/ / Language: Русский / Genre:thriller / Series: Книга-загадка, книга-бестселлер

Похититель душ

Энн Бенсон

Франция, 1440 год. Мать настоятельница аббатства, расположенного в окрестностях Нанта, теряется в догадках: кто и зачем похитил мальчиков, отправившихся просить подаяния в замок Шантосе? А найти виновного епископ Жан де Малеструа поручил именно ей – возможно, потому, что и ее младший сын погиб когда-то при весьма странных обстоятельствах.

Люди вокруг шушукаются и шепотом произносят имя преступника: Жиль де Ре – маршал Франции, владелец замка.

Лос-Анджелес, 2002 год. В ходе расследования дела о странном исчезновении мальчика детектив Лени Дунбар выявляет целую серию подобных пропаж. И уже почти уверена, что знает, кто похититель. Но тут происходит неожиданное: кто-то пытается украсть и ее сына.

Две страны, две эпохи, разделенные веками, две цепочки поразительно сходных преступлений... Неужели между ними существует какая-то мистическая связь?

Пролить свет на эту загадку предстоит двум совершенно разным женщинам, чьи судьбы столь непостижимым образом переплетаются между собой.


2002 ruen ИринаА.Оганесова0db6299f-2a81-102a-9ae1-2dfe723fe7c7ВладимирА.Гольдич0db5f81c-2a81-102a-9ae1-2dfe723fe7c7 thriller Ann Benson Thief Of Souls 2002 en Roland roland@aldebaran.ru doc2fb, FB Writer v1.1 2007-07-30 OCR Roland; SpellCheck Nikol 4a956594-9018-102a-94d5-07de47c81719 2 Похититель душ Эксмо, Домино Москва, Санкт-Петербург 2007 5-699-14608-3

Энн Бенсон

Похититель душ

Гэри, с любовью

Глава 1

Симпатичные домики, охранявшие въезд в Нант, быстро исчезли из вида, когда я ступила под темные своды деревьев – передо мной лежал самый неприятный участок дороги в Машекуль. Из света – в темноту. Невозможно не почувствовать себя маленькой и беззащитной среди великанов, чьи кривые, шишковатые нижние ветви могут в любой момент потянуться к тебе, точно пальцы дьявола, и утащить в темное нутро преисподней, где тебе суждено вечно расплачиваться за грехи.

Как и всегда, я принялась молиться, поскольку ничего другого не оставалось. «Добрый Бог, не позволь им отнять у меня пальцы, потому что без них я не смогу держать в руках иголку, а без вышивки не представляю своей жизни».

С каждым новым шагом я все глубже засовываю руки в складки рукавов, убранных в карманы, и мои драгоценные пальцы вскоре исчезают из вида, они снова в безопасности.

Они обнаруживают письмо, подушечки пальцев касаются тех мест, где оно было сложено и бумага немного стерлась, несмотря на то, что послание совсем недавно прибыло из Авиньона. Среди других важных бумаг, присланных его святейшеством моему matter[1] Жану де Малеструа, который, будучи епископом Нанта, имеет доступ к огромному количеству Божественных тайн. И хотя я являюсь его ближайшей помощницей, мне не дано проникнуть в суть важнейших проблем, которые решает его преосвященство по поручению его святейшества, и, по правде говоря, я не особенно к этому стремлюсь.

Материнское желание отложить в сторону все заботы мира ради интересов и мыслей о своем первенце занимает главное место в моей душе. Дата, написанная такой дорогой для меня, сильной рукой сына, указывала на то, что он отправил письмо 10 марта 1440 года, за несколько дней до моего путешествия. Я пропустила слова благословения – в конце концов, он ведь священник – и, шагая по дороге, мысленно проговорила все остальное.

«У меня неожиданные и отличные новости. Меня назначили личным писарем его светлости; мне больше не нужно работать под руководством другого брата, я поступил в полное распоряжение самого кардинала. Меня все чаще вызывают в его апартаменты, чтобы составить какие-нибудь важные бумаги. Похоже, каким-то непостижимым и чудесным образом он взял меня под свое крыло, хотя я по-прежнему не понимаю, за что удостоился такой чести. Надеюсь, что очень скоро будет официально объявлено о моем новом статусе...»

Как чудесно, как замечательно, как... абсолютно, но я бы хотела, чтобы он оказался рядом со мной. Но его преосвященство Жан де Малеструа испытывает отвращение к слабости и жалобам, и потому я не стану жаловаться, и пусть Бог защитит меня от его неудовольствия. Я продолжаю вспоминать письмо, которое, как мне представляется, белки и лисы, единственные мои слушатели, оценить не в силах. Но зато оно придает мне уверенность и твердость, пусть и обманчивую.

«Я думаю о тебе каждый день и радуюсь тому, что уже через несколько месяцев ты будешь здесь, в Авиньоне, и сама увидишь, какой интересной и богатой на события стала моя жизнь. Я буду вечно благодарен милорду Жилю за то, что он помог мне получить это место, когда я был еще совсем юным братом с весьма ограниченными перспективами на будущее...»

Моя собственная благодарность приправлена горечью. Великодушие лорда Жиля де Ре повлекло за собой то, что я, его бывшая няня, должна оставаться здесь, в Бретани, а мой сын, который ему почти как брат, находится в нескольких днях пути, в Авиньоне. Иногда у меня возникает подозрение, что он разлучил нас сознательно, преследуя какие-то свои цели.

Но как такое возможно?

«В своем следующем письме, матушка, ты должна подробнее рассказать мне о том, что происходит в Нанте; недавно нас посетил пилигрим, который поведал о событиях на севере, о том, какое несчастье свалилось на голову одного вельможи, о победах другого и о романах благородных дам. Мы всегда с нетерпением ждем любых новостей. Но особенно меня заинтересовала песенка, которую он пересказал, – ее смысла я до конца не понял, но в одном из куплетов говорилось следующее: «Surce, Vonluiavaitdit, ensemerveillant, qu'onу mangeoutlespetitsenfants»».

Я не поняла, что это значит, и, по правде говоря, не слишком стремилась понять. По крайней мере, сейчас, когда мне самой угрожала опасность стать обедом одному Богу ведомо какого злобного и отвратительного чудовища. Мне лучше, чем многим, известно, что они существуют и, широко раскрыв свою мерзкую пасть, терпеливо поджидают ничего не подозревающего путника.

Благословенный луч света скользнул между густыми деревьями и задрожал – может быть, птичка уселась на ветку, или это я вздохнула, не в силах больше сдерживать дыхание? Я всегда отчаянно мечтаю о свете; весь мир с надеждой говорит о времени, когда придет конец войнам, если такое возможно, и свет перестанет быть роскошью, как сейчас. Мы редко расходуем неестественный свет, если нам нужно взглянуть друг на друга, когда еще остается хотя бы намек на сияние дня, потому что его можно использовать гораздо разумнее – как, впрочем, и многое другое, чем благословила нас жизнь, хотя мы часто транжирим ее дары, не задумываясь о последствиях.

Когда-то в резиденции милорда де Ре в Шантосе недостатка в свете не было, и я – в те дни мадам Жильметта ла Драпье, жена верного слуги милорда, Этьена, – могла наслаждаться им, сколько душе угодно. Теперь же мне осталось рассчитывать лишь на Божественное сияние, хотя в нынешние дни я уже не так страстно люблю Бога, как любила его до того, как стала laMereSuperieure, или, как любит меня называть суровый Жан де Малеструа, та soeurenDieu. Лучшая, чем я, женщина оценила бы убежище достаточного – нет, великолепного существования. Учитывая, сколько женщин лишаются зубов из-за плохого питания, мне бы следовало радоваться своему везению. Но это не та жизнь, о которой я мечтала, не та, которая у меня была и которую я любила. И, тем не менее, когда умер мой дорогой муж, практически все, кроме меня, согласились с тем, что для меня так будет лучше всего.

Мой дорогой Этьен храбро сражался вместе с лордом де Ре под знаменами Девы в великой Орлеанской битве в тот день, когда погибло много храбрых и мужественных воинов. Стрела английского лучника, да будет проклято их мастерство, пронзила ему бедро, и нога загноилась, как это часто бывает при глубоких ранах. Повитуха – к сожалению, у нас не было лекаря, хотя никто не сомневается в ее искусстве целительницы, – заявила, что ногу нужно отрезать, чтобы спасти Этьену жизнь. Но он ни за что на это не соглашался.

– Разве я, солдат и дровосек, смогу достойно служить милорду де Ре, став инвалидом? – сказал он мне.

Этьен умер, не покрыв себя славой на поле боя, как мечтают все солдаты, а угасая медленно, страдая от страшной боли. Когда он наконец получил свою солдатскую награду, мои обязанности в доме лорда де Ре, которым я в те дни не уделяла должного внимания, перешли к другой, более старательной женщине. Если бы я унаследовала какую-нибудь собственность, я могла бы снова выйти замуж, а так стала невестой Бога.

Я изо всех сил стараюсь быть полезной, потому что не могу позволить себе потерять и это место. Я превратилась в молчаливую тень его преосвященства, который, будучи одновременно епископом Нанта и канцлером Бретани, служит двум исключительно требовательным хозяевам: одному божественному, а другому смертному и отвратительному. Какой из них управляет им в большей степени, часто определяется тем, интересы которого из них больше совпадают в данный момент с его собственными. За тринадцать лет службы здесь я научилась его уважать, несмотря на этот печальный недостаток, впрочем заметный очень немногим, кроме меня самой.

И все же я мечтаю не о такой жизни.

– Мне нужно сходить в Машекуль, – сказала я ему сегодня утром.– Кое-какие мелкие дела и покупки... Все, что необходимо, можно найти там на рынке.

– Ну, Машекуль расположен не так чтобы очень далеко, но, может быть, вам лучше отправить туда кого-нибудь помоложе.

Мне удалось скрыть свое раздражение.

– Да, дорога не близкая, но день, похоже, будет хороший, и я уверена, что со мной ничего не случится. Кроме того, я бы хотела сама выбрать то, что мне нужно, а не поручать это кому-нибудь другому.

– Я могу освободить брата Демьена от его обычных обязанностей на сегодня... Он поможет вам принести покупки.

В моих рукавах было достаточно места для всех моих покупок.

– Он будет недоволен, если ему придется расстаться со своими деревьями. Кроме того, я не собираюсь покупать ничего тяжелого – мне нужны иголки и немного ниток. Некоторые из ваших стихарей нуждаются в подновлении, те из них, которые нам так и не удалось как следует перекрасить.

– Ах да, в этом я, благодарение Богу, почти ничего не понимаю и потому с радостью предоставляю вам принимать решения.– Он приподнял уголок одной брови.– И в другом деле, которое не имеет никакого отношения к вашим покупкам.

Он ждал, что я скажу, и я почти чувствовала его желание надавить на меня посильнее и заставить ответить на невысказанный вопрос, но я лишь сдержанно кивнула.

– Ну, хорошо, тогда идите, только постарайтесь не переутомиться.

– Разумеется, ваше преосвященство. Я сохраню себя для моих обязанностей здесь.

– Именно, – проворчал он и отпустил меня, уткнувшись в лежавший перед ним на столе текст, но, подойдя к двери, я услышала: – Да пребудет с вами Господь.

Я улыбнулась.

Наше аббатство очень древнее. Когда его строили, люди были миниатюрнее нас, с более короткими руками и ногами, по крайней мере к такому выводу можно прийти, взглянув на кости, лежащие в здешних подземельях. Кости вообще могут многое рассказать – например, у одного из моих сыновей отлетел кусочек зуба, и я всегда его узнаю. В любом случае размеры моей комнаты и кровати, которая в ней стоит, довольно скромны. Я выбрала ее из-за расположения внутри двора, потому, что там всегда светло. Зимой один из братьев натягивает на окно промасленный пергамент, чтобы защитить комнату от сквозняков, потому что я категорически отказываюсь завешивать его тяжелыми гобеленами на долгие месяцы. По правде говоря, смотреть из окна особенно не на что, но зато есть свет, и я не слышу грохота колес, когда крестьяне на своих телегах едут в предрассветные часы вдоль нашей стены на рынок.

Впрочем, не только вторжения извне мешают моему спокойному сну. Вещи, о которых мне совсем не хотелось думать, мешали мне заснуть долгими ночами: призраки, демоны, жестокие чудовища в темном лесу – кошмары ребенка, попавшего в руки воображаемой ведьмы. Я уже давно миновала тот порог, когда убывающие месячные заставляют женщину просыпаться посреди ночи и взволнованно метаться по комнате с широко раскрытыми глазами, пока не прокричит петух. Эти неприятности пришли и ушли, и сейчас в мои ночи редко врывается бессонница или дурные сны. Но когда я проснулась сегодня утром, то некоторое время никак не могла открыть глаза. Видимо, я плакала в те моменты, когда мне все-таки удавалось заснуть, но не запомнила этого.

Перед сном я часто опускаюсь на колени около кровати, закрываю глаза и складываю руки – совсем как ребенок. Я оставляю дверь в свою комнату открытой, чтобы тот, кто будет проходить мимо, увидел, как я страстно шепчу молитву. По большей части я делаю это исключительно напоказ, но прошлой ночью моя молитва была по-настоящему искренней, я просила Бога позволить мадам ле Барбье найти сына, если Всевышний, конечно, не жестокий шутник, коим я в последнее время его считала.

Когда я вела строй сестер в монастырь на трапезу, меня догнал брат Демьен.

– Да благословит вас Бог, матушка.

Он всегда произносит слово «матушка» с самым серьезным видом, и я ему признательна.

– И вас тоже, брат.

– Хороший денек, верно? Хотя довольно прохладно. Ночью тоже было холодно.

Он всегда отличался немного раздражающей жизнерадостностью, но она всего лишь следствие его молодости и потому простительна. Я часто забываю, что он священник; если бы не сутана, его можно было бы принять за энергичного землевладельца в расцвете сил – будь его семья побогаче, сейчас у него имелось бы собственное поместье. Для человека, лишенного возможности выбирать призвание, он выполнял свои обязанности просто замечательно – и с раздражающей старательностью.

– Когда вам будет столько же лет, сколько мне, утренний холод перестанет вам нравиться, – пообещала я ему.– Впрочем, скоро солнце прогонит холод.

– Хорошо... Его преосвященство сказал, что вы собираетесь в Сент-Оноре. Симпатичный приход, хотя и странный. Меня удивило, что епископ вас отпустил.

Значит, Жан де Малеструа все-таки велел молодому священнику меня сопровождать. На мгновение я обрадовалась, а потом разозлилась.

– Я же монахиня, а не рабыня на цепочке, – заявила я. – Неужели я не имею права отправиться, куда хочу, одна?

– Ну, учитывая, как близко Прощеное воскресенье, мне стало любопытно, что вам понадобилось в Машекуле.

Я помолчала немного, а потом ответила:

– Ничего, кроме желания кое-что купить.

– Понятно, – проговорил он и наградил меня мимолетной понимающей улыбкой.– Я спросил только потому, что сегодня утром вы мне показались какой-то... измученной.

Я не смотрела на себя в наше единственное зеркало, но решила, что на моем лице остались следы пролитых ночью слез. Мы пошли дальше, а я опустила глаза и ничего не ответила.

– Вы ни в чем не хотите покаяться, матушка?

«Благослови меня, брат, ты, который младше моего собственного сына, потому что я совершила грех излишнего любопытства и стала жертвой своих чувств», – так могла бы я сказать, но лишь подумала, а произнесла совсем другое:

– Нет, брат, но я все равно вас благодарю. Сегодня я не совершила ничего греховного.

– Ну, день еще только начинается, – утешил меня он.

– И у меня будет возможность себя проявить.

Мы рассмеялись и попрощались.

Таким образом, я приступила к своим утренним обязанностям с чрезвычайным рвением и старанием, чем заслужила сердитые взгляды юных невест Христовых, которые работали под моим руководством во имя церкви. Пройдя по рынку Нанта, перед тем как выйти из города, я не могла не заметить, что все необходимое могла бы купить и здесь, причем выбор тут был гораздо лучше, чем в Машекуле. Вне всякого сомнения, Жан де Малеструа это знает и только сделал вид, что не разбирается в подобных вещах. «Впредь веди себя умнее», – сказала я себе.

Кусок сыра и краюха хлеба, спрятанные в рукаве, начали колотить меня по ноге, я перестала повторять про себя письмо сына, Жана, и принялась напевать веселую песенку. Из-за деревьев раздавались самые разные звуки: трещали ветки, шуршали листья, подавали голоса животные. С каждым новым шагом я ожидала, что из густых кустов, растущих по обеим сторонам дороги, появится неведомое чудовище и схватит меня. Я подумала о мадам ле Барбье, которая прошла через лес накануне вечером, после того как Жан де Малеструа отказал ей в ее просьбе. Строений вдоль дороги немного, а постоялые дворы слишком дороги даже для состоятельной горожанки. Она покинула аббатство уже после заката, с факелом в руке. Думаю, рука у нее сильно болела, когда она наконец добралась до дома.

Я боялась; страх в этом лесу – вещь нормальная, поскольку здесь полно диких зверей. Не легендарных золотых львов из Эфиопии и не белых медведей севера, которых наши храбрые рыцари убивали мечами, украшенными драгоценными камнями, – слушать об этих подвигах холодными вечерами, у очага, – безмерное удовольствие.

Здесь водятся мерзкие твари с клыками и спутанной шерстью, они с громким фырканьем роют землю, а их маленькие, налитые кровью глаза горят злобным огнем на слишком массивных, уродливых головах.

Именно в таких зарослях, как эти, неподалеку от дворца в Шантосе, Ги де Лаваль, отец милорда Жиля де Ре, был растерзан диким кабаном.

Решение прогуляться в тот день в лесу было ознаменовано недобрыми предвестиями с самого начала, по крайней мере так мне сказал Этьен. Любимая лошадь милорда подвернула ногу, а его обычный страж и спутник заболел и не мог покинуть отхожее место даже затем, чтобы произнести молитву об исцелении, не говоря уже о том, чтобы отправиться на охоту. Эти ужасные обстоятельства, так мы все считали, были делом рук дьявола. И его же творением являлся отвратительный кабан, которого Ги де Лаваль давно хотел поймать. Если бы милорд Ги не стал жертвой стремления исправить неудачно начавшийся день, он никогда не сделал бы того, чего делать не следовало – и о чем известно даже начинающему охотнику, – не встал бы прямо перед кабаном, превратившись из охотника в жертву.

Двое лесничих пронесли его по ухабистой местности на сделанных кое-как носилках, в то время как он сам удерживал руками собственные внутренности.

– Он ни за что не хотел убрать от живота руки! Мы не смогли посадить его на лошадь...

Я никогда не забуду этого зрелища, боль и ужас на лице, чувства, незнакомые храброму охотнику, человеку, который постоянно заботился о том, чтобы наш стол ломился от яств. Поползли самые разные слухи, прозвучало множество обвинений, но в конце концов возложить вину на чьи-нибудь плечи не удалось.

– Этьен, неужели это правда? – спросила я в самый разгар скандала.– Разве мог Жан де Краон все это устроить?

Такое было очень даже в характере грубого и жадного старика, чья дочь Мари имела несчастье стать свидетельницей смерти своего мужа. Я слышала разговоры, которым не хотела верить, и шепотом произнесенные слова о предательстве.

Жан де Краон подкупил лесничих, заплатив им золотом, и они в нужный момент отвернулись...

Жиль наследовал огромные владения отца, кроме приданого, которое принесла ему жена, а она, будучи послушной дочерью, разумеется, была готова, в отсутствие мужа, делать со своей собственностью все, что прикажет отец. Милорд Жан де Краон был жестоким человеком и знал, что ему будет легче контролировать молодого и неопытного Жиля де Ре, чем его зрелого и умного отца. Предположения, слухи, шепотом пересказанные обвинения – никто из нас не знал, чему верить. Единственное, что мы понимали, – скоро власть в Шантосе перейдет в другие руки. И это нас совсем не радовало.

Все были уверены, что Жан де Краон сыграл какую-то роль в смерти Ги де Лаваля и что в сердце его живет скрытое от посторонних глаз зло. Как иначе объяснить то, что лесники и местные землевладельцы, за предыдущие годы проявившие себя верными и достойными людьми, оказались слишком далеко, чтобы прийти на помощь к Ги де Лавалю.

И, тем не менее, никто не сомневался, что животное, убившее де Лаваля, было самым настоящим демоном и, по-видимому, знало, кто нанес ему все раны и причинил страдания.

Словно ведомый самым злобным в мире демоном, кабан вонзил клыки в живот милорда Ги и вытащил наружу его внутренности, ... которые милорд отчаянно пытался засунуть обратно.

А потом, как говорят свидетели, зверь просто исчез.

И хотя я видела, как умирал мой Этьен много лет спустя, должна признаться, мне не дано понять ужаса, который охватывает человека на пороге смерти. Очевидно, до тех пор, пока я сама к нему не подойду. Даже смотреть на это было невероятно страшно! Первые два дня Ги де Лаваль отчаянно молил о помощи, призывая к себе всех, кто мог оказаться ему полезным, и рассылая в разные стороны гонцов. Человек, обладавший таким влиянием, богатством и могуществом, не сумел найти никого, кто подарил бы ему хотя бы намек на надежду, ему не помогло бы даже все золото Бретани. Наша замечательная повитуха дала ему настойку опия, чтобы облегчить боль, но не хотела лгать. «Он умрет, – предрекала она, – и это так же верно, как то, что утром встанет солнце. И не много зорь ему суждено увидеть».

Когда он наконец осознал значение ее слов, он повел себя как отважный воин, коим всегда являлся. Милорд Ги решительно занялся приготовлениями к собственной смерти. Не обращая внимания на сильную боль, он собрал около себя людей, которым мог доверить заботу о сыновьях и выполнение своей воли. Конечно, были призваны и сыновья.

Рене де ла Суз был еще совсем ребенок и не до конца понимал значение происходящего. Он лишь смотрел на отца, не зная, что его ждет.

Но старший сын, Жиль де Ре, которому тогда исполнилось одиннадцать, казалось, осознавал происходящее с несвойственной его возрасту серьезностью. В то время как Рене боялся находиться в присутствии своего изувеченного отца, Жиль отказывался уходить из его комнаты и оставался рядом даже в самые тяжелые моменты. Он заявил, что желает быть с ним, когда лекари снимали повязки и накладывали свежие, обработав предварительно раны мазями. Когда другие покидали Ги де Лаваля, чтобы оказаться поближе к Жану де Краону, Жиль сидел у постели отца.

Я, знавшая его очень хорошо, возможно, единственная заметила, что благородная верность сына отцу приправлена пугавшим меня восторгом. И, несмотря на нежную терпимость и оправдание его поведения юношеским непониманием серьезности положения, я испытывала беспокойство.

– Мальчика слишком возбуждает это страшное зрелище, и я опасаюсь за его душу, – сказала я Этьену.– Повитуха жалуется, что он мешает ей обрабатывать рану и норовит прикоснуться к кровоточащему месту, когда она накладывает повязку.

Мне становилось не по себе, когда я видела такое нездоровое любопытство в столь юном существе, коему не пристало обращать внимание на подобные вещи. Все дамы в замке осуждали леди Мари де Краон – правда, у нее за спиной, – словно она была виновна в необычных наклонностях сына. Правда, это продолжалось до тех пор, пока она сама не скончалась, неожиданно и без всякой причины, через месяц после мужа. И тогда она стала святой, а я, его нянька, – чудовищем, испортившим ее сына.

Неожиданно я опомнилась и поняла, что остановилась на дороге посреди леса. Мне стало интересно, сколько времени я так простояла. Сухой хрустальный шорох листьев и тихий шепот ветра заставили меня вздрогнуть и прогнали печальные воспоминания. В голове у меня метались образы кровожадного кабана – он машет головой с длинным рылом и смертоносными клыками, острые раздвоенные копыта, способные легко разорвать человеческую плоть, роют землю.

Шорох листьев, треск сучьев, звуки у меня за спиной, среди деревьев...

– Я ей говорил, чтобы она отправила за покупками кого-нибудь помоложе.

Вот что скажет его преосвященство, когда они наткнутся на мое растерзанное тело.

– Ей следовало позволить брату Демьену пойти с ней. Но она ничего не желала слушать. Жильметта никогда никого не слушает.

Мысли о том, как он будет наслаждаться своей правотой, помогли мне вспомнить, что у меня есть ноги, так что вскоре я вышла на небольшой участок дороги, где деревьев было меньше, а сквозь ветви пробивалось солнце. Я немного отдохнула, наслаждаясь благословенным светом и безопасностью, пока сердце не перестало отчаянно колотиться в груди, а дыхание не успокоилось. Тогда я с новой энергией зашагала дальше.

Солнце уже стояло довольно высоко, когда я наконец вышла из леса на открытый луг перед Машекулем. Впереди виднелась рыночная площадь, где уже давно кипела жизнь и где я смогу почувствовать себя в полной безопасности в толпе людей: крестьян, ремесленников и булочников, предлагающих свои товары, женщин, торгующихся за более приемлемую цену, а также редких шлюх, коих я не должна замечать. Пробираться по грязи, чтобы купить кусок мыла и отстирать подол платья, – бессмысленное занятие, но ему время от времени предаются все женщины, исключая тех, кто принадлежит к знатным семьям.

Женщины останавливаются посплетничать под каким-нибудь открытым окном или у прилавка, а еще чаще около общественного колодца. Глядя на эти мирные картины, я нередко начинала жалеть о днях, оставшихся в прошлом, когда и мне было что рассказать о себе: мужья, сыновья, интриги в замке.

Я отругала себя за глупые заблуждения. После стольких лет затворничества я давно лишилась способности просто разговаривать с другими людьми. Я остановилась в полном одиночестве среди высокой травы. Вокруг никого не было, и я сняла покров и вынула заколки из волос. Они тут же окутали мою спину волной цвета штормовых облаков. Я откинула голову назад и закрыла глаза.

– Ах, Жильметта, твои волосы... Глядя на них, птицы начинают петь...– говорил мне муж.

Я открыла глаза и увидела не певчих птиц – над головой у меня кружил сокол. Он нырнул вниз, преследуя несчастную мышь, еще не знающую, что ее ждет встреча с безжалостным клювом. Как мог Этьен оставаться спокойным, когда такое холодное существо, сокол, сидел у него на руке. Это было выше моего понимания, но, когда милорд Жиль увлекся разведением птиц, в обязанности мужа стала входить забота о них.

Как же легко предаваться приятным воспоминаниям, когда покров Господа снят с головы. Но даже несмотря на то, что мне было приятно оставаться с непокрытой головой, я снова надела покров и привела себя в порядок. Затем прогнала мысли об увлечениях милорда и зашагала в сторону деревни.

Как я и ожидала, повсюду царила суматоха, поскольку приближалось Прощеное воскресенье и следовало еще многое сделать. Я заговорила с первым добродушным на вид мужчиной, который мне встретился, пожелав ему доброго дня.

– И вам того же, матушка, – ответил он вежливо.

– Я ищу одну женщину, мадам ле Барбье, она швея из прихода Сент-Оноре. Вы не подскажете, где ее найти?

Мужчина неожиданно побагровел, и у него на лице появилось такое выражение, что я не удивилась бы, если бы он перекрестился.

– Идите вон туда, – ответил он после продолжительного молчания и показал на восток, так что мне пришлось прикрыть глаза рукой от солнца.– Пройдете мимо колодца, а затем между первыми двумя домами сверните налево. За ними увидите круглое здание. Она живет там.

Я кивнула и собралась его поблагодарить, но он меня перебил.

– Да, пребудет с ней Господь, – сказал он.– И с вами тоже.

И тут же поспешил прочь, а я поднесла руку к открытому рту, пытаясь сдержать слова благодарности и удивления. Впрочем, он бы все равно ничего не услышал, потому что испуганно шептал что-то себе под нос.

Что-то про маленьких детей...

У меня появились новые вопросы, и я попыталась его остановить, но он был уже довольно далеко, а я не знала, как его зовут. Если бы я окликнула его вслед, то привлекла бы к себе внимание прохожих, а это в мои планы не входило.

Он очень точно объяснил мне дорогу, и я обнаружила, что круглый домик выходит в общий двор с двумя другими, хотя оба оказались длинными строениям, в которых могли разместиться и люди, и животные. Ремесло мадам Барбье было вполне прибыльным, и когда-то она, наверное, могла позволить себе обходиться без животных в своем доме. Женщина, которую я знала давным-давно, гордилась бы своим благополучием. Но сегодня во дворе у нее царила такая же грязь, как и у остальных жителей деревни около Машекуля; впрочем, это было общее бедствие, особенно в весеннюю пору. Я осторожно прошла по двору, приподняв повыше юбку, постучала в деревянную дверь и, закутавшись в плащ, принялась ждать.

Я ждала, ждала...

– Кто там? – услышала я наконец голос изнутри.

– Мадам ле Барбье?

Через некоторое время вопрос повторили, только на сей раз голос прозвучал не так приглушенно.

Я решила, что это не тот случай, чтобы церемониться.

– Сестра Жильметта. Я присутствовала во время вашей вчерашней встречи с его преосвященством. Я бы хотела поговорить с вами о деле, которое вы с ним обсуждали.

Внутри раздался шум, и дверь распахнулась. Мадам ле Барбье была растрепана, словно только что встала. Неужели она все еще в кровати в час, когда пора заниматься делами, а не валяться в постели? Похоже, что так.

– Что вы хотите? – с подозрительным видом спросила она.

– Хочу поговорить с вами о деле, которое привело вас вчера вечером в аббатство.

Мы готовились к вечерне, но в церкви еще было темно, когда появилась мадам ле Барбье, – епископ не зажигает свечи в Божьем храме до тех пор, пока не стемнеет настолько, что он уже не различает собственных рук, поскольку твердо верит, что Бог видит все, даже в темноте. Как же он отличается от милорда Жиля, который любит быть на виду и потому озаряет себя светом всю ночь напролет, невзирая на его дороговизну. Огромное состояние позволяет ему вести себя столь безрассудно, качество, по моему мнению, достойное всяческого порицания.

Даже когда он стал уже взрослым человеком, я не раз выговаривала ему за расточительность, но он всегда весело и ласково смеялся и отмахивался от моих наставлений. Он странным образом испытывает привязанность к простым людям вроде меня, впрочем, в этом нет ничего удивительного, потому что он пришел в наш мир благодаря моим рукам. Леди Мари не смогла сдержать потуги; повитуху вызвали слишком поздно. И если бы я не успела его подхватить, он появился бы на свет совсем не так, как приличествует младенцу, которому в будущем суждено владеть большей частью Франции и Бретани.

Роды были очень тяжелыми, и мы все считали это дурным знаком. Когда наконец появилась повитуха, ей пришлось немало потрудиться, чтобы привести в порядок бедную измученную мать. Однако он был чудесным малышом, о каком только могут мечтать две могущественные семьи, чье богатство и владения поражают воображение.

Мое лицо оказалось первым, на которое взглянул младенец, и моей груди первой коснулся его маленький голодный ротик. Помню, я тогда подумала, что у него поразительные, глубокие и черные глаза, и, если природа сделает все как ей подобает, он вырастет настоящим красавцем, как и положено в такой семье. То были дни больших ожиданий и радости.

– Мадам Агата ле Барбье, – доложил брат Демьен.

И я тут же вспомнила полную женщину, наделенную острым умом. Но та, что вошла, оказалась маленькой, в сравнении с моими воспоминаниями, и совсем не полной. На ней было поношенное платье, совершенно необъяснимое на когда-то состоятельной ремесленнице. Я видела, что мадам страшно исхудала и широкая юбка висит на ней складками.

Когда я кормила ребенка – на протяжении многих лет, как мне кажется, поскольку выкормила своих двоих детей и милорда Жиля, – я была тощей как палка, и ничто не помогало. Бедра как будто растаяли, а юбка и вовсе волочилась бы по земле, если бы я не застегивала ее на дополнительные крючки. Этьену при помощи пива удалось немного с этим справиться, благослови его Боже, – ему нравилось, чтобы я была пухленькой. Но мадам ле Барбье была не в том возрасте, когда кормят детей.

Я почувствовала, что должна высказаться.

– Ваше преосвященство, мне нужно вам кое-что сказать, прежде чем мы продолжим.

Он тут же недовольно нахмурил свои великолепные брови – я не сомневалась, что его могущество сосредоточено именно в них. Какая потеря для общества, что такой красивый мужчина стал священником, ему бы следовало быть придворным.

– Я знаю эту женщину, – прошептала я так, чтобы она не услышала.– Она искусная швея, причем настолько умелая, что ей делал заказы сам милорд, который гордится и очень следит за своей внешностью.

– Слишком гордится, – проворчал епископ.

– Она выглядит старше своих лет, – сообщила я. – Когда-то она была красивой, полной женщиной. Интересно...

И тут епископ потерял терпение.

– Жильметта, если у вас нет ничего более существенного, чем сплетни, я их выслушаю.

И тут я высказала предположение – хотя меня никто не спрашивал – о цели ее визита.

– Сейчас ее сыну лет пятнадцать или шестнадцать.– Неожиданно меня охватило сожаление о том, как время отнимает у нас самые чудесные воспоминания.– Я помню его славным малышом, таким резвым! Если у него было хорошее детство, он наверняка вырос настоящим красавчиком.

Мадам часто приходила к лорду Ре с кусками ткани и образцами пуговиц и прочими украшениями, потому что, как правильно и с неодобрением заметил его преосвященство, милорд был щеголем. Один такой визит остался у меня в памяти до сих пор. Милорд опоздал на встречу с мастером, на которого работала мадам, – что происходило довольно часто, поскольку он обожал шум, который возникал при его появлении. Мадам отдала своего маленького сына девушке-помощнице, чтобы та за ним присмотрела, но он хворал и не желал успокаиваться. И девушке пришлось внести его внутрь. Как раз когда мадам его утихомирила, в комнату быстро вошел лорд де Ре. Она тут же отвернулась, чтобы спрятать малыша и таким образом не нанести милорду оскорбление, но он заметил ребенка. Милорд подошел к мадам и оторвал сына от ее груди. Ребенок снова завопил, да так громко, словно его терзали демоны.

Жиль де Ре начал подбрасывать мальчишку с восторгом, который меня расстроил, хотя и сама не знаю почему.

– Ну-ну, ангелочек, чего ты боишься? – сказал он.– Я же не демон какой-нибудь.– Он рассмеялся и взъерошил волосы мальчугана.

Если подумать, его внимание к малышу было просто не приличным – могущественный лорд в расцвете сил качает на руках сына швеи, в то время как у него полно других, более важных дел. Впрочем, тогда я не стала особенно задумываться над этим, потому что девушка унесла сына мадам из комнаты, и, в конце концов, ведь и я делала то же самое с милордом, когда он был ребенком. И, должна заметить, гораздо чаще, чем его собственная мать. А потом мы занялись делом: мадам принялась снимать мерки, затем пришла очередь примерки, выбор отделки и прочих мелочей – и я так увлеклась, что забыла обо всем. Нам требовалось позаботиться и о гардеробе леди Катрин, ведь не дело, когда милорд выглядит великолепно, а его жена точно оборванка, хотя он не очень-то обращал на нее внимание.

В тот день мы с мадам, как всегда, обменялись любезностями – разумеется, когда она немного успокоилась после произошедшего. Она не слишком смущалась и чувствовала себя свободно в присутствии тех, кто занимал положение выше ее собственного, поскольку слишком часто видела их голыми. Теперь же, много лет спустя, похоже, ей было ужасно не по себе. В первый момент, когда ей велели сказать, что ее к нам привело, она не смогла выдавить из себя ни слова.

– В прошлом месяце моему сыну исполнилось шестнадцать, – проговорила она наконец.

Значит, я не ошиблась относительно его возраста.

Епископ удивился и был совершенно прав, потому что подобные вопросы его не касаются – это дело магистрата. Однако он все равно спросил:

– И что с ним случилось?

– Этого я сказать не могу, он исчез. Тринадцать дней назад я послала его отнести заказчику готовую пару бриджей, и он не вернулся домой.

Я открыла рот, но быстрый взгляд Жана де Малеструа заставил меня промолчать. Я знала, о чем он подумал: мальчишка просто сбежал, как это иногда делают юнцы, а может, растерял или растратил деньги, которые получил. Несмотря на желание вступить в разговор, я промолчала. А потом его преосвященство сделал то, что и должен был сделать, – посоветовал швее обратиться в магистрат.

Около двери мадам ле Барбье повернулась и сказала:

– Пропали и другие дети, но жалобы их родителей остались без ответа.

«Здесь едят маленьких детей», – написал мне Жан.

После ее ухода мы с епископом молчали несколько минут, а потом я набралась храбрости и снова открыла рот, но, прежде чем успела заговорить, он меня перебил:

– Я заметил, Жильметта, что вам нравится эта женщина. Но она должна сделать то, что я ей посоветовал. И вам это известно лучше других. А теперь обратимся к Богу, потому что он не будет нас ждать.

Никто не должен испытывать терпение Господа.

Возникла новая неловкая пауза, на сей раз у двери мадам ле Барбье. Наконец она сказала:

– Вы наделены какой-то властью и скрыли это?

– К сожалению, нет. Но я вам сочувствую и хочу помочь.

– Да простит Бог мою дерзость, матушка, но у вас уже был шанс мне помочь, и вы этого не сделали.

Слова прозвучали резко, и на лице мадам ле Барбье появилось сердитое выражение, но я ничего не могла сказать в свою защиту. Это разозлило меня, так же как и то, что я промолчала, когда она обратилась к епископу со своей просьбой.

– Я занимаю не самое высокое положение, но я выступила в вашу защиту, когда вы ушли.

Слабое утешение, но, услышав его, она немного смягчилась.

