/ Language: Русский / Genre:sf_horror,sf_fantasy, / Series: Ravenloft

Полотно Темных Душ

Элейн Бергстром

Вар и его жена Лейт, заблудившись в тумане, оказались в стране кошмаров – Марковии. Дорога приводит их в заброшенный замок, где в старой часовне хранится Полотно, которое улавливает души преступников, оборотней, вампиров и грешников. Оно воздействует на самые темные стороны человеческой души, усиливая их. Лейт оказывается вовлеченной в события, которые требуют от нее большого мужества.

1993 ru en И. Соловьев antidot antid0t@mail.ru 21.09.2005 http://frealms.ru Палек 76BAFC4B-B703-495A-989F-B6F287B4D71D 1.0 Полотно темных душ Терра Москва 1997 Elaine Bergstrom Tapestry of Dark Souls

Элейн Бергстром

Полотно темных душ

Эта история была записана на древнем свитке, сохраненном Орденом Стражей. Края свитка истлели, но сам текст не пострадал.

Пролог

Скиа из племени Абберов, кочевавшего по стране кошмаров, первой увидела луговые цветы. Шаман племени сказал, что сама земля привела ее к ним.

Она ловила с остальными женщинами рыбу в реке Ивлис – к западу от стойбища. Улов сети принесли скудный, но все же оставалась надежда, что в следующий раз повезет больше. Они произнесли обрядовые заклинания, взывая к щедрости земли, и забросили невод во второй раз. Ниже узкой протоки, где они оставили сети, на теплой песчаной отмели резвились малыши. Дети постарше с копьями наизготовку охраняли маленьких, готовые поразить подкравшуюся серую водяную змею или ядовитую пиявку, которых было полно в мутных водах Ивлиса.

День был жарким и душным. Воздух, казалось, был наполнен какой-то тяжестью, редкие белые облака начали темнеть и собираться в медленно приближавшуюся спираль. Охотники, знавшие, чем грозят эти явления, тут же повернули обратно в лагерь. Но рыбаки, занятые своим делом, не видели горизонта за высокими песчаными берегами и замешкались. Небо внезапно почернело. Ветер коротко, пронзительно взвыл, и тут же с неба посыпался град, в мгновение ока заковав только что сухую землю в ледяной панцирь. Ивлис – теплый и безмятежный секундой раньше, обернулся бурным вспененным потоком.

Женщины подхватили детей и отчаянно карабкались по обледеневшим берегам наверх – взбесившаяся вода гналась за ними по пятам. Скиа, несшая на руках младшего сына, оступилась. Ей как-то удалось вытолкнуть ребенка на уже надежный берег, и тут она потеряла равновесие и рухнула прямо в пенный бурлящий водоворот – поток подхватил ее. Грязная вода заполнила рот, закрыла глаза, голодная река потащила ее на дно.

Погибнуть, разбившись о каменистое дно, значит стать рабом земли, призраком ее бурного капризного нрава. Страстно пытаясь избежать этой участи, Скиа выскользнула из сковавшей тело юбки, чудом сделала несколько сильных гребков и сумела зацепиться за корявый пень, торчавший у самой кромки воды. Но река уже подмыла его корни, и он тут же обрушился в пенную воду. Скиа подтянулась как можно выше, крепче прижалась к деревянному обрубку. Внезапно из воды поднялось облако пара, гораздо более плотного, чем любой туман или дым, сомкнулось вокруг нее и закрыло берег. Накрепко вцепившись в корни, Скиа предоставила себя воле реки.

Она должна была бы замерзнуть насмерть, но земля судила иначе. Буря оборвалась так же внезапно, как и началась. Засияло солнце, и воздух вновь потеплел, но бурная река не успокоилась. Не в силах приблизиться к берегу, Скиа плыла несколько часов на своем утлом и вертком поплавке, уставая все больше и больше от непрерывной схватки со стихией. И вдруг Туманы Смерти оказались перед ней – пульсирующий дым. Живой. Вечный. Край света. Племя Скии не отваживалось заходить за их темную неизвестность. И никто не отваживался.

Впереди страшный туман, из которого нет возврата, сзади – пустота. Страх придал Скии силы, отчаянным усилием ей удалось выгрести к берегу, и она спрыгнула со своего поплавка на первый же большой камень у кромки воды.

Скиа выползла на сухую землю, поцеловала ее, благодаря за спасение. Она оказалась далеко от стойбища, в неведомой земле пурпурного неба и стрекочущих насекомых. Но она была из племени Абберов и достаточно сильна, чтобы выжить в одиночку, добраться до своих.

Солнце вдруг пропало, а на плоской, поросшей травами и дикими цветами равнине не было видно ничего, что могло бы послужить убежищем на ночь. Скиа выкопала в песке ямку, набросала травы и зарылась в нее. Возблагодарив землю, она заснула.

На следующий день Скиа проснулась поздно и обнаружила, что луг полностью переменился. Серые травы сменили колючие кусты, а на них из шипов вырастали белые цветы с дурманящим тяжелым запахом. Бутоны, сияя на ослепительном солнце, опьяняли ее своим ароматом. У Скии помутилось в глазах, гул в ушах заглушал даже звук ее собственного голоса, когда она вслух рассуждала, как ей поступить. Она собиралась возвращаться обратно по реке, но река пропала под бесконечным лугом. Ничего не понимая, измотавшаяся вконец Скиа забралась в свою ямку и снова уснула.

Следующее пробуждение принесло новые перемены. Сиявшие цветки облетали, роняли лепестки, и на их месте появлялись плоды, на ее глазах из бледно-зеленых становившиеся иссиня-черными.

Голодная и ничего не понимающая Скиа набрала пригоршню блестящих ягод и обнаружила, что плоды восхитительно сладки. Распевая ритуальные песни благодарения, она принялась поедать их. Ягоды утолили ее голод и ее печаль. Воздух казался легче, летнее солнце пригревало все теплее. Жужжание в ушах прекратилось. Обрывая ягоды, она добралась до края луга, но уже не хотела покидать его.

Через несколько дней на нее наткнулось все племя. Губы и пальцы Скии были черными от сока ягод, глаза – совершенно пусты.

Теперь уже на кустах осталось совсем немного пышных белых цветков. Но люди ее племени опасались этой земли и не ходили среди кустов, не пробовали ягод. Время мало что значило для Абберов, которые жили в таких землях, где дни и времена года сменялись вдруг, неожиданно, так что племя решило отойти от луга, разбить лагерь и ждать. Скиа была жива. Может быть, земля решит освободить ее.

Им не пришлось ждать долго. Луг начал сотрясаться, земля потрескалась. Из глубокой расщелины в самой середине долины поднялась туча синей гудящей саранчи и закрыла небо. Насекомые облепили кусты, пожирали листья с той же жадностью, которую испытала и Скиа. Насекомые насыщались весь день, раздуваясь на глазах, а потом отложили яйца на ягоды, устилавшие землю. После этого весь рой поднялся в небо единым темным облаком и скрылся в черных Туманах Смерти, за которыми кончался этот свет. Той же ночью яйца лопнули. На следующий день черви пожрали все, что еще оставалось от ягод, а затем опутали себя коконами тончайшей паутины – мягкой и невесомой.

В ту ночь взошла луна, и каждый кокон сиял в отблесках лунного света. Скиа собрала пригоршню коконов и отнесла их в стойбище Абберов. Мастер племени опустил коконы в глиняную чашу с кипящей водой, а потом размотал с них шелковистые волокна. Шаман покатал тонкую нить пальцами, задумался. Волокно оказалось прочным и гибким – лучше тетивы или лески. Он покрутил кокон большим и указательным пальцами, раздвинул блестящие пряди, чтобы взглянуть на маленького обитателя этого домика. Но внутри не оказалось ничего – пустота.

– Земля одарила нас чудесным сокровищем, – провозгласил он и приказал с утра собирать коконы.

С рассветом все племя высыпало в поле. Там с усердием саранчи они подобрали коконы до одного. Часть пошла на тетивы для луков, часть – на сети. На остальные коконы выменяли у путника, следовавшего из Арборы в Нова-Ваасу, шерстяной плащ и – в знак благодарности – золотое ожерелье для Скии, которая открыла этот дар земли.

Хотя ожерелье было гораздо дороже и богаче, чем у любой женщины племени, Скии оно было ни к чему, и она отдала его своей старшей дочери. До конца своих дней Скиа дорожила лишь одной вещью – блестящим шаром нитей, который все время сжимала в кулаке. О чем она думала, держа это напоминание о луговых цветах, не понимал никто.

В Арборе из волокон сплели сверкающую серую ткань. И хотя этот кусок полотна имел по три человеческих роста в высоту и ширину, ткань была легка как паутинка и тоньше любого шелка. Те, кто видел ее, ощущали странное томление глубоко внутри, но никто так и не смог заплатить цену, которую запросил ткач. Мужчины пытались украсть ее, женщины предлагали себя в обмен на драгоценное полотно, но ткач не хотел, не мог расстаться с ним. Он даже спал, засунув бесценную ткань в наволочку и сжимая в руке нож.

В конце концов, разрываясь от боли, ткач продал ткань богатому повелителю Нова-Ваасы за сумму, которой ему бы хватило и на две жизни. Но, как и многие, очарованные однажды блестящими складками, ткач вскоре совсем зачах без своего чудесного творения. Неожиданно он покинул Арбору, без сомнения, решив выкрасть ткань у нового владельца. Его больше никогда не видели, а полотно таинственным образом исчезло, и память о нем осталась лишь в легендах.

Часть первая. Лейт

Глава 1

После всего, что происходило со мной многие месяцы в этой несчастной стране, я уверена – Полотно позвало меня.

Мы с мужем, Варом, отправились на осеннюю ярмарку в портовый город Везпрем. Я могла бы описать нага дом, нага город, семьи, которые даже сейчас, должно быть, недоумевают, куда мы пропали, но зачем тратить время на описание того, что утрачено навсегда?

История Полотна – вот что важно.

Уверена, мы пропустили какой-то поворот на незнакомой дороге, но Вар заявил мне:

– Лейт, ты ничего не смыслишь в картах.

И оттого, что я повторяла: эта разбитая запущенная дорога никак не может вести в портовый город – он разозлился еще больше. Нет, лучше уж было молчать и надеяться, что наутро Вар сам признает свою ошибку. Иначе мы никак не попадем в Везпрем вовремя, чтобы купить место на ярмарке, в котором отчаянно нуждались. Даже если торговля пойдет хорошо, нам все равно грозила тяжелая зима.

Все мои причитания лишь окончательно разъярили Вара. Его имя значит «щетинистый» и очень ему подходит. В нашей деревне его звали «красным» – рыжие волосы, румяное лицо и свирепый нрав. Его не очень-то любили, но всегда уважали. Таковы мужчины. Когда он ухаживал за мной, он был охвачен столь жгучей страстью, что я не разглядела, насколько мы не подходим друг другу – это выяснилось лишь после свадьбы. Чем больше он кричал, тем упрямее я становилась, так что, если бы мы занимались делом хотя бы половину того времени, что проругались, уверена – мы давно бы разбогатели.

Хорошо хоть, что нас всего двое, подумала я, пока мы катились по этой высохшей пустынной дороге. Я старалась как-то успокоить себя тем печальным фактом, что десять лет, прошедшие после свадьбы, мы не могли создать семью. Наш единственный ребенок родился два года назад уже мертвым – тогда я единственный раз видела, как плачет мой муж. Пальцы сами сжали амулет, дарующий плодородие, который я постоянно носила в кармане. Мы с Варом надеялись, что амулет уже начал помогать, но, прежде чем я могла быть в этом абсолютно уверена, должно было пройти еще несколько дней. Мои размышления прервал Вар – он предостерегающе шикнул на меня.

Дорога стала совсем разбитой и круто пошла наверх. Утесы бурого гранита возвышались справа от нас, загораживая жаркое полуденное солнце и отбрасывая тень на постоянно сужавшуюся дорогу.

Слева такие же утесы обрывались в низину, поросшую темными качающимися деревьями. Сильный ветер гулял по долине, яростно качал верхушки деревьев. Впереди возвышались скалистые, неприступные горы.

Я никогда не слышала, чтобы между нашим домом и морем была такая суровая земля, припомнила тот странный туман, в который мы попали прошлой ночью. Вар потихоньку дремал, клевал носом. Хотя я знала, что мы едем не по той дороге, я не стала тормошить его. Я не была уверена, что мы сможем вернуться туда, куда нужно, даже если повернем назад.

Несмотря на то что ехать по каменистой дороге было довольно опасно, я дернула поводья, поторапливая коня. Во мне вдруг проснулось странное желание – я решила, что все дело в этой жаре и подавляющем пейзаже. Но даже тогда я ощущала, что это нечто темное, необъяснимое влечет меня вперед. Вдруг пришлось резко натянуть поводья – куча камней, по всей видимости, нападавших со скал, преграждала путь. На нашем фургоне нельзя было проехать дальше. Я привстала на козлах и увидела, что неподалеку от груды камней дорога обрывается вовсе у подножья башни разрушенного замка – до этого я принимала замок за одну из горных вершин.

Разрушенный и очевидно совершенно заброшенный, замок казался вросшим в землю, массивные каменные блоки поросли травой. Тяжелая когда-то цепь, загораживавшая вход, теперь почти полностью рассыпалась в прах. Наверное, когда-то это был очень богатый, процветающий замок, владелец которого правил этой долиной. Теперь же, похоже, замок превратился в развалины.

Желание, похожее на голод, нарастало. Вар, очнувшись от дремоты, встал рядом со мной и смотрел, раскрыв рот, на замок.

– Похоже, мы заблудились, – пробормотал он себе под нос.

У меня перехватило дыхание – я услышала страх в голосе мужа.

Но страх Вара не мог сравниться с моим голодом. Каким-то образом замок притягивал меня, манил, возбуждал какое-то желание, которое становилось все сильнее. Мною овладело странное томление. Даже боясь того, что я могу там встретить, я ощущала, что должна, обязана войти в эти покинутые стены. Спрыгнув с фургона, я вскарабкалась по камням, перелезла через завал и зашагала к воротам.

– Куда ты? – крикнул Вар. – Лучше помоги развернуть фургон, пока не показались разбойники.

Я обернулась, показывая ему на развалины замка:

– Посмотри, Вар, там же никого нет.

Я подобрала юбки и почти бегом приблизилась к тяжелым деревянным воротам, закрывавшим проход в замок. Теперь Вар поспешил за мной, так что я торопилась. Я вдруг подумала, может быть, в первый раз, что он всего лишь самолюбивый капризный дурак. Он может помешать мне, остановить. Он звал меня, кричал. Я не обращала внимания на его вопли.

Сверху из узкого дверного проема появились две темные фигуры и направились ко мне. Я замедлила шаг, внезапно почувствовав страх. В это мгновение вопли Вара стали истошнее. Обернувшись, я увидела его сзади – похоже, он сорвался со скалы. Один из спускавшихся мужчин – оба были в серых плащах – нес веревку, второй показывал куда-то за меня. Они подошли ко мне, один, поколебавшись, коснулся меня рукой:

– С ним все будет в порядке, – а потом побежал вниз.

Я смотрела ему вслед, слышала крик Вара:

– На помощь!

Я довольно долго смотрела, как непонятная пара разматывала веревку, потом они кинули конец вниз. Тут я повернулась к замку и продолжила карабкаться наверх. Оказавшись внутри стен, я уже не так торопилась. Я остановилась, дрожа от чего-то большего, чем просто внезапный испуг. На мгновение меня как будто обездвижили, я не могла сделать ни шагу. И тут, так же резко, как появился, страх вдруг пропал, сменившись прежним желанием, которое я не могла сдерживать. Я вбежала в полуоткрытую дверь.

Стена окружала несколько каменных строений, возведенных из того же гранита, что и скалы. Крыша, однако, осталась лишь на одном двухэтажном доме. Одно из зданий сгорело, от него остался лишь обгоревший остов. Я охватила весь внутренний двор одним беглым взглядом и теперь смотрела только на большую разукрашенную часовню у дальней стены.

Казалось, часовня была перенесена в эти стены из каких-то других, далеких земель, где все цветет и радуется жизни. Стены ее были сложены из плотно подогнанных крепких глиняных блоков, никак не похожих на старые камни крепости. Высокие остроконечные окна, закрытые тяжелыми панелями, должно быть, были восхитительны в первозданном виде. Даже без стекол резные переплеты были красивы – от храма исходило нечто светлое и радующее. Я могла представить эту часовню стоящей в центре какого-нибудь мирного городка. Трава и цветы должны были окружать ее – и, как мираж, я увидела зеленый лужок среди полуразрушенных высоких стен.

Я замотала головой, пытаясь отделаться от этого видения, потом подошла ближе и положила руки на тяжелые стальные двери. Они были покрыты таинственными рунами, сейчас загадочно мерцавшими в лучах заходящего солнца.

Неожиданный страшный холод пронзил ладонь и потек дальше по моей дрожащей руке. Я отдернула ладонь, странным образом зная, что если этот холод дойдет до сердца, то я умру. И все-таки я отодвинула проржавевший стальной засов и толкнула дверь, почему-то надеясь, что она заперта изнутри.

Но двери легко поддались и распахнулись. Яркое солнце тут же послало лучи в открывшийся проем, нарисовав мою высокую черную тень на неровном каменном полу. Если когда-то внутри и были скамьи и статуи, то вынесли их отсюда давным-давно. Я осторожно направилась к алтарю. Когда мои глаза привыкли к полумраку, я увидела оплывшие свечи, стоящие на потемневшей каменной плите алтаря. Я порылась в кармане, нащупала огниво и высекла искру.

И в этом неверном, слабом свете свечи, сквозь пыль и паутину я увидела его – серебряное полотно, каким-то образом избежавшее тлена. Оно висело на стене за алтарем. Поставив свечку на алтарь, я стала внимательно рассматривать полотно. На нем был выткан сложный таинственный узор – ряд за рядом, друг над другом мужчины и женщины, и их лица искажены таким ужасом, столь кошмарны, что казалось – на полотне запечатлены узники ада.

И было еще блистающее величие. Полотно было прекрасно. От него, казалось, исходила странная сила, наполнявшая меня невероятной смесью трепета и страха – оно было наполнено святостью. Другого слова я не могла подобрать.

Хотя мне хотелось бежать от него, я приблизилась, упала на колени перед ним… подняла глаза… шептала полузабытые молитвы, слышанные когда-то от матери и мрачных священников нашего городка.

Не знаю, сколько времени я провела на коленях – целую вечность или краткий миг. Какой-то шум снаружи отвлек меня. Двери распахнулись настежь. Ветер ворвался в часовню, и полотно затрепетало, зашелестело так, как, должно быть, смеются феи, как будто души, запечатленные на полотне, издевались надо мной.

Внутри храма вдруг стало темнее – дверной проем заполнила фигура в темном плаще.

– Выходи. Это не святое место, – торжественно произнес человек.

Я вскочила, недоверчиво приблизилась к нему. Бледное лицо его оказалось старым, а плащ скрадывал немалый рост. На глазах у него была повязка, в руках он держал резную палку, которая помогала ему при ходьбе.

Я попросила прощения, а потом добавила:

– Я думала, что в этих развалинах никого нет.

Ложь, конечно, тем более что монахи прошли рядом со мной.

Слепой монах повернулся ко мне и спросил таким голосом, что мне показалось – он видит и сквозь повязку:

– Неужели?

– Ну да. А часовня такая красивая, – покраснела я. – Прости. Я не хотела никого обидеть.

– Обидеть? – переспросил он.

– Ну, я хотела сказать…

За дверьми послышались голоса приближающихся людей, и я, оборвав себя на полуслове, попробовала проскочить мимо монаха. Он схватил меня за руку – удивительно крепко – произнес:

– Ты сделала большую глупость. Разве ты не понимаешь, какие опасности таят эти земли?

– Опасности? Нет, не понимаю, – я выдернула руку и сделала медленный шаг к дверям.

Лицо слепого выразило задумчивость, потом сочувствие.

– Как называется твоя страна? – прошептал он.

– Мы из Моровы. Едем на ярмарку в Везпрем.

– Был прошлой ночью туман – странный, внезапный, темнее безлунной ночи?

– Да, – ответила я и спросила: – И где же мы теперь?

Мой голос неожиданно был тихим-тихим.

– Это – Марковия… страна мрака и жестокости.

Его слова слетали с языка, обрушиваясь на меня, как каменные глыбы.

Полотно насмешливо зашуршало от легкого порыва ветра, проникшего в распахнутые двери. Ноги у меня внезапно подкосились, пришлось опуститься на колени, чтобы не упасть. Снаружи донесся крик Вара – он звал меня, но я не отвечала, даже когда увидела, что он подходит к дверям храма.

Один из монахов пытался остановить его, но было уже поздно. Глаза Вара остановились на ткани – сверкающее полотно околдовало нас обоих. И где мы оказались теперь? Если бы он раньше послушался меня, мы бы уже возвращались в Морову – к тяжелой зиме. А вместо того… а что? Рассказы священников столь же бессмысленны, сколь и странны.

Теперь я знала, что полотно очаровательно, и вдруг захотела уйти. Повернувшись спиной к монаху, я вышла в открытые двери на ослепительный солнцепек. Прищурившись, посмотрела на мужа.

Лицо и руки Вара были в ссадинах – значит, он действительно сорвался со скалы, – но серьезных повреждений, ран не было.

– Дура. В следующий раз будешь меня слушать, – рявкнул он.

– Люди не из этой страны, – сообщил слепой монах высокому человеку – одному из тех, кто спас Вара, потом бросил: – Пожалуй, мы должны приютить их на ночь и позаботиться о них.

При таком предложении рука Вара тут же опустилась на кинжал, который был у него на поясе.

– У нас лошадь и фургон. Мы не можем бросить их без присмотра.

– Ты прав. В этих горах есть охотники, – сказал высокий монах. – Один из вас может остаться с твоей лошадью и фургоном. Я – брат Доминик, глава Ордена Стражей – предлагаю тебе защиту этих стен.

– А если мы решим уйти? – спросил Вар.

– Это будет неблагоразумно. Однако вы вольны поступать, как вам вздумается.

Я пыталась встретиться взглядом с Варом, показать ему глазами, что нам нужно ехать, но он уже принял приглашение, извинился за то, что неправильно понял, и зашагал по двору вместе с монахами. Они привели нас в большое здание, первый этаж которого служил кухней, трапезной и местом собраний. Когда я думаю об этом сейчас, не могу понять, как Стражи могли столь глупо поступить и оставить нас на ночь. Может быть, так же как Вар и я, они не понимали, как ими управляют.

Мой муж уселся на длинную каменную скамью, один из монахов – худой, смуглый, с трясущимися руками – осмотрел его. Брат Доминик ожидал, пока осмотр закончится, а потом повел меня к винтовой каменной лестнице в глубине зала.

– Прежде чем вы останетесь здесь, я должен кое-что рассказать, – и с этими словами мы начали подниматься по ступенькам.

Глава 2

Потолок терялся в темноте надо мной, толстый слой сажи и паутина покрывали балки и стропила, поддерживающие крышу. Но каменные ступени были прочными и надежными. На стенах я видела темные пятна портретов в потускневших рамках, и казалось, лица, изображенные на холстах, провожают нас мрачным взглядом.

– Эти люди когда-то жили здесь? – спросила я монаха.

– Мы верим, что они, может быть, живут и сейчас, – отвечал он. – Ночью иногда видно, как по стенам движутся неясные тени. И ветер порой доносит странные вопли, как будто кто-то кричит от боли. В этой крепости есть такие места, куда не решаются заходить самые смелые братья.

– Но они не причиняют вам вреда – эти тени?

– Думаю, наше присутствие развлекает их, – хмыкнул Доминик. – Им тут одиноко. В любом случае, они позволяют нам жить здесь, а мы молимся за их души. Ступеньки оканчивались у дощатой двери. Распахнув ее, мы прошли на открытую площадку башни, с которой открывался вид на земли к северу и востоку. Хотя деревянный настил под ногами выглядел довольно прочным, я держалась подальше от полуразрушенной, выщербленной стены башни.

– Оттуда – снизу – эти старые стены кажутся утесами горного хребта. Это на руку нам – мы ценим наше уединение. Никто сюда не приходит. Мы даже начертали заклинания на стенах, чтобы никто из земель ужаса не вошел внутрь… если его не призвали.

– Призвали войти в ваш Орден?

– Да, – помедлив, ответил он, – да.

– А туман, о котором говорил твой слепой брат?

– Я попал в эту землю из-за такого тумана – почти так же, как и вы, – сказал он. – Я рассказал об этом остальным, потому Маттас и спросил, откуда вы.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я прочитала сочувствие. Это казалось вполне естественным, ведь он был святым человеком. Позднее мне пришлось узнать, сколь редка истинная доброта в этой проклятой стране.

– А другие?

– Они из земли ужаса. Для некоторых жизнь здесь – мука. Другие в Ордене впервые нашли покой и радость.

Я окинула взором простиравшиеся перед нами земли, холодные равнины на западе, синие реки и густые леса на севере и востоке.

Внизу узкой ленточкой между скал змеилась дорога, приведшая нас сюда.

– В этой земле – Марковии – неразумно задерживаться. На западе – Гхенна. Но если ехать обратно по дороге, которой вы попали к нам, вскоре вы окажетесь у реки. У самой кромки воды найдете брод – достаточно широкий, чтобы перебраться на вашем фургоне. Дорога за рекой приведет вас в город, называемый Линде, в стране Тепест. Это счастливое место. Люди, живущие там, примут вас, и вскоре вы сможете стать там своими.

– Я бы лучше вернулась домой.

– Ты не можешь, – жестко произнес он, потом голос его смягчился: – Да, говорят, вроде бы есть какие-то способы, но их слишком мало, да и каждый из них опасен по-своему. На это может уйти вся жизнь, могут случиться новые несчастья – пожалуй, лучше смириться с судьбой.

Доминик сел на скамью в центре площадки.

Я с трудом оторвала взгляд от сурового пейзажа, села рядом с монахом – его лицо оказалось в тени, а мое освещено солнцем.

Он прошептал что-то на непонятном языке, потом спросил:

– Расскажи мне, как вы попали сюда.

Мне пришлось забыть о тщательно продуманных объяснениях, и я рассказала с мельчайшими подробностями все, что случилось с нами после того, как мы покинули дом. Брат Доминик, казалось, ни разу не удивился, даже не встревожился.

– Еще две души из внешних земель, – произнес он, когда я закончила свой рассказ. – Еще две нарисованные души.

– Нарисованные где? На полотне? Он кивнул:

– Ты уже много знаешь.

– Клянусь, я никому не расскажу о тебе или о полотне, – сказала я.

Хотя его лицо было в тени, я чувствовала, что он сомневается, понимала, что у него нет причин доверять мне. Может быть, мы бы продолжили разговор, но тут раздался гулкий удар колокола, приглашающего к трапезе.

За длинным деревянным столом в трапезной свободно могли усесться двадцать человек. Нас было восемь – мы с Варом и Стражи. Младший монах забрал ужин с собой и отправился вниз, где остались наша лошадь и фургон. Еда была проста – грубый черный хлеб и сухой сыр. Довершали ужин ранние яблоки и сладкая черника, собранные в лесах у подножья замка.

Хотя я была уверена, что Вара одолевают бесконечные вопросы и подозрения, он был достаточно благоразумен и не приставал к хозяевам с расспросами. Вместо этого он рассказывал монахам на ходу выдуманные истории о наших семьях, деревне, благодарил их, предлагал отработать свой долг.

– Не знаю, нужно ли нам что-то, – отвечал Доминик. – Но, если хочешь, можешь оставить один из своих ножей. Наши клинки слишком стары, быстро тупятся.

– Я покажу все, что у меня есть, заточу ваши, но утром, если можно, – сказал Вар, сдерживая зевок.

Доминик взял толстую свечу и проводил нас по старой скрипящей лестнице, которая по внешней стене здания вела на второй этаж, где оказались спальные комнаты. На столе в нашей спальне оказалась бутылка вина и два стакана.

– Это прекрасное вино, – сказал монах, наполняя стаканы. – Оно успокоит боль и поможет заснуть.

Он подождал, пока Вар осушил свой стакан. Я подняла свой, смочила губы, но пить не стала. Один из нас должен остаться настороже, подумала я.

Как только дверь за нашим хозяином затворилась, Вар засыпал меня вопросами. Перебивая сам себя, он торопливо спрашивал о замке, о том, что я узнала, а потом перешел к тому, что, похоже, занимало его больше всего – к полотну в часовне.

– Я видел его лишь мгновение, да и свет был тусклый. Но, казалось, оно сверкает, двигается, говорит со мной, – сказал он. – Ты была близко. Что ты видела?

– Блестящая серая ткань с ужасным узором. Похожая на шелк, – ответила я, надеясь, что этого ему будет достаточно.

– Оно двигалось. Оно что-то шептало мне, – настаивал он.

– Это был всего лишь сквозняк. Просто складки шуршали, – громко возразила я.

Он быстро зажал мне рот ладонью.

– Сколько же может стоить такое сокровище? – спросил он. Я оттолкнула его руку.

– Стражи так дорожат им, что нам, скорее всего, оно будет стоить жизни, – сказала я, забираясь под одеяло. – Ложись, Вар. Может, утром поговоришь о более важных вещах.

В любой другой ситуации он не отстал бы от меня, но тут послышались шаги монахов, поднимавшихся наверх. Вар улегся рядом. Мы прислушивались к голосам Стражей, и вскоре Вар задремал.

* * *

Той ночью мне виделись какие-то странные образы, передо мной вставал туман и полумрак часовни, ее ужасное сияющее сокровище. Снов было много, все они тревожили, но лишь из-за последнего, самого яркого кошмара я проснулась. Мне привиделось, что Вар ударяет серебряного человека кинжалом, а потом, когда муж вновь поднимает оружие, жертвой оказываюсь уже я и нападает не Вар, а брат Доминик. Лицо его полно доброты и участия, а лезвие клинка входит мне в горло.

Я вскочила на кровати, уверенная, что слышала голоса и мягкие шаги за дверью нашей комнаты. Дверь была приотворена, и когда я подошла, чтобы запереть ее, то уже могла разобрать шепот снаружи. Четверо мужчин были в соседней комнате. Я узнала два голоса – Маттаса и Доминика. Другие двое тоже, наверное, были монахами – за ужином остальные Стражи почти не разговаривали. Они рассуждали, как поступить с нами, – ведь мы теперь знаем об их существовании и о хранимом ими сокровище. Доминик предлагал заточение, другой говорил о заклинаниях, которые заставят нас позабыть обо всем, что мы видели. С ледяной уверенностью Маттас настаивал на убийстве.

Хотя заклинания могли показаться самым мягким приговором, они пугали меня сильнее всего – я уже бывала свидетелем того, что такие заклинания делают с человеком. Люди тогда мучительно пытались вспомнить прошлое, странствовали долгие годы, пытаясь отыскать тех, кто мог бы поведать им об их прошлой жизни. В лучшие времена я подавала таким несчастным деньги и еду. В этом году мне приходилось лишь мрачно отворачиваться от них. Я вернулась в кровать, вытянулась рядом с Варом. Минуту лежала неподвижно, пытаясь успокоиться, а потом начала расталкивать мужа.

– Я думал, что они уж слишком добры, – заявил Вар горько, когда я наконец разбудила его и рассказала все, что услышала.

Мы решили бежать, быстро стали одеваться. Когда мы вышли в коридор, в соседней комнате было тихо и темно. Но мы не решились зажечь свет и на ощупь добрались до площадки лестницы, которая спускалась во двор.

Там Вар остановил меня:

– Останься здесь, пока не услышишь, как я свистну. Может, они караулят вход. Я проверю.

– У тебя кинжал, – ответила я. – Лучше бы мне пойти с тобой.

– Ты будешь мешать, если придется драться, – зашипел он. – Стой здесь.

Он исчез, и я слышала лишь легкое поскрипывание ступенек. Казалось, я стою в ожидании его сигнала слишком долго. Я уже была готова к тому, что вот-вот раздастся крик часового, но слышала лишь далекий вой волка, шум холодного западного ветра, носившегося среди полуразрушенных стен. Я уже была уверена, что Вара схватили, но тут раздался знакомый свист. Я осторожно начала спускаться, нащупывая в темноте ступеньки, и для уверенности решила держаться за деревянный брус, ограждавший лестницу.

И когда я уже была почти в самом низу, перила рухнули. Брус упал на землю с оглушительным грохотом. Я побежала быстрее, уже не боясь быть обнаруженной.

Я наткнулась на Вара уже за крепостной стеной.

– Давай, – шепнул он, и я побежала вслед за ним вниз. На груду камней Вар полез один. Меня всегда удивляло, как такой крупный мужчина может передвигаться абсолютно бесшумно. Это умение здорово пригодилось ему той ночью.

Я перелезла через камни и увидела, что монах уже лежит рядом со своим костром. Черная кровь сверкала в отблесках огня, текла из перерезанного горла Стража, стекаясь в лужицу у головы.

Мы не решились зажечь факел, и Вару пришлось шагать впереди фургона, ведя лошадь под уздцы по извилистой дороге. Ветер усилился и разогнал облака, так что теперь путь нам освещала почти полная луна.

Когда мы приближались к подножью утесов, уже начинался рассвет. Уставший, сбивший ноги Вар наконец забрался на козлы и сел рядом со мной.

Внизу показалась река, жирной черной змеей извивавшаяся среди деревьев. Я показала на нее Вару, рассказала, что говорил вчера Доминик о стране Тепест.

– Ты еще говорила, он собирался нас – спящих – убить. Как я могу теперь верить его словам? – заявил Вар, решительно замотав головой.

– Я не вижу другого пути, – возразила я.

Лошадь дернулась, и тень – огромная и черная – поднялась с дороги прямо перед нами. Лошадь заржала, попятилась – из-за внезапного толчка я чуть не слетела с козел. Я схватилась за рукоятку ножа, который всегда был со мной, Вар извлек из-под козел короткий меч – тварь безмолвно кружилась над нами.

Ее тонкое тело казалось черным на фоне голубого неба. Хотя я не могла четко разглядеть ее, она была очень похожа на человека. У нее были огромные кожистые крылья, как у дракона. Там, где должны были бы оказаться руки и ноги, я увидела лишь когти. Капля крови упала мне на руку, и я перевела взор с ужасной твари на дорогу перед нами. На земле валялись останки добычи чудовища. Сердце мое остановилось, дыхание перехватило.

Судя по форме и размерам частей тела и головы, которые не успела пожрать тварь, ее жертвой оказался человеческий ребенок. Не могу сказать, какого пола, какое лицо у него было раньше – вся плоть была истерзана. На голове остались лишь волосы – бледно-рыжие кудряшки теребил ветер, казалось, они сверкают в лучах поднимающегося солнца.

– Убей его, а то оно убьет нас! – зашептала я Вару.

Он быстро кивнул, соскочил с фургона. С опущенным мечом направился к месту ужасного пиршества. Тварь кругами спускалась ниже, издала пронзительный предупреждающий писк, но Вар не обращал на это внимания. Он встал на колено рядом с останками и нагнулся, как будто желая забрать то, что еще осталось от ребенка. Второе предостережение чудовища было громче и еще пронзительнее, злобнее. Тварь поднялась на порыве ветра, сложила крылья и спикировала на Вара.

Не отводя глаз от чудовища, Вар поднял клинок. Хотя чешуйчатая лапа твари успела процарапать плечо Вара, прежде чем чудище взмыло вверх, короткий клинок пронзил крыло. Тварь попыталась подняться для второй атаки, но равновесие уже было потеряно, крыло бессильно болталось на ветру. Упавшее на землю тело чудовища теперь казалось значительно меньше Вара. Длинные когти, столь страшные в воздушной схватке, мало годились для передвижения по неровной земле. Тварь заковыляла наверх по холму, отступая. Вар настиг чудище, тварь уже обратилась в бегство, но первым же ударом Вар отсек когтистую переднюю лапу. Темные крылья забились, брызгая на Вара кровью, но он стоял неподвижно, и чудище бросилось на него. Темные крылья сомкнулись вокруг мужа, закрыв его от меня. Я было бросилась на чудище сзади, но тут его темное тело обмякло, раздался пронзительный вопль, и тварь рухнула на землю.

Осмотрев рану Вара, которая оказалась неглубокой, я подошла к разбросанным на дороге останкам ребенка. Между костей блеснуло золотое колечко в виде виноградной лозы. Я вспомнила о своем умершем ребенке, подумала о той матери, что сейчас, обезумев, разыскивает это дитя. Прежде чем Вар заметил, что я нашла, я сунула колечко в карман. Может быть, когда-то мне доведется вернуть его несчастным родителям.

Вар остановился позади меня.

– Какой ужас, – прошептал он.

– Мы должны похоронить тело, – твердо произнесла я.

– Нам надо убраться отсюда до заката, – ответил он не допускающим возражений тоном. Вар задержался лишь затем, чтобы поднять дохлое чудище, кусок драконьего крыла, потом засунул все это в фургон, и мы тут же отправились дальше.

Земля вокруг монастыря была высохшей и каменистой, но чем ближе мы подъезжали к месту брода, за которым была земля, которую Доминик называл Тепест, тем толще и выше становились деревья над нами. Леса теперь заполнили темные тени и непонятные шорохи. Хотя день выдался теплым, я была очень рада, когда дорога стала шире и солнце ярко ударило в глаза, как будто его тепло, подобно огню, сможет отогнать хищников.

Глава 3

Миновав брод, мы проехали всего лишь несколько миль и увидели вдали дома. За полями показался городок. В центре выделялся высокий, сложенный из камня трактир с яркой вывеской «Ноктюрн» и кирпичное здание фермы с широкими деревянными воротами. Эти два массивных дома окружали домики поменьше. Все свежепобеленные стены особнячков были затейливо увиты цветами и виноградом. Повсюду ярко расписанные ставни и цветы, цветы.

После мрачных пустых земель, окружавших замок, эта красота просто потрясла меня, я не могла оторвать взора от этой праздничной картинки. Я сразу решила, что этот городок живет мирно и счастливо, и понадеялась, что и мы с Варом сможем обрести здесь счастье. Я помахала рукой двум малышам, пасшим на лугу целое стадо белоснежных гусей – птицы были такого же роста, что и дети, – но они не ответили на мое приветствие и лишь проводили нас подозрительными взглядами. Их рыжие головки сверкнули на ярком полуденном солнце, напомнив о том мертвом ребенке, на которого мы наткнулись на дороге. Я крепко сжала колечко, лежавшее в кармане, про себя пожелала нам удачи, и мы с Варом вошли в открытую дверь «Ноктюрна».

После ослепительного блеска солнца мне показалось, что внутри царит почти полный мрак. Старые потемневшие доски стен и пола, почерневшие столы и длинная стойка напротив двери. Человек, стоявший за стойкой, напевал глубоким баритоном нечто, не вполне поддававшееся его вокальным возможностям. Распевая, он начищал кружки, расставленные на двух волчьих шкурах, покрывавших стойку. Одна шкура была странного серебряного цвета, а вторая – белая. Это были шкуры волков совершенно чудовищного размера, – даже сейчас этот мех внушал страх. Изображения волков были и на стенах: волчица со своим выводком, волчья стая в охоте, а у двери – сидящий на заснеженной равнине волк, задравший морду к звездам. Человек за стойкой вполне мог оказаться отцом ребятишек, которых мы видели на улице, – они были похожи на него и сложением, и цветом волос. Завидев нас, он тут же оборвал свою песню. В зале больше не было никого, лишь двое светлоголовых мужчин и женщина, – в ее иссиня-черных волосах выделялась единственная серебряная прядь. Эта троица играла в карты за угловым столом. Они прервали свою игру и тоже уставились на нас. Я взяла Вара под руку, он решительно подошел к стойке, громко спросил обед и комнату.

– Чем будешь платить? – так же громко осведомился хозяин.

Вар отвязал от пояса кошелек, выложил на стойку три монеты. Они были из обычного металла, с выбитым орлом – символом нашей страны.

Хозяин внимательно осмотрел их, потом заявил:

– Я могу взять их только как диковинку, здесь они другой ценности не имеют. На твоем месте я бы никому их не показывал. Я-то привык к чужестранцам. Но остальные в Тепесте – нет.

Вар мрачно кивнул:

– Может, что-нибудь взамен?

Он вытащил кинжал из кожаных ножен, положил на стойку перед хозяином.

Трактирщик протянул ладонь, дотронулся до сверкающего лезвия и тут же отдернул руку, как будто обжегшись. Брелок с изображением волчьей головы, висевший у него на шее, тускло блеснул. Он поднял кинжал за деревянную рукоятку и проверил баланс оружия.

– У меня есть и еще. И не хуже этого, – сказал Вар.

– Серебро – редкий металл в Тепесте. Многие готовы будут хорошо заплатить за такую вещь, – холодно произнес хозяин. – Но только не я.

– Тогда подскажи, в какой лавке это могут купить? – попросил Вар.

– Лавке? – улыбнулся трактирщик. – Похоже, ты издалека.

Он налил нам по стакану эля. Я взглянула на картежников, которые по-прежнему не сводили с нас глаз.

– Мое имя Андор Мерривил, я хозяин этого трактира. И фермы. Если бы у тебя был кинжал попроще, а не такой, что подходит, пожалуй, лишь знати, мы, может быть, и договорились бы.

– Лейт, покажи ему свой нож, – приказал Вар.

Я крутила в кармане колечко и когда вытащила руку, оно выпало и покатилось по полу. Я поспешила подобрать его, но оказалась недостаточно проворна. Глаз трактирщика был слишком острым. Все его дружелюбие исчезло. Он протянул руку:

– Можно взглянуть?

Я положила колечко на стойку.

– Где ты его взяла? – сдавленным голосом спросил он.

– Мы наткнулись по дороге на тело ребенка. Колечко лежало среди костей.

– Тварь оставила кольцо? – недоверчиво спросил Андор.

– Тварь, убившая ребенка, мертва, – ответила я. – Мой муж убил ее таким вот ножом для знати. Она – в нашем фургоне.

Вар больно сжал мою руку – он счел, что я сказала слишком много. Он оказался прав. Вдруг город принес ребенка в жертву, а Вар просто прикончил местное божество.

Андор, похоже, понял наш испуг, и пояснил:

– Мы видели, как ее схватил чернокрыл. Чуть-чуть не успели.

– Глупая девчонка все время убегала далеко от дома. Ну, по крайней мере, у нее была быстрая смерть, не такая мучительная, как от зверей, – заявила из угла женщина.

Ее невозмутимость покоробила меня. Я нахмурилась, пристально посмотрела на нее, не отводя глаз дольше, чем позволяли приличия. Женщина тут же почувствовала мой взгляд, в упор посмотрела на меня. Я опустила глаза, показала на кольцо:

– Я хотела вернуть колечко матери девочки.

В ярко-голубых глазах Андора блеснуло удивление.

– Она будет благодарна, – произнес он, взял мой нож, потрогал пальцем лезвие. – За этот нож я дам вам комнату и еду сегодня и завтра.

– У меня лошадь и фургон, полный товара. Кирпичный дом – это твоя конюшня? – спросил Вар.

– И скотный двор, самый большой в Линде, тоже, – сказал Андор, подошел к двери, окинул взглядом наш фургон, прикидывая, сколько места нам понадобится.

– Лошадь на ночь можно поставить в конюшню, – заявил он, вернувшись к нам, – в этих лесах есть такие твари, которые набрасываются на любое живое существо.

– Волки? – спросила я, вспомнив о шкурах.

– Да, волки. Но не часто. Два раза в год они пересекают реку. Идут с юга. Их шкуры – большая редкость. Очень дорого ценятся. – Он повернулся к Вару: – А вот для фургона места в конюшне нет. Никто из Тепеста твой товар не украдет, но все равно не стоит бросать его на улице. Подгони фургон к заду дома, я помогу тебе разгрузить твой товар. Перенесем его в кладовку. Она всегда на замке, а ключ только у меня.

– Я сам могу разгрузить, – сказал Вар и дотронулся до моей руки непривычно ласково, что было совсем непохоже на него. – Мы давно в дороге. Я займусь грузом, а Лейт должна отдохнуть.

– Конечно, – хозяин подвел меня к лестнице, махнул рукой наверх. – Ваша комната – первая справа. На ночь нужно закрыть ставни.

Поднимаясь по ступенькам, я слышала низкие голоса игроков и мелодичный смех женщины.

Пока Вар работал, я улеглась в просторную мягкую постель, укрылась зелеными, расшитыми синими цветами одеялами. Итак – я в безопасности, жива и здорова, мои злоключения вроде бы кончились – хотя бы на время. С этими мыслями я и уснула.

* * *

Я проснулась вся в поту – было жарко и мне приснился какой-то кошмарный сон. Я лежала спокойно, ожидая услышать рядом привычное дыхание Вара, но мужа не было. Хотя уже было почти темно, он еще не возвратился. Я быстро оделась и поспешила вниз.

Все места за столиками были заняты посетителями, выпивавшими и игравшими в карты.

Я окинула внимательным взглядом весь зал, прошлась между столов, заглянула даже на кухню, но мужа нигде не было.

Когда я повернулась к выходу, кто-то схватил меня за руку.

От неожиданности и испуга я вскрикнула.

– Выпей со мной, – заплетающимся языком проговорил человек. Это был крупный мужчина – даже крупнее моего мужа; на нем оказались кожаные штаны и куртка. Грязные, спутанные волосы, небритая физиономия, – от него разило потом и конюшней. Я попыталась выдернуть руку, но его хватка стала крепче, я вскрикнула от боли.

– Пей! – приказал он, пихая мне свой стакан.

Я глотнула темную вонючую жидкость и сморщилась от горького мерзкого вкуса – горло обожгло, на глазах выступили слезы.

– Еще, – потребовал он, дернув мою руку.

– В Тепесте есть обычай издеваться над женщинами? – как могла язвительно спросила я.

Прежде чем он успел ответить, позади него возник Андор.

– Оставь ее, – приказал трактирщик. Пальцы моего мучителя ослабли. Хотя он был гораздо крупнее Андора, но подчинился, – глаза трактирщика сузились, а взгляд не сулил ничего хорошего.

– Ничего с ней не случилось, – пробормотал мужчина и опустил свой стакан на ближайший стол. Потом снял с крючка свой плащ, распахнул дверь и вышел в туманный полумрак. Хотя казалось, что никто, кроме Андора, не заметил сперва нашей стычки, теперь весь трактир замер, лишь только дверь отворилась. Люди задержали во рту свое пойло и не глотали. Карты замерли в руках игроков. Даже игравший в дартс человек застыл с поднятой рукой. Все сохранили эту неподвижность, не отрываясь смотрели на дверь, пока она наконец не захлопнулась. Один из посетителей тут же запер ее, и напряжение, охватившее весь трактир, ослабло.

– Где Вар? – спросила я, не отводя глаз от двери, готовая к тому, что через толстые доски вот-вот протиснется чернокрыл.

– Твой муж очень хорошо продал свои ножи… и очень много выпил, – в низком голосе Андора мне почудилось участие. – И он слишком много говорил о крепости в Марковии.

Я покраснела. Хотя мы и были уже в другой стране, я не собиралась нарушать обещание, данное брату Доминику. Вар ничего такого не обещал, но все равно – должен же он соображать.

– Где он?

– Я нашел ему подходящую компанию. Одного полуглухого, выжившего из ума старика. Он уверен, что до сих пор староста. Почти ничего не слышит и мало что соображает, так что Вар может разговаривать с ним хоть всю ночь – утром ни один ничего не вспомнит. Если учесть, сколько выпил твой муж, то он, скорее всего, сейчас уже мирно храпит где-нибудь, да и тебе лучше отправиться спать.

Я поняла его намек, оглядела еще раз зал. Мужчины, заполнившие трактир, были все высокие, крепкие и глядели друг на друга, как бойцовые петухи, готовые вот-вот сцепиться. Кроме меня, в зале была всего одна женщина – та, которую я уже видела раньше. Но теперь она почему-то казалась еще опаснее мужчин – она была единственным посетителем, чувствовавшим себя легко и свободно.

Я не хотела возвращаться в кровать. Слишком много плохого происходило, когда я спала в фургоне и в комнате монахов. Оставшись без Вара, я нуждалась в другом защитнике. Эта женщина была здесь одна, своим присутствием бросая вызов всем мужчинам.

Наверное, она почувствовала мой взгляд, обернулась ко мне. Ее раскосые, широко поставленные глаза выдавали капризный нрав. Зрачки у нее были почти черными, но как-то вспыхивали, переливались теми же искрами, что и иссиня-черные, цвета воронова крыла волосы. На ней была мужская одежда, отличавшаяся, правда, цветом от костюмов окружавших ее мужчин, – красная рубаха, распахнутая почти до самой талии, золотистые брюки и зеленый широкий кожаный пояс. Шею украшали золотые цепи, а запястья – браслеты. Когда она поворачивала голову, в ушах вспыхивали сережки с зелеными камнями. На ногах у нее не было ничего, ногти на руках и ногах ярко накрашены.

Я не смогла промолвить ни слова, когда она встала, подошла ко мне и в точности повторила слова трактирщика:

– Он слишком много болтал о Марковии.

Она протянула хозяину свой стакан, чтобы он вновь наполнил его, спросила вина для меня. Андор на мгновение встретился с ней взглядом и тут же неловко отвел глаза.

– Со мной она в безопасности, – заявила женщина. – Обещаю. Но есть вещи, которые должен знать бард.

– Пусть бедная девочка идет обратно спать, Маэв, – предложил один из мужчин, сидевших за ее столом. На первый взгляд он казался стариком – бледный, с длинными белыми волосами, но держался как мужчина в самом расцвете сил.

– Спокойно, Ивар, – приказала женщина, поворачиваясь ко мне. Если она услышала слова трактирщика, то теперь должна была слышать биение моего сердца, мое дыхание.

– Он сказал, что вы вдвоем украли полотно у Ордена, – прошептала она.

– Он это выдумал. Он всегда…

– Смотри мне в глаза, – приказала она, и я повиновалась. – Ты уверена, что говоришь правду? Подумай, прежде чем отвечать.

Я подумала. Вар не соврал этим людям – он обманул меня. Я пережила целую бурю чувств – и все же больше разозлилась, чем испугалась. Хотя я ничего ей не ответила, мое залившееся краской стыда лицо выдало меня.

– Так я и думала, – сказала Маэв, и я почувствовала на виске ее теплое дыхание. – Ты знаешь, что часто могущественные сокровища от воров охраняют заклинаниями?

– Да, – тихо произнесла я.

– Посмотрим, что скажет твой муж завтра… если с ним ничего не случится ночью.

Она кивнула, повернулась и вышла из зала. Все снова замерли, но не застыли надолго, как в первый раз, – казалось, люди считают, что любой кошмар во мраке не будет страшен этой женщине.

– Вещи, которые должен знать бард?.. – громко повторила я, обращаясь скорее к Андору, чем к кому-либо еще.

– Барды поют о страхах нашего мира, – сказал Андор. – Бездушные тираны, колдуны и ведьмы, гоблины, вампиры, привидения – все эти призраки вечно будут жить в умах людей. Полотно собирает их, удерживает в своих горящих складках, – в голосе Андора определенно послышалось благоговение. Последние слова он произнес нараспев: – Песни не дают людям забыть об этом, сохраняют им жизнь.

Услышав слова хозяина, какой-то пьяный взобрался на стол.

– Она не знает историю призрака? Дай мне рассказать об этом.

Одни закивали, другие принялись спорить, возражать, поднялся гвалт, который вдруг прервал громкий звон колокола снаружи – не услышать его было просто невозможно.

Испуганно переглядываясь, притихшие посетители быстро покончили с выпивкой и поспешили покинуть трактир. В зале остались лишь Андор, белоголовый Ивар и я. Как только за последним посетителем закрылась дверь, Андор задвинул массивный засов, проверил ставни на всех окнах. Пока он занимался этим, худая темноволосая женщина внесла с кухни поднос с хлебом и супом, поставила его на стол в углу зала. Наши глаза на мгновение встретились, и мне почудилась симпатия в ее взгляде.

– Может, поужинаем вместе, – сказала она, внимательно оглядев запертые ставни, и жестом пригласила нас к столу.

Мы вчетвером принялись за еду. Андор и его жена Дирка произнесли за ужином всего несколько слов, а покончив с едой, удалились, оставив меня наедине с Иваром.

– Я слышал, твой муж сегодня говорил с Маэв. Надеюсь, он не всегда поступает так глупо, – сказал он с поразившей меня прямотой. – Думаю, я должен честно рассказать тебе все, что знаю о Полотне.

– Честно?

– Да. Я молчал при других, потому что они ничего об этом не знают, – и это к лучшему, пусть так и будет. Но ты – знаешь. И достаточно, чтобы быть опасной, хотя слишком мало, чтобы защитить себя или своего глупого мужа.

– Продолжай, – пристально глядя на него, сказала я.

– Я не так давно в Линде, но слышал очень много историй. Некоторые жители Тепеста верят, что души их мертвецов продолжают жить – и не в каком-то призрачном мире, а в мире реальном, в котором есть та же красота, что и в нашей жизни, но нет ни боли, ни зла. Они верят, что все зло из того мира чудесным образом исчезло и осталась страна, полная добра и чистоты, где мужчина и женщина могут бродить под звездами, не боясь созданий, которые порождает ночь. Некоторые говорят, что этот гобелен – Полотно – и есть причина очищения этого мира.

– Откуда же оно взялось? – шепотом спросила я. – Я имею в виду Полотно.

– В самых первых историях о Полотне говорилось, что оно появилось из рук волшебника, который смог с его помощью украсть души своих смертных врагов. А в других преданиях говорится, что, хотя волшебник уничтожил тела своих врагов, их зло продолжает жить в этих паутинках. В ткани Полотна. Похищенные души, полные ненависти и зла, сплетали свои проклятия, отчего росла и сила Полотна, став наконец такой, что уже сам волшебник не мог справиться с ним. Говорят, что кудесник заплатил за Полотно тысячу золотых, а потом в десять раз больше, чтобы избавиться от него, иначе его самого бы взяла в плен эта ткань.

– А как полотно попало в крепость – в Марковию? – спросила я, очень взволнованная такими историями.

– Много лет назад, еще до того, как я перебрался сюда, – ответил он, кивнув на прощание вышедшим Андору и Дирке, – в Линде пришли три монаха. Они несли запертый ящик и не оставляли его ни на минуту. Один из них был слеп, и, похоже, им всем нелегко давалась эта дорога. Но они задержались здесь только на одну ночь и утром отправились дальше на юг. Говорили, что это люди из Ордена Стражей и что в ящике они несли Полотно.

Он неожиданно взял меня за руку. Зная, чем это может обернуться, я отдернула ладонь. Он, пожав плечами, невозмутимо продолжал:

– И вот теперь остались легенды – одна из них гласит, что в нашей земле всегда мир и покой потому, что Полотно хранится поблизости. Мало кто по-настоящему верит в это, но я знаю, что это именно так.

Он понизил голос до шепота:

– Я был в крепости, где хранится Полотно. Я знаю Стражей и всю важность их дела. Если твой муж украл Полотно, он должен вернуть его как можно скорее. У него очень мало времени.

– Из-за проклятия, о котором говорила эта женщина? Он покачал головой:

– Маэв хотела просто попугать тебя, чтобы ты рассказала, что знаешь. Она любит силу. – Он помолчал, потом зашептал снова: – Из-за своей красоты Полотно сильнее всего привлекает и множит зло. У него есть и другая, еще более ужасная власть. Его необходимо вернуть в часовню, прежде чем на землю упадет свет полной луны – не позже завтрашней ночи.

Я не хотела верить Ивару, но мне пришлось это сделать. Вар никогда не пил слишком много, он никогда бы не пошел на кражу или что-нибудь похуже из-за богатства. Он был жесток, но никогда не убивал из-за денег – пока мы не встретили это проклятое Полотно.

Значит, теперь Полотно действует через Вара. Это оно привело нас сюда, чтобы выпустить на свободу свое зло.

* * *

На следующее утро, когда я уже оделась, отчаянный вопль пронзил еще сонную тишину городка. Я отперла ставни, распахнула окно. Крики доносились из дома неподалеку – у окна, от ставней которого остались лишь щепки, стоя на коленях, билась в истерике женщина. Руки ее сжимали окровавленный кусок ткани.

Я спустилась по лестнице. Вара нигде не было видно, а внизу рядом сидели Андор и Ивар и разговаривали об убийстве.

– Это уже третий ребенок за этот месяц, – горько ответил Ивар, когда я спросила, что случилось. – Пора мужчинам вновь отправляться на охоту.

Он встал из-за стола и направился к двери.

И Доминик называл этот городок счастливым местом! Каким же должно быть место печальное?!

– Мне надо забрать кое-что из кладовки, – сказала я Андору.

Проводив Ивара взглядом, он снял ключ с кольца, отдал мне.

– Дверь снаружи – вниз по лестнице.

Из-за ночного тумана дверь кладовой разбухла и застряла в косяке. Мне пришлось ударить по ней с грохотом, который услышал, пожалуй, весь городок. Хотя я ожидала, что вот-вот появится Ивар или Маэв и заберет Полотно, пока никто не спускался по лестнице.

Я стояла на пороге, вглядываясь в темную сырую комнату. – оттуда резко пахнуло затхлостью. Я вдруг ощутила тот же голод, тот же прилив эмоций, что и в часовне.– еще до того, как зажгла свечу и принялась искать, я знала – Полотно здесь. Я перешагивала через разбитые горшки и котлы – мои ноги сами понесли меня к ящику, который был спрятан под кучей серебряных кинжалов Вара. Я открыла ящик. Полотно было там.

Почему Вар украл его? Мы были чужими в этой земле. За кражу нас могли приговорить к смерти или чему-нибудь похуже. Вытянув сверкающую ткань и положив ее на колени, я подумала, как, оказывается, плохо знаю мужа, как ошибалась в нем. Он не любил меня. Я – полезная вещь, как его кинжалы или как это сокровище в моих руках. Слезы закапали на складки ткани, я смахивала их, и казалось, полотно утешает меня, говорит, что хочет принадлежать мне, что готово сделать все, чего я ни пожелаю. Я знала, что у него есть сила – сила, которая защитит меня, направит меня, куда бы я ни попала. Мне внезапно захотелось накинуть ткань на плечи, закутаться в нее и победно уйти в ней из города, прочь от Вара, прочь от прежней жизни.

Такая уверенность была приятна – да. Но все стремились завладеть этим Полотном, оно манило всех. Вар готов убить за него. Если я захочу сохранить его – и сохранить свою жизнь, – мне придется рисковать. Нельзя показывать Полотно всем. Нужно быть хитрее, подумала я, нужно спрятать его под плащом, пока я не окажусь достаточно далеко от Вара и его ярости. Я заворачивала Полотно в кусок льна, когда услышала шаги за дверью. Я вскочила и ахнула, увидев, кто стоит на пороге.

В солнечном свете я разглядела Ивара и одного из монахов. Монах вошел в захламленную кладовую, его серая фигура заполнила весь дверной проем. Он двинулся ко мне, а Ивар отошел от двери, привлеченный каким-то шумом наверху. Монах вытянул руку и властно произнес:

– Дай мне Полотно.

– Оно – мое, – сказала я и, плотно прижимая ткань к груди, отступила назад. Монах приблизился еще на шаг.

– Ты не понимаешь того зла, что заключает в себе вещь, которую ты взяла, – продолжал он, говоря как любящий терпеливый отец с капризным ребенком. – Оно должно вернуться в часовню до заката, иначе его сила уничтожит тебя.

Я двинулась вправо – он за мной. Я отпрыгнула влево, но он снова оказался между мной и дверью. Он был так стар, что я могла просто повалить его, но даже в том помешательстве, что овладело мной, я не хотела причинять вреда старику. Я метнулась в одну сторону, резко кинулась в другую.

Как старик мог двигаться столь быстро? Как его руки могли оставаться столь сильны? Его пальцы впились мне в талию. Я чувствовала, что Полотно падает из рук, пыталась удержать его. Внезапно раздался глухой звук удара, и старик, выпустив меня, рухнул на пол. Я чуть не упала, ткнулась лицом в скомканное Полотно, которое продолжала сжимать пальцами. Густой аромат ткани обдал меня, Полотно источало одурманивающий запах фимиама. Я с усилием поднялась на колени, подняла глаза.

Надо мной возвышался Вар, у его ног растянулся мертвый монах. Может быть, старик и не хотел причинять мне зла, но Вар не задумывался.

Отчаяние. Все мои прекрасные планы рухнули. Теперь я не смогу скрыться от Вара. Никогда.

Если только. Если только…

Эти слова сами по себе возникли в голове, настойчивые, как аромат Полотна, – оно подсказывало, что мне нужно сделать. Теперь, когда я пишу эти строки, я понимаю, что сама не смогла бы додуматься до этого. Опираясь неверной рукой на один из ящиков, чтобы подняться, я вдруг наткнулась на ручку тяжелой чугунной сковороды. Я спрятала ее за спиной. – Вар угрожающе надвигался на меня.

– Лейт, любовь моя, послушай. Посмотри на Полотно, которое у тебя в руках. Оно принесет удачу. Продав его, мы добьемся всего, за что боролись вместе столько лет.

Вар знал цену вещам.– я помнила, что его рассудительность была одной из причин, почему я вышла за него. И все же, взглянув вновь на чудесную ткань, я чувствовала, что не могу позволить продать это сокровище. Я даже не могла допустить, что мне придется расстаться с ним, несмотря на его волнующую роскошь или из-за нее. Мое смятение, должно быть, было столь очевидно, что он опустился передо мной на колени.

– Отдай его мне. Ты не сможешь сохранить его.

Его руки медленно опустились на Полотно. Когда пальцы дотронулись до ткани – этого сокровища, которое я считала только своим, воспоминания многих лет, прожитых с мужем, которые я старательно до этого отгоняла, пыталась забыть, вновь ожили, приведя меня в ярость, придав такую силу, о которой я и не подозревала. Взмахнув тяжелой сковородой, я с размаху опустила ее ему на голову. Он упал. Я ударила еще раз и еще. Потом, отшвырнув сковородку, я принялась колотить его кулаками, пока совершенно не выдохлась. Он был ранен, но все еще жив. Когда я взглянула ему в лицо, его веки дрогнули, он приоткрыл глаза.

Он будет преследовать меня, если я не убью его.

Я вытащила из корзины позади один из серебряных кинжалов. И только тут осознала, что руки мои в крови, что это мой муж распростерся у моих ног, а рядом с ним лежит тело мертвого монаха. Я никогда не была способна убить человека, но теперь мои горячие окровавленные руки были готовы вонзать кинжал в мужа и беспомощного монаха.

С воплем отчаяния и ужаса я подхватила Полотно, не выпуская ножа, и ринулась к открытой двери. Как только я оказалась у выхода, снаружи появился Ивар – он опирался о косяк, из плеча торчал один из кинжалов Вара.

– Подожди! Выслушай меня! – умоляюще, но громко воскликнул он.

Я со злобой смотрела на него. Я убью его, если он вынудит меня на это. Вар и монах больше не могли помешать мне – но этот человек осмеливается останавливать меня. Мой рассудок теперь был полностью во власти Полотна. Ничто и никто теперь не помешает мне обладать им.

Но Ивар не пытался звать на помощь. Наоборот, он зашел внутрь и прислонился к стене. Его лицо, посеревшее от боли, обратилось ко мне, и на нем было лишь участие и понимание.

– Если ты не вернешь Полотно в часовню, тогда унеси его из этой страны. Отправляйся в Гхенну, пока не взошла луна. Темные священники смогут справиться с этим злом.

– Я с радостью покину Тепест, – ответила я, и в голосе моем не было и следа сожаления, нож оставался холоден в крепкой руке.

– Маэв, – прошептал он.

Я подумала о женщине и той силе, что почувствовала в ней, и теперь внимательно слушала его слова.

– Она могла сказать… – Он осекся, заговорил о другом: – Уходи отсюда не по дороге. На другом берегу реки, у брода увидишь тропинку, уходящую на запад. Она ведет к подземным ходам, через которые можно покинуть Тепест. Правый ход приведет тебя в Гхенну, левый – в Марковию. Иди куда хочешь, но уходи.

– Убей его, – снова зашептало мне что-то. – Убей его, а то он будет преследовать тебя.

Этот беззвучный голос был ласковым, мелодичным и завораживающим. Хотя Ивар не причинил мне вреда и вряд ли мог преследовать в таком состоянии, я была готова подчиниться этому голосу. Но когда я уже занесла нож для последнего, смертельного удара, моя воля все же остановила поднятую руку. Не знаю, как долго я стояла с занесенным кинжалом, охваченная ужасом от того, что должна совершить несмотря ни на что. Знаю лишь, что мое оцепенение прервал глухой стон позади. Я обернулась и увидела, что Вар уже приподнялся на руках, встал на колени и теперь ищет опору, чтобы встать. Хотя лицо его было окровавлено и искажено болью, в глазах я видела злобу и удивление. Я невольно сделала шаг назад и на мгновение расслабила пальцы, сжимавшие Полотно. Прежде чем я успела повернуться и выбежать из кладовки, Полотно успело показать собственную ужасающую силу.

Раздуваемое непонятно откуда взявшимся внутренним ветром, оно вырвалось из моих рук и полетело по комнате. Я вцепилась в край ткани, но она расправилась и накрыла Вара. Когда Полотно упало на него, он выкрикнул мое имя, и его голос был непонятно глухим и печальным, как будто он звал меня, падая в бездонный колодец. Я слишком поздно смогла сдернуть Полотно. Под ним оказались старые доски, но Вар – муж, советчик, друг – исчез.

Наверное, я вскрикнула – не помню. Казалось, Полотно почувствовало мое внезапное отвращение к нему, и его тонкие складки взвились вверх, пытаясь теперь накрыть меня. Я с усилием тянула ткань к себе, цеплялась за нее, мяла, пока наконец в ладони не оказался маленький сверкающий комок. Уверенная, что Полотно попытается выскользнуть снова, я сняла свой кожаный пояс и плотно связала им складки Полотна в середине. И только тогда я впервые смогла трезво взглянуть на это похищенное сокровище.

Ужас последних минут совершило со мной проклятие этого Полотна. Это заклинание, колдовство лишило меня рассудка, когда я впервые увидела ткань в часовне.

Именно это и сказал Ивар. Полотно не только привлекало зло, оно усиливало малейшие проявления зла, превращая незначительный проступок в некое темное и роковое преступление. Оно использовало жадность Вара, сделав его вором. А я? Полотно воспользовалось горькими воспоминаниями о браке, чтобы сделать из меня убийцу! Я чувствовала, что Полотно излучает лживое успокаивающее тепло, прося развязать его, расправить, чтобы оно могло вернуть свою темную искушающую силу. Но теперь ему не удастся провести меня. Не на этот раз. Не имеет значения, какие мысли теперь станут приходить мне в голову, с этой минуты и до конца дня я должна помнить постоянно, что Полотно нужно возвратить в единственное надежное место – в часовню.

Я не сказала этого Ивару. Я не должна была этого говорить. Он заметил, как я изменилась в лице, ту решимость, с которой я завернула Полотно в кусок холста и взяла сверток подмышку. Спрятав серебряный клинок в бесценную ткань, я побежала.

Когда я переходила через реку, я почувствовала, что кто-то следит за мной. Я вглядывалась в тени деревьев, готовая в любой момент увидеть монаха в серых одеждах, который станет отнимать у меня Полотно.

Никто не появлялся. Полотно, казалось, печально вздыхало, наливалось в руках тяжестью, замедляло шаг. На другом берегу я увидела две тропинки, почти скрытые деревьями. Левая поворачивала и потом шла параллельно дороге.

Я поспешила по узкой тропке, которая оборвалась у широкого темного входа в пещеру. На камне у входа лежали два факела. Я достала огниво из кармана, зажгла один факел. Сжимая Полотно, я ступила в темное подземелье.

Глава 4

Тьма в пещере была кромешная, можно было двигаться вперед только при свете факела. Влажная земля и мрак сдавливали меня, гасили даже звуки моего прерывистого дыхания, но я торопилась вперед. Передо мной показались два хода. Я увидела, как в отблеске факела блеснули маленькие глазки – хищники молча наблюдали за мной из своих логовищ. Наверху шуршали летучие мыши, а ящерки пробегали по осклизлой, покрытой плесенью земле у самых моих ног.

Идя во мраке, я слышала нашептывания Полотна, передо мной возникали картины той жизни, о которой я всегда мечтала. Я видела замок, который мне когда-то снился. Я была леди, а человек с серебряными глазами – лордом, и каменная часовня увита виноградом, наливающимся на жарком летнем солнце.

– Прочь! – крикнула я этим полуснам и прибавила шагу.

Полотно теперь казалось легче. Быть может, сила его ослабла из-за того, что оно уже один раз проявило свою власть. Может быть, страх придавал мне силы – если бы я шла медленнее, факелы сгорели и я бы запуталась, потерялась в этих извилистых пещерах, обреченная на смерть от голода или жажды… или безумия.

Первый факел зашипел и начал гаснуть, я остановилась, торопливо зажгла второй. Когда я это делала, в тишине раздались далекие короткие шлепки, которые сначала показались мне звуками капель, падающих в какое-то глубокое подземное озеро. Но эти звуки двигались вместе со мной, преследуя, когда я пробиралась между резко сузившихся стен. Пещера становилась все ниже. Поднятый факел высвечивал сталактиты, летучие мыши поднимались в воздух, потревоженные огнем. Сотни их кружились вокруг, и мне приходилось держать факел перед собой, чтобы защитить лицо. Взмахи тысяч маленьких крыльев пытались погасить факел, мне пришлось остановиться, пригнув голову, а твари продолжали виться вокруг. Где-то вдалеке я услышала пронзительный вопль, а затем клацанье клыков и громкий хруст разгрызаемых костей.

Я перехватила факел и вытащила нож. Его вес и блеск серебряного лезвия придали мне уверенности, я зашагала дальше, неся факел перед собой, пока свод пещеры не стал выше и рой летучих мышей почти рассеялся.

Факел зашипел, ярко вспыхнул и тут же стал гаснуть. Ход был извилистым. Понимая, что может произойти, если пламя погаснет во мраке этих пещер, я побежала. Неловко пробираясь между сталагмитами и камнями, возникавшими на пути, я не отрываясь смотрела на огонь. Наконец факел вспыхнул в последний раз и погас. Упав на колени, я положила на землю кинжал и сверток, попыталась снова зажечь факел. Сыпались искры – голубые и бледные в бесконечном мраке, но факел больше не загорался. Снова и снова я в отчаянии высекала искры, но все было впустую.

Мне оставалось только сесть на землю в этой кромешной тьме – ужас овладел мной.

Глаза постепенно привыкли к темноте – и вдруг впереди я различила слабый свет.

Перевалившись на колени, я поползла вперед на четвереньках. Было похоже, что это солнечный луч пробивается сверху через толщу каменного лабиринта. Встав, я пошла вперед все увереннее, приблизилась к той стене пещеры, откуда струился свет, вошла в широкий коридор. Примерно через полмили свет стал ярче, и вот я уже со всех ног кинулась по тропинке наверх, где был виден выход из подземного лабиринта.

Выйдя наконец из пещеры, я прямо над собой увидела крепостную стену – в лучах заходящего солнца темные камни казались кроваво-красными. Полная луна может взойти в любую минуту. Я отыскала узкую тропинку, вившуюся по горе наверх, к крепости. Выглядела эта каменистая дорожка очень неприветливо. Но широкая дорога в крепость должна была быть далеко на западе, а у меня не было ни времени, ни сил искать ее.

Я почти дошла до первого поворота тропы, когда услышала позади сначала шорох, а потом глухое рычание. Я медленно обернулась, прижавшись спиной к скале, и в первый раз на свету увидела того, кто шел за мной через пещеры.

Это был черный волк – гораздо крупнее тех, чьи шкуры украшали стойку в «Ноктюрне». Он подкрадывался ко мне, открыв пасть, обнажив клыки, из ноздрей его вырывались облачка пара. У меня не было иной защиты, кроме каменной стены, я плотнее вжалась в нее, шире расставила ноги и подняла нож. Зверь почти по-человечьи оценивающе взглянул на лезвие, потом перевел взгляд на мою левую руку. Я чувствовала, как ожило Полотно от встречи с опасностью – или шансом вырваться. Я бросила его под ноги, ближе к скале, и постаралась забыть о нем и о бешеном стуке собственного сердца тоже. Прикрываясь левой рукой, выставив зажатый в правой кинжал, я ждала нападения.

Я была готова к прыжку волка. Хотя я вскрикнула от боли, когда его зубы сомкнулись вокруг вытянутого запястья, мне удалось глубоко воткнуть серебряный нож зверю в плечо. Волк конвульсивно задергался, когда я резанула вверх, как учил Вар. Нож прошел через мышцы зверя гораздо легче, чем я ожидала. Хватка волчьей пасти ослабла, он взвыл в агонии, когда я, крутанув лезвие, вонзила его еще глубже в шею животного. Волк отпустил меня и на трех лапах отступил назад. Первый раунд прошел удачно – начало оказалось гораздо лучше, чем я могла ожидать. Меня охватило возбуждение.

По-прежнему выставляя вперед теперь уже окровавленную руку, на этот раз я уже не показывала нож, подначивая зверя:

– Давай! – крикнула я. – И покончим с этим!

Губа животного поджалась, открыв огромные, страшные, острые как бритва клыки, но я не дрогнула. На этот раз нужно вонзить кинжал пониже – в брюхо.

– Еще один удар – и все, – сказала я.

Если бы я знала истинную природу этого чудовища, я бы поняла, почему оно смотрело на серебряный клинок с почти человеческим удивлением.

Я не могла мешкать. Позабыв обо всем, я бросилась вперед, кинжал скользнул по ребру зверя. Волк взвыл от боли, покатился от меня вниз… и, не удержавшись, сорвался со скалы вниз.

Я не стала смотреть, куда упал волк, жив ли он. Я не могла задерживаться из-за этой своей жуткой победы – первой в жизни. Я даже не стала осматривать свою рану, хотя и чувствовала, как теплая кровь стекает по ладони и по пальцам, капает на землю. Времени не оставалось. Тропинка к часовне была крутой, трудной, солнце уже почти зашло, а мне еще предстоял долгий путь.

Я почти не помню, как карабкалась наверх, оставляя позади сверкающие капли на камнях. Я поднималась все выше и выше, тяжесть Полотна перетекала с одного края свертка на другой. Я с ужасом поняла, что Полотно пытается столкнуть меня, старается, чтобы я потеряла равновесие. В следующее мгновение ему это удалось – почти. Я качнулась к краю обрыва, но успела повернуться и упала на камни так, что над пропастью оказались лишь голова и плечо. Теперь я уже боялась нести Полотно в руках и закрепила сверток на спине.

Впереди над крепостью поднимался дымок, как будто над землей горел огонь – может быть, монахи жгли костер. Когда я прошла через открытые ворота, облако дыма задрожало, сверкающие складки принялись отчаянно биться в свертке. Я знала, что это не совпадение, – Полотно страшилось часовни, как узник страшится одиночной камеры.

Я дотянулась до свертка на спине, ухватилась за ткань, но тонкое Полотно выскользнуло из пальцев, вырвалось из сжатой ладони. Вырвавшаяся ткань взвилась передо мной. Со всех лиц, вытканных на Полотне, на меня смотрели глаза, полные ненависти, и выражения этих злобных лиц испугали меня больше, чем что-либо раньше виденное в этой жизни. Я вскрикнула. Стала истово молиться всем полузабытым богам, которых могла вспомнить, как будто они в силах помочь мне, как будто могут удержать это зло. И меня услышали. Сквозь сгустившийся дым и трепещущие складки ткани я увидела приближающихся, спешащих ко мне монахов. Они не сводили глаз с Полотна, нараспев громко повторяли одни и те же странные слова. Молебен из одной строки.

Их молитва возымела силу, и сила эта заставила извивающееся Полотно подняться над землей. Пойманная движущимися складками ткани, я стала подниматься вместе с ней. Скользя через двор, Полотно пронесло меня в открытые двери часовни и дальше – к алтарю, к горящим свечам. Я выдохнула, надеясь, что мои мучения сейчас закончатся. Они только начинались. Когда я освободилась от ткани, то увидела, что узор начал двигаться, почти как сама ткань, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее. Один из монахов, стоявший снаружи перед дверью, протягивал мне руку. Хотя я пыталась ухватиться за нее, пляшущие узоры Полотна вышли из ткани и втянули меня обратно. С ужасом я увидела, как монах отскочил назад, и двери часовни тут же захлопнулись с грохотом. Я похолодела, услышав, как задвинулся снаружи тяжелый засов. И все это время монахи продолжали распевать свою литанию.

Как они могли так поступить? Как могли запереть меня наедине с этой страшной тканью?

Я взглянула на Полотно и увидела, чего больше всего боялись Стражи. Силуэты теперь обрели свою жизнь, один за другим отделялись от ткани, скользили прочь от нее, бились в запертую дверь, как сухие листья на зимнем ветру. Они медленно обретали плоть, которая принадлежала им до тех пор, пока их не пленило Полотно. Настоящие руки касались меня, щипали, дергали за одежду. Настоящие голоса яростным воплем вторили молебну, доносившемуся снаружи. Я завыла вместе с ними – сначала со страхом, а потом с ужасающей уверенностью, что это кара, которую я заслужила за страшный конец Вара.

Но нет! Вар был жив! Я увидела его среди прочих. Когда я открыла рот, чтобы выкрикнуть его имя, все звуки в часовне пропали. Человек с серебряными глазами, то самое прекрасное создание, что снилось мне, шагнул навстречу. Серебряные глаза и серебряные волосы. Его холодные губы накрыли мой рот. Его ледяные руки обняли меня. Хоровод душ закружился передо мной, их прикосновения были холодны как могила.

Я крикнула в тишину. Я вырывалась, но не могла высвободиться. В последовавшие часы я была совершенно бессильна, я могла лишь мечтать, что смогу выбраться отсюда.

Конец ночи оказался столь же внезапным, как и ее страшное начало, – души вновь бешено бились в окна и двери, в ярости пытались сломать запоры – и вдруг замерли, когда зашла луна. Тогда они обреченно легли вокруг меня, плоские и сухие, как осенние листья. Их глаза все еще двигались, пустые оболочки содрогались в последние секунды жизни и замерли, лишь когда двери распахнулись и лучи восходящего солнца упали на них.

Один из монахов выступил вперед, поднял Полотно, которое было теперь лишь блестящей тканью безо всякого узора. Он растянул его из угла в угол по стене часовни, и темные души сложились в новый узор, который останется на Полотне, пока новое полнолуние вновь не оживит его. Мое тело ныло от тысяч ударов и царапин, на мне не осталось живого места. Я лежала, не двигаясь, забыв обо всем, и ждала, что сейчас монахи возьмут Полотно и накроют им меня.

Но они не сделали этого. Монах закрепил Полотно на прежнем месте, затем завернул меня в свой плащ и помог выйти наружу, привел в комнату, где я уже спала с Варом две ночи, – целую жизнь тому назад.

* * *

Я отдыхала несколько дней, мало ела, просыпалась и вновь проваливалась в сон, почти не приносивший облегчения. Но все же я потихоньку начала поправляться. Когда я окрепла достаточно, чтобы понимать слова, в мою комнату пришел брат Доминик. Он держал меня за руку и произносил именно те слова, которых я так ждала и так боялась.

Когда мы с Варом попали сюда, в Ордене было семеро. Теперь осталось пятеро. Старый монах, на которого набросился Вар в Линде, умер. Гектора – которому муж перерезал горло ночью у костра – быстро нашли, и он все-таки выжил. Третий, который ждал меня у брода, был убит.

– Судя по ранам на его теле, мы решили, что на него напал тот самый волк, с которым тебе пришлось сражаться в этот же день, – сказал Доминик. Голос его был глух и полон скорби, но он все же ни словом не упрекнул меня. Я же сама проклинала себя и так ему и сказала.

– Ты была ослеплена силами, плененными тканью, и той страстью, что пробуждает Полотно в каждом, кто владеет им, – возразил Доминик. – Когда ты поняла темную суть этих сил, ты сделала все, чтобы исправиться. Если б ты оказалась не такой сильной и решительной, то зло, что высвободилось в часовне и которое ты сама увидела, выплеснулось бы в мир.

Смелой и решительной. Я никогда себя такой не считала. Я сделала лишь то, что считала необходимым.

– А когда-нибудь зло вырывалось? – спросила я. Он кивнул:

– Много лет назад, когда я еще не вошел в Орден, Полотну в открытую поклонялись в далекой-далекой стране. И вот в ночь полнолуния во время службы души, пойманные им, нашли силы и вырвались на свободу. В конце концов тому ордену, что служил Полотну, удалось остановить зло, но страшной ценой.

Он умолк. Я видела – ему больно продолжать, но не хотела, чтобы он прекращал свой рассказ. Через мгновение он вновь заговорил:

– И все же три самых молодых монаха нашего Ордена не могут продолжать служение. Почти все свитки, рукописи, на которых была записана история Полотна, сгорели. И лишь сама ткань не пострадала, ей ничто не принесло вреда.

– А можно сжечь Полотно? – спросила я. Доминик грустно усмехнулся:

– Ты думаешь, мы не пробовали?! Полотно нельзя уничтожить обычным огнем. Его невозможно разрезать, даже просто продырявить. Все заклинания, направленные против него, кажется, лишь усиливают его власть и обращаются против людей. Быть может, основатели нашего Ордена знали, как уничтожить его, но они давным-давно умерли, а те, кто остался, ничего не могут сделать. Похоже, нам под силу лишь сдерживать зло, но не уничтожить его. Теперь это будет гораздо труднее – нас ведь осталось так мало, а власть Полотна, похоже, становится все могущественнее.

Я кивнула. Оно даже сумело протянуть свою тень через миры, чтобы найти меня.

– И все же должен быть способ уничтожить его, – сказала я.

– На одном из уцелевших манускриптов начертано пророчество: «Придет день и любовь победит Полотно. Из других земель придет сила, которая уничтожит его. Любовь сокрушит Полотно». Мы не знаем, что в точности означают эти слова, но они дают нам надежду – быть может, грядущее не столь ужасно, как прошлое.

Я отвернулась от него, посмотрела через узкое окно спальни на сверкающее голубизной небо.

– Грядущее, – повторила я и подумала о своем будущем, ставшем вовсе неясным.

Я подумала, как самоотверженно выхаживали меня монахи, как они благодарили меня за то, что я вернула Полотно. Казалось невозможным, что эти же самые люди в ту первую ночь, что я оказалась здесь, могли хладнокровно обсуждать мое убийство. Я внимательно посмотрела ему в глаза и повторила слова Маттаса, сказанные в ту ночь:

– Лучше, если они умрут скорой смертью от нашей руки, тогда никто не узнает о нашем существовании.

– Ты не пила вина в ту ночь, верно? – спросил он. Я мотнула головой, и он продолжил: – Спящие в этих стенах засыпают так, как хотят силы Полотна. Вам дали тот же настой, что пил и я, когда не сторожил Полотно и не охранял стены крепости. Он вынуждает отступать самые страшные сны.

– Что же – утром вы бы просто отпустили Вара и меня? Он покачал головой:

– Мы сделали бы так, чтобы вы забыли об увиденном. – Он заметил, как я насторожилась, и поспешил объяснить: – Брат Лео занимался колдовством до того, как прийти к нам. Он хорошо знал это дело. То, что он сделал бы с вами, не причинило бы никакого вреда.

Я не была столь уверена в этом, но теперь это было уже не важно. Я нанесла им ущерб, причинила вред, и теперь есть лишь один способ исправить случившееся.

– Если это допускается, – произнесла я, – я хотела бы остаться в Ордене и разделить с вами эту ношу.

– До сих пор у женщин не бывало призвания к этому.

– И все же я хочу остаться, – твердо сказала я. Произнося эти слова, я ощутила, как верно они прозвучали, как спокойно вдруг стало на душе.

Доминик задумался.

– Может быть, у тебя есть призвание. Мы должны обдумать твою просьбу.

Он не согласился в открытую, но я поняла, что мне позволят остаться. Слишком мало Стражей осталось.

Как только зажила рука, я начала свою жизнь среди Стражей, наравне с ними охраняла часовню, чтобы никто не потревожил сон Полотна. Порой этими длинными ночами мне слышалось рычанье волка, клацанье клыков у стен крепости. Трактирщик сказал, что волков в этой стране очень мало. Может быть, этот – тот самый, которого я ранила.

Через месяц я стояла с остальными у дверей часовни, рискуя жизнью, чтобы удержать разбуженные души, не допустить их в этот и так печальный мир.

– Вернись во мрак, – распевали Стражи на незнакомом странном языке. И я пела вместе с ними, хотя уже чувствовала, что покой, обретенный, как мне казалось, в стенах крепости, на самом деле ненастоящий, что тьма ждет меня, неизбежная, как смерть.

Я была беременна. Это стало ясно лишь через несколько недель после моей поправки. Я старалась не думать, кто мог быть отцом этого ребенка, но все же надеялась, что это Вар. Мы столько лет мечтали о ребенке, и я хотела, чтобы частичка моего мужа осталась жить со мной. К тому же я подозревала, что была беременна еще до той страшной ночи в часовне. И все равно – я не была уверена ни в чем.

Особенно после того, как стало казаться, что ребенок, растущий во мне, медленно сводит меня с ума.

Все это началось достаточно невинно. Я переживала какие-то помрачения рассудка в те ночи, когда сторожила крепость. Сначала они длились несколько мгновений, так что я думала, что просто задремала на минуту. Я не говорила ничего остальным, считая, что это совсем не важно, – я ведь так хотела остаться среди них.

Однажды ночью я стояла у ворот крепости, смотрела на изломанные тени, которые скалы отбрасывали на дорогу, – и вдруг меня охватило странное томление – оно становилось все сильнее и сильнее. Мне ужасно захотелось броситься в ночь, мчаться под этим темным облачным небом. Я вспомнила о чернокрыле, об опасных обрывистых скалах. Я думала о попавших в беду путниках, о маленьких рыжеволосых девочках с изящными колечками на пальчиках. Я пыталась справиться с непонятной страстью, – желание, независимо от моей воли, становилось все сильнее, непреодолимее.

Брат Лео тоньше других чувствовал происходящую внутри меня борьбу. Когда до полнолуния оставалось всего несколько дней, он потребовал, чтобы мне дали отдохнуть, сохранить силы для длинной ночи отчаянной схватки. Он дал мне сильное снотворное, чтобы моему телу было проще уснуть. И вот мне уже показалось, что мое желание пропало, но действительность оказалась гораздо хуже. Мое желание спало вместе со мной.

В ночь полнолуния – второго, которое я встречала в Ордене, – все Стражи собрались у часовни. Небо становилось все светлее – после ритуальных начальных псалмов мы приступили к основному молению. Теперь мой рассудок полностью был отдан мысленной связи с остальными монахами – у меня не осталось уже сил сопротивляться темным силам во мне.

Лунный свет разлился по земле, серебряные лучи коснулись меня, и я почувствовала, как внутри проснулся прежний голод, как он овладел мной. Слова молитвы тут же забылись. Я взглянула на Гектора, стоявшего позади, на его бледные руки, шею. В лунном свете я могла увидеть, как у него на горле пульсирует жилка, я чувствовала запах его жизни, ощущала тепло, исходящее от его плоти. Молиться! А кровь Гектора была горячей, влекущей. И он, и все остальные – всего лишь мясо!

Все мускулы напряглись – меня охватило желание броситься вперед, атаковать. Тело мое содрогалось – все, что еще оставалось в моем мозгу здорового, чистого, пыталось подавить ужасные желания. Я отступила от Стражей, пытаясь найти силы, чтобы повернуться и бежать прочь.

Я не могла. Сквозь голод я чувствовала другое, еще более сильное влечение. Само Полотно звало меня, призывало прийти, слиться с похищенными им душами. Из-за яростных воплей, раздававшихся из часовни, пришел страх, лишивший меня сил, – я сделала шаг к запертым дверям.

Рука схватила меня за талию – я взглянула в понимающие глаза брата Лео. Он поднял сжатый кулак, поднес его к моему лицу и развел пальцы. Заструился мелкий песок – монах в эти мгновения прошептал мне на ухо несколько коротких слов. Темнота сомкнулась вокруг меня. Я ощутила, как падаю на его протянутые руки.

На следующее утро, пока Стражи спали, я сидела в пустой трапезной. Всходило яркое солнце – отличный денек дня путешествия, решила я. Стараясь думать лишь о дальней дороге, а не о расставании с монахами, я не хотела встречаться с ними, не хотела признать, что мне уже больше не доверят стеречь Полотно. На мне была та одежда, что дали мне Стражи, в руке – нож, так хорошо послуживший мне на кошмарном пути сюда, – я покинула монастырские стены и зашагала по извилистой тропе вниз – в Тепест.

Глава 5

Когда я решила выбрать долгий и более легкий путь в Тепест, предпочитая его темным пещерам, то никак не рассчитывала, что изменится погода. Небо почернело, дождь, гонимый холодным ветром из Гхенны, хлестал в лицо, слепил, мешал идти. Дорога стала скользкой, приходилось прижиматься к скалам. Я почти уже закончила спуск, как гору потряс оглушительный гром. Сверкнула молния, от могучего удара огромная глыба отломилась от нависшей над тропой скалы и полетела вниз – прямо на меня. Я никогда не думала, что могу бежать так быстро, – я мчалась вниз по камням и грязи. Оказалось, что остановиться еще труднее. Я пыталась замедлить бег, но лишь скользила по тропе все дальше вниз, наконец не удержалась, упала на колени, поползла вниз, обдирая ноги об острые камни.

Всякий раз, когда я поднимала голову, чувствовалось, что сознание вот-вот покинет меня. И все же я старалась найти какое-то укрытие – ведь иначе и я, и ребенок во мне погибнем. Медленно, ударяясь о камни, я все же добралась до подножья деревьев, которые могли предоставить хоть какую-то защиту от ветра и дождя. Я привалилась спиной к старому дубу, поджала колени к подбородку, грязный плащ плотно облепил тело – я провалилась в сон.

Очнулась я в полной темноте – и лес был полон звуков. Сначала я услышала, как какой-то зверь шел через кусты совсем рядом со мной, потом с другой стороны донесся шмыгающий звук, как будто кто-то пытался унюхать меня, лучше разобрать мой запах. Сзади меня защищало дерево – я вытащила нож и ждала.

Эти существа приближались – их было четверо, а может быть, и пятеро. Я слышала справа шуршание, впереди перекатился задетый кем-то камешек. Я ждала нападения, вглядываясь изо всех сил в темноту, чтобы невидимые создания не успели схватить меня за руку, выхватить нож.

Мгновения, казалось, еле ползли. Какие-то твари окружили меня со всех сторон. Что-то схватило меня за волосы, тянуло голову в сторону, другое существо набросилось на меня спереди. Пытаясь разглядеть хоть что-то в полной темноте, я вскочила, втыкая нож во мрак, стараясь попасть в невидимое существо. Раздался вопль боли, я вонзила клинок в руку, обхватившую мое горло. Нож, скользкий от крови, выскользнул из ладони, упал куда-то в темноту. Даже держа нож, я знала, что мне суждено сейчас погибнуть.

– Как жаль, – прошептала я жившему во мне ребенку, понимая, что схватка через мгновение закончится. Они победили меня.

Зубы вонзились мне в бок и в ногу, руки сомкнулись на шее. Отчаянно пытаясь выдернуть руку, освободить ногу, я глубоко дышала. Хрип моих легких и боль от укусов становились все сильнее.

Почти на грани шока я почувствовала, как что-то отгоняет от меня стаю чудовищ. Они вдруг отпустили меня и бросились врассыпную, разрывая истошными криками ночную тишину. Их воплям вторил далекий волчий вой.

Черное чудовище должно было искать отмщения. Я смогу сделать это снова. Моя рука зашарила по земле в поисках ножа. Как только я нащупала рукоятку, огромное тело волка навалилось на меня.

* * *

От всего мира остались лишь какие-то быстрые, беспорядочные, отрывистые образы. Яркий потолок. Седоголовый мужчина, перевязывающий мои раны. Женщина в красном платье, сидящая у изголовья моей кровати. Много позже – бледно-голубые стены, увешанные переплетенными цепями. Связки медных колокольчиков перед распахнутым окном. Медный чайник, кипящий на каменной плите. Начищенное латунное зеркало над резным деревянным столом, заставленным флаконами с духами и какими-то снадобьями.

И пение… прекрасная мелодия, добирающаяся до невероятных высот, сравнимых лишь с криками птиц на моей родине. Я лишь поворачивала на подушках голову то к окну, то к печи. Когда я пыталась пошевелиться, тело не подчинялось. Я взглянула на руки, безвольно лежавшие на мягком меховом покрывале, и увидела, что они все перебинтованы. Одна из ран все еще кровоточила – на бинте расплылось красное пятно. Пение продолжалось, и хотя вся эта обстановка вовсе не вязалась с обликом этой женщины, я, даже не видя ее, знала, кто эта певунья.

– Маэв? – позвала я и испугалась собственного хриплого голоса.

– Наконец-то ты проснулась, – она подошла ближе, и теперь я смогла увидеть ее – оранжевая блуза ярким пятном выделялась на фоне бледно-голубых стен комнаты. В руке она держала чашку с чаем. Когда она помогала мне сесть в кровати повыше, руки ее были нежными и сильными. Я попыталась снова заговорить, но она закрыла мне губы пальцем, поправила подушки, поднесла чашку ко рту так, чтобы я смогла отпить глоток. Это было нелегко – я поперхнулась, закашлялась, голова откинулась на подушку.

– Самые серьезные твои раны – на голове и на шее. Все остальное вовсе не так страшно, – Маэв сочувственно улыбнулась. – Как видишь, все пересуды имеют под собой почву. Это ведь были гоблины – поменьше и поволосатее, чем обычно. Но они любят человеческое мясо. Тебе повезло, что я услышала твои крики.

Я внимательно посмотрела на нее – никаких царапин.

– Я раньше уже охотилась на них, – с гордостью заявила она. – В Тепесте почти не употребляют их мяса, даже шкур. Насчет мяса я согласна, но мех… – Она приподняла покрывало, чтобы я смогла увидеть искрящийся золотой мех с коричневыми и черными пятнышками.

– Они совсем не ценят такие красивые шкуры?

– Ценят, если считают, что это шкуры больших котов из Марковии. Я продаю такие шкуры в шесть раз дороже, чем они действительно стоят, так что особенно не распространяюсь об их происхождении.

Я улыбнулась – смеяться было больно, сделала еще несколько глотков из поднесенной ею чашки. В окне появилась темная тень.

– Ивар! – явно раздраженно прошептала Маэв.

Он заглянул через окно.

– Я подумал, тебе пора уже проснуться, – обратился Ивар ко мне, не обращая внимания на женщину. – Дирка послала проведать тебя. Андор сказал…

Он пошел к двери, осторожно постучал. Маэв явно не хотела впускать его, но все же встала и отперла дверь. Он остановился на почтительном расстоянии и продолжал:

– Андор сказал, что ваши вещи лежат там же, где вы их оставили. Он сказал еще, что у него остались деньги Вара.

– Вара? – я с трудом припомнила лицо мужа.

– И твои, конечно.

– Мои?

– Когда вы оба исчезли из трактира, сказали, что вас поймали гоблины. Но тебе все же удалось спастись от их клыков.

– Вару не повезло – так говорят. Еще болтают, что гоблины здорово изранили тебя и ты отлеживалась где-то в пещере, уже в Марковии, пока не оправилась настолько, чтобы вернуться в Линде, – добавила Маэв. – Так?

– Может быть, я побывала в Марковии, а потом вернулась, а?

– Никто не возвращался живым из Марковии, – сказала Маэв, настороженно глядя на Ивара.

Раньше я думала, что они друзья, но теперь, когда Маэв оставила нас на минутку, Ивар заметил:

– Помни, что ты делала у Стражей. Женщина хочет завладеть Полотном, так что будь осторожна, думай хорошенько, что говоришь. Я приду завтра.

Как только Ивар ушел, вернулась Маэв, села рядом со мной, ее красивые глаза внимательно смотрели прямо мне в лицо.

– Твой муж вправду мертв? – спросила она, и я наконец поняла, что она ничего наверняка не знает и лишь о чем-то догадывается.

– Я не знаю, где он, – ответила я – и это была чистая правда.

Маэв стала расспрашивать меня о подробностях. Я чувствовала, что она знает, где я была все эти дни.

Пожалуй, это можно понять – охотясь, Маэв проходила многие мили. Когда прочие обыватели сидели у огонька, пересказывая сплетни, Маэв сражалась с хищниками, бродившими под луной. Обычно она возвращалась со шкурами гоблинов, потом выделывала их на заднем дворе, так что зловоние не проникало в дом.

Я ничего не сказала о ее догадках, когда снова пришел Ивар, – лишь о том, как она ухаживала и ухаживает за мной, как она заботлива, что мне уже гораздо лучше. Когда мы снова ненадолго остались вдвоем, я торопливо спросила, почему он не доверяет ей.

– Фиолетовые глаза, черные волосы, завораживающий голос. Она из Картакасса – а там у всех светлые волосы. Картаканцы с черными волосами, без сомнения, опасные люди. Картаканцы вообще очень замкнуты. Она покинула родину не по собственному желанию.

– Ты тоже не из Тепеста, – возразила я.

Маэв так ухаживала за мной, была столь добра, что я не хотела наговаривать на нее.

Он помолчал, может быть, сомневаясь во мне, но потом все же решил, что меня можно не опасаться.

– Моя жена и маленькая дочка живут в Гундараке. Для жены слишком много значит ее собственная семья, а мне важнее всего будущее дочери. В Гундараке семьи, в которых рождаются девочки, облагают штрафом, как будто быть женщиной – это какое-то преступление. Штраф очень большой для такой бедной страны, как Гундарак, так что пришлось мне отправиться сюда и зарабатывать деньги. Сестре моей жены – Дирке, Андору и мне принадлежат трактир с гостиницей и конюшни.

– А что будет, если ты не сможешь заплатить штраф?

– Сондру отдадут герцогу Гундару – правителю страны. Много чего рассказывают о том, что происходит в его замке, когда семьям приходится надевать траур. Это страшные рассказы.

– А ты веришь тому, что рассказывают?

– Да. Я думаю, он пожирает девочек.

Ивар в последнюю очередь мог показаться сентиментальным. Он верит в эти ужасы, и одно это убедило меня в том, что это правда. Сидя у моей кровати, он поведал странную, печальную историю этой ужасной страны. Однажды во время его рассказа вошла Маэв, расчесывая резным гребнем свои черные волосы, подошла к зеркалу.

– А что ты расскажешь о Тепесте? – спросила я, когда он умолк.

– Люди думают, что страной никто не правит, но я-то знаю лучше, – ответил Ивар. – Буря, которая сегодня чуть не погубила тебя, унесла в горы двух пастухов. Их нашли только сегодня утром – лишь кости, дочиста обглоданные.

– Весь город должен отправиться на охоту и уничтожить гоблинов, – с неприязнью заявила Маэв, впервые заговорив в присутствии Ивара. – А они лишь жмутся к огню да молятся, чтобы с ними ничего не случилось, как будто боги будут слушать этих трусов.

– Ты не можешь изменить людей, заставить их верить во что-то иное, Маэв, – ответил Ивар устало, как будто им уже приходилось много спорить об этом.

– Конечно не могу. И никогда не пыталась, – она посмотрела на меня.

Я подумала о ее опасных ночных вылазках. Какая она все-таки смелая. И как мало я знаю ее.

Вечером, когда она принесла мне чай и оленину, я взяла ее ладонь, прижала к щеке:

– Ты так добра ко мне, Маэв.

– Ты похожа на мою мать, – ответила она и быстро отвернулась.

Она собиралась в этот вечер в трактир. Я наблюдала, как она сменила обычную рабочую одежду на сверкающую темнофиолетовую блузку с широкими рукавами, узкие брюки из голубой замши, зашнуровала высокие ботинки черной кожи, подвела глаза. Она была красива вызывающей, опасной красотой, совершенно отличной от той милой женственности, к которой меня приучали, – на поясе у нее висел острый изогнутый кинжал. Никто не обидит ее. Никто не осмелится.

Когда она ушла, я села на кровати, потом медленно встала и, тяжело опираясь на палку, которую Маэв сделала для меня, добралась до ее столика, села перед зеркалом.

Под глазами у меня теперь синели круги, кожа была болезненно бледна. Я взяла ее гребень и принялась расчесывать свои прямые коричневые волосы. Я слишком долго пролежала в постели. Пора было начинать жизнь заново.

Той ночью луна стала полной. Я готовилась ко сну и вдруг почувствовала ее притяжение, до меня явственно донеслись псалмы Стражей, неподвижно стоящих у запертых дверей часовни. Если бы Маэв осталась дома, мы могли бы поболтать или поиграть в карты. Она успела научить меня стольким играм за время моей болезни. Но ее не было, и я никак не могла остановить воспоминаний о прошедших днях.

Потом помню лишь, что вновь застелила кровать. А очнулась от холода обнаженной, лежащей на задворках дома Маэв.

Поскольку Маэв иногда не возвращалась до утра, я не знала, пришла она или еще нет. Я пробралась по темному дому в свою спальню, залезла в кровать и тут же провалилась в сон. Когда я проснулась, Маэв уже была дома и задумчиво раскладывала карты на подоконнике. Похоже, она не заметила, что я выходила ночью. Потом я узнала, что у нее были собственные причины не обратить внимания на мое отсутствие.

Следующая ночь оказалась повторением предыдущей. Рано утром я проснулась с окровавленными руками, от моего тела исходил смрадный запах какого-то животного. Свежий шрам, оставшийся на том месте, где три месяца назад волк прокусил мне руку, кровоточил. Я встала на ноги и тут же упала назад – так закружилась голова. Я согнулась и извергла из себя куски сырого мяса прямо на тщательно вымытые Маэв камни.

Я не могла идти в постель в таком виде. По крайней мере, нужно умыться. Маэв обязательно проснется и начнет расспрашивать меня. Я решила, что лучше сказать ей всю правду, лучше попросить помощи у этой мудрой и сильной женщины. В конце концов, к тому времени она стала моей ближайшей подругой – единственной в этой непонятной стране. Даже сейчас, после всего, что произошло, я по-прежнему считаю ее таковой. Я глубоко вздохнула и вошла внутрь. Зажгла свечу и обнаружила, что Маэв нет дома.

Когда забрезжило утро, я задумалась об опасностях этих моих ночных блужданий для ребенка, растущего во мне. Теперь я уже не была той дурочкой, которая вместе с Варом вступила впервые на эту проклятую землю. Но до того утра я старалась закрывать глаза на правду – теперь нужно было ее признать. Перебирая одно за другим, я отвергла все разумные объяснения, все те причины, которые могли вызывать мои помешательства и странные вылазки. В конце концов осталось лишь одно-единственное объяснение. И его можно было очень просто проверить.

Я залезла в ящик, где были сложены мои скудные пожитки, нашла серебряный нож, так часто выручавший меня. Сжав зубы, я прижала лезвие к шраму, оставленному волчьими клыками.

Страшная боль пронзила все тело – боль не только от ожога, оставленного клинком, но и от бесспорного осознания того, во что я превратилась.

Ликантроп. Оборотень.

Я так надеялась на иное. И все же правда была лучше незнания.

Днем я отправилась в трактир. Я вспомнила, как Андор отдернул руку от серебряного ножа моего мужа, какой медальон с серебряным волком он носил на шее.

В трактире было пусто. Андор сидел с Диркой за столом у двери. Я подошла к нему, положила нож на стол, показала ожог, оставленный серебром.

– Отведи ее к Ивару, – сказал он жене.

Я забрала нож и последовала за Диркой на кухню, затем в ту часть дома, где жили хозяева. Из небольшой прихожей глубоко вниз уходила винтовая лестница. Держась за стену, я стала спускаться, изо всех сил стараясь не отставать от женщины.

В конце лестницы оказался узкий проход и несколько темных ходов, сразу напомнивших мне пещеры, в которых я побывала всего несколько недель назад. Главный ход вел в длинную комнату, стены которой были облицованы камнем, – там пахло старой бумагой и сушеными травами. Вся комната была завалена книгами в кожаных переплетах и грудами старинных свитков. Горели две лампы – одна у двери, а вторая – у дальней стены. Внутри сидел Ивар за деревянным столом,– длинные белые волосы закрывали его лицо. Когда мы подошли ближе, я увидела, что он делает заметки на полях книги. Хотя он должен был услышать наши шаги, он не отрывался от книги, пока не закончил свое занятие.

Хотя я знала его, я чувствовала себя растерянной, не знала, что и говорить, с чего начать. Но в его серых глазах было такое участие, а улыбка казалась такой искренней, что я улыбнулась в ответ, подошла к столу и села рядом. Дирка оставила нас, и я поведала ему обо всем.

– Это опасно для моего ребенка? – спросила я, окончив свое повествование.

Он молча открыл книгу, пробежал глазами несколько строк. Одна его рука покоилась на медной монете, лежавшей на столе перед ним, вторую руку он опустил на мой растущий живот и прикрыл глаза. Через несколько мгновений он словно очнулся и покачал головой.

– У твоего сына сильная воля. Похоже, с ним все в порядке, – наконец промолвил Ивар.

– Сын, – выдохнула я. – Я причиняю ему вред, когда меняюсь?

– Что вредно для тебя, вредно и для него. Этого достаточно.

– Ты можешь изменить то, что случилось со мной?

– Нет. Но есть другие способы помочь тебе. Пойдем.

Открыв длинный ящик, лежавший у стены, он достал и развернул шерстяной ковер, покрытый рунами. Мы сели на него лицом к лицу, между нами оказалась горящая лампада, наполнявшая комнату запахом молодой весенней травы. Рядом с лампадой он положил глиняную тарелку, выложил на нее маленький серебряный слиток.

Ритуал начался.

Я приготовилась переносить боль и ужасные видения, которые всегда вызывал наш деревенский колдун у тех несчастных, кому приходилось обращаться к нему за помощью. Но руки Ивара бледными тенями двигались в поднимающемся зеленоватом дыму, и я чувствовала, как легче становится на душе, как спадает тяжесть последних недель. Когда обряд подходил к концу, Ивар поднес ладони к серебряному слитку и между ними возникла дуга голубого пламени. Свет становился все ярче, холодным голубым сиянием озаряя комнату. При последнем заклинании Ивар направил на слиток обе руки. Пламя вырвалось из его пальцев. Серебро расплавилось, потекло и приняло форму волчьей головы.

Когда металл остыл, он повесил его на цепочку и застегнул ее у меня на шее.

– Я не изменил твою жизнь – это мне не под силу, но я дал тебе выбор, – произнес он. – Пока ты носишь этот амулет, ты можешь сопротивляться превращению в зверя.

Я не спросила, что случится, если я сниму кулон. Я не собиралась этого делать.

– Андор принес мне деньги. Я могу заплатить тебе, сколько нужно, – сказала я, уверенная, что заклинания обойдутся недешево.

– Это мое заклинание держит ворота Стражей закрытыми от чужаков, детка. Ты думаешь, я не чувствую вины за то, что теперь никто из земель мрака не может войти в эти стены и спасти призванных. Темные души на Полотне не были нужны жадному ремесленнику и его жене, потому вы смогли пройти в ворота и похитить Полотно. После того дня я поменял заклинание, но все же не могу вернуть тебя домой. Потому я должен сделать для тебя все, что в моих силах. Это я в долгу перед тобой. А теперь положи на ковер свой нож.

После заклинания, оказавшегося гораздо короче первого, он вернул мне кинжал. Взяв нож, я почувствовала тепло заклинания.

Я взглянула на нож, зажатый в ладони,– такой тяжелый и красивый, потом на бледное, ласковое лицо Ивара.

– Позволь мне, – прошептала я и поцеловала его руки.

* * *

Увидев меня, Маэв сразу же почувствовала произошедшую со мной перемену. Я поняла это по тому, как она взглянула на меня, когда я вернулась, по лукавой улыбке на ее губах, когда она встретилась со мной взглядом. Переодевшись в темный охотничий костюм, она еще раз внимательно посмотрела на меня и ушла.

Мне было все равно. Я в первый раз крепко проспала всю ночь безо всяких кошмарных видений. Ивар освободил меня.

Маэв не вернулась к утру. Ее отсутствие было привычным и не встревожило меня, когда я принялась за работу – открыла ставни свежему утреннему воздуху, положила сухие поленья в печь на вчерашние угли. Потом вскипятила чайник, подогрела бисквиты, намазала их джемом. Я понесла завтрак в спальню, и тут дверь распахнулась. На пороге появился Виктор – один из мужчин, с которыми Маэв иногда встречалась в трактире, – сейчас его лицо было багровым от ярости.

– Где она?! – взревел он. – Она должна была встретиться со мной вечером и не пришла.

Он посмотрел на ее зеркало, на флаконы со снадобьями и духами, на золотое кольцо, оставленное Маэв на столике. Тут весь его гнев пропал, на глаза навернулись слезы, которые так странно было видеть на этом жестком лице.

– Отдай ей это. Скажи, что если не я, то никто! – Он сунул мне в и без того занятые руки коробочку и удалился столь же стремительно, как и ворвался. Чашка накренилась, горячая жидкость плеснулась мне на руку, я разжала пальцы, и чашка со звоном разлетелась по полу. Коробочка тоже упала, раскрылась при ударе. Золотое кольцо покатилось по полу и исчезло за шкафом Маэв. Сначала я достала кольцо, очень удивившись тому, что подарок Виктора оказался мужским кольцом с выгравированным именем другой женщины. Вытерев с пола чай и подметя осколки, я положила кольцо и коробочку в карман. Когда Маэв вернулась, я положила ей на ладонь футляр, потом пошла за чаем для нее, принесла чашку и поставила перед ней, не говоря ни слова.

– Не знаю, что мне делать с этим, – протянула Маэв, глядя на кольцо. – Вернуть ему… или его жене?

– Ты это сделаешь? В моем голосе прозвучали удивление и даже испуг. Она ничего не испугается!

Маэв повернулась ко мне, ее фиолетовые глаза были полны печали:

– Ты думаешь, я могу поступить так жестоко?

– Не знаю. Я ведь совсем не знаю тебя.

– Нет, Лейт. Ты хорошо меня знаешь. Я одинока в этой земле. У меня нет ни друзей, ни семьи. Я живу, как могу, и не позволю никому из мужчин угрожать мне. И ты тоже должна это уметь, если хочешь растить своего ребенка одна.

Она зевнула, потянулась и отправилась вздремнуть, оставив меня размышлять над ее советом.

Я думала, кем я кажусь ей – с длинными коричневыми волосами, тугим узлом стянутыми на затылке, застенчивая и все время как будто извиняющаяся за само свое существование. Я подошла к ее шкафу с платьями, распустила волосы, принялась укладывать их мелкими кольцами, обрамляющими лицо. Потом я нанесла румяна на щеки, подкрасила глаза. Теперь они казались глубже, чем обычно, улыбка приобрела какую-то порочность. Я расстегнула воротник блузки, открыв амулет на груди. Со всем своим могуществом он никак не мог сравниться с изысканными украшениями Маэв. Я подержала ее тяжелое золотое ожерелье, приложила к себе, быстро вернула на место. Тяжелое, дорогое и изящное. Откуда оно у нее?

– Возьми мой голубой платок и подвяжи волосы сзади, – донесся из угла голос Маэв, Я покраснела и подчинилась. Когда я не сумела затянуть узел, она встала с кровати и помогла мне.

В этот момент вновь появился Виктор. Маэв процедила слова приветствия, а я поспешно застегнула блузку и, оставив их наедине, отправилась в трактир за хлебом. Дирка пекла сладкие булочки, и я немного поболтала с ней, очень довольная тем, как она встретила меня.

– Если ты уже поправилась, у Андора найдется работа для тебя. И мы можем сдать тебе комнату в трактире, если ты захочешь покинуть дом этой женщины.

Ее слова точно передали мне все, что она думала о Маэв. Хотя я не хотела так быстро возвращаться домой, пришлось это сделать, – к счастью, Виктор уже уходил, лицо его было довольным, а кольцо вернулось на свое место.

* * *

В последующие дни Маэв везло на охоте. Она добыла еще пару дюжин красивых шкур. Закончив выделку меха, она тут же продала шкуры торговцу, направлявшемуся в Нова-Ваасу.

– Теперь у меня хватит денег, чтобы в достатке вдвоем прожить зиму, – радостно сообщила она. – Вечером устроим праздник. На этот раз ты не отвертишься.

Она убрала мне волосы, нанесла грим и повела в трактир. Мужчины из Линде и восточных деревушек не сводили с нас обеих глаз. Я с удивлением обнаружила, что мне нравится задирать их, подначивать, так же как и ей. Когда дело стало принимать серьезный оборот, мне удалось улизнуть.

Было уже почти темно, и дорога оказалась совсем пустынной. Я прошла уже почти половину пути к дому, как услышала, что кто-то догоняет меня. Я бросилась бежать и уже открывала дверь дома, когда кто-то схватил меня сзади.

– Впусти меня, – прошептал мне на ухо один из мужчин, сидевших рядом с нами в трактире. Он был здоровенным, толстым, от него несло элем и потом. Огромные ручищи так сдавили меня, что нельзя было просто вздохнуть. Придет ли кто-нибудь на помощь, если я закричу? Но помощь уже пришла.

– Отпусти ее! – приказала Маэв. Мужчина развернулся к ней.

– Ты! Ступай обратно к своим любовникам, а я уже нашел себе парочку.

Маэв схватила его за руку и оттащила от двери.

– Иди внутрь и запри дверь, – скомандовала она мне, но я отказалась. У меня был нож. Он мне не понадобился. Быстрее, чем я успела сообразить, что происходит, Маэв выхватила свой собственный кинжал, заломила мужчине руку и прижала лезвие к его горлу.

– Только тронь ее, и тебе уже не придется дотрагиваться ни до кого, – отчеканила она и оттолкнула его так, что он полетел на землю. Несостоявшийся любовник неуклюже поднялся, отряхнулся и поплелся обратно в трактир, проклиная нас на чем свет стоит.

– Может, гоблины его сожрут, – сказала Маэв и вошла вслед за мной в дом. Я упала в кресло и залилась слезами.

Маэв встала передо мной на колени, отвела мои ладони от мокрых глаз.

– Я не хотела, чтобы было так, – прошептала я.

– Конечно, не хотела, ну и что с того. Злой всегда набрасывается на слабого. Если ты хочешь увидеть своего ребенка взрослым, ты должна помнить это, тем более что это будет только твой ребенок.

– Как ты можешь знать? Она показала на мой амулет.

– Ничто не сможет остановить превращение. Если бы оно совершилось полностью, ты была бы бесплодна. Помни об этом и живи соответственно.

– Не понимаю.

– Забудешь свою силу, и земля уничтожит тебя и твое дитя. Пользуйся своей силой – и вы будете жить. И жить хорошо.

Она оставила меня. Я заперла дверь, ставни, а потом долго сидела в темноте, размышляя обо всем, что услышала от нее.

* * *

Маэв не возвращалась три дня. Я занималась своей обычной работой – прибиралась в доме, пропалывала грядки с травами во дворе, залатывала дыры, оставшиеся в шкурах гоблинов, чтобы Маэв потом было легче делать покрывала.

Виктор тоже пропал. Хотя горожане искали его, делали они это без всякого усердия и, как и ожидалось, ничего не нашли. Он был третьим мужчиной, пропавшим в это лето. И все они были охотниками, привычными к опасностям. Хотя я думала, что Маэв и Виктор ушли вместе, я всячески старалась скрыть ее отсутствие, приходилось даже лгать. Наконец она возвратилась, ввалилась в заднюю калитку. Одежда была измазана в грязи, изорвана, подмышкой она держала большую охапку шкур. Я не спросила ее о Викторе. Маэв охотилась. С ней все в порядке. Больше ничего не случилось.

Я принесла ей еду и просидела рядом весь день. Она рассказывала о своем походе на юг Тепеста и в Марковию.

– Я так привыкла к гоблинам, так хорошо знаю, как они двигаются, как думают. Они для меня слишком легкая добыча, – сказала она. – Но в горах Марковии скрываются совсем другие существа. Они ходят на двух ногах и выглядят почти как люди. Они даже говорят на языке людей, но глаза их загадочны и пусты, как будто жрецы Гхенны похитили их души.

– Околдованные, – предположила я, вспомнив о нашем деревенском колдуне, о людях, чей рассудок был разрушен его заклинаниями.

– Может, и так. И злобные. – Ее руки сложились в кулаки. – На меня никогда так жестоко не нападали. Я убила восьмерых, но потом все же пришлось отступить. Они дважды бросались на меня, но я смогла дойти до границы, и они не последовали за мной в Тепест. Может быть, они не могут пересекать границу. Если так, мне здорово повезло. Стражам приходится нелегко с этими тварями.

Она проверяет меня, поняла я. Она делала это и раньше.

– Ты убила восьмерых? – спросила я вместо ответа.

– Я унаследовала хороший опыт от матери.

– Ты сказала, что я напоминаю тебе мать. Но я же вовсе не охотник, не боец – ты же знаешь.

– Можно сражаться по-разному, Лейт, как ты сама знаешь. Дай мне немного отдохнуть, и тогда вечером я расскажу тебе о своей семье.

Я села у окна и зашивала дыры в шкурах, пока она спала. Когда Маэв проснулась, я приготовила ужин.

После еды она налила вторую чашку чая и начала свой рассказ.

– Отец сильно любил мою маму. Он думал, что она смертная женщина с примесью крови эльфов, но правда оказалась страшнее. Ее заразила колдунья, ведьма, – не так, чтобы мать стала бесплодной, но так, что я оказалась ее единственным ребенком.

– Что за ведьма? – спросила я.

– Самая прекрасная из оборотней, самая очаровательная. Она заражала страшной болезнью лишь женщин, и они превращались не в волков, а в серебряных лис. Часто и в человеческом обличье волосы их оказывались серебряными, а лица заостренными, вытянутыми.

Маэв горестно улыбнулась и продолжала:

– Когда мать вынашивала меня, с ней происходили такие перемены. Как рассказывают, даже в том состоянии, когда я выходила из ее чрева, ее лицо заострилось, а уши оказались там, где они находятся у эльфов. Она осталась жива после родов, но рассудок больше ей не принадлежал. С тех пор она постоянно стремилась найти ту самую женщину, что заразила ее. Она стала относиться к моему отцу не так, как жена относится к мужу. Она считала его тюремщиком. Когда за ней не следили, она убегала, и весь Картакасс искал ведьму, околдовавшую мою мать. Как и ты, она носила амулет, чтобы спастись от перемен. Она отвергла лучшую часть своего естества, и в конце концов этот отказ свел ее с ума.

Ее судьба привела в ярость отца. Он исходил всю страну, пытаясь отыскать ведьму, заразившую маму. Он убивал каждую встреченную им женщину, если у той были серебряные волосы, убивал очень жестоко. Он надеялся, что, убив ту, которая заколдовала мою мать, он сможет освободить жену от проклятия. Он так и не встретил ту женщину, а может быть, и встретил, но, значит, и ее смерть уже не могла ничего изменить.

Маэв поднялась и стала нервно расхаживать по комнате. Я решила не прерывать напряженное молчание, повисшее в комнате. Когда она наконец продолжила, голос ее был полон ненависти и презрения:

– Картаканцы поймали и сожгли его. Они сложили костер вокруг него. Я стояла рядом с моей безумной мамой, старалась зажмурить глаза, заткнуть уши, но все равно слышала его вопли. Брат отца приютил нас. Он полюбил мать столь же самоотверженно и гораздо нежнее, чем отец. Но я презирала дядю – он мог остановить казнь отца, если бы не был таким трусом. Повзрослев, я отомстила, как могла, убийцам отца и покинула Картакасс. И вовсе не хочу возвращаться на родину.

В комнате уже стало темно. Я зажгла масляную лампу на столе, вновь наполнила чашку Маэв, встала у закрытого окна. Слезы стояли у меня на глазах. Ее глаза были абсолютно сухими.

– Ты не вернешься хотя бы для того, чтобы увидеть, что стало с матерью? – спросила я.

– Мать умерла вскоре после моего рождения. Существо, заменившее ее, хотя и сделало из меня то, что я есть сегодня, я никогда не любила. Отец часто рассказывал о том, как красива и умна она была до перемены. Думаю, она могла это вернуть, если бы захотела, но она слишком трусила. Слишком боялась потерять отца. Вместо этого она позволила заточить себя. Позволила сначала отцу, а потом дяде.

– Как ты отомстила?

– Это было очень давно. Тогда мне было двадцать лет. Теперь я вдвое старше. Лучше не вспоминать об этом.

Я думала, что она вдвое моложе, и сказала ей об этом.

– Одна из выгод моего проклятия, если то, что я не старюсь, – это проклятие. Но, к сожалению, у меня не может быть ребенка.

Она задула свечи и распахнула ставни. Потом разделась в тени и вышла на лунный свет, заливавший холодным потоком комнату. Я не сводила с нее глаз – ее черты вдруг стали плавиться, меняться на глазах. Серебряный мех появился на руках и ногах. Уши удлинились, лицо стало совсем другим, но, несомненно, это было по-прежнему ее лицо – лицо Маэв. Я всегда думала, что оборотни уродливы, но она была прекрасна, красивее, чем любое виденное мною раньше создание. Я медленно шагнула вперед, протянула руку и коснулась мягкой шерсти, покрывшей ее все еще человеческое лицо.

– Сними с шеи цепочку, – певуче сказала она, не сводя с меня фиолетовых глаз.

Мои руки тряслись, но я сделала то, о чем она просила, положила серебряного волка на столик у своей кровати. За цепочкой последовали и мои одежды, я ступила в лунный свет, и она взяла меня за руки.

– Меняйся, но не забывай, кто ты есть. Вспомни об этом, прежде чем сделать выбор, – прошептала она и снова стала меняться.

Через мгновение передо мной стояла крупная серебряная лисица – подняв морду, она выжидательно смотрела на меня.

Я сделала, как она просила, подавив крик, когда боль пронзила все мое тело. И через несколько мгновений я ощутила прилив удовольствия от мощи собственного – теперь уже волчьего – тела. Я последовала через распахнутое окно за Маэв – в пахучую ночь. Тени змеились вслед за мной, я мчалась вперед, в первый раз не чувствуя вины, через туманные леса Тепеста.

Глава 6

Я надела амулет, как только кончилась ночь, и вновь сняла его, когда село солнце. Это стало моим ритуалом, и одни сумерки следовали за другими. Я и Маэв охотились на оленей и гоблинов в густых лесах Тепеста, забирались в заснеженные горы, окружавшие озеро Кронов, и возвращались домой до того, как ночь пронзал первый луч рассвета.

Мы стали забираться все дальше, уходили за южную границу Тепеста. Однажды ночью мы добрались до горы, на которой Стражи хранили свое Полотно. Я хотела повернуть назад, но Маэв забралась на самую высокую вершину и долго смотрела на крепость. На следующее утро она принялась расспрашивать меня о монастыре. Я сказала, что мало помню обо всем этом, утаив от нее мрачные тайны замка.– лучше не говорить с ней об этом.

– Легенды говорят, что стены защищены и никто не может войти туда, – ответила она, отлично поняв – я тем самым признала, что побывала в замке.

– Полотно там, так? Оттуда вы его и украли, да?

Я не стала отвечать. По-моему, в этом не было необходимости.

– Я пойду туда, – заявила она.

– Оно защищено. Ты не сможешь войти.

Она перестала расхаживать по комнате, на лице ее отразилась целая буря чувств, которые я не могла полностью понять.

– Ответь мне на один вопрос. Это там тебя заразили?

– Нет. Когда я шла в крепость, на меня набросился волк.

Она на это ничего не сказала, лишь посмотрела на мои обнаженные руки. Шрамы отчетливо показывали, что мне пришлось пережить. Она перевела взгляд на мое лицо, как будто ища ответа.

– Мы живем хорошо, Маэв, – сказала я. – Ты хочешь, чтобы все это кончилось?

Она приблизилась ко мне, подняла мой подбородок, заставила смотреть прямо в глаза.

– Завтра ночью – полнолуние. Ты пойдешь со мной в крепость, войдешь в ворота и возвратишь Полотно. Я приказываю тебе, дитя мое, и ты сделаешь все, о чем я попрошу.

Меня поразило, с какой готовностью я хотела подчиниться, но все же воля моя не была полностью подавлена. Я любила ее как сестру, и этого было достаточно, чтобы не дать ей погибнуть. Я сказала ей об этом, а потом спросила, что она собирается делать, если завладеет Полотном.

Вопрос был вполне естественным. Но она ответила не сразу. Когда наконец она заговорила, ее гнев свидетельствовал, что это правда.

– Рассказать тебе, как обращалась со мной семья отца после его смерти – после того, как его сожгли? Они избивали меня за малейшую оплошность, как будто это я была повинна в участи родителей. Хотя они знали, что я не могу выходить замуж и рожать детей из-за своего проклятия, они силой отдали меня мужчине, которого я почти не знала. Он был столь же жестоким, как и они. Да, я отомщу им всем. Я выпущу существа с Полотна, околдую их так же, как жителей этого городка. Я поведу их на Картакасс и прикажу уничтожить моих врагов.

– Ты не можешь заходить так далеко. Полотно сначала уничтожит тебя саму. У него есть сила для этого.

– Завтра идем в крепость.

– Ты пойдешь одна.

Она уставилась на меня, но мой взгляд был таким же сильным и неумолимым, как и ее собственный. Я думала, что этот безмолвный поединок характеров продолжится, но непонятно почему она просто пожала плечами и ушла. В последующие ночи мы охотились в горах на востоке, не пересекая границы. Она больше не заговаривала о Полотне, даже не упоминала о крепости.

Дитя, росшее во мне, делало мое тело все более неловким. И все же я продолжала охотиться с Маэв до того дня, как ребенок впервые зашевелился во чреве. Это спокойное, уверенное напоминание о жизни, существующей внутри меня, вызвало ощущение вины и неожиданный всплеск материнских инстинктов. Я надела амулет и, хотя Маэв умоляла меня присоединиться к ней, отказалась снимать его. Мой ребенок был важнее моих ночных развлечений, важнее Маэв, даже важнее моей собственной жизни.

* * *

Маэв стала охотиться в одиночку. Ее не было по несколько дней, я же проводила время, сидя в тени сада, тяжелея и становясь все более благодушной. Когда Маэв была дома, она спала, как кошка на солнышке. Я ходила на цыпочках, стараясь не тревожить ее, иногда отправляясь в трактир, чтобы пообедать и поболтать с Андором и Диркой. Я была одинока, но не хотела признаваться Маэв в этом. Теперь, став частью ее мира, я понимала все ее желания и не могла отказать ей в них.

Однажды, когда Маэв какое-то время не было, к нашему дому пришел лудильщик. Его звали Фиан. У него были такие же иссиня-черные волосы, как у Маэв, такие же фиолетовые глаза. Я спросила, не картаканец ли он.

– Картаканец и цыган в придачу, – ответил он. – И гоним повсюду.

Я дала ему работу. Занимаясь своим делом, он поведал мне о Картакассе. К тому времени, как были запаяны два чайника, уже зашло солнце. У него не было денег на ночлег в трактире, и, боясь, что его могут растерзать гоблины, я предложила ему провести эту ночь в нашем саду. Вполне естественным казалось, что я разделила с ним ужин, а потом выпила его вино. Оно было таким сладким, таким густым, полным ароматов. Проснувшись, я обнаружила, что он лежит рядом. Потом я лежала на кровати, он готовил завтрак. Принеся еду, он налил мне еще один стакан своего чудесного напитка.

Возвратившись, Маэв тут же стала принюхиваться, втягивать носом воздух в комнате.

– Здесь кто-то был? – спросила она. Я кивнула.

– Кто?

Я рассказала ей. Когда я сказала, как его звали, она заволновалась, встревожилась, проверила свои драгоценности, а потом предположила, что его подослали из Картакасса, чтобы шпионить за ней.

– Неужели я так уродлива, что никто не захочет меня просто так? – спросила я, обидевшись на такие слова.

– Нет. Ты даже не представляешь, какой красавицей ты стала. А этот Фиан, похоже, из тех, кто может охмурить любую без всякого вина. Как ты думаешь, что ты могла рассказать ему в те часы, что не можешь вспомнить сейчас? – В последних словах явно слышался гнев. Она сдержалась и продолжила уже мягче: – У меня есть могущественные враги в Картакассе. Я постоянно настороже. Я не могу расслабляться, пока они не уничтожены. Я надеялась… ладно, спрошу твоего лудильщика, если он появится снова.

Зимним вечером – я была уже на шестом месяце беременности, – из сумерек вновь появился Фиан. Я возвращалась из трактира и вдруг увидела его высокую фигуру у нашей двери. Я прибавила шагу и тут увидела, что Маэв втащила его внутрь, как паук затягивает муху в свою паутину. Вопросы у нее будут не из приятных, решила я. Лучше, пожалуй, мне и не знать, что он ответит ей. Я отправилась на центральную площадь, уселась на каменную скамью напротив трактира. На холмах перекликались пастухи, звон колокольчиков легким эхом разносился по долине – скоро стада должны были возвращаться с пастбищ.

Какое мирное место, но для Маэв нет покоя даже здесь. Я старалась не вспоминать о Фиане. Через некоторое время я решила возвращаться домой. Уже совсем близко подойдя к нашему домику, я услышала, как Маэв выкрикивает мое имя, – я бросилась в комнату, на секунду задержалась на пороге, почувствовав, что внутри идет схватка, – голос Маэв был испуганным.

Шкаф был перевернут, одно из резных кресел разломано. Маэв, зажатая сильными руками Фиана, пыталась совершить перемену, но всякий раз он повторял какие-то заклинания и ей не удавалось обернуться зверем. Она слабела. Я не знала, чего добивается Фиан, но была на ее стороне. Скользнув к кровати, я вытащила из-под матраса нож. Стараясь не касаться Маэв серебряным лезвием, я глубоко воткнула лезвие в плечо Фиана.

Он взвыл от боли. Его хватка ослабла, и Маэв удалось вырваться. Подхватив с пола собственный кинжал, Маэв бросилась на мужчину.

Он отступил в дальний угол комнаты. В этот момент Маэв бросила оружие на пол и стремглав бросилась в распахнутую дверь. В отчаянии, уже не боясь, что кто-нибудь может увидеть ее, она на ходу срывала одежду, мчалась вперед, на бегу превратилась в лису и скрылась среди деревьев. Повернувшись, я увидела, что Фиан вытягивается и его тело превращается в огромного серого волка. Выпрыгнув в окно, он помчался вслед за ней. На полу осталась кровь, но, похоже, я ранила его не сильно.

Маэв не смогла убежать от него, не смогла защититься без моей помощи, когда он схватил ее. Я сорвала амулет и через мгновение, зажав деревянную рукоятку серебряного кинжала между зубами, помчалась – уже на четырех лапах – вслед за ними.

Долгие месяцы без превращений замедлили мой бег, но не мои чувства. Хотя я быстро потеряла их из виду, я чувствовала их свежий сильный запах на сухой земле и не теряла следа.

Фиан был ранен. Я ожидала, что Маэв будет рассчитывать на мою помощь, повернет и заляжет. Но она направилась к востоку, двигаясь параллельно дороге на Тимори, потом пересекла дорогу и продолжала бежать по южному берегу озера Кронов. Несомненно, она хотела измотать Фиана перед их последней схваткой. Мне было достаточно лишь следовать за ними и помочь, только если это понадобится, а не бросаться в бой, рискуя поранить своего неродившегося сына.

Лес становился все гуще. Река делала крутой поворот в сторону от дороги. Какое-то врожденное животное чувство подсказало мне остановиться, прижаться к земле и ползти через подлесок. Запахи моего любовника и моей подруги влекли меня вперед, я не обращала внимания на другой, пугающий запах. Но чем дальше я ползла, тем сильнее он становился, пока я не поняла, что это смрад разложения. Хотелось развернуться и бежать подальше от этого места, но я не могла оставить Маэв и продолжала ползти.

Взгляду открылся большой побеленный дом, показавшийся крайне опасным. Это было мрачное место, затененное высокими деревьями, окружавшими опушку. Из трубы вился плотный дым, других признаков, что там внутри кто-то есть, я не заметила. Обегая дом вокруг, я наткнулась на гору костей гоблинов – ярко-белых и желтых. Головы были сложены в другую кучку – поменьше. Те морды, на которых еще оставалась шкура, были столь омерзительны, что казались еще страшнее, чем при жизни этих чудищ. Одни головы были темными, другие посветлее, и – я внимательнее пригляделась к ужасной горке – среди них было несколько человечьих голов. Головы мужчин, женщин и реже – детей. Шерсть встала дыбом у меня на загривке. Опасаясь, что убийца гоблинов может заметить меня, я осторожно попятилась прочь и спряталась за деревьями. Громкий хруст заставил меня оцепенеть. Я в испуге замерла – мимо меня на опушку выбежала женщина.

Маэв! Ее походка была неверной, от тела исходил густой запах смерти. Это была Маэв – и это была не она.

– Фиан! – крикнула она, и в ее таком знакомом голосе были вызов и насмешка. – Выйди ко мне в человеческом облике, Фиан. Если не боишься!

Прошло несколько мгновений, прежде чем Фиан ответил. В обличье волка он вышел из кустов, поводя по сторонам мордой и вглядываясь в тени деревьев. Затем, столь же быстро и изящно, как он проделал это в нашем доме, он принял вид человека и двинулся к Маэв, держа нож кверху, готовый нанести удар. Я медленно повернулась в листве, готовясь к прыжку.

Маэв шагнула к Фиану, подняв руки. Я только подумала, что она сдается, и в этот момент Маэв бросилась на него и с нечеловеческой силой развела ему руки в стороны. Сделав это, она издала победный крик, который повторили два хриплых вопля, донесшихся из дома.

Свет вокруг Фиана задрожал, образуя прозрачную серебряную клетку. Хотя он сопротивлялся и пытался вырваться, Маэв легко удерживала его руки, пока сияние не прекратилось. С холодным смешком она отпустила его, отступив от волшебной клетки. Его руки остались разведенными в стороны, зажатые сверкающими прутьями, – он изо всех сил пытался освободиться, но не мог.

Два ужасных призрака явились из дома и, передвигаясь на бесформенных конечностях, поплыли к клетке. Одна ведьма была огромного роста и черна как ночь, ее зубы были столь велики, что она не могла закрыть рта, даже не могла глотать. Слюна стекала по ее подбородку, длинными нитями свисала на балахон. Вторая ведьма была вдвое меньше. Желтая, покрытая язвами, как от проказы, она приближалась к клетке с мерзким кудахтаньем.

Это, должно быть, те самые ведьмы, о которых говорил Андор, подумала я. Хотелось выскочить и спасти Маэв, но мое тело отказывалось подчиниться, что-то подсказывало мне, что это – не Маэв.

Фиан отчаянно пытался втянуть руки внутрь клетки, умоляя Маэв освободить его. Явно опасаясь надвигавшихся ведьм, Маэв какое-то мгновение, как мне показалось, хотела помочь ему. Она снова взяла его за руки, поцеловала их и что-то тихо прошептала ему на ухо. Мой острый волчий слух позволил разобрать ее слова:

– Теперь ты будешь любить меня, муж?

– Всегда буду, – ответил он.

При этих словах я рассмеялась. Ее не проведешь лживыми обещаниями – мою Маэв.

В эту минуту на опушку ступила вторая Маэв – с острым ведьминым лицом и сверкающей серебряной шкурой. А первая Маэв обрела свой настоящий облик.

Существо было самым маленьким из трех ведьм. Хотя кожа у нее была зеленой, как у жабы, а оранжевые глаза светились, как у ящерицы, она все еще сохраняла нечто, напоминавшее о ее былой красоте. Обходя клетку и рассматривая пленника, она двигалась даже с изяществом. Ее проклятие должно было быть самым страшным.

– Ты будешь любить меня? – снова спросила она мелодичным голосом. Одна рука – тонкая, покрытая чешуей, с черными кривыми когтями – дотронулась до его ладони. Когтем второй руки она глубоко поцарапала его запястье. Потом опустила голову и стала жадно высасывать струйку крови, побежавшую из раны. Подползли две другие ведьмы. Первая отняла губы от раны на запястье Фиана, и та немедленно затянулась. Коротенькая ведьма с проказой тут же глубоко впилась в руку в другом месте. Сверкающая черная тварь дождалась своей очереди, и вот ее огромные зубы начали вырывать куски плоти из протянутой руки Фиана.

– Это всегда большое удовольствие для нас – убить кого-нибудь столь же красивого, как ты. Это даже приятнее, что ты умрешь не сразу, – сказала самая низкая по-прежнему голосом Маэв. Фиан не слышал ее. Он вопил, стонал, рычал от боли.

– Лисичка, – позвала черная тварь, покончив со страшным пиршеством. Ее глухой низкий голос больно отдавался в моих ушах. – Иди, возьми награду.

С этими словами она бросила на землю две большие связки шкур гоблинов. Маэв – по-прежнему в облике лисы – подхватила их зубами за веревки и побежала прочь, трусливо поджимая хвост.

Ведьмы были довольны добычей, Маэв – наградой. Я уже не могла выносить крики Фиана и тоже покинула страшную опушку. Стараясь держаться так, чтобы ветер не донес до нее мой запах, я последовала за ней к дому.

До дома было еще довольно далеко, когда Маэв остановилась, быстро обернулась человеком, перевязала шкуры, сделав из двух связок одну большую, а оставшиеся шкуры свернув кольцом. Надев этот воротник на шею, она вновь превратилась, но не в лису. На этот раз я увидела, как она загнана, услышала боль в ее единственном вскрике.

На опушке стоял волк. Огромный черный волк, так мне знакомый!

Она подхватила связку и потрусила дальше, но тут я обогнала ее. Держа в зубах нож, я зарычала и преградила ей путь.

Что я увидела в этих черных, диких глазах? Конечно, удивление. И печаль. Потом Маэв превратилась в ту, кого я лучше всего знала, и ее накрашенные губы искривились в улыбке.

– Теперь ты знаешь, – сказала она. – Я – картаканка. На мне проклятие и отца, и матери. Я могу превращаться, во что пожелаю.

Я мотнула головой. Хотя я не могла говорить, мой вопрос был очевиден.

– Ужасная троица правит в этой стране, – горько произнесла Маэв. – И они управляют мной. Они наложили на меня проклятье, и я не могу не подчиняться им. Быть может, вскоре я смогу стать достаточно сильной, чтобы разрушить их заклинания и наконец освободиться. И тогда никто не сможет управлять мной.

А я? Кто управляет мной? Зарычав, я прыгнула на нее, сбила с ног, отбежала назад, в мгновение ока обрела человеческий облик и вновь бросилась на нее. Пронзительный отчаянный вопль разнесся по лесу, когда серебряный нож пронзил ее плоть.

Я убила бы ее, если бы не задержалась, чтобы в последний раз заглянуть ей в глаза. Прекрасные, совершенные и отрешенные. Она не сопротивлялась. Ужаснувшись собственной кровожадности, я отпрянула от нее, уронила кинжал и помчалась прочь.

Лес был не страшен, когда я проводила в нем целые дни в волчьем облике. Я спала под деревьями и не отличала правду от выдумки. Маэв была моей хозяйкой и, так же как и ее мать, после моих родов она бы жестоко управляла мной. Я уже знала, каким был бы ее первый приказ.

Выбор у меня был невелик и жесток. Я могла вернуться домой и уничтожить ее – и свой рассудок. Или уничтожить себя и своего неродившегося сына. Я направилась на юг, а потом на запад. Если между мной и Линде будут горы, власть Маэв надо мной окажется слабее, так же как и ее жадное стремление украсть Полотно. Я знала, что нужно делать.

Следующим днем я взбиралась по тропинке, поднимавшейся к крепости, в которой укрывались Стражи. И хотя я была им обузой, они ласково обращались со мной, исполняли мои желания и делали все, что могли, для меня и ребенка. Они даже по очереди сидели со мной, пока я не запретила им это. Потом я попросила как-нибудь записать историю Вара, мою и Полотна. На этом свитке я записала гораздо больше, но однажды ты, мой сын, поймешь, почему я так поступаю. Понимаешь, мне не хватает Маэв – я тоскую по ней даже больше, чем если бы просто убила ее. И когда ты родишься – дитя Вара или той ночи кошмаров, какая разница? – я отдам тебя Стражам. А потом пойду в часовню и сорву Полотно со стены. Я оберну вокруг себя невесомую ткань и почувствую, как растворяется, исчезает моя жизнь, моя душа, как тело, рассудок растекаются, растягиваются по волокнам ткани. И хотя мне не будет покоя, мне будет хорошо с моим мужем и другими. Не проклятой – я не думаю, что кто-то проклят, пока жив, – но захваченной в плен, какой я была всегда, пока судьба не вынесет мне приговор.

Часть вторая. Джонатан

Глава 7

«Я знал, что женщина зачнет, знал с того самого момента, когда коснулся ее дрожащего тела. После стольких голодных лет полужизни в этой тюрьме ее страх пенится, бурлит во мне – свежий и сладкий, как молодое вино. Как я попользовался ею, как сорвал ее невинность.

Как я пользуюсь ею сейчас, мучая все те дни, что она носит на себе свое собственное проклятие. Из всех тупиц, которые взваливали на себя это бремя, она самая глупая, ведь она обладала силой, способной разрушить мои мечты, но сама отказалась от этого.

Столько пустых и холодных ночей – и вот эта ничего не подозревающая любовница из иного мира дарит мне надежду! Я жду наше дитя – того, кому назначено явиться, – и он освободит меня».

* * *

Брат Доминик – глава Ордена Стражей – сидел за столом в обеденном зале, закрыв глаза ладонями. Перед ним лежал развернутый свиток с признанием Лейт о сыне. Другие четыре брата Ордена сидели вокруг – им нужно было сообща принять решение.

Стражи знали, что Лейт вернулась с помутнением рассудка, но даже Ивар, бывший учитель Лео, не мог понять, чем вызвано ее странное отчаяние. Монахи следили за ней, надеясь, что печаль покинет ее после рождения ребенка. Вместо этого Лейт исчезла, когда не прошло еще и недели со дня появления младенца на свет. Теперь, когда уже было слишком поздно помогать ей, Стражи нашли свиток, который она спрятала в библиотеке.

И теперь они поняли все. Хотя на многие вопросы они нашли ответы в трагической исповеди Лейт, возник другой, гораздо более серьезный вопрос.

Ребенок.

Как и всегда, Маттас оказался самым прямолинейным и бессердечным, как будто потеря зрения лишила его душу остатков сострадания.

– Младенец – сын одной из душ, захваченных Полотном. Его нужно немедленно уничтожить – и все тут, – заявил старый монах, хлопнув по столу ладонью.

Гектор взглянул на младенца, спящего у него на руках. Огромный Гектор с крупными, жесткими чертами лица и шапкой темных спутавшихся волос был похож скорее на завсегдатая кабака, которым он когда-то и был, чем на того доброго великана, что помогал Доминику при родах Лейт.

Все это время, как только Лейт исчезла, он заботился о ребенке, как о своем собственном. Сейчас он пришел в неподдельный ужас.

– Наш Орден борется за мир и гармонию, – произнес он. – Маттас всех нас обратит в убийц.

– Подумай о тех монстрах, что скрыты там, – ответил Маттас, – о бессмертных.

– От бессмертных не рождаются дети, – возразил Гектор, – Ликантропы.

– Не все оборотни – зло, Маттас. Вспомни Андора. Если Андору был зов, то разве кто-то будет противиться тому, чтобы принять его? – мягко спросил брат Пето.

– Андор был побежден, но не рожден для этого, – ответил Маттас. – Лейт написала о человеке с серебряными волосами, который был на Полотне, – он потер пустые глазницы пальцами. – Я вспоминаю этого человека с серебряными волосами. Я отлично помню его лицо, потому что это было последнее, что я видел перед тем, как мне выжгло глаза. Он ослепил меня. Он разрушает Орден. И вот, у ребенка – серебряные волосы. Как ты можешь сомневаться в том, кто его отец?

– У многих малышей сначала светлые волосы, а потом они темнеют с возрастом, – возразил Гектор.

– Нет ли такого испытания, которое могло бы дать нам ответ? – спросил Пето.

Доминик заметил, как дрожат руки Пето – это всегда было у него признаком сильного волнения. В те ночи, когда просыпались души на Полотне, бледный, худой монах дрожал как осиновый лист на ветру. Но Пето никогда не разрывал круга Стражей. Доминика поражала воля и решимость молодого монаха.

Он посмотрел на остальных, задаваясь вопросом – что же случится с их верой, с их единством.

– Есть способ узнать – обычный ли это младенец. Я знаю, как это сделать, – произнес Доминик. – Я призову бога, которому служил, пока не попал в эту страну. Он – бог Солнца и Жизни, которую дает Солнце. Надеюсь, он даст нам ответ.

– А если он скажет, что ребенок испорчен, что мы станем делать? – спросил Маттас.

– Я соглашусь уничтожить его, – ответил Доминик. Он повернулся к Лео, сидевшему рядом и внимательно слушавшему их разговор. – Мне понадобится твоя помощь. И всем нужно знать, что ты думаешь об этом.

– Я согласен с твоим решением, – ответил Лео.

– Нам с Лео понадобится время, чтобы подготовиться. В тайне, – заявил Доминик. – Мы проведем церемонию здесь.

Поднявшись, он направился в библиотеку. Лео последовал за ним и захлопнул за собой дверь. Когда они остались наедине, он неловко опустился на скамью напротив Доминика. Его темные глаза сверлили старшего монаха, голос, хотя и был мягок, но требовал ответа.

– Твои молитвы бесполезны в этой земле, – сказал Лео. – Почему ты солгал?

– Маттас – единственный из нас, кто служил еще в старые времена, когда Орден был силен и многочислен. Теперь, когда нас в Ордене осталось так мало, мы должны держаться вместе. Если мы убьем ребенка, как того требует Маттас, мы сами разрушим Орден изнутри.

– Но что, если Маттас прав? Что, если мальчик – сын колдуна, уничтожившего первую часовню?

– Он – младенец. И как каждый человек, он сделает свой выбор между добром и злом, когда придет время и он станет старше.

Лео задумался.

– Ну и что ты хочешь от меня? – спросил он наконец.

– Наведи ауру вокруг ребенка. Лучше всего, пожалуй, зеленую. Когда я проведу своим амулетом через ауру, зажги ее. Это будет достаточно убедительно выглядеть. А потом мы отошлем ребенка.

Лео кивнул и вытащил свой сборник заклинаний с полки. Пока Доминик молился, чтобы его решение оказалось верным, Лео освежил в памяти слова и жесты простого заклинания.

Наконец Лео закрыл книгу, и оба монаха вышли к остальным Стражам в трапезную. Гектор неохотно передал ребенка Лео, тот положил обнаженного младенца на стол перед Домиником. Ребенок дрожал от холода и, казалось, был возмущен таким непочтительным обхождением, но все же не плакал. Его ярко-голубые глаза, глубокие, как у многих младенцев, не отрывались от ближайшего к нему предмета – амулета, который держал Доминик.

Круглый медный амулет представлял собой сферу, заключенную в окружность. Когда-то, в ином мире это был символ восходящего Солнца. Доминик невесело улыбнулся – даже в этом мире именно рассвет освобождает их от тяжких трудов каждое полнолуние.

Когда Доминик произнес свое заклинание, Лео прошептал свое, и над младенцем появилось сначала слабое, но все усиливавшееся сияние – сверкающая зеленая аура становилась ярче с каждым произносимым Домиником словом.

Когда сияние стало нестерпимым, Доминик повел сквозь него свой амулет. Как и просил Доминик, сияние отразилось амулетом, и яркие лучи света упали на лица монахов. Сияние выхватило из полумрака безучастное лицо Маттаса, на глазах Гектора блеснули слезы.

Доминик отвел амулет, сияние запульсировало, ослабло и медленно пропало.

– Кончено. Он – не сын дьявола, – объявил Доминик. – А теперь нам нужно дать ему покой.

Они совершили обряд наречения под открытым небом, на холодном ветру перед распахнутыми дверьми часовни. Если Полотно хоть как-то связано с ребенком, это должно проявиться сейчас – так заявил Доминик. Они опустились на колени прямо на грубые камни двора, ребенок лежал перед ними. И они распевали псалмы, которые должны были направить младенца на праведный путь.

– Нарекаю его Джонатаном, – произнес Доминик, когда они окончили пение, повторив выбранное самой Лейт имя. – Назначаю ему служение добру.

Он наклонился, чтобы окропить головку младенца, и тут цепь, на которой висел его амулет, порвалась. Тяжелый медный диск упал, его острая кромка порезала щечку младенца, диск со стуком упал на камень.

Джонатан повернул лицо в ту же сторону, и кромка амулета снова порезала его щеку, оставив вторую рану над первой. Он лишь слабо всхлипнул и замолк, когда святая вода окропила его лоб, чтобы очистить мысли, руки, чтобы направлять его труды, и ноги, чтобы вести его по стезе добра. Пока длился ритуал, Доминик с тревогой ждал какого-то знака. Но младенец лежал спокойно, хотя пронзительный ветер завывал в стенах крепости, и Полотно висело неподвижно, искрясь во мраке часовни.

– Джонатан, – повторил Доминик и запеленал ребенка. Он покинул остальных и унес младенца в свою спальню.

* * *

Лейт провела так много дней, составляя историю своей жизни – единственное наследство Джонатана, – что казалось неверным лишать мальчика этого знания. И все же Стражи решили, что, узнав о своем рождении, о своем возможном отце, ребенок будет потрясен.

И снова, запершись в библиотеке, Лео наложил руки на последние слова исповеди Лейт. Он произнес короткое заклинание, и слова, написанные Лейт, засветились, задрожали и исчезли. Лео взял перо и, подражая ее неровному, сбивчивому почерку, написал другие слова. Потом он внимательно перечитал написанное, прочитал всю исповедь, удалив любые ссылки и намеки на возможного отца Джонатана, так что теперь стало бесспорным, что его отец – Вар, и никто другой.

Все прочее осталось таким, как писала сама Лейт.

Он положил свиток в резную каменную шкатулку, где были сложены и прочие записи об истории Полотна, потом запер шкатулку сложным заклинанием, которое могли снять лишь он и Доминик. Ни один из Стражей, кроме них двоих, не умел читать, но ведь другие – воры и колдуны – смогут в этих повествованиях найти ключ к могуществу.

Через несколько месяцев ребенок уже достаточно окреп и подрос, чтобы выдержать переезд. Когда пришло время, они решили отослать его в Картакасс. Лео знал там одну семью, и, раз мальчик был светловолосым, он вполне мог стать там своим. Такие вещи случаются с детьми. Может быть, когда-нибудь этот ребенок вернется к ним. Если это произойдет, он будет вправе узнать о судьбе своей матери.

* * *

Той ночью монахи пировали – свежеубитый олень и последнее вино из Линде, такое редкое и необходимое для рассудка. То ли от вина, то ли по какой-то иной причине Лео оступился, когда нес последний сосуд с напитком, изгоняющим сны. Бутыль чуть не выскользнула из его рук, при этом выплеснулась чуть ли не половина содержимого.

Лео, Доминик и Пето пили, а Маттас и Гектор готовились сторожить часовню и крепость. Но когда они стали расходиться на ночь, Маттас потерял сознание. Его лицо побагровело, на лбу выступил обильный пот, что означало возвращение его старого недуга. Пето охотно заменил его той ночью, но для Маттаса не осталось ни глотка напитка.

– Я так давно уже не видел снов, – сказал Маттас Доминику, который довел его до постели. – Какие бы они ни были ужасные, я очень соскучился по видениям.

– Если я тебе понадоблюсь, крикни, и я приду, старый мой друг, – мрачно ответил Доминик.

– Я уже привык к тем штукам, что вытворяют существа с Полотна. Помни, сегодня ты тоже можешь увидеть сны, – сказал Маттас, разматывая повязку, закрывающую пустые глазницы. Доминик понял его и поспешил оставить старого монаха в одиночестве. Оставшись один, старый Маттас снял последний слой ткани, пробежал пальцами по лицу, ощупал обожженную кожу, вспоминая ту, столь далекую теперь ночь, когда огонь падал горящей стеной с разъяренных небес – разрушая их часовню, их дома, унося столько невинных жизней. Маттас тогда был смел, он вытаскивал из огня Стражей, заставлял их заниматься делом, так что ужас и паника вскоре улеглись.

В конце концов силы Полотна сумели отомстить им. Они убили всех Стражей, кроме одного. И они оставили Маттасу последнюю ужасную картину – его товарищи истекают кровью, льющейся из трещин на их почерневшей, обуглившейся коже. Даже когда ужасный удар был нанесен по его глазам, Маттас сумел продолжить псалом. Даже тогда.

Все упорство, вся его твердость исчезли вместе со зрением. Осталось лишь терпение. Он выиграл тот страшный бой. Никакая новая жестокость сил Полотна уже не сможет превзойти совершенное.

– Давайте, – прошептал он, укладываясь в узкую кровать. – Давайте, темные души, покажите мне что хотите.

Он уже задремал, когда кровь наполнила его рот, он закашлялся, брызгая алыми каплями на подушку. Сердце его забилось быстрее, страх и слабость овладели его рассудком. Мгновение бессилие было таким неподдельным, что это уже не могло быть сном. Потом он услышал голос, призывающий его явиться и начать пение псалмов – как ему показалось, голос доносился издалека. Он понял, что началась его ночь пыток.

Он попробовал подняться, но не смог даже пошевелиться. Он попытался заговорить, но понял, что потерял дар речи. Тьма сомкнулась вокруг него, и из ее глубин доносились голоса Стражей, распевающих его имя, он чувствовал, как давят его путы, которыми они обматывают его тело, как начинается длинная медленная погребальная песнь. Он чувствовал, что его поднимают, сносят по ступеням из комнаты к его могиле, которая уже вырыта рядом с часовней. Таков был обычай Ордена – его душа должна сторожить Полотно и при жизни, и после смерти. И его опустили на дно. Он чувствовал, как земля засыпает его, вдавливает. Он услышал смех…

Искушающий. Торжествующий.

Настала ночь. Живой Маттас был стар и дряхл. Суставы рук и ног распухли от артрита. Но призрак того, каким он был когда-то, восстал из своей могилы – вновь юный и совершенный. Маттас вновь мог видеть, как приближается он к дверям часовни, чтобы занять свое место и приготовиться к долгой ночи псалмов.

Лишь двое Стражей вышли из зала. Он пристальнее вгляделся в их лица, с трудом узнал Лео и Доминика. Они ужасно постарели.

У Доминика был костыль, и он тяжело опирался на эту подпорку, не в силах удерживать вес тела на слабых ногах. Глаза его гноились, кожа на руках побледнела и сморщилась. Его свободная рука сильно тряслась, пока он ковылял на свое место перед часовней. Лео стоял рядом – тоже старый и слабый, но все еще решительный. Чернокрыл кружился над крепостью, и его темная тень проносилась по камням двора.

Ужасные полузвери-полулюди карабкались по стенам, рвались внутрь. Когда последние Стражи начали пение, под напором когтей и косматых лап тварей рухнули прогнившие ворота в крепость. Кошмарная стая чудищ бросилась вперед, их пасти были жадно распахнуты, пена клубилась на клыках – они жаждали насыщения. Бегущая первой тварь – огромная и темная, больше похожая на медведя, чем на человека, пинком отбросила Лео к каменной стене часовни. Огромные челюсти пронзили ветхое серое одеяние и впились в бледную старческую кожу.

Начиная просыпаться, Маттас успокоил сбивчивое дыхание и вновь позволил рассудку задремать. Как только убаюкивающая, покойная темнота сна заполнила все существо Маттаса, кто-то начал нашептывать ему мысли.

Если бы Маттас мог полностью проснуться, если бы у него остались глаза, он бы увидел серую тень рядом с кроватью, тонкие шевелящиеся губы. Всю ночь тень оставалась с ним, проникая в его собственные беспорядочные сновидения, вкладывая в его сознание слова: «Джонатан сделает это. Джонатан уничтожит тебя. Джонатана нужно прогнать».

Когда Маттас присоединился к остальным за завтраком, выяснилось, что не ему одному привиделось ужасное будущее. Доминик и Лео видели такие же сны, только Лео было сказано, что ребенка нельзя отпускать, а Доминик во сне вообще не слышал о Джонатане.

– Быть может, это вещие сны, – сказал Гектор. – Помню, в детстве отец каждое утро пересказывал нам, что видел во сне, а потом решал, как прожить этот день. Я хотел бы знать, какие были бы мои сны. Я выпил порцию Лео лишь потому, что иначе вы исключили бы меня из Ордена.

– И правильно бы сделали, – возразил Маттас. – Ты не знаешь, каковы были наши ночи, пока к нам не пришел Лео и не начал готовить этот напиток.

– Во сне Маттаса заключена правда, – сказал Пето. – Никто не остается здесь, если не был призван. Даже ребенок.

– Согласен – мы должны отослать ребенка, – добавил Гектор совершенно неожиданно.

– Но не так далеко, чтобы мы не смогли все знать о нем. Не столь далеко, чтобы он не смог вернуться к нам, если ему будет зов.

– Расстояние – не помеха, если ему будет истинное призвание, – ответил Пето. – Я проплыл сквозь туманы, чтобы добраться до Ордена.

– Но если мы ошиблись в ребенке – если он зло, – будет лучше, если мы узнаем правду, пока он молод, – продолжил Гектор. – Отправим младенца в Линде. Мы сможем знать все новости о нем, и если наши опасения окажутся безосновательными и ему будет призвание, он легко сможет возвратиться к нам.

– Согласен с Гектором, – сказал Доминик, в первый раз вмешавшись в спор. – И если ему предстоит сделать выбор, а я уверен, что все живые существа получают свой шанс, Андор и Дирка смогут присмотреть за ним и направить на верный путь.

Пето тут же поддержал это предложение.

– Голосую за то, чтобы послать его в Линде, – сказал он и повернулся к Лео. Прежде чем монах успел ответить, по залу разнесся уже привычный плач ребенка.

Лео взглянул на Гектора, заметив, как тут же изменилось лицо друга, – Гектор тревожно прислушивался к крикам младенца. Как он мог обречь Гектора на неведение о судьбе мальчика?

– Я согласен, – сказал он, хотя интуиция подсказывала ему, что это не так.

– И я, – сказал Доминик.

Маттас вздохнул и устало кивнул. Сны принесли сомнение и беспокойство, он не хотел усугублять свое смятение. Поднимаясь по ступенькам и проходя в комнату младенца, он молился, чтобы его рассуждения и доводы оказались в конце концов лишь старческими причудами и домыслами.

Солнечный лучик заглянул в узкое оконце, осветил пол и простую деревянную колыбель, которую смастерил для мальчика Пето. Одеяла и пеленки были сложены на полке у стены. Зная, что Гектор уже стоит в комнате, Маттас позвал его и подошел на голос младшего монаха к скамье рядом с колыбелью. Гектор смешал козье молоко с молотым зерном, так что ребенок мог есть с ложки это подобие каши. Закончив кормить Жона, Гектор поднял младенца и положил его на руки Маттасу.

– У тебя когда-то была семья, – сказал Гектор. – Ты разве никогда не баюкал своих детей?

Маттас сейчас бы плакал, если бы только мог, напевая старую, незабываемую песенку, вспоминая своих сыновей, погибших при пожаре храма так много лет тому назад. Песня кончилась, Маттас опустил голову, зарылся лицом в мягкие волосы младенца, вдыхая милый запах новой жизни, новой надежды.

* * *

Дирка только поставила хлеб в печь, как увидела тень, промелькнувшую в дальнем окне трактира, потом услышала быстрый знакомый стук в дальнюю дверь. Уже прошло несколько месяцев с того дня, как брат Лео приходил в поисках И вара, мужа ее сестры, и Дирка поспешила отпереть дверь.

Он вошел, они тепло поздоровались, Дирка спросила о Лейт. Лео печально покачал головой, подтверждая ее худшие опасения. Для родов так важна сила – и терпение тоже. Но у Лейт – такой худой и отстраненной до последних дней беременности – было недостаточно и того, и другого.

Ивар никогда не объяснял ни ей, ни Андору, как эта женщина стала оборотнем. За те долгие дни, что они провели с Лейт вместе, Дирка не сочла возможным сознаться, что знает всю правду… как она могла ее не знать, когда женщина носила на шее волчий амулет? Дирка никогда бы не предположила, что ребенок Лейт может быть отмечен тем же проклятием. Но в последние дни, перед тем как исчезнуть, Лейт стала такой хрупкой, что казалась прозрачной, как будто жизнь, растущая внутри нее, – это голодный хищник, пожирающий ее силы.

Брат Лео поставил свою корзину на стол, Дирка сдернула с нее одеяло и увидела ребенка Лейт. Она тут же пожалела о своих мыслях. Она пробежала пальцами по волосам Джонатана, удивляясь их мягкости и странному серебряному цвету. Дирка дотронулась до шрама, который амулет оставил на щеке младенца, потрогала слабую ладошку. Младенец тут же крепко уцепился за ее палец.

– Лейт пришла к нам в поисках покоя и одиночества. Мы дали их ей. Но мы не сможем оставить ее дитя, – сказал Лео. – Джонатану нужны мать, отец, другие дети, товарищи, а не одиночество. Мы подумали о тебе.

Ему не нужно было напоминать, почему именно о ней. Слезы потекли по щекам Дирки, она кивнула.

– Уверена, муж согласится, – сказала она сквозь слезы. – Найдешь Андора на улице, он меняет ставни.

– Я спрошу и у него тоже, – сказал Лео, хотя Дирка, похоже, и не слышала его слов – ее палец по-прежнему сжимала ручка младенца.

Память увела ее в прошлое, решил Лео, поцеловал на прощание ребенка и вышел, не желая тревожить ее.

* * *

Лео был прав – прошлое снова и снова возвращалось к Дирке. Она родила двух девочек в Гундараке, где за детей женского пола нужно было платить налог. Ставка этого налога была непосильной для большинства семей. Торвил, ее муж, не желал платить налог и воспитывать девочек, которых у него потом обязательно отнимут. Так что Дирка сделала то, что совершали до нее столько женщин, живших в этой стране. Она сама отнесла младенцев в горы и бросила их там на верную смерть. А потом в оцепенении сидела целый день в своем домике, охваченная горем, прислушивалась к далекому вою волков, благодарила богов за то, что ее дочери родились зимой, когда одного лишь холода будет достаточно, чтобы умертвить их. От самоубийства ее удерживало лишь знание того, что и после смерти она не сможет обрести покой. Так она жила и каждый день молилась, чтобы проклятие было снято с этой земли – и с ее мужа.

В своем горе она совершила отчаянный поступок. Той же весной вистани встали большим табором глубоко в лесах и разбили стоянку поменьше на окраине города. Оттуда постоянно доносились непривычные звуки – цыганская музыка, смех, веселые крики. Торвил отправился вместе с другими мужчинами в табор за выпивкой и, возможно, за женщинами.

Мужская половина населения Гундарака стекалась к стоянке цыган, а ведь Дирка знала, что нравы местных мужчин не очень-то отличаются от разбойничьих. Одна, она легко могла стать добычей для кого угодно, и даже более легкой, чем загадочные цыганки и их горячие, буйные мужчины. Но в ту ночь ей представился единственный шанс купить тот напиток, который был ей так нужен. Она в одиночестве отправилась в табор, держась в тени, надеясь найти цыганку, которая сможет ей помочь.

Она решила подойти к старой цыганке, сидевшей за фургоном на краю табора. Старуха разожгла костерок и грела на огне чайник. Время от времени она подливала в свою чашку дымящийся напиток, а потом медленно потягивала жидкость, глядя в огонь и помешивая угли. Молодая вистани принесла ей мясо и хлеб. Дирка обратила внимание, как почтительно вела себя молодая цыганка, к тому же старуха располагалась вдали от основного табора, где сейчас шумело разгульное веселье. Здесь муж не найдет ее.

Хотя Дирка была надежно скрыта тенями деревьев, женщина посмотрела в ее сторону через огонь и их глаза встретились.

– Подойди, дитя мое, не стесняйся, – позвала старуха. – Я – мадам Авана. Подойди и расскажи, что должна.

Дирка повиновалась. Она рассказала о рождении и смерти двух своих девочек, и голос ее становился все тверже и решительнее. Гнев придал силы ее словам.

– Если он не желает выполнять свой долг перед своими детьми, я не желаю выполнять свой долг перед ним. Я не желаю больше иметь детей. Я налагаю на него это проклятие.

– И на себя тоже, – мягко напомнила цыганка.

– Да, – признала Дирка. – Даже если бы можно было родить непременно мальчика, я не хочу детей вообще. Он заслужил это. Его собственная мать на коленях умоляла его пощадить его же дочерей, но он был непреклонен.

– Сильные мужчины уже, бывало, пропадали, – предложила мадам Авана. – Накажи его, но не себя.

– Я не могу просить этого, – ответила Дирка.

– Даже если бы ты оказалась ни при чем?

– Я ведь здесь, перед тобой. Я отвечу за все сама! – выпалила Дирка, не желая поддаваться соблазну.

Мадам Авана с уважением посмотрела на нее:

– Ну что же. А твоя плата?

Дирка протянула пять медных монет, надеясь, что этого будет достаточно. Старуха ждала, уверенная, что получит больше.

– Это все, что у меня есть, – сказала Дирка. – И даже это не мое – их дала мне мать моего мужа.

Старуха посмотрела в глаза Дирке.

– Чтобы сделать это? – спросила она.

– Да, – ответила Дирка. – Она знает, и она согласна.

Старуха негромко рассмеялась.

– Итак, у вас обеих одинаковая безудержная сила. Она понадобится сегодня ночью.

Старуха взяла монеты с ладони Дирки, протянула свою чашку.

– Допей, – приказала она.

Хотя жидкость оказалась еле теплой, она, казалось, обожгла горло Дирки, оставив вкус трав и аниса. Дирка закашлялась. На глазах у нее выступили слезы. Но Дирка выпила все до капли. Женщина налила ей еще.

– Выпей и это, – сказала цыганка. – Сейчас я приготовлю твой настой.

Она скрылась в своем фургоне, через щели двери было видно, как раскачивается внутри бледно-оранжевая лампа.

Дирка ожидала в тени, потягивая теплую жидкость и прислушиваясь к музыке и частым взрывам смеха из табора. Ноги ее сами приплясывали в такт ударам бубна, и она так хотела оказаться сейчас не замужем, чтобы пойти и плясать с другими. Напиток усилил это желание, как будто вместе с горьким настоем она получила частицу цыганской души.

Когда старуха вернулась, в руке у нее была маленькая бутылочка.

– Выпей это, когда придешь домой, – сказала она. – Если ты выпьешь сейчас, то ни за что не доберешься домой. Не медли, поскорее выпей это, потому что это смягчит твою боль.

Она тихо свистнула, и тут же рядом оказался молодой вистани.

– Отведи женщину домой, Алекси, и чтобы никто не увидел, а то вам обоим придется нелегко.

Дирка спрятала бутылочку и повернулась, чтобы уйти, но цыганка схватила ее за руку:

– Если сделаешь это, пути назад уже не будет.

– Я понимаю, – сказала Дирка, благодарная ей за честность.

– Однажды, – ответила мадам Авана традиционным для Гундарака прощанием, принятым среди близких друзей. Она проводила Дирку взглядом. – Однажды, дочка, – повторила цыганка в темноту и вернулась к своему костерку.

Как Дирка и ожидала, Торвила не оказалось дома. Скорее всего, он не вернется до утра. Как и в большинстве домов в их деревне, в домике Дирки была единственная комната с маленьким каменным очагом. Лесенка вела на полати, где они обычно спали на тюфяке, согреваемые теплом, исходившим от дымохода. Дирка подумала было залезть наверх и там выпить настой, но потом передумала. Если жидкость сделает с ней что-то плохое, лучше оказаться рядом с дверью. Она вытащила пробку и попробовала содержимое.

Хотя к смеси и было добавлено множество трав, чтобы сделать жидкость вкуснее, все равно чувствовалось, что основа напитка имеет вкус крови и тлена. Дирка заставила себя сделать первый глоток, а потом решительно опустошила весь флакон, глубоко вдохнув перед этим, чтобы удержать отвар во рту и не выплюнуть мерзкую жидкость.

На секунду у нее закружилась голова. А затем началась боль, накатывавшаяся волнами, как кровавый, неумолимый прибой. Дирка оставалась в полном рассудке, хотя и изогнулась от боли, стараясь подавить крик. Она бросила пустой флакон в огонь и увидела, как несколько оставшихся капель вспыхнули и загорелись холодным зеленым пламенем. Она подтянула колени к подбородку, плотно сжала зубы, чтобы не закричать, и чувствовала, как растет внутри нее боль, пока наконец обморок не избавил Дирку от мучений. Она без чувств пролежала до утра.

Ночью огонь погас, и сырость вползла через ставни, заполнив маленький домик. Измученная Дирка проснулась от холода. Хотя боль еще оставалась, она уже достаточно притупилась, чтобы Дирка могла вновь разжечь огонь и приготовить немного еды. Пища придала ей сил, и к полудню Торвил бы уже и не заметил ни единого следа ее ночных мучений.

Но даже если бы она осталась без сознания, Торвил бы не заметил этого. Его принесли на плаще четверо соседей. Они положили его на кровать и быстро удалились, не пускаясь в долгие объяснения. Торвил, очевидно, перепил и свалился с обрывистого берега в реку. Там он пролежал без сознания, в холодной черной воде, пока не настал рассвет. Его нашли вистани – в голове дыра, ноги холодные и онемевшие, но благодаря цыганам он все же остался жить и не жить – он ничего не видел и не слышал.

– Я видал такое раньше, – сказал один из соседей. – Он может проснуться, но он никогда больше не сможет работать. Когда мужчины Гундарака…

Он осекся. Его багровое лицо еще больше покраснело, он смешался. Если ее муж не сможет работать на полях, ей придется платить налог. Как и большинство крестьянских семей в Гундараке, они с Торвилом уже и так были нищими. Без подаяния они умрут с голоду.

Ее сестра пришла, как только услышала о случившемся. Сара, уже на последних месяцах беременности, предложила ей ухаживать за инвалидом, но Дирка отказалась.

– Твой ребенок уже скоро родится, – сказала она. – Ты должна думать о себе и об Иваре.

– Ты уверена, что справишься? – спросила Сара, услышав отчаяние в голосе сестры.

– Уверена.

– Ивар сказал, что поможет, чем только сумеет.

Щедрое, хотя и бесполезное предложение, подумала Дирка. Единственный талант Ивара – колдовство, но, с тех пор как он попал в Гундарак, он не осмеливался произнести ни единого заклинания. У герцога Гундара был большой опыт по части вылавливания колдунов в своей стране.

Несмотря на все предосторожности, предпринятые Иваром, до Гундара дошли слухи о новом колдуне, и теперь стражники герцога рыскали по всему городу. Если бы Ивара разоблачили, его бы силой заставили служить герцогу или же убили. Для такого человека, как Ивар, этот выбор был неприемлем.

– У тебя достаточно проблем, – сказала Дирка сестре. – Я сама разберусь со своими собственными.

– Да, у нас проблемы, – согласилась Сара. Она, казалось, не решалась сказать что-то еще. Вместо этого она поцеловала сестру и ушла.

Оставшись одна, Дирка заперла дверь, подошла к мужу, сдернула покрывавшее его одеяло. Его одежда была насквозь мокрой. Она должна была переодеть его. Его губы посинели от холода. Она должна накормить его. Но вместо этого она смотрела на него и думала о своих детях. Потом заботливо омыла его лицо, так похожее на лица ее девочек. Она вычесала листья и грязь из его волос – таких же, как и у них. Потом она занялась повседневными хлопотами, горько улыбаясь и слушая полуобморочные стоны Торвила.

К ночи Торвил вновь умолк, Дирка оставила ставни открытыми, погасила огонь и спала на полатях, тепло закутавшись в одеяла. К утру Торвил был мертв. Она только успела раздеть и укрыть его, как вломились люди герцога Гундара, чтобы потребовать налог за неработающего Торвила, но вместо этого им пришлось самим заплатить Дирке – как вдове. Старший стражник обратил внимание на погасший очаг и холод в комнате.

– У нас совсем не осталось денег на дрова после того, как мы уплатили налог, – ответила ему Дирка.

– Даже для того, чтобы спасти мужа?

Дирка чуть не рассмеялась, но все же сдержалась, стараясь спрятать страх, пока стражники не ушли. Вновь оставшись одна, она в ужасе стала метаться по комнате, уверенная, что они вот-вот вернутся и заберут ее. Она была молода и была бы хорошей рабыней для герцога Гундара.

Ивар нашел ее на чердаке.

– Люди Гундара подумали, что я убила его, – пролепетала она, указывая на тело мужа, но отводя от него глаза.

Ивар спокойно спросил:

– А ты?..

Хотя Дирка не хотела никому говорить, что совершила, она безвольно кивнула.

– Гундар может заставить тебя признаться гораздо легче, чем я. Ты хочешь покинуть эту землю?

Она уставилась на него. Лишь идиот может пытаться убежать из Гундарака. Иногда на границе владений герцога внезапно появлялись странные туманы, обманывавшие чувства и приводившие беглецов прямо в лапы стражей. Воины Гундара всегда были беспощадны к таким несчастным. Застигнутых беглецов казнили в назидание остальным.

Несмотря на всю опасность, Ивар уже давно решил бежать.

– Сара родит дочь. Когда девочка родится, люди Гундара будут ждать нашего побега. Надеюсь, Сара может уйти прямо сейчас, но она не хочет рисковать жизнью младенца в этом опасном путешествии и пить отвары вистани, которые я купил, чтобы нам было легче пройти сквозь туманы.

– Ты оставишь ее здесь?

– Я должен так сделать. Люди герцога уже спрашивали обо мне. Скоро они подберутся еще ближе. Если они схватят Сару… – Он не закончил фразу.

– Но если мы уйдем – ты и я, – Сара сможет сказать правду. Ты убила Торвила, значит, мы уйдем вместе. Никто не сможет ругать ее за то, что она продала нас. Она может остаться с вашей матерью, пока ребенок не подрастет. Тогда я вернусь с деньгами и смогу забрать и ее, и девочку отсюда.

– А Сара согласна? – спросила Дирка, зная, как послушна Ивару сестра.

– Сара настаивает на этом.

Дирка согласилась. Ей не с кем было прощаться, и вот той же ночью она незамеченной пробралась через поля к лесу, где на опушке ее ждал Ивар. Они быстро зашагали в сторону границы. Там Ивар выпил половину отвара вистани и передал ей флакон.

– Нет ведь признаков тумана, – прошептала она. – Нам это вряд ли понадобится.

– Еще может потребоваться, – ответил он. – Мое заклинание привлечет внимание герцога, но иначе нельзя. Я не хочу оставлять Сару без гроша в кармане. Посторожи. Если услышишь, что кто-то идет, предупреди меня.

У обочины дороги рос дуб – такой старый, что шестеро мужчин вряд ли смогли бы обхватить его. Между корней дерева Ивар выкопал ямку и положил туда три медных диска, которыми крестьяне Гундарака пользовались вместо денег.

Дирка стояла по другую сторону дерева, не отрывая глаз от леса, и настороженно прислушивалась. Она боялась услышать волков, или воинов Гундара, или даже стаю оборотней, которые, как говорили, жили рядом с границей.

Свет – ярче солнца – вдруг заплясал на кронах деревьев, отбросив во все стороны огромную тень дуба.

– Ивар? – зашептала Дирка, закрывая глаза ладонью. В ответ она услышала быстрый распев заклинания. – Ивар?

Он очутился рядом.

– Гундар чувствует мою силу. За мной! – прошептал он и помчался по узкой тропе, ведшей в сторону границы. Дирка следовала за ним по пятам.

– Однажды, – вспомнила она обычное прощание и прошептала последующие слова, которые все крестьяне оставляли недосказанными, – мы будем свободны.

Дирка бежала, и туманы поднимались с земли под ее ногами, окутывали колени, бедра, все тело, как прилив. Хотя Ивар был всего в нескольких футах впереди нее, он исчез. Она позвала его и почувствовала, как ей в руку ткнулся его посох. Она схватилась за палку, крепко сжала пальцы. В это мгновение клубящееся облако закрыло ее с головой.

– Беги! – повторил он. Она спешила вперед, хотя уже не видела земли под ногами.

В том месте, где туманы были гуще всего, Ивар остановился. Обняв одной рукой Дирку и держа перед собой посох, он стоял неподвижно, и лишь его заклинания связывали сейчас их с реальностью в ужасной давящей тьме.

Что-то двигалось вокруг них… маленькие скалящиеся зверьки смотрели на них огромными немигающими глазами, пауки и сороконожки – такие огромные, каких Дирка сроду не видела. И вдруг высокий бледный мужчина с глазами, в которых горел тусклый огонь, протянул ей руку. Хотя она чувствовала, как сильно ее рассудок подчиняется этому приказу, Дирка еще крепче прижалась к Ивару и задрожала.

Она не знала, как долго они простояли там, она лишь слышала, как Ивар пробормотал сложное заклинание. С последним словом туман рассеялся и засверкало звездами ночное небо. Вокруг них распростерлась обширная долина – они стояли на горе, а внизу лежал город Линде.

Ивар рухнул на землю у ее ног, став таким же безжизненно неподвижным, каким был перед смертью Торвил. Она выкрикивала имя колдуна, растирала его холодные ладони.

– Я сделал это, Сара, – прошептал он, глядя в лицо Дирке, но называя ее именем жены. – Я сделал это. Я переместил нас в безопасное место.

Он потерял сознание.

Раньше он никогда не пытался произносить это заклинание – как он рассказал ей потом. Он не был уверен, что обладает силой, достаточной, чтобы повторить заклинание еще раз. Он тяжело опирался на плечо Дирки, и они шагали по лесной тропе, через убранные поля, мимо пасущихся коров – к покою «Ноктюрна», который юный Андор Мерривил только что унаследовал от отца.

Она никогда не говорила Андору, почему бежала с родины, она лишь сказала, что не могла иметь детей. Через несколько месяцев они сыграли свадьбу, и он поведал ей о своем несчастье.

«Мои дети будут жестоки и злы. Когда ты сказала, что бесплодна, я обрадовался, ведь я смогу заботиться о тебе. Я хочу иметь детей, – признался он, – а в этой земле наверняка нет недостатка в сиротах».

Его слова оказались неверны. В Линде жили большими семьями. Когда умирали родители, детей забирали родственники. Круглые сироты не успевали дожить до того момента, когда могли оказаться в «Ноктюрне». И в последовавшие годы Дирка уже пыталась смириться с судьбой.

* * *

Теперь она смотрела на Джонатана – прекрасного, светленького малыша, отданного ей на попечение, – наклонилась над корзиной, смахнула слезы радости.

Радость ее оказалась недолгой. Как только Лео поцеловал ребенка на прощание и зашагал обратно в крепость, мальчика словно подменили. Джонатан почти не спал, все время кричал и визжал. Хотя его крики были несомненно вызваны голодом, он отпихивал соску, через которую Дирка поила его козьим молоком. Его тельце извивалось, выгибалось дугой, он пытался вырваться из заботливых рук Дирки. Всякий раз, когда к нему кто-нибудь приближался, шрамы на его щеке – «знак огня» – так назвал их Ивар – наливались гневной краснотой.

Ивар делал для Дирки и ее мужа все что мог. Простенькое заклинание давало несчастным супругам несколько часов покоя каждую ночь. С трудом колдун сумел успокоить младенца, так чтобы Дирка могла его кормить.

– У ребенка сильная воля, – сказал им Ивар. – Неблагоразумно слишком часто применять к нему насилие. – Он заметил взгляд Дирки и поспешил добавить: – Я буду помогать вам еще одну неделю. Если Джонатан все же не примет вас к тому времени… что ж, нужно будет что-то делать.

Дирка и Андор ждали и надеялись, но, несмотря ни на что, вопли и крики Джонатана становились все громче. Наконец они приняли единственное остававшееся решение и попросили Ивара позвать брата Лео.

Дирка молилась, чтобы появление монаха не повлияло бы на ребенка, чтобы она могла попросить Ивара продолжать помогать им. Но она уже знала, что будет. Как только пришел Лео, ребенок тут же утих. Как только Лео взял его на руки, мальчик довольно зачмокал и, прижавшись головкой к плечу монаха, спокойно уснул.

– Быть может, младенец уже призван, – прошептал Ивар Лео.

Монах кивнул и положил спящего ребенка в корзину, в которой так недавно принес его в «Ноктюрн». Вместо старого шерстяного одеяла там лежало новенькое, пестрое, из толстой шерсти, и мягкая подушка. Дирка протянула монаху мешок, полный детской одежды и незатейливых погремушек. Она думала, что сможет проститься, но, наклонившись, чтобы в последний раз поцеловать ребенка, почувствовала, что не может больше сдерживать слез, и разрыдалась.

– Отдохни перед обратной дорогой, – предложил Лео Ивар. Андор принес ужин, и они втроем сели за стол.

Наверху, в свежепобеленной комнатке, которую они с Андором предназначали ребенку, сидела одинокая Дирка, качая корзину с младенцем на коленях. Она пела спящему мальчику так, как будто лишь сейчас Джонатан наконец-то принадлежал ей.

– Это к лучшему, – сказал Андор, когда Лео ушел. – Может, нам удастся найти кого-то другого, кому нужна семья.

– Да, – без выражения ответила Дирка, зная, что Андор, несмотря ни на что, любит ее. Она ни разу не улыбнулась, хотя муж изо всех сил старался развеселить ее. Семена горечи глубоко проникли в ее душу. Ни один ребенок не сможет заменить ей этого мальчика с серебряными волосами, которого она так и не смогла сделать своим.

Глава 8

«Однажды я уже искушал их напрямую, разбив их сокровенные мечты и уничтожив действие молитв пустыми видениями. Когда-то, когда я был гораздо сильнее, когда я лишь начинал привыкать к этой страшной судьбе, я обратил вспять их псалмы на них же, послав огненный дождь, который уничтожил почти весь их Орден, а заодно и их храм. Каждая битва забирает у меня силы – результаты же, хотя и приносят удовольствие, но вряд ли стоят затраченных усилий. Теперь я заслоняюсь своей силой, как щитом. Стражи думают, что моя сила иссякла, – я ведь хорошо скрываю ее и применяю, лишь когда действительно должен.

Но я уже смог посеять в них сомнения. Теперь тень моя сидит у кроватки моего сына, нашептывая обещания, вкладывая эти мысли в его чистый, невинный еще рассудок, и чувствует, как растет его сила – и моя вместе с ней. Мой сын. Мой единственный сын. Единственное существо, которое я когда-либо осмеливался любить. Я жду тебя».

* * *

За годы, прошедшие после исчезновения Лейт, Джонатан вырос и стал умным и послушным юношей. Его волосы потемнели, но сохранили серебряный отблеск, а детская голубизна глаз приобрела странную серебристую тень, становившуюся с годами все заметнее. Со временем пять одиноких мужчин, заботившихся о нем, позабыли, как отчаянно и громко вопил младенец, как настойчиво он требовал вернуть его домой – в крепость. После столь долгих лет затворничества мальчик стал для Стражей лучом света, лучом надежды.

Несмотря на замкнутость той жизни, что вели послушники Ордена, Стражи многому смогли научить Джонатана. Совсем маленьким он уже начал узнавать историю, географию и экологию Марковии и соседних земель от брата Маттаса. Старый монах отделял факты от вымыслов, описывая существа, живущие в горах и пустынях, а также под земной поверхностью. Он научил Жона многому и лишь о Полотне не упоминал никогда. Братья верили, что для того, чтобы Джонатан действительно по-настоящему был призван, он не должен ничего знать о Полотне заранее. Но все остальные легенды Маттас поведал мальчику без утайки. Не в силах увидеть, какой эффект производят его рассказы, старый монах прислушивался к страху в голосе Джонатана, страху, который говорил старику, что его слова услышаны и поняты.

«В этой земле страх очень силен», – этими словами он заканчивал почти каждый урок.

Маттас, наверное, покончил бы с этими рассказами, если бы узнал, как они действуют на мальчика. Жон часто лежал ночью в своей комнатке, не в силах уснуть, и напряженно вглядывался в темноту. Иногда ночью он был совершенно уверен, что вот-вот в какой-то момент в окно влетит вампир, чтобы пить его кровь. Порой он ожидал, что одним замораживающим прикосновением чародей остановит его сердце. В те ночи, когда страх был особенно непреодолим, он на цыпочках спускался в зал к постели Гектора. Говоря, что замерз, он забирался под одеяло и только тогда успокаивался, чувствуя рядом присутствие огромного монаха. Он должен был расти, стать таким же сильным и бесстрашным, как Гектор.

Как только он достаточно подрос, чтобы сидеть за столом в библиотеке, Лео и Доминик начали учить его чтению и математике. Монахи вскоре обнаружили, что у мальчика удивительные способности. Лишь один раз прочитав фрагмент, он запоминал его наизусть. Часто после вечерней трапезы Жон пересказывал легенды, которые слышал всего один раз. Так же легко он запоминал и песни. Пето научил его играть на арфе, и теперь под аккомпанемент флейты Пето Жон пел монахам песни их родины. Его голос был столь чистым и красивым, что все усаживались вокруг и слушали его, не решаясь подпевать.

Когда Джонатану исполнилось десять лет, Гектор начал обучать его основам боевых искусств. Монах вспоминал свое прежнее ремесло с удовольствием, которое заражало азартом и Жона.

Гектор начал с простых борцовских захватов, ударов и блоков. Потом, когда Жон стал старше, монах начал работать с палками и деревянными мечами. Хотя Жон двигался проворно и показывал в поединках хорошую технику, он все же был еще слишком слаб и мал, чтобы выйти победителем. Крупный мужчина легко подавлял его лишь за счет веса, и, как с горечью подумал Гектор, большинство мужчин будет крупнее него. А мальчик тяжело переживал каждое поражение.

– Запомни, что у тебя отвага воина, сердце воина и достаточно ума, чтобы знать: драка, как правило, не может быть ответом, – говорил Гектор ученику всякий раз, когда сила подводила его воспитанника.

– Это так же важно, как и сила? – спрашивал Жон.

– Это важнее силы. И, кроме того, у тебя есть другие навыки, и их гораздо больше, чем у меня.

Жон согласно кивнул – слова Гектора были, очевидно, справедливы.

– Где ты научился так хорошо драться? – спросил его однажды Жон, когда они закончили урок. Из всех монахов Гектор меньше других рассказывал о прошлом – даже Жону.

Гектор взглянул на ученика, которому скоро должно было сравняться семнадцать и который был напичкан знаниями, но по-прежнему наивен как младенец.

– Выйдем из крепости, – сказал он. Они вдвоем дошли до обочины дороги и сели там на большой камень. Вдали темнели пустынные земли Гхенны.

– Я очень немногим рассказывал о своем прошлом, – начал Гектор. – Но тебе, Жон, я расскажу. Другие могут посмеяться над моими ошибками, ты же сможешь извлечь из них урок.

Вытянув руку на восток, огромный монах произнес:

– Я родился в стране, называемой Борка. Мой отец был крупным мужчиной – больше восьми футов росту, а ручищи у него были такие, как у других мужчин ноги. Он похвалялся, что в нем течет кровь великанов и что я унаследовал его размеры и силу. Похоже, что так оно и есть. Еще ребенком я был вдвое крупнее своих сверстников. В моей деревне был такой обычай, что все мужчины, включая и мальчишек, мерялись силой в поединках. Хозяин земли, которую обрабатывал мой отец, впервые увидел мой бой, когда мне было всего шесть лет. Он слышал похвальбы моего отца и теперь убедился, что это правда. Он купил меня у моих родителей и натаскивал меня. Вначале – как бойца, а потом – как убийцу. Хотя я в твоем возрасте был семи футов росту, у меня было меньше опыта, чем у тебя. Учеба давалась нелегко, – вздохнул Гектор. – Я ненавидел ее.

– Ты же мог убежать, – возразил Жон.

– Мой хозяин думал так же и сделал все, чтобы я остался у него на службе. Он отравлял меня, хотя я узнал об этом много позже. Жидкость, которую он добавлял мне в пищу, не имела вкуса и не оказывала какого-то заметного действия. Но когда я попытался сбежать от него, а он знал, что я это сделаю, лекарство покинуло мое тело и началась боль – такая страшная, что все мои мысли были о том, как бы прекратить эту пытку. Я вернулся к нему и попросил простить меня. Он заковал меня в кандалы, приковал к столбу во дворе замка. Его другие рабы, а ведь мы были именно рабами, слышали, как я вопил целых два дня, прежде чем его отвар прекратил мою боль. После этого я решил, что не смогу отделаться от него никогда.

– Как же ты сбежал? Гектор рассмеялся:

– Я был глуп и очень счастлив. Человек был должен хозяину деньги, но собрался уехать в Дорвинию, не отдав долга. Мне дали коня и послали вслед за должником, чтобы забрать деньги или, если тот станет упрямиться, преподать на его примере хороший урок всем остальным. Но когда я догнал его у Лехберга, его люди скрутили меня. Они здорово отлупили меня и увезли оттуда. Я пришел в себя по дороге. Лежал сзади в фургоне, а когда поднял голову, то увидел вокруг лишь голые скалы. Пронзительный холодный ветер бросал пыль мне в глаза, и сквозь слезы я увидел, что у тех, кто сторожил меня, лица закрыты повязками от пыли. Через некоторое время фургон остановился, эти люди вытащили меня и бросили на дороге – связанного по рукам и ногам под палящим полуденным солнцем. К тому времени, как я сумел высвободиться, фургон уже исчез из виду, а следы его развеял беспощадный ветер.

Хозяин считал, что мне потребуется один-два дня, не больше. Это достаточно долго, чтобы я начал чувствовать себя плохо, но вся настоящая боль начиналась позже. Но я оказался один там, где, как я узнал потом, была Гхенна. И все действие отвара пропало. И началась пытка.

Гектор посмотрел в сторону далекой земли, что когда-то чуть не забрала его жизнь, и продолжал:

– В невыносимых муках я провел ту ночь. И следующую ночь. На третий день я нашел ручей и смог выпить воды. Вода заставила мою смерть отступить, но не избавила от боли. Случайно я набрел на тропинку, ведущую в горы, – а там я смог хоть как-то укрыться от ветра.

Он умолк. Мальчик ничего не знал о Полотне. Хотя Гектор не был согласен с решением Ордена, что Жон должен почувствовать зов до того, как узнает о Полотне, но он уважал вердикт своих братьев по Ордену. А мальчик выжидательно смотрел на него сейчас, и Гектор продолжал:

– Спустилась ночь, и тут я услышал песнопения. Я направился туда, откуда доносились звуки, и добрел до крепости, где Стражи начали… свое вечернее моление. Они были так поглощены церемонией, что поначалу даже не заметили меня. В тот момент показалось, что прошлое кричит во мне. У меня был выбор – уйти или остаться. Я двинулся к ним, выкрикивая одно проклятие за другим, лишь бы привлечь их внимание. Лео повернулся ко мне. И Доминик. Они втащили меня в свой круг. Я лежал, распростертый на земле, и молился всем богам, чтобы они сняли с меня проклятие.

– И оно было снято? – с благоговением спросил Жон.

– Не сразу. Лео пытался помочь мне, но у него не было опыта. Потом он привел Ивара из Линде. Ивар знал, как прекратить мои муки. Боль оставила меня лишь через несколько месяцев, но, когда она наконец ушла, я впервые в жизни стал свободен. Я многое мог сделать теперь в жизни. Я решил остаться здесь, с остальными. Как и другие, я никогда не жалел об этом.

– Я тоже хочу остаться.

Жону было всего семнадцать лет. Такой несмышленыш, подумал Гектор. Так готов отказаться от всех тех возможностей в жизни, о которых и не подозревает.

– Ты должен пожить вне этих стен, во внешнем мире, прежде чем сможешь принимать такое решение, – сказал Гектор.

Гектор лишь поддержал то предложение, что уже сделал Доминик.

– Доминик сказал, что мне не нужно уходить далеко, – вслух подумал Джонатан. Он взглянул на Гектора и продолжил: – Он говорил о городе Линде в Тепесте.

– Пойдем со мной.

Гектор встал и протянул Жону руку. Мальчик последовал за ним. Они прошли к противоположной стене крепости и вышли на высокий утес, с которого был виден весь Тепест. Посередине зеленой долины текла голубая река. Гектор показал на долину:

– Линде сразу за рекой. Это далеко, как ты думаешь? Жон засиял:

– Достаточно близко, чтобы я мог приходить к вам.

– Точно! – Огромный монах хлопнул его по плечу. – Никто никогда не закроет перед тобой эти двери.

В большом зале ударил колокол, напоминая, что Жон должен помочь готовить ужин.

– Спасибо тебе, – сказал Джонатан и помчался по тропинке к крепости.

За едой Жон думал о последних словах Гектора. Вместо того чтобы выпить обычную порцию снотворного, Жон лежал, закрыв глаза, размышляя о том, как ему поступить. Лунный свет струился сквозь щели в ставнях, отбрасывал странные тени по стенам его комнаты. Почти засыпая, он услышал, как зашептал знакомый голос, так похожий на его собственный:

– Уходи от монахов. Они больше ничему не могут научить тебя.

– Отстань, – ответил Жон.

Как всегда, он был почти уверен, что это – его собственные мысли. Слова Гектора перемешивались с шепотом. И на следующее утро, когда он сидел с Лео в одной из комнат наверху, проходя, как уже много лет, курс наук, Жон все еще не решил, как поступить.

Он начал учиться у Лео простым заклинаниям, как только смог сам читать. Сначала эти уроки были не больше чем простыми фокусами, способом проверить его способности, благоразумие и надежность. Его отличная память оказалась как нельзя кстати, хотя жесты, которыми должны были сопровождаться слова, были для него сложны, как и для любого новичка. Однако время шло, Жон начал показывать совершенно поразительные для своего возраста успехи в волшебстве.

Тем не менее Лео отдавал свое знание маленькими порциями. Хотя он иногда позволял Жону зажигать очаг в большом зале или разжигать плиту на кухне словом и жестом, он дал юноше лишь то необходимое, что позволило бы Жону выжить в Марковии. «Горы вокруг полны врагов. Марков – повелитель зверей – живет на востоке. Он оставил нас в покое лишь потому, что мы укрываемся в крепости, а полузвери думают, что здесь одни развалины. Не делай ничего, что может привлечь к нам внимание этих тварей».

– Зачем же учиться всему этому, если я не смогу воспользоваться своими знаниями? – спросил однажды Жон.

– Для защиты. Но если ты обнаружишь свою силу вне этих стен по любой причине, кроме спасения своей жизни, я сожгу твою книгу заклинаний. Понял?

После этой угрозы Жон с большим уважением стал относиться к таким урокам. Если он убедит своего учителя, что искренне согласен подчиняться, Лео по-прежнему будет разрешать ему переписывать заклинания в свою собственную книжку. Если он будет исключительно хорошо вести себя, Лео научит его новому заклинанию, или даже двум новым. Но, несмотря на свои слова, Жон все чаще стал замечать, что заклинания, которые он уже знал, не срабатывают. Если он хоть словом выдаст это, его уроки прекратятся – быть может, на несколько недель.

Строгость Лео привела к результату, противоположному тому, который надеялся получить монах. Джонатан знал, что у него сильная врожденная способность к волшебству. Проходили годы, и его желание использовать свои возможности становилось лишь сильнее. Иногда ему казалось, что он готов на все, лишь бы добыть новые знания.

Когда Доминик в первый раз предложил ему уйти, Джонатана охватил знакомый страх. Он удалялся до этого от крепости не дальше, чем было нужно, чтобы поймать нескольких кроликов. Но чем больше Жон думал об этом, тем меньше страха испытывал. Он несколько раз встречался с Иваром и знал, что тот был учителем Лео. Может быть, Ивар и его научит. Надежда научиться новому волшебству от того, кто сможет по достоинству оценить его талант, достаточная причина, чтобы покинуть крепость, думал Жон. И уж он вовсе не стал бы печалиться о разлуке с Маттасом, без слез распрощался бы с Лео. Ему, однако, не хватало бы Пето и Доминика. Что касается Гектора, то мысль, что ему придется расстаться с этим огромным человеком больше чем на день, наполняла Жона печалью. Тем не менее завтра он отправится к реке и придет в Линде. К вечеру он надеялся, что уже принял твердое решение.

* * *

Запах дрожжей висел в «Ноктюрне» постоянно, он пропитывал воздух, поднимаясь от пекущегося и свежевыпеченного хлеба и кружек, полных пенистым элем. Этот дурманящий запах смешивался с душистыми ароматами знаменитого вина Линде, бродившего в подвалах трактира, – вина из смеси винограда и облачных ягод, знаменитого в Тепесте и Нова-Вааса благодаря своему вкусу и крепости. Вино было знаменито и своей ценой – при сборе облачных ягод погибало немало людей.

Ягоды росли у воды – на скалистых склонах гор по обе стороны реки и на краях утесов, возвышавшихся над долиной. Заросли ягод в беспорядке появлялись далеко друг от друга, и каждый кустик давал лишь одну горсть плодов. Из-за того что заросли ягод были затеряны в горах и столь малы, их собирали маленькими группами, что было крайне опасно для сборщиков.

Иногда сезон сбора проходил спокойно, без человеческих жертв, но очень часто случалось так, что люди гибли или пропадали. Иногда с гор обрушивались свирепые ураганы, они безудержной стеной неслись вниз, сметая все на своем пути. Сборщики ягод срывались с узких горных троп, их задавливало деревьями, они насмерть замерзали. Иногда люди оступались или оскальзывались – и летели в ледяную бурную реку или просто падали со скал. Очень часто люди просто исчезали без следа.

Гоблины в Тепесте становились особенно опасны осенью, когда они готовились к зиме и сбивались в стаи. Большинство горожан именно гоблинов винило в гибели сборщиков ягод. Некоторые обыватели, однако, считали, что здесь замешаны более страшные создания, которые знают, что, когда наступает сезон сбора ягод, у них есть возможность хорошо поживиться. Матери не отпускали своих детей на сбор ягод, и весь сезон деревенские малыши днем сидели в трактире. Там за ними присматривали ребята постарше.

Хотя Сондра уже прожила в Линде почти два года, завтра исполнялся лишь год, как она помогала обслуживать сборщиков ягод. И сегодня вечером ей не придется долго отдыхать. Сборщики придут голодными после целого дня работы. С тех пор как ее отец и дядя стали владельцами винокурни, пристроенной позади «Ноктюрна», сборщиков должны были кормить в трактире. Сондра залила сироп и мед в сдобное тесто и тут услышала, как что-то проскрежетало по черепичной крыше. Голодный енот, подумала она. Наверное, заблудился и обессилел после вчерашней бури и сейчас почуял запах сладкого теста. Она стукнула ручкой метлы в потолок, чтобы прогнать животное. Что-то проползло вниз по крыше, и Сондра продолжила свою работу, намереваясь все успеть вовремя, чтобы тетке не в чем было ее упрекнуть. Вместо того чтобы убежать, существо на крыше осторожно перебралось с черепицы над кухней на крепкий плетеный навес над большим залом трактира. Буря расшатала сплетенные прутья в одном месте, и существо подобралось туда, прижало плоскую морду к веткам. Чуткими остроконечными ушами оно слушало людей, ходивших внизу.

– Ты не пойдешь завтра, Михал? – окликнул Андор подвыпившего мужчину, в одиночестве сидевшего в углу.

– Ни завтра, ни послезавтра, никогда, – заплетающимся языком ответил Михал. – Мне вовсе ни к чему это вино. Эль – вот напиток для мужчин.

– Мужчин без денег, ты хочешь сказать, – бросил кто-то из компании, стоявшей рядом со стойкой.

– Мужчин! – упорствовал Михал. – Дешево. Много. Я возьму еще кружку, Андор.

– Если сможешь подойти и забрать ее.

– Я могу подойти, – Михал с трудом поднялся на ноги, сделал шаг, но пошатнулся и рухнул обратно на стул.

– Похоже, я переборщил, – пробормотал он, уронив голову на стол, и тут же захрапел.

Мужчины у стойки решали, как сделать так, чтобы на этот год сбор ягод прошел без потерь. Храп Михала наконец надоел им, и они перешли за один из столиков в обеденном зале, оставив Михала одного в большом зале в полутемном трактире. Выждав несколько минут, существо на крыше стало продираться через прутья, настороженно прислушиваясь к чьим-то шагам на кухне.

Сондра поставила хлеб в печь и тут услышала тихий свист, донесшийся из зала. Она замерла, прислушиваясь, потом снова принялась за работу, но тут ее внимание привлек другой, совсем непонятный звук. Отряхнув муку с рук, она подошла к двери позади стойки, прислушалась.

Звук раздался снова, похожий на дыхание, как будто вздохнула сама пустая комната. Сондра почувствовала, как откуда-то потянуло холодом, взглянула на входную дверь и с удивлением обнаружила, что та закрыта и крепко заперта.

– Михал? – окликнула она, направляясь в дальний угол зала, где неподвижно сидел пьяный, положив голову на стол. – Михал! С тобой все в порядке?

Ответа не последовало, она ощутила лишь холодный ветерок, пронесшийся по залу, прошуршавший по полу.

Она протянула руку, чтобы потрясти мужчину, и тут услышала шелест ветра прямо над головой. Она подняла глаза и увидела дыру в плетеной крыше.

– Михал! – прошептала она и тряхнула его за плечо. Как только она коснулась его, он повалился со стула и мешком упал на пол. Кровь из перерезанного горла натекала на стол и теперь медленно капала на белые кости – все, что осталось от его ног. Нож, который он вертел в руках и потом положил на стол, исчез.

Крик ужаса застыл у Сондры в горле. Она схватилась рукой за шею, пытаясь издать хоть какой-то звук, стараясь разглядеть тварей, пробиравшихся в тени под столами. Она почувствовала, что они пристально смотрят на нее, наслаждаясь ее ужасом, и ждут, каким будет ее следующее движение. Дрожа, с кружащейся головой, уверенная, что если она столкнется с существами, напавшими на Михала, то окажется еще более легкой добычей, – Сондра начала отступать назад к двери на кухню.

Когда рядом с дверным проемом она повернулась, то увидела перед собой одно из существ. Его волосатые руки и ноги отдаленно напоминали человеческие конечности, на ничего не выражающем плоском лице лишь глаза выдавали хитрость и злобу хищника. Он был ниже Сондры, но маленькое краснокожее чудище было гораздо мускулистее ее, а в руке оно сжимало нож Михала. Сондра сделала шаг назад. Существо махнуло оружием и издало тихие звуки – хриплые и высокие, какие не сможет повторить человек. Позади нее раздался такой же звук, потом еще один, еще, еще.

Сондра снова попробовала закричать, но лишь задыхалась от ужаса. Хотя она слышала, как мужчины разговаривают в обеденном зале за трактиром, ее крики привлекли не больше внимания, чем упавший на кухне чайник. Она не думала о Михале и о том, как бесшумно с ним управились гоблины. Нет, она сосредоточилась лишь на том, как близко мужчины и как быстро они успеют прибежать при малейшем шуме, если гоблины нападут на нее.

Быть может, твари тоже почувствовали это, потому что две, ближайшие к Сондре, бесшумно приблизились к входной двери и отворили ее. Хорошо смазанные петли не скрипнули.

Третий зверь последовал за двумя первыми, потом остановился, обернулся, пристально посмотрел на нее, склонил голову набок – его темные, глубоко посаженные глаза блеснули в свете кухонного очага. Затем так же бесшумно, как и появились, твари исчезли.

Сондра закрыла и заперла за ними дверь, подбежала к окну и сквозь щелку в ставне увидела, как страшная троица мчится прочь по ночным улицам. Проверив, надежно ли заперто окно, Сондра, все еще дрожа, вернулась на кухню. Никто не узнает, какой трусихой она оказалась, твердо решила Сондра, вновь занявшись тестом. Мужчины ничего не слышали. И она тоже.

Сондра продолжила работу, но страх внутри нее становился все сильнее. Как она завтра сможет пойти в лес, когда эти твари могут оказаться там? Ей вспомнились те сказки о таинственных смертях сборщиков ягод, которые, как она всегда думала, были придуманы, чтобы пугать малых детей. Теперь Сондра знала, что это правда. И эта правда ужаснула ее.

Руки ее дрожали, она старалась думать лишь о тесте, которое месила для второй выпечки. Мужчины вернулись в зал. Она услышала, как кто-то из них выругался, потом с грохотом повалился стул – мужчины бросились к телу Михала. Через мгновение на кухню вбежал ее дядя.

– С тобой все в порядке? – озабоченно спросил он, прижимая ее к себе. – Ты ничего не видела? Не слышала?

Она замотала головой.

– Ничего, – ответила она, поразившись, что вообще может говорить.

На следующий день рано утром Сондра пробралась на кухню и бросила в печь всех своих кукол. За те два года, что она провела в Тепесте, куклы были ее единственными близкими подругами – их деревянные худые туловища и тщательно разрисованные лица напоминали ей о матери и доме. Кукольный домик – точную миниатюрную копию того, что она оставила в Гундараке, – она могла носить с собой повсюду. Это ее мать сделала игрушечный домик – за долгие месяцы, прежде чем ушла навсегда.

«Ушла навсегда» – это было выражение Сондры. Даже несмотря на то, что она видела, как медленно угасала и наконец умерла ее мать по приказу Гундара, эти слова означали, что ее мать сможет при помощи какого-нибудь волшебства вернуться в жизнь. Сондра мечтала, что когда-нибудь она выйдет из «Ноктюрна», пойдет через поле и там, на дороге, встретит мать.

«Уйти совсем» – так сказать легче, чем «умереть».

Но смерть была реальностью, и теперь Сондра решила, что должна уничтожить все, что напоминает ей о потерянной жизни. Пламя в печи Дирки на мгновение ярко вспыхнуло и тут же успокоилось.

Когда все куклы обратились в пепел, Сондра поставила в печь первый хлеб, приготовила завтрак и понесла его по узкой лесенке вниз, в кабинет отца.

Она редко спускалась в подвал – и то лишь тогда, когда он звал ее. Подземный полумрак пугал ее, пугал почти так же, как и лесные твари. Она никогда не понимала, почему он предпочитает работать в такой тайне. Он однажды сказал ей, что власти Тепеста станут искать его, если прознают о его существовании, но затем заговорщически добавил, что Тепест – гораздо более безопасное место, чем Гундарак. И это была правда.

Здесь она могла ходить днем в одиночку, без всякого страха. Здесь слово «однажды» было лишь словом, а не проклятием повелителю страны. Ведь если бы отец не сказал, что кто-то должен править Тепестом, она бы продолжала считать, что и Линде, и все остальные городки существуют сами по себе.

– Ты проснулся, отец? – позвала она, входя в подземелье.

– Давно уже. Ты не должна была приносить мне еду, я бы поднялся, когда ты позвонишь в колокол.

– Я хотела видеть тебя.

– И поговорить о прошлой ночи?

– Я не сказала им правды, – ответила Сондра.

– Я понял это, когда ты пришла сюда.

– Я увидела зверей после того, как они убили Михала. Я не могла ничего сделать, даже не могла закричать. Я так перепугалась.

– Струсила? – ее отец засмеялся, потом добавил: – Я не смеюсь над тобой, детка. После стольких лет ужаса в Гундараке ты просто отважная девочка.

Она услышала грусть в его словах и поняла, как тяжело ему вспоминать о тех днях.

– Но я даже не смогла позвать на помощь, – добавила она.

– То, что ты увидела, – это ужас. Ужас Тепеста. Они меньше и проворнее большинства гоблинов, но они все-таки гоблины. Когда мы бежали из Гундарака, за нами гнались твари гораздо крупнее этих. Как ни ужасно было тогда, но ты делала, как я приказывал, и молчала, – ответил отец. – Быть может, ты научилась сдерживать крики страха. Но ты, Сондра, никогда не струсишь.

Она поцеловала его и направилась к лестнице.

– Все поймут тебя, если ты не пойдешь сегодня за ягодами, – кинул ей вслед Ивар.

«Все, кроме меня», – подумала Сондра.

– Я хочу пойти, – сказала она, не поворачивая лица, чтобы он не увидел ее страха и не понял, что тут она тоже солгала.

* * *

Когда Сондра вернулась на кухню, там уже были Дирка и Андор.

– Чем так мерзко воняет, – с отвращением наморщила нос тетка, вороша угли в печи. – Если ты снова неправильно протопила печь, то могла испортить все тесто. Пора бы тебе уже научиться.

Сондра сжалась, поняв только сейчас, что никак не сможет объяснить, куда девались все ее куклы и зачем она их сожгла.

– Может, это звери заткнули трубу? – робко предположила она. Сондра беспокойно наблюдала, как ее тетка перестала ворошить золу, вытащила из печи обгоревший клочок голубого кружева, взяла его двумя пальцами, повертела, стараясь припомнить, где она могла его видеть раньше.

– Сондра, ты что-то жгла… – начала было тетка и тут вспомнила, где уже видела это кружево. – Сондра, где твои куклы?!

Сондра побледнела и пошатнулась даже прежде, чем ладонь тетки взмыла в воздух и ударила ее по щеке с такой силой, что она отлетела к столу, стоявшему посреди комнаты, и упала на него. Тетка снова подняла руку, чтобы ударить, но ее остановил Андор.

– Дирка, куклы – ее собственные. Она вправе даже сжечь их.

– Сжечь! – Дирка вытянула перед собой обгоревший лоскуток. – Этот обрывок – все, что осталось от свадебного платья моей матери. Сара надевала это же платье, когда выходила замуж за Ивара. Когда ткань начала гнить, Сара спорола с платья кружева и сшила наряды для кукол. Она даже сделала куклу, похожую на себя. Если Сондре не был нужен подарок матери, она должна была отдать его мне. Я бы хранила его. Бедная Сара, бедная покойная Сара, что за неблагодарная дочь у тебя! – Она гневно посмотрела на Сондру и приказала ей: – Скажи, что сожалеешь об этом.

Сондра молчала, прижимая ладонь к щеке. Дирка сделала шаг вперед, чтобы опять ударить ее, но, заметив, что муж двинулся наперерез, резко развернулась и вышла из комнаты.

Андор налил полный стакан сидра и протянул его Сондре. Она догадывалась, что он ожидает каких-то объяснений, но ничего не сказала ему. Она быстро выпила сок, надела шерстяной плащ и поспешила присоединиться к сборщикам ягод, которые уже выходили на работу.

Она боялась ходить с ними еще до вчерашнего страшного происшествия. Ее всегда пугали непроходимые леса, густые тени и то, что скрывалось в них. В Гундараке детям не разрешалось даже близко подходить к лесу. Непослушные либо погибали, либо – что еще хуже – бесследно исчезали, и тогда даже их родители мечтали больше никогда не встречаться с собственными детьми. Здесь, как сказал отец, все было по-другому. Но все равно темные леса казались совсем такими же, как и в Гундараке. А после того, что она увидела вчера вечером… звери – это слишком мягко сказано. И, перед тем как присоединиться к отряду сборщиков, она засунула за пояс нож. Гоблины ужасны, но она будет драться, если они вздумают напасть на нее.

Сондра вышла из деревни позже основной группы, и ей сказали присоединяться к молодым женщинам, собиравшим ягоды у реки, совсем близко от Линде. Она спешила к ним и вдруг заметила, как что-то белое промелькнуло возле тропинки, ведшей к броду через реку. Белая фигура исчезла так же быстро, как и появилась.

– Арлетта! – окликнула Сондра, решив, что это одна из девушек Линде, всегда носившая одежду из некрашеной ткани.

– Арлетта! Это ты?

Арлетта откликнулась – ее голос донесся издалека – от берега. Занервничав, Сондра бросилась бегом по тропинке и замедлила бег, лишь увидев остальных.

День выдался душным. Сондра сразу сбросила шерстяной плащ, а когда ее корзинки наполнились ягодами, спустилась к реке и омыла холодной водой руки и лицо, плеснула на волосы, потом прислушалась. Где-то недалеко позвякивали колокольчики пасущихся на лугах коров. Сборщицы ягод переговаривались в лесу, Арлетта принялась поучать девушек помладше.

– Довольно странно, что они напали на Михала, – произнесла Арлетта достаточно громко, чтобы Сондра слышала ее. – В лесах уже с прошлой недели полно этих тварей. Они отлично знают, что скоро начнется сбор ягод. Они нападают на отставших сборщиков и дочиста обгладывают кости. Но никогда не трогают лица. Вот они какие.

Гоблины хотят, чтобы мы опознавали мертвецов, подумала Сондра. Если бы всех сборщиков заставили увидеть тело Михала, они бы ни за что не разбредались поодиночке, как тот – в белом – которого она видела на тропинке. Сондра встала и пошла обратно – к остальным, решив рассказать им, что произошло с Михалом. Она дошла до кромки леса, откуда только что доносились голоса.

Но девушки исчезли.

– Арлетта! – негромко позвала она, чтобы гоблины не услышали страха в ее голосе. Никто не откликнулся. Она прислушалась, но лишь услышала, как шелестят на ветру кроны деревьев и жужжат пчелы, слетаясь на сочные ягоды.

Кто-то на берегу сдавленно хихикнул.

– Арлетта! – снова позвала Сондра – на этот раз погромче.

Кто-то опять хихикнул – это был совсем молодой голос, он не мог принадлежать Арлетте. Девчонки решили подшутить над ней, вот и все. Разозлившись, Сондра подхватила свои корзинки и зашагала обратно – в город. Но не пройдя и нескольких шагов, она увидела рассыпанные по земле ягоды, опрокинутую корзину. Ее дядя дорого заплатил бы за эти ягоды, да и корзина стоила немало. Никто не бросил бы это лишь ради смеха. С одной из девушек что-то случилось.

Сондра подхватила корзину и выбежала на опушку. Там она громко позвала младших девочек. Обе вылезли из своего укрытия, по-прежнему глупо хихикая, но подойдя к Сондре, увидели, как она взволнована, и побледнели.

– Арлетта пропала. Мы идем в Линде за помощью, – сказала она.

Девушки дошли вместе до края леса, откуда уже был виден городок. Тут Сондра обернулась и снова позвала Арлетту. В ответ лишь раздался шелест листьев – ветер или…

Сондра вдруг представила себе Арлетту, окруженную гоблинами, застывшую от ужаса – такую же, какой она сама себя чувствовала вчера вечером.

– Я останусь здесь, подожду. Может, Арлетта сама еще вернется.

– Ты должна идти с нами, – сказала девочка постарше. – А то звери и тебя утащат.

Сондра вытащила нож:

– У меня вот что есть! А теперь – бегите!

Я буду здесь одна совсем недолго, уговаривала себя Сондра, настойчиво выкрикивая имя Арлетты и пристально вглядываясь в лесную чащу. В отличие от несчастного Михала, она была настороже. Нож ее был остер, и она знала, как им пользоваться.

– Совсем немного, – повторила она вслух, хотя слова эти ее больше не успокаивали. Она подумала, что если появятся гоблины, они быстро справятся с ней – так же, как с Арлеттой. Она признавала, что они уже знают – она слабая. Они знают, что она даже не смогла закричать вчера.

Внезапно она поняла, что звери уже наблюдают за ней. Их страшные, красные глаза сверкали в лесу и на берегу, в траве и в кустах за ее спиной. Она с отчаянием обернулась в сторону городка, но там никого еще не было видно. Она попробовала закричать, но издала лишь еле слышный хрип.

Звери начали приближаться. Шесть тварей – одна за другой – вышли из леса и встали вокруг нее. Она не могла быть в этом уверена, но ей показалось, что последний зверь – тот самый гоблин, с которым она уже столкнулась вчера. Он был выше остальных и не так густо зарос волосами – он больше других напоминал человека. В лапах зверь сжимал окровавленный, истерзанный труп, останки стройного небольшого тела – вне всякого сомнения, тела Арлетты. Глаза Сондры стали круглыми от ужаса – гоблин швырнул тело на землю прямо перед ней. Золотое колечко, так красиво сверкавшее раньше на пальчике Арлетты, блеснуло на веревке, стягивавшей грубую кожаную тунику чудища.

Гоблин вытащил нож, повернул его так, чтобы Сондра смогла разглядеть тонкую резьбу на рукоятке и оценить остроту клинка, совсем еще недавно принадлежавшего Михалу.

Она была полна решимости – она не умрет так просто, как Михал, не станет такой легкой добычей, как Арлетта. Она выхватила свой нож и приготовилась.

За несколько мгновений до схватки, которая должна была стать последней в ее жизни, случилось нечто неожиданное.

На опушку выскочили три огромных волка. Косматые звери застыли в напряжении, не сводя глаз с гоблинов. Старший гоблин вытянул лапу в сторону волков, остальные полулюди повернулись туда и замерли.

Волки припали к земле, готовясь прыгнуть вперед. С хриплыми визгами гоблины бросились врассыпную в лес – волки погнались за ними. Сондра не двигалась, не веря, что ей удалось остаться живой. Тут со стороны берега донесся шорох, ветви ивы раздвинулись, и на опушку выступил юноша примерно ее возраста.

Его одежда была белой, волосы блеснули на солнце серебром. Наверное, это его она увидела утром. Она удивилась, как же он бродит по горам в одиночестве.

– Это ты позвал волков? – спросила она. Вопрос прозвучал довольно глупо, но она как-то слышала, как ее отец говорил о таком заклинании.

Он пожал плечами:

– Я уже приготовился сделать больше. Но, к счастью, это не понадобилось.

Его голос был столь же красив, как и он сам.

– Ты – не из Линде? Он замотал головой.

– Где же ты тогда живешь?

Он улыбнулся и снова покачал головой:

– Не могу тебе сказать.

Ей так захотелось, чтобы он говорил еще, но тут из глубины леса послышались крики мужчин, звавших ее. Взглянув на него в последний раз, она крикнула в ответ. Как только она это сделала, юноша отступил назад и тени деревьев скрыли его.

* * *

Как всегда, ужин накрыли в обеденном большом зале трактира. Андор, Дирка, Ивар и Сондра сели на одном конце длинного стола. Пустые стулья с другого края всегда оставляли у Сондры такое ощущение, что кто-то не пришел на ужин. Гости или родные. Она ненавидела вечернюю трапезу, ведь каждый раз она поневоле вспоминала покойную мать и семью, которая навсегда осталась в Гундараке.

Сегодня вечером эти воспоминания пришли настойчивее, чем обычно. Тетка ела молча, все еще горюя о сожженных куклах. Андор, похоже, боялся заговаривать с Сондрой, опасаясь гнева жены. Ее отец тоже выглядел озадаченным, он не понимал, как такое могло произойти с куклами и как могла Сондра повести себя так легкомысленно в лесу. Но он хотел простить ее, особенно после двух трагических смертей, случившихся почти на ее глазах.

После ужина Сондра подробно рассказала о юноше, которого повстречала в лесу, и о том, как он спас ей жизнь.

– Ты не сказала о нем тем мужчинам, что нашли тебя, – сказал дядя. – Почему?

– Он пользовался заклинаниями, чтобы вызвать волков. Он не хотел, чтобы его увидели, я и промолчала. Я рассказала вам о нем только потому, что, может быть, вы знаете что-то еще.

– Его зовут Джонатан, – сказал отец.

Когда он произнес это имя, Дирка резко встала, собрала тарелки и удалилась на кухню.

Ее дядя с опаской посмотрел вслед жене. Подумав, что тетке просто не понравился этот юноша, Сондра решила защищать его:

– Он же спас мне жизнь.

Мужчины помолчали несколько минут. Дирка не возвращалась, и тогда отец спросил Сондру:

– Он сказал, что наколдовал волчью стаю?

– Нет, он сказал не так. Может, он просто вызвал их из леса.

– Волков? – спросил Андор.

Ивар сдержал улыбку.

Мужчины еще несколько минут расспрашивали ее, а потом стали обсуждать этого юношу, пользуясь какими-то непонятными намеками и туманными фразами.

Думая, что сможет услышать больше от кого-нибудь другого, Сондра собрала оставшуюся посуду и пошла на кухню. Открывая дверь, она заметила, как тетка запирает винный погреб. В глазах Дирки стояли слезы, но лицо вновь стало неприветливым, лишь только она увидела Сондру. Не говоря ни слова, она вышла.

Еще до того, как Сондра сожгла кукол, тетка невзлюбила ее. Почему – Сондра не знала и даже не осмеливалась спросить. Но она все время пыталась найти этому разгадку.

Почувствовав, что с этим Джонатаном связана какая-то тайна, Сондра принялась неторопливо протирать посуду. Она стояла достаточно близко к приоткрытой двери, чтобы слышать, о чем говорят мужчины в зале.

– …сам пришел. Спросил, нет ли для него работы, – говорил ее отец. – Они решили, что Джонатан не может все время оставаться с ними, ведь тогда у него не будет настоящего выбора. Они хотели, чтобы он пришел сюда, пусть даже ненадолго.

– А что он умеет делать? – спросил Андор.

– Читать… писать… Ее дядя фыркнул:

– Нам в Линде это ни к чему.

– …охотиться …идти по следу. Когда он один в лесу – он сам становится диким животным.

– Хороший следопыт нам может понадобиться, – признал Андор, подумав об Арлетте и других детях, пропавших на сборе ягод. – Но рассказ Сондры встревожил меня. Парень не сознался, что заколдовал волков, но если он использовал какое-то заклинание… ну, я не хочу привлекать к нам внимание. Понимаешь, о чем я?

– Если у мальчика талант, а Лео заверял меня, что так оно и есть, трудно удержать его от таких упражнений. И тем не менее он должен будет повиноваться мне, иначе я ничему не стану его учить.

– Что он знает о Стражах?

– Только то, что они – отшельники. Монахи считают, что он не сможет по-настоящему прийти к ним, если будет знать о них больше.

– Вот старые болваны! – воскликнул АНдор.

– Может быть. А может, и нет. Помнишь, как давным-давно уходил Лео? Дядя не ответил.

– Спрошу Дирку, не будет ли она против, если он придет сюда, – сказал Андор наконец.

Сондра поспешила отойти вглубь кухни, не забыв тихонько прикрыть дверь. Через мгновение она вышла в зал, прошла мимо мужчин и поднялась к себе наверх.

Снаружи за окном роем вились мошки и белые жуки. Она слышала, как насекомые бьются в ставни. Сондра разделась, задула свечу, улеглась, закуталась в одеяло, порадовавшись, что крыша над ее спальней сделана из толстой черепицы.

Она долго лежала без сна, думая о Джонатане, о том, как вскочила тетка при упоминании этого имени. Хотя Сондра была уже достаточно взрослой, чтобы думать о женихах и замужестве вполне серьезно, Джонатан, похоже, был слишком молод, чтобы стать ее ухажером. Но все же он привлекал ее гораздо больше, чем Миша или другие мальчишки в Линде. И теперь ей больше всего на свете захотелось вновь увидеть этого юношу с серебряными волосами.

В комнате под залом не спала и Дирка. Она лежа потягивала вино, принесенное в кувшине с кухни. Дирка вспоминала те несколько недель – как давно это было, – когда думала, что теперь у нее есть сын. Все годы, что прошли с тех пор, ее согревала мысль, что мальчик рядом, что однажды он вернется к ней.

Потом судьба подарила ей нового ребенка – не того, что она хотела, но все же ребенка. Ей так хотелось сейчас, чтобы она осталась в Гундараке и помогала сестре растить девочку. Если бы она возилась с Сондрой, когда та была еще младенцем, видела бы, как девочка растет, этот чужой ребенок, может быть, и не смог бы так повлиять на ее судьбу. Но она смотрела на Сондру и думала о своих маленьких дочерях, которых так давно отобрала у нее злая судьба.

Как бы она любила их сейчас, как бы баловала.

Уже много недель Дирка пила крепкое вино по ночам. Вино успокаивало ее. Завтра она осторожно дольет в бутыль воды, чтобы Андор не заметил, сколько уже выпито и, что еще важнее, как она переживает, вспоминая Джонатана. Если он узнает, как ей тяжело, он ни за что не позволит мальчику остаться с ними.

– Но у тебя здесь Сондра, – снова напомнила она себе мягким горьким шепотом, как будто девочка была для нее больше соперницей, чем племянницей.

Обе они ощущали влияние того, кого ни одна из них не знала по-настоящему.

Глава 9

«По ночам душа моя бродит по древним стенам крепости, способная лишь следить за жизнью Стражей, слушать их рассуждения. Они думают, мой сын может быть призван, как будто бы он когда-нибудь сможет стоять рядом с ними и не пускать меня в этот мир.

Мой сын иногда спрашивает об отце. Когда они не могут избежать правды, то лгут. Я шепчу ему, чтобы он на всю жизнь запомнил это».

* * *

Той ночью за ужином Джонатан рассказал монахам и о гоблинах, и о волках. Он настойчиво повторял несколько раз, что, если бы он не привел волков, девушку неминуемо убили бы эти твари. Он не пользовался колдовством, чтобы привести волков, – они сами почему-то последовали за ним. И он сумел не нарушить приказ Лео – ведь он мог уничтожить гоблинов, обратить их в пыль, лишь произнеся несколько слов, однако все-таки не сделал этого. Хотя он и нарушил порядки Стражей, удалившись от крепости, он все же ожидал от братьев хоть какой-то похвалы, одобрения. Вместо этого монахи принялись ругать его – а Маттас громче всех.

– Ты ничему не научился за те годы, что провел здесь! – накинулся на него старик. – В этой земле есть силы, которые будут очень заинтересованы в тебе. Ты что, хочешь стать рабом Маркова – повелителя зверей? Ты хочешь, чтобы я повторил историю о трех ведьмах-людоедках из Тепеста? Лишь зло по-настоящему сильно в этой стране. Остальные выживают как могут, а самые благоразумные предпочитают спрятаться совсем.

– Но гоблины бы растерзали девушку, – возразил Жон.

– Они уже многих растерзали в Тепесте.

– Маттас! – воскликнул Доминик.

Жон увидел, что Доминик потрясен словами Маттаса, и услышал по голосу учителя, что прощен, когда глава Ордена добавил:

– Джонатана не видел никто, кроме девушки. Он удачно появился – и вовремя.

– И я не пользовался колдовством, – повторил Джонатан, не сводя глаз с Лео.

Жон не мог объяснить, почему волки пошли за ним. Лео был уверен, что он позвал их заклинанием. Теперь не будет уроков по утрам. Быть может, несколько недель. Джонатан нашел в одной из книг Лео заклинание, которое, как он думал, заставило бы учителя повиноваться его, Жона, воле. Но не хватало смелости попробовать это колдовство.

– Естественно, что он захотел взглянуть на Линде. Ему, может быть, вскоре придется отправиться туда, – произнес Гектор, одобряюще сжав руку юноши.

– Мне сдается, он уже не раз был в Линде, – проворчал Маттас, но никто не обратил внимания на его слова.

– Ну, хватит, – сдержанно произнес Доминик. – Это больше не повторится, так что и говорить больше не о чем.

* * *

Той ночью голос был громче и навязчивее, чем обычно. Жон сел, наклонился туда, откуда неслись слова. Тени словно расступились, и он увидел поблескивающий силуэт в углу.

– Кто ты? – спросил Жон, но не получил ответа. Он зажег свечу у изголовья. Золотое пламя свечи прогнало тени. Жон был один в спальне.

На следующее утро Джонатан уселся, скрестив ноги, на одном из бастионов крепости Стражей и долго смотрел вдаль, где еле видные через верхушки деревьев зеленели горы Тепеста.

Он вспомнил о девушках, которые смеялись на речном берегу, – особенно запомнилась ему одна, самая смелая, выхватившая свой маленький кинжал, чтобы сражаться с целой стаей гоблинов.

Он рывком встал. Скоро полдень. Жон поднял мешок со свежим хлебом, что лежал позади, и со всей осторожностью, на которую был способен, крадучись спустился со стены во двор.

Маттас грелся на солнышке, привалившись спиной к стене часовни. Жон не хотел разбудить его, не хотел отвечать на обычные вопросы старика – куда и зачем он идет.

Когда Жон только начинал свои походы по холмам, окружавшим крепость, полузвери-полулюди вовсе не казались ему опасными. Лео и Маттас говорили, что эти твари убьют его или утащат к Маркову, если поймают. Когда он был младше, Жон полагался на остроту своего слуха, зрения и ума и старался не попадаться гоблинам на глаза. Теперь он знал заклинания, которые заставят их пожалеть, если они вздумают броситься на него.

В лесах жили две стаи полулюдей. Та, что побольше, была свирепой и хорошо организованной. Стражи старались обходить их лагерь подальше. Вторая стая была постоянно в движении, охотясь на лесных животных. Жон наблюдал за обеими стаями издалека и знал, что не может подойти к ним ближе без риска быть схваченным.

В тот день Жон охотился на кроликов, а не на полулюдей. Он зарядил ловушки кусками хлеба и вскоре собрал добычу – пятерых зверьков. Трех он отнес Лео. Двух других он отнес в узкую лощину у берега реки. Войдя в заросший овраг, он тихо посвистел. Через несколько мгновений из-за деревьев вышли три твари – два самца и самка. У них были человечьи лица и туловища уродливых чудищ. Это были выродки, изгои царства животных. У самца поменьше недоставало глаза, из дыры по заросшей волосами морде текла желтая слизь. До тех пор, пока Жон не нашел эту троицу, они голодали, питаясь лишь ягодами и изредка случайно пойманной рыбой.

В отличие от крупных стай, эти не имели постоянного убежища. Они все время были настороже, бегали от сородичей и от Маркова, который, как они были уверены, обязательно прикончил бы их.

Жон уже несколько месяцев наблюдал за этой группкой. Он смотрел, как они объясняются жестами, как относятся друг к другу. Постепенно он начал понимать, что они, хотя и столь уродливы сейчас и слишком туго соображают, когда-то были людьми, что в них до сих пор осталось нечто человеческое. Сможет ли он подойти к ним? Научиться понимать их? Он лишь знал, что очень хочет попробовать.

Он начал оставлять им еду и каждый раз свистел, бросая свой подарок, а потом прятался среди деревьев. Потом он дал им увидеть себя, подходя все ближе, когда они набрасывались на мясо. Постепенно они подпустили его совсем близко, потом позволили стоять рядом, потом дотронуться до меха на туловище, потом стали обмениваться с ним своими примитивными жестами.

Последний раз, когда Жон видел их, в стае появилось еще два существа. Одно – стройная женщина, тело которой покрывал мягкий золотой пух, а голубые глаза были абсолютно пусты и ничего не выражали. Вторым был крупный мужчина, тело которого напоминало бычью тушу, густо поросшую шерстью.

– Где? – спросил Жон, вытянув вперед обе руки, чтобы показать, что интересуется двумя отсутствующими существами.

Женщина пыталась объяснить. Рот ее – широкая трещина на уродливом лице – не мог произнести ни слова. От языка ее тоже почти ничего не осталось, так что она могла издавать лишь нечленораздельное мычание разных тонов. Слезы потекли из ее раскосых глаз, она опустила голову, от стыда закрыла лицо ладонями.

Одноглазый тронул ее за руку. Он с видимым мучением соображал, как бы объяснить, что случилось. Затем, молча поцарапав землю ногой, махнул рукой в сторону реки, как бы говоря, что Жон найдет ответ в той стороне. Жон кивнул, поднял свой мешок, протянул рыдающей полуженщине. Та взяла мешок, открыла. Все трое заглянули внутрь, а потом повернулись к Жону и начали низко кланяться, выказывая свою глубокую благодарность за пищу.

Меньший мужчина поцеловал Жону руку, крупный же гоблин провел по серебряным волосам юноши своей конечностью, больше похожей на медвежью лапу, чем на руку. Женщина попыталась улыбнуться, потом отломила несколько кусков от каравая и, осторожно держа их кривыми красными когтями, принялась кормить сидевшего у нее на плече хорька.

Джонатан часто видел этих полуженщин со всякими лесными зверьками, но никогда не замечал в стаях детенышей. Когда Марков создавал этих кошмарных мутантов, он, очевидно, делал их бесплодными. Жон часто думал: если у этих существ появились бы дети, кем бы они были – людьми или чудищами? Он знал историю того, кто создавал этих тварей, – человека столь страшного. Стражи заставили Жона накрепко запомнить все о Маркове, прежде чем впервые выпустили его за крепостную стену. После рассказов монахов его мучили кошмары, в которых он видел себя связанным на столе Маркова, а острое лезвие ножа сверкало в свете факелов, готовое вонзиться в его беззащитную плоть.

– Чудовище, – называл его Доминик. – Злой гений. Он ставит себя над людьми так же высоко, как мы ставим себя над животными, мясо которых употребляем в пищу.

Жон вспомнил эти слова, глядя, как его троица набросилась на принесенных кроликов, разрывая тушки на куски, пожирала сырое мясо, промакивала кровь на руках кусками хлеба. Когда они сожрали все, что он принес, Жон попросил их отвести его туда, где умерли их сородичи. Этих двух убили на берегу быстрой речки. Их растерзанные тела валялись на камнях у кромки воды. Рядом с этими кусками мяса неподвижно лежало создание, их убившее. Это был самый страшный полузверь, которого видел Жон. У этой твари были человечьи ноги, человечье лицо, человечья грудь – и гибкое тело горного кота с длинным хвостом, увеличенное до чудовищных размеров. Даже мертвая тварь заставила Жона содрогнуться. Пасть твари была открыта, так что из нее торчали длинные окровавленные клыки. Мысль о том, что подобные твари охотятся где-то неподалеку, чуть не обратила его в паническое бегство – назад, в надежные крепостные стены.

– Вы убили это? – спросил Жон, указывая на тело женщины-кошки, а потом на раненого полумужчину.

Мужчина кивнул, издал протяжный хрип и гордо ударил себя кулаком по мохнатой груди. Потом, перестав похваляться перед Жоном, он подошел к самому берегу, вытащил из тайника под камнем короткий кинжал и протянул его юноше, почтительно согнувшись.

– Нет! – сказал Жон и оттолкнул руку полузверя обратно. – Оставь себе. Пользуйся сам.

Существо возвратило кинжал обратно в тайник около кустов. Жон вытащил нож, снова протянул его гоблину, хотя уже знал, что это бесполезно.

Тварь затрясла головой, Жон пытался объяснить ему, что нужно оставить нож, и в этот момент из кустов, росших на берегу чуть поодаль, донесся глухой рык. Жон повернулся на звук, и тут же раздался второй, потом третий.

Женщина вскрикнула и попыталась убежать прочь, но ее изуродованные ноги не слушались. Джонатан бросился за ней, схватил за плечи и остановил, жестами отгоняя остальных ближе к реке. Как только лапы гоблинов почувствовали ледяную воду, твари отказались двигаться дальше. Жон кричал на них, шипел, как разъяренный кот, но они не двигались. Отчаявшись, он протянул полузверю кинжал, а сам достал из-за пояса пращу.

– Тогда сражайся! – приказал он гоблину.

Камешки на берегу были маленькие, подходящие больше для охоты на кроликов и белок, чем на огромных полукотов-полулюдей, выходивших из-за деревьев и обступавших их со всех сторон. «Но почему они не бросаются?» – подумал Жон. Их горстка совершенно беззащитна – отличная легкая добыча, но полукоты все же чего-то ждали. Наконец Жон догадался. Тварь, самая крупная и бывшая, несомненно, вожаком стаи, приближалась к ним все ближе, не сводя глаз с лица Жона. По странному своему замыслу Марков изменил горных котов, дав им человечьи лица, а вожаком этих котов сделал человека с кошачьим лицом. У него было человечье тело, но на руках и ногах торчали длинные кошачьи когти. Он не сводил оранжевых глаз с Жона, и все остальные полукоты последовали его примеру. Их взгляд заставил Жона оцепенеть – он понял все. Они вовсе не хотят убивать его. Они просто усыпят его, а потом бросятся на остальных и растерзают их. Когда они насытятся, то отнесут Жона к Маркову, который использует его тело, как он обычно поступает с теми несчастными, кто попадает в его земли.

Страх придал сил Жону, он сумел отвести глаза от кошачьих зрачков прежде, чем гипноз поймал его. Вспомнив все, чему учил его Лео, он приготовился провести одну атаку, которая должна уничтожить чудищ. Он шире расставил ноги, сложил руки на груди, как во время молитвы. Слова медленно возникали в его памяти. Когда наконец он вспомнил все, то растопырил пальцы рук и застыл в ожидании.

Полукоты опустились на лапы и приближались к нему, ожидая приказа от существа с горящими оранжевыми глазами, нервно порыкивая. Не обращая внимания на них, Жон весь сконцентрировался на силе, росшей внутри него, пытаясь вобрать весь поток энергии, как учил его Лео.

Он не знал, как долго стоял, как долго ждали полукоты, замерев совсем рядом, но когда они прыгнули вперед, Жон уже был готов. Он вытянул вперед ладони, и огненные полосы вырвались из его пальцев. На одном из полукотов тут же вспыхнула шерсть, он бросился в реку и тут же был унесен стремительным течением. Остальным полулюдям повезло меньше – Жон опустил руки ниже, послав сноп огня на траву вокруг чудищ. Почувствовав его превосходство, вооруженный гоблин ринулся вперед, вонзая нож в одного визжащего полукота, потом в другого, третьего. Двое других гоблинов схватили крупные камни и размозжили головы поверженным полукотам.

Сила, собранная Жоном, уже была израсходована на эти огненные вспышки, но битва еще не могла закончиться. Вожак с кошачьей мордой нисколько не пострадал от огня. Теперь он медленно отступал к лесу – пасть была открыта, длинные клыки обнажены. С диким воплем Жон выхватил у получеловека короткий кинжал и бросился за вожаком. Уставший и гораздо менее сильный физически, чем существо, за которым он гнался, Жон был полон решимости убить это чудище – создание Маркова не может остаться в живых, не должно поведать своему создателю о том, что совершил сейчас Жон.

Клинок, который Жон сжимал в руке, казался слишком коротким и тупым, чтобы пригодиться в схватке с таким смертельно опасным противником. Жон напомнил себе, что получеловек смог убить одного из таких монстров с кошачьей мордой. Жон знал, что чудище гораздо проворнее, опытнее и сильнее его. Никто не обвинил бы его, если бы он воспользовался сейчас колдовством. Жон замедлил бег и начал шептать второе заклинание. Дорога становилась все труднее. Все чаще путь преграждали огромные валуны. Как Жон и ожидал, противник готовился встретить его, затаившись на вершине каменной глыбы. Жон остановился, сжал рукоятку кинжала и напряженно ждал прыжка чудовища.

Он увидел проблеск удивления в глазах твари. Жон заклинаниями изменил свой облик, стал казаться выше, чем на самом деле, но все равно был слаб. Существо прыгнуло, нацелившись на горло юноши. Может, зверь промахнулся. Может, помогло заклинание. Неважно. В тот момент, когда тело хищника пролетело над ним, Жон резко поднял руки, сжимавшие кинжал, и пропорол все брюхо твари.

Упав на землю, зверь перевернулся и из последних сил пополз прочь, теперь лишь стремясь спасти свою жизнь.

Жон в два прыжка настиг чудище и нанес последний, смертельный удар в шею монстра. Лезвие глубоко вошло в плоть твари, фонтан крови брызнул во все стороны, капли попали на лицо Жона, в его открытый рот. Он передернулся и сглотнул с отвращением эти брызги. Тварь дернулась в последний раз и издохла.

Он убил чудовище!

Это уже не игра. Он использовал все свои умения и знания с хладнокровием, которого никак от себя не ожидал. Кровь твари показалась ему сладкой, он захотел вновь попробовать ее вкус, захотел надолго запомнить странное ощущение. Он стер капли крови с лица, облизнул ладони.

Как все здорово получилось!

Как здорово он все сделал! Громкий смех Жона разнесся по лесу.

Трое несчастных тварей, которых он оставил на берегу, услышали его хохот и осторожно приблизились к нему. Все еще смеясь, он помахал им, чтобы они подошли ближе и увидели поверженное им чудище.

«Марков никогда не узнает, что я сделал», – подумал Жон с облегчением. Он протянул кинжал получеловеку, подошел к реке, смыл кровь с одежды и с рук. Покидая несчастных тварей, он знал, что вряд ли увидит их когда-нибудь снова. Он даже не оглянулся в их сторону. Его мысли были заняты гораздо более важными вещами. Он думал о своей силе, своем знании, о том, как может сделать их еще могущественнее.

За ужином Жон сообщил монахам о своем решении.

– Если это возможно, я хотел бы отправиться в Линде как можно раньше… пока не передумал, – сказал Жон, стараясь казаться неуверенным, хотя для себя все решил твердо.

Мрачный Доминик посмотрел на него глазами полными скорби и указал на место рядом с собой. Жон с гордостью принял приглашение. За едой Жон заметил, что все пристально наблюдают за ним. Некоторые – даже с опаской. Другие неуверенно улыбались, как будто думали о том будущем, когда крепость по праву станет его единственным домом.

Стражи многому научили его за те годы, что он провел в крепостных стенах, но не научили почти ничему из того, для чего был создан их Орден. Они сказали ему, что часовня – обиталище их бога, центр их веры, место, куда они смиренно не смеют заходить. Все остальное – тайна, которую они не могут раскрыть раньше, чем он услышит зов – приказ присоединиться к их Ордену. Как-то он пытался вытянуть из них побольше, задавал бесчисленное множество вопросов. Но на все вопросы ответа не получил. И он давно прекратил подобные расспросы.

Хотя в крепости предстояло провести считанные дни, он решил разгадать хотя бы некоторые из тайн монахов.

Той ночью, когда Жон приготовился ко сну, Лео пришел в его спальню с обычной порцией напитка, который позволял спать без кошмаров.

Джонатан влил в рот содержимое стакана, но большую часть жидкости оставил под языком и сделал вид, что проглотил все вино. Как только Лео вышел, он выплюнул напиток в таз, потом прополоскал рот водой несколько раз – лекарство показалось ему более горьким, чем обычно. То, что он видел прошлой ночью, не было сном.

Он надеялся сегодня ночью выяснить, кого мог видеть.

Несмотря на то что выпил вина совсем немного, Жон все же быстро уснул. Может быть, он бы и вовсе не проснулся за всю ночь, но кто-то тронул его за плечо – легко, как порывом ветра, и он проснулся. Голова раскалывалась, во рту пересохло, а от мерзкого привкуса вина все внутри переворачивалось. Его тошнило.

Жон встал, подошел к двери спальни и обнаружил, что она заперта снаружи. Он колотил в дверь, пока не отбил кулаки. Никто не приходил.

Остальные монахи отравились так же, как и он? Он распахнул ставни, посмотрел на крепостные стены, на двор – темные длинные тени башен лежали на залитом лунным светом пустыре. Он никогда и не узнал бы, что луна может светить так ярко. Он высунулся из окна, насколько мог, и увидел чудесный сверкающий шар полной луны, серые разводы пятен на ее поверхности. Он не мог отвести от луны взгляда, глаза его сияли серебряным светом, и тут вдруг он услышал псалмы Стражей, доносящиеся откуда-то снизу, из-за крепостных стен. И тут же донесся мягкий приглушенный звук – вопли боли и крики наслаждения.

Это не были крики сов, так часто раздававшиеся среди продуваемых всеми ветрами разрушенных крепостных стен, и эти звуки не были рождены его воображением, не приснились ему. Они были слышны на самом деле, но Жон никак не мог понять, что это. Он слышал эти голоса и раньше, когда-то давным-давно. Так давно, что не мог вспомнить.

Он напряг слух. И крики, и пение доносились из часовни. Одна из тайн Стражей. Придет время, твердо сказал себе Жон, и он узнает, что же столь истово охраняют монахи.

К утру он уже позабыл, как долго просидел у окна, сколько раз пытался открыть дверь своей комнаты. Он проснулся – кулаки накрепко сжаты так, что ногти впились в ладони, кровь все еще сочилась из этих глубоких царапин. Колени его были плотно поджаты к груди, и он весь дрожал, хотя комнату заливал теплый свет утреннего солнца.

Глава 10

«Честолюбие моего сына поражает – так же, как и его могущество. Он услышал мои слова, вне сомнения. Как приятно знать, что меня услышали. Я было подумал рассказать ему, кто он такой на самом деле и как его все время обманывают, предают, но все же чувствую – время для этой правды еще не пришло. Что значат еще несколько месяцев после стольких лет заточения!»

* * *

Через два дня, незадолго до полудня Жон и Лео вошли в Линде. Лео иногда наведывался в городок, и обитатели Линде издалека даже могли узнать его – он был известен как один из Стражей. Лео не хотел, чтобы кто-то связывал этого серебряноволосого юношу с Орденом, и потому на этот раз постарался изменить свой облик, выбрав роль осанистого странствующего проповедника.

Он сумел полностью перевоплотиться и теперь важно шествовал перед Жоном по улицам городка. Жон же вошел в Линде первый раз в жизни – все люди вокруг были незнакомыми, – он смог бы узнать лишь Ивара и женщин, собиравших ягоды на берегу.

Он прижимал тощий мешок с одеждой к груди и во все глаза смотрел на окружившие его раскрашенные маленькие домики, невиданные раньше цветы, росшие вдоль дорожек, и жителей городка – взрослых и детей, которые при его появлении как один бросали свои занятия и, не таясь, глазели на странного юношу и мужчину в черной сутане с капюшоном.

Даже войдя в трактир, Лео не скинул капюшон сутаны. Громким басом он поведал Андору, а заодно и всем посетителям трактира, что направляется в Гхенну нести слово истины. Потом он спросил Андора, не сможет ли тот оставить его сына у себя на это время. Когда Андор согласился взять юношу на работу, Лео высыпал горсть монет на стойку в счет уплаты за первые несколько недель.

– Ты не останешься до завтра? – спросил Андор.

– Мое дело не позволяет расслабляться. День еще не скоро кончится. Лучше продолжить путь, – ответил Лео.

– Ты должен успеть войти в Гхенну до заката, иначе тебе придется попусту тратить слова истины, проповедуя голодным хищным зверям, – посоветовал ему один из завсегдатаев заведения.

– Как будто потом его проповеди будут иметь смысл! Кровожадные жрецы Гхенны пожирают и человечью плоть, и людские души, – добавил сидевший за тем же столом крестьянин.

– Ты можешь решить, что они просто издеваются над тобой, – мягко сказал Андор. – Но они правы. Сомневаюсь, что нам доведется увидеть тебя когда-нибудь снова.

– Я всегда полагался лишь на удачу. Но все-таки не хочу брать сына с собой. Эти монеты – все, что у меня есть, – ответил Лео, ниже надвинул капюшон и ушел, сказав Жону на прощание лишь короткое напутствие.

Жон посмотрел ему вслед. Юноша остался совсем один среди чужаков и почувствовал, как дрожат руки. Он спрятал их за спиной, прижался к стене. Что бы он сейчас ни сказал, эти слова прозвучат глупо, решил он. Жон молчал.

Наконец к нему подошла Дирка, провела по лестнице наверх, в скромную, уже приготовленную для него комнатку. Окно его спальни выходило на юг – вдали он смог различить горы, которые так хорошо знал и так крепко любил. Он перевел взгляд на Дирку, остановившуюся в дверях. На лице ее застыло странное, тоскливое выражение.

– Я принесу тебе поесть, – промолвила она.

– Ивар здесь? – спросил Жон. Он нервничал, и эти первые в Линде для него слова прозвучали громче, чем ему хотелось.

– Ивар? Нет, они с Андором давят вино. Он вернется к вечеру. А пока тебе стоит отдохнуть.

С этими словами она резко повернулась и оставила его. Жону показалось, что за дверью она будто смахнула что-то с глаз.

Жон быстро разобрал свои вещи, положил одежду в шкаф. Потом сошел по лестнице вниз, обнаружив Дирку на кухне, где она готовила для него обед.

– Я не устал, – сказал он, объясняя свое появление, и уселся за стол. Пока Жон ел, он чувствовал на себе внимательный взгляд Дирки. Когда он поднимал на нее глаза, она тут же отворачивалась. Вот так, наверное, женщины ведут себя с мужчинами. Он решил понаблюдать за ней позже, когда появится ее муж.

Жон только закончил еду, как на кухню вошла девушка – та самая, которую он спас в лесу. Ее руки до локтей были перепачканы чем-то багряным. На стареньком фартуке виднелись пятна такого же цвета. При виде его она остановилась как вкопанная и спрятала руки за спину.

– По-моему, красивый цвет, – сверкнув глазами, сказал он.

Она залилась краской смущения.

– Мне сказали, что ты здесь, но я не думала, что именно в этом месте, – выдавила она наконец.

– Джонатан, это моя племянница. Сондра.

– Мы уже встречались, – сказал он и улыбнулся девушке. – Может, я тоже могу помочь давить вино?

– Жон, ты уже проделал немалый путь с утра, – сказала Дирка.

– Я – не старик и не убогий, – резко ответил он, потом добавил уже мягче: – Я привык работать. Я хочу помочь.

– Здесь тоже много дел, – сказала Сондра. – Можешь начать с того, что поможешь мне готовить еду для работников.

Они вдвоем отнесли еду, и Андор представил нового помощника мужчинам, работавшим на прессе. Помещение заполнял запах сока облачных ягод, сладкий вяжущий аромат, по которому можно было понять, сколь драгоценное вино будет получено из этого сока.

Мужчины за едой почти не разговаривали, настороженно посматривали на Жона. В городке, окруженном хищниками-людоедами, полнящемся рассказами об оборотнях, незнакомым никогда не доверяли.

Когда с едой было покончено, Жон помог засыпать ягоды в пресс, а Сондра прочистила решетку от косточек и мякоти.

Двое мужчин вылили емкости со свежим соком в бочки, а Ивар добавил туда сахар и мед, чтобы сделать вино слаще и крепче. Как только ударил вечерний колокол, мужчины ушли. Ивар, Сондра и Жон остались, пока не выжали весь сок. Потом они поужинали на кухне.

Закончив еду, Ивар удалился, оставив дочь наедине с Жоном. Девушка не знала, о чем говорить с этим юношей. Тут она почему-то вспомнила печальную историю своей родственницы, жившей когда-то в Тепесте.

– У меня была тетка, красивая девушка, как мне рассказывали, и жила она в Виткале, в Тепесте, – начала Сондра в полной тишине.

Жон придвинулся ближе и приготовился слушать.

– Когда пришло ей время выходить замуж, она решила, что хочет свою собственную свадьбу, а не общую для нескольких пар церемонию, как каждую весну делали в Виткале. За неделю до свадьбы она исчезла. А через несколько дней пропал и ее жених. О них больше ничего не слышали, не нашли никаких следов. Такое часто случалось в Виткале и Келли, но здесь – очень редко. Родители моей тетки обезумели от горя. Однажды ночью и они исчезли. Считают, что их утащили из трактира звери-гоблины и сожрали, – сказала она.

– Ты веришь, что эти существа способны на такие хитрости? – спросил Джонатан, пытаясь развеять ее страхи.

Она зажгла лампу и провела его в большой зал. Там дрожащей рукой указала на залатанный навес.

– Звери залезли в трактир через эту дыру, – сказала она и поведала ему о Михале.

– Твой отец – кол… Ну, он может управиться с этими тварями. Ты не хочешь этому научиться? – спросил он.

– Нет, – жестко ответила она. – Его дар принес моей маме лишь несчастья. Из-за своего волшебства он должен был бросить ее. Он сделал для нее все, что мог, оставил ей денег – медные монеты превратил в золотые. Но когда она попробовала потратить их, люди Гундара догадались о колдовстве. Они забрали деньги, отняли все, что у нас было. А потом в отместку за папу запретили всем помогать ей. Хоть я была еще маленькой, я слишком хорошо помню, как умирала мама. Она умерла от голода.

Сондра помолчала, потом добавила:

– Не знаю, что может отец, но я не желаю ни его силы, ни его знаний.

Ее боль была такой искренней, такой глубокой, что у Жона защемило сердце.

Чтобы отвлечь ее от мрачных воспоминаний, он снял с гвоздя лютню, висевшую у двери трактира.

– На ней часто играют? – спросил он, пробежав пальцами по струнам.

– Никогда. Говорят, что Маэв – та женщина, что когда-то приютила твою мать, играла. Отец приказал ей держаться подальше от трактира еще до того дня, как я появилась здесь. Арлетта говорила, что они раньше дружили, но потом что-то случилось, они поссорились, а потом отец проклял ее. Маэв в ответ поклялась отомстить любому, кто осмелится вернуть музыку в «Ноктюрн». Сама она часто поет по праздникам. Я никогда не слыхала голоса лучше, чем у нее.

– А ты знаешь какие-нибудь песни?

– Немного. У меня, кажется, нет голоса, – ответила она.

– А эту ты слышала?

Он заиграл простую мелодию, запел старую печальную балладу о целителе, которого обуяла гордыня, и он решил, что может стать выше богов, и начал оживлять мертвые тела. Боги разгневались и уничтожили все то, что он любил, оставив ему скорбное, полубезумное и бесконечное существование.

Голос Маэв был красив, но он никогда не трогал сердце Сондры так, как пение этого юноши. Когда он закончил, Сондра прошептала:

– Я никогда не слышала такой прекрасной песни.

Она погладила его по щеке кончиками пальцев.

Пение разбудило Андора, он лежал с открытыми глазами рядом со спящей женой, слушая, как голос Жона рассказывает о страданиях несчастного колдуна.

И вспышка молнии заставит вспомнить ночь,

Когда для горя и страданий был рожден я,

И гром заставит снова память возвращаться.

Лишь стихнет гром, молю, чтоб смерть взяла меня,

Но знаю, что ее мне не дождаться.

Андор поневоле вспомнил те кошмарные, мучительные годы до той судьбоносной ночи, когда явился Ивар, когда появились подвески с волчьими головами. Холодный свет луны просачивался сквозь щели в запертых ставнях и будил в Андоре зверя – зверя, все еще содрогающегося при воспоминаниях о том, как он охотился прежде, дрожащего от памяти восхитительного вкуса свежей крови.

* * *

На протяжении нескольких последующих дней Ивар и Джонатан работали вместе у винного пресса. Жон понимал, что его испытывают, и поэтому подчинялся всем приказам, неукоснительно исполняя все указания. Наконец в последнюю ночь, когда вино было в последний раз процежено и разлито по бочонкам, в которых оно должно было выстаиваться, Ивар велел спуститься с ним в пещеру под гостиницей.

– И захвати свою книгу заклинаний, – прибавил он.

Нервно сжимая книгу обеими руками, Джонатан спустился вслед за седоголовым Иваром по винтовой лестнице. Никто из них не проронил ни слова, Ивар молча указал юноше сесть на стул напротив него за столом, единственным столом в пещере. Помещение освещалось полудюжиной свечей в подсвечниках, и Джонатан положил свою книгу на стол между ними. Прежде чем открыть книгу, Ивар провел пальцами по кожаному переплету, который Жон сделал для своего главного сокровища, и тщательно исследовал плетеные завязки. Учитывая то, как мало материалов было в распоряжении юноши, работа удалась ему на славу. По всей видимости, ему нравилось это ремесло.

Первые страницы были исписаны замысловатыми рекомендациями и магическими формулами, необходимыми даже для самых простых заклинаний. Большинство из них были заклинаниями огня, и это не удивило Ивара.

– У тебя так мало страниц в твоей книге, – заметил Ивар. – Неужели ты собирался ограничиться таким малым объемом знаний?

– Я боялся… – начал Жон, и его глаза блеснули янтарным светом, отражая пламя свечей.

– Боялся?

– Боялся показаться слишком честолюбивым, боялся попросить у Лео слишком многого. Он мог за это перестать меня учить. Я подумал еще о том, что ты мог бы стать моим учителем, если я приду в Линде. Я так хочу учиться дальше.

Голос юноши звучал спокойно, но глаза заблестели, и Ивар подумал, что он вот-вот заплачет. И хотя ему нелегко было вести себя строго и сурово с таким способным человеком, которому он к тому же был стольким обязан, Ивар продолжал напирать.

– Лео объяснил, почему он не хочет учить тебя? – спросил он, стараясь изгнать из своего голоса сочувственные нотки.

– Да, он сказал, что, независимо от того, сколько я буду знать, я не смогу применять свои знания, не подвергая опасности себя и тех, кого я люблю.

– Он прав. В этих краях проще всего применять не слишком могучие силы. Стоит только обнаружить сколько-нибудь значительную власть, и сама эта страна искорежит ее, заставит служить своим злым целям.

– Тогда какой же вообще смысл учиться чему-то?

– Благоразумие и осторожность должны стать частью твоей подготовки. Ты должен научиться распознавать ситуации, когда можно пойти на риск, – это ее вторая часть. Мне приходилось применять свои заклинания, чтобы спасти жизнь невинному существу. И я сильно обязан тебе за тот риск, на который ты пошел, чтобы спасти Сондру.

– Значит, ты будешь учить меня? – в голосе Джонатана прозвучала надежда.

Ивар никого не учил с тех пор, как Лео внезапно покинул его. Это было огромное искушение, несмотря даже на то, что Ивар не сомневался – в свое время он может почувствовать зов столь же внезапно, как почувствовал его Лео много лет назад. Ивар подумал даже о том, что – может быть – в этом состоит его назначение. Должно быть, Стражи нуждались в том обучении, которое он мог дать их будущим товарищам. Если это так, то он должен обучать юношу, двигаясь вперед как можно быстрее.

– Никто в Линде, за исключением Андора и его семьи, не знает о существовании этой пещеры. Стоит тебе проболтаться – и я не только прекращу заниматься с тобой, я сделаю кое-что и похуже. Пусть это будет первым пунктом нашего договора.

– Обещаю, – сказал Жон, в его голосе послышались ожидание и надежда.

– Твоя книга заклинаний будет храниться здесь или в твоей комнате. Ты не должен никому ее показывать, не должен даже намеком давать понять посторонним, что она существует. Это – второй пункт нашего соглашения.

В этот раз Жон просто кивнул, боясь произнести хоть слово.

– Все заклинания ты должен учить здесь. Можешь практиковаться здесь, но за пределами этой комнаты – только в моем присутствии. И ты никогда не должен применять волшебство самостоятельно до тех пор, пока наш курс не будет закончен, за исключением тех случаев, когда тебе или другому ни в чем не повинному человеку будет грозить смертельная опасность. Это – пункт третий нашего договора.

– Я согласен.

– И наконец, ты не должен рассказывать никому, за исключением членов нашей семьи, о тех возможностях, которыми обладаю я или ты.

Жон еще раз торопливо кивнул, и Ивар резко приказал ему:

– Поклянись своими силами, что сделаешь все, как я тебе сказал.

– Силами своими клянусь, – сказал юноша.

– Отлично, – Ивар напряженно улыбнулся и развернул книгу таким образом, чтобы она была видна его ученику. – А теперь покажи мне, что ты уже умеешь. Готовься столько времени, сколько тебе необходимо.

Джонатан пробежал глазами свою книгу заклинаний, собирая все, что ему было нужно для колдовства. Ему никогда не приходилось пользоваться своими умениями в полную силу – Лео, похоже, боялся этого. Теперь же он приступил к выполнению задания почти с удовольствием. Крошечный огонек в очаге разгорелся сильнее, и его цвет изменился, превратившись из ярко-желтого сначала в красный, а потом – в темно-голубой. С кончиков его пальцев сорвались огоньки и зажгли несколько свечей на столе, затем вызванный им ветерок потушил их. Огонь в очаге тоже погас. Жон протянул руку к возникшему на поверхности стола фосфорическому сиянию и, подняв в воздух щепотку огня, слегка на нее подул. Немедленно магические блуждающие огоньки заплясали на темном полу и медленно вплыли в темную пасть очага, заставив огонь в нем снова вспыхнуть. Фигура Жона стала выше, потом ниже, он ссутулился, как будто согнутый годами, и наконец, утомленный представлением, закрыл свою книгу и уронил руки на стол. Когда он взглянул на Ивара, на губах его играла довольная, но робкая улыбка, которая становилась все шире, особенно после того, как юноша заметил, что лицо Ивара повторяет его собственное выражение.

Волшебник вытянул над столом руку и прикоснулся к шраму, который оставил на щеке юноши амулет Доминика.

– Это – знак огня. Он появился у тебя одновременно с именем. В некоторых местах его могут принять за печать.

– Печать добра?

– Власти и могущества. Одно могу сказать: учить тебя будет удовольствием, и может быть, однажды настанет такой день, когда я смогу научиться у тебя чему-то новому…

Позже, когда Джонатан лежал в своей постели, предвкушая много счастливых часов, которые он проведет в пещере, он рассмеялся, зарывшись лицом в подушку, чтобы приглушить звук. Наконец-то он нашел учителя, который отнесся к нему с уважением. Наконец-то он будет учиться по-настоящему. Важнее этого для него ничего не было.

* * *

В последующие недели Ивар и Жон много работали в давильне, присматривая за темно-красным и янтарно-желтым вином в чанах, которое как раз заканчивало бродить. По ночам оба спускались в пещеру и подолгу занимались там. Наконец, когда белое вино было разлито по бутылкам и отправлено через Тепест в Нова-Ваасу, а тягучее красное – перелито в бочки, где оно должно было выстаиваться и набирать крепость, они смогли уделять обучению Джонатана гораздо больше времени.

Жон оказался блестящим учеником. Скорость, с которой юноша запоминал во всех деталях несложные заклинания, заставила Ивара предположить, что его ученик так же легко может справиться и с более сложными магическими формулами. При этом юноша все так же увлекался заклятьями огня и света. Любое заклинание, касающееся этих двух предметов, надолго привлекало к себе его внимание, в то время как к остальным, вне зависимости от того, насколько хорошо он их выучил, он относился гораздо более прохладно. И все же Ивар то и дело напоминал себе о том, что юноше удалось вызвать волков, что было делом нелегким даже при обстоятельствах менее трагичных, почти невозможным, если принять во внимание тот факт, что подобные твари редко встречались в этих краях.

– Скажи мне, при помощи каких слов тебе удалось вызвать волков на помощь моей дочери, – попросил он.

Жон замялся, и Ивар понял, что он собирался солгать, но потом испугался быть пойманным на лжи.

– Это сделал не я, – признался Жон, избегая встретиться взглядом со своим учителем. – Я просто бродил по лесам и заметил, как волки выслеживают меня.

Кратко описав волков, он продолжал:

– Когда я услышал, как девушка с воплями промчалась мимо, я вышел на поляну и увидел Сондру. Волки пошли за мной. Я… я стал говорить с ними, и они, похоже, прислушивались. Честное слово, я не знаю, было ли тут какое-нибудь заклинание…

– Сондра говорила, что ты позвал волков.

– Я не говорил ей этого, впрочем, я этого и не отрицал.

– И ты не отрицал этого потом, когда я расспрашивал тебя.

– Мне известно достаточно заклинаний огня, чтобы уничтожить гоблинов. Я так бы и поступил, если бы волки не опередили меня.

– Ты беспокоишься о Сондре? Именно поэтому ты солгал? Она тебе нравится?

– Я еще слишком молод для этого, но когда я увидел ее в лесу, лицом к лицу с этими тварями, я… – он неуверенно замолчал.

– Она не спасовала перед опасностью, не так ли?

Джонатан кивнул.

– Большинство юношей в Тепесте женятся до того, как им исполнится семнадцать. Если бы ты спросил, я позволил бы тебе стать женихом Сондры.

Его ученик вспыхнул и так неловко заерзал на стуле, что Ивар понял – его инстинкт его не подвел.

– Пока не нужно, – ответил Жон.

Это был благоразумный ответ, но он странным образом опечалил Ивара, так как он стремился учить кого-то, кто принадлежал бы к его семье. О нем самом говорили, что он обладает своими волшебными способностями только потому, что такими же способностями обладал его отец. На самом деле Ивар даже не помнил своего отца. На самом деле именно его мать помогла ему постичь азы волшебства.

Ивар потянулся и зевнул.

– Что-то я устал, – сообщил он юноше, собираясь уйти. – Продолжай пока заниматься сам. Ты вполне способен заниматься самостоятельно.

Жон остался в пещере один. Некоторое время он пытался магическим способом стереть несколько слов, начертанных на лежащем перед ним пергаменте, впрочем, без особого рвения. Он не видел в этом заклинании никакой пользы. Оно не защитит его, не даст ему нового знания и, скорее всего, отнюдь не увеличит, а напротив – уменьшит его могущество. Он подозревал, что Ивар заставил его выучить это заклинание только лишь для того, чтобы посмотреть, насколько дисциплинированным окажется новый ученик. Наконец ему удалось заставить буквы на пергаменте поблекнуть, и он с легким сердцем перенес дальнейшие упражнения на завтрашний вечер, когда его разум будет острее и восприимчивее.

Закрыв свою колдовскую книгу, он положил ее рядом с толстыми фолиантами и свитками Ивара, затушил огонь в очаге и задул свечи. Он уже столько раз поднимался в гостиницу по этой винтовой лестнице, что теперь ему не было нужды светить себе под ноги.

Узкий проход, которым заканчивались ступеньки, выходил в коридор сразу за одной из стен обеденного зала. Очутившись в этом коридоре, Джонатан услышал, как за стеной Ивар и Андор говорят о нем. У Стражей были свои тайны, может быть, и у этой семьи тоже есть свои секреты? Джонатан остановился и с любопытством прислушался.

– Джонатан должен найти себе какое-то дело, помимо того, чтобы заниматься с тобой, – послышался голос Андора, – иначе люди начнут интересоваться, что он тут делает. Уже начались кое-какие разговоры. Большую часть из этих слухов запустила, конечно, Маэв, как будто она и так не причинила парню немало беспокойства.

– Жон сказал мне, что он не вызывал волков. По его словам, они сами пошли за ним. Вожаком этих волков был огромный черный зверь.

– Неужели этой проклятой ведьме не достаточно жизни его матери?! – с горечью заметил Андор.

– Лейт сама выбрала, как ей поступить. Никто не принуждал ее.

– А Жон знает, что с ней случилось?

– Он считает, что она умерла родами. Так лучше для него.

Что все это могло значить? Может быть, его мать была убита? Мужчины за стеной упоминали Маэв, и Жон припомнил, что ей не разрешалось появляться в «Ноктюрне». Его разум быстро связал Маэв с его матерью и столь же быстро отверг эту идею. Это не заставило бы Стражей солгать ему.

Затем в голове его возникла вторая, еще сильнее обеспокоившая его идея. Может быть, его мать до сих пор жива. Если так, то почему она до сих пор не пришла к нему? Так он стоял в темноте и боялся даже дышать, чтобы Ивар не обнаружил его здесь, плачущим в темном коридоре. Выждав, пока мужчины прошли в кухню, Жон справился со своими чувствами и, приведя себя в порядок, вышел к ним.

– Теперь, когда вино процежено и разлито, мы думали о том, чем тебе можно было бы заняться в Линде, – сказал Андор.

Жон прикинулся удивленным.

– Охота, – в конце концов решил он. – С людьми мне тяжело, а вот охотиться…

Андор улыбнулся, подумав о деревенских девушках, которые в последнее время зачастили в гостиницу в неурочные часы, надеясь мельком увидеть Джонатана или услышать, как он поет, перебирая струны лютни. Затем улыбка исчезла с его лица, когда он припомнил о том неудовольствии, которое стало проявляться все чаще и чаще в высказываниях деревенских парней, которым не по нраву пришелся их новый соперник. Особенно злился Миша, разъяренный тем, что Сондра перестала находить приятным его общество.

– Тебе нелегко с людьми не потому, что ты не умеешь с ними общаться, просто у тебя слишком мало опыта. Но это пройдет, – подбодрил он юношу. – Я считаю, что по крайней мере одна охотничья команда захочет взять тебя с собой.

Захочет! Жону приходилось видеть, как они охотятся. Глупцы! Глаза юноши заблестели ледяным блеском, а губы превратились в белую бескровную линию.

– Я буду охотиться один. Я всегда так охотился, – заявил он.

– Только не в Тепесте. Слишком много охотников бесследно исчезли в здешних чащах.

– Перепела, белки, кролики – я могу охотиться на них с пращей на выгонах и не слишком удаляться от поселка.

Жон сосредоточил свое внимание на Андоре, мысленно приказывая ему согласиться, и поэтому он не слишком удивился, когда Андор кивнул. Способность внушать, так же как и магические способности, была у него с рождения. Люди обычно делали все, что он просил, как здесь, так и в крепости. С беспокойством он выслушал наставления Андора, касающиеся опасностей одиночной охоты, но ничто не могло заставить его передумать. Слишком много накопилось вопросов, которые требовали ответов, и найти эти ответы мог только он сам.

– Я начну завтра, в полях вокруг поселка, – сказал Жон, когда Андор закончил.

Ивар покачал головой.

– Ты начнешь здесь и сейчас, – сказал он, указывая пальцем вниз, где была пещера. – Среди моих свитков есть два, перевязанные черной ленточкой. Прежде чем ты в одиночестве отправишься бродить по этим холмам, прочти оба.

Этой ночью Джонатан почти не сомкнул глаз и поднялся задолго до рассвета. Когда он спустился по винтовой лестнице в пещеру, он спугнул крысу, которая с громким писком скрылась в тоннеле, которым никто не пользовался. Джонатан всегда удивлялся тому, что грызуны не портили свитки Ивара и не портили еды, которая оставалась на столе. Крысы были настоящим бедствием в библиотеке Лео, но Ивар, по всей видимости, нашел способ управлять их примитивными мозгами. Свитки уже лежали на столе, приготовленные Иваром, и Жон, протерев глаза и запалив свечи, принялся читать.

Первый манускрипт рассказывал о трех ведьмах, которые – как считалось – жили в Тепесте. Часть этой истории уже была известна Джонатану от Лео, но этот текст был гораздо более подробным. Могучие волшебницы, они принимали форму соблазнительных незнакомок или возлюбленных, заманивая ничего не подозревающих путешественников в свои сети. Эта история, однако, вовсе не испугала Жона, наполнив его решимостью поскорее овладеть еще большими знаниями, чтобы стать неуязвимым для их колдовства.

Во втором свитке он обнаружил гораздо более любопытные сведения. Ивар уже рассказывал Джонатану о проклятии Андора. Из свитка же он узнал, что Андор был не единственным существом-оборотнем в поселке. Женщина по имени Маэв подозревалась в том, что, будучи в союзе с тремя ведьмами, поставляла им новые жертвы из числа своих доверчивых любовников. По всей видимости, Ивар заставил Жона прочесть этот документ для того, чтобы предостеречь юношу от этой женщины. Одна деталь особенно поразила Жона: в волчьем обличье Маэв превращалась в крупного зверя с густым черным мехом.

В этом виде он уже встречал ее – она была вожаком стаи, которая шла за ним по пятам. И теперь он намеревался снова встретиться с ней – и довольно скоро.

Глава 11

«В дни между двумя полнолуниями жизнь не останавливается. Я ощущаю смену времен года, солнечный свет и непогоду, которая отражается в умах людей, окружающих меня. Мальчику снятся мрачные, тревожные сны, и это хорошо. Мрак заставит его прийти ко мне. Скоро он станет моим… «

* * *

Охотничья сноровка Джонатана намного превосходила умение всех остальных юношей Линде. Он обладал способностью сидеть столь неподвижно, что его добыча не подозревала о его присутствии до тех самых пор, пока камень не вылетал из его пращи. Он расставлял западни столь искусно, что их не могли обнаружить даже самые осторожные зверьки. Именно поэтому ему не приходилось слишком напрягаться, чтобы заслужить одобрение Андора. В постоялом дворе стало вдоволь разнообразной и дешевой еды, а коптильня на заднем дворе была забита запасами на зиму.

Настала пора собирать осенний урожай зерна. Жон пытался присоединиться к сборщикам урожая, но ему никак не удавалось поймать правильный ритм косьбы, чтобы хватило сил продолжать ее долго. И хотя деревенские охотники довольно ядовито прохаживались насчет его неловкости, Жон не обижался на их подшучивание; в этих язвительных насмешках было какое-то новое, непонятное дружелюбие, которого он не ощущал раньше.

Жители Линде никогда раньше не собирали столько бушелей зерна и не заготовляли впрок столько сена. Не приходилось им и сталкиваться с тем, чтобы на протяжении всей уборочной страды стояла идеальная для полевых работ погода, продержавшаяся на должном уровне даже во время осенней охоты на гоблинов, вплоть до праздника урожая.

Вокруг постоялого двора были возведены полотняные шатры и палатки. Как и дома вокруг, они были белого цвета, расписанные затейливыми цветами и гроздьями ягод. С центральных шестов свешивались разноцветные яркие вымпелы. Каждая семья поставила на праздничный стол цветы в вазах, пироги и печенье, а также выставила на продажу рукоделие и ткани. По случаю праздника в гостинице закололи свинью и зажарили ее целиком над углями, присыпанными свежими пахучими травами. Дирка нашпиговала мясо луковым соусом и мазала сверху джемом из облачных ягод до тех пор, пока не образовалась румяная, хрустящая корочка. Джонатан, выросший среди Стражей с их аскетическим бытом, никогда прежде не участвовал в таком роскошном пиршестве.

После того как трапеза была закончена, остатки свалили на один длинный стол, чтобы было чем подкрепиться ночью. Остальные столы убрали с площади, чтобы освободить место для музыкантов и танцоров.

Джонатан никогда прежде не танцевал, но не смог удержаться, чтобы не присоединиться к танцующим. Волшебные мелодии, кружащиеся пары и прикосновение теплых рук Сондры опьяняли сильнее, чем все вино Линде и пироги с облачными ягодами. По мере того как ночь вступала в свои права, на небо взгромоздилась яркая луна, соперничая своим светом с огнями факелов, и ее серебристое сияние постепенно поглощало оранжевые пятна их огней.

В середине празднества появилась Маэв. Жон видел ее всего несколько раз, да и то мельком, и теперь он был потрясен ее красотой. Серебряная прядь в ее волосах была оплетена тонкой золотой цепочкой, а остальные волосы свободно падали на плечи. Разноцветные юбки спускались до самой земли и были мягкими и тонкими, а полная грудь туго натягивала полупрозрачную блузу. К пальцам рук были прикреплены крошечные кимвалы, а к лодыжкам – маленькие колокольчики. Когда она пробиралась сквозь толпу, не только мужчины, но и женщины замирали на мгновение, чтобы посмотреть ей вслед. Над площадью воцарилась неожиданная тишина. Странно улыбнувшись, Маэв сделала присутствующим знак встать в круг.

– Она тоже будет танцевать! Так много времени прошло с тех пор, как она танцевала в последний раз, – шепнула Жону одна из девушек, не глядя на него.

Ее взгляд, прикованный к Маэв, светился искренним восхищением.

– Ее обычный выход, – тихо проговорила Сондра, делая несколько шагов вперед, так что они с Джонатаном оказались на краю свободного пространства.

Маэв трижды топнула своей босой ногой, приминая пыль, затем подняла над головой руки, так что широкие свободные рукава ее блузы скользнули вниз, упав ей на грудь. Кимвалы нежно зазвенели, и Маэв, обратившись лицом к луне, запела. Это была песня, которую часто пели охотники, слегка измененная, так что теперь она больше напоминала зимнюю волчью жалобу или брачную песню, наполненную тоской по другу, который поможет скоротать холодные часы тьмы и согреет своим теплом логово до тех пор, пока не наступят весенние дни.

Пока она пела, ее руки плавно извивались, а ноги отбивали ритм. Маэв медленно двигалась по кругу, не отрывая взгляда от ямы в центре площадки, в которой горел огонь. Ее руки и голос плели в воздухе огненную паутину, которую Жон больше чувствовал, нежели видел. Сондра придвинулась поближе к нему, и ее рука нащупала его ладонь. Захваченный эмоциями, он не заметил даже, что пение закончилось. Прижав руку Сондры к губам, он поцеловал ее и только потом посмотрел на девушку.

– Ты так красива, – прошептал он.

Ее губы приоткрылись, и с них готов был сорваться ответ, но тут какая-то сила оторвала его от Сондры и втянула в круг.

– Ну-ка, поглядим на тебя, – сказала Маэв, чувствительно сжимая его руку. – Да ты прекрасен, как истинный картаканец. Я слышала, что ты и петь умеешь!

Джонатан почувствовал себя смущенным, онемевшим, потерявшим способность двигаться.

– Ну, конечно, ты можешь, – промурлыкала Маэв. – Ну давай, спой нам, и мы тебя отпустим.

Отведя от него взгляд, Маэв посмотрела на Сондру.

– Может быть, любовную песню? Свадебную?

Миша воспользовался тем, что внимание его соперника было отвлечено. Приблизившись к Сондре сзади, он что-то прошептал ей на ухо. Сондра молча отодвинулась, не отрывая глаз от лица Жона.

Заметив соперника, Джонатан набрался смелости.

– Хорошо! – кивнул он, забрав лютню из рук одного из музыкантов.

Он запел простую любовную песню, которой совсем недавно его научила Сондра. Он хорошо играл, а его голос – чистый, как холодные воды озера Кронов, – соперничал с голосом Маэв. Эта песня, непреодолимая и страстная, заставила каждого из слушателей неосознанно потянуться к своей возлюбленной, наполнив многие глаза слезами и пробудив в сердцах тоскливую пустоту.

Незадолго до того, как песня должна была кончиться, Миша снова приблизился сзади к Сондре и прижался к ней всем телом.

– Недаром говорится, что у злого семени приятный голос, – прошептал он, и его руки скользнули с плеч Сондры на ее грудь.

Очнувшись от своей задумчивости, Сондра вырвалась из его объятий и, развернувшись, без раздумий отвесила Мише пощечину.

Несмотря на то что затрещина вряд ли была сильнее, чем в прошлый раз, когда Миша зашел слишком далеко, юноша ответил ударом на удар, неожиданно для самого себя ударив ее слишком сильно. Сондра упала на пыльную площадку. Жон, который пел для Сондры и наблюдал за тем, какое впечатление производят на нее слова песни, отшвырнул лютню и бросился на обидчика.

За время своей жизни в гостинице Джонатан несколько раз видел в таверне, как дрались между собой посетители, и он предвидел, что однажды и ему придется участвовать в такой схватке, но он и не подозревал, что в нем может быть так много ярости. Когда он увидел, что Миша ударил Сондру, внутри него как будто что-то взорвалось, словно какая-то злая сила, о которой он не подозревал, вырвалась на свободу. Миша был рослым и крепким парнем, но Жон действовал быстрее, да и Гектор за годы тренировок неплохо его подготовил. Первый удар Миши пришелся в пустоту; воспользовавшись тем, что противник потерял опору, Жон атаковал, используя весь свой вес. Миша упал на спину, получив несколько ударов по голове, и, прежде чем зрители успели растащить бойцов, его лицо покрылось кровью, которая текла из глубоких царапин, оставленных ногтями Жона.

– Пойди, умойся, – сказал Мише без тени сочувствия один из старейшин. Затем он повернулся к Жону: – А что касается тебя, то тебе придется остудить свой пыл, иначе ты не приживешься в поселке.

Жон попытался овладеть собой, одновременно оглядываясь по сторонам в поисках Сондры. Девушка быстро бежала по тропинке в направлении гостиницы, и Жон хотел было последовать за ней, но в этот момент старейшина объявил громко:

– Маэв, пора спеть охотничью песню и принести жертву!

И снова настроение собравшихся изменилось столь же резко, как и тогда, когда Жон бросил свою лютню, чтобы броситься на Мишу. Примолкнув в ожидании, жители поселка снова встали в круг, окружив плотным кольцом затухающие угли праздничного костра. Музыканты отложили свои флейты и лютни, заменив их длинными барабанами, которые стояли прямо на земле.

Маэв вышла к кострищу и начала странный ритмичный танец, повинуясь мелодии барабанов. Их стук все убыстрялся и становился громче, так что постепенно ритм начал отдаваться в груди у всех, кто собрался вокруг, и когда он внезапно оборвался, толпа не дыша внимала громкому речитативу Маэв:

– Ржаной волк! Кукурузный волк! Пшеничный волк! Ячменный волк! Выходите!

Из толпы выступили четверо мужчин. Каждый из них срезал в полях последние стебли зерновых, и теперь пучки колосьев были привязаны к их лодыжкам и запястьям. Снова зарокотали барабаны, и мужчины, взявшись за руки, стали танцевать, двигаясь по кругу вокруг костра и во все убыстряющемся ритме поднимая руки вверх и опуская их вниз. Постепенно на руках и ногах их выступил пот, а шаги стали неуверенными от усталости. В конце пляски они бросили колосья на угли костра, заставив его снова вспыхнуть.

– Жертва! – выкрикнула Маэв, вытянув вперед руки и указывая ими на четверых мужчин. – Кто из вас станет нашей жертвой?!

– Все мы готовы отдать жизнь за благополучие нашего края, но просим другого занять наше место, – ответили мужчины.

Затем они отправились в ближайший хлев и вынесли оттуда стальную клетку, целиком сделанную из толстых решеток. В клетке бесновался рыжеватый гоблин, изловленный во время традиционной осенней охоты. За дни его пленения деревенские ребятишки сполна отыгрались на нем за гибель своих родственников, тыкая в него прутьями и палками и не позволяя ему передохнуть. Тем не менее гоблин был еще достаточно силен: он грыз шесты, которые были продеты сквозь клетку, и пытался дотянуться сквозь прутья решетки до ненавистных ему людей.

Пока мужчины выносили на шестах клетку, старейшины деревни подложили в костер несколько сухих валежин, так что угли снова разгорелись ярким желтым пламенем. Староста бормотал подходящее к случаю заклинание:

– Духу этой земли приносим мы жертву. Пусть его боль и кровь сделают землю плодородной, пусть прорастут весной семена и придет на поля влага…

Жители поселка вторили старейшине. Мужчины подняли клетку высоко в воздух и встали по сторонам костра таким образом, чтобы клетка оказалась над огнем. Пламя опалило подошвы гоблина, а густой мех на его ногах задымился и затрещал. Существо в клетке пронзительно завизжало и стало биться о прутья решеток, но мужчины крепко удерживали клетку над костром, постепенно опуская ее все ниже, по мере того как пламя затухало.

– А что, если не удастся поймать ни одного гоблина? – спросил у Андора Жон. – Тогда в жертву принесли бы какое-нибудь домашнее животное?

– Нет, домашний скот не считается. Если не удастся поймать гоблина, то в этом случае в жертву принесли бы преступника, приговоренного к смерти. Если нет преступника, то четверо мужчин должны тянуть жребий, – шепотом объяснил Андор. – Праздник солнцестояния – это праздник жертвоприношения, и в этот день – единственный день в году – поселковые благодарны судьбе за то, что в наших краях еще встречаются твари.

Жон уже не слышал его последних слов, сосредоточившись на пронзительных визгах гоблина, эхом отражающихся от обнажившихся холмов.

– Прими смерть нашего врага! – хором заключили старейшины, и жители поселка нестройным хором повторяли за ними эти слова.

Маэв подвела к костру мать Арлетты, по щекам которой катились крупные слезы. Все ее тело вздрагивало от горестных рыданий – она горевала по своей дочери, убитой гоблинами во время сбора облачных ягод. При помощи Маэв, которая поддерживала ее, женщина обошла вокруг костровой ямы, подливая в огонь топленый жир. Жадное пламя взметнулось вверх, и черный силуэт гоблина скрючился за прутьями клетки.

– Пусть обильной будет наша зимняя охота. Пусть земля удовлетворит нашу нужду! – вскричали старейшины, и собравшиеся громко повторили эти слова.

Жон обратил внимание на хищное выражение, появившееся на лице Андора. Он неотрывно смотрел на гоблина, теребя на груди волчий амулет. Жон отвел взгляд и тоже посмотрел на клетку. Внутри себя он чувствовал нарастающую мрачную радость и странный голод, природу которого он никак не мог понять. Пламя костра сверкнуло в его глазах, когда он увидел, как Маэв ударом ноги выкатила из огня клетку и высоко подняла вверх нож.

– Пусть плоть нашего врага сделает нас сильными! – воскликнула она, отрезая полоску мяса от обугленного трупа гоблина. Внутри мясо было совсем сырое, но Маэв, похоже, не обратила на это никакого внимания, захваченная религиозным экстазом. Положив кусок мяса себе в рот, она передала остальное матери Арлетты, и женщина сделала то же самое.

Деревенские жители подались вперед, и Маэв принялась кромсать труп, оделяя кусками мяса всех собравшихся, которые жадно тянули к ней руки. Жон тоже получил кусок мяса и его вкус – мерзкий, как он и ожидал, – все же наполнил его ощущением победы после долгой и кровавой войны.

* * *

Праздник закончился. Жители поселка стали расходиться по домам. Маэв подошла к Жону и, взяв его за руку, увлекла за собой в рощу между дорогой и берегом реки.

– Ты можешь прийти повидаться со мной, когда захочешь, – шепнула она, целуя его.

Джонатан попытался вырваться, но Маэв держала его крепко, а чувства, которые она пробудила в нем, были так же сильны, как и его недавняя ярость.

– Существуют вещи, которые тебе следует знать, мой мальчик, – продолжила она и засмеялась, когда, вырвавшись от нее, Жон быстрым шагом пошел к дороге, навстречу приветливым огням гостиницы.

В гостинице мужчины распевали праздничные песни, причем голоса их звучали гораздо менее согласованно, чем обычно.

Миша со своими приятелями – Алденом и Джозефом – поджидал Жона у дверей гостиницы. Они заслонили ему дорогу, провоцируя его позвать на помощь. Жон молчал. Он даже позволил оттащить себя в темноту, под деревья, окружающие деревенскую площадь. Он сжал руки в кулаки, сдерживая те силы, которые пробудились в нем. Одного слова, жеста было бы достаточно, чтобы эти трое никогда больше его не беспокоили.

– Я видел, как ты глядел на луну, – прошептал Миша. – Что, наш праздник не был столь диким и необузданным, к каким ты привык?

В его словах явно была насмешка, но Жон не понял ее.

– Была ли женщина-оборотень столь же нежна, как девчонка, которую ты отбил у меня?

На этот раз оскорбление было более чем понятно. Этой ночью его один раз уже удержали, но теперь никто не помешает ему проучить наглеца. Жон был гораздо меньше Миши, но он с удовольствием предвкушал эту схватку. Бросившись на соперника, он, однако, ничего не достиг, так как приятели Миши схватили его за руки и поволокли глубже в чащу. Миша, закатывая рукава, поспешил следом.

Миша поступил как трус и дрался как трус. Сначала он избивал Жона таким образом, чтобы не оставалось синяков, но после того, как Жон удачно пнул его ногой в живот, Миша рассвирепел и принялся молотить его куда попало.

– Тащите его к реке! – задыхаясь, приказал он друзьям. – Привяжем его там, и пусть ночные твари выгрызут ему кишки.

– Ты не пойдешь с нами? – удивился Алден.

– Меня будут искать, – шепотом объяснил Миша, – лучше припомните, кто избавил вас от Владиша, когда он явился по ваши души.

Стараясь не потерять сознания, Жон молчал, пока его волокли сквозь густой подлесок к реке. У него были средства спастись, не прибегая ни к чьей помощи.

– После сегодняшнего праздника тут должно быть полно тварей, жаждущих мщения, – тревожно проговорил Джозеф, внимательно осматривая кусты.

Словно в ответ на его слова, в кустах на берегу реки что-то громко затрещало.

– Брось эту падаль! – крикнул Алден. Бросив Жона, оба парня бросились наутек.

Джозеф, чуть замешкавшись, внезапно почувствовал, как что-то схватило его за ноги. Падая, он перевернулся на спину, готовясь защищаться. Какое-то чудовище, гораздо больше и чернее, чем известные ему гоблины Тепеста, навалилось на него. Когтистые лапы разрывали его тело, а щетинистое рыло без труда запрокинуло его голову назад. Сдавленный крик, вырвавшийся из горла Джозефа, оборвался.

Жон выполз на обрывистый речной берег и повернулся, чтобы посмотреть на чудовище, так неожиданно пришедшее к нему на помощь. Тварь сидела возле тела юноши, низко наклонив лобастую волчью голову, и терзала горло юноши. Руки у твари были человеческие, тонкие пальцы с ярко накрашенными ногтями расшнуровывали ворот рубахи Джозефа.

– Маэв? – тихо позвал Жон.

Оборотень повернулся и слегка приподнял голову, словно узнав свое имя. В следующий момент вервольф снова занялся жертвой.

* * *

Алден добежал уже до середины поселка, прежде чем осознал, что его приятеля нет рядом. Двери всех домов были заперты, а ставни плотно закрыты. Единственный свет виднелся в гостиной, откуда доносились хриплые песни подгулявших посетителей. Это был единственный звук, который уловили его уши.

– Джозеф? – прошептал Алден в темноту, но не получил ответа.

Ему нужно было пойти домой и лечь спать, притворившись, что он ничего не знает о случившемся, но он знал, что никто не поверит ему. Его видели с Джозефом на протяжении всей ночи. Все их видели.

– Джозеф?

– Алден, – прошептал кто-то в ответ.

Ему навстречу, пошатываясь, шагнул избитый и окровавленный Джонатан. Несмотря на нанесенные ему побои, голос его звучал ровно и так тихо, что Алдену приходилось напрягаться, чтобы расслышать слова.

– Джозеф ранен, я оставил его у реки. Мне кажется, что ты предпочел бы пойти и помочь мне, иначе мне придется пойти в гостиницу, поднять там всех на ноги и объяснить, что случилось.

Джонатан был последним человеком, которому Алден мог доверять, и он прекрасно понимал это, однако теперь это его понимание было похоронено довольно глубоко. Алденом владел только страх. Он покачал головой, стараясь выиграть время, чтобы овладеть собой и попытаться понять, как ему лучше всего поступить.

– Я все знаю о Владише, – прошептал Жон.

Угроза не произвела на Алдена никакого впечатления. Он решил, что, после того как они отыщут Джозефа, он постарается сделать так, чтобы Жон не смог никому об этом рассказать. Сдержанно кивнув, Алден последовал за юношей с серебристыми волосами.

Джонатан на мгновение задержался у потухающего костра и указал на почерневшие кости пленного гоблина. Теперь, когда с его костей было сорвано все мясо, гоблин был больше похож на человека. Скелет маленькой руки продолжал цепляться за прутья клетки. Жон смотрел на это несколько мгновений, потом сказал:

– Твари подошли к самым границам поселка. Огонь сможет держать их на приличном расстоянии.

– Огонь, – механически повторил за ним Алден. Какой-то еле слышный, лукавый голосок в его голове твердил, что это слово вложил в его уста Жон, что этот юноша с серебристыми волосами каким-то образом управляет его мыслями, однако у Алдена не было сил сопротивляться. Он вытащил из поленницы возле костра пару длинных, хорошо просмоленных факелов и зажег их от углей. Высоко подняв факелы над головой, он пошел вслед за Жоном в темный лес, вздрагивая всякий раз, когда замечал поблизости темные тени.

– Джозеф? – позвал Алден на всякий случай, но от страха его голос прозвучал слабо и неуверенно.

Очень скоро они вышли к берегу, и Жон показал на что-то, лежащее у его ног на земле. Алден повыше поднял факел и подошел поближе. У корней высокого дерева он увидел часть руки, половину лица и несколько обглоданных костей, сложенных на земле в аккуратную круглую кучку. При виде этих останков Алден побледнел, а факел задрожал в его руке. С трудом отведя от них взгляд, он посмотрел на Жона.

– Ты с самого начала знал! – сказал он. Жон молча кивнул. Его лицо было неподвижным и сосредоточенным.

– Я всем расскажу, что ты знал! – повысив голос, сказал Алден.

– В самом деле? – переспросил Жон.

Факелы в руках Алдена нагрелись и обожгли ему ладони. Он швырнул их на землю перед собой. Лишь только он сделал это, как Джонатан вытянул вперед руки, и из его пальцев заструились потоки огня. Они обернулись вокруг Алдена, словно пряжа вокруг клубка. Алден в испуге застыл, боясь, как бы пламя не подожгло на нем одежду. Теперь, когда срок его жизни измерялся только в ударах сердца, он не смел даже набрать в грудь воздуха, чтобы закричать.

Затрещали обожженные ресницы, вспыхивали волосы на руках, и Алден ощущал булавочные уколы боли на своей коже. Джонатан слегка двинул руками, туже затягивая вокруг юноши смертельный узел огня. Скорчившись от боли, Алден вдохнул в легкие раскаленное пламя, и вместо крика о помощи из груди его исторглось только еле слышное шипение последнего дыхания.

Итак, двое были мертвы. Оставался еще один. Придав своему лицу спокойное выражение, Жон вернулся в гостиницу, строя мстительные планы. Он вошел в таверну через заднюю дверь и столкнулся в кухне с Сондрой.

– Где ты был? – спросила она, заметив его разбитые в кровь губы и исцарапанное лицо. Забота, прозвучавшая в ее голосе, сразу же переросла в гнев. – Это Миша? – спросила она. – Этот головорез уже не в первый раз…

– Нет, это не Миша, – холодно ответил Жон.

– Садись. Я принесу таз и теплой воды, – предложила Сондра, пытаясь успокоить его внезапный гнев.

Она как раз начала промывать самые глубокие из ран Жона, когда двери гостиницы внезапно распахнулись. На пороге стоял один из старейшин поселка, чей дом располагался ближе всех от реки. Двое его сыновей с горящими факелами в руках стояли у него за спиной.

– Твари! – закричал старик, и его сыновья эхом повторили этот вопль. – Твари прикончили кого-то у реки!

Он еще что-то говорил, но его слова были заглушены топотом ног множества мужчин, которые бегом бросились вон из гостиницы и помчались к реке вслед за факельщиками.

Миша покинул зал гостиницы одним из последних. Сдержанно улыбаясь, он встал из-за стола, чтобы последовать за остальными. Внезапно взгляд его упал на распахнутые двери в кухню, и он увидел Сондру и стоящего позади нее Жона. Сондра заметила промелькнувший в его глазах испуг, и, обернувшись через плечо, девушка разглядела выражение холодной ненависти, появившееся на лице Джонатана. Она была уверена, что не ошиблась, хотя Миша поспешно отвернулся и выбежал в темноту.

– Миша бил меня, пока остальные держали, – сказал Жон, возвращаясь к столу. – Потом он велел Джозефу и Алдену оттащить меня к реке. Они хотели привязать меня там, чтобы я стал добычей гоблинов. Однако все вышло наоборот. Появились гоблины, и я убежал.

– И после этого люди продолжают считать гоблинов подлыми тварями! – с негодованием прошептала Сондра.

На мгновение она отвернулась, так как ее собственные слова больно укололи ее, затем, действуя как можно скорее, она промыла его раны.

– Ступай наверх, – сказала она, – никто не должен видеть тебя, особенно пока твое лицо выглядит так, как сейчас.

Она помогла Жону подняться к дверям его комнаты и там задержалась:

– Я сегодня одна на кухне. Если меня будут расспрашивать, я скажу, что ты был со мной на протяжении всего последнего часа, – она легко коснулась пальцами шишки на его лбу. – С того момента, когда Миша напал на тебя.

– Мне не нужна твоя ложь.

– Я все равно скажу так, – сказала Сондра и поцеловала его.

Жон собирался в ответ каким-нибудь целомудренным способом продемонстрировать свою привязанность и благодарность, однако сильные эмоции, которые разбудила в нем эта ночь, внезапно овладели им. Он с силой прижал свои губы к ее губам, не подозревая о силе овладевшего ею смятения до тех пор, пока она с силой не оттолкнула его. Он понял, что он наделал, только по выражению страха на ее лице, когда Сондра вытирала с губ его кровь тыльной стороной ладони.

– Мне очень жаль, – невнятно проговорил он, но слова его прозвучали фальшиво. Когда Сондра не ответила, он пошел в свою комнату и закрыл дверь.

* * *

Жон видел уединенный домик Маэв гораздо раньше, но на следующее утро после праздника он впервые его рассмотрел подробно. Когда-то он был красив, но теперь его красота облупилась и полиняла, как и краска на ставнях и наличниках. Стены перекосились, крыша нуждалась в ремонте, а ставни растрескались. Садовая ограда была вся заплетена плющом и диким виноградом, а у ворот недоставало одной петли. Одним словом, это место напоминало собой о более счастливом прошлом и несбывшихся мечтах.

Пока Жон лежал на животе в кустах и гадал, осмелится ли он откликнуться на сделанное ему предложение, двери домика отворились и изнутри вышел один из старейшин деревни. Следом за ним показалась и Маэв, ее оранжевое платье ярко светилось под лучами утреннего солнца. Прощальный поцелуи, которым она одарила старейшину, был таким же глубоким и крепким, какой достался Жону сегодняшней ночью. Глаза ее, однако, оставались широко открыты, и Маэв смотрела через плечо мужчины прямо туда, где прятался Жон. Когда ночной гость Маэв наконец попрощался, на губах ее возникла мимолетная, сдержанная улыбка. Старейшина ушел, и Маэв скрылась в доме, оставив двери открытыми.

«Интересно, что нового я смогу найти здесь, кроме еще большего стыда?» – спросил себя Жон. Маэв намекнула ему, что у нее есть что рассказать, и он вошел в дом следом за ней.

Когда он вошел, Маэв не повернулась к нему, а продолжала сидеть перед низким трельяжем, расчесывая перед зеркалом свои спутанные волосы.

– Я ждала тебя еще ночью, думала – ты зайдешь поблагодарить меня, – проговорила она, не отрывая взгляда от своего отражения в зеркале.

– А когда я не пришел, ты нашла другого, кем заменить меня?

– Я могла выбрать любого мужчину из тех, что были на празднике. Возможно, следующим моим гостем станет Миша. Как тебе это понравится?

В ее словах Жону почудилась угроза, и он с опаской покосился в сторону открытой двери.

– Я сам займусь им, когда будет подходящий момент. А теперь расскажи мне о моей матери.

– Хорошо. – Маэв закончила расчесывать волосы и принялась нанизывать на запястья тонкие золотые браслеты. – Она жила со мной, и я была ее другом.

– Ты погубила ее.

Маэв впервые повернулась к нему лицом. Ее фиалковые глаза были широко раскрыты, но их выражение было далеко не невинным. В самой их глубине вспыхивало сдерживаемое пламя, наводящее мысли скорее о безумии, чем о страсти. Громкий смех Маэв заставил Жона укрепиться в этом подозрении.

– Тебе так сказали они, эти Стражи при Полотне? Не удивляйся, что я знаю о них. Сказки и легенды достаточно прозрачны, чтобы я сумела распознать правду в одной из них. Мне даже имена их известны: Лео, Доминик, Гектор…

– Мне никто ничего не говорил, – перебил ее Жон.

Маэв снова расхохоталась.

– Значит, это мой поцелуй убедил тебя. Неужели моя страсть была столь ужасной?

– Это ты погубила мою мать?

– Я любила ее и хотела, чтобы моя возлюбленная сестра всегда была рядом со мной. Разве это такой уж страшный грех? Если бы она осталась здесь, то и ты бы воспитывался здесь, а не в этой жуткой крепости, среди этих глупых мужчин. Мы вдвоем сумели бы присмотреть за твоим обучением. Разве ты не предпочел бы это сам? – Маэв встала и подошла к нему, словно хотела, чтобы он попытался оспорить ее слова. Жон не шевелился до тех пор, пока она не попыталась коснуться его. Тогда он отпрянул, не столько из страха, сколько из отвращения.

– Они испортили тебя, – горько проговорила Маэв, – точно так же, как и твою мать, заполнив ее разум сознанием вины. Скажи мне, ты тоже отрекся от своей силы, как и Лейт?

– От своей силы? У меня нет никакой особенной силы.

– Нет? Я знаю, чем вы с Иваром занимаетесь по ночам в этой его дымной норе под таверной. Я знаю, что делаешь конкретно ты, точно так же, как мне известно, что спрятано в крепости, из которой ты явился…

Должно быть, Маэв разглядела в его глазах огонек удивления, так как замолчала, ожидая его вопроса. Когда вопроса не последовало, она нахмурилась и сказала как-то загадочно:

– Знания. Знания и могущество. Тебе нужно только прийти и взять их.

– Почему ты говоришь мне все это?

– Ты можешь полностью доверять мне, если возникнет такая нужда. Хотя Ивар и глупец, но мы с ним во многом похожи: мы оба вынуждены были оставить родные края, и мы оба являемся большим, чем это кажется на первый взгляд. Если хочешь, можешь рассказать ему все, что я тебе наговорила. Меня это не заботит. Но если ты мудр, то ради себя самого ты должен молчать.

Маэв отвернулась от него и снова уставилась в зеркало на свое отражение. Жон понял, что его изгоняют, и ушел. Маэв, казалось, не обратила на его уход никакого внимания.

* * *

В этом году зима настала так внезапно, что в поселке шутили, дескать, теперь вместо четырех времен года осталось всего два. Спустя всего несколько дней после праздника выпал глубокий снег, который толстым слоем лег на холмы, на склонах которых обычно пасся скот, в результате чего холмы превратились в огромные серые сугробы, едва различимые на фоне серого, затянутого снеговыми тучами зимнего неба. Зима превратила окрестности поселка в безлюдную пустыню, углубиться в которую отваживались лишь немногие охотники. Некоторым посчастливилось вернуться с добычей, но многие и многие пропали, замерзнув насмерть или разодранные на клочки изголодавшимися по зиме гоблинами.

Темные зимние вечера порождали мрачные слухи.

Фрагмент руки, половина лица – достаточно для отца, чтобы опознать сына. Большинство жителей все еще верило, что смерть Джозефа наступила в результате нападения темных тварей, снедаемых желанием отомстить людям за принесенного в жертву гоблина. Некоторые, однако, припомнили, что после этой же самой ночи на лице Жона появились свежие царапины и кровоподтеки. Между тем Сондра продолжала настаивать на том, что видела в лесу волков в тот день, когда погибла Арлетта, а люди обнаружили цепочку волчьих следов на мягкой глине на берегу реки на следующее утро после праздника.

Эти совпадения давали богатую пищу для фантазий и предположений, которые по вечерам делались у пылающих очагов Линде. Некоторые воспринимали эти слухи и предположения всерьез. Даже самые шумные и горластые спорщики не могли не заметить, что большую часть слухов запустил Миша, у которого Джонатан увел его девчонку. Многие честно признавали, что Сондра нашла для себя гораздо лучшую партию. Несмотря на это слухи продолжали шириться и расти, подпитываемые скукой и уединенным положением поселка.

Гостиница продолжала существовать лишь благодаря небольшой группе завсегдатаев из числа местных жителей. По дороге перестали двигаться путешественники и торговцы, и в постоялом дворе Андора готовилось гораздо меньше еды. В ней больше не сдавались комнаты, и поэтому уборка проводилась нечасто и не слишком тщательно. Посетители по-прежнему требовали, чтобы Джонатан пел им, и если бы не это, то он бы проводил все дни в совершенном безделье.

Свое свободное время Джонатан использовал на то, чтобы совершенствовать свои познания в магии и колдовстве, проводя долгие часы в уединении в пещере Ивара, запоминая долгие и путаные заклинания, которые ему не дозволялось использовать даже темными зимними ночами, вдали от любопытных глаз жителей Линде. Огненные заклинания продолжали нравиться ему больше остальных, но теперь он заучивал и такие неуловимые заклятья, распознать которые не мог даже Ивар.

Короткое слово, произнесенное торопливым шепотом, еще более быстрый, словно бы случайный жест – и вот уже Андор и Дирка начинают ссориться. Когда их ссора вот-вот должна была достичь кульминации, Жон произносил заклинание задом наперед, и через несколько секунд спорящие уже ласково обнимали друг друга, и Андор шептал Дирке нежные слова, гладя жену по голове. Завсегдатаи таверны чаще просили Жона спеть им, громко хохоча над веселыми частушками, плача над песнями грустными и щедро одаривая его деньгами и за те, и за другие. Жон собирал монеты и складывал их в кошелек вместе с деньгами, оставленными ему его матерью.

Дни шли за днями, и Джонатан все чаще задумывался над словами Маэв. Несколько раз он задумывался о том, чтобы снова пойти к ней, но всякий раз желание, которое он к ней чувствовал, останавливало его. Из-за этого он чувствовал себя виноватым и относился к Сондре с большим вниманием, чем бы он относился к ней при других обстоятельствах.

Сондра же буквально расцветала в присутствии Джонатана. Однажды поздним вечером, после того как они провели вместе несколько часов, сбрасывая снег с крыши и с навеса над верандой, Жон словно заново увидел ее, раскрасневшуюся от работы, со снежинками, сверкающими в волосах. Взяв ее за руки, он произнес слова, которые давно хотел сказать ей:

– Я люблю тебя. Ты выйдешь за меня замуж?

Сондра засмеялась и, поцеловав его, уже готова была ответить согласием, однако вовремя вспомнила, что прямые ответы были не в обычае деревни.

– Сначала ты должен спросить моего отца, – сказала она.

– Идем со мной, – позвал Жон и, взяв ее за руку, повел за собой в зал, где Ивар как раз вытирал на полу лужи, образовавшиеся в тех местах, где подтаявший снег просочился сквозь подгнившую крышу.

– Я хочу жениться на твоей дочери, – сообщил Жон и был вознагражден радостным выражением, появившимся на лице Ивара.

– Ничто не могло бы обрадовать меня больше, – признался Ивар. – Можете объявить о своей помолвке немедленно, если хотите. У вас будет еще достаточно времени, чтобы приготовить платье, в котором вы будете давать друг другу клятву во время зимнего празднества.

С этими словами Ивар достал из шкафчика со стеклянной дверцей несколько бокалов и кувшин вина из облачных ягод. Наполнив пять бокалов, он повернулся к Сондре:

– Сходи, позови свою тетку, пусть она присоединится к нам.

Сондра обнаружила Дирку наверху, где та штопала простыни. Сияя от счастья, она рассказала тетке в чем дело.

– Поскольку у меня нет более близких родственников-женщин, я хотела бы, чтобы ты заняла место моей матери и благословила меня, – закончила Сондра.

Ответ Дирки был неожиданно прохладным:

– Этого юношу воспитывали одинокие старики. Что он знает о женщинах? Что он знает о детях и о мужской ответственности? Ты слишком торопишься, девочка, и это не принесет тебе ничего, кроме горя.

Сондра нахмурилась. Ей очень хотелось напомнить Дирке о том, что ее первое замужество тоже нельзя было назвать счастливым, однако Сондра промолчала. Спускаясь вниз по ступенькам, она пыталась придумать причину, по которой ее тетка не сможет поднять бокал и благословить помолвку, но это не понадобилось. Прежде чем она успела что-то сказать, Дирка спустилась в зал и подняла один из бокалов. Рот ее скривился в мрачной гримасе, словно она уступала неизбежному злу, а произнося слова благословения, Дирка смотрела только на Джонатана.

* * *

Учеба Джонатана продвигалась с удивительной быстротой. В отличие от Лео, которого способности его ученика только пугали, Ивар был весьма доволен успехами, которые делал Джонатан, хотя и удивлен талантами юноши. В конце концов он признался, что не может ничему больше научить Джонатана, и настоял на том, чтобы юноша продолжал заниматься в пещере самостоятельно.

Спускаясь в пещеру, Жон, как правило, разводил в очаге огонь, но использовал его только для тепла. Источником света служили ему ярко светящиеся, но холодные огненные шары, которые парили в воздухе над его плечами и позволяли прочесть разложенные на столе свитки. Иногда ему чудилось в пещере чье-то присутствие, как будто какое-то сверхъестественное существо пыталось сделать так, чтобы его увидели или услышали, но лишь только Жон пытался сосредоточиться на этом феномене, как ощущение постороннего присутствия пропадало.

Однажды ночью, когда Джонатан укладывал на полку только что прочитанный свиток, какая-то тень упала на старинный пергамент, находившийся в самом низу штабеля рукописей. Жон провел над тенью рукой, но тень не исчезла. Тогда юноша наклонился, дабы повнимательнее рассмотреть странную игру света, и тень на его глазах утекла в еле заметную трещину в стене. Джонатан услышал свистящий шепот, доносившийся из трещины, за которой была только темнота. Шепот был тихим и неразборчивым, как дыхание ночного ветра.

– Кто там? – громко спросил Джонатан, оглядывая пещеру в поисках непрошеного гостя. – Ивар? – снова спросил он, но тут же отбросил эту мысль. Ивар не стал бы пугать его таким детским способом. Нет, эта тень была чем-то иным, возможно – каким-то духом, который пытался выйти с ним на связь. Подумав об этом, Жон пристальнее рассмотрел щель. Опустившись на колени на пол, он направил сквозь трещину в камне один из своих светящихся шаров.

В камнях был спрятан еще один свиток. Джонатан никогда не читал свитков, которые Ивар запретил ему читать, но это не был один из этих пергаментов. Может быть, Ивар спрятал этот документ в расщелину еще до того, как Джонатан появился в поселке, а потом позабыл про него. Вытащив пергамент, юноша обратил внимание на то, что его края пожелтели от старости и были ломкими и хрупкими. Распутав завязки, он с осторожностью развернул манускрипт. Два ярких огненных шара повисли у него над головой, и в их свете Джонатан прочитал первые строки документа, с трудом продираясь сквозь особенности странного диалекта и неровный, скачущий почерк автора.

«Мы приехали сюда вместе; бежав одного зла, но столкнувшись со злом другим, мы очутились в конце концов в южных краях, где обитали только мертвые. Здесь мы выстроили храм, и каждый выполнил свою часть работы. Когда постройка была закончена, мы укрепили стены старинным заклятьем, а двери держали закрытыми и запертыми, за исключением ритуальных ночей. Благодаря нашей неусыпной бдительности и настойчивым молитвам, сокровище, которое мы хранили внутри, очистило поселок от зла, освободив нас от окружавшего мрака. Нам следовало бы предвидеть, что наш покой не может быть долговечен; настоящий мир был нам доселе неведом.

Зло явилось к нам в невинном обличий юноши с белыми волосами, который однажды утром пришел в наш поселок. Обычно путники появлялись в наших краях под вечер, оставаясь среди нас в часы ночи, и уходили от нас на рассвете. Мы не спросили светловолосого пришельца, каким образом ему удалось пройти через наши места ночью; обитающие в нашей земле души мертвых убили бы каждого, кто отважился бы выйти на дороги в ночное время. Вместо этого мы накормили его, позволив разделить с нами нашу скромную вечернюю трапезу, мы напоили его чистой водой из колодца, стараясь понять, что за существо явилось к нам.

Он сумел оценить красоту наших холмов и нашего поселка, он заметил нашу беспечную жизнь, когда никто не запирал дверей на ночь, а дети бегали где хотели. Но больше всего ему понравилась наша прекрасная часовня. Его слова были так же красивы, как и он сам, но мы поняли, что он лжет.

Мы узнали, что он был новым управляющим, которого недавно взял к себе местный лорд. Говорили, что его родители продали его за огромную сумму; говорили также, что родители его были убиты, а ребенок увезен насильно. В одном все слухи были верны: юноша обладал сверхъестественными возможностями и могуществом, и не только колдовской силой, которую дал ему его учитель. У него была врожденная способность проникать в человеческие сердца и извращать человеческие желания.

И хотя незнакомец никак не проявлял этих своих волшебных способностей, по деревне продолжали ползти слухи. Он пришел, чтобы выведать наши секреты. Он пришел ранним утром, накануне полнолуния. Но, несмотря на всю опасность, церемония обязательно должна была состояться, и тогда мы сказали юноше, что на ближайшую ночь у нас нет для него убежища и настояли на том, чтобы он ушел.

Я видел, как глаза его вспыхнули гневом. Он почуял предательство, несмотря на то что до сих пор мы вели себя с ним предупредительно и по-доброму. Я совсем не одобряю то, как поступили остальные; не одобряю даже сильнее, чем я не одобрил бы пролитую кровь, откажись он уехать. Но он ушел от нас этим же вечером, обронив только несколько слов упрека. Наши сердца были смущены тем, что мы наделали: если он все же обычный путешественник, значит, мы обрекли его на ужасный конец. Все долго смотрели ему вслед, пока он не растворился в вечерних туманах, а затем стали готовиться к церемонии.

Но в самой середине ритуала наш незнакомец вернулся и вошел в часовню сквозь открытые двери. Я не знаю, как долго он стоял перед входом, наблюдая за нами и слушая наши заклинания, но только он вдруг запел, запел голосом более громким и чистым, чем звучал хор наших голосов. Слова его песни оскверняли нашу священную часовню и высмеивали наших богов. А когда мы взглянули на него, мы увидели, как он изменяет свою форму, и черты его лица преображались, напоминая лики наших богов.

Ярость вспыхнула во мне, и я набросился на него – частица толпы, готовой растерзать чужака. Но лишь только мы коснулись его, самый воздух в нашей часовне вспыхнул, превратившись в сияющее облако, и обжигающие искры закружились вокруг нас роем взбесившихся насекомых. Мы застыли на месте. Я подумал, что это может быть какой-то колдовской трюк, ибо я мог видеть и дышать, несмотря на то что искры пребольно жалили меня и сводили с ума. Обездвиженный, парализованный, я в ужасе смотрел, как он прошел сквозь сияющее в часовне облако прямо к алтарю, где висело Полотно.

Несмотря на мучения, которые я испытывал, я расслышал, как он рассмеялся звонким мелодичным смехом и сорвал Полотно. Я не мог даже крикнуть. «И вы обрекли незнакомца на гибель, лишь бы защитить это? Это?!» – проговорил он, хватая Полотно так, словно собираясь разорвать его надвое.

Это было последнее движение его тела. Полотно рванулось вперед, накрыло его, обволокло, запеленало и высосало его жизнь. Облако яростных искр исчезло вместе с ним, яркое сияние погасло.

Этой ночью мы хоронили своих мертвецов, стараясь забыть о том, что произошло на наших глазах. Сколь же наивны мы были, полагая, что никакая сила не может бороться со Сбирающей Тканью.

Мы обнаружили свою ошибку на следующий вечер. На небе в другой раз взошла полная луна, и вместе с ней зашевелились пойманные души. Этой ночью город погиб. Даже маленькие дети умирали в муках, когда заклятья жрецов обернулись против нас. В конце концов Верховный Жрец Волгэр прочел магическую формулу, предназначенную не для того, чтобы истребить зло, а для того, чтобы сдержать его. Он закончил свою литургию только тогда, когда силы покинули его и он испустил дух. Мало кто из нас оставался в живых, но мы повторяли и повторяли это заклинание, вылавливая вырвавшиеся на свободу души по всему городу и возвращая их обратно в часовню. Когда работа была закончена, нам каким-то образом удалось запереть двери часовни нашими обожженными, окровавленными руками.

Но мертвецы в нашем поселке не успокаивались. Словно несчастные, обреченные души, которые обитали в холмах вокруг поселка, они снова и снова вставали из могил и, шевеля обугленными губами, взывали об отмщении, которого мы не могли им обещать, и просили упокоить свои души.

Нас осталось только трое, кто избежал огненной смерти в объятиях зла, заключенного в Полотне, и мы были самыми слабыми из членов нашего Ордена. Почти все свитки Ордена были уничтожены, и теперь заклинания, которые удерживают души в Ткани, известны нам только по памяти. Один из нас тяжело ранен, а другой слеп, но мы останемся здесь до завтра, чтобы отыскать новое, лучше спрятанное место, где можно хранить Полотно. Я пишу эти строки для того, чтобы остальные опасались могущества темных душ, заключенных в паутине Полотна».

Запись обрывалась так же неожиданно, как и начиналась. Дочитав последнюю строку, Джонатан долго сидел неподвижно, глядя на выцветшие буквы. Припомнив, что Маэв упоминала о Полотне, он понял, что она проникла в тайну, которую охраняли Стражи.

– Спасибо, – прошептал он, обращаясь к тени, которая указала ему место, где спрятан был старинный пергамент. Кладя его на полку, он снова обратил свое внимание на трещину в стене.

Произнеся короткую команду, Жон уменьшил размеры своих светящихся шаров и, усилив таким образом интенсивность испускаемого ими сияния, один за другим послал их в трещину. На этот раз светильники высветили сразу за разломом более широкий проход. Торопясь, чтобы страх, холодным сквозняком пронесшийся вдоль спины, не успел овладеть им, Джонатан трансформировался в мышонка и протиснулся сквозь щель. Его шары по-прежнему мирно плавали в неподвижном холодном воздухе, и он стал осторожно красться вперед.

Проход постепенно расширялся. Уже через несколько футов Джонатан смог вернуться в человеческое обличье и выпрямиться. Холодный ветер коснулся его лица, и Жон понял, что где-то впереди есть выход из этого подземелья. Он подумал о гоблинах и других существах – жителях подземелий, о которых когда-то рассказывал ему Маттас, однако его огни и заклинания пламени, которыми он теперь владел в совершенстве, дарили ему ощущения спокойствия и уверенности. Он пошел дальше. Коридор сначала вел его на восток, потом изгибался и начинал подниматься. В стенах появились прожилки какой-то слабо фосфоресцирующей породы, а из-под ног Жона при каждом шаге разбегались бледно-голубые ящерицы. Пройдя таким образом около четверти мили, Джонатан набрел еще на одну пещеру, гораздо более обширную, чем пещера Ивара.

Светящиеся шары не могли осветить всех углов этой пещеры, и Жон заставил их подняться к потолку, как можно выше от пола. Плавными спиралями шары взмыли вверх и осветили молочно-белые известковые наплывы сталактитов, свешивающиеся с потолка пещеры. Мутная вода стекала по их острым сосулькам и падала на пол, образуя по всему пространству пещеры несколько неглубоких луж, сообщающихся между собой. В лужах Джонатан разглядел жирных, мерцающих пиявок и странную зеленую рыбу без чешуи, которая тут же пропала, громко плеснув по воде хвостом. Очевидно, рыбу испугал яркий свет и его движущаяся тень.

Жон подумал об экспериментах, которые он мог ставить в этой пещере, спрятанной от людских глаз гораздо лучше, чем пещера Ивара. Довольный своим открытием, Джонатан пошел дальше, надеясь отыскать выход из подземелья. Он нашел его после долгого, но не трудного подъема по наклонному коридору. Так же как и лаз из пещеры под гостиницей, он едва ли был шире обычной трещины в скале, но все же достаточно широким, чтобы Джонатан сумел протиснуться сквозь него. Судя по всему, гоблины не знали о нем. Выбравшись наружу, Жон очутился на обледеневшем уступе скалы, и порывы холодного ветра трепали его волосы. Потянув носом, Жон уловил горький запах дыма, который ветер доносил сюда из Линде, а поглядев вниз, Жон разглядел в долине неясные очертания домика Маэв.

Итак, его подземелье было достаточно близко, но отлично спрятано. Даже Ивар не сможет ничего сказать ему по поводу всего того, что он намеревался проделывать в своих новых владениях. Тем не менее Джонатан решил хранить свое открытие в тайне ото всех. Боясь, как бы его отсутствие не было обнаружено, он круто развернулся и поспешил обратно, через пещеру в коридоры, чтобы вернуться в знакомый уют крошечной кельи Ивара.

В последующие недели Джонатан совсем перестал появляться в мире, расположенном над его подземными убежищами. Внимательно и точно он переписывал во вторую книгу заклинаний все магические формулы и заклятья, которые он теперь знал. Ему пришлось добавить сюда и те заклинания, на которые он раньше не обращал особого внимания, так как не мог опробовать их в тесном пространстве пещеры Ивара, а применять их на поверхности ему не разрешалось.

Он также потратил много времени на то, чтобы приспособить большую пещеру для своих нужд. Жаркое пламя быстро согрело воду в больших лужах и осушило маленькие. Пиявки сварились, рыба передохла от голода, а голубые ящерки отступили в коридоры и тоннели, которыми Джонатан не пользовался. Яркие цветные огни, пляшущие на стенах, скрасили холодноватую пустоту пещеры, напоминая собой зарю, заключенную в камне.

Храня свою тайну, Жон возвращался в гостиницу через пещеру Ивара, когда это было возможно, а когда невозможно – он выбирался на поверхность и входил в гостиницу через дверь. Его отсутствие было замечено только один раз, но у Джонатана уже был заготовлен подходящий к случаю предлог. Если бы не Сондра, он и вовсе не выходил бы на поверхность, подобно отшельнику поселившись в своей пещере, где стены и потолок были белыми, словно сделанными из кости.

Однажды утром, через несколько недель после того, как он начал работать в своем подземелье, Жон ненадолго отвлекся от своих занятий и уединился в пещере Ивара, чтобы написать новую песню. В ночь праздника он хотел исполнить балладу о трех ведьмах, в которой в поэтической форме было бы представлено идеализированное их падение от неземной грации и красоты к уродству и жестокости, так что сами ведьмы не оскорбились бы, доведись им услышать легенду в его исполнении. Однако и правды в этой песне было достаточно для того, чтобы баллада служила предостережением жителям поселка. Когда работа была закончена, Джонатан решил в последний раз прочесть вслух свои вирши, и тут ему снова почудился таинственный тихий шепот. Неразличимые слова звучали впереди него, позади, из всех углов пещеры. Жон вздрогнул и, произнеся несколько слов, вытянул перед собой руки. Два шара, которые освещали комнату, вспыхнули так ярко, что их свет мог соперничать с солнечным.

Рядом с Джонатаном стояла полупрозрачная тень человека, черты лица которого можно было отчетливо рассмотреть в ослепительном сиянии волшебных шаров. Джонатан пристально всмотрелся в лицо незнакомца, но тень задрожала и стала таять, оставив после себя лишь странную пустоту в памяти да усталость после столь щедрой траты энергии.

Призрак, чем бы он ни был, успел произнести только одно-единственное слово, бывшее в равной степени звуком и донесшейся издалека мыслью, странно знакомой, напомнившей Джонатану о странных снах, которые он видел в разрушенной, продуваемой всеми ветрами крепости Стражей. Это слово было слышно отчетливо, оно прокатилось по всей пещере, многократно отразившись от ее каменных стен:

– Домой…

– Скоро… – с любовью шепнул Джонатан, обращаясь к опустевшей комнате.

Если он хочет узнать тайны, которые хранит крепость Ордена, он должен лучше овладеть средствами и приемами, которые помогут ему эти тайны раскрыть. Поэтому он потратил немало часов, изучая заклинания, которые могли помочь ему обнаружить скрытую магию, отпереть запертые двери, усыпить даже самого осторожного человека.

После полудня, как обычно, Джонатан поднялся наверх, чтобы поесть и провести некоторое время со своей нареченной. Когда они вышли из гостиницы, держа друг друга за руки, солнце успело слегка нагреть холодный зимний воздух, а на небе не видно было ни одного облака.

Тем не менее Сондра с грустью посмотрела на Джонатана. Несмотря на все внимание, которое он уделял ей в последние недели, несмотря на то что он очень ласково и нежно держал ее сейчас за руку, он редко разговаривал с ней. Сегодня Сондра решила обязательно пробиться сквозь его непонятное молчание.

– В последнее время ты так редко бываешь в гостинице. Ты учишься теперь столько, сколько хотел? – спросила она таким беззаботным голосом, каким только могла.

– Да, – ответил Джонатан.

– А не мог бы ты научить и меня чему-нибудь? – продолжала Сондра.

– Я думал, что ты не хочешь учиться, – Джонатан холодно покосился на свою нареченную.

«Даже с Мишей проще иметь дело!» – подумала Сондра, выдергивая ладонь из руки Жона, намереваясь вернуться в гостиницу. Жон заколебался, потом догнал ее и потянул за рукав. Сондра остановилась и повернулась к нему лицом.

– Прости меня, Сондра. Не уходи, пожалуйста! – попросил он ее.

Сондра посмотрела на мальчишек на деревенской площади, которые перестали строить свои снежные крепости и теперь глазели на них. Затем она перевела взгляд на лицо Жона и увидела, как сильно ему хочется, чтобы она осталась. В его выражении, однако, было и еще кое-что: некое странное удовольствие, словно он гордился тем, что сумел рассердить ее.

Сондра припомнила застенчивого юношу, которого она когда-то повстречала в лесу, и ей стало любопытно, что такое могло с ним произойти за тот месяц, который прошел с тех пор, как они решили пожениться. За это время он стал таким печальным, таким сдержанным и отстраненным.

Магия требовала огромного напряжения сил и огромной концентрации внимания. Разве не говорил ей об этом ее собственный отец? Раз она – дочь Ивара, значит, она должна хорошо понимать то, чем занимается ее жених. Шагнув к Джонатану, Сондра коснулась рукой в перчатке его щеки. Что бы ни тревожило его, он обязательно поделится с ней в свое время. Хорошая жена должна быть терпеливой, а Сондра собиралась через некоторое время стать Жону именно хорошей женой. И она решила терпеть до тех пор, пока Жон сам не заговорит с ней о своих печалях, а тогда она постарается утешить и поддержать его.

Эти мысли не покидали ее весь остаток дня, и, по мере того как солнце клонилось к закату, мысли ее становились все более мрачными. Поздно вечером, несмотря на одолевавшие ее дурные предчувствия, она спустилась по винтовой лестнице в пещеру Ивара.

Приди она на несколько секунд раньше, и она нашла бы помещение пустым. Однако она промедлила на первых ступенях и обнаружила своего суженого слегка грязным, задыхающимся, как после тяжелой работы.

– Что случилось? – тревожно спросил Джонатан, заметив, что Сондра стоит перед ним босиком, в одной лишь тонкой ночной рубашке. Первая мысль, что пришла ему в голову, была мысль о нападении гоблинов. Он уже начал вспоминать заклинание, чтобы защитить свою невесту и ее семью, и почувствовал в кончиках пальцев несильное покалывание.

Сондра покачала головой и подошла вплотную к нему. Обхватив руками его голову, она крепко поцеловала его, стараясь, чтобы ее поцелуй был таким же глубоким и страстным, каким подарил ее Жон в праздник жертвоприношения.

Джонатан отскочил, слегка рассерженный ее стремительностью и дерзостью.

– Разве так делается? – строго спросил он.

– Как будто ты не знаешь?! – Сондра улыбнулась его наивности. – После того как юноша и девушка объявят о помолвке, в… в интимных отношениях они имеют право вести себя как муж и жена. В некоторых семьях это даже поощряется. Что касается нашей женитьбы, то я в ней уверена. А ты? – Она взяла его руки в свои и поднесла их к тесьме, которая удерживала вместе полы ее накидки.

Доверие Сондры заставило Жона смутиться.

– Пойдем, я открою тебе один секрет, – позвал он и, превратив Сондру в мышь, показал ей проход в свое подземелье. Сондре очень понравились бассейны, которые Джонатан сделал из луж, сталактиты на потолке и радуга на стенах, которую тоже вызвала к жизни его магия. Там, в свете волшебных светящихся шаров, они и совершили то, чего хотели уже несколько месяцев, с того самого дня, как Сондра впервые увидела Жона стоящим в тени леса.

– Я сделаю для тебя все что захочешь, – шепнула Сондра, не беспокоясь более о тех тайнах, стена из которых выросла вокруг Джонатана за последнее время. Теперь она была внутри этих стен вместе с ним.

Глава 12

«…Довольно странно, насколько понятным и ясным встает подчас прошлое, особенно тогда, когда это не имеет больше никакого значения. Хотя я не в силах припомнить собственного имени, я помню, что люди обожали меня и поклонялись мне, как никто и никогда не поклонялся моему учителю. Я был послан не затем, чтобы убивать, а затем, чтобы самому погибнуть. Очень жаль останавливаться на давно ушедших моментах давно ушедшего прошлого, особенно если ты в состоянии припомнить лишь самую малость из всего, что было когда-то. Но я смею надеяться, что однажды…»

* * *

В ночь следующего полнолуния захваченные Полотном существа никак не проявляли себя, и Стражи, обеспокоенные их необычным поведением, продолжили свои ночные заклинания. В промежутках между фразами до их слуха доносился из часовни слабый шорох, напоминающий шуршание сухих листьев на осеннем ветру. Души на Полотне иногда теряли свою силу и вели себя не слишком буйно – так уже бывало когда-то, – но никогда раньше полнолуние не сопровождалось такой странной тишиной. Стражи восприняли это как дурное предзнаменование и с тревогой ожидали, что принесет им ближайшее будущее.

Так прошла ночь и настала следующая, но ничего не случилось. Лишь короткая зимняя оттепель принесла с собой неожиданного гостя – Стражей навестил Джонатан. Он принес своим старым товарищам сладкий хлеб, испеченный Диркой, большой кувшин вина из облачных ягод Андора, а также несколько снадобий Ивара, чтобы лечить простуду и ревматические боли Маттаса. Монахи уселись в огромном зале крепости, чтобы послушать рассказы Джонатана о жизни в Линде. После вечерней трапезы они пили вино, а Джонатан пел им свои песни. Затем он заговорил о том, как он успел привязаться к жителям поселка, и что было более важно – о своем предстоящем браке с дочерью Ивара.

Он ожидал приветствий и поздравлений, однако ответом на его заявление было неловкое молчание всех послушников Ордена.

– Ты уверен, что именно таким должно быть твое будущее? – наконец спросил у него Доминик.

– Да. Я понял это в тот самый день, когда впервые увидел ее.

– Тогда давайте выпьем за Джонатана и Сондру! – воскликнул Гектор, поднимая вверх кубок. Послушники присоединились к его тосту, но только сам Гектор выглядел по-настоящему счастливым. Прочие монахи выглядели разочарованными, как будто прочили Жону иную судьбу. Джонатан почувствовал настойчивое желание напомнить им, что именно они предложили ему уйти из крепости и именно они хотели, чтобы он сам выбрал свой путь в жизни, но вряд ли было бы правильно упоминать об этом сейчас. Кроме того, он пришел сюда для того, чтобы узнать кое-какие тайны. Вряд ли он сможет действовать без помех и добьется успеха, если испортит отношения с братьями Ордена.

Ночью он только притворился, будто выпил снадобье, принесенное ему Лео. Потом ему пришлось довольно долго лежать с открытыми глазами, глядя на пляшущие отблески света на стене, отбрасываемые горевшими в подсвечнике свечами. Он ждал знакомого шепота, появления загадочной тени или фигуры мужчины. Так прошел час. Стражи спали в своих кельях беспробудным сном, но тень так и не явилась Жону.

Тем не менее он принял решение действовать.

Накинув на плечи темный плащ с капюшоном, Джонатан на цыпочках прокрался по темному коридору, спустился по узким ступеням и прошел через полутемный зал в келью, которую Лео и Доминик использовали в качестве библиотеки. Это была узкая и длинная комната с высоким потолком, который терялся в темноте. На столе, который занимал большую часть комнаты, ничего не было, и Джонатан с неожиданной теплотой припомнил те времена, когда этот стол был завален свитками и толстыми книгами. Это было тогда, когда Лео обучал его волшебству, и сейчас он почувствовал легкий стыд за то, что он собирался сделать.

Если его обнаружат здесь, он может в свое оправдание пересказать им содержание разговора, который он случайно услышал в гостинице, и потребовать, чтобы ему рассказали-таки о том, что случилось с его родителями. Где-то в глубине души Джонатан надеялся, что его обнаружат, и, может быть, тогда занимавший его вопрос можно будет прояснить раз и навсегда. Но, может быть, Стражи снова солгут ему, продолжая скрывать правду. Между тем Джонатан был уверен, что если ему удастся узнать истину, то только здесь, в библиотеке. Подумав обо всем этом, юноша решил положиться на судьбу; он зажег свет, который всякий мог увидеть, но продолжал двигаться медленно и бесшумно, чтобы никто не услышал.

Когда-то в прошлом ему разрешалось читать свитки, сложенные на полках с дверцами, что занимали целиком одну из стен кельи. В задумчивости Джонатан скользнул пальцами по полированному дереву, из которого они были сделаны, но ему было ясно, что никаких секретов он на этих полках не обнаружит. Тогда он стал тщательно выщупывать каменную кладку противоположной стены, а затем перешел на истоптанные половицы, до тех пор пока не отыскал одну никак не закрепленную доску.

Щели в полу были забиты землей, и Джонатану пришлось приложить немало усилий, чтобы приподнять один ее конец. Когда это ему наконец удалось, он понял, что нашел то, что искал. Его уверенность окрепла еще больше, когда ему не удалось открыть незапертую шкатулку черного мрамора, которую он обнаружил в нише под полом.

Но недаром он потратил несколько недель, готовясь именно к этому моменту. Джонатан применил самое мощное заклинание, предназначенное для отпирания замков, однако ему потребовалось несколько минут, чтобы вспомнить его и правильно произнести. Мраморная крышка шкатулки дрогнула и заняла более естественное положение. После этого Джонатан открыл коробочку без труда. Шкатулка была битком набита свитками, исписанными знакомыми почерками Ивара и Лео. Не обращая на них внимания, Джонатан рылся в шкатулке, разыскивая пергамент, написанный незнакомым ему почерком. И вот, на самом дне шкатулки… «…я уверена, что Полотно зовет меня…»

* * *

Когда Джонатан закончил читать документ, написанный его матерью, его кулаки были крепко сжаты, а побелевшие костяшки пальцев выдавали обуревавшие его эмоции, которых не было заметно ни по выражению его лица, ни по фигуре. Заново свернув пергамент, Джонатан завязал его тесемками и сунул обратно в шкатулку, не потрудившись запереть ее. Его не тревожило, откроется то, что он сделал, или нет. Теперь ему казалось, что все стало ясным, все встало на свои места, словно раздавшийся из темноты голос открыл ему истину.

Стражи солгали ему.

В большом зале наверху раздались голоса, послышалось хлопанье дверей – это Стражи готовились к утренней молитве, смысл и назначение которой стали теперь ясны Джонатану. Внезапно испугавшись того, что его обнаружат в библиотеке именно сейчас, Жон выжидал, боясь даже дышать, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не заплакать. Он ждал, сидя за столом, развернув перед собой ничем не примечательную рукопись, и наконец дождался утренней службы. Тогда он незаметно выскользнул из библиотеки и поспешно вернулся в свою комнату. Там он разделся и лег на узкую и мягкую постель, скрючившись под мягким пуховым одеялом, которое сшил для него Пето, в комнате, которую уступил ему Маттас, потому что она обогревалась дымоходом от расположенного внизу камина, и глядел в окно, которое было расширено в те времена, когда Стражи решили переоборудовать помещение под детскую.

Но Джонатан не думал о том, что монахи сделали для него, или о том, как все они его любили. Он думал только о том, как они обманули его. По мере того как он все сильнее сосредотачивался на этой мысли, жаркий гнев разливался по всему его телу, заполняя собой каждый уголок мозга и сознания. Ему не нужно было прятать это чувство, оно просто было у него, точно так же как были у него руки и ноги. Он воспринял его, и гнев стал его частью, войдя в сознание наравне с прошлым.

Он больше не думал о матери. Достаточно было того, что она попыталась убить его отца. Она отреклась от него, семья ничего для нее не значила, совсем ничего, и поэтому он должен предоставить ее своей судьбе.

Иное дело – отец. Его отец все еще был жив, просто заключен в ткани Полотна, и никто не попытался вызволить его оттуда!

На протяжении целого дня Джонатан обдумывал, как ему лучше всего заговорить со Стражами, чтобы потребовать объяснений, но в конце концов он удержался от этого. Стражи солгали ему и продолжали лгать целых семнадцать лет. Они не скажут ему правды.

Ближе к вечеру, однако, его сдержанность стала давать трещины, и Гектор позвал его с собой на прогулку вокруг крепости. Они остановились на краю обрыва, с которого открывалась панорама Тепеста.

– Что-нибудь не так? – напрямую спросил Гектор. – Ты как-то был слишком задумчив вчера вечером.

– Я хотел бы знать такое заклинание, с помощью которого я мог бы разорвать свою душу на две части. Я люблю Сондру и хочу быть с ней, но и о вас обо всех я тоже сильно скучаю.

– Но ты же будешь навещать нас, – заметил Гектор. – Ты сделал правильный выбор, твоя мать одобрила бы твое решение.

Джонатан почувствовал, что Гектор как бы приглашает его задать вопрос о его семье. У него было много вопросов, но он задал самый невинный из них.

– Я похож на мать, Гектор?

– Не на внешность, – ответил Гектор, – однако ваши характеры схожи. Она заметила это сходство уже тогда, когда тебе было от роду всего несколько часов.

– А я думал, что она умерла во время родов.

– Нет, но вскоре после них. Жон подумал, что Гектор, по крайней мере, сказал ему правду.

– Солнце село, – заговорил он о другом, – пора возвращаться.

Но стоило только им с Гектором вернуться к остальным, как Жон пожелал всем спокойной ночи и удалился.

Этой ночью, как и ожидал Джонатан, постороннее присутствие, которое он ощущал много раз за свою жизнь, проявилось в форме расплывчатой серой тени, дрожащей в темноте комнаты. Выбравшись из постели, Джонатан последовал за тенью вниз по лестнице, через холл и пустую спальню для гостей в коридор, который заканчивался позади часовни. В сыром коридоре сороконожки щекотали его босые ноги, а клочья липкой паутины залепляли лицо, но он не осмелился зажечь огонь, чтобы ничем не выдать себя.

Со всеми предосторожностями он нащупал несколько темных ступеней и, протиснувшись сквозь узкий лаз, до половины заваленный камнями, очутился в новом проходе. Здесь под ногами то и дело ему попадались гремящие кости и заржавленные части доспехов. Джонатану пришлось пробираться через остатки того, что являлось частью старинного обычая, о котором он когда-то читал: воинов, даже лучших из них, великих героев своих народов, выстроивших эти стены за много столетий до того, как сюда явились Стражи и объявили крепость своей, замуровывали во внутристенные полости, чтобы они отдали стенам и бастионам частицу своей силы и стойкости.

Суждено ли было призракам этих мертвецов обитать в этой крепости, снова и снова переживая последние часы своей жизни? Может быть, это их стоны слышали Стражи по ночам, или это завывали сквозняки в заброшенных дымоходах? Жон начал дрожать от страха, но тень впереди него уверенно двигалась дальше. Через несколько ярдов, однако, внутристенный потайной ход окончился тупиком.

Джонатан опустился вниз достаточно глубоко.

– Зажги волшебный свет.

Это подсказал ему чей-то голос или же это была его собственная мысль? Не важно. Несколько слов, несложный жест – и в темноте загорелся небольшой золотистый шар размером с яблоко. В его сиянии Джонатан приступил к поискам выхода из тупика и тут же обнаружил под ногами небольшой провал, частично загороженный ржавым щитом. Опустившись на колени и стараясь производить как можно меньше шума, он отгреб мусор в сторону, обнаружив дыру, прорытую под фундаментом крепостной стены. Расчистив достаточно пространства, Джонатан исследовал рыхлую землю, которой была завалена яма.

Почва была мягкой и легко поддавалась его усилиям, как будто когда-то давно кто-то уже прорыл здесь тоннель. Может быть, замурованные в стенах воины не захотели добровольно расстаться со своими жизнями и попытались спастись, сделав подкоп. Если это было действительно так, то они выбрали неверное направление для своего тоннеля, так как рыли они вовнутрь крепости, а не наружу. Джонатан попытался представить себе их отчаяние, когда они поняли свою ошибку. Тем не менее их труд сильно облегчил его задачу, так как он мог вычерпывать рыхлую почву из дыры чуть ли не голыми руками. Если его расчеты верны, то подземный ход должен был привести его к задней стене часовни.

Чем глубже он закапывался в дыру, тем сильнее пахла земля сыростью и гнилью, словно она была перемешана с останками мертвых тел. Лаз был слишком узок, чтобы Джонатан мог использовать свой светящийся шар, поэтому он был вынужден работать на ощупь, в темноте, заранее готовясь к тому, чтобы не вскрикнуть, если рука вдруг наткнется на кости или на разложившуюся плоть. Однако он по-прежнему не чувствовал под руками ничего, кроме мягкой земли.

Он рыл довольно долго, пока его пальцы не сомкнулись вдруг вокруг окаменевшего куска строительного раствора. Сжав его в кулаке, Джонатан выкарабкался из дыры, чтобы получше рассмотреть находку. Лишь только Джонатан оказался во внутристенном лазе, он сразу заметил тонкие лучи бледного утреннего света, просочившиеся сквозь трещины в стене, и до него донеслись голоса Стражей, вышедших к часовне на утреннюю молитву. Он тут же подумал о том, что сейчас ему лучше всего вернуться к себе, пока его отсутствие не обнаружено. Бросив обломок раствора на пол, он быстро пошел по проходу в обратном направлении.

Тем временем Стражи закончили читать утренние молитвы и заклинания. Джонатан прибавил шаг. После молитвы Стражи соберутся в холле, и кто-нибудь обязательно поднимется в его комнату, чтобы разбудить его к завтраку. И, поскольку он уже никак не мог попасть в свою комнату, единственной возможностью для него было оказаться в каком-нибудь другом месте.

Подумав об этом, Джонатан отступил по коридору к тому месту, где внешняя стена была разрушена и осыпалась сильнее всего. Там он ухватился руками за выступы и стал взбираться вверх до тех пор, пока не нашел щель, достаточно широкую, чтобы он мог протиснуться сквозь нее наружу.

Его руки были в грязи и кровоточили, ноги были изрезаны и исцарапаны камнями, острыми осколками костей и доспехов, а плащ был изорван в лохмотья. В таком виде Жон спустился по стене с наружной стороны и очутился на обледенелом утесе, достаточно широком, чтобы он мог на нем стоять, но и только. Резкие порывы холодного ветра с силой ударяли его измученное, ноющее тело о каменную стену крепости, и все же Джонатан попытался пробраться по уступу к дороге, чтобы оказаться у ворот крепости.

От холода руки его начали неметь, а ноги и вовсе потеряли чувствительность, когда выступ внезапно оборвался у угла стены. Это было сделано специально, чтобы враги не смогли использовать его для штурма крепостной стены. За годы и десятилетия, что крепость высилась на этих скалах, естественные каменные контрфорсы осыпались, порода повыветрилась, и кое-где ниже выступа можно было отыскать неглубокие выемки в скале, достаточные для того, чтобы опереться на них кончиками пальцев руки или ноги. Джонатан рискнул и начал свой опасный спуск, проклиная свою непроходимую глупость и бормоча молитвы о спасении, обращенные то к тени, то к богам Стражей.

Довольно скоро он обнаружил в каменной стене утеса достаточно широкую расселину, которая позволила ему немного передохнуть, укрывшись от злого, пронизывающего ветра. Жон ухитрился даже присесть, чтобы перевести дух и растереть замерзшие ноги. В этот самый миг он услышал голос Гектора, звавшего его по имени. Жон понимал, что решись он в одиночку продолжить опасный спуск вниз, и его ожидает неминуемая гибель, поэтому он тут же отозвался на зов, и его крик прозвучал не громче шепота, по сравнению с пронзительным завыванием ледяного ветра.

Ему захотелось остаться там, где он был, захотелось уснуть и присоединиться к шайке призраков, обитающих в крепости. Он так бы и поступил, если бы не гнев, поселившийся в нем с тех пор, как он узнал об обмане Стражей. Ухватившись как можно крепче за острые края расселины, Джонатан высунулся за край утеса насколько возможно и трижды прокричал имя Гектора.

Порыв ветра унес его крик прочь. Он не слышал ответа, не почувствовал, как замерзающие руки ослабили хватку, не понял, что его тело бессильно опустилось на камень. Он немного пришел в себя, когда почувствовал, как Лео приподымает его и как веревка охватывает его тело. Последовало несколько минут, в течение которых он раскачивался на ветру над пропастью, а затем он очутился в объятиях Гектора. В следующую минуту Гектор уже вытаскивал на веревке Лео.

Жон не чувствовал ничего, кроме тепла тела Гектора, который прижал его к себе. Это продолжалось до тех пор, пока он не очнулся. Придя в себя, Джонатан обнаружил, что лежит у камина в большом зале крепости, завернутый в покрывала. Неподалеку от него сидели Лео и Доминик, вполголоса беседуя о нем.

– Я внимательно осмотрел его,– говорил Лео, – он просто сильно исцарапался, но ничего серьезного я не нашел. Никаких следов укуса, только синяки и ссадины. Он скоро поправится.

– Как только оттает, – вставил Жон, открывая глаза, но голос его прозвучал гораздо слабее, чем он рассчитывал.

Лео и Доминик немедленно приблизились к Жону, и на лицах обоих была написана столь искренняя радость, что следующие слова юноши тяжким грузом легли на его совесть:

– Я услышал ночью крик, как будто женщина кричала от боли. Я вышел наружу, чтобы помочь. Должно быть, я упал. Из-за ветра я не мог вскарабкаться…

– Ты поступил неразумно, – заявил Доминик точно таким же тоном, каким он отчитывал Жона в юности, но вовремя заметил, что устремленные на него серебристые глаза принадлежат взрослому, а не ребенку. – Ты жив, и это главное, – заключил он и ушел, оставив Джонатана наедине с его старым учителем.

– Я вижу, что допустил пробел в твоем образовании, – сказал Лео, стараясь, чтобы его голос звучал легко.

– Это не было твоим упущением. Просто я свалился так быстро, что у меня не было никакой возможности спастись. Ни одно заклинание не помогло бы мне избежать удара головой о ту скалу, о которую я треснулся, и спастись от холода, который лишил меня силы.

– Будь осторожен, нам бы не хотелось потерять тебя.

Глаза Джонатана заблестели от слез. Лео подумал, что видит слезы благодарности и любви. Он не мог знать, что то были слезы раскаяния за обман.

* * *

Жон выздоравливал гораздо медленнее, чем рассчитывали Стражи. Через две ночи, проведя в постели весь день, Джонатан снова спустился в тоннель под стеной.

На сей раз он был готов к работе, которая ему предстояла. Он переоделся в старое тряпье и легко проскользнул в вырытую им яму, которая, как ему показалось, стала немного шире за те несколько дней, что он отсутствовал. Запах разложения больше не преследовал его, зато почва оставалась все такой же мягкой, влажной и… безопасной. Джонатан трудился без остановок, не чувствуя усталости и не замечая течения времени.

Когда ему наконец удалось продлить свой тоннель настолько, что он очутился прямо под полом часовни, он не осмелился использовать припасенный заранее молоток, чтобы пробиться сквозь каменную кладку. Вместо этого он принялся царапать и отковыривать раствор, и делал это до тех пор, пока ему не удалось выломать один-единственный, очень небольшой камешек. Удовлетворившись этой своей победой, он послал в отверстие один из своих светящихся шаров. Единственным, что он увидел через дыру, была массивная каменная плита, вздымающаяся вертикально совсем рядом с отверстием. Очевидно, это и был алтарь. Сама дыра, проделанная им в полу, располагалась в одном из самых темных углов часовни, и, войди Стражи внутрь, им вряд ли удалось бы ее заметить. Несмотря на это, Джонатан затолкал камень обратно в отверстие и подпер его снизу земляной насыпью, чтобы удержать его на месте. Удовлетворенный результатами своей работы, он выскользнул из тоннеля, переменил одежду и вернулся в свою комнату, чтобы провести в постели еще один день.

Прошло еще две ночи, которые принесли Жону отличные результаты. За это время он сумел расширить дырку в полу настолько, что мог просунуть вовнутрь голову, но не больше.

Он жаждал увидеть Полотно точно таким, каким увидела его Лейт так много лет назад. Джонатан зажег свечу, которую захватил с собой, и установил ее на полу часовни, просунув в отверстие только руку. Затем он высунул из дыры голову и увидел…

И он увидел!..

Слова, написанные его матерью на пергаменте не смогли подготовить его к тому, что предстало его глазам. Красота и ужас соединились в Полотне столь же прочно, сколь прочно были соединены между собой его ткань и пойманные ею души. Чувства, неожиданно нахлынувшие на него, возбудили в нем сильное желание убежать, спрятаться. Джонатан чуть было не выдернул голову из дыры, но вовремя вспомнил, зачем он здесь. Несмело он произнес имя отца: – Вар…

Ему показалось, что ткань Полотна слегка пошевелилась. Это могла быть игра света, но, возможно, ткань собиралась с силами.

– Вар? – снова позвал Джонатан.

На этот раз реакция Полотна была гораздо заметнее. Ткань его заколыхалась, словно ее коснулся легкий сквозняк.

– Я пришел помочь тебе, отец, – прошептал Джонатан.

Ветер подул сильнее. Он затушил свечу Джонатана и закружил по полу часовни густое облако пыли. Джонатан инстинктивно зажмурился, чтобы защитить глаза, и прошептал чуть громче:

– Не важно, насколько могущественно Полотно, все равно я спасу тебя. Полнолуние наступит завтра. Когда ты проснешься, я приду за тобой.

Вряд ли было далеко за полночь, но его работа была уже закончена. Джонатан вернулся в свою комнату, лег на кровать и уснул.

Наутро Жон вышел на утреннюю молитву вместе со Стражами. Время от времени он поступал так и раньше, однако теперь, когда он знал, что находится внутри часовни, он лучше понимал искреннюю мольбу монахов послать им побольше силы. Из них из всех один только Маттас был по-настоящему стар, однако остальные четверо братьев Ордена были бледны и худы, словно больны какой-то тяжелой болезнью, подтачивающей их здоровье и отнимающей силы. После молитвы Стражи сменялись: Маттас должен был занять место Гектора на страже ворот крепости на светлое время суток. Жон смотрел, как сгорбленный старик ковыляет через двор, чтобы расположиться на каменной скамье, залитой ярким светом утреннего солнца, и внезапно почувствовал, как последние остатки вины за то, что он собирался совершить, покинули его.

Его отец не был волшебником, не был никаким злобным созданием, которое заслужило бы вечное заточение в ткани Полотна. Вар был торговцем, может быть, слишком алчным, но его приговор был слишком суров. Джонатан не видел никакого вреда в том, что он собирался сделать. Ему казалось, что Полотно вряд ли обратит внимание на отсутствие одной, столь незначительной души, какой, без сомнения, была душа Вара.

Большую часть дня Жон отдыхал. За ужином он внезапно поднялся и сообщил остальным, что его снова знобит от холода и что боль в ногах, которая беспокоила его в первые дни после неудачной вылазки за стены, вернулась. Он рано лег спать, притворившись, что выпил снадобье Лео, однако он выплюнул его, как только добрался до своей комнаты. Некоторое время спустя, когда Гектор поднялся проведать юношу, он удачно разыграл наркотическое опьянение, но еще не спал, и Гектор не стал запирать дверь. Еще позднее, когда Гектор снова зашел к нему, он увидел на кровати что-то закутанное в одеяло, и ему показалось, что это Джонатан наконец заснул. Тогда Гектор запер дверь его комнаты и пошел дальше по своим делам.

В это время Джонатан уже спускался по скрытым в стене ступенькам. Когда Стражи собрались перед часовней и зазвучали первые слова вечерних заклинаний, юноша скользнул в тоннель и остановился только тогда, когда до отверстия, проделанного им в полу часовни, оставалось меньше фута.

Казалось, тоннель дышал. В нем ощущалось легкое движение воздуха то в одну, то в другую сторону, словно какое-то огромное существо, засевшее наверху в часовне, вдыхало и выдыхало воздух через него. Самый воздух казался живым, осязаемым, то влажным и теплым, то прохладным. При вдохе в тоннель проникал свежий и морозный зимний воздух, при выдохе ноздри Жона улавливали запахи заплесневелой тьмы и разложения.

Поначалу молитвы Стражей доносились как будто издалека, заглушаемые слоем земли и стенами часовни. Они едва ли звучали громче, чем странное дыхание, которое перекрывало своим шумом даже стук сердца Джонатана. Из часовни наверху доносилась какая-то возня и звучали по каменному полу шаги.

В следующий миг на юношу обрушилась настоящая лавина звуков. Раздался пронзительный визг. Ему вторил страшный, хриплый хохот, сопровождаемый сочным чавканьем и хрустом. Над отверстием, проделанным им в полу, замерцали бледные сполохи света. Звуки становились все громче, и Жон почувствовал, как внутри него растет страх. Страшный крик, от которого кровь застыла в жилах, заметался по тесной часовне, эхом отражаясь от каменных стен, а сердитые шаги, оглушая, гремели над самой головой Джонатана. В мозгу его пронеслась одинокая испуганная мысль, что вот сейчас либо каменный пол часовни провалится и похоронит его заживо, либо беснующийся наверху шабаш затянет его к себе и поглотит. Неумирающие духи высосут кровь из его вен, а страшная Ткань вберет в себя то, что от него останется, как она поступила с его матерью.

Глядя сквозь отверстие в полу, Джонатан подумал, что придуманный им план никуда не годится. Даже если ему удастся отыскать своего отца, он ни за что не пролезет сквозь эту дыру. И даже если Вар каким-то чудом сможет протиснуться в тоннель, то куда им идти дальше?

Однако какой-то другой голос настойчиво твердил ему, что он слишком много и настойчиво трудился, чтобы теперь потерять надежду. Жон перевернулся на спину и стал дюйм за дюймом приближаться к дыре. Шум и грохот у него над головой продолжались, мелкие камни и комочки земли сыпались ему прямо на лицо, попадая в глаза. Юноша зажмурился так, что между плотно сомкнутых век выступили слезы, и продолжал медленно ползти вперед и вверх.

Шум прекратился.

Заклинания умолкли.

Дыхание остановилось.

Запертые в часовне твари ждали освобождения.

Неожиданно яркий свет упал на лицо Джонатана. Это было ослепительно-белое сияние, подобное тому, как сияет снег под лучами зимнего солнца. Жон открыл глаза и увидел, что теперь его лицо оказалось как раз под проделанным им отверстием в полу. Он не видел ничего, кроме этого ослепительного сияния, но чувствовал на себе взгляды множества глаз, которые пытались отгадать, насколько сильна решимость в его душе.

Время ползло удивительно медленно. Руки и ноги Джонатана затекли, а тело онемело, словно от холода. Прямо над отверстием появилось темное лицо мужчины. Когда оно немного отодвинулось, Жон сумел рассмотреть некоторые черты этого лица, хотя белый свет все так же бил в глаза. Лицо было треугольной формы, с высокими скулами и широко распахнутыми глазами серебристого оттенка. Волосы мужчины были снежно-белыми, и Джонатан подумал, что таким, возможно, станет его собственное лицо, когда он достигнет зрелости. Должно быть, это отец, но… Лейт описывала его по-другому. Она называла его…

Он почти вспомнил, но истина была унесена прочь, заглушена словами, которые произнес мужчина из часовни.

– Серебряный человек, – сказал он.

В тишине, внезапно установившейся над его головой, Жон ощутил настойчивое напоминание об осторожности, некое предупреждение, не облеченное в слова. На мгновение страх и ужас вернулись в нему, но он поборол их.

– Отец, – улыбаясь, прошептал он.

– Возьми меня за руку.

Чужой голос, так похожий на его собственный, произнес эти слова отчетливо и громко. Жон подчинился, и их руки соприкоснулись. Пальцы мужчины дрожали от переполнявших его чувств, но все равно они оставались холодными и безжизненными.

– Ночь скоро закончится. Для нас могут быть и другие ночи, но не отпускай меня.

Вместо ответа Жон стиснул руку отца. Что-то пыталось разорвать их рукопожатие, тянуло в разные стороны, но Джонатан крепко держал отца за руку до тех пор, пока белое сияние не погасло. Холодный воздух с шипением пронесся по подземному ходу, мимо Жона, по направлению к часовне. Чувствуя, как рука мужчины вырывается из его пальцев, Джонатан удвоил усилия, уперевшись коленями в стенки тоннеля, чтобы воздушный поток не затянул его в бушующий наверху смерч. Кожу его закололи тысячи невидимых иголок, когда существа в часовне в последний раз страшно загремели, кружась и стеная, в отчаянной попытке ударяясь о стены и запертые двери своей темницы.

Внезапно все стихло.

Рука, которую сжимал Джонатан, стала сухой и легкой, словно все живое ушло из его тела, оставив одну лишь пустую оболочку.

– Отец? – прошептал Джонатан и ощутил в руке ответную дрожь. В подсказке он не нуждался. Втащив то, что осталось от его отца, через узкую дыру – осторожно, чтобы не повредить тело об острые края, – он вставил плиты пола на прежнее место и пополз из тоннеля назад, волоча за собой легкую, высохшую оболочку.

Неподалеку от ступеней он отыскал в стене неглубокую нишу и уложил тело отца там. Несмотря на то что сморщенная мумия едва напоминала человека, глаза ее двигались и в них светилась благодарность.

Жон не мог взять тело в свою комнату, поэтому он оставил его в нише, защитив его заклятьем. Прежде чем уйти, он пообещал вернуться после наступления темноты.

Ему пришлось немного подождать в пустой спальной комнате, пока Лео отопрет дверь его собственной комнаты, а затем прокрасться через холл. Вытащив из-под одеяла ворох одежды и белья, он юркнул под одеяло и уснул. Сквозь сон он слышал, как Стражи заходили к нему в комнату, чувствовал руку Лео на своем лбу, но никто из них не попытался разбудить его до самого обеда. Перед обедом Джонатан спустился к ним, одетый нарочито тепло, а его походка была напряженной.

– Как только смогу, я вернусь в Линде, – заявил он, – и я сомневаюсь, что сумею вернуться сюда достаточно скоро.

– Нам нужно обсудить с тобой кое-что, прежде чем ты уйдешь, – сказал ему Доминик.

Джонатану очень хотелось начать разговор немедленно, но он чувствовал себя слишком усталым.

– Завтра, – решил он и вернулся в свою комнату.

Он проспал гораздо дольше, чем хотел. Проснувшись, он обнаружил на умывальном столике еду и бокал со снотворным зельем, которое должно было одурманить его так, чтобы он снова уснул. Дверь в его комнату была не заперта снаружи, даже чуть-чуть приоткрыта, и сквозь нее доносились отдаленные заклинания.

Неужели они ждут, чтобы он явился к часовне и увидел церемонию? Станут ли они после этого отвечать на его вопросы? Может быть, и да, но, прежде чем он отправится к ним, ему надо повидать отца. Джонатан быстро оделся и поспешил в потайной коридор, где он оставил тело.

Сегодня тело выглядело более плотным и живым, а лицо мужчины, хоть и покрытое странной бледностью, было вполне естественного оттенка.

– Вар! – прошептал Джонатан, не осмеливаясь прикоснуться к телу. – Отец?

Глаза человека открылись и остановились на лице Жона. Горькая улыбка искривила тонкие, бескровные губы. Мужчина сел и схватил Жона за руку. Хватка у него была сильная и живая.

– В этих стенах живет колдовство. Я хотел прийти в твою комнату, но не смог. Тогда я попробовал спуститься в твой ход, чтобы… успокоить остальных. Но я не смог. Может быть… когда я наберусь сил.

– Мы уходим отсюда. Завтра же уходим.

– Я чувствую в себе перемену, и все из-за этих долгих лет, которые я провел в плену Полотна. Я не могу двигаться при дневном свете.

– Я могу нести тебя.

– Боюсь, что мое тело вспыхнет как трут, лишь только его коснутся лучи солнца. Мы должны идти ночью.

Джонатан задумался. Ему очень хотелось услышать то, что скажет ему Доминик, однако если церемония будет проходить точно так же, как описывала ее Лейт, то лучшего времени для того, чтобы незаметно уйти, у них может и не быть.

– Как же мы пойдем, если ты не можешь выйти за эти стены? – спросил он.

– Возьми меня за руку и тащи, как тащил из часовни.

– Тогда идем.

В своей комнате Джонатан оставил записку. Она была коротенькой и бессвязной, и в ней говорилось о его любви к Сондре, о том, что он нуждается в ней, если хочет поправиться. Записка в полной мере отражала противоречивые чувства, раздирающие его. Жон надеялся, что Стражи поймут его.

Надев темные плащи с капюшонами, которые скрывали их лица и руки, Джонатан и его отец задержались в главном зале, глядя на то, как монахи читают свои заклинания перед дверью притихшей часовни. Отец Жона произнес одно-единственное слово, и Ткань проснулась. Вопли и завывания пойманных душ заглушили их тихие шаги. Прокравшись за ворота крепости, Джонатан и его отец растворились в лунной ночи.

Отец и сын ушли из крепости рука об руку, и их серебряные волосы и бледные лица казались выбеленными лунным сиянием.

Часть третья. Серебряный Лорд

Глава 13

Когда-то его жизнь управлялась убыванием и прибыванием луны. Теперь ход времени ускорился, разделившись на бодрствование и сон – на ночи, когда он мог выходить, разговаривать и учиться у своего сына, и дни, когда он спал в пещере, приготовленной для него. В эти часы Джонатан видел только иссохшую оболочку, скорлупу, неподвижно лежащую рядом с ним.

Память возвращалась к нему медленно, по частям, разрозненными фрагментами. Он смотрел на свое отражение в бассейне с мутновато-белой известковой водой, и вспоминал детей, играющих у фонтана на деревенской площади, и собаку, предостерегающе зарычавшую, когда он проходил мимо них.

Его голос мог вызвать смерть, его руки – огонь. Это он вспомнил без труда. Он помнил обжигающий жар и слышал крики. Этими воспоминаниями ему, пожалуй, лучше не делиться с сыном. – Пока не делиться, – прошептал он.

– Ты что-то сказал, отец? – спросил Джонатан.

Его отец покачал головой и с любовью положил руку на плечо сына, как бы веля ему продолжать спать. Дыхание юноши стало глубоким и ровным. Мужчина поднялся и тихо вышел наружу.

Только глупец мог подумать, что звездное небо могло сильно измениться за те годы, пока он не видел его своими глазами. И все-таки окружающее казалось ему свежим и новым, жадным и живым. Даже опавшие сосновые иглы, которые щекотали его босые ноги в то время, как он спускался по склону холма, приносили ему настоящее, почти сладострастное наслаждение, как первый поцелуи возлюбленной.

Когда-то он мог утолить свой голод многими способами. Бывало, он спокойно обедал в компании гостей своего хозяина, ничем не выдавая своей истинной природы. Даже во время ночных прогулок, когда он утолял свои неутолимые желания, высасывая кровь смертных, самая темная часть его души продолжала спать. Однако за те годы, пока он оставался пленником Полотна, его тело изменилось и от него осталась лишь самая темная из сторон его естества.

Однако он был жив, пробужден и свободен! Его собственный сын сделал ему этот подарок. Его сын! Мужчина запрокинул голову, и звонкий хрустальный смех поплыл над замерзшей землей.

Каждую последнюю ночь он выбирался наружу, чтобы поохотиться на гоблинов, чувствуя, как былое могущество возвращается к нему с каждой новой жизнью, которую он поглотил. Теперь он готов был к чему-то более существенному. И он повернул в сторону Линде, где ждал его настоящий пир.

Мужчины пробили во льду, покрывшем реку, несколько лунок и теперь сидели вокруг них в маленьких деревянных хижинах, которые кое-как защищали их от холодного пронизывающего ветра. Каждый с нетерпением ждал поклевки, ждал добычу, с которой можно было бы поскорее вернуться домой. Их чувства, унылые и простые, ненадолго заинтересовали отца Жона. Не почувствовал он никакого интереса и к полным неясных надежд снам жителей поселка.

Вместо этого он отыскал одну женщину, которая не спала в этот ранний час. Ее тоска была восхитительно глубокой и живой. Женщина сидела на кровати в комнатке на втором этаже небольшого домика, выстроенного на самом краю поселка. Все мысли ее были сосредоточены на судьбе сына, и она никак не могла отделаться от них. Как он мог умереть? Как он мог умереть?

Вокруг домика кружил ветер, требовательно стуча в ставни, словно ребенок. Женщина отперла один ставень и выглянула наружу, пристально всматриваясь в заснеженный ландшафт. Взгляд ее скользнул вдоль тропы, протоптанной под деревьями и ведущей к реке. Они сказали, что Алден был убит там.

Откуда им знать, что обугленные кости принадлежали ее Алдену? Разве не мать должна опознать тело своего ребенка? Может быть, твари оставили на берегу чье-то чужое тело, бросив его рядом с останками Джозефа, а ее единственного сыночка утащили с собой, в рабство, чтобы он прислуживал им в их подземном царстве, страдая от голода, побоев и одиночества.

Какая-то тень, более темная, чем предрассветные зимние сумерки, шевельнулась на краю площадки перед домом.

– Алден! – прошептала женщина. Тень двинулась к реке, и в ее мозгу возникли черты лица сына.

Ее муж рыбачил вместе с остальными и не мог помешать ей немедленно, сейчас же отправиться на поиски Алдена! Женщина бегом пересекла пустые комнаты, схватила покрывало с кресла у камина и завернулась в него. Босая, она выбежала из дома, и отпечатки ее ступней отчетливо виднелись на свежевыпавшем снегу. Она быстро бежала к тому месту, где было найдено обожженное тело, и ее темные волосы развевались на ветру.

Тень подумала, что, когда эта женщина была помоложе, она, должно быть, была очень хороша собой. Теперь же вся ее красота заключалась в ее сердечной боли, в слезах, которые замерзли на щеках, когда она остановилась на полпути к реке, оглядываясь по сторонам в поисках сына.

Темная фигура приблизилась к ней сзади почти вплотную, на достаточное расстояние, чтобы чувствовать тепло ее тела и свободно проникать в ее память. На плечах тени появился точно такой плащ, какой был у Алдена, и его пола легко коснулась плеча женщины.

Женщина резко повернулась, едва сдержав крик радости. Она увидела знакомое лицо.

– Алден! Они не были уверены, что это твое тело! – Она хотела позвать мужа, который рыбачил совсем недалеко, но задохнулась от переполнивших ее эмоций. Вытянув вперед руки, она попыталась дотронуться до лица сына, попыталась отбросить назад упавшие на лицо пряди темных, таких же как у нее волос.

Мужчина схватил ее за запястья. Его руки были холодны как лед.

– Алден мертв, – прошептал голос, – но ты – нет. Ты совершенно живая…

Прикосновение этих рук заставило похолодеть сначала ее предплечья, потом плечи и шею.

– Что… что ты такое? – забормотала женщина.

– Нечто такое, что когда-то было живым. Нечто такое, что станет живым снова, – ответил ей незнакомец голосом Алдена.

От страха у женщины словно пелена с глаз спала. Она все еще видела перед собой лицо Алдена, но теперь она знала, что это лицо не принадлежит, не принадлежало, да и не могло принадлежать ее сыну.

– Кто ты? – осипшим от страха голосом спросила она.

Тень хотела воспользоваться именем, которым называл ее сын; другого имени она не помнила. Но когда губы ее раскрылись для ответа, тень внезапно вспомнила имя, похороненное под огромным количеством других воспоминаний.

– Моргот, – ответила тень и прижала женщину к себе, укрыв ее полами плаща. Женщина некоторое время слабо сопротивлялась, но потом сдалась его силе и неподвижно лежала в его объятиях, пока руки Моргота извлекали из ее тела последнее тепло жизни.

Он аккуратно опустил неподвижную женщину на снег, наслаждаясь жизненной энергией, вскипающей в его теле, чувствуя внутри себя неожиданный прилив нежности к человеческому существу, которое возвратило ему власть его подлинного имени. Вспомнив свое имя, он вспомнил и все остальное.

– Моргот, – прошептал он и поднял голову к усыпанному звездами небу. Память возвратила ему прежнее могущество. Он чувствовал его, такое же горячее, как и пульсирующая в нем жизнь, такое же темное, как отчаяние. Он только что отнял человеческую жизнь, но только разжег свой аппетит. Должно быть, ткань Полотна сильно изменила его, и теперь он обречен вечно охотиться на людей, ища жизнь, отнимая жизнь, чтобы никогда не насытиться.

Запах рыболовов с реки, донесшийся до него вместе с порывами утреннего ветра, привлек и тварей, которые выбрались из своих подземных логовищ. Моргот слышал, как они рыщут в кустах вдоль берега реки, принюхиваясь к трупу, лежащему у его ног, и к кособоким хижинам на льду.

Раньше Моргот предпочел бы оставить гоблинов в живых: преклонение слабых ему всегда нравилось. Но подобное проявление милосердия с его стороны теперь стало невозможным. Сельчане были его скотом, предназначенным для утоления только его голода, и он не собирался делиться своими запасами с этими мерзкими существами.

Уверенный в своей вновь обретенной памяти, Моргот расставил в стороны руки и наклонил голову. Его тело стало истончаться, превращаясь в плывущую туманную дымку, а его мозг принялся разыскивать примитивные мозги гоблинов. Когда все разумы тварей были уловлены им в ментальную сеть его разума, он потряс их мощным импульсом страха и гоблины бросились врассыпную. Часть из них помчалась к холмам, чтобы спрятаться там в самых отдаленных пещерах. Остальные, визжа от страха, высыпали на лед. Рыболовы выскочили из своих хижин с ножами и ледорубами наготове.

Они убили около двух десятков гоблинов. Устав от долгого ожидания у замерзающих лунок, они с удовольствием достали разделочные ножи и принялись свежевать гоблинов, нарезая мясо длинными полосами, чтобы добавлять его в фуражное зерно. Двое рыбаков пошли по следам гоблинов к берегу реки и обнаружили там мать Алдена, лежащую на спине. Плащ ее был расстегнут, а тело посинело от холода. Она лежала на том самом месте, где были найдены останки ее сына. Вторая цепочка следов вела к селу и обрывалась.

К полудню слухи о колдовстве разнеслись по всему погребенному в снегах поселку.

* * *

– Теперь, когда я бежал, Полотно не проснется, – заявил Моргот сыну, когда они вместе сидели в подземелье, всего несколько часов спустя.

С рассветом Джонатан не вернулся в поселок. Расстелив на полу одеяло, он уселся на него и принялся зажаривать надетую на прутик рыбу над небольшим костерком. Услышав слова отца, юноша нахмурился.

– Но оно оживало еще до того, как ты попал в него, – возразил он.

– Нет. Это я давал душам силу, – Моргот сурово посмотрел сыну в лицо. – И это я тот бледный мужчина, который разрушил часовню Стражей, – пояснил он, так как Жон уже рассказывал ему о пергаменте, найденном в пещере Ивара.

Джонатан вынул из пламени прутик с рыбиной и принялся отрывать от узкого хребта горячее мясо. Он ел медленно, задумчиво, слушая отца и ничего не говоря.

– Имеет ли это для тебя какое-то значение? – спросил Моргот.

– Нет… просто это… – Жон покачал головой. По-прежнему не глядя на сидящего рядом отца, он спросил его более твердо: – Все-таки почему ты захотел разрушить часовню?

Моргот вскочил и принялся расхаживать из стороны в сторону, подол его серебристого плаща волочился по каменному полу, а мягкие складки отражали свет разноцветных огней на стенах пещеры.

– Пожалуй, пора тебе узнать мою историю. Как и этот монах Гектор, я был продан собственными родителями, и мне очень хочется считать, что они поступили так против собственной воли, поскольку мой хозяин был довольно холоден и властен. Когда я не смог учиться так быстро, как ему хотелось, он показал мне, что такое боль. В конце концов он выучил меня слишком хорошо и начал меня бояться. Ничем иным я не могу объяснить, почему он дал мне задание, которое невозможно было выполнить.

Жители нашего края преклонялись передо мной так, как они никогда не преклонялись перед моим господином. Он почувствовал во мне соперника, он решил использовать меня еще раз, прежде чем настанет конец. Он послал меня уничтожить Полотно, которое грозило вобрать в себя моего хозяина, поглотить его, навсегда заточить его в свою ткань. Он знал, что если мне не удастся уничтожить Полотно, то я сам буду уничтожен вместо него.

– Почему ты отправился один? – спросил Джонатан.

– Мне так приказал мой господин. Уничтожение Полотна должно было стать последним испытанием моей силы. Это задание не казалось мне слишком сложным: сжигающее заклятье – и дело сделано. Ты ведь знаешь, как это просто, особенно с таким могуществом, которым мы с тобой обладаем. Однако на деле получилось не так. Мои огненные шары вернулись ко мне же и чуть не сожгли меня самого. Тогда я бросился на Ткань, несмотря на то что душу мою заполнил страх. Торжествующие вопли моих врагов звенели у меня в ушах, когда я сорвал Полотно с его почетного места. Эта трижды проклятая Ткань внезапно накрыла меня и прилипла. Я пытался сорвать ее, но не смог. Мои кожа и плоть, мои кости и моя сила растворились в нем… – Моргот замолчал и положил руку на плечо сына, как будто прикосновение к живой человеческой плоти могло напомнить ему о том, каким он был до того, как попал в плен к Полотну.

Жон с сочувствием посмотрел на него.

– Я думал, что теперь я умру, – продолжал Моргот, – но случилось нечто еще более ужасное. Вместо забвения моя душа попала в сеть из веры и могущества, и я, не способный пошевелиться, вытянувшись, лежал в ней. Прошел еще один день, и я стал чувствовать примитивные разумы существ, плененных Полотном до меня. Тогда я обратился к своей памяти и стал искать средства, при помощи которых можно было преодолеть колдовство.

Я нашел эти средства. Во вторую ночь моего плена луна ослепительно сияла и была круглой, как солнце. Я взял ее силу и освободил пленников Полотна. Разразилась катастрофа, и Стражи попытались уничтожить ткань Полотна, но тут выяснилось, что все заклятья, направленные против нее, возвращаются обратно и оборачиваются против самого заклинателя. Несмотря на мои усилия и усилия освобожденных душ, которые предприняли отчаянную попытку вырваться, мы не смогли преодолеть заклятья, наложенного Стражами на стены.

И тогда я стал притягивать к себе новых людей, чьи души были наполнены ненавистью или желаниями. Чем больше душ попадало в плен, тем могущественнее я становился, и ни один из Стражей не догадывался о моей силе.

– До тех пор, пока ты не завлек мою мать в Марковию? Моргот кивнул:

– И не поместил в нее свое семя. И теперь я ощущаю твое могущество, могущество столь большое, что подобно моему господину я начинаю трепетать при мысли о том, что может из тебя получиться.

– И ты станешь учить меня… отец?

– Так быстро, как ты сможешь обучаться. – Моргот вышел на середину пещеры и встал на небольшое возвышение, окруженное бассейном с водой. – Пожалуй, пора испытать тебя.

С этими словами Моргот закрыл глаза и высоко поднял руки. Жон смотрел на него во все глаза. Его отец начал длинное и сложное заклинание, напоминающее призыв к мудрости. Над ним появилась в воздухе хрустальная сфера размером почти с голову Гектора. Когда заклинание было закончено, хрустальный шар обрел материальность и тяжело опустился на подставленные руки Моргота. Внутри он был заполнен мерцающим белым туманом. Еще несколько слов, взмах головой, и туман стал принимать форму закрытой книги, чей золотой переплет был украшен перекрывающимися кругами и затейливыми руническими надписями. Жон внимательно прислушался к словам заклинания, и узор на переплете на его глазах стал еще богаче и сложнее. Наконец Моргот опустил шар на уровень груди, произнес последнее слово. Хрустальная сфера пропала, а книга сама собой раскрылась на середине.

Моргот громко прочел текст заклинания, это были те же самые формулы, которые он использовал, создавая книгу. Ему потребовалось на это всего несколько мгновений. После этого он приблизился к Джонатану и вложил тяжелый том в его руки.

– Взгляни-ка на это, – сказал он.

Джонатан посмотрел. Страницы были исписаны мелким, убористым почерком. Здесь были огненные заклинания, замораживающие заклинания, заклинания, чтобы вызвать чудовищ, заклинания, чтобы создавать существа, которые сами накладывают заклинания, и многое-многое другое.

– Первое заклинание, которое тебе нужно выучить – это заклинание, которое поможет твоей лучшей концентрации внимания, – сказал Моргот сыну. – Твоя учеба должна начинаться постепенно. Несмотря на это, мне кажется, что ты научишься всему этому еще скорее, чем я когда-то, – добавил Моргот и рассмеялся громким хриплым смехом. Голова Джонатана машинально повернулась к пещере Ивара. – И еще я обещаю тебе, Джонатан, что буду любить тебя как сына, любить так, как никто никогда не любил меня.

– И я тоже клянусь любить и почитать тебя как отца. Учиться… чтобы никогда не предать тебя. Благословишь ли ты меня, отец?

– Как это?

– Я помолвлен. Скоро я официально женюсь на дочери своего учителя.

– На дочери Ивара? – Да.

– У него тоже есть сила. Конечно, я благословлю твой брак. Чему тут удивляться? Жизнь для меня – драгоценна, и дети тоже, особенно те, которые унаследуют мой дар.

Жон улыбнулся. Взял отца за руку. Ее леденящий холод заставил его вздрогнуть, но ощущение холода исчезло так же быстро, как и возникло, и Джонатан почувствовал прилив тепла и любви, который повлек его на непривычную искренность:

– Колдовские книги и пергаменты Ивара находятся в пещере, которая соединяется с нашей, – сообщил он, указывая на проход. – До его пещеры совсем близко, и я боюсь, что если он услышит нас, то явится сюда, чтобы причинить тебе вред. Пожалуйста, ради него, запечатай проход.

В его просьбе Морготу почудился страх. Повернувшись к узкой расселине, он сделал несколько жестов и произнес одно слово, которое Жон не понял.

– Готово. Мы с тобой можем пройти, остальные – нет, если только ты или я не захотим этого.

– Спасибо, отец, – Жон колебался, так как, по всей видимости, уходить ему не хотелось. Немного помявшись, он добавил: – Кроме того, я не могу больше ночевать здесь. Мой поход в крепость должен был уже закончиться. Если я буду отсутствовать слишком долго, меня будут расспрашивать.

– Расспрашивать тебя будут в любом случае. Стражи не многое умеют, но они не глупцы. Вскоре они поймут, что ты наделал, и сообщат своим союзникам. Их посланец придет днем, так что тебе придется в одиночку перехватить его. Это и будет испытанием твоей верности.

– Может быть, тебе что-нибудь нужно, отец?

– Нет. Приходи завтра после полуночи. Мы начнем заниматься.

Джонатан выбрался из пещеры наружу, спустился по склону холма и пошел в село. В небольшой роще возле дома Маэв он задержался, стряхивая со штанов грязь и поглядывая на небо, где стремительные облака спасались от лучей утреннего солнца. Здесь же, укрытый деревьями от посторонних глаз, он позволил себе заплакать, выплакав горечь предательства.

Джонатан вспомнил слова Лейт, написанные быстрым, неразборчивым почерком. Судя по оставленным ею записям можно было с уверенностью сказать, что Джонатан – сын Вара, зачатый задолго до ужасной ночи в часовне. Но теперь он знал, что это не так, что он – сын Моргота. Так зачем же его матери понадобилось тратить столько времени и писать столь длинную историю, чтобы солгать в самом конце? Он был уверен, что Лейт не стала бы этого делать. Ответ был только один: кто-то намеренно изменил текст пергамента, магическим образом уничтожив первоначальный вариант и написав свой, использовав почерк его матери. Жон узнал об этом заклинании от Ивара. Он не станет пытаться понять, почему Стражи пошли на подлог. Он не простит им обмана и не станет винить себя за все его последствия. Теперь не имеет значения, Вар ли был его отцом или какое-то другое, гораздо более древнее существо. Он, Джонатан, по-прежнему был самим собой, умелым, могущественным и непревзойденным… Он был сыном своего отца.

* * *

Лишь только Джонатан вошел в гостиницу через заднюю дверь, в ноздри ему ударил запах пекущегося в духовке хлеба, а на столе в кухне он увидел тесто, которое еще только должно было отправиться в печь. В кухне никого не было, но в гостиной сидело несколько мужчин. Если бы они увидели его возвращающимся из крепости в одиночку, да еще в такую рань, они задали бы ему слишком много вопросов. Жон не хотел этого и поэтому скрылся в потайной ход за стеной холла. С другой стороны, посетители не часто приходили в таверну в столь ранний час, и Джонатан за стеной навострил уши, прислушиваясь к разговору.

– Мать Алдена? Странно, что ее тело нашли на том самом месте, где погиб ее сын, – говорил один из мужчин.

Голоса этого мужчины Джонатан не узнал, зато следующим заговорил Андор, и Джонатан почувствовал его страх.

– Наши сельчане рыбачили совсем недалеко от берега, и если бы она закричала, они наверняка бы услышали ее.

– Это я первым нашел ее, – перебил первый голос. – Обе цепочки следов были совсем свежими, но труп уже замерз.

– Говорил я вам, в этом замешан кто-то пострашнее тварей! – раздался третий голос, и Жон узнал голос Миши.

– Сондра! Принеси еще чая! – позвал Андор. Джонатан услышал, как легкие шаги девушки прозвучали совсем близко, по направлению из кухни в гостиную. Сондра, должно быть, заметила мокрые следы на полу, почувствовала запах свежего утреннего воздуха, который Жон впустил в кухню, так как сразу же после того, как она подала мужчинам горячий чай, потайная дверь отворилась, и девушка скользнула в его объятия.

Тепло, с которым она приникла к нему, успокоило Жона, но он чувствовал, как дрожит ее тело, а слова ее были исполнены тревоги.

– Этой зимой в поселке уже три смерти. Я так рада, что с тобой ничего не случилось! – прошептала она.

– Со мной ничего не может случиться, и я не допущу, чтобы что-то случилось с тобой, обещаю, – шепнул в ответ Джонатан.

Сондра кивнула и расслабилась, ощутив себя в безопасности под защитой его могущества. Он хотел, чтобы она спустилась с ним в пещеру, хотел удержать ее, чтобы признаться в том, что он совершил, но Сондра вырвалась.

– Я должна идти, иначе меня хватятся, – пояснила она и ушла.

Джонатан решил не прислушиваться дальше к разговору мужчин, это было бессмысленно, тем более что он услышал уже достаточно. Спустившись по ступеням в пещеру Ивара, он решил выждать более подходящего времени, чтобы снова появиться в деревне.

Несмотря на то что он довольно долго спал, находясь в обществе отца, отдых не освежил его. Сны его были заполнены одиночеством и отчаяньем. Завернувшись в вытертые шкуры, он улегся у остывшего очага в пещере Ивара и снова стал размышлять над словами, которые его мать записала в своем пергаменте:

«Оно воспользовалось алчностью Вара, чтобы превратить его в вора. А я? Полотно использовало все мелкие размолвки, которые накопились за годы брака с Варом, чтобы сделать меня убийцей!»

А он сам? С тех самых пор, когда он впервые увидел Полотно, он почувствовал, как в нем нарастает страстное желание – жажда власти и поклонения. Его стремление воссоединиться с отцом осуществилось, но осуществилось таким образом, каким он не предполагал, да и не мог предполагать. Теперь, когда дело было сделано, когда он принес Морготу клятву верности, ему оставалось только надеяться, что отец сдержит свое слово и его смертоносное прикосновение не причинит зла всем тем, кого Джонатан любил. Он был молод и слишком уверен в себе, не понимая, что единственной душой, которую Морготу необходимо было уничтожить, была его душа. У Жона больше не осталось богов, которым он мог бы молиться. Он мог утешиться лишь смутными проблесками надежды, и так он заснул.

Жон проснулся внезапно, почувствовав, что он не один.

– Кто здесь? – прошептал он в темноту, уверенный в том, что Ивар узнал его тайну, что Стражи пришли за ним, что Моргот, уловив его колебания, явился убить его.

– Это я, – шепнула Сондра и скользнула к нему под шкуру, – твоя невеста.

– Жена, – поправил Жон.

Он обнял девушку, но ощущение постороннего присутствия, которое разбудило его, не исчезло. Возможно, это была неспокойная совесть. Возможно, его отец проник в пещеру, чтобы посмотреть на них и насладиться их страстью.

– Я не предам тебя, – шепнул Джонатан так тихо, что его не услышала даже Сондра. Ощущение чужого присутствия исчезло. Оставшись наедине со своей возлюбленной, Жон спокойно уснул в ее объятиях.

* * *

Дирка вошла в кухню и стала вынимать из духовки последние булки. Куда подевалась эта девчонка? Печь хлеб – это ее работа. Если бы Дирка не спустилась в кухню выпить чаю, хлеб непременно сгорел бы.

В последнее время от Сондры не было никакой пользы. Влюбленная дурочка, чьи глаза настолько заволоклись романтическим туманом, что она совершенно не способна сосредоточиться на работе.

Дирка подумала о своих двух дочерях. Если бы они остались живы, они бы не были так бестолковы и глупы. Прежде чем выходить замуж, они непременно спросили бы совета у матери, и уж конечно их выбор не пал бы на такого молодого и наивного юношу, каким был Жон.

Что касается юноши, то у него не было никакого опыта общения с женщинами. Вряд ли его можно было бы обвинить в том, что он сделал неправильный выбор.

Еле слышный вздох, который мог быть и плодом ее воображения, привлек внимание Дирки к потайной дверце, ведшей в подвальную пещеру. Она осторожно открыла дверь и прислушалась.

Несмотря на то что между ней и влюбленной парочкой пролегал довольно толстый слой камня и глины, Дирке показалось, что она слышит их дыхание, стук их сердец и страстный шепот Жона, бормочущего о своей любви. Заслышав шаги Андора, направляющегося в кухню, Дирка проворно закрыла дверь и отбежала к поленнице. Когда муж вошел в кухню, Дирка спокойно наливала чай.

– Сондра сказала мне, что Жон вернулся, – сказал Андор. – Она пошла к нему, а я пришел посмотреть, как пекутся булки.

– Они давно бы уже сгорели, – раздраженно заметила Дирка. – Печь хлеб – это ее обязанность. В последнее время она отлынивает от работы.

Андор рассмеялся.

– Отлынивает! Дирка, девчонка влюблена по уши, какая тут работа! Разве ты не помнишь, как это было у нас с тобой?

Он взял ее за подбородок и приподнял ей голову, собираясь поцеловать. Его слова неожиданно больно ужалили Дирку. В ее глазах Андор увидел ненависть и жгучую ревность.

– Он не ребенок, Дирка, и не принадлежит тебе. Не забывай об этом, – проговорил он тихо и спокойно, борясь с желанием ударить ее. С тех пор как он научился контролировать свою ликантропию, он ни разу не приходил в такое бешенство. Волчий амулет вокруг его шеи вдруг стал очень тяжелым, и Андор, круто развернувшись, вышел из кухни, в которой ему стало невыносимо душно.

Он не решился присоединиться к мужчинам, которые все еще сидели за столом и остался стоять возле двери в кухню, прислонившись к косяку. Заметив выражение его лица, Ивар подошел к нему и встал рядом.

– Что-нибудь случилось? – спросил он.

Андор покачал головой.

– С Диркой поссорился. Ничего серьезного, но ты ведь знаешь мой темперамент, – произнося последние слова, Андор непроизвольно поглаживал свой амулет. От стола донесся громкий голос Миши:

– Говорю вам, эти смерти были не простыми. Здесь замешано что-то еще кроме тварей, что-то новое и опасное. Нужно присматривать друг за другом, выискивать чужаков среди нас.

Андор снова рассвирепел.

– Я пойду и заткну ему глотку, если ты не хочешь, – прошипел он, обращаясь к Ивару.

– Что бы ты ни сказал ему, слухи только усилятся. Пусть Миша болтает. Всем известно, что Жон увел у него девушку, которой он добивался, и никто не принимает его всерьез.

– Теперь это уже не так, – возразил Андор. Он понял это, наблюдая за тем, как сосредоточенно кивают мужчины за столом, прислушиваясь к словам Миши, даже в себе самом он обнаружил смутную тревогу. Ивар тем временем подошел к столу и успокоил собравшихся несколькими хорошо продуманными фразами. Вскоре после этого мужчины ушли, остался только Миша.

Почувствовав себя неловко в одиночестве, Миша попросил эля. Андор в ответ покачал головой.

– Еще слишком рано, – объяснил он.

– У тебя, должно быть, еще немало дел, – добавил Ивар. Миша глубоко вздохнул.

– Я не уйду, пока не переговорю с тобой, – сказал он Ивару. – Подойди ко мне и присядь… пожалуйста, – попросил он почти жалобно.

Ивар неохотно исполнил просьбу, и Миша бросился исповедоваться:

– Я всегда любил твою дочь, и ты знал об этом. Как же ты позволил ей выйти замуж за чужака, за пришлого?

Ивар, который уже довольно долго терпел Мишину жалость к самому себе и слухи, которые он распускал о прошлом Джонатана, ответил, еле сдерживая гнев:

– Если бы ты любил ее, ты не ударил бы ее в праздничную ночь. Если бы ты любил ее, ты бы больше работал и копил деньги для женитьбы, вместо того чтобы тратить их на эль.

– Значит дело в том, что я беден?

– Ты назвал Жона чужаком, но если вспомнить – и Сондра, и я,– мы оба родились не в этих краях. Мы пришли из еще более жестокой страны, чем эта. Я знаю, что такое настоящая бедность, и еще я знаю, что ты сейчас задумал и как ты хотел бы, чтобы это закончилось. Поэтому я скажу тебе так: даже если бы Жон не появился здесь, я все равно не разрешил бы дочери выйти за тебя!

Миша вскочил на ноги и наклонился над Иваром, который спокойно сидел напротив него.

– Как ты смеешь?..

– Говорить правду? Ты сам этого хотел.

Взмахнув огромными кулаками, Миша отшвырнул в сторону стол. Прежде чем он успел ударить Ивара, рядом с ним оказался Андор.

– Только тронь его, и ты никогда больше не придешь сюда, – прошептал он.

Миша обернулся и посмотрел прямо в голубые глаза Андора, неотрывно глядящие на него. Потом перевел взгляд на Ивара, который даже не встал со своего стула. Оба были меньше, чем Миша, но схватка могла бы быть равной, если бы не слишком очевидное желание Андора разорвать его на клочки. Ивар, напротив, демонстрировал простое любопытство, словно он поднялся над нуждами слабой плоти, обладая огромным количеством смертоносных возможностей защитить себя иным способом.

Андор открыл дверь.

Миша не нуждался в словесном приглашении. Ему потребовалось все его мужество, чтобы не броситься бежать изо всех сил.

В несколько последующих дней Миша во всю мочь пользовался своими скромными талантами. Он запустил еще несколько слухов и с удовольствием наблюдал, как они ширились, овладевая умами жителей поселка. Ивар был в селе чужим. И Дирка. И Сондра. В гостинице всегда были какие-то тайны, были еще до появления Джонатана. Юноша с серебряными волосами был просто катализатором, это он запустил машину убийств. Кто, кроме него, мог сделать это? Кто еще недавно появился в поселке?

«Ноктюрн» продолжал обслуживать посетителей, но большинство приходило в таверну просто из болезненного любопытства. Теперь, вместо того чтобы добродушно перешучиваться с Андором, мужчины угрюмо сидели за столиком, вполголоса переговариваясь между собой. И хотя они по-прежнему просили Джонатана спеть им, казалось, что его голос больше не трогает их так, как это бывало прежде. Они сидели, смотрели на него, а про себя решали, может ли юноша с таким красивым голосом оказаться убийцей?

Глава 14

Несмотря на то что большинство слухов о Джонатане распустил он, Миша не верил большинству из них. Слова Ивара так глубоко уязвили его именно потому, что в них была правда, и теперь Миша находил слишком мало удовлетворения в своей мести. Всякий раз, когда он приходил в гостиницу, его внимание было приковано к дверям кухни. Миша надеялся увидеть Сондру хотя бы краешком глаза, но она старалась не попадаться никому на глаза и выходила в зал, только когда Джонатан пел. И Миша вдруг обнаружил, что готов платить за песни своему счастливому сопернику, лишь бы только Сондра подольше оставалась на виду.

Большинство из его товарищей уже объявили о своей помолвке. Их намерения будут формально освящены во время зимнего празднества, и Миша тоже мог бы стоять рядом с ними, но теперь его место занято другим.

Ивар сказал Мише, что он слишком беден и ленив. Последнее казалось Мише несправедливым, так как он работал наравне со всеми остальными. Дело было в том, что Миша жил вдвоем с матерью и не чувствовал необходимости много зарабатывать. У них был дом, еда и огонь в очаге. У них было даже кое-что из роскоши, но они не слишком в ней нуждались. Кроме того, мать никогда ничего не просила.

Если бы теперь было лето, Миша мог бы больше охотиться и разбогатеть, продавая шкурки бобров и лисиц торговцам из Нова-Ваасы, но зимой денег было взять неоткуда. Деньги! Мысли о золоте постоянно преследовали его, отодвинув на задний план все остальные заботы.

Деньги был» его единственной возможностью добиться руки Сондры.

В их деревне деньги водились только у Андора с Иваром и… у Маэв. Ни у кого в Линде не было их столько, сколько у нее. Мужчины получали от нее подарки и пили вино, которое она покупала за золото.

Золото!

Миша никогда не бывал в ее домике, но он наслушался достаточно историй от тех, кто там побывал. Ему рассказывали о драгоценных камнях и украшениях из золота – огромном богатстве, которого должно хватить даже для того, чтобы понравиться Ивару. Он купит его любовь.

Несколько дней Миша провел в рощице, неподалеку от жилища Маэв. Низко пригнувшись за заснеженными кустами, он наблюдал за домом, ожидая, пока его обитательница покинет его. Когда он в третий раз пришел в свое укрытие, ему повезло. Маэв вышла из дома и, прикрывая лицо полой плаща, направилась в деревню. Миша дождался, пока ее фигура не исчезла среди домов на окраине деревни, и, прячась в тени, осторожно спустился с пригорка к калитке сада. Без труда открыв сломанный засов, он проник во двор и, выломав ставень, забрался в дом.

Внутри было темно и пусто, сладко пахло мускусной настойкой и экзотическими духами. В неярком зимнем свете, который проникал в дом сквозь сломанный ставень, он разглядел несколько шелковых шарфов, свисающих с вешалки у двери, хрустальные кубки на столике и бутылку дорогого вина из облачных ягод.

Первым делом он выпил вино, выпил прямо из горлышка, так что липкая алая жидкость потекла у него по подбородку. Держа недопитую бутылку в руке, он стал рыться в содержимом многочисленных коробочек, сложенных на трельяже под зеркалом. Среди украшений действительно попадались золотые монеты, и Миша ссыпал их в кожаный мешок, который он принес с собой. Подумав, он опустил в мешок и украшения.

«Свадебные подарки», – подумал он и рассмеялся. Поднеся к губам горлышко бутылки, чтобы сделать последний глоток, он заметил какую-то темную тень, которая заслонила льющийся из окна свет. Повернувшись, он увидел стоящую у окна Маэв.

– Интересно, где ты собирался продать эти безделушки, вор? – спросила Маэв, входя.

Миша попытался ответить, но Маэв с такой силой толкнула его на стену, что весь дом задрожал. Бутылка выпала у него из рук и разбилась на каменном полу. Маэв пугала его так же сильно, как и Андор, но она была женщиной и не могла сравниться с ним в силе. С яростным рычанием Миша бросился на Маэв, сбил с ног и вместе с ней упал на пол, придавив ее своим телом.

Он свирепо молотил ее тяжелыми кулаками, но Маэв яростно отбивалась. Тогда Миша подобрал с пола отбитое горлышко бутылки и с размаху всадил его ей в лицо, выдавив один глаз и сильно порезав рот. Маэв вцепилась в него с удвоенной силой. Миша снова и снова всаживал в нее острое стекло, но раны, которые он наносил, – ужасные раны – затягивались у него на глазах. Миша в отчаянье продолжал атаковать, но сам слабел от своей неистовой атаки, так что в конце концов Маэв сильным движением сбросила его с себя.

Осколок бутылки выпал из Мишиных рук. Лежа на полу, он тяжело дышал, глядя, как Маэв встает и, пошатываясь, идет к нему. Последние царапины исчезли у нее на руках и на лице, когда она потянулась к нему.

– Ты хотел ограбить меня? Мне следовало знать, что ты не годишься ни на что другое, кроме как стать дичью. Зима нынче суровая, и гоблины с радостью подберут то, что останется после меня, – голос Маэв был так мелодичен, что страшная угроза прозвучала, как пение.

Миша ничего не мог возразить; он лежал на полу опершись на локоть и пытался отдышаться. На лице Маэв появилось какое-то загадочное выражение.

– Мои слуги рассказали мне обо всех слухах, обо всех глупостях, которые ты говорил об обитателях гостиницы. Может быть, Ивар разрешит мне снова приходить туда, когда узнает, как я поступила с тобой.

Ухватив юношу под мышками, Маэв без усилий поставила его на ноги.

– Кто-нибудь видел, как ты вошел сюда?

Миша испуганно затряс головой. С шелковистым смешком Маэв указала ему на стул.

– Сядь! – велела она, приказывая ему, словно псу.

Миша подчинился, уверенный в том, что любая попытка спастись означает для него скорую и лютую смерть.

– Знаешь ли ты, что я такое, Миша?

Это был один из тех вопросов, о которых Миша не осмеливался даже задумываться. Он снова покачал головой.

– Скоро ты это узнаешь.

Миша тупо уставился на нее, ожидая немедленного преображения. Маэв же взяла кусок ткани, намочила его и принялась смывать с лица капельки засохшей крови. Затем она уселась напротив него со злобным и мстительным выражением на лице.

Когда смотреть в ее мерцающие глаза стало совершенно невыносимо, Миша нарушил молчание:

– Что это мы делаем?

– Ждем ночи, – ответила Маэв, нежно проводя кончиками пальцев по его руке. Рука Миши дрожала.

– Но до ночи еще несколько часов, – Миша попытался улыбнуться. – Может быть, у тебя есть вино?

– Есть. На полу, – Маэв перебросила через плечо свои длинные темные волосы и принялась собирать с пола осколки стекол.

Миша подпрыгнул, ударил ее ногой в подбородок и, когда Маэв опрокинулась на пол, метнулся к дверям. Одна из рук Маэв сомкнулась на его лодыжке, и Миша тяжело упал на каменный пол. Отбитое бутылочное горлышко немедленно прижалось к его шее.

– Сядь на место, Миша. Попытаешься еще раз – и я вырву тебе глаза.

Миша подчинился. В хмуром молчании он наблюдал, как серый квадрат света из окна бледнеет и исчезает на ковре. Вместе с ним таяли и его надежды. Наконец стало настолько темно, что Маэв зажгла лампу. В ее свете стало отчетливо видно, что в одной руке она держит нож, а в другой – песочные часы.

– Мы сыграем с тобой в одну игру, Миша. Сейчас ты выйдешь отсюда и побежишь, но не в поселок, а из него. Когда время в часах пройдет, я последую за тобой.

– А если я откажусь?

– Это моя охота, Миша. Ты либо сыграешь в эту игру, либо умрешь сейчас, и умрешь очень болезненно. Чуть позже взойдет луна, она осветит тебе дорогу. Если ты побежишь хорошо и быстро и будешь делать, как я скажу, обещаю убить тебя быстро. Может быть, тебе даже удастся спастись, но в этом я очень сомневаюсь.

С этими словами Маэв перевернула часы, открыла дверь и протянула Мише нож, держа его рукояткой вперед. Миша схватил нож и выбежал в открытую дверь. Маэв стояла на крыльце и смотрела ему вслед. Достигнув Тиморийской дороги, Миша заколебался, затем повернул и помчался в поселок.

Маэв этого и ожидала. Радостно засмеявшись, она запрокинулась назад и издала низкий, мрачный вой. В следующую минуту двое из ее стаи уже откликнулись на зов. Ее сделка с Мишей закончилась. Маэв подняла руки к лицу и вдохнула его запах, ставший особенно едким от страха. Раздеваясь, она подумала о том, что пытка должна доставить ей удовольствие.

Впервые она заметила, как Миша наблюдает за ее домиком, несколько дней назад. Зная о том, что несколько слов, сказанных ему украдкой кем-нибудь из ее слуг, могли направить его алчность в другую сторону, она все же позволила ему проникнуть к себе. Зима выдалась долгой и одинокой, и желание вновь ощутить вкус человеческого мяса все росло и росло. В последний раз она охотилась на человека так давно, что теперь даже три ведьмы не осудили бы ее за одну ночь развлечений.

Последние песчинки упали в узкое горло часов. Огромный волк спустился по ступеням крыльца и понюхал воздух.

* * *

Мише нередко случалось по ночам бродить по улицам Линде, но никогда еще он не оказывался ночью один в густом лесу. Теперь все его мрачные выдумки, которыми он пугал ребятишек, вернулись к нему самому и его страх многократно усилился. Страшные тени мерещились ему впереди и сзади и со всех сторон. Только остановившись, он смог разглядеть двух крупных волков, которые обнажали кривые клыки, готовясь напасть. Миша попытался обойти их, но волки снова отрезали ему дорогу в поселок. Он уже видел маленький дом матери, а яркий свет гостиницы бил ему прямо в глаза. Миша открыл рот, чтобы позвать на помощь, и волки придвинулись ближе. С криком ужаса Миша развернулся и помчался в холмы к востоку от поселка. Волки молча бежали по сторонам.

Миша полагал, что полчища голодных гоблинов доберутся до него гораздо раньше Маэв, однако в лесу было удивительно тихо, как будто все твари узнали об охоте и предпочли держаться подальше. У него был нож, и он надеялся, что, если Маэв настигнет его, нож послужит ему оружием. Он не стал гадать, какое обличье будет иметь Маэв, напав на него. В любом облике она была просто женщиной, пусть и могущественной, но всего лишь женщиной.

Прошло некоторое время, и Миша заметил, что больше не слышит тяжелого бега преследовавших его волков. Он попытался было убедить себя в том, что ему удалось убежать от них, но тут до его слуха донесся новый звук. Кто-то в одиночку шел по его следам. Если это Маэв, то перед схваткой с ней ему необходимо отдышаться. Миша прислонился спиной к куче камней и стал ждать нападения.

В тени деревьев появилась лиса. Просто лиса. Лисица уселась ниже него на склоне холма и подняла вверх умную мордочку. Миша облегченно вздохнул и внимательнее всмотрелся в великолепного зверя. За эту серебристую шкурку можно взять немалые деньги. Возможно даже…

Внезапно его сердце забилось быстрее, чем когда он мчался через лес. В лунном свете он разглядел, что лисьи когти выкрашены в красный цвет, и на его глазах лапы зверя стали удлиняться, превращаясь в человеческие руки с тонкими пальцами и накрашенными ногтями!

– Маэв? – прошептал Миша.

Она атаковала, вырвав нож из его руки и прокусив ему запястье своими острыми лисьими зубами. Затем она отпрянула и позволила ему бежать дальше, пока он не остановился в другом месте, чтобы перевести дух.

Ущербная луна успела подняться в зенит и снова опуститься к горизонту, когда Маэв надоела эта игра. Запястье одной руки юноши было сломано и кровоточило, на другой руке недоставало трех пальцев. Падая на снег – а теперь Миша падал очень часто, – он вскрикивал от боли, вскакивал на ноги и пробегал несколько ярдов, прежде чем, ослабев от страха и от потери крови, снова падал.

На просторной поляне в лесу, залитой лунным светом, Маэв вышла ему навстречу и поднялась на задние лапы. Ее конечности выглядели почти как человеческие, но лицо оставалось лисьей мордой, а тело поросло густым серебристым мехом. Миша не сопротивлялся, когда Маэв подошла к нему и сложила его окровавленные руки у него же над головой. Длинная, узкая морда скользнула под подбородок Миши, и горячее дыхание обожгло шею.

– Оставь меня в живых, Маэв! Позволь мне служить тебе…

Острые зубы впились ему в горло, и Миша упал навзничь, а Маэв оседлала его.

Бледный туман, заклубившийся между деревьями и закрывший на миг лик луны помешал Маэв немедленно прикончить жертву. Туман подкрался ближе, закружился мерцающей воронкой и медленно превратился в фигуру человека. Маэв внезапно почувствовала, как ее собственная сила куда-то уходит, исчезает, течет, как песок в часах. Помимо своей воли Маэв сбросила обличье лисицы и осталась обнаженной на холодном ветру.

Серебристые волосы, светлые глаза, мерцающие серебром в лунном сиянии…

– Джонатан? – шепнула Маэв, хотя незнакомец выглядел гораздо старше и был слишком матерым, чтобы оказаться Жоном.

– Я ощутил его страх и его боль. Тебе нужна плоть, мне нужна жизнь. Мы поделим его, – сказал мужчина, опускаясь на колени возле Миши, который неподвижно лежал на снегу, широко раскрыв глаза. Рот его округлился от ужаса. Руки мужчины закрыли глаза Миши.

– Угощайся, – пригласил он Маэв, касаясь губами лба юноши.

Силы вернулись к Маэв так же быстро как и пропали, и она снова превратилась в подобие лисицы. Крепко упершись задними лапами в снег, Маэв своими человеческими руками задрала тунику юноши и впилась острыми зубами в мягкую плоть на животе. Ей не было необходимости указывать, чтобы она причиняла своему врагу сколь возможно сильную боль, так как она и так заживо пожирала его. Серебряный лорд явно одобрял ее старания, и Маэв впервые за многие годы захотелось сделать все, что было в ее силах, чтобы доставить удовольствие кому-нибудь другому. Почему – она не спрашивала ни его, ни себя. Его могущество и сила были достаточной причиной.

Тело у нее в пасти становилось все холоднее и холоднее. Маэв подняла голову и отодвинулась, глядя, как призрак приканчивает жертву, извлекая из нее последние капли жизни.

Она ожидала похвалы, но мужчина – если таков был его подлинный облик – всего лишь довольно холодно посмотрел на нее и шепнул:

– Забери тело туда, где его найдут.

– А потом? – спросила Маэв, но серебристое видение уже начало таять, растворяться в лунном свете и через минуту пропало совсем.

Маэв понюхала воздух и обнаружила какой-то приторно-сладкий запах, который сильнее всего ощущался на застывшем лбу Миши. Если у привидения есть запах, значит, это не бесплотный дух, а некое существо, обладающее могуществом, равного которому не было ни у кого в Тепесте, за исключением, быть может, трех ведьм. Она найдет и очарует его. Маэв знала, что это будет нелегко, но ее уловки никогда раньше ее не подводили.

Однако сейчас ее ждала работа. Приподняв тело за ноги, Маэв поволокла его вниз по холмам и бросила его у самых дверей гостиницы.

Тонкий серп луны коснулся верхушек деревьев. До рассвета оставалось всего несколько часов, а Маэв не хотела, чтобы следы Серебряного лорда стали трудноразличимыми. Бросив на окоченевшее тело последний взгляд, Маэв побежала вверх по холмам, туда, где она в последний раз видела загадочного человека.

* * *

В подземной пещере сына Моргот уселся на пол. Его тело довольно гудело, наслаждаясь поглощенной жизнью и вчерашним открытием. Оказывается, в этом краю тоже есть силы, которые он может заставить служить своим целям. Женщина, которую он встретил в лесу, была первой из многих, кого он отыщет и использует как свою ударную силу, пока ему не удастся освободить заключенные в Полотне души. Что за находка эта ведьма! Красивая. Умная. Исполненная ненасытной жажды крови, по силе почти равной его собственному неутолимому голоду. Сегодня ночью она отыщет его, он знал это наверняка. Ожидая ее прихода, он перебирал в уме все способы, какими она сможет послужить ему.

Маэв не разочаровала его. Она нашла его даже быстрее, чем он ожидал, пробравшись на четырех лисьих лапах сквозь узкую щель в скалах.

– Женщина, – произнес Моргот, и лисица превратилась в человека. Маэв не пыталась подняться, просто уселась на пятки и стала с восхищением оглядываться по сторонам. Ей нравились и сама пещера, и свет, который ее наполнял, – свет, который шел из самих стен.

И он ей тоже нравился.

Вытянув вперед руку, Моргот назвал свое имя. Не вставая с колен, Маэв приблизилась к нему и поцеловала кончики его пальцев.

– Я все сделала, как ты хотел, – прошептала она. Ее голос был так же красив, как и ее прекрасное тело.

– А если я попрошу большего?

– Я сделаю все, что ты захочешь, – Маэв еще раз поцеловала руку Моргота и приложила ее тыльной стороной к своей щеке, благодарная ему за то, что он не вырвал своей ладони.

– Расскажи мне о силах, которые есть в этом краю, – приказал Моргот.

И, несмотря на то что она явилась сюда, чтобы выведать его тайны, Маэв рассказала ему о трех колдуньях, о гоблинах, о мужчинах, которых она очаровала, чтобы потом превратить в оборотней, готовых служить ей. Когда она закончила, Моргот улыбнулся.

– Останься здесь со мной на весь день, – предложил он. – Завтрашней ночью мы отыщем твою стаю и поохотимся вместе.

Маэв, восприняв его слова как приглашение, рассмеялась игриво и погладила его по ноге. Моргот спросил:

– Ты ведь бесплодна, не так ли?

– Да, – ответила Маэв.

В прошлом такой ответ всегда играл Маэв на руку. Но не теперь. Моргот оттолкнул ее и улегся на узкой койке, прижав колени к груди. Шепнув несколько слов, Моргот сделал рукой непонятный жест, и вокруг него появился сверкающий хрустальный цилиндр. Его тело сморщилось, как пустой винный мех, и вскоре превратилось просто в высушенную, сморщенную оболочку, наполнить которую жизнью мог только закат солнца. Маэв, больше потрясенная тем, что ее отвергли, нежели чудесным превращением, совершившимся на ее глазах, попыталась выбраться из пещеры, но обнаружила, что проход, сквозь который она попала сюда, магическим способом заперт. Повернувшись к тому, что осталось от Моргота, она спросила:

– Можно мне уйти и вернуться перед закатом?

Мумия, казалось, улыбнулась. Высохшая рука с громким шелестом шевельнулась.

– Ступай, прелестная лисичка, – проскрежетал Моргот. Его глаза смотрели ей вслед до тех пор, пока она не вышла из пещеры.

* * *

Оборотень. Укусы на шее и растерзанный живот Миши ясно свидетельствовали, кто был убийцей. Следы на снегу, очень похожие на человеческие, говорили о том же. Раны были совсем свежими, и все же тело замерзло и стало твердым как камень, как и труп матери Алдена. Твари не трогали тела. Довольно странно, что в последнее время тварей вообще не было видно, хотя в другие зимы окрестности села буквально кишели ими. В лучшие времена жители деревни могли бы порадоваться отсутствию гоблинов. Но только не теперь.

После того как Миша был найден мертвым, многие жители деревни припомнили драку между ним и Джонатаном, их постоянное соперничество из-за Сондры и обвинили Жона в смерти Миши. Однако когда было найдено еще одно тело, а затем еще одно – оба замороженные и обгрызенные острыми зубами, жители заколебались, так как в обе ночи Джонатан на глазах у многих свидетелей пел завсегдатаям таверны. Джонатан, естественно, был немедленно избавлен от всех подозрений, и поселяне в ужасе гадали, что за существо, более страшное и извращенное, чем в самых мрачных легендах, поселилось в окрестностях Линде.

Каждый вечер залы гостиницы наполнялись народом. Мужчины приходили, чтобы обсудить последние слухи об убийствах, но приводили с собой своих жен и детей. Оставлять их дома одних было небезопасно. Компания друзей да песни в таверне стали их единственной отдушиной, единственным средством хоть на короткое время избавиться от постоянного, терзающего душу страха.

Посетители часто просили Джонатана спеть им. Его голос утешал их, а песни трогали до слез. И хотя Жону щедро платили за его талант, он избегал петь в комнатах, переполненных народом, несмотря на то что Ивар не советовал ему уединяться. Юноша послушно исполнял эту свою обязанность, однако Андор заметил, как в глазах Жона появляется страх, стоит ему только услышать новую сплетню, хныканье детей или испуганный шепот женщин, и не винил его за то, что он избегает общества жителей деревни.

Пятое тело. Шестое тело. Двое старейшин внезапно пропали. Подозрение пало на Маэв, так как когда-то обоих довольно часто видели в ее обществе. Несколько мужчин отправились к ее домику, но обнаружили его пустым, только на снегу у крыльца были свежие следы башмаков. На следующий день мужчины снова пошли туда и опять никого не нашли. Большинство селян сходились во мнениях, что следующим будет обнаружено ее тело, но многие считали, что Маэв может быть каким-то образом причастна к убийствам.

Андор знал правду. Это он обнаружил тело Миши и ведьмины следы на снегу вокруг. Она оставила их преднамеренно, этот знак был понятен только Ивару и ему, и Андор тщательно затер следы, прежде чем кто-то успел их заметить, действуя не столько из преданности, сколько из сочувствия к проклятью, которое объединяло его с Маэв. Ему было известно, что среди жителей Линде были и другие оборотни. Как и он, они пока справлялись со своим проклятьем, и Андору не хотелось видеть, как испуганные жители Линде затравят и прикончат их, как опасных зверей.

Андор не знал, случалось ли Маэв убивать людей прежде, однако ему было известно, что она часто охотилась, добывая себе пропитание, в обличье лисы. Он не мог обвинять ее за эти стремительные набеги, как не мог осуждать ее за то, что она попыталась покончить со своим одиночеством, взяв к себе Лейт в качестве компаньонки и подруги. Он прекрасно понимал, что такое одиночество, особенно теперь, когда Дирка из-за ревности стала раздражительной и злобной.

С тех пор как Андор и Ивар запретили Маэв появляться в гостинице, она ни разу не заговаривала с ними на людях. Изредка, когда Андор случайно встречался с ней один на один, она вела себя с ним так же дружелюбно, как когда-то. После того как гостиница опустела, а его домашние улеглись спать, Андор отправился к жилищу Маэв, приготовив для нее несколько буханок свежевыпеченного хлеба и много-много вопросов.

Маэв не было дома, но дверь оказалась не заперта, и Андор вошел. Сидя в окружении ее сокровищ, он размышлял над тем, скажет ли Маэв правду или солжет. Особенно не нравилось Андору то обстоятельство, что амулет, который он носил, уменьшал его силы. Пока он носит его, Маэв способна очаровать его одним взглядом, простым звуком своего голоса. Нарушив слово, данное себе много лет назад, Андор снял с цепочки серебряную голову волка и опустил в карман. Немедленно сила оборотня хлынула в него, принеся с собой желание поохотиться. Однажды ему удалось справиться с собой без помощи этой побрякушки Ивара, и Андор надеялся, что это снова удастся ему теперь, несмотря на то что желание и голод внутри ощущались им во сто крат сильнее, чем когда-либо.

Наконец Маэв вошла в двери, имея облик вполне человеческий. Дотронувшись ладонью до его плеча в знак того, что она помнит об их сходстве, Маэв зажгла лампы. Ее темно-синяя накидка с капюшоном и отороченные серебристым мехом башмаки сидели свободно, и Маэв легко их сбросила. Однажды она уже была одета таким образом. При виде этой одежды и самой Маэв Андор неожиданно погрузился в воспоминания, удивленно отметив про себя, насколько свежи и болезненны они до сих пор оставались.

– Так много людей погибло, – сказал он наконец.

Маэв сидела напротив него, утопая в мягком кресле, задумчиво проводя тонкими длинными пальцами по его изогнутым резным подлокотникам. Взгляд ее был устремлен на открытую дверь, словно она ждала кого-то еще.

– Я видел твои следы рядом с телом Миши, – снова заговорил Андор.

– Много же тебе понадобилось времени, чтобы придти ко мне, – с горечью заметила Маэв.

– А почему ты вообще хотела, чтобы я пришел?

– Таких, как мы, слишком мало в этих краях, и все мы слишком изолированы друг от друга. Так не должно быть, Андор.

– С каких это пор лисица ищет общества волка? – спросил Андор.

Несмотря на то что у обоих были сходные возможности, однако их природа и характеры существенно отличались. Волки охотились стаями; лисицы были охотниками-одиночками, вполне самостоятельными и самодостаточными.

– Я унаследовала волчий облик от своего отца, – напомнила Маэв. – В этом отношении мы с тобой одинаковы.

– Почему ты снова начала убивать после стольких лет воздержания?

В ее глазах появилось отчаяние, а за словами ответа Андор почувствовал ложь:

– Ты тоже почувствовал изменения в воздухе, почувствовал настоятельную необходимость сдаться, уступить своему желанию, иначе ты не снял бы свой амулет. Ты хочешь, чтобы тебя искушали, хочешь уступить и воспользоваться своей силой. Разве не так?

– Почему это ты думаешь, что тебе не грозит опасность?

Маэв все так же смотрела на дверь, а не на него.

– Я хорошо защищена, даже против колдуний. Я свободна и могу воспользоваться своими возможностями. Никто не сможет меня остановить.

– Праздник зимы не так уж далеко, Маэв. Гоблины, похоже, покинули наши края. Деревне понадобится жертва, и можешь быть уверена, что они уже ищут подходящую кандидатуру.

– Я защищена, – повторила она и добавила: – Волк!

Это слово разбудило дремлющего в Андоре зверя. Кожу его нещадно защипало, он хотел было откликнуться на зов, но с трудом подавил в себе это желание. Сражаясь со своей ликантропией, он сунул руку в карман и сжал в кулаке амулет. Стоило только ему дотронуться до серебряной волчьей головы, как в комнату сквозь открытую дверь просочился снаружи серебристый, клубящийся туман. Рука Маэв вцепилась в его запястье и принялась отрывать его пальцы от амулета. Тело Маэв покрылось мехом, а в руке была неженская сила, свойственная ее лисьему облику. Острые когти впились в кожу Андора.

Запах его собственной крови возбудил Андора. Острая боль подстегнула все его нечеловеческие чувства, и вместе они сломили то, что оставалось от его воли и решимости. В агонии Андор принялся раздирать на себе одежду, в то время как его члены изменяли свою форму, а сквозь черты лица все явственнее проступал звериный лик.

Маэв выбежала через дверь. Андор помчался за ней, но на свежем воздухе весь его гнев куда-то пропал, унесенный ветром, который ерошил у него на спине жесткую серую шерсть. Нетронутый снег ослепительно сверкал под луной, а дразнящие запахи, разлитые в воздухе, звали его к холмам.

Андор завыл и помчался вслед за Маэв.

Глава 15

Иногда ночью, когда луна не была полной, Полотно подчас напоминало о себе тягостным ощущением присутствия, которое повисало над крепостью, словно наблюдая за Стражами, испытывая их и выискивая способы лишить каждого из них собственной воли. Это присутствие никогда не выдавало себя зримым образом или видением, его можно было только время от времени ощущать. Через несколько ночей, после того как Жон покинул крепость, Стражи почувствовали, что и ощущение постороннего присутствия тоже их покинуло. Маттас первым высказал свои подозрения вслух. Он сделал это неохотно и был поражен, когда остальные быстро с ним согласились. Каждый из Стражей заметил, что их бремя значительно полегчало.

– Это мальчишка, – заявил Маттас. – Кто-то обучил его какому-то трюку, при помощи которого он ухитрился вытянуть энергию прямо из ткани Полотна.

В этих его словах были тревога и упрек, адресованный непосредственно Лео, хотя обращался Маттас сразу ко всем Стражам.

– Энергию нельзя украсть так просто, – возразил Лео так мягко, как только умел.

– Все, однако, уверены: что-то изменилось, – заявил Доминик, – и мы должны дознаться, что это такое.

В руках Доминик вертел амулет, и остальные Стражи с опаской на него косились. Они уже догадались, что необходимо проделать.

Этой ночью, пока остальные дожидались снаружи, Гектор и Доминик вместе вошли в часовню: Гектор нес в руках факел, а Доминик сжимал амулет. Остальные Стражи заперли за ними двери и начали тихо молиться о силе, стойкости и успехе, а также о жизни двоих своих собратьев. Доминик намеревался вызвать души Полотна и задать им несколько вопросов. Этот ритуал был подробно записан в истории Ордена. Несмотря на то что этим заклинанием часто пользовались в те дни, когда Орден был могущественен, никто из оставшихся в живых Стражей ни разу не осмелился к нему прибегнуть.

Фактура ткани Полотна постоянно менялась, но черты лиц пойманных им оставались неизменными. Некоторые из пленников Полотна были различимы лучше, некоторые хуже, и Стражи довольно часто видели лицо Вара, которого они между собой прозвали «красным», прочтя завещание Лейт; или саму Лейт с ее развевающимися каштановыми волосами. Несколько оборотней, которые когда-то захватили город, где раньше хранилось Полотно, были так же неразлучны в плену, как и в своей прошлой жизни, и их всегда видели на Полотне вместе.

Более могущественные существа прятались более тщательно. Серебряный лорд, который принес Ордену так много горя, появлялся либо на заднем плане, либо где-нибудь в углу, а подчас его бледное лицо вытягивалось во всю ширину или во всю высоту Полотна, так что разглядеть черты его лица было невозможно. Он прятался лучше всех остальных. Каждое имя, однако, было записано, а Доминик знал все имена наизусть.

Он схватился за один угол Полотна, а Гектор крепко сжал другой. Вместе они натянули Полотно и расправили складки таким образом, что Доминик мог видеть всю ткань. С легким вздохом страха, чувствовать который должен был каждый из братьев Ордена, Доминик начал вызывать души.

Произнеся какое-то имя, Доминик замолкал и ждал результата. Ткань Полотна начинала легко трепетать в их руках, когда названная по имени душа пыталась отозваться.

Доминик произносил имена медленно и громко, всякий раз получая ответ. Наконец он добрался до самого страшного их противника, существа, имени которого никто не произносил вслух с тех самых пор, как был разрушен их замок:

– Моргот!

Никакого ответа, словно Полотно было не Полотном, а простым куском ткани, словно часовня была обычным штабелем кирпича.

– Я приказываю тебе показаться, Моргот!

Гектор испуганно втянул голову в плечи, так как ему показалось, что слово «приказываю» не слишком годилось в данном случае. Он ожидал огненного ливня, удара молнии, направленного из ткани Полотна прямо в амулет Доминика. Именно этого следовало ожидать от Моргота, однако Серебряный лорд ничего такого не предпринял.

Доминик задумался, вдруг имя Моргота было записано неправильно. Тогда он попробовал его в различных вариантах, но так же безрезультатно. После этого он продолжил вызывать души по порядку и, дойдя до конца списка, произнес самое печальное из всех имен:

– Лейт!

Он сказал это ласково и негромко, словно боялся, что пробуждение может причинить ей боль.

Легкий бриз коснулся щеки Гектора, и пламя факела в его руках затрепетало. Когда он повернулся, чтобы отыскать отверстие, из которого на него вдруг пахнуло прохладным воздухом, у него под башмаком вдруг подалась каменная плита пола.

Гектор выпустил край Полотна, вручил факел Доминику и поднял каменную плиту, которая оказалась незакрепленной.

– Откройте двери! – крикнул Доминик остальным монахам, которые с нетерпением ждали снаружи. – Идите сюда, взгляните, что нашел Гектор!

Пето, самый маленький из Стражей, прополз подземным ходом до того места во внутристенном коридоре, откуда он начинался. Лео поспешил в библиотеку и обнаружил незапертую шкатулку, в которой хранился пергамент с письмом Лейт к сыну. Он был уверен, что шкатулка была открыта уже довольно давно, хотя как раз по этому вопросу трудно было сказать что-то определенное.

– Тебе следовало показать ему письмо матери несколько лет назад, – заявил Маттас. – У мальчишки никогда не было призвания, и Полотно не влекло его.

– Разве твоя жизнь в его возрасте была уже определена? – осведомился Доминик.

Маттас нахмурился. Огонь, выжегший его глаза, уничтожил и часть его памяти.

– Я не могу вспомнить, – признался он наконец.

– Зато я помню, – вступил в разговор Гектор. – Я думал, что как только мне удастся сбежать от своего господина, я сразу женюсь и воспитаю не меньше дюжины детей. Вместо этого я оказался здесь и воспитал только одного. Что бы ни натворил Джонатан, он совершил это только по неведению.

– Или под влиянием Полотна, – добавил Маттас.

– По неведению! – настаивал Гектор, пытаясь сдержать свою ярость. Гектор воспитал Джонатана и не собирался позволять никому несправедливо обвинять своего любимца. – Кроме того, мне кажется, что еще не поздно все поправить.

– Существует одна причина, еще более важная, почему нам нужно отыскать Жона как можно скорей, – заявил Лео. – Часовня защищена заклятьем со всех сторон. Если Жону удалось проникнуть в нее, несмотря на заклятье, это означает, что его непременно должно тянуть к Полотну. Иного объяснения я придумать не могу.

– Невероятно, – фыркнул Маттас.

– Лео прав, – поддержал товарища Доминик. – Один из нас должен отыскать Жона и сказать ему правду. Кто пойдет?

Доминик управлял заклятьями, которые удерживали души в плену Полотна. Маттас не мог путешествовать. Пето был еще мал. Слишком явная любовь Гектора к Жону могла помешать ему быть беспристрастным. Лео оказался единственным, кто мог отправиться в путешествие, а его мастерство чародея могло помочь ему защитить себя, если Джонатан окажется слишком опасным.

Горные тропы все обледенели, а ветер дул пронизывающий и холодный. Гектор проводил Лео до половины пути из крепости до Тепеста.

– Не суди Жона чересчур строго, когда отыщешь его, – сказал он на прощанье.

– Я должен найти Андора или Ивара и рассказать им о том, что произошло. Что касается Джонатана… – Лео вздохнул. – Я сделаю все возможное, чтобы привести его обратно.

Подземный тоннель, ведущий в Тепест, мог надежно укрыть Лео от пронизывающего ветра и холода, однако под землей пахло гнилью, словно огромное чудовище заползло в пещеру и издохло. Лео медленно шел по извилистому тоннелю и прислушивался к странным шорохам и возне, которая слышалась отовсюду. Навряд ли летучие мыши, гроздьями свисающие с потолка вместе с клочьями толстой и липкой паутины, в которой шевелились мохнатые пауки, могли производить столько шума.

Запах становился все сильнее, а звуки стали еще громче. Наконец Лео догадался, что это такое.

Гоблины.

Лео довольно долго жил в Тепесте, прежде чем присоединиться к братьям Ордена, и повадки гоблинов были ему хорошо известны. Однако за все те годы, что Лео провел в крепости, никто и никогда не слыхал, чтобы гоблины отважились забраться в эти тоннели. Подземный ход находился уже на территории Марковии, а гоблины смертельно боялись Маркова и его зверолюдей.

Выход из подземелья был только один, и Лео был уверен, что гоблины, несомненно, станут поджидать его именно там. Наверняка они уже услышали его шаги и учуяли запах. Лео зажег второй факел еще до того, как первый догорел, и прижал к бедру лезвие короткого острого меча, который он нес с собой. Огонь факела и тяжесть оружия успокоили его даже сильнее, чем заклинание, которое он начал готовить, продолжая двигаться вперед.

По мере того как Лео приближался к выходу, гоблины отступали перед ним. Он слышал, как они переговариваются между собой на своем грубом языке сразу за границей света факела. Он не мог поэтому определить, сколько будет у него противников, но знал, что их будет достаточно, чтобы наверняка одолеть одинокого путника. Отступить он не мог – любое проявление страха могло вызвать немедленное нападение. Лео плотнее завернулся в плащ и ускорил шаг, бормоча первые строки огненного заклинания.

Выход из пещеры был теперь прямо перед ним. Гоблины сгрудились по сторонам прохода, прячась в тени в устье пещеры, тихонько поскули