.

Кэролайн достала из сумочки пластиковый пакет.

Тед вскочил и, растопырив руки, бросился к Кэролайн, чтобы та не взялась за тряпку голыми руками.

— Позвольте, я вам помогу… — Он не смог скрыть ужаса в голосе, хотя надеялся, что выглядит это так, будто он преисполнился самой горячей любезности.

Однако он опоздал: Кэролайн уже взяла ее в руки.

— Благодарю вас, я могу сама, — сказала она. — Положу в этот пакет, запечатаю и оставлю в холодильной камере вместе с нашими трубками. — Она улыбнулась. — Надеюсь, ее тут никто не возьмет.

«В жизни больше не буду иметь дело с самостоятельной женщиной», — поклялся себе Тед. Проглотив в горле ком, он ничего не сказал в ответ и только молча следил глазами, в какой холодильник она положила пакет. Они уйдут, и он возьмет его.

Он постарался придать себе самый что ни на есть любезный вид, и, судя по выбросу адреналина, это ему удалось. Он снова сел и закрыл глаза в надежде, что, когда снова их откроет, кошмар развеется. Хотя сам прекрасно понимал, что надежда была тщетной.

* * *

— Он такой маленький, — сказала Джейни.

На покрытой пластиком стойке рядом с рядами трубок пакет с клочком ткани сразу почти затерялся.

— Может быть, лучше взять его с собой? — предложила она. — Не хватало, чтобы еще и он потерялся.

Кэролайн заглянула в камеру.

— Вы правы, — согласилась она.

И сунула пакетик в сумку.

* * *

В тот же вечер, перед уходом домой, Тед потихоньку сбегал в лабораторию, чтобы забрать пакет. Он его сожжет, и дело с концами. Если и есть в нем нечто опасное, оно будет нейтрализовано. Если его спросят, куда делся пакет, он прикинется дурачком и уж, во всяком случае, не позволит им здесь хозяйничать, как это было утром. Открыв дверцу холодильной камеры, он не увидел пакета на том месте, где, как ему показалось, его оставила Кэролайн. С тревогой он принялся открывать соседние камеры, но так и не нашел. Через некоторое время он бросил поиски и сложил все обратно в том же порядке, не желая оставлять после себя заметных следов.

Он не знал, что и думать: Кэролайн ли переложила пакет, или он запомнил неправильно. Он был в панике в тот момент, когда следил за ней. Наверное, его подвела память. «Пусть, неважно», — решил он. Он позаботится, чтобы, когда они снова вернутся, ему доложили об их визите немедленно. Он поболтает с ними о том о сем, а потом осторожно спросит, где пакетик. И больше из виду его не выпустит.

* * *

Семь

В последний день своего долгого странствия еврей и испанец пораньше поднялись с удобных постелей в гостиничной комнате и выехали из Монпелье до рассвета. Обоим хотелось поскорее покинуть древний монастырский город и наконец завершить путешествие.

Проехав немалый путь, они по дороге остановились в маленькой деревушке, чтобы напоить лошадей. Солнце еще не успело высушить ночную влагу, и везде поднимались клубы утреннего тумана. Сняв с себя все, что можно, и отряхнувшись от дорожной пыли, Алехандро умылся из желоба и мечтательно произнес:

— Когда же наконец не нужно будет выскакивать из теплой постели и трястись в жестком седле?

— Не жалуйся, друг мой, — со смешком сказал Эрнандес. — Тебе, считай, повезло, что не пришлось идти в Авиньон пешком.

— Я считал бы, что мне повезло, если бы мне никуда не пришлось ни идти, ни ехать.

— Ты испытываешь судьбу такими словами, друг мой. Люди говорят, для каждого человека у Господа свой план. И я думаю, так и есть. Ты не знаешь, что тебя ждет в конце пути. Может быть, потом ты решишь, что не так уж тебе и повезло. А пока радуйся тому, что есть.

Тут они отвлеклись от разговора, потому что услышали скрип колес. Невдалеке в тумане возникла тяжелая, запряженная мулом телега.

— Madre de Dios,[7] — шепотом сказал Эрнандес и перекрестился.

Потрясенные, они переглянулись.

— Вот кому и впрямь не повезло, так-то путешествовать, — сказал испанец, показывая на повозку.

Телега вынырнула из тумана, и они разглядели свисавшие по бокам человеческие ноги и руки. Человек в черном плаще с капюшоном шел рядом, ведя в поводу мула, и едва не на каждом шагу подстегивал упиравшегося мула, а тот кричал, будто бы вознамерился разбудить своих ездоков.

Алехандро стало любопытно. «Наконец-то! — сказал про себя молодой врач. — Наконец-то я увижу своими глазами, правду ли говорили люди».

Он не сводил глаз с подъехавшей близко телеги.

— Смотри, какие они оборванные и грязные, — сказал он Эрнандесу. — Наверное, все были бедные. Смотри! Все босые.

— Как можно судить по башмакам? — заметил Эрнандес, и тон его был циничен. — Так можно назвать бедным и вора, который ищет покоя ногам.

Он снова перекрестился, что было довольно необычно для этого человека, не особенно часто соблюдавшего религиозные правила.

— Упаси Бог самому угодить в такую компанию.

Алехандро, заметив, как тот защищался крестным знамением, заметил:

— Такая судьба не для тебя, ты у нас слишком изобретателен.

Без улыбки Эрнандес смотрел вслед телеге.

— Что правда, то правда, хвала Святой Деве, — тихо сказал он. — Но я с радостью все бы отдал, только бы не оказаться на такой телеге.

«Оказаться можно где угодно, — подумал Алехандро. — Перед бедствием все бессильны». Он пошел к телеге, а Эрнандес испуганно закричал, пытаясь его остановить.

Не обращая внимания, Алехандро шел вперед до тех пор, пока его не остановил страх. От телеги исходил такой мерзкий запах, что ему пришлось даже отступить на шаг. Задыхаясь, он отвернулся и отдышался. Потом, закрыв лицо рукавом, снова подошел ближе.

Он увидел скрюченные тела детей, женщин и стариков. Они были высокие и не очень, смуглые и светлокожие — словом, очень разные. «Эрнандес прав, — подумал он, — не все они были бедными». Некоторые из тел еще сохраняли следы полноты и других знаков преуспевания, другие были иссушенные, изможденные явно еще при жизни, потемневшие наверняка от тяжелой работы в поле или на улицах, где в поте лица зарабатывали свой хлеб. Он внимательно рассматривал трупы, отметив распухшие шеи и вздувшиеся пальцы несчастных, так что, похоже, молва не врала.

— Куда вы их? — спросил он у возницы.

Человек оглянулся, и глаза его оказались столь мертвенными от отчаяния, что мало чем отличались от безжизненных глаз покойников. Алехандро почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок страха.

— На север от города, где священник отслужит в поле мессу сразу по всем усопшим. Упаси Господи, чтобы они отошли в мир иной без отпевания!

Не совсем отчетливо понимая, что значит «без отпевания», Алехандро все же кивнул, испытывая бесконечную жалость к несчастным, надеясь, что христианский Бог не станет судить о каждой душе по внешнему виду тела. Нужно потом попросить Эрнандеса, чтобы тот разъяснил, в чем суть отпевания. Его кинуло в дрожь, и он вернулся к своему провожатому, который так и стоял возле конского желоба, и там закончил умываться.

Над Роной изящно повисли огромные арки большого моста Святого Бенедикта. Прекрасное творение рук человеческих, каменный мост отражался в сверкавшей под солнцем воде. У Алехандро даже дух захватило, когда он его увидел. Они миновали рощу, спускавшуюся к самой дороге и заслонявшую реку, так что мост возник неожиданно, будто из ничего, огромный и великолепный. За рекой находился Авиньон, и наверху, на горе, стоял, будто сторожевой пост, великолепный папский дворец. Наконец! Значит, он добрался. После всего пережитого: темницы, клейма, разлуки с семьей — Алехандро радовался, как ребенок, увидев место, где ему предстояло начать новую жизнь.

Высоко поднимались величественные башни дворца, словно простерлись в небо в молитве. Белые стены ослепительно сверкали в лучах предвечернего солнца, затмевая прекрасный вид. Алехандро подумал, что в жизни не видел ничего столь же восхитительного. Вдоль стены стояли строительные подмостки, но они были пусты.

— Тебе не кажется странным, Эрнандес? — обратился он к испанцу. — День отличный, а на лесах нет ни одного рабочего.

Эрнандес повернулся в ту сторону.

— Ты прав, — сказал он. — Ни одного каменщика. Наверное, чума дошла и до Авиньона.

Проезжая по улицам, они поняли, что действительно и до этого города добралась страшная болезнь. Прохожие шли торопливо, будто их гнали срочные дела. Никто не проявлял к ним того дружелюбия, на какое Алехандро рассчитывал. На вопросы отвечали угрюмо, если не враждебно, стараясь не приближаться к всадникам. На земле перед каждым третьим домом лежали тела умерших, которые должна была забрать похоронная телега. Телег было много, они мелькали повсюду, и казалось, будто по городу движется страшный караван. Почти все были нагружены доверху, и деревянные колеса скрипели под тяжестью груза.

— Где же их всех хоронить? — вслух высказал недоумение Алехандро, когда мимо проехала очередная повозка.

— Важнее, кому их хоронить, — заметил Эрнандес. — Эта напасть уже унесла слишком многих. Клянусь всеми богами, медик, мне страшно! Как защититься от этой болезни?

— Не знаю, — отвечал Алехандро, и голос его был унылым. Он вздохнул. — Я не знаю.

* * *

— Ты уверен, что эта табличка означает «Сдаются комнаты»? — спросил Эрнандес. — Может, ты забыл, что как пишется…

— Ничего я не забыл, — сердито отвечал Алехандро.

В ушах еще стоял стук хлопнувшей перед носом двери. Вдова хозяина отказалась пустить их на порог. Откуда ей было знать, кто болен чумой, а кто нет? Она же посоветовала им поискать ночлег в доме неподалеку, где вроде бы еще пускали постояльцев.

Усталые путешественники одновременно развернулись и спустились по узким ступенькам на мостовую.

Вторая хозяйка, пожилая женщина, овдовевшая всего три дня назад, когда и ее муж скончался от страшной болезни, осталась на свете совсем одна — у нее не было родственников, чтобы обратиться за помощью, — и потому она обрадовалась постояльцам. Сразу же, не успев показать комнаты, она попросила денег, ибо после смерти мужа оказалась без средств. Она предложила Алехандро снять у нее весь дом и оставить ее в качестве экономки, за скромную плату и за обещание помогать в тех домашних делах, с которыми ей, старой женщине, было уже не справиться.

Мысль обоим понравилась, но, прежде чем окончательно заключить сделку, Алехандро отвел Эрнандеса в сторону, посоветоваться с глазу на глаз.

Испанец посоветовал соглашаться.

— Мужчине, считай, повезло, если в доме есть женщина, — сказал он, — даже если она о нем заботится за деньги. — Оглянувшись на вдову, которая ждала решения, он добавил: — К тому же эта, по крайней мере, не будет отнимать у тебя время, силясь затащить к алтарю.

Они заключили сделку, поздравили друг друга со счастливым приобретением, и Эрнандес сказал:

— Пойду отведу в конюшню лошадей, а потом поищу контору, где получу то, что мне причитается. Вернусь к обеду, и мы проверим, насколько удачна сделка с этой вдовой. Выпьем за твой новый дом и за то, чтобы нам и дальше сопутствовала удача.

Алехандро перенес в новое жилище свои скромные пожитки. Дом был маленький, однако с прочной и удобной мебелью. Ровный земляной пол на первом этаже был чисто выметен. Возле одной стены стоял длинный узкий стол и рядом с ним две скамьи, возле другой — кресло и узкая лежанка. Наверху обнаружились две спальни, в одной из которых — судя по небольшой кровати — некогда жил ребенок. Вторая спальня была большая, удобная, с окном, выходившим на улицу. Вместо кровати здесь была солома на полу. Солома оказалась свежей, почти без насекомых, а постеленное белье — старым, но крепким и очень чистым. Алехандро решил поселить Эрнандеса, на то время, что он задержится в Авиньоне, в большую спальню, где постель была шире, а сам занял спальню поменьше. Большую он, как хозяин дома, займет попозже, когда испанец уедет.

Устроившись, Алехандро отправился осматривать город, в надежде в будущем подыскать для новой практики хорошее место. Недалеко от своего временного пристанища он увидел аптеку и спросил у хозяина, нет ли у них в округе врача.

— Одно время у нас тут было два врача и еще цирюльник, который пускал кровь, — ответил тот. — Но все умерли, заразившись той же болезнью, что их пациенты, и, боюсь, теперь нам не к кому обращаться за помощью.

Алехандро сказал ему, что он сам врач и помощь ему не нужна.

— Я только что приехал в Авиньон и жду, когда следом приедет моя семья. Я ищу подходящие комнаты, где мог бы устроить свой кабинет.

— Тогда пойдите к вдове доктора Селига. Дом его в двух кварталах отсюда. Идите по узкой улочке и поверните сразу за домом башмачника. Может быть, она захочет продать вам его инструмент. — Взгляд его стал печальным. — У них остались дети.

Аптекарь наклонился к Алехандро, словно собираясь сообщить великую тайну:

— Хороший был врач, и у меня с ним был договор. Когда лечение шло неудачно, он присылал своих больных ко мне, а я им прописывал другие лекарства и снадобья.

— Был ли у вас хоть один случай излечения чумы? — поинтересовался Алехандро.

Аптекарь расхохотался, а отсмеявшись, посерьезнел.

— При ней все наши лекарства все равно что вода! Никто не знает, какая зараза ее вызывает! Я не могу вылечить даже симптомы. — Снова он доверительно подался вперед. — Люди говорят, будто это евреи отравили колодцы. По-моему, так и есть.

Алехандро оторопел, но постарался не подать виду. Не в первый раз он слышал, как против евреев выдвигаются самые нелепые обвинения. Теперь, когда он изменил внешность, собеседники, не догадываясь, что он еврей, не стеснялись говорить при нем. Поплотнее запахнув на груди рубаху, он подыграл аптекарю:

— Жуть! И что теперь делать?

— Да уже делают кто что может! В Арле, например, священник нашел дома у трех евреек пустые пузырьки, так этих ведьм сразу сожгли. Их в тот день видели у колодца. Теперь у нас не знают, как быть. Одни говорят, вода у нас как вода, а другие не пьют, говорят, лучше умереть от жажды, чем от чумы.

Алехандро заметил, сам удивляясь своей храбрости:

— Может быть, слова их не лишены здравого смысла, но, по-моему, эта болезнь не от воды. Все мы пьем одну и ту же воду, но одни болеют, другие нет, а если бы в Арле и впрямь отравили колодцы, то они все бы умерли, все до одного, разве не так? Значит, следуя логике, дело не в воде.

— Эта напасть — бич Господень, наказание за грехи, — ответствовал аптекарь. — Разве по силам человеку понять логику промысла Божьего?

— Мы обязаны стараться ее понять всюду, — возразил Алехандро.

Аптекарь не нашел что сказать в ответ, чему Алехандро только порадовался. Он и так наслушался чепухи. Распрощавшись как можно вежливее, он отправился искать дом вдовы врача Селига, поклявшись никогда не отправлять ни одного больного к аптекарю, который сам источает яд.

Вдова открыла дверь и, когда Алехандро объяснил, кто он такой и зачем пришел, разрешила войти в кабинет. Алехандро осмотрел кабинет, инструменты. Вдова, которая осталась стоять у двери, отвечала на его вопросы вежливо, но немногословно.

Он спросил, сколько стоят кабинет и весь инструментарий. Ему было нужно все. Инструменты оказались не самого лучшего качества, но все равно лучше тех, какие он себе добыл в Сервере. Вдова назвала цену, и на мгновение он заколебался, потому что просила она слишком мало. Так он ей и сказал:

— Все это, сеньора, стоит дороже.

— Я продаю дешево, потому что деньги мне нужны срочно. Мне нечем кормить детей.

Отсчитав дополнительные золотые, Алехандро вложил ей в ладонь столько, сколько счел справедливым. Вдова принялась благодарить его, а потом протянула ему большой железный ключ и повернулась, чтобы уйти. Алехандро ее окликнул:

— Сеньора, не доводилось ли вашему мужу лечить заболевших чумой?

Так и не глядя на Алехандро, уставившись в пол, она сказала:

— Он только этим и занимался в последнюю неделю, от этого и умер. Когда его увозили, он был весь в гнойниках, но я-то знаю, он умер не от болезни, а оттого, что она сломила его дух.

С этими словами она и ушла, унося в кулаке все, что муж ее нажил за годы упорного труда.

Алехандро стоял в своем новом кабинете, смотрел на принадлежащее теперь ему хозяйство, и на душе у него было неспокойно. Кабинет был больше и темнее, чем его прежний в Сервере, здесь понадобится дополнительный свет. «Свет моей новой жизни», — подумал он, запирая на ключ дверь. На двери висела вывеска с именем Селига. «Завтра найду кузнеца и сделаю свою вывеску».

Эрнандес вернулся, как обещал, к вечеру и доложил, что поход его к банкиру оказался удачным.

— Через три дня мы должны явиться вдвоем, и я получу хорошее вознаграждение за то, что успешно охранял твою драгоценную шкуру от негодяев и головорезов. — И, взглянув Алехандро прямо в глаза, добавил — Благодарю Бога за то, что не пришлось тебя охранять от головорезов в солдатской форме. — Эрнандес захохотал. — По-моему, мне переплатили. Единственная настоящая опасность, которая нам грозила, — это схлопотать солнечный удар.

— Сеньор, — возразил Алехандро, — задача тем не менее стояла перед вами непростая, и вы с ней справились. Никто не посмеет отнять у вас справедливо заслуженное вознаграждение. Таков был уговор.

Они ели вареное мясо, заедая его свежим хлебом при свете двух свечей, которые стояли перед ними на столе. Вдова принесла им прекрасного вина, сделанного ее мужем, и они подняли друг за друга бокалы, как и было ус ловлено.

— Чем ты займешься теперь, когда твоя служба закончилась? — поинтересовался Алехандро у испанца. — Не хочешь ли задержаться в Авиньоне? Дом слишком велик для меня одного, да и вдова только рада будет получать на монету в неделю больше.

Эрнандес поблагодарил за такое предложение.

— Я и в самом деле привязался к тебе, юноша, и знаю, что буду скучать. Мы прошли с тобой долгий путь, с тех пор как впервые увидели друг друга в монастыре. — Он сделал еще глоток прекрасного вина и продолжил: — Такому человеку, как я, только и нужно, что хорошая лошадь да мешочек золота. Езжай куда хочешь, смотри на звезды. И кроме того, мне что-то стали надоедать мои рассказы про старые подвиги. Пора делать новые.

Он перешел на шепот, не желая пугать хозяйку:

— Мне хочется обогнать чуму. По-моему, Авиньон становится опаснее осажденного лагеря.

Грустно было Алехандро слышать такие слова от своего бесстрашного друга. Чтобы восстановить прежнее настроение, он с нарочитой бодростью сказал:

— Ты еще вернешься в Авиньон, а я всегда буду рад встрече. Буду ждать новых рассказов о новых приключениях. А до тех пор мне будет не хватать тебя и бесед с тобой.

Эрнандес поднял еще один бокал за процветание молодого врача. А юноша, представив себе все будущие трапезы в компании лишь с экономкой, подумал, что в самом деле будет скучать по испанцу.

— А сейчас, друг мой, — наконец сказал Эрнандес, — позволь мне оставить тебя, поскольку лично я вознамерился провести ночь в чьих-нибудь горячих объятиях. Кажется, пора повторить кому-нибудь одну из моих историй.

* * *

Вечером накануне похода к банкиру Эрнандес поднялся из-за стола, не закончив трапезы и держась за живот.

— Эта французская кухня слишком хороша для меня, — сказал он. — Я за одну неделю съел здесь яиц и сыра больше, чем за всю свою жизнь в Арагоне. Похоже, пора дать отдых и желудку.

Ночью его бросало то в холод, то в жар, и он то натягивал до подбородка одеяло, то через минуту отшвыривал. Стараясь не думать о худшем, Алехандро решил, что его друг простудился или подхватил грипп, и потому лечить начал его соответственно — принес чай и отирал влажной губкой пот.

Он попросил у хозяйки масляную лампу, пообещав на следующий день наполнить свежим маслом. Потом отправился в свой новый кабинет, где забрал инструменты, которые могли понадобиться, если подтвердится худшее. Он взял скальпель и нож, чашу для кровопускания, настойку опия для обезболивания. Еще понадобится много вина. Вино он решил купить у хозяйки.

К тому времени, когда он вернулся, Эрнандесу стало хуже. Дыхание сделалось поверхностным, обычно смуглое лицо побледнело, приобрело землистый оттенок. Алехандро велел хозяйке принести высокий бокал, который он наполнил самым крепким вином и заставил Эрнандеса выпить. От вина больному, кажется, полегчало.

Но вскоре испанец вдруг сел, вытаращив глаза, и его вывернуло наизнанку так, что вся комната оказалась в остатках непереваренной пищи. Взвыв от отвращения, женщина выскочила из комнаты. Алехандро слышал на лестнице ее причитания, но и не подумал последовать за ней.

Эрнандес, избавившись от гастрономических демонов, немного успокоился. Алехандро открыл ставни, чтобы проветрить комнату, взял стул и придвинул к постели больного.

— Я останусь с тобой, Эрнандес. Если что нужно, я здесь, — сказал он.

Он просидел возле друга всю ночь. Временами дремал, склонив голову, и тогда ему снился Карлос Альдерон.

Разбудило его карканье черного дрозда, который устроился на подоконнике открытого окна. Взглянув на Эрнандеса, Алехандро увидел, что тот все еще мирно спит, укрытый до подбородка солдатским одеялом. По сравнению с темной грубой тканью лицо его показалось белым как мел.

— У тебя, наверное, жар, друг мой, — сказал Алехандро и положил ладонь на потный лоб испанца. — Да, действительно жар, — ответил он сам себе и откинул одеяло.

Он уже видел такие нарывы на мертвецах, но от вида вздувшейся, перекошенной шеи живого человека ему стало дурно. Шея была сплошь изуродована огромными шишками. Вокруг шишек появились синие и черные пятна. Алехандро, протянув руку, почувствовал, что от шеи несет страшным жаром. Едва касаясь горячей кожи кончиками пальцев, он осторожно пропальпировал шишку и удивился тому, какая она твердая. Он нисколько не сомневался, что внутри гнойная масса, которую часто описывали очевидцы. Значит, Эрнандес испытывал страшную боль, и Алехандро решил, чтобы облегчить ее, вскрыть нарывы.

Он крикнул хозяйке, чтобы та принесла воды, но не получил ответа. Спустившись вниз, он увидел, что лежанка возле очага пуста, постель не тронута, и понял, что женщина сбежала. Он снял с лежанки простыню, разорвал на тряпки. Нашел в кухне два ведра с водой, одно полное, второе почти полное. Отнес тряпки и ведро наверх, придвинул к постели Эрнандеса низкий столик и разложил на него все, чтобы было под рукой.

Вымыв руки и вытерев их льняной тряпкой, он достал флакон с опием. Осторожно разбудил Эрнандеса и велел раскрыть рот.

— Высунь язык, — сказал он. — Я дам тебе настойку, которая снимет боль.

С трудом Эрнандес выполнил то, что ведено. Роли их поменялись. Теперь Эрнандес стал похож на беспомощного младенца, а его молодой друг готов был его защищать, вступив в схватку с невидимым врагом.

Алехандро пришлось отвернуться, чтобы глотнуть воздуха, потому что язык оказался покрыт белой пленкой, издававшей неописуемо отвратительный запах. Отдышавшись, он сказал больному:

— Потерпи, вкус ужасный, но уж, пожалуйста, не выплевывай, как вчерашний ужин, — добавил он, чтобы посмешить Эрнандеса, и капнул несколько капель ему в рот.

В ответ Эрнандес попытался улыбнуться, но лишь застонал от боли: от слабого движения губ шишки на шее запульсировали. Он мужественно удержался от крика, но из глаз полились слезы.

— Потерпи, Эрнандес, я все сделаю, чтобы облегчить твои страдания. Я помогу тебе.

Не в силах что-то сказать, тот молча коснулся пальцами руки Алехандро, слегка похлопал по ней, а потом показал на подмышечную впадину. Стараясь понять, о чем хочет ему таким образом сообщить Эрнандес, Алехандро поднял к плечам рубаху. Под рубахой оказались такие же вздутия. Едва он прикоснулся к шишке размером со среднее яблоко, Эрнандес не выдержал. На этот раз ему не удалось сдержаться, и он страшно закричал.

Вскоре опий подействовал, и больной успокоился и задремал. Алехандро принялся за работу. Он делал все быстро, не зная, сколько у него есть времени, чтобы успеть, пока тот не пришел в себя. Он вымыл инструменты, тщательно вытер льняными тряпками. Чистыми тряпками протер пот на шее, обложил назревавшую шишку, чтобы то, что брызнет из-под кожи, впиталось в тряпки и ему не пришлось касаться выделений. Поместив скальпель в центр нарыва, он обернул его еще одной тряпкой и сделал надрез. Эрнандес слабо зашевелился, почувствовав боль даже сквозь наркотический сон. Алехандро сдавил шишку пальцами и вскоре почувствовал, что она стала меньше.

Наконец из нее потекло, и вовремя, потому что Эрнандес начал приходить в себя. Алехандро хотел дать еще обезболивающего, но испанец слабо махнул рукой. Он будто бы собирался что-то сказать.

Когда он заговорил, голос его был еле слышен:

— Не трать на меня свое зелье, Алехандро. У меня то же под мышками и в паху. Скоро я весь ими покроюсь, и ты ничего не сделаешь. Я больше не поднимусь. Позволь мне умереть, сохранив хоть каплю достоинства.

На эту речь у него ушли все остатки сил. Он закрыл глаза и лежал, измученный последним усилием.

Алехандро уже приходилось слышать, что заболевшие этой болезнью перед смертью испытывают, как Эрнандес, безнадежное отчаяние, но он не знал, что такое же отчаяние охватывает и тех, кто рядом.

— Как пожелаешь, друг мой. Я не умножу твоих страданий, — шепотом сказал он, сжимая почерневшую руку испанца.

* * *

На следующий день после полудня руки у испанца стали совершенно черными. Алехандро боялся взглянуть на ноги, но подозревал, что и они в том же состоянии. Без толку сидел он возле постели умирающего, сам погружаясь в пучину отчаяния, сменявшегося приступами бессильного гнева. Он вспоминал кузнеца и свое ощущение беспомощности, когда понял, что не в силах остановить болезнь.

— Ты не дашь ли времени, чтобы и я подготовился? — сказал он Эрнандесу, который его больше не слышал.

Глядя на изуродованное тело великана, Алехандро вспоминал, каким могучим и крепким оно было еще недавно. Лихорадка сожгла его за несколько дней, и Эрнандес стал теперь маленьким, костлявым, словно вместе с потом из него вытекала жизнь. Шея снова распухла, быстро наполнившись черной кровью, которая сочилась из струпьев.

Отчаявшись добиться ответа, Алехандро ласково говорил с человеком, которым восхищался, который был сейчас единственным его другом на всем белом свете, но все ближе подходил к своей смерти. Он говорил с ним, зная, что тот его не слышит.

— Я проклинаю свою судьбу, Эрнандес, — говорил он. — Если бы не эта девчонка, я сейчас жил бы в Сервере, среди родных и друзей. Если бы не епископ, который поступил с нами совсем не так, как ты, совсем не по-христиански, я не боялся бы, что меня найдут. — Он опустил голову от стыда. — Мне не нужно было бы прятаться от тебя. Послушай, я убил его. Я ударил его в грудь ножом. Я видел, как жизнь вытекла из него красной лужей. Это гнетет мне душу. Мне еще придется искупить этот грех.

Эрнандес застонал, и Алехандро отер ему лоб.

— Но не случись всего этого, я не узнал бы тебя, друг мой. Это было таким большим счастьем, что я и представить себе не мог. Мне будет тебя не хватать.

На рассвете больной на мгновение пришел в себя. Шепотом он сказал: «Madre de Dios», закрыл глаза, грудь его поднялась в последний раз, и Эрнандес умер.

Алехандро сделал последнее, что мог сделать для друга, — закрыл ему лицо простыней. Потом пошел в свою спальню и упал на постель, не в силах даже раздеться.

* * *

В день душный и жаркий Папа Клемент сидел, обмахиваясь веером, в своих личных апартаментах. «Какой смысл в этом размахивании? — спрашивал он себя. — Здесь все равно нет свежего воздуха, с тех самых пор, как мерзавец де Шальяк запер меня, по моему же собственному приказу! Будь прокляты все шутники!» Он отер красный потный лоб влажной салфеткой, которую клал рядом с собой всегда, с тех пор как попал в заточение.

От тоскливых мыслей его отвлек тихий звон колокольчика. «О Господи Иисусе, хоть бы мне дали что-нибудь вкусненькое, что-нибудь сладенькое, а еще лучше — бодрящее! Как же я устал от здешней скуки!»

Но, к его огорчению, принесли всего-навсего свиток, хотя и необычно большой. С жадностью он его развернул, ошалевший от скуки в своем заточении, предписанном врачом. Он начал читать письмо, забыв даже взглянуть на печать.

«Ваше святейшество.

Великая печаль подвигла меня написать вам о событиях великой важности для Святой Церкви Христовой и Королевства Английского. Постигло и нас то страшное бедствие, которое бушует уже по всей Европе. Отделенные от Франции, мы надеялись избегнуть ее участи, но упрямцы продолжали пересекать пролив и принесли заразу и на наши берега. Началась болезнь в Саутгемптоне меньше месяца назад, а сейчас она уже прочно обосновалась в нашем прекрасном Лондоне и его окрестностях.

Печальный долг мой велит сообщить о смерти Джона Стрэтфорда, преданного Господу нашего архиепископа, который почил в бозе в Кентербери шестого дня августа месяца. Его преосвященство отошел в мир иной после пяти дней болезни, в присутствии своего врача и членов семьи, ныне безутешных.

Однако я намерен более рассказать об утрате, глубоко тронувшей меня и нашу добрую королеву Филиппу. Наша дочь Джоанна, которая выехала к своему жениху в Кастилию, также пала жертвой смертельной болезни. Она заразилась, вместе с несколькими ее спутниками, в то время, когда свадебный кортеж пересекал Бордо.

Кончина прекрасной Джоанны не только принесла нам невыразимое горе, но и поставила под угрозу наш союз с королем Альфонсо. Боюсь, едва ли отказ нашей дочери Изабеллы от брака с презренным сыном его доном Педро способен послужить взаимопониманию между нашими двумя королевствами, а вам известно, что я не был в восторге и от предполагавшегося его брака с Джоанной. Мы приложили невероятные усилия, дабы убедить Альфонсо, что Джоанна достойная замена своей сестре, и бедная наша дочь сама изъявила согласие, и да вознаградит ее Господь за ее благородство. Однако боюсь, как бы безвременная кончина Джоанны не разрушила в прах все наши усилия и не послужила причиной новой волны отчуждения между Англией и Кастилией. Утрата Джоанны нанесла неизмеримый урон, и нет средства его восполнить, кроме как сговориться о новом браке с одной из моих дочерей, однако королева слышать не желает о том, чтобы отпустить сейчас дочь, боясь, что больше они не свидятся. Мне удалось убедить ее величество позволить младшим отправиться в сопровождении нашего королевского врача мастера Гэддсдона в замок Элтхем с тем, чтобы там переждать мор. Однако она и слышать не хочет, чтобы к ним присоединились юный Эдуард с Изабеллой, и, говоря по правде, никто этого не хочет.

Министры мои и советники не могут прийти к согласию, все в смятении: никто не желает оставаться в Лондоне, боясь мора, который косит наш народ своей черной рукой. Придворные почти не посещают двора, и я был вынужден на неопределенное время распустить Парламент. У меня в Виндзоре нет под рукой нужных советников, дела опасно заброшены. Шотландия оживилась на границах, надеясь воспользоваться нашей временной слабостью, в тщеславии своем полагая, что они неуязвимы для чумы.

В искреннем смирении моем прошу у вашего святейшества совета, каким образом нам следует уладить наши дела. Особенно необходимо нам скорейшее прибытие нового архиепископа. У вас наверняка наготове есть достойный кандидат либо среди священства Авиньона, либо среди нашего же священства, способный служить Господу по мере сил своих. Оставляю решение этого вопроса в руках Господа и вашего святейшества, однако напоминаю смиренно, что нам желательно принять нового епископа как можно скорее.

Нунции ваши твердят, будто врач ваш умудрен опытом и знает, как предотвратить заразу. Он поистине указанный Господом защитник вашей святейшей особы. Я хотел бы, чтобы вы прислали нам и врача, изучившего способы предотвращения болезни, ибо опыта у нас нет, а мы не желаем для Изабеллы повторения судьбы ее сестры. Ее любит королева-мать, и так страдающая оттого, что дочери ее раньше нее отходят в мир иной. Если будет на то воля Божья, я предпочел бы избавить ее от новых страданий.

Ныне я занят тем, что обдумываю новый брачный договор для Изабеллы. У нас есть возможность породниться с домом Брабантов, поскольку герцог дал обещание женить старшего сына на нашей дочери. До сих пор я не решался скрепить договор из боязни ослабить нашу кровь, поскольку старший сын герцога близкий кузен моей дочери, а вашему святейшеству известно, что от подобных браков нередко родятся калеки и дураки. Стремясь сохранить чистоту нашей крови, мы, однако, не прочь породниться с Брабантами. Королева и я просим вашего совета в отношении этого союза. Изабелла же и поныне страдает от стыда за свой прежний отказ, о чем ей постоянно напоминает присутствие Брабантов.

Должен вам сообщить также, что королевство мое близко к анархии. Наша кампания во Франции замерла. Среди рыцарей моих разброд, и многие предостерегают меня от мора. Чума каждый день собирает свой урожай, не делая различия между чернью и знатью. Крестьяне из-за нехватки рук не могут привезти урожай в город. Ячмень остался стоять в полях, мед не собран из ульев, и питья медового нет. Никто не ходит за скотом, начался падеж, и нередко от той же заразы, и скелеты усеяли пастбища, оскверняя своим разложением травы и воздух. Страна наша в руках дьявола, и мы тщимся найти избавление от бедствий, но те с каждым днем множатся.

Вместе с королевой и всем нашим семейством ждем ваших наставлений. Молимся, чтобы дошло наше письмо быстро, ибо смертельная болезнь избирает своих жертв как заблагорассудится, невзирая на лучшие помыслы сильных мира сего. Простираюсь у ног вашего святейшества и прошу благословения. С глубочайшим почтением, самый преданный и послушный ваш сын и слуга,

король Эдуард».

Папа Клемент VI, дочитав письмо, задумчиво принялся обмахиваться пергаментом. События, перечисленные в письме, требовали размышлений, а благодаря стараниям личного врача Папы, Ги де Шальяка, у него для этого была масса времени.

«Месье ле доктóр» распорядился, чтобы никто не смел без нужды приближаться к его святейшеству, пока не закончится мор. Он запер Папу в его личных апартаментах, приказав постоянно поддерживать огонь во всех каминах и очагах. Окна были заперты, а двери открывались только по личному разрешению врача. Клементу ведено было носить платье с длинными рукавами и не снимать головного убора. Пищу ему приносили постную, малыми порциями, ибо врач его верил, что грех обжорства приводит к ослаблению организма и увеличивает восприимчивость к заразе.

Горестно почесывая подбородок, Клемент думал о том, что для человека, который любит мирское так, как он, отшельничья жизнь хуже смерти. Де Шальяк был тверд в своем убеждении, что заражение происходит от прямого контакта, однако не знал, каким образом, и потому попросту велел изолировать Клемента от всех.

Лишившись вдруг разом всех радостей жизни, Папа пребывал в раздражении, которого, разумеется, не исправило полученное от короля письмо. Он дернул за бархатный шнур колокольчика, висевшего подле его кресла, и дождался, пока войдет де Шальяк. Врач тихо опустился на колени и в знак послушания поцеловал протянутое ему кольцо.

— Поднимись, де Шальяк, ибо ты неискренен. Нам обоим известно, что это я проявляю послушание более чем кто бы ни было. Я мечтаю о том дне, когда мор закончится и я подберу достойную кару тебе за то, что ты решился подвергнуть меня столь жестокому наказанию.

Клемент был далеко не глуп. Он отлично знал, сколько жизней унесла чума в Авиньоне, а он был до сих пор жив. Знал он и то, что едва ли обязан своим нынешним здравием одному лишь везению.

Де Шальяк послушно поднялся и встал перед Папой, который с отвращением смотрел на него снизу вверх.

— Ваша милость, — сказал де Шальяк, и голос его был исполнен сладости, — готов служить чем могу.

— Да уж вы достаточно мне послужили, месье. Я желаю, чтобы ты немедленно освободил меня из заключения.

Де Шальяк был готов к капризам своего подопечного.

— Хочу смиренно напомнить, что до сих пор наши меры по сохранению здравия вашего святейшества были успешны.

— Помню я о твоих успехах, но твоя спартанская жестокость утомительна. С меня хватит.

— Ваше святейшество, я как раз только что прочел заключение медицинского факультета Парижского университета, написанное по велению нашего доблестного короля Филиппа. Лучшие врачи и астрологи употребили свой ум и знания, дабы приблизиться к решению сей хитроумной задачи. Они пришли к заключению, что нынешнее бедствие вызвано самым невероятным положением звезд. Всемогущий Господь направил в одну и ту же часть небесного дома Сатурн, чья орбита определена упрямством и нетерпением, одновременно с Юпитером, склонным к разнузданному веселью, что не соответствует их обычному положению. Прежде подобные их встречи порождали лишь малые бедствия, такие как неурожай, местные наводнения и прочее. К несчастью, на этот раз к ним присоединился Марс, чей воинственный настрой всегда придает самый опасный характер любым событиям, которые иначе прошли бы незамеченными. Приверженный к войнам Марс поссорил между собой Сатурн и Юпитер. И это неблагоприятное положение небесных светил вызвало мор и бедствия, перед которыми мы бессильны.

Клемент не одобрял изучения астрологии добрыми христианами, однако покончить с этой практикой не решался.

— Ты-то сам согласен ли с ними, месье?

Де Шальяк, искушенный в дипломатии, ответил уклончиво:

— Ваша милость, я человек не столь выдающегося ума, чтобы не согласиться. Заключение подписали самые знающие, самые мудрые мужи нашего королевства, выполняя повеление монарха. Небесные сдвиги, описанные ими, вполне способны вызвать самые сокрушительные бедствия.

Раздраженный его словоблудием, Папа принялся обмахиваться.

— Тем не менее я хочу знать, сколько ты собираешься меня здесь держать, а ты не даешь ответа.

Де Шальяк заулыбался и со всей своей придворной ловкостью постарался избегнуть ловушки.

— Мы хотим понять промысел Божий, но мы всего-навсего люди, и мы не знаем Его целей. Прошу вас быть терпеливым и остаться в уединении. Всему свой срок.

И хотя именно терпение не являлось добродетелью Папы Клемента, ему хватило ума понять, что слова врача верны минимум вполовину, и он решился не прерывать ненавистного уединения.

— Если мне суждено пережить мор только затем, чтобы меня потом когда-нибудь поразил удар обыкновенной молнии, вот ангелы-то посмеются. А я, вознесшись тогда, отплачу тебе сторицей за нынешнее заключение.

Де Шальяк позволил себе рассмеяться, с облегчением удостоверившись, что снова контролирует ситуацию.

Тут Клемент протянул ему письмо от короля Англии, и врач бегло пробежал его глазами.

— Это действительно очень печально, ваша милость.

— Вот именно! — отозвался Клемент. — Свадьба была уже слажена! А теперь все наши дипломатические усилия пошли прахом. Святой Церкви угоден союз между Испанией и Англией. Когда Педро сядет на трон, он будет думать о церкви больше, чем английский король, и, возможно, сумеет повлиять на Эдуарда через его дочь Джоанну.

Де Шальяк удивился.

— Разве Изабелла не отвергла Педро?

— Да! И она очень дурно влияет на короля! Она слишком независима. Не успел кастилец сделать предложение, как она немедленно сама приняла решение и уведомила отца! Этот глупец постоянно повторяет одну и ту же ошибку, спрашивая у детей их мнения, прежде чем примет решение, — будто бы их капризы можно принимать в расчет в столь сложных вопросах! Он избаловал свою дочь. Послы мне доносят, будто эта девчонка похожа на его мать.

— Которой он обязан своим непростым восхождением на трон, — задумчиво сказал де Шальяк, прекрасно знающий, что словом «послы» Папа называет шпионов, в чью задачу входило всемерно укреплять влияние католической церкви при дворе английского короля, и что Эдуард об этом осведомлен не хуже. — В таком случае мне непонятно, зачем нам ее оберегать. Если она и впрямь капризна и своевольна, как доносит молва, то ею будет нелегко управлять.

— Нельзя недооценивать ее значения для укрепления в Англии нашего влияния. То, что она избалована и привыкла транжирить, нас не касается. Для нас важно, что она мать будущих королей и, возможно, сама когда-нибудь сядет на трон. Если будет на то воля Божья, она перерастет свою дерзостность и, когда красота начнет увядать, в ней заговорит кровь. В конце концов, она дочь английского монарха и женщины благородного рода.

— Я буду усердно молиться, дабы Господь направил вас в ваших помыслах.

Де Шальяк понимал, что его святейшество сейчас призовет на помощь всю свою политическую изобретательность, чтобы как можно скорее выполнить просьбу короля Англии и послать в Кентербери не случайного человека. Ему, врачу, предстояло исполнить вторую просьбу короля и подыскать врача, который сумел бы позаботиться о королевских детях не хуже, чем де Шальяк.

Он знал о себе, что владел искусством дипломатии куда лучше, чем мастерством лекаря, хотя никогда не рискнул бы вслух признаться в своем невежестве. Невзирая на все свои звания и статус личного врача его святейшества Папы, де Шальяк понимал, что знает о причинах болезни не больше рыбной торговки. То, что мог сделать, он делал: изолировал здорового от всех возможных причин заразы и надеялся, что это поможет. У него не было никаких оснований считать, что он поступает правильно, однако Клемент ему, похоже, поверил, потому он и продолжал так действовать.

Де Шальяк понимал, что перед ним стоит чрезвычайно непростая задача и выбрать для королевских детей достойного опекуна будет сложно. Избранник должен быть не столько врачом, сколько дипломатом. Умный и проницательный, Эдуард III, несмотря на все свои слабости оказавшийся сильным правителем — свойство, наверняка унаследованное им от отца, — не доверяет французам и, скорее всего, не доверит детей врачу-французу. В Авиньоне почти не осталось врачей, а из тех, кто еще жив, почти все были евреи, но не посылать же еврея присматривать за отпрысками английского монарха. Он и сам им не доверял, втайне даже считая, что порядки, установленные Клементом для них в Авиньоне, чересчур мягкие, в особенности сейчас, когда многие считают причиной бедствия именно евреев. Согласись Клемент поддержать эти слухи, тогда можно было бы отвести гнев толпы и от врачей, и от духовенства, которым не удавалось сдержать распространение мора.

Придется приглашать к себе всех, смотреть и выбирать из того, что есть. Если выбор падет не на самого лучшего, тоже не беда, ибо врач не должен быть слишком влиятелен.

— Ваша милость, — сказал он Папе, который все еще продолжал обмахиваться пергаментом. — Если бы вы издали эдикт, обязывающий всех врачей в Авиньоне явиться к вам, мне было бы из кого выбрать. Нам нужен человек, чье присутствие не окажется недостойным королевской семьи и в особенности принцессы. Учить мы можем всех, с тем, чтобы выбрать из них самого достойного. Но уж коли они соберутся все, то почему бы не послать их к другим монархам Европы? Зачем ограничивать Англией круг своего влияния?

Папа изумленно расширил глаза:

— Ты молодец, де Шальяк! Разумеется, никто не посмеет нам перечить. Пусть найдут всех врачей и велят собраться здесь в полдень в следующий понедельник. За обучение ответишь лично.

— Если я займусь обучением, кто займется тогда вашей милостью?

Папа улыбнулся:

— Слишком ты хитрый, де Шальяк. Вижу, мне от тебя не отделаться. Не бойся, я буду продолжать следовать твоим эдиктам. Однако пора мне сесть за ответ и поскорее написать королю, ибо ему не терпится узнать хорошие новости.

Клемент подошел к бюро и извлек пергамент. С тех пор как де Шальяк запретил ему пользоваться услугами писца, приходилось отвечать на письма самому.

«Что ж, теперь есть чем заняться», — подумал он, радуясь, что нашел себе дело. Он окунул перо в чернильницу и начал.

«Возлюбленный брат мой во Христе.

Всей душою скорбим о кончине Иоанна, архиепископа Кентерберийского, и благодарим ваше величество за столь скорое сообщение, которое позволяет нам действовать, дабы немедленно исправить положение. И мы будем неустанно молиться о новопреставленной дочери вашей Джоанне. Нет сомнения, горе ваше бесконечно, и боль эту не выразить словами. Тем не менее, доблестный Эдуард, вы не забываете о своем служении Святой Церкви! Даже в скорби своей помните о защите христианских влияний в Англии. Всемогущий Господь непременно вознаградит вас за проявленное благородство, когда вы к нему явитесь на пороге вечности, чего, надеюсь, еще не случится долгие годы. Благодарим вас за верность в наши трудные времена.

С интересом мы прочли ваши рассуждения о возможном браке Изабеллы и молодого герцога Брабантского. Нас также несколько тревожит известная родственная близость, и мы признаем справедливым то терпение, с каким вы откладываете окончательное решение. Мы немедленно станем молиться, чтобы Господь просветил нас и научил в столь серьезном деле.

Посоветуйте же, дорогой брат, Изабелле также набраться терпения. Она еще слишком юна, и скоро она достигнет расцвета и будет счастлива в браке. Послы наши доносят, что она прекрасна и умна и очаровывает всех. Ей незачем опасаться судьбы старой девы.

Наш личный врач де Шальяк с благодарностью узнал о той высокой оценке, которую вы даете его медицинским достижениям. Де Шальяк лично подготовит врача, о котором вы просите, и мы отошлем его вам немедленно в надежде, что ему удастся уберечь ваше семейство от смертоносной опасности. Вы должны заранее знать, что указаниям его следует подчиняться неукоснительно. Не позволяйте принцессе самовольничать. Ей придется усердно следовать его назначениям и ежедневно молиться о продлении жизни.

Благородный друг наш, страдания наши здесь также неизмеримы. Невозможно описать, что творится в нашем прекрасном Авиньоне. Каждый день умирают сотни, в спешке их предают земле, а когда уже нет могил, бросают тела в реку, доверяя ей препроводить их к вечности. Будто бы Господь Бог решил извести весь наш народ. Хотели бы мы знать, что мы такое сделали, что навлекли на себя Его гнев. Берегите здоровье, следуйте советам нашего посланца. Призываем вас защитить себя и свое благородное семейство, и молиться ежедневно Христу и Его благословенной матери, чтобы не отвратились от вас.

Мы велим скороходам как можно скорее доставить вам это письмо, дабы утешились вы в своей тревоге. Посланника мы отправим, когда все подготовим. Приходится в наши тяжкие времена соблюдать все меры предосторожности, дабы путешествие их было безопасно.

In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti,[8] шлем наши пожелания процветания вашего семейства и подданных.

Клемент VI, епископ Авиньонский».

Клемент отдал письмо де Шальяку, и тот внимательно его прочел. Дочитав до конца, он усмехнулся.

— Эдуард наверняка решит, что мы пришлем ему шпиона, внедрив его в королевское семейство по его же просьбе, — сказал он. — Наверняка он уже и сам это сообразил. Так что не слишком важно, кого к нему отправить. Король не станет откровенничать в присутствии человека, которого ему прислали.

— Тем не менее, — возразил Клемент, — приятно осознавать, какое смятение мы поселим в умах всего семейства. Посему мы обязаны отправить к нему врача. Самого грамотного и умелого, какого только сможем отыскать. А потом будем отдыхать в сознании, что мы были и остаемся бельмом на глазу нашего дорогого братца.

* * *

Алехандро проснулся в опустевшем доме. Вдова сбежала, Эрнандес умер, и дом ему показался хуже пустыни. Никогда юноша не чувствовал еще подобной боли и подобного одиночества. В Авиньоне он знал только двоих — безумного аптекаря и убитую горем вдову врача Селига. Не с кем ему было разделить свое горе. Некому было оплакать с ним вместе утрату веселого вояки, который успел ему стать братом.

Он прошелся по дому, открывая все шкафы и кладовки, желая остановить взгляд на чем-нибудь — на чем угодно, — что он узнал бы, что было бы знакомо, но ничего не обнаружил, кроме помета, оставленного мышами и крысами, который можно было найти в каждом, даже в самом ухоженном доме. Но помет, пусть и знакомый, вызвал только отвращение. Молча сел Алехандро за пустой обеденный стол и съел кусок хлеба и кусок сыра, найденные в кухне. Когда он наелся, то сложил в ведро инструменты и вымыл. «Нужно снести Эрнандеса вниз, чтобы его забрали, — подумал он с отчаянием, представив себе, как руки испанца бьются о перила. — Не могу, не сейчас». Завернув инструменты в старую рубаху Эрнандеса, он отправился в свой новый кабинет в надежде отвлечься там от мрачных мыслей.

Он шел по узкой улочке, обгоняя прохожих, а когда добрался до кабинета, обнаружил, что на гвозде висит письмо. Он его снял и внимательно разглядывал печать, стараясь разобрать латинские буквы, вдавленные в воск.

Надпись на печати гласила: «Его святейшество Клемент VI, архиепископ Авиньона».

Восемь

Стоя перед своей металлической крашеной дверью, Джейни вставила в прорезь замка пластиковую карту и вошла в номер. Едва переступив порог, она бросила на пол портфель и рухнула в кресло, вытянув ноги. Одна рука безвольно легла вдоль тела, второй Джейни закрыла глаза. Вся ее поза свидетельствовала о полном бессилии перед тем, что принес ей новый день.

— Ну, давайте, добивайте меня, — сказала она Кэролайн, которая следом за ней вошла в комнату и закрыла дверь. — Я готова получить еще парочку синяков.

Кэролайн тем временем вынула из сумки пакет, где лежал клочок ткани, и убрала в холодильник.

— Любим себя пожалеть, да? — сказала она, усаживаясь в кресло по другую сторону столика.

— Именно, — сказала Джейни, все еще не открывая глаз. — После такого денька самое то, что надо. — Она выпрямилась, потерла глаза, вздохнула и посмотрела на гору бумаг на столике. — Пока что можно заняться выяснением, где были взяты потерявшиеся образцы.

Порывшись в бумагах, она быстро нашла два листка — карту и список владельцев. Сверила с ним список из лаборатории и выписала на отдельный листок потерявшиеся на данный момент номера. Отыскала эти места на карте и на каждом участке нарисовала маркером сердитую рожицу.

— Ну, конечно, — констатировала Джейни, — участки по всему Лондону. И с чего это я решила, что они все аккуратненько расположатся рядом?

Кэролайн заглянула ей через плечо:

— Тупость? Глупость? Корысть?

— Все вместе и еще кое-что, — ответила Джейни. — В том, что пропали именно эти пробы, нет никакой логики. Кто бы их ни перенес, он попросту взял шесть первых попавшихся и сунул куда-то в другое место.

— Готова поспорить: судя по тому, как у нас развиваются события, то место окажется не самым удобным, — сказала Кэролайн.

Джейни положила листок на стол, снова потерла глаза. Облокотилась о столик и подперла ладонями подбородок.

— Я не могу допустить катастрофы, — тихо проговорила она. — Сейчас же начну звонить владельцам, чтобы взять повторные пробы. Бумаги заново оформлять не нужно. Достаточно устного согласия.

Кэролайн удивилась:

— Вы действительно хотите звонить? Разве не лучше сначала подождать, что скажет ваш знакомый, прежде чем начинать все заново? — Ассистентка подняла список владельцев и пробежалась глазами. Лицо ее помрачнело. — Двоих еле удалось уговорить. Вряд ли они так легко нас пустят во второй раз. Но, слава богу, не потерялась последняя проба. Представляю себе, как мы являемся к мистеру Сарину: «Прошу прощения, мистер Сарин, не помните ли вы нас, мы сперли у вас грунт? Ну так вот, прошу прощения, нам придется сделать это еще разок». Не говоря уже о том, что одной той вылазки среди ночи лично мне хватит на всю жизнь. Жуткое место.

Джейни кивнула.

— Да уж действительно, — сказала она. — А знаете что? Хотя я и не получила того, за чем пришла, мне понравился этот старик. Очень мило нас выставил. — Она оттолкнулась локтями от столика, откинулась в кресле и принялась задумчиво грызть карандаш. — Хотела бы я узнать, кто он и что он. Живет в старом доме, один, с ним только собака. Судя по виду, вряд ли у него есть жена, дети, вам не кажется?

— Лично я семейных фотографий не заметила. Хотя на одной там была женщина с мальчиком, но фотография старая, годов, может быть, сороковых. Черно-белая, а у женщины прическа валиком и толстые каблуки. Может быть, это он с матерью.

— Может быть. На вид он немножечко умственно отсталый. Может быть, он вообще никогда не женился.

— Совсем немножко. Не знаю, я не сказала бы, что отсталый. Немного заторможенный, может быть. Впрочем, что-то с ним действительно не так.

Не успела Джейни сформулировать, что такое особенное было в Роберте Сарине, чем он отличался от всех прочих людей, как зазвонил телефон. Она подпрыгнула и схватила трубку после первого же звонка.

— Алло? — тревожно сказала она.

— Нельзя же так хватать трубку, я могу решить, будто тебе не терпится меня услышать, — сказал мужской голос.

Она, казалось, почти услышала в телефонную трубку, как он улыбнулся.

— Брюс? — спросила она.

— Да, Брюс.

— Ты нашел их?

— Я в порядке, — он хохотнул. — А ты?

— Извини, пожалуйста, — сказала она. — Прости за мое нетерпение. Я тоже в порядке, и я рада тебя слышать.

— Сейчас ты еще больше обрадуешься. Я держу перед собой накладную на шесть металлических трубок около метра длиной.

— Замечательно! — обрадовалась Джейни. — Где они?

— С этим хуже. Не совсем уверен. В каком-то одном из двух мест. У нас есть два склада, один в Манчестере, другой в Лидсе. В накладной написано, что их развезли в оба места, но непонятно, какие куда. Я уже позвонил и туда, и туда и жду ответа самое позднее завтра после обеда.

— Не сегодня? — произнесла она откровенно упавшим голосом.

— Может быть, и сегодня, не знаю. Но всяко не поздней чем завтра. Не могла бы ты еще немножечко потерпеть?

Она вздохнула, поерзала в кресле.

— Похоже, у меня нет выбора. Эти шесть трубок нам необходимы. Мы взяли пробы грунтов по схеме шесть на девять квадратов, так что можно было бы лишиться шести, то есть одного ряда, это было бы еще ничего. Но брали-то мы их не по рядам. Очередность зависела больше от того, когда получены разрешения, а сложены они у вас были вовсе как попало. Разброс, конечно, по всей карте, так что нужно либо заполучить их назад, либо делать заново. Кэролайн вот как раз сейчас говорила, что двоих владельцев и в первый-то раз еле удалось уговорить, так что, думаю, имеет смысл подождать еще денек.

— Н-да, сложновато. На вашем месте я тоже лучше бы подождал.

— К сожалению, выбора у нас нет, придется целый день бить баклуши.

Брюс засмеялся:

— Ты разве не знаешь, что битье баклуш в Лондоне запрещено законом? Здешний мэр считает это занятие в высшей степени предосудительным. У них есть целое министерство, которое только и делает, что следит за тем, чтобы в пределах городской черты никто не смел бить баклуши.

— Почему-то меня это не удивляет. Похоже, у них есть министерство на каждый чих.

— Что ж, возможно, я и возьму на себя труд помочь тебе избежать силков, расставленных бюрократией. Ты уже была в Британском музее?

— Я не была нигде, кроме раскопов. Мы были заняты по уши. Все свои пробы мы взяли за четыре дня.

— Ого! — сказал Брюс.

— Вот именно, ого. Второй и третий день были просто кошмар. Я еще не привыкла работать, согнувшись в три погибели.

— Я, знаешь ли, тоже ещё не бывал в музее, так почему бы нам не сходить туда сегодня вместе? Могу дать честное слово, там тебя никто не заставит гнуться в три погибели. Потом можно зайти куда-нибудь выпить или пообедать, так время и проведем.

Она немного заколебалась, прежде чем ответить, не зная, останутся ли их отношения только профессиональными. Но приглашение показалось ей искренним, а Брюс был обаятелен. «Расслабься, Джейни», — сказала она себе.

— Погоди минуту. — Она прикрыла трубку ладонью и шепотом спросила у Кэролайн: — Не будете возражать, если я вас оставлю на вечер одну?

Кэролайн приподняла брови и покачала головой.

— Согласна, — ответила Джейни в трубку.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Развеемся. Тогда, может, мне заехать, забрать тебя в пять?

Она посмотрела на часы. Было три тридцать. Вполне достаточно, чтобы привести себя в приличный вид.

— Подходит, — решила Джейни. — До встречи.

— Так что там? — спросила Кэролайн, когда Джейни положила трубку. — Говорили вы дружелюбно, особенно под конец. Нужно ли это так понимать, что есть хорошие новости?

— Хорошие новости есть. Он выяснил, что наши трубки отправлены на два склада, и завтра мы будем знать куда.

— Прекрасно! — сказала Кэролайн. — Бог ты мой, гора с плеч! Но почему я из-за этого должна остаться на весь вечер одна?

— Не из-за этого, — хмыкнула Джейни. — Он меня пригласил погулять.

— Отлично, — сказала Кэролайн. — Приехали в Лондон собирать данные, а заодно сходить на свидание.

— Я не ходила на свидания лет двадцать. Не помню, как это делают.

— Ничего, справитесь. Все вспомните минут через пять.

— Надеюсь, так и будет.

В тускло освещенном зале, на втором этаже Британского музея Брюс и Джейни склонились над стеклянной витриной. Витрина была закрыта тканью, на которой красовалась табличка: «Для того чтобы увидеть документ, пожалуйста, поднимите ткань. Будьте любезны, закройте витрину, когда закончите».

Отвернув накидку, Джейни сказала:

— Ох уж эти британцы! Всегда вежливы, даже когда командуют.

— Этикет у них национальное развлечение.

— Ах, вот оно что.

Она держала ткань, а Брюс читал табличку, лежавшую рядом с древним пергаментом.

— «Письмо Папы Клемента VI королю Эдуарду III, написанное во время Великой Чумы, 1348, о враче, отправленном к английскому двору, для того чтобы помочь королевскому семейству избежать заражения бубонной чумой».

Пергамент потемнел, чернила выцвели. Джейни различила лишь несколько слов, но их тоже было не разобрать.

— Ого! — сказала она. — Ну и древность.

— Это действительно древность, — сказал Брюс, закрывая витрину. — Когда я сюда попал впервые, к этому я привыкал труднее всего. Здесь все древнее.

— Ты ведь из Калифорнии, не так ли? — спросила Джейни.

— Ты помнишь? — сказал он.

— Кое-что. Того чуть-чуть, сего немножко. Должна признаться, память у меня не то что раньше.

— У меня тоже, — сказал Брюс. — Но я и впрямь из Калифорнии. Из Лос-Анджелеса. Полная противоположность Британии абсолютно во всем. Там, конечно, тоже есть древности, вроде остатков испанского поселения, но это совсем не то. И кроме того, здесь все маленькое. Намного меньше, чем в Штатах. Когда Лондон строился, люди были меньше ростом. А ты жила в Массачусетсе, так?

— Я и сейчас живу, — сказала она. — В крохотном городке в западной части штата. Примерно сто миль от Бостона. У нас тоже есть древности — несколько домов семнадцатого века. А вообще-то типичная Новая Англия, дома на главной улице начала девятисотых, очень миленькие.

Они двинулись дальше, глазея на экспонаты, обмениваясь впечатлениями, а заодно походя рассказывая о себе. Случайно они набрели на зал, где стояли огромные, вывезенные из Египта экспонаты. В углу оказалась скамья, и они сели передохнуть — два маленьких человечка посреди гигантских вещей.

— Наверное, так себя собаки чувствуют, когда сидят у дивана.

Брюс окинул зал взглядом.

— Если маленькие, то да.

Джейни посмотрела на Брюса. «Ни единой морщинки», — подумала она. Он тоже посмотрел на нее. Глаза их на мгновение встретились, и обоим стало неловко. Джейни заговорила, чтобы нарушить паузу:

— Ты давно здесь? Я хочу сказать, в Англии.

— Восемнадцать лет.

— Давно.

— Не знаю. Не заметил. Тед меня нанял, можно сказать, на дому. Он был знаком с доктором Чепменом, который тогда был моим шефом, и Чепмен ему рассказал обо мне. Тогда Тед сделал мне предложение, от которого нельзя было отказаться.

— И ты не отказался?

— Нет. И вот он я, здесь. Уже столько лет. Впрочем, я не жалею. В институте есть чем увлечься.

— Как ни странно, звучит пугающе.

— Вполне возможно, кого-то наш институт и пугает. Зависит от того, чем там заниматься. Если делом, то работа может увлечь на всю жизнь. Я люблю свое дело. Единственное, о чем я жалею, это о том, что так и не стал врачом, а думаю, мне бы понравилось. Я здесь живу, совершенно изолированный от жизни в своей хромированно-стеклянной лаборатории, и работаю, просто потому что так у меня устроены мозги.

— Я была врачом пятнадцать лет, — сказала Джейни.

— Правда?

— Да, правда. Но теперь все это в прошлом.

— Почему? Или это тоже имеет отношение к той самой длинной печальной истории, как ты ее назвала?

— Да. Хочешь послушать? Это действительно длинная история.

Брюс посмотрел на часы:

— Нас пока что не гонят.

— Ладно, слушай. — Она набрала в грудь побольше воздуха. — Первая Вспышка, от которой погибло столько людей, случилась как раз после медицинской реорганизации. В схеме распределения врачей тогда еще было много несоответствий — не думай, ее попросту не успели доработать. Так она недоработанной и осталась. В то время врачей некоторых специальностей образовался страшный переизбыток, хирургов в том числе. После Вспышки множество терапевтов, которые непосредственно общались с больными, заразились и умерли. Стало некому лечить просто насморк, так что Конгресс предпринял срочные меры для восстановления числа терапевтов и еще кое-каких групп врачей. Но в целом нас все равно было слишком много для сократившегося населения, а большинство фондов были сожраны расходами на борьбу с эпидемией, и потому нас, многих из нас, чтобы восстановить бюджетный баланс, буквально выбросили на улицу.

— Как это выбросили? — сказал он. — Не понимаю.

— Нам запретили заниматься врачебной практикой.

— Подарок для адвокатов.

— Еще бы. Суды идут и будут идти до скончания века. Я сама участвую в нескольких общих процессах. Однако мой адвокат говорит, что в экстремальных ситуациях такие меры законны. Под экстремальными ситуациями имеют в виду войну, голод, эпидемии и тому подобное. Конгресс объявляет что угодно законным или незаконным в соответствии с им же принятыми законами. Только суд может признать закон не соответствующим Конституции, но все мы знаем, как они там торопятся. Так что, по моим скромным соображениям, дело не в том, останется новый закон или нет, а в том, когда мы от него избавимся. Это может случиться очень не скоро. А тем временем нам дали возможность поучаствовать в этакой лотерее, где нас произвольно определяют в ту или иную сферу, связанную с медициной, отправляя, разумеется, если нужно, на дополнительное обучение.

— И сейчас ты проходишь такое обучение, — догадался он.

Она кивнула.

— Что тебе досталось?

— Судебная археология.

— Довольно мрачное занятие, насколько я могу знать.

В голосе Джейни зазвучал сарказм:

— Не настолько, насколько ты думаешь. Профессионализм нужен всем, от судмедэксперта до коронера. Там освободилось достаточно мест — их самих много умерло. Они первые прикасались к телам.

— Мерли, конечно, как мухи.

Она кивнула.

— Ты сегодня говорила о дипломе.

— Да. Пришлось взять несколько курсов, которые раньше были ни к чему, а потом мне нужно закончить дипломную работу. Собственно говоря, потому я сюда и приехала.

Со вздохом Брюс покачал головой:

— Похоже, у нас тут жизнь много легче, чем могла бы быть. Возможно, я решу остаться здесь навсегда.

— Ты сменил гражданство? — спросила Джейни.

— Нет, — покачал он головой, — и не собираюсь. Я слишком привык быть американцем. Здесь, по крайней мере, это дает некоторые преимущества.

— Давно ли ты был в Штатах?

— О боже, конечно, ты не могла не спросить… Пять или шесть лет назад.

— Значит, до Вспышки.

— Ага.

Джейни вздохнула:

— Вряд ли бы ты так дорожил нашим гражданством, если бы побывал позже. Там теперь все не так.

— Мне кое-что об этом известно. Я читаю газеты, смотрю Си-эн-эн. Может быть, и тебя в них видел.

— Вполне может быть, — сказала она. — Видишь ли, о том, что мы с тех пор живем вроде как на военном положении, репортажей нет. Об этом все знают, но все молчат. Гестапо, конечно, по городу не рыщет, или, по крайней мере, больше не рыщет, но во время Вспышки весь воздух ими провонял, будто спрей такой вошел в моду, «Гестапо», и вонь так и не выветрилась. Похоже на дохлого скунса. Долго дышать невозможно.

— Немного слышал об этом. Пропустил мимо ушей. У меня не было причин так за всем следить. Я же не собирался возвращаться. Я, конечно, встречался с людьми из Штатов, но особенно не вникал. Мои интересы здесь. Там у меня осталась парочка друзей, но мы с ними не беседовали о политике. Родители умерли, сестер, братьев нет.

— Мои тоже умерли. Похоже, мы за Вспышку потеряли целое поколение и, может быть, не одно. В нашем возрасте обычно еще не теряют родителей. На самом деле два года назад у меня и бабушка была жива. Вспышку она пережила. Умерла она от старости. Однажды уснула и не проснулась. Родителям повезло меньше.

Она склонила голову, помолчала. Брюс сказал только:

— Очень жаль.

— Спасибо, — откликнулась она. — Мне тоже жаль. Мне их не хватает.

Брюс хотел задать ей еще один вопрос и не знал, удобно ли спросить сейчас. «В конце концов, мы говорим о семье», — решил он.

— Ты сказала, что фамилия у тебя теперь Кроув. Значит, ты замужем?

— Была замужем, — тихо сказала она.

— Дети есть?

На этот раз она ответила не сразу и молчала дольше.

— Были.

— Боже мой, — сказал он, остолбенев, когда до него дошел истинный смысл ее слов. «Она потеряла всех», — подумал он, потрясенный этой страшной мыслью. — Джейни, я… Мне очень жаль. Я понятия не имел. Я не стал бы спрашивать, если бы знал. Здесь все прошло иначе. Мы здесь, наверное, еще не понимаем, что для кого-то это обернулось такими утратами.

Джейни прерывисто вздохнула. Из одного глаза выкатилась слезинка, проползла до кончика носа, повисела и упала Джейни на колени. Джейни повернула голову и посмотрела на Брюса с выражением такой скорби, какой он никогда не видел. Но тут же она попыталась улыбнуться:

— Все в порядке. Тебе неоткуда было узнать.

Она выпрямилась, шмыгнула носом и некрасиво отерла его манжетой.

— Всегда забываю платки, — призналась она. — Как ты думаешь, министерство по этикету меня за это арестует?

Брюс рассмеялся.

— Я им не скажу, — пообещал он. — На мой взгляд, тебя скорей арестовало бы министерство здравоохранения за публичное испускание физиологической жидкости. Но им я тоже ничего не скажу.

Джейни понимала, что он шутит, однако, когда он сказал про министерство здравоохранения, по его тону она догадалась, что слезы и шмыганье носом считаются здесь действительно недопустимым грехом. Джейни шмыгнула еще раз, тихо и — как она понадеялась — незаметно. Никто из посетителей на нее не оглядывался, и неловкость вскоре прошла.

— Спасибо, — наконец сказала она, слабо улыбнувшись. — Благодарю за понимание. А как ты? — спросила она, и голос ее стал тверже. — Ты женат?

— Нет. Так и не отважился.

— Какой стыд, — попеняла Джейни шутливо, с удивлением отметив, что боль прошла быстро, не оставив привкуса горечи. «Наверное, я притерпелась», — подумала она. — А как же моральный долг перед обществом? Пренебрегаешь? Не хочешь сократить численность одиноких женщин?

Он рассмеялся:

— Чисто женская безапелляционность. Попадись мне подходящая одинокая женщина, я был бы только счастлив выполнить долг перед обществом. Но так уж вышло, что я женат на своей работе. Когда мы начинаем интересный проект, я не вылезаю из института. Не знаю, кто такое потерпит.

— Ты, наверное, действительно любишь свою работу.

— Конечно. Я самый счастливый на свете трудяга.

— Завидую.

— А я два года не держала скальпель в руках.

Он сочувственно посмотрел на нее:

— Ого. Тогда тебе пришлось несладко. Как же ты справлялась?

— Ты хочешь сказать, финансово?

Он кивнул.

— В моей семье все были хорошо застрахованы. И у нас это все случилось в первую волну, когда страховые компании еще что-то выплачивали. Кроме того, бабушка оставила мне все, что у нее было, а было у нее немало. Деньги меня беспокоят меньше всего. И это очень кстати, потому что иначе на что бы я сюда приехала. Ты представить себе не можешь, каким трудом я добыла визу. Они изменили правила въезда и выезда.

— По-моему, все те ограничения, которые здесь были введены, вполне разумны.

— Наверное. Вам досталось даже не вполовину меньше, чем нам. И британское правительство не теряло времени. Мы даже через год еще не закрыли границ, и, по-моему, это было ошибкой. Глупо — учитывая, что пришло это бедствие в первую очередь из Мексики. Я хочу сказать: мы не можем отнять права людей, еще даже не наших граждан, ввозить к нам через границу смертельно опасные заболевания. Мы ни за что не упустим возможности заплатить за их лечение из своего кармана.

— Что я слышу, мисс Кроув? А как же клятва Гиппократа?

Ее лицо окаменело.

— Когда вокруг тебя люди умирают сотнями, а ты ничего не можешь сделать, чтобы им помочь, клятва Гиппократа становится еще одним из фетишей, не больше. Делаешь то, что обязан делать, вот и вся клятва.

Брюсу стало стыдно.

— Мне не приходилось бывать в такой ситуации. Поэтому трудно понять.

— И я раньше никогда бы не поверила, что буду так думать. Я хотела прожить жизнь, спокойно занимаясь своим делом: методично отрезая что-нибудь, пришивая. Ты не поверишь, Брюс, что мне пришлось увидеть. Горы мертвых младенцев с сочащимися язвами возле детского отделения. Я видела, как людей с признаками заражения вели под прицелом и стреляли, если те пытались бежать. Даже в детей. Все вышло из-под контроля. Эти ужасы можно перечислять бесконечно.

Брюс не нашелся, что сказать в ответ, а Джейни слишком устала от рассказов о Вспышке. Так что какое-то время они посидели молча, пытаясь придумать, о чем поговорить. Из динамика раздался женский голос, сообщавший, что музей закрывается через десять минут.

* * *

— Ну, — сказал Брюс, поднимаясь, — хотим мы пойти перекусить или нет?

— Знаешь, я, кажется, не голодна, — уклончиво отозвалась Джейни. — Наверное, мне лучше в гостиницу.

— Вечер только начинается, — запротестовал Брюс.

— К сожалению, мне уже не двадцать. Я только сейчас почувствовала, до какой степени меня утомили все эти сегодняшние приключения. К тому же, по-моему, я еще не совсем пришла в себя после перелета и смены часового пояса. Похоже, мне лучше отправиться спать. Давай как-нибудь в другой раз?

Брюс был настолько разочарован, что даже не попытался скрыть это, но остался любезен.

— Безусловно, — сказал он. — Когда пожелаешь.

И, пообещав позвонить ей, как только что-то узнает, он взял такси и довез Джейни до гостиницы. Она поднялась к себе, встала под обжигающе горячий душ, после чего сразу легла в постель. Во сне, тревожном и чутком, она видела мужа и дочь.

* * *

Когда на следующее утро ее разбудил телефонный звонок, она почувствовала себя разбитой, будто не спала десять часов подряд, и ответила хрипло, еще сонным голосом.

— Доброе утро, — сказал Брюс.

Глаза у нее еще не открывались.

— Ты всегда такой бодрый по утрам?

— Я тебя разбудил?

Она открыла глаза и посмотрела на часы возле кровати, Они показывали десять пятнадцать.

— Стыдно признаться, но так и есть. Наверное, нужно было выспаться. Обычно я встаю с птичками.

— Если хочешь, перезвони, когда придешь в себя.

— Нет. Голос у тебя бодрый, так что, кажется, я хочу услышать новости прямо сейчас.

— Ага, — сказал он, довольный. — Значит, заметила. Отлично. На это я и рассчитывал. Я нашел их, и у тебя две возможности.

Будь Джейни в форме, она немедленно задала бы ему вопросов пятьдесят, но мысли со сна путались. Она села, потрясла головой, чтобы вытряхнуть остатки дремы.

— Когда я смогу их получить?

— Зависит от того, в какую они попали очередь. Для наших твоя работа не приоритетная. Так что самый быстрый способ их получить — приехать и забрать.

— Самолетом можно? Машиной ведь далеко, так?

— Далеко, однако если самолетом, то придется оформлять груз, и опять упрешься в стену. Не знаю, как у вас в Штатах, а у нас все грузы, перевозимые по воздуху, проходят определенную процедуру. Так что из-за бюрократических правил на практике самолетом может оказаться дольше, чем машиной. Судя по тем образцам, которые я видел в холодильнике, твои трубки очень даже смахивают на бомбы.

— Ладно. Я возьму машину напрокат…

— Есть еще одна небольшая проблемка, — перебил он. — Тебе, чтобы туда попасть, нужен специальный пропуск. У меня допуск везде, куда мне нужно. У Теда вообще без ограничений. Но если ты поедешь одна, тебе придется прождать там недели две, пока сделают запрос, пока подтвердят, что ты законопослушная гражданка, занимаешься научной работой и заслуживаешь, чтобы тебе доверили потенциально опасные материалы. Ты сама понимаешь, что в таком случае тебе придется там обивать пороги до бесконечности.

— А твой директор… как его зовут?..

— Тед.

— Тед имеет какое-нибудь влияние?

— Имеет. Он умеет заставить всех шевелиться. В этом случае, к сожалению, распоряжался Фрэнк. Знаком он был со всеми, договаривался без документов, просто на словах. Нечего и говорить, если бы не несчастный случай, у тебя не было бы никаких неприятностей.

— И не напоминай. Значит, единственный, кто может помочь нам забрать их, это Тед.

— Не гони. А что, если тебя сразу не примут и придется слоняться там, ждать, когда пригласят? То же самое.

Что бы она ни предлагала, все было не так.

— Это же не ядерные отходы! — вспылила она. — Обыкновенная земля! Та самая, из которой растет еда! — Голос у нее сорвался, и она сама услышала, какой он стал жалобный. — Ладно, черт с ними! — решила она. — Проще плюнуть и ехать домой. Пустая трата времени и денег.

— Послушай, позволь поделиться своими мыслями, — сказал Брюс. — Я попрошу Теда позвонить, чтобы все завертелось. А потом мы съездим вместе и доставим их в лучшем виде. В мою машину войдет. Все, что тебе придется делать, это любоваться пейзажами, ну и определить, те ли трубки.

Джейни оторопела.

— Столько сил, столько времени ради знакомой, которую ты не видел двадцать лет? Очень мило с твоей стороны. Даже не знаю, что сказать.

— Скажи: «Спасибо, Брюс. С удовольствием съезжу вместе с тобой».

Она рассмеялась:

— Ладно. Спасибо, Брюс. С удовольствием съезжу вместе с тобой.

— Так-то лучше.

Она помолчала, а потом спросила:

— Почему ты это делаешь?

— По самой простой причине, — ответил он. — Мне так захотелось. Приятно раз в кои-то веки побыть полезным. Лично мне нравится.

Джейни улыбнулась в трубку:

— Лично мне это очень нравится. Ужасно не хватало чего-то хорошего.

— Рад, что хорошим оказался я. Думаю, я смогу устроить, чтобы вам разрешили сделать у нас в лаборатории все, что нужно. До начала проекта у меня масса свободного времени, и я знаю все наше оборудование. Тед уже сказал, что добудет вам пропуска, если, конечно, никто из вас в последние несколько лет не был замешан в нападении на федеральные объекты.

— Господи, Брюс, у меня дар речи пропал. Опять не знаю, что и сказать.

— Скажи: «Да, Брюс, я согласна поработать вместе с тобой».

— От такого предложения невозможно отказаться. Согласна.

— Вот и хорошо. Слушай, если тебе удастся выволочь себя из постели, то приезжай после обеда, и начнем. Если у тебя ассистентка знающая и сама справляется, то можно оставить ее здесь одну под присмотром охранника. Договориться будет несложно. Тогда мы пока отправимся в Лидс, а она тем временем будет работать.

— Это уже чересчур.

— Вовсе нет. Это всего лишь обычное британское гостеприимство.

— Тогда я, может быть, тоже сюда переберусь. Дома со мной не так любезны. По-моему, у нас там все думают, что хорошее отношение — это уже само по себе счастье, ну, или что-то вроде.

— Тихо, тихо, — сказал он. — В министерстве этикета есть специальная полиция, которая преследует именно за сарказм.

— Постараюсь не забыть, — усмехнулась она с легкой горечью. — До встречи, скоро увидимся.

— Жду с нетерпением.

* * *

Они с Кэролайн встретились с Брюсом в его приемной. Дожидаясь, пока он освободится, Джейни осмотрелась. Мебель была подобрана на мужской вкус, блестящая, темная, как сам Брюс. За темным столом, отделанным сверкающим хромом, сидела немолодая секретарша, по возрасту годившаяся им в бабушки, в жабо, жемчугах и с очень высокой взбитой прической. «Наверное, не он ее подбирал, и уж наверняка не она подобрала сюда мебель», — подумала Джейни, решив, что Брюс обставил приемную на свой вкус. Ей понравилось, что он это сделал сам, не перепоручив подчиненной.

Когда он вышел из кабинета, она сначала отметила свежий вид, хорошо выбритое лицо, а обменявшись приветствиями, заметила, как он доволен собой и своей приемной, где каждая вещь на своем месте. Даже им, посторонним, было понятно, что он создал себе рабочую среду, где ему помогает каждая мелочь. Ей не пришло в голову, что могло быть наоборот и что это он подстроился под окружение. Двадцать лет спустя она помнила, что и в юности он был лидер и ни за что никому не позволил бы собой управлять. На секунду она позавидовала тому, с какой явной легкостью он продвигался по жизни.

— Очень мило, — сказала она.

— Спасибо. — Подтвердив ее догадку, он добавил: — Я поменял тут все года два назад. Раньше было тесно.

Краем глаза Джейни заметила, как престарелая секретарша, будто обиженная его замечанием, поджала губы, но язык прикусила. «Может быть, это она подобрала Брюса, — подумала Джейни, — в те времена, когда была одним целым с этой приемной, и теперь здесь страдает, перенося несчастье с истинно британским стоицизмом. Нужно будет спросить об этом».

Проходя по институтским коридорам, она почувствовала себя маленькой. Стены и потолки были одного матово-белого цвета, полы покрыты гладким светло-коричневым линолеумом. Выступы труб над головой — которые, как догадалась Джейни, представляли отопительную систему — были выкрашены в радугу пастельных тонов и казались на удивление чистыми, что наводило на мысль об отменной вентиляции.

— Отличное здание, — признала она. — Какой порядок. Обычно старые здания обшарпанные, а здесь все в прекрасном состоянии.

— Конечно, — сказал Брюс. — Здесь все хорошо делают свою работу. Построили его в конце девятнадцатого века и сначала использовали как больницу, здесь принимали больных во время эпидемии гриппа в тысяча девятьсот восемнадцатом. Во время Первой мировой это был госпиталь. Солдат поступало столько, что эти стены буквально едва их вмещали. Чтобы справиться с потоком раненых, тогда пришлось срочно увеличивать число операционных. Отравленных газом тоже лечили здесь.

Джейни подумала о тех ужасах, которые тогда здесь творились, и, когда она шла дальше под этими сводами, ей показалось, будто из кирпичей сквозь новую штукатурку сочится боль. Она видела ряды заполнивших коридор коек, где лежали солдаты, почти дети, едва старше двадцати, или старые женщины, метавшиеся в гриппозном жару. Видела врачей в их бледно-зеленых халатах, которые в те времена носили в нелепой надежде, будто светлый, холодный их цвет способен создать у больных безмятежный настрой, который сам по себе помогает организму бороться с вирусами, чего медицина добилась лишь почти пятьдесят лет спустя с внедрением антибиотиков. «До чего захватывающее было открытие, — подумала Джейни об антибиотиках. — Тогда ими лечили едва ли не всё. Не то что сейчас». Она почти въяве слышала звяканье заслонок, когда из труб выгребали сажу, видела протянутые к ней руки солдат, умолявших избавить от боли, и старых женщин, ни о чем не просивших, моливших только о смерти. Образы были настолько яркие, что Джейни стало не по себе. Она побледнела, по спине побежали мурашки.

Когда мысли ее вернулись от призрачных зеленых халатов в сверкающую белизной реальность, она услышала голос Брюса, который продолжал рассказывать об истории здания. Они еще раз свернули за угол и оказались перед тяжелой металлической дверью лаборатории с окошком, закрытым толстым, армированным проволокой стеклом. Справа от двери в стене находилась панель с экраном серо-зеленого цвета, к которой Брюс приложил ладонь, и через несколько секунд они услышали щелчок электронного замка. Дверь открылась, и Брюс пригласил Джейни внутрь. Перешагивая порог, она услышала электрическое жужжание и, оглянувшись, увидела, как серо-зеленый экран засветился синим и через несколько секунд снова померк.

— Дезинфекция, — объяснил Брюс. — Когда мы только установили этот замок, то заметили, что сотрудники стали чаще заражаться друг от друга простудами. Внутри не могло быть ни вирусов, ни болезнетворных бактерий: все сотрудники проходили соответствующие процедуры, так что заражение происходило через экран, и мы его перепрограммировали и ввели функцию самодезинфекции. Включается напряжение, не настолько сильное, чтобы нанести травму, однако достаточное, чтобы уничтожить любой микроорганизм, оставшийся на экране. Настроен замок так, что очистка отключается, только когда датчики фиксируют полное отсутствие микробов.

— Хитро, — признала Джейни. — Хорошо придумано.

— Стараемся, — ответил довольный Брюс. — А теперь позвольте показать вам, что у нас есть.

Сначала он подвел их к плану лаборатории, где указал на отсеки, куда доступ был закрыт для всех, кроме работавших в них и имевших специальный доступ, что — как сказал Брюс — обеспечивало полную безопасность сотрудников. Он по очереди продемонстрировал, как действуют приборы, которые должны были им понадобиться при анализе грунтов, и на всякий случай сказал, где шкаф, в котором лежали инструкции. Объяснил, где найти туалетные и что делать, если включится общий сигнал тревоги. Наконец, показал, где внутренняя связь, проинструктировав, как связаться лично с ним или с Тедом.

— Почти все приборы знакомые, — отметила Кэролайн. — Я работала почти с такими, эти только посовременнее. Не знаю, конечно, быстро ли я с ними освоюсь, думаю, что быстро. Проблема в другом: в том, что дома, у нас в университете, придется заново осваиваться со старыми.

— Ничем не могу помочь, — сочувственно отозвался Брюс.

— Может быть, и вам сюда перебраться, — сказала Джейни, обращаясь к ассистентке. — Это здорово, что вы тут почти все знаете, у меня голова кругом. Когда мы вернемся из Лидса, будете мне все показывать.

— Нет проблем, — уверенным тоном сказала Кэролайн, — к тому времени я стану уже настоящим асом.

— Прекрасно, — сказал Брюс. — Завтра утром, когда придете, пропуск для вас будет лежать в бюро пропусков. Зайдите сначала туда. Потом зарегистрируйтесь в охране.

На обратном пути Кэролайн забежала в дамскую комнату. Брюс и Джейни остановились в вестибюле ее подождать. Брюс заговорил с таким видом, будто только и ждал случая поболтать наедине.

— Вчерашний поход в музей мне понравился, — сказал он.

— Мне тоже, — согласилась Джейни.

— Я хотел бы узнать, не в настроении ли ты выполнить обещание. Пообедаем сегодня? Я знаю отличный индийский ресторанчик в Южном Кенсингтоне.

Джейни почувствовала, как вокруг нее вырастает стена — будто в аэропорту Хитроу вокруг пассажира, захваченного «компудоком». Это произошло против воли, как происходило всегда с тех пор, когда первая Вспышка унесла ее родных, и Джейни привыкла к ней. С каждой утратой стена становилась прочнее, надежнее, но сейчас ей вдруг показалось, что парочку кирпичей, если постараться, вполне можно вынуть. Однако, привыкшая защищаться, Джейни знала, что так безопасней, что, пока та на месте, с ней ничего больше не случится, и не предпринимала попыток высунуть нос в мир свободных чувств. Будто узник, свыкшийся с бесхитростной и безопасной жизнью в своем узилище, она не была уверена, что ей и впрямь хочется бежать.

Она не сразу ответила, и между ними повисло тяжелое молчание. Лицо у Брюса потемнело, и по его выражению было видно, что он разгадал ее мысли.

Джейни попыталась смягчить отказ.

— Такие прогулки уже не для меня… с тех пор, — она подыскивала слово, — с тех пор, как у нас все случилось. Мне и самой хотелось бы пойти, но я так давно не была на людях! По-моему, я боюсь лишиться какого-то равновесия.

— Понимаю, — сказал он.

Он тепло взглянул на нее, и в глазах у него читалось: «Не бойся меня».

Больше он не добавил ни слова. Не давил и не уговаривал, только так, взглядом, и дал понять, что принимает все как есть.

Она смотрела ему в глаза, отыскивая причину держаться от него подальше. Но причины, которая была понятна ей самой, не нашлось.

— Какого черта, — решительно заявила Джейни, будто кидаясь в омут. — Согласна. Во сколько?

— Я заеду за тобой в семь. — Он улыбнулся. — Я закажу столик заранее.

— Отлично, — сказала она как раз в ту секунду, когда появилась Кэролайн. — Тогда до встречи.

Они попрощались и разошлись в разные стороны.

* * *

Время прошло незаметно, и, когда в тот вечер зазвонил телефон, звонок застал ее врасплох. Джейни невольно занервничала и, чтобы успокоиться, бросила на себя взгляд в зеркало у двери. Ей самой было странно, что вдруг ей захотелось хорошо выглядеть, и она подумала об этом, чего не случалось с начала Вспышки.

То, что она увидела в зеркале, ей понравилось. В сорок пять она сохранила стройность, в большей степени потому, что с тех пор неистово занималась бегом — только так она и давала выход той боли и гневу, которые поселились у нее в душе. В темных каштановых волосах лишь кое-где блестела седина, и, коснувшись серебряной пряди, она не в первый раз подумала, что неплохо бы ее закрасить. Лицо было чистое, почти без морщин — учитывая, что ей пришлось пережить, это было почти чудом, — и только в углах рта и между бровей залегли легкие складки. Джейни нахмурилась, и морщины на лбу стали глубже. Улыбнулась, и они разгладились, зато стали резче у рта. «Не одно, так другое», — расстроенно подумала Джейни. Главным ее достоянием, как считала она сама, были ноги, красивой формы, крепкие от ежедневных пробежек. Юбку она надела короткую, выше колен, чтобы ноги были хорошо видны, а небольшой каблук подчеркивал рост. Ей нравился ее рост, нравилось быть высокой — так она смотрела на жизнь с высоты, доступной чаще только мужчинам, и это доставляло удовольствие.

Она сделала, что смогла, учитывая имеющееся под рукой, и осталась удовлетворена осмотром. Единственное, что ей не удалось, это избавиться от затаившейся во взгляде глубокой печали. Ее было не скрыть макияжем.

* * *

— Выглядишь потрясающе, — сказал Брюс. — Даже лучше, чем двадцать лет назад, насколько я помню.

— Спасибо, — улыбнулась Джейни. — Возвращаю комплимент: я все еще глазам не верю, до чего же ты молодой.

— Видимо, хорошо сохранился в холодном британском климате, — съязвил Брюс. — Кстати о климате: сегодня на удивление теплый вечер. Ресторан недалеко. Возьмем такси? Или пешком?

— Конечно пешком, — ответила Джейни. — С тех пор как я здесь, чувствую себя квашня квашней. Дома я каждый день пробегаю три мили, и здесь очень этого не хватает.

— Тогда вперед, — сказал он, подставляя локоть.

«Как мило», — подумала она, беря его под руку. Прошли они так лишь по вестибюлю до вращающихся дверей, где пришлось разлучиться. Со смехом они расцепили руки, и двери выпустили их поодиночке на улицу, где они тут же воссоединились.

В этот час улицы Лондона были полупустынны, и, направляясь в сторону Южного Кенсингтона, Джейни вдруг почувствовала себя легко и свободно. У нее не было времени изучать город со дня приезда, и теперь, глядя в витрины магазинов и офисов, она убедилась, насколько здесь все было одновременно старомодно, просто и элегантно. Витрины были скромные, почти начисто лишенные тех пестрых, кричащих рекламных вывесок, которые в Штатах встречаются на каждом шагу. Она вспомнила телевизионный ролик, где техасский увалень, нувориш, просил благородную англичанку «подать» студень, отчего та едва не рухнула в обморок, и решила, что ролик вполне точно передает разницу между Англией и Америкой. Америка цивилизовалась, стандарты цивилизованности теперь ценились высоко. Но Англия была сама по себе цивилизация, и стандарты ей были не нужны. Джейни подумала, что ей не хотелось бы выбирать между ними.

— Ты уже так долго живешь здесь, — сказала она. — Есть что-нибудь, о чем ты скучаешь?

— Холодное пиво, — со смехом ответил он. — В июле, когда день-два стоит жара за девяносто пять.[9] Но ко всему привыкаешь. Я уже даже почти забыл, что такое правостороннее движение. Меняю передачу левой запросто. И научился ценить воду.

— Я заметила, питьевая вода здесь так себе, — сказала Джейни. — Я пью из бутылок.

— Все пьют из бутылок, здешние тоже, — кивнул он. — Вы там, ребята, избалованы качеством воды. Между прочим, я живу неподалеку. — Они переходили через перекресток, и он показал на узкий дом, стоявший в одной из боковых улиц. — В маленьком городке, в доме, похожем на этот. У меня два этажа. Дом узкий, но комнаты для Лондона просторные, потолки высокие. Иногда кажется, для меня дом слишком большой, но я люблю, когда много места, и вообще, надеюсь когда-нибудь его заполнить. Я его купил несколько лет назад, как раз перед первой Вспышкой.

— Наверное, если бы ты годик подождал, он бы обошелся тебе дешевле. В Штатах спрос тогда сразу упал, и цены здорово опустились.

— Здесь тоже немного опустились, но только чуть-чуть. А раньше, конечно, и здесь были взвинчены. Теперь больше похожи на реальные. Но я не огорчаюсь. Мне мой дом нравится.

— Есть ли у тебя в жизни что-нибудь, что тебе не нравится? — спросила она почти с раздражением. — Или у тебя все сплошное совершенство?

Он на минуту задумался.

— Иногда мне не нравится одиночество, изредка жалею, что у меня нет детей, особенно когда праздники. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Для тебя это теперь, наверное, трудное время.

Она вздохнула:

— Праздники и дни рождения. Круглые даты тоже, знаешь, не фунт изюма. Да, в эти дни мне трудно.

— Как ты их встречаешь?

— Как можно дальше от всех знакомых мест. Но везде что-нибудь о чем-нибудь да напомнит. Никуда не денешься. Получу диплом и буду везде ездить, я имею в виду, по Штатам. Это проще, чем за границу. Надеюсь, когда у меня будет работа, я смогу как-то планировать путешествия. В новых местах легче: там уж нет ничего памятного.

— Здесь тебе тоже легче?

Она задумалась и сказала:

— Думаю, да. Здесь я в порядке.

— Очень рад, — сказал он. — Я надеялся услышать именно это.

Он улыбнулся, потрепал ее по плечу и подвел к дверям ресторана.

В ресторане пахло кардамоном и фенхелем, и мягкие переборы ситара где-то в глубине дополняли индийскую обстановку. По стенам висели разноцветные, по черному бархату, вышивки — слоны, птицы, Будды — в знакомом восточном стиле.

Заказав полбутылки красного вина, от которого стало тепло и спокойно, они сидели, рассказывали друг другу о своей жизни, удивляясь, насколько она была у них разной. Еда оказалась на вкус не хуже, чем можно было судить по запаху, и Джейни, неожиданно для себя, ела с большим удовольствием.

— Ни разу еще здесь так не объедалась, — объявила она, свернув и положив на стол салфетку. — Того и гляди, лопну.

— Тогда еще разок пройдемся, — предложил Брюс.

— Хорошая мысль.

В этот раз они пошли другой дорогой и вскоре попали в жилой район, где не было ни одной торговой вывески. Брюс вел уверенно, без колебаний решая, куда свернуть, и Джейни показалось, что он придумал какой-то сюрприз. Подозрения ее подтвердились, когда Брюс остановился перед белым кирпичным домом с очень славным небольшим палисадником.

— Вот, — сказал он, показывая на дом. — Здесь я и живу.

Джейни стало не по себе.

— Очень симпатичный, — сказала она и подумала, уж не ждет ли он, чтобы она спросила: «А как внутри?» Чтобы и мысли такой не возникало, она повернулась и с откровенным любопытством принялась разглядывать соседние дома. — Здесь очень мило.

— И очень тихо, — сказал он. — Собаки кое-где лают, но в целом очень спокойно.

Они оба замолчали, и Джейни успела выдвинуть к себе список претензий, от которых ее психотерапевт ударился бы в слезы. «Мне сорок пять лет, я взрослая женщина. Я стою возле дома человека, который мало того, что прекрасно ко мне относится, но и сам прекрасный человек. Я могу войти и отлично здесь провести время и, быть может, немного выпустить пар. Или ехать назад в гостиницу».

Они заговорили одновременно.

— Знаешь ли ты, сколько времени… — сказала Джейни в ту самую секунду, когда Брюс спросил:

— Не хочешь ли войти…

Получилось хором, а потом Джейни сказала:

— Мне ужасно хочется посмотреть, но мы уезжаем рано утром…

А Брюс сказал:

— Конечно, я так и думал. Ты, должно быть, страшно устала…

И опять получилось хором, отчего они расхохотались, превратив ситуацию в шутку.

Брюс взглянул на часы:

— Почти одиннадцать. Давай пройдем до угла. Там поймаем тебе такси.

— Отличная мысль, — сказала Джейни, чувствуя, как кровь прилила к щекам. — Мне действительно нужно перед завтрашним днем хорошенько выспаться.

Выбравшись из такси возле своей гостиницы, она думала о чем угодно, только не о сне. Она быстро поднялась к себе наверх, переоделась в спортивный костюм. Снова вышла на улицу и устроила себе такую пробежку, что пот полился градом и сердце колотилось, будто вот-вот выпрыгнет из груди.

В час ночи она вошла в ванную и включила душ на полную мощность, как истая американка. Вода обжигала разгоряченную кожу, будто калеными иголками. Очистившись, по крайней мере на время, от мелких бесов, смыв с себя грех лености, она вытерлась и голышом шмыгнула под простыню, закрыла глаза и уснула в первый раз без сновидений.

* * *

На всякий случай Джейни уложила в портфель смену белья и зубную щетку и спустилась вниз в гостиничный вестибюль ждать Брюса. Как и пообещал, когда они разговаривали по телефону накануне, Брюс приехал за ней ни свет ни заря. «Будем надеяться, наша миссия окажется удачной», — подумала Джейни, когда Брюс выруливал с гостиничной парковки на улицу, вливаясь в лондонский поток автомобилей.

Едва ли не целое утро ушло на то, чтобы выбраться из города на шоссе. Брюс следил за дорогой, а Джейни тем временем разглядывала карту, сравнивая тусклые двухмерные картинки с ярким, утопавшим в зелени реальным городом. Разговор шел по большей части о местах, где они проезжали, не касаясь никаких личных тем, к величайшему облегчению Джейни. Потом она долго сидела, закрыв глаза, утонув в глубоком сиденье, и пыталась разобраться в своих страхах. Брюс деликатно не мешал. Незадолго до полудня он свернул на боковую дорогу, к северу от шоссе.

Джейни вышла из задумчивости, только когда дорога сменилась и Брюс сбросил скорость.

— Разве здесь наш съезд? — спросила Джейни, взглянув на карту.

— Нет, — сказал он. — Ты права. Здесь мой съезд.

— Что? — удивилась она.

— Здесь самый лучший паб во всей Англии, а сейчас время обедать. До Лидса еще два часа езды. Не думаю, чтобы мой живот простил мне, если бы я ему ничего сейчас не дал.

Войдя в маленький зал в тюдоровском стиле, Джейни заметила:

— Кажется, мы слишком много времени тратим на еду.

— Но едим-то мы оба хорошо, не так ли?

С этим было трудно не согласиться. Официант положил перед ними меню, но Брюс почти тотчас свое вернул.

— Я и так знаю, что хочу, — сказал он и заказал йоркширский пудинг.

Джейни решила ограничиться супом и булочкой.

Глядя, как Брюс ест, Джейни невольно сравнивала человека, которого она видела, с тем юнцом, каким он был двадцать лет назад. Если у нее и были когда-то причины недолюбливать мальчика, то нынешний Брюс свел их на нет, он нравился ей больше и больше. Ей стало любопытно, выдерживает ли она сама сравнение с собой прежней, или он и не подумал сравнивать ту, какой она была и которой он почти что не знал, с нынешней женщиной, что открыла ему свою самую мучительную тайну. Он ел быстро, с явным удовольствием, макая в густую подливку огромные куски и то и дело облизывая пальцы. Она вспомнила, как когда-то он любил макать в кофе пончики, и, поглощая свой скромный супчик, молча продолжала сравнивать Брюса тогдашнего с Брюсом нынешним. Это было узнаванием, безмолвным признанием перемен и подтверждением ее всегдашней уверенности в том, что манера есть выдает сокровенную суть любого человека, мужчины или женщины.

Словно в ответ на ее молчаливый вопрос, он сказал:

— Вот это обед.

Она от души рассмеялась.

Он поднял брови.

— Очень рад слышать, как ты смеешься. Мне казалось, ты уже забыла, как это делается. Что тебя рассмешило?

Она пропустила иронию мимо ушей.

— Ничего особенного, пустяки. Если бы я знала, что из тебя получится такой классный парень, я, наверное, обращала бы на тебя больше внимания.

— Спасибо. Наверное.

— Не за что. Точно.

* * *

Коллеги частенько называли Теда человеком приятным, но за его обаятельной внешностью крылся суровый зануда, спартанец, который являлся на рабочее место секунда в секунду, не знал, что такое болеть, и галстук у него всегда был на месте, и прическа волосок к волоску. Когда в пятницу утром он проснулся и правый его висок разрывался от боли, он оказался к этому совершенно не готов. В доме не нашлось даже аспирина, никакой врач ему его не назначал. Многие годы он не нуждался в лекарствах.

Он едва не проспал, а когда наконец решил подняться с постели, оказалось, что это не так просто. Ноги не желали слушаться, и он опустил их на пол со стуком, как посторонний предмет. Ступни казались тяжелыми, будто обуты в железные башмаки. Во всем теле чувствовалась невыносимая тяжесть, и в какой-то момент он подумал, что за ночь что-то произошло с гравитацией. Взлохмаченные после сна волосы торчали во все стороны и никак не желали ложиться на место, так что пришлось помучиться, прежде чем они стали выглядеть более или менее прилично.

В первый раз за все время службы он прибыл на работу позже секретарши. Едва проверив электронную почту, он отключил звук в динамиках компьютера, потому что все звуковые сигналы сегодня были отвратительны. По той же причине он отключил мобильник.

Он зашел в медицинский блок и реквизировал две таблетки аспирина у докторши, которая тут же ехидно посоветовала:

— Не хотите ли зайти провериться на своем «компудоке»?

Он отверг это предложение.

«Компьютерный доктор», или «компудок», был детищем их института, однако Тед его ненавидел, избегая к нему приближаться, кроме как для обязательного обследования раз в месяц. Он достаточно насмотрелся на тех несчастных, кто пытался вырваться, когда машина, обеспечивая принудительное задержание, непременно следовавшее в случае обнаружения опасного микроба, безжалостно держала правое запястье жертвы.

Тед был до того огорчен и выбит из колеи, что выпил аспирин без воды и обжег кислотой горло. Легче ему не стало, но он тем не менее справился с половиной бумаг, приготовленных на сегодняшний день, хотя делал все автоматически, не вникая толком. Потом он надиктовал список всего того, во что должен был вникнуть, включая списки кандидатур на место Фрэнка. В конце концов он решил отправиться домой и лечь в постель, но, уже уложив портфель, вспомнил про клочок ткани. Тед точно знал, что кому-то нужно позвонить, но никак не мог сосредоточиться. Он порылся в памяти, где было все, что угодно, кроме нужной информации. «Кому я должен звонить? Что должен сказать? Наверное, я и впрямь заболел, если ничего не помню», — подумал он в тревоге, и ему в первый раз пришла в голову мысль, что болезнь, скорее всего, серьезнее, чем обыкновенная простуда. Может быть, грипп. Он решил, что ляжет в постель и будет пить что-нибудь теплое, хорошо бы еще принять аспирин, если его удастся добыть (если бы Брюс был на месте, он бы сразу выписал рецепт!). Тед нисколько не сомневался в том, что через день вернется к работе в полном или почти в полном порядке.

Он бросил думать про звонок и сосредоточился на клочке ткани. Логичнее всего его было искать в лаборатории, и Тед туда и отправился в надежде, что идет не напрасно, потому что чем дальше, тем хуже ему становилось, и он начинал понимать, что силы следует экономить, а все дела можно отложить на потом. Когда он придет в себя. Он положил ладонь на серый экран и услышал тихий щелчок. Войдя в лабораторию, он тут же услышал пощелкивание другого рода и увидел Кэролайн, которая печатала за компьютером.

Он успел забыть о ее визите и растерялся от неожиданности. Он видел ее лишь дважды, но узнал немедленно по гриве рыжеватых волос, спускавшихся на плечи мягкими волнами. Она сидела спиной, и вдруг ему захотелось взять эти волосы в пригоршню и приложить к щеке. Он подумал, возмутилась бы она или нет от такого нахальства.

Он протянул к ней руку, но, спохватившись, отдернул, исполнившись искреннего стыда за столь неподобающее поведение. Прежде он скорее бы решился погладить льва, чем женщину без разрешения, и теперь сам был возмущен своим порывом. «Господи Боже, что же это такое со мной?» — в отчаянии подумал он. Ему стало неловко стоять рядом, когда она не знала о его присутствии. Забыв про больное горло, он кашлянул, чтобы дать ей о себе знать, и тут же скривился от боли.

Кэролайн услышала его и повернулась. Он чуть не задохнулся, но был доволен тем, что смог с собой справиться и не подал виду, что изумлен и чуть ли не напуган. Кэролайн — конечно, это была она — изменилась до неузнаваемости. Куда подевался ее нежный румянец, который он видел в прошлый раз. Лицо ее было бело как мел, веки покраснели. Голову она повернула, похоже, с трудом.

— Добрый день, Кэролайн, — сказал Тед. — Как вы себя чувствуете?

Она кашлянула дважды, сухо и коротко, прикрыв рот ладонью.

— Честно говоря, бывало и получше, — ответила она. — Похоже, я подхватила какую-то заразу.

— Похоже, мы оба подхватили заразу, — сказал Тед. — Наверное, у нас простуда. Бич современной медицины. Рад, что не я один, однако сожалею, что вы страдаете вместе со мной.

— Спасибо, — слабо улыбнулась Кэролайн. — По-моему, у меня не просто простуда. Голова раскалывается с самого утра. Перекопирую еще несколько файлов, и в гостиницу, под одеяло. Надеюсь выздороветь раньше, чем мной заинтересуются местные биокопы. Я так думаю, если сразу поехать и лечь, то никто ничего не заметит. И не буду тут у вас путаться под ногами.

Отвернувшись, она шмыгнула носом.

— Вы нисколько не путаетесь у меня под ногами. Мне нужно было только заглянуть в холодильный блок. А потом я тоже свободен. Кстати, не знаете, как там наши друзья в Лидсе? Нашли они образцы или нет?

Слово «Лидс» снова напомнило о телефонном звонке. Каким-то образом они были связаны, но он не понимал каким. Его обдало горячей волной, когда он почувствовал одновременно злость и беспомощность. Кэролайн в это время о чем-то спросила, но он пропустил начало фразы.

— …вечером, если им удастся их отыскать, — только и услышал он.

Она говорила, что, скорее всего, они вернутся вечером. Тед почти наверняка знал, что так быстро им не обернуться, ибо колесики бюрократии, в особенности британской бюрократии, вертятся медленно. Однако он не стал говорить ей о сомнениях, а завел разговор о клочке ткани.

— Значит, у вас было время изучить то, что вы нашли, с обрывком ткани? Очень интересная находка. Вам наверняка хотелось с ней поработать.

— Нет, сегодня не было времени, — ответила Кэролайн, — у меня очень много дел, и кроме того, мы… — Тут она закашлялась. Она поднялась и согнулась пополам, упершись руками в колени, чтобы было легче дышать.

Встревожившись, Тед подошел к ней помочь и погладил по спине, чтобы успокоить кашель. Секунду спустя она выпрямилась, покашливая только слегка.

— Простите, — улыбнулась девушка, когда к ней вернулась способность разговаривать. — Это уже было неприлично. Кажется, мне немедленно пора в гостиницу.

«Нет, — в отчаянии подумал он, — сначала скажи, куда ты перепрятала этот чертов клочок!» Лихорадочно он пытался придумать, как бы потянуть разговор, но мозги отказывались служить, похожие сейчас на пудинг из тапиоки, где в густой, плотной желейной массе плавает непонятно что. «Думай!» — прикрикнул на себя Тед. И, мучительным напряжением воли отогнав мутную волну, в конце концов сообразил, что можно предложить свою помощь. Он вздохнул с облегчением, радуясь хоть одной разумной идее.

Он придал себе самое заботливое выражение лица, какое смог.

— Могу ли я что-нибудь для вас сделать? — спросил он, всячески изображая сочувствие. — Вам наверняка не обойтись без помощи. Во всяком случае, до возвращения вашей подруги. Могу предложить свою.

Кэролайн снова села и, кашляя, принялась складывать пожитки.

— Если мне станет хуже, действительно понадобится помощь. Система мед обслуживания у вас до того непростая, что я ее боюсь едва ли не больше, чем болезни. Если меня изолируют, то сложностей не оберешься, а Джейни до смерти боится сдавать отпечаток. Она собиралась вернуться в Штаты раньше, чем от нее потребуют его сдать.

Он не согласился с таким отношением к отпечатку. Они с Брюсом сделали весомый, если не главный вклад в разработку этой технологии, и хотя сам он первый не стал бы уверять, что нормальный человек назвал бы процедуру «приятной», но, с другой стороны, мало кто откажется признать ее впечатляющей. Зато он согласился с тем, что для туристов здесь кроются определенные сложности.

— Это понятно. Сложности могут быть.

— Если бы Джейни была здесь, — продолжала Кэролайн, — она, конечно, сделала бы, что нужно, но ее нет, и я не знаю, когда она вернется. Не могли бы вы подсказать, к какому врачу можно обратиться, если придется? Кто бы не выдал. Не знаю, чем я заразилась, но развивается болезнь очень быстро.

Он мог бы назвать сколько угодно врачей, связанных с институтом, кто был бы только рад оказать втихаря помощь, хотя формально это было, конечно, в обход закона. Однако он боялся отдать Кэролайн в чужие руки. Ему самому становилось все хуже, мысли путались, но он твердо знал, что нельзя отпускать девушку, пока тряпка у нее. Он слишком многим рисковал. Из нагрудного кармана халата он достал ручку, из бокового — блокнот и написал номер телефона.

— Это мой домашний номер. — Он протянул Кэролайн листок. И чтобы она не поняла, что он сам не уверен в будущем, добавил: — Я могу выйти, так что если я вам понадоблюсь, оставьте на автоответчике сообщение. Я сразу найду для вас врача.

— Спасибо, — с искренней благодарностью сказала Кэролайн, взяв листок.

— Знаете ли, — вырвалось у Теда, — я в самом деле не понимаю, почему вы, американцы, так сопротивляетесь тому, чтобы у вас сняли отпечаток тела. Это мало чем отличается от маммограммы и уж никак не хуже томографии. — Он пожал плечами, вспоминая, как в последний раз, после первой Вспышки, проверял тестикулы на предмет обнаружения нарушений. — Это же отличное средство диагностики. Максимум информации о своем теле за минимум времени.

— Я думаю, Тед, здесь целый комплекс проблем, и дело не в качестве диагностики.

— Ну, я думаю, здесь отношение зависит от точки зрения. Однако поспорим об этом в другой раз. — Он улыбнулся, слишком приветливо. — Может быть, имеет смысл заглянуть к вам в гости на эти выходные, пока вы будете в одиночестве. Где вы остановились?

Ничего не подозревавшая Кэролайн назвала гостиницу.

— Ну, будем на связи, — сказал Тед.

Неохотно он распрощался с ней и отправился в морозильный блок. В лаборатории он вспомнил, что нужно было еще подготовить P. coli, и хотел сделать это, прежде чем окончательно свалится. Новый эксперимент теперь казался чем-то далеким, в миллионах световых лет. Все, что он сделал, — просмотрел список образцов, которые у них хранились и все были на месте. На большее его не хватило.

Перед тем как уйти, он зашел в мужской туалет. Держа руки под краном, он поднял глаза на свое отражение в зеркале.

У него распухала шея.

* * *

Остаток пути до Лидса Брюс и Джейни мирно болтали. На одном участке пути, где движение было поменьше, Джейни села за руль, чтобы Брюс немного отдохнул. Возле Лидса, где движение опять стало довольно плотным, он вернулся на водительское место. Через некоторое время они съехали с шоссе и двинулись по боковой дороге, которая привела к бывшей фабрике игрушек. Брюс поставил машину на парковке, и Джейни, разминая ноги, затекшие после езды, взглянула на часы.

— Два сорок пять. Если за час управимся, то сегодня же и вернемся.

— Имеем все шансы, — запирая машину, согласился Брюс. — Будем надеяться, Тед подготовил нам почву.

Охранник, задав Брюсу несколько вопросов, принялся рыться в компьютере в писках запроса о пропавших трубках. Брюс и Джейни с нетерпением ждали, от цели всего в двух шагах, но все-таки не добравшись. Однако запроса от Теда не поступило.

— Я сейчас попытался связаться с ним в офисе, — сказал охранник, — но компьютер не отвечает. Может быть, у вас есть другой способ его отыскать?

Брюс немедленно набрал номер мобильного телефона, но Тед не отозвался.

— Черт! — сказал он в явном недоумении. — Не отвечает. Очень странно. В жизни не видел, чтобы он забыл мобильник.

Они звонили ему полчаса, но Тед все равно не ответил. Брюс и Джейни так оба ругались, что охранник, не желая подвергаться незаслуженным оскорблениям, перенаправил их к своему начальнику. Тот пообещал им, что если они напишут заявку, то завтра утром и без разрешения Теда получат пропуск.

— А как насчет моих полномочий? — с негодованием спросил Брюс. — Они что, ничего не значат?

— Конечно значат, — расплывшись в сладкой улыбке, ответил начальник охраны. — Не будь их у вас, вы получили бы свои материалы не раньше чем через неделю.

Брюс отвел Джейни в сторону:

— Не знаю, что и сказать. Мне очень неловко. Действительно, очень жаль. Тед никогда не подводит, когда дело касается организации. Ума не приложу, почему он не позвонил. Обязательность у него вообще пунктик.

Джейни тщетно пыталась скрыть разочарование. Нахмурившись, она вдруг почувствовала, до какой степени устала. Она потерла виски, чтобы унять начинавшуюся головную боль, и постояла молча, не зная, что сказать. Потом подняла глаза.

— Везде одно и то же дерьмо, — удрученно проговорила она. — Что же удивляться, что мир разваливается на части.

Брюс помолчал, тоже не нашедшись с ответом.

— Как говорят британцы: вот именно, — наконец выдавил он из себя.

Помеха была слишком нелепой и слишком ничтожной, и Джейни вспылила:

— То-то и оно, что именно, твою мать!

Бурная ее реакция Брюса не удивила. Он лишь попытался найти какое-нибудь решение.

— Что будем делать? Твой ход.

Джейни тяжко вздохнула:

— Я сама хочу понять, что делать. Если мы и завтра их не заберем, то тогда проще взять новые пробы. По-моему, нужно продолжать звонить Теду. Вдруг он все же поможет.

Не желая тешить ее иллюзиями, Брюс покачал головой:

— Не похоже на то.

— Во сколько они закрываются?

— Наверное, в пять тридцать. — Он взглянул на часы. — Значит, у нас еще два часа. Будем звонить Теду и заполним заявку. Но даже если мы дозвонимся, то выедем только в ночь. Не уверен, что справлюсь. Придется нам здесь заночевать, разве что ты решишь сейчас же двинуть обратно, чтобы с утра пораньше выйти рыть новые пробы.

Джейни походила, сложив руки на груди, будто защищаясь, и тяжелый портфель болтался сбоку на ремне.

— Я не связалась с владельцами, — сказала она. — Я так была уверена, что мы их заберем. Я даже еще не знаю, разрешат они мне копаться у них второй раз или нет.

Глядя в ее полные отчаяния глаза, Брюс ощутил себя виноватым.

— Послушай, — сказал он, — нужно решить, что делать. Я вполне могу задержаться до завтра, тем более что если мы даже сейчас развернемся и уедем, то вернемся все равно слишком поздно, чтобы тебе начинать с кем-то договариваться. Здесь, в Лидсе, есть очень милая гостиница, и номер в ней наверняка найдется.

Она подняла на него удивленный взгляд.

— Два номера, — быстро исправился он.

Она тяжело вздохнула:

— Не думаю, чтобы у меня был большой выбор. Придется задержаться. И я была бы очень тебе благодарна, если бы ты все же заполнил заявку. На всякий случай. Но если завтра с утра нам их не выдадут, я немедленно возвращаюсь в Лондон. Нужно будет немедленно зарыться в землю, как крот, дня на два.

— Мне действительно жаль, что все так получилось.

— Здесь нет твоей вины, Брюс. Ты сделал все, что в твоих силах. Думаю, мне сейчас пора связаться с Кэролайн. Пусть начнет обзванивать владельцев. Можно воспользоваться твоим телефоном?

Он дал ей телефон, и она набрала гостиничный номер. Кэролайн не ответила, так что Джейни оставила сообщение со всеми инструкциями на автоответчике. Потом Брюс еще раз попробовал дозвониться до Теда, но тот так и не взял трубку.

* * *

Брюс заполнил с десяток бланков, которые требовались для склада медицинских материалов, и они, сев в машину, в гробовом молчании двинулись в Лидс. На улице Брюс уточнил дорогу, и им показали, как проехать к бывшему заводу, где теперь находилась та самая маленькая, симпатичная гостиница, которая запомнилась Брюсу по предыдущей поездке. Дальше они нашли ее легко, в старых кварталах города, который во времена Эдуарда считался промышленным центром, а теперь еле справлялся с налогами. Гостиница располагалась в районе шикарных жилых домов и увеселительных заведений, выстроенных в ренессансном стиле. Давнишнюю многолетнюю грязь викторианской фабрики смыл песчаный душ, и здание гостиницы из красного кирпича стояло чистое и аккуратное, приятно согревая взгляд теплым светом в лучах предвечернего солнца. Джейни, окутанная его отраженным теплым сиянием, почувствовала себя под защитой.

Она даже показалась себе чрезвычайно умной и ко всему готовой, когда, выйдя из машины, вспомнила о случайно сунутых в портфель трусах и зубной щетке. Но самодовольство ее улетучилось, едва Брюс, тоже выйдя из машины, достал из багажника чемодан.

— Люблю быть ко всему готовым, — сказал он, передавая чемодан портье. — Следовало предупредить тебя о такой вероятности.

Она подавила желание выругаться и мило улыбнулась:

— Все в порядке. Я тоже подумала, что все может пройти не так гладко. И тоже сунула в портфель кое-какие мелочи.

— Умница, — сказался. — Тогда пошли обоснуемся, а потом спустимся пообедаем.

Они договорились, во сколько встретиться, и разошлись по своим очень уютным номерам, оказавшимся в разных концах коридора. Наскоро освежившись, Джейни бегом отправилась в соседний квартал, где еще работали несколько магазинов. Выбрав там себе платье и миленькие сережки, она вернулась обратно.

«Все царство за хорошую пробежку», — подумала она, прибавляя шагу. К тому времени, когда подошла к гостинице, она почти окончательно пришла в себя. Приняв душ и переодевшись, Джейни вставила в уши серьги и придирчиво осмотрела себя в зеркале.

— Для старой клячи неплохо, — сказала она своему отражению и направилась вниз.

* * *

При ее приближении Брюс поднялся из-за стола и отодвинул ей кресло.

— Позволил себе выбрать вино, которое, на мой взгляд, тебе понравится, — сказал он. — Распорядился принести, когда ты придешь.

Не успел он договорить, как появился официант с двумя бокалами, бутылкой и штопором. Повернул, как положено, к Брюсу этикеткой бутылку, а когда тот кивнул, быстро, в несколько поворотов деревянной рукоятки, беззвучно извлек пробку. Налил в один бокал немного вина и вежливо отступил в сторону, ожидая, пока Брюс оценит аромат и попробует на вкус. Брюс отпил темно-красной жидкости, одобрил, официант, снова приблизившись, наполнил бокалы.

Джейни с любопытством наблюдала за этим ритуалом, мысленно сравнивая Брюса нынешнего с Брюсом прежним. В конце концов она пришла к выводу, что Брюс нынешний выглядит элегантней, чем Брюс прежний, научившись за годы, прожитые в Старом Свете, ценить вещи, которые в Америке мужчины чаще всего попросту не замечают. Он стал галантен, манеры приобрели отшлифованность. К тому же он превратился в красивого мужчину.

Окна гостиной выходили на канал, где в медленных водах играли отблески закатного солнца. Почти горизонтально падавшие лучи окрашивали все теплым, сверкающим светом, и Джейни завороженно смотрела на огненно-красное сияние. По жилам от темного вина разлилось волшебное тепло. Официант подходил, не дожидаясь приглашения, незаметно наполнял бокалы и вновь отступал, растворяясь в полумраке зала. И Джейни, сама того не желая, вдруг заметила, как защитные барьеры рушатся, спадают напряжение и усталость после долгого, трудного дня, и она спокойно откинулась в низком кресле. Она прикрыла глаза и почувствовала, как на душе становится так же тепло и почти легко. Снова открыв их, она увидела устремленный на нее взгляд Брюса и быстро потупилась.

Она была ему интересна. Джейни знала это и без слов, и, пусть она не могла сейчас принять это полностью, ей стало удивительно хорошо. Она понимала, что он не в состоянии оценить, через что ей пришлось пройти, каким бременем это легло ей на плечи и как трудно заново учиться сходиться с людьми. Впервые с того дня, когда похоронила мужа, она позволила себе признаться в том, как ей хочется ощутить чье-то прикосновение. Она сидела, чувствуя на себе ласковый взгляд Брюса, от которого покалывало кожу, будто электрическим током, и впервые не загнала тотчас же эти мысли назад. Глаза затуманились, и Джейни прикусила губу в благородном стремлении отогнать слезы. Ей не хотелось, чтобы он понял, в каких растрепанных чувствах она пребывает.

Ласково он положил руку ей на локоть, и она почти испугалась того, какая у него теплая ладонь. И, словно почувствовав ее страхи, он сказал:

— Джейни, обещаю не думать ничего такого. Но мне действительно хочется понять, что с тобой происходит.

Нижняя губа у нее задрожала, и Джейни опустила глаза.

— Все в порядке, — сказала она ровно. — Тебе ничего не грозит.

И, чтобы достичь состояния вакханки, которой можно все, осушила бокал. Деликатно икнув, она тихо сказала:

— Мне сорок пять лет, а я как ничего не стоила, так и не стою.

Он улыбнулся:

— Так уж и ничего. Не много, может быть. Но никак не ничего.

Улыбнувшись в ответ, она испытующе глянула ему в лицо.

— Не много, может быть? — осторожно сказала она. — Сказка хорошо начинается, но плохо заканчивается.

— Понятно. Но мне все еще хотелось бы ее послушать.

Она говорила медленно, обдуманно, будто история, которую рассказывала, была чем-то хрупким и могла поломаться от неудачно выбранного слова. Когда она начала говорить, язык ее немного заплетался от вина.

— Закончив ординатуру, я вышла замуж за человека по имени Гарри Кроув. Гарри был педиатром. У нас был очень милый дом и очень… милая жизнь. Мы с ним все делали правильно. Все. Каждое утро я думала, какая у меня правильная, хорошая жизнь, и я даже немного пугалась. Я имею в виду жизнь, какой ты живешь сейчас — когда хорошо. Когда доволен.

Она умолкла, потянулась подлить себе еще немного вина, но Брюс перехватил бутылку:

— Позволь за тобой поухаживать. — Он налил немного и попросил: — Пожалуйста, продолжай.

Она почувствовала, как опять наваливается привычная тоска, но, понимая, что Брюс ждет продолжения, заставила себя рассказывать дальше.

— У нас были акции, которые мы купили при Рейгане и продали перед самым началом кризиса. Мы купили дом, когда цены еще не успели взлететь. В начале девяностых мы вложили деньги в фонды новых технологий. Мы оба любили работу. Наша дочь ходила в чудесную частную школу, хорошо училась, занималась спортом и музыкой…

Брюс слушал внимательно, рисуя себе картины чужой рухнувшей жизни. Когда голос ее начал заметно подрагивать, он снова коснулся ее руки и почувствовал, как она от этого напряглась.

— Пожалуйста, Джейни…

Порывисто задышав, она вновь принялась рассказывать, давая боли выйти наружу.

— Однажды утром они уехали вместе. Была моя очередь отвозить Бетси, но Гарри в тот день собирался на семинар в университете, и школа ему оказывалась по дороге. А я тогда работала по вызовам, и в тот день мне не нужно было никуда идти. Помню, в восемь утра они садились в машину, а я стояла в пижаме и смотрела на них из окна.

Нам тогда только-только начали приходить сводки об эпидемии. Мы уже получили министерский бюллетень, однако новости еще не поспевали за эпидемией, и мы не знали общей картины. Школьная администрация тоже не знала. А накануне работница у них в столовой отпросилась домой, жалуясь на температуру и боль в желудке. Последнее, что она сделала перед уходом, — приготовила завтраки на несколько дней вперед.

К двум часам дня все, кто съел этот завтрак, почувствовали себя плохо, а сама сотрудница умерла. Когда ее привезли на «скорой», кто-то из врачей, прочитавших бюллетень, выяснил, где она работала. Он тотчас же позвонил в отдел здравоохранения, и школу поставили на карантин.

Днем меня саму вызвали по «скорой», и я позвонила Гарри, чтобы он после семинара забрал Бетси. Когда он туда приехал, в школе уже был карантин, но он как-то пробрался внутрь, наверное, сказал, что он детский врач. Думаю, на месте полицейских и я впустила бы его. Из четырехсот человек, запертых в этой школе, слегли триста пятьдесят шесть. Все триста пятьдесят шесть умерли. Гарри и Бетси не попали в счастливчики. Тела выносили и передавали патологоанатомам. Больше я их не видела. Через неделю похоронены были все.

— Какой кошмар, Джейни, бедная… Мне искренне жаль…

— Это не все, — сказала Джейни, и слезы полились по щекам. — Я заказала им заупокойную службу. Хоронить было некого, но мне нужно было что-то сделать, предпринять, что положено, когда люди умирают. Приехали родители. Когда это все случилось, они были в Пенсильвании, так что сразу сели в машину и поехали, чтобы быть рядом и попасть на отпевание. По дороге они остановились отдохнуть в Джерси и что-то там съели…

Она пьяно всхлипнула.

— И они заразились? — спросил Брюс.

Джейни быстро закивала, зажмурилась, и слезы закапали на ее руку, на руку Брюса и на скатерть.

— О господи… — пробормотала она, — ты только на меня посмотри. Снова расклеилась.

Брюс улыбнулся:

— Нужно было бы доложить о публичном испускании физиологических жидкостей…

Джейни вытерла слезу ладонью, шмыгнула и сказала:

— Хорошо, что в Штатах закон этого не запрещает. Иначе сидела бы я уже в тюрьме.

Брюс поднялся и обошел ее сзади. Не спрашивая разрешения, обнял за плечи и уткнулся Джейни в плечо. Он стоял так, обнимая ее с мягкой уверенностью, и она снова тихо заплакала, не сопротивляясь попытке ее утешить.

На них начали оглядываться. Они не шумели, но Брюс поднялся слишком резко, и несколько человек повернулись в их сторону. Джейни не видела, что они стали центром внимания, а Брюс не хотел, чтобы она это увидела, и, встречаясь взглядом с любопытными, молча будто просил: пожалуйста, отвернитесь. И в конце концов любопытство угасло, сменившись безмолвным сочувствием.

Через несколько минут Джейни, успокоившись, похлопала его по руке, попросив тем самым сесть. Он понял ее, отпустил и снова сел в свое кресло.

Джейни посмотрела на него красными, опухшими от слез глазами и сказала, удивляясь себе самой:

— Не могу передать, до чего мне стало легче. Спасибо.

— Не за что. Обращайся, когда захочешь. Не знаю, как я справлялся бы, случись мне пройти через такое. Ты очень мужественный человек и очень быстро вернулась к нормальной жизни.

— Ох, такие штучки здорово портят характер. Со мной, когда все это случилось, вообще-то и разговаривать было трудно. Такое было чувство, будто у меня все кишки наружу и я пытаюсь запихнуть их обратно.

Они посидели молча. Джейни отерла глаза. В тишине слышны было только негромкие голоса посетителей за столами. Брюс махнул официанту, чтобы тот принес новую бутылку вина, и, выдержав паузу, сказал:

— Я думал, обедать мы пойдем в другое место, но, может быть, лучше останемся здесь?

— Опять есть! — воскликнула Джейни. — Похоже, мы только и делаем, что едим, когда видим друг друга. Я, кажется, так надралась, что и меню не прочту.

— Зато я могу сделать заказ для нас обоих, — предложил он.

Потянувшись, она коснулась его руки:

— До чего ты стал славным парнем. Заказывай что хочешь, только не улиток, — сказала она, слегка запинаясь. — Ненавижу всю эту пакость.

Она внезапно умолкла, чувствуя, что слишком пьяна, а тем временем добрый старый Брюс выяснил, в чем нет улиток, и сделал заказ.

Вскоре им принесли обед, и, поглощая еду, Джейни постепенно начала приходить в себя, удивляясь и даже отчасти обижаясь на Брюса, потому что он нисколько не захмелел, а она набралась, как пьянчужка. Но вечер шел своим чередом, и в конце концов она повеселела, а разговор перешел к другим темам. Печаль рассеялась, отошла на второй план, и к тому времени, когда они закончили обед, Джейни почувствовала себя рядом с Брюсом необыкновенно уютно.

Когда они шли по гостиничному вестибюлю, Джейни искренне радовалась их знакомству, столь недолгому, но так стремительно развивавшемуся. Благодаря ему она изменилась, ощутила близость привлекательного мужчины, и ощущение это отозвалось теплом, разлившимся по телу. «Это заметно, ты не можешь этого не замечать», — подумала она, глядя на Брюса. Было уже поздно, и в старом лифте, похожем на птичью клетку, который вез их наверх, никого, кроме них, не было. Брюс обнял ее, на этот раз глядя ей в лицо, притянул к себе. Она почти не сопротивлялась, когда он, заглянув ей в глаза, осторожно ее поцеловал. Потом отстранился, улыбнулся и поцеловал по-настоящему, закрыв на этот раз глаза.

Но колдовство вина рассеялось, и, когда двери лифта открылись, Джейни поспешно отстранилась. Она окончательно пришла в себя, вспомнила о работе и цели своего нахождения здесь. Ей отчаянно хотелось вырваться из тисков пережитого, но страх привязаться еще к одному человеку, которого также когда-нибудь отберут, не отпускал. Твердо, своим будничным голосом, она сказала:

— Мне лучше уйти. Пора подышать свежим воздухом. — Она выскользнула из его объятий. — Спасибо за чудесный вечер. Мне намного легче. — И, оставив растерянного Брюса смотреть вслед, решительно направилась к лестнице.

Девять

«Если Иисус был у них бедным плотником, то зачем они ему теперь строят такие дворцы», — подумал Алехандро, потрясенный роскошью убранства папского дворца с его великолепными коврами и гобеленами в каждом зале. По стенам висели картины, искуснее которых Алехандро не видел ни разу в жизни. Статуи пышнотелых, почти нагих богинь его взволновали и потрясли: никогда раньше он не сталкивался с таким эротичным изображением женского тела. Да ему и негде было такое видеть, не в медицинских же книгах, где изображения хотя и присутствовали, но они были всего лишь обыкновенными рисунками и не шли ни в какое сравнение с этими шедеврами. «Это у них называется священный дом», — в недоумении подумал Алехандро, ожидавший найти здесь если и красоту, то смиренную, благочестивую, а не откровенно мирскую. Мог ли он в тот момент проникнуться почтением к христианам, чьих путей он не понимал, или же столь явный отказ от простоты веры заслуживал презрения?

«Узнаешь в свое время», — ответил он сам себе.

В руке у него был пергамент с приказом Папы явиться во дворец. Он поискал глазами, у кого бы спросить, и решил подойти к стражнику в роскошных доспехах, который стоял у стены.

— Прошу прощения. — Он показал стражнику пергамент. — Меня сюда вызвали этим приказом. Куда я должен идти?

— Туда, в эти двери, — показывая направо, ответил вооруженный до зубов стражник, мрачного вида бородач, больше смахивавший на бандита, чем на священника.

Второй стражник стоял возле новых дверей, украшенных причудливой резьбой и отполированных до блеска. Таких огромных дверей Алехандро тоже никогда не видел. «Сколько стражей, — подумал Алехандро, продолжая недоумевать. — Зачем бедному плотнику целая армия?» Он опять показал пергамент, и второй стражник распахнул перед ним тяжелую дверь в огромную комнату, похожую, как подумалось Алехандро, на зал суда. В этом зале он оказался среди других, таких же, как он, растерянных приглашенных.

Подавленный великолепием дворца, он присоединился к небольшой группе гостей, собравшихся посередине зала и с благоговейным трепетом взиравших на роскошное убранство. Они оглянулись все одновременно, услышав шум у дальней стены. Огромные резные двери распахнулись, и вошли два еще более вооруженных и закованных в броню стражника. Каждый нес церемониальный жезл, а между ними по-королевски величественно выступал высокого роста человек. По рядам ожидающих пробежал шепот.

Вошедший был облачен в длинную красную рясу, отделанную у ворота и по обшлагам горностаевым мехом, с золотой пряжкой на поясе, в которой сверкали алмазы и жемчуг. Он прошел на середину и встал, молча ожидая, когда все заметят его появление. Несмотря на все свое нетерпение, Алехандро сообразил, что этот человек, пристально и с неприкрытым неодобрением изучающий толпу стоявших перед ним людей, привык завладевать общим вниманием, где бы ни появлялся. Пронзительный взгляд его умных глаз, близко посаженных у тонкой переносицы, перебегал от лица к лицу, на мгновение задержался на Алехандро, а потом еще на двоих. Губы его тронула едва заметная усмешка, он отвел взгляд и кивнул одному из стражей; тот громко ударил жезлом об пол. Собравшиеся немедленно замолчали, и человек в красном заговорил:

— Если среди вас есть евреи, сделайте шаг вперед.

Алехандро обмер от страха. «Значит, испанские солдаты добрались и до Авиньона? Неужели меня вот-вот схватят?» Он с тревогой оглянулся вокруг. «Почему велено выйти только евреям?» В городе не витало слухов об отмене папского эдикта. Стоя в огромном зале, полном чужих людей, юноша постарался скрыть свои чувства, хотя справиться с дрожью было непросто. Заинтересуйся им кто-нибудь, обрати пристальное внимание, он не выдержал бы и непременно выдал себя.

В ужасе он смотрел, как евреи один за другим выходят на середину зала, кое у кого на рукавах были нашиты желтые кружки. Этим людям не нужно было принимать решение, за них уже все решили. Они встали отдельной группой, не зная, какая им уготована судьба.

Алехандро видел страх в их глазах, но кроме страха в них читался и гордый вызов, и молодой врач устыдился своей трусости.

Высокий человек в красном посмотрел на евреев с презрением.

— Можете идти, — сказал он.

Евреи переглянулись, не веря своему счастью. Страх на их лицах сменился чувством облегчения. Они повернулись и торопливо последовали к дверям, не веря столь благополучному исходу.

Поздно было идти за ними, и Алехандро лишь проводил их печальным завистливым взглядом. Высокий человек сделал знак всем располагаться, и оставшиеся несмело заозирались, не зная, куда сесть. К величайшему изумлению Алехандро, им были предложены роскошные мягкие кресла, которыми он любовался до начала аудиенции.

Когда все заняли свои места, человек в красном проследовал к возвышению, где стояло великолепное золоченое кресло, и, усевшись, обратился к собравшимся:

— Просвещенные врачи, коллеги. Меня зовут Ги де Шальяк. Я имею честь состоять личным врачом его святейшества Папы Клемента Шестого и действую с его ведома и поручения. Его святейшеству потребовалась ваша помощь в одном деле, чрезвычайно важном для Святой Церкви и королевства Франции.

Вам и самим известно, что сейчас мы терпим страшнейшее, невиданное бедствие от поразившей нас чумы. Насколько нам известно, эпидемии подверглась вся Европа, и каждый день уносит тысячи жертв. Возлюбленный брат наш во Христе король Эдуард Третий написал, что беда достигла и берегов Англии, отчего почил в бозе архиепископ Кентерберийский, и мы скорбим о его кончине.

Король Эдуард скорбит также о кончине дочери своей Джоанны, которую болезнь настигла на пути к ее избраннику, отпрыску королевского дома Кастилии…

Свадебный поезд с прекрасной дамой! Алехандро вспомнил первую историю, услышанную в таверне по пути в Авиньон.

— Его святейшество, — продолжал де Шальяк, — с огромной заботой и беспокойством следит за судьбой королевского дома Англии, полагая, что Англия играет важнейшую роль в установлении политической стабильности во всей Европе. Несмотря на временные противоречия, возникшие между нашими двумя странами, его святейшество желает вдохновить благородное дворянство, английское и французское, забыть разногласия и всемерно способствовать созданию новых родственных союзов, чье значение для мира и процветания невозможно переоценить. Воля Господа такова, что английский королевский дом должен быть связан родственными узами с другими дворами Европы. Ибо если высочайшие семейства сейчас будут ослаблены бедствием, то под угрозой окажется весь наш миропорядок, что стоит вразрез с интересами Святой Церкви.

Оглянувшись, Алехандро увидел, с каким восхищением слушают собравшиеся врачи эту напыщенную речь.

— Лично мне вверено заботиться о здоровье и благополучии, охраняя их величества от постигшей нас напасти. У меня есть собственный метод, и, хотя мой пациент недоволен наложенными на него ограничениями, едва ли кто-то станет оспаривать целесообразность моих действий.

Возлюбленный брат наш, его святейшество Папа повелевает нам защитить от бедствия королевские семейства Европы. Он собрал вас сегодня здесь, тем самым признав ученость и опытность каждого, с тем чтобы призвать вас на священную войну с постигшим всех нас бедствием. Сегодня же я начну знакомить вас с мерами предосторожности, предписанными мною его святейшеству. В скором времени вас отправят посланниками его святейшества ко дворам Европы и в Англию. В вашу задачу будет входить сохранение здоровья членов августейших семейств. Мы не должны допустить, чтобы чума погубила семейства, процветавшие множество десятилетий, и разрушила наши планы на будущее.

Речь была продумана мастерски, и вскоре Алехандро заметил, что увлечен ею не меньше остальных.

— Вы отправитесь в путешествие сразу же, едва будет закончено обучение, и я лично отпущу вас по домам, собраться и забрать инструменты. Если у кого-то есть семья, его святейшество возьмет на себя заботу о ней на время вашего отсутствия. Сейчас мы составим список собранных здесь медиков, который я передам его святейшеству.

Тут Алехандро Санчес понял, что стоит ему назваться, как его немедленно арестуют за убийство епископа Арагонского, и потому ничего не оставалось делать, как скрыть свое имя. С грустью он подумал об этом, не желая расставаться с именем, которое любил и которым привык гордиться, ибо это было имя его отца.

Когда до него дошла очередь, он твердо посмотрел в пронзительные голубые глаза де Шальяка и спокойно сказал:

— Эрнандес. Меня зовут Алехандро Эрнандес.

— Испанец? — спросил де Шальяк.

— Oui, monsieur, испанец.

Огорченные переменами в своей жизни, растерянные врачи и с ними Алехандро поселились в роскошных палатах папского дворца, где затем три дня проходили учебу под бдительным оком де Шальяка.

Их отлично кормили, и, поскольку Папа желал найти в них преданных сторонников, все их требования немедленно выполняли. Де Шальяк не спускал с них глаз, обучая мелким премудростям карантина и в то же время изучая характеры, с тем чтобы обнаружить свойства, каким он не в силах был научить.

Будущие посланники Папы каждый день собирались слушать его лекции в одном из роскошных залов дворца. Де Шальяк поднимался на возвышение и своим менторским голосом читал лекции по нескольку часов в день, и Алехандро приходил в восхищение от того, что тот, казалось, никогда не уставал. «Он любит свою работу так же, как и я», — подумал молодой врач однажды.

— Всегда следует совещаться с астрологами, — сказал де Шальяк в первый день, — чтобы точно определить наиболее благоприятные дни для купания, для выхода из дома и многих других будничных действий. От многих из этих действий, которые наши пациенты привыкли осуществлять не задумываясь, сейчас придется отказаться или же отнестись к ним с большой осмотрительностью, поскольку нам неизвестно, где кроется опасность заражения. Скорее всего, ваши подопечные, привыкшие к тому, чтобы все их капризы исполнялись, и немедленно, попытаются сопротивляться вашим наставлениям. Будьте тверды и не позволяйте нарушать свои предписания.

Алехандро попытался было себе представить, как он указывает королю, что тому делать и когда, но образ был слишком неподобающим.

— А если они все же не послушаются? — спросил он.

— Напомните им, что вы действуете по милости Всемогущего Господа и велению его святейшества и что стараетесь употребить все данные вам Господом силы, чтобы сохранить их здоровье.

В ту ночь Алехандро лег спать, чувствуя себя мелким и беспомощным человечком. «Самое сложное в этом поручении, — подумал он, — убедить высокомерных невежд следовать врачебным советам».

На второй день де Шальяк рассказал им о своих соображениях по поводу распространения эпидемии.

— Основываясь на наблюдениях, я пришел к выводу, что болезнь передается невидимыми парами. Больной выдыхает эти пары в атмосферу, распространяя вокруг себя эти мельчайшие невидимые частицы, которые затем настигают новую жертву. Следовательно, мы должны изолировать своих подопечных. Запереть их и не допускать к ним никого без вашего позволения. Но поскольку испарения эти невидимы и трудно судить, образуются они от дыхания того или иного человека или же нет, то самым разумным было бы не допускать абсолютно никакого контакта подопечного с внешним миром. Мой досточтимый предшественник, Анри де Мондевиль,[10] придерживался достаточно определенных взглядов по поводу заражения. Я имел честь учиться у его учеников, которые преподали мне главное правило, соблюдение которого предупреждает заражение: мыть руки до и после того, как вы прикасались к больному, поскольку испарения частично оседают на его теле. В библиотеке его святейшества есть несколько книг Мондевиля по этому предмету. Желающие могут с ними ознакомиться.

«Однако я и сам пришел к такому же выводу», — изумился про себя Алехандро, радуясь, что не одинок в своих суждениях. И во второй раз он открыл рот, не дожидаясь, пока его спросят.

— Кроме того, я заметил, что, если рану поливать вином, она заживает быстрее. Возможно, вино убивает часть заразы.

— Или зараза от него пьянеет и забывает, зачем пришла, — вставил один из присутствовавших, вызвав веселый смех остальных.

Алехандро покраснел, но де Шальяк поднял руку, и смех затих.

— Нельзя смеяться над чужими наблюдениями, — сурово заметил де Шальяк. — Даже самые опытные из нас не умеют лечить чуму. Здесь мы все равны в своем невежестве. — Он перевел взгляд на Алехандро: — Мы поговорим об этом позднее, вдвоем.

Все головы повернулись в сторону молодого человека, который лишь молча кивнул в ответ и опустил глаза.

— Потому, — продолжал де Шальяк, — вам необходимо дать наставление придворным астрологам, чтобы они объявили каждый день благоприятным для купания, даже если вам будет нелегко найти с ними общий язык…

В тот вечер за Алехандро явился папский гвардеец, который, с трудом карабкаясь по крутой лестнице в своих тяжелых доспехах, препроводил его в высокую башню, где находились комнаты де Шальяка.

Осторожно Алехандро переступил порог. Де Шальяк махнул ему, приглашая:

— Входите, входите. Садитесь. — Он показал на мягкий шезлонг. — Устраивайтесь поудобнее.

Алехандро робко опустился на подушки, лежавшие в шезлонге, и взглянул на де Шальяка. Строгий педагог, наставник исчез, перед Алехандро был любезный и гостеприимный хозяин. Перемена казалась удивительной.

— Дома вы другой человек, доктор де Шальяк, — несмело сказал Алехандро.

Де Шальяк предложил ему вина в тяжелом серебряном кубке.

— Почему вы так решили? — спросил он, изогнув дугой бровь.

Сделав хороший глоток, Алехандро решился объяснить:

— На лекциях вы строги, и в вашем присутствии чувствуется… — Он замялся, подыскивая слово. — Напряжение.

Де Шальяк рассмеялся:

— Хочешь не хочешь, когда учишь дураков, без этого не обойтись, иначе они и не подумают учиться, и усилия пропадут втуне. А я очень не люблю дарить ценные сведения тем, кто не в состоянии их воспринять.

Алехандро заметно обиделся.

— Господин де Шальяк, — начал он.

— Я не имел в виду вас, — перебил его де Шальяк, — иначе сегодня вас здесь не было бы. Нет, я говорю об остальных. Сброд. Похоже, чума унесла лучших, остались одни болваны. — Он встал, пересел в другое кресло поближе и подался к Алехандро с видом почти счастливым. — Но в ваших глазах, друг мой, я вижу огонь, вижу страсть к знаниям, и сердце мое радуется.

— Вы слишком хорошего мнения обо мне, месье.

Де Шальяк пристально посмотрел на него.

— Не думаю, — сказал он. — Я следил за вами, когда вы слушали лекции. Ума не скроешь, а я не прочь побеседовать с человеком, который разделяет мои суждения по поводу заражения. Рад, что вы сегодня высказались. Расскажите, как вы догадались, что вино способствует заживлению.

Алехандро успокоился. Де Шальяк и не думал обнаруживать его тайну, а попросту так же тянулся к всякому новому знанию, как и он сам.

— После операции я не раз проводил эксперименты, используя разные жидкости для промывания ран, — сказал он. — В ряде случаев не было никакого эффекта. В нескольких заживление затянулось, было дольше обычного. Однако вино, даже самое скверное, которое и пить невозможно, ускоряло процесс. По крайней мере, в тех случаях, какие я наблюдал. Впервые я заметил это еще в Монпелье…

— Вы учились в Монпелье?

— Да, — кивнул Алехандро.

— Я часто читаю там лекции. Когда вы учились? Не попадали ли на мои лекции?

— Я… — начал Алехандро и замолчал: он знал лишь еврейское летосчисление. Он испугался. Как объяснить де Шальяку, что он не в состоянии назвать год? — Я был там, э-э, шесть лет назад.

— В тысяча триста сорок втором.

— Да.

Лоб у Алехандро взмок и покрылся испариной.

— Тогда, значит, мы разминулись. В том году я был при короле. Его донимала подагра. С моей точки зрения, ничего удивительного. Грех обжорства ему не чужд, хотя, по необъяснимой причине, он и остается худым. Но мои рекомендации он отверг. — Торжественно подняв кубок, де Шальяк сделал глоток вина. — Его величество не доверял ни одному врачу, кроме меня, так что, когда обострилась его болезнь, я вынужден был оставить кафедру и ехать во дворец. Жаль, мы тогда не встретились. Думаю, я запомнил бы столь выдающегося студента. Наверняка вы бы меня порадовали, и не раз.

«Уж я-то точно бы вас запомнил, — подумал Алехандро. — хотя вряд ли бы радовался…»

— Ах, да это не имеет значения, — отмахнулся де Шальяк. — Сейчас вы здесь. Но какая же судьба привела в Авиньон испанца?

— Такова была воля моей семьи, — немного помолчав, ответил Алехандро.

Больше он ничего не добавил. Но де Шальяк вполне удовлетворился таким ответом. Ему более всего хотелось поговорить о других материях.

— Вы сказали, что пришли к своему выводу о влиянии вина на заживление тканей в результате обычных опытов, пробуя то одно, то другое? Великолепно! Куда чаще мы предоставляем судьбе учить нас лишь на собственном горьком опыте, да и то усваиваем неохотно…

Вскоре Алехандро, забыв об опасениях, увлекся ученым разговором. Так, за прекрасным вином, за изысканными фруктами, они провели этот вечер, делясь опытом и наблюдениями по поводу разных болезней и способов их лечения. Оказавшись достойными собеседниками, они проговорили до глубокой ночи в надежде нащупать путь в поисках новых лекарств. Выходя из покоев де Шальяка, Алехандро был исполнен уважения к придворному врачу, куда большего, чем накануне, а также не меньшей уверенности в том, что этого человека не проведешь.

* * *

На третий день де Шальяк преподнес своим слушателем нежданный сюрприз. В тот день они собрались в большом, просторном внутреннем дворе папского дворца, где был прекрасный сад и росли диковинные растения. Де Шальяк, с надменной усмешкой, стоял возле длинного, накрытого плотной белой тканью стола. Когда все собрались, он откинул ткань, под которой лежало тело умершего от чумы молодого человека лет около тридцати.

Все ахнули, понимая, что де Шальяк вознамерился провести перед ними вскрытие.

— Вам всем должно быть известно, — сказал де Шальяк, — что его святейшество запрещает вскрытие.

Алехандро не издал ни звука. «Знали бы вы, до какой степени мне это известно», — подумал он.

— Тем не менее, — продолжал де Шальяк, — поскольку знание причин болезни сейчас является насущной необходимостью, а также понимая, что никто не объяснит нам случившегося лучше, чем сам несчастный больной, его святейшество дал мне соизволение провести вскрытие. Не благословение однако, хотя умерший был еврей, так что у его души нет надежд на спасение…

Алехандро едва достало выдержки не выдать себя и как будто спокойно проследить глазами за рукой де Шальяка, указывавшего в подтверждение своих слов на чресла покойного.

— А теперь, — продолжал де Шальяк, — мне понадобится помощник. — Он повернулся к Алехандро. — Не согласитесь ли вы, доктор Эрнандес?

Алехандро с грустью посмотрел на тело, на распухшую шею, почерневшие от запекшейся внутри крови пальцы, подумав о том, что, как ни странно, участие в этом должен принять именно он, единственный здесь еврей. «Наверное, это мне наказание за мои грехи. Хотя, вполне может быть, такова воля Господа, ибо кто отнесется бережнее к телу еврея, чем другой еврей?»

Он подошел к де Шальяку и, ни слова не говоря, взял в руки молоток и стамеску.

— Хорошо, — сказал де Шальяк. — Делайте разрез.

Алехандро положил руку на грудную клетку, определяя место, откуда нужно начать. Тело еще не успело окоченеть, молодой человек, должно быть, умер лишь несколько часов назад. «Вот и хорошо, — подумал он. — Меньше зловония». И так же, как делал в Сервере, Алехандро аккуратно ввел в тело острие стамески и ударил по ней молотком. Он услышал, как треснули ребра, и отложил инструменты в сторону. Взял нож и сделал несколько надрезов.

— Отлично, доктор Эрнандес, — сказал де Шальяк, наблюдая за его действиями. — Можно подумать, вам уже приходилось это делать.

Услышав эту явно безобидную фразу, Алехандро перепугался. «Что он имел в виду?» — отчаянно спрашивал он себя. Он опустил глаза, боясь встретиться с медиком взглядом: вдруг тот вспомнил его по Монпелье, узнал его настоящее имя, вдруг догадался, что он и есть тот бежавший врач, и теперь со злорадством ждет, когда Алехандро закончит свое последнее дело, чтобы тотчас отдать приказ схватить его. Не произнеся ни слова, Алехандро раздвинул грудную клетку. Взгляду их предстало большое сердце, и все присутствующие знали, что это означало: что умерший еврей, лежавший на столе перед ними, при жизни был очень добрым и очень хорошим человеком. Невыносимо медленно Алехандро поднял глаза на стоявшего рядом с ним учителя.

Без всякого намека на злорадство де Шальяк коротко ему кивнул.

— Продолжайте.

* * *

Папский писец переписал для каждого перечень рекомендованных амулетов и лекарств, и каждый получил его вместе с набором необходимых для их изготовления средств.

Алехандро слово в слово переписал все это в свою тетрадь. Не успел он закончить, как в его комнату без предупреждения вошел де Шальяк.

— Ваше прилежание достойно удивления, доктор Эрнандес, — сказал он. — Это редкая для испанца черта.

Ах, если бы он только знал… Вдруг он уже знает…

Алехандро быстро захлопнул тетрадь, чтобы де Шальяк не успел прочесть написанное.

— Привык со студенческих лет записывать все, что сказал учитель, — объяснил он. — Боюсь иначе забыть то, что, как предполагалось, должен знать.

Де Шальяк не поверил ему ни на секунду, не сомневаясь, что Алехандро и так едва ли забудет любую, самую мелкую деталь. «Он усерден. Все схватывает на лету и не допустит для себя даже возможности провала».

— Когда-нибудь мы с вами снова сядем за один стол, и, возможно, вы позволите мне заглянуть в вашу книгу.

— Может быть, когда я вернусь в Авиньон, — ровным тоном сказал Алехандро. «Если я вернусь в Авиньон», — добавил он про себя.

Утром в день отъезда он посмотрел на себя в зеркало и подумал о том, что даже если бы его мать и отец остались живы милостью Господа, то едва ли они узнали бы его в этом платье, в какое он переоделся по приказанию де Шальяка. «Что они будут делать, если, добравшись сюда, не найдут меня?» — спрашивал он себя.

У него не было даже возможности сменить табличку на дверях своего кабинета, где он оставлял все инструменты и пожитки до своего возвращения. Наверное, подумают, что с ним случилась беда или что он вообще не добрался до Авиньона. «Может быть, они даже подумают, будто я предал нашу веру», — с горечью размышлял он.

Будь проклята эта чума и все те глупцы, которые думают, будто могут всех заставить плясать под свою дудку! Алехандро пристально вгляделся в свое лицо, с ненавистью отмечая все происшедшие перемены и мечтая вновь надеть знакомые ниспадающие одежды, в каких ходил в Сервере. Как же он переменился за такое короткое время! Он сбрил бороду, и волосы у него были острижены коротко, едва длиннее ушей, по французской моде. Он был в темно-красных, винного цвета тесных штанах, в мягких кожаных сапожках с отворотами и в длинной, ниже бедер, тунике цвета нежной морской бирюзы, с пуговицами под самое горло, чему Алехандро был рад, так как она закрывала шрам. Поверх туники он надел роскошный плащ с широкими отворотами и пышными рукавами. Плащ был из отличной шерсти того же винно-красного цвета, что и штаны, и доходил ему почти до лодыжек. На голове красовался восьмиугольный темно-зеленый шерстяной берет, лихо заломленный набок, с ярким — чересчур легкомысленным, на его вкус, — веселым пером. Если зеркало не обманывало, перед ним был образец французского модника. Но тем не менее больше всего переменилось лицо. Куда подевался открытый, бесхитростный взгляд янтарных глаз? Теперь в нем читалась твердость и скорбь, которые он был не в силах скрыть даже от самого себя.

В сундуке, выданном ему по приказу де Шальяка, лежали еще три полных облачения. «Если не растолстею, — усмехнулся про себя Алехандро, — хватит на всю жизнь».

Вместе с дареными нарядами он уложил в сундук простое платье, в каком приехал в Авиньон. Рубахи и штаны еще были крепкие, и Алехандро казалось, что вскоре они снова ему понадобятся. К тому же он не собирался расставаться со своей седельной сумкой, понравится она де Шальяку или нет. В ней лежали деньги и его тетрадь, и пошли бы все к черту.

«Это останется со мной», — подумал он и, выйдя из комнаты, присоединился к остальным.

* * *

Люди, снова собравшиеся в большом зале, шумно обсуждали происшедшие с ними перемены. «До чего же здесь всё выглядит иначе, хотя прошло всего-навсего несколько дней, — подумал Алехандро. — Теперь вид у всех вполне соответствует этим стенам. Причесаны, приодеты, будто и впрямь настоящие дворяне».

Де Шальяк вновь устроил себе пышный выход перед своими приведенными в порядок протеже.

— Господа, — начал он, — все вы гордость нашей профессии. Я восхищен вашими прилежанием и готовностью познавать. Все вы обрели здесь новые знания и, безусловно, сумеете их применить, представляя его святейшество при августейших домах Европы. Добросовестно исполняйте свой долг и служите во славу Господа. Вам вменяется защищать наши интересы, и мы будем молиться за ваши успехи.

Затем он стал беседовать с каждым в отдельности, уточняя задание и инструкции, ободряя и передавая личное благословение Папы. Посланники один за другим покидали дворец, с тем чтобы немедля отправиться в дальнее странствие.

В конце концов все ушли, и в зале остались только де Шальяк и Алехандро.

— Доктор Эрнандес, — сказал де Шальяк, — вы прекрасно сегодня выглядите! Именно так и должен выглядеть врач, преуспевающий и честный. Я и не сомневался, что хорошее платье подчеркнет ваши достоинства. Прошу вас, сядьте. Мне нужно еще многое сказать вам, так что устраивайтесь поудобнее.

Алехандро уселся, как было велено, удивляясь про себя тому, что кто-то способен себя чувствовать удобно в таких тесных штанах, и оказался лицом к лицу со своим загадочным новым учителем.

«Как такой человек, тонкий мыслитель, вдохновенный ученый и блестящий логик, может быть в то же время высокомерным фанатиком? Как могут столь противоречивые свойства уживаться в одном существе, не разрушая и не сокрушая его?» — размышлял Алехандро, наблюдая за лицом де Шальяка.

— Все три дня я с восхищением следил за вашими успехами, — начал де Шальяк, — и, как я уже говорил вам, меня глубоко впечатлили ваш ум и знания. Посему, посоветовавшись с его святейшеством, я выбрал вас для самого ответственного поручения, для служения при дворе короля Эдуарда Третьего, чье письмо с просьбой о помощи и послужило толчком для нашего предприятия.

Алехандро, проглотив комок в горле, кивнул.

Ожидавший более бурной реакции де Шальяк удивился:

— Вы недовольны? Такое поручение большая честь для врача.

— Я потрясен, месье, — тихо произнес Алехандро. — Я не заслужил подобного доверия.

— Не думаю, доктор Эрнандес. Глядя на вас, я отчасти узнаю себя в юности, вижу то же страстное желание достичь высот. Нет, месье, — сказал он почти с горячностью, — я вас не переоцениваю. Однако задание, которое вам досталось, будет трудным, учитывая природу этого королевского семейства.

Де Шальяк немного помолчал, ожидая реакции Алехандро, а когда тот ничего не сказал, вздохнул и, помрачнев, продолжил:

— Ваше молчание легко объяснимо, однако прошу вас усвоить, что в Англии вам придется делать, что вам велят. На карту поставлены личные планы его святейшества, и мы будем стараться как можно чаще связываться с английским двором, чтобы быть в вас уверенными. Если не справитесь, то вам может не поздоровиться.

Алехандро оторвал взгляд от собственных ладоней и поднял глаза на де Шальяка. Наконец та угроза, какую он чувствовал здесь все эти дни, обрела реальность. Не раз он успел подумать о побеге, о том, чтобы потихоньку выбраться из дворца и исчезнуть, но теперь это ему не пришло в голову. «Я не знаю, что ему обо мне известно», — думал он, глядя в пронзительные голубые глаза собеседника. Но единственное, что он в них прочел, было нетерпеливое ожидание его согласия, и он с грустью решил, что, пожалуй, ему ничего не остается делать, как принять предложение.

Тяжко вздохнув, он смиренно сказал:

— Означают ли ваши слова, что это королевское семейство чем-то отличается от всех прочих?

Де Шальяк улыбнулся, и улыбка его вышла надменной, почти презрительной, углы тонких губ изогнулись в подобии оскала, когда он с воодушевлением принялся объяснять.

— Они Плантагенеты. — Он сделал ударение на имени, словно Алехандро тоже должен был его знать. — Сами они себя считают самым древним и благородным из королевских домов во всей Европе. Они все крупные, светлокожие, у всех золотые кудри, и глаза подобны сапфирам. Все они похожи на викингов, и все заносчивы, все безжалостны и насквозь порочны. Им не всегда нравятся указания его святейшества, хотя внешне они как будто стремятся проявлять покорность Святой Церкви. И хотя король сам попросил о помощи и о враче, ему могут не понравиться ваши указания.

— Похоже, с ним не слишком приятно иметь дело, — заметил Алехандро.

Де Шальяк рассмеялся:

— Нет, нет, это не совсем так. Двор Эдуарда и Филиппы один из самых пышных во всей Европе. Они гордятся тем, что для гостей у них созданы великолепные условия. Они потратили целое состояние на перестройку Виндзора, так что вы, без сомнения, останетесь довольны.

— Неужели что-нибудь может быть лучше этого? — Алехандро обвел рукой зал с его роскошной мебелью. — Разве такое возможно?

— Эдуард старается превзойти французов во всем. В конце концов, это естественно, поскольку он по линии матери француз и потому считает себя наследником и французского трона. Там вы сами убедитесь, что французы больше стремятся к красоте и просвещению, нежели англичане. Так что ему приходится прикладывать немалые усилия, чтобы остаться на уровне.

Он помолчал, ожидая, пока Алехандро усвоит услышанное.

— Вам надлежит обратить особенное внимание на принцессу Изабеллу, поскольку у его святейшества есть определенные планы, связанные с ее бракосочетанием. Хочу вас предупредить, она своенравна, капризна и очень красива. Она непременно попытается очаровать вас, чтобы добиться вашей снисходительности. Не уступайте, не позволяйте помешать исполнению вашего долга. Вы вскоре сами убедитесь, что и у других членов семейства — у Черного принца,[11] королевы, у младших детей — характеры схожи, однако они менее настырны. Но одного Эдуарда и Изабеллы достаточно, чтобы хлопот у вас было по горло. — Де Шальяк поднялся, давая понять, что время беседы подошло к концу. — Думаю, вам не позавидуешь, настолько трудная встанет перед вами задача, — сказал он. — Но вместе с тем вас там ждет столько нового, что я все же завидую. Хотел бы я быть сейчас на вашем месте.

Мысль о том, что он вынужден употребить свои знания на то, чтобы удовлетворить стремление тщеславного Папы вмешаться во все дела европейских монархов, показалась Алехандро отвратительной, и ему не хотелось иметь с этим ничего общего. Однако он не мог не понять, что де Шальяк прав. Такая возможность выпадает раз в жизни. Молча он дал себе зарок употребить ее на то, чтобы постичь как можно больше.

— Месье, я сделаю все, что от меня зависит, — сказал он.

* * *

Де Шальяк, стоявший в дальнем конце роскошного зала, отвесил низкий поклон и приблизился к понтифику. Вновь он выслушал жалобы Папы, посочувствовал, однако не отменил карантина.

— Среди них есть испанец, — сообщил он. — Умный, опытный и, на мой взгляд, подходит лучше чем кто бы то ни было. Его я и отправил к английскому двору.

Папа Клемент улыбнулся одобрительно и принялся обмахиваться павлиньим веером.

— Хорошая работа, друг мой. Безусловно, Эдуард будет доволен тем, что мы прислали к нему не француза.

* * *

— Путешествие займет дней двадцать, — сказал капитан. — Его святейшество выделил нам в сопровождение десять гвардейцев, поскольку времена смутные и дорога не безопасна. Поедем как можно быстрее. Я не хотел бы задерживаться в одном месте надолго, чтобы не заразиться.

«Мудрое решение», — похвалил его про себя Алехандро, усаживаясь в седло, к которому была приторочена его сумка. У него теперь был прекрасный жеребец темной масти в нарядной папской сбруе, и он подстегнул его, следуя за капитаном, первым выехавшим из ворот дворца. Отряд развернул папское знамя и двинулся в путь на исходе утра.

Они ехали быстро и без помех вплоть до четвертого дня. Дорога лежала вдоль Роны; они миновали Лион, направляясь в Дижон, который был в трех днях пути, когда догнали толпу жутких, оборванных и грязных крестьян, занявшую почти всю дорогу.

— Они похожи на мертвецов, — уткнувшись носом в рукав, чтобы не чувствовать вони, сказал Алехандро, направляя коня на обочину. — Их здесь человек двести, если не больше. Чего ради они собрались, чего они хотят? — спросил он у ехавшего рядом капитана.

— Флагелланты. Ходят по всей стране, из города в город, и бичуют себя на глазах у толпы. Называют себя спасителями рода человеческого. Думают, что Господь зачтет людям их грехи за те раны, которые они себе наносят, и, видя их добровольные страдания во искупление, остановит чуму. Последователей у них становится больше с каждым днем.

— Я не вижу впереди вожака. Кто же ведет этих страшных пилигримов?

— Говорят, у них в каждой из групп есть старший, кому все они клянутся в беспрекословном послушании и дают обет следовать за ним не менее тридцати дней. У них есть какие-то деньги, но один Господь знает, чем и как кормятся эти живые мощи. Все, на кого ни посмотри, одна кожа да кости.

Флагелланты шли, голые по пояс, и спины их были покрыты засохшими струпьями. Над толпой стоял жуткий, непрекращавшийся ни на минуту стон, и казалось, будто сам воздух пел страшную песню безутешной скорби и горя. Всадники пришпорили лошадей.

Когда толпа осталась далеко позади, капитан сказал:

— Будь я на месте Господа, я придумал бы еще какую-нибудь напасть нарочно для этих убогих.

— Судя по их виду, Он именно так и сделал, — заметил Алехандро. — Нет напасти хуже безумия.

И они поскакали вперед, стремясь как можно быстрей отдалиться от страшного шествия. Через несколько часов они подъехали к городским окраинам и остановились, поджидая растянувшийся отряд, чтобы вместе въехать в городские ворота.

Алехандро ничего не знал о войнах, кроме того, что рассказывал Эрнандес, но подумал, что никакие ужасы войны не могут оказаться страшнее той сцены, какую они увидели на широкой городской площади. На площади горели шесть костров, дым от них вздымался вверх, заслоняя столбы, где догорали обугленные человеческие останки. Поблизости кружили несколько десятков скулящих существ, больше похожих на демонов, чем на людей, еще более жутких, чем встреченные по дороге. Они были голые по пояс, прикрыты ниже грубой мешковиной, они хлестали себя терновыми ветками, плетьми с металлическими наконечниками, а когда уже не могли бить себя, начинали бить ближнего. Кровь лилась по их ногам, стекала на землю, и повсюду виднелись кровавые отпечатки ног и клочки окровавленной мешковины. Они кружились вокруг сожженных жертв будто в безумном танце, вдохновляемые огромной толпой зевак. Стоны их походили на отвратительную песнь, которой диким аккомпанементом вторил церковный перезвон.

Капитан и Алехандро наблюдали за этой сценой, завороженные жутким зрелищем, а когда один из флагеллантов оставил свой крут и хлестнул привязанное к столбу тело, кони их испуганно шарахнулись в сторону. Алехандро едва не вывернуло наизнанку, когда он увидел, как несчастная жертва дернулась от боли, и понял, что человек еще жив. Он направил коня ближе к столбу и, вдруг заметив желтый кружок на рукаве, в бешенстве поднял жеребца на дыбы.

Капитан, хлестнув своего коня, бросился к подопечному и, перехватив поводья, усмирил жеребца.

— Месье! Не сходите с ума. В конце концов, это только еврей!

Алехандро попытался вырвать поводья, но капитан был куда крупней и сильней его и держал крепко. Правда, в глазах у молодого врача он увидел такую ярость, что понял: долго удерживать его не получится. Сообразив это, капитан скомандовал ближнему гвардейцу пристрелить несчастного, тот соскочил с седла и быстро натянул тетиву. Стрела с изумительной точностью попала приговоренному точно в сердце, оборвав наконец его страдания.

Жуткий танец