– И вам удалось добиться успеха?

– Ну... не совсем.

– В таком случае зачем вы пришли? Чтобы посмеяться надо мной?

– Нет, мадам, клянусь. Я не собираюсь над вами смеяться, это было бы жестоко.

Мы так и остались стоять – она на пороге у двери, я в грязи перед ней.

– Прошу вас, позвольте мне войти. Мне нужно с вами поговорить, – сказала я.

Неожиданно она помрачнела, и ее взгляд стал жестким.

– Зачем? Вы, аббатиса, сказали, что не можете мне помочь и не в состоянии понять, как сильно у меня болит сердце, чтобы по-настоящему мне посочувствовать.– Она собралась закрыть дверь.

– Вы ошибаетесь, мадам, – возразила я.– Я здесь потому, что я все понимаю. И потому, что есть вещи, которые хотела бы знать.

Глава 2

Странно, как некоторые слова звучат сообразно со своим смыслом.

Плаааааччччч.

Погребальный плач «Храбрая Шотландия» раз за разом звучал у меня в голове вместе с боем малых и больших барабанов. Я чувствовала приближение головной боли. Но сейчас наш товарищ, детектив Терри Доннолли стоял у голубых врат полицейского рая, к которым его призвали в этот редкий для Лос-Анджелеса пасмурный день. Все соглашались, что это самая подходящая погода для похорон. Благодарение Господу – солнечный свет на похоронах лишен для меня всякого смысла.

Скорбящие начали расходиться, большая часть людей направилась к машинам, припаркованным на маленькой стоянке возле кладбища. Качающий головой Бенисио Эскобар оказался рядом со мной. Мы медленно прошли мимо маленькой группы старших чинов, которые обменивались какими-то только им известными тайнами.

До нас донеслось лишь одно слово: «Сам». Он сам себя загнал в могилу пьянством.

– Их послушать, так получается, что он покончил с собой. Неправда. Его убила работа.

– Бен... Перестань. Не нужно. Это ничего не изменит.

Вскрытие произвели почти сразу. Образцы тканей и жидкостей взяли, соблюдая максимальную осторожность, и результаты получили очень быстро.

– Видит Бог, у него был сердечный приступ. Тут нет ни малейших сомнений.

Слух быстро распространился по всему отделу. Терри еще дышал, когда его привезли в больницу, где врачи сразу же вскрыли ему грудную клетку.

Его сердце практически разорвалось. Произошли необратимые изменения – фактически он умер в тот момент, когда у него случился приступ. Причина смерти – безнадежно разбитое сердце.

– Знаешь, я ненавидел большого Мика, когда нас в первый раз поставили в пару, но он начал мне нравиться. Мы бы стали друзьями. Хорошими друзьями.

Я коснулась руки Бена, чтобы немного его успокоить.

– Не надо сейчас об этом. Эскобар фыркнул и вытер слезы.

– Если бы Терри так мог – кто знает, быть может, он бы остался с нами.

Я не нашла что возразить.

Мы продолжали шагать под затихающее пение волынки. Музыканты давно сложили свои инструменты и уехали, но музыка все еще витала в воздухе. Когда мы подошли к машине, мне наконец удалось заглушить звуки «Храброй Шотландии», но, как только они стихли, зазвучал «Мальчик-менестрель».

Только после того, как по радио начали передавать песню « Битлз » « Она тебя любит », музыка в моей голове окончательно смолкла. Я заехала домой, чтобы немного отдохнуть перед сменой, которая начиналась в шесть часов.

Когда я вернулась в отдел, там было непривычно тихо и спокойно. Не звонили телефоны, никто не шутил, молчало радио, не слышно было гудения сотовых телефонов. Так часто бывает после печальных событий; по каким-то необъяснимым причинам извращенцы на время успокаиваются, словно вдруг начинают соблюдать правила честной игры, пока скорбят члены отдела «Преступления против детей».

Однако долго такие моменты не длятся. Зазвонил телефон на столе Терри Доннолли. Я слышала, как сержант взял трубку и спросил:

– Кто на месте?

Я быстро огляделась. Эскобар ушел к начальству, а больше в зале никого не было.

– Дунбар, – неохотно ответила я.

– Ну, тогда возьми трубку, Пандора.

Мне не нравилось, когда меня так называли. Однако должна признать, что это прозвище прилипло ко мне не случайно; мне почему-то регулярно попадались ужасно неприятные дела. Поэтому я посмотрела на телефон и подумала: «Не трогай трубку, тебя ждет куча проблем». Глупая мысль, поскольку в наш отдел редко звонят, чтобы спросить, как дела. Людям приходится пройти через несколько инстанций, поговорить с патрульными полицейскими, детективами, может быть, с сержантом, так что в конечном счете выясняется: украли машину, ребенок остался на заднем сиденье; соседи готовятся устроить какую-то гадость, а в их квартире есть четырехлетний малыш; или кто-то использует своего ребенка в качестве боксерской груши. Ты не дождешься: «Привет, мадам, как поживаете, не хотите ли в течение девяноста дней испробовать нашу новую замечательную модель пылесоса? » Нет, еще ни разу по телефону не сообщили ничего приятного.

И еще меня злило, что телефон звонит на столе Терри Доннолли сразу после его похорон.

– «Преступления против детей», детектив Лени Дунбар, – сказала я.

– Мой сын исчез. Неприятности.

– Что значит – исчез? – спросила я у женщины.

– Пропал. Его нет.

Мне не хочется рассказывать, какие чувства мы испытываем, когда в первый раз звучат слова «ребенок исчез», и о том, как часто нам приходится их слышать. Дети уходят от родителей по разным причинам, и далеко не всегда здесь кроется преступление. Убегают благополучные дети, причем по самым дурацким поводам. Вот почему мы далеко не сразу приступаем к действиям, а сначала стараемся исключить очевидные варианты.

Я попросила женщину назвать свое имя.

– Эллен Лидс, – выпалила она.

– Мисс Лидс...

– Миссис.

Я прекрасно понимала, почему она так напряжена.

– Миссис Лидс, патрульный полицейский уже побывал у вас дома?

– Нет, я позвонила в «Девять-один-один», и мне дали ваш телефон.

Наверное, там новенький оператор.

– Дайте мне ваш адрес и номер телефона, пожалуйста.

Ближе всего находился стол Эскобара. Мне требовался листок бумаги – а его рабочее место всегда пребывало в ужасном беспорядке. Однако работает он на удивление продуктивно. Я быстро записала адрес и телефон, а потом сказала:

– Подождите у телефона. Вскоре я с вами свяжусь.

Я позвонила патрульному сержанту и попросила его отправить машину по указанному адресу. Небольшая пауза даст миссис Лидс возможность прийти в себя, но я не хотела держать ее у телефона слишком долго. Ей предстояло ответить на серию весьма оскорбительных вопросов, например: «Когда вы в последний раз наказывали своего ребенка физически?» Это всегда вызывает у родителей возмущение.

Мой стол производил жалкое впечатление своей аккуратностью. Если мне требовался карандаш, я знала, куда протянуть руку, а если карандаш затупился, в правом ящике лежала электрическая точилка. Раньше я хранила ее на краю стола, но после того, как ей несколько раз приделали ноги, убрала в ящик. Только благодарю тому, что я настоящий детектив, мне удалось отыскать ее в комнатке Фрейзи.

В нижнем правом ящике хранится стопка чистых блокнотов. Вчера я его смазала, и ящик больше не скрипит. Теперь, когда я его выдвинула, раздался легкий приятный свист, и я улыбнулась.

Наверное, именно в этот момент я улыбнулась в последний раз.

Открыв блокнот и вооружившись заточенным карандашом, я нажала кнопку на телефоне.

– Миссис Лидс, – сказала я в трубку, – прошу извинить за то, что вам пришлось ждать.

– Детектив Дунбар, мой сын остался один, ему страшно. Каждая секунда на счету.

Подобные вещи до сих пор вызывают у меня дрожь, но я должна следовать протоколу. Особенно в подобных случаях, поскольку печальный факт состоит в том, что довольно часто за исчезновением ребенка стоит близкий друг или любовник – мы не говорим «родственник» из-за изменения структуры семьи.

– Я прекрасно понимаю вашу тревогу. К сожалению, я должна задать ряд вопросов, и некоторые покажутся вам неприятными. Но я надеюсь, вы понимаете: нам необходимо решить, с чего начать поиск пропавшего ребенка. Очень часто это позволяет сэкономить много времени в дальнейшем.

– Тогда приступайте. Но я уже сейчас могу с уверенностью сказать, что его кто-то увел.

Вот вам и соблюдение протокола.

– А почему вы так считаете?

– Он не из тех детей, что убегают из дому. Так говорят все родители.

– Я уверена, что вы правы, но мы должны исключить другие варианты. Прошу вас, потерпите немного. Это займет всего несколько минут, а потом мы перейдем к конкретным вопросам. Мальчик живет с вами?

– Натан. Да, со мной.

– А ваш муж?

– Мы разведены. Он живет в Тусоне.

– Сколько лет Натану?

– В июле исполнилось двенадцать.

– В каком классе он учится?

– В седьмом.

– Вы говорите, что разведены. Каковы ваши отношения с отцом Натана?

– В целом вполне терпимые.

Ей уже задавали этот вопрос, и у нее имелся готовый ответ. Интересно, кто? Я записала в блокноте, что нужно это уточнить.

– Какие у него отношения с Натаном?

– Они обожают друг друга.

– Как часто они встречаются?

– Не слишком часто. Примерно раз в месяц. Мой бывший муж прилетает всякий раз, когда у него появляется возможность. А лето Натан проводит в Аризоне.

– Когда вы виделись с вашим бывшим мужем в последний раз?

– Примерно неделю назад. Отец Натана приходил к нам.

– Мне нужно знать, как с ним связаться.

– Конечно.

Я сделала глубокий вдох, прежде чем задать следующий вопрос. Не сомневаюсь, что она это услышала.

– Миссис Лидс, у вас есть постоянный друг?

Я всегда ненавижу задавать этот вопрос. Мне хотелось спросить о любовнике, но теперь у нас нет такого права. Однажды Фрейзи поднял трубку и услышал удивительные слова: «Пропал мой любовник». После серии обычных вопросов Фрейзи попросил дать описание. Только через двадцать минут он сообразил, что говорит с мужчиной, который переодевается женщиной, а исчезнувший любовник – женщина, но рассуждал он о ней как о мужчине. Мораль истории проста: не следует делать поспешных выводов, глядя на людей или слушая их рассказы, поскольку они часто поступают так, чтобы произвести на своих собеседников ложное впечатление.

– У меня нет постоянного любовника, если вас интересует именно это. Иногда я встречаюсь с мужчинами, но никто из них не занимает в моей жизни важного места. И ни один не знаком с Натаном.

– Иными словами, он не мог уйти с кем-нибудь другим, не предупредив вас?

– Верно. Во всяком случае, мне никто не приходит в голову.– Тут ее голос зазвучал жестче.– Детектив, неужели вы думаете, что я сама не перебрала все возможности?

Я не стала отвечать на ее последние слова.

– Когда у вас появились первые подозрения?

– Недавно. Сегодня утром он ушел в школу в обычное время, и больше его никто не видел. Обычно он встречается с ребятами, живущими за соседним углом, но так бывает не всегда. Дальше они идут в школу вместе. От нашего дома до школы всего три квартала.

Когда она назвала мне адрес, я узнала многоквартирный дом в одной из самых престижных частей района. Пару лет назад, еще до того, как я перешла в ППД, мне пришлось заниматься расследованием преступления, которое произошло именно там.

– Я знаю это здание, – сказала я, но не стала сообщать, при каких обстоятельствах в нем побывала.– Очень симпатичное и чистое.

– И безопасное – во всяком случае, раньше я думала именно так, – заметила Эллен Лидс.

Видимо, недостаточно безопасное.

Так начались очередные поиски иголки из известной поговорки, той самой иголки, что имеет обыкновение падать в стог сена в самый неподходящий момент. Описание внешности Натана было немедленно передано во все участки и патрули. Подросток ростом около пяти футов и шести дюймов, хрупкого телосложения, русые волосы, голубые глаза. Одет в красную или темно-бордовую куртку и джинсы. Кроссовки, впрочем, все они обожают кроссовки, – вот если бы он носил другую обувь, это могло бы привлечь к нему внимание. Теперь патрульные полицейские на улицах услышат описание по радио и в течение нескольких часов будут его искать. Затем они получат следующее сообщение, начнутся поиски новой иголки, и описание Натана сольется с описанием других исчезнувших подростков. Он станет песчинкой в огромном множестве так и не найденных мальчиков и девочек, тех самых малышей на картонках из-под молока, чьи улыбающиеся рожицы заставляют нас думать о собственных успехах в воспитании детей.

Уже в самом конце телефонного разговора Эллен Лидс спросила у меня:

– Как вы думаете, сколько времени потребуется, чтобы его найти?

– Не могу сказать ничего определенного. Мы будем стараться изо всех сил.

Любой другой ответ был бы наглой ложью; впрочем, правда в такой ситуации едва ли кому-нибудь понравится.

Именно о правде я и размышляла по дороге к Эллен. Иногда нам везет, и детей удается найти. Порой они просто входят в свой дом на следующее утро, где-то проведя всю ночь, и мы получаем звонок от родителей, что все в порядке. Они чувствуют смущение, поскольку не верили, что их ребенок способен так поступить. Еще чаще бывает, что родители нам не звонят, и мы продолжаем поиски, в то время как птенец уже давно вернулся в гнездо. Тогда я злюсь.

Но когда ребенок пропадает по-настоящему, успех приходит к нам унизительно редко. Вероятность того, что мы найдем Натана Лидса, если он этого не захочет – или если его похититель не пожелает, чтобы мы его нашли, – невелика. У нас попросту нет ресурсов, необходимых для серьезных поисков пропавшего ребенка – если он еще жив. Если... Лучше всего использовать добровольцев, но их необходимо организовать, а для этого нужны люди. У нас их нет.

Возле дома, где жила Эллен Лидс, были припаркованы две полицейские машины. Я перебросилась несколькими фразами с патрульными – одного из них я знала, а второй служил в полиции недавно. Когда я сама была патрульной, у меня находилось множество причин дружить с братьями и сестрами по оружию. В раздевалках можно прекрасно провести время. Однако детективы не носят форму, поэтому теперь я редко там бываю.

Вокруг стояли люди, с любопытством посматривая на припаркованные патрульные машины. В доме действовала надежная система безопасности; мне потребовалось дважды нажать на кнопку, чтобы попасть в вестибюль. Квартира Лидсов находилась на пятом этаже, в задней части здания, вероятно, здесь было спокойнее, потому что окна выходили на узкую улочку с односторонним движением.

На дверях висел веселый рукописный плакатик. Женщина, открывшая мне дверь, оказалась на удивление миниатюрной и худенькой, и я даже засомневалась, с ней ли я говорила по телефону. По голосу она представлялась мне высокой.

– Миссис Лидс?

– Да.

– Детектив Дунбар.– Я протянула ей визитку.

Она взяла карточку, даже не потрудившись на нее взглянуть.

– Заходите.

Я вошла в квартиру; она оказалась безупречно чистой, стены оклеены обоями пастельных тонов. Очень уютно и безопасно. Она закрыла за мной дверь, и я услышала легкий скрежет задвижки, а потом миссис Лидс накинула цепочку. Да, сразу видно, что она постоянно думает о безопасности своего жилища.

– В вестибюле у вас надежная охрана, да и здесь вы неплохо защищены, – сказала я.

– Я бы хотела, чтобы у входа стоял охранник, хотя бы после наступления темноты. Я и квартиру здесь выбирала в том числе и из соображений безопасности. И еще я отказывалась от всех вариантов ниже третьего этажа, чтобы никто не мог утащить моего ребенка через открытое окно.

Она с горечью упомянула о дерзком похищении двенадцатилетней Полли Клаас, которую вытащили из окна спальни на глазах трех застывших от ужаса подруг, собравшихся на ночной девичник[5]. Мать в это время спала в соседней комнате – вы можете себе представить наглость этого типа? С самого начала не оставалось ни малейших сомнений относительно ее судьбы – дело было совсем не в том, что ей захотелось сбежать от запрета на видеоигры, пока не сделано домашнее задание. Ее родители обладали хорошими связями, и на поиски были брошены серьезные силы. Самое обидное, что она была еще жива и находилась в пятидесяти футах, пока двое полицейских допрашивали ее похитителя после того, как у него что-то случилось с машиной. Удачливый сукин сын. В конце концов мы его достали. Слишком поздно для Полли, но мы его взяли.

Но если Эллен Лидс рассчитывает, что реакция на похищение ее сына будет такой же, я буду вынуждена ее разочаровать.

Она указала мне на диван и предложила что-нибудь выпить, но я вежливо отказалась. Мы не можем вести себя дружелюбно, поскольку трудно сохранять контроль над ситуацией, если ты ведешь себя как гость, в особенности, если ты женщина. Мы сидели друг напротив друга на одинаковых диванчиках, и я открыла блокнот.

– Пожалуйста, постарайтесь вспомнить все, что сегодня произошло.

Я наблюдала за ней, пока она говорила. Иногда удается понять, когда люди начинают лгать; они отводят глаза, на лице появляется напряжение. Нас учат замечать такие вещи, когда мы ведем допрос. Человек, который что-то скрывает, часто не смотрит тебе в глаза, поскольку трудно лгать, глядя в глаза собеседнику, если только ты не полный социопат – вопреки всеобщим представлениям такие люди встречаются довольно редко.

Но во время бесед с родителями пропавших детей возникают иные факторы – они винят себя, есть на то основания или нет, что существенно искажает общую картину. Между тем Эллен Лидс смотрела на свои руки, что мешало мне оценить ее искренность.

– Я пришла домой после работы в обычное время. У Натана есть школьный приятель – я и его мать с давних пор помогаем друг другу приглядывать за детьми. Сегодня он должен был пойти к Джорджу. Мы с его матерью организовали свою жизнь так, что днем за ними приглядывает кто-то из нас. За детьми нет необходимости следить постоянно, нужно только, чтобы кто-то из взрослых был неподалеку. До сих пор у нас все складывалось удачно.

– А как Натан возвращался от Джорджа домой?

– Он мне звонил, и я за ним заезжала. Обычно около шести или семи, поскольку обед входил в наш договор.

– Звучит разумно.

– Да.– Она вытащила бумажную салфетку из коробки, стоящей на кофейном столике, и высморкалась.– Очень удобно, что не нужно торопиться домой, чтобы в спешке приготовить обед.

Мне хотелось улыбнуться и сказать: «Да, конечно, я знаю», поскольку сама поступала именно так в те дни, когда работала в полную смену. В последнюю неделю я стала выходить по вечерам, главным образом из-за того, что многих детективов отправили на переподготовку для борьбы с биотеррористами, и людей не хватало.

С завтрашнего дня я снова начинаю работать в утреннюю смену. Мои дети целую неделю провели с отцом, так что ему приходилось спешить домой, чтобы приготовить им обед. Было приятно думать о том, что в течение целой недели он выслушивал дружные крики: «Мы не хотим жареное мясо и курицу с сыром». Эван не любит есть и ненавидит любую еду. А Френни готова есть все, что ей попадется, но при этом постоянно жалуется. Вкусы Джулии до сих пор остаются для меня тайной. Благодарение Богу, у них нет аллергии, в противном случае я бы не выдержала выпавших на мою долю испытаний.

Но сейчас не время думать о своих проблемах.

– Было уже почти восемь, – услышала я последнюю фразу миссис Лидс.

– Обычно он звонил раньше?

Она виновато кивнула и заметно помрачнела.

– Я не позвонила, честно говоря, мне было приятно посидеть в тишине. Поскольку я работаю полный день, то ужасно устаю, вы меня понимаете? Я постоянно не успеваю делать то, что доставляет мне радость. Я взялась за свое вышивание впервые за несколько месяцев.

Бедная женщина; больше она никогда не будет вышивать.

– Но когда я увидела, что уже поздно, я позвонила, и мать Джорджа сказала...

Тут у нее перехватило горло. Я молча наблюдала за миссис Лидс.

– Она сказала мне, что, по словам Джорджа, Натан не приходил сегодня в школу.

– А вы обычно звоните друг другу в таких случаях?

– Нет. Обычно нет. Ну, вы же понимаете, если ребенок не пришел в школу, значит, он заболел. И остался дома с родителями, не так ли?

Это была ошибка, с которой ей придется жить всю жизнь.

– Верно, – спокойно ответила я.– Нам потребуется опросить всех, кто видел Натана сегодня. И всех, кто должен был увидеть, но не увидел.

– Я позвонила директору школы, как только закончила говорить с Нэнси – матерью Джорджа. Директор связался с классным руководителем, и она сказала, что Натана не было сегодня в школе.

– Они не компьютеризированы?

– Пока нет.

«Директор, учитель», – записала я в своем блокноте.

– Нам нужно сделать список всех возможных контактов. Пожалуйста, продолжайте.

– Вот и все. Он просто не пришел туда, где должен был находиться.

– А школа в таких ситуациях не связывается с родителями?

– Нет.

Трудно поверить, но такая инструкция до сих пор не введена. С завтрашнего дня это упущение будет исправлено. Я об этом позабочусь.

Эллен Лидс показала мне маршрут, по которому Натан ходил в школу. Мне пришлось попросить Эллен сопровождать меня, чтобы я все запомнила правильно. Потом я собиралась отвезти ее домой и вновь проделать весь путь уже самостоятельно. В машине это занимало всего пару минут, и я внимательно смотрела на миссис Лидс, чтобы не пропустить ее реакцию на что-то необычное. Однако с ее лица не сходило выражение мучительной тревоги.

Когда я остановила машину возле ее дома, она спросила:

– Вы еще зайдете? Это была почти мольба.

– Не сейчас. Мне нужно кое-что сделать. Но я свяжусь с вами завтра и буду держать в курсе расследования.– Я не стала ничего уточнять.– И обязательно вам позвоню, когда мы получим дополнительную информацию.

– А чем вы будете заниматься сейчас, когда мой сын исчез, возможно, ранен или попал в руки к какому-нибудь чудовищу?

«Чесать в затылке и пытаться придумать что-нибудь разумное».

– Миссис Лидс, пожалуйста, не делайте преждевременных выводов.– К несчастью, ее выводы были вполне логическими. – Я уже отправила фотографию Натана с патрульным полицейским. Через несколько минут все наши люди будут иметь его фотографию с описанием внешности. Кроме того, информация будет сообщена в соседние участки. Теперь все полицейские будут обращать внимание на мальчиков, которые похожи на вашего сына.

– Вы не собираетесь организовать настоящий поиск? Мне пришлось ненадолго задуматься, чтобы поточнее сформулировать ответ.

– Утром мы организуем поиск, если сегодня вечером нам удастся найти какие-то следы.

– Я бы хотела поехать с вами в участок. Возможно, я смогу оказать вам помощь.

Нет, нет, нет.

– Миссис Лидс, я не думаю, что это разумно.

– А если что-нибудь выяснится и я вам понадоблюсь...

– Я позвоню вам и сразу же пришлю машину. Обещаю. Вам это будет неприятно слышать, но лучше всего вам вернуться домой и попытаться немного отдохнуть.

– Неужели вы полагаете, что я смогу заснуть? Нет, я так не думала.

– Я знаю, что это трудно, миссис Лидс. Но сейчас вам нужно ждать.

– Просто ждать.

– Да. И если Натан позвонит... Она прервала меня.

– Значит, я должна вернуться в квартиру, где со мной живет мой сын, и ждать, пока он вернется или позвонит.

– Мадам, я свяжусь с вами, как только у меня появится возможность. Но мне необходимо многое сделать, чтобы начать расследование.

Она вышла из машины, но, прежде чем захлопнуть дверцу, повернулась и обвиняюще посмотрела на меня.

– Так что же мне сейчас делать? Скажите! Подняться наверх и бродить по комнатам, где все стало чужим и незнакомым?

– Миссис Лидс, я искренне сожалею, но мне необходимо предпринять ряд действий...

Дверца захлопнулась. Она побежала к подъезду. Я наблюдала, как она отпирает внешнюю дверь, потом распахивает внутреннюю. А в следующее мгновение огромное современное здание поглотило ее.

Наступила полночь. Уже слишком поздно звонить моим детям в квартиру их отца, чтобы сказать, что я безумно их люблю. Их отец, святой Кевин, будет справедливо возмущен, а их уверенность в том, что мамочка у них немного тронутая, получит новое подтверждение. Поэтому я сделала лучшее из того, что мне оставалось, – занялась работой.

Я попросила полицейских из двух патрульных машин присоединиться ко мне на парковке. Там мы оставили наши машины, включили фонарики и начали обыскивать обе стороны улицы. Я и сама не знала, что мы рассчитывали найти; если здесь и были какие-то улики или следы крови, до утра мы их все равно не отыщем. Однако все мы понимали, что завтра ситуация может только ухудшиться. И вновь мне показалось, что мы ищем иголку в стоге сена. Мчимся по бескрайней Вселенной в поисках крошечного астероида. В такие моменты мне всегда начинало казаться, что я маленькая и глупая.

Но нужно было с чего-то начать. Мы нашли множество бумажных обрывков, однако ни один из них не имел ничего общего со школьником-подростком или листком с домашней работой. Однако мы собрали все бумаги в специальный мешок, поскольку ничего нельзя знать заранее. Настоящий детектив – это всегда барахольщик; во всяком случае, про меня это можно сказать наверняка, хотя я всегда старалась сохранять порядок в своих находках.

В последние дни почти не было ветра – еще не пришло время ветров Санта-Аны[6], но мы все равно жаловались. Однако сейчас меня радовал застывший воздух – оставалась надежда, что ветер не унесет улики.

Мы свернули на вторую из трех улиц. С того места, где я остановилась, все еще были видны две трети дома, из которого утром вышел Натан, из чего следовало, что люди могли что-то заметить.

Эта улица была более фешенебельной, чем та, с которой мы свернул и, – заборы, кусты, более широкие тротуары. Мы поделили территорию и занялись делом. Я направила луч своего фонарика в кусты и стала раздвигать ветки, заглядывая туда, куда обычно забирались лишь белки. Вскоре у меня заболела спина, но я постаралась забыть о боли и сосредоточилась на поисках. Пару раз я замечала блеснувшие в луче фонарика глаза. И тут же раздавался тихий шорох – животное удирало прочь. Майский жук с жужжанием вылетел из-под моей руки, и я вздрогнула. Я отвела в сторону высохшие пальмовые листья, стараясь не порезать ладонь. Они зашуршали, точно скорлупа земляного ореха.

И тут один из полицейских крикнул:

– Я кое-что нашел.

Стало тихо.

Глава 3

Прошло много лет с тех пор, как мой Мишель исчез в самом расцвете юношеских сил и красоты, и мне удалось – путем постоянного бичевания собственной души – немного справиться с болью. Невозможно забыть страдание, которое испытываешь, потеряв дитя; можно лишь рассчитывать, что со временем воспоминания станут не такими мучительными. Иначе не может быть – потому что дух ушедшего ребенка должен навсегда остаться в сердцах тех, кто его любил, чтобы он находился среди нас. Я часто спрашивала себя, за что Бог возложил на мои плечи столь тяжкую ношу и почему сущность мальчика по имени Мишель ла Драпье отдана мне на сохранение. И как можно сберечь милую невинность, чудесное любопытство, глубину характера? У меня нет ни одного портрета моего мальчика, если не считать того образа, что каждый день возникает в моем бодрствующем сознании на пути к сердцу, в котором жива надежда. Он высокий и стройный, руки и ноги обещают стать сильными, а глаза у него цвета апрельского неба. Как удержать его тепло, нежность объятия, звучание ломающегося голоса? И потому я нередко чувствую, что у меня просто не хватит на это сил.

Мадам ле Барбье сначала вскрикнула, когда я ей все рассказала, а потом выругалась, и я услышала горечь в ее голосе; она с такой силой схватила меня за руку, что я испугалась за свои кости. Потом несчастная, измученная женщина обняла меня за плечи, и по ее щекам потекли слезы невыразимого отчаяния и сострадания ко мне, к себе, к нашим пропавшим сыновьям, слезы ужаса перед всеми мучительными, наполненными болью днями, которые я пережила, а ее еще ждут впереди. Ее горе было безгранично, и я испугалась, что она не выдержит и упадет на землю. Я подвела ее к скамье с мягкими подушками и усадила, а она приникла к моему плечу и дала волю слезам. Когда у нее уже не осталось сил плакать, она опустила голову мне на колени, несколько раз тяжело вздохнула и задремала.

Я знала, в отличие от многих других, что никакие слова не сделают ее боль менее мучительной, никакое сочувствие не облегчит страдания, коему, в чем я уже имела возможность убедиться, не будет конца. Сейчас ей нужен был человек, который молча посидел бы рядом, пока она попытается облегчить душу и освободить ее от боли, понимая, что все усилия бесполезны.

То же самое в черные, наполненные отчаянием дни моей жизни сделала для меня – какая ирония судьбы – невеста Христа, которая ушла в монастырь (по собственной воле, в отличие от меня), когда умер ее муж. Она славилась своей добротой и доказала это, не жалея ни сил, ни времени, когда другие обитатели замка потеряли терпение и не могли больше переносить моих слез и жалоб, когда даже Этьен не выдерживал моих страданий, она единственная дарила мне утешение, и в ее присутствии мне становилось легче. Она заставила меня снова выйти на свет, который я так сильно прежде любила, и не позволила погрузиться в манящий, сладостный мрак, казавшийся мне единственным надежным местом после исчезновения Мишеля. Тогда свет был для меня невыносим, и я считала, что всю жизнь буду носить знак невыразимого позора и больше никогда не смогу чувствовать себя равной среди тех, у кого таких шрамов нет.

Я убедила себя, что исчезновение Мишеля является следствием моей ошибки, что я не сумела до конца исполнить свой долг, что трагедии можно было бы избежать, будь я внимательнее, будь я лучшей матерью, соколицей, защищающей своего птенца. Поверить, что это самая обычная случайность, что Бог по какой-то причине оградил милорда Жиля и наложил свою длань на моего сына, было невыносимо, потому что тогда получалось, будто надежды на безопасность в нашем мире нет никакой.

Мне было гораздо легче убедить себя, что мой сын пропал по какой-то причине и что я сама во всем виновата. В конце концов, мы всегда стремимся найти кого-нибудь, на кого можно возложить вину за случившееся. Но моя дорогая сестра во Христе заставила меня понять, что нам не дано изменить того, что Он сделал, несмотря на самые отчаянные попытки помешать исполнению Его воли. Я смогла до определенной степени себя простить, но на это ушло много времени.

Я сидела, положив руку на голову мадам; в какой-то момент я вдруг решила, что сквозь волосы смогу почувствовать, как она упрекает себя в исчезновении сына, и твердо решила сделать для нее то, что было сделано для меня много лет назад, потому что мы с ней – всего лишь звенья в длинной цепи боли. Я сидела не шевелясь, пока она спала, положив голову мне на колени, и размышляла о том, как моя собственная рана порой казалась мне совсем свежей и причиняла невыносимую боль, в то время как другим представлялось, будто печальные события остались в далеком прошлом.

Когда она наконец пошевелилась и села, на ее лице остались следы слез, а глаза опухли. Уголком ее передника я вытерла ей щеки, и она посмотрела на меня, безмолвно спрашивая: «Это когда-нибудь закончится?» Мне бы очень хотелось сказать ей: «Да», но это было бы ложью.

Она встала со скамейки и начала расхаживать взад и вперед. Я молча за ней наблюдала, хотя очень многое хотела ей сказать и о многом спросить. Когда она наконец заговорила, голос у нее дрожал, но это меня нисколько не встревожило – прошло много месяцев после смерти моего сына, прежде, чем мой голос обрел силу и твердость. Этьен часто и иногда довольно резко требовал, чтобы я говорила громче, и я обижалась. Видимо, благодаря качествам, присущим его полу, он оправился гораздо быстрее, чем я, хотя я заметила, что после смерти Мишеля он стал жестче. Мне так до конца и не удалось пробиться сквозь броню, которую мужчины часто надевают, чтобы отгородиться от сильных чувств, мешающих им выполнять свои обязанности, в особенности весьма неприятный долг солдата. Как может он испытывать сострадание к воину, чью голову должен отрубить? Это невозможно.

– Ваш сын, как его звали? – прошептала она.

– Мишель, – ответила я.– Ла Драпье.

Я ждала, но она никак не показала, что знает меня. Через несколько мгновений я сказала:

– Значит, вы меня не помните? Она взглянула мне в лицо.

– Нет, к сожалению, – ответила она.– Разве мы с вами знакомы, матушка?

Разумеется, мы обе очень изменились – тринадцать лет не могли не взять свое. Бог не желает, чтобы мы были привлекательными, став молодыми вдовами, которые еще могут иметь детей и претендовать на мужчин, коих не забрала война.

– Мы с вами время от времени встречались, когда мой муж и я служили в Шантосе.

Хотя у меня болели пальцы, после того как мадам ле Барбье их сжала, я потянулась и сняла покров. Затем я положила его на стол и пригладила волосы.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах появилась искра узнавания.

– Мадам ла Драпье, – выдохнула она.– Конечно же.

– Oui, c'est moi[7], – подтвердила я.– Когда-то вы называли меня Жильметтой.

– Но... я даже представить себе не могла, что вы...

– ...Сможете смириться с жизнью монахини, – закончила я за нее. Как ни странно, я отнеслась к ее реакции как к комплименту.– Я не совсем сама выбрала эту жизнь.– Я несколько раз сжала и разжала пальцы, чтобы снова их почувствовать.– Мой муж умер от ран после Орлеанской битвы.– Больше мне ничего не нужно было говорить.

Мадам ле Барбье медленно покачала головой, продолжая всхлипывать.

– Ну, по крайней мере, вам не нужно заботиться о пропитании.

– Не нужно, – не стала спорить я. – Кроме того, я не так одинока, какой чувствовала себя в последние дни службы у милорда. Все, кого я знала и любила... к тому времени ушли. Аббатство – приятное место, где я могу быть полезна. Я стала доверенным лицом его преосвященства, и он в некоторых вопросах полагается на мое мнение.

– Да, я вчера заметила.

Меня удивило, что в своем горе она была в состоянии обращать внимание на посторонние вещи. Как только она меня вспомнила, тут же начала припоминать и многое другое.

– Я помню вашего сына...– сказала она.– Только он был старше, чем можно подумать...

– Это мой старший сын, Жан, – объяснила я.– Он... был старше Мишеля. Сейчас он священник. В Авиньоне.

– Священник? – удивленно переспросила она.– Ему позволили?

«Немыслимо, – заявил Этьен, когда Жан впервые заговорил о своем желании стать священником.– Тебя даже слушать никто не будет. Ты должен стать солдатом, как я. Пусть твой младший брат, Мишель, служит Богу, как пристало ему по рождению».

– Он не обладал способностями, необходимыми для военного, – сказала я, – да и желанием тоже...

«Мишель с радостью будет военным. Умоляю тебя, Этьен, ради блага наших сыновей, пусть Жан станет вместо него священником».

– Мне было непросто убедить мужа позволить Мишелю вместо нашего старшего сына изучать военное искусство. Со временем он понял, что это было правильное решение. Мишель как раз начал учиться владеть оружием, когда он...

Прошло столько лет, а я по-прежнему не могла выговорить этого вслух.

– Он... исчез, – прошептала я.

Несколько мгновений я не могла произнести ни звука, и мадам ле Барбье тоже молчала.

– Итак, Жан в Авиньоне...– проговорила она наконец.– Хороший город, так я слышала. Только очень далеко...

– Я ни разу там не была, хотя его преосвященство множество раз встречался со святым отцом с тех пор, как я поступила в аббатство. Он говорит, что это красивое место, особенно дворец, в котором живет его святейшество. Я очень скучаю по Жану, но, судя по всему, он счастлив... и наконец через несколько месяцев я вместе с его преосвященством должна отправиться в Авиньон.

Я увидела, что она искренне обрадовалась моим новостям.

– Как чудесно знать, что тебя ждет такое путешествие! Дорога будет тяжелой, но...

– Я никогда не боялась дорог – по правде говоря, даже получаю удовольствие от путешествий. А то, что ждет меня в конце, делает все неудобства незначительными пустяками.– Я похлопала себя по рукаву.– Он мне часто пишет; и я ношу его письма с собой, пока не запоминаю наизусть. Но это все равно не то же самое, что протянуть руку и коснуться его щеки.

– Прошу вас, зовите меня Агата, – сказала мадам ле Барбье и с горечью улыбнулась.– Мы с вами сестры, n'est-ce pas?[8] Ведь нас объединяют души наших сыновей, так что мы по-настоящему близки.

Слезы снова потекли по ее щекам, и я обнимала ее за плечи, пока она не перестала плакать.

– Ну, хорошо, Агата, расскажите мне все, что вы знаете о том, что случилось с Жоржем, – попросила я.

Она прикусила губу.

– Ну, матушка...

– Жильметта, – поправила я ее.

– Жильметта. – Она попыталась улыбнуться, но у нее не очень получилось.– Иногда я не могу говорить ни о чем другом, но сейчас у меня такое чувство, будто вы попросили меня дойти до Святой земли и вернуться назад за две недели.

Я ничего не сказала, лишь легко прикоснулась к ее руке, чтобы поддержать. Она снова всхлипнула и начала свой печальный рассказ.

– Человек, на которого я работаю – портной Жан Пелетье, очень уважаемый мастер, – по-прежнему иногда шьет одежду для леди Катрин, хотя мы так редко ее видим, что иногда мне кажется, будто она самое настоящее привидение. Порой, при определенных обстоятельствах, он выполняет заказы самого милорда Жиля, хотя их стало значительно меньше, после того как милорд полюбил путешествовать.

О его свите, великолепных кортежах, множестве слуг и лакеев в роскошных одеждах ходили легенды.

– Похоже, он никогда не задерживается надолго ни в одном из своих замков, – проговорила я.– Интересно, откуда у него страсть к путешествиям. В детстве у него такой склонности не было.

– Ну, он видел ее... в своем отце. Мы постоянно шили дорожные костюмы для милорда Ги, который отправлялся в то или иное путешествие. Как получалось, что его костюмы так быстро снашивались, я до сих пор не понимаю. Но теперь милорд Жиль подолгу остается в Шантосе, по крайней мере так говорит месье Пелетье. А ему это сказал его знакомый портной, который там живет. Мы же обслуживаем его, только когда он появляется в Машекуле.– Она поколебалась немного и добавила: – Получить с него деньги за сделанную работу довольно трудно, и потому мы не особенно стремимся иметь с ним дело.

Слава Богу, в мои обязанности не входило учить маленького Жиля, как следует обращаться с деньгами, – мне даже представить себе трудно, какие сражения мне пришлось бы выдержать. Эта тяжелая доля выпала Жану де Краону, который непревзойденной жестокостью вселил в своего внука такой ужас, что заставил его слушаться себя во всем, но тем не менее не сумел привить ему здравый смысл касательно того, как нужно разумно распоряжаться деньгами. Я могу себе представить, как Жан де Малеструа говорит: «Если дать человеку одну рыбу, он ее съест и будет испытывать голод, но, если научить его ее ловить, он забудет о голоде». Это было особенно верно в отношении состояния милорда, которое он получил без надлежащих наставлений, и потому, когда достиг совершеннолетия и его уже ничто и никто не мог сдерживать, бросился с головой в расточительство.

– Возможно, его тяга к путешествиям объясняется тем, что он пытается сбежать от кредиторов, – предположила я.

– Несомненно. И тем не менее месье Пелетье соглашается время от времени шить ему одежду; он говорит, что это поддержит его репутацию в глазах вельмож и даст ему возможность получать заказы от тех, кто готов платить. Он рассматривает это как разумное вложение денег. Мой Жорж...

Она замолчала на полуслове и задохнулась, как задыхалась я всякий раз, когда говорила про Мишеля, а потом медленно выдохнула, прежде чем продолжить, и мне показалось, что она очень осторожно подбирает слова.

– Месье Пелетье взял моего Жоржа в ученики перед тем...

Она снова замолчала, пытаясь найти верные слова.

– Короче говоря, мальчик регулярно ходил с ним в замок милорда, здесь в Машекуле. То, что он мне рассказывал, вселяло в меня беспокойство – фантастические истории о том, как его там принимали, иногда паж по имени Пуату, а время от времени и сам милорд Жиль. Он не платит долгов, однако живет роскошно и обращается со своими гостями, даже с простыми людьми, так, словно они члены королевской семьи. И с какой стати подобный интерес к простому ученику...

Она забыла тот день, много лет назад, когда милорд забрал у нее из рук ее маленького сына. «Ну-ну, ангелочек, чего ты боишься?» Я оставила свои воспоминания при себе и сказала:

– Я с вами абсолютно согласна, это неприлично.

– Жорж стал с восторгом рассуждать о роскоши, которую видел. Я этого не одобряла и часто говорила ему, что он должен с радостью принимать свое положение, ведь ему повезло, что он стал учеником у такого прекрасного мастера. Разумеется, мои советы ему не нравились, но что я могла сделать? Он был учеником, почти взрослым человеком и практически вышел из-под моего контроля.

– Иногда ремесленникам бывает трудно не мечтать о жизни, которую ведут аристократы.

– Я тоже видела эту роскошь, но всегда знала свое место. Однако сегодняшние молодые люди, похоже, забывают, что благополучия можно добиться только тяжелым трудом и усердием.– Она устало пожала плечами.– С другой стороны, в таком возрасте человек знает только собственные желания. Его можно сбить с пути истинного легким мановением руки. На моего сына, вне всякого сомнения, сильное влияние оказывал Пуату – тип, описать которого мне трудно. Могу сказать лишь, что в его присутствии мне становилось не по себе, словно под одежду забралась тысяча пауков. Жорж возвращался домой и рассказывал о невероятных благах, обещанных ему Пуату от имени милорда, о плате за работу, хотя мой сын еще далеко не настоящий мастер. О материалах и самых разных вещах, иглах, дорогих ножницах, – мне все это казалось слишком нереальным и недостойным доверия. Последнее, что ему обещали... лошадь в подарок.

– Лошадь? – Это и в самом деле слишком.– Замечательный подарок.

– Oui, Mere[9]. Слишком замечательный. Естественно, он был в полном восторге.

– Как и любой другой юноша на его месте.

– Я говорила, что ему следует с подозрением отнестись к такой невероятной щедрости, но он против моей воли все равно отправился в замок в назначенный день, чтобы получить там лошадь. Две недели назад. Когда он уходил, я дала ему пару бриджей, чтобы он доставил их по дороге, и велела получить за них деньги. Он рассмеялся и сказал, что отвезет заказ на своей новой лошади, что теперь мои поручения будут приносить ему удовольствие и он будет с радостью их выполнять.– Она опустила голову, и слезинка скатилась по щеке.– Он хороший мальчик. И хороший сын.

Мне не хотелось отнимать то доброе, что у нее осталось в воспоминаниях о сыне, и поэтому я молчала. Потом, когда мне показалось, что можно задать вопрос, я спросила:

– И никаких известий о нем с тех пор?

– Никаких.

– А в замке вы не спрашивали?

– Муж мне не позволил. Он сказал, что это его обязанность, как отца мальчика. Он отправился в Машекуль, но там ему ответили, что Жорж так и не появился в замке, чтобы забрать лошадь, и ее отдали кому-то другому.

– А вы спросили, кто ему это сказал?

– Снова Пуату, паж милорда.

– И он больше не задавал ему никаких вопросов?

– Мой муж не считает возможным подозревать кого-либо, кроме собственного сына.

Она не скрывала своего возмущения. Несчастная женщина не только потеряла сына, но и лишилась уверенности в собственном муже – тяжелая ситуация.

– А вы не попытались выяснить, видел ли его кто-нибудь в тот день?

– Mais oui[10], мать-настоятельница. Разумеется, спрашивала.

Она назвала меня не Жильметтой, не матушкой, а матерью-настоятельницей. Наша недавно возникшая близость не выдержала моих прямых вопросов. И как же глупо было с моей стороны спрашивать ее об этом – я сама мучила своими вопросами в Шантосе всех и каждого, пока они не начали меня сторониться как зачумленной.

– Андре Барбе сказал, что видел, как Жорж срывал днем яблоки за домом, в котором живут Рондо, у них там фруктовый сад. Сам он яблоки не слишком любит, и потому я решила, что он готовил угощение для лошади.

– И больше никто его не видел...

– Никто.

Сколько же раз я пыталась узнать, что делал мой Мишель в свои последние часы со слов тех, кто его видел? И не сосчитать.

– А этот Барбе, он Жоржа не видел? /

– Он не видел, как Жорж ушел из сада. Да и никто другой его не видел. А я спрашивала многих. Правда, Барбе мне сказал кое-что.– Она тяжело вздохнула.– Он сказал, что встретил какого-то мужчину, незнакомого, на дороге между Машекулем и Нантом. Узнав, что Барбе из Машекуля, незнакомец пришел в страшное волнение и предупредил, что мы должны как следует присматривать за нашими детьми, потому что им грозит опасность быть украденными. А еще он спел песенку с такими словами: «Sur се, Гоп lui avait dit, en se merveillant, qu'on у mangeout les petits enfants».

Я была потрясена. Та самая фраза, которую написал мне Жан, слова, заставившие меня заинтересоваться тем, что случилось с мадам ле Барбье, именно их пробормотал прохожий, указавший мне дорогу к ее дому. Но Жоржу было шестнадцать, он уже не маленький ребенок, по крайней мере не настолько маленький, чтобы его можно было съесть. Впрочем, не все шестнадцатилетние мальчики выглядят как взрослые мужчины.

– Агата, скажите мне, Жорж был не слишком крупным мальчиком?

– Он еще продолжал расти.

– А Барбе сказал вам, откуда пришел тот незнакомец?

– Сен-Жан-д'Анжели.

Довольно далеко. Но плохие новости путешествуют быстро, особенно по темным дорогам.

По просьбе Агаты ле Барбье я провела с ней еще час, хотя говорить нам было больше не о чем, я задала ей все вопросы, которые собиралась задать. Она предложила мне перекусить тем немногим, что у нее было, и я согласилась; мой отказ мог ее оскорбить. В самый тяжелый период после исчезновения Мишеля я не могла сделать и десяти шагов, если меня кто-нибудь не заставлял. Мадам ле Барбье прошла из своей деревни через лес до самой часовни аббатства; она предстала перед епископом, пусть и не в самом привлекательном виде, и рассказала свою историю, которую епископ не пожелал слушать. Затем в кромешной темноте добралась назад, до своего дома. А сегодня справилась с болью, когда я задавала ей свои вопросы. Эта женщина, наделенная сильным характером, вызвала у меня глубокое уважение.

Теперь же пришла моя очередь показать, что у меня есть характер. Я быстро шагала назад, в аббатство, по лесу, окутанному сгущающимися сумерками, минуя страшные тени и ямы, и ветки, норовившие схватить меня за одежду, но ужас перед этим лесом отошел на задний план, уступив место другому пугающему видению – как выгнутся красиво очерченные брови Жана де Малеструа, когда я расскажу ему, что мне удалось узнать.

– ...На это ему с изумлением сказали, что здесь едят маленьких детей.

– Да, в песенке, ваше преосвященство, и от мужчины, который указал мне дорогу. А еще от кое-кого, кому сказал раньше тот, кто слышал от другого человека. И свидетель клянется...

Я не стала упоминать мадам ле Барбье и Жана, чтобы не отвлекать епископа от сути проблемы.

– Жильметта, я много раз говорил, что нам не следует обращать внимание на сплетни...

– Это не сплетни, – твердо возразила я, хотя колени у меня дрожали.– Я узнала все это в результате расспросов.– Наконец я достала из рукава письмо Жана и раскрыла его, чуть более резко, чем следовало.– Посмотрите на письмо моего дорогого сына, которое пришло из самого Авиньона. Все это имеет прямое отношение к причине, заставившей меня отправиться в Машекуль.

Я вздрогнула, потому что выдала себя, а на лице епископа появилась хитрая улыбка.

– В таком случае я, видимо, ослышался, – заметил он. – Мне казалось, вы пошли в Машекуль, чтобы купить нитки и иголки.

Оказавшись уличенной во лжи, я попыталась придумать достойный ответ.

– Да, ваше преосвященство. Это была главная цель.

– Жильметта, вам не следует лгать. Я не настолько суров, чтобы женщина не могла сказать мне правду.

Клянусь всеми святыми, своей строгостью он сам вынудил меня солгать. Но сейчас было не слишком подходящее время обсуждать данный вопрос; это лучше сделать в спокойной обстановке, когда он будет расположен прислушаться к критике. Я скромно опустила голову, рассчитывая, что мне удастся его обмануть.

– Прошу вас, позвольте мне извиниться, ваше преосвященство, за недостаток уверенности в вашей справедливости. Признаюсь, я очень хотела еще раз поговорить с мадам ле Барбье и должна была вам об этом сказать.

Выражение его лица смягчилось.

– Да, вам следовало.

– Но мне действительно были нужны нитки и иголки. А поскольку я отправилась за ними в Машекуль, то решила, что будет разумно встретиться с ней и обсудить заинтересовавшие меня моменты.

Он взглянул на мои пустые руки.

– Значит, вы успели занести свои покупки, прежде чем пришли ко мне.

«Пресвятая Дева, спаси меня!»

– Нет...

– В таком случае, где они?

– Их нет! – нетерпеливо вскричала я.– Мне ничего не понравилось. По какой-то причине рынок был довольно пуст.

Одна бровь медленно поползла вниз.

– Вообще ничего?

– Ничего, – подтвердила я.

– Хм-м-м. Возможно, все купцы собрались сегодня здесь, в Нанте, какая жалость. Вы часто возвращаетесь после своих вылазок с огромным количеством покупок, умудрившись приобрести больше, чем собирались. А потом часами рассуждаете о том, какие чудесные вещи вам удалось найти. Я уже давно понял, что вы таким способом пытаетесь оправдать то, как тратите средства аббатства, и, должен признаться, с нетерпением жду этих мгновений, потому что вы светитесь от удовольствия и демонстрируете чудеса изобретательности, придумывая, как можно использовать то, что вы купили. Сегодня вы вернулись с пустыми руками, и, значит, не будет увлекательных историй, если не считать дикой сказки о том, что кто-то ест маленьких детей.

– По крайней мере, они ничего не стоили аббатству...

– ...Учитывая, что они собой представляют.

На мгновение я спросила себя, знал ли мой Этьен меня так же хорошо, как этот человек.

– Признаюсь, меня несколько отвлекла история о пропавшем ребенке, но зато я не потратила зря денег.

– Только немного времени. И «немного» – еще мягко сказано, если вспомнить, чем вы сегодня занимались. Надеюсь, эта история не будет отвлекать вас и в дальнейшем.

– Ваше преосвященство, я выполнила все свои обязанности, прежде чем покинула аббатство. Согласна, одна из целей моего путешествия слишком сильно меня увлекла, но вы должны понимать, что этой историей следует заняться – дети действительно исчезли, и объяснения случившемуся нет. Дети. Понятно, что они не принадлежат к благородным семьям, но...

– Мы наверняка знаем только про одного ребенка.

– Ходят упорные слухи, что были и другие.– Голос у меня вдруг стал пронзительным и не понравился даже мне самой.– Вы знаете обо всем, что происходит в наших краях. Наверняка ваши советники докладывали вам об этом.

– Вы преувеличиваете. Существует множество вещей, о которых я не знаю. И мои «советники», как вы их называете, ничего мне не говорили о пропавших детях'.

Человек, наделенный громадной властью, в чьи обязанности входит столь многое защищать ради себя и других, должен располагать множеством шпионов, которые приносят ему самые разнообразные сведения. Он узнает все, что ему необходимо и что хочет знать, без особого труда.

– Это ненормально, когда исчезают дети, – не унималась я.– Вне всякого сомнения, вы можете выяснить, что с ними происходит.

– Сестра, вы намекаете на то, что с ними происходит нечто противоестественное, если дело действительно обстоит так, как вы говорите? Гораздо разумнее предположить, что они сбежали или пропали по какой-то несчастливой случайности и их останки еще не найдены. Кроме того, речь идет о нескольких детях, а не о дюжинах. В противном случае ситуация была бы совсем другой.

– Возможно, их на самом деле дюжины. Было бы мудро с нашей стороны выяснить, как обстоит дело, прежде чем мы отмахнемся от всех жалоб, объявив, что ничего особенного не происходит.

– Пустая трата времени, – заявил он.

Я подождала несколько мгновений, а потом сказала:

– Вы бы так не думали, если бы это был ваш ребенок.– Я опустила глаза на поднос с церковными принадлежностями.– Вы закончили свои приготовления. С вашего разрешения, ваше преосвященство, я пойду в свою комнату. Для молитвы в одиночестве. Я устала.

Не дожидаясь ответа, я направилась к двери. И вдруг почувствовала, что он положил руку мне на плечо. Я обернулась и наградила его сердитым взглядом.

– Я приношу вам свои извинения, Жильметта.– Он был полон раскаяния, по крайней мере в тот момент.– Вы правы, мне не дано понять, что вы чувствуете.

Благодарная улыбка рвалась на мои губы, но я прогнала ее и попыталась воспользоваться стратегическим преимуществом, которое он мне предоставил.

– Ваше преосвященство, позвольте мне выяснить, пропадали ли еще дети, и если пропадали, тогда, с вашего благословения, я попытаюсь узнать, что происходит.

Похоже, его раскаяние не зашло настолько далеко, чтобы он дал согласие на столь смелую просьбу.

– Следует ли мне напомнить вам, что здесь у вас имеются определенные обязанности?

– Не следует.

– Вам придется побывать в разных местах, а это опасно.

– Я аббатиса. Никто не причинит мне вреда.

– Аббатиса тоже женщина. А некоторые мужчины с удовольствием надругаются над святой матерью, если у них появится такая возможность.

Я с трудом сглотнула и упрямо заявила:

– Я все равно этим займусь. Если вы мне не позволите, я сниму покров, и вы не сможете мне ничего запретить, ничего, кроме таинств.

– Да проклянет вас Господь за ваше упрямство.

– Au contraire[11], брат, Бог наградит меня за храбрость. Вот увидите.

– Только Он знает, какое из этих двух качеств ему нравится. Делайте, как хотите, Жильметта, впрочем, вы все равно так и поступаете.– Затем он неохотно добавил: – Если выяснится, что это дело достойно вашего времени, тогда, думаю, мне придется положиться на ваше мнение. Но, прошу вас, постарайтесь действовать осторожно. Нам не нужны волнения среди простых людей.

Он преподнес мне дар, но не бесплатно, потому что, благословив своим разрешением, произнес суровый приказ.

– И не позвольте этому делу полностью вас захватить, – посоветовал он мне.

– Постараюсь.

Я едва заметно поклонилась и собралась уже уйти, но Жан де Малеструа мягко взял меня за руку и остановил.

– Бог был бы доволен, если бы вы помолились ему здесь, а не в своей комнате.

Да уж, Бог. Это его епископ хотел, чтобы я осталась. Я призвала на помощь все свое самообладание и кивнула.

– Хорошо. – Жан де Малеструа взял поднос и направился к двери, но снова его поставил и со вздохом проговорил: – Когда-нибудь Бог призовет меня к ответу за плохую память. Вам пришло письмо. Из Авиньона.– Он протянул мне сложенный листок.

Жан. Сердце замерло у меня в груди, когда я поспешно протянула руку к письму. Его преосвященство прав, ему не дано понять моих чувств.

Глава 4

Эллен Лидс сказала, что Натан был одет в красную куртку, но эта в тусклом свете казалась темно-бордовой, так что я постаралась сохранять спокойствие. Оставалось радоваться, что патрульные полицейские прошли базовую подготовку и знали, что улики нельзя трогать. В данном случае это оказалось особенно важно; когда я опустилась на колени и стала при помощи фонарика внимательно разглядывать все вокруг, мне удалось заметить маленький клочок бумаги, лежащий на куртке.

Узкая полоска – возможно, старый чек. Не исключено, что его принесло ветром, впрочем, день был тихим. Я огляделась по сторонам, но листок не шевелился. Маленький белый клочок бумаги лежал на рукаве, рядом с локтем. Если бы его сюда принес ветер, он бы застрял в складках где-нибудь в нижней части куртки. Но сейчас он покоился на гладкой ткани рукава. Скорее всего, он упал, когда куртка уже лежала на земле, и если это чек, как я подозревала, то на нем указано время покупки.

Мы не стали трогать куртку и листок. Один из полицейских тут же обозначил место находки желтой лентой. Я быстро сделала несколько фотографий, надеясь на лучшее. Какое-то существо умчалось прочь, когда сверкнула вспышка. Я достала блокнот и нарисовала карту, на которую нанесла расстояние до двух главных ориентиров – пожарного гидранта и уличного фонаря – едва ли в ближайшие два дня их куда-нибудь перенесут. Когда все было надлежащим образом зафиксировано, я убрала наши находки в пластиковые пакеты. Если не считать нескольких сучков и листьев, куртка выглядела новой и чистой.

Клочок бумаги, как я и рассчитывала, оказался чеком. В кассе неплохо было бы сменить ленту, поскольку печать получилась совсем бледной. «Быть может, – подумала я, – чек уже давно находился под открытым небом, а сюда его принес ветер». Однако мне удалось разобрать надпись – кто-то купил сегодня утром, в две минуты девятого, пакет молока и пачку сигарет в магазине, который находился всего в одном квартале от места находки. Вполне возможно, что куртка в это время уже здесь лежала.

В карманах я не нашла ничего интересного, во всяком случае обладателя куртки идентифицировать не удалось. На этикетке не значилось имя – мальчику было двенадцать лет, и он наверняка запретил матери это делать, как мой собственный сын Эван, который устроил скандал, заметив, что я собираюсь пометить его новую куртку.

– Мама, какого черта, я уже не ребенок...

Мать Джеффа перестала это делать два года назад...

Я выудила из карманов обертку от жвачки и три цента. Бумажника не было; наверное, он лежал в школьном ранце. Пока полицейские продолжали осматривать все вокруг, я вернулась к машине, чтобы положить улики и еще раз взглянуть на фотографию, которую мне вручила мать Натана. Снимок сделали на улице, но я не могла вспомнить, какая одежда была на мальчике. Оказалось, что футболка с профилем какого-то жуткого зверя и надписью «Ла Бреа Тар-Питс»[12]. Зверь производил жуткое впечатление.

Сейчас мальчик, наверное, очень сильно напуган. Если он жив.

Появилось еще несколько патрульных'машин, и нам удалось блокировать весь участок. Кому-то из несчастных новичков придется провести всю ночь возле огороженного участка, чтобы никто из случайных прохожих не затоптал следы. Я вернусь сюда завтра вместе с бригадой экспертов, чтобы еще раз осмотреть место при дневном свете. Конечно, можно было осветить все вокруг мощными прожекторами, но для тщательных поисков лучше подходит дневной свет, поскольку искусственное освещение искажает картину. Судя по всему, похищение произошло днем. Нам еще многое предстояло узнать – точнее, прочувствовать, – чтобы восстановить картину преступления.

Был уже час ночи, но я не сомневалась, что мать Натана не спит – скорее всего, сидит возле телефона. Так бы я себя вела на ее месте. Когда Эллен Лидс открыла дверь, я уловила запах сигаретного дыма. В левой руке она держала зажженную сигарету, но тут же спрятала руку за спину. Наверное, я наморщила нос, сама того не заметив.

– Обычно я не курю в квартире.

– На вашем месте я бы курила не переставая, – откликнулась я.

Она жестом пригласила меня войти и закрыла дверь, послышался знакомый щелчок замка.

– Понимаю, что уже очень поздно, – сказала я извиняющимся тоном, – но я подумала, вы захотите узнать, что нам удалось выяснить.

Она не могла видеть пластиковые пакеты и их содержимое. Они лежали в большой брезентовой сумке, которую я всегда вожу с собой в машине. Я стараюсь не демонстрировать свидетельства большого горя всему миру и, если удается, пытаюсь их скрыть.

На лице Эллен появилась надежда.

– Вы его нашли?

– Нет, к сожалению, нет. Однако мы кое-что обнаружили, и я бы хотела, чтобы вы осмотрели нашу находку.

Надежда исчезла, вновь проступили морщины.

– Что вы нашли? – со страхом прошептала она.

– Куртку. Она закрыла глаза и несколько мгновений молчала.

– На ней есть кровь? – наконец спросила она.

– Нет. Во всяком случае, ее не удалось обнаружить при поверхностном осмотре. Возможно, более тщательное изучение что-нибудь покажет, но куртка выглядит чистой. Конечно, это лишь первое впечатление.

Миссис Лидс потянулась к сумке. Однако я отвела ее руку в сторону.

– Прошу прощения, но сейчас ее нельзя трогать, поскольку любой ваш контакт уменьшит ценность улики с точки зрения суда. Но вы должны попытаться идентифицировать куртку.

Я расстегнула молнию, чтобы Эллен могла посмотреть на куртку. Конечно, ее рука потянулась к ней, но миссис Лидс себя сдержала.

– Мне нужно посмотреть на этикетку, – сказала она.– Куртка Натана сшита компанией, которая называется «Хармони ». На черном ярлыке должны быть музыкальные ноты и название фирмы. Мне кажется, они синего цвета.

Так и оказалось.

Три часа на сон не слишком много, но, будучи матерью троих детей, да еще при моей работе, которая слишком часто вынуждает меня бодрствовать по ночам, я к этому привыкла. Эван спал хорошо, как и Френни, но Джулия стала нормально спать только после того, как ей исполнилось пять лет. Она не плакала, но ей хотелось поиграть, и она болтала до тех пор, пока все в доме не просыпались. На самом деле она просто нуждалась в компании, но, видит Бог, ее отец никогда не вставал, чтобы немного поиграть с ней, всякий раз этим приходилось заниматься мне. Но чем старше я становилась, тем труднее мне было компенсировать потерянные часы сна. К тому моменту, когда я вернулась в участок, заполнила все необходимые бумаги, отправила сообщения, в которых описывались найденные улики, я была полна энергии, словно выпила полный кофейник.

Я появилась на том месте, где мы нашли куртку, в семь – на час раньше, чем обычно приходила в участок. Эксперты еще не приехали, но полицейская машина стояла на своем месте. Я показала патрульному значок и сказала, что именно мне удалось обнаружить улики. Он махнул рукой, разрешая мне пройти, словно я в этом нуждалась.

Всякое место преступления обладает своим неповторимым обликом, и мне нравится стоять и впитывать в себя все нюансы. Некоторые парни считают меня тронутой, но, поскольку мои показатели по раскрытию самые высокие в отделе, они держат свое мнение при себе.

Улица состояла из отдельных домиков и магазинов. Здесь было довольно тихо – даже вокруг огороженного участка не наблюдалось особого движения. Большинство магазинов открывалось довольно поздно – в одном продавали деликатесы, рядом находился парикмахерский салон и винная лавка. Если бы тут торговали пончиками, мы могли бы рассчитывать на свидетелей. Напротив того места, где мы нашли куртку, стояло старое заколоченное здание – на стене висел плакат, сообщавший, что театр закрыт на реставрацию. Редкие пешеходы спешили на работу, и лишь одна женщина остановилась и поинтересовалась, что происходит. Я рассказала ей об исчезновении мальчика и спросила, что она думает об этом районе.

– Люди, живущие в этих домах, ведут себя прилично, и мы не лезем в чужие дела.

– Известно ли вам, когда большинство местных жителей выходят из дома?

Она не знала. Однако женщина находилась здесь примерно в то время, когда пропал Натан, и не видела ничего подозрительного. Весьма вероятно, что никто из соседей ничего не заметил.

В участок я пришла в восемь часов. Неожиданно на меня навалилась усталость. Мой короткий сон был нарушен привычным кошмаром: стало так холодно, у меня даже смерзлись ресницы. На мне сандалии и рубашка без рукавов из тонкой ткани, а вокруг снега по колено. И я бегу, бегу, не зная куда, чувствуя лишь, как ноги увязают в снегу. На этот раз у меня была лошадь, какой-то мутант из «Звездных войн», вроде того зверя, которого выпотрошил Люк Скай-уокер, чтобы спрятаться внутри его шкуры, дожидаясь, когда Хан Соло придет к нему на помощь. Могу поклясться, что во сне я даже ощущала отвратительный запах.

Но где же Джордж Лукас, когда он больше всего нужен? Сегодня утром мне не помешали бы спецэффекты. Мешки под глазами, а волосы причесаны так, что вдохновляют на единственную реакцию: будь оно все проклято! Мной управлял адреналин, но его уже не хватало. Когда на утреннем инструктаже я рассказывала о похищении, возникло опасение, что меня сейчас вырвет. Один из парней потом сказал:

– Ты выглядишь измотанной.

– Верно, – вздохнула я, – а ты настоящий детектив. Затем я зашла в кабинет лейтенанта Фреда Васка, чтобы отчитаться подробнее. Фред по-настоящему добрый человек, он всегда защищает нас перед начальством, которое иногда ведет себя как сборище подонков. Однако бедняга постоянно находится под давлением. Он служит неким буфером между теми, кто делает работу – нами, – и людьми, рассуждающими о том, как эту работу следует выполнять, – мы обычно называем их «они». И требование предоставить в мое распоряжение дополнительных людей для поиска Натана Лидса сейчас стало для него тяжелым ударом.

– Наши патрули искали мальчика всю ночь. Никто его не видел. К тому же мы ведь не знаем, похищен ли он. Может, просто сбежал.

– Мы нашли его куртку.

– Да он ее наверняка просто потерял. Или выбросил, поскольку считал недостаточно модной. Ты не поверишь, если я скажу, сколько курток теряют мои дети.

– У меня такое чувство, что мальчик не сбежал.

– И на чем оно основывается?

Мне хотелось сказать: «Это женское чувство, которого у вас нет, – его называют интуиция». Однако подобное заявление было бы невежливым и феминистским, а мне совсем не хотелось хамить Фреду.

– Я видела его дом, говорила с матерью...

– Больше ты ни с кем не беседовала?

– Только с одной соседкой на улице, но все получилось слишком быстро, и она не рассказала ничего существенного.

Он одарил меня долгим недоверчивым взглядом.

– Лени, опроси людей. Если тебе удастся получить подтверждение твоей версии о похищении, доложи мне. И тогда мы вернемся к этому вопросу.

– Господи, мальчишке всего двенадцать лет. Теперь он решил проявить некоторый цинизм.

– Ты видела некоторых двенадцатилетних парней? Перестань. Я отвезу тебя на пляж, и ты поговоришь с подростками, которые там ошиваются. Спроси, сколько им лет. А теперь проваливай отсюда и принеси мне улики.

Похоже, Фред не задумывался о пользе политкорректности.

Как жаль, что у меня не было ключа от входа в дом, где жила Эллен Лидс. Я могла ей позвонить и попросить впустить меня, но тогда она будет ждать моего появления, а сейчас мне совсем не хотелось с ней разговаривать. В результате я дождалась, когда в здание собрался войти кто-то из его обитателей, показала свой значок и попала внутрь.

Мне пришлось потратить некоторое время, чтобы сообразить, какая группа квартир мне нужна. Видимо, они расположены в углу, на третьем этаже. Все остальные находятся слишком низко или не под тем углом. Что ж, это упрощает задачу; мне не потребуется обходить всю западную часть здания.

Я пришла примерно в половине десятого, и большинство здешних обитателей уже отправились на работу. Остается рассчитывать на везение. Первая квартира оказалась пустой, поэтому я написала на одной из своих визиток: «Пожалуйста, свяжитесь со мной», и засунула ее под дверь. Когда я позвонила в дверь квартиры на четвертом этаже, ее хозяин был дома, но всячески демонстрировал свое неудовольствие, поскольку работал в ночную смену и только что улегся спать. Он сказал, что вчера вернулся домой приблизительно в девять тридцать, то есть к тому времени, когда похищение (если это похищение) уже свершилось. Я записала его имя и телефон его работодателя, чтобы получить подтверждение, поблагодарила и принесла извинения за беспокойство.

На пятом этаже мне так и не открыли, и я вновь оставила свою визитку. На шестом я уже начала надписывать карточку, когда дверь распахнулась и очень пожилая леди, чьи приторно-сладкие духи напомнили мне шестидесятые годы, пригласила меня войти. Она была хорошо одета, а ее голубоватые волосы выглядели так, словно их только что уложили. Она уже успела надеть жемчуг и привести в порядок губы – я отметила, что старушка использует гораздо больше помады, чем я. Красные крупицы застряли в морщинках над верхней губой.

– Добро пожаловать, – сказала она, взглянув на мой значок.

Я не успела объяснить ей причину своего визита, но у меня создалось впечатление, что это ее не интересовало. Гость есть гость, а раз я из полиции, значит, она может не опасаться за свою жизнь. Пожилые люди и дети часто рассуждают именно так.

– Могу я угостить вас чаем или кофе, офицер?

– О, нет, благодарю вас, мадам.– Я еще не успела попросить ее назвать свое имя.

Она следила за мной глазами, когда я медленно подошла к большому окну. Из него была хорошо видна улица, которая меня интересовала. На маленьком столике, стоящем рядом с креслом, лежал бинокль, какие обычно используют при наблюдении за птицами.

– А у вас отсюда прекрасный вид, – заметила я.

– Вы правы. Именно по этой причине я здесь и поселилась.

Эллен Лидс оказалась тут совсем по другим причинам.

– Я приехала сюда одной из первых, – продолжала хозяйка. – Это было, дайте-ка вспомнить, да, двадцать лет назад. А теперь они ждут, когда я умру, чтобы сдать мою квартиру кому-нибудь помоложе и совсем за другие деньги.

– Это уж точно, – ответила я, взяв в руки бинокль.– Вы орнитолог?

– Ну, скорее любительница. У меня был друг – он умер десять лет назад, – который любил наблюдать за птицами. Вы держите в руках его бинокль.

Я с почтением положила прибор на стол. «О, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», – мысленно взмолилась я.

– Миссис... я хотела сказать, мадам...

– Миссис Поульсен.

Я записала имя в блокнот.

– Скажите, миссис Поульсен, вы выглядывали в окно вчера утром приблизительно в семь тридцать или немного позже? Исчез мальчик, живущий в этом доме. В последний раз его видели, когда он уходил в школу вчера утром.

Она немного приподняла брови.

– Так вот из-за чего вся эта кутерьма?

– Да.

– Ну, дайте-ка немного подумать.– Она уселась в свое кресло.– Так, вчера утром... Я встала, как обычно, в шесть пятнадцать и приняла душ. Потом выпила кофе и взяла газету – один милый юноша оставляет ее на коврике перед моей дверью, – и некоторое время читала. Затем включила телевизор, чтобы посмотреть «Сегодня» – мне ужасно нравится Эл Рокер[13]...

Она с таким удовольствием описывала свое утро, что я ей даже позавидовала.

– Вы знаете, именно в это время я подошла к окну. Помню, как дети шли в школу. Там еще была маленькая девочка, невероятно хорошенькая; мать так чудесно ее одевает, и девчушка очень мило скачет – глядя на нее, я вспоминаю, как сама ходила в школу. Вы знаете, мы носили платья совсем не такие, как теперь, когда девчонки ходят полуголые...

– Вы сказали, что смотрели «Сегодня»; а вы, случайно, не помните, о чем там говорили, когда вы увидели идущих в школу детей?

– Ну да, помню. Леди, одетая во все льняное, показывала, как украсить свой дом.

Марта Стюарт. Я могу позвонить на телестудию и узнать точное время. Вытащив фотографию Натана Лидса и его матери, я протянула ее миссис Поульсен.

– А вы, случайно, не видели этого мальчика, когда он шел в школу?

Она некоторое время внимательно изучала фотографию.

– Ну да, видела. Но он не пошел вниз по улице, как обычно.

«О, пожалуйста, пожалуйста...» Сердце быстрее забилось у меня в груди.

– Что вы имели в виду, миссис Поульсен?

– Ну, он сел в машину, стоявшую возле маленького белого домика.

Как раз в том месте, где мы нашли куртку. Она сказала «в машину» с какой-то особенной интонацией.

– Опишите, пожалуйста, машину.

– В этом нет необходимости. Вы можете спуститься вниз и посмотреть сами. Конечно, вам придется подождать. В те дни, когда она выходит из дома, она возвращается не раньше ужина.

Она? Я не поняла.

– Вы хотите сказать, что кто-то из жителей этого дома подобрал его на улице?

– Вовсе не кто-то, милая. Его мать.

Сама не знаю, почему я рассердилась. Она должна была стать первым человеком, попавшим под подозрение. Просто она казалась совсем другой.

Но Сьюзан Смит[14] производила благоприятное впечатление, во всяком случае на всех окружающих. Андреа Йетс[15]... Ну, что о ней можно сказать? Тем не менее Смит не была сумасшедшей. Она устроила настоящий спектакль. Похититель автомобилей, поцелуй меня в задницу, но полицейские, которые вели ее дело, быстро разобрались, что к чему. Я читала, что детективы начали подозревать ее в убийстве в первый же день после исчезновения ее сыновей. «Ее рассказ выглядел подготовленным заранее», – сказал один из них. В том, что мать оказывается способной причинить вред своим детям, есть нечто неправильное и извращенное. А чтобы их убить, нужно быть чужаком из далекого космоса.

Во время переподготовки нам давали читать статью про Смит. Один психиатр провел в беседах с ней немало времени, анализируя причины ее поведения, – он пытался понять, почему она связала своих детей, посадила в машину и спустила ее в озеро, а те плакали и кричали. Он писал что-то о генетических отклонениях и глубоко скрытых маниях. Но вот к каким выводам он пришел: она убила своих детей, поскольку человек, за которого она собиралась выйти замуж, не хотел о них заботиться. Он мечтал завести собственных.

Далее психиатр писал, что это «логичное биологическое поведение» со стороны мужчины – именно так он и написал, я очень хорошо запомнила, поскольку была возмущена до глубины души. Мужчины, утверждал он, «обладают естественной потребностью уничтожения соперников», ведь его собственным детям потребуется внимание и уход. Он заявил, что, если у женщины есть дети от другого мужчины, она будет заботиться о них за счет новых детей, которые у нее родятся, а это, в свою очередь, поставит под угрозу сохранение генетического материала.

Чушь собачья, скажу я вам. Мужчины не такие мерзавцы. Во всяком случае, мужчина был с ней честен. Но честная вошь остается вошью, и ему бы следовало знать, что не стоит иметь дело с замужней женщиной, у которой есть маленькие дети, поскольку у такого романа нет будущего. Ну, а что до самой Сьюзан Смит, то мне нечего сказать о матери, убившей своих детей.

Но у меня будет возможность поговорить с Эллен Лидс, и я найду слова. Очень много слов. И будь проклято мое обучение – в них она не услышит сочувствия и уважения.

Глава 5

«Здесь, вАвиньоне, уже началась настоящая весна, матушка. В реке поднялась вода от прошедших дождей, и глаз радуют яркие краски. Земля готовится к чудесному возрождению Всевышнего, и меня наполняет радость, когда я встаю со своей кровати по утрам, ведь в мире столько всего, за что мы возносим Ему благодарность.

Я знаю, на севере еще, наверное, холодно, а у нас уже было несколько жарких дней, ияс нетерпением жду, когда можно будет снять теплую сутану и сменить ее на более легкую...»

Рядом никого не было, я провела рукой по краю своего покрова и громко проговорила:

– Да, сынок, я прекрасно понимаю твое желание снять лишнюю одежду.

В его письмах всегда было много ласковых слов, обращенных ко мне, но он почти не сообщал никаких новостей, потому что его положение требовало сдержанности. И тем не менее в этом послании я обнаружила чудесные подробности, имевшие отношение к тому, что он написал раньше.

«Каждый день у меня появляются новые обязанности, и, судя по всем признакам, мне полностью доверяют. Ходят слухи, что я скоро получу повышение... Иногда я сам удивляюсь своему везению... Мне снова хочется выразить своюбезграничную признательность милорду Жилю за помощь, которую он мне оказал благодаря своему влиянию...»

Благодарные слуги милорда – мы оба, Жан и я, как же мы похожи. Гораздо больше, чем он с отцом, который был воином, коим Жан никогда не мог стать. Но Мишель был сыном Этьена во всем – в манерах, в мимике, в пристрастиях. Они так сильно походили друг на друга, что милорд Жиль часто говорил об этом, даже после того, как Мишель исчез.

– Близнецы, а не отец с сыном – и оба такие красавцы. У вашего Мишеля было ангельское лицо, – говорил он.

У Этьена тоже; впрочем, это дело вкуса. Однако я была согласна с мнением милорда относительно их внешности.

«Мой дорогой сын, я горжусь тем, что ты успешно продвигаешься вверх и вскоре займешь более высокое положение, впрочем, меня это нисколько не удивляет, – написала я, перед тем как покинуть аббатство.– Уверена, очень скоро ты сообщишь мне, что теперь к тебе следует обращаться «монсенъор», и сердце мое наполняется ликованием, когда я думаю об уважении и почестях, которых ты удостоишься. Покровительство милорда Жиля, конечно же, помогло тебе получить место в Авиньоне, но все остальное ты сделал собственными руками, благодаря своему усердию, а не влиянию милорда Жиля, в особенности если учесть, что в последнее время оно идет на убыль.

Здесь, в Нанте, что-то происходит...»

Я рассказала ему о том, что случилось у мадам ле Барбье, с самого начала и до конца.

«Я несколько раз слышала ту песенку, о которой ты мне написал в своем предыдущем письме, про то, что кто-то ест маленьких детей! Его преосвященство не слишком мною доволен, но не запретил поездить по окрестностям и поговорить с разными людьми, чтобы понять, что за всем этим скрывается».

По-видимому, на тех, с кем я встречалась и кому задавала вопросы, я производила странное впечатление – аббатиса бродит по окрестностям Нанта и спрашивает, не пропадали ли у кого-нибудь дети. Хотя я искала то, что его преосвященство, скорее всего, назвал бы сплетнями, я не сомневалась, что сама стану причиной появления необычных разговоров и слухов.

– Клянусь всеми святыми, – будут говорить под каким-нибудь окном или у прилавка на рынке, – святая мать окончательно лишилась рассудка... Я видела это собственными глазами...

Ладно, не имеет значения. Я покинула убежище епископского дворца в Нанте во вторник за неделю до Пасхи, чтобы выяснить, является ли история путника из Сен-Жан-д'Анжели, добравшаяся до Авиньона в виде песенки, пересказом реальных событий или вымыслом какого-нибудь безумца, спаси Господи тех, кто становится жертвой полной луны. Мне выделили ослика, а не лошадь.

– Учитывая, что вас никто не сопровождает, так будет лучше, – заверил меня конюх, что подразумевало: «Никто не попытается отнять его у вас».

Его слова заставили меня задуматься, и я собралась снять с шеи тонкую золотую цепочку, которую носила постоянно и которая досталась мне от матери. До того как ее прибрал Бог, а мой Этьен еще оставался со мной, цепочка всегда была у нее на шее. Она никогда не говорила, откуда появилась эта вещица – от отца или, может быть, входила в приданое. В последние годы, когда цепочка стала казаться мне частью моего тела, я не раз спрашивала себя, не подарок ли это какого-нибудь верного поклонника или прежнего возлюбленного. Моя мать всегда была привлекательной женщиной, по крайней мере пока смертельная болезнь не отняла у нее все силы, превратив в подобие скелета.

Она умерла почти незаметно, потому что в тот день в семействе де Ре случилась неприятность. У леди Мари де Краон де Лаваль была маленькая собачка с хвостом крючком и очень короткой шерстью песочного цвета. Ее подарил купец из-за южного моря, что за Святой землей, где кожа у людей, как говорят, темнее, чем у самого черного мавра, хотя я не очень верю в такое безумное утверждение. Миледи так любила свою питомицу, что порой смотреть на это было невыносимо. Собачка не лаяла, а жалобно подвывала, юный лорд Жиль ужасно от этого раздражался и постоянно ее мучил. Я знала, что он ревновал ее к матери, уделявшей животному больше внимания, чем собственному сыну. Поэтому, когда ее обнаружили подвешенной за хвост, ни у кого не возникло сомнений относительно того, кто это сделал. На теле собачки не нашли никаких ран, так что мы не могли сразу сказать, как она умерла. Но то, что она умерла, было очевидно.

– Он ее задушил, – заявила наша повитуха. Но откуда она могла знать?

– Посмотрите под мех на шее – увидите темные синяки. Я видела такие, когда мужчины дрались на кулаках, без всякого оружия.

Мне всегда было интересно, почему мадам Катрин Карли с таким пристальным вниманием следила за милордом. Ведь именно она опоздала к постели его матери, когда он родился. И она множество раз повторяла, что его появление на свет сопровождалось дурными предзнаменованиями.

Разумеется, леди Мари была невероятно расстроена, но не недостойным поведением сына, а гибелью собачки. «Он же ребенок », – говорила она, словно это было достаточным объяснением его дурных поступков, которые он совершал время от времени и всегда неожиданно. Поскольку я отличалась сознательностью и считала, что должна честно выполнять свою работу, то взяла на себя обязанности матери, решив, что как няня должна быть более внимательной в вопросах морали и воспитания, более сурово относиться к проступкам, иными словами, заниматься формированием его характера.

– Воспитывать его не твое дело, – часто повторял Этьен, и я с ним не спорила, ведь это действительно было не мое дело.

Ги де Лаваль никак не наказал сына. И только ужасному Жану де Краону удалось заставить его признаться в том, что он сделал. Юный Жиль трепетал в присутствии деда, который ни от кого не терпел никаких глупостей. Он жалобным голосом приводил одну причину за другой, объясняя, почему он оставил несчастное животное так, чтобы его нашла мать и увидела выпученные невидящие глаза и вывалившийся из пасти язык.

– Эта собака была настоящим исчадием ада, так мерзко она шумела.

Как же мне хотелось, чтобы он произнес хотя бы одно слово раскаяния; но оно так и не прозвучало, более того, Жиля де Ре не наказали за это зверство. Однако у меня не было возможности объяснить ему, как ужасно он поступил: я должна была обмыть останки матери, одеть ее и подготовить к вечному упокоению. В любом случае мне пришлось бы преподать ему урок, не привлекая к себе ненужного внимания, потому что Жан де Краон не стал бы терпеть моего вмешательства, как не терпел ничьего другого.

Золотая цепочка, которую я в тот день сняла с шеи матери, легонько щекотала мою кожу, в то время как ослик медленно поднимался по тропинке на холм. Я больше не жалела, что не получила в свое распоряжение более солидное животное, мой ослик уверенно шагал по горным тропинкам и крутым склонам. Впрочем, к концу дня я уже думала иначе, ослик начал жалобно кричать, потому что мы выбрались на пересеченную местность, и к вечеру от его пронзительного голоса у меня отчаянно болела голова.

Однако мысли о том, чтобы придушить его и таким образом заставить замолчать, меня не посещали.

Я не слишком спешила, время от времени останавливаясь в маленьких деревеньках, чтобы напоить осла, да и самой отдохнуть от бесконечной тряски. Всюду, где имелся колодец, была и история.

– Семь лет, красивый, точно ангелок, и вот пропал... Такой хороший мальчик, никогда не доставлял неприятностей своим родителям...

– Мы не знаем, что с ним сейчас, жив он или мертв, но после того, как он отправился просить милостыню, никто его больше не видел... Никаких следов...

В сумке у меня лежали бумаги, подписанные Жаном де Малеструа, который великодушно наделил меня полномочиями и просил оказывать содействие. В последний момент он попытался снова меня отговорить от моей затеи, приведя в качестве причины опасность, которая может мне грозить. Но Христовы невесты редко подвергаются нападению – зачем рисковать бессмертной душой, когда вокруг полно девственниц, моложе и привлекательнее? Матери королей являются лакомой добычей – сама Иоланда Арагонская стала жертвой милорда Жиля во время одного из его приступов идиотизма, когда он решил стать «свободным разбойником» и ограбить ее, когда она отправилась путешествовать, – но монахиня, да еще аббатиса, может ни о чем не беспокоиться.

В приходе Бурнёф, недалеко от Машекуля, есть довольно уютный монастырь, насколько монастырь может быть уютным; как-то, много лет назад, я там останавливалась во время путешествия в свите милорда де Ре. Хотя здание было совсем невысоким, я увидела его издалека, когда солнце повисло над вершинами деревьев. Мысли об отдыхе меня радовали, и я принялась подгонять своего «скакуна», нашептывая ему обещания, которые он, казалось, понял.

На удивление молодая мать-настоятельница приветствовала меня во дворе в тот момент, когда солнце скользнуло за стены монастыря. Прочитав мои бумаги, она вежливо представилась, назвавшись сестрой Клэр, хотя все остальные называли ее матушка. Я коротко объяснила ей, в чем состоит моя миссия, и на ее лице появилось искреннее любопытство, за которым стоял совсем не праздный интерес.

Неужели она тоже слышала истории о пропавших детях? Я надеялась, что мне удастся с ней поговорить и узнать что-нибудь полезное.

Как и ожидалось, она пригласила меня провести в монастыре ночь и, когда я приняла приглашение, провела в главный зал аббатства – удобную комнату с высокими окнами и сводчатым потолком. Мы были там вдвоем, потому что все остальные заканчивали дневные дела, пока совсем не стемнело. Сестра Клэр отвела меня в маленькую, аккуратную келью, такую же, как у меня в Нанте.

– Здесь просто замечательно, – восхитилась я.

– У нас нет удобств, как у вас, в Нанте, но мы справляемся. Не желаете ли поужинать?

– Если что-нибудь осталось, с удовольствием. Но не нужно ничего готовить специально для меня.

– Не беспокойтесь, – улыбнулась она.– Путник всегда найдет у нас кров и еду.

Молодая послушница принесла чудесный суп из репы и хлеб. Аббатиса наблюдала за движениями девушки, как орлица, и я была уверена, что позже она укажет на ошибки, которые та совершила и должна исправить, – разумеется, очень мягко. Завершилась трапеза стаканчиком сладкого вина, к сожалению, совсем не такого отличного качества, как то, что подают за столом епископа. Но я все равно насладилась его успокаивающим действием. Когда разговор зашел о цели моего путешествия, сестра Клэр очень внимательно меня выслушала и не произнесла ни слова, пока я рассказывала ей о визите мадам ле Барбье.

– А с какой стати епископ должен этим заниматься? – спросила меня аббатиса.– Дети иногда пропадают. Особенно в такие плохие времена, как наши.

– Он сказал то же самое, теми же словами. И велел ей сходить в магистрат.

– Возможно, разумный совет...

– Она там уже была, но не получила никакой помощи, – сказала я.– Епископ позволил мне провести расследование в нашем районе. Когда соберу достаточно сведений, вернусь с отчетом.

Сестра Клэр перекрестилась.

– Какая тяжелая задача!

– Да, тяжелая, – согласилась я.– Но я люблю путешествовать.– Я сделала глоток вина, очень маленький, чтобы у меня не слишком развязался язык.– Надеюсь, это займет не много времени. У меня, как вы хорошо знаете, есть и собственные обязанности. Может быть, мне удастся справиться за несколько дней – думаю, так и будет, учитывая, что сегодня у каждого колодца, возле которого я останавливалась, я слышала истории о пропаже того или иного ребенка.

Аббатиса приподняла бровь.

– Я бы предпочла не добиться успеха, если бы получила такое поручение, – молвила она.

Вино сделало меня смелее, чем следовало. Я выпрямилась и очень серьезно сказала:

– Я сама вызвалась, мне почти пришлось умолять его преосвященство. Он не слишком меня поддержал, но согласие дал.

– Это и в самом деле забота магистрата, – сказала сестра Клэр.– И меня удивляет, что епископ не посчитал возможным заставить его действовать. Если то, что вы слышали, правда и исчезают невинные... Необходимо что-то делать.

Как же приятно, когда тебя понимают!

– Действительно очень странно, – согласилась я.– Ему следовало уделить этому делу огромное внимание. В Сен-Жан-д'Анжели ходят истории о том, что в Машекуле едят маленьких детей, их рассказывают путники случайным встречным – как предупреждение, – а еще они появляются в письмах из Авиньона. Простых людей очень беспокоит происходящее, но мы, стоящие на ступенях рая, почему-то не обращаем на это внимание.

– Возможно, если правда будет открыта, это грозит серьезными последствиями. Пока еще неизвестными.

И снова она высказала мои мысли.

– Я охотно поспрашиваю местных жителей от вашего имени, – наконец сказала аббатиса.– Здешние люди скрытны и не слишком доверяют чужакам.

Я выразила благодарность за столь великодушное предложение.

– Если это не доставит вам лишних хлопот, могу я принимать в вашем монастыре посетителей, которые принесут мне новости о пропавших детях?

– Это представляется мне разумным и удобным.– Она грациозно встала со своего стула.– Наверное, вы очень устали...

Я действительно устала. Сестра Клэр взяла меня за руку и отвела в мою комнату, где пожелала спокойной ночи. На узкой кровати лежал матрас из свежей соломы, а поверх него другой, очень хороший, из перьев, и я вдруг поняла, как сильно утомилась после целого дня путешествия верхом на осле. И хотя у меня с тем местом, на котором сидят, все в порядке, поездка верхом на осле не самое приятное развлечение. Так что завтра у меня будет болеть все тело, по крайней мере с утра. А впереди, скорее всего, еще два таких же дня.

У одной стены стоял стул, а над ним я разглядела узкое окно, сквозь которое в комнату проливался свет почти полной луны. Я старательно обошла желтое пятно на полу, чтобы луна не свела меня с ума, как многих других несчастных, сняла покров и облачение и осталась в белой полотняной рубашке. В изголовье кровати висел серебряный крест, для напоминания о том, где я нахожусь, хотя вряд ли я могла забыть, с какой целью сюда приехала.

«Дорогой Боже, – взмолилась я почти искренне, – пусть это все окажется слухами и выдумками...»

Я легла на кровать, накрылась собственной одеждой и заснула. Где-то в середине ночи мне приснилась повешенная собачка леди Мари, только это был Цербер, охраняющий врата Ада. Он яростно лаял, заставляя меня пересечь реку Стикс и последовать за ним. И я поняла, что у меня нет выбора.

Завтрак оказался просто великолепным – теплое молоко, поджаренный хлеб, яблоки и золотисто-зеленые груши, принесенные по случаю моего визита из подвала, где они хранились в песке. Разговор между нами был на удивление откровенным и дружеским, учитывая, как мало мы друг друга знали. Я частично отношу это за счет чудесного угощения, выставленного на стол аббатисой: графина с ароматным и невероятно вкусным напитком из настоя листьев каких-то восточных растений, приправленного медом. Мне он очень понравился, и я наслаждалась легким возбуждением, которое он мне подарил.

– Какое редкое мирское угощение, – проговорила я.

Длинный рукав аббатисы с шорохом коснулся стола, когда она потянулась к моей тарелке, чтобы положить на нее еще кусочек груши.

– Когда-то я жила в миру, – сказала она и тепло улыбнулась.– Совсем юной девушкой.

– Вы вдова? – вырвалось у меня.

– О, нет, – ответила она и рассмеялась. – Я пришла сюда девственницей.

– По собственной воле?

Она немного помолчала, а затем проговорила:

– Тогда мне так не казалось. Я была просватана еще в детстве, моя семья считала, что это отличная партия, очень выгодная для нас всех. Но мой жених оказался самым мерзким существом, которое сотворил Бог. Настоящее чудовище с отвратительными манерами. Я бы скорее умерла, чем согласилась рожать ему детей.

Может быть, эта откровенная, честная женщина успела выпить пару стаканчиков вина? Я решила, что вряд ли, а язык ей развязал чай с медом.

– И потому вы решили уйти сюда?

Она улыбнулась мне с заговорщическим видом.

– А вы сами решили поселиться в Нанте?

Очень прямой вопрос, на который, я не сомневалась, она уже знала ответ.

– Нет, – сказала я.– Мой муж умер, а единственный оставшийся в живых сын стал священником и не мог меня содержать.

– Понятно. Как же часто такое случается. Знаете, я поняла, что сестры, приходящие в монастырь после того, как они пожили в миру, гораздо мудрее и приносят больше пользы, чем те, что приняли постриг девственницами.

Я была полностью с ней согласна.

– Когда я здесь появилась, тут было...– Она помахала в воздухе рукой, пытаясь найти подходящее слово, – совсем не так спокойно и удобно. Мой отец хотел, чтобы я осознала последствия своего отказа выйти замуж за выбранного им человека, поэтому он отправил меня в самое худшее место, какое только смог найти. Но, наученная им же использовать голову по назначению, я довольно скоро начала выделяться среди остальных девушек. Когда я возглавила монастырь, он был практически разрушен, и я занялась восстановлением.

– И добились замечательных успехов, – сказала я, оглядываясь по сторонам.

Каменные стены поражали своей гладкостью, судя по всему, их недавно оштукатурили. Деревянные поверхности были натерты маслом, которое придавало им теплое сияние и наполняло помещение приятным ароматом. Окна с разноцветными стеклами оказались безупречно чистыми. И хотя у нас в Нанте аббатства и монастыри гораздо больше и величественнее, среди них нет ничего даже отдаленно похожего и такого же великолепного. Сестра Клэр, несомненно, использовала свои умения с гораздо большей пользой, чем я.

– Покорность и верность сослужили мне хорошую службу, – сказала я ей, – но всякий раз, когда я пытаюсь схитрить, ничего хорошего из этого не получается.

– У меня нет епископа, который вмешивался бы в мои дела.

– Это верно, – не стала спорить я.

– Его преосвященство Жан де Малеструа известен своей непреклонностью.

– Тоже верно, – задумчиво проговорила я.– Но он все-таки отпустил меня, хотя был против моего путешествия. С другой стороны, думаю, поскольку он еще и судья, он дал свое согласие, потому что это в интересах как его самого, так и герцога Иоанна.

– Вот именно, – сказала сестра Клэр, а потом, наклонившись ко мне, прошептала: – Вы должны понаблюдать за ним и постараться понять, что им двигает в данном вопросе; тогда вам удастся получить от него то, что нужно. В этом смысле все мужчины, даже священнослужители, похожи.– Она тихонько рассмеялась и добавила: – Точнее, так мне говорили, поскольку я никогда не была замужем.

Утром аббатиса послала молодую монахиню с поручением, еще прежде, чем мы сели завтракать. Девушка отправилась в ближайшую деревню и остановилась у колодца, как самый настоящий глашатай, чтобы сообщить о том, что я интересуюсь пропавшими детьми. Она была местной и прекрасно подходила для этой роли. Примерно через час в монастырь пришла женщина из деревни. Впрочем, мне показалось, что прошло совсем мало времени, возможно, из-за того, что аббатиса приказала подать новый кувшин чая, который произвел на меня очень необычный эффект – голова кружилась, но опьянения не чувствовалось. Я множество раз прогулялась по дорожке, выложенной великолепными камнями, от нашего стола до отхожего места, но при этом ощущала себя на удивление бодрой и полной сил, несмотря на свою мрачную миссию, и с энтузиазмом встретила первую посетительницу.

– Маргарита Сорин, – представила ее аббатиса.– Она служанка. Иногда работает при нашем монастыре, а также в нескольких состоятельных семьях.

Мадам Сорин поклонилась и села на предложенное место, а аббатиса повернулась, собираясь уйти.

– Матушка, останьтесь, если хотите, – предложила я. Она с явным удовольствием уселась снова.

Я повернулась к женщине, которая пришла со мной поговорить.

– Мадам Сорин, хорошо, что вы пришли, – начала я. Женщина быстро-быстро закивала.

– Я не могла не прийти после того, что сказала молодая сестра.

Я представила себе, что было рассказано о цели моего визита.

– Вы хотите сообщить про исчезнувшего ребенка?

– Да, матушка, хочу.

– Как его звали? – первым делом поинтересовалась я. Это не имело особого значения, но мне почему-то казалось, что с именем он обретет в моем сознании определенность.

– Бернар ле Камю, – ответила она. – Он из... точнее, боюсь, был не местным. Бернар был, уж не знаю, как правильно говорить, в прошедшем времени или настоящем... В общем, он из Бретани. Его семья живет в Бресте, а его прислали к месье Родиго, учиться французскому, потому что у них в семье говорят только на бретонском, а отец мальчика считал, что знать один язык, в особенности бретонский, недостаточно. Он имел далеко идущие планы относительно Бернара, так нам потом сказали.

– Мудрый отец, по крайней мере в данном вопросе.– Знание только бретонского языка не позволило бы мальчику занять хорошее положение в обществе.– И сколько ему лет?

– Ему было тринадцать, когда он исчез, так сказал отец. В прошлом году он приехал к нам в поисках мальчика, наверное, через месяц после того, как тот пропал. Думаю, сейчас ему уже было бы четырнадцать, хотя я не догадалась спросить у отца, в каком месяце у него день рождения. Когда мы с ним разговаривали в последний раз, несчастный едва держался.

Я очень хорошо это понимала.

– А вы как познакомились с мальчиком?

– Месье Родиго нанял меня присматривать за ним, пока он находился в его доме. Я приходила каждое утро, подавала завтрак, занималась уборкой, стиркой и штопкой, в общем, делала все, что делала бы для него мать или няня, и, естественно, мы с Бернаром подружились. Он еще плохо говорил по-французски, хотя учился быстро. Нам удавалось понимать друг друга. У меня нет сыновей, зато много дочерей, так что это было приятным разнообразием.

– Мне кажется, вы искренне заботились о его благополучии.

– Я старалась как можно лучше за ним присматривать, но не могла постоянно находиться рядом.

Я услышала в ее голосе настоящую боль и сожаление. Мне это чувство было знакомо, и я попыталась успокоить женщину.

– Естественно, не могли, дочь моя. Вам не следует упрекать себя. Бог не ждет от нас безупречной службы.

– Бог не ждет, а я от себя требовала, – грустно проговорила она.– Однажды я увидела, как Бернар разговаривает с каким-то незнакомым человеком; кажется, это было в августе, в самом конце. Аисты уже начали беспокоиться на крышах, готовились улететь в теплые края. Тот мужчина показался мне очень странным, хотя слово «мужчина» не очень к нему подходит – он был невысоким и стройным, почти как женщина.

Сначала я подумала, что, возможно, это и есть женщина, которая переоделась в мужской костюм, – но, Боже праведный, кто же станет такое делать, разве что на праздник или какое-нибудь состязание, какие устраивают господа. Позже я узнала, что мужчину звали Пуату, хотя мне сказали, будто это его прозвище в честь города, в котором он родился, а по-настоящему он Коррило. У меня возникло неприятное чувство, когда я увидела его с Бернаром: он обращался с ним так, словно они были в близких отношениях. Мне такое не понравилось. А мальчик был чист душой, из хорошей семьи, добрый и покладистый. Такого совсем не трудно обмануть.

Поэтому, когда этот самый Пуату ушел, я спросила у Бернара, что он от него хотел.

– И он сказал...

– Ничего он не сказал, – с отчаянием в голосе проговорила женщина.– Признался лишь, что ему велели никому не рассказывать о разговоре с Пуату. Я снова его попросила, более настойчиво, открыть мне, о чем был разговор, но мальчик отказался отвечать. Я предупредила его, что незнакомые люди часто делают заманчивые предложения, чтобы обмануть детей, и что ему не следует верить необычным обещаниям, потому что, как правило, они не сбываются. Но он продолжал молчать. Больше возможности спросить мне не представилось, потому что после этого он пропал.

Мы с аббатисой обменялись мрачными взглядами.

– А когда вы поняли, что мальчик пропал?

– Это заметил месье Родиго, а не я. В тот вечер он отправился в комнату мальчика, но обнаружил там лишь его одежду, даже обувь осталась на месте.

Я откинулась на спинку стула и задала риторический вопрос:

– И куда может направиться мальчик без обуви?

– Туда, где ему обещали новую, – сказала аббатиса.– Для мальчика из не слишком состоятельной семьи новые ботинки – очень соблазнительная вещь.– Затем она тяжело вздохнула и добавила: – Не обувь, так что-нибудь еще; его заманили обещанием дать то, о чем он даже мечтать не мог, по крайней мере до тех пор, пока не изменится его положение.

Пуату. Это имя, словно громкий колокол, звучало у меня в голове.

– Мадам, вы сказали, что не видели, как мальчик ушел с Пуату, но почувствовали, что у того человека дурные намерения. Интересно, почему вы пришли к такому выводу.

Она заговорила громче.

– Это сразу бросалось в глаза, матушка, он так бесстыдно и мерзко держался с мальчиком... а что он мог от него получить? Я сразу поняла, что он намерен причинить ему зло. Женщина чувствует такие вещи.

Мы действительно это чувствуем, каким-то необъяснимым образом. Стараясь не расстроить ее еще сильнее, я продолжила свои расспросы.

– А вы не думаете, мадам, что Бернар просто сбежал? Мальчики в этом возрасте склонны совершать глупости. Особенно те, у кого есть характер. А у вашего подопечного, судя по вашему рассказу, он был.

– Они всегда возвращаются, если могут, матушка, после того как немного развлекутся. Мы живем в жестоком мире, и одному в нем тяжело.

Как же она права!

– Возможно, он ненавидел свои занятия и не хотел признаваться в этом отцу.

Мадам Сорин покачала головой.

– Бернар часто говорил мне, что ему очень нравится учиться. Он хотел изучать латынь. Мальчик был тщеславен не меньше своего отца.

– А может, была какая-нибудь другая причина его исчезновения – например, месье Родиго обращался с ним жестоко или слишком сурово требовал соблюдать правила в доме?

– Месье Родиго самый добрый и воспитанный человек в нашей деревне. Он был великодушен и мягок с Бернаром и очень расстроился, когда мальчик пропал.

Я задала еще несколько незначительных вопросов, но нам так и не удалось прийти ни к какому выводу относительно пропавшего мальчика. Я поблагодарила мадам Сорин за ее рассказ, и она, поклонившись, ушла.

После разговора с ней я почувствовала себя опустошенной, и, видимо, это отразилось на моем лице, потому что аббатиса предложила мне очередную чашку своего чая.

– Есть еще бисквиты, – сказала она, но я вежливо отказалась.

– Мне как-то не по себе и совсем не хочется есть.

– С вашей стороны было бы разумно подкрепиться, пока имеется такая возможность, – заметила она.

Но я еще не проголодалась, – возразила я.

– Думаю, проголодаетесь. Или вовсе лишитесь аппетита. Ее слова меня озадачили.

– Почему?

Сестра Клэр сложила на груди руки и сообщила: Вас дожидается несколько человек.

– Несколько?

Тяжело вздохнув, она сообщила сколько, и я перекрестилась, чувствуя, что перед глазами все плывет.

Глава 6

Когда Эллен Лидс открыла дверь, я сразу почувствовала запах дыма. Волосы женщины растрепались, одежда была той же, которую я видела на ней вчера.

Она не ложилась в постель, эта мерзкая сука.

– Доброе утро, миссис Лидс. Мне не хотелось беспокоить вас так рано, но я хотела застать вас дома.– Я говорила вежливо и сочувственно.

– А где еще я могла быть? Сегодня я не собиралась идти на работу. Что, если Натан попытается со мной связаться или кто-то его найдет и решит войти со мной в контакт...

Эта замечательная актриса явно читала учебник «Родители пропавших детей», вариант, отредактированный Сьюзан Смит. Я сочувственно кивнула, показывая, что понимаю ее проблему, и без приглашения вошла в квартиру.

– Вчера я хотела поговорить с вами о том, как складываются ваши дела на работе, но прежде нам нужно проверить еще кое-что. Нужно уточнить, как вы договорились с вашим работодателем.

Иными словами: я хочу поговорить с вашим боссом, чтобы выяснить, когда вы пришли на работу и когда ее покинули.

– Я работаю в «Оливковой ветви».

– Наверное, интересное место.

Речь шла об известной общественной организации, занимающейся сбором средств для малого бизнеса в странах третьего мира. Считается, что бедные должны стать богатыми – и тогда их намерения будут самыми мирными, а общество стабилизируется. «Оливковая ветвь» действует весьма агрессивно, иногда на них даже жалуются. Интересно, как Эллен Лидс относится к своей работе, верит ли в нее, или это лишь способ обеспечить себе сносное существование.

Она ответила на мой вопрос, прежде чем я успела его задать.

– Да, пожалуй, некоторые должности довольно интересны. Но моя работа напоминает проведение рекламной кампании по телефону. Я составляю списки возможных вкладчиков, слежу за систематизацией информации. Нет, я не бываю в окопах, не пытаюсь учить эфиопских вдов, как делать опись имеющихся у них вещей. Однако в моей работе есть некоторые преимущества, главное, конечно, – возможность довольно много работать дома.

– Но вчера вы ходили в офис...

– Да, – с горечью ответила она. – В противном случае я бы гораздо раньше узнала об исчезновении Натана.

Мне хотелось надавить на нее посильнее, сбить с толку, вынудить сделать ошибку, но было еще слишком рано. Нужно, чтобы она потеряла бдительность.

– А вы случайно не помните, миссис Лидс, в какое время уехали из дома? Я пытаюсь восстановить хронологию событий вчерашнего утра.

Она даже глазом не моргнула, и я не заметила ни малейшей тревоги.

– У меня нет фиксированного расписания, ведь мне не нужно появляться на работе до девяти, а до офиса очень близко – я доезжаю за пятнадцать минут, в крайнем случае за двадцать, если возникают небольшие пробки. Но мне нравится, когда я оказываюсь там одна – могу много сделать, пока меня никто не отвлекает. Вот почему я довольно часто приезжаю к восьми. Натан выходит из дома раньше, так что у меня нет причин задерживаться. Вчера, как мне кажется, я уехала примерно в семь тридцать. Точно не помню, но думаю, не ошиблась. Чуть раньше ушел Натан.

– А по какому маршруту вы направляетесь в офис?

– С парковки сразу сворачиваю налево, а потом направо, на Монтану.

Иными словами, на восток. То есть она не проезжает мимо Натана, когда он идет в школу. Однако возникает естественный вопрос: если они уходят из дома практически в одно время, почему она не подвозит Натана?

– Ему нравится ходить пешком, – сказала Эллен Лидс. – У него появляется ощущение независимости. Нам повезло, что школа так близко. Другим детям приходится ездить на автобусе, ну, а он хочет казаться старше. Натан очень своевольный ребенок – к тому же постоянно погружен в свои мечты. Он размышляет о чем-то своем, бормочет себе под нос, часто отвлекается на что-то постороннее. Иногда он ведет себя довольно странно, однако мне не хочется ограничивать его свободу.

Я вспомнила, как сама ходила в школу – тогда мы жили в Миннесоте. Я рассказывала своим детям, когда они начинали жаловаться, в особенности Эвану, о ежедневных девятимильных прогулках, часто по снегу. Ничего общего с тремя кварталами, да еще в теплую погоду. Но я понимала, о чем говорила Эллен Лидс; иногда хочется побыть наедине с самим собой.

Если она по какой-то причине хотела, чтобы он исчез – я вновь вспомнила о Сьюзан Смит, – почему они не сели в машину в гараже, ведь тогда их никто бы не заметил? Зачем она посадила его к себе на улице, на глазах у возможных свидетелей?

Мне стало казаться, что миссис Поульсен вся эта история просто привиделась.

Я отругала себя, когда поняла, что не помню, были ли на миссис Поульсен очки во время моего предыдущего визита. Сейчас же я заметила большие очки в круглой металлической оправе, висевшие на шнурке на шее.

– Прошу прощения за дополнительное беспокойство, миссис Поульсен, но мне бы хотелось задать вам несколько вопросов, если у вас есть время.

– Конечно, конечно, заходите.– Она улыбнулась и подмигнула мне.– Единственное, что у меня есть, так это время, милая. Я разгадывала кроссворд.

Она указала на стоящее возле окна кресло. Рядом с биноклем на маленьком столике лежала сложённая газета и толстый потрепанный словарь, объяснявший появление очков.

– Мне бы хотелось кое-что уточнить. Если можно, подойдем к окну...

– Она не причинила ему вреда?

Меня удивил неожиданный вопрос. Впрочем, у этой женщины было время, чтобы поразмыслить над нашим разговором. В результате миссис Поульсен пришла к такому же выводу, что и я.

– Пока мы не знаем, что произошло, – это всего лишь домыслы. Вот почему я снова пришла к вам. Обстоятельства исчезновения мальчика выглядят противоречивыми, и мне необходимо во всем как следует разобраться. В данный момент миссис Лидс не подозревается в похищении своего сына.

Миссис Поульсен негромко хмыкнула и приподняла брови. Мне показалось, что сейчас она начнет делиться со мной сплетнями об Эллен Лидс; на ее лице появилось так хорошо знакомое мне выражение: позвольте вам рассказать...

Я сохранила непроницаемое лицо.

– Если бы мы могли подойти к окну...

Она направилась в ту сторону, маленькими, но уверенными шажками. «Интересно, – вдруг подумала я, – а выходит ли она из дома или эта квартира составляет весь ее мир? »

– Вы могли бы показать мне, где именно стояли, когда мать Натана посадила его в машину?

– Натан? Я не знала его имени. Именно так звали моего второго мужа.

– Как тесен мир.

– Да, удивительно. Ну, так вот, я стояла здесь.– Она повернулась к окну.

Я подошла к ней и выглянула на улицу.

– А в каком месте вы в первый раз заметили машину? Она задумалась.

– Не могу сказать, что я заметила машину. Я смотрела в бинокль, и она появилась перед моими глазами. На самом деле я не видела, как автомобиль подъехал к мальчику. Просто он оказался в поле моего зрения.

Я указала на бинокль.

– Можно?

Она взяла бинокль и протянула мне. Я успела забыть, как он тяжел. На всякий случай я накинула ремень на шею – можно серьезно повредить пальцы ног, если уронить на них такой груз, – и поднесла окуляры к глазам. Мне потребовалось некоторое время, чтобы сфокусировать изображение.

– С какого момента вы стали следить за Натаном?

– Видите пожарный гидрант? Я слегка переместила бинокль.

– Вижу.

– Отсчитайте три фонарных столба. Именно там. Довольно далеко от того места, где мы нашли куртку.

Предполагаемое похищение произошло в половине квартала отсюда.

Казалось, миссис Поульсен решила объяснить причину своего любопытства.

– Мне нравится наблюдать за этим мальчиком. У него необычная походка. И он всегда касается предметов, мимо которых проходит, заборов, кустов... А когда поворачивает голову, я часто вижу, как шевелятся его губы. Мне кажется, он что-то напевает.

Я опустила бинокль и подождала, пока мое зрение приспособится, а затем вытащила блокнот и записала, что необходимо проверить, не страдает ли Натан дислексией. Как и мой сын, у которого были похожие манеры.

– Итак, машина появилась в поле вашего зрения. Откуда она подъехала?

– Вон с той стороны.

Значит, место для пассажира находилось возле тротуара.

– И вы в бинокль видели, как мальчик сел в машину?

– Да. Именно так все и произошло. Но... возможно, это покажется вам глупым или не слишком важным...

– Все может иметь существенное значение, миссис Поульсен. Пожалуйста, говорите.

– Ну, это выглядело немного странно – он колебался. Словно не был в чем-то уверен. И я увидела, что он бросил куртку. Вроде как она выпала из его сумки.

Да, да, да-...

– И оставил ее лежать на земле?

– Ну да. Она вроде как застряла в кустах. Тогда я еще подумала, что мать должна была заставить его подобрать куртку. Дети в наши дни не ценят вещи, которые родители им покупают, как это делали мы. Я собралась спуститься вниз и оставить записку у их дверей, что мальчик обронил куртку. Но потом забыла.

Вероятно, кто-то проходил мимо и отбросил куртку в кусты. Скорее всего, другой ребенок. Или мусорщик, который мог уронить на куртку чек.

– А больше вы ничего не помните? Какие-нибудь мелкие подробности, даже если вам кажется, что они не имеют значения.

Она подперла рукой подбородок и погрузилась в размышления.

– К сожалению, нет. Это все, что я помню. Во всяком случае, в данный момент. Иногда проходит некоторое время, прежде чем я вспоминаю. Раньше все было иначе. Я гордилась своей прекрасной памятью, в особенности на цифры.

Я была готова поспорить, что она помнит номер своего первого телефона, но едва ли расскажет, что ела сегодня на завтрак.

– Благодарю вас, миссис Поульсен. Вы мне очень помогли.

– О, я всегда рада помочь. Меня огорчает, когда у людей случаются неприятности. В наши дни происходят ужасные вещи.

Даже посредственный адвокат не оставил бы от ее показаний камня на камне. Но это было начало.

Фред Васка был раздражен; он ненавидел такие вещи не меньше меня.

– Ты хочешь, чтобы Фрейзи принял участие в расследовании? Он с легкостью получит от нее признание.

Спенс был нашим духовным отцом; он мог минут за пять убедить эскимоса согласиться с тем, что он потеет. Нам приходилось приглядывать за ним, поскольку ему так хотелось добиться полного признания, что некоторые рассказывали о том, чего не совершали.

– Пока нет. Я пытаюсь установить с ней контакт. И совсем не хочу, чтобы она пришла в ярость.

– А как насчет мальчишки? Удалось выяснить что-нибудь новое?

Я покачала головой. Мы с минуту изучали свои ногти, а потом я сказала:

– Либо с ним все в порядке – его где-то удалось надежно спрятать, либо он мертв.

– Да, пожалуй, я с тобой соглашусь.

– А в бюджете есть деньги на составление графика личностных характеристик? Это помогло бы мне понять возможные причины похищения. И тогда я сумела бы иначе вести с ней разговор и чего-то добиться.

– Речь идет о больших деньгах. И мы их не тратим, поскольку лучшие специалисты заняты написанием книг за солидные гонорары или пытаются прижать террористов. Быть может, если хорошо попросишь, тебе удастся договориться с кем-нибудь на следующий год.

– Об этом я как-то не подумала.

– Впрочем, можешь поговорить с Эркинненом. Он неплохо разбирается в таких вещах.

Психолог нашего отдела славился тем, что частенько погружался в теоретические изыскания.

– Я как-то о нем не подумала.

– Да. Он старается быть в курсе дела. Позвони ему. Вреда от этого не будет, в особенности если учесть, что в послевоенную эпоху личностные характеристики стали большой редкостью.

– Так я и сделаю, но сейчас хочу еще раз побывать у Эллен Лидс.

– Чем скорее, тем лучше. Я бы хотел наконец закончить это дело.

Он говорил так обо всех делах, и мы не обращали внимания на его слова. Но сейчас они прозвучали искренне. Мы все чувствуем себя паршиво, когда пропадает ребенок. Никому из нас не нравится размышлять на эту тему, но наша работа состоит в том, чтобы учитывать все возможности. Должна с сожалением признать, что статистика в данном вопросе неутешительна: как правило, насилие над ребенком совершают те, кого он хорошо знает. Именно это и делает подобные преступления особенно отвратительными – человек нарушает доверие, которое считается священным.

Речь может идти о собственном ребенке или детях сестры, о внуке или племяннике... каким же подонком должен быть такой человек? Мне было бы легче понять – впрочем, подобные вещи в любом случае трудно себе представить, – если бы речь шла о вспышке ярости и потере контроля над собой. Такие эпизоды расследовать намного легче. Дети могут сознательно доводить близкого человека; мои так поступают регулярно. Бывают случаи, когда мне трудно себя сдерживать. А ведь я работаю в полиции. И я уже взрослый человек. Многие люди не понимают, что происходит с детьми, поскольку сами еще не достигли зрелости, когда становятся родителями.

Но те, что добиваются доверия ребенка, а потом сознательно причиняют ему боль... Для них должно существовать специальное место в аду. Во всяком случае, я очень надеюсь, что оно есть.

Я редко общалась с Эрролом Эркинненом, психологом нашего отдела. Припоминаю, что он защитил диссертацию по судебной психологии и даже написал несколько научных книг на эту тему, но о его дружелюбии я успела забыть.

– О, я буду счастлив побеседовать с вами, детектив, – сказал он мне по телефону.– И даже более того.

Он мог бы сказать, что сгорает от нетерпения. Нужно самому быть немного сумасшедшим, чтобы ставить диагноз тем, кто совершает преступные безумства, и, насколько я помню, Эркиннен вполне удовлетворял этому требованию.

– Сегодня у меня свободен только ленч. Забавно, последние две недели я был очень занят. Всем требуется консультация именно сейчас. Такое впечатление, что в это время года все ведут себя неадекватно.

Я не стала его разочаровывать и говорить, что агенты ФБР заняты значительно больше, чем он.

– Я принесу бутерброды.

– Замечательно.

Заполняя данные биографии Эллен Лидс, я сообразила, что так и не выяснила ее девичью фамилию. Если она не всплывет в самое ближайшее время, мне придется спросить у самой Эллен, а это наверняка вызовет подозрения. Впрочем, необходимости не возникло.

Я шлепнула распечатку Фреду на стол:

– Четырнадцать лет назад Эллен Лидс находилась под следствием по обвинению в жестком обращении с детьми, когда ее первого ребенка нашли мертвым в колыбели. Ему исполнилось восемь месяцев. Следствие установило, что смерть произошла от естественных причин.

– СВДС?[16]– спросил Фред.

– Предположительно. Следователь сказал, что Эллен Лидс заявила: ребенок не проснулся, когда должен был, она подошла к нему и обнаружила, что он не дышит. Насколько сложно симулировать этот синдром?

– Не знаю. На теле ребенка не нашли никаких следов – так написано в отчете медицинского эксперта. Однако нам известна женщина из Нью-Йорка, которая восемь раз выходила сухой из воды.

– Ну, это в Нью-Йорке. Я надула губы.

– Да, я знаю, ты ненавидишь толстозадого болтуна питчера[17], которого они там держат, – усмехнулся Фред.– Однако даже в Нью-Йорке – как и у нас – они не позволяют делать вскрытие бейсболистам. У них – как и у нас – есть судебные патологоанатомы. Там развернулась настоящая кампания сочувствия. Все говорят: бедная женщина, потеряла восьмерых детей из-за этого синдрома. Потом у кого-то появились подозрения. Выяснилось, что ей нравилось внимание, которое ей уделяли, когда что-то случалось с ее детьми.

– Возможно, у нас происходит нечто похожее. Мальчик слишком большой, чтобы умереть из-за СВДС, но в самом подходящем возрасте, чтобы его схватило страшилище. Однако мать ведет себя сдержанно. Она не устраивает истерик на глазах у прессы и не стучит в дверь мэра. Иными словами, не хочет привлекать к себе внимания.

– Ну, а вдруг она сообразила, каким громким будет дело, когда было уже слишком поздно.

– В таком случае она бы предъявила нам Натана, сопроводив его появление какими-нибудь сомнительными объяснениями. А ему угрожала бы, чтобы он сделал все, как ей нужно. Ребенка можно заставить молчать.

– Если мальчик объявится, я хочу, чтобы с ним поговорил Спенс.

– И я тоже.

Когда я вернулась к своему столу, чтобы взять сумочку и пистолет, на телефоне мигал сигнал. Это было сообщение от моей дочери Френни. Она забыла взять к отцу туфли с металлическими набойками, которые ей были необходимы для урока чечетки. Не могла бы я завезти их в школу танцев до трех?

Сначала я рассердилась, а потом представила, как бы чувствовала себя, если бы Френни исчезла.

Эррол Эркиннен, высокий худощавый финн, работавший штатным психологом нашего отдела, был по-своему симпатичным, хотя и немного угловатым, а еще сразу угадывалось, что он скандинав. Его мать обожала Эррола Флинна[18], в честь которого и назвала сына. Ну, а мы прозвали его Док. Он умелый слушатель, и стоило мне один раз изложить факты, как он сразу понял, что меня беспокоит. Вы бы никогда в это не поверили, если бы побывали в его офисе. Там царил полный хаос: повсюду валялись газеты и журналы; я не нашла ни одной свободной горизонтальной поверхности. Возле одной из стен стояла пирамида картонных коробок, набитых папками. Полки были заполнены до самого потолка. Однако Эркиннен моментально находил все, что ему требовалось. Думаю, просто в мозгах у него все устроено так, что большинству из нас и не понять. С умными людьми часто так бывает.

Он сразу перешел к делу.

– Если вы имеете дело с матерью, которая заставила своего сына исчезнуть, то следует предположить наличие у нее душевной болезни. Например, депрессии, синдрома Мюнхгаузена, но это состояние может не бросаться в глаза. Вы помните женщину из Техаса, которая одного за другим утопила в ванне пятерых детей?

– Ну, ни у кого не вызывает сомнения, что она спятила.

– Верно, и все это видели, более того, она даже проходила лечение. Однако в этом смысле она была исключением. Обычно такие люди тщательно скрывают свое безумие. Вам следует иметь это в виду, когда вы будете допрашивать эту Лидс.

– Что вы хотите сказать – мне следует обращаться с ней мягко?

Он улыбнулся.

– Только в том случае, если такова ваша манера допроса. Я ощетинилась.

– Перестаньте, Док. Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю.

– Да, конечно. Извините. Я хотел сказать, что вам следует помнить: вопросы, которые вы ей задаете, и то, как будете это делать, могут привести к взрыву.

– Я кое-что слышала о синдроме Мюнхгаузена, но не могли бы вы рассказать о нем подробнее?

– Это довольно редкое явление, несмотря на то что в последнее время о нем часто упоминают. В двух словах, родитель или опекун – почти всегда женщина, чаще всего мать – становится зависимой от внимания, которое она получает, когда ее ребенок болеет. В дальнейшем такая мать начинает вести себя таким образом, чтобы ребенок чаще болел. Вы видели фильм «Шестое чувство»?

– Да.

– Призрак маленькой девочки, отравленной жестокой мачехой, преследует мальчика, чтобы заставить его рассказать о ее судьбе и спасти ее маленькую сестренку. Это классический случай – вымышленный, но превосходно описанный – о матери с синдромом Мюнхгаузена. Однако есть и другие диагнозы, которые могут тут подойти. Мать может быть психически больной, или впасть в состояние депрессии, или у нее возникают галлюцинации... Вариантов много, когда она способна причинить вред собственному ребенку или спрятать его. В некоторых случаях мать даже может не понимать, что она сделала.

Я обдумала его слова, пока он ел сэндвич.

– Знаете, она выглядит совершенно нормальной. Я понимаю, как трудно это определить, но должны же быть какие-нибудь видимые признаки безумия. С синдромом Мюнхгаузена их можно не заметить, если не искать сознательно, но другие болезни, о которых вы говорили, – нет, мне кажется, их трудно пропустить.

– Совсем не обязательно. Некоторые люди, замышляющие преступление против детей, кажутся совершенно нормальными. Многие педофилы выглядят как самые обычные парни из соседнего дома.

Тут он был совершенно прав.

– И не забывайте, что вы не общались с ней ё обычной обстановке. У нее пропал сын. Это стрессовая ситуация даже для психически больного и даже если она сама является виновницей его исчезновения.

– Наверное, так и есть.

– А вы не исключаете возможного участия ее бывшего мужа?

– Я навела справки, но мне ничего не удалось откопать.

– Я бы немедленно его допросил. Он может сообщить много полезного, если захочет быть откровенным. И мне не следует вам объяснять, что он может рассказать о том, что произошло, когда умер их первый ребенок. А если повезет, вы узнаете, считает ли он ее виновной в смерти ребенка. Он сейчас здесь?

– Должен приехать в город через пару часов.

– Хорошо. Значит, во время беседы вы будете видеть его лицо.

Едва ли я бы хотела видеть это еще раз – щеку Дэниела Лидса украшала такая огромная бородавка, что могла бы с легкостью поддерживать висячее растение. Бородавка притягивала мой взгляд, и мне с трудом удавалось соблюдать приличия во время нашего разговора, состоявшегося сразу после его приезда в Лос-Анджелес.

После встречи с его бывшей женой, маленькой и аккуратной, мне даже представить себе было трудно, что их могло что-то связывать. Он ввалился в участок: бледный и одутловатый, как беременный белый медведь, живот тяжелыми складками свисает с брючного ремня. Он был ужасно похож на водопроводчика.

Однако Дэниел Лидс оказался умным человеком, способным хорошо выражать свои мысли. Он был явно расстроен исчезновением сына. Прежде чем перейти к неприятным вопросам, я постаралась навести мосты и потому после выражения сочувствия спросила о том, что обычно не вызывает раздражения.

– Чем вы занимаетесь?

– Ракетами.

Я с трудом сдержала смех. Нет, он совсем не походил на ученого.

– В самом деле? – довольно глупо пробормотала я.

– Да. В самом деле. Моя должность называется инженер по ракетным двигателям. Наша компания разрабатывает двигатели ракет и самолетов. Главный заказчик – военные.

– Значит, у вас много работы.

– Много.

– А другие заказчики есть?

– К сожалению.

– Ну, наверное, у вас очень интересная работа...

– Честно говоря, я не имею права обсуждать свою работу, детектив. Я связан правительственными контрактами.

Вот вам и беседа на безопасную тему. Что ж, пора приступать к делу. По телефону мы установили, что он находился в Аризоне, когда пропал Натан. Наверное, служба безопасности на его предприятии воспримет наш запрос как личное оскорбление. Впрочем, я все равно это сделаю, но сейчас меня интересовало совсем другое.

– Расскажите о ваших отношениях с Натаном, мистер Лидс.

Он заерзал на стуле. То ли сиденье было для него неудобным, то ли его смутил мой вопрос.

– Естественно, я вижусь с сыном довольно редко. Я пытаюсь сохранить с ним хорошие отношения, оставаться настоящим отцом, но это довольно трудно делать, находясь в Аризоне. Он чудесный ребенок. И я очень по нему скучаю.

– А у вас были с ним какие-нибудь проблемы в последнее время? Я знаю, что у детей и родителей часто возникают трудности, даже несмотря на то, что они друг друга любят. Например, со мной такое иногда случается.

– Нет, пожалуй, мне нечего вспомнить. Он хорошо учится, ведет себя уважительно, хотя я чувствую, что скоро у него возникнут проблемы, характерные для подросткового возраста.

Я улыбнулась, думая об Эване, всегда готовом выдать что-нибудь остроумное и дерзкое.

– Вероятно, так и будет. Однако обычно с этим удается справляться.

– Пожалуй, я не заметил ничего особенного. У нас очень хорошие отношения. Конечно, на расстоянии их поддерживать легче. Если бы мне пришлось воевать с ним каждый день, как это вынуждена делать Эллен, мне бы нашлось, что сказать.

Он дал мне повод задать следующий важный вопрос.

– Я хотела спросить о ваших отношениях с матерью Натана.

Он вздохнул.

– Пожалуй, они вполне приличные для разведенной пары. Мы стараемся не усложнять друг другу жизнь, если вы об этом.

– А вы можете рассказать, что послужило причиной развода?

После некоторых колебаний он тихо ответил:

– У меня появилась другая женщина.

Да, правильно говорят насчет злой любви – и козлов. Я не могла себе представить, что этот мужчина мог понравиться какой-то женщине. Однако Дэниел был умен и хорошо воспитан, и я не сомневалась, что он заботливый отец. Тем не менее смотреть на него было неприятно.

– Вы расстались мирно?

– Поначалу нет, но потом, когда страсти немного улеглись, Эллен поняла, что устала от меня. Мне кажется, что сейчас она уже не переживает из-за нашего развода. С тех пор прошло почти десять лет, и мы оба сильно изменились.

– И все это время вы жили в Аризоне?

– Нет, я переехал туда пять лет назад. Мне было трудно принять такое решение, я не хотел расставаться с Натаном, но мне сделали заманчивое предложение.

– И вы поддерживали регулярный контакт с Эллен?

– Пожалуй, да. Она сообщает мне обо всех событиях в жизни Натана, у него самого это не очень получается – он слишком несобранный.

А его мать сказала: мечтательный.

– Да, у меня сложилось аналогичное впечатление. Значит, ваши отношения с Эллен в целом были доброжелательными?

– Я бы даже сказал, сердечными. Она хочет, чтобы я оставался отцом для Натана. И я ей за это благодарен. Она достойная женщина.

– А какое впечатление она производила на вас в последнее время?

– Что вы имеете в виду?

– Не была ли она чем-то огорчена?

– Ну, сын исчез...

– Нет, я имела в виду – до того.

– Ах, вот вы о чем. Нет, я ничего такого не заметил.

– Насколько мне известно, вы потеряли ребенка из-за СВДС.

– Да, еще до рождения Натана.

– Приношу свои соболезнования.

– Благодарю вас. Тогда нам пришлось нелегко.

– Я понимаю. И как это пережила Эллен?

Он вновь заерзал на своем стуле и заметно помрачнел, поняв, к чему я веду.

– Что вы хотите этим сказать? – довольно резко спросил он.

– Она была огорчена, разгневана, у нее опустились руки?

– Детектив, она потеряла ребенка. Как она могла себя чувствовать?

– Не знаю, мистер Лидс. Мне не довелось перенести такое горе, но я пытаюсь понять. Кроме того, нам важно уяснить, как она может реагировать на данную ситуацию.

– Но разве это поможет отыскать Натана?

– Ну...

Он с некоторым трудом поднялся со стула.

– Послушайте, если вы думаете, что Эллен имеет к исчезновению Натана какое-то отношение, вы ошибаетесь. Эллен любит ребенка, и она всегда была ему замечательной матерью. Так что выбросите подобные мысли из головы. Не тратьте понапрасну свое время и время моего сына. Если оно у него еще осталось.

Теперь, когда Дэниел Лидс встретится с Эллен, он расскажет ей о моих неприятных расспросах и о сложившемся у него впечатлении, что я ее подозреваю. Ну, почему, почему я не умею быть такой уравновешенной, как Спенс Фрейзи, и всегда задавать правильные вопросы?

Глава 7

Не было никакого смысла продолжать расспросы в приходе Бурнёф, да и необходимости выслушивать новые истории о детях, ставших жертвой неизвестного демона в других приходах, я не видела. Между Бурнёфом и деревнями, в которых побывала, я собрала достаточно хвороста, чтобы развести огромный костер, так что, проведя еще одну не слишком спокойную ночь в аббатстве, рано утром я отправилась в обратный путь. Теперь мое путешествие утратило скрытый смысл, делавший его хоть в какой-то мере терпимым, и я спешила поскорее вернуться в Нант.

По дороге я не встретила никаких разбойников, впрочем, даже самый дерзкий грабитель не решился бы на меня напасть, потому что меня окружала такая темная аура, что вряд ли кто-нибудь захотел бы добровольно со мной связываться. С другой стороны, хотя я и отрицала это, все же прекрасно понимала, что путешествовать по дорогам в одиночку опасно.

«Хаос правит повсюду, – написал мне сын в одном из своих мрачных писем.– Мы никогда не знаем, в какой момент к нам заявится какой-нибудь герцог или барон с требованием благословить его притязания на захваченные им чужие земли».

Ситуация на юге за последний год немного изменилась, но на севере оставалась сложной; мы здесь представляем собой легкую добычу для англичан, которые, естественно, предпочитают подвергнуть осаде удобно расположенные Нормандию и Бретань, вместо того чтобы тратить силы и припасы на долгий марш в Прованс, хотя погода там гораздо лучше.

Разве не приятно заниматься грабежом, когда легкий ветерок ласкает кожу, точно пальцы влюбленного? Не сравнить с тем, когда холодный дождь жалит тебя, словно стрелы или ледяные иголки. Герцог Иоанн, в своей мудрости или жестокости, не знаю, как на самом деле, сумел оградить Бретань от англичан, заключив с ними не слишком надежный союз, условия которого менялись каждый месяц, к великой печали его преосвященства в те моменты, когда он надевал мантию судьи.

Возможно, именно благодаря этому странному союзу мы здесь, в Бретани, жили лучше, чем вся остальная Франция. Но даже относительный мир чреват неожиданными сложностями – например, мы столкнулись с проблемой разбоя: поскольку в настоящий момент войны не предвиделось, рыцари и помещики, служившие прежде тому или иному лорду, бесцельно бродили по окрестностям и нападали на всех подряд, а добыча давала им возможность продолжать свои черные дела. Такова ирония мира.

Теперь отличить солдата от преступника было очень трудно, поскольку различия между ними практически стерлись. Мои сограждане, совершавшие жестокие поступки, от которых наверняка плачет сам Господь Бог, так же мало добились успеха в изгнании из своих душ жажды крови, как и презираемые ими англичане. В свои последние дни, когда мой муж, Этьен, метался в горячке, он рассказал мне то, о чем не стал бы говорить, находясь в здравом рассудке. Он видел, как мужчин заковывали в цепи и поджаривали на огне, а их жен и детей заставляли на это смотреть, как вырывали зубы один за другим, пока несчастные не отдавали своим мучителям все деньги до последней монетки, видел пытки и истязания невинных – зверства, в которые невозможно поверить.

А теперь, как будто ужасов было недостаточно, начали исчезать невинные дети. Я поняла, что это продолжается уже некоторое время и никто ничего не замечал.

Я вернулась в аббатство к вечеру и завела ослика в стойло. Затем я ласково с ним попрощалась, потому что он оказался достойным спутником, всегда с радостью меня слушал и ни разу не произнес ни одного слова возражения. Я поблагодарила его за то, что он быстро добрался до дома, и дала большую охапку соломы.

В поле за конюшней я разглядела молодых монахов и послушниц с завязанными на спине покровами, сажающих будущий урожай. Брат Демьен наверняка был там же и присматривал за ними, подходя к каждому по очереди, чтобы выдать точные указания насчет того, что следует делать для достижения наилучшего результата. Позже, когда растения начнут набирать силу и приносить первые плоды, можно будет увидеть, как он шепчет ласковые слова какому-нибудь своему любимчику, словно колдун или фокусник, или, больше того, заботливая мать. Иногда я удивлялась тому, что он может есть эти растения, этих своих детей, которых с такой любовью и нежностью вырастил.

«Здесь едят маленьких детей...»

Как и всегда, когда брат Демьен находился в саду, он был спокоен и всем доволен, в отличие от меня – результаты моего путешествия вызывали у меня серьезную тревогу. Теплая улыбка, которой он меня приветствовал, была точно ложка меда, смягчившая больное горло, и меня охватила благодарность.

Он стряхнул с рук землю и спустил рукава.

– Матушка... Мы ждали вас через день или два, – сказал он.– Но я рад, что вы вернулись. Его преосвященство стал ужасно раздражительным в ваше отсутствие.

Я испытала греховное удовольствие оттого, что мое отсутствие не прошло незамеченным, хотя мне не понравилось, что Жан де Малеструа страдал от каких-то неудобств.

– Я тоже рада, что вернулась, – устало проговорила я.

– Вы встретились с какими-то трудностями, которые заставили вас вернуться?

– Только с од ной, – ответила я. – Мне удалось слишком многое узнать за слишком короткое время. Я не видела причин задерживаться, учитывая, что приближается Прощеное воскресенье.

Он ничего не сказал, но взял у меня из рук небольшую сумку с вещами и жестом показал на аббатство. Взявшись за руки, мы медленно зашагали в ту сторону.

– Разумеется, вы хотите немедленно сообщить новости его преосвященству.

– Естественно.

– Судя по настроению епископа, ситуация в стране довольно сложная.

– Боюсь, я только еще больше испорчу ему настроение.

– Одиннадцать, – сказала я Жану де Малеструа.– И Бернар ле Камю. Так что всего двенадцать за два года, только в районе Бурнёфа. Не говоря уже о том, что я, слышала по дороге туда. Я не пошла дальше, поскольку и без того собрала много свидетельств.

Я с нетерпением ждала ответа, но епископ молчал.

– Мы не можем не обратить на это внимание, – настаивала я.

Он довольно долго раздумывал над моими словами, но потом все-таки заговорил:

– И снова вы дали мне пищу для размышлений. А у меня и без того забот достаточно. Скажите мне, Жильметта, вы встречались с этими людьми – вы находите их истории правдивыми?

На мгновение я потеряла дар речи.

– Разумеется, ваше преосвященство, конечно, они говорили правду. Кроме того, я не могу себе представить, зачем разные люди вдруг станут объединяться, чтобы сочинить истории, которые я слышала. Для этого им нужно было бы договориться между собой, а это не просто, да еще обладать воображением, коим наш Господь их не наделил.

– И что, по вашему мнению, мы должны сделать по поводу происходящего?

О Господи! И о чем он только думает? Такое решение не я должна принимать. Я предприняла свое путешествие исключительно ради того, чтобы заставить действовать епископа. Я не забыла, что он неохотно согласился меня отпустить, но Жан де Малеструа совершенно не заинтересовался тем, что я ему сообщила, и это меня изумило. Однако я решила попридержать язык. Возможно, я чего-то не понимаю. Ведь по природе своей епископ добрый и сострадательный человек.

– Совершенно очевидно, ваше преосвященство, что кто-то должен заняться этим делом, разобраться в каждом случае исчезновения детей и определить, не связывает ли их что-нибудь, – спокойно проговорила я.– Думаю, вы поступите правильно, если выберете человека, обладающего острым умом, а также заинтересованного в том, чтобы узнать правду.

– Ну, в настоящий момент в моем распоряжении не так много людей с острым умом, да еще готовых заняться этим делом.

– Одного будет вполне достаточно.– Я немного помолчала, а потом смело ринулась напролом.– Поскольку именно я начала это расследование, полагаю, будет разумно, если я и займусь им, чтобы довести до логического конца.

– Жильметта, вы женщина. А кроме того, аббатиса. Учитывая ваше положение, мне представляется, что вам не пристало тратить свое время и силы на подобные занятия.

– Возможно, вы правы, но вы не найдете никого, кто так же страстно хотел бы понять, что происходит.

– Ваша страсть может помешать вам принимать здравые решения. Может быть, нам стоит поручить это дело кому-нибудь более беспристрастному...

Просто возмутительно! Его преосвященство дает, и он же отнимает.

– Я думаю, что именно мое отношение к данному вопросу придаст моим мыслям и действиям ясность – я обладаю способностью проникнуть в суть ситуации в отличие от того, кто будет действовать беспристрастно.

Потерпев поражение в попытке разубедить меня при помощи доводов рассудка, он решил напомнить о моих обязанностях.

– Мы не можем освободить вас от ваших обязанностей, чтобы вы посвятили себя этому делу.

– Да перестаньте, пожалуйста.– Я поморщилась.– У нас тут полно бездельников, которым не повредит немного поработать.

– Ну, хорошо, – проговорил он.– Тогда считайте, что лично я не могу вас отпустить.

– В таком случае я организую свое расследование таким образом, что вам не придется меня отпускать.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

– Хорошо, если вам так хочется провести расследование на более детальном уровне, я даю вам свое согласие.

Мне требовалось его благословение, но я решила, что согласие тоже подойдет.

– Мы передадим ваши ежедневные обязанности сестре Элен, – добавил он.– Она очень старательна и мечтает о более высоком положении. Она прекрасно вас заменит.

Он всегда должен нанести последний удар. Жан де Малеструа увидел огорчение, появившееся у меня на лице, потому что поспешно проговорил:

– Разумеется, она не может совсем занять ваше место, и нам всем будет вас не хватать. Не беспокойтесь, как только вы закончите расследование, все снова встанет на свои места. И мы будем очень рады видеть вас среди нас.

– В таком случае, с вашего позволения, я не буду тратить время и начну немедленно.

– Жильметта, не стоит так спешить. Будет лучше, если вы начнете после Прощеного воскресенья, – сказал епископ.– В конце концов, вы мне будете очень нужны, как, впрочем, и всегда.

Чтобы стоять у стены во время подготовки. Конечно же, заменить меня просто невозможно.

– Разумеется, ваше преосвященство. Это будет разумно. Я считала, что ничего разумного в его словах нет.

Так самая священная неделя года стала казаться мне бесконечной. Я с нетерпением ждала возможности приступить к расследованию, но это все откладывалось – я должна была внести свою лепту в трудную задачу пробуждения религиозного духа у прихожан, хотя прекрасно понимала, что в таком огромном приходе, как наш, большинство из них скорее получит удовольствие от праздничного ужина, чем от очередной порции духовной пищи. Несмотря на богатство и процветание, в Нанте много бедняков, пострадавших от бесконечных войн и, соответственно, жестоких поборов.

Прошла Страстная пятница; печаль, которую она принесла, окатила нас своей волной и отступила перед радостным ликованием Воскресения Христова. Пасха в этом году была рано, в конце марта, и, когда наша процессия направилась в собор, весенний воздух пронизывала прохлада. Вдоль всего нашего пути на грязных улицах стояли верующие, у некоторых на ногах вместо обуви были намотаны тряпки, но люди надеялись увидеть епископа и его свиту, гордо шествующих в священной процессии. Впрочем, даже имевшие обувь счастливчики промочили ноги, и я знала, что после службы на полу собора останутся разводы грязи, за уборку которых теперь будет отвечать сестра Элен.

В собор набилось множество прихожан в праздничной одежде, которую люди надевали только по самым торжественным случаям. Однако то, что, по их представлениям, считалось нарядным, не являлось таковым ни по каким меркам. Услуги мадам ле Барбье очень пригодились бы многим из тех, кто явился в тот день на службу. Я огляделась по сторонам, но так и не обнаружила ее среди прихожан.

Несмотря на отчаяние и нищету, большинство этих людей не теряли надежду и обращали к Богу самые искренние молитвы. Ведь был день возрождения, обещание весны. Воздух был прохладным, ярко сияло прозрачное солнце, напоминая всем, что скоро оно станет дарить людям тепло, весело щебетали птицы, словно разбуженные самим Богом.

У нас были и собственные птицы на хорах в задней части собора – мальчики и мужчины с ангельскими голосами. Я закрыла глаза и позволила их пению наполнить все мое существо.

– Kyrie eleison, Christe eleison.

О Domine, Jesu Christie, rex gloriae, libera animas omnium fidelium de functorum, de poenis inferni, et de prof undo lacu[19].

Я отдалась на волю сладостного песнопения, но открыла глаза, услышав, что один голос звучит отдельно от остальных. Этот голос был мне хорошо знаком.

– Hostias, te preces tibi Domine, laudi suferium, tu suscipe, animas iras...[20]

Я находилась в передней части собора и обернулась, чтобы взглянуть на хор.

– Боже праведный...– едва слышно прошептала я.

– Quarum hodie, memoriam, et jus...[21]

Брат Демьен сидел прямо передо мной, и, потянувшись к нему, я дернула его за рукав. Очевидно, я помешала его искренней молитве, потому что он обернулся и сурово на меня посмотрел, что случалось не часто.

Я показала наверх.

– Смотрите... в хоре, – прошептала я.

Он приложил руку к глазам, чтобы прикрыть их от солнца, которое проникало сквозь расположенное в задней части собора окно.

– Благословение Богу, – так же шепотом проговорил он.– Буше! Но... почему он не в Машекуле? Боже мой! —

Брат Демьен с изумлением посмотрел на меня.– Герцог, наверное, переманил его от милорда Жиля.

Мне его предположение показалось маловероятным.

– Интересно, как ему это удалось – милорд и Буше были близки, словно близнецы-братья.

– Судя по всему, больше нет.

Андре Буше прославился в наших краях – и вполне заслуженно – он был молод и красив, а еще обладал голосом, который мог быть оскорблением самому Богу своим совершенством, если бы не Он его сотворил и если бы Буше не использовал его для прославления Создателя. Жиль де Ре однажды услышал его в приходе Сент-Этьен, который является его собственностью, и забрал в хор своей церкви Святых праведников. Церемония, сопровождавшая введение Буше в хор, поражала воображение и стала темой множества разговоров, хотя никому так и не удалось в точности передать все детали, даже таким же музыкантам и певцам, – ее окутывала совершенно особая атмосфера. Теперь же, будучи избалованным самыми разными привилегиями, певец ожидал соответствующего отношения и вел себя вызывающе, если его что-то не устраивало.

Довольно долго ходили скандальные слухи касательно того, как милорд носился с мальчишкой. Рене де ла Суз возмущался тем, что он тратил на него огромные деньги.

– Божественное сопрано встречается редко, и его следует лелеять, – говорил милорд в свою защиту.

– И еще труднее сохранить, – возражал его брат. – Они вырастают, и голоса у них меняются.

Однако с Буше ничего подобного не случилось.

– Как вы думаете, сколько ему сейчас лет? – спросила я у брата Демьена.

– Наверное, двадцать два.

– Он поет так же, как когда ему было двенадцать.

Я не слишком преувеличивала, а про себя подумала, не сделали ли его кастратом. Возможно, это даже мог быть его собственный выбор. Решение он должен был принять еще подростком, до того как познал мужские желания.

Наверняка мы были не единственными, кого удивило присутствие Андре Буше, потому что люди вокруг нас начали перешептываться. Но, когда он снова запел, все голоса стихли. Песнопение, словно шелковая лента, стекало с его губ, мелодия была сладостной и священной, и загадочной одновременно – и мы все были зачарованы.

– Libera me Domine, de morte eternal in die ila tremenda, quando celli movendisunt et terra, dum veneris judicare se-culum per ignem[22].

Затем к нему присоединился другой голос, и еще один, и еще, пока весь хор не зазвучал в такой идеальной гармонии, что казалось, будто это один голос, над которым парит голос Буше. Они от нашего имени умоляли Бога освободить нас от вечной смерти, помочь избежать суда огнем. Ни единый звук, даже детский плач, не нарушал тишины, воцарившейся в соборе, так покорила нас красота пения.

Но в середине последней каденции головы вдруг начали поворачиваться, и в конце собора зашелестели любопытные голоса, которые, словно волна, потекли вперед. Мы находились на передних местах, и я не видела, что или кто вызвал этот шум. Вдоль всего центрального прохода люди начали поворачиваться, когда небольшая процессия двинулась сквозь толпу.

Сначала я увидела священника в белом облачении – монсеньора Оливье де Ферьера. Уже одно его появление могло вызвать удивление, поскольку он был дурным человеком, не слишком набожным и водил дружбу с темными типами, что, разумеется, вызывало неудовольствие вышестоящих. Его святейшество много раз рассматривал возможность лишения этого человека сана.

– Он не имеет отношения к этому приходу, – прошептал брат Демьен удивленно.– Да и ни к какому другому, насколько мне известно.

Я пожала плечами, показывая свое собственное удивление, и встала на цыпочки, вытянув шею и пытаясь хоть что-нибудь увидеть. Последние звуки хорала повисли в воздухе мелодичным эхом.

– Mon Dieu[23], – услышала я собственный голос и почувствовала, как моя рука, словно сама собой, сделала такой знакомый знак крестного знамения.

Сердце отчаянно забилось у меня в груди, когда я увидела, что за Ферьером медленно идет Жиль де Ре и каждый шаг приближает его к нам. Милорд выделялся среди тех, кто его окружал, благодаря какому-то необъяснимому качеству характера, имевшему отношение скорее к его высокому положению аристократа и героя Франции, чем к какой-нибудь физической черте. Он не был особенно крупным мужчиной, всего лишь чуть выше среднего роста, но каким-то непостижимым образом привлекал к себе внимание. Темные волосы, модно подстриженные, так что касались воротника куртки, резко контрастировали с бледной кожей, не тронутой загаром, какой появляется на поле боя. В этот день милорд надел красный костюм, цвета алой крови. А на лице застыло выражение, скорее годящееся для того скорбного дня, когда Господь был распят, а не для светлого дня Его возрождения. Я видела, что милорд едва сдерживает слезы.

Никто не ожидал, что он появится здесь, чтобы отпраздновать это священное событие.

– Почему он не в Машекуле? – удивленно спросила я.

– Он имеет право поклоняться нашему Господу там, где пожелает, сестра.

– Но здесь и сегодня, в присутствии Жана де Малеструа, с которым у него столь непростые отношения?

Примерно в середине прохода Жиль де Ре замер на месте и повернулся. Его взгляд остановился на хорах, а когда он увидел Андре Буше, мне показалось, что он весь как-то обмяк, словно на плечи ему возложили непосильную ношу.

Вот и ответ на вопрос, почему он сюда заявился. Брат Демьен наклонился ко мне и прошептал:

– Je regretted[24], матушка Жильметта, я знаю, вы любите милорда. Но даже вы должны признать, что то, как он смотрит на Буше, в высшей степени неприлично.

Я отвела взгляд от милорда, который в детстве провел столько часов у меня на коленях, и посмотрела на певца, привлекшего его внимание. Печаль и любовь в глазах милорда меня взволновали.

– Regardez, mon Frere[25], Буше словно окаменел на своем месте и не желает даже взглянуть на милорда, – сказала я.

И тут милорд снова опустил голову, словно был не в силах сдерживать боль, а затем повернулся и зашагал по проходу в сторону исповедальни, следуя за неуклюжим Ферьером, – павлин, идущий за отвратительным толстяком.

– О Жильметта, – задумчиво говорил мой Этьен в последние дни своей жизни, когда больше ничего другого уже делать не мог, – видела бы ты его в Орлеане! Мы все благоговели перед ним. Его великолепные черные доспехи ослепительно сияли и сидели на нем так, словно он в них родился. А когда он пускал галопом своего коня, белые перья на его шлеме развевались у него за спиной. Говорю тебе, жена, он был прекрасен и исполнен ярости одновременно; он мог разбудить свою неистовую натуру в любой момент, быстрее всех нас. Я видел, как он вонзал свой меч в животы англичанам – и никому из них не довелось остаться в живых, если он мог нанести хороший удар. В нашей армии не было человека, который сражался бы так же, как Жиль де Ре.

Именно после этого великого и кровавого сражения он стал маршалом Франции. Жиль скакал бок о бок с самой Орлеанской Девой, она, в своей белой кольчуге без украшений, он – в великолепной черной.

– Уголь и снег, – говорил Этьен.– Как два человека могут быть такими похожими и одновременно разными и непредсказуемыми!

Мой муж был не единственным, кто заметил их бросающееся в глаза несходство и в то же время общность, которую они не скрывали. Легенды каждого из них множились и обретали подробности: она – невинная крестьянская девушка, взявшая в руки оружие по воле «голосов» (которые кое-кто считал дьявольскими), а он – образец светского льва, окруженный сиянием, дарованным ему высоким положением. Оба наделены безграничной силой духа и стремлением действовать, хотя выражалось это по-разному. Все, что делала Жанна д'Арк, определялось ее верой в то, что Бог дал ей право и средство объединить Францию, во главе с бастардом Карлом; Жиль де Ре никак не объяснял свои поступки, впрочем, объяснений никто от него и не требовал. Он родился с высоким титулом и делал что хотел.

– Они оба были совершенно безумны, – говорил Этьен. И если вспомнить, что они совершили вместе и порознь, сомневаться в этом не приходилось. Однако между ними существовало сходство или близость, которая очень походила на привязанность. Пока они сражались вместе, они были неразлучны – ходили даже возмущенные разговоры о «любви».

Но Жанна д'Арк была девственницей – это определила сама Иоланда Арагонская, устроив ей такую тщательную проверку, что говорят, будто Дева была глубоко оскорблена и даже несколько дней испытывала боль в интимных местах. А милорд являлся женатым человеком, и все знали, что он не заводит интрижки с другими женщинами. Я ни разу не слышала, чтобы он взял в свою постель кого-нибудь, кроме леди Катрин; чаще говорили, что он вообще не спит с женщинами, и это меня очень беспокоило. В то время как леди Катрин отличалась красотой, она совсем не походила на милорда. Она была тихой, вежливой, воспитанной и сдержанной в отличие от своего вспыльчивого и склонного к самым разным авантюрам супруга. Иногда мне казалось, что на свете нет ничего такого, чего бы он не попробовал.

Этьену те события казались знаменательными и яркими; он постоянно говорил о том, что видел.

– Какое великое сражение, какими прекрасными мы были, духом и телом, простые воины и аристократы, армия, собранная наконец под одним знаменем. Меченосцы, лучники, пехотинцы, копьеносцы – мы все стояли ровным рядами, готовые идти в бой.

Воздух был пропитан жаждой крови, так он говорил, подогретой неожиданным и чудесным объявлением, что солдатам наконец заплатят, благодаря взносам многих аристократов, в том числе и милорда. Мужчины пошли в сражение, следуя за маленькой, хрупкой девушкой: хорошие и плохие, воры и нищие, отцы, и сыновья, и братья, и те, кто хранил секреты от всех, кроме самого Господа Бога. Множество дурных людей участвовало в той битве, двое в отряде милорда: его кузены, Робер де Брикевилль и Жиль де Силлэ – парочка, которую я не слишком любила, ни когда они выросли, ни в детстве. Да и любить их было особенно не за что; оба обладали качествами, вызывавшими неодобрение не только у меня. В Шантосё и Машекуле к ним плохо относились, как порознь, так и вместе.

Однако, несмотря на все свои дурные поступки, совершенные ими, братья были всего лишь тенью Жиля. Даже ребенком он таскал их за собой, точно двух козлов на привязи. Сколько раз, когда Жиль де Ре находился на моем попечении, я жалела, что он не выбрал более достойных друзей и спутников. Он всегда прекрасно себя вел с моим Мишелем и отвратительно – с сыновьями Брикевилля и Силлэ. Рядом с Мишелем он становился хорошим мальчиком; со своими кузенами – негодяем, злобным и хитрым.

Но его кузены прекрасно себя проявили в Орлеане, по крайней мере так говорили; Дева, похоже, вдохновляла всех, кто был рядом с ней под ее знаменами, от самого простого крестьянина до высокорожденного аристократа. Какими яркими были воспоминания, как мы все гордились, как старались присвоить себе хотя бы часть славы милорда.

– Это было его самое лучшее время, – прошептала я самой себе.

Брат Демьен с беспокойством посмотрел на меня и спросил:

– Что?

Мне казалось, что он не должен был меня услышать.

– Я сказала...– поспешно, дрогнувшим голосом проговорила я, – что у него сейчас не самое лучшее время.

– Вы сказали что-то еще.

Я промолчала. А потом отвернулась и снова взглянула на милорда..

Сама того не желая, я сказала правду, пытаясь скрыть от брата Демьена истинный смысл своих слов. Милорд действительно выглядел не лучшим образом. Роскошной одеждой было не скрыть измученного, постаревшего лица. Жиль де Ре выглядел старше своих тридцати шести лет и казался крайне мрачным. Толпа продолжала расступаться, чтобы его пропустить, из вежливости, коей требовало его положение, но и от удивления, что он здесь появился. Священная книга у него в руках была в переплете из позолоченной кожи, рукоять меча, с которым он никогда не расставался, украшена самоцветами всех цветов и размеров. Но ни у кого не возникало сомнений, что перед нами уставший, измученный человек, страдающий от какой-то неизвестной боли.

В последнее время ходили печальные слухи, что он увлекся каким-то юным чародеем, красавчиком мошенником, которого нашел для него во время своего путешествия в Италию священник Эсташ Бланше. Непонятно, зачем было искать так далеко, когда у нас полно собственных шарлатанов, но, с другой стороны, ни один из местных жуликов не показался бы милорду, предпочитавшему экзотические развлечения, таким интригующе интересным.

Франческо Прелати – так звали чародея. Я один раз видела их вместе в замке в Машекуле, когда его преосвященство взял меня туда с собой по какому-то государственному делу. Несмотря на радость, которую испытала, оказавшись в знакомых стенах, я не могла не заметить молодого человека, постоянно находившегося рядом с милордом. С виду он был моложе самого милорда, возможно, лет двадцати четырех, невероятно красив и с хорошей фигурой. Видеть их вместе мне было неприятно, потому что этих мужчин явно связывали отношения более близкие, чем дозволено волей нашего Господа. Милорд весь сиял, присутствие Прелати словно делало его моложе.

Теперь же он приближался ко мне тяжелыми шагами, и я вдруг почувствовала, сама не знаю почему, что должна отвернуться – передо мной был человек, почти мой собственный сын, но по какой-то необъяснимой причине я не хотела смотреть ему в глаза. Однако я не смогла справиться с соблазном и взглянула прямо на него – на одно короткое мгновение наши взоры встретились.

Сначала в его глазах вспыхнула искра узнавания – разве может человек не признать свою собственную няню, – а потом он остановился и посмотрел на меня. Я увидела в его взгляде любовь, и на лице его вдруг появилось выражение, какое я часто видела у него в детстве. Казалось, он жалеет, что дни, когда он находился на моем попечении, миновали. Глаза почти всех, кто находился в соборе, обратились и на меня. Милорд наконец разорвал нить времени, соединявшую нас, и пошел дальше, но я продолжала чувствовать на себе взгляды. Я осмотрелась по сторонам, пытаясь от них избавиться, а когда у меня ничего не получилось, снова повернулась к нему.

Но он уже отошел достаточно далеко и не видел моих отчаянных жестов. Я не могла позвать его, это было бы неслыханно для женщины в моем положении, в особенности в такой день. «Подожди! – хотелось крикнуть мне.– Вернись ко мне, мой молочный сын, нам нужно поговорить». Но было слишком поздно, я снова стала песчинкой в толпе зевак, глядящих вслед нашему правителю, пока он направлялся к исповедальне.

Я с волнением наблюдала за тем, как милорд и монсеньор чужестранец прошли в переднюю часть собора. Когда они оказались в конце очереди тех, кто хотел получить отпущение грехов, люди расступились, пропуская его вперед, но он махнул рукой, чтобы все оставались на своих местах. Прихожане: простые крестьяне и деревенские жители – с сомнением топтались на месте, не зная, что делать. А вдруг их накажут за то, что они прошли впереди своего милорда?

Наконец, словно поняв их сомнения, Жиль де Ре обратился к ним.

– Возвращайтесь на свои места, – сказал он, и его голос прозвучал устало, без столь характерных для. него командных интонаций.– Я подожду с вами и покаюсь в своих грехах, когда подойдет моя очередь.

Среди собравшихся прокатилась волна шепота – никто из его предков никогда не выказывал такого уважения своим подданным. Отец Жиля, Ги де Лаваль, прославился дурным обращением со священнослужителями, но даже милорд и был ребенком по сравнению со своим тестем Жаном де Краоном. Осмелюсь сказать, что и ежедневного отпущения грехов (без всяких условий) не хватило бы, чтобы спасти его дурную душу.

Я часто жалею, что так и не нашла в себе смелости сделать ему публичный выговор до того, как он умер; положение, которое я занимала в семье, давало мне определенные права, а старик и так никогда меня не любил. Его преосвященство считал Жана де Краона деспотом и наверняка тайно радовался, что тестю Ги де Лаваля пришлось совершить свое путешествие в загробную жизнь под омерзительную какофонию, поскольку более приятной райской музыки он не заслужил.

Но в этот самый священный из священных дней Жиль де Ре – внук, сын и сам отец, хотя сегодня его дочери нигде не было видно, – не последовал за своими предками. Он со смирением ждал среди простых людей своей очереди получить отпущение грехов. Трудно найти слова, чтобы описать чувства, охватившие всех, кто находился в соборе, когда внушавший всем страх и благоговение правитель Шантосе, Машекуля и прочих земель сидел рядом со своими трепещущими слугами, дожидаясь, когда ему представится возможность признаться в своих грехах представителю Бога. Я опасалась, что те, кто оказался перед ним, постараются как можно быстрее освободить место в исповедальне, чтобы не заставлять его ждать, и получат лишь частичное отпущение – я представила себе, как слова этих несчастных срываются с их губ, точно стая разъяренных пчел.

Но Жиль не выказывал нетерпения и не казался слишком взволнованным, он был мрачен и словно отягощен невероятным грузом, лежащим у него на плечах. Когда наконец подошла его очередь, он зашел в исповедальню, а монсеньор Ферьер занял свое место по другую сторону экрана. Прошло довольно много времени, прежде чем они появились снова; милорд был бледен, а на лице монсеньора застыло очень серьезное выражение. Наказание он получил короткое и простое, но всем известно, что грехи благородных аристократов прощаются быстрее, чем грехи тех, кто им служит. Или они совершают такие проступки, что расплата за них может быть только символической. В любом случае Жиль де Ре провел на коленях совсем немного времени, затем он поднялся и подошел к брату Симону Луазелю, чтобы причаститься. Он опустился на колени и не сводил взгляда со своих сложенных рук.

Жан де Малеструа мужественно и холодно наблюдал за тем, как Луазель положил облатку на язык маршала Франции. На лице епископа застыло жесткое выражение, которое появляется крайне редко. Он был умным человеком, когда это требовалось, и часто выказывал презрение тем, кого ему удавалось перехитрить, но я не часто видела на его лице такое возмущение. Мне стало интересно, о чем он думает.

Я решила задать ему этот вопрос позже, когда волнения непростого дня немного поутихнут.

Однако этого не произошло.

Глава 8

Я успешно доставила в школу танцев туфли с металлическими подковками для дочери, а когда вернулась за свой стол, там меня поджидала записка. Мелким неровным почерком Фреда было написано имя, которое сопровождали слова: «Адвокат Эллен Лидс». Первое слово он подчеркнул.

Я посмотрела на телефон: огонек оставленных сообщений не горел. По какой-то причине адвокат сразу же обратился к Фреду.

Как только я вошла в его кабинет, он сразу сказал:

– Похоже, у тебя возникла небольшая проблема, Дунбар. Адвокат недавно позвонил и сказал, что его клиентка больше не будет ни с кем разговаривать. Он даже грозился подать на тебя в суд «после того, как мы поймаем настоящего преступника», как он выразился. Почему ты мне не сказала, что подозреваешь мать?

Я промолчала.

– Говори, – потребовал Фред.

Я рассказала о показаниях миссис Поульсен, а потом объяснила недостаточность алиби Эллен Лидс.

– Ее бывший муж был рассержен, когда уходил из участка. Он холодно со мной распрощался и поспешно удалился. Судя по всему, они сохранили приличные отношения, и Дэниел Лидс рассказал бывшей жене о моих подозрениях.

– Возможно, он задает себе такие же вопросы, – предположил Фред.

– Я так не думаю. Он защищал ее весьма энергично.– Тут я решила сесть.– Но вот что я вам скажу. Еще совсем недавно я была готова надеть на нее наручники. Но теперь у меня возникли сомнения. Что-то здесь не так.

– Например? У тебя есть свидетель, утверждающий, что ребенок садился в машину матери, а она не может объяснить, где находилась в это время.

– Да, я знаю. Но Эллен Лидс не подходит по типу.

– Перестань, Лени. Посмотри бесстрастно на те улики, которые удалось собрать. Ведь мы именно так принимаем здесь решения, верно?

– Я знаю, знаю. Но пожилая леди... Я не уверена в ее показаниях.

– Она выжила из ума?

– Нет, вовсе нет. Она вела со мной вполне разумный разговор. Но тут есть другие моменты. Милая леди, которая охотно сует нос в чужие дела, и с весьма убедительной внешностью. Самый подходящий свидетель, если не считать возраста. Боюсь, что адвокат легко сумеет с ней расправиться.

– Если до этого дойдет.

Мне показалось, что я знаю, о чем он сейчас думает. Судя по быстроте, с которой развиваются события, свидетельница будет к этому времени мертва.

– Она принимает какие-нибудь лекарства? – спросил Фред.

– Я не спрашивала.

– А почему?

– Пыталась завязать с ней хорошие отношения. Пожилым леди не задают подобных вопросов сразу. Боюсь, она посчитала бы такой вопрос невежливым. Вроде бы я ей понравилась, вопрос лишь в том, насколько она мне верит.

– Ты имеешь право, работая в интересах налогоплательщиков, быть не слишком вежливой. Более того, именно на это они и рассчитывают. Позвони ей и задай те вопросы, которые обязательно задаст адвокат защиты.

– Если она принимает какие-то сильные лекарства, то у меня останется только куртка. И что мне тогда делать?

– Понятия не имею. Я всего лишь надзираю. Решать проблему должна ты, детектив.

– Ну так надзирайте. Скажите мне, что я должна делать. Казалось, Фред только этого и ждал.

– Возможно, у меня есть кое-что, позволяющее тебе двинуться дальше.– Он повернулся в своем крутящемся кресле и вытащил из ящика стола картонную коробку. Потом развернулся обратно и поставил коробку на стол.

На стенке коробки было написано: «ДОННОЛЛИ». Волынки с похорон вновь взвыли в моей голове.

– О Господи.

В последние недели своей жизни, перед тем как сердце Терри Доннолли не выдержало, он казался чем-то угнетенным и постоянно говорил о необходимости отставки.

– Я больше не могу это выносить, – повторял он, когда кто-то из нас начинал задавать ему вопросы.

– Здесь два его последних дела. В обоих случаях он зашел в тупик. Пока тебя не было, я еще раз их просмотрел. И вот почему я о них вспомнил – именно это так доставало Доннолли – исходным подозреваемым в обоих случаях был близкий человек. И всякий раз подозрения основывались на веских свидетельских показаниях. Как и в твоем случае. Однако улики противоречили тому, что утверждал свидетель, и Доннолли почти сразу же пришел к выводу, что близкие люди ни в чем не замешаны. А дальше – тупик. Один из родителей знает, что Доннолли умер, и настаивает на том, чтобы дело передали другому детективу.

Я положила руку на коробку. «Пандора, Пандора, Пандора, – кричала она, – открой меня, открой!» Но Фред явно ничего не слышал. Коробка вдруг показалась мне горячей, словно мое прикосновение запустило какую-то химическую реакцию. Я отдернула руку.

Фред заметил это и нахмурился.

– Я собрал эти бумаги, поскольку решил, что они могут тебе помочь. Так что потрудись их почитать.

Из чего следовало, что оба дела передаются мне.

У нас большой отдел. Мне вполне достаточно собственных дел, не хватает только чужих. Я знала, что Доннолли расследует два исчезновения, но подробности оставались для меня тайной. Дела были довольно толстыми – если судить по весу коробки. После удачного завершения двух расследований в моем столе остались две большущие папки, с хорошей кармой. Быть может, если я сложу в эти папки дела Доннолли, то обрету и по отношению к ним счастливый дар интуитивных прозрений.

Имена жертв были крупно написаны на корешках толстых скоросшивателей. Было уже слишком поздно, чтобы серьезно ими заняться, но я пролистала каждое, чтобы получить общее представление о том, что произошло. В первом речь шла об исчезновении Лоуренса Уайлдера, белого мальчика тринадцати лет, рост пять футов и три дюйма, телосложение хрупкое. Светлые волосы, голубые глаза, множество веснушек. В последний раз его видели около года назад – как утверждали три свидетеля, – когда он садился в стоявшую возле кафе машину брата своей матери. Предположительно, за рулем сидел именно дядя.

Проблема состояла в том, что у дяди было безупречное алиби – он работал пожарником и в это время находился на дежурстве, что подтвердили его многочисленные коллеги. Из улик имелись лишь следы в машине дяди, в которой удалось найти несколько волокон одежды, принадлежащей Ларри. Но это еще ничего не значило – мальчик не раз ездил в этой машине раньше. Семья верила, что дядя не виновен в похищении, и объявила о награде за любую информацию, которая поможет отыскать ребенка. Были приняты тысячи звонков – так бывает всегда, когда обещают денежную награду, – но никаких следов мальчика не обнаружили.

Большую часть дела составляли допросы свидетелей, беседы с членами семьи и друзьями, школьными приятелями, учителями, тренерами – Доннолли проделал огромную работу. С некоторыми из них он разговаривал по нескольку раз; возможно, ему требовалось что-то уточнить, но мне кажется, что Доннолли просто не хотел закрывать расследование. Периодически так поступают многие из нас, когда мы заходим в тупик – и тогда возвращаемся к уже опрошенным свидетелям. Иногда нам везет, но в большинстве случаев такая уловка лишь помогает чувствовать себя полезным – все-таки лучше что-то делать, чем просто сидеть и ждать. Трудно отказываться от дела, когда ты очень хочешь его раскрыть, а ничего нового не происходит.

Я ощущала разочарование Терри Доннолли даже сейчас, когда быстро просматривала его записи. Он умело писал отчеты; все выглядело ясным и четким, а в тех случаях, когда это представлялось возможным, подтверждалось документами. Однако все отчеты были окрашены горечью и ни к чему не вели.

Мальчика номер два из коробки Доннолли звали Джеред Маккензи. Он ушел из дома за полгода до исчезновения сына Уайлдеров. Когда я читала второе дело, у меня возникло ощущение, что все повторяется, – мне даже показалось, будто часть бумаг попала сюда из папки Уайлдера. Описание внешности почти совпадало, если не считать того, что у Джереда были рыжие волосы. В последний раз его видели на футбольном поле в компании с тренером, старым другом семьи Маккензи, который часто подвозил Джереда домой. Однако в день исчезновения тренер сказал, что после тренировки он вернулся в свой офис, чтобы взять кое-какие бумаги для встречи с клиентом. Мать другого ребенка утверждала, что видела, как тренер и Джеред уезжали в машине. Она даже смогла указать точное время, поскольку в этот момент звонила по сотовому телефону, зафиксировавшему время звонка. Но охранник с места работы тренера подтвердил, что тот вернулся в офис ровно через пять минут после того, как мать другого ребенка видела тренера в машине вместе с Джередом. Для того чтобы добраться от футбольного поля до офиса, требовалось никак не меньше десяти минут. Невозможно.

Ничего удивительного нет в том, что у Терри Доннолли случился сердечный приступ. Что ему было делать с подобными материалами?

И что мне с ними делать?

Во всех трех случаях были замешаны люди, близкие к похищенному ребенку, – да и сами дети оказались удивительно похожими, все трое белые мальчики хрупкого телосложения. И во всех трех случаях очень мало улик, из чего следовало, что похитители вели себя осторожно.

Получалось, что похититель мог быть одним и тем же лицом.

Я поделилась с Фредом своими предположениями и попросила выделить человека, который помог бы мне обработать собранную информацию.

– Ты считаешь, что мы имеем дело с серийным похитителем?

– Ну, все указывает именно на такую версию...

– Однако еще слишком рано делать окончательные выводы.

Поцелуй смерти, очень нежный поцелуй.

Мне предстояло встретиться с людьми, недавно пережившими страшную потерю, и бередить старые раны. Отчеты Доннолли были превосходны, но я хотела сама поговорить с родственниками мальчиков.

Нэнси Уайлдер была удивлена, узнав о смерти Терри Доннолли, что позволило мне не приставать к Фреду с вопросом, какая семья потребовала возобновления следствия – почему-то я не задала его сразу.

– Я решила, что ему не удается выяснить ничего нового, поэтому он и не связывался с нами в течение последних двух недель, – сказала мне Нэнси.– Как мне жаль, что он умер. У него была семья?

– Жена и двое детей.

– О, как ужасно.

– Мы все переживаем его смерть. Нам будет его не хватать.

– Должна сказать, что он был исключительно упорным детективом. И вел расследование очень тщательно. Я ему чрезвычайно благодарна.– Она вздохнула и немного помолчала.– Да, как жалко. Такой чудесный человек. Теперь вы будете заниматься расследованием этого дела?

– Мне поручили кое-что закончить. Нужно пересмотреть дела, которые вел Терри, и выяснить, следует ли их закрыть или продолжать расследование. Сейчас я собираю информацию, перед тем как принять решение.

Полуправда – надеюсь, для нее она прозвучала более убедительно, чем для меня.

– Мне бы хотелось с вами поговорить. Детектив Доннолли очень хорошо все задокументировал, но я предпочитаю сама пообщаться с семьями. Прошу прощения за то, что вынуждена бередить старые раны, но надеюсь, вы меня понимаете.

– Да, конечно, – ответила миссис Уайлдер.– И ценю ваше сочувствие. Но вам не нужно беспокоиться – рана еще не успела закрыться. И для меня не закроется никогда. Отец Ларри готов сдаться и жить дальше, он полагает, что наш мальчик мертв и нам никогда не найти его тело. Но я хочу, чтобы расследование продолжалось.

Скорее всего, отец Ларри прав, но отбирать надежду жестоко, в особенности если у них не осталось ничего другого. Очень часто после исчезновения ребенка в семьях начинались разногласия. Всегда одна сторона винит другую, даже если вслух ничего не произносится.

– Я бы хотела побывать у вас дома, если вы не против. На следующий день я намеревалась сделать два визита.

Мне удалось договориться с семьей Маккензи, хотя мать Джереда была не так вежлива. Она считала, что Доннолли не имел никакого права умереть от разочарования и что смерть – справедливый исход, раз он не сумел свернуть ради нее горы. Должна признать, что среди нас есть те, кто закрывает преступления против собственности как «неразрешимые», чтобы побыстрее о них забыть, но Терри Доннолли всегда боролся до конца, не считаясь со временем и собственным здоровьем. За что и заплатил.

Я осторожно навела справки в соседних секторах об исчезнувших мальчиках. Затем скопировала все выводы, сделанные Терри Доннолли, и сложила их в отдельную папку. Эван уже ждал меня на тротуаре. Джефф Сэмюэльс, его лучший друг и тень, стоял рядом.

Эван забросил портфель и сумку с формой для футбола в багажник и сел рядом со мной, нескладный, с длинными руками и ногами и торчащими во все стороны соломенными волосами. Ужасно похож на отца.

– Тренировка закончилась раньше обычного?

– Нет. Это ты опоздала.

Я посмотрела на часы. Он был прав.

– Извини, Эван, похоже, опять села батарейка.

Я наклонилась к нему, надеясь, что сын вдруг забудет, что он уже взрослый, и поцелует меня в щеку. Закатив глаза, он чмокнул меня.

– Перестань делать рожи, с тобой ведь не произошло ничего страшного? Пожилым леди приятно, когда их иногда целуют.

– Мам, брось... ты не такая уж старая.

Он мог бы не делать ударения на слово «такая».

– Что у нас сегодня на обед?

– Понятия не имею. Решу, когда приедем домой.

– Можно Джефф останется у нас?

– Конечно. Ты любишь сюрприз на обед, Джефф?

– Да, миссис Дунбар.

Френни и Джулия были в школе танцев, куда Кевин отвез Джулию, чтобы мне не пришлось заезжать за ней к нему. Сейчас там наверняка порхала очередная женщина, которых он менял с удивительной регулярностью. Мне было все равно, но я не хотела, чтобы это видели дети. До сих пор он вел себя прилично, во всяком случае в данном вопросе.

Трудно себе представить, чтобы Френни была еще больше похожа на мою мать; а вот Джулия не имела с ней ничего общего. Они добровольно поцеловали меня, забрались на заднее сиденье и пристегнулись. Я победно посмотрела на их брата.

– Они девочки, – запротестовал он.– Им положено целовать свою мать.

– Что на обед? – спросила Френни.

– Да, что? – эхом повторила ее сестра.

– Все, что захочет Джефф.

Они тут же принялись приставать к нему с предложениями. В конце концов я согласилась на спагетти и консервированную фасоль, классическую трапезу с четырьмя приспособлениями: открывалка для консервов, микроволновая печь, мусорное ведро и посудомоечная машина. Потом Джефф отправился домой – он жил в одном с нами здании, после чего мы все вместе занялись приготовлением домашнего задания – и я в том числе. Я задремала, а когда проснулась, обнаружила, что Джулия стоит у меня за плечом и пытается читать отчет Доннолли. Она указала пальцем на длинное слово и с невинным любопытством посмотрела на меня.

Я произнесла его слог за слогом, как меня учили:

– Пре-ступ-ник.

Она медленно повторила его за мной.

– Это означает плохой человек?

Да благословит Господь наших невинных детей.

Когда на следующее утро я пришла на работу после десяти часов сна, на моем столе лежала внушительная стопка факсов. Сверху я обнаружила записку от Фреда. Она состояла из одного слова: «Хм-м-м».

Все дела еще не были сданы в архив, но расследования приостановили, хотя и неофициально. Одно из них продолжалось уже три года – когда проходит столько времени, найти преступника или жертву практически невозможно, если только не появляются новые факты. Свидетели переезжают, воспоминания затуманиваются. Ни в одном из этих исчезновений не было ничего особенно ужасного, во всяком случае при первом знакомстве с делом. «Я заметил, как подъехала машина, в нее сел мальчик, и больше в тот день я его не видел ».

Тупик за тупиком, за одним-единственным исключением – одно исчезновение удалось «раскрыть». Двенадцатилетнего мальчика похитил, предположительно, любовник матери, которого звали Джесси Гарамонд. Он отбыл срок за приставания к малолетним – однако подробности в краткий отчет включены не были. Тело исчезнувшего ребенка так и не нашли, а Гарамонда судили и приговорили к заключению только на основании показаний клерка, якобы видевшего Гарамонда и мальчика вместе примерно за час до того, как мать обратилась в полицию, обеспокоенная отсутствием ребенка.

Поскольку Гарамонд был условно освобожден из тюрьмы, его сразу же отправили обратно отбывать свой исходный срок. А затем добавили новый; к тому времени, когда он выйдет на свободу, зубов у него не останется.

Это дело привлекло мое внимание по двум причинам: во-первых, если не обнаружено тело, судья очень редко выносит приговор, а во-вторых, допрос Гарамонда вел Спенс Фрейзи.

Я с удивлением обнаружила Спенса за столом, поскольку он не любит сидеть в участке. До озера далеко, и едва ли здесь разрешат забросить удочку. Когда ему приходится работать в своем кабинете, он начинает злиться и раздражаться, и в такие моменты никому не хочется оказаться рядом с ним. В остальных случаях он очень симпатичный парень. Мне кажется, он бы до сих пор оставался патрульным, если бы не заметная разница в зарплате. Мы все получаем гораздо больше, как только оказываемся за собственным столом и забываем о патрульной машине. К тому же здесь мы гораздо реже, чем на улицах, сталкиваемся с неприглядными сторонами жизни. В некоторых случаях это важно, в особенности для тех из нас, у кого есть дети. Мне всегда хотелось снять форму перед возвращением домой, чтобы не принести с собой какую-нибудь мерзость.

Я положила перед Спенсом факс.

– Что это такое? – спросил он.

– Дело Гарамонда.

– Понятно...– протянул он.

– Ну...

Спенс обработал Джесси Гарамонда, как настоящий профи. Он втерся в доверие, установил контакт, то есть сделал все, как нас учили, чтобы заставить подозреваемого говорить свободно. К тому времени, когда он с ним закончил, Гарамонд заявил, что с радостью сделает признание и ему не терпится сообщить Спенсу, что он похитил сына своей подружки и убил мальчика.

– Проблема лишь в том, – сказал ему Гарамонд, – что я этого не делал. Если бы я мог во всем признаться, я бы обязательно так и поступил. Но я этого не делал.

Конечно, так говорят все преступники. Однако Гарамонд пошел дальше и укрепил доверие к себе, когда заявил:

– Я готов признаться в том, на чем меня замели в первый раз, если вы меня понимаете. Ну, когда меня посадили. Но к остальному я не имею никакого отношения. На свободе гуляет какой-то псих, которого вы не желаете ловить, потому что хотите посадить меня. И вы сделаете все, чтобы я не выбрался отсюда. А потом пострадает другой маленький ребенок из-за того, что вы арестовали не того парня.

У него не было алиби на то время, когда мальчика похитили, поскольку он обманывал свою подружку – мать исчезнувшего ребенка – с женой брата.

– Какого дьявола я здесь делаю? Я люблю своего брата. И его детей. Он может поколотить жену, если узнает, что я валялся с ней в койке. Я не хочу, чтобы это произошло. Ни при каких обстоятельствах. Уж лучше я сяду.

Воровской кодекс чести или нечто похожее – среди прелюбодеев. Однако подобная сюжетная линия возникает довольно часто – у меня прекрасное алиби, но я не могу его использовать, потому что кто-то может пострадать или будет скомпрометирован – мы не обращаем внимания на такие заявления, лишь смеемся, услышав их. Но Спенс тогда не смеялся.

– Я не знаю, Лени, в его словах что-то было. Он не совершал того преступления. Не его стиль. Он неприятный тип, но не извращенец.

Пообещав соблюдать тайну, Спенс обратился жене его брата с просьбой подтвердить слова Гарамонда. Однако она не согласилась свидетельствовать в пользу брата мужа и не позволила нам поговорить с мужем. Вот вам и братская солидарность.

Спенс вернул мне бумаги.

– Давай выйдем на свежий воздух, – предложил он.

Исправительная тюрьма округа Лос-Анджелес расположена вЛанкастере, примерно в полутора часах езды по предгорьям. Около шестидесяти миль, но большая часть времени ушла у нас на первые десять миль. Вторая половина пути проходила по живописным местам, но сначала нам пришлось проехать через лес плакатов. Иногда мне кажется, что Лос-Анджелес – это музей плакатов с вращающимися экспонатами. Не успеваешь привыкнуть к одному отвратительному знаку, как его место занимает другой.

Спенс вел полицейский автомобиль без отличительных знаков, я сидела на переднем сиденье. Полицейское радио было включено, и сквозь шум кондиционера я прислушивалась к переговорам нашим коллег. Меня они невероятно увлекли, но тут новый знак притянул мой взгляд. На черном фоне был изображен короткий серебряный меч с украшенной самоцветами рукоятью. А ниже средневековой вязью шли слова: «ЗДЕСЬ ЕДЯТ МАЛЕНЬКИХ ДЕТЕЙ». Какая-то красная жидкость – наверное, несколько галлонов фальшивой крови – стекала с алых букв.

– Ты только посмотри, – сказала я Спенсу.– Проклятье. Теперь они делают спецэффекты даже на плакатах.

Спенс выглянул из-за руля.

– О да, я уже видел. Только этого нам не хватает. Еще один извращенный фильм – образец для подражания всяким уродам.

Должна признать, что такого рода вещи всегда привлекают мое внимание. В прежние времена, когда еще не вошло в моду повторять преступления, совершенные в фильмах, я была поклонницей этого жанра. Сама не знаю почему, но мне нравилось, когда меня пугают. Я продолжала смотреть на плакат, пока мы ехали мимо, впрочем, движение было довольно плотным, так что я не могла разглядеть деталей, но по спине у меня пробежал холодок.

– Красная жидкость должна стекать из шланга в ведро рядом с источником света. Должно быть, там стоит насос, который качает жидкость наверх.

Спенс только покачал головой и вздохнул.

Нам пришлось сдать оружие охранникам перед входом в тюрьму; я очень это не люблю, в особенности когда мы оказываемся на территории, где полно преступников. Конечно, пистолет мертвым грузом висит на бедре, но его вес успокаивает – ведь в любой момент чья-то рука из-за решетки может вцепиться тебе в горло.

Гарамонд ждал нас в одном из небольших помещений для допросов; нас не повели в камеру с высочайшим уровнем безопасности, разделенную на две части стеклом, где беседа проходит по телефону.

– Наверное, он хорошо себя ведет, – заметила я. Спенс фыркнул.

– Надеюсь, наша беседа пройдет спокойно.

Джесси Гарамонд был одет в оранжевый комбинезон, который трудно не заметить во внешнем мире, где никто не носит подобные цвета. У него появились новые татуировки с тех пор, как я в последний раз его видела, то есть в день вынесения приговора, когда осужденного выводили из зала суда. Он собрал поредевшие волосы в клочковатый хвост, в ухе болталась приличных размеров золотая серьга в виде кольца. Интересно, почему его не заставили снять украшение. Рот почти полностью скрывали усы.

Он даже улыбнулся, увидев Спенса.

– Дружище, вы становитесь членом семьи.

– Как поживаешь, Джесси?

– Я в порядке, не могу пожаловаться. Ко мне никто не пристает, да и я держусь особняком. Сочиняю роман, так что мне необходима тишина. Остальные парни не хотят, чтобы я писал о них плохо, и стараются меня не обижать.

Спенс фыркнул.

– Очень любопытно.

Однако ему не удалось обмануть Джесси.

– Итак, в чем причина вашего неожиданного визита – впрочем, я не в обиде, вы привели леди, на которую я могу посмотреть...

– Детектив Дунбар работает над делом, которое напоминает ваше, и она хочет задать вам несколько вопросов, – перебил его Спенс.

– Правда? – улыбнулся Гарамонд.– Я под подозрением? Если да, то мне потребуется адвокат.

Он ухмыльнулся, увидев выражение наших лиц. Засиял золотой зуб. Джесси оглядел меня плотоядным взглядом, и мне стало не по себе. Потом он холодно заявил:

– Не верю я вам. Просто вы хотите, чтобы я признался, что действительно прикончил того мальчишку – тогда вы сможете спать спокойно, вот и все дела. Дружище, не нужно тратить свое время и деньги налогоплательщиков. Я его не убивал. И говорил это вам тысячу раз – могу сказать еще. Вы молчите, что ж, я повторю: не трогал я того парнишку. Да, я трахнул девчонку, но я не убиваю детей. Сколько раз нужно повторять? И вам должно быть стыдно прятаться за юбкой и пачкать мне мозги всяким враньем. Почему бы вам не убрать отсюда свою задницу и не поискать настоящего преступника – ну, вы меня понимаете? Сделайте что-нибудь. Заслужите мое уважение.

– Мистер Гарамонд, – вмешалась я.

– Вы можете называть меня Джесси, прелестная леди. И не нужно тратить время, задавая мне вопросы о других делах. Не забывайте, я уже прошел через все это. Я чист. И ничего полезного для вас не знаю.

– Мистер Гарамонд, – повторила я, – мне известно, что вы очень подробно говорили с детективом Фрейзи о вашем деле, но я хочу сама задать вам несколько вопросов. Быть может, вы о чем-то не сказали ему тогда? Я знаю, что для вас это было трудное время – вы могли забыть что-то существенное.

– Ничего я не забыл. Я сказал мистеру детективу все, что мог. Повторю: я был с женой моего брата. А теперь мотаю срок за то, чего не делал, поскольку не хочу, чтобы у моего брата были проблемы с женой.

– Все это вызывает восхищение, – сказала я.– Однако у них наверняка возникли проблемы, если у вас был секс с его женой.

– Вовсе нет, – проворчал он.– Я трахнул ее несколько раз в виде одолжения, когда он уезжал из города на пару-тройку недель, для переподготовки в армии. И он оставил свою жену и детей в одиночестве. Ей стало грустно, вот и все. Я лишь позаботился о ней, пока брата не было.

– Очень по-братски.

– Да. За это меня должны выпустить пораньше.

– Похоже, дела у вас идут неплохо, – заметил Спенс.– Когда я навещал вас в прошлый раз, вы сидели в клетке.

– Я не тот, за кого вы меня принимаете, – заявил Гарамонд. Он незаметно осмотрелся, чтобы убедиться, что другие заключенные его не слышат.– Я говорю парням, что меня посадили за нарушение правил досрочного освобождения. Большинство даже не подозревает о том, что творится на свободе. Но тут появился один тип, которого повязали за растрату, а он помешан на газетах. Нормальные парни используют газеты совсем для других целей, а он их читает. Так что он вспомнил меня по газетным статьям. И начал всем рассказывать, за что меня сюда упрятали и все такое.

– И что же? – поинтересовалась я.– Вы ведь невиновны, верно?

Он иронически усмехнулся.

– Леди, здесь так все говорят. Вот только в моем случае это правда. Проблема в том, что меня начинают принимать за того, кем я не являюсь. Первый раз меня повязали за секс с тринадцатилетней девчонкой. Все это делают, но никого не ловят. А теперь они думают, что я прикончил парнишку. Знаете, что здесь делают с такими ублюдками?

Я кое-что слышала.

– Прошу простить за выражения, мать не учила меня разговаривать с леди. Но вы должны знать, чтобы понимать, в каком положении я оказался: они делают сосиску из твоего члена, а потом заставляют его съесть.

Я заметила, как Спенс нахмурился и скрестил ноги. Нет, так мы ничего не узнаем. Я встала.

– Мы ценим вашу искренность и готовность беседовать с нами, мистер Гарамонд. Хотя нам и не удалось ничего узнать.

– Никаких проблем, – ответил он.– Приходите в любое время.

Мы молчали, шагая по длинным тюремным коридорам. Освещение было хорошим, стены окрашены в мягкие белые тона. Все просто и чисто. Начищенная сталь решеток напоминала мне перила в современной больнице. Однако выйти отсюда невозможно: мы в тюрьме, самой настоящей тюрьме. Здесь нет естественного света, и, если ты не имеешь права ее покинуть, значит, должен оставаться здесь.

Как только мы получили оружие обратно, Спенс расправил плечи, вероятно, его порадовала возможность пристрелить всякого, кто захотел бы сделать сосиску из определенных частей его тела. А я с облегчением вдохнула свежий воздух, когда мы направлялись к машине.

– Да, похоже, напрасно потратили время, – вздохнул Спенс.

– Вовсе нет. Теперь и я ему верю. К несчастью, это означает, что мне придется работать еще по одному делу. Не говоря уже о том, что в тюрьме сидит невинный человек – ну, возможно, его нельзя назвать невинным, – однако конкретно к этому преступлению он отношения не имеет. Так быть не должно. И мы обязаны что-то предпринять.

– Пока еще рано делать выводы, Лени. Гарамонда приговорил суд присяжных. Прокурору известно все, что знаю я, он слышал версию о жене брата. Я не скрывал своих сомнений, но никто не посчитал нужным повлиять на ход суда.

– Значит, нужно поднять шум. Это нельзя так оставлять, Спенс.

– Да, я знаю. Но сейчас это будет равносильно самоубийству для нас обоих. Ты прекрасно знаешь, что его посадили в тюрьму за настоящее преступление – и выпускать его так рано не следовало. Только не думай, что он не виновен в изнасиловании девочки. Единственная причина, по которой его не осудили за изнасилование, состоит в том, что он признался в половой связи с несовершеннолетней. Как только удастся найти настоящего преступника, все проблемы будут решены.

– Если я его найду.

– Ты найдешь, Лени. У тебя есть интуиция, я это отчетливо вижу. Но до тех пор придется подождать. У нас нет никаких дополнительных улик, которые могли бы опровергнуть показания свидетеля, если только его не поддержит жена брата. У нас ничего нет.

К сожалению, Спенс был прав. В результате у меня на руках появилось еще одно нераскрытое преступление. И никаких ниточек.

Глава 9

Я испортила прекрасный день, вновь погрузившись в мучительные переживания по поводу событий, выпавших на мою долю много лет назад. В собственную защиту скажу, что мои новые открытия пробудили во мне старую боль от потери сына. Наверное, двадцать лет спустя она могла бы и утихнуть, но этого не произошло.

Солнце ярко сияло над замком, двором и окрестностями, но я не чувствовала его тепла. Цветы в саду, радуясь чудесной погоде, наполнили воздух волнами сладостных ароматов. Я сидела между кустами пионов и роз на скамье, покоящейся на мраморных ангелах, чьи пухлые ручки поддерживали деревянное сиденье. Оно предназначалось для отдохновения уставших путников, хотя было жестким и не слишком удобным. Несколько желтых розовых бутонов раскрылись навстречу солнечным лучам, они словно пришли на смену своим увядающим восточным сестрам и заманивали насекомых, а также всех, кто проходил мимо. На коленях у меня лежал старый, но еще вполне годный к употреблению стихарь, тот самый, что требовал починки и послужил оправданием моего похода в Машекуль, хотя я там все равно ничего не купила. Благодарение Богу, я нашла необходимые нитки на дне своей корзинки, и потому мне ничто не мешало заняться починкой. Однако сейчас задача наложить свои стежки поверх тех, что сделала моя не слишком старательная предшественница, казалась мне почти невыполнимой.

В тот день, когда мне следовало наслаждаться приятным занятием (ведь на мою долю могла выпасть весьма нудная задача – подсчитывать расходы), я могла думать только о печальном прошлом и о своем сыне Мишеле, и о том, как могла бы сложиться жизнь, если бы его у меня не отняли. От его брата из Авиньона пришло еще одно письмо, по крайней мере так сказал посыльный. Но я погрузилась в такие глубины отчаяния, что даже подумать не могла о том, чтобы его прочитать.

Письма от Мишеля были бы совсем иными, чем те, что я получала от его брата, и совсем не такими частыми. Мишель, в отличие от Жана, в лучшем случае писал бы мне редко, в чем я ни капли не сомневалась. Впрочем, если бы оба мои сына достигли зрелости, возможно, Жан не пытался бы восполнить отсутствие брата частыми посланиями, так что никто не знает, как бы он стал себя вести в нормальных обстоятельствах.

Я часто пыталась представить себе содержание писем своего младшего сына. Они были бы наполнены радостью и забавными шутками, такими для него характерными. Он сообщал бы мне множество хороших новостей и совсем мало плохих, чтобы я не волновалась за него, выбравшего путь военного. Матери сыновей, рожденных для этой судьбы, всегда за них беспокоятся, но, естественно, меня бы занимал только мой собственный мальчик. Его перепачканные сажей письма приходили бы потрепанными прямо с поля боя или с какого-нибудь дальнего аванпоста.

Попал бы он под командование Жиля де Ре, товарища своих детских игр? Возможно, впрочем, вряд ли. Я всегда считала, что разные характеры заставят их рано или поздно разойтись в разные стороны – Мишель был таким хорошим, а милорд Жиль, мне кажется, никогда в душе не верил в добро после жестоких порок деда, этого чудовища.

Перед самым исчезновением Мишеля я начала замечать, что милорд стал часто погружаться в задумчивость. Он проводил много времени в одиночестве, хотя его мерзкие кузены де Силлэ и де Брикевилль постоянно болтались около него. Когда он впадал в мрачное настроение, я спрашивала, о чем он думает, но он отмахивался от меня, своей няни, – так змея сбрасывает старую кожу, ставшую слишком тесной. Как правило, он просто не обращал на меня внимания, но иногда говорил, что мечтает, однако никогда не открывал о чем. Сколько же раз я повторяла: «Да-да!», как будто понимала, что он имеет в виду.

Мишель пытался помочь милорду справиться с горем, когда его отец и мать отошли в мир иной. Он нередко приглашал его на охоту или потренироваться на площадке с мечами, но его искренние слова: «Отбрось мрачные мысли, брат, смотри, как ярко светит солнце. Давай лучше спугнем парочку лис, устроив поединок на мечах», – оставались не услышанными. Я думаю, это нормально, когда человека покидают те, кого он любит – в случае с милордом сразу оба его родителя, – ему необходимо время побыть в одиночестве и подумать о природе жизни и смерти и прочих серьезных вещах. Я это знаю очень хорошо.

Когда его главный спутник погружался в мрачное настроение и не хотел, чтобы его беспокоили, Мишелю приходилось самому искать себе развлечения. Он много времени проводил за чтением или сражался с мечом в руках с собственной тенью, а порой устраивал состязания с отцом, когда Этьен оказывался в замке и был свободен от своих обязанностей. Такое случалось довольно часто в этот непростой период, потому что после смерти милорда Ги де Лаваля его тесть Жан де Краон с энтузиазмом занялся укреплением состояния дочери. Он упрямо старался сохранить все владения в форме наследства, но никто его в этом не винил, потому что мы все понимали – отец пытается защитить интересы своей дочери, которую неожиданная смерть мужа полностью парализовала. Но леди Мари имела наглость (я сама слышала, как Жан де Краон поносил ее за доставленные ему неудобства) тоже умереть.

Милорд Жиль, которому тогда исполнилось всего одиннадцать, оказался сразу в двух противоречивых положениях. В глазах всего мира он являлся юным владельцем огромного состояния, и каждое его желание исполнялось еще прежде, чем он успевал его озвучить. А с другой стороны, он был марионеткой в руках своего гнусного деда. Именно в это время они с Мишелем начали отдаляться друг от друга. Прежде разница в их положении практически не имела значения, они были близки, как братья. Но, полагаю, все со временем меняется; одни люди по воле судьбы поднимаются и занимают высокое положение, а другие падают в пропасть. Наши близкие то рядом с нами, то вдали; те, кто далеко, присылают письма, если имеют возможность и достаточное образование.

Письма от Мишеля... Если бы Бог подарил мне счастье получить от него хотя бы одно. Ах, если бы между строк я смогла прочитать, что с ним случилось, я нашла бы способ жить безгрешно до конца своих дней в благодарность Ему. Каким был бы его взрослый почерк? В детстве буквы у него получались неровными, словно обладали собственным характером. Я прекрасно знала аккуратный почерк Жана и, если бы передо мной положили тысячи писем, поклялась бы своей бессмертной душой, что найду среди них то, что написано им. Ровные строчки, которыми исписаны страницы, похожи на безупречную линию горизонта. Не знаю, были бы они такими же у Мишеля. Он, в отличие от Жана в его возрасте, был шустрым и физически развитым и собирался стать солдатом, как его отец, несмотря на то что по рождению ему предопределен был духовный сан, как Жану – военная карьера.

Я считаю, что невозможно заставить ребенка стать тем, кем он быть не хочет, хотя мне известно, что это делается очень часто. Но мы живем в новое время и позволяем нашим сыновьям самим решать свою судьбу. Мишелю не суждено было стать монахом, а Жан, вне всякого сомнения, не выжил бы в своем первом сражении, если бы выбрал меч. Если Мишель действительно мертв и если существует такая вещь, как правильная смерть, я бы хотела, чтобы он имел возможность умереть на поле боя.

Из мрачных размышлений меня вырвал голос молодого священника, которого я видела в аббатстве, но не знала, как его зовут.

– Матушка, – робко произнес юноша, но все же так испугал меня, что нитки соскользнули с моих колен на землю.

Молодой человек принялся пространно извиняться и объяснил, что меня хочет видеть его преосвященство. Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы окончательно взять себя в руки, после того как все нитки вернулись в корзинку. Несмотря на то, что священник явно был страшно напуган, он терпеливо меня ждал. Мне хотелось, чтобы он оставил меня одну – я могла найти дорогу в кабинет Жана де Малеструа так же легко, как если бы он рассыпал для меня крошки и велел идти по ним.

Интересно, что ему сегодня от меня потребовалось? Он вызвал меня в необычное время, да и выражение его лица удивило меня, когда я вошла. Первым делом Жан де Малеструа отдал мне письмо из Авиньона, я кивком его поблагодарила и погладила пальцами бумагу. А потом, вместо того чтобы отойти в сторонку, сломать печать и погрузиться в чтение – что я обычно делала, – убрала его в рукав и стала ждать, когда епископ объяснит, по какой причине вызвал меня средь бела дня, когда еще полно незаконченных дел. Я заметила, что он взволнован, когда вошла в кабинет. Он расхаживал взад и вперед, и, казалось, ему никак не удавалось привести мысли в порядок.

– Ваше преосвященство, как вам удается заниматься еще и государственными делами, мне понять не дано.

Он тут же сел на стул с высокой спинкой и сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Да, Жильметта, я и сам иногда не понимаю. Шляпа дипломата нравится мне гораздо меньше, чем митра.– Он задумчиво улыбнулся и пожал плечами.– Впрочем, еще никому не удавалось занимать сразу два места и не испытывать при этом трудностей. Ведь человеку не дано иметь две головы. Я часто разрываюсь между необходимостью разочаровать Бога или герцога Иоанна, поскольку ни тот ни другой не любят, когда получается не так, как они задумали.

Должна заметить, что я собственными глазами видела, как он с поразительной легкостью менял свои шляпы. Меня бы не удивило, если бы выяснилось, что у Жана де Малеструа имеется запасная голова, спрятанная в потайном месте, где никто не станет ее искать. Я представила себе, как случайно натыкаюсь на эту не слишком приятную вещь в шкафу со скрипящими дверцами. Я открываю ее в поисках клубка ниток или оселка, а оттуда на меня смотрит голова, приподняв одну бровь, а потом велит немедленно заняться дверными петлями, чтобы они перестали так отвратительно визжать. «Или, может быть, сестра Элен это сделает...» – мерзко улыбаясь, заявит голова.

Мои фантазии были нарушены заявлением владельца митры.

– Я должен вам кое-что сказать.

– У вас такой голос, будто вы думаете, что мне это не понравится, – немного помолчав, проговорила я.

– Я не могу предсказать, какой будет ваша реакция, – знаю только, что она обязательно последует.

– Говорите, – попросила я.– Хватит надо мной издеваться.

– Хорошо. Вам не позволено заняться делом об исчезновении детей.

Предсказанная им реакция выразилась в неприятном ощущении у меня в животе. Мой ослик останется в своей конюшне, я никуда не поеду и продолжу исполнять свои обязанности, на которые претендует сестра Элен (что, должна признаться, немного меня утешило). Однако я все равно испытала разочарование, и мой голос прозвучал громче, чем мне хотелось.

– Ваше преосвященство, вы позволили мне этим заняться, приняв в рассмотрение очень уважительные причины. И меня огорчает, что вы так быстро изменили свое решение.

Он встал со стула и широко улыбнулся.

– Этому имеется достойное объяснение. Герцог Иоанн приказал провести серьезное расследование и назначил ответственного человека.

И снова ему удалось меня удивить.

– Но это же замечательно, – радостно заявила я. – И кого же он назначил?

Он поколебался долю секунды, а потом ответил:

– Человека, который, по мнению герцога, сумеет прекрасно справиться с этой задачей.

Благодаря своему предыдущему опыту я знала многих, кто способен был бы разобраться в происходящем; возможно, мне даже удастся повлиять на ход расследования.

– Кого он назначил? – не отступала я.

– Давайте пока это оставим. У меня сегодня еще очень много дел. Просто я хотел, чтобы вы знали и не тратили время на подготовку к путешествию. Мы поговорим об этом завтра.

– Ваше преосвященство, вы невероятно жестоки – вы приговорили меня мучиться размышлениями на этот счет до конца дня, а потом еще и не спать всю ночь.

На лице епископа появилось раздражение.

– Вы настоящая колючка, сестра, на розе моей жизни. Я тоже рассердилась и сочла, что имею на это полное право.

– Прошу меня простить, но что такое роза без колючек?

– И правда, что... Ну, ладно, можно назвать такую розу образцом совершенства.

– О, ужас, как скучно и неинтересно, и никакого вдохновения.

– Иногда совсем неплохо и поскучать.

– Вдохновение, ваше преосвященство, не следует недооценивать. Тот, кто так поступает, совершает большой грех и заслуживает вашего гнева не меньше, чем если бы он был виновен в любом другом.

– Да... ну... возможно, вы правы.– Затем с беспокойством в голосе он спросил: – Вы и правда не сможете спать?

– Ни секунды.

– Не хотел бы я стать причиной вашей бессонницы, – тяжело вздохнув, проговорил он.– Хорошо. Но вы должны дать мне слово, что никому ничего не скажете.

– Клянусь.

– Герцог Иоанн назначил меня расследовать это дело. Все его отрицательные качества: ханжеская строгость, упрямство и несговорчивость, а еще равнодушие – все, чем он так часто пользуется, чтобы отгородиться от окружающих его людей, скажутся на расследовании. С другой стороны, я смогу на него влиять.

Я поручила присмотреть за уборкой засохшей грязи с каменного пола собора весьма расторопной сестре Элен, которая, к моему огромному удивлению, была искренне мне благодарна. В бурой грязи то и дело попадались кусочки лошадиного навоза, так что сама я не особенно стремилась заниматься подобными вещами. Послушницы соберут сухую грязь, отнесут ее в сад и разложат под суровым присмотром брата Демьена, а он будет без устали благодарить Бога за то, что тот предоставил в его распоряжение так много merde[26]. Мы ничего не тратим попусту, чтобы не огорчить нашего Создателя.

Когда сестры выходили из собора с метлами и совками, меня снова призвал к себе Жан де Малеструа.

– Я готов начать.

– Так скоро?

– Как вам известно, сестра, я стараюсь экономить свое время. А также ваше. Я хочу, чтобы вы пересказали мне истории, которые услышали в Бурнёфе, причем как можно подробнее, – сказал он.– Это поможет мне решить, какой путь выбрать.

Тени стали короче, а потом снова удлинились, прежде чем мы закончили. Мы даже представить себе не могли, сколько еще дней нам суждено на это потратить.

Три года назад женщина по имени Катрин Тьерри отдала своего брата поселившемуся у нас парижанину, некоему Анри Гриару, чтобы мальчик поступил на службу в часовню Машекуля. Его больше никто не видел, и в часовне он не появился. И никто не дал никаких объяснений тому, что с ним произошло.

Был еще Гийом Дели, сын Гибеле, мальчик с ангельской внешностью, который помогал повару жарить мясо для милорда де Ре. Сам шеф-повар, Жан, сказал матери мальчика, что ей не стоило посылать сына на кухню, потому что в окрестностях Нанта маленьких детей ловят и убивают. Позже мать пожаловалась жене повара, что после первых расспросов к ней пришли двое мужчин, которые довольно грубо велели ей прекратить искать ребенка, потому что от этого не выйдет ничего хорошего ни для нее, ни для сына.

Сын Жана Жанвре, девяти лет, часто бывал около владений де ла Суза в Нанте. Его семья жила в приходе Сен-Круа в Нанте, но имела близких родственников в Бурнёфе. Два года назад, как рассказала мне его сестра, примерно за восемь дней до праздника Иоанна Крестителя, мальчик бесследно исчез.

В приходе Нотр-Дам в Нанте сын Жанны Дегрепи пропал примерно тогда же, всего лишь на пару дней раньше исчезновения мальчика из Сен-Круа. Его мать рассказала про женщину по имени Перрин Мартен, которую, как говорят, видели, когда она уводила мальчика, а чуть позже их заметили на дороге в Машекуль. Никто не знал, зачем эта Перрин вела ребенка в Машекуль.

В приходе Сен-Донатьен, расположенном неподалеку от Нанта, красивый мальчик из семьи Фужер пропал в августе, около двух лет назад. Никому не удалось найти никаких следов, и никто его не видел.

А в следующем месяце, в сентябре того же года, в Рош-Бернар, десятилетнего сына Перрона Лоссара доверили заботам человека со странным именем Пуату, который обещал матери, что ее способный сын будет продолжать ходить в школу. Позже мальчика видели вместе с Пуату на дороге в Машекуль, так же как сына Жана Жанвре, которого увела женщина по имени Перрин.

Мужчина из Пор-Лонэй сообщил, что он знает семью по имени Бернар, чей сын как-то раз отправился в Машекуль в компании с другим мальчиком, чтобы просить милостыню, поскольку ходили разговоры, что там живут невероятно щедрые люди. Видимо, дети рассчитывали на хорошее подаяние, иначе что могло заставить двух двенадцатилетних мальчиков предпринять такое трудное путешествие – им пришлось сначала перебраться на другой берег Луары, а потом еще идти много километров. Другой мальчик, с которым он собирался отправиться в путь, ждал его в условленном месте три часа, а затем был вынужден вернуться в Пор-Лонэй. Так утверждает мать пропавшего ребенка, кроме того, она говорит, что сообщила об исчезновении своего сына местному священнику и в магистрат.

В Сен-Сиран-Ре, деревне, расположенной рядом с Бурнёфом, сын Мишо и Жильметты Буэ в прошлом году, в Фомино воскресенье[27] отправился просить подаяние в Машекуль. Когда ребенок не вернулся, отец начал расспрашивать в самых разных местах, пытаясь отыскать сына, поскольку уже слышал об исчезновении других детей и опасался, что такая же судьба постигла и его ребенка. Но на следующий день крупный мужчина в черном плаще заявился к расстроенной матери, пока отца не было дома. Она этого мужчину прежде не видела, но, когда он спросил, где ее дети, ответила, что они пошли в Машекуль просить милостыню, после чего незнакомец ушел, и его никто больше не встречал.

Изабо Амелин, которая прожила год в городке Френэй, куда приехала из Пуанса, послала двоих сыновей, пятнадцати и семи лет, в Машекуль, дав им денег, чтобы они купили хлеб. Когда они не вернулись, она сначала подумала, что их ограбили и убили. Но ни она, ни ее семья ничего не слышали о подобных случаях на дороге, по которой ушли мальчики. На следующий день к ней заявились двое мужчин и спросили про детей. Она испугалась и не сказала, что они пропали. Когда они уходили, она услышала, как один из них сказал другому, что двое из пропавших жили в этом доме, и заподозрила, что им известно, где мальчики.

Перед самым Рождеством Жанетта Друэ послала своих сыновей, одиннадцати и семи лет от роду, в Машекуль просить подаяние. Она сказала, что несколько человек видели их в следующие несколько дней, но домой они не вернулись. А когда Жанетта с мужем отправились на поиски, им ничего не удалось узнать.

Забытый нами ужин стоял на столе. Отличные куски ягненка, такие желанные после шести долгих недель поста, остыли и покрылись отвратительной пленкой. Мы не могли есть.

– Неужели так ничего и не удалось узнать по поводу этих исчезновений? – с мрачным видом спросил его преосвященство.

– Ничего. И никаких выводов.

– А как насчет останков или одежды?

– Ничего.

Он выпрямился на своем стуле с высокой спинкой, закрыв от меня подушечку с великолепной вышивкой, которая мне ужасно нравилась. Похлопав руками по коленям, епископ заявил:

– Это невозможно.

– Именно. Точнее, маловероятно.

– Ну, тогда, – задумчиво проговорил он, – нам придется позаботиться о том, чтобы узнать правду. Думаю, с моей стороны будет разумно начать расследование в Машекуле.

– Да, ваше преосвященство.

– В таком случае, отправляемся туда через три дня, – решительно объявил он.

Ждать три дня?! Это невыносимо.

– Ваше преосвященство, если мы будем откладывать расследование, могут пропасть еще дети.

– Жильметта, я должен сначала заняться важными делами...

– Дети, ваше преосвященство... что может быть важнее душ малышей?

Он покраснел.

– Хорошо, я отложу все свои обязанности. Значит, завтра.

Я кивнула. Да, я смогу влиять на ход расследования.

После вечерней молитвы Жан де Малеструа разрешил мне уйти к себе. Я пошла в конюшню аббатства, где мой ослик мирно жевал свой корм. Его челюсти ритмично двигались, а кучка травы становилась все меньше и меньше и вскоре полностью скрылась у него во рту. Я наклонилась, сорвала несколько зеленых травинок и протянула ему. Он аккуратно взял их из моей протянутой руки и принялся жевать, а я ласково похлопала его по шее.

– Вы такой чуткий, месье, – проворковала я. Интересно, почему люди разговаривают с животными так, словно это маленькие дети? Ослик тряхнул головой, прогоняя назойливую муху, и измазал меня своей слюной. Я вытерла лицо рукавом.

– И несдержанный, – добавила я, – но я не против, ты ведь будешь молча меня слушать, в отличие от большинства двуногих. Вот почему я к тебе пришла, дружок. Меня интересует твое мнение по поводу вопроса, который меня очень беспокоит.

Ослик, словно поняв меня, поднял голову и опустил, как будто кивнул в ответ.

– Хорошо. В таком случае, позволь спросить вот что: почему дети исчезают именно во владениях милорда де Ре? И почему почти всегда при этом присутствуют его слуги?

Неожиданно ослик занервничал и громко завопил.

– Вот именно. Я чувствую то же самое, – сказала я, а потом прижалась лбом к его лбу и молча стояла некоторое время, не обращая внимания на одинокую слезу, скатившуюся по моей щеке.

Глава 10

Я в очередной раз пожалела, что в старших классах училась недостаточно прилежно. Тогда мы все считали, что статистика – это пустая трата времени, один из предметов, который нам никогда не понадобится, разве только для путешествия в Лас-Вегас, город грехов, где жители Миннесоты стараются не бывать: всем известно, что там человек теряет остатки здравомыслия.

Какова статистическая вероятность того, что из тринадцати пропавших в Лос-Анджелесе подростков, где белые составляют меньшинство, все окажутся светлокожими блондинами с голубыми или серыми глазами, хрупкого телосложения и похожими на ангелов?

– Ну, судя по всему, у нас серьезное отклонение от нормы, – сказал Фред Васка.

Я немного помолчала, а потом ответила:

– Судя по всему, Фред, у нас серийный похититель. Наступившая тишина была наполнена размышлениями о возникших у нас проблемах, не говоря уже об ограничениях по бюджету. Большая часть дополнительных средств уходила на организацию безопасности транспорта, а людей не хватало из-за отсутствия вакансий – Фред находился в не менее сложном положении, чем любой муниципальный руководитель в Лос-Анджелесе.

– Только не будем торопиться с выводами, – проворчал он.

Перемена точки зрения меня не удивила; всякий раз, когда произносится слово «серийный», когда речь заходит о нескольких преступлениях, расходы моментально увеличиваются, иногда в геометрической прогрессии. Но его позиция вызывала по меньшей мере раздражение.

– Однако у меня нет других версий. Есть вполне определенная схема, многократно повторяющаяся здесь, в Лос-Анджелесе. Если бы преступник похищал случайно встретившихся ему детей, то среди них обязательно оказались бы латиноамериканцы и афроамериканцы. Вы и сами заметили систему, в противном случае не стали бы передавать мне дела Доннолли. А теперь вам почему-то это не нравится.

Фред нахмурился.

– Тут вопрос не в том, нравится мне что-то или нет, Дунбар, просто я должен управлять процессом. А это совсем не просто.

– Я знаю. Но в нашем деле нельзя рассчитывать на простые решения.

– С этим не поспоришь.

Он принялся постукивать пальцами по столу, взвешивая варианты. В результате его выбор меня не порадовал.

– У тебя есть фотографии пропавших детей?

Он хотел получить дополнительные доказательства.

– Да, в делах.

– Давай положим их рядом.

На это потребуется немного времени.

– Дайте мне минут тридцать.

– Ты можешь заниматься этим целый день. У меня есть кое-какие дела, и я вернусь в участок примерно в четыре тридцать.

– Меня здесь уже не будет.

– Ладно, тогда встретимся завтра.

Он надел очки для чтения, взял со стола какие-то бумаги и сделал вид, что очень занят. Тем самым Фред давал понять, что мне пора уходить, что я и сделала, с трудом удержавшись от язвительных слов, которые норовили сорваться с языка.

Мне обошлось это в еще один ленч – платить пришлось из собственного кармана, но я была рада, что Эррол Эркиннен согласился уделить мне время. Я предупредила его всего за час.

Глаза Дока широко открылись, когда я рассказала ему, почему захотела еще раз с ним встретиться. Слово «серийный» выводит игру на другой уровень. Реакция Эркиннена была такой бурной, что мне стало немного не по себе. Вылитый Галилей, только что открывший комету: о таком событии мечтают, но случается оно крайне редко.

– Серийный похититель, детектив. Очень интересно. Расскажите, почему вы так думаете.

– Цепочка жертв в целой серии нераскрытых дел. До сих пор их не удавалось связать воедино. Дело, по которому я обращалась к вам вчера – исчезновение Натана Лидса, – стоит в цепочке последним. Однако первые похищения предполагаемой серии начались несколько лет назад. Так что, если я не ошибаюсь, мы имеем дело с преступником, который давно этим занимается и продолжает представлять угрозу для общества. Я получила два последних дела Терри Доннолли, поскольку Фред Васка решил, что они похожи на дело Натана, а потом, когда стала искать похожие преступления, – я бросила ему на стол копии полученных факсов, – вот что я получила в ответ на свои запросы. Множество похожих расследований, которые зашли в тупик, детективы не знают, что делать дальше.

Он взял стопку, словно пытался оценить ее вес.

– Сколько всего?

– Еще десять. Таким образом, мы имеем тринадцать исчезнувших мальчиков примерно одного предподросткового возраста. Все белые. Хрупкого телосложения, красивые. Одно из дел считается раскрытым, но преступник продолжает твердить о своей невиновности. Он признается в другом изнасиловании, но отказывается признать похищение и убийство. И я склонна ему верить.

– А почему?

– Честно говоря, я и сама не знаю. Но он не показал ни физических, ни психологических признаков, характерных для человека, который лжет. К тому же я нутром чую, что он говорит правду.

– Хм-м-м.– Эррол встал и принялся расхаживать по кабинету с недоеденным сэндвичем в руках.– Заметное сходство жертв – многообещающий признак.– Его голос изменился, он начал читать лекцию.– Повторяющиеся характеристики жертв – это весьма распространенное явление. Тэд Банд и[28] выбирал похожие жертвы – во всяком случае, те, о которых мы знаем. Многие считают, что он убил в два раза больше женщин, чем сам признал. Считается, что он слетел с катушек из-за молодой женщины из Сиэтла, с которой был недолго помолвлен, – привлекательной, умной, из уважаемой семьи. Очень удачный вариант для человека вроде Банди. Как вы, вероятно, знаете, он сам являлся внебрачным ребенком.

– Да, я об этом читала.

– Всю его жизнь можно считать стремлением достичь признания окружающих. Вот почему, после того как невеста его бросила, он был раздавлен. Однажды он признался приятелю, что винит в случившемся ее семью. Нет ничего удивительного в том, что убийства начались приблизительно в этот период. У его невесты были длинные темные волосы с пробором посередине.

Как и у большинства жертв.

– Значит, он убивал ее снова и снова.

– Да, символически.

– Я не слишком хорошо помню то время, – сказала я, – но одна из моих тетушек рассказывала, что многие женщины изменили тогда прически.

– Верно. Я сам учился тогда в колледже и начал интересоваться психологией. И эти убийства привлекли мое внимание. Мне кажется, дело Банди послужило одной из причин, по которым я заинтересовался судебной психологией. Больше всего пугало, что он раз за разом избегал тюрьмы и переезжал из одного места в другое – начал в Сиэтле, потом перебрался в Колорадо, затем в Юту, наконец во Флориду. Девушки уже не могли рассчитывать, что даже в Новой Англии они будут в безопасности. – Эркиннен печально улыбнулся. – Впрочем, ничто не может гарантировать безопасность. Иногда ты просто оказываешься не там, где нужно.

– Но эти дети выбраны не случайно, вот о чем речь.

– Скорее всего, так и есть. Весьма возможно, что их действительно выбирали. Ваш преступник – если за всем этим стоит один человек, а у меня складывается именно такое впечатление – по какой-то причине испытывает влечение к маленьким светловолосым мальчикам. И вам нужно узнать почему.

Я развела руки, чтобы показать: именно по этой причине я и обратилась к нему. Он улыбнулся.

– Какая-то мания, почти наверняка. Ему не добраться до оригинала, и он ищет замену.

– Однако Банди это не помогало, – заметила я.– Он повторял убийства снова и снова.

– По той простой причине, что эквивалент – а он не мог заменить оригинал – не отвечал тем нуждам, которые привели к появлению мании. Он испытывал временное облегчение, но исходное стремление стать законнорожденным удовлетворить не мог. Поэтому он продолжал убивать. Вот почему в похожих случаях промежутки между убийствами постепенно сокращаются. Со временем преступное действие – будь то убийство, изнасилование или похищение – теряет силу своего воздействия, и преступник должен повторять их чаще. Вам удалось составить график похищений?

Да, в свободное время.

– Пока нет.

– Ну, тогда на вашем месте я бы это сделал.

– А что мне искать?

– Не нужно зацикливаться на чем-то определенном. Старайтесь сохранять непредвзятое мнение, попытайтесь разглядеть то, что есть, а не то, что вы хотите увидеть. Образ действий убийцы далеко не всегда полностью повторяется. Конечно, существование схем помогает.

Убийца. Я ни разу не произнесла это слово, поскольку тела отыскать не удалось, оставалась лишь пустота в тех местах, где эти тела находились раньше. Однако я уже думала об убийце, и он это почувствовал.

– Да, – вздохнула я, – это помогает.

– Извините, но ничего более определенного я сказать не могу. Схемы меняются в зависимости от ряда факторов.– Психолог подошел к одной из туго забитых книгами полок и некоторое время рассматривал корешки. Наверное, у него имелась собственная система поиска, поскольку я бы ничего не смогла найти в таком вопиющем беспорядке.– А вот и мы, – пробормотал он, вытаскивая книгу и протягивая мне.– Не самое подходящее чтение перед сном, но здесь очень грамотно описано поведение серийных убийц. Вы сможете почерпнуть много полезной информации. А сейчас, чтобы немного вам помочь, могу сказать, что интервалы между убийствами постепенно уменьшаются. Если промежуток между первыми двумя составлял месяц, то потом он сокращается до двух недель или десяти дней. К тому моменту, когда он доходит до нескольких дней, полиция обычно ловит преступника, поскольку серийный убийца теряет контроль над происходящим и начинает совершать ошибки.

– Мне нравится, когда они совершают ошибки.

– Да, – кивнул он.– Ошибки со стороны убийцы всегда приветствуются. Но ваш преступник еще от этого далек. Если судить по вашему рассказу, он действовал безупречно – как и в двух других делах, которые к вам попали. Мне интересно, как он себя вел в остальных эпизодах, с точки зрения сокращения промежутков между преступлениями. Когда вам удастся установить примерную схему, вы получите дополнительную информацию об этом типе. Вам уже известно, что им овладела мания, а по схеме вы определите, насколько он себя контролирует.

Интересно, не вспоминает ли он наш предыдущий разговор, когда мы обсуждали мать Натана Лидса.

– Док, если речь идет о серийном похитителе, то я не уверена, что это мужчина, – сказала я.

Он посмотрел на меня.

– А у вас есть основания думать, что это женщина?

– Похищение Натана Лидса. Мы предположили, что его мать страдает от синдрома Мюнхгаузена, поскольку у нас создалось впечатление, что она похитила собственного ребенка.

– Да, верно...– рассеянно ответил он. Он успел перейти на новый уровень размышлений, ничего мне не сказав.– Не думаю, что похититель женщина.

Я смутилась.

– Но я видела его мать. Она женщина – тут нет ни малейших сомнений.

– Давайте немного отвлечемся, детектив. Подобные преступления крайне редко совершают женщины, к тому же вы сами, как я теперь припоминаю, говорили, что она не похожа на преступника. Ваше мнение изменилось.

– Нет.

Эррол смял бумагу, в которую был завернут сэндвич, и аккуратно забросил ее в корзинку для мусора.

– Статистика показывает, что в большинстве случаев похитителями оказываются мужчины. Женщины устроены иначе.

Неожиданно мы поменялись ролями.

– Но мы не говорим о женщине с обычной психикой.

– Это не имеет существенного значения. Даже женщины с серьезными отклонениями в психике крайне редко совершают похищения.

– А как насчет женщины во Флориде... – Я не сразу вспомнила ее имя.– Уорнос[29]. Она убила с десяток мужчин – и это точно установлено.

– Я не слишком хорошо знаком с ее делом. Но мне известно, что она была нетипичной во многих отношениях. И я помню, что там речь шла о смешении полов.

– Однако такое возможно и у нас. Ведь мы в Калифорнии.

– Стране свободных, – устало улыбнувшись, сказал Эркиннен. Он обошел стол, уселся на него и с ученым видом посмотрел на меня.– Послушайте, детектив Дунбар, технически мы не можем исключать, что ваш преступник женщина. Это возможно, но маловероятно. Мне бы не хотелось, чтобы вы понапрасну тратили силы, тем более что преступник на свободе. Я бы рекомендовал вам считать, что вы имеете дело с мужчиной.

– Но похититель был похож на женщину, когда в последний раз...

Он прервал меня, отрицательно покачав головой.

– Вы помните, как я несколько минут назад говорил вам, что нужно видеть не то, что вам хочется, а то, что есть на самом деле? Казалось, что это была женщина, но не более того. А значит – я уверен, что не ошибаюсь, – вы знаете о преступнике сразу три вещи: его привлекают хрупкие белокожие блондины, промежутки между похищениями, когда вам удастся их установить, и его склонность к переодеваниям – волк в овечьей шкуре. Весьма возможно, что он старается выглядеть так, чтобы заслужить доверие своих жертв. Женщина или мужчина, но он входит в контакт со своими жертвами, представляясь человеком, достойным доверия. Вот почему на него никто не обращает внимания. Умно, очень умно. Я бы хотел быть в курсе вашего расследования, детектив Дунбар. Это очень интересный случай.

На его лице просто написано было: «авторские права, гонорар и национальная известность». Для него все это было клиническим случаем, вопросом теории, и я видела, что он наслаждается упражнениями ума. Но именно мне предстояло найти оборотня, который так мастерски меняет свое обличье от одного похищения к другому.

Вернувшись к своему столу, я вытащила фотографии жертв и отсканировала их, раскладывая в хронологическом порядке. Теперь я не только смогу показать Фреду сходство во внешности, но и попытаюсь установить промежутки между похищениями. Убила двух зайцев одним ударом.

Но к тому времени, когда я закончила, один из убитых зайцев восстал из мертвых, замахал лапами и принялся кидать в меня камни. Промежутки между исчезновениями были долгими и нерегулярными – вовсе не две недели или месяц, как предполагал Док, а по нескольку месяцев с непредсказуемо длительными затишьями, самое короткое продолжалось восемь недель. Мне не удалось найти никаких закономерностей.

Нужно видеть то, что есть, а не то, что хочется увидеть. Эрролу Эркиннену легко говорить.

Я взяла Спенса и Эскобара под руки и подвела их к своему столу.

– Посмотрите, пожалуйста, – умоляюще сказала я.

– И что мы должны увидеть? – осведомился Спенс.

– Ничего. Просто скажите, что вы видите.

– Я вижу много дат. Наверное, ты ищешь закономерность.

– Ну да.

– К сожалению, Лени, ее здесь нет.

Увидев отчаяние на моем лице, Эскобар заметил:

– Вполне возможно, что нам известно не обо всех похищениях. Или преступник работает не только на нашей территории. Например, он находит жертвы на другом побережье или где-нибудь еще.

Я спросила у себя, как мне удалось за одни сутки перейти от матери с синдромом Мюнхгаузена к серийному похитителю, работающему на двух разных побережьях. Хороший вопрос, ответ на который я так и не нашла.

Фред шагал через общий зал. Он мог подождать до завтра, но я уже подготовила фотографии. Я подскочила к нему, когда он проходил мимо.

– Я подготовила снимки, – сказала я, перекрывая звонки нескольких телефонов.

Он не слишком обрадовался, но не стал возражать; наверное, ему показалось, что я могу в любой момент расплакаться.

– Ладно, давай посмотрим, – со вздохом сказал он.

Взяв подборку фотографий, я последовала за ним в его кабинет. Я села в одно из кресел, а он с отвращением просмотрел стопку бумаг, скопившуюся на столе, по каждой ему следовало сделать телефонный звонок. Несколько мгновений Фред молча разглядывал фотографии.

– Да, я понимаю, что ты имела в виду, – задумчиво проговорил он.– Кажется, будто у всех одна мать.

– Что теперь?

Он ответил не сразу.

– Я должен подумать, – наконец сказал он.

– Фред, мне бы не помешала помощь.

Он опять немного помолчал, напряженно размышляя.

– Если это один человек, а ребенок похищен только что, значит, у нас есть некоторое время до следующего раза. Сохраняй терпение и продолжай расследование.

– Что ж, следующему родителю, потерявшему ребенка, я так и скажу.

– Именно. Разговор закончен.

Я выскользнула из кабинета с намерением вонзить клыки в первую попавшуюся жертву. Через несколько минут Фред подошел к моему столу.

– Вот что я могу для тебя сделать: освободить от всего остального. Передай мне другие дела, и я их раздам.

Я с трудом скрыла разочарование.

– Честно говоря, я рассчитывала на большее.

– Пока нет, Дунбар. Тебе придется собрать более серьезные доказательства, чтобы я сумел убедить начальство в том, что мне необходима дополнительная помощь. Но другой работы ты получать не будешь.

Что ж, мне ничего не оставалось, как молча кивнуть.

Поскольку мои дети отправлялись на выставку с отцом, после чего должны были провести с ним следующие два дня, я вознамерилась посвятить всю субботу и утро воскресенья изучению новых досье и, возможно, войти в контакт с семьями исчезнувших детей. Но прежде чем покинуть офис, я позвонила миссис Поульсен и спросила ее, принимает ли она сильнодействующие лекарства.

– Я должна задать вам личный вопрос, – начала я.

– Что ж, я постараюсь на него ответить.

– Если мы поймаем человека, который похитил Натана Лидса, нам нужно будет довести дело до суда. Существенной частью обвинения станет ваше свидетельство. Любой толковый адвокат попытается поставить под сомнение достоверность ваших показаний. Мне необходимо знать, принимаете ли вы лекарства, которые могут оказывать действие на вашу память.

– О Господи. Это совсем не личный вопрос. Я думала, что вы намерены спросить о моей сексуальной жизни.

Пожалуйста, Боже, позволь мне стать такой же в старости.

– Ну, нет. Ничего такого я спрашивать не стану.

– Детектив, я не принимаю даже аспирин.

– Вы не принимаете таблеток для снижения давления или от глаукомы, от диабета? – спросила я, назвав наиболее распространенные болезни пожилых людей.

– Я здорова, как старая лошадь, о которой принято упоминать в таких случаях.

– А сколько вам лет, если этот вопрос не покажется вам слишком личным.

– А вот теперь вы вторгаетесь в весьма опасную область.– Она рассмеялась.– Восемьдесят четыре прошло, осталось шестнадцать.

– Наверное, всегда хорошо иметь цель.

– Вы совершенно правы, детектив. Помогает двигаться дальше.

Что ж, мне подбросили цель, которая наверняка будет заставлять меня «двигаться дальше»; вопрос только в том, сколько это будет продолжаться.

– Большое вам спасибо, миссис Поульсен. Вам обязательно позвонят из офиса прокурора, когда придет время.

Таким было мое последнее официальное дело на сегодня. У меня давно вошло в привычку приводить в порядок свой стол по пятницам, чтобы в понедельник не приходилось начинать день с разбора старых завалов. Конечно, я собиралась зайти сюда в субботу, но привычки трудно нарушать, поэтому я быстро все убрала, хотя и понимала, что завтра все начнется сначала. Впрочем, все относительно – для меня даже карандаш, лежащий не на своем месте, уже серьезное нарушение. Когда все вокруг рушится, я делаю уборку.

Движение оказалось не таким напряженным, как обычно. Сколько раз, направляясь домой в часы пик, мне хотелось включить мигалку и надавить на газ. Однако я никогда так не поступаю, считая, что не имею права пользоваться своим положением. Многие полицейские так делают; я не раз видела это на скоростных магистралях. Только не я – наверное, у меня не хватает тестостерона.

На обед у меня были остатки чили. Я скучала по детям, хотя они почти наверняка были счастливы, поскольку Кевин не так строг, как я, и у него роскошная коллекция видеоигр. Иногда я тревожусь, что они не сделают домашние задания и попадут под влияние поп-культуры, с которым я сражаюсь с самого их рождения. И не без успеха – Френни стала настоящим книжным червем, а у Джулии проявилось творческое начало; они всегда находят себе разумные занятия. Однако Эван может часами играть в видеоигры и более подвержен социальному воздействию. Именно о нем я беспокоюсь больше всего. Он мой первый ребенок, и я уверена, что совершила немало ошибок, воспитывая его.

Но на этих выходных они могут предаться лени. Отец прекрасно о них заботится – они вернутся домой в воскресенье вечером, накормленными, да еще получив щедрую долю отцовской любви. А все остальное значения не имеет.

Быстро приняв душ и выпив бокал красного вина, я улеглась в постель с книгой, полученной от Эркиннена.

«Серийные убийцы. Основные рекомендации».

После того как мне удалось расположить подушки, я раскрыла книгу и принялась изучать оглавление. Во многих случаях речь шла об убийцах, которые были мне даже слишком хорошо знакомы. Подозреваю, что некоторые из них стремились к подобной известности – славе и бессмертию.

Я обнаружила раздел, где рассказывалось об исторических серийных убийцах; о некоторых я слышала, другие имена увидела впервые. Джек Потрошитель – ну кто о нем не знает; Влад Цепеш, легендарный кровопийца, именно с него списан образ графа Дракулы; графиня Элизабет Бэтори[30], которая считала, что кровь девственниц оказывает благотворное влияние на кожу, и регулярно в ней купалась. Жиль де Ре – это имя я увидела в первый раз – известный как Синяя Борода, если верить подзаголовку.

Я всегда считала, что Синяя Борода был пиратом. Наверное, я перепутала его с Черной Бородой.

В одной из глав рассказывалось о методах, в другой подробно описывались условия, которые превращали людей со склонностью к насилию в монстров. Немного поразмыслив, я пришла к выводу, что в этой главе смогу найти нечто характерное для поведения любого родителя и буду испытывать дополнительное чувство вины перед своими детьми. Не самый лучший момент для подобного чтения – ведь сейчас они с отцом, – но я не смогла устоять перед искушением.

Большая часть написанного в книге была проявлением обычного здравого смысла. Достаточно взять все качества, которые мы считаем странными или извращенными, и снабдить ими одного человека. Девяносто процентов из них мочились в постель, у большинства возникали из-за этого конфликты с родителями или опекунами. Более восьмидесяти процентов подвергались насилию в детстве. Большинство были стеснительными по природе, точнее замкнутыми. Автор рассуждал о том, что физическое и сексуальное насилие – как правило, со стороны доминирующего мужчины – являлось главной причиной всех несчастий. Некоторых из серийных убийц понуждали вступать в сексуальную связь мать или бабушка.

Проклятые больные суки.

Эркиннен был прав – большинство серийных убийц, если верить автору книги, родились с Y-хромосомой. Конечно, дело не только в этом – в противном случае весь мир стоял бы перед тяжелейшими проблемами, – но именно такие люди являлись поджигателями, наркоманами, алкоголиками и сексуальными извращенцами. Так или иначе, принадлежность к мужскому полу оставалась одним из главных общих факторов.

Маленькие мальчики и подростки убивают мелких животных и избегают общества сверстников. Почти всегда они индивидуалисты, отказывающиеся от любых контактов. У них возникают проблемы в школе, они плохо учатся, несмотря на очевидные способности. Они социопаты, неспособные испытывать раскаяние, и психопаты, не поддающиеся контролю.

Но прежде всего фантазеры. Они размышляют о том, что намерены совершить, прежде чем набираются мужества и начинают действовать. Некоторые даже признаются, что готовят себя внутренне к совершению преступлений...

Я заложила страницу пальцем и закрыла книгу. Внутренне готовятся. Вероятно, преступник, которого я разыскиваю, поступал именно так – ему требовалось не менее двух месяцев между похищениями, значит, он чем-то занят в промежутке. А как насчет физической подготовки? В данном случае она должна сыграть существенную роль, если Док прав.

Я засунула заколку между страницами, чтобы не потерять то место, где остановилась, и отложила книгу в сторону. Не самое подходящее чтение перед сном, но я получила серьезную пищу для размышлений. Весьма возможно, мне что-нибудь приснится.

«Пожалуй, – подумала я перед тем, как сон сморил меня, – придется угостить Дока еще одним ленчем».

Утром в субботу, как только я посмотрела на стопку дел, которые в понедельник мне предстояло отдать Фреду, мною овладело странное чувство легкости. Одно из них, нападение, наверняка не дойдет до суда – имелись четкие показания свидетеля и достаточные улики, и если бы преступник имел немного мозгов или приличного адвоката, он бы признал вину по менее серьезной статье и сэкономил всем кучу времени – а нам бы не пришлось загонять его в угол. В любом случае он достаточно быстро выйдет на свободу и вновь совершит преступление, как только ему представится такая возможность. Иногда я спрашиваю себя: зачем я вообще работаю?

Кого я пытаюсь обмануть – пока сижу за своим столом в участке: все дело в Натане Лидсе, Ларри Уайлдере, Джереде Маккензи и еще десятке других мальчиков, которые так на них похожи. Легкость, овладевшая мною несколько минут назад, мгновенно исчезла, а на смену ей пришли мрачные предчувствия.

Конечно, все тринадцать дел были индивидуальны, и их следовало рассматривать отдельно, но я не сомневалась, что они связаны между собой, хотя Фред не желает этого признавать – пока. Чуть особняком стояло дело Гарамонда. Уголок этой папки с укоризненным видом торчал из стопки. Я засунула его на место и выровняла корешки.

Узнаю ли я главную улику, если наткнусь на нее во всей этой путанице? «Старайтесь сохранять непредвзятость», – сказал Эркиннен; хороший совет, но гораздо легче его дать, чем ему следовать.

Почтовые ящики довольно удобно располагались у входа в раздевалку. Там меня поджидало несколько пухлых папок; наверное, парни, которые вели эти дела, избавились от них с радостной поспешностью, как от горячих углей. Я немного постояла возле ящиков, держа тяжелую стопку в руках, и вспомнила времена, когда моя работа, грязная и неприятная, заканчивалась вместе со сменой. Я задом подтолкнула вращающуюся дверь и вошла в раздевалку. С тех пор как я была здесь в последний раз, скамейки успели сменить; новые, более широкие оказались шероховатыми на ощупь. Быть может, теперь у женщин-полицейских более массивные задницы? И они боятся не усидеть на скамейках? В прежние времена мы обязаны были находиться в хорошей форме.

В раздевалке было пусто – до конца смены оставалось еще много времени. А потом здесь станет шумно, кто-то будет постоянно входить и выходить. Когда я была патрульной, в раздевалке всегда шла оживленная болтовня – мы хвастались своими детьми, жаловались на любовников и мужей, с гордостью рассказывали об успехах. От одной из новых девушек, дочери человека, который уже был полицейским, когда я только начинала работать в участке, я слышала, что здесь вовсю начали сплетничать. Да, все меняется к худшему.

Но кое-что осталось неизменным – тишина в участке между сменами. Телефоны молчали – если кто-то захочет со мной связаться, он воспользуется пейджером. Я присела на одну из скамеек и положила рядом с собой стопку папок, рассчитывая, что просмотрю некоторые из них, а потом вернусь в общий зал.

Я поднялась только через четыре часа.

Когда я открывала новую папку, у меня складывалось впечатление, что я читаю один и тот же сценарий. Неожиданно и без видимых причин исчезает белый мальчик. Не приходилось сомневаться, что мальчик окажется светловолосым и худощавым, с приятным лицом и чистой кожей. Всякий раз находился свидетель, утверждавший, что непосредственно перед исчезновением видел мальчика в обществе близкого человека, имевшего неопровержимое алиби (исключение составлял только мистер Гарамонд). Я была готова поставить свою месячную зарплату на то, что в остальных делах схема окажется аналогичной.

Теперь я начала понимать причину интереса Дока. Всякий раз при столкновении с таким ужасом тебя охватывает ярость и возмущение, но когда у тебя на глазах каждое следующее исчезновение укладывается в схему, становится мучительно интересно, что будет дальше – несмотря на уколы совести. Однако я очень быстро перешла в следующую стадию: наступило время мести, говорит благородный детектив. Я стала охотницей в львиной шкуре; я начала точить копье. И бежала с копьем в руке. Я хочу есть. И я утолю голод.

Глава 11

Мои опасения оказались не напрасными – во время наших расспросов, которые заняли больше времени, чем я считала разумным, выяснилось, что пропали еще дети. Один мальчик исчез перед Пятидесятницей. Вдова Ивона Кергэна, который слыл прекрасным каменщиком в приходе Сен-Круа, в Нанте, передала своего сына под опеку коварного Пуату, чья репутация к тому моменту уже должна была быть всем известна, но почему-то никто не обращал на нее внимания. Мальчика больше никто не видел.

«Здесь едят маленьких детей».

И почему только люди продолжают отдавать ему своих сыновей?

«Нам обещали разные блага». Одна и та же история повторялась множество раз. Я не могла понять, почему люди ему верят – неужели лелеют безумную надежду, что именно их сын не разделит судьбу остальных, что благодаря каким-то особым качествам, которые, как всегда склонны думать родители, они привили своим детям, ему повезет, и он не станет очередной жертвой. Они должны обладать бессмертием, ведь ничто другое не сможет их защитить.

Кергэну исполнилось пятнадцать. Говорили, что он был вежливым и мягким, очень красивым для мальчика, стоящего на пороге взрослой жизни, а еще невысоким и выглядел младше своих лет. В общем, очень похож на девочку.

Мой Мишель тоже был красивым, но совсем не маленького роста – у него были длинные руки и ноги, и двигался он очень грациозно. Я всегда с удовольствием на него смотрела, на живое существо, которое Бог привел в этот мир с моей помощью. Он вступал в свою взрослую жизнь с гораздо большим достоинством, чем многие из его сверстников; и никогда не отличался неуклюжестью, столь характерной для мальчиков, когда у них ломаются голоса и становятся широкими плечи. Он часто обнимал меня, не в силах сдержать свою любовь, – женщина, которой суждено было бы стать его женой, никогда не жаловалась бы на его холодность. Я по сей день помню это ощущение: когда его руки обхватывали мою шею; и мне не нужны экзотические фокусники из Италии, чтобы напомнить силу его объятий, тепло щеки, радость от того, что он просто рядом, да и вообще живет на свете.

Разумеется, я не старалась удерживать его около себя – ни одной матери это не удается, хотя я рассталась со своим сыном значительно раньше и гораздо мучительнее многих.

В начале мая исчез еще один мальчик, и снова около Машекуля; он отправился вместе с группой детей из своей деревни в замок, чтобы попросить там подаяние. Родители считали, что в большой группе им ничего не грозит. Сначала милостыню получали девочки, затем они уходили, уступая место мальчикам. В тот день сын нищего Томаса Эза, который жил с женой в Пор-Сен-Пэр, пошел в замок вместе с несколькими детьми, но по какой-то причине ему ничего не давали. Наконец пришла его очередь.

На сей раз имелся свидетель, который видел, как его увели. Девочка по имени Доминик осталась его подождать, потому что он ей нравился и она надеялась пойти с ним вместе домой. Ее тетя пришла в магистрат, чтобы пересказать то, что ей сообщила испуганная маленькая племянница, которая всю дорогу до дома шла одна в полной темноте, потому что мальчик так и не вернулся. Она была слишком юна, чтобы понимать, какая опасность ей угрожала, и, должна заметить, не слишком умна.

Я честно признаюсь, что воспользовалась этим, когда ее незаметно, по просьбе его преосвященства, привели к нам вечером. Мы решили, что будет лучше, если с девочкой поговорю я, а не епископ, потому что она смущалась в присутствии взрослых, по крайней мере так сказала ее мать. Мне стало интересно, как в таком случае девочка осмелилась остаться, чтобы подождать мальчика, который был ее старше.

Когда мать ее привела, я все поняла.

– Пройди вперед, Доминик, – сердито сказала мать и подтолкнула дочь к нам.

Я решила, что, возможно, именно мать предложила девочке дождаться мальчика. Он был молод, но не настолько, чтобы не обратить внимание на заигрывания. Мне показалось, что ей лет тринадцать или четырнадцать, иными словами, она была чуть старше этого мальчика. Для такой девочки забеременеть – единственный способ получить мужа.

Жан де Малеструа держался в стороне, пока я разговаривала с Доминик. Если бы мне не удалось узнать у нее то, что нам нужно, он бы вмешался.

– Bonjour, ma cherie[31], – сказала я.

Мать поспешно стукнула дочь по плечу, девочка присела в реверансе и откликнулась:

– Bonjour, Mere[32].

Затем она сложила руки на белом переднике, который, похоже, старательно выстирали перед визитом к епископу.

– Спасибо, что пришла к нам сегодня.

– Да, святая мать, – ответила она и снова присела.

– Мне сказали, ты что-то знаешь про то, что случилось с сыном Томаса Эза. Твоя тетя говорит, что ты видела, как он вошел в замок в Машекуле.

– Да, матушка.

– Он вошел туда один или с кем-нибудь?

– С мужчиной.

– Ты его знаешь?

– Нет. Но я видела его в Машекуле. Говорят, его зовут Анри.

Мне нужно было постараться не показать, что я почувствовала позорное и нечестивое возбуждение. Я еще не успела поделиться с епископом своими мыслями относительно милорда де Ре и исчезновения детей.

– А ты слышала, что сказал этот мужчина, Анри, мальчику?

– Его зовут Дени, матушка.

– Хорошо, Дени. Месье Анри что-нибудь ему сказал?

– Да, матушка.– Она снова поспешно присела, а потом продолжила: – Он сказал, что, если Дени не получил мяса, он может войти в замок, и ему дадут.

Мясо – это большой соблазн для голодного ребенка.

– А Дени ответил ему что-нибудь?

– Нет, он сразу пошел в замок.

– Ас тобой он говорил перед тем, как туда пойти? Она едва заметно опустила голову.

– Нет.

Потом мальчика увели. Она последняя видела его перед замком.

Мы собрали последние сведения и записали их вместе с тем, что мне удалось узнать раньше. Стопки листков бумаги лежали повсюду. И я удивлялась, почему они еще не вспыхнули жарким пламенем от того, что в них написано.

Как-то раз мы стояли среди них, понимая, что картина начинает складываться.

– Жильметта, – решительно проговорил епископ.

– Да, ваше преосвященство...

– Вырисовывается вполне определенная картина.

– Да, ваше преосвященство, я и сама об этом подумала. Мы несколько мгновений размышляли над выводами, к которым пришли.

– И что будем делать?

Я не могу найти слов, чтобы описать мысли, вихрящиеся у меня в голове, поскольку они были слишком путаными и неясными. Мне совсем не хотелось, чтобы они принимали более четкие очертания, но они не желали меня слушаться.

– Я не совсем тот человек, которому следует задавать этот вопрос, – тихо проговорила я.– Я не могу сделать непредвзятых выводов.

Мне не было необходимости объяснять, что я имела в виду. Епископ прекрасно знал, что у меня на сердце. Но понять истинную суть моих страданий он все равно не мог – это не дано человеку, который не растил ребенка с самыми лучшими намерениями и терпением и вдруг видит, что он сошел с пути истинного.

– Мне совершенно очевидно, что лорд де Ре крадет детей, или, по крайней мере, это делает кто-то, находящийся у него на службе. Неужели он так слеп и не видит, что творят его слуги?

– Будем надеяться, что это так, – сказала я.

Я сделала несколько глубоких вдохов, прежде чём его слова дошли до моего сознания.

– Но вы так не думаете.

– Я не знаю, что мне думать, – вскричала я почти жалобно.– Возможно, они пользуются его доверием и обеспечивают самыми разными развлечениями, а он не знает их источника. Такая вероятность ведь тоже существует, ваше преосвященство.

Жан де Малеструа кинул на меня тревожный взгляд.

– Да, такое действительно возможно, и мы должны принять это во внимание.

Я видела, что епископ изо всех сил пытается сдерживаться. Но я позволила себе сказать то, что думала.

– Не могу поверить, что он на такое способен, – продолжала я.– Голова говорит мне одно, а сердце – другое.

Я лгала. В глубине души я знала правду. Уже тогда. И тут его преосвященство поразил меня еще одним сердитым заявлением.

– Что до меня, моя голова не сомневается в том, что Жиль де Ре в состоянии забыть обо всем на свете в погоне за нечистыми удовольствиями.

Я потеряла дар речи на несколько мгновений, а затем сложила на груди руки, словно пытаясь защитить сердце.

– Ваше преосвященство, он человек благородного происхождения – предполагается, что он не обязан следовать законам обычных людей. Вам известна его история – вы знаете его всю жизнь.

– Вы тоже. И гораздо лучше меня. Хотя мое ограниченное знание дает мне более ясное представление о его характере – похоже, вас ослепили ваши чувства, как это нередко происходит с женщинами. Я надеялся, что в данном вопросе вы покажете себя с лучшей стороны.

Его слова меня обидели, но я промолчала, понимая, что некоторые люди в трудных ситуациях склонны прибегать к насмешкам.

– Вы не можете отрицать, что его жизнь, даже если на время забыть о происхождении, была совсем не обычной.

– Это я готов признать, сестра. Но в глазах Бога он ничем не отличается от всех остальных людей, однако ведет себя так, словно признает только собственные законы. Он ни перед кем не отвечает за свои действия.

И хотя события, которые мы расследовали, заслуживали негодования, мы не были до конца уверены, что человек, представлявшийся нам виновным в случившемся, действительно совершил все эти преступления. Меня удивило, что мой епископ, чьим умом я искренне восхищалась и которого считала своим настоящим другом, может произносить подобные речи. И я решила, что должна положить им конец, вне зависимости от того, прав он или нет.

– Я хорошо его знаю, ваше преосвященство. И видела, как он молился в Прощеное воскресенье. Его обращение к Богу было намного искреннее моего, если уж быть честной до конца.

– Жильметта...

Я подняла руку, забыв о здравом смысле.

– Выслушайте меня, – потребовала я.– Хотя, возможно, мои слова вам не понравятся. Он отвечает за свои поступки перед Богом, как и все мы. Вы были свидетелем того, как он признался в своих грехах и получил отпущение. Мы не знаем, какие это грехи, что он...

Мне пришлось замолчать на полуслове – выражение лица Жана де Малеструа так резко изменилось, что я не смогла продолжать. Глаза виновато забегали, и я поняла, что ему каким-то образом удалось заставить Оливье де Ферье рассказать о признании Жиля де Ре и он знал о его преступлениях. Мне оставалось только гадать, какие он использовал методы, чтобы вынудить священника, занимавшего более низкое положение, поведать ему о признаниях милорда.

Я повернулась, собираясь покинуть комнату, поскольку была возмущена таким поворотом событий. Епископ успел схватить меня за рукав.

– Жильметта, вы многого не знаете об этом человеке.

Я стряхнула его руку и медленно подошла к окну. Мальчишки, среди которых, несомненно, были и отпрыски благородных семейств, шагали по выложенному камнем двору за одним из братьев, обучавших их в школе. Первые шли молча, выстроившись в ровную линию за братом, который прижимал к груди какую-то дорогую ему книгу и решительно смотрел прямо перед собой. Те, что оказались в конце, вели себя не так сдержанно: они весело подпрыгивали и задирали друг друга. Жиль де Ре обязательно постарался бы оказаться в конце строя, чтобы немного порезвиться. Он не стал бы терпеть дисциплину, навязанную тем, кто оказался впереди. Впрочем, ему бы не пришлось столкнуться с подобной проблемой. Милорд Ги не позволил своему сыну учиться в группе; он разрешил присутствовать на занятиях лишь моим сыновьям, Жану и Мишелю, так что все это были пустые размышления. Но они основывались на глубоком знании, как и все мои представления о нем.

– Ваше преосвященство, я знаю, что у него в душе, лучше, чем кто бы то ни было, возможно, включая его жену. Я его воспитала, – тихо проговорила я.

– Я понимаю, что это причиняет вам боль, – сказал он.– Но вам лучше остальных известно, что он нарушает все законы и правила. Не сомневаюсь, что в конце концов он бросит вызов самому Господу Богу, и это будет его самым страшным преступлением. Поверьте мне, так и произойдет.

В середине мая, в теплый солнечный день, когда мир должен казаться прекрасным, милорд Жиль де Ре сделал то, что предсказывал епископ. Он выехал из Шантосе в аббатство Сент-Этьен де Мер-Морт в сопровождении шестидесяти вооруженных человек, словно собирался захватить небольшую страну, а не аббатство или собор. Сам милорд, говорят, держал в руке длинную острую пику, хотя мало кто из солдат в состоянии использовать подобное оружие, по крайней мере так мне говорил мой Этьен. Наверное, он был прав, потому что Жиль де Ре не встретил никакого сопротивления, впрочем, и не мог встретить – замком управлял священник Жан ле Феррон, известный своей щедростью и мягкостью нрава.

Эту новость нам принес посыльный, чья взмыленная лошадь повалилась на землю, когда он спрыгнул с ее спины. Мы с братом Демьеном были в саду и, словно два заговорщика, обсуждали место, куда следует посадить кое-какие растения, хотя должна признать, что в подобных дискуссиях он всегда одерживал верх благодаря своим знаниям и страстному желанию не отступать ни перед чем. Но когда мой обожавший сплетни брат во Христе увидел, что посыльный чудом не влетел на лошади прямо во дворец епископа, он быстро извинился и бросил на меня взгляд, обещавший возвращение к нашему обсуждению после того, как ему удастся узнать новости.

То, что он мне рассказал, когда вернулся, заставило меня подобрать юбки и броситься к Жану де Малеструа, который тут же подтвердил все, что сообщил мне брат Демьен.

– Но зачем ему силой захватывать собственность, которую он унаследовал? – с искренним изумлением спросила я.

– Она больше ему не принадлежит.

– Он никогда не продаст Сент-Этьен!

– Похоже, вы ошибаетесь. Он уже продал его Жоффруа ле Феррону.

Брату Жана ле Феррона, казначею герцога Иоанна, который терпеть не мог семейство де Ре.

– Вы утверждаете...

– Успокойтесь, Жильметта. Я точно знаю, что это правда. Сделка была совершена в Машекуле.

«Государственные дела», – вот и все, что сказал мне Жан де Малеструа, когда я спросила его о цели путешествия, которое мы совершили прошлой осенью. Советы, происходившие за закрытыми дверями, были тайными и, судя по выражению лиц участников, когда они выходили, не слишком приятными. Теперь я все поняла; представители милорда не могли не быть мрачными, отдавая такое сокровище, как Сент-Этьен.

– Ле Феррону следовало разместить там гарнизон. Его брат в состоянии следить за порядком, но защищать – нет. Разумеется, он не ожидал такого коварства со стороны де Ре, иначе не оставил бы Сент-Этьен без присмотра.

Даже представить себе невозможно, что это была за сцена: Жиль де Ре, с оружием в руках, верхом на огромном скакуне, угрожает жизни робкого человека, которого маркиз де Сева приказал заковать в цепи и швырнуть на землю во дворе. Какое гнусное деяние, продиктованное отчаянием.

– Но почему он согласился расстаться с Сент-Этьеном? – простонала я.– Его же там крестили.

– Очевидно, он тоже считает, что совершил ошибку, сестра. И решил самым безжалостным и отвратительным способом вернуть его назад. Он продал Сент-Этьен в отчаянной попытке пополнить свою казну, значительно уменьшившуюся из-за безумных трат.

– Неужели положение стало таким плачевным?

– Человек продает то, что может, сестра, когда других возможностей получить золото нет. Но... разбойничье нападение?

Виновных ждало наказание, причем скорое. Я некоторое время – недолгое – пыталась убедить его преосвященство в том, что нам следует соблюдать осторожность, пока мы не узнаем больше. До нас дошли только первые сообщения, и, разумеется, когда обе стороны получат право высказаться, мы увидим не такую страшную картину. Так я надеялась.

Жан де Малеструа не был склонен выказывать такое же терпение.

– Я уверен в правдивости полученного нами сообщения и искренне возмущен тем, какое ужасное надругательство совершено над беззащитным братом во Христе, который всего лишь выполнял свой братский долг.

– Вы получили только одно сообщение.

– Очень надежное. .

– И, тем не менее, если вы увидите все собственными глазами, вам будет спокойнее, – заметила я.

– Думаю, это вам будет спокойнее.

Я долго его умоляла, и в конце концов он согласился отправиться в аббатство на следующий день рано утром. До конца дня, когда мы поспешно готовились в дорогу, епископ поносил милорда Жиля, проклиная его за грехи.

– Он ни в чем не знает предела – ни в чем! Он швыряет золото направо и налево, словно срывает с дерева листья. А когда дерево перестало плодоносить, он просто взял и сорвал плоды с другого. Он вступил в связь с дьяволом и с удовольствием проводит время в компании алхимиков.

– Ваше преосвященство! – вскричала я, услышав его последние слова.– Это очень серьезное обвинение, вы же говорите о святотатстве.

– Да, – совершенно спокойно подтвердил он.

– Неужели вы опустились до того, чтобы верить... сплетням.

– У меня нет причин считать это сплетнями. То, что я сказал, отвратительная правда. Надежный свидетель сообщил мне, что Жиль де Ре поклоняется темным силам. И я начинаю верить, что он не солгал.

Лицо у него смягчилось, и на нем появилось сочувственное выражение, потому что он знал, какое впечатление произведут на меня его слова.

– Я кое-кого поспрашивал в Машекуле, очень осторожно, стараясь не привлекать ненужного внимания, – проговорил он.– В деревне живет большинство дневных слуг, некоторые совсем рядом с замком. От этих людей не укрываются никакие секреты – их жизнь так тяжела и однообразна, что они с радостью наблюдают за теми, кому служат. Так вот, ходит множество самых разных разговоров. Множество. Говорят, что милорд никуда не отпускает от себя итальянца Прелати и что они вместе занимаются черной магией.

Я перекрестилась в попытке защитить себя от столь невероятных вещей.

– Но... это же запрещено.

– Все, что запрещено, делается тайно, Жильметта. Запретные вещи становятся таковыми, потому что они слишком соблазнительны для слабых духом, а еще потому, что несут разрушение невинным душам. Мы таким способом пытаемся защитить тех, кто не в силах сам о себе позаботиться. Лорд де Ре держит при себе этого шамана Прелати с тех самых пор, как его привез к нам Эсташ Бланше.

Значит, он изучал деятельность милорда и ничего мне не говорил. И хотя это его право – и даже обязанность, – мне стало обидно, что он скрыл от меня свой интерес к Жилю де Ре. Но все равно, должна признаться, я совсем не хотела слушать то, что он мне собирался рассказать; Я закрыла глаза, забыв почему-то, что за слух отвечают уши. Видимо, рассчитывала, что, если не буду его видеть, слова чудесным образом окажутся ложью.

– Сам Бланше почти никогда не покидает милорда, – продолжал он.– Но не потому, что тот к нему привязан, скорее Жиль де Ре боится, что тот сбежит и расскажет о нем правду кому-нибудь из его врагов. Я даже слышал разговоры о содомии, – тихо добавил он.

– Хватит! – выкрикнула я.– Вы... вы же всегда ненавидели сплетни, как вы можете говорить такие вещи, особенно мне?

– Вам лучше многих других известно, как трепетно я отношусь к правде, – мягко проговорил он.– Я бы никогда не стал делать подобных заявлений, если бы не был уверен в их истинности. Я проводил свое расследование очень осторожно и узнал много неприятного.

Я больше не могла сдерживаться, и по моим щекам потекли слезы. Свободной рукой Жан ле Малеструа нежно смахнул их и прошептал:

– Жильметта, пожалуйста, не нужно плакать. Я его не послушалась.

– Прошу вас, – повторил он и приподнял рукой мой подбородок.– Откройте глаза. Вы должны взглянуть на правду. Я вам все это рассказываю, потому что вы любите его как сына. Услышать подобное от чужого человека было бы для вас ужасно. Я знаю, вы уже потеряли сына и не хотите потерять другого. Он пошел по дурной дороге, Жильметта. Он не достоин быть вашим сыном. И не достоин ваших слез.

– Вы не понимаете... вы не можете...

– Вы правы, – стараясь меня успокоить, согласился он.– Я не могу. Я не понимаю, как такое отвратительное чудовище может заслуживать вашей любви. Когда вы хотели заняться расследованием, я пытался вас отговорить, чтобы защитить от новой боли.– Он вздохнул и отпустил руку.– Вы сильная и целеустремленная женщина, сестра. Эти ваши качества меня восхищают. Вы часто вдохновляете меня быть таким же, когда я не нахожу в себе собственных сил. Когда я чувствую себя опустошенным и мне кажется, что я больше не могу выполнять свои обязанности, я вспоминаю, как страшно вы страдали, но продолжаете столько отдавать Другим людям. Вы хотели помочь тем, кто потерял сыновей, и не могли знать, куда вас это заведет...

Разумеется, он ошибался; в глубине души я с самого начала все понимала. Но более глубокое значение этого знания привело меня в окутанное мраком место, куда я не могла и не хотела идти.

Жан де Малеструа неверно истолковал боль, исказившую мои черты, и попытался меня утешить.

– Мне очень жаль, – с сочувствием сказал он.– Мне так жаль.

Я взяла его за руку.

– Я знаю. И ваши слова – утешение для моего измученного сердца. Пообещайте, что и дальше вы позволите мне оставаться рядом с вами и будете рассказывать обо всем, что происходит.

– Может так случиться, что это не будет предназначено для женских ушей – я еще многого вам не рассказал.

– На свете осталось мало такого, что может меня потрясти.

– Жильметта, не просите меня об этом, – тихо проговорил он.

– Я имею право. Наконец он согласился.

Глава 12

Мать Ларри Уайлдера имела не меньше оснований, чем миссис Маккензи, вести себя как злобная собака, однако она ответила вежливо и доброжелательно, когда я попросила ее о встрече в половине третьего. По пути к их дому, который находился к югу от Брентвуда, я остановилась на Третьей стрит в Санта-Монике, чтобы перекусить. Я люблю приходить сюда с детьми, поскольку здесь запрещено движение автомобилей и довольно безопасно – я думала так до тех пор, пока один из полицейских, работавших в отделе наркотиков, не отвел меня в сторону и не показал кучу бездельников, хотя большинство из них выглядело вполне прилично.

Дожидаясь, когда принесут мой заказ, я наблюдала за поведением детей, часто посещавших это место. Одна группа состояла из мальчиков такого же возраста, как жертвы таинственного похитителя, – зная об угрожающей им опасности, я считала, что ребятам нельзя находиться здесь без родителей. Они вели себя как самые обычные дети этого возраста в группе. Когда лидер что-то делал, остальные тут же его копировали, как старлетки солиста. Я всегда считала, что ребенок, возглавляющий такую группу, наделен настоящими качествами руководителя. Но как такое опишешь, когда пытаешься устроиться на работу? Я лидер группы, умею держать всех в узде, так что давайте-ка мне вашу проклятую работу?

Насколько мне известно, до сих пор отсюда не исчез ни один ребенок. Удивительный факт, если учесть количество толкущихся здесь сомнительных личностей. Конечно, никто не станет похищать лидера группы – жертвой станет один из его менее ярких приятелей. Если бы я была похитителем, как бы я выбирала жертву? Некоторое время я наблюдала за компанией, а потом решила сосредоточить внимание на одном мальчике, поскольку интуиция подсказала мне, что он самый уязвимый из всей группы.

Я представила себе, как он на несколько мгновений остается чуть в стороне от своих приятелей и мне удается незаметно к нему приблизиться. «Привет, мальчик, чего тебе хочется? Покурить? Понюхать? Экстази?» Так я бы увела его от остальных – и все дела. Он в моих руках.

Конечно, я преувеличивала; задача не настолько проста. Однако она не представлялась мне неразрешимой.

Я с удовольствием поела на свежем воздухе, продолжая наблюдать за проходящими мимо людьми. Многие тащили тяжелые сумки с покупками. Мне оставалось лишь завидовать их неторопливости. Потом я поехала к дому Уайлдеров. Миссис Уайлдер почти сразу же открыла дверь. У нее было приятное лицо, но очень печальные глаза. Мать Ларри выглядела старше, чем я предполагала, но испытания, которые выпали на ее долю, не могут пройти бесследно. Мы довольно часто видим такие изменения.

Я показала ей свой значок, но она лишь кивнула и сказала:

– Детектив Дунбар? Пожалуйста, входите.

А что, если я вовсе не детектив Дунбар? Люди слишком мало заботятся о своей безопасности. Я ничего не стала говорить – зачем сыпать соль на раны?

– Да. Миссис Уайлдер?

– Входите, пожалуйста, – повторила она, кивая.– Рада с вами познакомиться.

Как только я оказалась в гостиной, мой взгляд сразу же остановился на семейной фотографии, стоявшей на рояле.

Мать, отец и четверо детей. Светловолосый Ларри был самым маленьким.