/ Language: Русский / Genre:det_crime

Иллюзия Луны

Этери Чаландзия

В романе известной журналистки Этери Чаландзии близкие когда-то люди – отец, старый художник, дочь, ее муж – живут, рассеянные по городу, давно утратив связь друг с другом. Их вязкая реальность едва пропускает свет настоящей жизни, но вдруг случается непоправимое – происходит серия убийств, и все указывает на то, что мотив – ревность… Москва в романе предстает местом таинственным, мистическим, диктующим героям свои правила игры. Или это они наделяют необъятный мегаполис своими мечтами, разочарованиями, иллюзиями?..

Этери Чаландзия

Иллюзия луны

…люди страдали бы гораздо меньше, если бы не развивали в себе так усердно силу воображения…

И.В. Гете

Глава первая

НОЧНОЙ РАЗГОВОР

Тяжелый поезд, пожирая километр за километром, входил в темную зону между двумя большими городами. Почти все пассажиры спального вагона уже улеглись, утомленные заботами ушедшего дня и пьянкой, по традиции покатившей по всему составу одновременно с началом путешествия. Похоже, не спали только в первом купе, дверь была приоткрыта, и из-за нее доносились приглушенные голоса и звуки.

Внутри вагона было хорошо натоплено, но обледеневшее оконное стекло экранировало холод, и, случайно коснувшись его голым локтем, Игнат вздрогнул, отодвинулся и потер руку, разгоняя кровь. Однако озноб, как инфекция, уже проник в организм и колючими волнами распространялся по телу. Игнат поежился, потянулся за сброшенным пиджаком и кое-как натянул его на плечи.

Примерно пару часов назад мир, сузившийся до размеров двухместного коробка́, затрясся в бойком танце разогнавшегося состава. Обычно Игнат в поезде быстро засыпал, но на этот раз он был бодр и пьян. Бутылка коньяка, стоявшая перед ним на столе, почти опустела. Стеклянный сосок дна уже возвышался островком над изрядно пересохшим коньячным озерцом, а облегчение все не наступало. Тоска сдавливала грудь, и он все говорил, говорил, говорил боясь, что, если остановится на мгновение, разрыдается как девчонка.

Игнат рассказывал все и сразу, то надолго задерживаясь и подробно описывая каждый эпизод своей бездарной и безрадостной семейной жизни, то в двух-трех словах. проскакивая месяцы и годы.

– …представляешь, проехал пол-Европы. Устал, как собака, еле живой, ноги гудят, голова как тыква, ничего не соображаю, мечтаю добраться до кровати и заснуть на сутки. Даже поесть сил нет, а она стоит в вестибюле и носом крутит! Не понравилась гостиница. Я семнадцать часов за рулем – зад как тумба, а она лепнину разглядывает: «Безвкусно…» Безвкусно ей! Понимаешь? И что? Ничего. Пошли искать другую гостиницу. Нашли. Палаццо с видом на канал. Пятнадцатый век. Венецианская готика. И ты думаешь, ее волновало, сколько это будет стоить? Ни черта! Вообще. Как будто так и надо. Катит свой чемоданчик по мрамору, улыбается всем: «Gracie, senior, gracie!» – а потом оборачивается ко мне: «Ну что же ты, плати!» Естественно, я заплатил, куда деваться, а потом плелся за ней, смотрел на эту спину узкую, щиколотки, запястья, все такое… и думал: «Убью!»…

Игнат со всхлипом втянул в себя остатки коньяка.

– Ты пойми, – его голос был полон обиды, так, словно все, о чем он рассказывал, случилось накануне вечером или за час до отхода поезда. – У меня свой бизнес, рестораны по всему городу… Мне денег-то не жалко. Черт подери, конечно нет! Что деньги? Они у меня всегда были, больше, меньше, но были. Но вот эта ее уверенность чертова в том, что ей должны. Все! Понимаешь? И я первый. Захотела того – пожалуйста, захотела этого – на тебе, получай. А о том еще подумать не успела, так уже несут завернутым, завязанным, и еще бант сверху.

«…бант сверху, бант сверху…» – затихая, билось в голове в такт перестуку колес.

На самом деле все было не совсем так. И гостиница, в которой они тогда оказались, довольно легко и весело докатив до Венеции, была настоящим клоповником, и остаться в ней означало испортить впечатление от города и провонять сыростью и гнилью. Но Игнат уже не мог остановиться. Его воображение легко подправляло прошлое, обеспечивая ему в настоящем прекрасный повод для печали, гнева и презрения. Нет, конечно, он понимал, что мир полон по-настоящему несчастных существ – бездомных бродяг, нищих, калек, брошенных старух, осиротевших детей, дворовых собак. С одной стороны, он испытывал к ним сострадание, но с другой, плевать ему было на все печали мира – это он стоял в центре мишени, и это ему втыкали ножички под ребра.

– А что со мной – устал, запыхался, ногу подвернул? Это ее не беспокоило! Вот еще, глупости какие.

Игнат все никак не мог выпустить стакан из рук. Вертел его и гонял капли, собиравшиеся на дне. Он знал, что завтра на сером промозглом перроне он пожалеет о каждом слове, сказанном накануне. Но слишком долго он держал все в себе, молчал, пил в одиночестве и пресекал все попытки поговорить «по душам».

Почему он выбрал в слушатели этого ничем не приметного, попутчика, постучавшегося в купе в поисках то ли штопора, то ли раскладного ножичка, Игнат не знал. Такие вещи обычно происходят сами собой, и решения принимаются мгновенно. Мужчина темным силуэтом маячил в приоткрытой двери, недобрым словом поминая куда-то испарившихся проводниц, а рука Игната уже тянулась. но не за штопором, а за бутылкой. Дорогой коньяк, преподнесенный партнерами после удачного завершения переговоров, оказался очень кстати. И вот уже попутчик подставлял стакан, темная жидкость лилась рекой, и Игнат пил «за знакомство», чувствуя все нарастающее нетерпение перед предстоящим сеансом очистительного разоблачения.

Он вздохнул. Вот уже и бутылка почти опустела, а долгожданного облегчения так и не наступило. Вместо него вновь навалилось отчаяние, и Игнат, раскачиваясь из стороны в сторону, все говорил и говорил. Ему казалось, что его слова имеют форму и вес и, выплывая изо рта, загромождают и без того тесное пространство.

– А ты бы видел ее любовника, – с трудом выдавил Игнат, – молокосос. Прыщи еще не зажили. Никто. Сам прыщ на ровном месте. Официантик. Подай-принеси. Я даже не думал… представить себе не мог, что она уйдет к такому обсоску. Я работал. Деньги зарабатывал. По свету ее возил, подарки делал, не знаю… Жил. Радовал, сам радовался. А потом – хлоп, и конец всему. Ушла! Куда? Зачем? Почему? «Прости, дорогой, я больше так не могу, наша жизнь – сплошной абсурд… Его зовут Виктор, и ты его знаешь!»

Попутчик шевельнулся в полумраке. Он сидел молча, да и скажи что-нибудь сейчас, Игнат все равно бы не услышал.

– Виктор… Какой Виктор? Кто это? Я даже фамилии его не знал, – Игнат икнул.

Несколько раз за окном чиркнули мертвым белым светом фонари пролетавшего полустанка. Подсвеченное вспышками, появилось и исчезло осунувшееся лицо Игната.

– И тут меня как будто сломали. Не знаю, что-то произошло… Раз – и снесло меня как крошечную шестеренку. Понимаешь, вроде все работает. Я сам иногда прислушиваюсь, тикает ли там внутри? Тикает. Встаю утром, кофе пью, прихожу в офис, встречи, переговоры, ужины, все время дела какие-то, бабы… Утром глаза открою и сначала ничего не помню и не чувствую – такое облегчение. А потом разом – изменила, ушла, спит с другим. И такая тоска наваливается…

– Да, дела… – голос из темноты прозвучал так тихо, что Игнату пришлось напрячь слух. И зря. Ничего приятного или успокаивающего он не услышал.

– Я одного не понимаю, – прокашлявшись, продолжил его попутчик, – а чего ты его-то не прибил? И жену свою на место не поставил? Как, говоришь, ее зовут, Инга? Инга Кирилловна? Так это что же получается – тебе позор и унижение, а Инге Кирилловне – новая жизнь, новая любовь, новый мужчина?..

Игнат было задумался, но, устремившись за своими неспокойными мыслями, невпопад продолжил:

– У этого Витька́ даже угла своего нет. У родителей ютился. Так она глазом не моргнула. Взяла ключи от своей квартиры, которую ее папочка подарил и тю-тю! – Игнат сделал в воздухе неопределенный жест, – и все прекрасно. А то, что мы там жили и после свадьбы, и вообще, вещей моих там полно – это ничего. – Он скривился. – Не знаю, прямо наваждение какое-то. Я словно в тумане тогда был. Казалось, еще чуть-чуть – проснусь, и все изменится. Она одумается, вернется… Заберем заявления о разводе, заживем как прежде как люди. Понимаешь?..

– Понимаю, – донеслось до него из темноты.

Игнат хмыкнул.

– Ничего ты не понимаешь! – вдруг негромко и со злостью произнес он. – Ничего. Что ты можешь понять? У меня жизнь отняли. Все, к чему привык, что любил, все исчезло. И ладно бы исчезло. А то ведь отобрали…

Мужчина не стал спорить.

– Вот, смотри, – внезапно Игнат выхватил конфету из корзинки и как игральную кость бросил ее на стол. – Видишь? Конфета. В обертке. Вещь!

Он содрал с карамельки обертку и, скомкав, бросил на стол бумажку.

– А что обертка без конфеты? Ничто. Мусор! – Игнат сунул карамельку в рот и с отвращением захрустел ею. – Так и я. Пока все было на местах, чувствовал, я человек. Ушла жена, так из меня словно всю начинку вынули. И что осталось? Фантик! Бумажка!

Взгляд Игната блуждал, голова безвольно болталась на обмякшей шее. Он вспомнил игрушечную собачку из серванта в родительском доме, ее голова была прикреплена к туловищу с помощью пружины, и, когда собачку щелкали по носу, она начинала беспорядочно кивать во все стороны. Мысль об игрушке неожиданно развеселила Игната, он усмехнулся, но вскоре опять помрачнел.

– Я-то все жалел ее, думал: «Вот, бедняжка, мать умерла, отец странный какой-то. Молчит, смотрит, глаза черные мутные, сам крупный, а что у него внутри делается – и черт не разберет», – Игнат тяжело засопел. – Нет, я не понимаю, почему одним нормальные люди попадаются, а мне вот это все?.. А? Ты не знаешь?

Он резко выдохнул и до хруста сжал пальцы. Ему захотелось податься вперед в эту темноту и изо всех сил ударить кулаком в лицо попутчика. И бить, бить, пока кости не захрустят под ударами и по рукам не потечет горячая густая и липкая кровь, совсем черная в этом освещении. Игнат не без труда справился с приступом ярости и опять заговорил, доверительно склонившись через стол к незнакомцу.

– А ты знаешь, я вообще давно ждал чего-то такого. Она все равно ушла бы. Не жилось ей со мной. Вроде, все хорошо было, а не жилось. Она уже уходила однажды. К моему партнеру. Осипу. Мы его звали «американцем». Учился с нами, потом в Штаты уехал, пять лет там провел, тоже ресторанами занимался, вернулся весь из себя, блин, блондин, загар, акцент, шарм, все такое… Г-гнида. Мы совместный бизнес открыли, я на него рассчитывал, доверял, а он у меня жену из-под носа увел. Все приветы ей передавал… А потом такой роман закрутили… Я и глазом моргнуть не успел, а уже до развода дело дошло. Но в последний момент… – Игнат щелкнул пальцами и хихикнул. – Передумал! То ли испугался, то ли еще что – не знаю. Она неделю где-то ходила, потом вернулась, села на свое место как кошка. А я потом долго ждал, чтобы выкинуть из бизнеса этого подонка. Не х-хотел сразу. Глупо, конечно, все и так все знали, но я думал, пошлю его по делу, а не потому, что мою жену… Ладно, что теперь вспоминать! – Он в сердцах с силой стукнул стаканом о стол. – Давай выпьем что ли!

– Давай, – как будто с облегчением согласился мужчина и достал из кармана пиджака небольшую чекушку коньяка, подешевле и погаже. Игнат довольно присвистнул.

– Игнат… как вас по батюшке? – поинтересовался попутчик, разливая жидкость по стаканам.

Игнат присмотрелся, ему показалось, будто какие-то наколки покрывали запястья мужчины. А может, в свете пролетающих прожекторов подмороженные узоры на окне отбрасывали тени, похожие на тайные знаки и письмена. Игнат вытянул перед собой ладони. Они дрожали.

– Андреевич. Игнат Андреевич Авдеев, приятно познакомиться, – ответил он и спрятал руки под стол.

– Авдеев, Авдеев, – пробормотал мужчина. – Интересная фамилия… Был один Авдеев. Сначала слесарем работал, а потом царскую семью расстрелял. Ну да ладно, какая разница, давай лучше выпьем, товарищ!

Вновь наполнились стаканы, снова звякнули края. Игнат отер рот после глотка и всхлипнул. Засевшие в голове мысли хотелось выдрать, словно занозы. Но они сидели крепко, причиняя боль при каждом вольном и невольном воспоминании. Игнат с ненавистью покосился на бутылку. Чертово бухло, совсем не пронимает…

– Ты спрашиваешь, почему я ничего не сделал?.. – произнес, как проскрипел, он.

Игнат уже толком и не помнил, спрашивал его об этом попутчик или паршивый вопрос много раньше прописался в его голове, блуждая по углам сознания и изводя своей точностью и беспощадностью. Игнат вспомнил свою жену Ингу, такую маленькую и хрупкую в их огромной квартире. Вспомнил, как, щелкнув замками, сначала захлопнулся чемодан, за ним – входная дверь, а затем сомкнулись двери лифта. Игнат остался стоять, как матрешка, внутри черных и пустых непересекающихся плоскостей. Вспомнил то отчаяние, которое охватило его, когда он понял, что никто не умер, но уже ничего нельзя вернуть, все непоправимо испорчено и нет пути назад.

Игнат вздохнул. Странно, этот коньяк совсем не пьянил, а как будто прочищал голову. Плаксивое настроение сменилось внезапным спокойствием. Игнат отхлебнул еще. Горячая жидкость заспешила вниз, растекаясь по дельте сосудов, и вскоре как будто обволокла сердце и уняла боль. Игнат тряхнул головой. Похоже, теперь облегчение наступало только на второй бутылке. Да… дела.

– Вот ты спрашиваешь, почему я не навел порядок и не вмешался во все это, – повторил он. – Ты не представляешь, какая у меня ненависть тут была, – он с силой ударил себя в грудь. – Я когда об Осипе узнал, прямо сам себя испугался. Думал, убью. Задавлю, задушу голыми руками… И мне было все равно, что со мной станет. Но не смог. Она в тот раз вернулась, и я все смотрел на нее и думал: «Ну с кем не бывает, молодая еще, ошиблась, бес попутал, обойдется, переживем, начнем сначала…» Верил в это, уговаривал себя. И так день за днем, день за днем. А потом постепенно все перегорело, и я успокоился.

– Это тогда, а теперь? – донеслось из темного угла.

Игнат прищурился, всматриваясь в матово-черный экран окна, сквозь который проступало полупрозрачное изображение его собственного лица, то появлявшееся, то исчезавшее в густом снежном шуме.

– А теперь я уже ничего не знаю…

Он зевнул. Притихшую боль сменила сонливость. Сраженный внезапной усталостью, он повалился на узкую полку и уже во сне услышал, или ему показалось, что он слышит, как покатилась по полозьям дверь и щелкнул металлический замок. Вскоре, словно швейная машинка, латающая прорехи в его сновидениях, застучал колесами бегущий в ночи состав. Игнат спал и стонал. Боль, трепавшая наяву, добралась до него и во сне, и сердце вновь заныло от обиды и тоски.

Глава вторая

ВЕЧЕР КИРА

Говорят, чередование высоких и низких температур расшатывает самые прочные породы, и неприступные на вид горы начинают крошиться и осыпаться под влиянием невидимых, но ощутимых сил. Колебания морозов и оттепелей угнетающе действуют и на тайный механизм гипоталамуса столичного жителя. Вот он бредет по обледеневшим мостовым, глядя себе под ноги, и вздыхает о другой жизни, которая, может, и полна печалей и тревог, но хороша уже тем, что согрета теплом и солнцем тропического лета. А здесь, в снегу, каждый справляется с невидимым врагом как умеет. Большинство, подчиняясь вековой привычке, пьет, спит и дерется необязательно в таком порядке. Других загоняют в бессрочную депрессию грязь, слякоть, тьма и холод, и никакими неоновыми рекламными радугами невозможно расцветить длинную ночь и развеять печаль.

Вот и в тот день на часах было еще только пять вечера, но город уже накрыл холодный студень ночи. Мелко сыпал надоевший самому себе снег, машины взбивали колесами сметанообразную грязь у обочин, закутанные пешеходы неуклюжими пингвинами семенили в разные стороны. Собака Кочка, поджав лапу, сидела в арке старого дома и оттуда наблюдала за людьми. Все куда-то спешили. Всем куда-то было надо. На работу, с работы, в метро, кино, магазин, парикмахерскую, к больному, к любовнику, к теще, в ЖЭК, на кладбище… Кочка проводила взглядом парочку толстых теток в одинаковых каракулях. Судя по запахам, тетки шли из продуктового, шли молча, сосредоточенно глядя на дорогу, одна из них несла в сумке – Кочка облизнулась – полпакета аппетитных сахарных косточек. Но еще сильнее, чем мясом, от теток пахло старой пуделихой Матильдой. Судя по слухам во дворе, Матильде оставалось жить всего ничего, и говяжьи кости из гастронома ей были уже ни к чему – у нее и зубов-то не осталось, чтобы разгрызать такие деликатесы. Кочка вздохнула. А вот ей они были бы очень даже кстати!

Она потянулась и нервно зевнула. Уже почти час Кочка караулила в арке, но тот, кого она ждала, все не шел. Не появлялась из темноты высокая сутулая фигура в объемном пальто и не направлялась к подъезду, приветствуя Кочку веселым свистом. Кочка вздохнула.

Она была настроена пессимистично. И правда, ну что за жизнь? Дворы заняты: слева – стая, справа – стая, не приведи бог забраться не в свой квартал – порвут и обесчестят. Мусорные контейнеры наловчились так быстро вывозить из дворов, что едва соберешься покопаться в пахучих отбросах, как вдруг, откуда ни возьмись, выворачивает это гигантское чудовище на колесах, с лязгом и грохотом опрокидывает в себя кормушку, и все, прощайте, деликатесы! А если еду не увозят из-под носа, то еще пойди протолкайся в первые ряды – бомжи пошли хуже собак, свесятся впятером в помойку, друг друга пихают, самые лучшие куски выбирают, а сунешься – еще и поколотят. По всем дорогам яды рассыпаны, от них нос щиплет и глаза слезятся. А люди-то, люди! Кочка вдохнула. В соседнем переулке из дома собаку выкинули. Не той породы оказалась. Она, бедняга, два дня сидела, выла. Не ела, не пила, так, говорят, и померла сидя – замерзла от тоски и холода. Дворники ее, как пластмассовую, подобрали и выбросили вместе с мусором. А на Садовом кольце недавно сбили пса, да так, что его от удара на две части разорвало.

Да что говорить… Вот раньше – лежишь на травке в родном дворе, перед носом полкило стибренных сосисок, в небе облака, на душе покой, на морде улыбка. И никакая сука не подберется отобрать награбленное. А теперь все не то, и молодость проходит, и морда белеет, словно налипший на нее снег уже не стаивает, и тревожное ожидание и грусть, скопившиеся под сердцем, не отступают… Тот, кого она поджидала, задерживался, и Кочка старалась не думать о том, что будет, если он не придет.

Она выросла на улице, никогда не была домашней собакой и часто радовалась тому, что не сохранила душераздирающих воспоминаний о теплой подстилке и хозяйских нежностях. Людей Кочка с детства обходила стороной. Не то чтобы она так уж их боялась, но на всякий случай не доверяла. Иногда, правда, позволяла какому-нибудь обормоту-ребенку погладить и покормить себя, но всегда подозрительно косилась в сторону мамаши. Эти страшные и непредсказуемые женщины, едва заметив какую-нибудь собачонку, могли развести такой крик о блохах и лишаях, что потом долго не хотелось не то что подходить, даже думать о людях.

Другое дело – художник. К нему Кочка привязалась мгновенно, как только прописалась в этом дворе. Каждый вечер ждала его, радовалась, когда встречала, и печалилась, если он не появлялся, и часто с грустью думала, что наверняка однажды что-нибудь случится, он не придет, и она опять останется одна.

Кочка тоскливо посмотрела на желтый свет фонаря, киснущий в холодных влажных сумерках, вздохнула, переступила лапами и вдруг радостно взвизгнула. Вот она – знакомая фигура! Снег скрипел под ногами мужчины, и в унисон его шагам счастливо билось Кочкино сердце. Приветственно помахивая хвостом, она затрусила навстречу своему приятелю. Тот тоже заметил собаку, присвистнул и прибавил шагу.

Кирилл Александрович Герман, видный мужчина сорока восьми лет, в ту зиму был в прекрасной форме. Рослый, стройный, мощный, подтянутый, Кир с удовольствием ходил пешком, взбегал вверх по лестницам, разгоняя кровь и нагружая работой здоровые мышцы. Боли в спине – наследство сидячей и стоячей работы – отступили, однако он понимал, что скорее всего это ненадолго, и старательно выполнял все упражнения, которые ему посоветовал врач-китаец.

Сейчас Кир шел к подъезду, со скрипом вдавливая в снег тяжелые ботинки и оставляя за собой ровную цепочку огромных глубоких следов. Шаг у него был широкий, размах плеч внушительный. Ему прекрасно подходило определение «крупный». Крупные черты лица, крупные ладони, руки, ступни 46-го размера, размашистая походка, громкий голос. Однако сам Кир совсем не дорожил своей внешней брутальностью, этот почти двухметровый гигант мог сделаться незаметным и невыразительным, как будто даже становился ниже ростом, мельче, хлипче и приземистее. Порой вроде без видимых причин Кир вдруг начинал хромать на одну ногу, потом – на другую, подслеповато щурился, всматриваясь в книжный текст, набранный мелким шрифтом, переспрашивал собеседника, сидевшего у него под локтем, кряхтел вставая и садился охая. У людей случайных могли сложиться прямо противоположные представления о Кире. Одним он запоминался немолодым уже мужчиной с неуверенной походкой и рассеянным взглядом, другие видели в нем агрессивного самца, переполненного тестостероном, третьи же считали его выжившим из ума старикашкой. Сам Кир не придерживался определенного амплуа, не стремился соответствовать ни одному из выбранных, как платье из шкафа, образов, импровизировал на ходу и жил себе поживал, улыбаясь на все стороны джокондовской улыбкой.

С последней, кстати, он был хорошо знаком. Во дворе говорили правду, Кир действительно был художником. В свое время он с блеском окончил Академию, много и успешно выставлялся, заслужил признание, получил свои положенные премии и награды и… заскучал. Занялся иллюстрированием книг и прославился как мастер, который с помощью рисунка или графики даже скучную и посредственную книгу мог превратить в обаятельное произведение искусства. Классическая литература издавалась и переиздавалась с его замечательными работами, но постепенно потребность в талантливом оформлении исчезла сама собой. Книги все больше выходили на дешевой бумаге, простенькие, броско и безвкусно оформленные, и сам Кир, вчитываясь в очередную рукопись, морщился, откладывал ее в сторону и кричал домработнице Насте, чтобы звонила в издательство и отказывала. Его собственная живопись стояла в мастерской, повернутая лицом к стене, а Кир все чаще говорил о том, что в неблагоприятный период и животные не размножаются и художники не плодоносят.

Заказы на копии появились неожиданно. Сначала какому-то толстопузому банкиру захотелось нетривиальным способом потратить очередную порцию лихих и лишних денег. После некоторых размышлений он решил, что сможет удовлетвориться только «голой бабой» на стене в гостиной. «Голой бабой», к несчастью, оказалась харьковская бестия Ида Рубинштейн кисти Серова. Но все оказалось не так-то просто. Банкир несколько растерялся от того, что ни его положение, ни влияние, ни взятки не помогали вынести знаменитую картину из музея и доставить в его загородную резиденцию.

Он занервничал, уволил двух помощников и едва не заработал язву желудка и инфаркт, пока банкира не убедили отступить от стен «Русского музея» и отказаться от идеи национализировать в свою пользу «голую бабу». Банкир было приуныл, но его новый «консультант по культуре» нашептал хозяину, что если нельзя, но очень хочется – всегда найдутся варианты. Вечером того же дня Кирилл Герман получил заказ на увеличенную копию портрета Иды Рубинштейн. Выслушав посетителя, назвавшегося Вольдемаром, Кир крякнул. И оригинал-то был довольно большой, а тут еще в полтора раза… Однако лишних вопросов задавать не стал, и спустя месяц к мастерской подъехал строительный кран, гигантскую картину кое-как вытянули в окно и уволокли за город. Киру передали толстый конверт, и все остались довольны. Банкир еще неделю не мог успокоиться: все звонил Киру и плакал от восторга. Потом звонки и восторги прекратились – из газет Кир узнал, что банкира убили, имущество распродали, и обнаженная богачка, чудачка и танцовщица исчезла в неизвестном направлении.

Не исчез Вольдемар. Уже следующий заказ Кира составлял пятнадцать (!) портретов Моны Лизы. Какого лешего кому-то понадобилось столько знаменитых загадочных улыбок, Кир не знал и знать не хотел. Но, приступив к работе, он уже на пятой копии почувствовал, что проданная душа стоит дорого. Десятую он писал с устойчивым чувством ненависти и к себе самому, и к проклятой итальянке. Пятнадцатая картина выглядела и вовсе ужасно. Растиражированная Джоконда, мстя мастеру повторов, откровенно ухмылялась, сверкала злющими глазами и с ненавистью взирала с полотна на мир. Однако заказчик ничего не понял. На Кира вновь обрушился золотой поток, он позволил себе на некоторое время отдохнуть от необъяснимых причуд нуворишей и уехал в Париж.

Там Кир первым делом направился в Лувр и долго стоял перед подлинником, убеждаясь в том, что некоторые его копии были шедеврами. Если бы не несколько сантиметров, которые он всегда добавлял к размеру оригинала, иллюзия подобия была бы совершенной. Никому другому, включая заказчика, эта разница, естественно, не была заметна, но Кира она надежно защищала от криминального следа.

Подмигнув напоследок опостылевшей ему итальянке, Кир вышел из зала. Он не мог с уверенностью сказать, что она не сделала того же. По крайней мере, за его спиной один из посетителей вдруг потрясенно ахнул. Хотя, возможно, он просто от всей души восхитился трансцендентной красотой самой знаменитой матроны Возрождения…

Улетев в воспоминаниях в дальние дали и прошлые времена, Кир внезапно получил крепкий удар в спину. Он обернулся. Неподалеку дети играли в снежки, один из мальчишек промахнулся и попал в него. Парень поднял в извиняющем жесте руки и… тут же получил в физиономию крепкий белый комок от кого-то слева. Кир посмеялся, кое-как сбил снег со спины и пошел навстречу скулящей от нетерпения собачке, топтавшейся неподалеку от подъезда.

Совсем недавно здесь же, во дворе, с ним случилась совсем другая история. Поздно ночью он не спеша возвращался домой. Вдруг почувствовал чье-то присутствие, покосился за спину… И правда, за ним по тропинке, держась кустов, пробиралась небольшая группа – горбатые спины, руки в карманах, вжатые в плечи шары голов. Непонятно, чем привлек их внимание Кир, в темноте в своем расхристанном пальто напоминавший бродягу. Рассчитывать на наживу, глядя на такого, как он, было бессмысленно, однако преследование уже началось. Кир ссутулился больше обычного и заковылял по тропинке, бормоча что-то себе под нос и грозя пальцем выскользнувшей из-за черного облака луне. Было бы наивно пытаться вызвать этим сочувствие к преклонному возрасту, – юные подонки и с умирающего сняли бы золотишко, но он играл в свою игру: дождался, пока его нагонят и окликнут, весело отказался делиться деньгами или сигаретами, пальто, однако, снял, подчинившись требованию. Кир не ходил в спортивные залы, не качал мышцы и не отрабатывал технику сокрушительных ударов. Но он так ненавидел эту тупую темную мразь, с наступлением сумерек вылезающую из своих заплеванных углов, что бил от души. Вскоре три сучонка, поскуливая, уползли в сторону школьного пустыря, а четвертый, едва выпутавшись из наброшенного на его голову пальто, потрусил вдоль забора, подвывая и прижимая к груди сломанную руку.

Кир подобрал и встряхнул свою одежду, оттер снегом перепачканные чужой кровью руки и направился в районный травмпункт. Его расчет оказался верен. Меньше, чем через полчаса помятая команда притащила туда своего матерящегося от боли вожака. Старый приятель Кира хирург Всеволод Антонович осматривал повреждения прыщавого урода по имени Артемчик, медбрат Петька заполнял карту, а Кир стоял в укромном месте за дверью и слушал. Когда все было закончено, и убогая свита вывела своего плебейского генерала с гипсовым коконом на перевязи во двор, там уже ждал наряд милиции.

Пока Всеволод Антонович и Петька обрабатывали ссадины на руках Кира и обсуждали времена и нравы, уже занялся серенький рассвет. Врачи выбросили использованные шприцы и ампулы, сложили в раковину чашки из-под кофе, дождались сменщиков и разошлись. Кир попрощался с приятелями и направился домой.

Но в этот зимний вечер снежок, попавший в спину, был его единственным приключением во дворе. Кочка доела колбасу – его гостинец – и, облизываясь, с восторгом поглядывала на своего друга. Тот тоже с удовольствием смотрел на собачонку, похожую на черно-белую коровку. Потом Кир проворчал что-то, поправил ей ошейник и направился к подъезду. Там они по-своему попрощались и разошлись. Хлопнула входная дверь, загудел лифт, увозя художника в его неведомый мир, а Кочка растворилась в темноте в поисках теплого и спокойного угла для сегодняшней ночевки.

Кир учуял запах еды еще на лестнице. Настасьину стряпню невозможно было перепутать ни с кулинарными опытами тетки Любы с третьего этажа, ни с яствами еврейского азербайджанца Эльмана Львовича из квартиры напротив. Кир всегда при встрече тщетно вымогал у него кусок кошерной шаурмы, но хитрющий повар только хихикал, потирал свои мягкие ручки, сверкал агатовыми миндалевидными глазами и все приговаривал: «Ой, бандит, не могу… Ой, бандит…»

Кир, совсем как Кочка, с удовольствием повел носом: суп-харчо или что-то вроде того…

– Ну-ка, и что это у нас сегодня на ужин? – загудел он, закрывая на все замки входную дверь.

– Суп-харчо, Кир Александрович, – весело отозвалась из кухни Настасья.

Кир довольно потер ладони, сбросил шапку, шарф, пальто, ботинки и носки и, как был, босиком, зашагал по скрипящему под его ногами паркету в сторону сгущавшихся ароматов. Просунул голову в кухню.

– Привет, Настасья! – гаркнул он. – О, да у тебя платье новое?

Настя, молодая девица с аппетитными формами и вечным румянцем на свежем и улыбчивом лице, хоть и ждала его появления, все-таки взвизгнула от страха.

– Ой! Ну напугали! – она отвернулась к раковине, то ли осуждая Кира, то ли показывая, как ловко сидит новое платье. – А что? Нравится?

Кир хотел ответить, но отвлекся, наблюдая за тем, как она встряхивает маленькие алые помидоры в дуршлаге и обдает их сначала горячей, а затем ледяной водой.

– Ну ты даешь, Настасья, – Кир с уважением покачал головой, – прямо Иоанн Грозный. Он так своих бояр казнил: сначала обварит, а потом – в холодную воду. С них кожа-то, как с твоих помидоров, и сходила.

– Ой, ну вас, – махнула в его сторону Настя, – вечно такое скажете, что потом есть не захочется.

– Нет уж, дорогуша. С этим ты давай-ка не тяни. Такой запах, у меня желудок прямо воркует.

– Ничего, подождете, – Настя сверкнула улыбкой и вернулась к своим кастрюлькам, – а то, ишь, хулиганить…

Кир, тоже улыбаясь, вышел в коридор. Настя нравилась ему. Молодая, здоровая, сильная, симпатичная и смешливая девица, сначала она приходила два раза в неделю – убрать и приготовить. Потом визиты как-то сами собой участились, а когда Кир понял, что Настасья каждый божий день тащит с другого конца города свои голубцы и сырники в дешевых эмалированных кастрюльках, а поздно вечером с улыбкой отправляется городскими лабиринтами в обратный путь, взял ключи и прошелся по квартире. Квартира, к слову сказать, была каких поискать. Здесь все сошлось: и тихий угол старого города, и дом, ровесник революций, и семья, наследница веков, которая жила в этих стенах, рожая одних, провожая на тот свет других и, кроме обоев, почти ничего не меняя в обстановке. Здесь в ящиках шкафов еще можно было найти крючки от корсажей, в коридоре вперемешку с зонтами стояли потертые хлысты, а среди квитанций желтел рецепт морфия на гербовой бумаге.

Кир, с раннего детства живя в этих стенах, сам стал гением места – ему всегда удавалось любое, даже самое убогое пространство превратить в мир, наполненный неслучайными вещами и смыслами. В комнате, которую он выбрал для Насти, стены были выкрашены в мягкий кобальтовый цвет, а окно задрапировано холщовыми шторами всех оттенков серого. Высокую кровать венчало тяжелое резное изголовье. А обычный с виду шарик лампы под потолком щелчком выключателя превращался в серебристую Луну светящимися каналами и кратерами. Темный старый паркет скрипел под ногами, навевая мысли о тайниках и кладах.

– Ну, что, Анастасия, останешься? – спросил однажды Кир, проходя к окну и отдергивая шторы, за которыми открылся вид на крыши старой Москвы. – Мать у тебя, я знаю, умерла, живешь ты с теткой, сын ее, Павлик, мальчик хороший, добрый – особенно на расстоянии. Останешься у меня, делать будешь все то же самое, что и раньше – убирать, готовить, помогать по хозяйству. О деньгах мы с тобой договоримся. Вот только приставать я к тебе, прости, не буду. Девица ты красивая, но извини, или живем вместе, или романим, – подмигнул он зардевшейся Насте. – У меня и без тебя забот невпроворот. Так что ты сегодня оставайся на проверку, переночуй, проснешься – подумаешь, наутро позавтракаем и решим, удобно тебе здесь или нет лучшего места на земле, чем ваша двушка в Выхино. Полотенца в ванной, телевизор в гостиной. Желаю приятного вечера, – Кир закончил и направился к выходу.

Настя кивнула, дождалась, пока за Киром закроется дверь, и с тихим визгом бросилась на самую прекрасную в мире кровать. И несмотря на то, что много воды утекло с тех пор, она ни разу не пожалела о том своем мгновенном и таком счастливом решении.

– Надо же… – пробормотал Кир, шагая по коридору. – Какие платья носит. Спереди вырез, сзади по фигуре. И цвет такой… фисташковый, с отливом. Ну, Настасья…

Он остановился перед гостиной. Помедлил. Открыл дверь. И тут же пространство разделилось. Полутемный коридор со множеством фотографий, литографий, картин и картинок на стенах исчез и растворился. Теперь это были ничем не выдающиеся кулисы, нежилые задворки. Кир полюбовался растушеванной границей света и тьмы на пороге и шагнул в гостиную.

Там, в свете лампы, словно стекающем с ее круглых боков на пол, на огромном ковре сидели двое – мальчик лет восьми и девочка немного постарше. Кир сотни раз рисовал их лица и даже с закрытыми глазами мог по памяти изобразить и эти округлые щечки, и кофейные блики в карих глазах, и густые щеточки ресниц, и кольца завитков на висках. Дети были похожи. Симметрия в жестах и чертах, во взглядах и звучании голосов выдавала родственную связь. Они были братом и сестрой.

Оба были увлечены каким-то делом и не сразу заметили, что уже не одни в комнате. Кир присмотрелся. Массивный стол был сдвинут в сторону, а на ковре, почти по всему его периметру проложена колея великолепной игрушечной железной дороги. Локомотив, уменьшенный стократ, но выполненный со всеми деталями, бойко волок за собой череду вагонов. Казалось, если присмотреться, можно разглядеть в окне и проводника в фирменном кителе, и приткнувшихся за столом попутчиков, коротающих время за разговором и выпивкой, и одинокого курильщика, зябнувшего в крошечном тамбуре… Поезд был до того хорош, что Кир залюбовался им, все еще стоя в отдалении. Миниатюрный состав спешил по своему закольцованному маршруту, проложенному между ножек тяжелого стула, мимо небольшой рощи пластмассовых берез, по мосту, под которым сверкала замерзшая река из фольги. Изогнувшись в хвосте, он на пару секунд скрылся из виду в коричневой куче пластика, очевидно изображавшей гору, и под аккомпанемент радостного детского визга вырвался наружу и заспешил прочь. Тут скрипнул паркет под ногой Кира, и девочка обернулась.

– Деда! – воскликнула она. – Ну, наконец-то!

– Ур-ра! – завопил мальчик.

Оба бросились к Киру, он легко подхватил их на руки и расцеловал. Дети обнимали его, и было заметно, что Кир тает от этих прикосновений и звуков их голосов.

– Ты представляешь, у нас корова Люсинда полетела и бух! Упала… – начала девочка.

– Прямо перед поездом! – перебил ее мальчик. – Вагоны туда, поезд сюда! Люсинда – вот так! – Он высвободился из объятий Кира и повалился на ковер, показывая, как игрушечная корова завалилась на бок.

Девочка, немного раздосадованная тем, что ее перебили, тоже спрыгнула на пол и приблизилась к братцу.

– А кое-кто перепугался! – ехидно заметила она.

Но мальчик весь во власти рассказа и своих чувств не обиделся.

– Сама ты перепугалась. Девчонка! – беззлобно отозвался он.

– Ой-ой, подумаешь, – девочка отвернулась к Киру. – Деда, а ты чего так долго?

Кир улыбнулся. Недовольная принцесска, хозяйка сердца, она уже уверенно распоряжалась чужой жизнью. Кир знал, что совсем скоро нежная кожа на этих локотках огрубеет, взгляд растеряет прозрачную безмятежность, прибавится возмущения в вопросе и требовательности в голосе, но пока все происходящее напоминало сладкий сон у границы рая. Он встал над железной дорогой, дал поезду пронестись между его босыми ногами и уселся посреди ковра, внутри замкнутой окружности, притянув к себе детей.

– То одно, то другое. Забегался. Ну, рассказывайте, что тут у вас нового, – он поцеловал теплую и пахнувшую пером волшебной птички макушку мальчика. – Бандюги.

– Ой, да чего нового, – вздохнула девочка, – в школе столько назадавали… Ужас. Хотели погулять, а пока все сделали – уже стемнело.

– А у нас математичка-ведьма вообще назавтра контрольную назначила, – недовольно пробурчал мальчик.

Кир легонько потянул его за ухо.

– Как не стыдно. Никакая она не ведьма. Клавдия Степановна, приличная женщина. Прекрасный педагог. А на улицу в такую погоду нечего ходить. Сыро, холодно, и снег валит.

– И все время темно, – прошептала девочка, – ночь зимой такая большая…

– Зато летом она совсем маленькая, – погладил ее по голове Кир, – вспомни. А день длинный-длинный, прямо бесконечный.

– Деда, деда, а ты про ночную богиню обещал рассказать! – переполошился мальчик. – Вчера обещал, я помню!

– А вы правда все уроки сделали? – строго спросил Кир.

– Все! Все!

– А в комнате у себя убрались?

– Еще как убрались!

– Ну, хорошо, – сдался без боя Кир. – Раз так – надо рассказывать. Значит так, – он уселся поудобнее и заговорщицки понизил голос, – много чудес есть на белом свете, но есть свои чудеса и во тьме. В той тьме, где правит прекрасная и опасная богиня Ночи. Ее называют по-разному – Геката, Рати, Лилит, Купальница, Атор, Хмара, Селена, Никс, Никта, Тласольтеотль…

– Ой, что-то много имен… – растерялась девочка.

– Да, особенно вот это… – мальчик почесал нос, – Тла…те…та… соль какая-то.

– Тласольтеотль, – медленно повторил Кир, – так зовут эту богиню в Мексике. В далекой стране, где много песков и кактусов, и ночи горячие и жаркие. А так много имен у этой богини, потому что во все времена и во всех концах земли люди с интересом и страхом смотрели в черное небо и гадали, что же это за чудо такое – ночь. И красавица-Луна изумляла их, и пугала хвостатая комета, и манило скопленье звезд Млечного пути. Греческий историк Гесиод называл ночь матерью богов. Ее утроба полна снов и тайн. Из ее тьмы появляется новый день и в нее же он возвращается на закате.

Кир встал, подошел к стене и выключил свет. Гостиная погрузилась в полумрак, слегка разбавленный слабым свечением с улицы.

– Представляете, каким был древний или средневековый город? Ведь электричества тогда не было. Улицы освещали подслеповатые фонари из мутного стекла или факелы, а в домах горели свечи. После захода солнца люди скрывались в своих жилищах, и странные и страшные существа выбирались на свободу. А может, они только мерещились испуганным прохожим? Кто знает. Ведь ночь всегда хранит свои секреты. И когда солнце скрывается за горизонтом, наступает время чудес и превращений…

Дети сидели на ковре и слушали, не отводя взгляда от темной фигуры Кира, скользившей, словно призрак, вдоль светлых стен. За стеклом в свете фонарей, этих «таблеток от памяти», подобно косяку невесомой рыбешки кружил снег, и ветер доносил звон замерзших троллейбусных проводов и надсадный собачий лай.

– Цвет ночи – черный, – продолжал Кир. – Сова, луна и темные крылья – ее символы. У ночи есть свои спутники, духи, тени, необъяснимые звуки, внезапные сквозняки, чьи-то голоса. В городе по ночам из стен выбегают черные кошки, лают собаки, птицы, появляющиеся из ниоткуда и в никуда внезапно исчезающие. Призраки пугают случайных прохожих, нашептывают им свои загадки, водят по улицам, морочат, пророчат, не дают заснуть.

Кир включил небольшую лампу под колпаком из мутного стекла. Стены гостиной обступили и придвинулись. Кир осмотрелся. Здесь было тепло, тихо и так спокойно, что, казалось, не страшно и умереть.

– А сама Ночь – прекрасная высокая женщина в плаще из сверкающих звезд, – продолжил он. – На руках она держит двоих детей, один ребенок черный – это Смерть, а другой белый – это Сон. И где-то в глубине глубин, там, где Ночь берет свое начало, вновь и вновь раскрывается прекрасный лотос, цветок сна. И Ночь летит над землей, и маковые зерна, и совы, и черные крылья ночных бабочек сопровождают ее полет… – тут Кир щелкнул выключателем, и вспыхнул яркий верхний свет.

Разом разлетелись все сказки и тени, и дети запротестовали, закрывая глаза ладошками.

– Ну деда, расскажи еще, ну пожалуйста, – тянули они, но Кир был неумолим.

– А на часы кто-нибудь смотрел? – строго спросил он. – Давно пора ужинать. Вперед-вперед, нечего кукситься. Ляжете, я вам расскажу про Селену и ее прекрасного возлюбленного.

Он, как наседка, принялся выгонять своих цыплят в коридор, но на пороге замешкался, остановился и перед тем как выйти обвел взглядом опустевшую комнату. Заулыбался своим мыслям и исчез, аккуратно и тихо прикрыв за собой дверь.

Глава третья

ДОРОГА С ВОКЗАЛА

Молодой щеголь, шофер Игната, Никита недовольно прогуливался по обледеневшему перрону. Вечно шеф ездит на этих поездах! Стой тут, как собака, мерзни на сыром ветру. Чуть не рассчитаешь, приедешь раньше времени, или поезд опоздает, так тут же мороз начинает пробирать через фальшивый каракуль. Похлопывая глянцевыми ботинками по ледяному перрону, он прошелся взад-вперед в тщетном желании согреться. С тоской посмотрел на небо. Там в стальных сумерках под влиянием невидимых воздушных потоков расползалась в разные стороны огромная лиловая рыба с дыркой вместо глаза и ребристыми очертаниями обглоданных боков.

Состав подкатил неожиданно быстро и беззвучно. Никита обрадовался: ну наконец-то! Поезд вполз в отведенный ему путейный коридор, замер, тут же на перрон из вагонов, как по команде, вышли проводники, и один за другим из тепла на мороз посыпались невыспавшиеся пассажиры. Вскоре образовался односторонний поток граждан всех мастей с дорожными сумками, чемоданами, коробками, тюками и собачками на поводках. Навстречу им от здания вокзала двинулись продрогшие встречающие и, как ловцы с невидимыми сетями, высматривающие свою добычу, носильщики. Никита как мог уворачивался от ободранных тележек и искал в толпе ссутуленную фигуру шефа.

Нет, вообще-то он хорошо относился к начальнику. Нормальный мужик, не без странностей, конечно, но кто сегодня без них? Например, никогда не угадаешь, за что влетит. Вроде везде опоздал, в машине накурено, бензин на нуле – и ничего, может слова не сказать, только головой покачает. А однажды музыку какую-то по радио погромче сделал, так столько крику было, чуть магнитолу не вырвал. Почему? Непонятно. Может, навеяло чего, но зачем же так кричать-то? А в целом пассажир у Никиты был вполне сносный, только тусклый какой-то.

У них и разница-то была всего в несколько лет. «Надо же, почти ровесники», – поглядывая в зеркало заднего вида, часто удивлялся Никита. Разминувшись с отражением своих веселых серых глаз, он наводил резкость на изображение шефа, скучающего на заднем сидении и сочувственно вздыхал. В последнее время шеф выглядел удручающе, особенно когда думал, что никто на него не смотрит. Пустой тяжелый взгляд, поникшие плечи, морщины, совсем недавно вскрывшие ровный, гладкий лоб, мешки под глазами. А ведь еще этой весной это был стройный, ясный, веселый и стремительный молодой человек. Летал по городу во всех направлениях, песни пел, анекдоты рассказывал. А потом как раковый больной стаял на глазах и затих. У него даже походка изменилась. Вот если большинство людей двигается по направлению вперед или, там, в сторону, то его начальник шел как будто вниз. Глядя на него, Никита никак не мог отделаться от ощущения, что его дурит какой-то необычный оптический эффект. Ага, вот как раз, как сейчас.

– Игнат Андреич! – крикнул Никита в морозный воздух.

Игнат кое-как выпутался из сонного тамбура, рассеянно шагнул мимо хорошенькой проводнички, бодро пожелавшей ему доброго утра и хорошего настроения, и поплелся вперед, на звуки голоса своего шофера. Багажа у него не было. Только мягкий портфель такого же паленого серого цвета, как и объемное мятое пальто. Голова непокрыта, шарф сбился на сторону, глаза красные, взгляд рассеянный. Никита вздохнул. Такой мужик пропадает…

Он знал, что у начальника проблемы в семье, но у кого их не было? У самого Никиты с его Аленой творилось что-то невообразимое – какая там любовь, настоящие бои без правил. Да еще подлые партизанские вылазки тещи в тылу. Но чтоб так человек убивался!..

– Здрасьте, Игнат Андреевич, – поприветствовал он шефа.

Игнат кивнул в ответ и мельком осмотрел свежего, румяного, разодетого в пух и прах шофера. «А ведь мы почти ровесники», – с досадой подумал он и потер жесткий колючий подбородок. По вечерам его самооценка, подогретая алкоголем, обычно немного поднималась, зато с утра, словно расплачиваясь за пережитые заблуждения, Игнат чувствовал себя никчемным, разбитым и опустошенным.

– А где же ваш багаж-то? – Никита заглянул за спину начальнику.

– Нет багажа, – отрезал Игнат. – Машина далеко?

– Да нет, вот тут, справа от перрона, – засуетился Никита.

«И чего тогда велят встречать у вагона, если багажа нет?» – огрызнулся он про себя, забыв, что сам не усидел в машине и вышел покрасоваться на запорошенный перрон. «Как бы не простудиться теперь…»

Игнат шел, внимательно оглядывая пассажиров, бредущих вдоль перрона.

– Эй! Эй, подождите! – внезапно крикнул он и, поскальзываясь и спотыкаясь, заспешил вперед.

Никита, едва поспевая за развевающимися полами страшно дорогого, но неопрятного пальто, устремился следом. Тем временем незнакомый мужчина, услышав погоню, обернулся. Его сонное, небритое лицо ничего не выражало и взгляд, остановившись на Игнате, никак не изменился. Тот потупился и отступил.

– Простите, обознался, – пробормотал он.

Мужчина пожал плечами и пошел дальше своей дорогой, а разлетевшийся на своих пижонских, но дешевых стеклянных подошвах Никита чудом затормозил, едва не налетев на спину начальника. Некоторое время он беспомощно махал в воздухе руками-крыльями, наконец поймал равновесие, встал, перевел дух и виновато улыбнулся.

– Ищете кого? – поинтересовался он. – Может, помочь?

Игнат промычал что-то невнятное и направился по лестнице вниз к припаркованной машине.

Приветственно мурлыкнула сигнализация, Никита распахнул заднюю дверь, и Игнат нырнул в глубину еще не остывшего кожаного салона. Повернулся холодный ключ в замке зажигания, электрический разряд один за другим привел в действие все органы металлического механизма, рявкнул глушитель, фыркнул мотор, и автомобиль плавно отчалил со стоянки.

Игнат прикрыл глаза. Он никогда не любил самолеты, старался путешествовать поездами и наизусть помнил каждую кочку, каждый поворот на въезде в город. Когда-то Инга рассказала ему, что на месте знаменитых трех вокзалов, были пески и болота. Люди, поселившись здесь, часто болели, кто-то бесследно пропадал. Чувствительные ко всему бесовскому и нечистому, горожане крестились, приближаясь к проклятой земле.

– А все потому, – шептала в темноте Инга, приближая к нему лицо и прижимаясь всем телом, – что однажды здесь случилось несчастье. Разразилась страшная гроза. Лило так, что смешались земля, вода и воздух, и люди молились, боясь второго потопа… И тут в ворота монастыря, что стоял на видном месте, постучали. Неизвестный путник плакал, просил пустить его и защитить от разбушевавшейся стихии. Но монахи не спешили. И лило уж слишком сильно, чтобы бежать во двор открывать, и кто там за воротами – тоже непонятно. А вдруг лихой человек, бандит или убийца? Так и не открыли дверей трусливые монахи. И тогда закричал незнакомец: «Да будьте вы прокляты! Пусть возьмут вас эти пески на вечные времена!» Вмиг все стихло, дождь перестал, а потом со страшным грохотом начали обваливаться монастырские стены. Никто не успел спастись, и в считанные минуты все было кончено.

Наслаждаясь произведенным эффектом, Инга замолчала.

– Ну, а дальше-то что? – не выдержав, спросил Игнат.

– А дальше, – она пожала плечами, – ничего. Еще долго кричали заживо погребенные монахи. Потом замолчали. Прошли времена. Болота осушили. Наметили площадь. Построили три вокзала. Но до сих пор путейщики рассказывают, что то тут, то там вдруг мелькнет сгорбленная полупрозрачная тень. Говорят, что это тот самый странник, стучавший в закрытые двери, ходит теперь и вымаливает прощение у монахов за свое страшное проклятье…

– Игнат Андреич, вам новости включить или музыку поставить? – раздался голос Никиты.

– Не знаю, поставь что хочешь, – пробормотал Игнат и отвернулся к окну.

Но смотреть там было не на что. Город за темным стеклом проявлял полное равнодушие к страданиям простого человека. В отличие от Инги Игнат никогда не испытывал особенной привязанности к Москве. Тесная, шумная, грязная, она ничего не давала, только брала и навязывала: стресс, скорость, ревность, зависть, зависимость, дурные сны и чувство, что раз все равно всего не успеть, что тогда вообще спешить?

С неприязнью рассматривая серые, как шинель, здания, подступавшие со всех сторон, Игнат пытался справиться с внезапным приступом беспокойства. Навязчивая тревожная мысль мучила его, и отмахнуться от нее было нелегко, и ухватить как следует не удавалось. Отчаявшись, Игнат прикрыл глаза. От похмелья мутило. К тому же он терпеть не мог этого состояния, когда все сказанное или сделанное накануне казалось таким глупым и пустым.

Он потер лоб, переносицу, посмотрел на пешеходов, плотным косяком переходивших проезжую часть. Что же произошло вчера в этом чертовом купе, о чем они разговаривали со случайным попутчиком и куда он потом исчез? Игнат не запомнил ни его лица, ни имени. Да и был ли он вообще, этот безликий незнакомец?..

Зазвонил телефон в машине. Никита взял трубку.

– Да, едем, скоро будем, да, – доложил он.

Игнат поморщился. Не успел приехать, уже звонят…

– Слушай, Никита, – подчинившись внезапной идее, спросил он шофера. – Ты, когда меня встречал, не заметил мужика на перроне? Он этим же поездом ехал. Такой плотный, коренастый… Черт, как же он выглядел-то, а?

Никита с улыбкой обернулся к нему.

– Ну и приняли вы вчера, Игнат Андреевич. Не помните, с кем пили?

– Да темно в купе было. Я его и не разглядел, – произнес Игнат и сам на себя разозлился.

А чего злиться, с другой стороны? Что правда, то правда – выпил он вчера много. Голова болела так, словно в мозг заложили свинцовый шар и расширили его изнутри неизвестным науке способом. Лобные и затылочные кости не выдержали и разошлись. Во рту пересохло, и смотреть на мир, деловито спешащий к неизбежному апокалипсису, было и больно, и противно. Хорошо бы сейчас холодного пива из запотевшей бутылочки… Но, – Игнат вздохнул, – опохмеляться на глазах шофера не хотелось.

Он считал себя настоящим алкоголиком. Месяцами мог не притрагиваться к спиртному, но знал, что стоит только начать… Напиваясь, он замыкался, ходил кругами и бормотал что-то себе под нос, то споря с кем-то, то хихикая, то сокрушаясь. А потом словно смыкалось каше кинокадра, и он погружался во мрак, из которого вываливался только под утро в тисках головной боли и с приступом острого отчаяния.

После таких «путешествий» Игнат обычно не помнил ничего. А от того, что в последнее время пил много и страстно, черные провалы множились и постепенно превратились в загадочную зону, о которой он знал только то, что края у нее скользкие и липкие, а под ногами там что-то хрустит – то ли бутылочное стекло, то ли марсианская крошка. Эта зона отпугивала и манила его, как неведомая сила манит самоубийцу на край балкона. Заканчивался очередной день, Игнат ставил перед собой рюмку, смотрел в нее и думал, что когда ты собираешься навестить тьму, форма ключей становится совершеннейшей абстракцией.

Он распахнул полы пальто. В машине было тепло. Игнат согрелся, разомлел и, наблюдая за чередой мерцающих тусклым небом окон, проплывающих за бортом, задремал, успев подумать, что хотя бы во сне эта чертова тревога отвяжется от него…

…Автомобиль выехал на ночную трассу. Шорох бесполезного радио, бесконечный шов разметки, мелькающий под колесами… Дорога в никуда, без начала и конца, эпизод то ли жизни, то ли фильма. Игнат на мгновение отвлекся, потянувшись за сигаретой, и, когда вновь посмотрел в лобовое стекло, увидел, как прямо на капот валился огромный зверь. На мгновение в резком свете фар мелькнули разверстая пасть, свалявшаяся шерсть и кровавый глаз, полный ужаса и злости. Сердце упало, а чудовище произнесло человеческим голосом:

– Просыпайтесь, Игнат Андреевич, приехали.

Игнат вздрогнул и очнулся. На переднем сидении сидел бодрый и веселый Никита. Разминая затекшие члены, Игнат зевнул, моргнул и вылез из машины в холод. Уже рассвело, но небо было совсем невыразительным: серым, бледным и пустым. Игнат вздохнул. Он с детства любил синий купол. В ясные солнечные дни казалось, что, разбежавшись и исхитрившись, можно прыгнуть в небо, как в море, и плавать в нем, утопив на самом дне бездонных высот все свои печали. Гонять пухлые мотки облаков, и путать, и рвать рыхлые нитки-следы, оставленные улетевшими самолетами. Сегодня вместо освежающей глубины равнодушно мерцал испод крышки, накрывшей серый город. Он забрал свой портфель с заднего сидения машины, махнул рукой Никите и зашагал в сторону высокого современного здания, в стеклах которого отражалась бесцветная небесная пустота.

Никита поставил машину на свободное место в углу двора, потянулся, царапая пальцами низкий потолок, и включил радио.

– В столице устойчивая облачность, без прояснений, ветер северный, пять-семь метров в секунду, температура… – он покачал головой и поискал среди шорохов и помех какую-нибудь музыкальную станцию. Наконец замурлыкал тихий джаз, и Никита, аккуратно разложив полы пальто из фальшивого барашка, откинулся на сидении вздремнуть в ожидании шефа.

Лифт неторопливо и плавно нес Игната вверх. Уставившись на хромированную панель с огромными круглыми кнопками, Игнат занимался тем, в чем особенно преуспел в последнее время. Он не думал ни о чем. Его мысли словно уходили в космическую пустоту: ни забот, ни тревог, ни печали, ни радости, ни интереса к этим несуразным кнопкам, от которых вечно было ощущение, что это не современный жилой дом, а детский сад класса люкс.

Квартира Игната без всяких предисловий начиналась сразу за порогом. Они выбрали ее вместе с Ингой. Появившиеся деньги давали простор воображению. Воображение потребовало почти двести метров площади – так появились окна по всему периметру, одни – на закат, другие – на восток, трехметровые потолки, огромная гостиная-студия, телевизионный экран во всю стену, широченный диван и объемные кресла посреди гостиной. Мебели и вещей было мало, да они здесь как будто были и не нужны. Игнату хотелось воздуха и пространства. Инга была не против. Говорила, что устала от обилия предметов – артефактов памяти. Так они и жили, пряча в невидимых шкафах все личное и лишнее. Неизбежный мусор, который оба распространяли вокруг себя в течение дня, к вечеру незаметно исчезал под рукой домработницы – Люси или Юли, – Игнат никогда не мог запомнить. Позже, осматривая пустые стены, он не раз повторял про себя: «Надо же, жена ушла, домработница осталась». Чтобы навести хоть какой-то порядок в наступившем хаосе, Игнат… уволил домработницу.

Много позже он заметил, что с уходом Инги исчезли и все ее вещи. Игнат тогда так и не понял, то ли вещей было так мало, то ли Инга владела секретом полного исчезновения, но, сколько он ни искал, не смог найти ни одного, ни одного предмета, который был с ней как-то связан. Испарилось все, словно ничего и не было. Словно и ее никогда не было ни в этих стенах, ни в его жизни. Что двигало женой – сострадание или скопидомство, Игнат не знал и предпочитал не задумываться. «Из сердца вон и с глаз долой» – твердил он, переиначив поговорку на свой манер, и спешил перебраться из одного дня в другой, стремясь хотя бы иногда не думать о своей потере.

Игнат захлопнул входную дверь, снял и бросил пальто на пороге, отшвырнул в сторону портфель и зашагал через гостиную в спальню, на ходу сбрасывая одежду и обувь. Полураздетый, он добрался до кровати. Осторожно приподнял одеяло и замер. Там, словно в глубине цветка, спала девушка. Игнат повел носом – аромату сонного женского тела невозможно было сопротивляться. Густые и сладкие запахи возбуждали и манили его. Игнат чувствовал себя грязным тараканом, забравшимся в этот райский угол, но ему было наплевать. С трудом сдерживаясь, он всем своим весом опустился на девушку, подмял ее под себя, разбудил, напугал, успокоил, освободил от скользкого шелка пижамы и вскоре застонал, нагоняя ускользающее наслаждение, которое с утра бывает вкусней, чем завтрак, желанней, чем вода…

Стоя потом под душем, Игнат подумал о том, что архаичное «познать женщину» заводило слишком далеко. Вместо того, чтобы просто и с удовольствием переспать с подружкой, похотливый мужчина обрушивался в бездну таинственных и опасных прелестей. И кто сейчас сможет с уверенностью сказать, что узнал бедняга Адам, первым заглянувший по ту сторону зрачков любимой? И чего ему не простила разоблаченная Ева? Или Лилит?

Игнат смыл с себя щедрый слой мыльной пены с ванильным запахом. Еще в юности он понял, что его совершенно не возбуждает порнография. Наблюдая за ритмичными действиями профессионалов, он испытывал лишь отвращение, происходящее казалось ему абстракцией, акробатикой эмоциональных мертвецов. Все было продуманно, просчитано, определенное количество вскриков и стонов приводило к выводу из организма определенного количества жидкости, все предсказуемо начиналось и запланированно заканчивалось. Однако со временем Игнат убедился, что не только великая Любовь, но и хорошенькая девчонка могла помочь приятно провести время и скрасить вечер.

Да и что, если разобраться, он узнал об Инге, впервые проведя с ней ночь? Как пахнет ее кожа вначале и как полыхает она в конце, каким страшным огнем наливаются безумные глаза в преддверии финала, каким чужим и удивленным взглядом смотрит она на него, вернувшись из глубин наслаждения, в которых они только что побывали вместе?..

Ударом ладони Игнат выключил душ и сорвал с крючков полотенце. К черту! Возможно, обмениваясь жидкостями со многообещающим названием «секрет», они оба и разбазаривали все свои тайны, но у него в результате так и не осталось ни одного ключа, ни малейшего представления о том, кто она есть на самом деле. Чего она хочет, о чем думает, чего ждет, чем полны ее воспоминания, сны и мечты. Игнат ничего не знал о своей жене, кроме того, что она сама могла ему рассказать. А слова всегда были неправдой. И Игнат очень скоро оказался в ловушке: не верил тому, что слышал и не знал того, о чем она молчит. В конечном счете, у него остался один выход – решить самому, кем была его зеленоглазая принцесса: темным демоном или обычной девушкой, начитавшейся в детстве сказок. Игнат заколебался и проиграл. Принцесса ускользнула, умножая печали и тайны, а он… что он? Купил новую кровать (старую собственноручно сломал и выкинул из дома) и принялся одну за другой завлекать в нее малознакомых женщин. Сейчас там лежала девушка с летним именем Зоя. Что он знал об этой златовласке? Ничего.

Так и не вытершись толком, Игнат вышел из ванной и зашлепал босыми ногами в сторону шкафов, выдергивать ящики и искать униформу. Трусы, носки, рубашка, брюки, ремень, пиджак, галстук… Нет, к черту галстук, и так сойдет! Полностью готовый, словно завернутый в подходящую случаю упаковку, он появился на пороге кухни. Зоя пила кофе, сидя за столом у окна.

– Как ты долго, – улыбнулась она. – Садись. Все остынет.

Игнат посмотрел на поджаренные хлебцы, на трехглазую яичницу, украшенную зеленью и помидорами, на стакан, запотевший от холодного сока, на женщину, обхватившую тонкими пальчиками кофейную чашку, и вдруг, ничего не говоря, развернулся и направился к выходу.

– Как? Ты уже пошел? – донеслось до него, прежде, чем он успел захлопнуть за собой дверь.

– Пошел, пошел, – то ли запоздало отвечая на вопрос, то ли подгоняя неторопливый лифт, бормотал он, отирая испарину, предательски выступившую на висках.

Путаясь в рукавах пальто и поглядывая на незашнурованные ботинки, он постарался успокоиться и даже слегка улыбнулся незнакомым людям, заходящим в кабину ему на смену. Затем стремительно вырвался из подъезда, кивнул осоловевшему ото сна Никите и сел в машину, глядя прямо перед собой в одну точку, словно канатоходец, удерживающий равновесие, чтобы не сорваться. За ним, не отставая, как воздушный змей на веревочке, гналось воспоминание о том, как совсем другая женщина сжимала пальцами чашку с кофе и сидела в той же позе на табуретке у края стола на этой чертовой кухне.

– …правом, данным мне городской властью, я объявляю вас мужем и женой, – голос чиновницы районного загса был сладким, как березовый сок, – помните, что теперь вы несете ответственность друг перед другом и перед государством, которое в вашем лице приобрело новую семью, новую ячейку общества…

Инга не выдержала и прыснула. Игнат тоже не утерпел и подавился собственным смешком. Звук получился настолько неприличным, что оба захохотали в голос. Церемония была испорчена, и дама-распорядитель обиделась не на шутку. Пришлось минут двадцать убить на извинения и уверения в том, что они сорвались от переполнявшего их чувства, стоя на пороге счастливой семейной жизни.

– Но, брачующиеся… – с укоризной произнесла чиновница, и опять все началось сначала.

Кое-как примирившись с земной инстанцией счастливых союзов, Инга и Игнат убежали из загса, выпили бутылку шампанского в парке и, едва не опоздав, прыгнули в уходящий к морю поезд.

Внезапно машину дернуло, Игнат качнулся вперед и едва не ткнулся лицом в подголовник переднего сиденья.

– Тьфу ты, козел поганый! – негромко выругался Никита. – Простите, Игнат Андреич, – повернулся он к начальнику, – подрезал, гад, еле успел затормозить. А то бы нам сейчас полкапота разворотило.

Игнат кивнул и проводил взглядом сверкающие бока новенькой иномарки. Наглый водитель, козырные номера – эти ребята ездят по городу как дети на велосипеде по своей безразмерной квартире. Он пожал плечами и откинулся на сиденье. По старой привычке Игнат обратил внимание на номер машины. 323. Год смерти Александра Македонского – память без всякого усилия вытолкнула на поверхность неоперативную информацию. И тут же опять заныло сердце. Это была их с Ингой старая игра.

Они тогда встречали кого-то то ли в аэропорту, то ли на вокзале. Прибытие все откладывалось, и они уселись в кафе с видом на заставленную автомобилями площадь. Игнат клевал носом над газетой, Инга цедила сок через трубочку и посматривала в окно.

– 735! – внезапно произнесла она. – 735 год до нашей эры – основание Рима!

– Что? – очнулся Игнат.

– В 735 году основали вечный город, – повторила Инга.

– Нет, это я понял. С чего ты вдруг об этом?

Инга кивнула в сторону подъехавшего к бордюру такси.

– У него номер 735. А вон тот, смотри, там, у остановки, видишь, какой-то оранжевый драндулет с номером 881. Если прибавить единицу, получится год смерти Достоевского. 1881.

– Хм, – Игнат с удивлением посмотрел в окно, потом на Ингу, – неплохо. А еще можешь?

Инга подперла рукой подбородок и придвинулась ближе к стеклу.

– Та-ак, – протянула она, обводя взглядом парковку. – Ну, вот, например, 079, маленький грузовик, «газель». Слева, под навесом. 79-й год гибели Помпеи. Помнишь, Везувий, извержение, реки лавы, горы пепла, сначала Геркуланум, потом Помпеи, потом картина Брюллова. Или вон там – «мерседес» с номером 623. В 623 году родился Сиддхартха Гаутама.

– Кто-кто? – переспросил Игнат.

– Будда, дурак! – Инга постучала пальцем по лбу.

Игнат не обиделся. Ну, разве что самую малость.

– Ладно, – сказал он, – Помпеи, Будда… это понятно. А вот скажи мне, – он прищурился, ища подходящую комбинацию. – Скажи мне что-нибудь о номере… номере… – его взгляд остановился на черном «опеле» с поцарапанными дверями, – 167!

Инга задумалась. По мере того, как она молчала и рассматривала поверхность стола, Игнат испытал растущее чувство удовлетворения. «Ага! Вот то-то! Так тебе! – думал он, с радостью наблюдая за ее замешательством. – А то, ишь ты, Сиддхартха нашлась!»

– 167 177, – внезапно до него донесся голос Инги.

– Чего-чего? – все еще торжествуя свою мелочную победку, насмешливо переспросил Игнат.

– 167 177 – номер пистолета, кажется, маузера, из которого расстреляли царскую семью.

– 014! – Сам от себя не ожидая такой прыти и злости, выпалил Игнат первое, что пришло в голову.

Он не собирался просто так сдаваться. И, кстати, еще ничего неизвестно насчет всей этой историко-архивной пыли в глаза. Дома он обязательно проверит и про Рим, и про Помпеи. И про Сиддхартху.

– Мне было четырнадцать лет, когда папе дали первую Госпремию, – с улыбкой, вставая, сказала Инга.

– Ага! Сдаешься! – глаза Игната сверкали. Что это еще за воспоминание детских лет!

– А я и не… – начала, было, Инга, но передумала и кивнула. – Сдаюсь! Пойду еще кофе возьму. Ты будешь?

Игнат отрицательно покачал головой. Эйфория отступала, и ему уже было стыдно за себя. К тому же все оказалось правдой, и про Будду, и про маузер. Игнат потом проверял.

– Приехали, Игнат Андреевич! – радостно сообщил Никита, перегнувшись через сидение.

«Чему радуешься?» – подумал Игнат, а вслух сказал:

– Спасибо, Никита, пойду я.

Он выбрался из машины и уставился на нависший над ним в сером небе зиккурат сталинской выделки.

«И молодая не узнает, какой танкиста был конец», – печально пропел его внутренний голос.

Очнувшись, Игнат крякнул, хмыкнул, запахнул пальто и направился в сторону мощных входных дверей, похожих на Вавилонские врата, по обе стороны которых, в числе прочих начищенных блестящих табличек красовалась и табличка с названием его компании «РестоРацио».

Глава четвертая

ДЕТИ

В то утро, когда машина возила Игната по городу, а он сам блуждал по коридорам своих воспоминаний, все в мире шло своим чередом. В старом московском дворе дворничихи-таджички равнодушно южанок кололи лед, из подвала мощным потоком неслась матерная ругань, грузчики, сопя и тоже поругиваясь, втаскивали в подъезд дома новый диван взамен изодранного котами старого, стоящего на попа тут же, во дворе среди сколотых льдин. Рядом с диваном крутилась Кочка, тревожно вынюхивая вражью вонь, пропитавшую линялую гобеленовую обивку. Прохожие спешили, спотыкаясь на скользких поворотах, хлопали двери автомобилей, гудели электрические провода, и вдруг где-то в глубине дворов вязко и гулко ударили церковные колокола.

Еще не затих медный дозвон, когда Кир с детьми появился на пороге подъезда. Он в очередной раз поправил все шапки, шарфы, варежки, карманы, перебрал пуговицы и внимательно осмотрел результат своих трудов.

– А где твой носовой платок? – строго и чуть растерянно спросил он мальчика.

Тот шмыгнул носом.

– Забыл? – почему-то вопросом на вопрос ответил он.

Кир покачал головой, достал свой, большой, аккуратно сложенный, в лиловую клетку, и показательно заправил в карман мальчику.

– Вот, держи, – Кир всмотрелся в глаза ребенку, потрогал лоб, – ты что-то бледный сегодня. Не выспался?

– Когда ему выспаться, – хмуро ответила за него девочка, – всю ночь читал под одеялом. Шуршал, как крыс.

– Врешь, – коротко отрезал мальчик.

Она пожала плечами, а Кир взял обоих за руки и потащил по хрустящему снегу вдоль забора. В еще не распустившихся морозных сумерках таяли уличные фонари, и все происходящее казалось продолжением какого-то странного сна, приснившегося большому городу. К зданию школы, этой белой каабе, по вытоптанным тропинкам тянулись муравьиные цепочки взрослых и детей. Казалось, изнутри здания доносится неслышимая уху мелодия, на звук которой эти невыспавшиеся несчастные брели, не имея сил сопротивляться, не поднимая голов и следя только за собственными ногами. Дети, тихо переговариваясь, семенили рядом с Киром, уверенно вышагивавшим по крахмальному снегу.

– Слушай, а у нас утром телефон не звонил? – спросила девочка.

Мальчик помолчал, подумал.

– Вроде нет. Я не слышал. А что?

Девочка покачала головой.

– Да так, не важно.

Некоторое время они потоптались, выжидая, пока Кир поздоровается с женщиной, явно уже доставившей ценный груз по назначению и спешившей прочь от школы, и направились дальше.

– Вот бы собаку завести, – вдруг с тоской произнес мальчик, заметив чей-то хвост колечком, мелькнувший в сумерках, – я бы ее Анубисом назвал.

– Кем-кем? – переспросила девочка.

– Анубисом.

– Это же бог мертвяков, хорошенькое имя…

– А что, красивое имя, – заспорил мальчик, – и Кир говорил, что оно значит «собачка». Вспомни – Цербер и Анубис…

– Ага, чудные собачки – псы загробного мира, – сестра передернула плечами, – три головы, змеиный хвост…

– Сорок голов! – возмутился мальчик. – И не у Анубиса, а у Цербера!

Но, похоже, девочке не хотелось спорить на морозе. Она отмахнулась, прошла еще немного и вдруг мечтательно произнесла:

– А я бы назвала Шариком или Тузиком. И поселила бы его в той коробке из-под сапог.

– В такой коробке только крысу можно держать, – хохотнул мальчик.

Девочка шмыгнула носом и пробормотала куда-то в сторону:

– Можно и крысу. Белую. Глазки красные, хвост розовый, шнурком. И назвать…

– Анубисом! – радостно выпалил мальчик.

– Ладно, – улыбнулась сестра, – Анубисом – так Анубисом.

Довольный, он встряхнул ранец на плечах.

– Не тяжело тебе? – поинтересовалась девочка.

– Не. Нормально.

– Ничего нормального. Ты же туда всю Кирину библиотеку свалил! У тебя спина отвалится.

– Не отвалится. И вообще, это мое дело!

– Ой, ну ладно-ладно, – махнула на него рукой в мохнатой варежке девочка, – таскай, если так надо, только не ной потом.

– Ной, не ной… Тоже что-то знакомое, – пробормотал мальчик.

– «…И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле и что все мысли и помышления сердца их были зло… и раскаялся Господь, что создал человека на земле, и воскорбел в сердце своем!..» – внезапно подобно церковному колоколу прогудел Кир.

Брат с сестрой так и встали на снежной тропинке.

– Деда, ты чего? – с опаской спросила девочка.

Кир обернулся.

– И был только один праведный и угодный Богу человек Ной. – Кир хлопнул себя руками по бокам, то ли от удивления, то ли желая согреться. – Вы что, ничего об этом не знаете?

– А, ну да, ну да, – наморщила носик девочка, – я что-то слышала… Взял каждой твари по паре и спасся на плоту от наводнения.

– Наводнения?! – Кир возмущенно засопел. – Деточка, это был Всемирный потоп, а не наводнение. Сорок дней и ночей лило с неба, вода покрыла все горы, что были на земле, все живое погибло, и уцелели только Ной и те, кто был с ним, – и не на плоту, а в ковчеге, огромном сооружении из гофера, просмоленном внутри и снаружи. Потоп начался в феврале, бушевал все лето, и только в октябре вода отступила, и показались верхушки гор. Все закончилось через год, и снова в феврале. Земля высохла. Началась новая жизнь. Вот так.

– Интересно, а что же они все это время ели? – спросил мальчик.

– А они не ели, они молились, – Кир посмотрел на часы и поторопил детей, – ладно, пошли, пошли. Опоздаете в свой храм науки.

– Деда, а это правда? – спросил мальчик.

– Что правда?

– Ну вот это все – про ковчег, Потоп, про Ноя. Или это так, сказка?

Кир задумался, и некоторое время они прошли в тишине.

– Вообще, некоторые истории так хороши, что неважно, правда это или нет. Но с ковчегом все не так просто. В Армении есть гора Арарат, еще коньяк есть с таким названием, но это к слову… Так вот, на склоне этой горы, к которой вроде и «причалил» Ной, ученые нашли нечто странное. Огромный предмет необъяснимого происхождения. Сделали снимки из космоса, рассмотрели и начали спорить. Очертаниями и размерами предмет напоминал колоссальное судно, похожее на то, что было описано в книге Бытия. Многие решили, что Араратская аномалия и есть Ноев ковчег. Другие до сих пор считают, что все это чушь собачья, и это никакой не ковчег, а всего лишь естественный выступ в горной породе. А третьи… третьи уверены, что пока я вам тут сказки рассказываю, занятия без вас начнутся! Пошли, пошли, – скомандовал он, – последний рубеж впереди – прямо гора Арарат!

Они вскарабкались по крутой и обледеневшей лестнице на холм. Отсюда уже было рукой подать до ребристого школьного забора. Кир обернулся к детям.

– Ну все, вперед! – бодро скомандовал он, поцеловал обоих и остался смотреть, как два закутанных колобка с коробка́ми ранцев за спинами семенят в сторону дверей.

На полпути мальчик обернулся и помахал ему рукой. Кир махнул в ответ. Вскоре дети исчезли из вида. Кир постоял еще немного, словно ожидая чего-то, посмотрел в светлеющее небо и вздохнул.

Много лет назад он был одним из тех, кто отправился в Армению на северо-западный склон великолепной сдвоенной горы кайнозойского базальта. Как завороженный, Кир смотрел из окна гостиничного номера на вершины Арарата, покрытые вечными снегами, и думал, что если в жизни есть место такому чуду, как этот снег, то почему бы не быть и другому. Слухи, расчеты и несколько снимков со спутника, вроде подтверждали, что все сходится – размер и место…

Полупрофессиональной экспедиции так и не удалось добиться разрешения на восхождение. Араратскую аномалию поглотила аномалия бюрократических законов. Ною следовало бы высадиться точнее, а он причалил к земле, которая спустя тысячелетия стала нейтральной полосой советско-турецкой границы. Ворота в прошлое захлопнулись, так и не приоткрывшись. Ковчег или то, что напоминало его, застрял на высоте двух тысяч метров в пространстве, которого словно не существовало. Кир вернулся ни с чем. Постепенно жизнь наладилась и вошла в привычную колею, но сожаление о потерянной мечте было мучительным.

– Эй, Кирилл Александрович! – веселый окрик донесся с другой стороны улицы.

Кир обернулся. Широко улыбаясь и строя глазки обозленным водителям, через дорогу перебирался Семка Альцгеймер, веселый бомж с Таганской кольцевой. Кир, выходя из метро, часто останавливался поболтать с ним, поделиться деньгами, сигаретами, пару раз они даже закусывали в кафе-стоячке, беседуя о жизни и заглушая то ли водкой сомнительный душок пельменей, то ли пельменями сивушные водочные масла.

– Пошли к нам, горяченького примем, Кирилл Александрович! – Семка высадился на тротуаре и с радостью приветствовал Кира.

Тот посмотрел на довольную, битую и пропитую физиономию бомжа и махнул рукой. Дома его ждал отчаянный летящий Демон Врубеля, но Кир вместе с Семкой уже свернули за угол школьного здания, прошлись чахлым сквером, спустились по переулку вниз и вскоре встали перед обшарпанной дверью. Там они потоптались, стряхивая снег с ботинок, и шагнули в полуподвальное помещение.

Это был бомжатский кабак, место, известное только избранным, своего рода клубное заведение. Для того чтобы нанести его на карту, потребовалось бы эту карту изобрести. «Занятный получился бы путеводитель “Москва, которую вы никогда не узнаете” или “Не лезь куда не просят!”», – думал Кир, в который раз обводя взглядом помещение причудливой формы, с низкими сводами, изъеденными «псориазом асбеста». Несколько люминесцентных колб, кое-как притороченных к стенам, освещали копошащуюся начинку, людскую массу, заполнявшую эту дыру. Кир приветственно кивнул сидящему в дверях вышибале и вместе с Семкой подошел к стойке. (Она и вправду здесь была – полукруг голой кирпичной кладки, явно какой-то незаконченной конструкции), заказал какао «Золотой ярлык» себе, водочки с колбаской своему спутнику и, сжимая озябшими ладонями горячий стакан, уселся на свободное место у стены. Семка, вежливо и с достоинством поблагодарив за подношение, исчез в толпе. Кир осмотрелся.

Когда-то этот подвал занимал экспериментальный театр. Здесь ставили модные спектакли о современной жизни, осмысляя каждый чих, каждую случайную мыслишку рядового студента или скромного служащего. Только продолжалось это недолго. Зритель не шел смотреть на самого себя, скучного и привычного до слез, в своих вечно потрепанных джинсах и дешевых пиджачках, и, как ни старалась труппа во главе с бесноватым режиссером, революции умов на ровном месте не получалось. Шекспир, Мольер и Чехов сдержано улыбались со своих портретов: они опять выиграли, даже не вступив в сражение.

Театр вскоре прогорел, режиссер с тем же неистовством занялся поставками сосисок в продуктовые магазины центрального округа, а в подвал наконец спустилась настоящая жизнь. Кир назвал это место «Кафе чудес». На его глазах калеки и уроды, стекавшиеся со всех окрестных папертей и перекрестков, чудесным образом исцелялись, едва миновав входную дверь и спустившись по неширокой лестнице в зал. Хромые откладывали свои костыли, слепые снимали повязки, порой даже безрукие и безногие, отстегнув свои обрубки, усаживались за столы, разминая целехонькие затекшие конечности. Здесь все были свои. Кто-то спорил, кто-то спал, кто-то считал выручку, кто-то жаловался на жизнь, а кто-то молча смотрел на дно стакана, словно желая разглядеть там свое будущее.

Кир удостоился чести попасть в круг избранных несколько лет назад. Однажды ночью он заметил на дороге избитого мужчину, подобрал его и доволок до травмпункта. Когда вместе с врачами они раздевали несчастного, обратили внимание на то, что под поношенной и грязной одеждой было надето чистое белье, а тело, хоть и избитое и поломанное, было белым и ухоженным.

– Может, это и не бомж вовсе? – предположил медбрат.

Но Валерий Владимирович был самым настоящим профессиональным бомжом. Более того, главным бомжом района. Кир спас не просто бродягу, он спас шишку, и в благодарность для него открылись двери в параллельный мир. Неизвестных отморозков, чуть ли не до смерти избивших Валерия Владимировича, так и не нашли.

– Трудно жить стало, – жаловался Киру в «Кафе чудес» этот бывший климатолог, – только наладишь систему, обязательно появляется что-то новое. Вот, скажем, сейчас хорошие времена: менты притихли, наших не бьют, с точек не гоняют, с магазинами договоры о просроченных продуктах действуют, церковь шмотками делится, так на тебе – появились какие-то придурки, ни за что, ни про что нападают по ночам из-за угла и молотят так, как будто за идею стараются. Уже троих наших мертвыми нашли. Двоих у вокзала подобрали, а третий вообще посреди Садового кольца лежал. Его какая-то девчонка нашла. Ночью вышла с собакой, заметила человека на дороге, вызвала ментов, «скорую», а когда узнала, что помер, все плакала, успокоиться не могла. – Валерий Владимирович вздохнул. – Вроде столько всего видел в этой жизни, а все равно не понимаю, отчего при прочих равных один – подонок, а другой – нормальный человек? Вот ты знаешь, Кирилл Александрович?

Кир сочувственно сопел, понимая, что поставленный вопрос не требует ответа, и вновь погружался в свои мысли, присматриваясь к копошащемуся в бывших театральных стенах сообществу неучтенных граждан, выживающих своими силами, часто вопреки всем законам так называемой цивилизации. Он скрывался в этом театре теней, как в спасительной расщелине, и чувствовал себя здесь спокойно и защищенно. Пил кофе, рассматривал завсегдатаев и думал о жизни.

Сегодняшние разговоры с детьми напомнили ему о том походе за ковчегом. Только спустя годы Кир понял, зачем на самом деле его понесло к подножьям великой горы. Несмотря на рассказы родителей о добром и справедливом боженьке, Кир так и не проникся в детстве естественным религиозным чувством. Прошло время, и однажды он проснулся среди ночи, обожженный мыслью о неизбежности конца. Испуг был настолько нешуточным, что Кир заработал первую в жизни депрессию, шатаясь по улицам города, словно по коридорам заброшенного лабиринта, и изводя себя вопросами, на которые у него не было ответов. Он сходил к психотерапевту – тот был гештальтиком и быстро заморочил Киру голову разговорами о том, что нельзя бояться вообще и тем более нельзя бояться несуществующего. Кир пожал плечами – это самое несуществующее и стало его наваждением. Он пошел к священнику: тот оказался человеком недалеким и с порога принялся стращать Кира геенной огненной и наказаниями за безволие души. Сбежав от него, Кир неделю провел дома, листая Библию и попивая водку. Первый запой привел к пищевому отравлению и пониманию того, что он не продвинулся вперед ни на шаг. Библия оказалась сборником шифровок, оформленных в виде прекрасных или страшных сказок, которые, к сожалению, ничего не дали Киру. Он был слеп, и никакие очки в мире не могли позволить ему разглядеть собственное отражение в темноте.

И тогда, устав бороться с химерами, он потребовал чуда. «Хорошо, – думал Кир, – люди верят. Во всем мире. В Бога, в Будду, в бессмертие и хороший урожай. Предположим, они не зомби. Предположим, наша цивилизация – не сырьевая база на краю вселенной, запрограммированная размножаться и попутно по недосмотру заразившаяся феноменом самосознания. Допустим, последний вздох не выбрасывает нас в небытие, и Христос действительно спас наши души. О'кей! Одно неопровержимое доказательство, и я верю, что спасен. Своими глазами увижу огрызок копья, обрывок плащаницы, доску из борта ковчега, прозревшего слепого, воскресшего мертвого – поверю хоть во что-то». Кир и тогда подозревал, что таких ультиматумов высшим силам не выставляют, но искушение было слишком велико, как и надежда на нечаянную радость…

– А Люська, я тебе скажу, – просто стервь, – отвлек его от воспоминаний громкий шепот слева.

Кир вытянул шею. Ну, конечно, Мишка Енисей с подбитым – очевидно, той самой Люськой, глазом в очередной раз доказывал молодому товарищу, какая все-таки падаль его бывшая жена. Кир слышал эту историю много раз. Здесь часто недобрым словом поминали всех тех, кто вышвырнул их в новый мир. Эти вымышленные и вполне реальные демоны и на расстоянии не оставляли своих подопечных.

Вспомнив о демонах, Кир посмотрел на часы. Пора! Отставил пустой стакан, поднялся, осмотрелся в тщетных поисках Семки и направился к выходу.

– Не понимаю, – зашипел кто-то ему в спину, – он-то чего к нам таскается? У него, вроде, все в порядке: дом есть, семья какая-никакая. Ест, пьет наше. Место, вон, себе завел.

– Да уймись ты, Лысый, – застыдили его в ответ, – отстань от человека. Не объест тебя, не волнуйся. Ходит и ходит. Значит, надо ему. А про то, кто сегодня в порядке, сам черт не разберет. Иной раз семья, знаешь, – тоже не повод для веселья. Подвинься лучше, а то, ишь, развалился на всю лавку…

Бомжи зашевелились переругиваясь, а Кир вышел на улицу. Как всегда после посещения «Кафе чудес» он чувствовал себя отдохнувшим и спокойным. Осмотрев суетящихся на поверхности земли пешеходов, он усмехнулся, поправил шарф, шагнул в толпу и растворился в ней.

Наступил полдень. Игнат теперь без часов свободно ориентировался во времени суток. Примерно до середины дня его организм страдал, и только мысли о холодном пиве поддерживали в нем жизненные силы. В обед похмельная волна отступала, и просыпался интерес к тому, чего бы такого снова выпить. Что в этом дуэте душевной боли и алкогольной зависимости было ведущим, а что ведомым, Игнат уже и сам не понимал. Реки выпитого сливались в огромную Хуанхэ, тошнотворно вонявшую этиловым спиртом, и Игнат чувствовал, что уже давно оступился, шагнул с твердого берега в засасывающий жадный ил, и крушение его судьбы – всего лишь вопрос времени.

Итак, приближался час обеденного перерыва, когда в дверь постучали. Игнат втянул голову в плечи и затих. Маленький испуганный человечек спрятался на дне своего большого, светлого и пустого кабинета. Многократно уменьшенный, он во всех подробностях отражался в обсидиановом экране укрепленного на стене выключенного телевизора. Все было неподвижно, и только за окном плотной серой штриховкой сыпал снег. От этого казалось, что кабинет, подобно лифту, медленно поднимается куда-то вверх…

В тишине раздался голос помощницы Игната.

– Игнат Андреевич, – как-то по-домашнему позвала она, – вы где?

– Здесь, – тоже тихо отозвался Игнат.

– К вам тут это… пришли, – в недоумении осматривая пустые углы, прошептала Рая.

– Кто?

– Иван Сергеевич…

– Рая, ну что за церемонии в самом деле? – в голосе начальника звякнули знакомые раздраженные нотки, и помощница, словно очнувшись, кивнула и исчезла за дверью.

Игнат прикрыл глаза. Тоже мне, «Иван Сергеевич»… Он знал Ивана всю жизнь. Их родители жили по соседству, дружили, часто ходили в гости показать друг другу своих розовощеких младенцев и поговорить о политике.

Позже, уже встав на ноги, Иван с Игнатом, подобно молодым самцам в стае, принялись выяснять, кто из них самый сильный, смелый, ловкий. Способов определиться с этими качествами было предостаточно, но они всегда выбирали проверенный – мордобой. Не помогало ничего: ни уговоры, ни слезы, ни наказания. Детьми, подростками и юношами Игнат с Иваном метелили и мутузили друг друга по поводу и без. Хорошенько подрались накануне вступительного экзамена в институт и наутро, пугая преподавателей синяками, кровоподтеками и незрелыми суждениями о жизни, оба с треском провалили экзамен. Отметили это достижение в кабаке и вышли оттуда лучшими друзьями.

Коротая время до нового штурма институтских стен, они на пару провернули несколько довольно рискованных, но прибыльных афер, одну – с перепродажей икон, другую – со спекуляцией кур с пригородной птицефабрики. У Игната от тех времен осталось воспоминание об ощущении бушующего в крови адреналина и непреходящего счастья. Несколько лет слились в один бесконечный прекрасный день. Ему казалось, что они тогда почти не спали. Он вздохнул. Теперь он не мог отделаться от мысли о том, что вся его жизнь проходит как во сне.

– Игнат, ты где? – как будто издалека раздался голос друга, вошедшего в кабинет.

Игнат вздохнул. И правда, где он теперь?..

Как-то раз, в тот самый период торговли иконами, они с Иваном заночевали в деревенской избушке. Незадолго до этого хозяйка-старушка преставилась, и они, вовремя оказавшись в нужном месте в нужный час, как стервятники, караулили свою добычу и ждали попутку, чтобы с утра убраться из глухого села. За бревенчатыми стенами старого дома выли то ли собаки, то ли волки, то ли болотные твари. В печи гудели души мертвых, и ветер бился в обколотые стеклышки столетних окон. Обстановка была настолько гнетущей, что даже их, молодых сволочей, проняло. Они отвернули ликами к стене печально смотревших на них святых, достали парочку приправленных гашишем сигарет, кое-как устроились на полу и заговорили об эскапизме и ответственности. О том, как велико бывает желание все бросить и исчезнуть. Уехать, разложив все необходимое по карманам, сесть на самолет и сойти с него на другом конце света, как в другой жизни. Оборвать все связи, остаться один на один с собой и подчинить воле свои воспоминания и чувства. Но нельзя! Не имеет права настоящий человек на бегство. Ведь побег – это беспомощное преступление. Да, жить тяжело, но надо держаться или хотя бы делать вид, что ты держишься, для себя, для своих родных и близких, для чистоты своей души в конце концов… Устав от бесконечных разглагольствований, Игнат вдруг увидел вместо входной двери звездное небо и зеленого человечка размером с табуретку и заснул со страху.

Когда несколько лет спустя он встретил Ингу, влюбился и решил жениться, Иван пропал. Исчез, словно по проговоренному в той избушке сценарию, никого не предупредив, не оставив ни сообщения на автоответчике, ни записки на холодильнике. Игнату тогда было ни до чего, и он не успел даже забеспокоиться, вскоре Иван объявился – бледный, худой, молчаливый, собранный. С ледяными глазами и улыбкой, похожей на оскал. О причинах своего отсутствия он никогда не говорил…

– Господи, Игнат, ну ты чего в самом деле?

Иван встал над лежащим на полу Игнатом. Долговязый, худощавый, с вечно растрепанной шевелюрой и немного рассеянным взглядом, Иван располагал и настораживал одновременно. При всей его внешней бесхитростности, казалось, что-то неспокойное проступает в острых и нервных чертах.

– Чего пришел? – ворчливо спросил Игнат нависшего над ним друга.

– Договор пришел забрать. Его подписали, я надеюсь?

– Подписали. Только иди сам ищи. Вроде, на столе был, я его еще пепельницей придавил.

Иван, покачав головой, отступил к столу, порылся в бумагах, наконец нашел нужную, отряхнул, просмотрел, отложил в сторонку. Игнат лежал на полу, безразлично глядя в высокий потолок. Ему надоели его беспорядочные воспоминания, теперь он старался сосредоточиться на чем-то совсем простом. Например, на звуках. И он лежал и слушал. Слушал, как шуршит и возится Иван у стола, как кто-то бежит по коридору, как тикают настенные часы, гудит вентиляция, шелестит за окном этот окаянный снег…

– Чего-то ты мне не нравишься, – как из ваты донесся озабоченный голос друга.

– Только этого мне не хватало, – Игнат поморщился. – Да спина у меня разболелась. Три часа с этими товарищами бодались. Прямо как дети, честное слово. Им говоришь, нужны пожарные выходы, а они – это семнадцатый век, какие-то там завитушки, лепнина, росписи, трогать нельзя… Еле уговорил. Устал так, как будто бревна таскал.

– Понятно, – протянул Иван. – А я думал…

– А не надо думать, – неожиданно жестко прервал его Игнат.

Иван промолчал.

– Слушай, скажи, у нас на вечер что-нибудь назначено? – Игнат охнул и сел, опираясь на предплечье.

– Вроде, ничего. Должен был быть ужин с колобками, но позвонила их секретарь, говорит, улетели в Японию порыбачить. Представляешь? На Хоккайдо рыбку половить. Вообще денег люди не считают…

Иван замолчал, а Игнат с трудом поднялся с пола и уставился на друга. Что-то явно было не так. Явился в кабинет за какой-то бумажкой, которую ему десять человек могли принести, теперь рассказывает про этих партнеров-придурков… Иван, опередив вопрос, понизил голос и заговорил быстрее обычного, пряча глаза и сцепив руки за спиной.

– Слушай, ты прости меня за тот раз. Ну, за Арину. Не знаю, какое-то помутнение на нее нашло, честное слово. Чего вдруг начала…

– Вань… – предостерегающе поднял руку Игнат.

Иван словно не заметил его жеста.

– Я тебе клянусь, ничего такого я ей о вас с Ингой не рассказывал…Прости, ты же ее знаешь, как выпьет, так ее не остановишь…

– Ваня… – еще раз попытался Игнат.

– Я ей выговорил, – торопливо продолжал Иван, – сказал, чтобы в чужую жизнь больше носа не совала. Надулась страшно. Два дня посудой гремела на кухне. Молчала. Ты прости…

Тут Игнат не выдержал и рявкнул.

– Вань, ты мне дашь слово сказать! Заладил: «Прости, прости». Прощаю. Я уже забыл об этом. У тебя не жена, а природная аномалия, что с нее взять.

Иван поморщился. Слышать это было неприятно, но, что делать, Игнат был прав. Недавно за ужином Арина перепила и принялась выкладывать Игнату все, что думает о нем самом и о его почившей семейной жизни.

Жена Ивана отличалась редкой красотой и невыносимым нравом. На знакомых и незнакомых людей она взирала с неизменно брезгливым выражением, сильно портившим ее фарфоровое личико. Презрительно отзывалась о них самих, об их детях, квартирах, костюмах, машинах, собаках… Но особое место в иерархии ее неприязней с самого первого дня знакомства занимал друг мужа Игнат Авдеев. По началу, не понимая, чем он так провинился, Игнат старался понравиться строптивой красавице, преподносил подарки и осыпал комплиментами, однако в ответ не получал ничего, кроме пошлой улыбочки и многозначительного молчания. В конце концов Игнату это надоело, он обозлился, и теперь любая встреча этих двоих грозила подпортить всем присутствующим аппетит и настроение.

– Ты лучше с этими ребятами из Москомимущества разберись, какого черта они лезут в нашу бухгалтерию? – продолжал Игнат. – Чего они хотят – взятки или судебного разбирательства?

– Я завтра с этим, их главным, как его, Федотовым, встречаюсь.

– Ну и хорошо, расскажешь потом, – Игнат рухнул в кожаное кресло и покрутился сначала в одну, потом – в другую сторону.

Иван уже был в дверях, когда Игнат вспомнил сегодняшнее утро, кухню, завтрак, Зою, эту чертову чашку в ее руках. И такая вдруг тоска навалилась…

– Слушай, а можно я у тебя сегодня переночую? – неожиданно для самого себя спросил он Ивана.

Тот обернулся и с удивлением посмотрел на друга.

– Можно, конечно.

Игнат постучал пальцами по подлокотнику.

– А эта твоя – лебедь белая?

– Не бойся, не тронет, – усмехнулся Иван, – виновата все-таки.

Игнат тоже усмехнулся.

– Тогда до вечера. Ты ее заранее предупреди, а то она с порога начнет бросаться.

– Не начнет. Ты уж ее совсем за человека не считаешь, – Иван улыбнулся. – Ладно. До вечера. Пока.

Он вышел, прикрыв за собой дверь, а Игнат еще немного посидел, прислушиваясь к боли в спине, потом ткнул кнопку громкой связи.

– Рая, – отвернувшись к окну и вглядываясь в молочную муть, позвал он.

– Да, Игнат Андреевич, – бодро отозвалась помощница.

– Закажи мне массаж на шесть вечера и пришли кого-нибудь в кабинет убраться. На полу грязь, как в свинарнике. А это, между прочим, кабинет начальника. Будут силы, сам высеку уборщицу.

– Хорошо, Игнат Андреевич, сделаем, – голос Раи растворился в привычных звуках, а Игнат встал, подошел к окну и резким движением распахнул широкие створки.

Порыв ветра ворвался в кабинет, и в миг за спиной образовался вихрь из бумаг и снега. Игнат так и остался стоять на сквозняке, безразлично глядя на серый город, выпускающий в небо то тут, то там белые султаны пара. Внизу проходила вся его жизнь, и отсидеться здесь, в этой башне из камня, бетона и стекла, было невозможно.

Глава пятая

СПОКОЙНОЙ НОЧИ

– Когда-то, давным-давно, по ту сторону зеркал был свой мир. Зеркала были как будто воротами, через которые можно было свободно переходить туда и обратно. Люди долгое время жили в согласии с существами из этого мира. Но однажды ночью, когда все спали, народ из Зазеркалья напал на людей, и началась великая битва. Побеждали то одни, то другие, пока наконец главный земной правитель не оттеснил захватчиков на ту сторону зеркала. Затем он произнес заклинание и погрузил их в сон. По взмаху его руки все зеркала вмиг закрылись, и заколдованные существа потеряли способность жить своей собственной жизнью. Теперь они только повторяли то, что происходило здесь, в мире людей.

Девочка замолчала. Вместе с братом они уже давно сидели на полу в гостиной напротив большого напольного зеркала, всматриваясь в отражение.

– А дальше? – прошептал мальчик.

– Дальше… Когда-нибудь тот другой народ проснется. Но сначала появится рыбка. Стеклянная и сверкающая, ускользающая ото всех. Предвестница печалей и несчастий. Ее увидят в глубине спящего зеркала, и это будет знак начала пробуждения. Постепенно заколдованный мир оживет, и тогда… – девочка понизила голос.

– И тогда кое-кто, может быть, наконец, отправится спать! – строго произнес Кир, уже давно из глубины своего кресла наблюдавший за детьми.

Оба взвизгнули и вскочили.

– Час назад обещали лечь! А ну-ка, марш в ванну! – скомандовал Кир. – Бегом, бегом. И пасту по зеркалу не размазывать!

– А то свою рыбу не увидите… – пробормотал он себе под нос.

Дети ускакали прочь, а Кир, качая головой, осмотрелся. На оконных стеклах красовались пять вырезанных бумажных снежинок, вся комната была замусорена и перевернута вверх дном. Кряхтя, Кир принялся собирать закапанные клеем обрезки, превратившиеся вскоре в плотный и липкий бумажный ком. С ним в руках он направился на кухню.

Там Настя сидела над кроссвордом и гадала, кто же это такой, ныне живущий английский драматург, сценарист и писатель, чья фамилия содержит сдвоенное «п» в середине слова.

– Стоппард, – проходя мимо, шепнул ей на ухо Кир.

Настя, как будто ей самой это только что пришло в голову, кивнула и старательно вписала недостающие буквы в свободные окошки. Она не поняла, просила она вслух Кира о помощи или нет. А он тем временем с удовольствием обвел взглядом ее владения. Настя больше всего в доме любила кухню, даже в своей светелке она проводила меньше времени. А здесь облюбовала себе уголок и часто сидела в продавленном кресле, что-то мастерила, читала или рассматривала репродукции в альбомах по живописи и искусству. Кир тщетно пытался лишний раз вытянуть ее на прогулку или выгнать на какую-нибудь гулянку с подружками и все сокрушался, с удивлением глядя на нее: «Не человек ты, Анастасия, а домашняя кошка. Молодая домашняя кошка со странностями». Она и правда могла неделями не выходить из дома. Свежий воздух ее не интересовал. Настя считала, что в центре не то что свежего, вообще никакого воздуха нет. Выпит. И хлеб отравлен. Разложен по целлофановым пакетам и выброшен на прилавок в магазине. В который, кстати, Насте все-таки приходилось регулярно наведываться, пока в один прекрасный день она не обнаружила, что существует служба доставки продуктов на дом. Настасья освоила несложную процедуру и, как хитрая царевна, окончательно затворилась в четырех стенах многокомнатного сказочного терема. Теперь оставались только неизбежные походы во всякие вредные заведения, вроде химчистки или кабинета стоматолога, и семейная повинность – регулярные вылазки с гостинцами к тетушке в Выхино. В остальном жизнь Насти текла медленно, размеренно, в тишине, покое и удовольствии. К вечеру, переделав все дела и приятно утомившись, она забиралась в свое кресло, и время для нее останавливалось. Теперь Настя удивлялась, вспоминая, как в свое время она пересекала этот страшный город во всех направлениях и не боялась ни диких собак, ни опасных прохожих…

А Кир поражался тому, какой уютной и обжитой стала его холостяцкая кухня. Теперь здесь всегда было прибрано, серебрились бока начищенных кастрюль, влажное полотенце, пропущенное через ручку духовки, висело, как приспущенное в знак окончания очередного трудового дня знамя, слабо пахло свежей сдобой, а над чашкой чая висел завиток пара. Кир довольно хмыкнул и полез под раковину.

– Автор «Книги вымышленных существ», уроженец Аргентины, – прочитала вслух Настя.

– Хорхе Луис Борхес, – воюя с липкой бумагой, отозвался Кир.

Кое-как отделавшись от клейкого комка, он посмотрел в мусорное ведро, подумал и потащил его к выходу. Проходя мимо ванной, за дверями которой вместо того, чтобы готовиться ко сну, все возилась и щебетала неугомонная парочка, Кир постучал. Тут же в ответ щебет стих, и в наступившей тишине деловито заработали зубные щетки. Кир покачал головой, улыбнулся и вышел из квартиры.

Он уже собирался опрокинуть ведро в окошко мусоропровода, как вдруг что-то привлекло его внимание. Кир принялся копаться в картофельных очистках и так увлекся, что не заметил, как пролетом ниже остановился лифт, и супружеская пара вышла на лестничную площадку. Мужчина и женщина, до этого о чем-то оживленно спорившие, застыли, наблюдая за соседом, самозабвенно потрошащим мусорное ведро. Наконец оба обменялись многозначительными взглядами и дружно откашлялись. Поскольку на Кира это не произвело ни малейшего впечатления, мужчина шагнул вперед и препротивным голоском произнес:

– Здравствуйте, уважаемый Кирилл Александрович. Потеряли чего?

– Здравствуй, здравствуй, кобель старый, – не поднимая головы, поприветствовал соседа Кир.

Женщина возмущенно засопела, мужчина вдруг помрачнел, опустил голову и торопливо двинулся к дверям квартиры.

– Жо-ор! Ты куда? – загудела ему вслед жена. – Вы чего это себе позволяете? – обернулась она к Киру. – Жук помоевый!

– Помойный. Жук помойный, – поправили у мусоропровода.

Кир наконец выудил заинтересовавший его предмет и теперь внимательно его рассматривал. Это был старый октябрятский значок, невесть как залетевший в его ведро: пять красных эмалевых лучей и головка ребенка-вождя в середине.

– Это ты своего мужа лучше спроси, что он себе позволяет, пока ты катаешься на вашу вонючую дачку проверять сундуки и форточки, – обращаясь к Володе Ульянову, произнес он.

– Что-о-о?! – тремя баранками округлились глаза и рот женщины.

Сосед изо всех сил царапал ключами личинки замков, но дрожащие руки подводили, и он все промахивался.

– Валь, а Валь, иди домой, – сорвавшись в фальцет, нервно приказал он.

– Как это, домой? – не поняла супруга.

– Так! Домой, я сказал! – взвизгнул мужчина. – Быстро!

– Я что тебе, собака? – подбоченясь, пошла на него женщина, – я, типа, вообще не поняла…

– Вот именно, – подначивал Кир. – «Типа, живем душа в душу…» Ай-яй-яй. А ведь взрослые люди, у самих дети растут. Какой же вы им пример подаете? И как только не стыдно… Разврат и никакого уважения к институту брака. Тоже мне, семья называется!

Муж одолел наконец замки, затолкал упирающуюся супругу в квартиру и захлопнул дверь. Кир спрятал значок в карман и, потирая руки, прислушался к звукам скандала, нараставшим, подобно грохоту взлетающего самолета.

– Деда, деда, ты где? – внезапно раздалось сверху.

Девочка высунулась из-за двери.

– Мы уже готовы. Иди скорее!

– Иду, иду. Не стой на сквозняке.

Кир коленом обрушил крышку мусоропровода. Содержимое ведра устремилось вниз по трубе, дом, как прожорливый великан, проглотил подачку, металлический кишечник заурчал, а Кир, спрятав звездочку в карман, зашаркал восвояси.

Вскоре, распространяя запах хорошего мыла, он уже сидел в детской на полу между постелями.

– Ее зовут Лилит. Душа ночи, подруга Луны, прекрасная молчаливая женщина с черными, рассыпанными по плечам волосами. Как и все, пришедшее из ночных глубин, она манит и отталкивает, пленяет и пугает одновременно. Одни грезят ею и посвящают ей стихи, другие приписывают страшные злодеяния и вешают обереги, защищая от Лилит дом. Про нее говорят, что она была первой женщиной – женой Адама. Бог сотворил их обоих из праха, но Лилит, считая себя равной мужу, не захотела подчиниться ему и покинула Эдем. Ева, появившаяся ей на смену, стала женой и подругой, «…простою женщиной без божеств». Она была понятна, понятлива и послушна, только до чего все это довело… Правда, не сразу, и, пока Адам и Ева еще не ели яблок и в согласии и счастье жили в волшебном саду, изгнанная Лилит летела сквозь свою бесконечную небесную тьму в призрачном свете верной подруги Луны, и сердце ее страдало. Бог не простил, муж нашел себе другую, а следом за ней спешили три ангела, суля ей наказание. Лилит уже знала, что ее божественных детей будут умерщвлять, что сама она от горя и отчаяния начнет в ответ истреблять человеческих младенцев и превратится в проклятье для всех матерей земли. И люди на земле не догадывались о том, что пока они спят в своих постелях, тревожная тень парит над ними и навевает одним страшные сны, а другим – сладкое забытье…

Заметив, что убаюканные его рассказом дети приобняли подушки, глазки их затуманились, а дыхание стало глубоким и ровным, Кир умолк.

– Ну, все, хватит на сегодня… – пробормотал он и встал.

Его огромная тень протянулась по полу детской, сломалась в поясе и накрыла полстены. В рисунках обоев мерещились морды хищных зверьков с высунутыми язычками в раскрытых пастях. В листьях комнатных растений гулял ветерок, и гудела не спящая зимняя мушка. Кир осмотрелся и прислушался. Словно сонм невидимых существ стрекотал в воздухе детской прозрачными крылышками, навевая сны и прогоняя прочь взрослых и бодрствующих.

– Спокойной ночи, – прошептал он, целуя мальчика в теплый лоб.

– Спокойной ночи, – пробормотал тот.

– Угу, – совой ухнула девочка из своей постельки.

– Инга, деточка, не «угу», а «спокойной ночи», – дотрагиваясь губами до ее лба, прошептал Кир.

– Спокойной ночи, – послушным эхом отозвалась та.

– Приятных сновидений, – Кир приглушил и без того неяркий ночник и вышел из комнаты.

На несколько мгновений его объемная фигура встала в освещенном прямоугольнике электрического света и превратилась в плоскую, словно вырезанную из черной бумаги. Как только Кир прикрыл за собой дверь, стали слышны и ветер за окном, и шелест редких снежинок, ночными бабочками царапавших стекло, и то, как где-то хлопнула чужая форточка, и в глубине дома тихо тренькнул телефонный звонок.

– А если тебе Лилит приснится, ты что у нее попросишь? – шепотом вдруг спросил мальчик.

Девочка отозвалась не сразу.

– Ничего я у нее не попрошу. Нет никакой Лилит. Выдумки все это.

– Не знаю… Я вот недавно видел во сне фею…

– Да, и как она выглядела? – недоверчиво проворчали из полумрака.

– Такая… красивая, – мальчик улыбнулся. – Как мама…

– Мама… – вздохнула девочка. – Мама теперь правда, как фея. Только во сне и приходит…

Скрипнула половица. Из детской было не разглядеть, что Кир отошел от двери, за которой он стоял и слушал, пересек гостиную, быстро оделся, обулся, намотал на шею шарф и вышел из квартиры.

На улице все спало, утопая в молочной тишине. Снег, валивший целый день, наконец унялся и теперь искристыми сугробами покрывал землю. Попрятались на ночлег дворовые собаки, скрылись прохожие, бродяги разбрелись по своим углам. Весь пейзаж, присыпанный блестящей белой крошкой, застыл, как в сказке, и только черная тень тощей кошки спугнула сердце и метнулась через забор. В небе расступились облака, и огромная полная луна выкатилась на горизонт. Она так низко нависла над крышами, что, казалось, стоит встать на цыпочки, коснуться холодного диска вытянутой рукой, и он качнется, сорвется и полетит, покатится по снегу, оставляя за собой неровный след колеса.

Кир долго стоял, о чем-то размышляя. Наконец, очнулся, повел плечами, засунул руки в карманы и пошел в город. Если бы в этот час кто-нибудь выглянул в окно или вышел на улицу, он увидел бы дорожку следов, протоптанную в чистом снегу, и высокую фигуру мужчины, неторопливой походкой направлявшегося вверх по переулку, словно в гости к полной луне.

Зеленый хвост одинокой петарды взлетел в ночное небо и отразился в черном лобовом стекле машины Игната. Отражение получилось безупречным, как в зеркале. Игнат удовлетворенно кивнул, отошел от окна и осмотрелся. На кухне Ивана все было почти так же, как недавно в поезде: стол, коньяк, два стакана и два собутыльника. В углу тихо играла музыка, над столом мерцал ледяной бутон светильника. Голос аргентинской певички, ее утробное контральто и шипящие согласные обволакивали сознание, и так уже убаюканное алкоголем. Игнат рассеянно вслушивался в звучание мелодии, машинально теребил манжет своей рубашки и все натирал пальцем черный завиток запонки, сделанной в форме улитки.

– Не знаю, – проворчал Иван, – чего ты так убиваешься? Ну, ушла. Ну и черт с ней! Ты посмотри на себя. И на него! Кто он? Никто. Она сама от него сбежит через полгода. А ты, ну, считай, не вышло, ошибочка получилась. Женщин что ли мало? Не с этой, так с другой получится. Может, оно и к лучшему. Чего тебя так ломает-то?..

– А она была как наркотик, – вздохнул Игнат и отпустил наконец запонки. – Нет, не в смысле привыкания. Хотя и это тоже…Просто все, что было у нее, вступало в реакцию с тем, что есть у меня. Железно. Понимаешь?

– Вот тебе и сказочка про любовь, – проворчал Иван, – Реципиентно-рецепторный обмен.

– Может, и так, – выдохнул Игнат, опрокинул стакан и, опустошив его, уставился на скатерть, блуждая взглядом в цветочных узорах.

Он вспомнил, как недавно, сидя в кафе у окна, увидел на улице Ингу. В черном приталенном пальто, которое они купили в Париже прошлой осенью, в мягкой вязаной шапочке, с сумкой, в которой она однажды разлила духи, и после этого оттуда круглый год воняло ландышами, Инга спешила куда-то через площадь. У Игната заколотилось сердце. Вот она, совсем рядом, – легкая походка, прядь волос, розовая щека, карманы, набитые мелочью, перчатка из замши… Он встал, прислонился к стеклу, ему мучительно захотелось выбежать из кафе, догнать, обнять, все забыть. Но Инга увидела в толпе того, к кому шла, обрадовалась, улыбнулась, устремилась вперед и вскоре исчезла из виду. Игнат сел и закрыл глаза. Это было невыносимо. Так близко и так невозможно далеко.

– У меня косяк есть, хочешь? – спросил Иван.

– Трава… – Игнат рассеянно прикинул. – Не, Вань. У меня от нее глюки. Сначала не забирает, а потом бац – и весь мир трескается. Как будто до этого смотрел в одно зеркало, а теперь их сто двадцать одно. И везде я. И везде эта тоска. Сто двадцать одна тоска… не, не хочу. На одну сил не хватает. Спасибо.

– Может, гашиш?

Игнат подумал.

– Гашиш можно.

Иван кивнул и принялся скручивать сигаретки с начинкой.

– А мне один знакомый недавно рассказал, – начал он, – отдыхали они как-то с друзьями на даче, им гашиш принесли, а никто не знал, что с ним делать. В конце концов забили все, что было, в одну сигарету. И выкурили ее всю. Так потом двое из них шесть часов поднимались вверх по лестнице на второй этаж, а третий до утра кувыркался во дворе. Когда соседи в окно выглянули, решили – весна пришла: вся земля голая была. А он скатал снег в огромные комки и из них собрал пирамиду на заднем дворе. – Он протянул Игнату самокрутку, – держи. Гашиш хороший. Узбеки дали.

Игнат кивнул, прикурил и откинулся на стуле. Голос певицы вдруг приблизился, она захрипела совсем рядом, музыка забилась, как морская волна о причал. Очевидно женщина тоже страдала, и эта боль, разрывающая ее изнутри, преодолевала времена и расстояния. Песня разбитого где-то в горячем аргентинском пригороде сердца совсем не диссонировала с русским морозом и узбекским гашишем.

– Господи, как же надоели эти бабы! – простонал Игнат, обхватил голову руками и обвел блуждающим взглядом кухню в попытке поймать ускользающее от него лицо Ивана.

– А знаешь, что меня всегда убивало? То, что она врала мне. Не то, что в глаза неправду говорила, нет. Даже и не объяснишь толком. Вот она, вроде рядом, ходит, готовит, читает, сидит, по телефону разговаривает, а я смотрю на нее и точно знаю – врет! И доказать не могу, и сомнений никаких. И хоть ты убейся! Понимаешь?

Иван кивнул. Он очень хорошо все это понимал. Игнат даже не предполагал, насколько хорошо. Но Иван знал, неважно, что ты там понимаешь или не понимаешь в чужой жизни. Когда рядом вот так стонут и ломают запонки, главное молчать, кивать и вовремя подливать коньяк. Можно задать короткий вопрос в тему. Предложить косячок. Похлопать по плечу. Погоревать. Посочувствовать. И постараться вложить пару новых камней в воображаемую стену отчуждения между собой и чужим горем. Даже если это горе друга.

Игнат моргнул. Ему показалось, что его зрачки, как утки, ныряют в двух гигантских прорубях. Периодически, когда они оказывались под водой, изображение делалось размытым и нечетким. Пока Игнат пытался наладить резкость, его мысли вдруг обрели обтекаемые и скользкие формы, которые, вертясь и переплетаясь, заспешили в произвольном направлении. Игнат никак не мог понять: то ли он увязался в погоню за своими материализовавшимися мыслями, то ли они, резвясь и на ходу обгоняя друг друга, преследовали его. Тем временем он вышел на коду.

– Доверие! – тихо ревел Игнат, ломая сигарету в пепельнице. – Вот, что важно. Я никому никогда не верил – только себе. И тебе! Поверил ей. И что? С чем я остался? Сижу тут с тобой, у тебя жена за стенкой, а у меня…

Он затряс головой, словно дурные мысли путались у него в волосах и никак не хотели отцепиться.

– А у меня вся жизнь наперекосяк. Сплю кое-как… Постель страшная, серая вся, простыни потом пахнут, как ядом. Надоело, перебрался спать на диван. Еще хуже. Сон рваный, сам мокрый, тело затекает, шея болит. Сны такие снятся – лучше совсем не ложиться. Я как-то подумал, может, правда, не спать. Напился кофе, литра полтора выхлестал, сел перед телевизором. Сердце бьет, как колокол. Диван шатает. Стены трясет. Вдруг, смотрю, рядом со мной сатана, сидит и пультом щелкает. Лица нет, одна шерсть, глаза горят, грудь голая, а на ней ножом вырезано мое имя… В общем, жуть. И тут он как развернется в мою сторону: «Какого черта все программы закончились?!!» И швыряет в меня пультом. Я закричал, проснулся. Сижу на полу, воздух глотаю, а пульт к щеке прилип. Еле отодрал. Все кнопки отпечатались. Да…

Иван сидел, держась за стакан, как за поручень. Речь Игната размягчала его и так расслабленную алкоголем и гашишем волю. Стены вертелись, как аттракционы в парке Горького. Какие-то полупрозрачные рыбы мельтешили перед глазами, они то гонялись друг за другом, то зависали в воздухе и пытались что-то сказать, беззвучно открывая рты. Наконец все исчезло, и Иван очутился на дне большой коробки, похожей на кухню. Рядом сидел крошечный человек и тихо пищал. Слов было почти не разобрать, но, похоже, этот писк был о чем-то важном.

– И знаешь что? – Игнат придвинул лицо к скатерти и заговорил, обращаясь к самой большой и красивой лилии. – Вот какая странность… Я тогда дико испугался смерти и тут же захотел убивать. Представляешь?

Лилия согласно кивнула.

– И в бога я, как назло, не верю. Ни в какого. Ни в христианского, ни в иудейского, а у буддистов, я узнавал, бога вообще нет. А смерть есть. Короче, я полбутылки водки выпил, прежде чем отдышался. А потом понял, что хочу в себе, уже мертвом, разбудить подобие жизни. Хочу проснуться. И своими руками бить, душить, стрелять, резать и смотреть, смотреть, как эта треклятая жизнь выходит, вытекает из чьего-нибудь треклятого тела. И так меня это завело…

– Что ты говоришь?! – внезапно на чистом русском языке громко, с издевкой спросила хныкавшая до того в своем углу хрипатая аргентинка. – Как интересно.

Резкий свет обжег глаза, и мужчины, беспомощно заморгав, замахали руками, обороняясь от невидимого врага, просочившегося на кухню из радиоприемника.

– Та-ак, интересно, и что это у нас здесь происходит? Славный уголок наркоманов и алкоголиков!

– Да уберите вы свет, ради бога! – не выдержал Иван.

Верхний свет погас. Отдышавшись и осмотревшись, «наркоманы и алкоголики» погрустнели. В чем-то черном, шелковом, распахнутом на груди в дверях стояла никакая не аргентинка, а жена Ивана. Она была чудо как хороша в теплом и рассеянном освещении, однако это ничего не значило. Арина недобрым взглядом осматривала обстановку.

«Ведьма – она и есть», – мрачно резюмировал Игнат, глядя прямо в ее глубокий вырез. Арина машинально стянула края халата на груди.

– Коньяк хороший, дорогой, – прищурилась она, – чего же это вы его из стаканов пьете?

– А у вас бокалы в гостиной, – сообщил Игнат, – боялись растревожить…

Пунцовый рот сжался сухой вишенкой. Арина взвизгнула:

– Растревожить? Я что тебе – осиное гнездо?!

Иван, немного покачиваясь, встал между женой и другом.

– Ладно, ладно, не сейчас. Не надо начинать. Ночь на дворе. Игнат, может, оно и к лучшему. Завтра день тяжелый. Пошли спать.

Игнат сидел, опустив голову и уставившись на скатерть.

– Осиное… – проворчал он, – не осиное. Змеиное.

– Так! Это что он сейчас сказал? – несмотря на поздний час Арина была полна сил и прямо-таки рвалась в драку.

– Он сказал: «Спокойной ночи, дорогая Арина Сергеевна!» – Иван ухватил жену за талию и поволок прочь с кухни. – Все, хватит. Как маленькие, честное слово. Пошли спать.

Игнат с усмешкой наблюдал за отступлением разъяренного врага, однако в самый последний момент, перед тем как покинуть территорию, Арина вывернулась, метнулась к столу и схватила бутылку коньяку. Игнат замешкался, опоздал и поймал лишь воздух.

– Ха! – каркнула она ему в лицо и исчезла в коридоре.

– Да что б ты подавилась, Арина Родионовна! – пожелал ей вслед Игнат.

Из глубины квартиры донесся какой-то шум, удар, шипение, наконец захлопнулась дверь, и все стихло. Игнат с тоской обвел взглядом пустую кухню, задержался на мещанских рукавичках-прихватках, сделанных в форме улыбающихся кошки и мышки, вздохнул, встал и направился к выходу.

– Мне не повезло с семьей… Ага, а тебе повезло… – его слова, так же, как и он сам, вскоре растворились во мраке.

Глава шестая

ВИЗИТ

Кочка уже который час нервничала и кружила по двору. Она очень плохо спала последние несколько ночей. Часто выбегала из своего убежища понюхать, послушать, посмотреть. Однако даже ее отменное обоняние не помогало. Только неведомый о́рган, невидимый радар, спрятанный где-то внутри, улавливал странные колебания, от которых немело и ныло сердце. А потом появились эти звуки. Сначала Кочка приняла их за вой ветра в трубах, потом понадеялась на то, что это очередное дурацкое изобретение людей, установленное на автомобиле, потом ей показалось, что у нее проблемы со слухом. Но нет. Слышала она хорошо. Лучше б оглохла. Потому что теперь не оставалось никаких сомнений: над городом выла невидимая Собака Беды, которая появлялась из ниоткуда, на глаза никому не показывалась и то ли призывала несчастья, то ли хотела сообщить об их неминуемом приближении. Старые псы неохотно вспоминали об этой напасти, начинали нервничать, скулить и норовили убраться прочь подобру-поздорову. Некоторые считали, что иногда можно разобрать, о чем именно воет Собака и предотвратить печальные события.

Этой ночью Кочка выскочила пописать и застыла, так и не присев под сугробом. Снежные тучи, столько дней висевшие над городом, разошлись, и в черном небе повисла огромная, желтая, как старый зуб, луна. Кочка заскулила. Плохое время, ой, плохое… Полная луна и этот вой…Что-то будет…

Она все-таки брызнула на деревце, для уверенности подняв одну лапу, как кобелек, и уже собралась, было, нырнуть обратно в свою щель в подвале, как вдруг заметила его. Как ни в чем не бывало, он прогуливался под исполинской луной. Кочка повела носом. Несомненно, это был Кир, но почему же от него так странно пахло? Обычно он благоухал домом, любовью, семьей, теплом, уютом и совсем немного масляными красками. А сейчас – не было никаких сомнений – от Кира воняло, как от собаки. Или даже хуже. Как от бешеной дикой собаки, почти волка, настоящего дикого животного. Кочка зажмурилась и прыгнула обратно в свою щель. Скорее бы взошло солнце, закончились бы и это полнолуние, и эта зима… Она заснула, но и утром не почувствовала ни облегчения, ни приближения весны.

В своем кабинете Игнат, вооружившись тяжелой ручкой, беспощадно правил текст договора. Он с такой силой вымарывал неточные формулировки, что завиток бумаги тонкой стружкой летел из-под пера, и на месте прочерков оставались рваные царапины.

Прошло полдня, а Игнат все не мог успокоиться. Утром Арина не одарила его ни словом, ни взглядом. Не отрываясь от газеты, которую она то ли читала, то ли просто держала перед глазами, она поставила перед Игнатом его завтрак. Яйцо. Оно хоть и было первого сорта, но аппетита не вызывало. Непривлекательного цвета скорлупа, да еще эта синяя маркировка на боку, похожая на тюремный или больничный штамп, и сварено до какого-то неизученного состояния. Ни всмятку, ни в мешочек. «Надо же, – внезапно с раздражением подумал Игнат, отодвигая щедрый завтрак. – Яйца мне сварить не может!» Он покосился в сторону врага.

– Арин, может хватит, – спросил он. – Знаешь, есть такое состояние между враждующими сторонами, называется перемирие. Попробуем для разнообразия?

Арина собралась, было, что-то ответить, но тут на кухню ворвался Федор, их с Иваном сын.

– Здорово, дядя Игнат, – поздоровался мальчик.

– Привет, – слабо взмахнул рукой тот.

«Какой же все-таки милый ребенок, – подумал он. – Даже странно…»

Федя придвинул к себе чашку чая.

– Что, дядя Игнат, спали плохо? – с сочувствием спросил он, прихлебывая чай и поглядывая на мрачного Игната.

– Нет, пили много, – не оборачиваясь, ответила Арина.

Игнат сам не заметил, как обхватил пальцами недоеденное яйцо и изо всех сил сжал его. Хрустнула скорлупа, и содержимое выдавилось наружу.

– Ну ладно, мне пора, – Федор, не замечая напряжения между взрослыми, схватил яблоко выбежал из кухни.

Игнат тоже встал и в два шага приблизился к Арине. Он так стремительно преодолел разделявшее их расстояние, что она попятилась и инстинктивно зажмурилась, словно ожидая удара. Но ничего не произошло. Игнат открыл дверцу под раковиной и сбросил в мусорное ведро раздавленное яйцо.

– Большое спасибо, – сухо произнес он и быстро вышел из кухни.

Если бы Игнат обернулся, он наверняка заинтересовался бы выражением лица Арины. В странной пропорции в нем смешались отвращение и вожделение. Но Игнат не обернулся.

Сейчас, вымещая бешенство на документе, он увлекся и на пятой странице вдруг с наслаждением почувствовал, что его наконец отпустило. Игнат прислушался – и правда, сердце не болело, и душа не ныла. Он развеселился и с радостью вычеркнул целый абзац. Стало еще легче. Игнат приготовился, было, исполосовать оставшуюся часть документа, как вдруг в дверях, как нехорошее знамение, появилось озабоченное лицо Раи. Игнат, как в детстве, изо всех сил зажмурился, понимая, что сейчас ему все испортят.

– Игнат Андреевич… – начала Рая.

Игнат молча продолжал рвать ручкой бумагу. Помощница, ошибочно приняв молчание за ожидание, еще глубже просунулась в кабинет.

– Тут это… к вам пришли. Я хотела…

– Рая! – Игнат проскреб ручкой наискосок всю страницу. Рая поморщилась от неприятного звука.

– Рая! – повторил Игнат, не поднимая глаз. – Я о чем тебя просил?

– Игнат Андр… – прикрылась дверью женщина.

– Нет, ты вспомни, о чем я тебя просил? – перечеркивая написанные слова в такт произнесенным, повторил Игнат.

Как же не любила Рая этих приступов начальственного бешенства. Дома, стоило какой-нибудь суке повысить на нее голос, она в ответ бросала кастрюлю с супом в открытое окно. Но здесь ей приходилось терпеть, смотреть, молчать и кланяться.

– Я просил, – с металлом в голосе продолжал начальник, – чтобы меня не беспокоили ни-по-ка-ко-му-по-во-ду!

Он оторвался наконец от текста и поднял на Раю красные и злые глаза.

– Так в чем же дело? – прозвучал риторический вопрос.

У Раи мелькнула мысль, что не ровен час, уволит, но отступать было некуда. Кроме того, вооруженная паркеровским копьем Харибда еще не знала, что Сцилла уже ждала в приемной.

– Простите, Игнат Андреевич, – промямлила Рая. – Но дело в том, что здесь…

– Не важно, кто здесь, – не дослушав, Игнат вновь занес ручку над растерзанной бумагой.

На остром кончике пера скопилась и блеснула в солнечном свете капля крови вместо чернил. Или Рае это только показалось?

– Дело в том, – собралась с духом помощница. – Что пришла ваша… – она запнулась.

Красная капля сорвалась с пера и полетела вниз.

– …супруга. Инга Кирилловна, – капля упала на бумагу и растеклась алым пятном.

Стоя у дверей своего подъезда, Кир осматривал двор. Кочки нигде не было видно, оставлять сардельку на снегу он не хотел, мало ли кто схватит, и так и стоял с розовой малоприличной штучкой в руках, гадая, куда же запропастилась собачонка. Внезапно дверь за его спиной распахнулась, и из нее в сопровождении модной матроны с визгом и воем вылетели несколько детей. Вообще-то их было трое, но они так мельтешили и путались, что возникали трудности с подсчетом. Мужчина, ожидавший их в автомобиле напротив подъезда, быстро вышел, открыл дверцу и, размахивая растопыренными руками, попытался запихнуть на заднее сидение беспокойную малышню. С двумя удалось справиться сразу, но третий оказался проворнее, проскочил под локтем мужчины и уже собирался было дернуть куда-то в сторону, но тут его догнал материнский пинок, и дитя, скуля, полетело на место. Дверь захлопнулась, мужчина оттер пот со лба, сел за руль, мотор взревел, и железная банка с тремя бешеными карасями укатила со двора. Вздохнув с нескрываемым облегчением, женщина развернулась и столкнулась нос к носу с Киром.

– Ой, здрасте, Кирилл Александрович, – пропела она, мгновенно оправив пальто, юбку, блузку, сережку в ухе и завиток сожженных краской волос. – Как поживаете? Как дочурка?

– Здравствуйте, здравствуйте, Клавдия Арнольдовна, – отозвался тот, едва скользнув взглядом по дебелой фигуре соседки и понюхав воздух. – Спасибо. Все нормально. Дочурка изменяет мужу с молодым любовником. А как ваши дела?

Совершив очевидное усилие над собой, Клавдия Арнольдовна, потомственная мещанка, тайная алкоголичка и бывшая заведующая отделом кожгалантереи в районном универмаге, изо всех сил постаралась сделать вид, что ничего такого не произошло.

– Да и не спрашивайте, – от удивления она дала петуха.

Прочистив горло, продолжила:

– Вон, видали? Что за дети! Наказание. На днях отвезла их к матери, так они там прямо взбесились. Мать звонит…

– Звонит, – как будто между прочим, негромко и даже удовлетворенно вставил Кир, но соседка не расслышала.

– …говорит: «Это что же такое? Кого растим?! Хулиганов!» Они там у нее набрали полную ванну, разложили сосиски по тапкам, залили все кетчупом и пустили на воду. Мать их за уши дерет, а они кричат, что это кровавые галеры!

– Так вы их матери-то не отдавайте, – невинно глядя на нее, предложил Кир.

– Да как не отдавать, – повела плечом Клавдия. – Хоть дух перевести… А то ни на себя, ни на мужа времени не хватает.

– Ну да, ну да, – Кир прищурился. – Так вы бы тогда лучше детей не заводили.

– Ой, ну что это вы такое говорите! – всплеснула руками соседка. – Как же не заводить-то? Как же так, без деток-то? Все заводят, а мы чем хуже?

– Ну да, ну да…

Кир как-то раз видел, как она драла старшего сына за вихры и приговаривала: «Будешь, человеком, падла, будешь, я сказала!»

– Ой, а у нас ночью-то что было, – вдруг спохватилась соседка. – Жорик-то, Георгий Степанович из 12 квартиры, ну тот, что под вами… Жену вчера убил. У него любовница, оказывается, была. Шавка молодая. А Валентине какая-то падла и донесла. Она в крик, он слушал, слушал, а потом как дал ей табуреткой по голове – из нее и дух вон. Сам потом ментов вызвал. Такие дела. А ведь жили-то душа в душу. Ну ладно, – без всякого перехода свернула разговор Клавдия, – пойду я, мне еще в магазин надо.

– Счастливо вам, – Кир потряс головой, словно желая освободить уши от набившегося туда словесного мусора.

Он шагнул к подъезду и помахал соседке ручкой.

– Приветы передавайте. Мужу вашему и маме…

Он почти скрылся за дверью.

– …ведьме старой.

Последние слова прозвучали с нежностью необычайной. Дверь захлопнулась. Клавдия Арнольдова стояла у подъезда без единой мысли в голове и наблюдала за черно-белой дворняжкой, бежавшей наискосок через заметенный снегом двор. На лице женщины появилось уродливое выражение, мгновенно состарившее ее лет на десять.

– Да что б ты подавился своими приветами, – вдруг совсем другим голосом, с яростью процедила она.

– Подавлюсь, Клавдия Арнольдовна, обязательно подавлюсь. Вашими-то молитвами, – неожиданно громко и ясно послышалось из-за двери.

Женщина вздрогнула, перекрестилась, стянула воротник пальто на груди и бросилась вслед за собакой прочь со двора.

Игнат, не отрываясь, смотрел на красное пятно, что расплывалось перед ним на договоре. Он прекрасно слышал, как открылась, а потом закрылась дверь кабинета, раздались шаги, шорохи. Он уловил дыхание и знакомый запах, пряный аромат то ли жасмина, то ли сирени. Оставалось только поднять глаза и убедиться в том, что его бывшая жена стояла посреди кабинета.

Осунувшееся лицо, темные круги под глазами, тревожный взгляд, беспокойные пальцы. Игнат, усердно растивший цветы зла в своем сердце, почувствовал, как волна острой жалости подступила к горлу. Вообще-то Инга не относилась к тому типу женщин, о которых говорят «кровь с молоком». Что-то от врубелевских царевен проступало в ее чертах. Слишком темные густые волосы, длинные ресницы, тонкая переносица, печальные глаза, хрупкие запястья. Стоило ей не выспаться, как густые синие тени проступали на лице, и взгляд делался отсутствующим. Дитя декаданса. Отравленная змейка. Сейчас она стояла посреди комнаты, и было видно, что ей и неуютно, и неловко, и она не знает, ни как ступить, ни что сказать, ни что сделать.

Игнат встал. Хватит! Инга никогда не была ангелочком. Во время их ссор она так хлопала дверьми, что белым мелом осыпалась штукатурка с потолка.

– Здравствуй, – произнес Игнат.

Странно, его голос звучал вполне сносно.

– Проходи, садись, – он подвинул ей один из стульев.

Инга подняла на него глаза, не выдержала, опустила, шагнула к столу, села. Затихла. Игнат с безупречной вежливостью предложил ей чаю или кофе.

– Воды, – попросила она.

Никаких проблем. Он поставил полный до краев стакан перед ней на стол. Сел напротив. Она пила. Он разглядывал руки. Оба молчали.

– Что-то случилось? – наконец спросил Игнат.

– Случилось… – отозвалась Инга.

Ее зубы стучали о край стакана. Борясь с рыданиями, Инга подавилась водой, закашлялась, отставила стакан и разревелась. Игнат растерялся. Он не знал, что делать. Раньше стоило ей стукнуться локтем о край стола или удариться коленом об угол двери, как он бросался тереть ушибленное место и целовать будущий синяк. Сейчас он смотрел на Ингу как в зеркало и ничем не мог ей помочь.

– Ну, так что же случилось? – терпеливо повторил он.

Инга всхлипнула. Игнат потянулся чтобы дотронуться до нее, погладить, подбодрить, но Инга отшатнулась. Она откинулась на спинку стула, достала из кармана бумажный платок, приложила к глазам, к носу, скомкала, сунула обратно в карман, всхлипнула и подняла глаза на Игната.

– Случилось, – повторила она. – С Виктором…

Она потащила какую-то записку из кармана, порвала край, не сдержалась и вновь разрыдалась.

– Чего?! – вскинулась над разделочной доской Настя.

– А?! – поднял на нее глаза Кир.

– Вы чего там шепчете, я не разберу? – спросила она.

– Я тебя спрашиваю, глухая тетеря, – повторил Кир, любуясь тем, как ловко Настя орудует разделочным топориком. – Ты почему дома-то сидишь все время, на улицу не выходишь?

Настя одним ударом разрубила кусок мяса.

– Сколько раз вам говорила, Кирилл Александрович, потому не выхожу, что людей боюсь.

Кир вздохнул, склонившись над квитанциями, разложенными по всему столу.

– Чего вздыхаете? – перекинула из руки в руку топорик Настя.

– Да оригиналка ты, Настя, – отозвался Кир, аккуратно вписывая цифры в клеточки. – Людей она боится! Да что люди? Посмотри, лучше, сколько мы за квартиру теперь платим!

– Ага, а вы не странный, Кирилл Александрович?! – Настя отложила топорик и принялась валять отбивные в мелкопорубленной зелени. – Вон, муж убил жену табуреткой, так вам ничего особенного, а квартплату подняли – это ужас. Включите радио что ли, а то прямо на сердце тяжело от всего этого.

Кир протянул руку и послушно покрутил черную шашечку на боку приемника. Тут из него вдруг ударило такой шквальной волной, что он инстинктивно придержал бумажки, чтоб их ненароком не сдуло со стола.

– Вот-вот! Оставьте! – обрадовалась Настя и, пританцовывая в такт этой какофонии, поставила мясо в духовку.

Кир только головой покачал.

– Ох, Настя, ну что мне с тобой делать? – спросил он сам себя.

Она тоже не слышала вчера никакого шума на лестнице, преспокойно проспала всю ночь в своей светелке и о случившимся узнала от соседей, спустившись утром вниз за почтой. Сейчас, обняв какую-то кастрюлю и прикрыв от удовольствия глаза, она топталась в своем африканском танце на пятачке между столом и холодильником.

– Настя, – позвал ее Кир.

– А? – немного рассеянно отозвалась она.

– Ты на какое ухо-то не слышишь?

Настя покрутила головой.

– На правое, – отозвалась она. – А что?

– Да так, ничего, – проворчал Кир. – В левое ухо человеку черти нашептывают, в правое – ангелы. Получается, что ты, Настасья Филипповна, черт знает кто!

– Павловна, – с радостью в тысячный, наверное, раз поправила она Кира. – Настасья Павловна! И ничегошеньки подобного, Кирилл Александрович. Мой ангел, знаете, тоже не дурак в пустые ворота ломиться. Он наверняка себе какой-нибудь другой способ нашел.

– Ага, морзянку! – съязвил Кир.

– А может, и ее, – великодушно согласилась Настя.

Кир хотел еще что-то добавить, но заулыбался, махнул рукой, вернулся к своим бумажкам, но едва занес ручку, как вдруг страшный грохот донесся из гостиной. Он побледнел и поспешил из кухни.

Старинный сервант в гостиной выглядел так, словно в него попал снаряд. Что уж с ним произошло, теперь было не понять, но полки сложились, и все содержимое осыпалось мелкой стеклянной крошкой. Внизу, на ковре, вцепившись друг другу в волосы, катались мальчик и девочка. Драка происходила в полной тишине. Кир с ужасом смотрел на мелькавшие руки, ноги и налившиеся кровью, как томатным соком, лица. Он заметил злющие глаза, разорванный край одежды, царапину через всю шею. Выйдя, наконец, из оцепенения, Кир засучил рукава и шагнул на ковер.

Спустя полчаса девочка, похожая на маленькую ведьму, сидела на краю дивана. Спутавшиеся волосы закрывали ее лицо и плечи. Она зыркнула в сторону Кира, когда тот приблизился, но ничего не сказала. Кир и не спешил. Он подобрал опрокинутый стул, отодвинул рассыпавшиеся книги, поправил ногой край ковра, подобрал что-то с пола и убрал в карман.

– У него синяк под глазом и губа распухла, – сообщил Кир.

Девочка не шелохнулась. Кир сел рядом с ней, помолчал немного, вдруг обхватил голову ладонями, и его плечи затряслись. От неожиданности она сначала отпрянула, а потом подобралась к нему под бочок, обняла и быстро-быстро зашептала, словно заговаривая:

– Деда, деда, деда…

Ничего не помогало. Она сползла с дивана, встала напротив и с некоторым усилием отвела ладони от его лица. Слез не было и в помине. Кир беззвучно хохотал.

– Ну, ты даешь, – тихо простонал он. – Надо же так измолотить ребенка! Весь в синяках, бедный. А у самой-то – пара царапин.

– Ага! Пара царапин! – возмутилась девочка. – А это?!

Она протянула руку, и Кир, отдуваясь от смеха, принялся ее рассматривать. Не обнаружив ничего, пожал плечами.

– Вот! – она ткнула пальцем в небольшое красное пятнышко у кисти. – Укусил! Как собака.

Кир погладил и поцеловал ладошку.

– Это ты собака. Он пока щенок, – с нежностью произнес он.

– Так мне что, получается, – не выдержала она и вырвала руку. – Все это слушать?! Раз щенок, тогда пусть молчит в тряпочку.

Кир только головой покачал и со стоном встал.

– Иди ко мне, – поманил он девочку. – Дай я хоть причешу тебя, чудище мое.

Девочка послушно поднялась, он ласково шлепнул ее по затылку и поставил перед зеркалом.

– Посмотри, на кого ты похожа, – с укором сказал он, вместе с ней заглядывая в отражение. – Воин. Настоящий комнатный воин.

Пока Кир доставал из комода расческу, он против своей воли опять тихо прыснул.

– Чего ты смеешься? – вскипела девочка.

– Тише, тише ты, – переполошился Кир.

– Чего смеешься? – шепотом повторила она. – Ему же больно, наверно.

– Вот именно, – подтвердил Кир, разбирая длинные каштановые пряди. – А ты о чем думала, когда его в глаз била?

– Ни о чем, – потупившись, девочка смотрела на свои расцарапанные ноги.

Кир помолчал, давая ей возможность собраться и самой рассказать о потасовке. Она понимала, что дед ждет, но молчала, надув губки. Кир легонько постучал расческой по ее затылку.

– Тук-тук, ну, рассказывай, что там у вас стряслось? – спросил он.

Девочка глубоко вздохнула, как перед погружением.

– Ну, сначала все было нормально. Мы сидели, рисовали. Картинки всякие, дома, людей, а потом маму с папой. И у него папа вышел такой красивый, а мама – уродина. Я спрашиваю: «Почему?» А он молчал-молчал, а потом как скажет: «Наша мама проститутка и предательница, а папа, бедный, страдает из-за нее!» Ну, я вступилась за маму, а он как начал кричать: «Это она во всем виновата!» В общем, я его поколотила.

Кир понимающе кивнул.

– А ты сама-то как думаешь, кто виноват? – спросил он.

Девочка смотрела на его отражение в зеркале.

– Мы, – неожиданно быстро и тихо ответила она.

– То есть? – удивился Кир.

Она вдруг обернулась, и незаплетенная коса выскользнула из его рук.

– То есть я хотела сказать, а что если вдруг мы? – пояснила девочка. – Я злилась на маму за все, что она сделала, плакала, плакала, а потом изо всех сил прокляла ее. Я так хотела, чтобы ей плохо было, что у меня голова разболелась. А что если меня услышали? Что если какой-нибудь дух пожалел меня и решил помочь?

Кир провел пальцем по нежной щечке и развернул девочку обратно лицом к зеркалу.

– Ни в чем ты не виновата, – спокойно произнес он. – Взрослые – странные люди. Любят то одних, то других. Их чувства, как сны, приходят и уходят. И в этом некого винить.

Кир замолчал, девочка тоже. Так они и стояли в тишине, и Кир постепенно приводил в порядок ее волосы. В серванте, вдогонку основным разрушениям, что-то звякнуло и сорвалось. Но Кир и девочка даже не посмотрели в ту сторону, внимательно рассматривая свои отражения в зеркале.

Глава седьмая

ВИКТОР

Игнат ехал по городу, словно во сне. Снег валил плотной белой массой, растушевывая очертания домов и фигуры прохожих. В нем, как в полупрозрачном студне, вязли и люди, и автомобили. Перекрестки казались непреодолимыми рубежами, светофоры беспомощно переключались, ревели клаксоны, завывали сирены, и пар валил из человеческих ртов и выхлопных труб. Путешествие по адресу, нацарапанному нервной рукой на клочке бумаги, грозило затянуться. Игнат украдкой посмотрел на свою бывшую жену.

Он знал, что мать Инги умерла на следующий день после выписки из роддома. Всего один день и одну ночь провели они вместе, и, хотя это было совершенно невозможно, Инга рассказывала, что не по фотографиям помнит высокую улыбчивую женщину с внимательным взглядом карих глаз. Маленькой, она обожала отца, считала его волшебником и была привязана к нему, как влюбленная женщина. Кир тоже долгие годы души в дочке не чаял. И жили бы они долго и счастливо, если бы однажды все не переменилось…

Игнат притормозил перед обледеневшим трамваем, пережидая, пока сменятся пассажиры и, когда двери со стоном сомкнулись, вновь медленно тронулся вперед. Инга безучастно смотрела прямо перед собой. От нее пахло валерьянкой и водкой, которые почти насильно влил в нее Игнат. До этого, захлебываясь слезами, она лепетала что-то бессвязное. Постепенно картина прояснилась, при этом все запуталось окончательно. Выходило, что вчера утром Виктор поехал по делам, вечером позвонил, сказал, что зайдет в магазин за сигаретами и через пару минут будет дома. Пара минут растянулась на всю ночь, он все не шел, и его телефон не отвечал…

Инга сначала ждала дома, потом не выдержала и вышла во двор. Она кружила по небольшому скверу, и ее не покидало ощущение, что беда, как невидимый корабль-призрак, надвигается на нее в ледяных сумерках. Инга бродила по собственным следам, вытаптывая тропинки в снегу между засыпающими ледяными многоэтажками. От волнения ее сердце делалось все меньше и меньше и наконец превратилось в невероятной тяжести ртутную горошину. Виктора не было. Нескладный юноша, почти мальчик, с которым она после стольких лет ожидания счастья вновь стала смешлива и весела, пропал, сгинул, растворился в городской тьме. Инга места себе не находила, всматривалась в случайных прохожих и, как ни старалась, не могла заставить себя остановиться, успокоиться и вернуться обратно в дом.

Так продолжалось до утра. Она вошла в квартиру с рассветом. Окоченевшими руками открыла дверь, не раздеваясь прошла внутрь и опустилась в кресло перед телефоном. Ужас наделил ее способностью предвидения. Теперь она точно знала, что ей позвонят. И у нее не было сомнений, что этот звонок отнимет последнюю надежду.

Сейчас, сидя рядом с бывшим мужем в машине и пересекая город в неизвестном направлении, Инга чувствовала себя словно оглушенной взрывной волной. Мир как будто был включен не на полную мощность: она не все слышала, смотрела на дорогу, но мало что замечала, не все мысли задерживались в ее сознании, не все эмоции достигали цели. Первая волна спасительной анемии наступила утром, сразу после телефонного звонка. Поговорив, а, вернее, послушав незнакомца – Инга даже не разобрала, мужчина это был или женщина – она отложила телефон и опустилась обратно в кресло. Прошло время, она встала, прикрыла за собой дверь и ушла из квартиры. Был один человек, который мог ей помочь. К нему она и отправилась.

Неожиданно поток машин двинулся, но вскоре опять встал. Прямо посреди проезжей части вскрыли асфальт и выкопали глубокую яму. Куча черной земли, припорошенная снегом, наводила на мысли о свежевырытой могиле. Гигантские бормашины визжали и крошили мостовую, и Игнат, чтобы заглушить шум, сделал громче радио. Джазовое бормотанье и перешептывание успокаивало его, и он, вслушиваясь в кваканье саксофона и шуршание перкуссий, внимательно следил за тем, чтобы не въехать в бампер впереди идущей машины. За задним стеклом автомобиля, растянувшись на боку, лежал толстый белый кот. Игнат был уверен, что это меховая игрушка и уже забыл о нем, как вдруг тот потянулся, растопырив розовые коготки, зевнул и показал маленькую и хищную алую пасть. Игнат невольно улыбнулся.

Он не спешил, ему нужно было сосредоточиться и как следует обдумать происходящее. Все последнее время он, как мог, приучал себя к мысли, что Инги больше нет в его жизни, и сейчас, стоя в пробке, гадал, что же привело ее к нему – крайняя степень цинизма или отчаяния?

– Как там Кир? – спросил он, чтобы что-нибудь спросить.

– Что? – не расслышала Инга.

– Как у Кира дела?

– Да все по-старому.

Игнат покачал головой.

– Ты вообще звонишь ему?

– Да. Звонила на днях. Настя подошла. Поговорили.

– Ну и как?

– Нормально.

Дорога нырнула в тоннель, и джаз в приемнике превратился в поток помех.

– Да, – задумался о чем-то своем Игнат. – Веселый он мужик был раньше. Все время что-то придумывал. Помнишь, живых щук тебе на день рождения притащил. Катьками назвал и в ванну выпустил, – он расплылся в улыбке. – Ну и орала ты тогда…

Но Инге было не до смеха. Она сжалась, съежилась и тихо процедила сквозь зубы:

– Прекрати. Хватит. Слышать о нем не могу… Он же ни в грош никого не ставит – ни тебя, ни меня, живет в своей квартире, как в другом измерении, а ты…

– Ладно, ладно, хорошо, успокойся, – Игнат покосился в ее сторону.

Они выехали наконец из пробки, образовавшейся из-за столкновения трех автомобилей. Никто серьезно не пострадал, но перепуганные и раздосадованные водители и пассажиры все еще бегали вдоль машин, осматривая и ощупывая повреждения и время от времени разражаясь кто причитаниями, кто проклятьями.

Инга молчала, глядя на суетящихся людей, и думала, что когда-то они с Игнатом были влюблены и счастливы и были уверены, что ни их любовь, ни жизнь никогда не закончатся. Расплатой за недальновидность стала катастрофа, которая наступила не вдруг, но постепенно привела к необратимым последствиям.

Тем временем автомобиль опять встал, на этот раз на светофоре. Игнат тихо выругался. Этот город словно застывал в бетоне и холоде. Уже давно невозможно было никуда приехать вовремя, и, стоя на переполненных транспортом, дрожащих и прогибающихся мостах, Игнат все чаще задумывался, а стоит ли вообще покидать пределы собственного жилья?

Наконец, дали зеленый, но машины почему-то едва продвинулись вперед. Игнат исхитрился, объехал по трамвайным путям образовавшееся скопление, и тогда стало понятно, что на этот раз сдерживает поток. Прямо по асфальту, вцепившись друг в друга, катались два бомжа. Вокруг них на дороге были раскиданы полбатона обгрызанной колбасы, какое-то тряпье, связанное в узелок, рваная грелка, новенький, очевидно, ворованный бумажник. Вполне прилично одетый прохожий брезгливо обошел дерущихся, наклонился и быстро подобрал портмоне. Обтер, осмотрел, удовлетворенно кивнул, ничуть не смущаясь положил в карман и пошел своей дорогой. Бомжи ничего не заметили. Неловко и неточно, словно в полусне, они возили в воздухе кровоточащими кулаками. Порой удары достигали цели, и раздавался жалкий дряблый звук.

– Проезжай, – закричала Инга. – Проезжай скорее!

Игнат, застывший перед возней этих двух циклопов, нажал на газ. Он ненавидел и презирал опустившихся бродяг, но все же что-то, возможно предчувствие или опасение, что он кончит так же, заставляло его внимательно и жадно всматриваться в них.

Игнат постарался отвлечься от дурных мыслей. Он вспомнил лето. Не просто теплое время года, а вполне конкретное лето из его прошлой жизни. В городе тогда парило так, что, казалось, влага начнет выделяться из воздуха. Люди, как рыбы, широко открывая рты, медленно передвигались в вязком и густом мареве и с ленивой ненавистью провожали взглядами вымороженные кондиционерами автомобили, в которых дамы-извращенки кутали озябшие плечи в меха. Игнат и Инга встретились, как оборотни, после заката. Немного побродили у реки, в русле которой текла горячая и грязная вода, а вдоль парапета слабый ветер валял коконы пыли, прошли переулками и, оглядываясь и помогая друг другу, полезли через кованый забор.

Это была идея Инги. Открытый бассейн в центре днем был переполнен посетителями, а ночью, естественно, закрыт. Под видом девочки-придурка, мусолящей оплывший пломбир на палочке, она на досуге осмотрела обстановку и обнаружила, что в одном месте есть брешь. По кованой решетке окна можно забраться на балюстраду второго этажа, незаметно проскочить вдоль стены, а там оставалось перемахнуть через забор в виде веера и спрыгнуть внутрь. Вся охрана спит на входе, их не то, что не поймают, их даже не заметят.

Выслушав ее план, Игнат покачал головой и приготовил полотенце и плавки. Он был уверен, что их сцапают. Снимут с забора и долго будут материть и стращать ментовкой, вымогая деньги. Но он и не подумал отказываться. Позже, уже карабкаясь вверх по забору, Игнат подумал, какое количество геройств было совершенно только потому, что кто-то очень хотел заглянуть кому-то под юбку. Тем временем Инга, сверкнув в темноте незагорелыми бедрами, перебралась на ту сторону, и Игнат услышал в темноте ее тихий вскрик. Когда он, зацепившись за забор и порвав рубашку, наконец спрыгнул за ней во внутренний дворик, он тоже ахнул. Освещенный ярким светом бассейн был полон людей. Большая компания бездельников гуляла, как римские патриции в термах. Здесь были и застланные полотенцами, как коврами, шезлонги, и фрукты, выложенные вдоль бортиков бассейна, и полуобнаженные одалиски, обносящие гостей вином, и полупьяные гости, летящие в воду с трамплинов, и танцы живота у импровизированного «алтаря», и даже коронованные махровыми тюрбанами царь с царицей, возлежащие на кафельном «алтаре». Сияли гирлянды электрических лампочек, играла музыка, и все происходящее напоминало сцены из фильма о запретной и сладкой жизни. Игнат и Инга переглянулись и бросились в подсвеченную бирюзовую воду. Наслаждение было умопомрачительным. Игнат счастливым карасем нырял в прохладных потоках, наблюдая за окруженным мириадами мелких пузырьков стройным телом Инги…

Они мгновенно смешались с веселящейся компанией и присоединились к чужому празднику. Никто не обратил на них никакого внимания. Парочкой больше, парочкой меньше – какая разница. Тем более что некоторые, ничуть не смущаясь присутствия соседей, уже были заняты совсем не фруктами. Заметив, как, изгибаясь в руках загорелого красавца, одна из русалок ловко избавляется от бикини, Игнат присвистнул. Судя по всему, они застали самое начало вечеринки, обещавшей перейти в оргию. Решив, что с них достаточно, они засобирались. Накупавшись, насмеявшись, напившись вина, счастливые и мокрые, путаясь в липнущих одеждах, они полезли обратно через забор. Тут-то их и засекли. Охранники, науськанные сторожить периметр, мгновенно взяли след. Как хорошие овчарки, они погнались за самозванцами. С хохотом, с замиранием сердца, теряя на ходу вещи и петляя, Игнат и Инга уходили от преследования. Они опомнились, когда поняли, что за ними давно никто не бежит, и только сумка за спиной Игната громко хлопает на ветру. Визжа от восторга и возбуждения, они скрылись в какой-то подворотне и там набросились друг на друга. Сумасшедшие объятия, неистовые поцелуи. Кровь Игната кипела, и он почувствовал, что прямо здесь, у стены, он овладеет Ингой. Так бы и случилось, если бы им не помешали. Внезапно в подворотню ввалилась компания пьяных подростков, они принялись харкать и сморкаться, загремели банкой пива, возя ее по асфальту, и Игнат с Ингой опять сорвались с места и побежали по темным улицам. Они уходили от одной опасности, не предполагая, что приближаются к другой, казавшейся им в эту ночь лишь прекрасным и полным надежд будущим.

Зацеловав друг друга до полусмерти, измученные, истерзанные, полубезумные от острого предчувствия близости, они кружили по ее квартире, круша все на своем пути, задыхаясь и вскрикивая от нечаянного укуса или внезапного прикосновения. Игнат, уже ничего не соображая, срывал с себя одежду и тянулся к Инге, желая обнаженной кожей ощутить ее тело и ее поцелуи. Они провалились в кровать, как в другое измерение, и в мире не осталось ничего, все затопила густая нуга мучительного возбуждения и прозрачного полусна.

Машина остановилась перед облупленным зданием. Над входом была прикреплена новенькая табличка с коротким словом: «Морг». Игнат заглушил мотор. Он старался не смотреть на Ингу.

Спустя несколько минут они вошли в помещение, с пола до потолка выложенное грязно-белым кафелем. По некоторым квадратам длинными черными волосами тянулись трещины. Узкое подслеповатое окно под потолком. Белый резкий свет, неживой воздух. Здесь, в небольшом помещении прозекторской, странно пахло. Игнат подумал, что могло быть источником этого запаха, и содрогнулся.

– Алле, кто там ходит? – внезапно под кафельными сводами раздался громкий мужской голос.

Игнат прокашлялся.

– Мы… родственники… нам позвонили…

– Ага! – Целлофановые «двери» гостеприимно распахнулись, и в проеме возник мужчина в одежде грязно-голубого цвета. – Ну, проходите.

Он поманил их за собой, и они послушно переместились в соседнюю комнату. Это помещение было еще меньше предыдущего, еще ближе обступили кафельные стены, еще гуще ударил в нос резкий запах, назначением которого было скрывать смрад естественного распада. У стены на длинных металлических носилках лежало тело, накрытое простыней.

– Подойдите, – мужчина бросил что-то в мусорное ведро, шагнул к телу и откинул край простыни.

Игнат смотрел не отводя глаз. Перед ним лежал манекен, неподвижная оболочка молодого человека, носившего имя Виктор. Его лицо казалось знакомым, может быть, он даже обслуживал Игната в одном из его ресторанов. Игнат оставлял ему чаевые, и на них этот пацан потом кормил мороженым его жену… Игнат выдохнул. Так это было или нет, в любом случае, теперь уже неважно.

Он всматривался в бледно-голубую кожу век, в почерневшие губы, в пустую жилку, опавшую на виске. Несмотря на все приметы смерти, иллюзия жизни была впечатляющей. Виктор все еще оставался Виктором. Он не превратился в разлагающуюся биологическую массу, не имеющую ничего общего с человеческим обликом. И происходящее выглядело немного абсурдно: молодой мужчина беспомощно лежал посреди неуютного и холодного помещения, а посетители, удовлетворяя свои тайные потребности, бесцеремонно и внимательно рассматривали его. Игнату вдруг пришло в голову, что Инга наверняка не раз видела своего любовника в такой позе – лежащим навзничь и с закрытыми глазами. Только спящим, а не мертвым. Однако Игнат предпочитал не задумываться о том, что сейчас чувствует его бывшая жена. Его заворожила близость смерти, казалось, руку протяни – дотронешься, но так ничего и не узнаешь. «А раньше покойнику еще и ноги веревкой связывали, – неожиданно вспомнил он, – интересно, зачем? Чтобы не убежал?»

Игнат склонился над Виктором. До сих пор он, как ребенок, верил, что должно быть какое-то заклятье, секрет, тайное слово, с помощью которого можно все исправить. Расколдовать и оживить мертвеца. У него уже возникло диковатое желание поцеловать юношу, чтобы тот проснулся, как вдруг услышал странный звук за спиной. Игнат обернулся. Инга без чувств лежала на кафельном полу.

– Нашатырь! – бросаясь к ней, крикнул Игнат мужику. – У вас есть нашатырь?

Тот помог ему поднять Ингу и придержал целлофановые надкрылья на входе, чтобы Игнат вытащил бесчувственное тело в кафельный предбанник. Там они уложили Ингу на кушетку, и вновь Игнат увидел запрокинутое, неподвижное и бескровное лицо. Многовато для одного утра.

– Нашатырь есть? – на этот раз неуверенно повторил он.

Игнат помнил, что всем обморочным суют под нос эту вонючую ватку, вызывая обратно к ненадолго прерванным мучениям. Прозектор пожал плечами. Он знал, что делать с мертвыми, живые вызывали у него лишь недоумение.

– Не надо нашатыря. Пусть пока так полежит. А то очнется, кричать начнет, – сказал он, присаживаясь к столу.

– А она не?.. – начал, было, Игнат, но мужчина перебил его.

– Да нет, в обмороке она, все нормально. Перенервничала, морг, труп, все такое…

Он подергал ящики в поисках сначала какого-то бланка, потом авторучки. Поиски последней ни к чему не привели, Игнат машинально вынул из внутреннего кармана свою и протянул прозектору. Тот кивнул и склонился над бумажкой.

– Так-так, что у нас здесь: «…труп обнаружен по адресу…», ага, ага, «…на теле множественные ножевые ранения…», понятно, «…смерть наступила в результате потери крови…». Еще бы она не наступила… Ну, и что скажете? – внезапно бодро спросил он Игната.

– В каком смысле? – растерянно спросил тот.

– Опознаете или нет? – поднял на него глаза мужик.

– А-а, это… Да, да, – закивал головой Игнат. – В смысле, я знаю его, то есть, знал. Это Виктор… Виктор… – он страдальчески сморщился. – Вот, фамилию забыл…

– Литвинов? – спросил прозектор, заглянув в бланк.

– Да, да, Литвинов, – потер лоб Игнат. – Вроде Литвинов. Да, он.

Мужик хмыкнул над бумажкой.

– Вот народ пошел… Вы что же, фамилию родственника не помните?

– Какого родственника? – не понял Игнат.

– Какого-какого, – передразнил тот и ткнул ручкой в сторону. – Покойного.

– А… этот… Он мне не родственник, – с нескрываемым облегчением произнес Игнат.

– А кто же? – ручка равнодушно скользила по серой бумаге, расставляя то тут, то там какие-то значки и знаки.

– Никто. Ну, то есть любовник моей жены, – уточнил Игнат.

– А… – не поднимая на него глаз, прозектор что-то вписал в разлинованную партитуру. – А это, значит… – он покосился в сторону Инги.

– Ага. Жена. Бывшая. Инга Кирилловна, – отозвался Игнат.

Прозектор с некоторым уважением покачал головой.

– Понятно, понятно… – перо скрипело себе по бумаге. – Так, держите теперь.

Он протянул Игнату ручку и медицинский бланк заключения.

– Впишите все данные и вот здесь и здесь поставите автограф. – Мужчина ткнул пальцем в проплешины на листе, встал, осмотрел кафельные стены и покачал головой.

– Значит, любовник жены… Получается, что вы не сильно расстроены?

Игнат не нашелся, что сказать, зато разговорился прозектор.

– А я вот что скажу, – он доверительно склонился к Игнату, обдавая его этим удушающим концентратом необъяснимого происхождения. – Я вам завидую. Нет, правда. Увидеть своего врага, скажем так, лицом к лицу у меня в кабинете… да я бы год жизни за это отдал. – Он вздохнул. – У меня самого жена знаете, что вытворяла? Дома любовников принимала. Я за порог, можно сказать, в гости к Богу, а к ней в гости кобели с воспаленными причиндалами. Вот что это было, вы мне можете объяснить? В той же постели, где со мной спала… Гадюка! А еще говорят, мужики кобели! Ага, а эти болонки – святые: сидят на кухнях, ждут, суп варят, страдают. Ха! – он то ли хохотнул, то ли всхлипнул. – Пять лет почти прошло, прежде чем я понял, что в моей жизни творится. Чужой носок нашел и припер ее к стенке. Чуть не убил. И что ты думаешь? До сих пор живем вместе. Ну, поколотил ее пару раз, сам сходил к одной шалаве, потом к другой, а потом испугался: смотрю на них всех, а разницы никакой не вижу. Все одно, брат, все одно. Может, они и на нас так же глядят? Вот это все – личность, индивидуальность – по мне ерунда полная. От чего сходимся, расходимся – непонятно. От нас вообще ничего не зависит.

Не глядя на Игната, он направился в соседнюю комнату. Обернулся на пороге.

– Да, кстати, забыл сказать, – он почесал нос. – Смерти нет. И не спрашивай, откуда я это знаю. Просто нет ее – и все. Вот такие дела…

Прозектор растворился за полиэтиленом, а Игнат некоторое время просидел с ручкой, застывшей на полпути от бланка, и только по прошествии некоторого времени смог перевести дух и опустить руку.

Прислушиваясь к звукам, доносящимся из соседней комнаты, он вернулся к формулярам о смерти и только приготовился писать, как вдруг что-то звякнуло, клацнуло и с грохотом посыпалось на пол.

– Вот… твою мать, – рявкнул в сердцах невидимый прозектор. – Черт бы тебя подрал!

Игнат втянул голову в плечи и заскрипел пером, вспоминая чужие отчества и знакомые адреса. Он как мог старательно оформлял заключение о смерти, которой, как ему только что доложили, не было.

Глава восьмая

ПРОГУЛКА

По воскресеньям рано утром, когда все еще спали, Кир любил гулять. Даже в дождливую и сырую погоду он с удовольствием выбирался на любимые маршруты. У него было несколько так называемых кругов. Малый круг, большой, средний, круг хорошего настроения, круг меланхолий и печалей и еще торопливый кружок-топтыжка по соседним дворам. Зимой он предпочитал средний круг. Он выходил из дома и, если Кочка в это время крутилась где-то поблизости, она с радостью провожала его вверх до конца переулка. Там, у большой дороги, Кир строго прощался с ней, и умная собачка, покрутив хвостом, послушно ныряла в отверстие в старинной больничной ограде. А он спускался в направлении высотки, один за другим переходил широкие плацы перекрестков, оставлял справа подворотни, в которых, если верить киношникам, скрывались бандиты знаменитой «Черной кошки», церковную колоколенку и несколько разноцветных старомосковских домиков и перебирался по всегда ветреному Устьинскому мосту на другую сторону реки. Тихой и провинциальной улицей Кир брел к следующему мосту, заглядывая в окна жилых домов и рассматривая редких в этот час прохожих. Белокаменная громада гостиницы в конце улицы добавляла иностранного колорита типичным московским закоулкам. Черной вороной маячил перед входом никому не нужный ливрейный лакей, и парочка туристов хлопала глазами, с опаской и любопытством поглядывая в сторону россыпи православных куполов за кремлевской стеной.

Вновь пересекая реку, Кир рассматривал наш вариант Пизанской – Набатную башенку, заметно отклонившуюся от заложенной вертикали кремлевской стены, спускался к промерзшим гранитным парапетам набережной и шагал в сторону дома. Постепенно приближалась высотка, увеличиваясь в размерах и заполняя небо над головой. Кир обходил ее и, срезая путь знакомыми переулками, возвращался к себе во двор к караулящей его дворняжке. Он шел размеренным широким шагом, не быстро и не медленно, и в эти часы все тревожные и неспокойные мысли оставляли его. Возвращался Кир веселым и довольным. Настя, затевавшая обычно по воскресеньям большую стирку, или большую уборку, или большую готовку, с удовольствием встречала его в прихожей.

– Ну, как погуляли, Кирилл Александрович? – спрашивала она.

– Хорошо, Настасья, – неизменно радостно отвечал он. – Хорошо. Говорю тебе, пойдем, вместе прошвырнемся.

– Не, Кир Александрович, это ваши дела, а у меня дома и без прогулок забот невпроворот, – отмахивалась она и исчезала в глубине квартиры.

В то воскресенье погода была отличная, и Кир решил вместе с детьми отправиться в парк под высоткой, разбитый на месте старого жилого квартала, снесенного в семидесятых. На улице сверкала и переливалась свежим снегом настоящая русская зима, холодное солнце, окруженное короткой короной, висело в высоком, промытом синькой небе, и развеселившиеся от хорошей погоды птички заливисто верещали, перелетая с ветки на ветку.

К обеду в парковой низине собралось целое общество. Дети в пестрых комбинезонах резвились, ныряя в снег, как в морскую волну. Время от времени кто-то, получив ботинком в глаз, разражался мощным ревом. Товарищи тут же отступали от малыша, зато со всех сторон набрасывались взрослые – утирать нос, промокать глаз, выцеловывать багровые мясистые щечки: «Ну, что случилось? Ударился? Больно? Очень? Ах ты, лапушка моя! Ах они, мерзавцы малолетние!» Вскоре утомленный суматошной возней ребенок начинал отбиваться от мамок и все норовил вернуться обратно к веселящимся «мерзавцам». Но те, чувствуя, как мучительно тянет к ним подбитого предателя, еще смелее и громче визжали, сбрасывая друг друга в сугроб и гоняя ополоумевших от шума ворон по кустам.

Кир отпустил детей, словно щенят с поводков, и уселся в стороне на широкой скамейке. Его теплое шерстяное пальто не выпускало тепла наружу и не впускало мороз внутрь. Кир подоткнул полы, устроился поудобнее и достал сигарету. Курил он редко, с удовольствием ожидая легкого головокружения, приходящего с первыми затяжками.

Много лет он с нетерпением ждал воскресений. Городская лихорадка, всю неделю сотрясавшая город, в этот день обычно отступала. Уже в субботу после пятничного коллапса становилось легче дышать, а на следующее утро улицы и вовсе замирали и погружались в провинциальную тишину и дрему. Когда-то вместе с женой Кир проводил выходные, гуляя по городу. До встречи с Лидией он мог с удовольствием пролежать весь свободный день перед телевизором, или провести его в гостях, или с книгами, но жена увлекла его своей страстью к блужданиям по старомосковским углам. Казалось, она знала все: кто, что, когда построил, кто где жил, что сгорело, что разрушилось, а что безжалостно снесли. Фасады домов были для нее давнишними приятелями, с которыми она иногда запросто, иногда с опаской и уважением вела разговоры. Пару раз, свернув с привычного маршрута, Лидия заводила Кира в лабиринты подворотен и показывала срубы, пережившие пожары 1812 года. Избушки из потемневшего дерева казались тихими призраками прошлого, украшавшими стремящийся к совершенству пейзаж. А Кир все удивлялся, как это он раньше проходил мимо и не замечал прокопченные бока невзрачных контор и заколоченных особнячков.

На Разгуляе, вместе с Лидией рассматривая стены вроде хорошо знакомого ему особняка, Кир вдруг увидел не просто белую вставку-трапецию между окнами, а основание волшебных часов знаменитого Якова Брюса, ученого, мистификатора и собутыльника Петра Первого. Самого Брюса держали за колдуна, а о часах говорили, что из-за них в районе люди болеют и сходят с ума, что на каменной поверхности зашифрованы тайные знания, что цифры и знаки, теперь уже сколотые, показывают, где искать зарытые клады и когда начинать войны. Что сам Брюс проклял свое творение, и перед революциями и всевозможными несчастьями камень окрашивался в красный цвет…

А однажды в проливной дождь они забежали во двор дома на Солянке. Лидия осмотрелась и повела его в широкую арку, которая оказалась началом норы, уводящей вниз под землю. Решетка преградила им путь, и, пока они стояли, всматриваясь в неясные тени в глубине, Лидия рассказывала о подземельях Москвы, прозрачных крысах, голосах царей, тайных ветках метро и бункерах, наполненных едой, водой, вином и книжками с картинками.

Позже она повела его в квартал «падающих» башен. Они начали с храма Василия Блаженного, и вечный скептик Кир с удивлением подтвердил, острый и высокий колпачок колоколенки с крошечной маковкой действительно заметно отклонился в сторону. Лидия говорила, что, возможно, башня сдвинулась из-за фундаментов старых церквей, что были под храмом, а может, сами Барма и Постник просчитались и поставили колокольню косо. И пока Кир стоял у подножья храма и смотрел, как, опережая бегущие по небу облака, на него надвигается расписная башенка, Лидия уже тянула его в сторону Варварки, где, покривившись в разные стороны, «били поклоны» старые колокольни. Они прогуливались, обнявшись, Кир слушал жену, смотрел по сторонам и чувствовал, что где-то между этими падающими церквями и нежным голосом Лидии залегло его счастье.

Как любая эфемерная субстанция, оно было недолгим…

Дым, собравшийся в облачко перед глазами, разошелся, и Кир увидел двух девушек, проходивших мимо. Одна из них была стройная, высокая, в белой меховой шапочке, выгодно оттенявшей ее карие глаза, другая – плотная, коренастая, некрасивая. Удалившись на некоторое расстояние, хорошенькая не удержалась, обернулась и кокетливо стрельнула глазками в сторону Кира, барином раскинувшегося на скамейке. Он улыбнулся в ответ. Подружки тут же сдвинули головы и о чем-то быстро зашептались. На мгновение Кир отвлекся, наклонившись за ярко-зеленым мячиком, ударившим ему в ноги. Он подобрал игрушку, передал подбежавшей девочке, поправил ей шапочку и шарф и стряхнул снег со спины. Когда Кир вновь посмотрел на дорожку, там было пусто. Девушки скрылись, и вместо них пара важных ворон вышагивала по утоптанному снегу.

Кир плотнее запахнул ворот пальто и вновь уставился на играющих и гомонящих детей. Неподконтрольное брожение мыслей без всякого усилия внезапно вытолкнуло на поверхность случай из его молодости. Он был тогда на Алтае. Поиски натуры, сюжетов и новых впечатлений привели его на границу с Монголией, Китаем и Казахстаном. По плоской долине гуляли азиатские ветра, от них звенело в ушах, и все время улетала то панама, то легкий этюдник. Кир был потрясен увиденным. Убогие одноэтажные лачуги с крышами, обмазанными грязью, высохшие навозные лепешки, уложенные вдоль заборов, скользящие по жидкой грязи коровы и козы, отрезанные головы и черепа их съеденных собратьев, рассеянные под ногами… И застывшая, надменная, отвернувшаяся от жалкого человечишки природа. Земля, не дающая ничего, кроме жесткой травы. Каменные горы, покрытые только снегом, и небо, высокое, чистое и далекое небо, с которого вниз на землю смотрели мириады звезд и невидимых глаз. В той поездке Киру начали сниться вещие сны, и, может быть, в какой-то мере он предвидел все то, что случилось с ним позже.

Две недели пролетели как двое суток, и вот он уже собрался в обратный путь. Прихлебывая горячий чай на заре того дня, когда он встретил Лидию, Кир рассматривал бесконечную алтайскую степь и думал о тайнах ее происхождения. О том, что, возможно, у Земли, как у дома, есть свои окна, и через эти окна планета смотрит во Вселенную. Но и Вселенная смотрит в ответ. И не дай Бог узнать, какое отношение это космическое переглядывание имеет к человеку. Кир уже внутренне попрощался с краем, полным тайн и ветров, когда к нему пришли, и он выслушал одну из самых странных просьб в своей жизни…

– Говорю тебе, у него вся морда в крови, лица нет, руки избиты, видимо, он ими прикрывался, в общем, какой-то ужас, – донесся до него с соседней скамейки сиплый голос.

Он отвлек Кира, и вместо смуглых и невозмутимых, как маски из ориентального музея, лиц ходоков из деревни с французским названием Бельтир, он вновь оказался в заснеженном парке, переполненном взрослыми и детьми, воронами и собаками. Кир с тоской осмотрелся. Беседовавшие женщины сидели на соседней скамейке всего в нескольких метрах от него. Одну из них Кир видел в профиль, другая была повернута к нему мощной спиной, обтянутой богатым мехом. Из-под полы выглядывал настоящий стрелецкий сапог с загнутым кверху носом, уверенной рукой в кожаной перчатке женщина оперлась о колено. К краю шапки был приторочен, как трофей, волчий хвост. «Господи, это сколько же зверья пришлось загубить на эту тумбу…» – с грустью подумал Кир, осматривая внушительные габариты.

– Петька! – гаркнула «тумба», и волчий хвост от резкого движения полетел по воздуху и ударил в лицо. – Слезь с Артема, я сказала! Артем, ты чего ему позволяешь! Ну, смотрите, дождетесь у меня!

Рявкнув в сторону близнецов, душивших друг друга в сугробе, она скользнула взглядом по фигуре Кира и жестом, чудом сохранившимся со времен юности и расцвета кокетства, поправила очки и хвост.

– Я тебе говорю, в районе орудует какая-то банда, – как ни в чем не бывало она вернулась к прерванному разговору. – Нет, не то чтобы я любила бомжей и все такое. Низкие людишки. Алкаши. Сами опасные. Вон, ко мне недавно у метро приставал один типчик. «Теть, дай копеечку, а? Жалко что ли убогому подать?» Сам на костылях, еле ноги переставляет, а как менты появились, так он костыли-то свои подобрал и поскакал, как саранча, с площади. Подлец!

Кир едва заметно кивнул, пряча улыбку. Петька Балерина, веселый бездомный из Подольска. Уж как он жалко свисал со своих костылей, даже профессионалы ценили его мастерство перевоплощения. На самом деле ноги у парня были совершенно здоровые, зато его почки сжигала беспощадная болезнь, и не было ни гроша на лечение и ни одного родного существа на всей земле.

– Но вот чтобы так, голыми руками забить двоих до смерти, – она покачала головой, и волчий хвост запрыгал из стороны в сторону. – Это же звери! Уроды. И откуда только берутся такие?

Кир отвлекся на кошку цвета топленого молока с голубыми глазами и кофейными ушками. Эта красавица выскочила откуда-то из-за забора, брезгливо метнулась прочь от детей, на мгновение застыла, уставившись на Кира бездонными глазами и, не оставляя следов на снегу, скрылась за елью. Тут же на тропинку из-за дерева вышли двое.

– Вы не понимаете, – мимо Кира проплыл мужичок преклонных лет, придерживая под локоть худосочную девицу с длинным носиком и без всяких перспектив, – Россия – аграрная страна. Все, что вы здесь видите, вон, детки играют, саночки, игрушки, все такое, – это пережитки крестьянских забав, и соседи наши по лестничным клеткам поголовно выходцы из рабского сословия, из крепостных. Вы посмотрите, чего они только на подоконниках выращивают! Это же какую память о земле надо иметь, чтобы в банку луковицу совать…

– Так это от бедности, – вступилась за крестьян-горожан бесцветная жертва интеллигентного паука.

– От какой бедности? Я вас умоляю, – взмахнул рукой тот.

Кир только головой покачал. Чтобы поскорей избавиться от чужого присутствия, он прикрыл глаза, погрузился в воспоминания и вновь увидел себя, такого крошечного, под бесконечными бегущими облаками высокого, как потолок бога, неба, на краю земли.

Коршуны, раскинув крылья, висели в невидимых воздушных потоках, а алтайцы смотрели на него своими узкими глазками, в которых ничего толком не удавалось разобрать. На словах жители деревни объяснили, что умер человек, инженер из Москвы. Строил здесь дорогу и помер. Что-то с сердцем. Сегодня приезжает дочь, чтобы забрать тело. Морга в поселке нет, девушка задержалась в пути, короче говоря, не согласится ли товарищ художник слегка… подправить покойника, чтобы он, ну, выглядел, «как человек» к прибытию дочки. Его просят старейшины и главный шаман.

Кир аккуратно и неторопливо вытер свои кисти, разложил их по размеру и, чтобы хоть что-то сказать, поинтересовался, чем старейшины предлагают ему «подправлять» усопшего, пастелью или маслом? Ирония здесь не конвертировалась по причине отсутствия сравнительной системы. В ответ один из них молча достал из-за спин целлофановый пакет с дешевой женской косметикой. Осмотрев тени и румяна, явно с боями отобранные по всей долине, Кир почувствовал себя участником пьесы, в которой все роли уже были распределены – мужчина умер, дочь выехала, алтайцы испортили тело, а женщины расстались с любимыми игрушками. Оставалось подчиниться и разрисовать неизвестного покойника, как живого. Он сгреб пакет и отправился вслед за посыльными к хибаре, одиноко стоявшей на отшибе.

Дальше было все, чего он ожидал, и даже сверх того. Привязанная к изгороди лошадь, чуя смерть, билась и хрипела, собаки выли и метались по двору, в доме было пусто, страшно, и уже во второй полутемной комнате на столе лежал усопший. Кир опомниться не успел, как ему сунули в руки бутылку водки, втолкнули внутрь и поспешно захлопнули дверь.

– Чего ради? – проворчал он, повязывая на лицо платок. – Воняет на соседней улице, а они двери закрывают. Русского духа боятся, нехристи…

Однако большая часть алтайцев была крещеной, и боялся он сам. И покойника, и этого дикого запаха, который, казалось, проникал под кожу, и того, что ему предстояло сделать. Безнадежно, как заключенный, Кир тщетно подергал крошечное окошко под самым потолком. Он отхлебнул водки, поморщился, нащупал в пакете коробочку с пудрой и, косясь куда-то на восток, приблизился к столу…

Об окончании этого дня у него остались самые смутные воспоминания. Кир, никогда не любивший крепко выпить, в пять минут опустошил бутылку, затем локтем высадил хилое стекло в окошке и часа полтора рассказывал покойнику о тщете всего земного. Однако, разглагольствуя, работал не покладая рук, поэтому, когда в дверь постучали, он, заплетающимся языком, но громко и гордо скомандовал:

– Заходи!

Вошли все те же алтайские хлопцы. А может, и другие, Кир и при свете дня, и на трезвую голову не очень-то их различал. Молча встали вокруг стола, подняли его вместе с телом и потащили к выходу. Кир, держась за пустую бутылку, как за последнюю опору, двинулся следом.

Коршуны вращались уже совсем близко, собаки, захлебываясь, брехали в спину, группа местных жителей молча жалась в отдалении, а посреди двора, склонившись над покойником, стояла совсем юная девушка с крышкой гроба в руках и… тихо смеялась. Кир, с трудом отдирая свинцовые ноги от вдруг ставшей такой тяжелой планеты, приблизился, чтобы взглянуть в лицо «безутешной». Оно было прелестно.

Опустив глаза на покойника, Кир оторопел. Ужас ударил сквозь хмель, и Киру мучительно захотелось смыться в степь, оседлать восточный ветер и улететь куда-нибудь за горизонт. Правильное и породистое лицо почившего мужчины было расписано, как физиономия дешевой проститутки. Жемчужные перламутровые тени переливались на веках, алый румянец в пол лица убеждал в том, что разврат бессмертен, а пунцовые губы сложились капризным увядшим бутоном. Кир застонал и с криком «Мама дорогая!» рухнул без чувств под стол.

Позже, уже от Лидии, а это она тогда стояла во дворе, он узнал, чем все закончилось. Покойника занесли обратно в дом, она смыла весь тот кошмар, который в полутемной комнате изобразил пьяный Кир, мертвое тело уложили наконец в гроб и погрузили в машину. Туда же втащили бесчувственного Кира. Мужчины быстро сбегали за его вещами, и вскоре печальная повозка затряслась через горы в направлении краевого центра. Кир окончательно пришел в себя, когда самолет разворачивался в полях над Москвой, заходя на посадку. Воспоминания проступали постепенно, под их грузом он все больше корчился и съеживался в кресле, так что, когда лайнер сел, Кир казался себе беспомощным карликом, забравшимся в гигантские одежды. Глядя на тонкий профиль незнакомой девушки, подсвеченный огнями за стеклом иллюминатора, он думал, что все случившееся в долине никогда не сможет соединить двоих людей. Он ошибался. Возможно, шаманы знали, о чем его просили. А может, и нет. Кто теперь скажет?..

– Простите, у вас прикурить не найдется? – раздалось у него над ухом.

Кир поднял глаза. Перед ним стояла та самая стройная барышня в белой шапочке, но уже одна, без подружки. Снежный мех сверкал на солнце, несмотря на то, что это тоже был убитый кем-то прелестный зверек, на этот раз Киру было его совсем не жаль.

– Да, конечно. – Он встал со скамейки, достал из кармана спички и на мгновение оказался так близко к темным глазам, что смог разглядеть и комочек туши на ресницах, и каплю стаявшего снега, зависшую на виске.

От девушки пахло морозом, сдобой и чуть горьковатым запахом незнакомых духов. Кир затушил спичку и отступил на шаг, чтобы рассмотреть ее с расстояния. Что сказать, незнакомка была хороша.

– Можно? – спросила она, кивнув в сторону скамейки.

– Конечно, – Кир поспешно стряхнул несуществующий снег, и они уселись рядом.

Он тоже закурил, и ветер поволок в сторону уже две струйки дыма.

– А где ваша подруга? – спросил Кир первое, что пришло в голову.

Девушка пожала плечиком.

– Позвонили, дела какие-то срочные, ушла, – она стряхнула пепел. – А вы с детьми гуляете?

– С внуками, – уточнил Кир.

Девушка с неподдельным удивлением посмотрела на него.

– Никогда бы не подумала, – она улыбнулась. – Вы такой…

– Какой? – Кир с удовольствием рассматривал румяные то ли от мороза, то ли от смущения щеки.

– Ну, вы производите впечатление… – девушка постучала сапожками, стряхивая с них снег.

Кир только приготовился задать следующий вопрос, но она продолжила сама.

– Вы не похожи на других…

– …дедов? – улыбнулся Кир.

Девушка с облегчением расхохоталась.

– Да, на дедушку вы точно не похожи, – она покосилась на Кира.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Софья.

– Кирилл Александрович, Кир, – он снял перчатку и протянул ей руку. – Очень приятно.

Ее рука была прохладной и упругой. Испытание для любого мужчины: такая ладонь подсказывала воображению, каким было тело, спрятанное под слоями одежды.

– Ну, скажите, а у вас дети есть? – блуждая в поисках темы для беседы, поинтересовался Кир.

Она качнула головой.

– Нет. Я вообще детей не очень люблю. Простите… – она поправила шапочку.

– Да нет, ничего. А можно узнать, почему?

– Вам правда интересно? – как будто с неохотой поинтересовалась она.

– Конечно!

– Как вам сказать… – девушка покосилась в сторону ревущих от злости близнецов, которые не то что игрушек, снега в сугробе не могли поделить. – Может, инстинкты еще не проснулись, может, еще чего. У меня уже все подружки нарожали детей. Знаете, замужем, не замужем – без разбору. Та, с которой я шла, – у нее вообще двойня. Она их с мамой оставила. Сбежала. «Надоело, – говорит, – только плачут и писают». А чего рожала, спрашиваю? «А как же, – говорит, – все рожают – и я тоже». Предназначение женщины! А я этого не понимаю, нет, ну, правда, – девушка оживилась, забыла о сигарете и, похоже, немного подзабыла и о самом Кире. – Нарожать пятерых детей, даже если они потом самолет захватят, – это нормально, а если я никого рожать не хочу, то я сразу – выродок какой-то.

– Да, не популярная у вас позиция… – пробормотал Кир.

– Вот именно! Недавно по телевизору показывали женщину, и она рассказывала, что не сложилось у нее, никогда не было детей, да она и не очень-то и хотела. Такой шум поднялся! Да как это возможно! Вы чудовище! Орали так, что рекламу поставили. Бог знает что устроили…

– А как же «плодитесь и размножайтесь»? – успел вставить Кир.

– Тогда надо было заселить землю, сейчас, похоже, пора расчищать, – отрезала девушка. – И потом, что-то сам Христос не особенно размножался.

– Христос изменил этот мир, – пряча улыбку, возразил Кир.

– А почему вы думаете, что я не изменю его? – без всякого смущения она посмотрела ему прямо в глаза.

В ее словах было столько обиды и искренней уверенности, что Кир решил не разочаровывать ее и промолчал. В стороне от них, разогнавшись с моста под горку, прогрохотал полупустой трамвай.

– Странный разговор у нас получился, – наконец пробормотал он.

Девушка усмехнулась.

– Все в этой жизни странно. А то, что вы, весь такой неотразимый, выгуливаете здесь своих… внуков, это разве не странно? Я ведь к вам не за спичками подошла, вы же понимаете…

Несколько минут оба, думая о своем, молча смотрели на кувыркающихся в снегу детей. Тем временем на деревянной горке, стоявшей в стороне, случился казус. Визжащая малышня дружно скатывалась в снег по обледеневшему желобу, стараясь поскорее отползти в сторону пока очередная тушка не обрушится сверху. И тут какой-то несчастный толстый мальчик застрял на самом верху в домике-скворешнике. Его гримасничающая физиономия виднелась в окошке, но, несмотря на собственные усилия и неослабевающий напор и визг сзади, мальчик не мог ни отступить, ни скатиться с горки. Взрослые, занятые своими разговорами, не отвлекались на детские вопли, для них это был привычный фон жизни.

– Так, Софья, – скомандовал Кир, вставая. – Не знаю, что у вас в голове делается, но сейчас пойдемте, надо растащить эту команду, пока они там не передавили друг друга.

Девушка кивнула, они направились к горке и приступили к спасательной операции. Кир пытался выцарапать из узкого проема застрявшего наверху мальчика, а Софья одного за другим сводила вниз по лесенке детей. Наконец, потеряв три пуговицы и оторвав карман, несчастный толстячок вырвался из узкого проема и спикировал к подножью горки. Тут же на него сверху высыпалась группа неучтенных ревущих карапузов, а со всех сторон уже бежали перепуганные родители утирать носы и разводить еще больший рев. Кир с девушкой переглянулись и отступили.

Они оба запыхались, растрепались и выглядели не лучше метавшейся по снегу малышни. Ее белая шапочка сбилась, темные волосы в беспорядке разметались по плечам, шарф Кира был весь в снегу, пальто перекосилось. Улыбаясь, они принялись приводить друг друга в порядок, поправляя одежду и стряхивая снег.

– Мне кажется, все у вас будет в порядке. Встретите хорошего человека, влюбитесь, выйдете замуж, и все произойдет само собой. – Кир привычным движением поправил девушке волосы и надвинул на лоб шапку. – Вы еще совсем молодая, злости много, а себя не знаете. Через несколько лет сами будете гулять здесь с коляской, вспоминать свои пламенные речи и смеяться…

Кир не успел договорить. Софья взмахнула рукой, явно собираясь сказать в ответ что-то резкое, но оступилась, и Кир инстинктивно подхватил потерявшую равновесие девушку. И словно в распахнутое пальто влетела горячая птица: Кир через одежду почувствовал все ее тело, ее запах, прерывистое и теплое дыхание. Рот с искрящимися на нем снежинками был совсем рядом, совсем близко, стоило чуть приблизиться и осторожно прикоснуться губами к алой ягодной пленке ее губ и прильнуть к ним, сдерживая мощную волну просыпающегося в теле желания… Софья закрыла глаза. Кир обхватил стройное тело, голова закружилась, всего один миг отделял его от поцелуя, как вдруг… все остановилось.

Стих шум улицы, и в наступившей тишине отчаянно заколотилось сердце. Как безумный, Кир посмотрел в сторону детской площадки.

– Дети… – прошептал он.

Их нигде не было.

Глава девятая

ФОРМЫ ОТЧАЯНИЯ

Вынырнув из обморочной трясины, Инга обнаружила себя в больничной палате. Само по себе это не расстроило и не обрадовало ее. По сосудам растекалось мощное успокоительное, и оглушенное сознание парило над реальностью. Недавние события остались где-то позади, заняв свое место в узком и темном коридоре воспоминаний. Дверь в него захлопнулась, и Инга спокойно лежала, рассматривая пошлые акварели на стенах и прислушиваясь к своим ощущениям.

Они были странными. Ингу почти не оставляла уверенность в том, что она бодрствует, но вот это «почти» слегка смещало акценты. Ей казалось, что стоит чихнуть – и она взлетит над кроватью, нахмуриться – и снег за окном пойдет сильнее и гуще, посмотреть на входящего в палату – и он споткнется о взгляд, как о препятствие. Все это забавляло и пугало одновременно. Инга уютно завернулась в одеяло и легла на бочок так, чтобы видеть окно. Она вспомнила точно такие же морозные узоры совсем на другом стекле.

Однажды много лет назад они с отцом остались на выходные на даче. Дом был старый, скрипучий, с ажурным крыльцом, окошками в кружевных наличниках и печкой с изразцами. Настоящий сказочный теремок. Отец работал тогда над оформлением романов Александра Грина, и маленькая Инга, перебирая пахнувшие краской иллюстрации, воображала себя то Ассоль, то Руной Бегуэм, то Дези Гарвей. На белой оштукатуренной стене возле кровати она нарисовала свои алые паруса, и, когда подступали сны и начинали слипаться глаза, кораблик принимался плясать на карандашной волне, и вот уже гигантский просмоленный бок тяжелой шхуны надвигался из сумерек, заполняя все пространство комнаты. Хлестали на ветру отяжелевшие от воды снасти, бушевал шторм, и дикие крики чаек мешались со свистом мистраля. Наутро Инга чувствовала соль на губах и находила на полу упругое перо, выпавшее из крыла морской птицы.

Она любила их квартиру в городе, но загородный дом, который по сходной цене сдавала крошечная, похожая на мышонка старушка, обожала. Здесь чай из самовара, настоянный на листьях черной смородины, казался волшебным зельем, паучок, затянувший темный угол прозрачной паутиной, – колдуном-оборотнем, здесь половицы скрипели под ногами невидимых царевен, и в пламени печи плясали призрачные тени.

Днем они обычно уходили далеко в бескрайние поля по слабым, едва заметным в глубоком снегу тропинкам. Инга обожала, когда отец брал ее на руки и подбрасывал высоко в небо. Белая земля летела вниз, и Инге казалось, что она, как птица, парит над снегами. Румяные, разгоряченные, накувыркавшиеся в сугробах и набегавшиеся по спящему лесу, в котором между темных ветвей мелькали желтогрудые синицы или восхитительные черно-белые сороки, они возвращались в свой теплый дом. Кир доставал вкуснейший борщец, потомившийся в печке, нарезал мягкий пористый хлеб с хрустящей корочкой, наливал себе запотевшую стопочку водки, а Инге – брусничного морсу, и они садились обедать. Голодная и веселая, она с аппетитом уплетала нехитрые яства, с восторгом поглядывая на отца. Инга уже умела сравнивать и понимала, что не только для нее Кир самый красивый и сильный на свете. Она часто замечала внимательные и восхищенные взгляды, которыми женщины провожали его высокую фигуру. Видела, как они заглядывают ему в глаза, смеются его шуткам, улыбаются при его приближении. Ничего еще не понимая, Инга улавливала наэлектризованную атмосферу вокруг него, но она не волновалась, Инга была уверена, что отец всегда будет с ней.

В тот зимний вечер на даче они сидели, обнявшись, на диване, обитом голубым китайским шелком. Инга гладила пальчиком вышитых аистов и стрекоз, а отец рассказывал истории о зеркалах и стеклах. О том, как в далекой Италии, в городе, стоящем на зеленой воде, мастера плавили песок и получали прозрачные пластины. Подмастерья покрывали их серебром, и вот уже рыжеволосые красавицы-горожанки с удивлением рассматривали свои отражения, гадая, бог или дьявол выглядывает на них из таинственных, как воды Адриатики, глубин. Воображая себя белокожей принцессой, чьи ребра стиснуты тесным корсетом, а кудри развеваются во влажном воздухе, Инга постепенно погружалась в дремоту, и мерцание отражений волшебного стекла, и шепот, и плеск волн в каналах сопровождали ее на пути в сон.

Когда Кир взял ее на руки, она тихо заворковала, прижалась к нему и приготовилась нырнуть в свою кровать. Однако отец пересек комнату, вышел в прихожую и вскоре они оказались на прохладной и полутемной веранде. Инга недовольно запыхтела, приоткрыла глаза и вдруг в одно мгновение проснулась. Все еще обнимая отца за шею, она подалась вперед и прижалась носом к стеклу. Инга молчала, почти не дышала, не шевелилась. И было от чего. В саду, в свете больших свечей сверкали и переливались стеклянные принцы и принцессы, волшебницы и феи, невиданные зверьки, длиннохвостые птицы, каскады цветов, гномы, эльфы, тролли… Словно под старыми спящими яблонями, раскрылись ворота в другой мир, и он ждал Ингу.

Отец тепло одел и укутал ее, и они вместе вышли в волшебный сад. Часы летели, постепенно слабели свечные фитили, а Инга все кружила по снегу, танцуя с эльфами и выгуливая павлина с прозрачным опереньем. Она так и не поняла, когда заснула – на улице в разгар морозного бала или дома на своей подушке. Всю ночь она гуляла по облакам, и тролли придерживали шлейф ее платья, сотканного из росы и солнечных лучей…

Утром она первым делом подбежала к окну. Прозрачные гости исчезли, и снег, выпавший за ночь, скрыл все следы. Отец рассказал за завтраком о волшебнице, прилетевшей накануне ночью в их двор, но Инга точно знала, что это был волшебник, знала, кто он и как его зовут, все слушала, слушала и только крепче прижималась к Киру, готовая поверить любому его слову и сохранить в тайне свои догадки.

Много позже она узнала, что в соседнем поселке несколько художников организовали выставку ледяной скульптуры. Кир договорился с ними, и на одну ночь их двор превратился в настоящую зимнюю сказку…

Внезапно дверь в палату скрипнула и приоткрылась.

– Толь! А Толь! Ты здесь, что ли? – просунулась внутрь растрепанная женская голова.

– Умер Толя, – зачем-то мрачно произнесла Инга.

– Ой, батюшки святы, мать пресвятая Богородица, спаси, сохрани и помилуй, – скороговоркой пролепетала незнакомка и поспешно скрылась.

Инга легла на спину, уставившись в невысокий серый потолок. В последнее время она все чаще возвращалась в прошлое. Инга знала, что, когда и как она сделала для того, чтобы ее жизнь вильнула в произвольно выбранном направлении. А здесь, в больничной палате, которую она для смягчения положения вещей назвала палаткой, больше и делать было нечего, кроме как вспоминать. И Инга вспоминала, перебирала в памяти все мелочи, оставшиеся за бортом ее дрейфующей к неизвестной цели жизни.

Странное дело, но Инга совсем не спешила покинуть этот дом, стоявший в окружении парка, который многие по старинке называли сумасшедшим. Более того, она даже радовалась возможности отлежаться и отсидеться за этими казенными стенами. Задавшись вопросом почему, она неожиданно быстро получила ответ. Ей некуда было идти. Виктор умер, отец и муж давно стали чужими, ее собственный дом был пуст, а дети… нет, вот об этом у нее сейчас точно не было сил думать.

Инга беспокойно заворочалась на кровати. Память, как волна, тут же подкинула воспоминания о ярком свете, о фигурах в белом, бродящих на периферии зрения, о страхе и тоске, не отпускавших ее до того момента, пока в медленном обратном отсчете не растворилось все: резкие запахи, приглушенные звуки, чужие голоса и грохот собственного сердца. «Десять, девять, восемь, семь…»

Инга встрепенулась. Нет-нет… Это ловушка. Нельзя гадать, как бы оно все повернулась, если бы однажды она не…

– Ну, что, Инга Кирилловна, – пожилая веселая медсестра бесцеремонно вплыла в палату. – Как самочувствие? Настроение? Аппетит? Хотите кушать? Сегодня тетя Фима такие котлетки сделала, пальчики оближете. Принести вам, пока свежие? А то нельзя же, столько лекарств, и все на голодный желудок. И постель у вас чего-то сбилась, давайте-ка я вам ее подберу.

Она принялась поправлять одеяло вокруг Инги.

– Вот так, вот так… Ничего, полежите немного, отдохнете, через пару недель будете как новенькая. Ой, нежное вы поколение, что говорить… Чуть что, сразу с катушек срываетесь… Батюшка ваш, Кирилл Александрович, звонил. Интересовался, как вы тут. Такой обходительный мужчина… Сказал, заедет, спрашивал, чего привезти. А голос у него такой бархатный, я слушала и прямо таяла… Ах! – она отмахнулась от своих страстей и вдруг с испугом уставилась на пациентку. – Ой, мамочки, Инга Кирилловна, чего это вы? Инга Ки…

Глаза Инги закатились, наружу вывернулись белки, она захрипела, забилась, пена показалась у ее рта, и долгий, дикий крик вырвался у нее из груди.

– О, господи ты боже мой, – медсестра выбежала в коридор. – Антон Тимофеич! Антон Тимофеевич! Девочки, врача, быстро, в пятнадцатую. Опять началось. Антон Тимофее-еви-и-ич…

– Вы, Гаврила Петрович, в школе плохо учились. О чем мы говорим! Какая такая семья!

Два опрятных старичка сидели на остановке, как будто в ожидании транспорта. Однако автобусы и маршрутки подъезжали и отъезжали, а пожилые люди все продолжали препираться.

– Человечество произошло от братоубийцы, – продолжал тот, что в светлом стеганом пальто. – Каин убил Авеля, и пошло-поехало. Откройте любую газетку – это ж читать страшно: «Зарубил мать топором за то, что на водку денег не дала», «Отравила семью сестры из-за двухкомнатной квартиры», «Застрелил собаку, потому что громко лаяла»… Это что же за люди такие? Человек – это союз земного и божественного. А где в этих подонках Бог? А?.. Что вы говорите, Гаврила Петрович?

– Я ничего не говорю, Семен Васильевич, – поморщился, дождавшийся наконец своего слова собеседник. – Вы же, как заведенный, рта открыть не даете. А я вот что думаю: вы так кипятитесь, а себя вспомните, в 53 году при живой жене кто завел себе любовницу? Что отмахиваетесь?

– А кто не без греха? – пошел в атаку Семен Васильевич. – Вы, Гаврила Петрович, вообще морковку воровали с колхозных полей. А Господь и вам говорил «не укради», и вы знали это. Так что не надо. Тот, на ком пятна нет, вчера родился. И уже завтра в чем-нибудь обязательно оступится.

Оба отвлеклись на сильный шум, поднявшийся на проезжей части. На большую дорогу из переулка выезжали «жигули», тяжелый руль крутила пожилая женщина с гордо поднятой головой. Великодушно игнорируя возмущенный вой сигналов и оскорбительные крики мужчин, она неторопливо выводила свое авто из придорожной грязи. Со стороны казалось, что дама слепа, глуха и совершенно бесчувственна к происходящему, но когда она уже заняла свое место на дороге и общая скорость потока в этом месте свелась к нулю, из окна автомобиля высунулся средний палец руки в красной вязанной перчатке. За этим пальцем, как за знаменем, продолжая оглушительно гудеть, весь кортеж с черепашьей скоростью направился в сторону Яузы. Семен Васильевич только головой покачал. Непонятно, одобрял он или осуждал смелую женщину.

– Вообще, ерунда все это… – неожиданно произнес он. – Человек глуп, пуст и несовершенен. Никчемный, бесполезный, уродливый, бесталанный, тупой, кривой, идиот, гнида, хам, сволочь…

– Эй, эй, Семен Васильевич! – приятель схватил разошедшегося пенсионера за локоток. – Я понял, понял, успокойтесь! Так и до инфаркта недолго. Люди сволочи – большое дело! Но ведь бывают и исключения…

– Ага, – постепенно успокаиваясь, проворчал Семен Васильевич. – А вы их сами-то видели?

Гаврила Петрович собрался было подтвердить или опровергнуть слова приятеля, но так и остался сидеть на вдохе, с открытым ртом и вытаращенными глазами. Заметив эту странность, Семен Васильевич проследил в направлении ошеломленного взгляда Гаврилы Петровича и сам застыл, вжавшись в скамейку.

Прямо на них бежал высокий и плотный мужчина. В развевающемся на ветру пальто он был похож на гигантскую черную бабочку, мечущуюся в тупиках Таганских холмов. Его пальто было разорвано в плечах и забрызгано жидкой грязью по подолу. Чудом проскочив между прохожими, он, словно слепой, всем телом ударился о прозрачную пластиковую стену остановки и невидящим взглядом уставился на онемевших пенсионеров.

– Гаврила Петрович, что это? – пролепетал Семен Васильевич.

– Это… – начал было Семен Васильевич. – Это…

Он замолк на полуслове. Как завороженный, старик смотрел в глаза незнакомцу и не мог оторваться. Они были полны такого страдания и ужаса, что внушали не сочувствие, а страх.

– Дети… Дети… – он оторвался от своей опоры и шагнул внутрь под крышу. – Вы не видели?.. Дети… Двое… Мальчик поменьше и девочка… Шапочка с помпоном… Шарф полосатый… Не видели?!!

Старики словно онемели.

– Двое детей?.. Девочка и мальчик поменьше… Пальто темное… У мальчика комбинезончик… Что? Нет?! – вдруг он сорвался в страшный крик и схватил за воротник одного из стариков. – Что вы головой трясете? Я не понимаю ничего! Что? Не видели? А кого-нибудь вы видели?!! Никого?! Вообще никого?! Да как же вы живете, если вы никого вокруг себя не видите?!!

Кир отступил от бесполезных перепуганных стариков. Он бежал вперед, не разбирая, где мостовая, а где проезжая часть. Сугробы, дома, вывески на фасадах, лица людей – все металось и раскачивалось, а он никак не мог найти точку, ту дверную ручку, тот взгляд или стену, за которые можно было бы зацепиться, встать и ощутить твердую почву под ногами и ясную мысль в голове. Ничего не выходило.

Пряча глаза и отворачиваясь, мимо спешили прохожие, не задерживаясь, совсем рядом, но словно в другом измерении. В двух шагах проносились автомобили. Дома наплывали как скалы, многократно увеличенные лица эстрадных певцов ухмылялись с афиш, Кир тяжело дышал, почти задыхался и уже догадывался, что не в этом, а в каком-то другом мире потерял детей. Город сомкнулся вокруг него квадратом переулков и площадей, и Кир понял, что квадрат-то черный. Та самая икона супрематизма, намалеванное смесью из гуталина, дегтя и дерьма нулевое измерение вывалилось из плена холста и раскрылось в трехмерном пространстве воротами в Никуда, где Никто и Нигде ждали одного испуганного и слабого человека…

Кир осмотрелся. Он стоял под темным сводом арки. Из внутреннего двора навстречу ему трусил пес. Бездомный, помятый, утомленный одиночеством, холодом и голодом, он поднял унылую морду и с тоскливым безразличием глянул на человека. Кир машинально сунул руку в карман. В глазах пса на мгновение вспыхнул интерес, драный хвост качнулся из стороны в сторону, но вынырнувшая на поверхность ладонь была пуста. Пес свесил голову, вздохнул и, держась холодной стены, потрусил куда-то на север. Кир отер со лба горячий пот. В отличие от собаки, ему надо было двигаться на юг…

Когда он ворвался во двор собственного дома, уже темнело. Железная дверь подъезда ударила в спину, лифт оказался занят, и Кир, понимая, что не в силах ждать, спотыкаясь и пропуская ступени, побежал вверх. Сердце шумело, в висках стучало, и он чувствовал, что силы уходят. Кир ушел с улиц, отступил, когда понял, что город не отдаст детей.

Громыхнув замками входной двери, Кир ворвался в прихожую.

– Настя! Настя! – выкрикнул он в темноту неосвещенного коридора.

Кир с трудом стянул сдавивший горло шарф, кое-как отделался от рваного пальто, задел вешалку, сшиб все, что стояло на столе, промахнулся мимо выключателя, и, тяжело дыша, продвинулся в сторону гостиной.

– Настя, – на этот раз его голос прозвучал тихо и беспомощно.

Пока Кир был занят, пока он бегал по улицам, искал, кричал, звал, хватал за руки бесчувственных прохожих, страх забавлялся с ним, гоняя из угла в угол, из подворотни в подворотню, через дорогу, вверх по мосту, вниз на площадь и обратно. Но здесь, в тишине пустой квартиры, Кир без сил и надежд скулил от нахлынувшего отчаяния.

– Настя… – он сполз по стене вниз. – Настя…

С тихим скрипом открылась дверь гостиной, и в темноте коридора образовалась узкая щель белого дневного света. Кир прижал мокрые от пота ладони к груди, пытаясь через плоть, кровь и фабричную ткань одежды добраться до самого сердца, поймать, сдавить его в ладонях и заставить наконец замолчать.

– Деда, – раздался голосок девочки. – Ты чего так долго?.. Пойдем скорее, он упал, об урну стукнулся, глаз расшиб. Плачет сидит…

Кир внезапно, словно к нему вернулось зрение, увидел и дверь, и свет, и девочку, стоявшую между коридором и гостиной.

– Господи боже мой, – прошептал он и повалился без чувств на бок.

Глава десятая

ЗОЛОТОЙ ФАЛЛОС

Началось с того, что по дороге из клиники Игнат увидел совершенно зеленое дерево. Он притормозил, разглядывая это чудо – стоящий посреди зимы тополь, богато убранный совершенно летней, плотной и живой листвой, как вдруг в лобовое стекло угодил увесистый пакет кефира. Удар был таким сильным и неожиданным, что Игнат едва удержал в руках руль и чудом не столкнулся с рядом идущим автомобилем. Затормозив у обочины, выскочил наружу. Он мгновенно забыл о дереве и, сдерживая ярость, осматривался по сторонам. По тротуару двигались невозмутимые пешеходы, но ни один из них не напоминал мерзавца, способного на такую подлость. Игнат посмотрел на соседний жилой дом, вряд ли кефир бросили из окна. Упав с такой высоты, пакет разбил бы стекло. Не иначе какие-то гниды выскочили из-за угла, сделали гадость и скрылись в подворотне.

Тихо матерясь, Игнат забрался обратно в машину. Дворники кое-как растащили по углам стекла густую белую массу, рукав и подол пальто были перепачканы известковыми пятнами, да еще в салоне сильно воняло этим треклятым кефиром. «Вот она, теория относительности, – подумал Игнат, притормозив на светофоре, – кефир с утра в стакане вызывает аппетит, тот же самый кефир, размазанный по лобовому стеклу, – тошноту и бешенство».

Ожидая, когда дадут зеленый, он уставился на бетонный ствол фонаря, обклеенный дрожащими на ветру бумажками. Здесь предлагали все: снять, сдать, купить, женить, приворожить, выучить во сне китайский и приобрести за сущие гроши щенков Ксолойтцкуинтли. Игнат так запутался, разбирая одну за другой буквы в названии породы, что отвлекся от дороги.

Такая собачка когда-то была у отца Инги. Маленький шустрый зверек с горячим телом и львиным сердцем. Щенок редкой и дорогой породы достался Киру даром: однажды зимой он обратил внимание на обувную коробку, валявшуюся у мусорного контейнера. Коробка истошно пищала тем затухающим писком, который исходит от приборов на садящихся батарейках. Кир открыл ее и ахнул: на дне лежало голое существо – то ли крыска, то ли собачка – в общем типичная неведомая зверушка. Непонятно, как эта живая посылка оказалась на помойке. Розовую крошку могли по ошибке похоронить, обронить или выбросить, в любом случае, ее история явно была трагичной. Кир принес орущего детеныша домой, выходил, выкормил из пипетки и назвал Малевичем.

Малевич вскоре вырос в милейшего стройного песика терракотового цвета, он спал, как кошка, на груди у Кира, не сводил с него влюбленных глаз, ел с руки и не отходил ни на шаг. Инга ненавидела его. Сначала Игнат не придал этому значения, потом удивился – Малевич был до того весел, умен и дружелюбен, что его сложно было не любить, а потом понял, что все, что вызывало симпатию отца, угнетало Ингу и действовало ей на нервы.

Все это заинтересовало Игната, и однажды за обедом он подпоил ее вином в надежде, что, разозлившись или расчувствовавшись, она разболтает ему о своих отношениях с отцом. Но коварный план Игната провалился. Инга и правда разозлилась, но не на отца, а на мужа. Какое-то время она уворачивалась от его настойчивых расспросов, неловко пыталась перевести все в шутку, отмалчивалась, загадочно улыбалась и сверкала глазами, а потом швырнула бокал в стену и заявила, что ее отношения с Кириллом Александровичем – не его ума дело и нечего лезть, куда не просят. Что если у нее возникнет желание или необходимость поделиться с ним своими воспоминаниями или проблемами, она немедленно это сделает, а пока такого счастливого случая не представилось, может он оставит в покое и ее, и ее отца, и все, что их обоих связывает?!

Игнат, сто раз на протяжении этого монолога пожалевший, что захотел узнать больше, чем ему полагалось, с горем пополам успокоил разбушевавшуюся жену и пошел курить на лестницу. Он в очередной раз убедился, что вопросы вокруг Инги только множились, а ответов почти не прибавлялось.

Тем временем светофор переключился, поток тронулся, и Игнат покатил вниз с моста. Ему оставалось развернуться, вырулить на набережную, свернуть в глубину квартала и через двести метров припарковаться у ничем не примечательной панельной многоэтажки.

Вскоре, кое-как втиснув свою машину между двумя сгнившими развалюхами, Игнат направился к подъезду, набрал комбинацию «Сим-сим, откройся», шагнул в полутемный подъезд, воняющий сыростью и нечистотами, поднялся на площадку к лифтам и пощелкал кнопками. Безрезультатно. Все было сожжено, сломано и отключено. Игнат вздохнул и направился в сторону лестницы. Там все было как всегда. Испещренные матом стены, выкрашенные в неясный угнетающий цвет, заплеванные оконные стекла, жженые рамы, разводы то ли крови, то ли поноса на дверях, окурки, скрученные в узлы пивные банки, сигаретные пачки, еще какие-то осклизлые обрывки и ошметки, о происхождении которых не хотелось даже думать. И конечно, где-то между третьим и четвертым этажом, в центре кафельного пола лежала подсохшая куча человеческого кала. Игнат зажал нос и, стараясь не смотреть на эту мерзость, рванул вверх по лестнице. Он бежал на восьмой этаж так, будто тот убегал от него. Как же он ненавидел эти рабочие районы, где по улицам гуляли бритые качки, а на дорогах ревели расточенные моторы…

Задыхаясь, Игнат ворвался на лестничную площадку и притормозил, поправляя одежду и переводя дух. И вдруг понял, что зря ехал через весь город. Он все еще по инерции шел вперед по длинному коридору-карману, но уже понимал, что не позвонит в квартиру матери. Это в своих мечтах он спешил к ней, чтобы сбросить пальто, упасть на диван, отвернуться к стене, погоревать, посидеть вместе молча, без слов понимая печали друг друга, и уехать возрожденным, полным новых сил и надежд. Но Игнат знал, что будет на самом деле. Мать нальет чаю, потом – коньяку, начнет пытать и расспрашивать, переживать, спорить, всхлипывать, винить его, разговаривать, как глухая, сама с собой, и он, раздраженный, уедет ни с чем, хлопнув дверью.

Дверь и правда хлопнула. За спиной Игната. Он подобрался, как волчонок, обернулся и встретился взглядом с жилистым старичком из 56-й квартиры. С тяжелым ведром в руках, что-то пришепетывая, он тащился в сторону мусоропровода. Опрокинув содержимое в трубу, старик направился в обратный путь. Поравнялся с Игнатом, осклабился и кивнул.

– Здорово, товарищ. Как там, на воле-то?

Так и не получив ответа, старый черт фыркнул и исчез за дверью, а Игнат постоял еще немного, чувствуя, как слезы подступают к горлу, и во всю прыть побежал вниз по лестнице. На этот раз он не замечал ни грязи, ни говна, ни битых стекол. Пришел в себя или хотя бы немного отошел он уже в машине. Осмотрелся, вытер лицо рукавом пальто, машинально поскреб уже застывшее кефирное пятно и двинулся вперед. На душе у него было гаже, чем в только что оставленном подъезде.

Днем Кочку вырвало четыре раза, но, когда тучи на небе рассеялись, она уже пришла в себя и растянулась на солнышке, поглядывая поверх своего широкого горлового воротника на танцующих в снегу ворон и пробегающих стороной прохожих. Вообще-то Кочку рвало от того, что она пожадничала. Нырнув с утра пораньше в помойку, она обнаружила гирлянду чуть подпорченных и от того еще более аппетитных сосисок, посмотрела на нее, подумала, а потом решила, что раз все так плохо, и нет покоя, и минорные предчувствия, обгоняя друг друга, лезут в душу, надо сожрать столько сосисок, сколько влезет, и еще пару штук сверху для верности. Операция по уничтожению добычи прошла успешно и заняла всего несколько минут. Сосисок не стало, а Кочка, заметно округлившись в боках, с трудом выбралась из контейнера и, икая и пошатываясь, потрусила в сторону двора.

Как ни противно было отрыгивать лишнюю еду, приходилось признать, что принцип заесть все несчастья был беспроигрышным. Успокаивающее тепло, как маленькое солнце, появилось в области желудка и быстро распространилось по всему телу. Кочка икнула, потянулась, растопырив пальчики на лапах, и повалилась набок. Ни одной тревожной мысли не было в ее голове, и Собака Беды, так мучившая ее в последнее время, наконец затихла. Кочка закрыла глаза. Как же приятно было иногда вот так полежать – в тишине, на солнце, без всяких забот и печалей! Красота…

Отдышавшись как следует, Игнат поехал в направлении центра, сдерживая нетерпение и стараясь не толкаться и не сигналить в медлительном плотном потоке. События последних дней (или месяцев, или лет?) доконали его, и он хотел противоядия.

Его отец умер, когда Игнат был ребенком, и мать осталась молодой и очень привлекательной вдовой. Она и сейчас была хороша. Эффектная шатенка, завлит в театре, она всегда была в центре мужского внимания. Игнат с детства привык, что поклонники приходили и уходили, а мама то плакала, то смеялась, то без причины наказывала, то вдруг донимала вниманием и подарками. Нет, она вовсе не была эгоистичной сумасбродкой, помешанной на себе и сексе. Просто слишком рано вышла замуж, рано родила, рано овдовела и еще раньше осталась одна. Сын не давал ей чувства радости и защищенности, которое дарили другие мужчины, и она, не долго думая, сделала выбор не в его пользу. Надо сказать, что Игнат почти всегда понимал ее и даже поддерживал в желании жить и искать любовь, но после всего случившегося за последнее время, после трупа в морге, после обморока Инги, после ее страшной истерики, которой все не было конца, Игнату мучительно захотелось чьего-то присутствия и участия. Неужели он так многого хотел?

«Да нет, – думал Игнат, маневрируя в потоке и изо всех сил стараясь вернуть себе хотя бы какое-то подобие внутреннего покоя, – совсем не много». Но ведь иногда и самая малость бывает недостижима.

Игнату повезло. Свободное место оказалось почти напротив нужного входа. Он вышел из машины, осмотрелся и направился в сторону цветочного магазина. Это был небольшой салон «Золотая орхидея», оформленный в восточном стиле. Красные стены, черные полки, белые цветы и хорошенькие узкоглазые продавщицы. Игнат немного побродил между горшков и кадок, дожидаясь, когда к нему подойдет девушка в узкой кофточке-кимоно.

– Здравствуйте, – она чуть склонилась в легком поклоне, показав идеальный шов пробора в смоляных волосах. – Могу я вам чем-то помочь?

– Здравствуйте, – Игнат расплылся в приветственной улыбке. – Во сян байхэ. Или… цзывань*.

* Я хочу лилию. Или… астру (кит.).

Девушка едва заметно кивнула и пригласила жестом в сторону небольшой барной стойки.

– Прошу вас, присаживайтесь. Кофе, чай?

– Чай, пожалуйста, – Игнат сбросил наконец испачканное кефиром пальто на высокий стул и уселся рядом.

– Будьте добры, скажите мне ваш номер, – попросила девушка.

– И бай лин й**, – отозвался Игнат, наблюдая за тем, как она наливала почти бесцветный улун в небольшую пиалу.

** Сто один (кит.).

– Спасибо, отдыхайте, я вернусь через минуту, – девушка еще раз качнулась в поклоне и исчезла за ширмой.

Игнат с шумом втянул в себя горячий напиток. Последний раз он был здесь несколько лет назад. Тихий и неприметный человек, заказавший им несколько русско-китайских и русско-вьетнамских словарей, не смог расплатиться. Тираж никому не нужных книг уже лежал на складе, когда рано утром в кабинет Игната заглянули круглые и печальные глаза. Должник в двух словах обрисовал безрадостную ситуацию: заказчик умер, деньги перевести не успел, платить нечем, но есть один вариант. Когда такси остановилось у цветочного магазина, Игнат был в бешенстве. Спустя четверть часа он простил всему миру его несовершенства и прегрешения. Он сам втихую выкупил бесполезный тираж, о магазине не рассказал никому, даже Ивану.

Введя его в несуществующий для остального города мир, большеглазый человечек бесследно исчез. А Игнат наизусть запомнил адрес, пароль и чувство нетерпения в ожидании запретного блаженства.

С тех пор здесь почти ничего не изменилось. Посетителей почти не было, только пожилая пара тихо и ожесточенно спорила, выбирая между двумя совершенно одинаковыми орхидеями. Хорошенькая продавщица, сцепив руки за спиной, стояла рядом и терпеливо ждала, чем кончится дело. Игнат вдруг представил себе ее голой по пояс, лежащей на спине, с раздвинутыми ногами и искаженным лицом…

– Пожалуйста, проходите, – раздалось у него над ухом.

Игнат отставил пиалу, забрал пальто и направился за девушкой с пробором в глубину помещения. Они прошли небольшим коридором, свернули влево, вправо, спустились вниз по лестнице, открыли и закрыли пару дверей и наконец девушка откинула край большого, висящего на стене ковра.

– Прошу вас, заходите, желаю вам приятно провести время.

Игнат поблагодарил ее кивком головы и шагнул вперед.

Здесь было тепло и пахло приторными благовониями. Игнат не спеша направился на звук тихой музыки и, пройдя совсем немного по темному, как ночь, коридору, вышел в огромное помещение, заполненное стелящимся дымом курительных палочек. Это был необъяснимый фокус, иллюзия пространства: невозможно было поверить, что в глубине московского переулка, в полуподвальном помещении одного из старых домов скрывается колоссальных размеров овальный зал с интерьером, напоминающим убранство Колизея. В его черных и, казалось, мягких стенах угадывались соты многочисленных дверей. Галереи и переходы уводили взгляд по спирали вверх. А посередине, упираясь головой в сгущающиеся под невидимым потолком сумерки, располагалось изваяние огромного золотого человека, сидящего в позе лотоса. У человека была великолепная жизнеутверждающая эрекция. Игнат всмотрелся в плохо различимое лицо, на котором блуждала блаженная улыбка, и не с первого раза услышал, что его окликают.

– Простите, вам принести что-нибудь выпить?

Игнат обернулся. Невысокая, темноволосая, совершенно обнаженная девушка улыбалась ему. Несмотря на наготу, она держалась свободно и естественно. Словно волшебная бабочка, девушка была вся присыпана золотой пыльцой. Пыльца скапливалась на кончиках пальцев, на веках и, Игнат знал, в ложбинке между ног. Она стелилась следом при ходьбе и оставалась на коже посетителей как напоминание о прекрасном пороке, которому так сладко предаваться, особенно в минуты печали…

Игнат улыбнулся. Нет, пить он не хотел. Ему нужна была пара вот таких золотых красавиц, сигарета с гашишем и один из тех отдельных кабинетов, которых в этом мегапритоне, как в исполинском муравейнике, были сотни.

…жар, шепот, тихий крик, глубокий вздох. Время замедлилось, и пространство загустело. Игнат совокуплялся так долго, что перестал различать свое и чужие тела. Ему казалось, что он понял, наконец, как замкнуть этот мир на себе и заставить энергии бесконечно и бешено вращаться по кругу. Плоть, кровь, влага, пот, слюна, гашиш, горячий чай, обостренная чувствительность, пальцы, проникающие в тело, тело, проникающее в горячую тьму, золотая пыль, висящая в воздухе… Кружилась голова, вращалась ковровая комната, густо пахло орхидеями, и Игнату казалось, что он, как огромная разогретая восковая кукла, капля за каплей стекает на цветочный узор покрывала. Эти маленькие ведьмы высасывали из него всю жизнь, но не истощали, а наоборот, наполняли или создавали иллюзию наполнения. Игнат парил, лежа на спине, и лицо сияющего истукана плыло в дымном мареве воображения. Они понимающе улыбались друг другу, пока Игнату это не надоело. Он закрыл глаза. Тьма и дым обступили его, Игнат провалился в небытие…

– 101-й номер, остановитесь и прижмитесь к обочине! 101! Остановился, я сказал! – надрывался ментовской мегафон.

Игнат вздохнул и посмотрел в боковое зеркало.

– Вот только тебя мне сейчас не хватало, – пробормотал он и кое-как прижался к обочине.

Когда примерно пару часов назад он с черного входа выбрался из здания и разыскал свою машину, было уже глубоко за полночь. Его путешествие в долину грез получилось феерическим… Но, едва заведя мотор, Игнат физически ощутил, как московский мороз беспощадно разделывается с восточной анестезией, охватившей, было, его чахлые душу и тело. В прошлом остались не Инга и ее истерика, а нектарный хмель цветочного магазина.

А из ментовского «мерседеса» на дорогу уже выбирался коротенький и пузатый сержантик. Он выставил вперед свое брюхо, поправил фуражку и, ухмыляясь, направился в сторону припаркованной у тротуара машины. Эта черная иномарочка с затонированными стеклами как будто напрашивалась: два квартала она виляла, беспорядочно перестраиваясь из ряда в ряд, пару раз едва не бортанула соседние машины и проехала почти на красный на предыдущем светофоре.

– Сержант Пясик, пятый полк ДПС центрального округа.

– Кто-кто? – машинально переспросил Игнат.

– Дед Пихто, – последовал любезный ответ. – Ваши документы.

Игнат послушно передал сержанту портмоне.

– Ну что, Игнат Андреевич… – протянул тот, разглядывая темную кожу дорогой вещицы, – пили али чего?

– «Али чего» это в каком смысле? – переспросил Игнат.

Если бы он рассказал этому Пясику, где он был час назад и что с ним вытворяли две черноглазые куницы, пахнувшие имбирем, тот не поверил бы ни слову.

– А в таком, – многозначительно ответил Пясик, теребя чужой документ и машинально стряхивая с него какую-то золотую пыльцу.

Игнат смотрел на короткие жирные пальчики, один из которых, словно узел сосиску, перетянуло обручальное кольцо, и ему стало тошно.

– Так, с чего это мы так куролесим на дороге, Игнат Андреевич? – донесся до него очередной вопрос.

Игнат глубоко вздохнул, пытаясь справиться с внезапно накатившим приступом рвоты, и посмотрел в прозрачные пустые глазки.

– Виноват, товарищ сержант. Задумался, – доложил он.

– Хм, задумался, да ты чуть весь поток не подавил! На запрещающий сигнал светофора, вон, проехал, – Пясик махнул головой куда-то в сторону. – Так ты пьяный или обколотый?

– Ты… ты мразь! Ничтожество! Это ты! Я знаю! Это ты сделал! Сидел, как в засаде, и ждал! И что? Ничего! Дождался! Все устроил, ударил ножом и скрылся. А теперь тут помогаешь мне? Да откройте вы все глаза, разве вы не понимаете, что это он? Вон, стоит, лицо белое, руки дрожат. Страшно тебе? Ты думал, я ничего не пойму? Не догадаюсь, что это ты, гад? Ненавижу, как же я ненавижу тебя. Я убью тебя, тебя надо убить. Ведь ты же не остановишься! Вы слышите, слышите меня? Ведь он только начал. Он и дальше будет убивать, чего же вы ждете?.. – крик Инги перекрыл остальные звуки, проник в настоящее из недавнего прошлого, и Игнату потребовалось усилие для того, чтобы сосредоточиться на предположениях сержанта…

– Да нет, – отозвался наконец он. – Я расстроенный. Ночью убили любовника моей жены. Сколько?

Неожиданный набор слов заинтересовал Пясика.

– Кого-кого убили? – переспросил он, протянув в окно бумажник. – Пятьсот.

– Любовника моей жены, – повторил Игнат, сунув деньги между страниц.

Пясик купюру ловко вытянул, документы вернул и подмигнул повеселевшим глазам Игнату.

– А кто убил-то? – поинтересовался он. – Может, ты и убил?

Похохатывая и потирая пузо позолоченными пальчиками, довольный собой и своей шуткой, сержант отчалил к служебной машине, и вскоре потертый автомобиль, угрожающе урча и квакая, смешался с потоком.

Глава одиннадцатая

ЗАКАЗ

Кир договорился о встрече у здания Зоологического музея, того самого, в котором с легкой руки профессора Персикова закрутились ужасающие события повести «Роковые яйца», где любил бывать Андрей Белый, а Марина Цветаева всего за год до смерти любовалась из окна своей комнаты университетским двором и наслаждалась недолгим покоем.

День был будний, ветреный, суматошный, и Киру, купившему в переходе на Моховой горячий пирожок с вишней, пришлось проталкиваться в плотной толпе пешеходов. Уже свернув на Никитскую и попав в стайку студентов, с криками высыпавших из арки факультета психологии, он испугался за свой пирожок и, чтобы уберечь его, поднял высоко над головой. Киру показалось, что-то мягко шлепнулось в мех ушанки, но в этот момент он отвлекся на прохожего, который поскользнулся и едва не упал под колеса проезжавшего мимо авто.

Посредник появился спустя несколько минут после того, как Кир встал у входа в музей. Так происходило уже много лет, и Кир был уверен, что этот крошечный человечек с большой головой и грустными глазами всегда приходил заранее, устраивался в укромном месте, выжидал, осматривался и наблюдал за прохожими. Со времен первого заказа прошло много лет, и все эти годы они встречались регулярно и довольно часто. Киру человечек явно доверял и даже симпатизировал, но был внимателен и осторожен, старался не назначать встреч в малолюдных местах, избегал шумных кафе и ресторанов и всегда общался на ходу, тихо и внятно обсуждая детали.

– Здравствуйте, Кирилл Александрович.

– Приветствую вас, Вольдемар.

Они пожали друг другу руки и направились вверх по Никитской. Спутник Кира на мгновение с удивлением уставился на его шапку, явно хотел что-то сказать, но передумал и, опустив взгляд долу, засеменил рядом. В свою очередь Кир обратил внимание на то, что Вольдемар бледнее и печальнее обычного. Он совсем исхудал и осунулся, черты лица заострились, и свободное черное пальто болталось на ветру, как пустое.

«…едва они схватили зловещую фигуру… как почувствовали, к невыразимому своему ужасу, что под саваном и жуткой маской, которую они в исступлении пытались сорвать, ничего нет»*, – подумал про себя Кир, а вслух спросил:

* По Э.А. «Маска красной смерти».

– Как поживаете, любезный?

Вольдемар кивнул, не поднимая глаз, но ответил неопределенно:

– Спасибо.

Помолчав немного, продолжил, сменив тему.

– А вы, Кирилл Александрович, превзошли самого себя. Ваш «Демон» произвел грандиозное впечатление.

Кир усмехнулся. После происшествия в парке он сначала сутки спал, а потом почти трое суток работал не покладая рук, без сна и отдыха. Настя тихо причитала за дверью, приносила ему как больному куриный бульон и ходила по коридорам на цыпочках. Дети, присмиревшие и пристыженные, появлялись на пороге утром, чтобы поздороваться, и вечером, чтобы пожелать спокойной ночи. Он нежно целовал их в теплые макушки и возвращался к работе. Сложная палитра врубелевского полотна занимала его уже несколько недель, и теперь ему самому казалось чудом то, что за три дня и три ночи он закончил копию, на которую отводил почти три месяца.

Рано утром за картиной заехала пара невозмутимых мужиков, работу забрали, а на словах сообщили о времени и месте очередной встречи с Вольдемаром. Вот они и месили теперь грязный снег на улицах старой Москвы: один – высокий и широкоплечий, другой – маленький и какой-то полупрозрачный.

– А что, ценитель попался? – больше из вежливости и чтобы поддержать беседу спросил Кир.

– Банкир-то? Нет. Он все рамой восхищался: «Какой багет богатый! Резьба, позолота… Умеют же делать в России». А вот консультанта его проняло. Долго стоял перед картиной. Каталог принес. Сравнивал. Головой качал. В общем, успех, я бы сказал.

Они прошли мимо электроподстанции, стоящей в небольшом палисаднике. На барельефе серого здания, объединившись в возвышающем порыве, застыли – муж Осип, его жена Лиля и ее любовник поэт Владимир. На самом деле скульптурная группа изображала самых обычных рабочих, но тройное портретное сходство наводило на мысли о мастерском хулиганстве. Кроме того, черенок лопаты в руках поэта в определенном ракурсе смотрелся более чем вызывающе.

– Удивительный у нас город, сколько странных скульптур понаставили, – эхом догнал растворившиеся в сером воздухе мысли Кира голос Вольдемара. – Маяковский, Тимирязев, Суворов, предпоследний Ломоносов Меркулова… Открывают с помпой, а потом выясняется, что если подойти сбоку, да еще в дождь, да вверх посмотреть, то у поэта, ученого и прочее, прочее, прочее с «носа»-то и капает, и льет. Всегда удивлялся – их же объемными лепят, неужели со всех сторон не рассматривают?

– А знаете, – подал голос Кир, – предыдущий памятник Ломоносову выполнили в виде бюста на полуштофе. В Москве шутили, что это оттого, что Михайло Васильевич выпить любил. А в войну его и Тимирязева, того, что у Никитских ворот, при бомбежке взрывными волнами опрокинуло. Попадали на землю, но ничего, уцелели.

Кир посторонился, пропуская вперед красавицу в длинной норковой шубе, скроенной халатом и перехваченной пояском на талии. Несмотря на скоротечность момента, дама успела с ног до головы осмотреть интересного прохожего и даже улыбнулась ему на всякий случай уголками губ. Кир в ответ едва заметно склонил голову, то ли выражая свое восхищение великолепием незнакомки, то ли великодушно принимая почести в свой адрес.

– Никогда не спрашивал вас, Кирилл Александрович, но все-таки… – огибая грязный джип, истошно гудящий посреди запруженного транспортом перекрестка, спросил Вольдемар. – Почему вы перестали писать и выставляться? Я же помню, такой успех был. Эта ваша серия пейзажей с небом в виде моря! А ночные облака, плоские, как льдины, высвеченные луной! Полная иллюзия, перевертыш пространства, опрокинутый мир: то ли океан в головах, то ли небесная твердь под ногами. И ведь награды давали, и за границей хорошо принимали. Нет, поймите меня правильно, если вы от нас отвернетесь, мне конец, я первый без заработка останусь. Вы только удовлетворите любопытство, ведь такой талант! А какие иллюстрации вы делали! Вон, у меня племянники – книжки не читают, а картинки в них рассматривают.

Кир шел, уставившись на свои ботинки и подбирая слова для ответа. Откуда-то сверху ему под ноги свалилась размякшая вишневая ягодка. Кир с удивлением посмотрел в небо – может, какая-то птица обронила – и вернулся к своим мыслям. Он и правда симпатизировал Вольдемару, не хотел ему грубить, но и ответить по существу было непросто. Да и Никитская, такая суматошная в этот час, не настраивала на философский лад.

– Понимаете, Вольдемар, – наконец медленно заговорил он. – Публике надо понравиться. К ней мало прийти с тем, что у тебя есть, ей надо со всех сторон угодить. А у меня с этим делом плохо. Я не люблю нравиться. И не хочу выражать это время, в котором нечего выражать. Вы подумайте, что мне сегодня делать? Писать портреты банкиров, их жен, детей и собак? Я этого делать не буду, хотя лица иногда попадаются преинтересные. Все мои моря с облаками – это детский лепет. Вы же лучше меня знаете, в чем мы плаваем… Концептуальный беспредел, сплошной треш и даже стилизации под него, фотографии невостребованных трупов, унитазы как объекты искусства… Я вас умоляю! Эти копии для меня как дети из детдома. Чем рожать своих уродов, лучше плодить чужие шедевры. Публику вообще не должно волновать, кем написана картина, если она написана хорошо. А мои копии хорошие. Так что для поддержки моей художественной программы и бренной жизни ваши заказы и деньги очень кстати, они решают большинство моральных и материальных проблем.

– Ах, перестаньте, Кирилл Александрович, – перебил его собеседник. – Ваше пальто прекрасно выглядит и стоило немало. Лет десять назад. Причем тут мои деньги? На что они вам? Не смешите меня!

Кир не успел ответить, как прямо на них из дверей кафе вывалился огромный, толстый и совершенно пьяный человек в раскрытой на груди шубе и сбившейся на затылок каракулевой шапке. Видимо покидал он кафе не по своей воле, поскольку вслед ему устремился портфель и стопка бумаг, веером разлетевшихся на ветру. Однако осоловевший гражданин не растерялся. Портфель подобрал, подмигнул Вольдемару, вывалился на проезжую часть, в миг, как по волшебству, поймал авто и был таков. Кир потряс головой, словно отгоняя случайное видение.

– Дорогой Вольдемар, – он вернулся к прерванной беседе, – у вас неверное представление о жизни художника. Маргинал – это состояние духа, а не желудка. Вы правы, мне немного надо, но то, что надо, требует средств. Да, я езжу на метро, по многу лет ношу одну и ту же одежду и равнодушен к дорогим ресторанам и современному образу жизни, но я терпеть не могу дешевые бумажные сосиски из гастронома и в глубине души мечтаю построить стену между собой и всем остальным миром. А это, знаете ли, требует средств.

Некоторое время они шли молча, не глядя друг на друга. Миновали церквушку, одну из самых старых и маленьких в Москве. Ее называли церковью женихов и невест. В прошлые времена в эти стены набивались молодые прихожане и прихожанки, стремясь не столько очистить душу праведной молитвой и покаянием, сколько присмотреть себе хорошую партию.

– Знаете, в Средние века на Востоке художник считался бездарем, если он не слеп к старости, – опять заговорил Кир. – Тогда тоже делали копии, но мастера копировали мир, в котором жили и который создал Аллах. Кропотливо, тщательно выписывали все детали, все подробности, и чем скорее они лишались зрения, тем более самоотверженной считалась их работа во имя Всевышнего. Некоторые сами втыкали иголки в глаза, чтобы подтвердить свой высокий статус и окружить себя почетом и уважением. Сейчас всё иначе. Стремление приобрести уважение превратилось в гонку за славой и наживой, и последний прохвост понял, что пару раз удачно плюнув на холст, можно стать заслуженным мастером. И если бы не вы с вашими банкирами и бандитами, возможно, такой, как я, давно переехал бы или в ночлежку, или в психушку. А так, на ваши шиши я еще наследство оставлю. Или хотя бы оплачу свои богатые похороны.

На этих словах человечек поморщился и отвернулся. Внезапно над ними пронеслась белая стая. Треск птичьих крыльев отвлек обоих, и они посмотрели вверх. На одном из больших балконов, протянувшихся вдоль фасада жилого дома, на перилах и заботливо пристроенных дощечках осели белые голуби. И Кир, и Вольдемар знали о Никитской голубятне, а вот две девушки с активной пергидролью в волосах, выдававшей пригородную прописку, не знали. Они оживились, заверещали, завертелись посреди улицы и принялись снимать на мобильные телефончики не указанную в путеводителях достопримечательность.

– Насчет нового заказа… – Вольдемар проводил восторженных девиц. – Работа срочная, оплата щедрая. Я бы сказал, щедрая не как обычно, а сверх того. Нужна всего одна копия. В натуральную величину. Один к одному, плюс ваши пять сантиметров. В остальном – никаких выкрутасов.

– Понятно, – кивнул Кир.

К условиям, логичным или абсурдным, Кир относился как к антуражу. Главным всегда оставалось одно. Оригинал.

– Так что делать-то будем? – Кир не выдержал затянувшейся паузы.

– «Пир королей», – прошелестел Вольдемар и направился на другую сторону улицы.

– Что? – Кир растерянно последовал за ним. – «Пир»? Кого? Филонова?..

– Вас это удивляет? – не оборачиваясь, осведомился посредник.

– Да как вам сказать…

Кир задумался. «Пир» – была тревожная и мрачная картина. Жилистые, сухие, словно мертвые, короли, собравшиеся за столом, всегда казались ему большой семьей. Родственниками, дождавшимися друг друга по ту сторону тепла, света и жизни. Темные стены и своды зала, в котором они «пировали», и были покоями смерти, и недоношенный младенец, сидящий на руках одного из взрослых, казалось, выскользнул из одной темноты и, минуя наш мир, сразу попал в другую, хорошо знакомую ему тьму небытия.

Кир проводил взглядом женщину в огромных солнцезащитных очках, делавших ее похожей на фантастическую муравьиху. Она толкала перед собой детскую коляску и громко кричала в телефон: «Зачем ты мне звонишь? Не надо! Не надо мне больше звонить. Ты понял? А? Нет, ничего не слышу!»

– Вы знаете, что он несколько дней после смерти пролежал, накрытый этой картиной? – переждав крик, спросил Кир.

– Знаю. Умер в Ленинграде зимой, во время блокады. От голода. Все эти дни искали доски на гроб, – Вольдемар спешил так, словно хотел убежать от собственной тени.

Кир едва поспевал за ним. Его спутник напоминал изящную шахматную фигурку, которую зимний ветер гнал по полю невидимых квадратов.

– «…пир трупов. Пир мести. Мертвецы величаво и важно ели овощи, озаренные, подобно лучу месяца, бешенством скорби», – процитировал Кир. – Где там луч месяца, где овощи? Утроба смерти… Говорили, что Хлебников испугался, когда увидел этих королей, – холодный ветер отнес в сторону его слова.

– Так вы возьметесь? – голос Вольдемара как будто изменился, или это только показалось?

Кир задумался. Обычно у него не возникало сомнений, браться за заказ или нет. Но сейчас… Филонов с ранней юности интриговал Кира. Аскет, гений, упрямый, голодный, автор презапутанной теории аналитического искусства, учитель, у которого сложно было чему-то научиться, поводырь, за которым никто не решался пойти. Однажды, бродя по залам Русского музея, Кир задержался у «Пира королей» и, блуждая взглядом по искаженным неведомой мукой лицам, внезапно что-то почувствовал. Содержание картины словно втягивало его внутрь, ему казалось, что он нарушает невидимые границы и входит в тот сумрачный зал, в котором обитают страх, смерть, сырость и тоска.

Он тогда был молод, горяч, искал ответы на вопросы, искал истину, осознав которую, был бы готов смириться с непознаваемостью бытия, и он безошибочно уловил напряжение, возникшее между ним и работой мастера. Был ли в том происшествии некий мистический смысл или пытливый и впечатлительный юноша просто перепил в то утро кофе, оставалось загадкой, но, выйдя из зоны притяжения картины и вновь оказавшись на музейном паркете, Кир впервые понял, что порой живопись позволяет прогуляться в направлении неизвестного. Двухмерное полотно могло стать объемным коридором, манящим в иной мир, и коридор «Пира королей» поманил и напугал его одновременно. Рассматривая жилистые фигуры цвета венозной крови, Кир признался, что, несмотря на все свое любопытство, он не хотел бы оказаться на той тайной вечере смерти. Второе открытие, что познание иного мира может стать не благом, а ужасом, несколько испортило ему обедню, и он поспешил в рюмочную развеяться.

– Я подумаю, – проворчал он в спину Вольдемару.

На душе было смутно, но не воспоминание о мрачной картине растревожило Кира. Что-то зловещее мерещилось ему в облике спутника, обычно такого добродушного и делового. Глядя на своего Вольдемара, Кир подумал о безвестном заказчике «Реквиема», однажды постучавшемся в двери Моцарта. Может, это была такая порода людей – предвестников несчастья? Может, некоторые, сами того не зная, становились гонцами бед? Кир вздохнул.

Они быстрым шагом прошли Малую Никитскую, перебрались через грохочуший поток Садового кольца, миновали циклопическую высотку на Баррикадной и простились у входа в метро. Вольдемар шагнул в сторону и мгновенно исчез в толпе. Кир подождал немного, давая ему фору, и смешался с плотной людской массой, втекавшей внутрь подземки. Ему надо было на другой конец города, и эта поездка настораживала Кира не меньше, чем перспектива работать со знаменитым групповым портретом мертвецов.

Коротая время в больнице, Инга поймала себя на том, что она… забыла, как выглядел Виктор. Так, какие-то детали: родинка на виске, цвет волос, замятый воротник рубашки, – но он сам, живой, смешливый, растрепанный и вечно голодный, растворился в памяти и исчез, как дым над костром. Как-то раз он привиделся ей во сне, но очень коротко и странно. Беззвучно проник в комнату, встал у кровати, посмотрел на нее пустыми глазами и вышел в стену. Инга проснулась в слезах, напилась воды и вскоре затихла, лежа на спине и разглядывая свой любимый потолок.

Наутро ее навестила Лена, младшая сестра Виктора, некрасивая и нескладная девочка-подросток с толстыми икрами и розовым пробором в жиденьких волосах. Она присела на стул, поставила в ногах пакет с подмороженными фруктами и, не поднимая глаз, монотонно начала рассказывать, как хоронили Виктора, как все рыдали, какие цветы она купила на могилу, как позже, разогревшись водкой на поминках, собравшиеся проклинали того, кто это сделал, и что часто звучало имя Игната.

Инга слушала Лену, рассматривала ее свитер толстой вязки и лениво размышляла, что, хоть ей и можно выходить, но отчего-то совершенно не тянет на улицу. Потом она вытянулась, сложила руки на груди и закатила глаза. Ленка затихла, потом заерзала, вскочила, швырнула пакет с фруктами в угол и с ревом выбежала из палаты. Инга дождалась, пока в коридоре стихнет топот толстых ног впечатлительной девочки, и задремала.

Когда открыла глаза, на месте Лены сидел отец.

– Привет, – как ни в чем не бывало сказал он. – Как себя чувствуешь?

Инга помолчала, пытаясь сообразить, проснулась ли она или одурманенное таблетками сознание играет с ней в запрещенные игры.

– Нормально, – отозвалась она.

– Кормят хорошо?

Инга пожала плечами.

– Хорошо.

Помолчали.

– Как ты? – спросила Инга.

– Нормально, – кивнул Кир.

– Как дома?

– Все хорошо.

Кир встал со своего места и подошел к окну.

– Ты не против? – спросил он не оборачиваясь. – Что-то душно тут у тебя.

Одним резким движением он распахнул форточку и подставил лицо морозному ветру. Через пару минут, надышавшись, Кир удовлетворенно кивнул и уселся обратно на стул.

– Ну вот, хоть воздух появился, – он поправил ворот рубашки. – А то дышать нечем… Ну, что нового?

Инга смотрела на отца и не знала, что сказать.

– Вот, Виктор умер, – наконец произнесла она.

– Знаю, – Кир не изобразил ни сочувствия, ни сожаления.

Отвернувшись к окну, Инга вспомнила, как однажды, сидя на берегу озера, она расспрашивала отца о смерти. Тогда для нее за этими вопросами еще ничего не стояло, исследования небытия были сравнимы с вопросами о происхождении прыщика на носу. Но Кир был уклончив и неточен, она настойчива, и вскоре ленивая послеобеденная беседа превратилась в напряженную схватку. Инга чувствовала, что Кир что-то знает и не хочет ей говорить, а она, как настоящая маленькая женщина, во чтобы то ни стало желала получить именно то, что не шло в руки. Наконец Киру надоело препираться с упрямым ребенком.

– Пошли! – он встал с пригорка и протянул ей руку. – Сама все увидишь.

Инга встала, сделала вид, что страшно рада, хотя на самом деле струхнула. Одно дело – спорить с веселым и добродушным отцом и совсем другое – разозлить его и отправиться куда-то смотреть на смерть. Но она не хотела показать, что испугалась, и отважно направилась за Киром в сторону одноэтажных корпусов местной птицефермы.

– Ты помнишь тех цыплят, с которыми играла во дворе? – спросил отец, дойдя до края обшарпанного здания с выбитыми окнами и прохудившейся крышей.

Инга кивнула. Она предчувствовала неладное. Что-то не так было в воздухе, какой-то странный запах или звук. И это место… Вроде совсем рядом с их нахоженными тропинками, но такое зловещее и безлюдное.

Кир завел ее за угол, отпустил руку и подтолкнул вперед. Прошло всего несколько секунд, и Инга не выдержала и зажмурилась. Но и перед сомкнутыми веками плыла и пылала огромная зловонная куча оторванных куриных лапок, сваленных в углу двора. Тут же валялись куриные головы с высунутыми крошечными язычками, а над ними висело отвратительное жужжащее мушиное облако. Она вновь открыла глаза. Из-за угла вышла маленькая курочка. Осторожно переступая лапками, она приблизилась к останкам и… клюнула в мертвый глаз ближайшую к ней голову. Потом еще и еще раз. Инга повернулась к отцу, посмотрела на него умоляющим взглядом и, не говоря ни слова, побежала прочь. Тогда, на заднем дворе, она впервые поняла, что отец способен рассказывать не только добрые сказки…

Кир, сидя перед дочерью в больничной палате, тоже вспоминал о пернатых. Он смотрел на Ингу и гадал, в каком же магазине он видел роскошного стеклянного петуха огненного цвета. Как раз когда Кир проходил мимо, петух попал в лучи скупого зимнего солнца и вспыхнул всеми оттенками красного. Кир залюбовался красивой птичкой, сделанной в виде слегка подтаявшего большого леденца, и подумал, хорошо бы подарить его Насте, но купить не смог – в отделе тогда был то ли перерыв, то ли учет. А теперь он никак не мог сообразить, где же заметил стеклянного красавца: в крошечной лавке на Плющихе или в витрине магазина на Мясницкой…

В палату заглянула пожилая медсестра и расплылась в улыбке.

– Ой, Кир Александрович, здрасьте-здрасьте! Как поживаете? Как здоровьечко?

– Спасибо, Катерина Павловна, – отозвался Кир. – Не жалуюсь. Вот приехал дочку проведать.

– Ну и хорошо, дочка ваша отдыхает, на поправку идет, так что все нормально будет, – обнадежила медсестра. – Ладно, побегу я. Вы приходите еще, Кирилл Александрович, а к вам, Инга Кирилловна, я попозже зайду, нам еще в процедурный сегодня надо. Ну, все, до свидания, до встречи, – медсестра помахала ручкой на прощанье и исчезла за дверью.

– А что в процедурном? – спросил Кир.

– Ванны, массаж, физиотерапия, – отозвалась Инга.

– Ванны – это хорошо, – Кир покивал головой. – Ванны – это очень успокаивает.

Инга попыталась улыбнуться, но не смогла.

– Ну, ладно, – Кир хлопнул себя по коленям и встал. – Пойду. Я принес тебе фруктов, воды, соков всяких. Книжку про Венецию. Смотри, вот, все на тумбочке оставляю. Не забудь. Хорошо? Ну, давай, поправляйся. Я еще заеду.

Кир дотронулся пальцами до ее одеяла, улыбнулся и направился к выходу. Инга изо всех сил сжала кулаки и подумала, что если отец не обернется на пороге, все будет хорошо… или все будет хорошо, если он обернется?.. Пока она гадала, Кир спокойно вышел из палаты и плотно прикрыл за собой дверь.

Мимо него по коридору черепахами ползли две пациентки в халатах в цветочек. Они неодобрительно покосились в сторону бодрого красавца-мужчины и продолжили свою беседу.

– Не понимаю я их, – скрипела одна. – Чего хнычут-то. Вот у меня соседка – вся родня к ней таскается, гостинцев наволокли, ставить некуда, еда портится, фрукты гниют, а она все ревет и ревет, остановиться не может. Депрессия у нее, видите ли. Ко мне уже вторую неделю ни одна сволочь не суется. Семья – восемь ртов, а сижу тут одна-одинешенька. Кому скажешь – не поверят. Родная дочь мать не навещает. Если бы не соседка, черный хлеб по ночам бы грызла. А тут красота, то персик перехватишь, то яблочко. Не видят они своего счастья, Сергеевна, не видят. Найдут себе проблему, и давай с ней носиться. А разуть глаза и посмотреть, что живут, как сыры в маслах, ни ума, ни совести-то не хватает…

– Вспомнил! – вдруг воскликнул Кир, с облегчением переводя дух. – Вспомнил! На Пятницкой был тот петух! В магазине напротив метро!

Женщины вздрогнули и расступились, пропуская высокого мужчину, заспешившего по коридору в сторону лестницы.

– Ага, вот из-за таких сюда и попадают, – проворчали они. – Ненормальный, честное слово. Так орать… Прямо сердце заломило.

Когда Кир ушел, Инга встала, прошлась взад-вперед, разминая затекшие конечности, выглянула в окно. Ей почудилась в толпе прохожих фигура отца в развевающемся на ветру пальто. Она постучала пальцами по холодному стеклу…

…Все начало портиться с появлением в доме посторонней женщины. Кир тогда много работал, целыми днями пропадал в мастерской, Инга уже была школьницей и стремительно вырастала из всех своих платьев. Маргарита приходила несколько раз в неделю – убрать, постирать, приготовить. Было ли что-то между моложавой и симпатичной домработницей и Киром? Скорее всего, нет. Но Инга, подсмотрев и подслушав разговоры взрослых, ужаснулась. Она и так чувствовала, что детство закончилось, внешний мир приблизился и укрупнился, маня и пугая одновременно. Но то, что Кир, ее Кир, вдруг оказался частью этого большого и неуправляемого мира, разозлило и напугало ее. И она стала действовать.

Для начала оболгала и выставила из дома несчастную домработницу. Кир удивился прыти дочери, но виду не подал. Еще больше удивился, когда она в несколько приемов умудрилась отвадить всех женщин. Теперь даже пара страшненьких помощниц Кира и какая-то дальняя родственница по материнской линии не могли застать его ни дома, ни по телефону. Кир ничего не говорил дочери, день за днем, сначала с интересом, а потом с ужасом наблюдая, как зеленоглазый ангел превращается в зеленоглазую ведьму – злую, склочную, с прыщами и истериками.

Он знал, что рано или поздно это должно было произойти. Инга никуда не могла свернуть с маршрута «девочка-девушка-женщина». Но чувство, что их обоих вышвыривали из рая, не оставляло его. А потом Инга привела в дом своего первого ухажера, и Кир отчетливо услышал, как захлопнулись тяжелые двери комнаты, по недоразумению еще называвшейся детской.

Инга тогда специально громко стонала и вскрикивала под неумелыми поцелуями своего неумелого поклонника и чувствовала себя победительницей в войне, которая так и не была объявлена. Кир не вымолвил ни слова, и только много лет спустя Инга поняла, что после того случая он замолчал навсегда. Нет, отец разговаривал с ней, принимал участие в ее жизни, помогал, опекал, советовал, но невидимая часть волшебного механизма сломалась. Ни Кир, ни Инга так и не смогли ее починить, напротив, они только все рушили, шаг за шагом, год за годом, день за днем. До тех пор, пока все не развалилось окончательно и бесповоротно…

Инга захлопнула форточку, забралась обратно в постель и накрылась с головой одеялом. Как зверек обнюхала собственное тело и вздохнула, уловив в запахе признаки болезни и тоски.

Глава двенадцатая

ДЕТСКИЕ ШАЛОСТИ

В тот февральский вечер несколько человек, дожидавшихся автобуса на остановке, стали свидетелями странного явления. В разрезе между облаками показалась полная луна. Она висела так близко, как будто ее на невидимом канате притянули к Земле. Укрупнившиеся кратеры можно было разглядеть в подробностях, на серебристой поверхности проступили пучки линий, сходившиеся в одной точке и разбегавшиеся во все стороны. Внимательному взгляду мерещились пересохшие каналы, бездонные колодцы, мосты, дороги, разрушенные постройки и облака пыли, поднимавшиеся над застывшими плато. Зрелище само по себе было впечатляющим, но не оно заставило ахнуть собравшихся.

– Смотрите, смотрите, луна падает! – внезапно закричал мальчик, до того равнодушно месивший тяжелыми ботинками грязь в стороне.

Взрослые проследили направление его руки и вздрогнули. И без того огромный желтый диск и правда, как будто стремительно приближался. Он увеличивался на глазах, постепенно занимая все большее пространство в очистившемся от туч небе, и, казалось, еще пара минут – и вечный спутник упадет на город, прихлопнет многоэтажные дома, сомнет антенны городского освещения и переломит иглу Останкинской телебашни. Но… ничего такого не произошло. Луна замерла, качнулась и встала обратно на место. Из-за угла показался долгожданный автобус, и к тому моменту, когда он притормозил у остановки, небо безнадежно заволокло облаками, подсвеченными грязно-рыжим городским светом.

– Вот, черт, – пробормотал мальчик, замешкавшись на ступенях автобуса. – Она же чуть не упала…

Немедленно получив от матери тычок в спину, он замолчал, засопел и заспешил внутрь салона.

– Сколько раз говорила тебе, не чертыхайся, – проталкивая вслед за сыном тяжелую сумку, проворчала мать.

Двери захлопнулись, и вскоре все, кроме мальчишки, забыли о странном поведении луны.

– Ты чего? – спросила девочка, наблюдая за братом, который, сидя за столом в гостиной, изо всех сил пытался раскрутить волчком бутылку с соком. – Совсем ку-ку?

Мальчик поднял на нее недовольный взгляд.

– Не получается, – проворчал он и угрюмо уставился на непослушный предмет.

– Чего не получается-то? – переспросила сестра.

– Увеличить ее не получается, – мальчик с раздражением отставил нагревшуюся от трения бутыль. – Я в рекламе видел, там бутылка так крутится, крутится и вырастает. А тетя говорит: «Теперь на тридцать процентов больше…»

– «…и за те же деньги!» – подхватила девочка.

Она подошла к брату, обняла и поцеловала его в макушку.

– Какой же ты у меня глупенький, – с грустью и нежностью произнесла она. – Смотришь всякую муру и веришь в нее. Ну как бутылка может стать больше?

– Как, как?! – он раздраженно сбросил с плеча ее руку. – Волшебно.

– Волшебно… – эхом повторила за ним сестра, с удивлением глядя на брата. – Ты еще прямо малыш какой-то…

– Ага, а ты-то большая, – парировал мальчик, выбираясь из-за стола. – Я видел, как ты перед зеркалом крутишься. Девчонка! – он задрал нос и направился к Киру, сидевшему в своем кресле у окна и то ли читавшему газету, то ли с интересом наблюдавшему за детьми.

– Деда, давай телик посмотрим, – предложил он, захватил руку Кира и потащил его в сторону дивана. – Там сейчас этот фильм будет, ну про звезды и планеты. Вот вчера про Луну рассказывали. Оказывается, когда-то давным-давно на Землю свалился огромный метеорит и отколол от нее кусок. Этот кусок и стал Луной. Она тогда была намного ближе к нам и такая большая-большая. А потом стала постепенно улетать. Она и сейчас улетает. В космос. И когда-нибудь станет маленькой-маленькой, совсем как звездочка. Я это в программе видел, – предвосхищая возражения сестры, строго сказал он.

Девочка пожала плечиками, однако присоединилась к брату и деду, и вскоре они втроем расположились на диване перед включенным экраном. Детей не на шутку захватил рассказ о Солнце, они затихли, слушая диктора и рассматривая компьютерные модели, а Кир, наблюдая за разлетающимися в разные стороны сгустками солнечной мантии, погрузился в свои мысли. Освежеванные фигуры пирующих королей который день не давали ему покоя. Он подготовил полотно, загрунтовал холст, наметил композицию, но уже сейчас работа шла неспокойно, Кир отвлекался на беспорядочные мысли и шорохи, часто задумывался ни о чем, отвечал невпопад и застывал на полдороге. Он не вполне понимал природу своих чувств. Кир давно обратил внимание на изменившиеся вкусы своих заказчиков-толстосумов. Никаких тебе жизнелюбивых Кустодиевых и Ренуаров, Шишкиных и Айвазовских. Клиентура Вольдемара в последнее время все больше жаждала страдания, смерти и умирания, смаковала грех, стыд, унижение и тщету всего земного. Даже женские образы не давали отдыха воображению: прелестная Юдифь попирала нежной ножкой обескровленную голову Олоферна, а княжна Тараканова в окружении крыс вжималась в стену, призывая то ли Бога, то ли Смерть в свидетели своих страданий. Но Кир исполнял и эти капризы недрогнувшей рукой. Что же было не так на этот раз, с красными королями?

Кир гадал о причинах поразившей его маеты, пока не обратил внимание на то, что и девочка отвлеклась от передачи о звездах и улетела мыслями куда-то еще дальше.

– Деточка, – дотронулся до ее руки Кир. – Тебе не интересно? – он кивнул в сторону экрана.

Она покачала головой и вдруг порывисто прильнула к нему, обвила руками шею и прижалась губами к его губам. Кир замер. Она уже давно вернулась обратно на диван, а Кир все еще не мог начать толком дышать и думать.

– Деда, – как ни в чем не бывало спросила девочка. – Я вот подумала, а я должна тебя любить?

Он кивнул.

– Все должны любить своих дедушек, – стараясь говорить ровно, ответил Кир.

– А что случится, если я не буду тебя любить?

Ее глаза спокойно смотрели на него, не оставляя никаких путей к отступлению. Простой вопрос, и, возможно, всего один вариант правильного ответа. Кир помолчал, подумал. Вздохнул.

– Если ты не будешь меня любить, я стану очень грустный. Мертвый внутри.

– Да?.. – девочка посмотрела в потолок. – Но ведь ты же не можешь меня заставить тебя любить?!

Кир потер переносицу.

– Нет, – согласился он. – Не могу.

– И никого нельзя заставить, – не успокаивалась девочка.

– Никого, – подтвердил Кир.

– Никого-никого?

– Никого, – терпеливо повторил Кир. – Любовь – она или есть, или нет. Ее не бывает много или мало. Люди вообще мало что знают о любви. Это такое… волшебство.

Он погладил по голове мальчика, поглощенный вращением планет на экране, он едва замечал происходящее вокруг.

– А покажи мне ее, – внезапно сказала девочка.

– Что? – не понял Кир.

– Покажи мне любовь, – повторила она.

– Как это?

– Ой, ну какой-то ты бестолковый, – она всплеснула руками. – Покажи мне, как ты меня любишь.

– Ну, это так специально сложно показать, – Кир задумался, потом обнял и крепко поцеловал девочку. – Вот как я тебя люблю. Подходит?

– Нет, – заявила она, выбираясь из его объятий. – Это ничего не значит.

Кир только брови поднял.

– Ты же говоришь, что любовь – это волшебство, – продолжала она. – А волшебство – это что-то особенное, то, о чем никто ничего не знает и что сложно увидеть.

– Да, – согласился Кир, все больше жалея, что ввязался в этот странный разговор. – Поэтому любовь и сложно показать вот так, на заказ. Ее можно почувствовать внутри себя. А как показать… Я не знаю.

Девочка сверлила его глазами.

– А я знаю, – медленно произнесла она.

Ее зрачки медленно сжались в черные злые точки.

– Убей его.

Она развернулась в сторону брата и ткнула в него пальцем. Тот в миг отвлекся от судьбы светил и с изумлением уставился на сестру.

– Ты чего? – почти одновременно произнесли они с Киром.

– Совсем ку-ку? – мальчик покрутил пальцем у виска.

Кир улыбнулся, с надеждой всматриваясь в сверкающие глазки. Но нет, она не шутила. Маленькая ведьма, она знала, что ей можно все: попросить убить или принести отрубленную голову на блюде. Она не знала, что из этого всего получится, но ей явно было интересно.

– Но ты же любишь его… – растерянно начал Кир, однако девочка перебила его.

– Откуда я знаю… – склонив голову на плечо, она холодно и расчетливо рассматривала мальчика. – Вот ты убей его, и я пойму, люблю или нет.

– Деточка, – Кир постарался привлечь ее к себе. – Но ведь тогда поздно будет.

– Зато понятно, – отрезала она.

– Ну ты, вообще, даешь, – прошипел мальчик, отодвигаясь от сестры. – С ума сошла, тоже мне, придумала, змеюка…

Кир растерялся. Он понятия не имел, чего такого сочинить, чтобы отвлечь девочку и погасить этот мстительный и холодный блеск в ее глазах.

– Знаешь, давай потом об этом поговорим, – предложил он. – Я подумаю, и мы…

Не дослушав, девочка спрыгнула с дивана.

– Куда ты?

– Не хочу здесь сидеть, – заявила она, направляясь прочь из гостиной. – Здесь ничего не происходит.

Захлопнулась дверь, Кир с мальчиком переглянулись.

– Чего это с ней?.. – спросил Кир.

Мальчик потер бровь и вдруг важно ответил.

– Ну, ты понимаешь… женщина!

И столько знания вопроса было в его тоне, что Кир невольно заулыбался. Но странные разговоры растревожили его. Он встал с дивана и собрался выйти вслед за разбушевавшейся принцесской, однако мальчик схватил его за рукав.

– Деда, не уходи, – он кивнул в сторону экрана. – Давай досмотрим про Солнце, так интересно.

Кир пригладил его растрепанные вихры.

– Ты сам посмотри и потом мне все расскажешь, а я схожу проверю, что там такое происходит с нашей девицей.

– Да ничего с ней не происходит, – мальчик не хотел отпускать Кира и тянул его обратно на диван. – Ну-у же, деда…

Но дед поцеловал его в лоб, поправил воротник рубашки и вышел из гостиной. Налившись краской, как злой помидор, мальчик забился в угол дивана.

– Ну и ладно, – прошептал он со слезами на глазах. – Подождите. Я вам всем еще покажу!

Мальчик продолжал смотреть в экран, но он уже не видел ни желтого шара раскаленной звезды, ни космических кораблей, сокрушающих тьму Вселенной.

Кир прошел по коридору, окликая девочку. Он и не ждал, что ему сейчас ответят. Раздосадованная и обозленная, она явно хотела побыть одна. Кир понимал ее чувства, но он должен был знать, за какой дверью она собиралась страдать. Хотя бы для того, чтобы встать рядом и внимательно прислушиваться к шорохам и вздохам.

К сожалению, в какую дверь она вошла, а вернее, вышла, стало понятно в прихожей. Кир выскочил на площадку и заглянул в лестничный колодец.

– Деточка, где ты? – теперь уже не на шутку обеспокоенный, спросил он.

«Где ты?.. Где?..» слабое эхо вернулось, прогулявшись по стенам, обратно на этаж.

«Только этого не хватало», – Кир помчался вниз.

Два исчезновения подряд – это слишком.

После нескольких безуспешных попыток принять участие в производственных проблемах Игнат попробовал затеять перестановку в квартире, но, почувствовав себя страдающей нервами институткой, бросил это дело. Начать выпивать прямо с утра он не мог, поэтому довольно быстро оказался на улице. Забыв о Никите, Игнат теперь самостоятельно прокладывал самые сложные маршруты в переполненном городе и был занят тем, что стоял в пробках, искал пути объезда, давал себе задание приехать в назначенное место к определенному времени и бесился, если это не удавалось. Его самого поразило то, как быстро он умудрился создать иллюзию напряженной жизни, без всякой нужды отжимая клаксон и поторапливая замешкавшихся водителей так, словно дела государственной важности гнали его вперед.

Когда на очередном загруженном перекрестке в машине зазвонил телефон, Игнат покосился на мерцавший дисплей и, вопреки желанию выкинуть аппарат в окно, взял трубку.

– Игнат, привет, – голос Зои прозвучал, как с другой планеты. – У тебя все в порядке? Я не могу до тебя дозвониться…

Игнат медлил.

– Алло… – она беспомощно позвала его. – Игнат?..

– Да, Зоя, ты где? – спросил Игнат. – Хорошо, давай встретимся. Где? У меня в ресторане.

Он повесил трубку и ухмыльнулся своему отражению. Если разобраться, и Зоя могла пригодиться в трудные времена.

Через пару часов они уже усаживались за стол в полутемном углу зала одного из его заведений. Зоя говорила не переставая. Игнат смотрел на нее и не мог вспомнить, где она работает. Кажется на радио или на телевидении? Редактором? Ведущей?

– У современного человека трансформируется представление о смерти, – трещала девушка. – Мы начинаем путать мертвых и живых. Открываешь журнал, а там фотографии вполне счастливых звезд по соседству со снимками не менее счастливых, но уже умерших. В принципе, если не следить за новостями, непонятно, кто умер, а кто еще жив. Или по телевизору: актриса умерла в прошлом году, а на экран только сейчас вышел фильм с ее участием. Ее уже оплакали и начали потихоньку забывать, а тут на тебе – бенефис покойницы.

Игнат отложил вилку. Он вспомнил, как недавно застыл со стаканом водки перед телевизором, когда увидел интервью со своим покойным университетским преподавателем. Тот как ни в чем не бывало разглагольствовал об устройстве бытия и необходимости определиться со своим местом в этом мире. Со своим он уже лет пять как определился. Игнат был на похоронах и позже в одну из годовщин навестил могилу профессора. Но тут, «смертью смерть поправ», старый еврей, активно жестикулируя и по обыкновению разбрызгивая слюну, сыпал мертвой латынью и цитировал вечно живых греков…

Зоя продолжала о чем-то с увлечением рассказывать, но Игнату это уже надоело. Он еще немного подождал, послушал, затем вынул из ее пальцев сигарету, затушил, встал и протянул девушке руку.

– Пойдем, – позвал он ее.

Игнат выпил совсем немного, но его глаза блестели, а в лице появилось что-то хищное. Зоя, немного сбитая с толку, замолчала, проводила отобранную сигарету взглядом и, рассеянно улыбаясь, встала. Игнат пропустил ее вперед и пошел следом, с удовольствием осматривая красивую спину и аппетитный зад.

Он напал на нее внезапно, едва они свернули в коридор, ведущий к туалету. Там слева в стене был устроен небольшой альков, ниша, прикрытая тяжелой портьерой. Неплотно заставленная ящиками, она была словно создана для внезапных налетов. И Игнат налетел.

Он одновременно задернул штору и толкнул девушку в темноту, закрыл ей ладонью рот и прижал к стене. То ли почувствовав смысл затеянной Игнатом игры, то ли действительно не желая совокупляться в людном месте, Зоя забилась, сопротивляясь и вырываясь из рук Игната. И тут все поплыло у него перед глазами. Это растерянное лицо, это тело, бившееся и все норовящее ускользнуть… Он потерял самообладание и резким движением рванул рубашку у нее на груди.

– Молчи, молчи, я тебе сказал! – с яростью и страстью зашипел он ей в ухо.

Зоя отбивалась не на шутку, кто-то ходил взад и вперед по коридору, а Игнат, слыша шаги и чувствуя, что прилив крови к его голове и паху становится невыносимым, всем телом навалился на девушку…

Когда Игнат, как кровососущее насекомое, отпал от своей обессиленной и затихшей жертвы, он не мог с уверенностью сказать, занял этот эпизод всего несколько минут или растянулся почти на час. Игнат отступил к стене. Он тяжело дышал, ноги гудели, руки дрожали, мокрые волосы в беспорядке налипли на лоб. Инга… нет, Зоя, не шевелясь лежала на ящиках. Она даже не пыталась изменить позу или поправить разорванную одежду. Игнат отчетливо видел на бледной коже следы свежих укусов и царапин. Словно какое-то животное напало на девушку… Игнат прислонился к стене, постарался перевести дух. Да, он был животным, и это было настоящим насилием. Он изнасиловал Зою в темном углу в коридоре ресторана.

Неожиданно для самого себя Игнат усмехнулся. Как бы это не называлось, приходилось признать – ему понравилось. Он застегнул штаны, поправил одежду и похлопал Зою по обнаженному заду.

– Вставай, – как ни в чем не бывало, произнес он. – Надо уходить.

Он подумал, нагнулся и поцеловал девушку в поясницу.

– Вставай, пойдем, – повторил он.

Через час он высадил ее у подъезда ее дома. Зоя, так и не сказав ни слова, ушла, а Игнат посмотрел на часы и подумал, что имеет смысл продолжить так хорошо начавшийся вечер. Он подождал, пока в окнах Зоиной квартиры вспыхнет свет, тронулся с места и набрал номер Ивана.

– Алло? – голос Арины сбил Игната с толку. – Да, алло, я вас слушаю! – с досадой повторила она.

– Здравствуй, Ариша, – неожиданно для самого себя соловьем пропел Игнат. – Как дела?

– Мои дела тебя не касаются, – отрезала Арина. – А Ивана нет дома.

– Жаль, – несмотря на ее привычную грубость, Игнат не мог освободиться от улыбки, налипшей на лицо.

Внезапно он подумал, что зря разменял все силы на Зою. Вот к кому надо было бы заехать. Тем более, что Ивана не было дома.

– Ничего тебе не жаль, – не слушая Игната, Арина швырнула трубку.

Хлопнула в ладоши. Мучная пыль повисла в воздухе и стала медленно оседать на телефонный аппарат. Скрипнула дверь в кухню. Потягиваясь и разминая затекшую спину, вошел сонный Иван. Покосился в сторону жены. Подошел к холодильнику, открыл дверь, уставился внутрь.

– Кто звонил? – спросил он.

Арина, не меняя позы, продолжила стоять над телефоном.

– Кто звонил, спрашиваю? – повторил Иван, выдернув бутылку пива из холодильника.

Арина, не разжимая губ, вернулась к столу и с яростью принялась разминать шмат теста, лежащего на доске. Она нещадно била кулаками податливую массу, скручивала ее, уминала, выворачиала, поднимала и изо всех сил шлепала обратно на стол. Иван в изумлении наблюдал за расправой. Если бы тесто было живым существом, Арина давно уморила бы его. Иван перевел взгляд на раскрасневшееся от ярости лицо жены, как вдруг она сама резко развернулась в его сторону.

– Ну, чего ты от меня хочешь! – словно отвечая на незаданный вопрос, выкрикнула она. – Ну, он это звонил. Он.

– Ариша… – постарался остановить ее Иван, но ничего не вышло.

Арина швырнула тесто в стену. Оно на мгновение налипло на гладкую поверхность, но сразу отпало и повалилось на пол.

– Что «Ариша»? Что?! Слышать его не могу, кобеля проклятого!

Иван осторожно шагнул в сторону разъяренной жены. В последнее время такие приступы случались с ней все чаще и чаще.

– Ариночка, ты не волнуйся так, – Иван как библейский персонаж, протянул руки в примирительном жесте. – Ну, что ты, в самом деле? Он же мой друг…

– Друг! – зло сверкнули ее глаза. – Ха! Очнись! Какие вы друзья? Что вас связывает? Дела? Работа? Рестораны ваши? Я тебя умоляю! Может, бабы? – она замерла, изображая удивление собственной догадке. – А вот это интересно. Бабы. Это, правда, интересно. Сначала он распробует, а потом ты подъедаешь за ним. Или наоборот? Как там у вас? Все эти его Раи, Майи, Зои, Верочки… А может, и сама Инга Кирилловна? Ну уж ее-то, как настоящий друг, сначала ты должен был распробовать, проверить – не отравлено ли, а потом уже к нему в спальню привести! Что молчишь? Стыдно тебе? Страшно? Отвечай!

Иван не выдержал. Бутылка пива полетела вслед тесту и в том же месте ударила стеклом и фонтаном желтых брызг. Надо отдать должное Арине, она даже не вздрогнула.

– Замолчи, – тихо и твердо сказал Иван.

Ему удивительным образом удавалось затихать в момент бешенства. Бутылка была не в счет.

– Истеричка! Ты весь мир ненавидишь. С тобой рядом жить страшно. Посмотри на себя. – Щеки жены полыхали алыми пятнами.

– Успокойся, слышишь, – повторил он и вышел из кухни.

Как только его шаги стихли в конце коридора, Арина сорвала с себя передник, бросила его на пол и, с силой захлопнув за собой стеклянную дверь, тоже ушла. Вновь зазвонил телефон, но теперь некому было к нему подойти.

Глава тринадцатая

НЕВРОЗ ГОРОДСКОГО ЧЕЛОВЕКА

Настя чинила разорванное в плечах пальто Кира и все отвлекалась на заметку, попавшуюся ей днем в газете. История о супругах, разменявших девятый десяток и решивших уйти из жизни в один день, была набрана мелким шрифтом и втиснута между сообщениями о сносе старого здания и информацией об открытии новой станции метро. Похоже, редактор в последний момент поставил ее, чтобы прикрыть образовавшуюся брешь.

Поженившись в юности, фотограф и художница всю жизнь провели вместе. Они были так заняты друг другом, что даже не завели детей, а потом, когда почти вся жизнь была за плечами, у жены обнаружили рак. Спустя пять лет они, уже совсем старые и измотанные, сбежали из столицы в провинцию, и было неважно, кто победил, болезнь или они. На этот раз приближение смерти ощутил муж. Он сделал фото жены и написал на нем: «Тебе всего 83, ты грациозна и желанна. Я люблю тебя». Супруги приняли снотворное, легли и уснули обнявшись.

Настя все читала и перечитывала небольшую заметку и не могла понять, от чего у нее щиплет то в носу, то в горле, то в глазах. История была невыдуманной и вместе с тем совершенно невероятной. Настя перебирала в памяти знакомых – семейных, влюбленных, разведенных, родителей, родителей друзей, друзей родителей – и с ужасом понимала, что ничего подобного в их жизни произойти не могло. Все бы давно разошлись, развелись, разлюбили, изменили, сидели бы по вечерам с наетым пузом и теплым пивом у телевизора и смотрели в экран для того, чтобы не задумываться лишний раз о своей никчемной жизни. За исключением одного…

Чувства Насти к Киру были замешаны на непреходящем восхищении и глубоком сочувствии. Она знала, что его жена умерла. В одну из годовщин смерти Лидии Кир выпил и неожиданно для самого себя и, похоже, впервые в жизни рассказал, как все произошло. Настя слушала, закрыв глаза, и ей казалось, что она видит молодых, счастливых и страшно уставших родителей, сидящих на кровати и прислушивающихся к сопению ребенка в кроватке. Кир тогда вышел на пару минут, чтобы приготовить чай, а когда вернулся, нашел Лидию лежащей на боку. Ни о чем не догадываясь, он погладил ее по голове, отставил чашки и лег рядом.

Несколько часов Кир проспал рядом с мертвой женой. И ведь какие-то сны снились. Потом раскричалась маленькая Инга. Кир, как сомнамбула, вскочил с постели, но не стал будить Лидию. Может, у него и мелькнула мысль, что как-то странно она лежит и за все это время даже не шевельнулась и не поменяла положения, но это потом Киру казалось, что он так подумал. В то утро он еще долго успокаивал дочку, ходил, баюкая ее, по комнате и, лишь когда уже окончательно рассвело, а малышка, наконец, заснула, Кир вернулся к жене. Холодное плечо, ледяная рука, застывшие пальцы… Он уже знал, что не сможет разбудить ее, но все тряс и звал по имени, отказываясь верить в случившееся.

Смерть опять осталась неразрешимой загадкой. На нее просто не было ответа. Ни у него, ни у врачей. Ничем не болела, да, рожала непросто, но об этом хотя бы предупреждали: «Рожать ты будешь в муках…». Остановка сердца. Почему? Отчего? Ответов не было. Глядя на красивое бледное лицо жены в гробу, Кир думал, что и она не поняла, что же случилось. Выражение удивления застыло в ее чертах, а он словно окаменел. Долго не чувствовал ни рук, ни ног, ни сердца в груди, машинально ходил, вставал, садился, часто замолкал, отвечал на вопрос, который ему задали вчера. Не спал почти месяц. Не мог. Кир выбросил кровать, на которой умерла его жена, сломал и сжег вместе с пледом и подушками во дворе дома. В огонь отправились и электрический чайник, и чашки, и книга, которую она читала в ту ночь, и много чего еще. Потом Кир пожалел об этом, но было поздно. Все, что не спалил огонь, растащили бомжи. Кир еще долго вздрагивал, когда видел кофточку жены, растянутую на широких плечах незнакомой женщины. Дни сменяли друг друга, слившись в бесконечную мерцающую световую инсталляцию, а Кир все бродил с дочкой на руках по комнатам и старался ни о чем не думать. Получалось плохо, ему все время казалось, что вот-вот в двери войдет Лидия, или из кухни раздастся ее голос, или она позвонит по телефону и скажет, что задерживается, но скоро будет… Кир тогда понял, что призраков создавало воображение людей. Сила их чувств, привычек, привязанностей и неистребимая вера в чудо были в каком-то смысле сильнее смерти. Но даже они не могли ее победить.

Через месяц Кир задремал, и она пришла. Легла рядом. Они обнялись и заснули еще раз. Когда Кир очнулся, он не смог пошевелиться, ему показалось, что его парализовало. Кир обнимал затекшими руками пустоту и не слышал стука собственного сердца. Однако стоило Инге пискнуть, как он поднялся и уже в следующее мгновение доставал теплую со сна малышку из перин. Долгими часами в те дни Кир спасался тем, что глядел в ее глаза. Было что-то успокаивающее в глубине веселых зеленых радужек. Он словно переглядывался с Лидией, и она отвечала ему из глубины неведомых миров…

Больше Кир никогда ничего такого не рассказывал Насте, но ей больше и не нужны были его рассказы. Прошлое само собой собиралось из воздуха, надо было только внимательно наблюдать и все запоминать. И Настя была внимательна. Постепенно какие-то оброненные слова и фразы, выпавшая из стола фотография или записка, сохранившаяся между страниц книги, складывались воедино и составляли картину удивительной любви. И она завораживала Настю.

В то утро Кир опять заметил женщину в красном пальто. Словно оживший персонаж городской легенды, эта высокая фигура уже не первый раз мерещилась ему в толпе. Рослая, стройная, с прямой спиной, черными крашеными волосами, неаккуратно уложенными в высокую сложную прическу, она сразу заинтересовала Кира. Правда, сначала он решил, что это галлюцинация. Кир слишком много работал в последнее время, пирующие короли занимали его днями и ночами, а поскольку каждое утро и вечер он старался провести с детьми, то на сон оставалось всего несколько часов. Закрывая глаза, Кир погружался в океан всех оттенков красного и, когда перед ним наяву прошла женщина в одежде цвета крови, он улыбнулся и помахал ей рукой, словно старой знакомой, вынырнувшей из подсознания. Однако, похоже, она все-таки существовала в городском пейзаже. Через день Кир опять заметил ее у киоска с пирожками. Женщина забрала свой дымящийся кулек, отошла в сторону и принялась с аппетитом есть, роняя на асфальт начинку. За спинами пешеходов Кир потерял ее из виду и обнаружил вновь только сейчас.

Красные полы ее длинного пальто эффектно развевались на ветру, она уверенной походкой продвигалась вперед по противоположной стороне улицы, затем замедлила шаг, открыла неприметную дверь в стене и исчезла. Кир вздохнул. В другой день он, возможно, последовал бы за ней, но сейчас им было не по пути: с повесткой в зубах Кир шел в участок. Ему предстояло давать показания по делу об убийстве друга его дочери неизвестному следователю по фамилии Озерец. Настроен Кир был весьма скептически. Ему не нравилась фамилия следователя, он не понимал, к кому идет, мужчине или женщине, и, кроме того, Кира чрезвычайно раздосадовало, что из-за этого или этой Озерец пришлось пропустить сеанс иглоукалывания у врача-китайца. Обаятельный тип, он всегда улыбался и на все истерические причитания пациентов кивал головой и приговаривал: «Спокойно, музсчина (женссина), спокойно!» И иголки, и восточная доброжелательность действовали на Кира исключительно благотворно. Но на сегодня китаец выпадал из расписания. Спина ныла все сильней, и Кир, мрачнея с каждым шагом, приближался к не менее мрачной коробке здания УВД.

Он был уже в подобном заведении много лет назад, когда умерла Лидия. Никаких отличий, все то же самое. Дешевый линолеум пополам с островками битого кафеля на полу, гадкого цвета краска на стенах и сплошь испитые и потрепанные физиономии следаков.

– Здравствуйте, – Кир нашел в коридоре нужную дверь, открыл ее и уставился внутрь.

Странная комнатенка: ни окон, ни дверей, кроме той, в которую он вошел. На полу какой-то мусор, несколько коробок, стул с проломленным сидением, горшки с засохшим цветами.

– Здравствуйте… – неуверенно повторил Кир, понимая, что здороваться тут не с кем.

Он вышел обратно в коридор, сверился с бумажкой – вроде все правильно.

– Простите, – он поймал на ходу мужчину в форме, пробегавшего мимо. – Мне тут повестку прислали, а номер кабинета, вроде, не тот… Не подскажете, как быть?

Мужчина, не останавливаясь, махнул рукой в конец коридора.

– Переехали они, – успел сказать он, словно против своей воли увлекаемый прочь шустрыми ногами. – Туда вам…

Кир проводил взглядом торопливого товарища и двинулся в указанном направлении. Коридор заканчивался двумя дверями. Одна из них была крест-накрест заколочена досками, а другая, едва Кир взялся за ручку, внезапно распахнулась сама.

– По делу Филонова? – без предисловий выпалила женщина, похожая на маленькую ободранную птичку.

От неожиданности Кир поперхнулся.

– Да нет, – он для уверенности заглянул в бумажку. – Виктора Литвинова. Я к товарищу Озерец.

– А, понятно, – птичка клюнула воздух. – Суламифь Юрьевна, к вам…

Женщина с той же поспешностью, что и мужчина в коридоре, унеслась прочь, а заинтригованный Кир шагнул внутрь. К сожалению, Суламифь Юрьевна не оправдала его надежд, она весила килограммов сто, на стуле сидела плотно, дышала шумно и на Кира не смотрела.

– Здравствуйте, – постарался он обратить на себе внимание женщины. – Суламифь…

– Я не Суламифь, – высоким голосом обиженно возразила та. – Я Галочка.

Кир совсем растерялся.

– Галочка… А как же Суламифь?

– Фима! – вдруг, как раскрывшаяся гармонь, взвыла Галина. – К тебе пришли.

Не поднимая глаз от бумаг, лежащих перед ней, она ткнула пальцем себе за спину, вероятно указывая Киру направление дальнейшего движения. Он послушно пошел в глубину кабинета мимо полок и унылых ободранных столов, которых никакая сувенирная мелочевка не могла украсить.

– Прошу вас, – раздался женский голос из-за шкафа. – Проходите сюда.

Кир свернул за шкаф и обомлел. Неприлично долго он смотрел на стройную, точеную девушку с длинными ногами и тонкими запястьями. Цветок, Сезанн, Бердслей, Саломея – Кир даже вспотел от такой красоты. Отвернувшись от окна, на котором она обхаживала семейство пыльных кактусов, девушка с улыбкой посмотрела на посетителя.

– Здрасьте… – выдохнул Кир, глядя в прекрасные семитские глаза.

– Простите, – у нее был сложный низкий голос с хрипотцой и бархатными переливами. – У нас переезд и ремонт. А в повестки по привычке шлепают старые номера кабинетов. Садитесь, пожалуйста.

Кир нащупал ногой стул, проверил рукой его спинку и сел, положив голову себе в ладонь.

– И вы занимаетесь убийствами? – рассматривая это чудо, спросил он.

– И уже давно, – подтвердила девушка. – А вы, – она заглянула в бумаги, – отец…

– Да, я отец, – произнес Кир.

Сейчас даже если бы она назвала его водопроводным краном, он согласился бы.

Утром следующего дня Игнат с удивлением обнаружил, что лишился сна. Та муть, в которой он проболтался несколько часов перед рассветом, могла быть забытьем, обмороком, отключкой, чем угодно, но только не нормальным человеческим отдыхом.

Игнат был чрезвычайно невнимателен к своему здоровью и с детства верил, что умрет не своей смертью. Один из его родственников по материнской линии, дядька Козьма, прожил до девяноста семи лет, терроризируя огромную семью и доводя до отчаяния угрозами пропить все свое наследство – черно-белую телку Афродиту – с алкашом-соседом Пантелеймонычем. У Козьмы в теле было 12 (!) раковых опухолей, а умер он, переев блинов на Масленицу. Не то, чтобы Игнат чувствовал в себе такой же сильный заряд жизненной энергии, но все плановые и неплановые осмотры врачей подтверждали одно и то же – бычье здоровье и неустойчивое состояние нервной системы. Впрочем, последнее не удивило еще ни одного специалиста. «Городской человек, батенька, – заявил очередной профессор, простучав молотком по всем конечностям Игната, – чего вы хотите? Само понятие нормы трансформировалось. Алкоголизм, стресс, экология. Я вас умоляю. У нас каждый второй автомобилист на дороге – нервопат, а каждый третий социально опасен. Да вы посмотрите, как они ездят! Вон, недавно, перед моим носом из третьего ряда какой-то дебил одним махом сворачивает влево! Я еле затормозил! И кто им только права выдает, я не знаю! Уроды!» Подтверждая свою теорию о городских психах, врач швырнул молоточек на стол и, царапая пером бумагу, накатал заключение в карточке Игната. Тот, вежливо улыбаясь, забрал свои бумажки и тихо испарился из кабинета. Как раз такой трюк ему пришлось проделать на днях, чтобы не проскочить нужный переулок. Хотя наверняка это были два совершенно разных случая.

Сейчас, стоя в ванной и рассматривая свою серую физиономию в мутном от пара зеркале, Игнат вспоминал, что он знал о сне. В голову лезла всякая ерунда о пытках бессонницей, о дельта-сне и о том, что сон необходим человеку как эмоциональная разгрузка. Как-то раз, когда Игнат стоял в безнадежной пробке на бульварах, невидимый специалист долго и подробно рассказывал в радиоэфире, что обычный ночной отдых подобно влажной губке стирает из памяти все нужные и ненужные воспоминания. Игнат задумался. Получалось, что если процесс психологической утилизации не наладится, спустя несколько таких ночей, как сегодняшняя, он превратится в социопата. Если уже не превратился.

Он натянул пальцами кожу под глазами. Отпустил. Два усталых морщинистых мешочка вернулись на место. Игнат вздохнул. Лохматые Коры всю ночь терзали его душу. Пока он лежал, провалившись в небытие, они мучили его тревожными видениями, он пугался, просыпался, и тут же начиналась пытка кошмарами наяву. Липкий от пота Игнат крутился в постели, как на вертеле, воздуха не хватало и хотелось бежать, бежать прочь, но ноги не слушались.

Игнат, как мог, привел себя в порядок. Где-то там, за высокими окнами квартиры, его ждал город. И эта встреча не сулила ничего хорошего. Игнат, уже готовый к выходу, подмигнул собственному отражению в зеркале. Хорошо одетый, немного опухший мужчина был совершенно непохож на него того, каким он себя помнил. Игнат сорвал пальто с вешалки и вышел из квартиры. К сожалению, сегодня ему было куда ехать. Выгодный контракт, подписание которого зависело теперь от его присутствия, определил маршрут – в самый центр, на десятый этаж одного из самых дорогих отелей города.

Подростков было четверо. Низенькие, корявые, руки в карманах, головы втянуты в плечи, походочки вразвалку. Невероятно, но Кочка умудрилась их не заметить. Да, она отвлеклась, раскапывая в снегу какие-то аппетитные объедки, но совсем ненадолго, и потом она всегда, что называется, чувствовала опасность спиной. Что произошло на этот раз? Она старела? Да вроде нет, Кочка была еще вполне ничего себе, бойко шныряла по знакомым дворам, заливисто облаивала чужих кобелей и присматривалась к знакомым стаям. А сегодня упустила приближение своих главных врагов, этих тупых и агрессивных малолеток, от которых вечно так воняло потом и адреналином, что Кочка их за квартал чуяла. Она подняла глаза. Подростки стояли плечом к плечу, а позади нее была кирпичная стена. Сердце забилось сильнее. Что делать: сразу метнуться напролом в надежде проскочить мимо или еще подождать и улучить подходящий момент? То, что ее собирались бить, а не гладить, Кочка знала наверняка, как и то, что сейчас от ее решения зависит очень много: вполне возможно, одними побитыми боками здесь не отделаешься. Остатки волчьей крови, разбавленной сотнями дворняг и домашних псов, вскипели в жилах, шерсть встала в холке, в глазах мелькнули отчаяние и злость. Она напряглась всем телом, готовясь к прыжку на прорыв, выбирая самого медлительного и слабого из обступившей ее группы, как вдруг услышала женский голос. Толстая тетка в шляпке с красной лентой спросила на удачу:

– Мальчики, вы не подскажете, как отсюда пройти к метро?

Один из «мальчиков» отвлекся, как раз тот, которого наметила Кочка, и она тут же воспользовалась моментом. Все произошло очень быстро. Собака пулей метнулась в сторону и во всю прыть понеслась по двору, взбивая лапами рыхлый снег, ей вслед полетели палки, которые подростки прятали за спинами, двое из них бросились в погоню, а женщина все кричала:

– Мальчики, ну что же вы делаете? Мальчики!

Игнат держался довольно долго. Похожие на близнецов-братьев два толстопузых гиганта сидели, развалясь на диванах, и курили сигары. Игнат терпеть не мог этого запаха и этого типа людей, бесконечно уверенных в себе, все обо всем знающих, авторитетных и в области тяжелой металлургии, и в том, кто из молоденьких актрис нынче в фаворитках у модного режиссера. Оба как попало сыпали пеплом вокруг себя и небрежно поглядывали по сторонам равнодушными поросячьими глазками. Несмотря на явное пренебрежение к миру вообще и к миру роскоши, цветущему в стенах этой шикарной гостиницы, они дважды придрались к официантке. Один – за недостаточно крепкий кофе, другой – за то, что девушка мало улыбалась, принимая заказ.

– У тебя что, умер кто-то? Нет? Так какого хрена ты с таким лицом ко мне подходишь? Сколько у вас кофе стоит? Триста рублей. Да ты понимаешь, что за такие деньги ты тут в голом виде должна меня обслуживать?

Пока он распекал, к слову сказать, прехорошенькую длинноногую девушку с коротко стриженными светлыми волосами, его компаньон делился впечатлениями о посещении Страны восходящего солнца.

– Слышь, пока туда летели, столько выпили – мне вообще по хер было, где сядем. Хонсю, Мытищи – с такого бодуна один ляд. Проспался на третий день, вышел на улицу – и чего? Ну, Япония. Ну, японцы, ну, дома здоровенные, чистенько, но не вставляет. Но вот эти японочки… я не могу! Ножки кривые, глазки косые, лица круглые и все время смеются. А юбки носят, мама дорогая! Все наружу! Не страна, а рай педофила! – чрезвычайно довольный собой, он откинул голову и заржал. – А суши, блин, без майонеза! Представляешь?!

Его юрист, тощенький человек в дорогом костюме, вздрогнул и страдальчески сморщился. Он явно в очередной раз проклинал себя за то, что когда-то продался этим дубинам и ушел из своей унылой, но честной адвокатской конторки в мир тупой силы и варварской роскоши. Желая несколько скрасить беседу, он прочистил горло и тихо произнес:

– Я в Японии никогда не был, но слышал, что это удивительная страна. Там до окончания Второй мировой император официально считался богом. А потом «бог» в радиоэфире публично заявил, что он самый обычный человек, и по стране, как цунами, прокатилась волна самоубийств. Простые граждане растерялись, их мир рухнул, бог умер, появился дрожащий человечек, и в довершении всего у них отобрали армию!

Толстяки напряженно засопели, их мозги были явно не в состоянии переварить столько сложных слов и выражений разом, а Игнат, выслушав несчастного, но богатого юриста, кивнул головой и отхлебнул остывший кофе.

– Я тоже в тех краях не бывал, – поддержал он разговор, – но знаю, что у японцев чрезвычайно развито чувство вины. Доходит до смешного. Например, химическая компания может на обычном кладбище устроить символическую могилу насекомым, уничтоженным их высокотоксичными препаратами, и написать что-нибудь типа «Покойтесь с миром, дорогие термиты!» А рядом какая-нибудь швейная фабрика выкупит за нехилые деньги кусок земли и «похоронит»… сломанные иголки. Вот мне интересно, если они так относятся к букашкам, на что они способны по отношению к обиженной жене, другу, сыну, коллеге? И откуда вести счет: кто должен делать себе харакири – автолюбитель, превысивший скорость и подвергший опасности жизни других автолюбителей, или полицейский, который вынужден его задержать и выписать штраф? Жена, полюбившая другого, или муж, не удержавший свою жену?

После такого выступления за столом стало совсем нехорошо. Колобки молчали, они ничего не понимали, были уверены, что над ними издеваются, несмотря на все их несметные богатства и машины с наикрутейшими номерами и мигалками. Наконец, один из них не выдержал.

– Мне тут анекдот в тему рассказали, – он пыхнул сигарой в сторону Игната. – Приходит, значит, к отцу сынуля и спрашивает: «Батя, а че такое виртуально?» Тот подумал-подумал, репу почесал и говорит: «А ты сходи к матери своей и старшему братану и спроси их, отдадутся они за две тыщи евро?» Тот сходил, спросил. Те, типа, ответили однозначно утвердительно. Сынуля к отцу, так и так, согласны родственники, и че дальше, в чем соль-то? А тот ему и говорит: «Ну, вот, понимаешь, пацан, мы с тобой, типа, виртуально поимели четыре тыщи, а на деле получается, что твоя мать – проститутка, а брательник – пидор!» Ха-ха-ха! Пидор! Представяешь!

Толстяки дружно заржали и затрясли пузами. Ухмыльнулись и телохранители, юрист дипломатично захихикал, уткнув нос в бумаги, а Игнат почему-то покраснел, на его лбу проступил пот, он побелевшими пальцами вцепился в подлокотники, подался вперед и внезапно… его вырвало прямо в пах одного из «партнеров».

На всем этаже гостиницы стало так тихо, что Игнат услышал, как мурлыкнуло в животе одного из остолбеневших посетителей. Официанты побелели, управляющая на глазах теряла сознание, у телохранителей отщелкивал стартовый механизм перед рывком, толстяки тупо таращились на блевотную массу, залившую дорогую ткань брюк. Общее напряжение достигло такого градуса, что, казалось, еще мгновение, и весь этаж сорвет мощным направленным взрывом, как вдруг мелодично звякнул лифт, зеркальные двери раскрылись, и в зал вышел мужчина.

– Нет, не надо меня уговаривать. Я сказал, буду поздно, не надо меня ждать! – произнес он в телефон и сам удивился тому, как громко и зло прозвучал его голос под высокими стеклянными потолками.

Его появление словно расколдовало собравшихся. Все разом сорвались с мест, заметались, заголосили, забегали, облеванный толстяк отшвырнул в сторону сигару и взревел, телохранители схватили Игната, и тот закрыл глаза…

Он вдруг увидел себя парящим то ли в воде, то ли в воздухе. Свободным, легким, молодым. Ничто не беспокоило его, ничто не тяготило. Ощущение невесомости охватило душу и тело, он все мог, он был всесилен, он еще не был богом, но уже перерос просто человека… «Может я умер?..» – пронеслось у него в голове, и Игнат очнулся.

Пока он летал, блевотину уже стерли, колобков вывели, разбитую посуду убрали, управляющую привели в чувство, его самого, избитого, положили на диван. Он так и не открыл глаз и в кроваво-красной темноте слушал, как два голоса в отдалении поносили отборным матом его самого, и его компанию, и перспективы взаимного сотрудничества, и эту гребаную гостиницу, и официантку, и страну, и жизнь. И вдруг совсем близко над ухом Игнат услышал шепот, преисполненный благодарности: «Вы не представляете, сколько лет я мечтал это сделать!» Игнат приоткрыл уже слегка заплывший глаз. Юрист, как ни в чем не бывало, удалялся прочь, всем своим видом демонстрируя презрение и возмущение.

– Рад за вас, – прошептал Игнат и закрыл глаза.

Спустя полчаса, глядя на мир в полтора глаза, Игнат вывел машину из подземного гаража, вывернул на большую дорогу и погнал вперед. Минуя пробки, он неожиданно быстро проскочил все четыре городских кольца, выехал на шоссе и взял курс на север. Грязная машина неслась вперед, никуда не сворачивая, почти не сбавляя скорости, и, не очнись он в какой-то момент, возможно, Игнат вскоре оказался бы в соседнем городе. Но нет, он вовремя отвлекся от дороги и дурных мыслей, нашел разворот и, удивляясь тому, как далеко его занесло, направился обратно.

Когда он въехал в центр, уже совсем стемнело. Игнат так устал, что только в последний момент затормозил на светофоре, чудом не протаранив стоявшую перед ним легковушку. От резкого толчка из-под пассажирского сидения что-то вылетело. Игнат нагнулся, нашаривая на полу в темноте невидимый предмет, наконец что-то ухватил и под возмущенный вой вечноспешащих машин свернул к обочине. Он включил свет и осмотрел свою находку. Это были ключи Инги. Небольшая связка с брелком в виде бутылки. Внутри прозрачной склянки, имитируя снег, в густой гелиевой жидкости летели белые хлопья-блестки. Игнат потряс брелок, перебаламутив начинку. Это был его подарок Инге на очередной день рождения, небольшой довесок к новенькому автомобилю. Он сунул ключи в карман и осмотрелся.

До квартиры Инги было рукой подать. Игнат совсем недолго покружил по улицам и вскоре въехал на нужную. Бросил машину в хорошо знакомом дворе и, сам удивляясь странному желанию навестить прошлое, поспешил на седьмой этаж.

Игнат уже собрался провернуть знакомый ключ в знакомом замке, как вдруг с треском распахнулась дверь соседней квартиры.

– Ты что же, смерти моей хочешь? – задребезжал надтреснутый старческий голос.

Игнат вздрогнул. На площадку выскочила облезлая собачка с розовой кожей, светившей из-под свалявшейся блеклой шерсти. За ней, стуча палкой, выбрался такой же жалкий и облезлый старик. Судя по тому, как крутилась собачонка, ей надо было на снег и срочно. Заметив Игната, старик машинально кивнул, вздохнул, вздрогнул и направился к лифту.

– Ночь же на дворе… – бормотал несчастный, едва поспевая за своей отчаянно пукающей псиной.

Игнат дождался, когда за беспокойными соседями закроются двери кабины, открыл наконец дверь и вошел в темную прихожую. Знакомый запах обступил его со всех сторон. Обычно так пахло в старых библиотеках: сладковатой пылью, книгами, сыростью.

Он не стал включать свет и впотьмах, как слепой, ощупывая все углы, обошел квартиру. Вернулся в прихожую, остановился, потирая руки и обдумывая ситуацию. Похоже, Инга была чудовищем. Наверняка Виктору было все равно, где жить. Но ей… Здесь почти ничего не изменилось с тех пор, когда они с ней спали, ели, целовались и ссорились. Та же мебель, те же обои, шторы, торшеры, вещи, которые они покупали вместе или дарили друг другу. Игнат не выдержал и включил свет. Может, он чего-то просто не разглядел в темноте? Может, все это только чудилось ему от ревности и боли? Он подошел к книжным полкам в конце коридора. Заглянул за одну из них. Так и есть! На светлых обоях черной ручкой было нацарапано «Люблю тебя!» В ту далекую осеннюю ночь они с Ингой играли в «Горячо-холодно», и Инга чуть с ума не сошла, безуспешно пытаясь отыскать спрятанную цель. А сколько визгов и поцелуев последовало тогда сразу после находки… Игнат покачал головой, зашел в комнату, открыл шкаф. У него заболели глаза – они даже постельное белье оставили, не обзавелись новым. Спали, разбрасывая свое семя на его простынях… Он опустился на пол. Обхватил голову руками. Что ж они – совсем не люди? Она-то – точно не человек. Так жить – в квартире, полной воспоминаний, и тайников, и памятных мест.

А может, они и не жили здесь? Да! А вдруг вообще все было подставлено и разыграно? От Инги всего можно было ожидать. Игнат вскочил и побежал вдоль стен. Кухня, спальня, ванна, туалет, коридор…

Но нет. Дудки! Здесь жили. Двое. Парочка влюбленных. И, судя по расставленным то тут, то там совместным фотографиям, жили неплохо. Так же, как когда-то они с Ингой: радовались жизни, позировали друзьям, ездили, путешествовали, шашлыки жарили на природе. Игнат взял один из снимков, вставленный в дешевую рамку. Покрутил, посмотрел, так и не разобрал, какая страна была на горизонте, зато всласть налюбовался главными героями на переднем плане – загорелой Ингой, сегодня пациенткой сумасшедшего дома, и белозубым Виктором, ныне покойником.

Игнат отставил снимок или разбил об пол – он так и не понял. В холодильнике среди безвременно погибшего провианта нашлось полбутылки водки. Этого было мало, но Игнат, не раздумывая, влил в себя все разом. И словно ударили в мягкий колокол: реальность оттянулась вперед на длинной резинке и вскоре с тяжелой оттяжкой вновь ударила в голову. Игнат всхлипнул. Нет, не Инга была во всем виновата, а он сам. Идиот, из всех неподходящих мест на земле, он притащился в самое неподходящее…

Глава четырнадцатая

КРЕСЛО

Девочка, зажав плечом телефонную трубку, стояла в коридоре. Она скребла карандашом по обоям, рисуя поверх узоров и цветов какие-то остроугольные геометрические фигуры – то ли камни, то ли клетки. Оттого, что она давила слишком сильно, грифель крошился и черным облачком осыпался книзу.

Она была не одна: за ее спиной, в конце коридора, в углу, притаился Кир. Казалось, он не дышал, так неподвижна была его высокая фигура. Он напряженно вслушивался в ее невнятное бормотание, надеясь разобрать слова или хотя бы уловить интонацию. Видела его девочка или нет, но она не обращала на деда никакого внимания, качала головой, то ли соглашаясь, то ли сокрушаясь, сопела и постукивала носком туфли о стену.

Они крепко поссорились с Киром после того, как она, разозлившись на него и на весь белый свет, убежала на лестницу. Кир тогда долго бегал вверх и вниз, заглядывая во все углы и простенки, пока не понял, что девочка спряталась в лифте. Он, может, и не обратил бы внимания на постоянно занятую кабину, если бы не потный гражданин в распахнутой шубе и влажной заячьей шапке набекрень.

– Суки, подонки, говнюки, суки, подонки, говнюки, – неизменно в одном порядке приговаривал он, преодолевая очередной пролет. – Суки, подонки, говнюки, суки…

Столкнувшись с Киром, он притормозил, стянул с головы жалкий убор и утер мехом лицо.

– А? – воскликнул он и мотнул головой в сторону лифта. – Что творят! Десять минут прождал внизу, а они все катаются и катаются! А ведь мне на последний этаж! Это же инфаркт! Безобразие какое!

Кир ошеломленно уставился сначала на несчастного, а потом на красную кнопку вызова. И как он не заметил! Действительно, все то время, пока он прочесывал лестницы, лифт гудел и гудел, двигаясь вверх и вниз внутри шахты. Он прислушался: судя по звуку, кабина была где-то рядом. И вдруг, как только Кир подумал, что рано радоваться – неизвестно, сколько еще придется бегать по этажам, преследуя непредсказуемую пассажирку, двери лифта распахнулись прямо перед ними.

– Та-ак, а это еще что тут такое? – взревел неизвестный, заглядывая внутрь. – Попалась, какашка!

Но тут за его плечом еще громче взревел Кир, оттеснил растерявшегося мужика, подхватил девочку на руки и припустил вверх по лестнице. Вслед ему полетели витиеватые проклятья, но Киру было все равно.

Дома, глядя на ее насупленную физиономию, он в отчаянии всплеснул руками:

– Я не понимаю! Что с тобой такое?

– Ты же волшебник, – с ехидцей вдруг отозвалась она. – Ты должен все знать.

– Никакой я не волшебник, – Кир отмахнулся. – Я обычный человек, я очень люблю тебя и переживаю из-за того, что ты вдруг стала…

Он запнулся.

– Какая? – подстегнула его девочка.

– Чужая, злая, холодная, закрытая… – Кир замолчал, испугавшись, что не сможет остановиться. – И я не понимаю, почему?

Девочка встала.

– А может, я такая и есть?

Кир покачал головой.

– Нет, это не так. Ты – моя внучка, ты добрая, нежная, ласковая…

– А откуда ты знаешь? Ты же даже не волшебник! – она презрительным и разочарованным взглядом смерила деда и удалилась.

Закрылась дверь детской, и в гостиной на стене качнулась безделушка – три стеклянных ангела, летящих в обнимку друг с другом.

До вечера она не показывалась из своей комнаты, ни с кем не разговаривала. Только когда уже совсем стемнело, выбралась в коридор, и вот уже почти четверть часа они стояли: она – с телефонной трубкой в руках, а он – у нее за спиной, в тишине и без движения. Позади Кира висело большое зеркало, в котором отражалось бесконечное пространство, ему что-то почудилось, он обернулся и встретился с собственным взглядом. Кир вздрогнул. Кто-то другой смотрел на него из глубины «голубого дряхлого стекла». И тут он услышал тихий, но отчетливый голос девочки:

– Да, мама. Да. Все хорошо. Да, мамочка, конечно…

Глаза Кира округлились, и он быстро подошел к ней.

– С кем ты разговариваешь? – спросил Кир. – Кто это?

Девочка тут же отняла трубку от уха, прижала ее к груди и с вызовом уставилась на деда.

– Никто!

Кир молча смотрел на нее. Чуть вздернутый носик, глянцевая челка, упрямый взгляд исподлобья, алые пятна на щеках. Похоже, ее брат был прав – куколка стремительно превращалась в женщину.

– Я жду, – не повышая голоса, произнес Кир.

Девочка потупилась. Эта война была еще неравной.

– С мамой я разговариваю, – неохотно ответила она своим башмачкам.

– Дай мне трубку, – протянул руку Кир.

Она опять, было, вскинулась, но шмыгнула носом и через силу протянула ему трубку.

– Алло. Алло… – Кир посмотрел на девочку. – Там нет никого.

– Это теперь там никого. А была мама, – она прятала глаза, но отвечала смело. – Мама с тобой не хочет разговаривать, она со мной говорила!

Девочка резко отвернулась и побежала в сторону кухни. Кир зажмурился, на мгновение ему показалась, что она прошла сквозь зеркало и скрылась не за углом, а в отражении коридора. Кир некоторое время растерянно смотрел в пустоту, о чем-то размышляя, потом аккуратно повесил трубку. Тут же, словно он только этого и ждал, телефон зазвонил вновь. Кир помедлил, но все-таки подошел.

– Да, я слушаю, говорите. Что? Ограды на могилы? Нет, вы ошиблись номером.

Он вернул трубку на место.

– Что за люди… Ни «здрасте», ни «до свидания», – проворчал Кир, входя в свою комнату и включая свет.

Сначала Инге приснилось море. Оно зеленой гелиевой массой обрушивалось с потолка и заливало палату. Вода поднималась все выше и выше, и вот уже веселенькие волны плескались под плоской лампой, а она, раскинув руки крестом, покачивалась в центре, и болели стиснутые давлением легкие, и уже совсем нечем было дышать. А вокруг, в водяной невесомости, парили книги, непарные туфли, часы-будильник, паяльник, старый веер, ножки от стула, какая-то грязь и мелкий мусор. Инга чувствовала, что умирает, уже даже ощутила приближающуюся предсмертную эйфорию, как вдруг из пола палаты выдернули маленькую затычку, и вода устремилась прочь, увлекая по кругу странные предметы и ее саму, беспомощную и бездыханную.

Со страшным всасывающим звуком Ингу затянуло в крошечную воронку и выкинуло в потустороннее пространство. Она полежала, прислушиваясь к обступившим ее звукам, наконец решилась и открыла глаза. Ничего особенного: обычный день, переулок, выходящий на Никитскую, бессмысленные обрывки разговоров прохожих, скопление автомобилей, привычный шум, гам, лай и переливы автомобильных сирен вдалеке. Странным было только то, что она лежала на земле в крошечном сквере, и еще то, что прямо перед ней, заглядывая ей в лицо, в воздухе висела небольшая и плоская желтая рыбка. Рыбка была настолько тонкой, что, когда она вставала анфас, становилась практически невидимой: оставались только полусферы глаз и полупрозрачная вуаль хвоста.

Инга зажмурилась, сосчитала до десяти и вновь посмотрела прямо перед собой. Вместо рыбки в текучем воздухе колебался Осип, ее бывший любовник.

Дети сидели в гостиной в своем любимом углу, втиснувшись в крошечный проем между стеной и разбитым сервантом. Они не могли отсюда видеть Кира, следящего за ними в зеркало, в котором отражалось полкомнаты. Перед детьми были разложены кисти, краски, рисовальная бумага, конфеты, печенье, ломтики розовой пастилы и ребристые зефирины в шоколаде. Все это хозяйство лежало нетронутым. Девочка молчала, крепко задумавшись о чем-то своем, а мальчик все разглаживал и разглаживал пальцами невидимые складки на брюках.

Она заговорила внезапно, с полуслова, как будто часть монолога уже произнесла про себя, а теперь, когда кто-то переключил невидимый тумблер, ее речь зазвучала вслух.

– …никто не знает, откуда она приходит. Она страшная и прекрасная, видимая и невидимая. Она царица ночи и тьмы. Она все знает, за всеми следит. Появляется то тут, то там. А потом начинает наказывать. И люди бессильны перед ней, хозяйкой ночи. И только мы можем ее вызвать.

Мальчик, оторвавшись от брюк и занявшись пастилой, молча жевал, внимательно глядя на сестру.

– Мы можем, потому что мы – дети. Взрослых она уже слышать не может. Они надоели ей страшно со своими глупостями. Любовь, измены – ужас один… А нас она любит. Жалеет. Потому что мы ни в чем не виноваты. И если ее как следует позвать, она придет. И все сделает так, как мы хотим.

Мальчик с трудом проглотил сладкий ком, скопившийся во рту.

– А если он нас накажет? – спросил он.

Девочка взглянула на брата так, будто только что заметила.

– Никогда, – даже не ему, а самой себе убежденно заявила она. – Он не посмеет. Нас никто не наказывает. Мы же как сиротки.

Мальчик вытянул сначала ноги, потом – руки, растопырил пальцы и осмотрел их.

– Но я, вроде, не сиротка, – заключил он, подводя итог своим наблюдениям.

– Это снаружи, – произнесла девочка. – А внутри – самый настоящий сирота. Ладно, это неважно, я тебе еще самое главное не рассказала.

Она выглянула из-за края серванта, осмотрелась, не подползают ли шпионские тени из-под столов и кресел, и, удовлетворившись, жарко зашептала на ухо брату что-то страшно важное. Мальчик слушал, слушал, кивал и вдруг потянулся пальчиком поковырять в носу. Сестра, не прерывая речи, уверенной рукой шлепнула его по запястью, но ни он, ни она не отвлеклись от разговора. Вскоре она закончила и немного отстранилась, желая рассмотреть, какое впечатление произвели ее слова.

– А что, если все-таки накажет? – упрямо повторил мальчик.

Девочка проворно выбралась из их убежища.

– Вот трус, – она с досадой топнула ногой. – Говорю тебе, не накажет! Хорошо, если захочет наказать, я скажу: это я все придумала. Ты – ни при чем. Идет?

– Ну, не знаю… – колебался он.

Он тоже выбрался на середину комнаты и стоял, поправляя одежду. Сестра с покровительственным видом осмотрела его, одернула брючки, отряхнула рубашку и покачала головой.

– Какой-то ты нескладный, – пробормотала она, взяла братца за руку и повела в сторону детской. – Пойдем, надо все подготовить…

Кир дал им на подготовку почти два часа. Все это время он провел перед увеличенной репродукцией «Пира королей», установленной на этюднике между двумя яркими лампами. Часы стрекотали, провожая убегающее время, а он все рассматривал руки-стебли, пальцы, сложенные иконописными лопатками, голые черепа, вывернутые конечности… Признаться, Киру всегда было интересно, а где находится этот зал? В каких покоях пируют собравшиеся? Кто родители женщины с гладкой прической, сидящей второй от левого края? Как кличут собаку, пристроившуюся внизу? Где поймали большую рыбу, казавшуюся единственным живым существом в этой странной компании? Все гости, словно перепачканные густой кровью, сухие, безжизненные, с жилистой пластикой трупов, были вызваны художником из другого мира. Из какого? Из мира воображения? А в какой мир они уходили с этой странной трапезы, на которой никто не ел и не пил? Вопросов было больше, чем ответов, и время шло, и что-то назревало в брюхе ночи и за дверью его комнаты.

Когда Кир наконец вошел в гостиную, дети, как ни в чем не бывало, сидели за столом в окружении учебников, книг и все тех же цветных карандашей и красок.

– Привет! – улыбнулся он с порога.

– Привет! – эхом отозвались они.

Кир подошел, по обыкновению поцеловал детей и обратил внимание на то, что при его приближении девочка машинально прикрыла локтем свой рисунок. Однако Кир успел разглядеть фигуру человека, проткнутую красными молниями. Он ничего не сказал, только поднял брови и направился к своему креслу.

– Ну, как вы тут? – спросил Кир, подбирая полы длинной домашней кофты.

За его спиной было подозрительно тихо, и Кир понял, что сейчас что-то начнется. Он совладал с мгновенным приступом паники, охватившим его, и сел…

– Не шалили? – голос ничем не выдал Кира.

Дети, не моргая, смотрели на деда. Он с улыбкой смотрел на них. Ничего не происходило, и молчание затягивалось.

– А ты как себя чувствуешь? – не выдержала девочка.

– Нормально, – спокойно ответил Кир. – А что?

– Ничего не болит? – продолжила она свои расспросы.

– Да нет, вроде. А должно? – поинтересовался Кир.

Она переглянулась с братом. Оба выглядели слегка растерянными. Тогда Кир встал и выдернул из кресла одну из булавок, на которых сидел все это время.

– Или вы вот это имеете в виду? – спросил он, показав детям окровавленное острие.

Они расширенными глазами смотрели на булавку, перепачканную чем-то красным. Кир спокойно вытер кровь о край одежды. Отложил булавку в сторону.

– Если ты хочешь знать, болит ли у меня зад, то могу ответить – нет, не болит. А вот на душе у меня неспокойно.

Он помолчал.

– Кто это придумал? – под высоким потолком тихо прозвучал простой вопрос.

Ответа не последовало. Тогда Кир одним движением выдвинул кресло на середину комнаты.

– Встаньте из-за стола, – все так же, не повышая голоса, скомандовал он.

Дети медленно сползли со стульев. Кир внимательно смотрел на них, словно выбирал. Выбрал. Кивнул девочке.

– Подойди к креслу. Сядь.

Она не шевельнулась.

– Я неясно выразился? Подойди и сядь.

Ее глаза наполнились слезами. Она сделала несколько неуверенных шагов в сторону ужасного кресла и остановилась.

– Села, я сказал, – тихо и так страшно приказал Кир, что девочка сглотнула и словно заговоренная подошла к креслу и взялась за подлокотники.

Она уже почти села в него, как вдруг раздался громкий крик мальчика.

– Нет! Нет!! Не садись! – он бросился к сестре. – Это я. Это все я придумал! Не надо садиться…

Кир смотрел на детей, прижавшихся друг к другу.

– Зачем? – в его вопросе не было ни гнева, ни обид.

– Мы просто хотели проверить, живой ты или нет! – прокричал мальчик.

Кир опешил. Было заметно, что он не ожидал такого поворота.

– А с чего вы взяли, что я неживой?

– Ну, мы, мы просто хотели… Ну, не знаю… Ты такой спокойный, не ругаешь нас, не наказываешь, не кричишь.

– То есть, если бы я вас порол, орал и таскал за уши, то таких вопросов не возникало бы? – Кир только руками развел.

– Не знаю, – мальчик изо всех сил обнимал сестру. – Мы просто хотели проверить…

– Ну и что вы поняли? Живой я или мертвый? – спросил Кир.

– Живой! Живой! – убежденно выкрикнул мальчик.

– Мертвый, – сквозь зубы тихо, еле слышно, процедила девочка.

Кир глаз с нее не сводил. Ее слезы высохли. Теперь она смотрела с ненавистью и презрением.

– Понятно, – спокойно и даже весело подытожил Кир. – Получается, эксперимент не удался. Ну, что ж, бывает… А теперь марш отсюда.

Дети стояли не двигаясь.

– Брысь, я сказал! – крикнул Кир.

В одно мгновение оба исчезли за дверями детской. Зазвонил телефон, и Кир поплелся в сторону аппарата.

– Алло. Я слушаю вас. Кто это?

Зад, наколотый иголками, болел так, словно Кир без штанов со всего маху сел в муравейник. Молчание в трубке затягивалось, и он разозлился.

– Да говорите же! – рявкнул Кир.

– Здравствуйте, Кирилл Александрович, – наконец раздался развязный голос. – Это я – Игнат Андреевич Авдеев. Знакома вам такая фамилия? