/ / Language: Русский / Genre:child_adv

Рольф в лесах

Эрнест Cетон-Томпсон

Повесть «Рольф в лесах» в полном виде издавалась на русском языке всего один раз и практически стала библиографической редкостью. Это увлекательный рассказ о приключениях подростка, вынужденного уйти в глухие дебри канадских лесов вместе со своим другом, великодушным и мудрым индейцем Куонебом.

Ernest Thompson Seton

Rolf in the Woods

Эрнест Сетон-Томпсон

Рольф в лесах

Перевод с английского И. Гуровой

Василий Михайлович Песков

Учимся вместе с Рольфом

Я рос в деревне и очень любил природу — лес, речку, заросли ивняков на болотцах, овраги, степные озёра, на которых весной останавливались отдохнуть гуси. Шла война, и у мальчишек моего возраста было много взрослых забот — на плечах носили из леса дрова, ухаживали за огородом, нянчили младших сестёр и братьев. Но находилось время и для рыбалки, для хождения за грибами и ягодами, для ловли зимой снегирей и синиц, для всего, что дарит деревенскому человеку окружающий его мир.

Кто-то из взрослых, заметив мои увлечения, подарил книжку с вызывающим любопытство названием — «Животные-герои». Теперь я уже седой человек. За жизнь прочитано много хороших книг, но если бы меня спросили, какая из них для меня была самой полезной, я бы сказал «Животные-герои». Я помню, как эта книжка выглядела, — коричневая обтрёпанная обложка, рисунки на широких полях; остался в памяти даже запах книги, запах старой, пожелтевшей бумаги и высохшей таволги, цветка, забытого кем-то между листами. И конечно, я помню всё, что тогда прочитал. Помню волков Лобо и Бланку, голубя Арно, лису Домино, трущобную кошку, мустанга-иноходца. Судьба этих животных-героев известна многим — книжка, о которой я говорю, под другим названием («Рассказы о животных») в нашей стране издавалась часто. И все её помнят, как хорошего, доброго друга.

Став взрослым, я перечитал книгу и понял, чем она так взволновала в детстве. Но теперь меня интересовал и автор книги. Я узнал: канадский натуралист Эрнест Сетон-Томпсон написал много книг, и в каждой главным героем была природа — лес, речки, озёра, дикие степи, болота, звери и птицы. Я без труда разыскал эти книги: «В мире гонимых», «Маленькие дикари», «Рольф в лесах». Одна из книг — «Моя жизнь» — особенно заинтересовала. В ней писатель натуралист рассказал о своём жизненном пути, о том, как с детства любил и чувствовал природу, как сумел любовь эту сохранить до конца жизни, как путешествовал, что видел, какие трудности одолел, как стал писателем и художником. Это была хорошо, счастливо прожитая жизнь, закончившаяся в 1946 году в американском штате Нью-Мексико.

Во время путешествия но Америке в 1972 году я увидел на карте: зелёный штришок маршрута пересекает полупустынный штат Нью-Мексико — и сразу же вспомнил о Сетон-Томпсоне. Не осталось ли каких-нибудь следов его жизни? Нам объяснили: «Близ города Санта-Фе есть деревушка с названьем Сетон-Виллидж, там сохранился дом…»

И вот мы гости этого дома. Узнаём: Сетон-Томпсон построил его, спасаясь от городской суеты, жил и работал тут до конца жизни и прах свой незадолго до кончины завещал развеять на окрестных поросших лесом холмах.

Всё в доме родственники хранят, как было при жизни писателя. Вот кресло с резной надписью на спинке: «Добро пожаловать, мои друзья!» В кресле сидели именитые гости, приезжавшие в Сетон-Виллидж. Но чаще в доме бывали индейцы. Они жили тут, на холмах, и двери дома были для них открыты и днём и ночью. На стене висело свидетельство встреч — накидка из перьев. В такие накидки в торжественных случаях у индейцев облачались вожди. В Сетон-Томпсоне индейцы чувствовали вождя и друга. Писатель также платил им большой любовью, сочувствием, глубоким пониманием их жизни, связанной с жизнью природы и зависящей от неё. Рядом с домом сохранилось строение, напоминающее юрту и расписанное изнутри художником-индейцем. В этой «школе индейской мудрости» Сетон-Томпсон часто сиживал со своими друзьями, слушал их неторопливые рассказы об охоте, о житье-бытье их предков в лесах…

А в доме нам показали стол, за которым Сетон-Томпсон работал. Я увидел источенные до размера спички карандаши, тонкое пёрышко для рисования тушью и рисунки на кусочках плотной бумаги, те самые рисунки, которые мы видим на широких полях его книг: избушка в лесу, волчьи следы, настороженный капкан, бегущий лось, остатки костра… Тут же библиотека Сетон-Томпсона множество книг, им прочитанных и им написанных. Книги на английском языке, испанском, русском, немецком, — сколько мальчишек в разных странах, в разное время их прочитали! Как много они узнали о жизни природы, о законах, по которым живут птицы и звери, и о том, как люди, постигая эти законы, лучше понимают смысл и радости жизни.

Всё это я вспомнил сейчас, когда сел написать для вас слово-напутствие перед чтением книги Сетон-Томпсона «Рольф в лесах». О чём эта книга? Что полезного вы узнаете, когда прочтёте её? Прежде всего вы много узнаете о природе Америки, почувствуете и сходство её, и различие с природой нашей страны. Сегодня природа этого континента победнела. Один учёный, беседуя с нами, сказал: «Автомобилей стало больше, чем птиц». Сетон-Томпсон в конце своей жизни уже сокрушался об этих грустных, всё нарастающих переменах. В штате Нью-Мексико он искал убежище от «машинного шума». Но в юности он видел ещё леса, полные птиц и зверей, видел чистую воду рек и озёр, встречался с индейцами, которые могли прокормиться охотой в лесах.

В этой книге рассказано о временах, когда ещё не было автомобилей и самолётов, не было даже спичек. Это было время, когда на степных пространствах Америки бродили миллионы бизонов и когда ещё не все индейцы были согнаны белыми поселенцами в резервации.

Оставшись без родителей, мальчик Рольф встретился с таким же одиноким индейцем Куонебом. Они становятся друзьями. Сближает их страстная любовь к природе. Рольф чувствует её зов, но пока что природа для мальчика — сплошная загадка. Индеец же знает неё: повадки зверей, законы, по которым они живут, знает, как прокормиться в лесу, устроить ночлег, сделать лодку, добыть огонь трением друг о друга двух деревяшек, сделать плетёные ступные лыжи, поймать петлёй птицу, прочесть по следам, что случилось в лесу. Рольф учится мудрости жизни в лесу.

Волей обстоятельств Рольф и индеец Куонеб уходят в глухие лесные дебри, в места непуганых птиц и зверей, строят хижину и охотой добывают себе пропитание. И вместе с ним учимся мы. читатели книги.

Мы узнаем: хорошо сделанный лук в руках умелого человека — оружие грозное и надёжное: стрела может пробить насквозь даже бизона. Лодка из бересты легка и удобна: её на мелях и перекатах может нести один человек. Мы узнаем, почему олени зимой сбиваются в плотные группы, почему медведи, лисы, волки метят свои территории, для чего бобры делают на лесных речках запруды, как медведи ловят рыбу и раков, чем кончается поединок лисицы и рыси, как по-разному ведут себя в курятнике норка, скунс и енот, в какое дерево чаще бьёт молния.

Мы видим: природа к слабому беспощадна. В лесу можно заблудиться, оплошать; страх и растерянность могут погубить человека. Мы видим, как важны взаимовыручка, умение ориентироваться, как важно быть смелым, но осмотрительным, не потерять присутствия духа в обстоятельствах, когда спасение зависит только от тебя самого. «Себя не теряй, а выход всегда найдётся!» — говорит Рольфу его друг Куонеб.

В первой части книги мы расстаёмся с Рольфом уже возмужавшим, набравшимся опыта и мудрости лесной жизни. Мы чувствуем: его потянуло к людям. Он рад встрече с ними. Но сердце его в лесах. Он ещё с ними встретится. И уже не учеником. Он сам многому может теперь научить новичков.

В. Песков

1. Вигвам под скалой

Весеннее солнце вот-вот должно было появиться из-за горизонта. Куоне́б, последний индеец синава в Мьяносе, вышел из своего вигвама под обрывом у восточного берега Асамука и взобрался на вершину величавой скалы, венчающей обрыв. Устремив взгляд туда, где над морским простором между Коннектикутом и Сиванаки должен был вспыхнуть первый проблеск солнца, он молча ждал, взывая про себя к Великому Духу.

Но вот из низкой гряды облаков над морем вырвался золотой луч, и Куонеб запел древнюю индейскую песню, призыв к владыке дня:

Тебя, встающего из низкой тучи
Залить всю вышину огнём,
Тебя приветствую, тебе я поклоняюсь.

Он пел под гудение маленького барабана до тех пор, пока облака не рассеялись и алое чудо зари не завершилось.

Куонеб спустился в своё жилище, притулившееся под каменным выступом, вымыл руки в вырезанном из липы тазике и принялся стряпать нехитрый завтрак.

Вода в лужёном медном котелке над огнём уже закипела. Он всыпал в неё горсть кукурузной муки, бросил несколько съедобных ракушек и хорошенько всё размешал. Потом взял кремнёвое гладкоствольное ружьё, осторожно поднялся к гребню, укрывавшему вигвам от северо-западного ветра, и устремил зоркий, как у сокола, взгляд на широкое зеркало заводи у высокой бобровой плотины, перегородившей русло ручья Асамук.

Середину ещё покрывал лёд, но на хорошо прогреваемых отмелях он успел растаять, и на чистую воду иногда опускались утки.

На этот раз там не оказалось ни одной, зато у кромки льда виднелся пушистый шар, в котором индеец, несмотря на дальнее расстояние, распознал ондатру.

Можно было бы прокрасться по берегу запруды на расстояние выстрела, однако Куонеб поспешил назад в вигвам и сменил ружьё на охотничье снаряжение своих предков: лук, стрелы и длинную леску. Ондатра мирно грызла корневище аира, не подозревая, что в пятнадцати шагах от неё индеец уложил леску аккуратными кольцами на землю, привязал конец к стреле и натянул тетиву. Вззз! Стрела, разматывая леску, пронзила цель.

В тучах брызг ондатра исчезла подо льдом, но охотник, крепко держа другой конец лески, начал осторожно её сматывать. Зверёк показался из-подо льда, и точный удар палки завершил охоту. Подстрели его индеец из ружья, быть бы ему без добычи.

Куонеб вернулся к костру, съел свой скудный завтрак и накормил привязанного к центральному шесту золотисто-рыжего пёсика с совершенно волчьей мордой.

Потом он аккуратно снял шкурку с ондатры: сделал надрез под хвостом и вывернул её, как перчатку. Теперь осталось только растянуть шкурку для просушки на согнутом упругом пруте и через день-два отнести в лавку и продать. Тушку он тщательно выпотрошил и повесил в тени для будущего обеда.

В лесу послышались тяжёлые шаги. Под треск валежника и шорох сухих листьев на опушку вышел грузный верзила с красным носом и лихо закрученными седыми усами. При виде индейца он остановился, презрительно оглядел утреннюю добычу, злобно буркнул: «Крысоед!» — и направился к вигваму, явно намереваясь заглянуть внутрь. Однако достаточно было индейцу спокойно и внятно сказать: «Не подходи!», как он передумал, обругал меднокожих бродяг и зашагал по направлению к ближней ферме.

2. Рольф Киттеринг и дядюшка-солдат

Коли человек болтает, так уж обязательно всякую чепуху!

Из изречений Сая Силванна

Шёл «месяц Ворон», который белые называют мартом. Близился месяц Трав, и на север потянулись косяки черноголовых казарок, трубными кликами оповещая всех внизу, что Голодный месяц кончился, что идёт весна, что она пришла. Высоко на сухом суку покрикивал золотой дятел, а зелёный дятел, весь в тёмных пестринах, уже барабанил по облюбованному стволу; в лесу барабанил крыльями воротничковый рябчик, а в небе строй за строем пролетали утки, и крики их сыпались сверху, как барабанная дробь. Удивительно ли, что и индеец взял барабан, чтобы излить душу в песне?

Но вскоре, словно что-то вспомнив, он направился вдоль обрыва на юг, туда, где гребень кончался, открывая дорогу ручью, обогнул край Стриклендской равнины, поднялся на каменистый холм и увидел на вершине, как видел каждую весну, голубой глазок печёночницы, первый нежный цветок весны. Куонеб не стал его срывать, а опустился на землю и устремил на него пристальный взгляд. Он не улыбался, не пел, не шептал, не называл цветок, а просто сидел рядом и смотрел на него. Ведь он и пришёл сюда, зная, что увидит голубые лепестки. Кто смеет говорить, что душа индейца не чувствительна к красоте?

Потом Куонеб достал трубку и кисет, но тут же вспомнил, что кисет пуст. Он пошёл назад, в своё жилище, снял с особой полки растянутые шкурки — десять ондатровых и одну норки — и вышел по тропке через лес на Стриклендскую равнину, поднялся на каменную гряду и спустился с неё в портовый городок Мьянос.

Над дверью, в которую он вошёл, висела вывеска:

Сайлас Пек

Торговый склад

Внутри толпились мужчины и женщины: что-то покупали, что-то предлагали купить у них, но индеец скромно стоял в стороне. Наконец лавочник Пек обслужил всех и окликнул его:

— Эй, Куонеб! Что нынче хорошенького принёс?

Куонеб разложил перед ним шкурки.

Лавочник прищурился на них и буркнул:

— Мех-то уже не зимний! Водяным крысам семь центов штука — красная цена, ну а за норку так и семьдесят пять центов дам.

Индеец молча собрал шкурки и повернулся к двери. Но Сайлас тут же его окликнул:

— Ладно уж! Так и быть, бери за крыс по десять центов.

— По десять центов за крыс, за норку доллар. И наличными. Я сам куплю, что мне надо, — ответил Куонеб.

Сайлас больше всего на свете опасался, как бы кому-нибудь из его клиентов не вздумалось перейти через дорогу к двери под вывеской:

Сайлас Мид

Торговый склад

Поэтому сделка, теперь уже честная, была заключена, и индеец ушёл с запасом табака, чая и сахара.

Он направился вверх по берегу речки Мьянос, торопясь осмотреть свои ловушки на ондатр. Добычу могли присвоить городские мальчишки, считавшие эти места своими охотничьими угодьями.

Час спустя он вышел к Круглому пруду, а оттуда направился прямиком через лес до Рысьей просеки, которая привела его к обветшалому домишке Ми́ка Ки́ттеринга. Он слышал, что фермер продаёт свежую оленью шкуру, и хотел её купить. Мик Киттеринг вышел из сарая ему навстречу, и оба тотчас узнали друг друга. Куонеб повернулся и зашагал назад к лесу. Но фермер вспомнил, что его «оскорбили», и, грязно выругавшись, погнался за индейцем, чтобы «выдубить ему шкуру», как он пробурчал себе под нос. Куонеб стремительно обернулся и смерил Мика спокойным взглядом.

Некоторые люди не отличают сдержанности от трусости. До поры до времени. Что-то подсказало белому: «Берегись! С этим краснокожим лучше не связываться!» И он только злобно прошипел:

— Убирайся, не то за полицейским пошлю!

Индеец продолжал холодно на него смотреть, и фермер пятясь удалился восвояси. Только тогда Куонеб повернулся и исчез в лесу.

Киттеринг особой симпатии не внушал. Он утверждал, будто был солдатом, и внешность его, во всяком случае, это подтверждала: седые усы были свирепо закручены в два воинственных рога по сторонам багрового носа, который, впрочем, не слишком отличался цветом от остального лица.

Плечи он держал прямо, ходил вразвалку и располагал запасом ругательств, каких в Коннектикуте ещё не слыхивали, что придавало ему известную внушительность. Уже не молодым Мик женился на женщине, из которой вышла бы хорошая жена, если бы он это допустил. Но, сам завзятый пьяница, он принялся обращать супругу в свою веру, в чём, к сожалению, преуспел. Детей у них не было, однако за несколько месяцев до описываемых событий им пришлось взять к себе племянника, пятнадцатилетнего паренька, в котором при других обстоятельствах они могли бы обрести надёжного помощника и опору в старости. Но Мик слишком уж утратил человеческий облик. Когда-то слабоволие в нём соединялось с искренним добродушием, но все его лучшие качества давно утонули в спиртном. Хвастливый и раздражительный, он весь мир делил на две половины: старших по чину, перед которыми пресмыкался, и на всех прочих, которых считал ниже себя, при всяком удобном случае ругательски ругал, а то и пускал в ход кулаки. Правда, былая доброта ещё чуть теплилась в его сердце, давая о себе знать в тех редких случаях, когда он не был пьян или, наоборот, не пребывал в мрачном унынии с похмелья. К счастью, племянник, сын его брата, пошёл не в отцовскую родню, а в мать, дочь учёного богослова, который позаботился дать ей книжное образование — большая редкость по тем временам, — но не оставил ей после своей кончины ни денег, ни умения как-нибудь их зарабатывать.

На сто лет раньше её умственный склад и странности привели бы её на костёр, как колдунью, а лет через пятьдесят снискали бы ей репутацию пророчицы. Но она родилась не на гребне той или другой волны, а, так сказать, в ложбине между ними. Собственный взгляд на многое, в том числе и на вопросы веры, не навлёк на неё огненной смерти, но и не вызвал к ней почтительного уважения. Жители деревушки смотрели на неё как на полоумную, а её привычка толковать Библию на свой лад внушила им убеждение, что Бог ей этого так не спустит. Ведь вместо того чтобы призывать кары на головы нечестивых, она утверждала, что доброта — вот истинный Божий завет.

Горящие глаза бедной женщины, пылающие лихорадочным румянцем впалые щёки, ещё более впалая грудь и хриплый кашель укрепляли соседей в их мнении, и, когда чахотка её наконец убила, они только многозначительно покивали.

Так Рольф остался сиротой. Кроме того, чему его обучили в деревенской школе, он досконально знал Библию и «Робинзона Крузо». Всех окружающих он от души ненавидел и даже подумать не мог о том, чтобы искать у них помощи.

И сразу после похорон Рольф ушёл из деревушки Реддинг по незнакомой дороге на юг, в незнакомый край, где рассчитывал найти приют на ферме почти незнакомого ему дяди Мика.

В первый день он прошёл пятнадцать миль[1], переночевал в заброшенном сарае, на следующий день прошёл ещё двадцать пять миль и отыскал свой будущий дом.

— Входи, входи, малый! — почти ласково приветствовал его дядя. (По счастливой случайности приход Рольфа совпал с одним из редких припадков добродушия, да и крепкий пятнадцатилетний подросток на ферме никогда не лишний.)

3. Рольф ловит енота и находит друга

Красноносенькая остроглазая тётушка Пру поначалу держалась с ним стеснительно, но все церемонии были забыты, едва Рольф до тонкости постиг, как кормить свиней, кур, телят, а также доить коров, и на него были возложены неисчислимые обязанности, знакомые ему с раннего детства. «А оставила ли тётушка Пру хоть что-нибудь на свою долю?» — мог бы спросить посторонний человек, но Рольф привык трудиться. Он работал без отдыха и очень старался, но весьма скоро убедился, что никакие старания не заслужат похвалы и разве что избавят от наказания. Дядины припадки добродушия случались всё реже. Тётка оказалась сварливой пьянчужкой, и вскоре Рольф вспоминал жизнь впроголодь с больной, но любимой матерью как золотую пору невозвратного детства.

Вначале доблестный дядюшка не мог толком разобрать, надо ли ему побаиваться тихого подростка или, наоборот, держать его в страхе, но Рольф оказался послушным и исполнительным, и Мик, осмелев, уже не скупился на затрещины. Впрочем, вечную воркотню и придирки тётки терпеть было ещё труднее, и мало-помалу всё хорошее, чему учила его мать, начало стираться в его душе.

К вечеру он так уставал, а утром так хотел спать, что скоро совсем перестал молиться. От дяди и тётки мальчик уже не ждал ничего хорошего и всё же был ошеломлён, когда понял, что куры, которых Мик притащил домой в очень поздний час, попали к нему без согласия и ведома их владельца. Мик только похохатывал, а потом добавил, что и Рольфу «надо бы побыстрее обучиться ночной работке». И ведь это был только один случай из многих и многих! Рольф понял, что судьба привела его в очень скверное место.

У Рольфа не было времени обзавестись приятелями в городке, однако счастливый случай помог ему найти друга.

Как-то по весне ещё до рассвета он отправился в лес, где паслась корова, и вдруг, к большому своему удивлению, увидел, что из-за дерева его манит какой-то человек… Незнакомец был высокий, смуглый, с на редкость прямой осанкой, хотя в его тёмных прямых волосах уже пробивалась седина. Он протянул Рольфу мешок и сказал:

— Тут в дупле енот, подержи мешок, а я его выгоню.

Рольф охотно прижал мешок к отверстию в стволе, а индеец быстро влез на дерево, туда, где темнело дупло поменьше, и засунул в него длинную палку. Вдруг Рольф услышал шорох, царапанье, и мешок у него в руках сразу стал тяжёлым. Мальчик торопливо затянул верёвку. С весёлым смешком индеец спрыгнул на землю.

— А зачем он тебе живой? — спросил Рольф.

— Собаку обучать.

— Где?

Индеец махнул в сторону бобровой запруды.

— Значит, ты тот самый поющий индеец и живёшь под скалой Эйба?

— Ак![2] Так меня называют. Но моё имя Куонеб.

— Подожди часок! Я приду тебе помогать, — попросил Рольф. В нём взыграл охотничий инстинкт.

Индеец кивнул:

— Если меня не найдёшь, крикни три раза.

Он вскинул на плечо толстую палку, на конце которой в безопасном расстоянии от его спины свисал мешок с енотом, и зашагал прочь. Рольф погнал корову на ферму.

Обещать-то прийти он обещал, но едва взялся за обычную работу, как сообразил, что тётка ни за что его не отпустит «бить баклуши». Тщетно он ломал голову, какой бы предлог придумать, но затем, сам того не подозревая, положился на древнюю мудрость: «Если не знаешь, что предпринять, не предпринимай ничего!» и «Не можешь найти окольного пути — иди напрямик!»

И вот, когда он задал корм лошадям, вычистил конюшню, подоил корову, налил пойло свиньям, накормил кур и телёнка, наколол дрова и уложил их в сараюшке, выгнал на пастбище овец, разлил молоко по кастрюлям отстаиваться, засыпал кукурузу в бочку с водой, чтобы набухала, наточил кухонный нож, помог перемыть посуду после завтрака, починил изгородь, принёс картошку из погреба и переделал ещё много всяких дел под зудящую музыку нескончаемых попрёков, настало время снова погнать корову в лес. Шагая следом за ней, Рольф твёрдо решил вернуться не раньше, чем сам того захочет.

4. Охота на енота до добра не доводит

Прошёл не час, а целых три, когда Рольф наконец увидел перед собой Длинную запруду, как её называли. Он никогда тут прежде не бывал, но Куонеб, стоявший на высокой скале, сразу ответил на условный сигнал и проводил мальчика в вигвам с южной её стороны.

Рольф словно вступил в иной мир. В Реддинге их соседи, бывалые охотники, знавали индейцев, и он наслушался всяких удивительных историй об обычаях и лесной сноровке краснокожих. Но речь шла об индейцах, ещё живших по обычаям своих предков, худые же смуглые люди в жалких лохмотьях, которые раза два-три проходили через деревушку, мальчику совсем не понравились. Но Куонеб выглядел совсем не так. Правда, одет он был как бедный белый фермер, но волосы его не закрывала шапка, а на ногах посверкивали бусами настоящие мокасины. Пусть вигвам покрывала парусина, но она была разрисована индейскими символами, а посуда, не считая медного лужёного котелка, какие издавна привозились из Англии для меновой торговли с индейцами, была вырезана из липы или сделана из бересты. Ружьё и охотничий нож принадлежали миру белых, но лук, стрелы, лыжи и расшитый иглами дикобраза ружейный чехол были творениями индейского искусства, и материалы для них дал окружающий лес.

В вигваме Рольфа встретило свирепое рычание — пёс сразу учуял ненавистный запах белого, хотя был ещё почти щенком. Куонеб похлопал его по голове — индейский знак, означающий: «Успокойся, это свой», отвязал верёвку, и они вышли наружу.

— Дай-ка мне! — Индеец указал на мешок, висевший на палке между двумя деревьями.

Пёс подозрительно повёл носом в сторону мешка и заворчал, но Куонеб его к мешку не подпустил. Рольф попробовал приласкать щенка, тот огрызнулся, и Куонеб сказал:

— Не приставай к Скукуму[3]. Он сам с тобой подружится, когда захочет. А может, и никогда не подружится.

Они направились к лугу ярдах[4] в трёхстах от вигвама. Там енот был выпущен из мешка. Когда он опомнился и бросился наутёк, Куонеб отвязал Скукума, науськивая его на зверя. С оглушительным лаем щенок ринулся за енотом, но тут же он был укушен и с визгом отскочил. Енот бежал что было мочи, охотники бежали следом, а Скукум было вырвался вперёд, но енот обернулся, свирепо рявкнул и преподал щенку второй урок. Зверь бежал, увёртывался, кидался в бой и наконец добрался до леса. Под невысоким толстым деревом он отразил очередную атаку и быстро забрался на ветки.

Охотники продолжали усердно науськивать щенка, который с оглушительным лаем прыгал под деревом и даже пытался вскарабкаться по стволу вверх. Это им и требовалось. Скукум хорошо усвоил первое задание: преследовать зверя, который пахнет так-то и так-то, а потом облаивать дерево, на котором этот зверь спрятался.

Затем Куонеб, вооружившись верёвочной петлёй и рогатиной, влез на дерево. После долгой возни ему удалось накинуть петлю, енота без особых церемоний стащили вниз, запихнули в мешок и унесли под скалу, где он был посажен на цепь, чтобы обучение могло продолжаться своим чередом. Скукуму предстояло ещё раза два-три загнать енота на дерево; затем его спустили бы с верёвки, когда енот уже скрылся бы из вида, чтобы он научился находить его по следу, а затем подошло бы время последнего урока: Скукум выследит енота, загонит на дерево и получит желанное право прикончить сбитого выстрелом зверя, а потом будет вознаграждён за все труды его мясом. Впрочем, этой награды он лишился: накануне последней охоты енот сумел ночью высвободиться, и утром о нём напоминали только лежащая на земле цепь да пустой ошейник.

Но всё это было ещё впереди, хотя для Рольфа оказалось достаточно и первого дня: в нём проснулся охотник. Он испытывал весёлое волнение и жгучий интерес. Тем более что ничего отталкивающе-жестокого в происходящем не было. Скукум, правда, повизгивал, когда енот его кусал, но продолжал в весёлом азарте рваться вперёд. И Рольф всем сердцем предвкушал радости настоящей охоты на енота, когда Скукум пройдёт школу обучения. Как этот час был не похож на тяжёлое, унылое существование, которое он влачил в доме дяди! Даже резкий запах енота его зачаровывал. Глаза мальчика горели от возбуждения, и он не заметил появления на сцене третьего человека, привлечённого шумом травли. Но Скукум оказался более бдительным и оглушительным лаем известил о появлении незваного гостя на обрыве над вигвамом. Опухшее лицо и свирепые усы было легко узнать даже на расстоянии.

— А-а, так вот ты где, паршивец! — крикнул любящий дядюшка. — Ну, я тебя, бездельника, проучу!

Собака была привязана, индеец казался робким и безобидным, а мальчик перепуганным, и Мик совсем расхрабрился. Он грузил дрова на телегу в лесу по соседству, и в руках у него был ремённый кнут. Минуту спустя в воздухе взвилась чёрная змея и обвилась вокруг ног Рольфа, опалив его огнём. Мальчик вскрикнул и кинулся бежать, но дядя не отставал, усердно орудуя кнутом. Куонеб, решив, что это отец Рольфа, дивился такой отеческой любви, но не вмешивался: строгое повиновение отцу — одна из важнейших индейских заповедей. Пока Рольфу удавалось увёртываться от большей части ударов, но дядя сумел оттеснить его к подножию обрыва и полоснул кончиком кнута по лицу. На щеках осталась багровая полоса, словно от ожога раскалённой проволокой.

— Попался! — взревел негодяй.

Вне себя от отчаяния, Рольф схватил два тяжёлых камня и метнул первый в голову дяди. Мик уклонился, но второй камень угодил ему в бедро, и он взвыл от боли. Рольф быстро поднял ещё несколько камней и крикнул:

— Только подойди! Я тебя убью.

Багровая физиономия стала пепельно-серой. Но тут же Мик забрызгал слюной от ярости. Конечно, щенка подучил индеец. Ну, ничего, он с ним после посчитается. Изрыгая ругательства и угрозы, седовласый забулдыга побрёл в лес, к нагружённой телеге. Он заметно прихрамывал.

5. Прощай, дядя Мик!

Раздумия приносит ночь, приносит день с собой дела.
Но сумрак прятаться велит: не свет, не тьма, а полумгла.

Одно Рольф понял твёрдо: его дядя — трус! И всё-таки правым он себя не чувствовал: как-никак он развлекался, вместо того чтобы заниматься делом. И он решил сразу же вернуться домой, что бы там его ни ожидало. Обрушившуюся на него брань он пропускал мимо ушей. Попрёки давно стали для него привычными, и, пожалуй, сдержись тётка на этот раз, он испытал бы что-то вроде разочарования. Но ей и в голову не пришло сдерживаться, и Рольф работал молча и усердно под обычный аккомпанемент.

Мик вернулся поздно вечером. В этот день он подрядился возить дрова Хортону, почему и оказался возле Длинной запруды. По пути домой он завернул в трактир и домой добрался совсем осоловелый, что-то угрожающе бормоча.

На следующий день в воздухе запахло грозой. Рольф случайно услышал, как дядя честит «неблагодарного паршивца, который только даром чужой хлеб ест». Однако этим всё как будто и ограничилось. Целых два дня тётка даже ни разу на него не замахнулась. На третью ночь Мик куда-то исчез. Вернулся он через сутки с каким-то приятелем. Они приволокли клетку с курами, а утром Рольфу было строго приказано «к сараю не подходить».

Он долго крепился, но, когда представился удобный случай, залез на сеновал, посмотрел и увидел красивую лошадь. На следующий день дверь сарая, как всегда, стояла распахнутой и внутри было пусто.

Вечером достойные супруги принимали гостей, которых Рольф прежде не видел. Их шумное веселье не давало мальчику уснуть, и до него доносились обрывки фраз, то непонятные, то достаточно ясные: «Ночная работка всегда выгоднее дневной!» И прочее в том же духе. Потом он расслышал собственное имя, и чей-то голос произнёс:

— Пошли, разберёмся с ним сейчас!

Догадаться, что задумали буйные пьяницы, подстрекаемые старым негодяем, было нетрудно. Он услышал, как они, спотыкаясь, двинулись к лестнице. Потом кто-то крикнул:

— Э-эй, кнут-то не забудь!

Рольф понял, что речь идёт о его жизни: от виски они совсем озверели. Вскочив с постели, он быстро запер дверь на щеколду, плотно скатал старый лоскутный половик, положил его на постель, собрал одежду, вылез в окно, нащупал ногой какую-то опору и повис так, что глаза его оказались вровень с подоконником. Вверх по лестнице протопали тяжёлые, неуверенные шаги, кто-то дёрнул дверь, она не открылась, но затем с треском поддалась, и в комнатушку ввалились смутные фигуры. В одной из них Рольф узнал дядю. На половик посыпались удары. Останься он в постели, конечно, палка и кнут переломали бы ему все кости. Пьяницы весело ржали, словно это была какая-то игра. Рольф не стал больше ждать. Он спрыгнул на землю и бросился прочь, понимая, что назад не вернётся.

Но вот куда бежать? Сначала он машинально направился в сторону Реддинга. Всё-таки это было единственное знакомое ему место на земле. Но, не пройдя и мили, вдруг остановился. Из леса на западном берегу Асамука донёсся лай собаки, выслеживающей енота. Мальчик повернулся и зашагал на этот звук. Конечно, найти собаку — ещё не значит найти её хозяина; но, когда лай приблизился, Рольф испустил три условных крика, и Куонеб сразу отозвался.

— Я больше туда не вернусь, — сказал мальчик. — Они хотели забить меня насмерть. Найдётся в твоём вигваме место для меня на день-другой?

— Ак, идём, — ответил индеец.

И впервые в жизни Рольф проспал остаток ночи на свежем лесном воздухе. Спал он как убитый, и Куонеб еле разбудил его к завтраку.

6. Скукум предлагает дружбу

Рольф опасался, что Мик проведает, где он прячется, и явится с полицейскими за сбежавшим племянником. Но неделя прошла без происшествий, а затем Куонеб отправился в Мьянос, где узнал, что, во-первых, Рольфа видели у Круглого пруда, на северной дороге, и, по общему мнению, он уже давно вернулся в Реддинг, что, во-вторых, Мик Киттеринг надолго попал за решётку по обвинению в краже лошади и что, в-третьих, жена Киттеринга, не дожидаясь суда, перебралась к родне в Норфолк, а дом поручила чужим людям.

Деваться Рольфу было некуда, и с каждым проходящим днём становилось всё яснее, что он останется у Куонеба. Какого мальчишку такая мысль не привела бы в восторг? Безжалостная тирания, тяжёлый, беспросветный труд, лишавшие его юную жизнь всякой радости, остались позади, и сбывалась мечта о свободном существовании на лоне дикой природы — мечта, которую он лелеял долгие годы, почерпнув её в затрёпанном, зачитанном до дыр томике «Робинзона Крузо». Ему казалось, что он обретает родную стихию, словно освобождённый от пут орёл, который бросается с горного утёса, чтобы взмыть ввысь вместе с вольным ветром.

Знаменательный день, когда Скукум начал своё обучение, врезался в память Рольфа навеки. И с этих пор запах енота всегда пробуждал радость, пусть в дальнейшем он знаменовал и не такие уж приятные происшествия.

— Куда ты идёшь, Куонеб? — спросил мальчик, проснувшись как-то на рассвете и увидев, что индеец взял песенный барабан и греет его у огня.

Куонеб указал на вершину скалы, и впервые Рольф услышал песню, приветствующую восход солнца. Позднее он узнал «Песню удачной охоты» и песню «Когда на сердце черно». Это были хвалы или моленья, обращённые к Великому Духу, к Великому Отцу, и Рольфу открылись глубины духовного мира индейцев, о которых соседи в Реддинге и дядя Мик говорили как о тупых животных. Недавняя горькая жизнь быстро изглаживалась из памяти мальчика, а новая приносила ему всё больше радостей. Рольф не замедлил убедиться, что и пресловутое равнодушие дикарей к физическим страданиям и отсутствию комфорта — чистейшая выдумка. Никакой индеец не станет покорно их терпеть. Наоборот, он скрашивает и облегчает своё существование как только может, и в первую очередь заботится об удобном ложе. На второй же день Рольф под руководством Куонеба изготовил себе кровать. Сначала он обтесал два чурбака толщиной в четыре дюйма и длиной в три фута[5] каждый, с глубокими зарубками по бокам. В зарубки он вставил две крепкие шестифутовые жерди. После этого они срезали семьдесят пять прямых ивовых прутьев и переплели их полосками ивовой коры так, что получилась циновка длиной в шесть футов, а шириной в три. Прикреплённая к жердям, она превратилась в отлично пружинящий матрас, а когда её накрыли парой одеял, получилась прекрасная постель — сухая, тёплая, достаточно приподнятая над землёй. В дополнение кровать была снабжена водонепроницаемым пологом, и какая бы гроза ни бушевала снаружи, парусиновое покрытие вигвама и пологи надёжно защищали спящих от дождевых струй и брызг. Нет, на такой кровати Рольфу спалось даже лучше, чем на прежних, не говоря уж о новообретённом наслаждении — всю ночь дышать чистым лесным воздухом.

«Месяц Трав» (апрель) миновал и «месяц Песен» рассыпался трелями множества мелких пичужек. Как Рольф обнаружил в самом начале, многие из них предпочитали петь по ночам. Вновь и вновь с тёмного берега Асамука доносилась знакомая мелодия певчего воробья, а с вершины старого можжевельника ему вторила овсянка-крошка, или аунакеу, воротничковый рябчик гремел крыльями в глубине леса. И каждую ночь тянул свою однообразную песню козодой, вплетая её в многоголосый хор квакш, словно звенящих колокольчиками, а в небе раздавалось странное «пи-инт, пи-инт», перемежавшееся щебетом. Куонеб объяснил ему, что это любовная песнь болотной птицы с хвостом точно веер, длинным, мягким на кончике клювом и глазами большими, как у оленя.

— Вальдшнеп, что ли?

— Ак, так его называют белые. А мы зовём па-дэш-ка-анджа.

В конце месяца появились новые певцы, и среди них — ночные. Во время полнолуния невысокий куст ближе к лугу оглашался приятной, но дробном музыкой балтиморской иволги. А порой, словно с самих звёзд, на лес обрушивалась дикая завораживающая мелодия. У Рольфа щемило сердце и в горле поднимался комок.

— Кто это поёт, Куонеб?

Индеец только покачал головой. А когда трели умолкли, сказал:

— Песня эта таинственная. Я ни разу не видел, кто поёт.

После долгого молчания Рольф спросил неуверенно:

— Тут теперь хорошей охоты не бывает, Куонеб. Почему ты не уйдёшь в северные леса, где полно оленей?

Индеец мотнул головой и сказал, меняя тему:

— Расправь получше полог. Ветер нынче дует с моря.

Несколько минут оба безмолвно смотрели на огонь костра. И вдруг в руку Рольфа всунулось что-то влажное и холодное. Это оказался нос Скукума. Щенок в конце концов решил, что белый мальчик ему друг.

7. Арфа памяти и индейский барабан

Рано поутру или когда выпадала роса Куонеб обязательно настраивал свой том-том, согревая его у огня. В сырые дни кожа настолько ослабевала, что он туже затягивал ремни на обратной стороне. И однажды, после того как ремни были затянуты, а том-том прогрет, он испустил такой пронзительный звук, что Рольф с недоумением оглянулся, и тут — бляммм! — кожа лопнула пополам.

— Он был старый, — невозмутимо сказал Куонеб. — Я сделаю новый.

И в то же утро Рольф увидел, как изготовляются песенные барабаны. Куонеб срубил молоденький гикори, аккуратно расколол шестифутовую жердь вдоль и долго трудился над половинкой, пока она не стала шириной в три дюйма, а толщиной в середине — в один, а по краям совсем тонкой, с одной стороны закруглённой и плоской — с другой. Потом он свернул её в большой обруч, плоской стороной внутрь, подержал в горячей воде и на пару́, чтобы придать дереву больше гибкости, и продолжал стягивать обруч, пока не получил кольцо поперечником дюймов в пятнадцать, а тогда обрезал концы и плотно примотал их друг к другу ремешками, вырезанными из телячьей шкуры и вымоченными в воде, пока они не стали совсем мягкими.

Лучше всего обтягивать том-том оленьей кожей, но у Куонеба её не было, и он извлёк старую телячью шкуру из склада, который устроил под обрывом. На ночь он положил её в пруд размягчаться, а утром намазал шерсть пастой из негашёной извести и воды. На следующее утро он легко счистил волосы с кожи, выскреб внутреннюю сторону, удаляя остатки жира и сухожилий, а потом положил на неё обруч и вырезал круг, со всех сторон на пять дюймов шире обруча. Затем прошил круг по краю крепким сыромятным ремешком, стянул им кожу над верхним краем обруча и туго прошнуровал с обратной стороны четырьмя ремешками, которые перекрещивались в центре, словно восемь спиц в колесе. В заключение он несколько раз переплёл их в центре ещё одним ремешком, растягивая кожу, как ему требовалось. Высохнув, она стала совсем тугой и звенела почти металлически.

Рольф почувствовал, как что-то отзывается в нём на эти звуки. Но что? Он сам не знал, как не знают солдаты, марширующие под громкую вибрирующую дробь больших барабанов: там-та, там-та! Да, какая-то власть тут есть, и ею умеют пользоваться и полководцы, и индейские шаманы, руководящие жизнью своих соплеменников.

Куонеб запел длинную песню о былом, когда вабана́ки — его племя, Люди Утренней Зари, — отправлялись на запад и сражались, пока не овладели всем краем до великой реки Шатемук, которую белые называют Гудзоном. Песня будила в нём воспоминания, а они звали его раскрыть своё сердце. Молчаливый индеец, подобно Вильгельму Молчаливому, принцу Оранскому, прослыл таким потому, что при определённых обстоятельствах не хочет вступать в разговор. С чужим человеком индеец немногословен, сдержан, даже застенчив. Но среди своих он может быть и очень разговорчивым. Индейцы, как и все прочие люди, бывают разные: одни любят поболтать, другие несловоохотливы. И когда совместная жизнь их сблизила, Рольф убедился, что молчальник Куонеб, стоило затронуть какую-то струну его сердца, становился доверчивым и откровенным.

Дослушав песню, Рольф спросил:

— Твой народ всегда жил в этих краях?

И в ответ Куонеб поведал историю своего племени, — конечно, не всю, но самое главное.

Задолго до появления белых синавы утвердились на здешних землях от Коннектикута до Шатемука. Но потом явились белые — голландцы с Манхеттена и англичане из Массачусетса. Сначала они заключали с индейцами договоры, а потом в дни мира собрали армию, и когда всё племя собралось в обнесённом валом городе Петукапене на зимний праздник, солдаты окружили его, подожгли жилища, а тех, кому удалось вырваться из объятого пламенем города, убивали без пощады, точно оленей, увязших в сугробах.

— Вон там стояло великое селение моих отцов, — сказал Куонеб и указал рукой на небольшую равнину в четверти мили от них, у каменистой гряды, которая лежит к западу от Стирклендской равнины. — Там стояло жилище могучего Амогерона, который был так благороден сам, что считал всех людей благородными и достойными доверия, а поэтому доверял даже белым. Эта ведущая с севера дорога была пешеходной тропой, и у развилки, где от неё ответвляется дорога в Кос Коб и Мьянос, крови в ту ночь было по щиколотку. От того пологого холма и до этой скалы снег был чёрен от трупов…

Сколько погибло тогда? Тысяча, и не одна. Всё больше женщины и дети. А сколько нападающих было убито? Ни одного. Ни единого солдата. Да как же иначе? Это было время мира. Наши люди ничего не опасались. С ними не было ружей. А враг устроил засаду…

Только доблестный Майн Майано спасся. Когда заключался договор, он долго спорил с верховным вождём. Англичане прозвали его Неистовый Воин. С этой минуты он повёл войну с белыми. И добыл много трофеев. Он не боялся вступить в бой, даже когда врагов было вдвое больше, и побеждал, побеждал, побеждал, пока совсем не утратил осторожность. «Один индейский воин стоит трёх белых», гордо утверждал он и вновь и вновь доказывал это делом. Но в один злополучный день, вооружённый только томагавком, он напал на трёх солдат в панцирях, с пистолетами и ружьями. Первого он убил, второго тяжело ранил, но на третьем, на офицере, была железная каска, с которой томагавк соскользнул. Тогда офицер отбежал на десять шагов и выстрелил доблестному Майн Майано прямо в сердце. Вон на том холме у дороги в Стэнфорд, где он пал, его вдова погребла мужа. Остатки его племени жили на реке, носящей его имя, пока там не осталось только жилище моего отца…

Вот сюда, в Кос Коб, мой отец привёл меня совсем ребёнком, как мой дед когда-то приводил его самого, и показал мне место, где стоял наш царственный Петукапен. Вон там, на равнине. И вон тропа, которая тогда стала кровавым ручьём. А тут, в болотистом леске, белые мясники свалили наших убитых в трясину. Рядом с этим скалистым обрывом на берегу Асамука покоится истреблённое племя. Наши дети в месяц Диких Гусей приходили на вершину вон того холма, потому что там раньше всего открывались голубые глаза весны. И я всё ещё прихожу туда, и сажусь рядом с ними, и словно слышу вопль, доносившийся в ту ночь из горящего селения, — крики матерей и малых детей, которых убивали, точно кроликов…

Но я вспоминаю и доблестного Майн Майано. Его дух приходит помочь мне, когда я сижу и пою песни моего народа. Не боевые песни, а песни об иной стране. Теперь не осталось никого, кроме меня. Ещё немного, и я уйду к ним. Здесь я жил, и здесь я умру.

Куонеб умолк.

Под вечер он снял свой новый песенный барабан с колышка, тихо поднялся на вершину скалы и запел:

Отец, мы бредём в темноте.
Отец, мы не можем понять
И головы клоним в темноте.

8. Закон собственности у наших четвероногих родичей

На асамукские леса спустилась ночь. Куонеб с Рольфом ужинали копчёной свининой с фасолью, запивая её чаем, — индеец вовсе не отвергал такие дары белых. Внезапно с равнины донеслось странное тявканье. Скукум вскочил и заворчал. В ответ на вопросительный взгляд Рольфа Куонеб сказал:

— Лисица! — и прикрикнул на Скукума.

«Яп-юрр, яп-юрр! Юрр-юуу, юрр-юуу!» — вновь и вновь раздавалось в сумраке.

— А добыть её нельзя? — азартно спросил начинающий охотник.

Куонеб покачал головой:

— Мех сейчас плохой. А это самка, и у неё на склоне нора с лисятами.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю, что это самка, потому что она говорит: «Яп-юрр».

Самец сказал бы: «Яп-юрр».

А про лисят я знаю потому, что в эту пору все лисицы приносят детёнышей. И самая ближняя нора — на том холме. У них ведь у всех есть свои охотничьи участки, и они блюдут границы. Если чужая лисица вздумает поохотиться в угодьях этой пары, ей прежде придётся вступить в драку с хозяевами. У всех диких зверей так. Каждый владеет своим участком и там вступит в бой с чужаком, от которого в любом другом месте сразу убежит. Он знает, что прав, и это даёт ему силы. А тот знает, что не прав, ну и робеет.

Так рассуждал Куонеб, хотя, конечно, более сбивчиво, чем изложено здесь. Слушая индейца, Рольф припомнил случай, который теперь стал ему понятен.

Скукума, когда он ходил с Куонебом на хортоновскую ферму, всякий раз гоняла тамошняя собака, которая была и больше и сильнее щенка. Но однажды Скукум закопал кость под кустами у края равнины, а на следующий день туда явился ненавистный хортоновский пёс. Скукум следил за ним с подозрением и страхом, пока не убедился, что враг учуял спрятанную кость и вознамерился её откопать. Тут в Скукуме взыграл инстинкт: он ринулся вперёд, вздыбив шерсть на загривке, оскалив зубы, встал над своим тайником и сказал хотя и по-собачьи, но совершенно ясно: «Только через мой труп!»

И хортоновский пёс, привыкший помыкать золотистой дворняжкой, презрительно заворчал, почесался задней лапой, обнюхал соседний куст и, словно приходил сюда только для этого, удалился восвояси. Почему он утратил смелость, если не оттого, что чувствовал себя неправым?

Обдумывая это, Рольф спросил:

— По-твоему, значит, они понимают, что красть нехорошо?

— Да. Но только у тех, кто принадлежит к их племени. Лиса отнимет, что сумеет, у птицы, кролика или сурка, но обойдёт стороной охотничий участок другой лисицы. Она не полезет к ней в нору и не тронет её лисят, а если найдёт спрятанный запас пищи, помеченный другой лисицей, не прикоснётся к нему, разве что будет совсем уж подыхать с голоду.

— Но как они прячут свои запасы и как их метят?

— Обычно закапывают в мягкую землю под палой листвой. Ну а метят собственным запахом. Он у них сильный, и любая другая лисица его распознает.

— А волки тоже делают запасы?

— Да. Волки, пумы, белки, сойки, вороны, совы, мыши — все устраивают склады, и у каждого есть свой способ, как их метить.

— Ну а если лисица наткнётся на волчий склад, она обкрадёт его?

— Обязательно. Между лисицей и волком законов нет. Они всегда воюют между собой. Закон есть только между лисицей и лисицей, между волком и волком.

— Прямо как у нас, верно? Мы учим заповедь: «Не укради!», а потом, когда крадём землю у индейцев или корабли у французов, говорим: «Так это же сказано не про наших врагов! Красть у них — милое дело!»

Куонеб встал, чтобы подбросить хвороста в костёр, а потом вышел повернуть клапан над дымоходом, потому что ветер переменился и тяга стала плохой. Они ещё несколько раз услышали высокое «яп-юрр», а один раз крик повторился на более низких нотах, оповещая их, что лис тоже бродит где-то неподалёку в поисках добычи для своего потомства на холме.

9. Когда лук удобнее ружья

Среди прочих ошибочных представлений об индейцах особенно упорно бытует убеждение, будто трудятся у них только женщины. Бесспорно, домашнее хозяйство ведут они, но всю тяжёлую, непосильную для женщин работу выполняют мужчины. Примером тому могут служить тяготы охоты, гребли, перетаскивания каноэ волоком, не говоря уж о множестве других обязанностей, вроде изготовления лыж, луков, стрел и тех же каноэ.

Обычно каждый воин сам делает свой лук и стрелы, а если, как часто бывает, кто-то станет особенно искусным мастером, то другие могут попросить его изготовить оружие и им, а взамен предлагают свои услуги в том, в чем сами его превосходят.

Преимущества лука перед ружьём заключаются главным образом в том, что стреляет он бесшумно, дешёв, а материал для стрел, в отличие от патронов, всегда под рукой. Да и меткость… Во времена Куонеба для охоты чаще всего употреблялись старинные гладкоствольные ружья с кремнёвым замком, и попасть из них в цель было ничуть не легче, если не труднее. Куонеб же умел делать отличные луки и отличные стрелы и отлично стрелял из ружья. Он раскладывал десять раковин и с расстояния в десять шагов разбивал их все десятью выстрелами. Но охотиться он предпочитал с луком, а ружьём пользовался в дни пролёта странствующих голубей или утиных стай, когда одним зарядом дроби можно было сбить десяток птиц.

Однако, из чего бы вы ни стреляли, закон один: упражняться в этом искусстве надо постоянно. И когда Рольф обнаружил, что Куонеб почти каждый день стреляет по цели, он тоже захотел попробовать.

Однако после двух-трёх попыток пришлось признать, что лук для него слишком тугой, и он упросил Куонеба снабдить его оружием и полным снаряжением лесного охотника. Из сухой пещерки в подножии обрыва, где хранились его запасы, индеец достал кругляк виргинского можжевельника. Некоторые предпочитают луки из веток гикори: они прочнее и реже трескаются, но им не хватает резкой упругости можжевеловых луков. Те посылают стрелу гораздо дальше, и она срывается с тетивы с такой быстротой, что за ней невозможно уследить глазом. Зато можжевеловый лук требует тщательного ухода, точно хрупкий механизм: натяните тетиву чуть туже — и лук сломается, натяните её без стрелы — и она лопнет, с такой силой он разогнётся; поцарапайте его — и он треснет, намочите его — и он потеряет упругость, просто положите его на землю — и он ослабнет. Но лелейте его — и он будет служить вам верой и правдой, лучше любого другого. Во всяком случае, в здешних лесах материала лучше не найти.

Красная сердцевина можжевельника окружена белой за́болонью[6], и лук получается двуцветный. Кругляк, достававший Рольфу до подбородка, Куонеб обтесал так, что с белой стороны он стал плоским, а с красной остался полукруглым, сужаясь от середины, толщиной и шириной в один дюйм, к обоим концам, где ширина составляла три четверти дюйма, а толщина равнялась пяти восьмым. Причём по всей длине белая и красная полосы были равны как по ширине, так и по толщине.

Тетиву Куонеб сделал из коровьего сухожилия, одного из тех волокон, которые пролегают по сторонам позвоночника, и привязал к луку для проверки. Когда он потянул её, сгибая лук (плоской белой стороной наружу), выяснилось, что нижняя половина сгибается больше, и индеец снял с верхней ещё несколько стружек, пока обе не согнулись одинаково.

Конечно, для этого лука подошли бы и стрелы Куонеба, но Рольфу требовался собственный их запас. Тут выбор материала был особенно богат. В старину индейцы срезали для них длинные прямые побеги зубчатой калины, но у Куонеба был железный топор, позволявший применить более выгодный способ. Ясеневый чурбак высотой в двадцать пять дюймов с прямым волокном индеец расколол пополам, потом продолжал колоть, пока не получил достаточное количество длинных лучин. Каждая была затем обтёсана в абсолютно прямую гладкую круглую палочку в четверть дюйма толщиной. К концу каждой, сделав на ней предварительно глубокую зарубку, Куонеб привязал три половинки расщеплённых гусиных перьев и занялся изготовлением стрел с тремя видами наконечников. Сначала стрелы для стрельбы по мишеням. У них он просто заточил второй конец и обжёг его для твёрдости в огне костра. Конечно, лучше было бы надеть на них стальные конические колпачки, но их у Куонеба не было. Затем он сделал обычные охотничьи стрелы с зазубренными стальными наконечниками, которые покупались готовыми или изготовлялись собственноручно из обручей для бочек. Ими можно было добывать ондатр, а с близкого расстояния — уток и оленей. И наконец, стрелы с большими круглыми деревянными наконечниками. Ими били рябчиков, перепелов, зайцев и белок, но заодно они служили прекрасным средством для воспитания собак — и собственной, когда она нарушала правила поведения на некотором расстоянии от хозяина, и чужих, если те угрожающе рычали.

Рольф решил, что всё уже готово и можно приниматься за стрельбу. Не тут-то было! Куонеб начал красить оперённый конец стрел в красный цвет. Не для красоты, как тут же выяснил Рольф, и не для того, чтобы хозяин сразу отличил их от чужих, но чтобы легче их было находить. Сколько раз белое перо на ярко-красном фоне помогало отыскать стрелу, которая иначе пропала бы. Непокрашенная стрела исчезает среди веток и листьев, но алое пятно помогает различить её с расстояния в сто шагов.

Лук и стрелы следовало всячески предохранять от сырости. Поэтому каждый охотник обзаводился футляром — обычно из оленьей кожи. Но если её не было, он обходился колчаном из бересты, прошитым волокнистыми еловыми корнями, а для лука делал длинный чехол из просмолённой парусины.

Затем началось долгое постижение искусства стрельбы из лука. Держать стрелу и натягивать тетиву надо было тремя пальцами — указательным, средним и безымянным, а большой и мизинец только оттопыривались. Мишенью служил мешок с сеном, который дли новичка поставили шагах в семи, пока он не приноровился попадать без промаха. После этого мишень постепенно отодвигалась всё дальше, и в конце концов Рольф уже недурно поражал цель с обычного расстояния в пятьдесят шагов, хотя, конечно, до Куонеба ему было далеко. Но ведь тот начал практиковаться, едва научился ходить.

Искусство лучника проверяется тремя способами. На меткость — способен ли ты поразить трёхдюймовую метку десять раз подряд с десяти шагов? Затем на быстроту — способен ли ты стрелять так быстро и так далеко, чтобы успеть пустить пятую стрелу, когда первая ещё в воздухе? Если да, значит, ты стреляешь хорошо. А сумеешь ли ты пустить ещё и шестую стрелу? Если да, то ты стреляешь отлично. Семь стрел — это великолепно. Рекорд, согласно устным преданиям, составляет восемь стрел. И наконец, испытание на силу. Сумеешь ли ты так туго натянуть лук и пустить стрелу так точно, чтобы она пролетела двести пятьдесят шагов или насквозь пронзила оленя в десяти шагах? Известен случай, когда один сиу пронзил одной стрелой трёх вилорогов, а умелый стрелок не так уж редко пробивал стрелой даже грузную тушу бизона. Однажды такая стрела, пройдя между рёбрами самки бизона, поразила насмерть и бежавшего рядом с ней телёнка, которого она заслонила от охотника.

Если все три испытания вы завершите успешно, то куропаток и белок будете сшибать каждым выстрелом, успеете поразить пять-шесть птиц в каждой пролетающей стае, а оленя сумеете сбить на расстоянии двадцати пяти шагов. Иными словами, вы можете не опасаться голодной смерти в лесу, где есть какая-нибудь дичь.

Конечно, Рольфу не терпелось испробовать себя в настоящей охоте, но сколько раз он мазал мимо цели, сколько стрел переломал или потерял, прежде чем всё-таки добыл свою первую белку! К этому времени он преисполнился глубокого почтения к тем, кто способен добывать себе пропитание только с помощью лука.

Пусть тот, кто воображает себя охотником и знатоком лесной жизни, спросит себя: «А смогу ли я, вооружившись только луком со стрелами, пройти в одиночку миль двести пятьдесят по не обиженной дичью лесной глухомани, питаясь лишь тем, что сумею сам себе раздобыть?»

10. Рольф зарабатывает себе на жизнь с нежданным результатом

Только дурак из дураков не отыщет уголка, где он сам себе царь.

Из изречений Соя Силванна

Человек, причинивший вам зло, никогда вас не простит, а тот, кто вас выручит в трудную минуту, навсегда останется нам благодарен. Да, ничто не делает человека таким расположенным к вам, как сознание, что вы ему чем-то обязаны. Куонеб помог Рольфу, а потому испытывал к нему симпатию куда большую, чем ко многим людям, с которыми был в неплохих отношениях много лет. И готов был к нему горячо привязаться. Их свёл случай, но вскоре между ними возникла настоящая дружба. Рольф был только подростком и не заботился о далёком будущем — и в этом походил на Куонеба: ведь с точки зрения белых, индейцы в некоторых отношениях остаются взрослыми детьми.

Но одно Рольф понял, как взрослый: он не имеет права жить у Куонеба праздным гостем, не внося своей доли того, чем пользуется. Сам Куонеб существовал отчасти охотой, отчасти ловлей рыбы, отчасти плетением и продажей корзин, а отчасти нанимаясь к соседним фермерам на ту или иную работу. Тунеядцем Рольфа воспитать забыли, и, сообразив, что он, возможно, останется у Куонеба до конца лета, мальчик сказал напрямик:

— Позволь, я поживу у тебя месяца два. Я наймусь работать через день и куплю припасов, чтобы тебя не объедать.

Куонеб промолчал, но их взгляды встретились, и мальчик понял, что он согласен.

В тот же день Рольф отправился на ферму Обадии Тимпени и предложил свои услуги. Настало время окучивать кукурузу и картофель, а какой фермер не рад лишней паре рук в страдную пору?

Только вот что он умеет делать и какую плату просит? Умеет он делать всё. Ну а плата обычная: мальчикам ведь платят два доллара за день, и половину он готов брать натурой. Иными словами, Рольф нанялся за три доллара в неделю и стол. Впрочем, цену за муку и прочее фермер назначил такую же низкую, как и плату, и в конце недели Рольф принёс под скалу мешочек пшеничной муки, мешочек кукурузной муки, корзину картошки, порядочно яблок и доллар наличными. Доллар пошёл на чай и сахар, а припасов он притащил на месяц и потому мог теперь жить у Куонеба с чистой совестью.

Конечно, в городишке вроде Мьяноса любители совать нос в чужие дела должны были скоро разведать, что у индейца поселился белый мальчик, а потом и выяснить, что это Рольф. Мнения тотчас разделились: многие считали, что такого допускать никак нельзя, но Хортон, на чьей земле жил Куонеб, не видел причин вмешиваться.

Зато пожилая девица Кетчера Пек узрела множество причин, одна другой убедительнее. Она гордилась своей набожностью и до глубины души возмущалась тем, что христианского мальчика растит безбожный язычник. Это тревожило её чувствительную совесть почти так же, как судьбы идолопоклонников в Центральной Африке, где не только не нашлось бы ни единой воскресной школы, но и одежда была не меньшей редкостью, чем Божьи храмы. Тем не менее священник Пек и старейшина Кнапп остались глухи к её настояниям. На молитвы её также не воспоследовало ответа, и она решилась на подвиг благочестия — после «долгих ночных бдений и молитв» она обрела достаточную силу духа, чтобы самолично отнести Библию в оплот язычества.

И вот в солнечное июньское утро, одетая чинно и строго — почти осиянная благодатью, как ей показалось, когда она перед зеркалом складывала губы чопорным бантиком, — Кетчера Пек с Библией в руке и чисто протёртыми очками наготове отправилась к Длинной запруде, дабы наставить непросвещённых грешников на путь истинный, читая им подходящие к случаю главы Писания.

Выходя из Мьяноса, она была преисполнена миссионерского рвения, которое лишь чуть-чуть убыло, когда настала минута свернуть на Яблоневую дорогу, но тут оно начало иссякать с неимоверной быстротой: лес выглядел таким диким, таким пустынным… Да и женское ли это дело — просвещать язычников? Туг впереди показалась запруда, и, с тоской вспомнив Мьянос, пожилая девица растерянно огляделась. Да где живёт этот скверный индеец? Она не осмелилась позвать и уже горячо раскаивалась, что покинула безопасные пределы городка, однако чувство долга заставило её пройти ещё целых пятьдесят шагов. Затем путь ей преградил крутой обрыв, без слов скомандовавший: «Стой!» Так что же — вернуться, вняв этому предостережению, или карабкаться на обрыв? Тут в ней взыграло упрямство янки: неужто она отступит перед обрывом? И бедняжка начала долгий изнурительным подъём на кручу, а потом вдруг оказалась на высокой скалистой площадке, с которой открывался вид на Мьянос и море, а почти прямо у неё под ногами разверзлась пропасть.

Вид родного городка пролил было бальзам на её смятенное сердце, но тут же она в панике обнаружила, что стоит над жилищем индейца, а двое его обитателей расположились у костра — двое таких свирепых, таких страшных дикарей, что она поторопилась попятиться, пока они её не заметили. Но затем любопытство пересилило осторожность, и она тихонечко заглянула вниз. На костре что-то жарилось… «Маленькая такая рученька с пятью пальчиками», — как рассказывала она после. Ну уж тут её «объял смертный ужас». Да-да, сколько раз она слышала про такое! Только бы благополучно добраться домой! И зачем она посмела так искушать благое провидение? Кетчера Пек бесшумно отступила от обрыва, моля Бога о спасении. Но как!!! Унести с собой и Библию? Грех, грех! Она положила пухлый том в расселину, придавила камнем, чтобы ветер не трепал страницы, и поторопилась покинуть этот жуткий вертеп.

Вечером, когда Куонеб и Рольф доели свой ужин из кукурузы с жареным енотом, индеец забрался на скалу, чтобы взглянуть на небо. Он сразу увидел Библию. Спрятана она была тщательно, и, значит, это чей-то тайник. А чужой тайник был для индейца неприкосновенен. Куонеб даже не притронулся к книге, но позже спросил Рольфа:

— Это твоё?

— Нет.

Значит, настоящий хозяин спрятал тут свою вещь, чтобы позже вернуться за ней, и они оставили её лежать там. Так Библия и покоилась в расселине, пока зимние бураны не сорвали с неё переплёт, не разметали страницы. Но от них всё-таки сохранилось достаточно, чтобы много времени спустя кто-то узнал, какая книга тут валялась, после чего скала получила новое название, которое носит и по сей день: «Библейская скала, где прежде жил Куонеб, сын Кос Коба».

11. Гроза и огнетворные палочки

Когда Рольф только увидел вигвам, его удивило, почему Куонеб не поставил его где-нибудь над запрудой, однако он скоро сообразил, что утреннее солнце, полуденная тень и надёжное укрытие от северного и западного ветра куда важнее и приятнее. В первом и втором он убеждался чуть ли не ежедневно, но прошло больше двух недель, прежде чем ему довелось по достоинству оценить третье преимущество.

В этот день солнце поднялось на багровом небе, но вскоре утонуло в клубящихся тучах. Ветра не было, и с каждым часом становилось всё жарче и душнее. Куонеб готовился встретить бурю, но она налетела с такой внезапностью, что удар северо-западного ветра, конечно, опрокинул бы и разметал вигвам, если бы он не был загорожен обрывом. Под скалистой же стеной воздух оставался почти недвижим, хотя в каких-нибудь пятидесяти шагах в стороне два близко растущих дерева так сильно тёрлись друг о друга, что с них сыпались кусочки тлеющей коры, и если бы не ливень, они, конечно, запылали бы, как два факела. Гром грохотал не переставая, водяные струи обрушвались с неба сплошной завесой. Обитатели вигвама приготовились к дождю, но не к водопаду, который теперь катился с обрыва и вымочил в их жилище всё, кроме постелей, приподнятых над землёй на четыре дюйма. Лёжа на них, Рольф с Куонебом терпеливо, а может быть, и с нетерпением дожидались, когда буря стихнет. Но прошло два часа, прежде чем струи превратились в капли, рёв ветра — в шорохи и шелест, а в пелене туч появились голубые разводья, и вся природа блаженно успокоилась, но, увы, залитая водой. Конечно, костёр погас, и все дрова отсырели. Но Куонеб извлёк из какой-то пещерки сухие можжевеловые поленья, достал коробочку с кремнём и огнивом, и вот тут-то оказалось, что разжечь огонь нельзя: трут тоже намок!

В те дни о спичках никто ещё и не помышлял, и огонь зажигали, высекая искры кремнём о сталь. Но без трута искры бесполезно гасли, и Рольф уже решил, что они надолго остались без костра.

— Нана Боджу распоясался, — сказал Куонеб. — Ты видел, как он тёр дерево о дерево, добывая огонь? Он научил этому наших предков, и теперь, раз от хитрости белых толку мало, мы зажжём костёр его способом.

Куонеб вырезал из сухого можжевельника палку толщиной в три четверти дюйма и длиной в восемнадцать, круглую и заострённую с обоих концов, а потом вырезал короткую плашку толщиной в пять восьмых дюйма. В плашке он сделал зарубку, а у конца зарубки вырезал неглубокую воронку. Затем из крепкой изогнутой палки и сыромятного ремня он изготовил подобие лука, выбрал узловатый сосновый сучок и в нём тоже вырезал небольшую воронку. Огнетворные палочки были готовы. Но предстояло приготовить дрова, уложить их в костёр и изготовить замену трута. Куонеб настругал много тоненьких можжевеловых стружек, смешал их с толчёной можжевеловой корой, скатал из них двухдюймовый шар, приготовив отличный трут, — и можно было приступать к добыванию огня. Куонеб обкрутил длинную палку тетивой, вставил её заточенный конец в воронку в плашке, а сосновым сучком прижал сверху, надев воронку на остриё. Потом начал медленно и равномерно водить луком взад-вперёд, взад-вперёд. Длинная палка крутилась в воронке, и в зарубку начал сыпаться дымящийся чёрный порошок. Индеец ускорил темп, дым стал гуще, а зарубка наполнилась порошком доверху. Тогда Куонеб поднял плашку и принялся помахивать над ней рукой. Порошок затлел сильнее, и в нём появились багряные угольки. Он положил на них можжевеловый трут и тихонько дул до тех пор, пока стружки не вспыхнули. Вскоре в вигваме пылал костёр.

Вот так индейцы добывали огонь в старые времена. Рольф слышал рассказы об этом, хотя никто не принимал их особенно всерьёз, а теперь он своими глазами увидел, как трение деревяшки о деревяшку зажгло костёр. Мальчик вспомнил, что ему доводилось читать, будто на это уходило часа два напряжённых усилий, но Куонеб умелыми и точными движениями справился со своей задачей за пару минут.

Вскоре Рольф сам научился зажигать огонь трением, и в дальнейшем, как ни странно, не раз показывал древний приём чистокровным индейцам, которые утратили сноровку своих отцов, потому что кремень и огниво белых были удобнее в обращении.

В тот же день, проходя по лесу, они увидели три дерева, разбитых молнией во время утренней грозы. Три дуба. И тут Рольф сообразил, что все расколотые молнией деревья, какие ему попадались на глаза, всегда оказывались дубами.

— Куонеб, а молния только в дубы бьёт? — спросил он.

— Нет. Не только. В дубы чаще, но попадает она и в ясень, и в сосну, и в тсугу, и в липу, и во всякие другие Только два дерева я никогда не видел обугленными. Бальзамический тополь и берёзу.

— А почему молния их не трогает?

— Когда я был малышом, отец рассказывал мне, будто она щадит их за то, что они укрыли и согрели девушку-звезду, сестру Птицы Грома.

— А как это было? Расскажи!

— Когда-нибудь расскажу. Не сейчас.

12. Охота на сурков

Кукурузная похлёбка с картошкой и чай с яблоками три раза в день скоро приедаются. Даже рыба не может вполне заменить мясо, а потому в одно прекрасное утро Куонеб с Рольфом отправились на настоящую охоту. По берегам Асамука крупная дичь давно перевелась, но всяких зверьков было ещё порядочно, а лесных сурков, которых фермеры люто ненавидели, даже много. Причин для ненависти хватало. Сурчиная нора на лугу была опасной ловушкой для лошадиных ног. Во всяком случае, рассказов о том, как конь, оступившись, ломал ногу, а его всадник — шею, ходило предостаточно. К тому же вокруг этой норы, если сурок поселялся в хлебном поле, вскоре появлялась большая проплешина. Без сомнения, ущерб от этого сильно преувеличивался, но как бы то ни было, фермеры дружно считали сурков «зловредными тварями».

Земледелец косо посматривал на индейца, вздумавшего поохотиться среди его полей на перепелов, но встречал с распростёртыми объятиями, если тот собирался подстрелить сурка.

Индейцы же считали сурков прекрасной дичью с нежнейшим мясом.

Рольф весь встрепенулся, когда Куонеб взял лук со стрелами и сказал, что они пойдут добыть себе жаркое. Сурки обитали на засеянных клевером полях, и они с Куонебом осторожно крались по опушке, выглядывая тёмно-коричневые пятна на яркой зелени — сурков, выбравшихся из норы подзаправиться. Наконец на одном поле они увидели три таких движущихся пятна — одно большое и два поменьше. Большой сурок часто садился на задние лапы и озирался, всё время оставаясь начеку. Поле было широкое, без единого дерева или кустика. Однако вблизи проплешины, где, очевидно, находилась нора, небольшой пригорок мог укрыть охотника, и Куонеб решил попробовать. Рольфу он велел остаться на месте, из леса не показываться и помогать ему индейскими знаками, когда пригорок заслонит сурков от него самого. Движение кисти к себе означало: «Иди!» Рука, выставленная ладонью вперёд, предупреждала: «Стой!» «Всё хорошо!» — горизонтальное движение руки под грудью. «Скрылся в норе!» — указательный палец вытягивается горизонтально и сгибается. Но знаки эти следовало подавать, только если Куонеб сам его спросит, выставив ладонь с растопыренными пальцами.

Куонеб углубился в лес, а потом под прикрытием каменной ограды подобрался к полю по ту сторону пригорка, распластался на земле и пополз по клеверу, умудряясь оставаться невидимым среди его низких кустиков, — конечно, если смотреть на него не сверху. Так он добрался до гребня пригорка пригорка над сурчиной норой, не замеченный её обитателями. Тут ему предстояло решить трудную задачу. Сурков от него заслонял тот же гребень, который скрывал его от них. Но он знал, что отсюда стрелы их не достанут, а вспугнуть сурков в расчёте на то, что они просто отойдут поближе к норе, но не кинутся стремительно под землю, было слишком рискованно. Однако Куонеб знал, что делать. Он приподнял ладонь и растопырил пальцы. Рольф ответил: «Всё хорошо, они на прежнем месте» (провёл по воздуху ладонью, не сгибая пальцев). Выждав несколько секунд, индеец повторил вопрос и получил тот же ответ.

Он знал, что сурчиха непременно заметит движения человека в отдалении и вытянется столбиком, чтобы выяснить, в чём дело. А когда движение повторится, решит на всякий случай отойти поближе к норе, позвав за собой детёнышей.

Ждать охотнику пришлось недолго. Он услышал пронзительный предупреждающий свист сурчихи, а затем она лёгкой трусцой появилась из-за гребня, переваливаясь на ходу и останавливаясь, чтобы пощипать клевер или проверить, не приблизилась ли опасность. По пятам за ней следовали два толстых сурчонка. Близость норы их успокоила, и все трое принялись за еду всерьёз, сурчата — возле самого входа. Куонеб заложил в лук тупую птичью стрелу, а две положил рядом наготове. Он приподнялся ровно настолько, чтобы можно было натянуть лук. Дзи-инь! Тупая стрела ударила сурчонка в нос, так что он перевернулся. Его брат подпрыгнул от удивления и встал столбиком. Как и сурчиха. Дзи-инь! И второй сурчонок задёргал лапами. Сурчиха же с быстротой молнии метнулась в нору. Однако Куонеб знал, что его она не заметила и почти наверное вскоре выберется наружу. Он терпеливо ждал. И вот из норы выглянула седовато-коричневая морда старой воровки клевера. Стрелять было бессмысленно, но вылезать она как будто не собиралась. Куонеб подождал ещё — Рольфу время это показалось ужасно долгим, — а потом прибегнул к старинному приёму: начал тихонько посвистывать. Неизвестно, принимают ли сурки этот мелодичный свист за голос другого сурка или он им просто нравится, но сурчиха, как почти все её соплеменники в подобных случаях, медленно выбралась из норы наполовину и, присев на задние лапы, огляделась.

Куонеб не упустил такой возможности. Теперь он взял зазубренную охотничью стрелу и прицелился между лопаток зверька. Дзи-инь! Стрела пронзила сурчиху насквозь и помешала ей инстинктивно юркнуть обратно в нору. Сколько смертельно раненных сурков успевает в последнюю секунду жизни исчезнуть глубоко под землёй, оставив охотника без добычи!

Куонеб вскочил на ноги — прятаться дольше было незачем — и поманил Рольфа, который кинулся к нему со всех ног. Три упитанных сурка означали обилие вкуснейшего свежего мяса в течение недели. А те, кто его не пробовал, представления не имеют, какая это прелесть — жаркое из молодого, разъевшегося на клевере сурка, приготовленное с картошкой на пылающем костре! Особенно если охотник юн, полон сил и ужасно хочет есть!

13. Бой со злым водяным духом

Как-то утром, когда они шли по тропинке вдоль бобровой запруды, Куонеб кивнул на воду. Неподалёку от берега что-то плавало — что-то похожее на круглый древесный листок с лежащими по его краям бусинами. Затем Рольф заметил футах в двух ещё один лист, но побольше, и сообразил, что видит голову и верх панциря большой каймановой черепахи. В просторечии эту свирепую водяную хищницу называют «кусака». Секунду спустя она быстро погрузилась под воду и скрылась из виду. В этих краях водилось три вида черепах, и Рольф хорошо их знал, в том числе и кусак, но никогда раньше не видел он такого огромного и зловещего водяного чудовища.

— Это Босикадо. Я знаю его, он знает меня, — сказал индеец. — Между нами давно идёт война, и мы решим её исход в открытом бою. В первый раз я увидел его здесь три года назад. Я подстрелил утку. Она осталась плавать на поверхности. Но прежде чем я успел до неё добраться, кто-то утянул её под воду. Потом здесь поселилась утка с утятами. Мало-помалу он съел всех утят. А потом съел утку. Из-за него утки на Длинной запруде не селятся, и я начал ночь за ночью забрасывать на него удочку. Мне попадались небольшие кусаки, фунтов на восемь — десять. Мясо у них вкусное. И три раза я ловил на крючок самого Босикадо, но едва я подтаскивал его к каноэ, он обрывал самую крепкую мою леску и нырял. Он шире каноэ и однажды прорвал борт. Каноэ затряслось, накренилось. И мне стало страшно! А отец учил меня, что для мужчины нет ничего постыднее страха, и я обещал ему никогда страху не поддаваться. Я вступлю с Босикадо в честный бой. Он мой враг. Он нагнал на меня страх. И я нагоню на него страх, только ещё более сильный. Три года мы следим друг за другом. Три года он сгонял летом уток с запруды, обирал мои удочки, мои сети и ловушки на ондатр. Вижу я его редко. Да и то мельком, как нынче…

До Скукума у меня была собачка Ниндай. Очень умная и послушная. Она была очень маленькая, но умела выследить енота, поймать кролика, сплавать за убитой уткой. Мы с ней были настоящие друзья. Как-то я подстрелил утку, и она упала в воду. Я позвал Ниндай. Она поплыла за уткой. Но утка вдруг ожила и улетела. Я крикнул Ниндай, чтобы она плыла обратно, и она повернула ко мне. И вдруг вон там над омутом завизжала и забила лапами по воде. А потом завыла, точно звала меня. Я прыгнул в каноэ и быстро погрёб туда. Тут моя маленькая собачка Ниндай пропала под водой. И я понял, что её утащил Босикадо. Я долгое время тыкал в дно шестом, но ничего не нашёл. А пять дней спустя увидел лапу Ниндай в ручье ниже плотины. Придёт день, и я убью Босикадо!..

Однажды я увидел его на берегу, но он сразу скатился в воду, как большой камень. Прежде чем нырнуть, он поглядел мне прямо в глаза, и я понял, что он — манито[7]. Но он злой манито, а мой отец говорил: «Если злой манито чинит тебе вред, ты должен убить его». Раз я поплыл за уткой, а он схватил меня за палец на ноге, но я выбрался на отмель и вырвался. Мне удалось вогнать острогу ему в спину, но она не выдержала его веса и сломалась. Как-то он ухватил Скукума за хвост, но только ободрал шерсть, а Скукум с тех пор ни разу запруды не переплывал…

Дважды я видел его, как нынче, и мог бы убить из ружья, но я хочу встретиться с ним в честном бою. Много раз я сидел на берегу, пел ему «Песню труса» и вызывал его биться со мной на отмели, где мы равны. Он слышит меня и не выходит…

Я знаю, в прошлую зиму он наслал на меня болезнь, и даже теперь он угрожает мне злым колдовством. Но моё колдовство возьмёт верх. Один раз он нагнал на меня страх. Но я нагоню на него самый большой страх и буду биться с ним в воде!

Ждать этого боя пришлось недолго. Рольф пошёл за водой к колодцу — яме, вырытой в десяти шагах от запруды. Как заправский охотник, он, прежде чем выйти из-за деревьев, замер и осторожно огляделся. На илистой косе, в мелком заливчике шагах в пятидесяти от колодца, лежала серовато зелёная груда, и Рольф не сразу разобрал, что это греется на солнце огромная черепаха. Чем дольше он смотрел, сравнивая её с окружающими предметами, тем огромнее она казалась. Он бесшумно попятился и побежал за Куонебом.

— Он греется… Босикадо… на косе…

Индеец вскочил, схватил томагавк и крепкую верёвку. Рольф потянулся было за ружьём, но Куонеб покачал головой. Они спустились к запруде. Да! Вон оно, лупоглазое чудище, по цвету почти неотличимое от ила. Берег у косы был совершенно открытый, и о том, чтобы подобраться к бдительной черепахе незаметно, и речи быть не могло. Она мгновенно нырнула бы. Стрелять Куонеб не хотел: он считал, что искупит свой минутный страх, только сразившись с чудовищем на равных. И тут же составил план. Привязав томагавк и свёрнутую верёвку к поясу, он бесшумно и решительно скользнул в воду, чтобы подобраться к кусаке с противоположной стороны. Это было относительно просто. И не потому лишь, что черепаха, естественно, ожидала нападения только с суши, но ещё и потому, что тут у косы тянулись заросли камыша, за которыми пловец мог укрыться.

Рольф, как было условлено, углубился в лес и бесшумно вышел на место, откуда мог следить за черепахой с двадцати шагов.

Мальчик переводил взгляд с отважного пловца на свирепое пресмыкающееся. Нет, эта кусака весит никак не меньше ста фунтов! Каймановая черепаха по праву слывёт самой хищной из черепах и, соотносимо с её размерами, самой сильной. Её беззубые челюсти имеют режущие края и образуют могучий клюв, способный дробить кости. Щиты на спине и брюхе делают её практически неуязвимой для хищных птиц и зверей. Босикадо лежал, точно обломок бревна, вытянув длинный крокодиловый хвост, но злобные глазки в змеиной голове внимательно следили за берегом. Панцирь, широкий и старый, оброс бахромой зелёных водорослей, а незащищённые чешуйчатые подмышки были все в гроздьях пиявок, которых с жадностью склёвывала пара чибисов, чем чудовище, видимо, было очень довольно. Толстые лапы и когти выглядели достаточно устрашающе, однако свирепые красные глазки производили куда более жуткое впечатление.

Плывя почти под водой, Куонеб добрался до камышей. Тут он нащупал ногами дно, взял верёвку в одну руку, томагавк в другую, нырнул — и вновь появился на поверхности в десяти шагах от врага. Тут на отмели вода была ему чуть выше пояса.

Черепаха, увернувшись от верёвочной петли, мгновенно плюхнулась в воду. Но Куонеб, когда она проплывала мимо, умудрился ухватить зубчатый хвост. И вот тут чудовище показало свою силу. В мгновение ока мощный хвост изогнулся и неумолимо прижал дерзкую руку к острым краям панциря. Куонебу потребовалось всё его мужество, чтобы не выпустить эту шипастую военную дубинку. Он бросил томагавк и правой рукой попытался накинуть петлю на шею черепахи, но та рванулась, верёвка опять скользнула вниз по панцирю и на этот раз обвила толстую ногу. Куонеб мгновенно затянул петлю. Теперь он и его враг были прочно связаны друг с другом. Однако томагавк, его единственное оружие, лежал на дне, и увидеть, где он, во взбаламученной воде было невозможно. Куонеб попробовал найти его ощупью. Стараясь ускользнуть, кусака рванулась изо всех сил и высвободила зажатую кисть индейца, но сбила его с ног. Затем, обнаружив, что её переднюю лапу что-то держит, черепаха повернулась, с шипением разинула грозные челюсти и бросилась на врага, который лёжа шарил по дну.

Подобно бульдогу, каймановая черепаха, раз сжав челюсти, уже не разжимает их, пока не вырвет кусок целиком. В мутной воде ей пришлось атаковать наугад, и, наткнувшись на левую руку врага, она впилась в неё железным клювом. В ту же секунду Куонеб нащупал томагавк. Поднявшись на ноги, он приподнял повисшую на его руке кусаку и ударил её томагавком, зажатым в свободной руке. Томагавк пробил панцирь и глубоко ушёл в спину чудовища, однако без видимых последствий, кроме одного: индеец вновь лишился оружия, потому что ему никак не удавалось выдернуть томагавк.

Рольф кинулся в воду, торопясь помочь ему, но Куонеб прохрипел:

— Нет. Нет. Вернись! Я сам…

Челюсти черепахи всё сильнее сжимали его руку, а острые когти передних лап рвали рукав рубашки, и по воде, смешиваясь, расплывались длинные полосы крови.

С трудом шагнув к отмели, Куонеб снова дёрнул томагавк… и почувствовал, что он подаётся. Ещё рывок, томагавк высвободился — и точный удар рассёк змеиную шею. Туловище, размахивая чешуйчатыми ногами и хлеща крокодильим хвостом, погрузилось в воду, но тяжёлая голова, помаргивая мутными красными глазками, истекая кровью, всё так же впивалась в руку Куонеба. Индеец бросился к берегу, таща за собой на верёвке ещё живое туловище, привязал верёвку к дереву, а потом вытащил нож, чтобы перерезать мышцы челюстей и освободить руку. Но мышцы были укрыты роговыми пластинами, и добраться до них ему не удавалось. Тщетно он бил и кромсал ножом твёрдую пластину. Вдруг челюсти в судорожном зевке разжались сами, и окровавленная голова упала на землю. Челюсти вновь сомкнулись, но теперь на толстой палке, и больше уже не разжимались.

Больше часа безголовое тело продолжало ползать, всё время словно устремляясь к воде. Теперь Куонеб и Рольф могли как следует рассмотреть своего врага. Поражены они были не столько его величиной, сколько весом. Хотя длина туловища не превышала четырёх футов, поднять его Рольф не смог. Царапин на теле Куонеба было много, но неглубоких. Серьёзной выглядела рана на руке, оставленная жестокими челюстями, но индеец объявил, что это пустяки. Вместе они понесли безголовое туловище в лагерь, а Скукум бежал впереди и заливисто лаял. Жуткая голова, висевшая на палке, была украшена тремя перьями и водворена на шест возле вигвама. И когда Куонеб в следующий раз запел, вот что гласила его песня:

Босикадо, мой враг, был могуч,
Но я в воду прыгнул к нему,
И я страхом его поразил.

14. Советник Хортон навещает Рольфа

Лето на Асамуке было в самом разгаре. Многие лесные певцы уже умолкли, каждый вечер в кроне какого-нибудь густого можжевельника весело щебетали стайки молодых дроздов в крапчатом оперении, а длинную запруду бороздили два-три выводка утят.

Рольф совсем освоился с жизнью в вигваме. Он уже умел повернуть клапан дымохода так, чтобы дым сразу вытягивался наружу, откуда бы ни дул ветер; он изучил все признаки, по каким на закате можно определить, что за перемены в погоде принесёт ночной ветер; не подходя к морю, он мог определить, когда отлив достигает своего предела и обнажились ли богатые устрицами мели. Ночью, едва прикоснувшись к натянутой леске, он мог точно определить, попалась ли на крючок черепаха или круглая рыба, а по звуку том-тома предсказать приближение грозы.

С детства приученный к труду, он внёс в их общее хозяйство немало улучшений и, главное, тщательно собирал и сжигал все отбросы и мусор, которые прежде привлекали тучи мух. Он приспособился к лесной жизни, отчасти приспособил её для себя и давно забыл, что собирался остаться у Куонеба лишь несколько дней. Он не задумывался, когда и чем кончится это вольготное существование, а понимал только, что никогда ещё ему не жилось так хорошо. Каноэ его судьбы благополучно миновало быстрины и тихо плыло теперь вниз по течению… Но устремлялось оно к водопаду. Затишье на театре военных действий означает не конец войны, а приготовления к новому наступлению. И разумеется, началось оно там, где не ждали.

Советник Хортон был уважаемым человеком в общине, чему способствовали его здравый смысл, доброе сердце, ну и, конечно, зажиточность. Ему принадлежали все леса на Асамуке, и Куонеб как бы арендовал у него право жить на земле своих же предков. Они с Рольфом иногда работали у Хортона, а потому хорошо его знали и уважали за справедливость.

На исходе июля, утром в среду, советник Хортон, грузный мужчина, не носивший ни усов, ни бороды, окликнул обитателей вигвама.

— Доброе утро вам обоим! — сказал он и без дальнейших обиняков перешёл к делу: — В общине идут споры, и советников самоуправления бранят за то, что они допускают, чтобы сын христианских родителей, внук священнослужителя покинул стадо Христово и поселился у язычника, превратившись, так сказать, в тёмного дикаря. Сам я не согласен с теми, кто без рассуждения объявляет безбожником такого хорошего парня, как Куонеб. И кому же, как не мне, знать, что он хоть и не просвещён истинной верой, всё же почитает какие-то свои небесные силы. Тем не менее советники, члены самоуправления, духовенство, вся община, а главное, миссионерское общество глубоко этим делом озабочены. Миссионеры даже прямо и очень сурово обвиняют меня в суетном небрежении, в том, что я позволяю исчадию Сатаны творить гнусные дела на моей земле и смотрю сквозь пальцы, что там, так сказать, прячется заблудшая овца. А потому, говоря не от собственного сердца, но от имени самоуправления общины, синода старейшин и Общества по распространению света истинной веры среди язычников, я объявляю тебе, Рольф Киттеринг, что ты, будучи несовершеннолетним сиротой без родных и близких, являешься подопечным общины, а посему было поставлено поручить тебя заботам достойнейшего старейшины Езекиила Пека, чей дом полон духа редкого благочестия и священных заветов. Старейшина Пек, как ни холоден и ни строг он с виду, в вопросах веры держится самых здравых взглядов и, могу даже утверждать, заслужил немалую славу тонкими замечаниями по поводу краткого Катехизиса, а также снискал общие хвалы, обнаружив двойной скрытый смысл в двадцать седьмом стихе двенадцатой главы послания к евреям апостола Павла. Иными словами, самое его присутствие уже надёжный заслон любому легкомыслию, распущенности и ложным доктринам. А потому, малый, не гляди на меня, словно жеребёнок, в первый раз попробовавший кнута. Ты обретёшь дом, проникнутый таким духом благочестия, какого ты ещё не знавал.

«Жеребёнок, в первый раз попробовавший кнута»! Рольф поник, как подстреленный оленёнок. Снова стать безответным работником — это он ещё мог стерпеть, хотя и без малейшей охоты. Но сменить новообретённую волю на рабство в благочестивом доме старика Пека, бессердечного изувера, от которого, не стерпев отцовской жестокости, сбежали его собственные дети, — нет, такого нагромождения бед он вынести не мог.

— Не пойду я к нему! — выпалил он, вызывающе глядя на широкоплечего, добродушного советника.

— Рольф, Рольф! Нехорошо! Поостерегись, чтобы торопливый язык не вверг тебя в грех. Твоя матушка ничего лучше для тебя не пожелала бы. Будь умником. И ты скоро поймёшь, что это всё для твоей же пользы. А мне ты пришёлся по нраву. И всегда найдёшь во мне друга. Так вот, тут я послушаюсь своего сердца, а не тех, кто возложил на меня это поручение, и не потребую, чтобы ты ушёл со мной немедля. Можешь даже пока ответа не давать, а всё хорошенько обдумать. Однако запомни: самое позднее утром в следующий понедельник тебя ждут в доме старейшины Пека, а если ты ослушаешься, боюсь, в следующий раз за тобой пришлют кого-нибудь построже меня. Ну, Рольф, будь умником и помни, что в новом своём доме ты, во всяком случае, будешь вести богобоязненную жизнь.

Хортон дружески кивнул им, сочувственно посмотрел на Рольфа, повернулся и, тяжело ступая, зашагал прочь.

Рольф медленно опустился на камень и растерянно уставился в огонь. Через некоторое время Куонеб встал и принялся за приготовление обеда. Обычно Рольф бросался ему помогать, а теперь он даже не повернул головы, не отвёл угрюмого взгляда от тлеющих углей. Через полчаса Куонеб поставил перед ним еду, но Рольф почти не прикоснулся к ней и скоро ушёл в лес. Позже индеец увидел, что мальчик лежит на плоском камне у запруды и бросает гальку в воду. Ничего не сказав, Куонеб отправился в Мьянос. Вернувшись, он увидел, что Рольф наколол целую поленницу дров, но оба по-прежнему хранили молчание. Выражение хмурого вызова на лице Рольфа сменилось тупым отчаянием. Оба не знали, чем заняты мысли другого.

Ужин был съеден в том же молчании; потом Куонеб закурил трубку, и они с Рольфом, не обменявшись ни единым словом, час смотрели на пляшущие язычки пламени. Над вигвамом заухала неясыть и разразилась зловещим хохотом. Скукум вскочил и ответил ей вызывающим лаем, хотя при обычных обстоятельствах и внимания не обратил бы на совиный крик.

Затем снова воцарилась тишина, и тут мальчик наконец узнал, о чём думал индеец.

— Рольф, пойдём в северные леса?

Мальчик не поверил своим ушам. Он с каждым днём всё больше убеждался, как дороги Куонебу эти места, хранившие память о его племени.

— И ты покинешь всё это? — ответил он, взмахом руки обводя скалу, индейскую тропу, равнину, где некогда стоял Петукапен, и могилы погибших.

Их взгляды встретились, и из груди индейца вырвалось короткое:

— Ак!

Один слог, как басовая нота, но сколько он поведал! О медленно зародившейся крепкой дружбе, о внутренней борьбе, продолжавшейся с утра, когда советник явился с роковой вестью, и о победе, одержанной дружбой.

Рольф понял всё это, и к горлу у него подступил комок, но сказал он только:

— Конечно. Если ты и вправду так решил.

— Ак! Я пойду, но когда-нибудь я вернусь сюда.

После долгого молчания Рольф спросил:

— А когда?

— Завтра в ночь.

15. На пути в северные леса

Утром Куонеб отправился в Мьянос с тяжёлой ношей. Никого не удивило, когда он вошёл в лавку Сайласа Пека и предложил ему пару индейских лыж, связку капканов, кое-какую посуду из липы и бересты, а также том-том, взяв в обмен чай, табак, порох и два доллара наличными. Он молча повернулся и вскоре был уже под скалой. Взяв котелок, он ушёл в лес и принёс его назад до верху полным коры серого ореха. Кору он залил водой и кипятил до тех пор, пока вода не стала тёмно-коричневой. Едва жидкость остыла, Куонеб перелил её в неглубокое блюдо и окликнул Рольфа:

— Иди сюда, я сделаю из тебя синаву.

Намочив мягкую тряпочку, он покрасил мальчику лицо, уши, шею, кисти рук и хотел было этим ограничиться, но Рольф, сказав: «Делать так уж делать», разделся донага. Желтовато-бурый настой придавал его белой коже красивый медный цвет. Вскоре перед Куонебом уже стоял индейский мальчик, в котором никто не узнал бы Рольфа Киттеринга. Краска скоро высохла, и Рольф оделся, чувствуя, что мосты сожжены.

Куонеб снял с вигвама две полосы парусины и завернул в них одеяла. Томагавк, луки со стрелами, ружьё и медный котелок с припасами они поделили между собой, упаковали, стянули ремнями — и можно было отправляться в путь. Однако Куонебу оставалось ещё одно дело. Он поднялся на скалу. Для индейца настала минута прощания, и Рольф рассудил, что ему надо побыть одному.

Куонеб закурил трубку, выпустил четыре клуба дыма в дар четырём ветрам, начав с западного, потом некоторое время сидел неподвижно и молча. Затем со скалы донеслась песня-просьба об удачной охоте:

Отец, веди нас!
Отец, помоги нам!
Отец, укажи нам края хорошей охоты!

Едва голос Куонеба смолк, как в лесу, севернее скалы, закричала неясыть.

— Ак! Это хорошо, — только и сказал Куонеб, спустившись к Рольфу.

Но вот солнце закатилось, и они отправились в долгий путь на север — Куонеб, Рольф и Скукум. Впрочем, не прошли они и ста шагов, как пёс повернул назад, помчался к кусту, где в тайнике хранилась кость, схватил её в зубы и вновь затрусил рядом с путниками.

Конечно, идти по почтовому тракту было бы легче, но их могли заметить, и путешествию сразу пришёл бы конец, а потому они свернули на тропу, которая змеилась вверх по берегу Асамука, и через час у Кошачьей скалы вышли на дорогу, которая ведёт на запад. Но Куонеб вновь не соблазнился удобным путём, и они зашагали прямиком через лес. Полчаса спустя их задержал Скукум, принявшийся выслеживать енота. Когда им удалось его отозвать, они продолжали идти ещё два часа, а потом милях в восьми от Длинной запруды устроили привал: Рольф уже еле передвигал ноги. Разостлали одеяла, наспех растянули над ними полог из парусины и сомкнули слипающиеся глаза до утра под обнадёживающий крик их приятельницы неясыти: «ху-у, ху-у, ху-у, ху-у, яа-а, ху-у!», который по-прежнему доносился с севера.

Когда Рольф проснулся, солнце стояло высоко и Куонеб успел приготовить завтрак. Всё тело мальчика ныло от вчерашнего перехода с тяжёлой ношей, а потому в глубине сердца он очень обрадовался, услышав, что весь день им предстоит отдыхать в лесу. Дальше они пойдут, только когда смеркнётся, и так до тех пор, пока не доберутся до мест, где их никто не сможет узнать и задержать. Они были уже в штате Нью-Йорк, но из этого ещё не следовало, что за ними не отрядили погоню.

Около полудня Рольф пошёл побродить вокруг с луком и тупыми стрелами. Главным образом благодаря Скукуму ему удалось сбить пару белок, которые были затем поджарены на обед. С наступлением ночи они тронулись в путь и прошли миль десять. В третью ночь они покрыли заметно большее расстояние, но на день всё равно затаились, так как было воскресенье. Зато утром в понедельник — в то утро, когда их уж обязательно должны были хватиться, — они под ярким солнцем зашагали по проезжей дороге, полные бодрости, какой не испытывали с начала пути. Две вещи были Рольфу внове: любопытные взгляды сельских жителей, мимо домов и фургонов которых они проходили, и неистовая ярость собак. Впрочем, последних удавалось утихомирить, погрозив им палкой или нагнувшись за камнем, но какой-то громадный, свирепый мастиф увязался за ними с оглушительным лаем, держась вне достижения палки, и даже немного помял Скукума. Но тут Куонеб достал лук и пустил тупую стрелу точно в нос назойливому провожатому. Пёс с воем помчался домой, а Скукум, к большому своему удовольствию, успел раза два куснуть своего врага с тыла. В этот день они прошли двадцать миль, а на следующий — двадцать пять, потому что шли теперь по хорошим дорогам, да и груз их стал полегче. Не раз какой-нибудь добросердечный фермер угощал их обедом, но всё дело портил Скукум — фермерам не нравились его покушения на их кур. Скукум никак не желал усвоить тонкое зоологическое различие между рябчиками — крупными птицами, на которых можно охотиться, и курами — крупными птицами, на которых охотиться нельзя. На подобный глупый педантизм и внимания-то обращать не следовало, а уж считаться с ним и тем более!

Вскоре они убедились, что к дому Рольфу лучше подходить одному, пока Куонеб в отдалении держал Скукума. Запах Рольфа меньше возбуждал собачью злость, а мальчик, вспомнив, как он сам относился к бродягам, когда они стучались в их с матерью дверь, всегда начинал с вопроса, не найдётся ли у хозяев дома работы, за которую его накормили бы. Затем он заметил, что надежды на успех было больше, если он обращался к хозяйке дома, улыбался во весь свой белозубый рот и здоровался с ней на чистом английском языке, который производил особый аффект в устах индейского подростка.

— Раз уж я стал индейцем, Куонеб, ты должен дать мне индейское имя, — сказал Рольф своему другу после одного из таких эпизодов.

— Ак! Это хорошо. И очень легко. Ты — Нибовака, что значит мудрец.

Куонеб прекрасно разобрался в манёврах Рольфа, а потому и дал ему такое имя.

Теперь они проходили за день от двадцати до тридцати миль, огибая стороной селения на реке. Не заглянули они и в Олбени, столицу штата, и впервые увидели величавый Гудзон лишь на десятый день, выйдя к Форт-Эдуарду. Задерживаться там они не стали, а двинулись дальше, миновали Гленс-Фолс и на одиннадцатый вечер пути прошли мимо заброшенного форта и увидели впереди широкое зеркало озера Джордж, окаймлённое лесистыми берегами. Дальше к северу высились острые вершины гор.

Теперь обоими овладела мысль: «Эх, если бы у нас было каноэ, которое осталось на берегу Длинной запруды!» Сожаление это пробудил необъятный водный простор, а Рольф к тому же припомнил, что озеро Джордж соединяется с озером Шамплейн, открывающим доступ в глубины дремучих лесов.

Они устроили привал, как уже устраивали его пятьдесят раз прежде, и перекусили. Голубая вода, сверкающая совсем близко, неотразимо манила к себе. Они направились к берегу, и тут Куонеб указал на какой-то след, коротко пояснив:

— Олень!

Внешне индеец сохранил полное спокойствие, чего никак нельзя сказать о Рольфе, и оба вернулись к костру, испытывая приятное волнение: они добрались до обетованной земли! Теперь надо заняться серьёзным делом — отыскать охотничий участок, ещё никем не занятый.

Куонеб, припомнив древний закон лесов, что каждая долина принадлежит охотнику, первому до неё добравшемуся или унаследовавшему её от первооткрывателя, погрузился в свои мысли. А Рольф ломал голову, как им раздобыть необходимое снаряжение — каноэ, капканы, топоры и съестные припасы. Первым нарушил молчание мальчик:

— Куонеб, нам нужны деньги, чтобы купить всё необходимое. Как раз начинается жатва. Мы могли бы наняться на месяц к какому-нибудь фермеру. Так мы будем сыты, заработаем нужные деньги и познакомимся со здешними краями.

Индеец ответил только:

— Ты Нибовака.

Ферм тут было мало, и отстояли они друг от друга очень далеко. К берегу озера примыкали всего две. Рольф повёл Куонеба к ближней, где в поле золотилась пшеница. Но оказанный им приём — начиная от первой стычки с собакой и кончая заключительной перепалкой с фермером — оставлял желать лучшего. «Уж как-нибудь я обойдусь без краснокожих забулдыг! В прошлом году нанял двух таких, а на поверку вышло, что оба горькие пьяницы и лентяи!»

Вторая ферма принадлежала дородному голландцу. Он как раз ломал голову над тем, как бы ему разом управиться с поздним сенокосом, ранней уборкой овса, неокученным картофелем, заблудившимися коровами и надвигающимся прибавлением семейства, как вдруг перед его дверями появились два ангела-хранителя медно-красного цвета.

— Работайт вы хорошо?

— Конечно. Я с детства жил на ферме, — сказал Рольф и показал свои ладони, не по возрасту широкие и загрубелые.

— А находайт моих коров вы сумейт, как сам я их не находайт!

Сумеют ли? Им это проще простого!

— Я давайт вам два доллара, если вы пригоняйт их быстро-быстро.

Куонеб отправился в лес, а Рольф пошёл было с мотыгой на картофельное поле, но его остановило отчаянное кудахтанье. Увы! Скукуму вздумалось поохотиться! Минуту спустя пёсик был безжалостно прикован цепью к крепкому столбу, около которого мог на досуге раскаиваться в содеянном, пока путешественники не отправились дальше.

Под вечер Куонеб вернулся с коровами. Он тут же сообщил Рольфу, что видел пять оленей. В глазах его светился огонёк охотничьего азарта.

Три дойные коровы, трое суток бродившие в лесу, требовали немедленного к себе внимания. Рольф пять лет дважды в день доил пять коров, и толстяк Ван Трампер с одного взгляда убедился, что перед ним большой специалист этого дела.

— Хорошо. Хорошо. Я давайт пойло свинкам.

Он направился к хлеву, но тут его нагнала краснощёкая, белокурая девочка:

— Папа, папа! Мама говорит…

— Ох-хо-хо! Я не думайт, что так скоро! — И толстяк затрусил за девочкой в дом.

Минуту спустя он снова появился — его добродушное лицо стало хмурым и озабоченным.

— Эй ты, большой индеец! Можешь грести каноэ?

Куонеб кивнул.

— Так идём. Аннета, приводийт Томас и Хендрик.

Отец взял на руки двухлетнего Хендрика, Куонеб — шестилетнего Томаса, а двенадцатилетняя Аннета пошла за ними, полная непонятного страха. Они спустились к воде, детей усадили в каноэ, и только тут их отец спохватился, что не может оставить жену одну. Детей придётся отослать с неизвестным индейцем. В тупом отчаянии он спросил:

— Можешь ты отвозийт их в дом за озером и привозийт назад миссис Каллан? Скажи ей, Марта Ван Трампер она нужна быстро-быстро.

Индеец кивнул.

Отец было заколебался, но ещё одного взгляда на Куонеба оказалось достаточно. Что-то шепнуло ему: «Он человек надёжный», и, не слушая плача малышей, которые вдруг увидели, что остались в лодке одни с темнолицым дядькой, фермер оттолкнул её от берега, воскликнув:

— Ты побереги мои детки! — И утёр глаза.

Плыть надо было всего две мили по зеркальной вечерней воде. Миссис Каллан собралась в мгновение ока — какая женщина не бросит всё и вся, когда от неё ждут такой помощи!

Через час она уже хлопотала вокруг матери изгнанных из дома белокурых головёнок. Судьба, повелевающая ветрами и распоряжающаяся жизнью диких оленей, не забыла женщин, живущих в лесной глуши, вдали от удобств и умелых врачей больших городов. Уединённая жизнь и тяжёлый труд несут в себе свою награду: чего бы не дали её изнеженные городские сёстры за такое крепкое здоровье! Задолго до наступления тёмных страшных часов ночи, когда жизненные силы в человеке убывают, великое чудо свершилось вновь. Под кровом голландского поселенца появилась ещё одна белокурая головка, и всё было хорошо.

16. Жизнь у фермера-голландца

Индейцы спали в прекрасном бревенчатом сарае с крепкой кровлей, расстелив одеяла на груде душистого сена. Оба были довольны: они добрались до дикой лесной глуши, её обитатели были совсем рядом. Каждый день, каждая ночь подтверждали это.

Угол сарая был отгорожен под курятник, где полтора десятка кур исправно исполняли свои обязанности. В первую ночь водворения в сарай «медно-красных ангелов» хохлатки уже сладко спали на насестах. Внезапно новых работников разбудило отчаянное кудахтанье, которое тут же оборвалось, словно курице привиделся какой-то куриный кошмар и она свалилась наземь, но тут же взлетела на своё место и снова уснула. Однако утром в уголке сарая они увидели полусъеденный труп подательницы свежих яиц. Куонеб осмотрел безголовое тело, следы в пыли и буркнул:

— Норка.

— А может, скунс? — заспорил Рольф.

— Скунсу на насест не взобраться.

— Ну так хорёк.

— Хорёк только высосал бы кровь, а убил бы не меньше трёх.

— А почему не енот?

— Енот унёс бы её целиком. Как и лиса, и рысь. А куница ни за что не войдёт ночью в жилище, построенное человеком.

Куонеб твёрдо знал, что убийцей была норка и что она будет прятаться вблизи дома, пока голод вновь не пошлёт её в курятник. Он прикрыл убитую курицу тремя большими камнями, так, чтобы добраться до неё можно было лишь с одной стороны, где он поставил капкан первый номер.

В эту ночь они вновь были разбужены, но на этот раз визгом и дружным квохтаньем кур.

Быстро вскочив, они зажгли фонарь и вошли в курятник. Перед Рольфом предстало зрелище, от которого он похолодел. Норка — крупный самец — угодила в капкан передней лапой. Хищник извивался, вспененной пастью принимался кусать то капкан, то свою вчерашнюю добычу, то собственную схваченную лапу. Иногда он на секунду замирал, испускал пронзительный визг и вновь в бешенстве грыз капкан, ломая белые острые зубы, старался впиться в беспощадный металл израненными, окровавленными челюстями, брызгал пеной и исступлённо рычал. При виде своих врагов он повернул к ним изуродованную морду. Полные невыразимого страха и ненависти, ярости и ужаса дикие глаза в свете фонаря вспыхнули зелёным огнём. Зверёк удвоил свои усилия вырваться. Воздух весь пропитался его резким мускусным запахом. Эта упорная, безнадёжная борьба за жизнь и свободу произвела на Рольфа неизгладимое впечатление. Куонеб схватил палку и одним ударом прекратил мучения норки, но Рольф навсегда сохранил отвращение к ловле животных с помощью этих безжалостных стальных челюстей.

Неделю спустя одна курица пропала, а дверь в курятник оказалась открытой. Куонеб, внимательно осмотрев пыльную землю снаружи и внутри, объявил:

— Енот!

Налёты на курятник не входят в обычаи енотова племени. Следовательно, их посетил енот с извращённым вкусом, и можно было ожидать продолжения. Куонеб решил, что зверь явится в следующую ночь, и приготовил ловушку. Он привязал к щеколде верёвку, перекинул её через сук ближайшего дерева и снабдил противовесом. Теперь дверь захлопывалась сама. А чтобы она заодно и запиралась, он подпёр её изнутри шестом. Затем, чтобы дверь не закрывалась до времени, он изготовил упор из плашки с таким расчётом, что енот, входя, должен был наступить на упор, сбить его и высвободить дверь. Они с Рольфом не сомневались, что шум захлопывающейся двери их разбудит, но их сморил крепкий сон, и глаза они открыли только утром. Дверь в курятник захлопнулась, а в одном из гнездовых ящиков сжимался в комок старый, видавший виды енот. Как ни странно, вторую курицу он не задушил. Оказавшись в плену, зверь сразу пал духом, и вскоре его шкура была прибита к стенам сарая, а мясо пополнило кладовую.

— Это куничка? — спросила Аннета и, услышав, что нет, огорчилась чуть не до слёз.

После некоторых расспросов выяснилось, что лавочник Уоррен обещал ей за шкурку куницы голубого ситца на платье.

— Первая, которую я добуду, будет твоей, — пообещал Рольф.

Жилось им на ферме довольно приятно. Неделю спустя Марта уже хлопотала по хозяйству, а Аннета поглядывала не только за младшими братишками, но и за младенцем. Хендрик-старший благодаря нежданным помощникам мало-помалу справился со всеми недавними трудностями, а дух взаимного дружелюбия облегчал тяжёлый труд. Недоверие, которое голландец вначале испытывал к индейцам, совершенно рассеялось, а к мальчику, гораздо более разговорчивому и приветливому, чем его спутник, он даже привязался. Поломав голову над необычным сочетанием смуглой кожи и голубых глаз, голландец пришёл к выводу, что Рольф — метис[8].

Дни августа текли мирно, но Куонебу, в отличие от Рольфа, не терпелось покинуть ферму. Работал он умело и добросовестно, но однообразный, нескончаемый труд земледельца был ему внутренне чужд: предки его жили иначе.

— Сколько мы заработали денег, Нибовака? — Этот вопрос, который он задал в середине августа, выдал его настроение.

Рольф прикинул: Куонебу за полмесяца полагалось пятнадцать долларов, ему — десять, да ещё два доллара за найденных коров. Всего получалось двадцать семь долларов.

Через три дня Куонеб повторил свой вопрос, а на следующее утро заявил:

— Чтобы найти хорошие места и построить зимнее жильё, нам нужно два месяца открытой воды.

Тут Рольф доказал, что имя Нибовака получил не зря: он пошёл к толстому Хендрику и объяснил ему их намерения. Им нужно купить каноэ и охотничье снаряжение, а потом они поищут незанятый охотничий участок. Закон трапперов[9], добывающих зимой пушнину в северных лесах, был суров. В определённых случаях нарушение границ даже каралось смертью — при условии, что пострадавший брал на себя роль и судьи, и присяжных, и палача. Ван Трампер поспешил дать им добрый совет: ни на вермонтском берегу Шамплейна, ни в других его окрестностях далее и пробовать не стоит, как и забираться дальше на север — там хозяйничают канадские французы, рьяные охотники. Лучше всего попытать счастья в графстве Гамильтон, да только добраться туда нелегко: ни удобных рек, ни тем более дорог. Зато сама эта недоступность и сулила надежду.

Но тут благодушного Хендрика ждал неприятный сюрприз: его новые работники намерены уйти теперь же! В конце концов он предложил следующее: если они останутся до первого сентября «приводийт всё в порядок к зима», он, кроме уговорённых денег, даст им каноэ, топор, шесть капканов на норку и капкан на лисиц — те, что висят на стене в сарае, — и самолично отвезёт их в фургоне по Пятимильному волоку от озера Джордж до реки Скрун. Оттуда они спустятся до Гудзона, проплывут вверх по нему сорок миль — правда, там полно быстрин и нелёгких волоков — до болотистой речки, впадающей в него с северо-запада, а по ней пройдут десять миль до озера Джесепа, шириной в две мили, а длиной в двенадцать. Зверья там полным-полно, но добираться в те места так трудно, что после смерти Джесепа никто туда не совался.

На такое предложение был возможен только один ответ: они остались. Куонеб немедленно перенёс каноэ в сарай и в свободные минуты теперь приводил его в порядок: кое-где содрал лишнюю тяжёлую кору и парусину, снял толстые деревянные скамейки, сменил распорки, просушил его и хорошенько просмолил. Теперь каноэ весило менее ста фунтов, то есть стало фунтов на сорок легче пропитанной водой посудины, на которой он в первый день перевёз детей к соседям.

Наступил сентябрь. Рано поутру Куонеб пошёл один к озеру. Там на вершине пригорка он сел, устремил взгляд на занимающуюся зарю и запел песню нового рассвета, аккомпанируя себе не на том-томе — его он продал, — а постукивая одной палкой о другую. Когда же землю залили лучи солнца, индеец вновь запел охотничью песню:

Отец, направь наш путь,
Отец, приведи нас в края хорошей охоты.

И, продолжая петь, начал священную пляску. Закрыв глаза, откинув голову, он ритмично переступал ногами, почти не отрывая их от земли, и так описал три круга, символизирующие солнечный диск. Лицо его светилось высоким одухотворением, он ощущал себя сопричастным всему сущему, и мало кто в эту минуту посмел бы назвать его тёмным дикарём.

17. В Каноэ по верховьям Гудзона

Только одного человека понять нельзя — того, кто держит язык за зубами и помалкивает.

Из изречений Сая Силванна

У фермера Хаттона была баржа, и соседи одалживали её, когда им требовалось переправить фургон с лошадьми через озеро. Утром в назначенный день фургон Хендрика был уже на барже, а Скукум, конечно, восседал на самом её носу. Пора было сказать обитателям фермы: «Прощайте!» Но Рольф обнаружил, что ему трудно произнести это слово. По-матерински добрая фермерша завоевала его сердце, а к детям он относился как старший брат.

— Приезжайт опять, малый, приезжайт к нам опять быстро-быстро!

Фермерша поцеловала его, он поцеловал Аннету и младших детей, потом поднялся на баржу и взял шест, чтобы столкнуть её на глубокую воду, где уже можно было сесть на вёсла. Поднялся восточный ветер, и они поспешили им воспользоваться, повернув верх фургона, точно парус. Через два часа баржа благополучно причалила на западном берегу к пристани перед лавкой, откуда начиналась дорога к реке Скрун.

Возле двери к стене прислонялся подозрительного вида детина. Засунув руки поглубже в карманы, он смерил их презрительно-враждебным взглядом и метко сплюнул жвачку на Скукума, прицелившись так, что она чуть не задела ноги Куонеба и Рольфа.

Лавочник Уоррен не жаловал индейцев, но с Хендриком он был в приятельских отношениях, пушнину очень любил и потому оказал новоявленным трапперам самый радушный приём. Они отобрали муку, овсянку, солонину, чай, табак, сахар, соль, порох, пули, дробь, одежду, верёвки, бурав, гвозди, ножи, два шила, иголки, напильники, ещё один топор, жестяные тарелки и сковородку, а лавочник приписал общую сумму к счету Хендрика.

— На вашем бы месте я бы взял оконную раму, в холодную пору скажете мне спасибо, — сказал затем Уоррен и повёл их в чулан, где у стены стояли застеклённые оконные рамы с частым переплётом.

В результате их груз пополнился ещё одной не слишком удобной ношей.

— А отличное ружьецо не хотите ли? — осведомился лавочник и снял с гвоздя элегантное охотничье ружьё небольшого калибра и новейшей модели. — Всего двадцать пять долларов! (Но Рольф покачал головой.) Так деньгами только часть, а остальное отдадите по весне пушниной.

Рольф еле устоял перед соблазном, но мать воспитала в нём страх перед всякими долгами, и он твёрдо ответил «нет». Сколько раз потом доводилось ему жалеть о своей твёрдости!

Итог был подведён, и оставшиеся несколько долларов наличными Хендрик отдал им. Тут снаружи раздался пронзительный визг, а несколько секунд спустя в лавку, жалобно поскуливая и еле ковыляя, вошёл Скукум. Куонеб выбежал наружу.

При виде его угрюмый детина переменился в лице:

— Так я ж его и пальцем не тронул! Вон на грабли напоролся.

Ложь была самая неуклюжая, но что мог сделать Куонеб? Он вернулся в лавку. Следом за ним туда ввалился детина и пробурчал:

— Эй, Уоррен, как насчёт ружьишка-то? Сговоримся, что ли? Моё слово понадёжней будет, чем у иных прочих.

— Нет! — отрезал Уоррен. — Сказано тебе: нет.

— Так пропади ты пропадом! И не видать тебе ни единой шкурки в расчёт за прошлогоднее!

— А я и не жду, — ответил лавочник. — Теперь-то я знаю, чего стоит твоё слово.

Детина вразвалку вышел за дверь, а Хендрик спросил:

— Кто это?

— Знаю только, что зовут его Джек Хог. Немножко промышляет пушниной, а вообще-то бродяга и бездельник. Надул меня в прошлом году. Сюда он редко заявляется. Говорят, охотится на западном склоне гор.

От Уоррена они почерпнули несколько полезных сведений, в том числе и очень важное: устье реки Джесепа можно узнать по орлиному гнезду на сухой сосне.

— До того места держитесь стреженя. Да не забудьте: весной с мехами прямо ко мне!

По Пятимильному волоку ехали они медленно, больше двух часов, и до Скруна добрались только под вечер. Тут голландец сказал:

— До свиданья. Вы приходийт опять, хорошо?

Скукум проводил фермера заключительным рычанием, и Рольф с Куонебом остались одни на диком лесном берегу.

Солнце уже заходило, и они устроились на ночлег. Опытный человек всегда старается приготовить себе постель и укрытие ещё при свете дня. Пока Рольф разводил костёр и подвешивал над ним котелок, Куонеб, выбрав сухую площадку между двух деревьев, устлал её пихтовым лапником, укрепил невысоко на стволах шест, перекинул через него полотнище парусины с вигвама, а края полотнища придавил чурбаками, которые тут же нарубил для этой цели. Теперь им был не страшен ночной дождь.

Поужинали они жареной картошкой со свининой, запивая её чаем и заедая пресными сухарями с кленовым сиропом. Потом Куонеб взял ветку душистого дерева, которую срезал ещё днём, и принялся затачивать её к одному концу так, чтобы стружки кудрявились, но не отрывались. Когда стружки завились в мохнатый шар у конца ветки, он подержал их над огнём, пока они не побурели, а потом растёр в ладони с табаком, набил смесью трубку и вскоре окутался клубами душистого древесного дыма — запах этот некоторые белые, не подозревая его происхождения, называют «индейским запахом». Рольф не курил. Он когда-то обещал матери, что не будет курить, пока не станет совсем взрослым, а сейчас она вдруг живо воскресла в его памяти. Но почему? И тут он понял: от нарубленного Куонебом лапника исходило тонкое благоухание. Это были ветки бальзамической пихты — чоко-тунь, пластырного дерева, как объяснил Куонеб. А у его матери была небольшая привезённая с севера подушка, «северная сосновая подушечка», как они её называли, потому что набита она была хвоей, совсем не похожей на иглы коннектикутских сосен. Сколько раз Рольф, совсем малышом, утыкал курносый носишко в чехол и вдыхал исходивший от него упоительный аромат. Запах этот тесно связался в его памяти с матерью, со всеми радостями детства и сохранил над ним власть навсегда. О сила запахов! Они врываются в ноздри, но способны тронуть душу. Христианская церковь не замедлила распознать это их свойство и обратить его себе на службу. Благоухание ладана затуманивает мысли, усыпляет сомнения, с какими человек, быть может, переступил церковный порог. Владыка воспоминаний, правящий душой. Как должны мы стараться не допустить, чтобы ничто дурное не оказалось связанным с любимым ароматом! И счастливы те, кому довелось связать настроения и мысли с чистым сосновым духом, несущим душевный покой и мир.

Так Рольф обрёл своё волшебное дерево.

И в эту ночь он спал блаженным сном, вдыхая душистый запах бальзамической пихты.

В путь утром они отправились не сразу — столько потребовалось предварительных приготовлений. Груз они увязали в плотные тюки и тючки, уложили их в каноэ и долго перекладывали, добиваясь, чтобы оно устойчивее держалось на воде, и располагали припасы так, чтобы их не подмочило, если где-нибудь откроется течь. Тяжёлые предметы — топор, сковороду и прочее — они привязали к борту или к лёгким тючкам, которые, если бы каноэ перевернулось, всплыли бы. Потом выяснилось, что каноэ необходимо в двух-трёх местах просмолить. Но не прошло и четырёх часов, как они всё-таки спустили его на воду и поплыли вниз по Скруну.

Рольф впервые в жизни путешествовал по реке. Конечно, он плавал в каноэ по Длинной запруде, когда переправлялся на другой берег, но это было совсем не то. Он поражался, как утлое судёнышко отзывается на малейшее движение, как отлично сидит в воде, как слушается весла. Казалось, оно само избегало камней и угрожающе выгибало распорки, когда днище задевало топляк. Перед мальчиком распахнулся новый мир. Куонеб объяснил ему, что входить в каноэ надо только на плаву, а вставать или передвигаться в нём — только держась за борт, и ни в коем случае не делать резких движений. Кроме того, он на опыте убедился, что грести куда легче, если под тобой шесть футов водяной??? тмим, а не шесть дюймов.

Через час их вынесло в Гудзон, и вот тут-то и началась настоящая работа, потому что поплыли они против течения. Вскоре впереди показался широкий перекат. Они спрыгнули в воду, которая доставала им только до лодыжек, и потащили каноэ за собой, иногда останавливаясь и отбрасывая из-под его дна острый камень. Добравшись до верхнего края мели, они забрались в каноэ и снова принялись бодро грести, пока путь им не преградили клокочущие быстрины. Тут Рольф изведал все прелести волока. Едва завидев препятствие, Куонеб внимательно осмотрел оба берега, ибо в таких случаях требуется ответить на два вопроса: где высадиться и далеко ли понадобится перетаскивать груз с каноэ? В Америке, в зоне умеренного климата, пожалуй, не найдётся ни единой значительной реки с быстринами и водопадами, по берегу которой не был бы проложен давний волок. Умелый гребец причалит к берегу, только заранее тщательно определив, где, в какую минуту и как это лучше всего сделать. А после него остаётся тот или иной след, пусть и не бросающийся в глаза, но следующий путешественник, когда судьба приведёт в это место, сумеет его различить, чтобы сберечь собственное время и силы.

«Ак!» — вот всё, что сказал Куонеб, направив каноэ к плоскому камню в заводи, у конца быстрины. Выбравшись на берег, они увидели заросшее кострище. Время близилось к полудню, и Рольф занялся приготовлением обеда, а Куонеб взял небольшой тюк и отправился разведывать волок. Протоптанной тропки он не обнаружил. Тут явно более двух лет не ступала нога человека, однако существуют кое-какие общие правила: держаться как можно ближе к воде, если только её не отгораживает какое-нибудь естественное препятствие, и выбирать самый лёгкий путь. Куонеб всё время поглядывал на реку, так как искал самого близкого места, откуда можно было бы плыть дальше, и примерно через сто шагов вышел к удобному причалу выше быстрин.

Они поели и, после того как Куонеб выкурил трубку, принялись за дело. Перенесли частями багаж, а потом и каноэ, которое опустили на воду и привязали. Вновь его нагрузив, они поплыли дальше, но через полчаса, преодолев ещё один перекат, вновь увидели быстрины, правда не слишком стремительные, но настолько мелкие, что провести по ним каноэ оказалось невозможно, даже когда оба из него вылезли. Тут Куонеб прибегнул к способу, который французы называют деми-шарже[10]: часть тюков они перенесли на берег, а потом провели каноэ по воде и, добравшись до глубины, вновь загрузили. Некоторое время они плыли спокойно, но затем добрались до места, где река сужалась между густо заросшими ольхой берегами и вода неслась стремительно, хотя глубина сохранялась два-три фута. Индеец повернул каноэ к берегу и вырубил два лёгких, но крепких шеста. Упираясь шестами в дно — Куонеб на носу, Рольф на корме, — они фут за футом сумели провести каноэ против бешеного течения до спокойной воды.

Вскоре им довелось испробовать ещё один способ путешествия вверх по реке. Они добрались до места, где на большом протяжении течение было очень быстрым при глубокой воде. Ах, если бы они плыли вниз, а не вверх! Правда, на этот раз берег представлял собой открытый галечный пляж, и Куонеб извлёк из своей походной сумки длинную верёвку. Один её конец он привязал к каноэ — не к самому носу, но ближе к середине, — а другой к широкому ремню из оленьей кожи, который затянул у себя на груди. Рольф остался на корме с веслом, а Куонеб зашагал по галечнику, буксируя каноэ, и таким образом они преодолели «сильную воду».

Такие же трудности подстерегали их и на следующий день, и на следующий, и на следующий… Иной раз после двенадцати часов тяжёлого труда оказывалось, что преодолели они всего пять трудных миль. Быстрины, перекаты, волоки, «сильная вода» непрерывно сменяли друг друга, и, ещё не проплыв пятидесяти миль до устья реки Джесепа, они прекрасно поняли, почему трапперы не жалуют эти края. Зато Рольф постиг все тонкости путешествия на каноэ.

К вечеру пятого дня они увидели сухую сосну с орлиным гнездом на вершине у края длинного болота, почувствовали, что добрались до цели, и обрадовались.

18. Лесные звери у реки

Хотя об этом пока не упоминалось, не следует думать, будто на реке они не встречали диких животных. Человеку в бесшумно скользящем каноэ представляется множество случаев наблюдать их, а то и заняться охотой. Вокруг первой их стоянки было немало оленьих следов, а в то утро, когда они поплыли вверх по Гудзону, Рольф впервые в жизни своими глазами увидел оленя. Они обогнули мысок, выгребая против довольно сильного течения, и вдруг Куонеб дважды стукнул по борту — сигнал, означающий: «Внимание!» — и кивнул на берег. Там, в каких-нибудь пятидесяти шагах от них, у самой воды стоял и смотрел на них самец оленя, неподвижный, как бронзовая статуя, — он ещё не сменил золотисто-рыжий летний наряд. Двумя-тремя мощными гребками Куонеб направил каноэ к берегу и потянулся за ружьём. Но олень тут же показал свой белый флаг: повернувшись, он одним скачком унёсся в чащу, и последнее, что они видели, было светлое пятно у хвоста — белый олений флаг. Рольф сидел будто заворожённый. Олень был так близко, казался такой лёгкой добычей! Мальчик глядел ему вслед, весь дрожа от возбуждения.

По вечерам в воде у берегов они видели ондатр, а один раз в струях мелькнуло что-то чёрное, глянцевитое, извивающееся, точно чудовищная пиявка.

— Выдра! — еле слышно шепнул Куонеб, хватая ружьё, но выдра нырнула и больше не показывалась.

А один раз глубокой ночью их разбудил странный дробный звук — словно над их головами кто-то тряс жестяной погремушкой. Оказалось, что дикобраз принялся грызть сковороду в надежде добыть из неё побольше соли вдобавок к той, которую успел слизать. Привязанный к дереву Скукум тщетно старался прогнать нахального гостя и изъявлял горячее желание расправиться с ним по-свойски. В конце концов им удалось избавиться от живого игольника, но не прежде, чем они повесили всю свою кухонную утварь так, что он не мог до неё добраться.

Однажды они услышали короткий отрывистый лай лисицы, и два-три раза издали доносился негромкий переливчатый зов вышедшего на охоту лесного волка… Всякой птицы вокруг было изобилие, и они разнообразили свой стол утками, которых подстреливали, устраиваясь на ночлег.

Во второй день они увидели трёх оленей, и на следующее утро Куонеб, зарядив ружьё крупной дробью, ушёл со стоянки на самой заре. Рольф пошёл было за ним, но индеец покачал головой, а потом сказал:

— Погоди полчаса разводить костёр.

Минут через двадцать Рольф услышал выстрел, и вскоре Куонеб вернулся с задней ногой оленя, а когда они тронулись в путь, то в миле выше по течению причалили к берегу и забрали остальное мясо. Они видели ещё семь оленей, но больше на них не охотились, хотя Рольфу не терпелось испробовать свою охотничью сноровку. Но другой дичи подвёртывалось немало, и ему выпадали случаи показать себя. Один раз, таща тюки по лесному волоку, он, а вернее, Скукум вспугнул выводок воротничковых рябчиков. Птицы спокойно уселись на ветку, и путешественники остановились. Пока Скукум отвлекал рябчиков, Рольф тупыми стрелами сбил пяток, и вечером ужин у них был на редкость вкусный. Но мальчик грезил только об оленях и поклялся про себя, что пойдёт на охоту один и обязательно вернётся с грузом свежего мяса.

На следующий день их ждало новое волнующее приключение. Отправившись в путь на ранней заре, они за поворотом реки увидели, что по галечному пляжу бродит чёрная медведица с двумя медвежатами. Все трое время от времени останавливались и что-то совали в пасть. Как выяснилось позже, лакомились они раками.

Куонеб видел медведей только в детстве, когда охотился с отцом в лиственных лесах на холмах за Мьяносом, а потому пришёл в сильное возбуждение. Он поднял весло, сделал знак Рольфу последовать его примеру и выждал, пока течение не унесло их назад за поворот. Там они причалили. Куонеб молниеносно привязал каноэ и взял ружьё. Рольф схватил свой лук и охотничьи стрелы. Держа Скукума на поводке, они углубились в лес и побежали как могли быстрее и бесшумнее к месту, где видели медвежье семейство. Разумеется, ветер дул в их сторону, не то им не удалось бы подобраться к зверям на близкое расстояние. Они поравнялись с галечником и с величайшей осторожностью начали подкрадываться к берегу. По их расчётам, до него оставалось шагов тридцать, но кусты всё ещё заслоняли желанную добычу. Они сделали ещё несколько шагов, но тут медведица оторвалась от своего занятия, подозрительно втянула ноздрями воздух, уловила грозный запах, издала громкий предостерегающий кашель: «Кофф! Кофф! Кофф! Кофф!» — и пустилась наутёк. Охотники, сообразив, что они обнаружены, ринулись вперёд с отчаянными воплями в надежде загнать медведей на дерево. Медведица неслась, как хорошая рысистая лошадь, а Скукум храбро лаял ей вслед. Медвежата отстали, потеряли мать из вида и, ошеломлённые непривычным шумом, взобрались на ветки ближайшего дерева. «Вот теперь, — подумал Рольф, вспоминая рассказы бывалых охотников, — медведица вернётся, чтобы дать нам бой!»

— Она же вернётся? — спросил он не без робости.

Куонеб засмеялся:

— Нет! Она всё ещё удирает во все лопатки. Чёрные медведи трусы. Если могут убежать, драться никогда не станут.

Разумеется, медвежата на дереве были в полной власти охотников, но те не стали злоупотреблять положением.

— Мяса у нас много, места в каноэ для него больше нет. Не будем их трогать, — сказал Рольф, но тут же спросил: — А мать их разыщет?

— Да, немного погодя. Они слезут с дерева и поднимут крик на весь лес. А она остановится в полумиле отсюда, так что к вечеру они соберутся все вместе.

Так завершились их первая медвежья охота. Ни единого выстрела, ни единого раненого медведя, ни единой мили погони и меньше часа потерянного времени. Всё же в памяти Рольфа она осталась как самая интересная, хотя в дальнейшем им с Куонебом не раз доводилось иметь дело с медведем и случалось всякое.

19. Отпечатки сапог на песке

Речка Джесепа тихо струилась среди болотистых берегов, и плыть по ней было бы одно удовольствие, если бы не завалы из древесных стволов. В некоторых когда-то был прочищен проход, по-видимому, покойным владельцем участка. Один раз они с неприятным удивлением заметили на берегу свежесрубленное дерево, но горькие опасения тут же сменились радостью: оказалось, что это поработали бобры.

За этот день они проплыли десять миль и вечером разбили лагерь на берегу озера Джесеп в счастливой уверенности, что они — законные владельцы и его, и всех окрестных лесов. Ночью их вновь и вновь будил вой волков, но доносился он с противоположного берега. Утром они отправились в пешую разведку и сразу же с восторгом увидели пятерых оленей, следов же вокруг было не счесть. Видимо, тут был истинный олений рай, но и других следов нашлось предостаточно: десятки отпечатков, оставленных норками, два-три — выдрами, одинокий след пумы и лосихи с телёнком. Просто глаза разбегались при виде таких неисчерпаемых возможностей. Охотники шли и шли, предвкушая ожидающие их впереди радости, как вдруг их словно обдало ледяной водой: они наткнулись на след человека, на совсем свежие отпечатки кожаных сапог. С ума можно было сойти! Значит, какой-то траппер опередил их и, по обычаю, долина принадлежит ему! Они прошли по следам около мили. Человек шагал торопливо, иногда пускался бегом, но нигде не отдалялся от западного края озера. Затем они вышли к месту, где он некоторое время сидел и, судя по разбитым раковинам, закусывал тем, что подобрал тут же на месте, после чего поспешил дальше. Но на месте привала они не обнаружили отпечатка ружейного приклада или каких-либо следов охотничьего снаряжения. И он был в сапогах, а охотники редко их носят…

Они прошли по его следам ещё две мили, вновь замечая, что время от времени ненавистный незнакомец бежал во весь дух. Потом они побрели назад, исполненные горького разочарования. Удар был сокрушающим. Как поступить теперь? Отправиться дальше на север? Заявить права на один берег озера? Или прежде выяснить, что это за человек и каковы его намерения? Они предпочли последнее. Каноэ было спущено на воду, нагружено, и они поплыли высматривать охотничью хижину на берегу, втайне надеясь, что поиски их окажутся напрасными.

Проплыв четыре-пять миль, вспугнув двух оленей и тучи уток, они вновь вышли на берег и сразу наткнулись на роковой след — цепочку отпечатков, уходящую на юг. К полудню они добрались до южной оконечности длинного залива. Тут след отвернул от берега: он всё так же вёл прямо на юг. Куонеб с Рольфом вернулись на плёс и к полудню добрались до южного края озера. По пути они вновь внимательно осматривали оба берега, но ни хижины, ни другого жилья не обнаружили. Таинственный путник остался загадкой, но, во всяком случае, он просто прошёл по берегу озера, и ничто не мешало им обосноваться тут.

Но где именно? Подходящих мест было хоть отбавляй, однако Куонеб решил поставить хижину у истока речки. Если разразится буря, то не будет больших волн, которые могли бы повредить каноэ, и в их распоряжении оставался надёжный водный путь. Именно здесь перебирались на другой берег озера животные, не желая переправляться через него вплавь. А если по реке поднимутся другие трапперы, они сразу увидят, что место занято.

Но на каком берегу речки? Ответ на этот вопрос Куонеб знал заранее. Конечно, на западном — так, чтобы смотреть на восходящее солнце.

А к тому же у берега там поднимался довольно высокий холм со скалистой вершиной. Куонеб указал на него и одобрительно кивнул.

И они принялись расчищать площадку под свой новый дом на западном берегу озера, где оно превращалось в речку.

20. Охотничья хижина

Умный человек всегда знает, что ему не по силам.

Из изречений Сая Силванна

Наверное, каждый траппер, впервые приступая к постройке лесной хижины, говорил себе: «И маленькая сойдёт: была бы крыша над головой да место, где спать!» И каждый траппер успевал до весны убедиться, что допустил серьёзный просчёт, не позаботившись обеспечить побольше места под этой крышей и себе, и будущей добыче. Куонеб с Рольфом были новичками и повторили общую ошибку, возведя очень тесное жильё, всего десять на двенадцать футов, вместо просторного помещения — площадью двенадцать на двадцать футов. Да и стены они возвели в высоту только на восемь футов, а не на двенадцать, как следовало бы. Оба были отличные плотники. Елей кругом росло множество, и хижина поднималась не по дням, а по часам. На стены ушёл один день. Но над крышей пришлось поломать голову. Чем её крыть? Наложенными друг на друга липовыми гонтинами? Дранкой? Или глиной? Глиняная кровля требует меньше всего труда, зимой лучше сохраняет тепло, а летом обеспечивает прохладу. Но у неё есть три недостатка: в затяжные дожди она протекает, в сухую погоду с неё в комнату сыплется пыль и кусочки глины, а главное, она очень тяжела, и в конце концов стропила и балки обязательно под ней просядут, если их не подпереть столбами, а это увеличивает тесноту. Но строители соблазнились её преимуществами и не стали долго раздумывать.

Когда высота стен достигла пяти футов, они прорубили проёмы для двери и окна, а бревно внизу проёмов наполовину стесали. Затем положили сверху следующее бревно, перевернули его и стесали так, чтобы оно плотно накрыло и дверь и окно. Заранее обтёсанные еловые доски пошли на изготовление дверных косяков и оконной рамы. Доски они в нескольких местах просверлили насквозь буравом и дубовыми колышками наглухо прикрепили к торцам обрубленных брёвен.

В дальнем углу из камней и глины был сооружён очаг. Камни для него Рольф думал брать из озера, но Куонеб сказал, что для этого годятся только камни с холмов. Да почему? Камни в озере, объявил Куонеб, принадлежат водяным духам и огня не выдерживают, рассыпаются. А камнями на холме владеет дух солнца и огня, который, стоит разгореться пламени, добавляет в них свой жар.

Бесспорно, накалённые камни из озера рассыпаются, а камни с холмов — нет, а поскольку этому факту никто ещё не предложил иного объяснения, пока приходится удовольствоваться теорией Куонеба.

Очаг был самый незатейливый. Рольф в своё время наблюдал за работой печников и запомнил, что главное — сделать дымоход пошире, позаботившись только, чтобы нижний его конец над топкой сужался.

Карнизы, торцовые скаты и конёк много времени не отняли. Затем они принялись обрубать молодые ели и лиственницы. Получались длинные жерди, достающие от конька до карниза. Жерди укладывались сплошь, и их потребовалось очень много. На заболоченном лужку неподалёку они нарвали охапки осоки и устлали жердяные скаты жёсткими стеблями в несколько слоёв. В заключение самодельными деревянными лопатами, тоже вытесанными топором, строители накопали глины, которую наложили поверх осоки слоем в шесть дюймов толщиной, а затем хорошенько её утрамбовали. И кровля, долго служившая им потом верой и правдой, была готова.

Большие щели между брёвнами они заложили щепой, а щели поменьше законопатили мхом. Дверь сколотили из досок и навесили простейшим способом: доску, примыкавшую к косяку, оставили чуть длиннее остальных, а затем подрезали к краю так, что осталось круглое остриё. В пороге у косяка пробуравили отверстие дюймовой глубины и вставили в него это остриё, затем точно над ним в притолоке пробуравили второе такое же отверстие, вставили в него плоский колышек, после чего нижний край колышка прибили гвоздями к верхнему краю двери.

Пола они решили не настилать, а просто изготовили срубы для постелей, и вот тут-то наконец заподозрили, что комната у них получилась тесная. Но как бы то ни было, недельный труд завершился. Внутри хижины стоял сладкий дух смолистой древесины и мха. Вдыхая его, Рольф испытывал наслаждение, какого ни одно из его будущих жилищ ему уже не подарило.

Куонеб уложил дрова в очаг с особым тщанием, закурил трубку, замурлыкал песню о домашних духах, обошёл хижину снаружи, по очереди предлагая трубку каждому из четырёх ветров, вернулся в комнату, подпалил растопку огоньком своей трубки и бросил в пламя немного табака и оленьей шерсти. Церемония новоселья завершилась.

Но спать они продолжали в палатке, потому что Куонеб всему предпочитал лесной воздух, и Рольф был с ним в этом полностью согласен.

21. Первый олень Рольфа

Опасаясь, как бы не испортилась погода, они занимались постройкой хижины от зари и до зари и, хотя на другом берегу иногда показывались олени, времени на охоту не тратили, а потому остались без свежего мяса. Рольф решил воспользоваться случаем, о котором так долго мечтал.

— Куонеб, я хочу пойти на охоту один и добыть оленя. Дай мне своё ружьё!

— Ак! Иди. Сегодня с темнотой.

«С темнотой» означало «под вечер», и Рольф направился в лес, когда солнце склонилось к горизонту, потому что в жаркие часы дня олени обычно прячутся в глухой чаще. Рольф знал, что идти ему следует против ветра, ступая как можно тише. Дул лёгкий юго-западный бриз, а потому он повернул на юго-запад, иными словами — пошёл вдоль берега озера. Оленьих следов и других признаков их присутствия по соседству более чем хватало, но и результате выбрать один какой-то след было невозможно. Рольф решил просто идти вперёд, положившись на свою бесшумную походку и счастливый случай. Ждать ему пришлось недолго. В кустах на небольшой полянке к западу он заметил какое-то движение. Но тут же всё замерло: то ли предполагаемый олень застыл на месте, то ли незаметно ушёл. Ему вспомнился один из мудрых советов Куонеба: «Никогда ничего не решай, пока не удостоверишься». Надо было выяснить, кто же там двигался, и Рольф окаменел в ожидании. Прошла минута, другая — много минут, долгое время. Он продолжал ждать, но куст казался просто кустом. И тут его одолело сомнение: наверное, он ошибся. Однако закон лесной жизни требовал установить, что это такое было. Он несколько раз проверил направление ветра, сначала лизнув палец, — ответ был: юго-западный; затем подбросив травинки — ответ был: да, юго-западный, но на полянке поворачивает к югу. Следовательно, подкрасться к подозрительному кусту с севера можно было без опасений. Он проверил ружьё и медленно двинулся в избранном направлении, тщательно выбирая дорогу, чтобы не задеть ветки и не наступить на сухой сучок. Каждый шаг требовал предварительной проверки: он приподнимал ногу и смотрел, куда её безопасно поставить. После каждого шага он замирал, прислушивался и обводил взглядом лес. От искомого куста его отделяло не больше ста ярдов, но Рольф потратил на свой путь пятнадцать минут, не раз невольно вздрагивая, когда вдруг вспархивала синица или дятел принимался барабанить по стволу. Его сердце стучало всё громче и громче — ему казалось, что стук этот разносится далеко вокруг. Но он продолжал красться вперёд и в конце концов достиг зарослей, которые так его заворожили. Тут он застыл на целую минуту, напряжённо в них вглядываясь, затем, вновь проверив ветер, начал медленно обходить кусты по дуге к западу.

Преодолев прежним способом двадцать ярдов, Рольф увидел следы большого оленя, совершенно свежие, и сердце у него заколотилось как бешеное. Оно словно гнало всю кровь ему в горло, так что стало трудно дышать. Мальчик решил пойти прямо по следу и, взведя курок, сделал осторожный шажок вперёд. И тут же пронзительно закричала голубая сойка, словно посмеиваясь над его еле сдерживаемым возбуждением. Ещё несколько медленных, аккуратных шажков, и позади него раздался громкий свистящий звук. Мгновенно обернувшись, Рольф увидел прямо перед собой великолепного самца оленя, одетого короткой голубовато-серой шерстью. Тот, кого он так долго выслеживал, стоял на расстоянии каких-то тридцати ярдов, ничем не заслонённый, повёрнутый боком. Несколько секунд, одинаково окаменев, они смотрели друг на друга, затем Рольф плавным движением поднял ружьё на изготовку, а олень всё стоял как вкопанный. Ружьё-то он поднял, но, увы, оно позорно дёргалось и тряслось. Чем твёрже старался держать его Рольф, тем больше оно плясало у него в руках, а затем подлое ружьё заразило своей трясучкой всё его тело. Он еле дышал, ноги у него подгибались, руки дрожали, а тут олень повернул голову, чтобы лучше разглядеть, что, собственно, происходит, поставил хвост торчком, и мальчик, стиснув зубы, спустил курок. Бах! Олень лёгким прыжком скрылся из виду.

Бедный Рольф! Как он презирал себя, как проклинал! Каких-то тридцать ярдов, неподвижная цель, широкий бок, хорошее освещение, крупный олень — чистый промах! Да, вон дырка, пробитая пулей в стволе в пяти футах над головой оленя.

— Я никуда не гожусь! — простонал мальчик. — Охотника из меня никогда не получится!

И он медленно побрёл к хижине. Куонеб вопросительно посмотрел на него: конечно, он слышал выстрел. И увидел перед собой уныло поникшего юнца, который в ответ на его взгляд только мотнул головой и повесил ружьё на место, злобно стукнув прикладом. Куонеб снял ружьё, протёр его, прочистил, снова зарядил, а потом повернулся к Рольфу и сказал:

— Нибовака, тебе плохо. Ак! А знаешь почему? Тебе повезло, но у тебя началась оленья лихорадка. Так в первый раз бывает со всеми. Пойдёшь снова завтра и добудешь оленя.

Рольф ничего не ответил, и Куонеб испытующе спросил:

— Ты хочешь, чтобы пошёл я?

Самолюбие Рольфа было задето, и он решительно сказал:

— Нет. Я опять пойду прямо с утра.

В час, когда выпадает роса, мальчик вновь отправился на охоту. Ветра не было. Но задуть он мог, скорее всего, с юго-запада. А потому Рольф почти повторил свой вчерашний путь. Оказалось, что по росе ступать бесшумно куда проще, так что шёл он довольно быстро. Вот и роковая полянка! Он вновь поглядел на проплешину в коре — так промазать! — и пошёл дальше. И вновь раздался резкий крик сойки. Он часто означает, что где-то рядом пасётся олень. И всегда предупреждает: в лесу что-то происходит. А потому ни один опытный охотник не оставляет его без внимания.

Рольф остановился, приглядываясь и прислушиваясь. Ему почудилось, что где-то что-то царапает. Потом опять крикнула сойка. Но царапанье стихло, а голос сойки замер в отдалении. Мальчик ещё несколько минут осторожно продвигался вперёд, пока не увидел новую поляну. Укрытый кустами, он внимательно её осмотрел. Над землёй у дальнего края вдруг что-то мелькнуло. У Рольфа ёкнуло сердце, он вгляделся пристальнее и различил голову оленя, самки, лежащей в высокой траве. А мелькнуло её ухо: она дёргала им, сгоняя муху. Рольф проверил ружьё, весь собрался, приготовился и резко свистнул. Самка вскочила на ноги. За ней из травы возникли оленёнок и молодой самец. Все трое замерли, глядя в его сторону. Рольф прицелился, но ствол снова начал приплясывать. Мальчик опустил ружьё и в ярости подумал: «Не смей трястись!» Олени неторопливо побрели в сторону озера. Самка с оленёнком уже скрылась за кустами, но самец ещё не покинул поляны. Рольф снова свистнул, и красавец рогач превратился в изваяние. Повторив про себя «не смей», мальчик поднял ружьё твёрдой рукой, прицелился и выстрелил. Олень содрогнулся и одним прыжком унёсся с поляны. Рольфа захлестнула волна отвращения к себе, но он перезарядил ружьё и торопливо зашагал туда, где исчез олень.

На том месте, где олень прыгнул, остался глубокий отпечаток копыт — и ни капли крови. Рольф пошёл дальше и футах в десяти увидел следующие отпечатки копыт, а на них ярко-алое пятно; через несколько шагов он обнаружил ещё пятно, и ещё, и ещё, а прыжки становились всё короче… Да! Вон он серой грудой лежит ярдах в ста от поляны с раной точно в сердце.

Рольф испустил оглушительный боевой клич, ответ сразу до него донёсся, и из-за дерева вышел Куонеб.

— Я добыл оленя, — сказал мальчик.

Индеец улыбнулся:

— Я знал, что так будет, и потому пошёл за тобой. Вчера вечером я знал, что с тобой случится лихорадка, и отпустил тебя одного.

Они аккуратно освежевали тушу, и Рольф понял, почему многое надо делать так, а не эдак.

Когда шкура была снята (только с туловища), Куонеб старательно срезал пучок сухожилий, начинающийся от таза и тянущийся по позвоночнику до лопаток. Сухожилия эти употреблялись для шитья. Затем индеец срезал по две длинные полоски мышц по обеим сторонам позвоночника снаружи и две поменьше с внутренней стороны. Их он вместе с четырьмя окороками, сердцем и почками завернул в шкуру. Внутренности, голова, шея, ноги, копыта остались на долю лисиц, но таз, привязав к нему три длинные красные нитки, Куонеб повесил на сук, чтобы Великий Дух не разгневался и послал им хорошую охоту, а потом сказал, обращаясь к голове оленя:

— Младший брат, прости нас. Мы грустим, что должны были убить тебя. Но взгляни, мы воздали тебе честь красными лентами.

Забрав увязанную в узел шкуру, они отправились домой. Мясо, спрятанное от мух в мешки, повесили в тени, но шкуру индеец закопал в тёплом болотном иле и три дня спустя тщательно выскреб её с обеих сторон — шерсть теперь снималась без всяких усилий. Широкий ясеневый обруч был уже готов, и, когда Куонеб обтянул его оленьей кожей, новому том-тому осталось только хорошенько просохнуть. Потребовалось на это почти три дня, и обруч поскрипывал и потрескивал, потому что кожа всё больше натягивалась. Вечером на третий день Куонеб испробовал барабан у костра, тихонько напевая: «Хо де хо — хи де хи…»

А наутро он поднялся перед зарёй на холм и, сидя на каменной вершине, приветствовал восходящее солнце песней, которую не пел с тех пор, как они покинули скалу над Асамуком, но только прибавил к ней такие слова:

Отец, мы благодарим тебя,
Мы нашли края хорошей охоты,
В нашем жилище есть мясо.

22. Цепь ловушек

Теперь, когда они обзавелись хижиной для зимовки, пора было приступить к тому, ради чего им пришлось забраться в эту глушь, и построить цепь ловушек, чтобы с наступлением холодов начать добычу пушнины. Обычно ловушки, в которых на зверя, схватившего приманку, падает бревно или чурбак, трапперы ставят в более позднюю пору, но Куонеб с Рольфом сочли, что им следует поскорее заняться ловушками и разметить выбранные направления на случай, если к озеру явится кто-нибудь ещё. Большинство пушных животных обитает по руслам ручьёв и речек, например бобры, порки, ондатры и еноты. Те же, кто у воды не живёт, приходит туда, потому что долинки эти очень укромны и потому что там живёт их добыча. К таким охотникам принадлежат рыси, лисицы, пеканы и лесные куницы, промышляющие зайцами и всякими мелкими грызунами вроде полёвок. Вот почему ловушки обычно ставят, поднимаясь вверх по такой долине до водораздела, а оттуда цепь ведут по соседнему ручью к её началу.

И вот на исходе сентября Куонеб с Рольфом, взяв одеяла, котелок, припасов на четыре дня и два топора, отправились вверх по ручью, впадавшему в озеро неподалёку от хижины. Скукум то бодро бежал впереди, то замыкал процессию. Через четверть мили они соорудили первую ловушку — на куниц. Заняло это около часа, но, конечно, заряжать её пока не стали. Место выбрали над излучиной ручья, под могучим деревом. На его стволе с трёх сторон сделали зарубки. Ярдов через двести нашлась ещё одна удобная позиция для следующей ловушки. Дальше они наткнулись на узкую тропочку, видимо проложенную выдрами.

— Тут потом капкан поставим, — заметил Куонеб.

Иногда они вспугивали оленей, а на илистой отмели, которую пересекала оленья тропа, среди отпечатков острых копытец виднелись следы волков, медведей и пумы. Их Скукум обнюхал с явным страхом — вздыбившаяся на загривке шерсть неопровержимо свидетельствовала, какое впечатление они на него произвели. Пять часов спустя трапперы вышли к притоку ручья и увидели на мыске над устьем дерево, которое на высоте от трёх до шести футов было исцарапано и изгрызено самым поразительным образом.

— Медвежье дерево, — коротко сказал Куонеб.

Но Рольф принялся его расспрашивать и узнал следующее.

Медведи, как, впрочем, и многие другие животные, определённым способом указывают границы участка, который считают своим. Обычно они метят своим запахом деревья по всему периметру, но иногда добавляют и зримые знаки. Так, бобр оставляет мазки глины, волк царапает ствол задней ногой, а медведь обдирает пограничный ствол зубами и когтями. Проходя мимо, медведь время от времени подновляет метки, и, пока у участка есть владелец, они остаются свежими. Особенно усердствуют они летом, в брачный период, когда ищут пару. В эти дни все медведи бродят по лесам, оставляя свежие метки на сигнальных стволах. А другой явившийся туда медведь благодаря чуткому носу сразу определит, кто тут побывал до него — другой медведь или медведица — и в каком направлении удалился.

Вскоре Куонеб подвёл Рольфа к месту, где два упавших ствола под углом упирались в живое дерево, кора которого тут была словно отполирована и резко пахла. Несколько куньих волосков свидетельствовали, что это сигнальный столб куницы и, следовательно, здесь имеет смысл поставить ловушку.

Нашли они и третий такой указатель — большой белый камень посреди широкой травянистой прогалины, на котором лежали шарики, оставленные лисицами.

Куонеб объяснил:

— Всякая лисица, которая окажется поблизости, обязательно подойдёт и обнюхает камень, чтобы разобраться, кто из её племени обитает тут, а потому это хорошее место для лисьего капкана. Ловушку строить смысла нет — лиса в неё ни за что не пойдёт.

Мало помалу Рольф убедился, что такие повадки в той или иной мере свойственны всем животным — да, даже землеройкам и полёвкам! Обычно люди этих знаков не замечают, потому что их обоняние и зрение притуплено, а внимание не натренировано. Однако натуралисты и охотники всегда знают, где искать четвероногих обитателей леса, и по таким знакам — или их отсутствию — могут определить, водятся ли в этом месте те или иные из них.

23. Бобровая запруда

В полдень трапперы устроили привал в десяти милях от дома, поставив за утро десять ловушек на куниц; они успели набить в этом руку и тратили на каждую совсем мало времени.

Отдохнув, они отправились дальше, но ручей вскоре совсем сузился и обмелел. Довольно ровная местность вокруг, хотя и располагалась заметно выше озера, была болотистой. В поисках следов пушных зверей оба то и дело переходили с одного берега на другой. Внезапно Куонеб остановился и кивнул на воду ручейка: из прозрачной она стала мутной. Глаза индейца засияли, он указал вперёд и произнёс одно волшебное слово:

— Бобры!

Они прошли на запад ярдов сто сквозь густой ольховник и наконец увидели за ним обрамлённый ивняком извилистый пруд, который терялся среди густых болотных зарослей. Поддерживала его бобровая плотина — длинное выгнутое сооружение из ивовых веток и глины. С него скатывались струйки воды и сливались внизу в ручеёк, который и привёл охотников сюда.

Над прудом кружили стайки красноплечих трупиалов, у берегов сновали утки, а на вершине убитого подъёмом воды сухого дерева стояла голубая цапля. Примерно на середине водного зеркала подымался сложенный из веток купол — бобровая хатка. За ней они разглядели ещё три таких же искусственных островка. Самих бобров нигде не было видно, но свежеотгрызенные сучья, плавающие в воде прутья с ободранной корой и длинная крепкая плотина яснее всяких слов говорили опытному глазу, что здесь обитает никем не тревожимая большая колония бобров.

В те дни бобровый мех ценился очень высоко, хотя затем он на некоторое время и вышел из моды. Бобры легко попадались в ловушки, и найти такую запруду было словно найти кошелёк с золотом. Куонеб повёл Рольфа по топким берегам запруды, указывая на многочисленные бобровые пристаньки, сложенные из обмазанных глиной камней рядом с глубокими бочагами, куда удобно было нырнуть. Кое-где вокруг виднелись высокие муравейники, к которым от заводи были протоптаны дорожки: бобры, как объяснил Куонеб, в погожие дни приходят принимать на них солнечные ванны, а муравьи деловито выбирают из их шерсти всяких насекомых. На довольно высоком мыску, вдававшемся в глубокую воду, их внимание привлёк комок глины, распространявший резкий запах.

— Бобровый тайник, — сказал индеец, подразумевая, что для бобров этот знак служит тем же, чем «медвежье» дерево для медведей.

На первый взгляд заводь выглядела небольшой, но они прошли четверть мили, прежде чем достигли её конца, где обнаружили ещё одну плотину. Вода за ней стояла чуть выше, оберегая одну-единственную хатку. Дальше трапперы нашли десять запруд, следовавших друг за другом, и, хотя хаток в них не было, они явно принадлежали одной большой колонии, потому что кругом было много недавно обгрызенных и поваленных молодых деревьев.

— Ак! Это хорошо, — сказал Куонеб. — Тут мы добудем бобров пятьдесят.

И они окончательно уверовали, что действительно добрались до обетованного охотничьего края.

Рольф с радостью остался бы тут до вечера, исследуя заводи, чтобы потом, когда в сумерках бобры выйдут из своих убежищ, попробовать добыть хотя бы одного, но Куонеб сказал:

— Мы поставили только двадцать ловушек, а нужно их сто пятьдесят, не меньше.

И они зашагали к купе сахарных клёнов на сухом пригорке к западу от запруды, сделали зарубки на самом толстом, поставили ловушку и повернули к холмистой гряде на востоке в надежде отыскать путь полегче до ручья, который привёл бы их назад к озеру.

24. Дикобраз

В сущности, Скукум был ещё не очень воспитанным щенком. Когда ему приказывали, он оставался сторожить лагерь, но только если сам полагал это нужным, а не то без колебаний следовал за своим хозяином или вёл его за собой, в убеждении, что человеческой мудрости всё-таки далеко до зрелого собачьего опыта, накопленного ни много ни мало за целых тринадцать лунных месяцев! Но теперь он вёл жизнь, в которой опыт этот не мог его не подводить. Заслышав лёгкое шуршание палой листвы, он ринулся вперёд, и отрывистый, сердитый лай скоро возвестил, что он обнаружил какого-то лесного зверя и не ощутил к нему ни малейшей симпатии. Затем лай стал всё чаще перемежаться коротким воем, в котором злость мешалась со страдальческим воплем. Охотники побежали на звук и увидели, что опрометчивый дурачок снова и снова бросается на большого дикобраза, который спрятал голову под упавший ствол, ощетинил иглы и хлестал хвостом. При каждой атаке морду и пасть щенка усеивали всё новые и новые колючки. Скукум был мужественным бойцом, но не трудно было заметить, что его боевой задор почти угас. Ведь боль, причиняемая иглами, возрастала с каждой секундой и с каждым движением. Куонеб схватил крепкий сук и выгнал дикобраза из его убежища, намереваясь, как решил Рольф, убить его, едва он вытащит голову из-под бревна. Однако колючий зверь, заметив, что появился новый и более опасный враг, не стал дожидаться дальнейшего развития событий, а припустил тяжёлым галопом к ближайшей молодой ёлке и укрылся как мог выше среди совсем тонких ветвей.

Куонеб подозвал Скукума. Вид у пёсика был плачевный: то одной, то другой передней лапой он скрёб морду, одновременно делая неимоверные усилия, чтобы не проглотить вонзившиеся в язык иглы, недоуменно моргал, жалобно поскуливая, принимался тереть голову о землю или о передние ноги. Рольф крепко его ухватил, и Куонеб резким движением начал выдёргивать один ядовитый дротик за другим. Около сорока их он извлёк из дрожащих ног щенка, его головы, морды и ноздрей. Но самыми опасными были иглы, впившиеся в губы и язык. Они уже глубоко ушли в мягкую трепещущую плоть. Сильные пальцы индейца наконец очистили губы щенка. Скукум постанывал, но терпел. Однако он отчаянно завизжал, когда ту же операцию начали проделывать с его носом. Он извивался, рвался из рук Рольфа, и со стороны можно было подумать, что два жестоких балбеса мучают бедную собаку развлечения ради.

К счастью, ни одна игла не успела засесть очень глубоко. Язык был полностью от них избавлен, и Рольф отпустил беднягу, а сам вознамерился посчитаться с колючей свиньёй, которая восседала на ёлке и в ус себе не дула.

Порох и дробь были слишком драгоценны, чтобы тратить их на месть, и Рольф собрался вскарабкаться на ёлку, но Куонеб поспешно его остановил:

— Нет-нет, и не думай. Я один раз видел, как белый полез за кэком. Кэк подпустил его поближе, а потом повернулся спиной и замахал хвостом. Белый закрыл лицо локтем, но иглы вонзились ему в руку в пятидесяти местах, да и лица уберечь ему не удалось. Он полез вниз, но кэк спускался быстрее и бил его хвостом. Тут пальцы у него разжались, он упал на землю и сломал ногу. А рука распухла втрое, и опухоль держалась полгода. Иглы очень ядовитые. Он чуть не умер.

— Ну так я собью его вниз! — воскликнул Рольф и схватил топор.

— Ва! — остановил его Куонеб. — Нет! Мой отец говорил, что кэка просто так убивать нельзя. Только если тебе нужны иглы для каких-нибудь изделий и ты принёс жертву. Убьёшь кэка — быть беде.

И дикобраза оставили в покое, которого он так умело добивался. Ну а Скукум? Что он? Пытка его кончилась, он обрёл свободу. И стал мудрее? Как бы не так! Не прошло и часа, как ему повстречался другой дикобраз, и, помня только о ненависти, которую внушил ему этот зверь, щенок повторил свою роковую ошибку и вновь вынужден был переносить мучительнейшую операцию. Но иначе он погиб бы. Ещё до вечера кара, на которую он обрёк себя своим неразумием, настигла его, и наутро никто не узнал бы в странном пухлоголовом жалком существе, уныло ковыляющем за охотниками, весёлого пёсика, который с таким азартом рыскал по лесу ещё накануне. Прошло много долгих дней, прежде чем опухоль спала и Скукум окончательно поправился, и были часы, когда казалось, что его смерть неизбежна. Тем не менее до конца своих дней он так и не понял, что яростно кидаться на зверей, дерущихся хвостами, — занятие очень опасное и глупое.

— Так бывает всегда, — сказал Куонеб. — Рысь, пума, волк, лиса, орёл — все, кто нападает на кэка, обречены на смерть. Однажды мой отец видел медведя, убитого этими иглами. Он вздумал укусить кэка, и тот набил ему рот иглами, которые не удавалось выплюнуть. Они погружались в дёсны и язык всё глубже, челюсти его распухли, и он уже не мог ни открыть пасть шире, ни закрыть её. И умер с голоду. Моё племя нашло его у рыбной заводи под водопадом. Там было много рыбы. Медведь легко убивал рыбу лапой, но проглотить не мог, и, окружённый едой, он с открытой пастью сдох от голода в этой заводи. Есть только один зверь, способный убить кэка, — оджиг, пекан, самая большая из всех куниц. Он сущий злой дух. И колдовство его такое сильное, что кэк не может причинить ему вреда. Оджиг переворачивает кэка на спину и раздирает его мягкое брюхо. Так бывает всегда. Мы не знаем почему, но мой отец рассказывал, что в дни большого наводнения Нана Боджо плавал на толстом стволе вместе с кэком и оджигом. Кэк вёл себя нагло и пожелал занять самое высокое место, но оджиг был с Нана Боджо почтительным. Он укусил кэка, чтобы дать ему урок, а тот исколол его хвостом. Но манито вытащил иглы и сказал: «Да будет так. Оджиг всегда будет побеждать кэка, а иглы кэка не смогут причинить оджигу никакого вреда».

25. Катание с горки

Час был уже поздний, и охотники устроились на ночлег в прохладном лесу на холме. Скукум во сне так громко скулил, что они раза два просыпались. Перед рассветом их разбудил волчий вой и удивительно похожий на него крик виргинского филина. Действительно, отличить короткий вступительный вой волчицы от затяжного уханья этого филина почти невозможно. В полусне Рольф услышал шум крыльев, который замер над его головой, а затем какое-то квохтанье. Он приподнялся и сел как раз вовремя, чтобы увидеть, как Скукум задрал распухшую голову и тоскливо поглядел на дикуш, рядком усевшихся на ветке над ним. Но бедный пёсик чувствовал себя так скверно, что сразу же опустил голову на лапы. Этих родственниц воротничкового рябчика Рольф видел впервые. Разглядывая их, он краем глаза заметил, что Куонеб тихонько встал, подошёл к ближайшей иве, срезал длинный прут, по меньшей мере в полтора человеческих роста, и прикрепил к его концу верёвочную петлю. Подкравшись к дикушам, всё так же благодушно взиравшим на Скукума, индеец накинул петлю на шею ближайшей и резким движением затянул петлю, сдёрнув птицу с дерева. Остальные дикуши недоуменно заквохтали, но и не подумали улететь. Точный удар прекратил страдания пленницы, прут снова поднялся, и вторая дикуша была сдёрнута вниз. Тем же способом Куонеб добыл третью птицу, и только тогда остальные сообразили, в каком опасном соседстве находятся, и взмыли в воздух.

Рольф только глаза таращил от изумления. Куонеб сложил добычу у костра и принялся за приготовление завтрака.

— Глупые птицы, — объяснил он. — Их почти всегда можно снять с дерева петлёй, особенно если тебе помогает собака. Вот рябчики не такие глупые.

Рольф ощипал и выпотрошил птиц и бросил внутренности, как обычно, Скукуму. Бедный пёсик! На него было жалко смотреть. Он грустно взглянул выпученными глазами на предложенное угощение, чуть-чуть подвигал оплывшей нижней челюстью и даже не прикоснулся к любимому лакомству, хотя всегда с жадностью его хватал. Ему не удалось открыть рот.

На месте своего ночлега трапперы поставили очередную ловушку и пошли дальше, делая зарубки на деревьях и сооружая ловушки, пока дорогу им не преградило широкое, поросшее лиственницами болото. Они начали его огибать, и вскоре вытекающий из него ручеёк привёл их к обращённой на восток ложбине. Вокруг всюду были следы дичи, и тем не менее они не были готовы к зрелищу, которое предстало перед ними, едва они осторожно пробрались сквозь высокий кустарник. Из травы поднялся олень и с любопытством посмотрел на людей. Потом встал второй, и ещё, и ещё… Минуту спустя всего в десятке шагов от них уже стояли оленей десять, а чуть дальше возникали всё новые и новые. И слева тоже. А судя по шорохам справа, и там двигались олени. Затем взвились белые флаги, и лесные красавцы неторопливыми прыжками унеслись вверх по северному склону. Они успели увидеть оленей двадцать — тридцать, но подпрыгивающие вверх-вниз, вверх-вниз светлые пятна под вздёрнутыми хвостами создавали впечатление, будто весь лес просто кишит оленями, будто их тут сотни. Рольф с Куонебом залюбовались грациозными животными, но им было радостно от мысли, что это их собственные охотничьи угодья. Да, поистине они добрались до края изобилия!

Они направились вниз по ручейку, который, сливаясь с другими такими же ручейками, скоро превратился в порядочный ручей. Им попались бобровые знаки, но только старые. Каждые четверть мили они ставили ловушки, а иногда и чаще.

Ручей здесь прорыл себе путь между крутыми глиняными склонами, образуя под ними заводи с высокими берегами. Уже некоторое время охотники натыкались на следы и другие признаки, указывавшие на присутствие выдры, а когда тихонько обогнули излучину, внезапно услышали громкий всплеск, затем ещё один, и ещё, и ещё.

Надо привязать Скукума! Но с одного взгляда стало ясно, что это лишнее. Куонеб и Рольф мягко опустили свою поклажу на землю, и больной пёсик покорно улёгся возле тюков. Охотники с величайшей осторожностью двинулись вперёд, благо лёгкий восточный ветерок дул им прямо в лицо. Они было подумали, что слышат бобров, однако никаких признаков бобровой запруды вокруг не было. Равномерное «плюх! плюх! плюх!» раздавалось довольно близко. Быть может, медведь старается подцепить лапой рыбу? Или — ох, какая неприятная догадка! — кто-то плывёт на каноэ. Но как бы то ни было, это «плюх! плюх! плюх!» не стихало.

Да, плеск явно доносился с ручья шагах в сорока впереди.

Затаив дыхание, они ползком добрались до края обрыва, и на противоположном берегу увидели то, что редко открывается человеческому взгляду. Шесть выдр — взрослая пара и четверо детёнышей — катались с горки, словно орава весёлых ребятишек: съезжали по крутому глинистому склону и плюхались в бочажок у его подножия.

Блямм! — это нырнул, по-видимому, отец семейства. Затем он появился у кромки воды, выбрался на берег и взбежал по относительно пологому боковому склону на самый верх шестиметрового обрыва. Плюх! Плюх! Плюх!.. В воду скатились трое детёнышей. Плюх! Плюх! — почти одновременно последовали за ними мать и последний выдрёнок.

Вжжж! — заскользил вниз отец, и его мокрый мех лишний раз отполировал наезженный в глине скат. Плюх, блямм, плюх, плюх, блямм, плюх… Вновь и вновь выдры наперегонки мчались к началу ската, словно каждый старался опередить тех остальных и прокатиться лишний раз.

Бойкая грациозность их движений, несомненная радость, которую выдры получали от этой игры, действовали на зрителей завораживающе. Трапперы залюбовались ими. Ведь между охотниками и натуралистами есть немало общего. Да, конечно, глянцевитые шкурки пробуждали в них не совсем бескорыстный интерес, но на дворе ещё стоял сентябрь, и мех был не слишком хорош.

Взз! Плямм! Плюх! Весёлая компания словно не знала усталости. Скат от катания становился всё более гладким, и выдры получали от игры всё больше удовольствия, но тут громкий, хотя и не очень внятный лай возвестил появление Скукума. Забыв про осторожность, пёсик прыгнул на обрыв, чтобы принять участие в общем развлечении.

Родители пронзительным, почти птичьим щебетом предупредили детёнышей об опасности. Плюх! Плюх! Плюх! Но вскоре выдры вынырнули и поплыли, держа головы над водой, потому что не особенно напугались. И Куонеб не выдержал. Он навёл своё кремниевое ружьё, щёлкнул курком и выстрелил, целясь в самца. Но тот успел нырнуть ещё при щёлканье курка и остался цел. Охотники стремглав сбежали с обрыва в сопровождении Скукума. Они надеялись перехватить выдр в заводи — небольшой и, кроме бочажка под обрывом, очень мелкой. Если только у выдр не было тут подводного входа в нору, они оказались в настоящей ловушке.

Однако выдры распознали опасность, вшестером выскочили из бочажка и побежали по галечнику под громкий щебет родителей, который, казалось, переходил в стоны. Шестёрка проскальзывала под упавшими стволами и кучами валежника, лавировала среди корней, перемахивала через камни, а сзади бежали охотники, вооружённые дубинками, и Скукум, не вооружённый решительно ничем.

Выдры, видимо, хорошо знали путь и оставили людей далеко позади, зато Скукум, забыв про слабость, почти нагнал выдрёнка, но тут мать, шипя и ворча, повернулась и ринулась на пса. Скукуму ещё повезло, что он отделался одним лёгким укусом, — ведь выдры упрямые и опасные бойцы. Тем не менее злополучный пёсик с воем затрусил назад к тюкам, которые ему вовсе не следовало оставлять.

Лес на берегу поредел, и Куонеб кинулся наперерез выдрам, которые бежали по извилистому руслу, ловко увёртываясь от дубинки Рольфа. Несколько секунд спустя семейство увидело прямо перед собой Куонеба. Спасения, казалось, не было. Однако нет более свирепого противника, чем выдра, дерущаяся за своих детёнышей. Родители даже не замедлили бега, но вместе прыгнули на Куонеба. От неожиданности он не успел замахнуться дубинкой и вынужден был отскочить в сторону, чтобы избежать их острых зубов. Выдрята обежали его с двух сторон и, подстёгиваемые несмолкающим материнским щебетом, нырнули под цепь завалов, а оттуда в заросшее ивняком болото, примыкавшее к заброшенной бобровой запруде, и исчезли из виду.

26. Возвращение в хижину

За болотом опять начинался ручей, здесь уже довольно широкий и глубокий, и охотники взялись за дело. К наступлению темноты они поставили в целом пятьдесят ловушек и вновь устроились на ночлег под открытым небом.

На следующий день Скукуму стало так худо, что они испугались за его жизнь. После злополучной драки с дикобразом есть он не мог. Правда, глотать ему кое-как удавалось, а потому Рольф сварил бульону, остудил его и в течение получаса терпеливо кормил бедного пёсика.

Теперь они уже вели цепь ловушек обратно к хижине и с вершины холма в утренней дали увидели своё озеро, но до него оставалось добрых пять миль. Они по-прежнему придерживались ручья, ставили и подходящих местах ловушки и разглядывали многочисленные следы.

Затем ручей вывел их к обширной дубраве. Тут он сливался с другим порядочным ручьём, струившимся с юга, и превращался в речку. Охотники очутились теперь в настоящем царстве непуганой дичи — земля была испещрена оленьими следами, и каждые несколько минут один-два оленя исчезали при виде их за деревьями. Справа и слева к тенистой дубраве примыкали можжевеловые болота, именно такие, на каких предпочитают зимовать олени, и, пройдя две мили, Куонеб сказал:

— Это хорошо! Теперь мы знаем, куда пойти зимой, когда нам понадобится свежее мясо.

У широкого илистого брода следов оказалось особенно много, и среди оленьих виднелись отпечатки, оставленные пумой, рысью, пеканом, волками, выдрами и норкой.

До озера они добрались сильно за полдень. Устье речки, которая привела их к нему, было милях в четырёх южнее хижины. Поставив там ловушку, они пошли вдоль озера, продолжая через каждые четверть мили сооружать ловушки у верхней границы подъёма воды. Потом свернули к тому месту, где Рольф добыл своего первого оленя. Кукши заметно очистили кости от мяса, но ни один крупный хищник к туше не подходил. Однако неподалёку охотники обнаружили следы и волков, и лисиц.

— Ак! — сказал Куонеб. — Они учуяли падаль и пришли сюда, но поняли, что здесь побывал человек, а голод их не мучает, и потому тушу не тронули. Хорошее место!

И они поставили две ловушки так, что туша оказалась посередине. А затем пошли домой, удовольствовавшись ещё только одной ловушкой. До хижины они добрались, как раз когда сгустились сумерки и полил дождь.

— Это хорошо, — сказал Куонеб. — Мы приготовили ловушки, закончили всю работу, с которой наши пальцы не справились бы в холода, когда земля становится такой твёрдой, что в неё уже не вбить кола. И ловушки успеют как следует проветриться до того, как мы пойдём заряжать их и класть приманки. Но нам нужно приготовить сильное колдовство, охотничий приворот.

На следующее утро он ушёл из хижины, прихватив с собой удочку с острогой, и скоро принёс небольших щук. Нарезав рыбу на мелкие кусочки, он набил ими бутылку, которую повесил на тёплой, солнечной стене хижины.

— Этот приворот приманит любого медведя, чуть он его учует, — объяснил индеец и предоставил солнечным лучам колдовать над содержимым бутылки.

27. Скукуму очень худо

Возвращаться домой всегда приятно, но утром они обнаружили, что в их отсутствие тут кто-то похозяйничал. Палатка была опрокинута, прислонённые к земле вёсла валялись на земле, а подвешенный к коньку мешок с олениной зиял широкой дырой. Содержимое его исчезло.

Куонеб исследовал места событий и объявил:

— Старый чёрный медведь со скверным нравом. Ломал и опрокидывал забавы ради. Но до оленины он добраться не мог. Мешок прогрызла куница.

— Вот чем мы сейчас займёмся! — сказал Рольф. — Пристроим к хижине кладовую, крепкую и прохладную.

— Поближе к зиме, — ответил индеец. — А сейчас, пока погода держится, надо построить ещё цепь ловушек.

— Нет! — возразил Рольф. — Скукуму совсем худо. Вчера он еле сюда добрёл. Не оставлять же его одного! А кладовую мы соорудим за три дня.

Злосчастный пёсик головы поднять не мог. Он с трудом дышал, ничего не ел и даже не пил. Вопрос решился сам собой.

Начали они с того, что вымыли пёсику морду водой, такой горячей, что он еле-еле вытерпел. Зато ему сразу настолько полегчало, что он сумел проглотить бульон, который они влили ему в пасть. Устроив его на солнышке, охотники приступили к постройке кладовой.

Через три дня стены были возведены, кровля закончена и оставалось только проконопатить стены. Наступил октябрь, и сильные ночные заморозки напомнили им, что суровые белые месяцы не за горами. Куонеб, разбив ледок в жестяной кружке, поглядел на солнце, висевшее в небе совсем низко, и сказал:

— Листья осыпаются быстро, скоро выпадет снег, надо поставить ещё ловушки…

Он вдруг смолк и посмотрел на озеро: по берегу неторопливо трусили, легко перепрыгивая разные препятствия, три оленя: впереди самка, а за ней два самца, явные соперники. Они приближались к хижине. Вопросительно глянув на Куонеба, который кивнул, Рольф осторожно вошёл внутрь, взял ружьё и незаметно побежал к истоку речки, куда вела оленья тропа. Самцы в бой не вступали, потому что время гона ещё не подошло, но с их рогов уже сошёл «бархат» — летний шерстяной покров, шеи бугрились мышцами, и, следуя за своей красавицей, они угрожающе наклоняли головы друг к другу. В привычном месте они прыгнули с берега, разбрызгивая воду, и перешли речку вброд — проплыть им пришлось всего несколько шагов. Когда они выбирались на противоположный откос, Рольф резко свистнул. Свист подействовал, как колдовские чары: три оленя сразу превратились в три каменные статуи. Рольф прицелился в самца поменьше и, когда густое облако порохового дыма рассеялось после выстрела, увидел, что самка и второй её ухажёр исчезли, а его добыча бьётся в смертной судороге на земле шагах в пятидесяти от брода.

— Мы нашли хороший край для охоты, — сказал Куонеб, и они быстро разделали тушу, чтобы повесить в новом складе первые припасы на зиму.

Внутренности были сложены в кучу и прикрыты хворостом и камнями.

— Ни кукша, ни ворон до них не доберутся, — сказал Куонеб. — Но зимой на запах придут лисицы, и мы добудем их шкуры.

Теперь предстояло уговориться, что делать утром. Скукуму стало несколько лучше, но сопровождать их он явно не мог.

— Вот что, Куонеб, — предложил Рольф, — бери ружьё и топор, иди ставь ловушки. А я останусь, проконопачу кладовую, подготовлю хижину к зиме и поухаживаю за Скукумом.

На том и порешили. Индеец ушёл один. Он перебрался на восточный берег озера, выбрал подходящую речушку и направился по её течению, рассчитывая через три-четыре дня вернуться в хижину.

28. Один среди глухих лесов

Рольф начал свой первый день одиночества с того, что устроил Скукуму горячую ванну и накормил его бульоном. Во время мытья пёсик слабо повизгивал, но, глотая бульон, с трудом повилял хвостом. Несомненно, дело пошло на поправку.

Затем мальчик принялся забивать щели кладовой щепой и мхом и трудился весь день напролёт. Работа была тяжёлой, но Рольф помнил, что приближается зима. В Коннектикуте предусмотрительные поселенцы окружали свои дома земляными завалинками, чтобы утеплить их на время холодов, а ему было известно, что здесь, в предгорьях Адирондака, морозы бывают куда более крепкими, и он решил засыпать землёй нижние венцы хижины и кладовой. Вырубив удобную лопату из дубового кругляка, мальчик обжёг её края на костре, чтобы они стали ещё крепче, и через два дня оба строения оказались в земляных насыпях «по самые глаза».

Запас сухих поленьев на случай дождливой погоды лишний раз напомнил, каким тесным оказалось их жильё, но с самыми неотложными и трудными делами было покончено, и у Рольфа появилось достаточно досуга для размышлений.

Кто из нас, кому довелось остаться одному в безлюдных дебрях, не вспомнит впечатлений самого первого дня! Ощущение, что ты можешь рассчитывать только на себя, и упоение безграничной волей; разрыв всех связей с миром городов; полное возвращение к первобытному существованию; близость обитателей леса; убеждение, что ты — одно с ними; приливы робкого благоговения перед безмолвной неумолимостью дикой природы вокруг; радостное сознание, что свободу свою ты употребишь не во зло. Вот какие чувства среди многих других нахлынули на Рольфа, а когда наступила темнота, он обнаружил, как ему приятно, что рядом с его кроватью дремлет беспомощный и совсем ещё юный пёс.

Но впечатления первого дня слабеют, и за четверо суток его одиночества власть над ним они утратили.

Куонеб унёс их единственное огнестрельное оружие, и немедленно подтвердилось охотничье присловие: «Если ты без ружья, жди встречи со зверем!» Вечером второго дня он перед сном вышел полюбоваться звёздным небом, и вдруг между ним и чуть мерцающим озером появился большой неясный силуэт. Неведомый гость остановился, вероятно разглядывая мальчика, а затем бесшумно скрылся среди стволов. Неудивительно, что Рольф не стал оставлять дверь открытой на ночь, а утром, осматривая песок у воды, окончательно убедился, что навестила его не лиса и не рысь, а пума, или, как её чаще называют в разных областях Америки, пантера, кугуар или горный лев.

На третье утро, выйдя из хижины в рассветной тишине, он услышал фырканье и, обернувшись к ельнику, с изумлением увидел могучую фигуру, величавую и нелепую из-за горбатой спины, отвислой губы, почти ослиных ушей и рогов-лопат — фигуру крупного лося. Рольф не был трусом, но от вида этого лесного великана в десятке шагов от себя у него по коже побежали мурашки. Без ружья он чувствовал себя таким беспомощным! Мальчик скользнул в дверь за луком и стрелами, но тут же презрительно хмыкнул: это ведь не рябчик и не белка! Нет, в настоящем лесу необходимо ружьё!

Рольф вышел наружу — лось стоял на прежнем месте. Мальчик с криком замахал на него руками, по гиганта это нисколько не напугало. Зато сам Рольф струхнул и отступил в хижину. Но тут он вспомнил про власть огня и развёл в очаге настоящий костёр. Из трубы повалил густой дым и повис над землёй в тихом сыром воздухе, завиваясь длинными лентами между деревьев. Наконец лёгкий порыв ветра донёс небольшой его клуб до морды лося. Широкие ноздри втянули запах, от которого веяло паническим ужасом, и великан, повернувшись, унёсся тяжёлой рысью в своё дальнее болото и больше возле хижины не показывался.

За эти четыре дня олени приходили к ней пять раз и вели себя так, словно прекрасно знали, что этот человеческий детёныш совершенно безопасен и таинственное нечто, убивающее на расстоянии, им не грозит.

Ах, как Рольф жалел, что у него нет ружья! В его памяти вновь и вновь воскресало лицо лавочника и прекрасное ружьё, которое тот предлагал ему за двадцать пять долларов, и долг обещал взять пушниной, когда весна положит конец промысловой охоте. Как свирепо ругал он себя! Упустить такую редкую возможность! И он поклялся обзавестись ружьём при первом же случае и устроить так, чтобы этого случая ждать пришлось недолго.

Впрочем, одну небольшую победу он в эти дни всё-таки одержал. Похититель оленьего мяса с крыши по-прежнему навещал хижину, о чём свидетельствовали следы покушений на мешок, висевший в кладовой — там кое-где, видимо, остались щели. Вспомнив, что Куонеб обвинил в краже куницу, Рольф поставил два крупных капкана: один на крыше возле дыры, через которую, как он заключил, зверёк пробирался внутрь кладовой, а второй — на ближайшем карнизе. Поставил он их без особых ухищрений: сделал в глиняном настиле углубления, достаточно широкие, чтобы уместить заряженный капкан; кружок, спускающий створки, аккуратно укрыл травой, а по бокам расположил колючие ветки с таким расчётом, чтобы, перепрыгивая их, куница угодила лапой на кружок. Другой конец цепи он прикрепил к чурбаку.

Хотя наблюдать куниц доводится редко, всё же нет никаких сомнений, что охотятся они в основном при свете дня. Ночью на крыше царила полная тишина, а утром, спустившись к озеру за водой, Рольф заметил длинную тёмную полосу и решил, что это утиная стая. Он сел, чтобы последить за утками, и услышал царапанье в ветвях дерева за хижиной, словно там возилась белка. Затем он увидел, как ему показалось, большую тёмную белку. Она молнией взлетела вверх по этому дереву, спустилась по другому, пронеслась по бурелому, скользнула под валежник, не уступая в быстроте самой резвой из белок. Время от времени она вдруг застывала на месте и вглядывалась в какой-нибудь дальний, чем-то подозрительный предмет. Коричневый метеор мелькнул на толстом стволе, и секунду спустя из кроны с квохтаньем вылетели два рябчика, а куница, гибкая, грациозная, играющая каждой жилочкой, уже была на земле. Длинными прыжками она пронеслась по бревну и на середине его замерла, уставилась на заросли осоки, в три волнистых прыжка достигла их, исчезла среди стеблей и тут же появилась вновь, сжимая в свирепых челюстях полёвку. Прыжок в сторону — и ещё одна пискунья отпищалась навсегда, а затем и третья. Три задушены, три отброшены, а коричневая глянцевитая змееподобная хищница уже заинтересовалась пролетающей вверху утиной стаей. Потом она нырнула в чащу ивняка, выскользнула из неё снова, как угорь из ила, и вскарабкалась по сухому дереву со сломанной верхушкой, усеянному дуплами — работой дятлов. Куница прыгнула в самое широкое с такой быстротой, что Рольф успел сообразить, что произошло, только тогда, когда она выскочила из дупла, волоча белку-летягу с раздроблённой головой. Бросив летягу, хищница тут же с кровожадным ворчанием прыгнула на ещё дёргающееся тельце, бешено его встряхнула, располосовала, отбросила в сторону и коричневой волной покатилась по земле, сверкая жёлтой грудкой, словно большой золотой бляхой. И вновь остановилась, словно пойнтер, почуявший дичь. Сколько грации было в этой позе — и сколько злобы! Тут змеиная, совсем как у кобры, головка повернулась навстречу ветру, и куница начала принюхиваться. Сделала несколько мелких шажков, вновь понюхала ветер и землю. Ещё несколько шажков — и она от вытянутой шеи до подрагивающего хвоста превратилась в напряжённое внимание. Миг — и она метнулась в чащу, а с другой стороны оттуда выскочил заяц-беляк и кинулся прочь, ища спасения. Прыг, прыг, прыг… Каждый прыжок покрывает двенадцать футов с такой стремительностью, что глаз не успевает за ним уследить, но куница не отстаёт. Ах, какая это была гонка! Как они мелькали среди валежника! Заяц был проворнее, но мужество стоит так много, а он почти его утратил! Однако, на своё счастье, он побежал по оленьей тропе к броду. Свернуть с неё он уже не мог. Выбора не было — он прыгнул в речку и поплыл, изо всех сил работая лапами. А куница? С какой стати ей мочить мех? Она терпеть не могла воду, голод её не мучил, она просто развлекалась, а плавание в её программу развлечений не входило. Подобрав мускулистые ноги, она затормозила свой бег у самой отмели, а ушастый тем временем уже почти добрался до противоположного берега.

Вапестан — коричневая смерть понеслась теперь назад, словно крылатая змея, зловещей тенью стелясь по земле всё ближе и ближе к хижине, обитатель которой не спускал с неё глаз. Поравнявшись с трупом летяги, куница задержалась, чтобы потерзать его ещё немного, затем исчезла в валежнике и вновь выскочила из него так скоро и в таком отдалении, что Рольф было подумал, что это какая-то другая куница. А она вспорхнула по углу хижины, словно бы без малейшего усилия, повела из стороны в сторону тёмно-коричневой мордочкой, сверкнула желтизной горла и направилась к дыре.

Рольф заворожённо следил, как красавица злодейка, изящно отталкиваясь от глиняной кровли, лёгкими, размеренными прыжками торопится к своему потайному ходу в кладовую — к своей погибели. Раз, два, три — она перемахнула через колючую верхушку можжевелового куста и обеими передними лапами угодила в капкан. Громкий щелчок, яростный вопль, метания, почти невидимые в своей стремительности, — и погубительница белок сама превратилась в жертву.

Рольф поспешил к ней. Схваченная капканом чертовка исходила пеной от ярости и ненависти. Она свирепо грызла железо и гневно завизжала, увидев двуногого врага.

Её метаниям надо было положить конец — чем быстрее, тем лучше, и как сама она расправилась с летягой и полёвками, как Куонеб расправился с норкой, так Рольф расправился с коричневой смертью, и в лесу воцарилась тишина.

29. Индейские лыжи

— Это для Аннеты, — сказал Рольф вслух, вспомнив своё обещание, и повесил сушиться распяленную на раме кунью шкурку.

«Йие! Йие! Йие!» — донеслись до него три коротких крика, совсем как в тот день, когда он познакомился с Куонебом, и он увидел, что поперёк узкого озера скользит каноэ его товарища.

— Мы нашли край хорошей охоты, — объявил индеец, когда Рольф придержал каноэ, а почти уже совсем поправившийся Скукум завилял не только хвостом, но и всем туловищем, радостно приветствуя возвратившегося хозяина.

Первое, что увидел Рольф, была великолепная бобровая шкура, распяленная на обруче из ивового прута.

— Ого-го-го! — воскликнул мальчик.

— Ак! Я нашёл ещё одну запруду. Замечательно! — отозвался Рольф, впервые в жизни поглаживая бобровый мех.

— А вот это и того лучше, — сказал Куонеб, протягивая на ладони пару мускусных желез, пахучие выделения которых, получившие название бобровой струи, по неизвестной причине действуют на всех животных самым неотразимым образом. Люди слабо чувствуют этот запах, но бобровая струя обладает свойством усиливать, закреплять и поддерживать запах любого вещества, к которому её подмешивают. Всякий траппер рад добавить таинственной бобровой струи на приманку в ловушке. Теперь им оставалось только подмешать порошок из высушенных и истолчённых бобровых желёз в бутылку, в которой рыбий жир, протухшие обрезки щуки, сероводород и солнечный свет уже настоялись в нечто непотребное, и превратить эту устрашающую смесь в совсем уж адское варево, источающее то, что мы воспринимаем как тошнотворную вонь, а наши мохнатые братья — как пленительное благоухание, манящее издали, точно нежнейшая музыка, неумолимое, точно рок, расслабляющее, точно веселящий газ, успокаивающее и дурманящее, точно полынная настойка. В арсенале охотничьих хитростей нет ничего равного по коварству силе этой смеси, притягательной и усыпляющей осторожность. Действие её столь же смертоносно, как и необъяснимо, а потому в некоторых штатах её внесли в список колдовских снадобий, применение которых строжайшим образом возбранялось.

Но в дни Куонеба среди лесистых холмов к ней относились иначе, и обитатели хижины над озером полагали, что почти завершили все необходимые приготовления к зимней добыче пушнины. Тридцать ловушек, поставленных Куонебом, шестьдесят, которые они поставили вдвоём, да дюжина остальных капканов были неплохим залогом будущих успехов. Близился ноябрь, время лучших мехов, так почему бы и не начать немедленно? А потому, что погода стояла тёплая. И пушные звери, убитые бревном в ловушке, успели бы разложиться, прежде чем траппер до них добрался бы. Такой способ добычи пушнины требует морозов.

Уже была нарублена и наколота большая поленница дров; хижина и кладовая проконопачены и утеплены завалинками. Отстреливать оленей на мясо до наступления холодов тоже не следовало — запас испортился бы. Однако одно дело всё-таки нашлось. Зимой обойтись без лыж никак нельзя, а вот плести их куда удобнее, пока ещё тепло.

Рамы для своих лыж индейцы изготовляли из берёзы и ясеня. Берёза крепче, но зато труднее поддаётся обработке. В низине неподалёку ясени росли в изобилии. Они выбрали молодое деревце, срубили его и превратили в тонкое бревно десятифутовой длины. Оно пошло на изготовление длинных планок. Руководил работой, разумеется, Куонеб, а Рольф старательно следовал всем его указаниям. Каждый взял по планке и принялся её обтёсывать так, чтобы она получилась ровной, шириной в дюйм, а толщиной в три четверти дюйма. Точно пометив середину, они на десять дюймов вправо и влево от метки продолжали стёсывать планку до полудюймовой толщины. Затем каждый приготовил две плоские поперечины десяти- и двадцатидюймовой длины и прорезал для них пазы в нужных местах планки. Тем временем вода в котелке уже закипела. Согнув свою планку и связав верёвкой концы, чтобы она не разогнулась, сначала Куонеб, а за ним и Рольф пристроили эти деревянные полукружья над бурлящим кипятком. Не прошло и часа, как распаренная древесина стала податливой, и они без труда, хотя и очень осторожно, изогнули обе планки в продолговатые овалы, вставили поперечины в пазы, свели концы вместе примерно на одну шестую всей длины будущей лыжи и временно обмотали верёвкой. Затем положили готовые рамы на выровненную площадку, придавили тяжёлыми чурбаками, передний конец каждой загнули вверх на два дюйма и оставили их сохнуть, а Куонеб принялся готовить ремни для оплётки.

Ещё неделю назад он вымазал оленью шкуру увлажнённой золой лиственных деревьев и опустил её в жидкий ил. Теперь соскрести шерсть не составило никакого труда, и кожа, отлично очищенная, ровно обрезанная по краям, была расстелена на земле — мягкая, кремово-белая, упругая. Начав снаружи и ведя нож примерно в четырёх дюймах от внешнего края, Куонеб принялся спираль за спиралью превращать кожу в один длинный ремень. Затем он взялся за вторую оленью шкуру, не такую большую и более тонкую. Хорошенько наточив нож, индеец повторил прежнюю процедуру, стараясь, чтобы ширина этого ремня была вдвое уже. Затем оба принялись шнуровать рамы тонким ремнём перед упорами и позади них, а между ними — там, куда ставится нога, — более толстым. Искусница индианка, конечно, посмеялась бы над грубоватостью этих лыж, но, если им и не хватало изящества, получились они крепкими и надёжными.

Естественно, после лыж настала очередь и индейских санок. Возни они требовали куда меньше. На полозья пошли четыре тонкие ясеневые доски шириной в шесть дюймов и длиной в десять футов. Передний конец каждой был распарен и загнут — одинаково у всех четырёх. После чего оставалось только наложить поперечины и крепко перевязать все пересечения остатками ремней.

30. Поимка лисицы

По мудрости человек — не бьющий из земли ключ, а кружка: что в неё нальют, тем она и поит.

Из изречений Сая Силванна

Куонеб предпочёл спать в парусиновой палатке, и Рольф со Скукумом перебрались из хижины к нему. Пёсик совсем выздоровел и не раз в глухие ночные часы пулей вылетал наружу и с заливистым лаем пускался в погоню за каким-то зверем.

Утром следы рассказывали, что навещали их лисицы, которых привлекал отчасти аромат погребённых под валежником оленьих внутренностей, отчасти песчаный пляж, удобный для разных лисьих игр, а отчасти — любопытство, толкавшее их разведать побольше о хижине, охотниках и их собаке.

Как-то утром после очередных ночных пробежек Скукума Рольф сказал:

— Лисий мех в самой поре. Почему бы мне не прибавить пару шкурок к этой? — И он не без гордости кивнул на кунью шкурку.

— Ак! Это хорошо. Попробуй — и научишься.

Достав два лисьих капкана, Рольф принялся за работу. Он осмотрел места, где лисицы чаще всего играли, выбрал две протоптанные тропки, поставил капканы точно так же, как на куницу, тщательно их прикрыв. Потом положил две можжевеловые ветки поперёк тропок с обеих сторон капкана: лисицы побегут по привычной дорожке, перепрыгнут через ветку и угодят в капкан. Для надёжности он положил возле каждого капкана обрезок мяса, а кусок побольше водрузил на камень на полпути между ними. В заключение мальчик насыпал свежей земли на тропку, а также вокруг капканов и камня с приманкой, чтобы следы были чёткими.

Утром следы на пляже поведали ему, что лисицы ночью приходили, но ни единая даже рядом с капканами не прогулялась. Он долго изучал следы и мало-помалу прочёл по ним, что происходило, пока он спал. Лисицы явились как обычно и затеяли игры. Приманку и капкан они обнаружили почти сразу — да и как же иначе с их-то чутьём! — и столь же быстро учуяли, что капканы подозрительно пахнут железом, а вокруг всё просто смердит человеком, и руками его, и ногами. Правда, рядом было мясо, но жёсткое и холодное. То ли дело тёплые, вкусные полёвки, которые ещё кишмя кишат на каждой прогалине! Лисицы отъелись за лето, и голод их ничуть не мучил. Так ради чего подвергать себя немалому риску? Короче говоря, никакая каменная ограда не укрыла бы тропку и мясо от лисиц столь надёжно, как открыто подстерегающие их капканы. Ни единого следочка вблизи, зато в стороне их хватало, и каждый свидетельствовал, с какой уверенностью лисицы сворачивали с привычного пути.

— Ак! Другого и быть не могло. Попробуешь ещё?

— А как же! — Рольф припомнил, что не позаботился отбить запах у капканов и собственной обуви.

Он развёл костёр из можжевельника и тщательно окурил дымом капканы, цепи к ним и прочее своё снаряжение. Потом взял кусок сырого мяса и протёр им свои кожаные рукавицы, а затем подошвы, дивясь про себя собственной тупости: пойти ставить капканы, не приняв очевидных мер! Он прикрыл капканы мягкой подушечкой мха, ветки убрал и аккуратно присыпал всё кругом сухой землёй, а затем не без самодовольства осмотрел плоды своих трудов. Человеческий глаз, безусловно, не заметил бы ничего подозрительного, и Рольф не сомневался в успехе.

— Лиса не глазами видит, — сказал Куонеб, но ничего добавлять не стал, полагая, что лучше всего человек учится на собственном опыте.

Утром Рольф вскочил и сразу помчался осматривать капканы. Ничего! Правда, одна лисица приблизилась к роковому месту на три шага, но вела себя так, словно её чрезвычайно забавляла эта детская уловка. Поставь Рольф у капканов сторожа с дубинкой, он и то не оградил бы их от лисьих посягательств с большим успехом. Рольф вернулся в полном недоумении. Но не прошёл он и десятка шагов, как услышал позади отчаянный визг: неугомонный Скукум попался лапой в первый капкан. Боль была не особенно сильной, и взвыл он больше от обиды и неожиданности: бегаешь совсем рядом с домом, а тебя вдруг хватают за ногу!

Охотники поспешили на выручку и вызволили пёсика из ловушки целым и невредимым, потому что на лисьих капканах зубьев нет и они просто удерживают животное на месте. Мучительны тщетные усилия вырваться, голод и жажда, а потому трапперу следует почаще обходить свои капканы, чтобы такие страдания особенно не длились.

Куонеб решил, что пора ему вмешаться:

— Не так уж плохо ты их поставил. Если бы думал поймать енота, норку, или куницу… или собаку. Но только не лису и не волка. Они очень умные. Вот смотри!

Он достал пару толстых кожаных рукавиц и окурил их можжевеловым дымом вместе с капканами. Потом натёр подошвы своих мокасин сырым мясом. Затем выбрал маленькую бухточку и положил длинную жердь так, что она одним концом легла на сухой галечник, а другим ушла в озеро. Взяв в руки кол, Куонеб аккуратно прошёл по жерди и вбил его в дно шагах в трёх от берега. Затем расщепил кол сверху, засунул в расщеп комок мягкого мха и капнул на него духовитым охотничьим приворотом. На кружок капкана он положил комок еловой смолы и нагревал его горящей лучиной, пока смола не растаяла, а тогда вдавил в неё плоский камешек.

Цепь капкана он привязал к тяжёлому камню удобной формы, утопил его в воде между колом и берегом и в заключение поставил капкан на камень так, что он оказался под водой весь, кроме приклеенного смолой камешка на кружке. Повернувшись, Куонеб прошёл назад по жерди, поднял её и унёс.

Возле капканов не осталось ни человеческих следов, ни запаха.

Тем не менее ночью лисицы к нему не подошли. Прежде они должны были освоиться с его появлением. «Всякий новый предмет опасен», — гласит одна из их заповедей. Утром Рольф позволил себе одну-две насмешки. Но Куонеб ответил:

— Ва! В первую ночь ни один капкан не захлопывается.

Второго утра им дожидаться не пришлось. Где-то за полночь Скукум с лаем выскочил из палатки, они последовали за ним и увидели лисицу, которая металась, волоча за собой капкан с якорным камнем. Тут же рыжая разделила судьбу норки и куницы. Связав задние ноги убитой лисицы, они повесили её на колышек в хижине, а утром с удовольствием оглядели пышный мех и добавили его к своим прежним трофеям.

31. Обход ловушек

Ночью погода изменилась. Задул сильный северный ветер. К полудню все утки покинули озеро. В небе на юго-восток потянулись косяки гусей, оглашая воздух громкими кликами. А ветер становился всё холоднее и холоднее, и скоро мелкие заводи затянуло льдом. Пошёл лёгкий снежок, затем перестал, небо прояснилось, ветер утих, но мороз крепчал.

На следующее утро, когда они проснулись, холод был лютый. Озеро замёрзло почти всё, оставалась лишь широкая полынья на середине. Куонеб тотчас взобрался на скалу, развёл костерок и, затянув «Песню охотника», бросил в пламя лисьи и куньи усы, щепотку сухой бобровой струи и щепотку табака. Едва спустившись, он начал собирать в дорогу одеяла, бобровые капканы, охотничье ружьё и припасы на два дня. К этому он прибавил рыбу для приманки и бутылку с духовитым приворотом.

Они быстро заряжали ловушку за ловушкой и клали приманку. Напоследок Куонеб бросал внутрь кусочек мха, чуть смоченный приворотом. Проделав это в первый раз, он слегка мазнул смесью свои мокасины, и Рольф громко присвистнул.

— По этому следу куница пойдёт ещё и через месяц, — объяснил индеец.

Скукум, видимо, разделял мнение Рольфа и не свистнул только потому, что не умел. Зато он вскоре спугнул стайку рябчиков, которые взлетели на ветку ближайшего дерева, и Рольф тупыми стрелами сбил трёх. Грудки охотники оставили себе на обед, а остальное, включая внутренности и перья, пошло на приманку для куниц, которой хватило на все ловушки до полудня, когда они вышли к бобровой запруде. Лёд был ещё тонок и не выдержал бы человеческого веса, но они без труда отыскали пристаньки, где бобры выбирались на берег и после наступления холодов. У каждой они поставили стальной бобровый капкан, укрыли его сухой травой, а в шаге перед ним воткнули расщеплённый прут с кусочком мха, смоченным приворотом. В кольцо цепи продевалась длинная жердь, которую затем глубоко загоняли в ил, наклонив в сторону, противоположную воде. Приём был стар и много раз проверен на опыте. Бобр идёт исследовать источник столь знакомого запаха. Ногу ему защемляет капкан. Инстинктивно, как всегда в минуты опасности, бобр ныряет. Кольцо скользит по жерди и останавливается там, где она уходит в ил. Всплыть с капканом и цепью бобр не может и погибает.

За час охотники поставили шесть капканов на бобров. А несколько минут спустя, едва занявшись поисками рябчиков, бросились вызволять Скукума, вознамерившегося вступить в очередную схватку с дикобразом.

Тем не менее ещё несколько рябчиков они добыли, зарядили ловушки на протяжении следующих двух миль и остановились на ночлег.

Под утро повалил снег, и, когда они проснулись, снег уже покрыл землю трёхдюймовой пеленой. Первый снег в Адирондаке удивительно красив. Всю осень природа словно специально готовится к нему. Деревья сбрасывают зелёные листья, чтобы виднее стали кисти красных ягод; камыши желтеют, становятся золотисто-бурыми и наклоняются в ожидании серебряного груза; невысокие холмы и ряды елей выступают на первый план, и для полного эффекта не хватает только сияющего белого покрова. И вот точно подвенечная фата окутывает деревья. Всюду сверкает серебро, будто на сбруе боевого скакуна, преображаясь в золото, когда настаёт час заката, и тогда понимаешь, как нужен природе этот её хрустальный убор, этот наряд из мерцающей парчи. Красота вокруг взволновала охотников, хотя выразить своих чувств они не умели. Рольф пробормотал: «А хорошо!» Куонеб же только смотрел, не нарушая молчания.

В восточных лесах нет другого такого места, где снег рассказал бы столько всяческих историй, и, продолжив свой путь, охотники словно обрели удивительную способность собак, которым каждый след сообщает какие-то сведения о тех, кто проходил тут и совсем недавно, и несколько часов назад. И хотя в первый день после метели снежная книга могла поведать меньше, чем на следующий, а на следующий — меньше, чем на третий, она всё-таки была уже очень интересной. Вот тут, когда метель ещё не улеглась, пробежал самец-олень. А вон там дорогу им перешла лиса, подозрительно обогнувшая ловушку впереди. Этот широкий след из частых крупных отпечатков оставил кто-то из приятелей Скукума. А тут длинными прыжками бежала куница. Вон ту чащу она исследовала, точно гончий пёс, а вот тут наткнулась на пахучий след Куонеба. Остановилась, принюхалась и заспешила дальше — да прямо в ловушку.

— Бревно свалилось, ура! — закричал Рольф, потому что под бревном лежала убитая куница поразительной красоты — тёмная, почти чёрная, с широкой золотой манишкой.

Они направились назад к бобровой запруде. В следующей ловушке бревно валялось на земле, но она была пуста. Затем они вышли к ловушке, в которую попалась красная белка — не добыча, а одно раздражение! Только и толку, что её можно оставить вместо приманки, когда бревно будет вновь установлено. Зато в третьей лежала куница, а в четвёртой — горностай. В остальные ловушки никто пока не заглядывал, однако к запруде они пришли с тремя хорошими шкурками. Настроение у них было прекрасное, и всё же они не были готовы к редкостной удаче, которая их поджидала. Каждый капкан одарил их крупным мёртвым бобром. Пять долларов шкура! Они ощутили себя настоящими богачами. К тому же это означало, что тут бобры непуганые, а значит, на них давно не охотились. Запруды обещали им по меньшей мере пятьдесят шкур.

Трапперы вновь зарядили капканы и, разделив груз, ушли подальше — зажигать костёр вблизи от своей бобровой запруды никак не годится. К их поклаже добавились ещё сто пятьдесят фунтов общего веса бобров, что к дальней прогулке не располагало, а потому, найдя укрытое от ветра место в полумиле от запруды, они развели костёр и сняли шкуры со своей дневной добычи. Тушки они выпотрошили и повесили на деревья, чтобы забрать их когда-нибудь потом, но шкуры и хвосты взяли с собой.

За день они проделали большой и тяжёлый путь, разложив приманки во все ловушки, и добрались до дому поздно вечером.

32. Скованные рогами

В мире людей ноябрь — это месяц уныния, отчаяния и самоубийств.

В мире дикой природы ноябрь — это месяц безумия. Безумия самого разнообразного, однако первенство в этом отношении остаётся за белохвостым оленем. У этого безумия есть свои симптомы, точно у какой-нибудь грозной болезни, — шеи самцов словно распухают, и их всех охватывает настоящая лихорадка. Наступает время долгих упорных поединков между рогатыми соперниками. Забывая даже о еде, они мечутся по лесу в поисках, с кем бы расправиться.

Рога, отраставшие с весны, теперь достигли максимальной величины, они остры, тяжелы, полностью очищены от «бархата». Они безупречны. Но для чего? Создала ли их природа для того, чтобы пронзать, ранить, убивать? Как ни странно, это наступательное оружие используется почти только для обороны. В схватках оленя с себе подобными рога играют скорее роль щита, а не мечей и копий. И долгие упорные поединки, в сущности, сводятся к борцовскому состязанию, а то и просто испытанию на выносливость: кто кого перетолкает? Роковой исход крайне редок. И выпад, влекущий гибель, вовсе не распарывает тело врага. Нет, он приводит к тому, что рога безнадёжно переплетаются, и скованные друг с другом противники умирают голодной смертью, так как высвободиться им не удаётся. Сообщений об оленях, найденных убитыми на месте драки с соперником, крайне мало, а вот трупы со сплетёнными рогами видели очень многие.

В краю, где обосновались Рольф с Куонебом, олени бродили сотнями. Половину составляли самцы, и по меньшей мере половина их на протяжении ноября вступала в бой раза два-три в день, а то и больше. Иными словами, в радиусе десяти миль от хижины за месяц состоялось около тысячи поединков, а потому неудивительно, что некоторые разыгрывались на глазах у Рольфа, а многие другие он если не видел, то слышал.

Теперь они с Куонебом перебрались в хижину, и в тихие морозные вечера, выйдя прогуляться перед сном, Рольф с интересом вслушивался в голоса ночного мрака. Иногда до него доносилось уханье филина, а изредка и волчий вой. Но куда чаще стук рогов возвещал, что где-то далеко в лесу, на холме, два оленя решают самый главный вопрос: кто из них сильнее?

Как-то утром он услышал непонятное постукивание в том направлении, откуда ночью до него доносился шум поединка. После завтрака он отправился один выяснить, в чём дело, и, выйдя к прогалине, осторожно осмотрел её сквозь кусты. Два оленя, упёршись лбами, пытались толкать друг друга, но силы их совсем иссякли. Высунутые языки и широкая площадка истоптанного снега свидетельствовали, что бой продолжается уже много часов и что действительно ночью он слышал именно их. Но противники были равные, и зелёный огонь в их глазах выдавал свирепый дух, скрытый под кроткой на вид внешностью.

Рольф, не таясь, подошёл совсем близко. Если бойцы его и заметили, то не обратили на него ни малейшего внимания. Во всяком случае, они продолжали бодаться, еле держась на ногах. Но затем, остановившись, чтобы перевести дух, приподняли головы, втянули ноздрями воздух и, почуяв страшного врага, затрусили прочь. Шагов через пятьдесят они оглянулись и затрясли рогами в видимом сомнении — то ли убежать, то ли продолжать схватку, то ли броситься на человека. К счастью, они предпочли первое, и Рольф без дальнейших приключений вернулся в хижину.

Куонеб выслушал его рассказ, а потом сказал:

— Они могли тебя убить. Сейчас все рогачи ополоумели. И часто бросаются на людей. Брата моего отца убил олень в месяц безумия. Когда его нашли, от него осталось какое-то месиво. Он начал было карабкаться на дерево, но олень прижал его к стволу. По следам в снегу было видно, что он удерживал оленя за рога, пока совсем не ослаб. Ружья у него с собой не было. А олень ушёл. Вот всё, что удалось узнать. Нет, уж лучше довериться медведю, чем оленю.

Индеец говорил скупо, но его слова нарисовали страшную в своей достоверности картину. Когда Рольф в следующий раз услышал отдалённый стук рогов, ему тотчас вспомнился ужас этой схватки в снегу, и у него родилось новое чувство к рогатым красавцам столь переменчивого нрава.

Две недели спустя, возвращаясь домой после короткого обхода ловушек, мальчик услышал непонятные звуки в лесных зарослях впереди — громкие, хриплые, басовитые, почти человеческие вопли. Такими жутковатыми криками зимний лес оглашает обычно сойка или ворон, но басовитыми — только ворон.

«Куок, куок, ха, ха, ха! Хрру-у, хррр, ху-уп, хууп!»

Дьявольская ария не смолкала, и, крадучись пробираясь вперёд, Рольф увидел мелькающие в невысоком сосняке чёрные крылья.

«Хо, хо, хо! Уа-а, хью-у-у!» — точно демоны, хохотали смоляные вестники смерти, и Рольф разглядел, что по нижним веткам расселось около десятка этих птиц. Они подпрыгивали, а порой слетали на землю. Один спустился на какой-то бурый бугор. И тут бугор шевельнулся. Ворон клюнул ещё два-три раза, но бугор всколыхнулся, и птица взлетела на ближайший сук. «Ва-ва-ва-во! Хо-ую-воу-ррррр-рррр-ррр!» — закричали остальные вороны.

У Рольфа с собой был только лук, карманный нож и топорик. Крепко сжимая в руке топорик, мальчик бесшумно двинулся вперёд. Вороны хрипло захохотали, взлетели повыше, и вновь раздалось «хо-хо, хо-хо», точно вурдалаки потешались над какой-то своей вурдалачьей шуткой.

А Рольфа охватил ужас, смешанный с жалостью. Крупный, могучий олень — то есть прежде могучий — вставал на ноги, пошатывался, падал на колени, приседал на задние ноги и всё время дёргал, тянул, приподнимал какой-то огромный серый куль — труп другого оленя, своего погибшего соперника. Как потом выяснилось, шея у него была сломана, но рога, великолепные крепкие рога, зацепились за рога победителя, намертво вошли в них, словно свинченные или стянутые стальными кольцами. Живой олень, как ни был он силён, едва мог шевелить головой, отягощённой всем весом погибшего. Следы на снегу показывали, что вначале он протаскивал свой страшный груз на десятки ярдов, объедал побеги и веточки. Так тянулось, пока его силы совсем не иссякли. По меньшей мере несколько дней, если не целую неделю, бедняга мало-помалу умирал, хотя смерть никак не наступала. Бока у него запали, иссохший высунутый язык уже не дотягивался до недоступного снега в каком-нибудь футе от него. Но едва он заметил нового врага, мутные, подёрнутые смертной плёнкой глаза загорелись зелёным огнём. Вороны уже выклевали глаза погибшего оленя и расклевали ему спину. Они примеривались и к живому, но ему удавалось передней ногой отгонять их от морды, тем не менее положение его было ужасным. Такого хватающего за душу зрелища Рольф ещё в лесах не видел. Да и не только в лесах. Сердце у него сжималось от жалости к бедному зверю. Он забыл, как убивал таких же оленей ради их мяса, и видел перед собой просто лесного красавца, которого поджидала неминуемая и страшная гибель, просто страждущее живое существо, и поспешил к нему па помощь. Ровным шагом он подошёл к скованным головам и резко ударил лезвием топорика по рогу погибшего оленя, выбрав место у самого основания. На живого оленя удар этот подействовал самым удивительным образом. Он весь встрепенулся, показывая, что до смерти ему всё же было ещё далеко, дёрнул головой, а потом отпрянул, волоча за собой и труп, и нежданного спасителя. Рольфу вспомнились слова Куонеба: «Твой язык творит большое колдовство!» И он заговорил с оленем — ласково, успокаивающе. Потом шагнул к нему и легонько постучал по рогу, который намеревался срубить. Не умолкая ни на секунду, он постепенно увеличивал силу ударов и в конце концов начал рубить всерьёз. Рог, очень толстый и крепкий в эту пору года, долго не поддавался. Но Рольф добился своей цели и высвободил живого оленя. Высвободил для чего?

Не рассказывайте это поклонникам диких оленей! Скройте от тех, кто слепо верит, будто доброе дело всегда вознаграждается благодарностью. Откуда только у спасённого взялись силы! Дав волю накопившейся злобе, он бросился на своего спасителя, стремясь нанести ему смертельный удар.

Рольф, захваченный врасплох, еле успел схватить убийцу за рога и увернуться. Олень яростно боднул его. Какой дьявол вдохнул в него вдруг такую силу? Рольф не удержался на ногах. Продолжая отчаянно держаться за беспощадные рога, он закричал так, как никогда в жизни не кричал:

— Куонеб! Куонеб! Ко мне! Помоги!

Но олень уже прижал его к земле, надавил на грудь, стараясь изловчиться и ударить его рогами. Рольфа спасал пока только их размах — концы рогов упирались в землю по сторонам его тела. Но на грудь ему наваливалась сокрушительная тяжесть, ему не хватало воздуха, чтобы крикнуть. Как похохатывало вороньё на своих сучьях!

Глаза оленя вновь пылали изумрудным пламенем кровожадной ненависти, и он ворочал могучей шеей из стороны в сторону с бешеной силой. Мальчик уже почти не мог сопротивляться, рёбра его трещали.

— На помощь! — прохрипел он, когда обезумевший зверь приподнял голову и опять попытался высвободить рога для последнего удара.

Это ему уже почти удалось, но тут чёрные птицы взмыли в воздух с громким карканьем, а из-за деревьев вылетел какой-то клубок и ринулся в бой. Олень поменьше? Нет… Но кто же? Рольф ничего не успел понять, а Скукум уже с рычанием сомкнул пасть на задней ноге убийцы. Опрокинуть оленя ему не удалось бы, но кусал и грыз он неистово, а зубы у него были острые. Мгновение — и, отпустив ногу, пёс впился в нежный живот. Олень, уже обессилевший, взвился было на дыбы, но зашатался и упал. Прежде чем он успел подняться, Скукум уже пиявкой повис у него на носу. Олень вертел толстой шеей, волочил пса но земле, но стряхнуть не мог. Рольф воспользовался передышкой, встал на подгибающиеся ноги, поднял топорик и оглушил зверя ударом по лбу. Потом нашёл в снегу свой нож, нанёс охотничий удар в горло и рухнул в снег, ничего уже не видя и не слыша. Когда он открыл глаза, над ним наклонялся Куонеб.

33. Хвалебная песня

Лицо индейца было озабоченным. Рольф скосил глаза на пылающий рядом костёр. Заметив, что он очнулся, Куонеб улыбнулся удивительно ласковой и нежной улыбкой, показав ровные, белые зубы. Он тут же напоил Рольфа горячим чаем, и мальчик настолько пришёл в себя, что сел и рассказал о своём приключении.

— Это злой манито! — Куонеб посмотрел на убитого оленя. — Мы не будем есть его мясо. Но каким колдовством ты привёл сюда Скукума?

— Колдовством моего языка. Когда олень бросился на меня, я закричал, я позвал на помощь!

— Отсюда далеко до хижины, — сказал Куонеб. — Я не мог тебя услышать. И Скукум не мог. Но Кос Коб, мой отец, говорил мне, что человек, когда зовёт на помощь, сотворяет колдовство, которое летит дальше голоса. Может, и так. Я не знаю. Но мой отец был очень мудрый.

— А ты видел, как Скукум побежал за мной?

— Нет. Ты ушёл, а он всё время был со мной, но только тревожился и повизгивал. А потом куда-то подевался, и прошло много времени, прежде чем я услышал его лай. Такой лай значит: беда! И я пошёл на звук. Он привёл меня сюда.

— Скукум, наверное, пробежал по моему следу от ловушки к ловушке.

Час спустя они решили вернуться домой. Вороны выкрикивали у них над головой свои «ха-ха-ха» и «хо-хо-хо». Роковой, срубленный Рольфом рог Куонеб подобрал с земли и повесил на молодом деревце вместе с куском табака и красной ниткой, чтобы умиротворить злого духа, который, конечно, оставался поблизости. Рог так и висел там много лет, пока деревце не стало могучим деревом и рог не заплыл корой — весь, кроме самого кончика, который сгнил и отвалился.

Скукум понюхал на прощание своего поверженного врага, выразил ему презрение обычным собачьим способом и затрусил впереди Куонеба и Рольфа.

Не в этот день и не в следующий, но в первый вечер, когда ветер улёгся и в ясном небе запылал алый закат, Куонеб поднялся на скалистую вершину холма и зажёг костерок. Когда струйка дыма поднялась прямо к багряному облачку вверху, словно спущенная оттуда нитка плотничьего отвеса, индеец сжёг щепотку табака, вскинул руки, откинул голову и, весь залитый красным светом, запел новую песню:

Злой дух поймал моего сына в ловушку,
Но добрый манито спас его,
В образе Скукума спас он его!

34. Утварь из бересты

Целую неделю у Рольфа болело и ныло всё тело, да и у Скукума тоже.

Время от времени Куонеб вдруг становился мрачным и молчал целыми днями. Затем какой-нибудь добрый ветерок согревал его сердце, ледяная корка таяла, превращалась в быстрые ручейки воспоминаний или добрые мысли.

Такой период отчуждения и холодности как раз предшествовал приключению с оленем. Началось всё из-за пустяков. После того как морозы сковали всю воду снаружи, Куонеб начал мыть руки в миске, которая служила, кроме того, для замешивания теста. Рольф же был воспитан в совсем иных понятиях о назначении кухонной утвари и в конце концов забыл про уважение, которое должен был оказывать возрасту и опыту. Это, собственно, и явилось главной причиной, почему он ушёл осматривать ловушки в одиночестве. Теперь, обдумав положение на досуге, он решил, что наилучший выход — обзавестись тазиком для мытья. Но откуда его взять? В те дни жестяные изделия были относительной редкостью и стоили дорого. Почти всё необходимое для жизни люди искали в лесах, и, благодаря опыту и сноровке, передававшейся от старших к младшим, они обычно находили то, в чём нуждались. Рольф не раз видел, как выдалбливались колоды, из которых поили лошадей, и корыта для свиного пойла, и корытца, чтобы насыпать корм курам, и так далее и тому подобное, да и сам умел их делать. А потому, взяв липовый чурбак и топор, он принялся выдалбливать его под тазик для мытья. Будь у него нужные инструменты, тазик, наверное, получился бы на славу, но, орудуя топором, да ещё ноющими руками, он сумел изготовить только очень тяжёлую и некрасивую посудину. Вода из неё, правда, не вытекала, но вот для того, чтобы зачерпывать воду из проруби, она явно не годилась. К ней требовался ковшик.

Посмотрев на плачевный плод стольких трудов, Куонеб сказал:

— В жилище моего отца у нас всё было из бересты. Вот посмотри: я сделаю миску.

Он принёс из кладовой большой свёрток берёзовой коры, запасённой ещё в тёплую погоду для починки каноэ. (Разумеется, в морозы драть бересту не годится.) Выбрав подходящий кусок, индеец вырезал из него квадрат со стороной в два фута и положил его в воду, кипевшую в большом котелке. Туда же он опустил и связку длинных волокнистых корней белой ели, также собранных до морозов, чтобы ранней весной можно было приняться за починку каноэ.

Оставив их размягчаться в кипятке, он наколол берёзовой лучины, стараясь, чтобы каждая была в полдюйма шириной и одну восьмую дюйма толщиной. Лучины он тоже положил размачиваться вместе с корой. Затем изготовил прищепки, выбрав палочки с узлом на одном конце, а другой расщепив.

Тут подоспело время снова заняться еловыми корнями. Он вынул их из котелка, отобрал все диаметром около одной восьмой дюйма и очистил их, получив пучок мягких, ровных, белых шнурков общей длиной около десяти футов.

Куонеб разложил кусок бересты как мог ровнее и обрезал его. Каждый угол он сложил вначале вдоль, потом поперёк и захватил защепкой, а край обрезал так, что поперёк волокна он был прямым, а по волокну полукруглым. Куонеб изогнул по нему размягчённую берёзовую лучину и, прокалывая бересту, накрепко притянул лучину к краю так, что еловые шнуры ложились на неё ровными красивыми витками. Тазик из бересты был готов.

Итак, они обзавелись тазиком для мытья, и причина разногласий была устранена. Рольф с большим интересом принял участие в изготовлении всякой другой полезной берестяной утвари разных размеров, начиная от ковшиков и кончая плетёнками для подстилки. Пока он оправлялся от ушибов, лучшее занятие трудно было и придумать, а потому он вскоре стал настоящим мастером. Когда он изготовил отличную коробочку для рыболовных крючков, Куонеб сказал:

— В жилище моего отца её украсил бы узор из цветных игл дикобраза.

— Ага! — воскликнул Рольф, вспомнив берестяные изделия, которыми торговали индейцы, проходившие через их Реддинг. — Жалко, что у нас нет под рукой дикобраза!

— Ну, может, Скукум отыщет тебе какого-нибудь, — со смешком сказал индеец.

— Но убить кэка ты мне позволишь?

— Да. Если ты сожжёшь его усы, а иглы пустишь в дело.

— Усы-то зачем жечь?

— Так заповедал мой отец! Дым поднимается ввысь, и верховный манито узнает, что убить мы убили, но для дела, и благодарны ему.

Однако нашли они дикобраза только несколько дней спустя, и убить его им не довелось. Но об этом в особой главе.

Шкуру его со всеми дротиками они тем не менее заполучили и повесили её в кладовой. Иглы, заострённые природой с обоих концов, словно нарочно созданы для рукоделия, но они сплошь белые.

— А как нам их покрасить, Куонеб?

— Летом красок много, а зимой раздобыть их нелегко. Но кое-какие можно.

Он тут же направился в лес, выбрал подходящую тсугу, содрал кусок коры, соскоблил нижний розовый слой и кипятил с ним иглы, пока они не стали тускло-розовыми. Ольховая кора сделала их ярко-оранжевыми, а кора серого ореха — сочно-коричневыми. Дубовые щепки, спаренные в котелке с кусочками железа, покрасили иглы в чёрный цвет.

Красную и зелёную краску можно сделать только летом, — сказал Куонеб. — Красную дают ягоды, а самую хорошую — брусника. Мы её называем ягодой скво и мис-ка-ва. Жёлтую получают из жёлтого корня[11].

Впрочем, чёрные, белые, оранжевые, розовые, коричневые и багровые (сваренные в смеси оранжевой и розовой жидкостей) иглы представляют достаточно широкий выбор оттенков. Крепятся иглы к бересте очень просто. В нужных местах шилом прокалываются дырки, а острые концы внутри изделия прячут под внутренней подкладкой из той же бересты. К исходу зимы у Рольфа была готова берестяная шкатулка с крышкой, вся в цветных узорах из игл дикобраза. В неё он бережно уложил тёмную шкурку, залог того, что всё-таки осуществится заветная, почти несбыточная мечта, которую Аннета лелеяла всю свою юную жизнь, и она наконец-то станет обладательницей ослепительного, сказочного наряда из цветастого ситца, стоящего целых девяносто пять центов.

Гармонии, царившей в хижине, угрожал ещё один подводный риф. Всякий раз, когда наступала очередь Куонеба мыть посуду, он просто ставил её на пол и ждал, пока Скукум не вылижет дочиста все тарелки и сковороду. Такой экономичный способ нравился Куонебу, приводил в восторг Скукума и словно бы полностью оправдывался результатами. Однако Рольф решительно против него возражал.

— Но ведь он ест то же, что и мы? — с недоумением заметил индеец. — А если бы ты не видел, так и знать не знал бы, от воды она чистая или от языка Скукума.

При всяком удобном случае Рольф перемывал заново сомнительную посуду, но нередко такого случая не представлялось, и он не знал, как выйти из положения. Тем не менее он прекрасно понимал, что дать выход своему раздражению — значит проиграть первый раунд, а потому, убедившись, что общие гигиенические соображения никакого действия не возымели, решил прибегнуть к чисто индейским доводам.

И вот, когда они вечером сидели у огня, он заговорил о своей матери — о её доброй силе и о всяких скверных силах, которые чинили ей вред:

— Она всегда опасалась, что собака лизнёт ей руку или прикоснётся к её пище и тем напустит на неё порчу. А потом собака облизала ей руку и три ночи перед её смертью являлась ей во сне. — Помолчав, он добавил: — Я во многом похож на мою мать.

Два дня спустя Рольф подглядел, как Куонеб, укрывшись за углом хижины, дал Скукуму вылизать сковороду, на которой они утром растапливали олений жир. Индеец Рольфа не заметил и до конца своих дней правды не узнал.

А мальчик после полуночи поднялся с постели, зажёг пучок сосновых лучин, подмазал глаза древесным углём, чтобы придать им испуганный вид, и принялся бить в том-том Куонеба, распевая:

Злой дух, отойди от меня!
Морда собачья, не тронь меня!

Куонеб в изумлении привскочил на постели. Рольф словно ничего не заметил и продолжал бить в барабан, жутко подвывая и глядя куда-то в угол. Минуту-другую спустя Скукум жалобно заскулил и начал скрести дверь хижины. Рольф взял нож, отрезал с шеи Скукума клок шерсти, сжёг её в огне лучины и продолжал завывать с устрашающей торжественностью:

Злой дух, отойди от меня!
Морда собачья, не тронь меня!

Когда ему это надоело, он обернулся и, словно только тут обнаружив, что Куонеб не спит и наблюдает за ним, неохотно объяснил:

— Ко мне во сне пришла собака. Мне почудилось, что она спряталось позади хижины и слизывает олений жир со сковороды. Она смеялась, потому что знала, какую напускает на меня порчу. Вот я и стараюсь отогнать её, пока она мне не навредила. Откуда мне знать. Я похож на свою мать. Она была очень мудрой, но после трёх таких снов умерла.

Куонеб молча вскочил, изъял у Скукума один пучок шерсти, добавил табака, поджёг и, пока по хижине разливалось крепкое благоухание шерсти, горящей с табаком, запел самую могущественную из своих песен против злого колдовства. Когда Рольф, тихонько про себя посмеиваясь, сладко уснул, он знал, что победа в бою за соблюдение правил гигиены осталась за ним. Его друг навеки лишит Скукума высокого и священного сана блюдолиза, сковородомойщика и наводителя глянца на тарелки.

35. Ловля зайцев

Многочисленные сугробы в лесах вокруг хижины были все в узорах следов, оставленных зайцами-беляками, которых в этих краях называли «кролики на лыжах». Рольф с Куонебом, случалось, видели их, но не обращали на них внимания. Кому нужны зайцы, если кругом полно оленей?

— Сумеешь ты добыть зайца? — как-то спросил Куонеб, когда Рольф совсем поправился.

— Из лука подстрелю, — ответил мальчик. — Только зачем? Нам же хватает оленей.

— Моё племя всегда охотилось на зайцев. Иной раз олени пропадали, и люди ели зайцев. Или во вражеском краю охотиться, чтобы не выдать своего присутствия, можно было только на зайцев тупыми стрелами, и люди ели зайцев. Или на стойбище у скво и детей припасы кончались. Ни еды, ни ружей, а мужчины ещё не вернулись с охоты. Тогда они добывали и ели зайцев.

— Ну так я схожу попробую, — объявил Рольф, беря лук и стрелы.

Зайцев он увидел много, но только в самой чащобе. Сколько он ни стрелял, либо в решительную минуту лук задевал за ветку, либо стрела запутывалась в прутьях. Лишь через несколько часов он ввалился в хижину, держа беляка за пушистые задние лапы.

— Мы их добываем по-другому, — сказал Куонеб и повёл Рольфа в чащу, где выбрал место, испещрённое заячьими следами, и соорудил изгородь из валежника с десятком проходов.

В каждом проходе он устроил ловушку, опустил в неё верёвочную петлю, привязанную к жерди, которая опиралась на развилку и была сбалансирована так, что рывок высвобождал её дальний тяжёлый конец — он падал и надёргивал передний высоко в воздух вместе с петлёй и добычей в ней.

На следующее утро они нашли там четырёх беляков. Вытаскивая их из петель, Куонеб нащупал в задней ноге одного какую-то шишку. Осторожно взрезав кожу, он вытащил странный приплюснутый комочек величиной с жёлудь, покрытый шерстью, а формой напоминающий крупную фасолину. Поглядев на него, индеец повернулся к Рольфу и сказал с большим чувством:

— Ак! Мы нашли край хорошей охоты! Это пито-ваб-ус-онс, колдовской заяц. Теперь у нас в жилище будет храниться сильное колдовство. Вот сам увидишь!

Он подошёл к двум петлям, оставшимся пустыми, и протащил по очереди сквозь них колдовского зайца. Час спустя, на обратном пути, в первой петле они нашли ещё одного зайца.

— Так бывает всегда, — сказал индеец. — Теперь будем ловить зайцев, когда захотим. Мой отец когда-то добыл пито-ваб-и-хуша, колдовского оленя, и после этого неудачно охотился только два раза. И оба раза оказывалось, что великое колдовство утащил его папуз Куонеб. Очень хитрый был папуз и оба раза принёс по бурундуку…

— Что это?

Рольф услышал шорох веток и какое-то пофыркивание. Услышал их и Скукум — он унёсся прочь, словно решался вопрос всей его жизни.

«Гав, гав, гав!» — гневно гремел Скукум.

Кто говорит, что у животных нет языка? Звонкое «йип, йип, йип!», когда он облаивал рябчиков на ветке, или заливчатое «вау, вау, вау!», если, вопреки всем запретам, гнался за оленем, были совсем не похожи на сердитые «гав, гав!» перед деревом, на которое взобрался барибал[12], или «гррраеп! гррраеп!», полные кипящей ненависти ко всем дикобразам.

Но теперь слышалось «гав! гав!», точно Скукум увидел на толстой развилке чёрную тушу барибала.

— Кто-то на дереве, — определил Куонеб.

«Кто-то на дереве»! Рольфу, когда они добрались на место, почудилось, что там собрался целый зверинец. В последней заячьей петле болталось обмякшее тельце рысёнка. На соседнем дереве, вокруг которого метался, не жалея глотки, Скукум, сидела злобная старая рысь. На развилке повыше устроился живой рысёнок, а над ним ещё один, и все трое смотрели вниз на беснующуюся собаку с невыразимым отвращением. Мать иногда шипела, но спуститься и дать ему бой никто из них не решался. Мех у рыси прекрасный, а подстрелить её нетрудно. Куонеб сбил старую рысь первым же выстрелом, а за ней менее чем за минуту и рысят. Вытащив из петли третьего, они вернулись в хижину. Глаза Куонеба светились:

— Ак! Ак! Отец говорил мне, что это большое колдовство. Ты сам видел, действует оно без промаха!

36. Ограбленные капканы

Раз в неделю они обходили ловушки, и запас пушнины в кладовой всё рос. Бобров они добыли двадцать пять и рассчитывали после каждого посещения запруды добавлять ещё два-три. Однако в декабре их поджидал неприятный сюрприз: все бобровые капканы оказались пусты, причём не было никаких сомнений, что их отыскал какой-то человек и забрал добычу. Они пошли по неясным отпечаткам его лыж, полустёртым недавним ветром, но начало смеркаться, повалил снег, и все следы затерялись.

Впрочем, вор не обнаружил цепь ловушек, потому что куниц и норок они собрали немало. Однако это было лишь начало.

Законы трапперов в глухих лесах сходны с первобытными законами. Право на всё принадлежит тому, кто пришёл первым, при условии, что он сумеет это право отстоять. Если второй пришедший заметно сильнее, первый вынужден прибегать к тем средствам, какие есть в его распоряжении. Закон оправдывает любые его поступки, если верх остаётся за ним. Закон оправдывает любые поступки второго, кроме убийства. Иными словами, защищающийся может стрелять, чтобы убить. Пришельцу это возбраняется.

Но Куонеб был индейцем, Рольфа считали индейцем, а это значило, что в Адирондаке общее мнение будет против них. Конечно, соперник мог считать, что это они вторглись на его участок, но, с другой стороны, он ограбил капканы, а не унёс их с собой и постарался не попадаться им на глаза, то есть вёл себя так, словно никакого права за собой не чувствовал.

Явился он с запада, скорее всего, со стороны реки Ракетт; был высокого роста, на что указывали длина его стопы и ширина шага; трапперское дело знал, но ленился сам ставить ловушки. Видимо, он предпочитал присваивать плоды чужих трудов.

Вскоре вор отыскал и цепь их куньих ловушек, причинив им даже более значительный ущерб. Первобытные чувства живы в любом человеке, а в условиях первобытной природы легко вырываются наружу. Рольф с Куонебом почувствовали, что им объявлена война.

37. Пекан, он же рыболов

Несколько раз они замечали в снегу следы, похожие на куньи, только заметно крупнее.

— Пекан, — объявил Куонеб. — Большая куница. Очень сильная, и дерётся она не зная страха. Когда мой отец был ещё маленький папуз, он пустил стрелу в пекана. Он тогда ещё не знал, что это за зверь, и принял его за лесную куницу, только крупную. Пекан был ранен, но прыгнул с дерева прямо на грудь моего отца. И убил бы его, если бы собака не бросилась ему на выручку. Он бы и с собакой справился, но тут прибежал мой дед… Дед накормил отца сердцем пекана, чтобы и его сердце не знало страха. Пекан не искал боя, но, когда его ранили, бросился на врага и дрался без страха. Так и должно быть: ищи мира, но дерись без страха. Таким было сердце моего отца. Таково и моё сердце. — Поглядев на запад, индеец угрожающе добавил: — И грабящий капканы вор узнает это. Мы не искали ссоры, но придёт день, и я его убью.

След, показывавший, что пекан бежал длинными прыжками, затерялся в чаще, но им было суждено снова его увидеть.

В миле оттуда, на поросшем тсугой гребне, они наткнулись на другой след — длинную широкую борозду, шириной дюймов пятнадцать, внутри которой виднелись отпечатки растопыренных лап, величиной не уступавшие следам пекана.

— Кэк, — сказал Куонеб.

И Скукум сказал «кэк!», но не на человеческом языке. Он зарычал, вздыбил шерсть на загривке и, наверное, припомнил много неприятного. Однако полагаться на его благоразумие не следовало, и Рольф поторопился привязать к его ошейнику свой шарф. А затем они пошли по следу, потому что Рольфу дикобраз теперь представлялся чем-то вроде корзинки с принадлежностями для рукоделия.

Вскоре к следу дикобраза присоединился новый след — пекана-рыболова, а затем из чащи впереди донеслось царапанье, словно кто-то взбирался по стволу, и раза два их слух различил сердитое ворчание.

Поспешно привязав неустрашимого Скукума к дереву, они осторожно пошли вперёд, готовые ко всему, хотя, пожалуй, не к тому необыкновенному зрелищу, которое через минуту-другую открылось перед ними.

Это была словно живая картина, исполненная действия, но действия приостановленного. Зверь, похожий на огромную чёрную куницу или коротконогую чёрную лису, застыл на безопасном расстоянии от упавшего ствола, из-под которого торчали задние ноги и хвост внушительного дикобраза, также хранившего полную неподвижность. Но вот пекан заворчал и прыгнул вперёд. Дикобраз, то ли услышав ворчание, то ли почувствовав, что рядом взметнулся снег, ударил хвостом. Но пекан остался вне его досягаемости. Затем он прыгнул с другой стороны — с тем же результатом. Прыжки повторялись снова и снова, как будто пекан добивался того, чтобы хвост обессилел или израсходовал все свои колючки.

Иногда нападающий вспрыгивал на бревно, словно подбивая дикобраза попытаться достать его там, и застрявшие в коре многочисленные белые иглы показывали, что приём этот с успехом повторялся уже не раз и не два.

Оглядевшись, охотники прочли по следам, что схватка началась у другого поваленного ствола, а среди отпечатков лап дикобраза они заметили пятна крови. Они не сразу поняли, как рыболов сумел выгнать противника из его первого убежища, но вскоре он им это показал наглядно.

Дикобраз перестал встречать ложные наскоки ударами хвоста, и пекан переменил тактику. Он подскочил к стволу с противоположной стороны и принялся быстро рыть проход в снегу и опавших листьях примерно там, где дикобраз прятал голову. Ствол не доставал до земли дюйма на три, и, прежде чем дикобраз сообразил, что происходит, пекан уже вцепился ему в мягкий, не защищённый иглами нос. Хрюкая и взвизгивая, колючая свинья попятилась и хлестнула смертоносным хвостом. Но что было толку? Только новые иглы украсили ствол. Дикобраз дёргался и извивался изо всех сил, но пекан оказался сильнее. Его когти расширяли и расширяли подкоп, а когда дикобраз, устав, перестал вырываться, пекан стремительно отпустил мягкий нос и запустил зубы в ещё более мягкое горло. Правда, перекусить его он в такой позиции не мог, но челюстей не разжимал. Минуты две кэк вырывался со всем исступлением отчаяния, и его хвост заметно полысел. Однако из раны на горле текла порядочная струйка крови, и он заметно слабел прямо на глазах. Укрытому стволом пекану оставалось только не разжимать зубов и ждать.

Мало-помалу кэк почти перестал вырываться, победа пекана была близка, но у него не хватило терпения. Он выбрался задом из подкопа, вскочил на ствол, показав сильно исцарапанный нос, ловко подцепил кэка за плечо, дёрнул, опрокинул на спину и молниеносно начал рвать и грызть его грудную клетку. Обессиленный, потерявший почти все иглы хвост не мог его достать. Хлынула красная кровь, дикобраз дёрнулся и замер. Испуская грудное ворчание, пекан погрузил зубы в тёплое мясо, торжествуя победу над непобедимым. Он, наверное, в двадцатый раз облизнул окровавленную морду, когда грохнуло ружьё Куонеба, и победитель отправился продолжать сражение с кэком в далёком крае Доброй Охоты.

«Тяв, тяв, тяв!» К стволу подскочил Скукум, волоча за собой обрывок шарфа, который он перегрыз в твёрдой решимости сразиться с кэком, во что бы это ему ни обошлось. И только потому, что дикобраз уже лежал брюхом вверх, пёсику не пришлось вновь питаться одним бульоном.

Рольф впервые видел пекана и рассматривал его с тем благоговейным вниманием, с каким обычно глядят на зверя — или на человека, — чьи подвиги описывались столь яркими красками, что он превратился в легенду. Так вот он какой — разбойник северных лесов, таинственный чёрный кот, не страшащийся ничего живого. Единственный, кто может вступить в бой с кэком и победить!

Они развели костёр и, пока Рольф готовил обед из оленины и кипятил чай, Куонеб снял шкуру с пекана. Потом вырезал сердце и печень. Поджарив их на огне, он протянул сердце Рольфу, а печень бросил Скукуму со словами:

— Да будет твоё сердце храбрым, как у пекана! Ну а тебя эта печень охранит от игл, если ты вновь сваляешь дурака, а уж сваляешь ты его обязательно!

В коже пекана у шеи и в хвосте они нашли несколько игл дикобраза — и совсем свежие, и старые, видимо оставшиеся после такой же схватки. Но ни малейших признаков воспаления или нагноения они не обнаружили.

— Так бывает всегда, — сказал Куонеб. — Иглы его не ранят. — И, повернувшись к дикобразу, добавил, готовясь содрать шкуру и с него: — Охо, кэк! Видишь теперь, какую ошибку ты сделал, не уступив Нана Боджу сухого конца бревна!

38. Черно-бурая лисица

Как-то, когда они возвращались домой и были уже в нескольких десятках шагов от хижины, Куонеб остановился как вкопанный и кивнул на противоположный берег озера, где на снежном фоне трусил какой-то зверь.

— Лиса. И по-моему, черно-бурая. Видишь, какая она тёмная? Наверное, она там живёт.

— Почему ты так думаешь?

— Я много раз замечал крупные лисьи следы. А лисицы где ходят, там и живут. Они и зимой придерживаются своих участков.

— Говорят, такая шкура стоит столько же, сколько десять куньих?

— Ак! Столько, сколько пятьдесят.

— А добыть её мы не можем?

— Попробовать можем. Но зимой нет воды, чтобы её обмануть. Надо будет попробовать другой способ.

И Куонеб начал приводить в исполнение очень сложный план, чтобы использовать снег. Набрав золы из очага (будь у него сухой песок, этого не потребовалось бы), он выбрал шесть прогалин в лесу к югу от озера, на каждой насыпал золу небольшой грядкой и слегка обрызгал её духовитым приворотом. Затем в двадцати пяти шагах к северу или к западу от грядки (северные и западные ветры были здесь наиболее обычными) он вешал на тонком деревце пучок перьев, крыло или хвост рябчика, перевязанные красной ниткой. Две недели он огибал эти прогалины далеко стороной, а затем отправился туда проверить, как развивается действие первое.

Кое-какие следы на снегу и всё, что ему было известно о лисьем нраве, помогли индейцу восстановить события двух прошлых недель. После того как они ушли, по их следу вскоре затрусила лиса, добралась до первой прогалины, почуяла притягательный запах, обошла вокруг грядки золы, увидела болтающиеся перья, встревожилась и ушла. Другую грядку навестила куница и даже порылась в золе. На третьей прогалине покружил волк, но на безопасном расстоянии от золы.

Ещё одна грядка несколько раз отпугивала лису или нескольких лисиц, но они возвращались вновь и вновь, затем поддались соблазну исследовать источник упоительного аромата, а в конце концов даже повалялись в золе, видимо всё забыв от наслаждения. Тут, во всяком случае, всё шло по плану.

Действие второе началось с установки шести лисьих капканов, предварительно тщательно окуренных и прикованных к пятнадцатифунтовым чурбакам.

Осторожно подходя к грядкам и не снимая натёртых кровью перчаток, Куонеб поставил в каждую кучу золы капкан и подложил под него комок белой заячьей шерсти. После чего засыпал капкан золой, а сверху разбросал кусочки заячьего мяса, опять побрызгал приворотом, забросал всё снегом, сменил перья для отвлечения взгляда, а всё прочее оставил на усмотрение погоды.

Рольф уже на следующий день рвался осмотреть прогалины, но индеец сказал:

— Ва! Это нехорошо. В первую ночь никакая ловушка не сработает. Запах человека вокруг слишком силён.

На второй день разыгралась метель, но на третий день Куонеб объявил:

— Вот теперь пора!

Первый капкан был не тронут.

Второй капкан исчез.

— Олень! — с удивлением произнёс Куонеб.

И действительно, снег это подтвердил. Олень, крупный самец, проходил по прогалине. Чуткий нос сообщил ему, что откуда-то рядом поднимается непонятный и сильный запах. Беспечно он направился туда, понюхал, поскрёб копытом источник этого странного, но манящего благоухания, как вдруг щёлк — и он взвился в воздух, а дьявольская пахучая штука вцепилась ему в копыто. Прыжок, ещё прыжок, и обезумевший от ужаса олень влетел в густую чащу. Там чурбак застрял между упавших стволов, и челюсти капкана соскользнули с гладкого копытца. Олень умчался в более безопасные места, оставив капкан валяться в груде бурелома.

В следующем капкане их ждала отличная мёртвая куница, мгновенно убитая стальными дугами. Последний капкан тоже исчез, но отпечатки следов были настолько ясными, что в них мог разобраться и не слишком опытный человек. Лисица соблазнилась, попала в капкан и уволокла его вместе с чурбаком. Далеко идти им не понадобилось. Чурбак застрял между стволов в ближней чаще, и Рольф занялся приготовлением еды, пока Куонеб снимал шкуру. Затем он извлёк мочевой пузырь и побрызгал его содержимым вокруг каждого капкана, сказав, что это очень хорошее средство, с чем Скукум, по-видимому, от души согласился.

Следы крупной лисы им попадались не так уж редко, но всегда в стороне от капканов. Она была слишком умна, чтобы её могли обмануть пахучие зелья или продукт почек, как бы соблазнительно всё ни было устроено. Трапперам, правда, удалось поймать трёх рыжих лисиц, но ценой слишком уж трудоёмких усилий. Игра не стоила свеч. Черно-бурая лисица бродила неподалёку, только о своей драгоценной шкуре она заботилась очень и очень усердно. Малейший намёк на присутствие человека утраивал её и без того удвоенную бдительность. Им так бы и не довелось увидеть её вблизи, если бы не удивительный случай, объяснявшийся тяготами зимней жизни.

39. Посрамление Скукума

Давай Скукум интервью для газеты, он, несомненно, сказал бы: «Я замечательный пёс. Ловко вспугиваю рябчиков. Дикобразов рву в клочья. В собачьих драках умею за себя постоять. Откровенно говоря, верха надо мной ещё никто не взял. Но уж чем я и правда блистаю, так это быстротой. В беге мне нет равных».

Да, своими ногами он очень гордился, а лисицы, приходившие к хижине в зимние ночи, давали ему много возможностей показать себя. Случаи, когда он чуть было не изловил лису, не поддаются исчислению. Он даже не догадывался, что плутовки его дурачат и получают от этого большое удовольствие.

Самовлюблённый пёсик ничего не подозревал и всегда был готов броситься в погоню за лисицей и чуть было её не схватить. Осенние ночные погони Куонебу с Рольфом наблюдать не доводилось, однако зимой лисицы вынуждены выходить на охоту и при свете дня, и теперь охотники нет-нет да и оказывались свидетелями этих весёлых фарсов.

И однажды сверкающий белизной фон стал ареной для куда более серьёзного спектакля.

Солнце уже склонилось к закату, когда с занесённой снегом ледяной поверхности озера донёсся слабый лисий лай.

«Это меня!» — видимо, решил Скукум и с яростным рычанием бросился к двери.

Рольф и Куонеб взглянули в окошко. На снегу сидел их приятель, крупный черно-бурый лис.

Куонеб потянулся за ружьём, а Рольф попытался отозвать Скукума. Но где там! Пёсик твёрдо знал, что его дело — поймать лису, а они пусть любуются его проворством и рукоплещут. Лис продолжал сидеть на задних лапах и, надо полагать, ухмылялся. Когда Скукум, взметая снег, приблизился шагов на двадцать, серебристо-чёрный красавец побежал от него лёгкой рысцой, держа свой на редкость пушистый хвост горизонтально. Скукум, не сомневаясь в успехе, быстро его настигал; теперь их разделяли какие-то шесть-семь шагов. Ещё десяток прыжков — и победа останется за ним. Но почему-то эти шесть-семь шагов никак не сокращались. Как он ни напрягался, как ни рвался вперёд, чёрный хвост продолжал маячить почти у самого его носа, в каких-то шести-семи шагах. Вначале они бежали по направлению к берегу, но затем лис повернул в сторону и начал выписывать на льду сложные зигзаги. Ага, попался! Скукум удвоил усилия. Но тщетно. Он только выматывался сам и дышал с трудом. Снег был неудобно глубоким, но мешал он главным образом собаке, потому что большой вес в таких случаях отнюдь не преимущество. Сам того не замечая, Скукум сбавил скорость, лис же, наоборот, наддал, а затем повернулся и сел на снегу.

Этого никакая собака не снесла бы. Скукум гневно залаял, потратив понапрасну весь запас драгоценного воздуха в лёгких, и ринулся к врагу. Вновь они принялись описывать по льду круги и зигзаги, но пёс вскоре совсем обессилел и сел передохнуть, а черно-бурый негодяй повернул назад и залаял на него.

С ума сойти! В Скукуме взыграла гордость. Нет, он возьмёт верх или ляжет костьми в последней попытке! Ценой невероятного усилия он приблизился к белому кончику пушистого хвоста почти на пять шагов. И тут, как ни странно, крупный чёрный лис показал, на что он ещё способен, и в мгновение ока оставил Скукума далеко позади. Почему? Да потому, что Куонеб, так и не решившись выстрелить из опасения, что под пулю подвернётся Скукум, украдкой обошёл озеро и затаился в кустах. Но острое чутьё предупредило лиса о настоящей опасности. Он понял, что комедию пора кончать, стрелой унёсся в лес и скрылся за стволами в тот миг, когда пуля взрыла снег в нескольких дюймах позади него.

Бедняга Скукум поплёлся домой, высунув язык чуть не до самой земли. Вид у него был унылый, хвост уныло свисал между задних ног, уныло повисли и уши. Однако, продолжая интервью, он, вероятно, сообщил бы репортёру, что «нынче ему слегка нездоровилось», или же спросил бы: «А вы видели, какого он задал от меня стрекача?!»

40. Редчайшая шкура

Они ещё несколько раз видели черно-бурого лиса издали, а однажды обнаружили по следам, что у него достало дерзости прыгнуть с невысокого сугроба на кладовую, а оттуда взобраться на крышу хижины и подзакусить заячьими тушками, хранившимися там, пока не подходило время снабжать ловушки новыми приманками. Однако все попытки поймать его в капкан или подстрелить оказывались тщетными, и, вероятно, их знакомство окончилось бы, как и началось, если бы не случай.

Зима выдалась снежная. А толстый снеговой покров — истинная беда для пушистых обитателей леса. Он делает их добычу недосягаемой и мешает им отправляться в дальние охотничьи экспедиции или с прежней быстротой спасаться от врагов. Иными словами, глубокий снег — это тяжёлые оковы, голодание, гибель. Легче приходится тем, кому природа подарила ходули или лыжи. Причём последние много удобнее ходуль. Карибу и лоси передвигаются на ходулях, зайцы-беляки, пумы и рыси снабжены лыжами. Когда земля укрыта мягким снегом глубиной в три-четыре фута, рысь становится владыкой всех более мелких животных и может не страшиться крупных своих врагов. Человек, ступающий по снегу на плетёных лыжах, приобретает решающее преимущество перед подавляющим большинством лесных четвероногих.

Ни ходуль, ни лыж у Скукума не было, а потому его подолгу запирали в хижине одного. По-видимому, во время такой их отлучки черно-бурый лис и устроил пирушку на её кровле, чуть не сведя с ума бедного пса.

Налёты на их ловушки не прекращались, но вор не придерживался никакого расписания и был достаточно хитёр, чтобы успешно ускользать от них. А быть может, ему просто везло.

Возвращаясь домой после трёхдневного обхода, они увидели далеко впереди на белой открытой равнине озера двух каких-то животных, которые то бегали, то вступали в схватку. «Скукум и лиса», — подумали оба, но не успели ещё открыть дверь хижины, как Скукум бурно приветствовал их изнутри.

Куонеб вгляделся в два движущихся пятна и сказал:

— У одного нет хвоста. Думаю, это пиишу (рысь) и лисица.

Рольф занялся приготовлением обеда, но всё время поглядывал в окно. Пятна оставались на озере, хотя почти всё время быстро меняли положение.

После обеда он сказал:

— Пойдём посмотрим. Может, добудем шкуру, а то и две.

Они надели лыжи; прячась за сугробами, проскользнули над оленьим бродом и за кустами прокрались на мыс неподалёку от четвероногих противников. Одного взгляда было достаточно, чтобы им вспомнилось посрамление Скукума.

В ста шагах от них на белом ковре стояли друг против друга большая рысь и их старый приятель — черно-бурый лис. Он в отчаянии скалил сверкающие зубы, но проваливался в снег по самое брюхо при каждой попытке убежать. И был уже сильно ранен. Впрочем, рысь тут же его догнала бы, потому что широкие лапы выдерживали вес её тела надёжнее самых лучших ступательных лыж, хотя из них двоих она была заметно более тяжёлой. Однако рысь также заметно устала и всё ещё побаивалась острых зубов, которые щёлкали, как челюсти стального капкана, едва она делала шаг вперёд. Да, конечно, она намеревалась расправиться со своим серебристо-чёрным противником, но без ущерба для себя. Вновь и вновь они на мгновение сближались, когда измученный лис прыгал вперёд по рыхлому, коварному снегу. Если бы ему удалось найти какое-то укрытие с тыла, он бы ещё постоял за себя. Но куда бы он ни поворачивал, могучая, вооружённая ещё и когтями кошка оказывалась у него на пути, не провалившись в снег и на дюйм.

Смотреть на них и не проникнуться глубоким сочувствием к мужественному лису было невозможно. Рольф, во всяком случае, уже решил помочь ему спастись, но тут наступила развязка. Снова рванувшись к лесу, лис с головой ушёл в сугроб, наметённый на осоку, а потому особенно рыхлый, и, прежде чем он успел занять прежнюю позицию, зубы рыси сомкнулись на его загривке, а жестокие когти распороли живот.

Только защита собственной жизни оправдывает убийство, а в данном случае это означало бы, что рысь стремилась утолить голод. Значит, она съела с таким трудом добытый обед? И не подумала! Лесная кошка встряхнулась, самодовольно облизнула грудь и лапы, ещё раз подбросила неподвижное тело и спокойно побрела по снегу вдоль берега.

Куонеб приставил ладонь ко рту и взвизгнул, словно угодивший в ловушку заяц. Рысь замерла, повернулась и лёгкой рысцой поспешила на заманчивый звук. Ничего не подозревая, она приблизилась к охотникам на двадцать шагов. Грохнул выстрел, и рысь забилась в снегу.

Серебристо-чёрная шкура была повреждена очень мало и обещала принести им такую же сумму, как вся остальная добыча, вместе взятая. Шкура рыси стоила не меньше куньей.

Теперь они могли на досуге разобраться в следах и вскоре выяснили, что лис охотился на зайцев в кустарнике, и тут на него напала рысь. Сначала он удачно увёртывался и избегал серьёзных увечий, потому что снег там успели утоптать зайцы. Примерно через час ему эта игра надоела, и он опрометчиво решил убраться с охотничьего участка рыси, перебежав озеро. Но снег под ним проваливался, а рысь легко скользила по белому покрову. Просчёт оказался роковым. Но лис был сильным и храбрым. Он ещё час отбивался, прежде чем куда более сильная и тяжёлая рысь сумела с ним покончить. Просто так, развлечения ради. Но на этот раз возмездие не заставило себя ждать, и бессмысленное убийство было достойно отомщено.

41. Вражеская крепость

В одном случае из ста дать волю злости куда как выгодно!

Только как распознать, что это и есть тот самый случай?

Из изречений Сая Силванна

Обычно обход западной цепи ловушек занимал два дня, и примерно на полпути они в удобном месте соорудили сараюшку для ночлега. И вот однажды, войдя в неё, заметили, что со времени их последнего обхода тут располагался на отдых любитель жевать табак. Ни у индейца, ни у мальчика такой привычки не было. При каждом новом доказательстве присутствия врага на их участке Куонеб хмурился всё больше, а вскоре было совершено и вовсе непростительное преступление.

Не все трапперы метят свои капканы, считая это лишней тратой времени. Однако Рольф с помощью напильника пометил каждый их капкан тремя насечками. И, как оказалось, не напрасно.

Обходя западную бобровую запруду, они обнаружили, что все шесть капканов пропали. В одних местах никаких следов грабителя не осталось, но возле других чёткие отпечатки свидетельствовали, что унёс их капканы всё тот же нарушитель лесных законов, который давно присваивал себе плоды их труда. На сучке над полыньёй болталась синяя нитка.

— Теперь я пойду по следу и убью его, — сказал Куонеб.

Рольф, противник крайних мер, попытался его успокоить, но, к большому его удивлению, индеец гневно к нему обернулся и воскликнул:

— Ты знаешь, что он белый! Будь он индейцем, стал бы ты терпеть? Нет!

— К югу от озера нам места хватит. Может, он правда пришёл сюда первый?

— Сам знаешь, что нет! Надо бы тебе съесть побольше пеканьих сердец. Я искал мира, а теперь пусть будет война!

Вскинув тюк на плечи, он схватил ружьё, и его лыжи зашуршали по снегу: сссеп, сссеп, сссеп!

Скукум сидел возле Рольфа. Он встал и пробежал несколько шагов по следам Куонеба. Рольф даже не изменил позы, ошеломлённый этой переменой в своём друге. Он растерялся. Раздор между друзьями хуже войны… Скукум оглянулся через плечо, побежал дальше, а Рольф всё с тем же недоумением продолжал смотреть ему вслед. Куонеб уже исчез из виду, Скукум приближался к повороту, но Рольф словно окаменел.

В мозгу у него вихрем проносились события прошлых месяцев: как Куонеб его приютил, как заботливо ухаживал за ним после приключения с оленем… Он заколебался. И тут увидел, что Скукум бежит назад. Через минуту пёс положил у его ног рукавицу Куонеба. По-видимому, индеец её обронил, а Скукум подобрал и отнёс к тому из своих хозяев, до которого было ближе. Без рукавицы Куонеб отморозит пальцы. Рольф вскочил и побежал по следу. Приняв решение, он громко окликнул Куонеба и продолжал кричать, пока не услышал ответный крик. Через несколько минут он увидел Куонеба: индеец сидел на поваленном стволе и ждал. Рольф молча протянул ему рукавицу и услышал в ответ короткое хмыканье. Немного выждав, Рольф сказал:

— Так пошли! — И зашагал по еле различимому следу вора.

Больше часа они хранили молчание. Затем след привёл их к каменистой гряде. На голых обдуваемых склонах никаких отпечатков не сохранилось, однако Куонеб продолжал путь. По ту сторону гряды, в густом безветренном лесу, они вновь вышли на след — несомненно, тот же самый, потому что лыжи по сторонам были на два пальца шире и на ладонь длиннее, чем лыжи Куонеба. К тому же правая рама треснула, и на отпечатке легко различалась вдавленность от ремня, которым было обмотано повреждённое место. Эту вдавленность они видели всю зиму, а теперь она помечала след, уводивший на запад, как и раньше.

С наступлением темноты они устроились на ночлег в овражке. Спать в снегу им было не привыкать. Утром они было продолжили путь, но оказалось, что ветер стёр и заровнял все отпечатки.

Что же теперь делать? Рольф не спросил этого вслух, а попытался сам найти ответ. Куонеб явно недоумевал. Наконец Рольф сказал решительно:

— Он, конечно, живёт на берегу речки, где-то там… И на расстоянии дня пути. Этот след замело, но мы, наверное, найдём другой. И сразу его узнаем.

Хмурое лицо индейца посветлело.

— Ты Нибовака, — сказал он прежним дружеским голосом. Через полмили они увидели свежий след — свежий, но такой знакомый! Даже Скукум поспешил выразить ему своё отвращение. Через несколько минут след вывел их к хижине. Они сняли лыжи и повесили их на дерево. Не постучав, Куонеб распахнул дверь. Они вошли и оказались лицом к лицу с долговязым детиной, чью безобразную физиономию все трое, включая Скукума, сразу узнали. Это был Хог, которого они видели в лавке, когда покупали зимнее снаряжение.

Хог потянулся за ружьём, но Куонеб взял его на прицел и сказал голосом, который не вызывал желания спорить:

— Сядь!

Хог угрюмо подчинился, но проворчал:

— Ладно! Через десять минут придут мои товарищи!

Рольф опешил. Куонеб и Скукум даже и бровью не повели.

— С твоими товарищами мы покончили на гряде, — сказал индеец, не трудясь опровергать явную ложь.

А Скукум зарычал и обнюхал ноги врага. Хог быстро отвёл одну назад.

— Только пни мою собаку ещё раз, — выразительно сказал Куонеб, — и уж больше ты никого пинать не будешь.

— Да кто её пинал-то? И чего вы тут разбойничаете? Вот погодите — и узнаете, что законов ещё никто не отменял!

— Затем мы сюда и пришли. Слышишь, вор, обирающий чужие ловушки? Во-первых, чтобы отыскать наши капканы, а во-вторых, предупредить тебя: в следующий раз, когда ты подойдёшь к нашим ловушкам, вороны наедятся до отвала. По-твоему, я их не узнал? — И Куонеб кивнул на пару больших лыж с удлинёнными задниками. Рама правой была скреплена сыромятным ремнём. — А эту синюю нитку видишь? — И индеец приложил её к висевшему на колышке синему шарфу.

— Разбирайся с Биллом Хокинсом! И лыжи его, и шарф! А он через пять минут явится!

Куонеб презрительно пожал плечами и сказал Рольфу:

— Поищи наши капканы.

Рольф обыскал всю хижину и примыкавшую к ней кладовую. Капканы он нашёл, но без своих меток. Да и были они не на бобров.

— Ты бы лучше себе скво подыскал, да с папузом, — съехидничал Хог, который понял, что Рольф — белый, и не знал, что подумать.

Поиски оказались тщетными. Либо Хог капканов не крал, либо спрятал их в каком-то другом месте. Все его капканы были небольшими, не считая двух медвежьих.

Хог разразился грязной руганью, но прикусил язык, едва Куонеб пригрозил науськать на него Скукума. Держался он после этого так униженно и трусливо, что они решили обойтись предостережением.

Индеец снял со стены ружьё и выстрелил в открытую дверь, нисколько не опасаясь, что его услышат.

— Ак! Своё ружьё ты найдёшь в полумиле отсюда по нашим следам. Но дальше не ходи и поберегись, чтобы я не увидел новые отпечатки лыж с той стороны гряды. Вороны, знаешь ли, очень голодны.

Скукуму, к большому его разочарованию, так воли и не дали. Позаимствовав на час ружьё Хога, они повесили его на низком деревце в полумиле от хижины и отправились восвояси.

42. Пума Скукума

— Почему почти нигде не видно оленьих следов?

— Олени на зиму укрылись в своих загонах, — ответил Куонеб. — Ходить по такому глубокому снегу они не могут.

— А у нас скоро кончится мясо! — сказал Рольф, что, к сожалению, было сущей правдой.

В начале зимы они могли бы добыть много оленей, чьё мясо в эту пору особенно вкусно, но им негде было хранить большой запас. Теперь же оленей надо было разыскивать, а оленина с каждым днём становилась всё более жёсткой и жилистой.

Несколько дней спустя они поднялись на высокий холм, с которого открывался прекрасный вид. Впереди над лесом кружили несколько воронов. То один, то другой вдруг нырял за деревья.

— Может, дохлый олень, а может, олений загон, — предположил Куонеб.

Внизу перед ними лежало то самое широкое, густо поросшее можжевельником болото, где осенью они видели множество оленей. И потому нисколько не удивились, когда, углубившись в чащу, увидели бесчисленные оленьи следы.

Существует легенда, будто в оленьем загоне олени каждый день на протяжении всей зимы старательно утаптывают снег, чтобы в этих пределах бегать быстро в любом направлении. На самом же деле олени просто собираются в хорошо укрытых от ветра местах, где больше корма. Снег тут не громоздится сугробами даже в метели, и олени действительно его мало-помалу утаптывают, бродя в поисках корма. Естественно, что загон они могут покинуть в любую минуту, но за его границами лежит глубокий мягкий снег, в котором они беспомощно барахтаются.

Добравшись до утоптанных троп, охотники сняли лыжи и осторожно пошли по следам. В отдалении мелькнуло несколько серых фигур, которые тут же скрылись, однако подтвердив, что густая чаща скрывает много их собратьев. Охотники двинулись на крики воронов и обнаружили, что чёрные птицы расселись не на одной, а на трёх оленьих тушах, причём ещё не замёрзших.

Куонеб после недолгого осмотра объявил:

— Пума!

Да, пума тоже отыскала олений загон и поселилась тут, словно мышь в головке сыра, — никаких забот и хлопот, а еды хоть отбавляй.

Пуму такое положение очень устраивало, чего нельзя сказать об оленях, потому что эта крупнейшая кошка Северной Америки убивает не только насыщения ради, но и для забавы.

Пума оставила все три туши почти нетронутыми, задав пир десяткам двум воронов, а может быть, и лисицам, и куницам, и рысям.

Куонеб решил, что олени подождут, а им полезнее прежде поразведать, не найдут ли они пуму. Скукума освободили от верёвки и дали ему полную волю похвастать своими талантами.

Гордый, словно полководец во главе победоносного войска, пёс понёсся вперёд и, судя по звукам, всполошил десятка два оленей. Затем он обнаружил ещё один интереснейший запах и залаял совсем на других нотах — с некоторым оттенком страха. Лай этот раздавался далеко на западе, где болото упиралось в каменную гряду. Зверь, которого он облаивал, явно забрался на дерево, потому что лай доносился с одного места.

Куонеб с Рольфом поспешили туда и увидели, что Скукум заливается яростным лаем под толстым и высоким можжевельником. Они было погрешили на дикобраза, но через несколько шагов увидели на земле крупную пуму, которая, нисколько не встревожившись, карабкаться по стволу не пожелала и не обращала на пса никакого внимания — иногда только морщила нос, шипела или ворчала, если Скукум подскакивал слишком близко.

Однако появление охотников придало делу другой оборот. Пума подняла голову и одним прыжком взлетела на широкую развилку, а доблестный Скукум упёрся в ствол передними лапами и недвусмысленно пригрозил, что вот сейчас доберётся до неё и разорвёт в клочья.

Пумы редко показываются на глаза людям, а тут ещё им представилась неповторимая возможность уберечь своё оленье стадо, и охотники пошли вокруг ствола, высматривая, откуда будет удобно выстрелить. Однако толстые сучья, словно по приказу, надёжно загораживали хищника.

После второго круга Куонеб сказал Рольфу:

— Швырни в неё чем-нибудь. Надо её согнать на землю.

Рольф с детства умел метко бросать камни, но все они были скрыты под снежной толщей. Однако неподалёку из-под скалы бил незамерзающий ключ, и снег вокруг него весь пропитался водой. Рольф слепил увесистый снежок и изо всей мочи запустил им в пуму. По воле случая крепкий шар угодил ей прямо в нос, так что она от удивления спрыгнула с развилки.

Скукум сразу же подскочил к ней, но небрежная оплеуха заставила его запеть другую песню, а пума тем временем большими скачками исчезала из виду. Неустрашимый Скукум ринулся за ней, визжа и лая как безумный.

Пуме он так надоел, что она вспрыгнула на невысокое дерево — вовсе не от страха, а от желания избавиться от назойливого пса, но Скукум тотчас проложил вокруг дерева утоптанную собачью тропу. Теперь охотники соблюдали большую осторожность: двигались бесшумно и прятались за стволами. Пума была всецело поглощена наглым поведением неведомого зверька и не заметила, как Куонеб подошёл совсем близко, положил ствол ружья на сук, прицелился и выстрелил. Когда дым рассеялся, они увидели, что пума лежит на спине, судорожно дёргая лапами. Скукум храбро вцепился ей в хвост. «Моя пума! — казалось, восклицал он. — Где уж вам без меня!»

Пума в оленьем загоне — тот же волк в овчарне. До конца зимы она, возможно, перебила бы всех оленей на этом болоте, хотя съесть не смогла бы и десятой их части. Таким образом, эта охота оказалась удачной и для оленей, а не только для Куонеба. Выделанная же великолепная шкура в последующие годы занимала немало почётных мест.

43. День отдыха в лесу

Рольф старался соблюдать воскресенье, как учила его мать, и Куонеб не возражал. Любопытно, что краснокожие были куда более терпимы к верованиям белых, чем белые — к их.

Песни, которыми Куонеб приветствовал солнце и заклинал духов, усы животных и щепотки табака, которые он сжигал, Рольфу представлялись безобидными суевериями. Называйся они молитвами и ладаном, он относился бы к ним с большим почтением. Сам же он не любил, чтобы Куонеб по воскресеньям (дням Господним!) охотился или работал топором, и индеец считался с тем, в чём видел одни пустые выдумки. Но раз уж Рольф воображает, будто работа в этот день — «вредное колдовство», пусть будет по его. Так воскресенье стало днём отдыха в лесу, но Куонеб превратил его в день воспоминаний и песен.

Как-то вечером в воскресенье они сидели в хижине у пылающего очага, а снаружи буран сотрясал дверь и оконную раму. Белоногий хомячок, чьё семейство обосновалось в хижине, проверял, как близко можно подбежать к носу Скукума и не попасть в зубы. Рольф наблюдал за его игрой. Куонеб лежал на груде оленьих шкур с трубкой во рту, упираясь головой в раму кровати, а руки заложив под затылок.

В хижине царило дружеское спокойствие. Внезапно Рольф спросил:

— Куонеб, а ты был женат?

— Ак! — коротко ответил индеец.

— И где вы жили?

— В Мьяносе.

Рольф не посмел больше ни о чём расспрашивать. Он понимал, что одно движение может распахнуть дверь или заложить её двойным засовом, и прикидывал про себя, как всё-таки вызвать Куонеба на откровенность. Скукум всё ещё мирно посапывал. Теперь и Куонеб не спускал глаз с хомячка, а тот сновал уже возле берёзовой жерди, прислонённой к стене, где на колышке висел том-том. Вот если бы Куонеб взял его и открыл своё сердце… Но попросить об этом Рольф не смел, опасаясь всё испортить. А хомячок тем временем притаился позади жерди. Вдруг Рольф сообразил, что жердь, упади она, неминуемо заденет бельевую верёвку, привязанную к колышку с том-томом. Он сделал вид, будто хочет схватить хомячка, и толкнул жердь, она сильно ударила по верёвке, и песенный барабан упал на пол, глухо загудев. Рольф поднял его, услышал у себя за спиной хмыканье, обернулся и увидел, что Куонеб протягивает руку за том-томом. Если бы Рольф сам услужливо снял барабан со стены, ему пришлось бы повесить его обратно, но теперь индеец постучал по туго натянутой коже, прогрел её у огня и запел песню вабанаки, очень тихо и нежно.

Рольф сидел совсем рядом, и впервые музыка краснокожих открылась ему с совсем новой стороны — ведь до сих пор Куонеб пел либо в отдалении, либо ограничивался короткими заклинаниями. А теперь лицо его просветлело, и, подыгрывая себе на барабане, он выводил удивительно красивую мелодию «Войны Калускапа с колдунами», сопровождавшуюся горловыми трелями, и дух его народа засиял в глазах певца. Потом он запел песню влюблённых «Каноэ из коры»:

Загорелись звёзды, выпала роса.
К милой я плыву в каноэ из коры.

А потом колыбельную «Злой медведь тебя не схватит».

Умолкнув, Куонеб уставился в огонь. После долгого молчания Рольф нерешительно сказал:

— Моей матери понравились бы твои песни.

Расслышал ли Куонеб его слова или нет, он, во всяком случае, почувствовал дружескую симпатию, которая их продиктовала, и ответил на вопрос, заданный час назад:

— Звали её Гамовини, потому что она пела, как ночная пташка над Асамуком. Я привёл её из жилища её отца в Сагатуке. Мы жили в Мьяносе. Она делала красивые мокасины и корзинки, а я ловил рыбу и добывал пушнину. И мы ни в чём не нуждались. А потом у нас родился сын. У него были большие круглые глаза, и мы назвали его Вивис — «наш совёнок». Мы были очень счастливы. Когда Гамовини пела маленькому, мир словно заливали солнечные лучи. Однажды, когда Вивис уже научился ходить, она оставила его со мной, а сама пошла в Стэмфорд продавать корзины. В порту стоял большой корабль. Человек с него сказал ей, что матросы купят все её корзины. Она ничего не опасалась. А на корабле её схватили, сказали, что она беглая рабыня, и заперли, пока корабль не отплыл. Я ждал, а она всё не возвращалась, и я посадил Вивиса себе на плечи и быстро пошёл в Стэмфорд. Кое-что мне удалось узнать, но все говорили, что не знают, как называется этот корабль, откуда он приплыл и куда поплыл дальше. Им было всё равно. Моё сердце сжигал гнев. Я хотел сразиться с ними. Я убил бы людей на пристани, но их было много. Меня связали и бросили в тюрьму на три месяца. А когда выпустили, Вивис уже умер. Им было всё равно. Мне так больше и не удалось ничего узнать. И я ушёл жить под скалой, чтобы не видеть нашего прежнего дома. Не знаю. Может быть, она жива. Но я думаю, что разлука с маленьким её быстро убила.

Куонеб замолчал. Потом вскочил на ноги. Лицо его потемнело. Он вышел наружу, где в ночном мраке бушевала вьюга. Рольф остался наедине со Скукумом.

Сколько горя изведал его друг! Казалось, в жизни у него не было ничего, кроме горя, и Рольф, задумавшись не по возрасту серьёзно, невольно спросил себя: «А будь Куонеб и Гамовини белыми, могло бы с ними случиться такое? Отнеслись бы к его отчаянию с таким презрительным равнодушием?» Увы, он знал, что нет. И столь же невольно задал ещё два вопроса: «Да существует ли Бог, справедливый и суровый судья?» и «Получит ли хоть кто-нибудь воздаяние за все эти мерзости?»

Индеец вернулся через два часа. Он вошёл в хижину молча, и Рольф ни о чём его не спросил. Но он не замёрз. Видимо, он быстро прошёл не одну милю. Рольф собрался лечь. Куонеб нагнулся, поднял с пыльного пола иголку, которую Рольф потерял накануне, и молча протянул её мальчику, который только утвердительно хмыкнул в ответ и убрал иголку в берёзовый коробок.

44. Пропавшая связка шкур

После, казалось бы, не слишком плодотворного посещения вражеской крепости всякие посягательства на их ловушки разом прекратились. Однако в марте, когда чередование оттепелей и морозов покрыло снег твёрдым настом, по которому можно было передвигаться быстро и без лыж, не оставляя никаких следов, их снова нагло обворовали.

Ещё до бобровой запруды они вытащили из ловушек пекана и несколько лесных куниц. Капканов на бобров у них теперь не было, но их тянуло взглянуть, много ли бобров уцелело и чем они занимаются.

С оттепелями у берега, где били ключи, образовались широкие полыньи, которыми, как ясно показывали следы, бобры часто пользовались, а потому охотники приблизились к берегу, соблюдая все предосторожности.

Они вглядывались из-за упавшего дерева в ближайшую полынью. Куонеб держал ружьё наготове, а Рольф сжимал вывёртывающегося Скукума, и тут из воды поднялась знакомая плоская морда. Крупный бобр проплыл кругом полыньи, принюхался, пригляделся, а затем бесшумно вышел на откос, видимо направляясь к осинке, которую на днях начал обгрызать. Он был совсем близко, и Куонеб прицелился, но Рольф дотронулся до его плеча и указал туда, где среди деревьев неторопливо шла большая рысь. Она пока ещё никого не учуяла, но тут её взгляд упал на бобра, уже трудолюбиво подпилившего осину.

Шкура бобра дороже рысьей, но почти во всяком охотнике живёт натуралист, и люди замерли в ожидании дальнейших событий.

Едва рысь заметила добычу, как распласталась на снегу и стала невидимой. Охотники еле различали её, когда она ползла через прогалину, возвышаясь над землёй словно бы на три-четыре дюйма. Бурелом, бугры, древесные стволы, даже кустики предлагали отличные укрытия, и вот рысьи усы мелькнули в чаще шагах в пятнадцати от бобра.

Скукум просто изнывал от волнения. Хотя он ничего не видел, но до его ноздрей доносились разные завлекательные запахи, и вырывался он теперь с удвоенной силой. Чуткий слух бобра различил шорох этой борьбы. Дровосек бросил работу, повернулся и заспешил к полынье. Рысь выпрыгнула из засады и вцепилась ему в спину. Но бобр был вдвое тяжелее, крутой откос покрывала корка льда, и они съехали к самой воде. Там бобр рванулся и нырнул, увлекая за собой рысь. Оба скрылись в глубине, и охотники бросились туда в надежде, что легко с ними справятся, едва они всплывут. Но скоро стало ясно, что бобр, у которого в воде были все преимущества, утащил своего врага под лёд.

Пять минут спустя уже нельзя было сомневаться, что рысь утонула. Куонеб срубил деревце и сделал багор. Он долго шарил под ледяной кромкой и в конце концов нащупал что-то мягкое. Над этим местом они продолбили топором прорубь и извлекли мёртвую рысь. Бобр, разумеется, спасся и, вероятно, даже не был серьёзно ранен.

Пока Куонеб снимал шкуру, Рольф пошёл пройтись вдоль запруды, но вскоре бегом примчался обратно: он такое нашёл!

Из соседней полыньи некоторое время назад вылез бобр, прошёл двадцать шагов до бугра, который обрызгал своей струёй, из десятка росших там лиственных деревьев выбрал тополь — любимый корм наравне с осиной. Он обгрыз его с большим искусством, но допустил какой-то промах — возможно, потому, что был один, — дерево упало ему на спину, убив на месте и пришпилив к земле.

Вдвоём с Куонебом они без труда извлекли погибшего и покинули запруду с куда более богатой добычей, чем могли надеяться.

Вечером они устроились ночевать в сараюшке. С того достопамятного дня, когда в их капканы попалось сразу шесть бобров, ни один обход не приносил им сразу столько ценных шкур.

Утро выдалось на редкость погожее. Завтракая, они заметили, что далеко на севере — там, куда они никогда не заходили, — собралось небывалое число воронов. Двадцать, если не тридцать чёрных птиц кружили высоко над каким-то местом, громко каркая, а иногда стремительно ныряя вниз.

— Почему они так кружат?

— Сигналят другим воронам, что там есть пища. Глаза у них очень зоркие, видят на десять миль. Вот они и слетаются к падали. Отец говорил, что можно собрать всех воронов, которые живут на двадцать миль вокруг, если положить тушу так, чтобы хотя бы один её заметил. А там они уж подадут сигнал друг другу.

— Не сходить ли нам туда посмотреть, в чём дело. А вдруг ещё пума? — предложил Рольф.

Индеец кивнул, и, убрав в безопасное место связку шкур вместе с лыжами, которые на всякий случай захватили с собой в обход, они зашагали через лес по твёрдому насту. До сборища воронов идти пришлось почти три мили, и, как и прежде, кружили они над можжевеловым болотом — ещё одним оленьим загоном.

Скукуму только того и надо было! Полный боевого задора, он помчался вперёд. Но тут же кубарем вылетел из чащи, взывая о помощи: «У-у-у! У-у-у!» А по пятам за ним гнались два волка. Куонеб подпустил их на сорок шагов, но тут они заметили людей и шарахнулись в сторону. Куонеб выстрелил. Один волк взвизгнул совсем по-собачьи, оба волка прыгнули в кусты и исчезли. Внимательно осмотрев снег, Куонеб с Рольфом обнаружили две-три капли крови. Зато среди можжевельника валялось по меньшей мере десять оленей, зарезанных волками, но довольно давно. Живых оленей они увидели совсем мало, а волков — ни единого; и те и другие бежали при их приближении, благо наст открыл в лесу все дороги.

Они ещё задержались, спустившись в ивняк посмотреть, нет ли там бобровой запруды, и вернулись в сараюшку уже сильно за полдень. Внутри ничего за время их отсутствия не изменилось — только связка шкур исчезла бесследно.

Конечно, наст не сохранил никаких отпечатков. В первую минуту они заподозрили прежнего вора, но затем, продолжая искать какие-нибудь доказательства и вблизи и подальше, наткнулись на обрывки горностаевой шкурки, а ещё через четверть мили — и на остальные её куски. Затем они нашли изодранную шкурку ондатры. Уж не вечный ли враг всех трапперов — росомаха? Хоть это и редкий зверь, но среди этих холмов она, наверное, водится. Ага! Вот и царапины на дереве — обычный знак росомахи, а под ним — клочок ондатровой шкурки. Последние сомнения рассеялись, вор был опознан.

— Раз порвала она самые дешёвые… — начал Рольф, запнулся и встретил многозначительный взгляд Куонеба.

Только самые дешёвые! Странное совпадение — не всё ли равно росомахе, какие шкуры рвать? Никаких других следов её не было, а по ледяной корке вообще ничего прочесть было нельзя. Обоим стало ясно, что шкурки разорваны, а кора исцарапана только для отвода глаз, вор же — человек, и почти наверное — Хог.

Значит, он утром подсмотрел, как они ушли из сараюшки, и за это время, конечно, успел удрать очень далеко.

— Ак! Погодим несколько дней, пусть думает, что обманул нас. А потом я его отыщу — и мы поквитаемся! — Куонеб явно решил довести дело до конца.

45. Усмирение Хога

От того, кто хнычет, а сам пальцем не пошевельнёт, чтобы себе же помочь, толку не больше, чем от шубы на утопленнике.

Из изречений Сая Силванна

В эти планы нежданно вмешалась погода и спасла их врага от скорого возмездия. Наступила долгая оттепель с дождями. К концу второй недели на льду озера стояла вода глубиной дюймов в шесть, а по льду речки катился бурный поток, быстро его истончая. Снег превращался в полужидкое месиво, и уже чувствовалось стремительное приближение весны.

По ночам, правда, подмораживало, но каждый день солнце припекало сильнее, и на всех южных склонах появились большие проталины.

В первый же более или менее морозный день трапперы отправились в обход, зная, что охотничьему сезону пришёл конец. На шесть месяцев ловушки и капканы останутся без дела. Они шли обычным своим путём, и хотя захватили лыжи, но пользовались ими редко. В середине дня Куонеб кивнул на отпечатки крупных лап и утвердительно хмыкнул, когда Рольф сказал полувопросительно:

— Медведь?

Да! В лесу вновь появились медведи. Они ещё не потеряли весь свой жир, и мех их был в отличном состоянии. Ещё месяц, и они исхудают, а шерсть начнёт быстро линять. Наступило время охоты на медведей — либо капканами, либо с собаками.

Без сомнения, Скукум считал, что чем-чем, а уж собакой они обеспечены, но одной собаки для травли медведя мало. Нужна свора из трёх-четырёх псов, которые кидались бы на зверя сзади, заставляли бы его поворачиваться и давать им бой. Если собака одна, он просто побежит быстрее.

Капканов у них не было, и, зная, что вышедший из берлоги медведь проходит большие расстояния, они даже не попытались его преследовать.

В ловушках они нашли двух куниц, но одна от тёплой погоды уже испортилась. Наконец они разобрались, что у их врага была своя цепь ловушек, в которую он включил и часть поставленных ими. Обход он совершил незадолго до них и успел ещё раз попользоваться плодами их трудов.

Его след, хотя и двухдневной давности, был достаточно ясным. Куонеб проверил замок своего ружья, крепко сжал губы и пошёл по этому следу.

— Что ты задумал, Куонеб? Стрелять же ты не будешь?

— Пока не подойду поближе, не буду.

Суровый взгляд индейца заставил Рольфа умолкнуть.

На протяжении трёх миль они увидели только три куньи ловушки — ни один уважающий себя траппер не поставил бы их так мало, — а затем вышли к большому треугольнику из брёвен у дерева с приманкой. Опытный глаз сразу определил, что тут поставлен большой стальной медвежий капкан.

Они чуть было не опоздали пресечь прилив любознательности у Скукума, а ещё через две мили поняли, что их враг хотя и скверный траппер — ходок неплохой и край этот знает.

На закате они вышли к своей сараюшке и остались там ночевать. Когда Рольф перед сном вышел поглядеть на звёзды, он услышал отдалённый скрип дерева и удивился, потому что стояло полное безветрие. Даже Скукум обратил внимание на этот звук. Но он затих и больше не повторялся. Утром они пошли дальше.

В лесу всё время что-то слышится: треск сучьев, по меньшей мере десяток разных криков сойки, вдвое больше криков ворона, а порой голоса синиц, рябчиков и сов. Четвероногие обычно больше соблюдают тишину, хотя красная белка вечно хлопочет и поднимает шум.

Эти голоса леса разносятся далеко, а некоторые так и очень далеко. Пожалуй, за сутки не выпадает и пяти минут, когда чуткий слух бдительной собаки не ловит тот или иной странный лесной шёпот, бормотание, царапание, треск, визг или свист. То есть раз триста за сутки её внешнее ухо докладывает её внутреннему уху, что происходит то-то и то-то, хотя сообщения эти могут много дней игнорироваться как не имеющие интереса или пустяковые. Но из этого не следует, что собака что-то упускает. Мерный звук их шагов, хотя для самих охотников и заглупшл другие звуки, Скукуму, видимо, ничуть не мешал. Вновь скрип какого-то дальнего дерева встревожил его мозг, шерсть на загривке у него вздыбилась, и он испустил негромкое «ав!».

Рольф с Куонебом замерли, как замирает всякий разумный охотник, когда собака командует: «Стой!»

Они выждали и минуты две спустя вновь услышали этот звук, всего лишь поскрипывание сука, который под ветром трётся о соседний.

Но Скукум повторил: «Ав! Ав! Ав!» — и побежал вперёд.

— Назад, дуралей! — крикнул Рольф.

Но Скукум знал, что делал. Он продолжал бежать, потом остановился, опустил голову и понюхал что-то в снегу. Куонеб поднял его находку. Струбцина! Инструмент, который траппер берёт с собой, когда идёт заряжать медвежий капкан, — без него один человек вообще не может справиться с мощными пружинами капкана. Куонеб показал струбцину Рольфу.

— Ак! Хогу теперь плохо!

Бесспорно, их соперник потерял важнейший инструмент. Однако оказалось, что Скукума его находка не особенно интересовала. Он успел убежать дальше. Они вышли к небольшому оврагу. Впереди невидимый Скукум разразился сердитым лаем, явно кому-то адресованным.

Охотники бросились туда и увидели на снегу скрюченное тело их врага Хога, попавшего рукой и ногой в дьявольское орудие пытки, в медвежий капкан, который он сам же и поставил.

В глазах Куонеба вспыхнул яростный огонь, а Рольф окаменел от ужаса. Но тут раздался хриплый стон.

— Он жив! Поторопись! — крикнул Рольф.

Индеец торопиться не стал, но подошёл поближе. Он ведь дал себе клятву отомстить, так зачем же ему было спешить?

Беспощадные стальные челюсти крепко держали Хога за колено и кисть правой руки. В первую очередь необходимо было освободить его. Но как? Нет такого силача, который сумел бы отжать пружину медвежьего капкана… А струбцина?

— Куонеб, да помоги же ему! Скорее! — вне себя от волнения звал Рольф, забыв про все подлости Хога, видя перед собой только замученного, умирающего человека.

Индеец секунду смотрел на обессиленное тело, потом быстро нагнулся и наложил струбцину. Его ловкие пальцы скоро отжали первую пружину. Но что делать со второй? Струбцина у них была только одна. Длинным сыромятным ремнём, который они всегда с собой захватывали, индеец быстро обмотал сжатую пружину, чтобы удержать её, потом снял струбцину, занялся второй пружиной, и челюсти капкана разомкнулись. Индеец развёл их ещё сильнее и высвободил покалеченную ногу и руку. Однако Хог даже не пошевелился. Казалось, они опоздали. Рольф снял с себя куртку и расстелил её на снегу. Куонеб развёл костёр. Через четверть часа они уже вливали горячий чай в рот бедняги. И вновь из его горла вырвался хриплый протяжный стон.

Погода была достаточно тёплой, и Хог не обморозился, но тело у него окостенело от неподвижности. Тепло, горячий чай, осторожное растирание — и он пришёл в себя.

Им, правда, казалось, что он всё равно умрёт, однако через час он настолько оправился, что мог уже говорить. Голос его прерывался, мысли порой мешались, но мало-помалу они узнали, что произошло.

— Вче… м-м-м… вчера. Нет. Два дня или три назад… м-м-м-м-м… не знаю… Я мои ловушки обходил… мои медвежьи капканы… Не повезло… м-м-м-м… Да, я бы ещё глотнул… А виски у вас нету, а?.. М-м-м… Все пустые… пришёл сюда… о-о-о-х… приманку, вижу, птицы расклевали… а капкан… м-м-м… а капкан… Да, так полегче!.. А капкан ничем не прикрыт. Ну, я и начал укрывать его мож… можжевельником… Другого-то ничего не было… М-м-м-м… нагнулся, значит… чтоб другую сторону, значит… а нога-то у меня и поскользнись… на льду… всё ведь… обледенело… Я и… м-м-м… покачнулся… да и угодил коленом… м-м-м… Ой, больно!.. М-м-м… он и захлопнулся… защемил и колено… и руку… — Голос его перешёл в еле слышный шёпот и замер.

Куонеб приподнял его голову, а потом посмотрел на Рольфа и покачал головой. Однако жизнь в лесу закалила Хога, и, как ни было ему худо, он снова очнулся и забормотал:

— Одна-то рука у меня была свободной… и… и… я бы освободился… да только… м-м-м-м… отжима не нашёл… потерял я его, значит… м-м-м-м… Я кричал… думал, может… услышит кто… и вроде бы… полегче мне стало… кричать… м-м-м… Псину-то отгони, а?.. Не знаю… вроде неделя прошла… может, обмирал… м-м-м… я кричал… когда мог…

Он смолк. Рольф сказал:

— Вроде я тебя прошлой ночью слышал. И пёс тоже слышал. Может, ногу повернуть немножко?

— М-м-м-м… угу… так получше… А ты что… белый, а? Ты меня не бросишь?.. Хоть я, конечно, того… Не бросишь, а?

— Нет, не беспокойся. Мы останемся с тобой.

Хог что-то невнятно забормотал и закрыл глаза.

После долгого молчания он снова их открыл, дико посмотрел по сторонам и заговорил:

— Я, конечно, по-подлому с тобой… но ты меня не бросай… не бросай… — По его лицу покатились слёзы, и он жалобно застонал. — Я… тебе… возмещу… Ты же белый, а?

Куонеб встал и пошёл за хворостом для костра. Хог торопливо зашептал:

— Боюсь я его… вот… прикончит он меня… А я что?.. Бедный старик. Если выживу… м-м-м-м-м… Не ходить мне больше… Так калекой и останусь.

Наступило долгое молчание. Потом Хог спросил:

— День-то нынче какой?.. Пятница!.. Так я, значит, два дня всего-то… а я думал… неделю. А когда… собака прибежала… решил: волки… И всё равно мне было… м-м-м… Ты меня не бросишь… потому что… что я… с тобой… по-подлому?.. Я… Не везло мне.

Он, казалось, впал в забытьё. Но вскоре у него вырвался тот же хриплый крик, который они слышали ночью. Скукум заворчал, а Рольф с Куонебом уставились на Хога. Глаза его закатились, он потерял сознание. Куонеб показал на восток, знаком изобразил восходящее солнце и покачал головой. Рольф понял, что, по мнению индейца, бедняге не дожить до рассвета. Но индеец ошибся.

Всю ночь закалённый организм лесного бродяги боролся со смертью, и серый рассвет увидел, что смерть отступила. По мере того как солнце поднималось выше, Хогу становилось заметно легче.

Рольф спросил Куонеба:

— Что же с ним делать? Знаешь, сходи за санками, и отвезём его к себе.

У Хога хватило сил вмешаться в разговор:

— Нет… туда не надо. Ко мне отвезите… Дома я, глядишь, и оклемаюсь. Семейство моё на Лосиной реке. А там мне конец.

Под «там» он явно подразумевал озеро. Во всяком случае, глаза его скосились на непроницаемое лицо индейца.

— А санки у тебя в хижине есть? — спросил Рольф.

— Ага… И крепкие… На крыше они… Ты вот что… — Он поманил Рольфа поближе. — Пусть он идёт… а ты останься… Он меня убьёт! — Хог жалостливо захныкал.

И Куонеб пошёл вниз по склону широким шагом, его гибкая, сильная фигура скоро превратилась в небольшое пятнышко, а потом и вовсе исчезла из виду.

46. Выхаживая Хога

Через два часа Куонеб добрался до хижины Хога и без особых церемоний как следует её обыскал. Санки действительно хранились на крыше и оказались настолько исправны, насколько допускал ленивый нрав их владельца.

С потолочных балок свисали связки мехов, хотя и немногочисленные, — добыча пушнины дело нелёгкое. Перебирая их, Куонеб без всякого удивления обнаружил пропавшую рысью шкуру — опознать её не составляло труда: и раны не было, и шерсть, подсыхая, слиплась. В другой связке нашлась шкура бобра, убитого деревом, — поперёк спины тянулась тёмная полоса.

Куньи шкурки ничем друг от друга не отличались, но индеец не сомневался, что многие попали сюда из их с Рольфом ловушек.

Он привязал к санкам одеяла и быстро пошёл обратно вверх по склону.

Скукум встретил его чуть ли не на полдороге: общество Хога пришлось ему сильно не по вкусу.

Наедине с Рольфом Хог дал волю языку, но при появлении индейца хмуро замолчал.

Уложив его на санки, они тронулись в путь. Снег во многих местах совсем стаял, и тащить сани было нелегко, но, к счастью, дорога всё время шла под уклон, и через четыре утомительнейших часа они уложили покалеченного траппера в его постель. Рольф принялся стряпать обед, а Куонеб нарубил дров.

После чая и солонины с пресными лепёшками все трое почувствовали себя заметно лучше. Хог стал снова похож на себя и говорил без умолку, почти бодро, а Куонеб, у чьих ног примостился Скукум, молча курил, глядя в огонь.

Потом он внезапно обернулся, посмотрел прямо в глаза трапперу и, указав трубкой на связки шкур, спросил:

— Сколько тут наших?

Хог вздрогнул, насупился и буркнул:

— Чего это ты? Худо мне, ох как худо! Только отвезите меня в Лайонс-Фолс — и забирайте все до единой! — Он заплакал.

Рольф поглядел на Куонеба, покачал головой и снова обернулся к Хогу:

— Не беспокойся. Мы тебя отсюда отвезём. Каноэ у тебя хорошее?

— Хорошее. Только подлатать его требуется.

Ночь прошла спокойно. Хог будил их только два раза, требуя воды. Утром он уже настолько оправился от своего приключения, что они начали обсуждать дальнейшие планы.

Хог при первом удобном случае шепнул Рольфу:

— Отошли ты его, а? С тобой мы поладим.

Рольф промолчал.

— Вот что, малый, — продолжал Хог, — да как тебя звать-то?

— Рольф Киттеринг.

— Вот что, Рольф. Погоди недельку, лёд, глядишь, и сойдёт. А отсюда до Лайонс-Фолс волоков всего ничего, и те совсем лёгкие.

Тут вошёл Куонеб, и Хог надолго замолчал, заговорив, только когда они опять остались одни.

— По Лосиной плыть одно удовольствие. Через пять дней доставишь меня на место. В Лайонс-Фолс всё моё семейство.

Пояснять, что «семейство» состояло из жены и сына, ради которых он никогда палец о палец не ударил, Хог не стал: по его глубокому убеждению, выхаживать его они всё равно были обязаны.

Рольф не знал, как быть.

— Вот что: я тебе всю пушнину отдам, только увези меня отсюда.

Рольф ответил ему взглядом, без слов говорившим: «Нашу пушнину!»

— Не бросай меня тут, отвези домой, а я тебе ружьё отдам… — Почти без паузы он продолжал: — А в придачу и все капканы, и каноэ.

— Хорошо, я останусь с тобой, — сказал наконец Рольф. — А недели через две мы отвезём тебя в Лайонс-Фолс. Как туда плыть, ты покажешь.

— Бери всю пушнину! — Хог вновь щедро указал на краденые шкуры. — А ружьё твоё будет, как только до места доберёмся.

На том и порешили. Куонеб пока отправится на их озеро… Но отнести ли ему туда эти их шкуры или, наоборот, вернуться со всей добытой пушниной, чтобы прямо в Лайонс-Фолс её и продать?

Рольф задумался. За свою недолгую жизнь он успел насмотреться на людей вроде Хога и не слишком-то доверял его слову. Поехать туда, где Хог дома, со шкурами, которые траппер может объявить своими? Нет, это опасно. И он ответил:

— Куонеб, вернись не позже чем через десять дней. В Лайонс-Фолс возьмём шкур немножко, чтобы купить там припасов. Остальные хорошенько прибери. Продадим их потом Уоррену. Он заплатит честную цену, а в Лайонс-Фолс мы ведь никого не знаем.

Они отобрали украденные у них шкуры рыси и бобра, добавив к ним десяток куньих, а остальные Куонеб увязал в тюк и под водительством Скукума зашагал вверх по склону, где вскоре их заслонили деревья.

Десять дней тянулись нескончаемо долго. Хог то допекал Рольфа ворчанием, то хныкал и жаловался, то противно перед ним заискивал и, чтобы расположить мальчика к себе, опять и опять дарил ему меха, ружьё и каноэ.

Если позволяла погода, Рольф под всяким удобным предлогом старался отлучиться в лес. Как-то, взяв ружьё Хога, он направился вверх по ближнему ручью и через милю вышел к большой бобровой запруде. Он начал внимательно её осматривать и скоро извлёк из воды утонувшего бобра в капкане, который сразу узнал по метке. Потом он нашёл капкан с зажатой в нём лапой, а потом ещё один — и так все шесть.

В хижине Хог встретил его сердитым хныканьем:

— Чего это ты меня бросаешь? Я же тебе хорошо заплатил. Не из милости, кажется… — И так далее и тому подобное.

— Посмотри-ка, что я принёс! — перебил Рольф, показывая ему бобра. — И вот что я ещё нашёл. — Он предъявил капканы. — Странное дело, у нас было шесть ну точь-в-точь таких же капканов, и метки я на них поставил совсем такие же. Только они пропали, а след уходил как раз в эту сторону. У тебя тут нет соседей, нечистых на руку?

Хог насупился, изобразив удивление, и буркнул:

— Билл Хопкинс постарался, не иначе! — А потом надолго умолк.

47. Хог возвращается домой

Коли дело идёт о тебе, лучше пусть за тебя говорит и хлопочет друг.

Из изречений Сая Силванна

Приход весны в леса прелестен. Порой льют сильные дожди, переполняют русла ручьёв и речек, вода разливается и съедает снег и лёд. Но чаще лесные потоки вскрываются медленно, постепенно. Лишь очень редко лёд взламывается и уносится разливом за какие-то часы. Ледоход — это прерогатива больших рек. А в лесу снег тает понемногу, и лёд, когда до него доходит очередь, тоже тихо истончается без эффектных спектаклей. Весна является в леса с набуханием почек, с длинными серёжками на ещё голых ветках, с гоготанием диких гусей, с карканьем ворон, которые возвращаются из южных краёв и начинают отбивать у воронов, своих более крупных и более чёрных родичей, остатки зимней падали.

Прилетают и мелкие пташки, коротким щебетом возвещая весну, а бойкие синицы, смело остававшиеся зимовать на месте, теперь весёлым хором утверждают, что уже давно её ждали, но тут вступают дрозды и трупиалы, и их звонкие трели заставляют забывать непритязательные мелодии певцов поскромнее.

Стоит зиме немного отступить — и весна бросается в решительную атаку. Десять дней отсутствия Куонеба были днями решительных перемен. К их исходу зима была забыта — вокруг смеялась весна, а остатки зимних сугробов сохранились разве что в самых глубоких овражках.

Солнце в новое погожее утро засияло для Рольфа ещё сильнее: снаружи донеслось короткое «хо!» Куонеба — и в хижину влетел обезумевший от радости Скукум. Хог, наоборот, помрачнел. Он уже настолько оправился, что, опираясь на костыли, кое-как бродил по хижине и возле неё, придирался и ворчал по всякому поводу и без повода, а также трижды в день уписывал полные тарелки всякой еды. Но едва появился Куонеб, как траппер весь съёжился, примолк и присмирел. Не прошло и часа, как он снова принялся сулить Рольфу ружьё и каноэ, лишь бы скорее добраться до своего семейства.

Все трое обрадовались, когда в этот же день отплыли в Лайонс-Фолс.

Их путь лежал вниз по Малой Лосиной реке до Малого Лосиного озера, а оттуда по Южной Лосиной протоке в Большую Лосиную реку. Паводок ещё не кончился, вода в речках стояла высоко, и, к счастью, им удавалось проходить много трудных мест не перетаскивая каноэ и груз по берегу. Хог ещё не мог ходить без костылей и в таких случаях требовал, чтобы его несли.

Это стоило им много сил и пота, но всё же они покрыли пятьдесят миль меньше чем за трое суток и под вечер на третий день увидели на берегу затерянный среди лесов посёлок Лайонс-Фолс.

Хог сразу же переменился, и отнюдь не в лучшую сторону. Он принялся грубо распоряжаться, хотя ещё накануне только хныкал и жалобно просил. Злобно прикрикнув, чтобы они остереглись и «не стукали зря его каноэ о пристань», он приветствовал сновавших у лесопильни людей с жаром, который не вызвал у тех ни малейшего отклика. В прохладном: «А, Джек, вернулся, значит!» — звучало только равнодушие. Едва удалось уговорить одного помочь им отнести Хога в его лачугу. Семейство оказалось там в полном составе, но радостных криков не последовало. Хог отдал шёпотом какое-то распоряжение сыну, парнишка хмуро поплёлся к реке и вернулся с ружьём — тем самым, которое Рольф считал теперь своим. Посланец Хога забрал бы и пушнину, но Скукум свирепо бросился на него и выгнал из каноэ.

Теперь Хог предстал перед ними в истинном свете.

— И шкуры мои, и каноэ! — заявил он рабочему с лесопильни, а потом набросился на своих спасителей: — А вы, поганые краснокожие разбойники и грабители, уносите скорей ноги, не то я вас за решётку засажу!

Вся ненависть, накопившаяся в этой злобной душонке, вырвалась наружу взрывом непечатной ругани.

— Говорит, как белый, — холодно уронил Куонеб.

А Рольф онемел от такой благодарности за все их заботы и труды. Ему пришло в голову, что даже у его дяди Мика совести нашлось бы всё-таки побольше.

А Хог как с цепи сорвался и вскоре уже изливал своему подоспевшему приятелю, пресловутому Биллу Хопкинсу, жуткую повесть своих злоключений. Он уже сам уверовал, что стал жертвой адских козней. И, воспламенённый всё более и более ужасными подробностями, его дружок бросился к местному судье, требуя, чтобы тот распорядился арестовать двух «бандитов» и, главное, отобрать у них меха Хога из его каноэ.

Обязанности судьи исполнял Сайлас Силванн, владелец лесопильни и пионер здешнего края. Он был высокий, худощавый, насупленный, несколько похожий на президента Авраама Линкольна. Походил он на будущего президента, который тогда вступал в пятый год своей жизни, и некоторыми чертами характера. Слушая леденящее кровь повествование о злодейских преступлениях, наглом грабеже и пытках, которым подвергли беднягу Хога (а он-то и мухи не обидит!) два дьявола в человечьем обличье, старый первопроходец сначала было посуровел, но скоро начал посмеиваться.

— Арестовывать будем, когда я выслушаю другую сторону.

Рольф с Куонебом явились к нему. Судья внимательно их оглядел, а затем спросил Рольфа:

— Ты что, индеец?

— Нет, сэр.

— Метис?

— Нет, сэр.

— Ну, давай рассказывай всё по порядку! — И проницательные, хитроватые глаза впились в лицо мальчика.

Рольф коротко и просто изложил историю их знакомства с Хогом, начав со встречи в лавке Уоррена и кончив тем, что произошло полчаса назад. Правду всегда распознать нетрудно, если рассказ подробен, а бывалому охотнику и торговцу, человеку благожелательному и житейски опытному, который кончал свой век владельцем лесопильни и судьёй, в голову не пришло усомниться в искренности Рольфа.

— Сынок, — сказал он неторопливо и мягко, — я тебе верю. Каждому твоему слову. Уж нам ли не знать, что другого такого подлеца и враля, как Хог, по всей реке не сыскать! Был он мерзавцем, мерзавцем и остался. Ружьё и каноэ он тебе только на словах обещал, а заставить его сдержать слово — такого закона нет. И что там у вас в лесу произошло — опять-таки он одно говорит, вы другое, а свидетелей нет. Но шкуры-то и капканы при вас остались. Это вы правильно сообразили всю пушнину сюда не везти, не то, глядишь, пришлось бы её делить. Ну, так всё ваше — ваше, и считайте, что вы квиты. Каноэ, чтобы было вам на чём уехать из развесёлой нашей столицы, мы для вас подыщем. А Хога из головы выкиньте: больше ему уже не бродяжить.

Человек со связкой превосходных шкур в любом лесном посёлке уже богач. Судья был также местным лавочником, и они тут же договорились продать ему свою пушнину и взять у него всё необходимое.

Когда они просмолили своё новое каноэ и погрузили в него припасы и другие покупки, уже начинало смеркаться. Старик Силванн, заключая сделки, всегда говорил мягко и казался таким покладистым, что многие при первом знакомстве воображали, будто его ничего не стоит обвести вокруг пальца, но в конце концов обнаруживалось, что хоть он и мягко стелет, но внакладе не остаётся, а потому торговые соперники всячески избегали трений с Длинным Саем Силванном.

Когда они всё обговорили и ударили по рукам, он сказал:

— А теперь у меня есть для вас обоих по подарочку! — И вручил обоим по складному ножу с двумя лезвиями — последнюю новинку той поры, бесценное сокровище в их глазах, залог всяческих радостей. (И даже знай они, что за одну кунью шкурку могли бы купить целую коробку таких ножей, их детский восторг ничуть не угаснул бы.) — И вот что, молодцы: отужинайте со мной, а поплывёте с утра.

Так Рольф и Куонеб сели за стол с многочисленным семейством Силванна, с его детьми и внуками всех возрастов. Потом они часа три сидели на широкой веранде с видом на реку, покуривали, а старик, которому Рольф явно пришёлся по вкусу, развлекал их всякими бывальщинами. Редко когда в жизни Рольфу доводилось слышать что-нибудь интереснее. Тогда-то он просто смеялся, но много лет спустя понял, что устами Сая Силванна говорила простая народная мудрость. Недаром же он столько почерпнул для себя из этой беседы, и она навсегда врезалась ему в память. Речи старого охотника, конечно, не слишком годились для дамских ушей, но разные сочные выражения и словечки были лишь дубовой бадьёй, в которой плескалась чистая родниковая вода.

— Он-то думал, поганая его душа, что заманит вас в Лайонс-Фолс да и обдерёт как липку. А Джеку Хогу где бесчинствовать не заказано? Там, где его вовсе не знают, а только успели поглядеть на его физиономию. Плут себе на уме, глядишь, год-другой хорошо туман наводит, да только за двадцать-то лет, в вёдро и в дождь, в мороз и в солнце, человека успеешь досконально узнать. Ни одного чёрного уголка в своей душонке не утаит…

Только строго-то я его всё равно не сужу: откуда мне знать, какие пиявки его изнутри сосут, отчего ему подлость в радость? А без того разве вёл бы он себя так? Вот я и говорю: не торопись на человека чёрное клеймо накладывать. Как меня мать учила. Прежде чем сказать о ком плохо, ты спроси себя: а правда это? А хорошо ли такое говорить? А нужно ли вслух-то? Вот я тебе и толкую: чем дольше я живу, тем медленней сужу. В твои годы я был что заряженный капкан: только тронь — и захлопнется. А уж знал-то — так прямо всё. Можешь мне поверить: нет на земле никого умнее шестнадцатилетнего мальчишки, разве что пятнадцатилетняя девчонка!..

Вот увидишь, малый, когда всё кажется черней некуда, это верный знак, что придёт к тебе удача, только себя соблюдай и не озлобляйся. Какое-нибудь облегчение да выйдет. Себя не теряй, а выход — он отыщется. И запомни, малый: никто тебя не побьёт, пока сам себя побитым не признаешь. А коли не признаешь, победа за тобой осталась…

Вот как иной вообразит, что на него хворь нашла, и тут уж никакой лекарь не поможет. Многих я видел, кто и болен-то только потому, что в свою болезнь верит. Чем я старее становлюсь, тем яснее понимаю, что главное-то — внутри, а не снаружи. И следует отсюда вот что: когда стараешься из-за того, что внутри, те, кто снаружи гребёт, всё равно меньше тебя имеют. Вот ты Хогу помог. Может, ты и сам не знал, а ведь ты в себе доброту поднакопил. Глядишь, впредь и пригодится. Он тебе подлость сделал — и сам себя покалечил. Я попов-то не больно слушаю, но, по-моему, выгоднее сделки нет, как ближнему поспособствовать. Да нет, я не про благодарность говорю, её-то дождёшься как снега в пекле, и не о том речь. Только заметил я, что злее всего ненавидит тебя тот, кто тебе зло сделал. А кто за тебя всегда горой стоит? Тот, кому случай вышел подсобить тебе, может даже, чтоб другому досадить. Ну, как бульдожка, который у Маккарти жил. По ошибке вытащил он из воды котят и с той поры навсегда стал кошачьим заступником и сам себя лучшей собачьей радости лишил. Раньше-то он ни одной кошки не пропускал, чтобы не загрызть. А как кошку отучить, чтобы она белок не давила? Подложи ей бельчат, пусть выкармливает…

Ты меня послушай: в людях и здравого смысла хватает, и доброты, только им раскачка требуется, а подлость и злость — они сразу вперёд лезут, будто адский огонь им хвосты подпаливает, будто срок у них короткий и надо сразу себя оказать. Коли человек не дурак, он так всё устраивает, чтобы его надолго хватало. Потому что самое крепкое в человеке — это душа хорошая; и раз она такой остаётся, значит, он доказал, что человек он настоящий. А как это ты с индейцем побратался, Рольф?

— Длинно рассказывать или покороче?

— Для начала покороче, — ухмыльнулся Сайлас Силванн.

И Рольф в двух словах рассказал про главные события своей жизни.

— Неплохо, — похвалил старик. — Ну а теперь давай подлиннее.

Когда Рольф наконец замолчал, Сайлас Силванн заметил:

— Как погляжу, Рольф, ты почти всё испробовал, из чего настоящие люди получаются, и сдаётся мне, я знаю, какое этому продолжение будет. В лесах ты навсегда не останешься. Так вот, когда поймёшь, что тебе другое нужно, дай мне знать.

На следующий день Куонеб и Рольф с зарёй уже плыли вверх по Большой Лосиной реке в крепком каноэ с запасом продовольствия и кое-какой суммой наличными.

— До свидания, малый, до свидания! Возвращайся — и увидишь, что люди от долгого знакомства лучше кажутся. Да не забывай, что пушнину я всегда возьму! — так напутствовал Рольфа Сай Силванн.

И когда Лайонс-Фолс скрылся за поворотом реки, Рольф обернулся к Куонебу на корме и сказал:

— Вот видишь, и среди белых ещё остались хорошие люди!

Но индеец ничего не ответил, не шевельнулся, даже бровью не повёл.

48. Рольф учится искусству следопыта

Теперь им приходилось всё время грести против сильного течения, но в остальном путешествие прошло спокойно. Жителю лесов достаточно один раз проделать какой-то путь, и он навсегда врежется ему в память. Они ни разу не сбились с дороги, тюки у них были лёгкие, а потому лишнего времени на волоках они не тратили и через двое суток добрались до хижины Хога.

Они вошли в неё как хозяева. Собрали всё, что представляло хоть какую-то ценность. Но такого нашлось мало: ведь пушнину и одеяла они забрали раньше. Пришлось им удовольствоваться парой-другой капканов и кое-какой посудой. Все вещи уместились в двух тюках. Дальше им предстояло идти через лес, и каноэ они припрятали в можжевеловой чаще в четверти мили от речки. Они уже собирались вскинуть тюки на спину, но Куонеб задержался, раскуривая трубку, и тут Рольф сказал:

— Знаешь, Куонеб! Тот верзила в Лайонс-Фолс орал, будто он компаньон Хога. Как бы он не явился сюда устраивать нам всякие пакости. Надо его сразу отвадить. Давай спалим её! — И он кивнул на хижину.

— Ак! — ответил индеец.

Собрав сухого валежника и берёзовой коры, они сложили их в хижине у стен, а сверху набросали побольше поленьев. Куонеб высек огнивом искру, береста забрызгала огнём, свёртываясь в пылающие трубки, сухие смолистые дрова быстро занялись, и вскоре из открытой двери, из окошка и трубы повалил густой дым. Скукум, держась на благоразумном расстоянии, радостно залаял.

Охотники вскинули тюки на плечи и начали долгий нелёгкий подъём. Через час они добрались до скалистого гребня, где устроили привал, с угрюмым удовольствием поглядывая на чёрный колеблющийся столб дыма внизу.

Ночевали они в лесу, а к полудню с радостью вернулись на своё озеро, в свою хижину — домой.

По дороге они видели свежие оленьи следы, а им требовалось мясо, и Рольф предложил начать с оленьей охоты.

Каждую зиму погибает много оленей. Некоторые не выдерживают зимних невзгод, другие становятся добычей хищников, или их убивает охотничья пуля, и в апреле их численность достигает нижнего предела, а потому нельзя было надеяться, что олень, как осенью, сам придёт под выстрел. Теперь их предстояло выслеживать.

По следу выследить оленя может кто угодно. Не так уж трудно отыскать его, если почва мягкая, а других оленей рядом нет. Но совсем другое дело — разыскивать один какой-то след на каменистой земле и опавших листьях среди сотен других следов, разбегающихся во всех направлениях.

Зрение Рольфа было острее, чем у Куонеба, но опыт стоит пары самых зорких глаз, и Куонеб шёл впереди. Они нашли свежий след крупного самца — ни один настоящий охотник самок весной стрелять не станет. На то, что это самец, указывали величина отпечатков и закруглённость копыт.

— Знаешь, Куонеб, — вскоре сказал Рольф, — мне ведь надо учиться. Так давай по следу пойду я, а ты меня поправляй в случае чего.

Шагов через сто Куонеб хмыкнул и покачал головой. Рольф оглянулся на него с удивлением: след был такой свежий и чёткий!

— Самка! — только и сказал Куонеб.

Да, приглядевшись внимательнее, Рольф и сам заметил, что отпечатки были чуть-чуть уже, чуть-чуть острее и разделялись чуть меньшим расстоянием, чем те, по которым он шёл вначале.

Рольф повернул назад и не без труда отыскал место, где самец свернул в сторону. Некоторое время всё шло гладко, и Скукум с Куонебом послушно следовали за Рольфом, который теперь уверенно распознавал отпечаток левого переднего копыта с характерным скосом. Затем они увидели «знак», то есть кучу помёта, означавшую, что олень здесь стоял и, значит, не был встревожен. Над ним ещё курился парок, иными словами, олень был совсем близко, и требовалась сугубая осторожность: наступала решительная минута всей охоты.

А твёрдо знали они лишь одно: олень на расстоянии выстрела, но, чтобы его добыть, необходимо увидеть его раньше, чем он увидит их.

Скукума взяли на сворку. Рольф осторожно двинулся вперёд, шаг за шагом нащупывая обутой в мокасин ногой, куда ступить, чтобы ненароком не хрустнула ветка. Раза два он подбросил сухие травинки, проверяя, действительно ли он идёт против ветра. Впереди открылась полянка. Он долго из-за стволов её оглядывал, а потом описал дугу и ткнул пальцем, объясняя Куонебу, что олень полянку пересёк и надо идти в обход. Но тут его шарящий взгляд уловил среди тёмной путаницы ветвей лёгкое движение, словно колыхнулось что-то серое. Еле уловимое движение — уж не мелькнул ли хвостик синицы? Он сосредоточился и мало-помалу различил очертания рогов, головы и шеи. В ста шагах… Но охотничья мудрость гласит: «Не упускай случай!» Рольф вгляделся, тщательно прицелился, выстрелил, и олень рухнул, исчезнув за вывороченными корнями. Скукум повизгивал, вне себя от любопытства, и подпрыгивал как мог выше. Рольф усилием воли сдержался, не кинулся к добыче, а прежде перезарядил ружьё. И уж тогда все трое почти побежали через поляну. Но не приблизились они к оленю и на пятьдесят шагов, как он вскочил и бросился прочь. Шагов через двадцать он остановился, чтобы оглядеться, и Рольф успел выстрелить ещё раз. Олень опять упал, но в следующую же секунду был снова на ногах и скрылся в чаще.

Рольф с Куонебом осмотрели оба места, но не обнаружили ни единой капли крови. В полном недоумении они решили прекратить преследование, так как уже смеркалось, и, несмотря на настоятельное предложение Скукума немедленно во всём разобраться и со всем покончить, они пошли назад к хижине.

— Куонеб, что, по-твоему, случилось?

Индеец покачал головой и сказал:

— Может, первая пуля только задела ему голову и оглушила. А вот вторая… Ва! Не знаю.

— А я одно знаю: я всё-таки в него попал и утром его отыщу.

Поэтому, едва рассвело, Рольф уже обошёл полянку, ища следы крови. На опавших листьях, траве и пыльной земле красный цвет не особенно выделяется, но вот камни и вывороченные стволы служат охотникам надёжными справочниками.

Рольф пошёл по следу оленя, очень неясному, и вдруг на камешке, где дёрн был истоптан, увидел капельку крови. Тут след исчез среди других следов на оленьей тропе, но Рольф уже знал, что ему искать, и быстро направился к дереву, упавшему поперёк тропы. На коре темнело пятнышко засохшей крови. Оно-то Рольфу и требовалось. Четверть мили тропа тянулась прямо, и время от времени он замечал на стволах своеобразные проплешинки истёртой коры, которые сбивали его с толку. На одной проплешинке он обнаружил мазок крови — единственное свидетельство, что оленя ему всё-таки удалось ранить. Но если олень ранен, он почти наверное уйдёт к низине, и Куонеб, поручив Скукума Рольфу, влез на дерево в надежде увидеть оленя с высоты.

Ещё через четверть мили тропа раздвоилась, и Рольфу не удалось установить, куда повернул след его оленя.

Однако тут в дело вмешался Скукум. Ему раз и навсегда было строго запрещено выслеживать оленей, и он знал, что может позволить себе это удовольствие только исподтишка. Но теперь пёсик не выдержал — опустил нос к земле, пробежал несколько шагов по ответвившейся, ведущей вниз тропе и выразительно посмотрел на Рольфа, словно говоря: «Эх, ты! Тугоносый! Свежий след унюхать не можешь! Вот же он! Олень сюда пошёл!»

Рольф подумал, что Скукум, пожалуй, прав, и зашагал вниз. Вскоре на дереве впереди он увидел ещё одну непонятную проплешину, а чуть дальше на земле валялся весенний, ещё мягкий, покрытый бархатом олений рог, расщеплённый у основания и окровавленный.

Тут положение упростилось, потому что след снова стал единственным и вёл всё время под уклон.

Вскоре их нагнал Куонеб. Оленя он не высмотрел, но над зарослями ниже по течению ручья кружили две сойки и ворон. Свернув со следа, охотники пошли туда напрямик. Вскоре, однако, они опять на него наткнулись, а на деревьях вновь появились те же проплешинки.

Голубая сойка, кружащая над чащей, говорит охотничьему глазу, что там прячется какое-то крупное животное, и чаще всего — олень. Очень медленно и совсем бесшумно они вступили в заросли над ручьём, но всё было тихо. Затем там, где кусты смыкались особенно густо, раздался треск, и в воздух взвился олень. Тут уж Скукум с собой не совладал. Он прыгнул, точно волк, впился в заднюю ногу, и олень кубарем покатился по земле. Прежде чем он успел вскочить, выстрел Рольфа положил конец его мучениям. Теперь, когда они ещё раз прочли следы, всё разъяснилось. Первая пуля Рольфа сбила рог у основания, так что он повис на лоскутке кожи, а вторая перебила кость в задней ноге. Стараясь как-то совладать с ногой, олень тёр её о древесные стволы, потерял равновесие, упал, и рог отвалился.

Впервые Рольф сумел сам разобраться в следах и убедился, что ему это по силам. Надо сказать, это важнейшее для лесовиков искусство он постигал на редкость быстро.

49. Рольф заблудился

Любой человек, живущий в большом лесу, рано или поздно должен в нём заблудиться. Да, даже Дэниэл Бун, знаменитейший из трапперов, иногда блуждал, сбившись с дороги. Но станет ли это приключением или обернётся страшнейшей из трагедий, зависит от того только, как поведёт себя такой человек. Собственно говоря, это экзамен для охотника или следопыта, испытание его знаний, его мышц, а главное — его мужества. И, как любому решающему испытанию, подвергаются ему без предупреждения.

На лес нахлынули странствующие голуби. Несколько майских дней их миллионные стаи кормились там. Птицы полчищами сновали по земле, искали корм, клевали. Запоздавшие стаи летели вперёд и из арьергарда превращались в авангард. В эту пору питались они главным образом семенами вяза, которые слетали с деревьев, планируя на крылышках, словно уменьшенные в сотни раз широкополые шляпы. Если встревоженная стая разом взлетала, казалось, где-то рядом на скалы обрушивается прибой.

Больше всего голубей было в низине к юго-востоку от озера — ведь вязы растут главным образом в низинах. И вот Рольф, взяв лук со стрелами, переплыл в каноэ озеро, не сомневаясь, что скоро раздобудет десятка два голубей на жаркое.

Но поразительно, как точно намеченная жертва умеет оценить дальнобойность вашего оружия и как ловко остаётся вне пределов досягаемости. Только диву даёшься: пускаешь в голубиную стаю стрелу — и ни единая птица не падает на землю! Рольф упрямо преследовал одну кормящуюся стаю — голуби бежали перед ним по земле, кружили в воздухе, но расстояние до них всё время оставалось слишком большим. Он много раз пускал стрелы наугад в колышущуюся массу крыльев, но без успеха. Так продолжалось два часа. Но вот первый подбитый голубь упал на землю. Рольф кинулся к нему, однако голубь вспорхнул, пролетел несколько шагов и снова опустился на землю.

Рольф опять попытался его схватить, и опять он вспорхнул прямо из-под его руки. Эта гонка продолжалась полчаса. Затем Рольф спохватился, хорошенько прицелился и прикончил птицу второй стрелой.

Тут вдруг он осознал, что дальше за деревьями слышатся какие-то странные крики и постанывания.

Почти четверть часа он крался туда и только теперь сообразил то, о чём должен был догадаться сразу: это безобразничала сойка.

Он вышел к неглубокому овражку, на дне которого бил ключ, и, положив лук со стрелами на сухой пень, спустился вниз напиться.

Распрямившись, Рольф увидел шагах в двадцати жирного годовалого оленёнка и его мать. Они безмятежно смотрели на него, и, решив добыть хотя бы годовичка, Рольф осторожно пошёл за луком.

Олени оказались теперь вне досягаемости, однако человек пробудил в них любопытство, и, когда Рольф надолго застыл на месте, они даже сделали два-три шажка к нему, но стоило ему пошевелиться, как они отбегали.

Убить оленя стрелой — задача не из лёгких, и Рольф изнывал от желания доказать свою сноровку. Он пускал в ход то одну хитрость, то другую и, казалось, был близок к успеху. Но, увы, это только казалось!

Затем олени встревожились и у края низины, тоже кишевшей голубями, длинными прыжками скрылись в чаще.

Рольф обнаружил, что порядком проголодался. Ощипав голубя, он развёл костёр с помощью кремня и огнива, которые всегда носил с собой, выстругал из ветки вертел, поджарил птицу и, подкрепившись, решил, что пора возвращаться. День был пасмурный, и солнца он не видел, но всё равно догадывался, что час уже поздний.

Местности вокруг он не узнавал, в какой точке небосвода находится солнце — не знал, но бодро зашагал в направлении озера и того места, где оставил каноэ.

Часа через два, удивившись, что озера не видно, он прибавил шагу.

Прошёл ещё час, а озера всё нет как нет.

Рольф подумал, что забрал слишком к северу, а потому слегка повернул и зашагал дальше, иногда пускаясь бегом. Миновал четвёртый час, а озеро не показывалось.

И тут Рольф понял, что заблудился. Он залез на дерево и оглядел окрестности. Справа виднелся небольшой холм. Он направился туда через овражек и с облегчением увидел две толстые липы, несомненно знакомые. Чуть дальше из земли бил ключ, удивительно похожий на тот, возле которого он увидел оленёнка. Нагнувшись напиться, Рольф скользнул взглядом по земле — оленьи следы и отпечаток мокасина… Да это же его собственный след! Только почему-то не с северной стороны родничка, а с южной. Он посмотрел на свинцово-серое небо. Эх, если бы проглянуло солнце… Но пелена туч всюду была одинакова. Рольф торопливо направился к холму, надеясь, что с дерева на его вершине увидит озеро. Он не шёл, а почти бежал. Через полчаса лес слегка поредел, перед Рольфом открылся овраг. На его дне он остановился у родничка. Тот же самый! Только север опять поменялся местом с югом.

У Рольфа помутилось в голове от ужаса. Значит, он заблудился по-настоящему и кружит на одном месте! Родничок словно плясал вокруг него — то с севера, то с юга. Он с трудом удержался от того, чтобы сразу же не помчаться на северо-запад. Только где он, северо-запад? Мальчик оглядел соседние стволы в поисках ответа. Ведь им положено особенно сильно обрастать мохом с северной стороны. Оно так и было бы, если бы все деревья росли одинаково прямо и получали одинаковые доли солнца и тени.

Рольф задрал голову. Где тут тсуга и куда обращены ветки у её вершины? По поверью, они дружно указывают на восток. Но оказалось, что они не согласились между собой, где именно лежит восток.

Рольф пугался всё больше и больше. Он вовсе не был трусом, но в его душу проник леденящий страх: хижина далеко и кричи не кричи — толку всё равно не будет, а земля так засыпана опавшими листьями, что следы на ней не отпечатываются, и найти его невозможно, — без помощи Куонеба ему от этого проклятого ключа никуда не уйти. Мысли его мешались, и вдруг он вспомнил давний совет индейца: «Если заблудишься, не поддавайся страху. Не голод убивает тех, кто заблудился, и не холод, а только страх. Не бойся, и с тобой ничего плохого не случится».

И Рольф никуда не побежал, а опустился на траву, чтобы хорошенько всё обдумать.

— Так вот, — сказал он вслух, — от каноэ я всё время шёл на юго-восток.

Голос мальчика прервался. Солнце же с утра ни разу не выглянуло! Может, он вовсе и не на юго-восток шёл!

Подобное подозрение многих лишило бы остатков хладнокровия, но Рольф снова себя одёрнул.

— Ничего. Не думай про это — и всё кончится хорошо. Завтра небо непременно прояснится.

Только тут он заметил, что на соседнем дереве сидит белка, сердито цокает и бранит его на чём свет стоит. Нахалка перебиралась всё ближе и ближе к незваному гостю, чтобы яснее высказать ему, что она о нём думает.

Рольф взял лук, и когда тупая стрела упала на землю, вместе с ней упала и белка, обещая сносный ужин. Рольф сунул добычу в карман и решил приготовить себе ночлег, потому что уже темнело.

Он собрал в укрытой ложбинке кучу сухого хвороста, потом соорудил защитную стенку от ветра и устроил себе постель из веток бальзамической пихты. Огниво высекло искру на бересту, и костёр весело запылал. Для заблудившегося в лесу человека нет утешителя лучше.

Белка, поджаренная в шкуре, оказалась вполне съедобной, и Рольф, свернувшись клубком, скоро уснул. Ночь прошла бы спокойно и даже приятно, если бы к полуночи не похолодало. Костёр почти погас, и Рольф проснулся, стуча зубами. После этого он до самого утра то задрёмывал, то просыпался и подбрасывал хвороста в огонь.

Едва посветлело, как воздух сотрясся от оглушительного грома, и несколько минут спустя лес снова кишел странствующими голубями.

Рольф теперь питался только дарами леса, а потому быстро схватил лук. Ему повезло: первая же стрела сбила крупного, жирного голубя. Второй он подшиб ещё одну птицу, она забилась в кустах, он сломя голову бросился туда, поскользнулся, скатился кувырком по крутому откосу, ударился о дно оврага и подвернул ногу. У него в глазах помутилось от боли. В первую секунду мальчик с ужасом решил, что нога сломана, но, когда он, подавляя леденящий ужас, ощупал лодыжку и ступню, оказалось, что дело ограничилось сильным растяжением. Вот теперь его положение действительно стало опасным, потому что идти он не мог.

Тем не менее он подобрал второго голубя и, морщась от боли, кое-как пополз назад к костру. С каждой секундой ему становилось всё яснее, какая с ним стряслась беда, и отчаяние охватило его с новой силой. Но тут же он повторил про себя: «Для мужчины нет ничего постыднее страха! — И добавил: — Себя не теряй, а выход — он отыщется». Первое он услышал от Куонеба, второе — от Сая Силванна. Да, выход всегда должен быть. Только себя не теряй — и ты его найдёшь.

Рольф ощипал и поджарил двух голубей, одним позавтракал, а второго сунул в карман на обед, как-то не сообразив, что обедать ему придётся тут же у родничка. Над деревьями в вышине несколько раз пролетали на север небольшие утиные стаи.

И вот наконец прояснившееся небо запылало алыми красками зари, а затем взошло солнце, и взошло оно в той стороне, которую Рольф считал западом!

Только теперь он понял, куда летели утки — на юго-восток, кормиться на озере! Если бы он мог пойти за ними следом! Но его лодыжка совсем распухла и невыносимо ныла. Где уж тут идти! На неё и наступить-то можно будет только через несколько дней, а то и недель. Мальчику понадобилось всё его мужество, чтобы не уткнуться лицом в землю и не зарыдать.

Вновь он словно увидел перед собой суровое, но доброе лицо старого траппера и услышал его голос: «Когда всё кажется черней некуда, себя не теряй, а выход — он отыщется. Никто тебя не побьёт, пока сам себя побитым не признаешь».

Ну и не признает он себя побитым, а дальше что? Он же умрёт от холода и голода, прежде чем Куонеб его разыщет… И вновь им овладел страх. Будь у него хоть какой-нибудь способ сообщить своему другу, где он сейчас… И Рольф принялся кричать в слабой надежде, что в тихом воздухе его голос донесётся до самого озера. Но когда он смолк, лес сковала прежняя тишина.

Внезапно ему вспомнился рассказ Куонеба о том, как в детстве он сбился с дороги и блуждал по лесу три дня. Да нет, не блуждал! Ему было всего десять лет, но он сумел зажечь сигнальные костры, и его нашли. Да-да! Два дыма рядом означают «я заблудился» или «скорее на помощь!».

Ободрившись, Рольф отполз в сторону, развёл жаркий костёр, а потом завалил его гнилушками и зелёными ветками. Столб белёсого дыма поднялся высоко над верхушками деревьев, а Рольф прополз ещё шагов сто и развёл второй дымовой костёр. Теперь ему оставалось только ждать.

Жирный, отбившийся от стаи голубь беззаботно опустился на ветку прямо напротив Рольфа. В воздух взвилась тупая стрела, и Рольф подобрал нежданную добычу.

Ощипывая птицу, он обнаружил, что зоб у неё битком набит семенами вяза; и когда выпотрошил тушку, тут же нафаршировал её этими семенами — очень вкусными, как он знал по опыту. Голубиное мясо без приправ успело ему порядком надоесть.

Медленно-медленно прошёл час. Дальний костёр почти догорел, и Рольф подобрал палку, чтобы на неё опереться. Внезапно он вспомнил, что Хог неплохо передвигался на одной ноге и двух костылях.

— Ага! — воскликнул мальчик. — Вот он выход!

Теперь он начал высматривать удобные костыли. На деревьях их было полным-полно, но только на недостижимой высоте.

И прошло много времени, прежде чем он нашёл подходящую ветку, до которой сумел дотянуться ножом. Обстругивал он её ещё почти час, как вдруг у него ёкнуло сердце.

Издалека, с севера, донёсся еле слышный оклик:

— И-и-у-у-у!

Рольф уронил нож и напряжённо прислушался, инстинктивно полуоткрыв рот. (В результате давление на барабанные перепонки уравнивается — и слух обостряется.) Снова раздалось:

— И-и-у-у-у!

Нет, ошибки быть не могло! Рольф закричал в ответ:

— И-уу-у! И-уу-у!

Десять минут спустя со звонким «тяв-тяв!» в овраг скатился Скукум и принялся скакать и лаять вокруг Рольфа, словно главная заслуга принадлежала ему, а ещё через две-три минуты из-за деревьев широким шагом вышел Куонеб.

— Хо, малый! — сказал он с мягкой улыбкой и сжал руку Рольфа. — Ак! Это было хорошо! — И он кивнул на дымовой костёр. — Я понял, что с тобой стряслась беда.

— Угу! — Рольф кивнул на распухшую лодыжку.

Индеец подхватил мальчика и отнёс его к родничку. Там он достал хлеб и чай, которые захватил с собой, и приготовил обед на двоих.

За едой Рольф рассказал, как всё произошло.

— Когда ты вчера вечером не вернулся, — начал в свой черёд Куонеб, — я встревожился, потому что у тебя с собой не было ни еды, ни одеяла. Я не спал. На заре я поднялся на мой холм и поглядел на юго-восток, куда ты уплыл на каноэ, но ничего не увидел. Тогда я влез на холм повыше, откуда виден и северо-восток. И вдруг заметил два столбика дыма и понял, что мой сын жив.

— Значит, это место находится к северо-востоку от хижины?

— Милях в четырёх. Я задержался, потому что ходил за каноэ.

— Но каноэ-то зачем тебе понадобилось? — спросил Рольф с удивлением.

— Отсюда до реки Джесепа всего четверть мили. Я скоро отвезу тебя домой.

Рольф даже не поверил, но вскоре ему пришлось убедиться, что Куонеб не ошибся. Топором они вырубили два крепких костыля и покинули овражек.

Через двадцать минут Рольф уже сидел в каноэ, а через час — удобно лежал на своей постели в хижине.

И Рольф вновь вспомнил, как в минуту чёрного отчаяния он нашёл выход — такой простой и надёжный! Нет уж, он теперь всегда будет помнить: «Себя не теряй, а выход — он отыщется».

50. Продажа пушнины

Растяни Рольф ногу в детстве, мать растёрла бы его распухшую, почерневшую лодыжку салом. Лекарь в Стэмфорде растёр бы её собственной мазью, рецепт которой хранил в тайне. Куонеб же, напевая воркующую песенку, растёр её оленьим жиром. Средства все разные и все полезные, потому что больной успокаивается, видя, как о нём заботятся, а частый массаж помогает природе делать своё дело.

Куонеб растирал распухшую лодыжку трижды в день, и жир предохранял кожу от воспаления. Не прошло и недели, как Рольф выбросил костыли.

Май был уже на исходе, на смену ему шёл июнь. Иными словами, весна кончилась.

Во все эпохи весной человек испытывает потребность в новизне и, уступая ей, либо куда-нибудь уезжает, либо решительно меняет образ жизни. Адирондакские трапперы весной подряжались сплавлять лес, а люди семейные возвращались к домашнему очагу, сажали картофель и забрасывали рыболовные сети. Возвращаться Куонебу с Рольфом было некуда, время сплава уже прошло, но, подчиняясь весенней тяге к перемене мест, они решили отвезти пушнину Уоррену.

Куонеб мечтал о табаке… и о чём-нибудь новом.

Рольф мечтал о ружье, о встрече с Ван Трамперами… о чём-нибудь новом. А потому первого июня их каноэ повернуло с озера в реку Джесепа. Куонеб искусно направлял его кормовым веслом, а Скукум заливался лаем на носу.

Вода в реках стояла ещё высоко, и к вечеру они без единой задержки добрались до Гудзона, где устроились на ночлег в двадцати пяти милях от дома.

Огромные стаи странствующих голубей летели на север, но по берегам шла своя жизнь, и Скукум, увидев у кромки воды дикобраза, а потом в воде и медведя, пришёл в неистовство и чуть было не выпрыгнул из челнока, но ему пришлось унять разбушевавшееся честолюбие.

К вечеру на третий день они причалили к пристани перед лавкой, и Уоррен, оставив компанию зевак, сердечно поздоровался с Рольфом.

— Как поживаешь, малый? Ну и вытянулся ты! (Что было совершенной правдой: хотя ни он, ни Куонеб этого не заметили, но они сравнялись ростом.) А шкур много ли добыли? О-о! Неплохо, неплохо! — добавил он, когда индеец и юноша выложили на прилавок два тюка пушнины. — По такому поводу и выпить не грех!

Но, к большому недоумению лавочника, оба отказались от дарового угощения. Это его порядком огорчило, так как он рассчитывал, что спиртное сделает их покладистыми. Но, скрыв своё разочарование, он бодро продолжал:

— Ну, уж на этот раз, вижу, продам я тебе лучшее ружьё во всей стране! — И по лицу Рольфа понял, что тут, пожалуй, можно надеяться на выгодную сделку.

Они начали разбирать шкуры, и Рольф показал, что умеет торговаться не хуже хитрого лавочника. Куонеб невозмутимо стоял в стороне, но принимал в переговорах достаточное участие знаками и взглядами.

— Значит, так! — сказал Уоррен, когда перед ним рядком улеглись куньи шкурки. — Куниц тридцать. Мех-то, правда, бледноват, и красная цена им — три с половиной доллара за штуку, но прижимистым быть не хочу. Так уж и быть, беру их по четыре.

Рольф покосился на Куонеба, и тот незаметно для лавочника покачал головой, раскрыл правую ладонь и рывком поднял её на несколько дюймов. Рольф понял и сказал:

— Я бы не сказал, что они такие уж бледные. По-моему, темней не бывает. Все до единой отличного цвета. (Куонеб растопырил все пять пальцев.) И меньше чем по пять долларов их отдать никак нельзя.

— Фью-у-у! — присвистнул лавочник. — А что пушнина — это всегда риск, ты забыл? Тут тебе и плесень, и моль, и мыши, не говоря уж, что цены на неё ой как падают! Ну, да не ссориться же нам с тобой! Бери по пять. Вот чернобурка и вправду хороша. Сорок долларов стоит, никак не меньше.

— Может, и побольше, — ответил Рольф, потому что Куонеб бросил вправо щепотку несуществующего песка — знак, означающий «не соглашайся!».

Они немного поторговались, и Рольф объявил:

— За такую шкуру двести долларов платят, я от надёжного человека слышал.

— Это где же?

— А в Стэмфорде.

— Так это под Нью-Йорком!

— Верно. Но вы же меха в Нью-Йорк отсылаете?

— Оно так. А во что это обходится, тебе известно? Ну, да ладно: если возьмёшь товаром, то даю за неё сто долларов, чтобы нам долго не торговаться.

— Сто двадцать пять долларов, и по рукам. Разница как раз покроет ружьё.

Торговец снова присвистнул:

— Да где ты такой чуши набрался?

— Вовсе не чуши. Мне столько предложил Сай Силванн, когда уговаривал, чтобы с пушниной мы к нему поехали.

Намёк, что на их шкуры найдутся другие покупатели, возымел желаемое действие. В конце концов они ударили по рукам. Не считая чернобурки, пушнины у них набралось на триста долларов. А за чернобурку они могли взять все припасы, которые им требовались. Однако у Рольфа на уме было и кое-что другое.

Он отобрал мешочки со сластями, несколько кусков пёстрого ситца, яркие ленточки, и тут лавочник сообразил, в чём дело.

— В гости собираешься? Это к кому же? Уж наверное, к Ван Трамперам!

Рольф кивнул, после чего выслушал немало полезных советов. Материи на платье Аннете он покупать не стал, понимая, сколько радости будет ей совершить путешествие сюда и выбрать самой. Зато приобрёл несколько великолепных украшений с драгоценными камнями (десять центов каждое!) и ленты на редкость ярких цветов — совершенно неописуемых, как и счастье, которым они должны были наполнить сердце девочки на лесной ферме.

С новым ружьём в руках и распиской на триста долларов кредита им с Куонебом в бумажнике Рольф почувствовал себя важной персоной.

Он уже повернулся к двери, но тут лавочник спросил:

— А с Джеком Хогом вы больше не встречались?

— Был случай!

И Рольф коротко рассказал про всё, чего они натерпелись от этого негодяя.

— Похоже на него, ох как похоже! Ну, да поделом ему! Подлюга, каких поискать! А вот возить пушнину в Лайонс-Фолс вам ни к чему. У них у всех там воды в жаркий день не допросишься. И вообще я могу платить вам дороже, потому что отсюда до Нью-Йорка на сто миль ближе.

Этот урок тоже даром не пропал. Чем ближе Нью-Йорк, тем цены выгоднее. Семьдесят пять долларов в Лайонс-Фолс, сто двадцать пять долларов здесь, двести долларов в Нью-Йорке. Рольф призадумался, и у него мало-помалу сложился некий план.

51. Снова на ферме Ван Трамперов

— Нибовака! — Куонеб всегда называл Рольфа Нибовакой, когда удивлялся его сообразительности. — А что нам делать с каноэ и припасами?

— Лучше оставим их тут. Каллан одолжит нам каноэ.

Вскинув ружья на плечи — со своим Рольф не расстался бы ни за что на свете, — они пошли через водораздел и добрались до фермы Каллана меньше чем за два часа.

— Конечно, берите каноэ. Только, может, прежде зайдёте в дом перекусить?

Но Рольф с благодарностью отклонил радушное приглашение. Ему не терпелось добраться до цели. Каноэ было тут же спущено на воду, и их вёсла дружно погрузились в озёрную гладь.

На берегу всё выглядело таким знакомым! Всходы на полях хорошие, цыплята перед курятником отличные, а детишки у крыльца — ещё лучше.

— Кого я видайт! — закричал толстый Хендрик, когда они подошли к дверям конюшни. Секунду спустя он уже тряс им руки и улыбался во всё лицо. — Добро пожаловайт! Марта! Марта! Рольф и Куонеб приезжайт! Какой я счастливый!

— А где Аннета? — спросил Рольф.

— Бедный Аннета лихорадкой болейт. Не очень сильно, немножко.

И он провёл их в угол, где на низкой кровати лежала Аннета, исхудалая, бледная, слабенькая.

Она чуть-чуть улыбнулась в ответ, когда Рольф нагнулся и поцеловал её.

— Что же ты, Аннета! А я ведь к тебе приехал. Чтобы свозить тебя в лавку Уоррена — выберешь себе платье, какое захочешь. Вот посмотри, это моя первая куница и шкатулка — я её для тебя сделал. А за иглы скажи спасибо Скукуму.

— Бедная деточка, он болейт всю весну, — сказала Марта, помахивая пучком осоки, чтобы отогнать мух и комаров, которые, басисто жужжа и пронзительно пища, кружили над больной девочкой.

— А что с ней? — испуганно спросил Рольф.

— Это мы не знайт.

— Может, спросить у него? — И Рольф посмотрел на Куонеба.

— Ах, спросийт, обязательно спросийт! Я всё время говорийт, когда мне очень плохо, и я просийт Бога о помощь, он мне его посылайт. Вот уже два раза! — И толстый голландец возвёл глаза к небу.

Куонеб опустился на колени рядом с кроватью. Он ощупал горячую, сухую руку девочки, заметил, как тяжело и быстро она дышит, поглядел на нетронутую тарелку кукурузной каши на табуретке рядом.

— Болотная лихорадка, — сказал он. — Я принесу хорошее снадобье.

Он скрылся в лесу, откуда скоро вернулся с пучком змеиного корня, настругал его и заварил, как чай.

Аннета сначала отвернулась, но мать убедила её выпить несколько глотков из чашки, которую держал Рольф.

— Ва! Это нехорошо, — сказал Куонеб, оглядывая душную, полную мух комнатёнку. — Я построю шалаш. — Он отвернул край простыни, и три-четыре жирных клопа лениво уползли от света. — Да, я построю шалаш.

Уж наступила ночь, и все разошлись спать. Рольф с Куонебом направились к сараю, где их встретило отчаянное и знакомое кудахтанье кур. Они кинулись на помощь и убедились, что на этот раз в переполохе не повинны ни норка, ни енот. Просто Скукум взялся за прежние штучки. При виде своих хозяев он виновато поджал хвост, быстро улепетнул и покорно скорчился у столба, возле которого провёл на цепи весь прошлый август. Теперь его вновь пришлось на время лишить свободы.

Утром Куонеб принялся за постройку шалаша, а Рольф сказал:

— Съезжу-ка я к Уоррену за сахаром.

Сахар, хотя он и был нужен, послужил ему предлогом. При словах «болотная лихорадка» Рольф вспомнил, как в Реддинге эту болезнь всегда пользовали иезуитской корой (позднее более известной под названием «хинная кора»). Его мать многих вылечила с помощью этого средства, и он не помнил случая, когда бы оно не помогло. Любой лавочник в лесной глуши имеет запас лекарств, и через два часа Рольф простился с Уорреном, унося с собой двадцать пять фунтов кленового сахара и пузырёк с хинным экстрактом.

— Ты говоришь, её мухи мучают? — окликнул его лавочник. — Так вот отличная штука для полога. Только что получил из города! — И он показал юноше противомоскитную сетку.

Ничего подобного Рольфу ещё видеть не приходилось.

А что? Отличный совет! И его покупки пополнились самой интересной — десятью ярдами сети. Общий итог был приписан к его счёту, и через два часа он вернулся на ферму.

У северной стены дома Куонеб уже поставил маленькую палатку из кольев и простыни. Больная девочка лежала там на низкой постели из пихты. У входа курился можжевеловый костерок, и лёгкий ветер разносил ароматный дым по всем углам палатки.

В изголовье сидел Куонеб и куриным крылом отгонял комаров. Глаза девочки были закрыты, она сладко спала. Рольф бесшумно подошёл к ней и прикоснулся к её руке. Кожа была прохладной и чуть влажной. Он отнёс свои покупки в дом. Марта встретила его счастливой улыбкой. Да, Аннете получше. Едва её вынесли на воздух, она сразу крепко уснула. Но только зачем индеец уложил её на сосновые ветки? Зачем дымит можжевельником? И ещё поёт! Вот-вот, слышишь?

Рольф вышел посмотреть и послушать. Тихонько постукивая по жестяной миске палкой, обёрнутой в тряпку, Куонеб пел. Позже Рольф узнал, что означали слова песни:

Капускап, приди и злых духов прогони,
Пусть ребёнка они не мучают!

Аннета лежала неподвижно, но дышала легко и ровно. Впервые за много дней она не металась по постели в полубреду, а спала целительным сном детства.

— Может, её лучше в дом уносийт? — робко спросила мать.

— Нет, пусть Куонеб делает по-своему, — ответил Рольф и невольно спросил себя: сидел ли какой-нибудь белый с умирающим Вивисом, отгоняя от него мух?

52. Новое платье Аннеты

Сами по себе чувства ничего не стоят. Делом их выразишь, значит, ты человек, а слезами изольёшь, так уж лучше прямо обзаведись каменным сердцем!

Из изречений Сая Силванна

— Куонеб, я пойду подстрелю рябчика!

— Ак! Это хорошо.

И Рольф ушёл в лес. Он было заколебался, не сдаться ли на горячие мольбы Скукума и не взять ли его с собой, но потом передумал. Скукум почти наверное выследит самку с выводком, а их в июне не стреляют. Самца же отыскать легко: надо только хорошенько вслушиваться в лесные звуки. Вечер был тихий, и Рольф прошёл не более полумили, когда вдалеке раздались барабанные звуки: тамп, тамп, тамп, тамп… ффрррррр! Это рябчик бил крыльями по упавшему стволу. Он направился на звук быстро, но осторожно, а потом замер, ожидая, когда птица снова забарабанит. Но рябчик что-то медлил, и Рольф, опустившись рядом с трухлявым, обросшим мхом стволом, начал ударять по нему ладонями: тамп, тамп, тамп, тамп… ффрррррр! На этот вызов тут же последовал ответ.

Тамп-тамп-тамп, тамп… ффррррррр! — воинственно загремело по лесу, и, подкравшись ближе, Рольф увидел барабанщика, который спесиво расхаживал по упавшему стволу шагах в сорока от него. Он тщательно прицелился, но не в голову, а в туловище, верно рассудив, что с сорока шагов в голову из непривычного ружья ему ни за что не попасть. Он выстрелил, птица упала со ствола, а сердце Рольфа взыграло от радости — за больную девочку, как он искренне верил. Однако тут не обошлось и без малой толики тщеславия: он хорошо стреляет, а ружьё отличное — и его собственное!

Когда он вернулся, уже совсем смерклось, и родителей он застал в большом волнении.

— Индеец говорит, что не брайт Аннету на ночь в дом! Как можно девочке спайт снаружи, как собаке, как негр… как бродяга? Это нехорошо, это плохо! — Бедный толстый Хендрик совсем растерялся.

— Хендрик, ты думаешь, ночью воздух порчу наводит?

— Ах, я не знайт, что думайт!

— Зато Куонеб знает, что надо делать.

— Так!

— Ну и не мешай ему. Либо он, либо я лягу у входа, и она отлично проспит до утра.

Рольф с дрожью вспомнил жирных рыжих клопов, поджидающих Аннету в доме. Но как ни доверял Рольф врачебным познаниям Куонеба, своей матери он доверял больше и решил дать Аннете хинной настойки, но прямо вмешиваться в лечение опасался. В конце концов он придумал уловку:

— Уже прохладно. Я повешу над её постелью полог из этой сетки.

— Ак! Это хорошо. — Однако индеец остался сидеть, где сидел.

— Ты пошёл бы отдохнуть, Куонеб, я с ней посижу.

— Скоро я дам ей ещё целительного снадобья.

Этот ответ Рольфа не устраивал, и он тут же придумал другой ход:

— Может, ты сваришь ей рябчика? А то я рукой угодил в сумах, а он ядовитый…

— Ах, давайт мне! Я варийт! — И толстуха Марта, уложив младенца в колыбель, переваливаясь, пошла варить бульон из рябчика.

«Опять не повезло!» — подумал Рольф, но тут же в голову ему пришла новая мысль. Он пощупал кружку с настоем змеиного корня. Она была ещё тёплой.

— Ты даёшь ей настой горячим или холодным, Куонеб?

— Горячим!

— Так я схожу подогрею!

Он ускользнул с кружкой, весело подумав: «Раз Куонеб помешал мне дать ей настой этой коры, так сам её им напоит!»

В полумраке кухни он незаметно влил в кружку четверть пузырька, подогрел настой и отнёс в палатку. Индеец сам напоил больную лекарством.

Услышав, что он собирается спать у входа в палатку, Аннета позвала слабеньким голоском:

— Мама! Мама! — И шепнула матери на ухо: — Пусть Рольф!

Рольф расстелил одеяло возле пихтовой постели и продремал всю ночь. Раза два он, услышав, что девочка пошевелилась, вставал взглянуть, что с ней, но она не просыпалась. Он поправлял прозрачный полог и снова ложился.

Утром с первого взгляда стало ясно, что больной много лучше. Во-первых, она попросила есть, и рябчик пришёлся как нельзя кстати. Змеиный корень с хиной отлично сделали своё дело, и здоровье возвращалось к ней с каждым днём. Марте не терпелось забрать дочку в дом. Девочка должна спать в своей постели, а не под открытым небом. Ну а клопы — неизбежное зло.

Однако Рольф не мог с этим согласиться. Он знал, что посоветовала бы и как поступила бы его мать, а потому снова отправился в лавку и вернулся с вонючей жидкостью, которая в те времена называлась «каменным маслом», а была просто неочищенной нефтью. Когда все щели в кровати и стенах были щедро промазаны нефтью, владычеству клопов пришёл конец, хотя, правда, совсем они не исчезли.

Куонеб в благодарность за радушный приём поработал на ферме, но через неделю в нём опять заговорило желание перемен.

— У нас достаточно денег, Нибовака, зачем нам оставаться тут?

Рольф вытаскивал из колодца бадью с водой. Он поставил её на край сруба, заглянул в колодец и ответил:

— Не знаю.

На самом же деле его удерживало на ферме ощущение, что он тут среди своих, и, как выяснилось, та же потребность гнала Куонеба дальше.

— Я слышал, — сказал он, — что люди моего племени всё ещё живут в Канаде, за Роусис-Пойнтом. Я повидаю их и вернусь в Багряном месяце (в августе).

У соседнего фермера нашлось маленькое каноэ, в погожее утро Скукум устроился на носу, и Куонеб отправился в стодвадцатимильное путешествие по тихим водам озёр Джордж и Шамплейн.

Скоро каноэ превратилось в тёмное пятнышко, потом можно было различить только лопасть посверкивающего на солнце весла, а затем всё заслонил мысок.

Уже на следующий день Рольф пожалел, что не поехал с Куонебом. Настоящая помощь на ферме могла понадобиться только через месяц. То есть не бесплатная. И хотя несколько дней Рольф мог помогать по-дружески, отплачивая за гостеприимство, долго такое положение ни его, ни толстого Хендрика устроить не могло.

Но уехать, не подарив Аннете заветного платья, он никак не мог. Она уже совсем выздоровела, и в первое тихое утро Рольф повёз её в каноэ через озеро. Родители отпустили девочку скрепя сердце. Но сами отлучиться с фермы они не могли, а Аннета сияла такой радостью, предвкушая великое событие: она сама, как взрослая, выберет материю себе на платье!

Правда, к этой радости примешивалось какое-то другое чувство, не совсем детское, но Рольф был слишком юн, чтобы обратить внимание на то, как она розовеет, когда смеётся, как поддразнивает своего «старшего братца» и как командует им по пустякам.

— Расскажи мне ещё чего-нибудь про твоего Робинзона Крузо, — потребовала Аннета, едва каноэ отплыло от берега, и с большим интересом слушала эту старинную и бессмертную историю, хотя возражала против подробностей, которые не вязались с жизнью на ферме у озера Джордж. — А где была его жена? Ну какое же это хозяйство без кур? Сушёный виноград — это, наверное, вкусно, только кто же ест козлятину? Свинина куда лучше! — И прочее в том же духе.

Рольф, конечно, горячо вступался за Робинзона Крузо, но растерялся и немножко обиделся за своего друга, когда девочка назвала Куонеба его Пятницей.

Им было строго-настрого велено пригласить с собой в лавку миссис Каллан и уж во всяком случае попросить тележку и лошадь. Ни миссис Каллан, ни тележки дома не оказалось, но фермер мог одолжить им вторую лошадь. И вот Аннета отправилась дальше, гордо восседая на трёх сложенных одеялах и без умолку болтая, а Рольф шёл рядом и отвечал ей серьёзно и снисходительно, как старший, почти взрослый брат маленькой сестрёнке. Так они одолели пятимильный водораздел и добрались до лавки Уоррена. Сияя радостным возбуждением, но немножко робея, Аннета выложила на прилавок свою куницу, получила за неё пять долларов и приступила к решению сложнейшей задачи — к выбору своего первого платья из настоящего, совершенно нового цветастого ситца! Рольф должен был признать, что счастье, которое доставило ему новое ружьё, совершенно бледнело в сравнении с безграничным, невыразимым и ошеломляющим блаженством, которое испытывает девочка, впервые сама решая, какой ситец ей больше пойдёт.

— Правда, красиво?

Но слова бессильны воздать должное золотым пшеничным снопикам, щедро разбросанным среди зелёных и алых маков на ярко-голубом фоне! Нет, только увидев собственными глазами материю, предназначенную на платье Аннеты, вы могли бы оценить её по достоинству. А когда выяснилось, что денег у них хватит ещё и на красный солнечный зонтик, все присутствовавшие при этой сцене порадовались за девочку, а лавочник, поддавшись общему настроению, дал к нему в придачу десяток золотых пуговок из самой лучшей меди!

Уоррен содержал при лавке «харчевню», освобождавшую его от накладного гостеприимства. И в довершение всего Рольф повёл Аннету в это роскошное заведение, и она онемела от благоговейного восторга при виде скатерти на столе и белых фаянсовых тарелок. Но все были с ней очень ласковы.

Уоррен подошёл к какому-то человеку и, видимо продолжая недавно прерванный разговор, сказал:

— Я бы и отправил весь груз в Олбени на этой неделе, только нужен ещё один гребец.

Рольф навострил уши и спросил:

— А сколько вы заплатите?

— Двадцать пять долларов. Харчи мои.

— Я подойду?

— Ну-у-у… — Уоррен притворно задумался. — Что же, пожалуй, подойдёшь. Завтра можешь отправиться?

— Конечно. Но не больше чем на месяц.

— По рукам!

Вот так Рольф совершенно случайно принял решение, которое изменило ход всей его жизни.

Но Аннета уже взволнованно шептала ему:

— Можно я попробую вон того, вон того и вон того?

И получила разрешение отведать все незнакомые яства, какие захочет.

Потом они отправились в обратный путь. Аннета прижимала к груди бесценные свёртки и опять трещала без умолку. Рольф отвечал ей, но рассеянно: он думал о предстоящем путешествии, и ему взгрустнулось при мысли о предстоящей разлуке. Но тут у него над головой что-то зашуршало, и Аннета сердито вскрикнула:

— Рольф! Смотри, куда ты ведёшь лошадь! Из-за тебя этот сучок чуть не порвал мой новый зонтик!

В два часа они отдали лошадь Каллану, а ещё через час Аннета, захлёбываясь от восторга, показывала свои сокровища родителям и младшим детям, которые только глаза таращили от изумления и зависти.

В те дни платья шились очень просто, и Марта обещала:

— Я выбирайт свободный часик и буду шить.

А пока Аннета упивалась блаженством, созерцая жёлто-красное-зелёно-голубое великолепие, в котором ей скоро предстояло щеголять. А когда настало время ложиться, она так и уснула под красным зонтиком, прижимая к груди ситец, — совсем измученная, но бесконечно счастливая.

53. Путешествие в столицу штата

Утром, когда Рольф отправился в путь, дети ещё спали. Заглянув в комнату, он заметил, что красный зонтик по-прежнему осеняет Аннету, но ситец и медные пуговки свалились на пол…

Он оттолкнул каноэ от берега. Вода была зеркальной, и утлое судёнышко юрко скользило по её поверхности. Через полчаса оно уже сохло на сарае Каллана. Ещё час быстрой ходьбы — и Рольф постучался в дверь Уоррена, готовый приступить к выполнению своих новых обязанностей. Он раскраснелся от долгой прогулки, глаза у него светились при мысли, что он увидит Олбени, и Уоррен невольно вспомнил, как при каждой встрече он убеждался, что этот голубоглазый паренёк и умён, и находчив. Глядя на его разрумянившиеся щёки, лавочник спросил:

— Рольф, а ты индеец или как?

— Нет.

— Так метис, что ли?

— Да нет, я чистокровный янки, и моя фамилия Киттеринг. Родился и вырос в Реддинге, в Коннектикуте.

— Теперь-то я и сам вижу. А сперва думал — индеец. Уж очень ты смуглый был какой-то. (Рольф про себя усмехнулся, вспомнив, как Куонеб его покрасил.) Ну, нам же лучше, что ты белый. Эй, Билл! Познакомься с Рольфом… Рольфом Киттерингом. Он поплывёт с тобой в Олбени.

Билл, долговязый, большеногий, большерукий субъект средних лет и без определённых занятий, оторвался от шкур, которые увязывал в тюк, и поглядел на юношу хитроватыми серыми глазами. Лавочник отвёл Рольфа в сторону:

— Понимаешь, я с вами всю свою пушнину отсылаю. Десять тюков, шестьдесят фунтов каждый. Можно сказать, всё моё достояние. Так вот, доставишь их Вандаму, а до того ни днём ни ночью глаз с них не спускай. Склад у него у самой пристани. А предупреждаю я тебя по двум причинам. Во-первых, река там кишмя кишит всякими пиратами и ворами. На тюк пушнины ценой пятьсот долларов любой позарится. А во-вторых, есть у Билла одна слабость. Человек он честнейший и с каноэ управляется лучше некуда, да выпить любит. И уж тогда держись! Ты-то, я заметил, спиртного в рот не берёшь. Так, значит, в Трое не причаливайте, а в Олбени — сразу же к Вандаму. Передадите ему письмо, от него получите товары для лавки. Мы с ним компаньоны, а потому его распоряжений слушайся, как моих.

— Ну а если Билл захочет пристать в Трое?

— Не захочет. Пока он трезв, на него положиться можно. Письмо у него будет.

— Дали бы вы письмо и мне. На всякий случай.

— Так Билл обидится и не поплывёт.

— А он и знать не будет.

— И то верно.

Когда они отплыли, у Билла из наружного кармана торчало письмо лавочника с инструкциями, и никто, кроме Уоррена, не знал, что во внутреннем кармане Рольфа, завёрнутое в непромокаемую парусину, лежит второе письмо, точно такое же.

В каноэ Билл и правда был выше всяких похвал: опытный лесовик, с мягким, покладистым характером и куда более сильный, чем на вид. Реку он знал как свои пять пальцев и, памятуя, как опасно для пушнины подмокнуть, никогда не рисковал, а потому все мало-мальски коварные быстрины они обходили берегом, и тяжёлой работы хватало.

Те, кому не доводилось таскать груз на волоках, и вообразить не в состоянии, какой это изнуряющий труд. Вот для желающих способ убедиться: взвалите на плечи пятидесятифунтовый мешок муки и пройдите по ровной дороге четверть мили в прохладную погоду. Уже на полдороге мешок покажется вам свинцовым. Ну а если в нём не мука, но что-то с неровными жёсткими краями и они впиваются вам в спину? Это уже пытка. Если же груз вдвое тяжелее, то усилий он потребует не вдвое, а втрое. И наконец, представьте себе, что пройти надо не четверть мили, а милю, и не по ровной дороге, а по болоту, каменным россыпям, бурелому, узловатым корням. И день вовсе не прохладный, но по-летнему душный, комары впиваются в кожу, где только могут до неё добраться, а обе руки у вас заняты — то ношу поправляете, то за ветки хватаетесь на крутом подъёме. Попробуйте всё это.

Испробуйте всё это, и у вас будет некоторое представление об ужасах волока. А они на протяжении пути то и дело повторяются, и каждый раз надо проделать шесть пеших прогулок с грузом и пять налегке, возвращаясь за следующей ношей. Можно ли удивляться людям, которые предпочитают проводить свои каноэ между пенными порогами, лишь бы не ходить взад-вперёд, взад-вперёд по душному, гудящему комарами лесу?

Билл вновь и вновь доказывал свою надёжность, обходя по берегу быстрины, по которым не раз проносился в каноэ.

Ему же была доверена пушнина!

До Олбени было каких-то восемьдесят миль, но волоки сильно их задерживали, и прошла целая неделя, прежде чем Билл с Рольфом, миновав поселения Гленс-Фолс, Форт-Эдуард и Скайлервилл, проплыли по тихой воде в тяжело нагружённом каноэ мимо городка Трой. С берега их окликали любители дарового угощения, но Билл остался глух ко всем соблазнам, и они, радуясь, что все быстрины остались позади, продолжали мирно плыть по Гудзону, здесь уже широкому и полноводному.

54. Олбени

Только человек, который впервые в жизни приезжает в большой город, способен понять, что почувствовал Рольф, когда река сделала поворот и впереди открылся вид на Олбени — на Олбени, столицу штата Нью-Йорк с населением почти в шесть тысяч человек! Олбени, где над могучим Гудзоном — дорогой, ведущей к океану, — высилось величавое здание парламента штата.

У длинных пристаней, заслоняя их высокими мачтами и паутиной снастей, стояли суда, по реке сновали лодки и каноэ. За пристанями тянулись ряды деревянных складов, а дальше деревянные дома ярусами поднимались по склону, увенчанному местным Капитолием[13].

Парусные суда были Рольфу не в новинку, но между ними он заметил какую-то странную, почти квадратную посудину с огромными мельничными колёсами по бортам. Они подплыли ближе, он прочёл название «Клермонт» и понял, что перед ним знаменитый фултоновский[14] пароход, открывший в судоходстве век пара.

Но Билл остался равнодушен. Олбени, Гудзон в среднем течении и даже «Клермонт» он видел уже много раз и теперь невозмутимо повернул каноэ к давно знакомой пристани. Бездельники, восседавшие на причальных тумбах, принялись наперебой окликать его даже прежде, чем узнали. А уж тогда посыпалось: «Э-эй, Билл! Вернулся, значит? Рад тебя видеть, старина!» — и множество услужливых рук, мешая друг другу, помогли каноэ причалить.

— Ба-ба-ба! Да это и вправду Билл! — медово произнёс агент некой меховой фирмы. — Пойдём обмоем встречу!

— Спасибо, только я не пойду, — решительно отказался Билл. — Пока дело не сделаю, я не пью.

— Так до трактира Ванруста рукой подать, а уж пиво у него в этом году небывалое!

— Да я ж говорю, что не пью… пока.

— Ну, тебе виднее. Я просто думал, что ты рад с нами увидеться…

— Я и рад!

— А, Билл! — К ним подошёл толстый зять Билла. — Кого я вижу! Твоя сестрица ждёт тебя не дождётся! Пойдём пропустим пару рюмочек по случаю твоего приезда.

— Нет, Сэм. Я пока не пью. Ещё с делами не разделался.

— Так от одной-то у тебя только мозги прочистятся. А потом кончай с делами и возвращайся к нам продолжать.

И Билл решил всё-таки выпить рюмочку для прочищения мозгов.

— Через пару минут я назад, Рольф, — сказал он и пропал на пару дней.

— Иди-ка и ты, малый! — пригласил Рольфа особенно красноносый член компании, но Рольф только покачал головой.

— Давай я пока помогу тебе разгрузиться, — услужливо предложил Рольфу какой-то одноглазый субъект.

— Мне помощи не нужно.

— Так тебе же в одиночку не справиться.

— Ну, об одном я бы тебя, пожалуй, попросил: сходи за Питером Вандамом.

— Ты лучше сам сходи, а я тут посторожу.

— Нет, мне отлучаться не положено.

— В таком разе и сиди тут. Я тебе не рассыльный!

И Рольф остался один у каноэ.

В делах подобного рода он был новичком, но уже понял магическую силу слова «меха» и всю важность пушной торговли. Пушнина была единственной ценностью, которую мог добыть охотник в лесу, добывал её он один. Купцы же во всём мире ценили её наравне с золотом и выше драгоценных камней. Она была такой лёгкой, что шкурки общим весом около ста фунтов могли принести от ста долларов до пяти тысяч в зависимости от качества, и охотник с тюком хороших шкурок мог считаться капиталистом. Траппер получал недурную прибыль, лавочник-скупщик — очень большую, да ещё удваивал её, расплачиваясь товарами. Но доходы посредника в Олбени были огромны, а нью-йоркского купца, отправлявшего пушнину в Лондон, и вовсе колоссальными.

Неудивительно, что за право продать связку шкурок люди шли даже на грабёж и разбой. Ещё год назад Рольф ни о чём подобном представления не имел, но Хог преподал ему неплохой урок, а теперь он с благодарностью вспомнил и предостережения Уоррена. Собственно, сама эта поездка уже многому его научила.

Миновал полдень, Билл не появился, и, высмотрев компанию босоногих ребятишек, Рольф окликнул их:

— Кто-нибудь из вас знает, где живёт Питер Вандам?

— А вона! — И все указали на большой бревенчатый дом ярдах в ста от пристани.

— А его-то самого вы знаете?

— Ага. Он мой папка, — сообщил белобрысый, конопатый карапуз.

— Если приведёшь его сюда, я дам тебе пять центов. Скажешь, что я от Уоррена с грузом.

Только босые пятки засверкали в пыли, словно он вспугнул табун мустангов, — пять центов в те дни были деньги немалые. И спустя несколько минут Рольф увидел высокого краснолицего человека, в котором не осталось ничего от голландца, кроме фамилии. На первый взгляд он мало чем отличался от портовых бездельников, но затем можно было заметить, что фигура у него могучая, а выражение лица — деловое, и сходство пропадало.

— Это ты от Уоррена?

— Да, сэр.

— Один?

— Нет, сэр. Я помогал Биллу Баймсу. Но он ушёл с раннего утра и не вернулся. Боюсь, не случилось ли с ним чего!

— А куда он пошёл?

— Вон туда. С приятелями.

— Похоже на него. И случиться с ним случилось: теперь он неделю не просохнет. В прошлый раз чуть было весь наш товар не потерял… Ну-ка, показывай, что у тебя тут.

— Но вы мистер Питер Вандам?

— А кто же ещё?

Однако Рольф глядел на него с тем же сомнением. Стоявшие неподалёку люди наперебой начали заверять юношу:

— Да-да, это Питер, можешь не опасаться.

Только Рольф никого среди них не знал. Его упрямство сначала рассердило Вандама, но затем он захохотал:

— Хорошего же ты мнения о нас тут! На вот, удостоверься!

И он вытащил пачку писем, адресованных «почтенному Питеру Вандаму», а потом показал золотые часы с надписью на крышке: «Питер Вандам», после чего печатку со свитком и надписью по-латыни: «Петрус Вандамус» и, наконец, послал какого-то мальчишку за преподобным Пауэлсом. Явился священник в чёрном сюртуке, чёрных штанах до колен, в чёрной шляпе, длинной, как печная труба, и изрёк:

— Да, мой юный друг, можешь не сомневаться! Это действительно весьма уважаемый член нашего прихода, достопочтенный Питер Вандам, известный купец.

— Ну а теперь, — подхватил Питер, — когда сюда с наивозможнейшей быстротой доставят мою метрику и свидетельство о браке, дабы ты мог с ними ознакомиться, льщу себя надеждой, ты всё-таки убедишься, что я — это я.

Окружающие захохотали. Первые минуты напряжения давно прошли, и Рольф, подхватывая шутку, сказал с улыбкой:

— Я склонен поверить, что вы действительно тот самый достопочтенный купец Питер Вандам, который проживает в Олбени. Если это так, то вот это письмо адресовано вам, как и груз.

Своё письмо Билл Баймс не доставил по адресу и по сей день. Он намеревался погостить у сестры, но, как обычно, всё своё время в Олбени проводил по питейным заведениям. Если бы не Рольф, компаньоны могли бы потерять ценный груз пушнины, и Вандам из благодарности поселил его у себя, и ещё много дней история, как он опознавал своего хозяина, служила источником бесконечных незатейливых шуток и веселья.

Назад предстояло везти товары для лавки Уоррена со склада Вандама. А кое-что должны были доставить с других складов. На следующий день на склад Вандама, где Рольф разбирал и упаковывал свой будущий груз, вошёл щегольски одетый, высокий и очень худой молодой человек.

— Доброе утро, Питер.

— Доброе утро, сэр!

И они завели разговор о видах на урожай и о политике.

Потом Вандам позвал.

— Рольф, пойди сюда! — и представил его своему собеседнику, который вблизи выглядел не просто худым, но и больным.

— Мистер Генри Ван Кортленд, сын его чести губернатора штата и учёнейший адвокат, — продолжал Вандам, — хотел бы поохотиться в глуши для поправки здоровья. Я сказал ему, что лучше тебя проводника не найти.

От неожиданной похвалы Рольф покраснел и смущённо уставился в пол. Ван Кортленд поспешил сгладить неловкость.

— Видите ли, у меня плохое здоровье, и я хотел бы месяца три прожить на свежем воздухе в лесах, где можно поохотиться и отдохнуть от всяких дел. За три месяца я заплачу вам сто долларов — и за еду, и за ваши услуги. А если я останусь доволен и охота будет хорошей, то по возвращении в Олбени вы получите ещё пятьдесят долларов.

— Я бы с удовольствием, — сказал Рольф, — но у меня есть товарищ, и я не знаю, как решит он.

— Ты что, хочешь советоваться с этим забулдыгой Биллом Баймсом?

— Нет, конечно. Но я охочусь с товарищем. Он индеец… — Поколебавшись, Рольф сказал: — Сейчас там ещё всякой мошкары полно. Вам бы лучше обождать.

— Конечно. Я вовсе не хочу, чтобы меня съели заживо. А вот после первого августа — в любое время.

— Мне надо будет помочь Ван Трамперу с уборкой, а это почти весь август займёт.

Молодой юрист оценил обязательность Рольфа и подумал: «Как раз тот проводник, какой мне нужен». Кончили на том, что Рольф приедет в Олбени с Куонебом в августе, когда освободится, и они втроём отправятся в охотничью экспедицию.

55. Билл даёт зарок

Через три дня груз был весь упакован и каноэ просмолено заново, но Билл как в воду канул. В доме зятя его не видели двое суток. Хотя в Олбени тогда проживало без малого «шесть тысяч живых человеческих душ», но недолгие поиски вблизи пристани открыли убежище грешника. Даже заклятый враг сжалился бы над ним. Глаза красные, слезятся, весь осунулся, голодный, и руки трясутся, но, главное, его совсем истерзала совесть: доверенное ему письмо потерял, груз (так его заверили весёлые утешители) весь раскрали, а деревенского дурачка, который с ним был, прикончили и бросили в реку. Кто бы на его месте не попытался спрятаться? А когда за ним вместо шерифа явились Большой Питер и Рольф, живой и здоровый, и сказали ему, что пора браться за ум: время-то не ждёт, — он, проливая слёзы горького раскаяния, поклялся, что с этих пор и до могилы глотка в рот не возьмёт! Целых полтора дня он укреплялся в принятом решении, а совсем забыл о нём только на четвёртые сутки.

Мимо Троя они всё же проплыли, даже не взвешивая возможность причалить там, а дальше началась борьба с рекой, куда более тяжёлая, чем по пути в Олбени, так как плыли они теперь против течения, а на берегу шли вверх по склонам. К тому же вода заметно спала, груз был много тяжелее, а Билл — гораздо слабее. На эти восемьдесят миль у них ушло десять дней. Но в остальном плавание прошло благополучно, и они, целые и невредимые, с целым и невредимым грузом, причалили к пристани Уоррена через двадцать один день после того, как от неё отчалили.

Билл уже обрёл свой обычный трезвый вид. С гордым достоинством он вручил Уоррену запечатанный пакет с надписью: «Касательно доставки». Вскрыв пакет, лавочник прочёл: «Податель сего, Билл Баймс, совсем спился. В Олбени его больше не посылайте. Питер Вандам».

Глаза Уоррена насмешливо блеснули, но он промолчал, а потом отвёл Рольфа в сторону и потребовал:

— Ну-ка, где оно?

Рольф отдал ему настоящее письмо, про которое Билл ничего не знал, и Уоррен почерпнул из него сведения, и прежде ему хорошо известные.

Месячный срок, на который Рольф подрядился работать у лавочника, ещё не кончился, и последние десять дней он отвешивал сахар, проверял счета и присматривался к тому, как покупается и продаётся пушнина. Последнее Уоррен старался от него скрывать, но Рольф очень быстро разобрался, каким заветам следует лавочник: во-первых, подпои продавца по старому принципу торговли белых с индейцами — «огненную воду за мех»; во-вторых, когда плату просят наличными, все шкурки ругай, но уступи, если плату хотят взять товарами. Главное же, ему стало ясно, что в Олбени платят на тридцать, а то и на пятьдесят процентов дороже, чем Уоррен. А ведь Уоррен слыл отличным человеком, хорошим соседом и благочестивым христианином.

Впрочем, в торговле пушниной, как и в торговле лошадьми, действовали свои особые законы и свои особые нравственные нормы.

Дня за два до истечения условленного месяца Уоррен спросил:

— А не продлить ли нам уговор ещё на месяц?

— Не могу. Я обещал Ван Трамперу поработать у него на ферме.

— Сколько он тебе платит?

— Семьдесят пять центов в день и харчи.

— У меня будешь получать по доллару.

— Но я же дал слово! — с удивлением сказал Рольф.

— Бумагу ты какую-нибудь подписывал?

— А зачем? Свои обещания я и без бумаг выполняю! — ответил Рольф с недоумением.

Лавочник презрительно фыркнул, но промолчал. Зачем наставлять на ум работника, который выполняет порученное ему дело умело и добросовестно, спиртного не пьёт и верит, что обещания надо держать? Немного погодя он сказал:

— Ну ладно. А если у Трампера для тебя пока работы не найдётся, возвращайся на две недели ко мне.

Рано утром Рольф уложил гостинцы, которые купил младшим детям, и книгу для Аннеты с красивой гравюрой, изображавшей героиню — девочку до того благочестивую и примерную, что автор, естественно, обрёк её на безвременную кончину. Собравшись, юноша зашагал по знакомой дороге через водораздел с такой быстротой, что уже через час добрался до озера.

Встречен на ферме он был как родной.

— А-а, Рольф, хорошо, что ты приходийт назад! Я тебя очень ожидайт. Верно, Марта? Я говорийт: хорошо бы Рольф приходийт поскорее.

О да, ещё бы! Пора было косить. И ячмень уже поспевал. А потому Рольф взялся за работу, которая год назад была ему ещё не по плечу. Теперь им владел дух лесного края — дух роста, упоения силой, радости свершений. И все, кто видел, как этот длинноногий, длиннорукий, стройный парень орудует вилами, топором и мотыгой, говорили: «А из него будет толк! Малый хороший».

56. Больной вол

Месяц Гроз. Сено было убрано, да и ячмень почти тоже. День изо дня беломордые волы брели в поскрипывающем ярме, и повозка, гружённая сеном или зерном, тряслась и подпрыгивала на корнях и пнях расчистки. Всё шло отлично, но тут пришла нежданная беда: Герой, правый вол, заболел.

Люди, плохо знающие животных, всячески расписывают кротость и терпение вола, но те, кому доводилось работать на фермах, называют его «подлой скотиной, какой поискать» — он и коварен, и задирист, и труслив, и вороват, и ленив, и себе на уме. Если сейчас никакой пакости не делает, так, значит, замышляет её. Самый упрямый, самый злобный вьючный мул — кроткая голубица по сравнению с заурядным волом. Нет, покладистые волы встречаются, но очень редко. В большинстве же они ненадёжны, а некоторые и просто опасны. От этих последних лучше побыстрее избавляться, потому что они сбивают с пути истинного своих товарищей по ярму, а погонщикам устраивают скверные штуки. Герой и Гладкий, два вола Трампера, обладали обычным воловьим норовом, словно сотканным из противоречий. Если с ними обращались умело, они вели себя сносно, и тут Рольф, который всю жизнь имел дело с волами, справлялся лучше Хендрика, тем более что могучие волы плохо понимали возбуждённые команды на ломаном языке. То ли дело пощёлкивание кнута и спокойный голос Рольфа! И голландец скоро возвёл Рольфа в сан погонщика.

Погонщик обычно идёт слева от ярма, покрикивая «джи» (направо), «хо» (налево), «пошевеливайся» или «тпру». Глупые погонщики сопровождают команды ударами кнута по левому боку, когда они хотят повернуть упряжку влево, и наоборот. Хорошие же погонщики кнутом только пощёлкивают, так, чтобы волов не задеть. И вскоре Рольф, сидя на нагружённом возу, уже объезжал поле от скирды к скирде. Волы привыкли подчиняться его голосу, и однажды утром это спасло Рольфа если не от смерти, то от тяжкого увечья.

Его угораздило спрыгнуть между волами и повозкой. Волы сразу двинулись вперёд, но тут же встали, услышав громкое «тпру». Если бы это «тпру» выкрикнул Хендрик, они, наоборот, припустили бы рысцой, потому что за любым его окриком следовал удар кнута.

Так Рольф завоевал если не любовь, то уважение могучих животных, и они были отданы на его попечение, а затем в одно печальное утро, когда предстояло свезти с поля последние снопы ячменя, Хендрик прибежал, ломая руки:

— Что мне делайт! Что делайт! Герой подыхайт!

И правда, вол лежал на земле, то приподнимая голову, то снова поникая и жалобно мыча.

Четыре года назад Рольф видел в Реддинге, как лечили вола в таком же положении.

— У него колика. Имбирь у вас есть?

— Нет. Только жидкое мыло.

Какое отношение к имбирю имело жидкое мыло, Рольф не понял, но разбираться было некогда.

— А ржавые вязы рядом есть?

— Есть.

— Нарежьте полный котелок и кипятите, а я поищу мяты.

Кору они кипятили, пока она не расползлась в бурый кисель. Рольф всыпал в него порошок из стеблей мяты, которые успел тем временем высушить над плитой. Потом подмешал в варево серы с водой, исходя из принципа: чем больше, тем лучше, и поспешил с ведёрком в поле, где мучился бедняга вол.

Герою было совсем худо. Он растянулся на боку, выгнув спину, и то мычал, то болезненно тужился. Но его ждало скорое облегчение — так, во всяком случае, полагали люди. Зачерпнув бурый кисель жестяным ковшиком, попытались влить целебное зелье в открытый рот страдальца, но он в благодарность тут же из последних сил его выкашлянул. Так повторилось несколько раз, а затем вол, видимо, рассердился и одним движением морды выбил ковшик из рук Рольфа. Тогда они подмешали лекарство к пареным отрубям, любимому лакомству рогатого скота, но Герой отвернул голову, а когда его попытались накормить насильно, повторил тот же манёвр.

Решив, что он выпьет требуемую дозу, если ему задрать голову, они соорудили что-то вроде колодезного журавля, но, прежде чем успели привязать морду злополучного вола к жерди, он вскочил, будто всё это время разыгрывал спектакль, и галопом помчался в хлев, к себе в стойло, однако там снова рухнул на пол, глухо мыча.

Волы — известные симулянты, но Герой явно не притворялся, а это означало, что фермер, того и гляди, его потеряет, а с ним и значительную часть урожая. Но совладать с ним в стойле было всё-таки легче. Связав Героя, они с помощью рычага откинули ему голову. Теперь влить лекарство в огромную глотку было вроде бы совсем просто. Но вол упрямо закрывал рот, выдувал через ноздри всё, что туда попадало, и так тянул верёвку, что казалось, он вот-вот удавится.

— Ну, — сказал Рольф, — видывал я подлую скотину, но такой!.. А если он и дальше будет буянить, нам его уже не спасти!

Волы в сравнении с лошадьми особым вниманием не пользовались. Фермеры смотрели на них как на временную подмогу и думали только о том, как бы поскорее сменить их на рабочих лошадей. Нет, волы отличались огромной силой, прекрасно кормились одной травой, никогда не гибли в болотах и легко тащили плуг по полям, полным невыкорчеванных корней. Но они были нестерпимо медлительными и плутоватыми. Гладкий был более плутоватым, чем Герой, и потому в упряжке ходил слева — так ему было труднее пускаться на всякие проделки. Обычно с Героем Рольф справлялся легко, но на этот раз у него опустились руки. И вдруг он заметил, что больной вол вытянул шею и ловко слизнул комочек распаренных отрубей, который упал из кормушки его напарника. Рольф расплылся в улыбке. «Уж конечно, тебе только краденый кусок сладок! Ну хорошо же!» И он снова намешал большую дозу лекарства в отруби. Затем привязал Гладкого так, чтобы он не мог нагнуться, и поставил ведёрко между волами.

— Ешь, Гладкий, ешь! — сказал он и вышел из хлева, но тут же приник к щёлке в стене.

Герой увидел, что может попользоваться отрубями Гладкого, и покосился по сторонам. Ура! Погонщик ушёл! Больной вол осторожно вытянул шею и принюхался, потом высунул длинный язык… Но тут Рольф с грозным криком ринулся в хлев.

— Ах ты старый вор! Не для тебя варили, а для Гладкого!

Затем Рольф вышел, а Герой немного выждал и, ободрённый глубокой тишиной вокруг, успел набрать полный рот отрубей, прежде чем Рольф снова вбежал в хлев с длинной хворостиной. Бедняга Гладкий тем временем невольно способствовал его плану, тщетно пытаясь дотянуться до ведёрка и тем самым подтверждая свои права на него.

Легонько хлестнув Героя хворостиной, Рольф опять ушёл. Больной вол снова выждал, а затем с жадной поспешностью опустошил ведёрко. Убедившись, что оно опустело, Рольф вернулся в хлев и, правдоподобия ради, снова пустил в ход хворостину.

Тот, кто представляет себе, что произойдёт, если свести воедино варево из вязовой коры, мяту, соду, серу, колику и вола, не удивится, узнав что наутро хлев пришлось хорошенько вымыть, и из всего перечисленного в нём остался один вол, заметно подбодрившийся и мучимый жаждой. Правда, Хендрик, оглядев его, изрёк:

— Ты опять здоровый быть, только я не знайт: может, ты плут побольше, чем Гладкий!

57. Рольф и Скукум в Олбени

За месяцем Грома идёт Багряный месяц, и в начале второй его недели Рольф с Хендриком, которые складывали ячмень в сарай и обсуждали, не пора ли убирать овёс, внезапно услышали страшный переполох в курятнике. Видимо, там свершалось гнусное убийство. Рольф кинулся на выручку и услышал свирепый лай. Из курятника выпрыгнул кровожадный зверь, сжимая в челюстях злополучную наседку, но тут же бросил её и с радостным визгом бросился на опоздавшего защитника, как тот ни кричал на него:

— Скукум! Что ты, негодяй, наделал!

Да, Куонеб вернулся! Он был ещё на берегу озера, но Скукум, не обменявшись ни с кем приветствием и даже не дождавшись, когда каноэ уткнётся в песок, поспешил предаться вихрю светских удовольствий.

Декорация следующего действия: крепкий высокий столб, длинная, крепкая цепь и грустный пёсик на её конце.

— Хо, Куонеб! Ты нашёл своих соплеменников? Не зря ездил?

«Ак!» — вот и всё, что Рольф узнал тогда о поездке старого индейца на север.

Конечно, отправиться в Олбени за Ван Кортлендом Куонебу улыбалось куда больше, чем убирать урожай, а потому они с Хендриком приняли следующий план: три дня они втроём помогают Каллану убирать ячмень, так что Каллан должен будет отработать Хендрику девять дней.

Новое прощание, и Рольф, Куонеб и, разумеется, Скукум поплыли вниз по Скруну к устью, где оставили в тайнике свои припасы, и повернули по Гудзону в Олбени.

Рольф уже дважды плавал здесь, а Куонеб ни разу, однако индеец так хорошо чувствовал воду, что чаще вёл каноэ он. «Держаться надо ближе к берегу — потому что надо». «Там глубоко, потому что узко». «Быстрины опасные, не то на берегу не протоптали бы такой тропы». «Эту мы пройдём, я её хорошо вижу…» Или: «По берегу же тут никто не ходит…» И так далее. Восемьдесят миль они покрыли за четыре дня, и в середине Багряного месяца причалили к пристани, перед складом Питера Вандама. Может быть, город и произвёл на Куонеба какое-то впечатление, но его смуглые черты сохранили спокойную неподвижность.

Затем они представились губернатору, а у Куонеба произошла стычка с дюжим речным пиратом, который, увидев, что индеец совсем один и вид у него мирный, тотчас принялся осыпать его руганью. Когда же Куонеб наконец выхватил нож, ему пришлось бы плохо, если бы не его знакомство с губернаторским сыном. Всякого сброда на пристанях хватало, и на «краснокожего подлюгу» уже была готова наброситься разъярённая толпа, но в последнюю секунду её остановил дюжий Вандам, рявкнув:

— Вы что, не знаете? Это же проводник мистера Кортленда!

Фамилия губернатора и ручательство Вандама не только отрезвили нападавших, но тотчас превратили их в заступников Куонеба: под градом полетевших в него комьев глины их недавний приятель еле унёс ноги. Впрочем, большая заслуга в благополучной развязке принадлежала Скукуму. В решительный момент, когда нож уже блеснул в воздухе, пёсик с такой истовостью впился в толстую, ничем не прикрытую икру, что негодяй упал навзничь — и удар пришёлся мимо. Теперь Куонеб убрал нож, всё так же презрительно не замечая толпы, а про своего врага сказал (не тогда, но много дней спустя):

— Пустомеля и трус.

Хотя дремучие дебри начинались в каких-то тридцати милях от Олбени и тянулись на сотни миль, Генри Ван Кортленд знал о лесах и лесной жизни на удивление мало. Он принадлежал к золотой молодёжи, которая, повинуясь моде, напускала на себя пренебрежительное равнодушие к «дикарям и их нелепому образу жизни». Однако с годами у него достало здравого смысла переменить точку зрения и признать, что настоящий человек гармонично сочетает в себе умственное, нравственное и физическое развитие.

Взгляд на вещи был у него к тому же несколько затуманен классическим образованием той эпохи, а потому он склонен был видеть в Куонебе не живого, интересного коренного американца, истинное воплощение закалённого, мудрого обитателя лесов, но книжный образ варвара, почерпнутый у какого-нибудь греческого или римского историка. А голубоглазый, стройный Рольф с каштановой шапкой кудрявых волос представлялся ему юным Ахиллом, и он не замечал, что этот его современник был, пожалуй, много разумнее и благороднее Ахилла, каким тот предстаёт в описаниях античных авторов.

Короче говоря, Генри Ван Кортленд, человек способный и полезный для общества, был приучен жить в прошлом. Ему только предстояло вернуться в современность, узнать настоящую жизнь.

Молодой адвокат уже собрал своё снаряжение на складе Вандама, потому что, вопреки подшучиваниям приятелей, был уверен, что Рольф сдержит слово.

Когда Рольф увидел груды багажа, он, охнув от ужаса, поглядел на Вандама, и они принялись хохотать. Предусмотрено было решительно всё — от необходимости изящно сервировать лёгкую закуску до всевозможных лечебных процедур, даже стулья, умывальник, большое зеркало и ступка с пестиком. Тут не хватило бы и шести каноэ.

— Честно говоря, это маменька настаивала. Его бы я как-нибудь да отговорил. А тут думаю: «Ладно, валяйте! Авось на складе места хватит! Лучше посмотрю, как Рольф со всем этим справится!» — заявил Пит Вандам.

Но Рольф был некоторое время способен только свистеть. Наконец он сказал:

— Выход всегда найдётся. По-моему, голова у него на плечах правильно привинчена. Так что поглядим.

Выход нашёлся без труда: Рольф, Пит и Ван Кортленд тайком встретились на складе и отобрали необходимое. Маленькая палатка, одеяла, сменная одежда, ружья, пули, порох, кое-какие деликатесы с расчётом на три месяца, лекарства, ещё некоторые мелочи — груз для одного каноэ внушительный, но пустяки в сравнении с горой того, чего они не взяли.

— Объясните вашей матушке, мистер Ван Кортленд, — сказал Рольф, — что это мы берём пока, чтобы ехать налегке, а за остальным будем присылать по мере надобности.

— Ловко! — ухмыльнулся Большой Пит. — Я-то всё гадал, как он выкрутится!

Провожать их явились губернатор с супругой, а потому на пристани собралась порядочная толпа зевак. Заботливая мать только теперь обнаружила, как непрочно, как опасно каноэ. Она умоляла сына не ходить никуда без провожатых, а грудь обязательно растирать целебной мазью, которую она собственноручно приготовила по знаменитому, хотя и тайному рецепту. Если же он схватит насморк, пусть немедленно возвращается домой, и пусть они непременно дождутся остального багажа на первой же стоянке. И (это было добавлено шёпотом) пусть держится подальше от этого страшного индейца с ножом и не забывает всем объяснять, кто он такой. Кроме того, пусть обещает почаще писать и не забывает принимать каломель по понедельникам, средам и пятницам, перемежая её перуанской корой по вторникам, четвергам и субботам, а по воскресеньям — ипепекуану. Это по нечётным неделям месяца, а в чётные по вторникам, пятницам и воскресеньям принимать надо ревень и пить настой валерианы, кроме, конечно, полнолуния. В полнолуние же валериану следует заменять бергамотом, а ипепекуану — оподельдоком, неделю настаивавшимся на железном гвозде.

Наконец Генри заключили в объятия, Рольфу подали руку, Куонебу кивнули, Скукума же благоразумно оставили без всякого знака внимания, и изящное каноэ отошло от пристани. Под громовое «ура», последние напутствия и слова прощания оно заскользило вверх по Гудзону на север.

А на пристани мать прижимала платок к глазам: её любимый мальчик покинул родной дом, друзей и цивилизованный, просвещённый город Олбени и плывёт теперь в неведомые дали, за тридевять земель, в дикий, недоступный край чуть ли не на берегу озера Шамплейн.

58. Вновь у себя на озере

Ван Кортленд, ростом в шесть футов два дюйма, с пропорционально широкими плечами, «подавал надежды», как много времени спустя выразился Рольф, «да только докопаться до этих надежд было непросто».

После окончания университета он за два года, отданных адвокатской деятельности и светским развлечениям, занял видное положение в местном обществе, но хилел с каждым днём. Однако он не страдал ни скудоумием, ни трусостью, что доказывалось его решением поискать здоровья в лесах.

О том, сколько всего надо знать, чтобы работать на ферме, жить в лесах, плавать в каноэ, охотиться или просто устраиваться на ночлег вдали от цивилизованных мест, Рольф задумался только теперь, когда судьба свела его с человеком, который ни о чём этом ни малейшего представления не имел. И только теперь, на примере их спутника, Рольф понял, сколько существует способов браться за любое дело неверно.

Самый простой экзамен в подобных случаях — это умение разжечь костёр. Есть десяток правильных способов и сотни неправильных. Тридцать дней подряд тридцать раз разжечь костёр с одной спички (или с одной высеченной огнивом искры) может только опытный житель лесов, поскольку такая сноровка опирается на многолетний опыт.

Когда на первом коротеньком волоке Рольф с Куонебом вернулись к каноэ за следующим грузом, оказалось, что Ван Кортленд тем временем собрал для костра груду толстых веток, по большей части зелёных и сырых. Кремнём и огнивом он пользоваться умел, так как и в самых аристократических домах той эпохи огонь добывался именно так. С помощью огнива он зажигал себе свечу ещё с детства. Кончив укладывать поплотнее пропитанные водой дрова, он ударил сталью о кремень, поймал искру на трут, который всегда носили с огнивом, подул на него и сунул вспыхнувший пламенем трут между двумя мокрыми сучьями в благодушной уверенности, что дрова займутся все разом, — и никак не мог понять, почему крохотный огонёк немедленно гаснет, сколько он ни повторял эту нехитрую операцию.

Когда появились его спутники, Ван Кортленд сказал растерянно:

— Дерево тут какое-то негорючее!

Куонеб отвернулся с безмолвным презрением, а Рольф чуть было не захохотал, но ему помешала мысль: «Наверное, у них в Олбени я выглядел таким же круглым дураком».

— Видите ли, — объяснил он спокойно, — зелёные ветки и мокрый валежник гореть не будут. Нужна береста. А вот подходящий сосновый корень.

Топором он отколол от корня несколько толстых щепок, а потом ножом обстругал их так, что с одного конца они закудрявились стружками. Одну, настолько смолистую, что она не поддавалась ножу, он расплющил обухом топора и разделил на тоненькие лучинки. Затем надрал бересты — и всё было готово. Выбитая искра подожгла трут, вздутый огонёк поджёг бересту, и через несколько секунд, шипя и брызгая синим пламенем, занялась сосновая щепа. Куонеб тем временем срубил молодой тополёк, не проявив никакого интереса к куче, нагромождённой Ван Кортлендом, обложил зелёными чурками костёр Рольфа так, что получилось подобие очага, и через несколько минут обед был разогрет.

В сообразительности Ван Кортленду отказать было нельзя: просто он ничего ни о чём здесь не знал. Когда он начал учиться разжигать костры, то вскоре набил руку в этом важнейшем искусстве лесных жителей. Задолго до того, как они добрались до хижины, все сложенные им костры разгорались сразу.

Когда же несколько недель спустя он научился в случае необходимости добывать огонь трением, восторгу его не было границ.

Решив принимать деятельное участие во всём, он взял весло и грёб до конца дня — сначала бодро, потом устало, потом стиснув зубы. Под вечер они приблизились к первому длинному волоку, примерно в четверть мили. Рольф взял стофунтовый тюк, Куонеб — вдвое легче, а Кортленд еле успевал за ними с вёслами и аптечкой. Вечером он растянулся на своём широком матрасе и от усталости сразу уснул.

На следующий день он почти ничего не делал и молчал. Полил дождь. Он раскрыл огромный зонтик, скорчился под ним и просидел так, пока туча не пронеслась. Однако на третий день он начал вновь проявлять признаки жизни; и когда на пятый день они добрались до устья Скруна, его молодой организм уже заметно окреп от чудодейственного бальзама лесистых холмов.

Разумеется, забрать всё из тайника на Скруне они не могли. Пришлось переложить груз и оставить новый тайник до следующего раза.

Вечером, когда они сидели вокруг своего шестого по счету лагерного костра, Ван Кортленду почудилось, что уехал он из дома давным-давно, а не шесть дней назад. Он окреп и словно повзрослел. Жизнь вокруг, река, каноэ, его спутники не только перестали быть чужими, но превратились в близких друзей. Очень довольный, он положил ладонь на голову дремавшего рядом Скукума, однако надменный пёсик только рыкнул в ответ, встал и перешёл на другую сторону костра, поставив на место этого двуногого верзилу.

— Скукуму нельзя навязываться, — сказал Рольф. — Надо ждать, пока он сам не решит.

Путешествие по верхнему Гудзону с его быстринами и волоками проходило, как обычно. А затем впереди показалось орлиное гнездо на сухом стволе, и они поплыли по спокойным водам речки Джесепа. До хижины они добрались без всяких происшествий и, почувствовав себя дома, пришли в отличное настроение.

59. Аптечка Ван Кортленда

— Вам что, нездоровится? — спросил Рольф в одно прекрасное каломельное утро, увидев, что Ван Кортленд занялся приготовлением дневной дозы этой панацеи.

— Нет. Я прекрасно себя чувствую. И с каждым днём всё лучше! — последовал весёлый ответ.

— Конечно, дело не моё, только у моей матери было присловие: «Лекарство больных поднимает с постели, а здоровых в неё укладывает!»

— В таком случае ваша матушка и моя сразу ринулись бы в бой, как вы догадываетесь. Однако, — протянул он, и в его глазах вспыхнули весёлые огоньки, — если судить по результатам, боюсь, ваша матушка сразу вышла бы победительницей! — И он положил свою узкую тонкую слабую кисть рядом с крепкой и широкой кистью Рольфа.

— Значит, и старик Силванн был прав: многие люди болеют только потому, что считают себя больными.

— Пожалуй, надо будет мало-помалу снизить дозы.

Но с «мало-помалу» ничего не вышло.

На исходе недели было решено съездить к устью Скруна за оставшимися в тайнике припасами — мало ли что могло случиться!

Тащить туда Ван Кортленда особой надобности не было, но остаться в хижине один он не мог и отправился с ними. Лекарства свои он принимал точно по расписанию: каломель, ревень, каломель, ревень, каломель, ревень, ипепекуана. Однако слова Рольфа не пропали даром, и в его душе зрел бунт.

Нынче был день ревеня. Он выпил дозу, тщательно закупорил флакон, убрал его в аптечку, а аптечку поставил на дно каноэ.

— Хорошо бы запас подошёл к концу! — задумчиво сказал молодой адвокат. — По-моему, пользы мне от этого теперь никакой. Если бы я половину забыл дома!

Рольфу только того и надо было. Он бросил палатку поперёк каноэ, и утлое судёнышко накренилось.

— Опасно! — сказал Рольф и вытащил кое-какие вещи на берег, включая аптечку, а когда расположил груз по-новому, аптечку умудрился забыть под кустом.

Утром Ван Кортленд взялся за приготовление каломели, и вдруг выяснилось, что её нигде нет.

— По-моему, — задумчиво произнёс Рольф, — в последний раз я видел аптечку на берегу, когда мы перегружали каноэ.

Да, конечно, они её забыли там, и Вану придётся пока обходиться без лекарств! У него по коже пробежали мурашки, словно у мальчишки, который поплыл на глубину и вдруг заметил, что забыл надеть пробковый пояс. И, как тот же мальчишка, Ван вскоре с восторгом убедился, что прекрасно плавает и без всякого пояса.

Спустились они до устья Скруна быстро и через неделю уже вернулись обратно со всеми припасами.

Аптечка мирно стояла под кустом. Ван Кортленд поднял её с кривоватой улыбкой, и они сели ужинать. Через несколько минут Рольф сказал:

— Я как-то видел в гнезде трёх соколят. Мать учила их летать. Двое послушались её сразу и вскоре уже кувыркались над лесом. А третий испугался. «Нет, — говорит, — мамаша, я никогда не летал и наверняка убьюсь». Наконец мать разозлилась и выкинула его из гнезда. Он уж думал, что ему конец, и развернул крылья, чтобы не сильно расшибиться. Но тут же перестал падать и полетел.

60. Ван Кортленд даёт бой

В хижине теперь стало так тесно, что охотники решили построить новую, побольше. Когда они перешли к обсуждению её размеров, Ван сказал:

— Двадцать на тридцать футов — вот что я вам посоветую. И большой камин.

— Зачем?

— Я ведь могу снова к вам попроситься. И с приятелем.

Рольф внимательно на него посмотрел. Да, конечно… Но без упряжки волов или лошадей строить из таких больших брёвен было им не под силу. А потому пришлось ограничиться хижиной площадью двадцать на пятнадцать футов, причём двадцатифутовые бревна были очень тонкими, почти жердями. Ван Кортленд деятельно помогал в сооружении двух берёзовых рам для кроватей и постелей из бальзамической пихты. Пол по его настоянию украсили коврики из липового лыка.

Перестав питаться материнскими снадобьями, молодой адвокат вскоре заметно воспрял духом и теперь старался принимать участие во всех их заботах. Но Куонебу он по-прежнему не нравился. Злополучная попытка разжечь костёр из зелёных веток и многие другие такие же промахи сделали его в глазах индейца недостойным внимания. Правда, научившись добывать огонь трением, он чуть-чуть возвысился во мнении Куонеба, но затем изо дня в день начал опускаться, после чего произошло событие, которое и вовсе низвергло его в пропасть позора.

Как Ван Кортленд ни старался, ему не удавалось добыть ни единого оленя. Это портило ему настроение, и он начинал злиться на Куонеба, который никак внешне своего презрения не выражал, а только всячески избегал молодого адвоката или словно его не видел. И Ван Кортленд убеждал себя, что у него, конечно, всё получилось бы отлично, если бы Куонеб того-то не упустил, о том-то позаботился, а это сделал вовремя.

Ища выхода, Рольф спросил Куонеба, когда они остались одни:

— А нельзя как-нибудь подставить оленя под его выстрел?

— Хм! — был выразительный ответ.

— Мне говорили про фокус с факелом. Ты мог бы его устроить?

— Ак!

На том и порешили.

Куонеб сколотил ящик и насыпал в него песку. С трёх сторон он поставил заслонку из коры, восемнадцати дюймов высотой, а посередине вкопал факел из сосновых сучков с «запалом» из тонко нарезанной бересты. Обычно ящик ставится на носу каноэ, и зажигает его сам охотник, выбрав подходящую минуту. Но Куонеб решил, что Ван даже с такой обязанностью не справится, и установил этот первобытный прожектор на заднюю скамью перед собой, слегка отвернув низкую стенку от носа.

Охотятся с факелом так: каноэ в ночной темноте плывёт вдоль озёрного берега там, куда олени приходят напиться или пощипать сочные листья кувшинок. Едва по звуку удаётся обнаружить оленя, как каноэ бесшумно скользит туда, факел вспыхивает, олень поднимает голову и с недоумением рассматривает это непонятно откуда взявшееся солнце. Туловище его практически не освещается, но глаза, отражая блеск огня, светятся, как два фонаря. И охотник выпускает заряд оленьей дроби. Это самый лёгкий и самый неспортивный способ охоты. Он давно уже объявлен незаконным, тем более что жертвами чаще становятся оленята и самки.

Но в те времена он ещё был в ходу, а главное, Рольф не видел иного средства тактично вернуть Ван Кортленду его самоуважение.

И вот они отправились на ночную охоту. Ван вооружился двустволкой, а к поясу прицепил огромный, богато украшенный охотничий нож — эмблему истинного жителя лесов… или дурака, это уже зависело от того, на чью точку зрения стать — самого Вана или Куонеба. Рольф остался в хижине.

Отплыли они, когда сгустились сумерки, к восточному берегу, так как дул лёгкий восточный ветер и нельзя было допустить, чтобы олени их учуяли.

Пока они бесшумно пересекали озеро, зоркий взгляд проводника обнаружил, что поднятую ветром рябь рассекает ширящийся клин, — видимо, там плыл какой-то крупный зверь, возможно, что и олень. Отлично! Куонеб заработал веслом энергичнее, каноэ полетело стрелой по водяному следу, и через три-четыре минуты они увидели крупное тёмное существо, которое напрягало все силы, чтобы уйти от надвигающегося каноэ. Туловище его было почти скрыто водой, а голову не увенчивали рога. Непонятный зверь! Ван не спускал с него глаз, судорожно сжимая двустволку, но тут каноэ нагнало пловца, он исчез под носом, а секунду спустя перевалился через борт и оказался на редкость крупным, совершенно чёрным пеканом!

— Ножом! — крикнул Куонеб, вне себя от ужаса, что Ван выпалит и продырявит каноэ.

Пекан, шипя и ворча, как медведь, ринулся на молодого адвоката.

Ван схватил нож и вступил в бой, но что это был за бой! Отбиваясь от свирепого противника, он снова и снова бил его длинным лезвием. Только пекан был словно выкован из железа. Нож вновь и вновь соскальзывал с его тела, не причиняя ему ни малейшего вреда, или упирался в мех, а свирепый быстрый зверь тем временем, извиваясь, прыгая, кусаясь и царапаясь, успел нанести человеку несколько чувствительных ран. Нож бил и бил, но всё без толку, и пекан словно всё больше наливался силой и злобой. Он вцепился в ногу Вана чуть ниже колена и, рыча, повис на ней, как бульдог. Ван ухватил его обеими руками за шею и начал душить. Пекан разжал челюсти и отпрыгнул, намереваясь возобновить нападение, но тут Куонеб, воспользовавшись тем, что противники на миг разъединились, обрушил на нос пекана лопасть весла. Пекан перекувырнулся через голову, Ван, не разобрав, что произошло, рванулся в сторону, подальше от его челюстей, каноэ перевернулось, и все трое очутились в воде.

К счастью, каноэ тем временем снесло к западному берегу, где вода доставала Вану только по шею, и он побрёл к пляжу, буксируя за хвост мёртвого пекана, а Куонеб плыл, держась за весло, и тянул за собой каноэ.

На берегу Куонеб нашёл палку и воткнул её в песок, чтобы вернуться утром за ружьями. После чего оба молча забрались в каноэ и поплыли назад.

Утром благодаря палке они точно определили место катастрофы и извлекли со дна двустволку Вана, а затем и его замечательный нож. К общему изумлению, выяснилось, что всё время, пока Ван бил и колол, лезвие покоилось в своих роскошных круглых ножнах из толстой кожи, украшенных медными бляхами.

61. Рольф кое-чему учится у Вана

Человеку самому себя защищать — это как лекарю в горячке себе микстуру составлять.

Из изречений Сая Силванна

В каноэ или в лесах Рольф постоянно ощущал своё превосходство над Ван Кортлендом, но зато уступал ему первенство в долгих разговорах у костра или в новой хижине Вана, куда Куонеб заглядывал редко.

Наиболее любопытны были его рассказы о Древней Греции и современном Олбени. Ван Кортленд отдал немало сил и времени изучению древнегреческого языка, а потому, заметив неподдельный интерес Рольфа, увлечённо рассказывал ему о древних Афинах и содержание «Илиады», нередко принимаясь декламировать звучные гомеровские стихи. С некоторым удивлением Рольф, не понимавший ни слова, обнаружил, что слушает как заворожённый. Потом он объяснял:

— Что-то есть в них настоящее. Так и слышишь, что вот люди идут в битву и творятся какие-то великие дела.

Олбени и местная политика также давали пищу для размышлений, а особенно жизнь в губернаторской резиденции с её противоборствующими партиями и вечными интригами, как политическими, так и светскими. Рольфу всё это представлялось ужасно смешным и нелепым. Возможно, потому, что Ван Кортленд нарочно многое выставлял в забавном свете. Рольф же вслух недоумевал, как могут взрослые и вроде бы разумные люди тратить время на такие вздорные пустяки и детские игры, какими он считал светские условности. Ван Кортленд улыбался его словам, но долгое время ничего не возражал.

В тот день, когда хижина Вана была закончена, её новоиспечённый владелец, подходя к дверям вместе с Рольфом, посторонился, пропуская его вперёд.

— Чего вы остановились? Входите же! — с недоумением сказал Рольф.

— После вас, — услышал он учтивый ответ.

— Это зачем ещё? Входите! — В голосе Рольфа смех мешался с досадой.

Ван Кортленд приподнял шляпу и вошёл.

Прикрыв за собой дверь, Рольф повернулся и сказал:

— На днях вы говорили, что для всей этой чепухи есть свои причины. Так объяснили бы! А по-моему, никакого толку от таких ужимок быть не может. И не для того мы за независимость воевали, чтобы шляпы перед кем-нибудь снимать! Ну, в церкви — это я ещё понимаю.

Ван Кортленд засмеялся:

— Поверьте, все светские манеры и обычаи когда-то родились из требований здравого смысла, но, за немногими исключениями, сохранились и после того, как причина их появления исчезла. Ну, как пуговицы на хлястике. Нашивали их для того, чтобы пристёгивать к ним полы кафтана, когда надо было взяться за шпагу. На шпагах больше никто не дерётся, и никто их не носит, но пуговицы остались. А снимать шляпу или не снимать — важно, что вы в это вкладываете. И если так принято в обществе, ничего унизительного тут для вас нет. Во времена странствующих рыцарей в любом чужаке видели возможного врага, да почти всегда он врагом и был. В доказательство мирных намерений поднимали правую руку так, чтобы все видели: оружия она не сжимает. Поднимали повыше, чтобы её было видно на расстоянии полёта стрелы, а затем в изъявление дружбы откидывали забрало. Разбой на больших дорогах не прекратился и после того, как рыцари перестали носить латы, а потому для той же цели служил тот же жест. Только теперь снимали шляпу. Тот, кто этого не делал, либо выражал презрение к встречному, либо таил враждебные замыслы, либо вёл себя как грубиян и невежда. Вот почему во всех цивилизованных странах мужчины приподнимают шляпы в знак взаимного уважения и доверия.

— Да-а… Похоже на дело. Но вы-то почему приподняли шляпу, когда сейчас вошли в дверь передо мной?

— Потому что дом принадлежит мне и вы мой гость. Хозяин же обязан держаться с гостем обходительно и во всем уступать ему первое место. Раз я разрешил вам открыть передо мной дверь и тем самым как бы поставил вас на место моего слуги, то должен был выказать вам своё уважение.

— Хм! Значит, старик Силванн прав: судить надо с оглядкой, а не как заряженный капкан: чуть тронь — и захлопнется. Ещё он говорил: чем дольше человек живёт, тем меньше со своим суждением вперёд лезет, а коли вещь какая долго живёт, значит, основа у неё добрая.

62. Чары песни

Ван вышел из своей хижины на рассвете. С холма доносились размеренные удары — там-та, там-та — и протяжные звуки:

Аг-адж-вай-о-сай
Пем-о-сай
Гежик-ом ена-бид а-кин
Ена-бид а-кин.

— Что он там делает, Рольф?

— Встречает солнце.

— А что значит его песня, вы знаете?

— Да ничего особенного. Просто: «О ты, ходящий по небу, приветствую тебя!»

— А я и не знал, что у индейцев есть такие обычаи. Ну просто как в Древнем Египте жрецы Осириса встречали солнце. Его кто-нибудь научил? Я имею в виду — какой-нибудь белый.

— Нет. У индейцев так исстари водится. У них есть по песне почти на все случаи — и для восхода, и для заката, и для восхода луны, и для того, чтобы охота была хорошей. И на случай, если они больны, или едут куда-нибудь, или у них на сердце тяжело.

— Удивительно! Мне и в голову не приходило, что они настолько схожи с нами. Я привык думать, что все индейцы — тупые дикари, которые охотятся, чтобы набить брюхо, а потом спят, пока их снова не разбудит голод.

— Хм! — Рольф усмехнулся. — Значит, и вы торопитесь с суждениями, как заряженный капкан!

— А мои песни ему было бы интересно послушать, как вы думаете?

— Попробуйте. А если он их слушать не захочет, так я послушаю.

Вечером у костра Ван начал петь народные баллады. Его красивый баритон на музыкальных вечерах в Олбени приносил ему неизменный успех. Рольф наслаждался, Скукум с чувством подвывал, а Куонеб сидел неподвижно, пока певец не умолк. Он ничего не сказал, но Рольф решил, что пусть маленькая победа, но одержана, и, пытаясь закрепить её, попросил:

— Куонеб, вот твой том-том, ты не споёшь песню вабанаки?

Но он выбрал неудачную минуту, и индеец покачал головой.

— Послушайте, Ван, — заметил Рольф (Ваном он начал называть молодого адвоката по его просьбе), — Куонеб вас уважать не будет, пока вы не убьёте оленя.

— Но я же очень старался!

— Вот что: пойдём завтра вечером и попробуем ещё раз. Куонеб, какая, по-твоему, будет погода?

— Сегодня начнётся буря и кончится дня через три, — коротко ответил индеец и ушёл от костра.

— Придётся обождать, — философски сказал Рольф.

Ван удивился, но удивление его возросло ещё больше, когда час спустя небо заволокли густые тучи, налетел шквалистый ветер и хлынул дождь.

— Как он, чёрт побери, угадал?

— Об этом его спрашивать не стоит. То есть… если хотите узнать ответ. Я попробую что-нибудь выведать обиняком, а потом расскажу вам.

Ответ Рольф узнал, но с большим трудом и не за один раз.

«Вчера бурундуки изо всех сил собирали семена, а сегодня ни одного не видно».

«Вчера кричали гагары, а сегодня ни одной не слышно. И все маленькие птички попрятались».

«Вчера утренняя заря была золотой, а сегодня розовой».

«Вчера ночью луна пошла на убыль, а вокруг неё было туманное кольцо».

«Дождя не было десять дней, а сегодня третий день, как дует восточный ветер».

«Вчера вечером роса не выпала. На рассвете я увидел Острую гору, и мой том-том не поёт».

«На заре дым гнало в три разные стороны, и нос у Скукума был горячий».

Но как бы то ни было, два дня они волей-неволей отдыхали, а на третий тучи разошлись, западный ветер начал уплачивать свой долг восточному, и подтвердилась поговорка: «За три дня любую тучу досуха выжмет!»

В тот же вечер после ужина Рольф с Ваном спустили каноэ и поплыли по озеру. В миле от хижины они выбрались на берег там, где был любимый олений водопой. Почти сразу Рольф ткнул пальцем в землю. След был совершенно свежий, но Ван явно ничего не понял. Они двинулись вперёд — Рольф бесшумно, но длинные ноги Вана отказывались ступать осторожно, да и руки шуршали в рукавах. Рольф обернулся и шепнул:

— Так нельзя! Не наступайте на хворост!

Ван весь подобрался и решил, что уж теперь-то его можно только похвалить, однако Рольф еле сдерживался, начиная понимать, каково приходилось Куонебу год назад с ним самим.

— Смотрите! — прошипел Рольф. — Ноги поднимайте вот так! Не выворачивайте! Глядите, куда ступаете! Сначала пощупайте носком, нет ли тут сухого сучка, а уж потом опускайте ступню всей тяжестью. Конечно, в мокасинах ходить удобнее. Веток не задевайте! Отводите их в сторону, но так, чтобы они не зашуршали, а потом дайте им разогнуться, не отпуская. Не пытайтесь отогнуть сухую ветку, обойдите её! — И так далее, и тому подобное.

Вану и в голову не приходило, что это такая сложная наука, но теперь, когда он постиг её азы, дело у него пошло на лад.

Они вновь вышли к воде. По ту сторону узкого заливчика неподвижно стоял олень, видимо недоумевая, что за шум до него доносится. Рольф сразу его увидел и шепнул:

— Вот ваша добыча. Стреляйте!

— Но где?

— Напротив. Серо-белый!

— Не вижу.

Целых пять минут Рольф тщетно старался втолковать своему приятелю, где стоит живая статуя, пять минут олень даже не шелохнулся. Затем, почуяв опасность, одним прыжком скрылся из виду.

У Рольфа даже руки опустились. Он сел на пригорок, кипя от злости, но тут же вспомнил подходящее к случаю изречение Сая Силванна: «Ещё не значит, что человек дурак, если он в твои игры не играет!»

— Ван, у вас с собой есть книга? — спросил Рольф, поразмыслив.

— Да. Вергилий.

— Почитайте мне первую страницу.

Ван послушно начал читать, держа книгу у самого носа.

— А вы вот так попробуйте! — Рольф отобрал у него книгу и поставил её перед ним на расстоянии руки.

— Не могу! Я и страницу еле различаю. Так, белое пятно.

— А вон там гагару видите?

— Длинная тёмная полоса в воде вон там?

— Да нет. Это коряга рядом с берегом, — засмеялся Рольф. — А до гагары с полмили будет.

— Нет. Я ничего там не вижу. Только туман плавает.

— Так я и думал! И нечего вам стрелять оленей, пока не обзаведётесь очками. Соображением вы не обижены, но вот охотничьего зрения у вас нет. Посидите тут, а я погляжу, может, мне повезёт.

Рольф растворился в лесу. Через двадцать минут Ван услышал выстрел, а затем появился и Рольф, волоча тушу оленя-двухлетки. Домой они вернулись, когда ещё не совсем стемнело. Куонеб скользнул взглядом по их лицам, когда они проходили мимо, придерживая на плечах шест, к которому был привязан небольшой олень. Оба постарались придать себе непроницаемый вид. Но индейца им провести не удалось, хотя произнёс он только испепеляющее «хм!».

63. Вана признают своим

«Когда всё кажется черней некуда, это верный признак, что к тебе придёт удача!» И Ван Кортленд делом доказал, что старик Силванн не ошибался.

Месяц Осыпающихся Листьев, октябрь, был на исходе, и Вану пора было возвращаться в Олбени, чтобы охотники, сопроводив его туда, успели добраться назад, пока лёд не скуёт реки. Молодой адвокат поразительно окреп и похорошел. На загорелом лице играл румянец, он забыл вкус лекарств и прибавил в весе двадцать пять фунтов. Он научился разводить костры, грести в каноэ, бесшумно передвигаться по лесу. Его учёные разговоры завоевали уважение Рольфа, а умение петь чуть-чуть смягчило Куонеба. Но подстрелить оленя ему по-прежнему не удавалось.

— Вернётесь в будущем году с хорошими очками, и всё будет отлично, — утешал его Рольф, и ему оставалось довольствоваться лишь этой надеждой.

Бушевавший три дня ураган повалил столько деревьев, что охотники решили спуститься по речке к Орлиному Гнезду и наперёд расчистить русло.

Предосторожность оказалась не лишней: до Орлиного Гнезда они добрались только после того, как перерубили двадцать пять стволов. Зато, повернув назад, они быстро поплыли по спокойной, ничем не перегороженной речке. Когда они обогнули последний мысок, впереди в воде возник какой-то тёмный великан. Загривок Скукума вздыбился.

— Лось! — шепнул Куонеб. — Стреляй быстрей!

Ружьё было в руках только у Вана. Лесной гигант секунду смотрел на них, широко раскрыв глаза, ноздри и уши, потом вскинул рога-лопаты и ринулся к берегу. Ван выстрелил, и лось рухнул среди кувшинок. Рольф со Скукумом принялись испускать торжествующие вопли, мало подобающие бывалым охотникам.

Но тут гигант вскочил и уже почти выбрался на откос, когда его свалила вторая пуля Вана. Но тоже лишь на несколько секунд. Он поднялся и скрылся за деревьями. Куонеб погнал каноэ к берегу.

Из кустов донёсся рыдающий вздох, потом ещё один и ещё. Куонеб улыбнулся и кивнул. Рольф схватил своё ружьё, а Скукум тем временем успел исчезнуть в кустах, откуда почти тотчас донёсся его боевой клич.

Ван с Рольфом, держа ружья наготове, побежали на звук, но Куонеб предостерегающе крикнул:

— Не торопитесь! Может, он вас ждёт!

— Тогда одному из нас конец, — со смехом отозвался Рольф, кое-что слышавший о повадках лосей.

Укрывшись за деревьями, они выждали, пока Ван не перезарядил двустволку, а потом очень осторожно пошли вперёд. Рыдающие вздохи не затихали. Скукум надрывался в густых кустах, и, повернув туда, они увидели, что лесной великан лежит, растянувшись на земле, и хрипит, мучительно приподнимая голову.

Куонеб выстрелил ему в ухо, и трагедия кончилась.

Теперь общее внимание сосредоточилось на Ван Кортленде. Он пошатнулся, еле устоял на ногах, побелел, как мел, и, чтобы не упасть, сел на поваленный ствол. Уткнув лицо в ладони, он содрогался всем телом.

Куонеб с Рольфом молчали. Они знали, что лишь огромным усилием воли молодой адвокат удерживается от того, чтобы не разрыдаться вслух.

Только на следующий день Куонеб сказал:

— С некоторыми это бывает после, а с другими — до, вот как с тобой, Рольф. А со мной это случилось, когда я добыл моего первого бурундука в тот день, когда украл снадобье моего отца.

А пока им предстояла работа на несколько часов: снять шкуру, разделать тушу и доставить мясо в хижину. К счастью, до неё было рукой подать. Приключение это принесло чудесную перемену: Куонеб два раза заговаривал с Ван Кортлендом, пока тот наравне с ними свежевал своего лося, а вечером, когда они сидели у костра, Скукум встал, потянулся, зевнул, обошёл костёр, сунул нос в руку Вана, лизнул ему ладонь и лёг возле него. Ван обменялся с Рольфом весёлым взглядом.

— Ну, всё в порядке. Теперь можете гладить Скукума, не опасаясь остаться без пальца. Он вас признал. Теперь вы у нас свой.

А Куонеб следил за происходящим, посверкивая белозубой улыбкой.

64. Обед у губернатора

Может ли солнце взойти ослепительней после чёрной ночи отчаяния? Не просто олень, но самый крупный из оленей! Причём ни Рольфу, ни Куонебу ещё не доводилось свалить лося! Шкуру они обработали, и со временем из неё была сшита куртка для гордого охотника, рогатую голову тщательно упаковали, а в Олбени её набил чучельщик, так что ею любовались и внуки и правнуки Кортленда. Последние счастливые дни пролетели как минута, и пышущий здоровьем, загорелый молодой адвокат занял место в каноэ. В Олбени задерживаться они не собирались, груза с ними почти не было, и в три весла («В два с половиной!» — поправлял Ван) они пронеслись вниз по речке Джесепа за какие-то два часа, а на ночлег устроились в тридцати пяти милях от хижины. На следующий день они почти достигли устья Скруна, а на исходе недели обогнули мыс и увидели Олбени.

Как заколотилось сердце Вана! Как он ликовал, что возвращается домой совсем здоровый, укрепивший свои силы во всех отношениях! С берега их заметили. Они увидели, как мальчишки помчались к дому губернатора. Ухнула пушка, на Капитолии подняли флаг, зазвонили колокола, люди со всех сторон сбегались к пристани, где уже собралась порядочная толпа.

— Вон отец, и мама тоже! — крикнул Ван, размахивая шляпой. — Ура!

Толпа подхватила его крик. Бом-бом-бом! — гудели колокола, и Скукум на носу каноэ отвечал им с честью.

Каноэ вытащили на берег, Ван обнял мать.

— Сынок, сыночек! Как ты хорошо выглядишь! — восклицала она. — Но почему ты не писал? Но слава Богу, ты вернулся! Как ты поздоровел! Сразу видно, что ипепекуану и оподельдок ты принимал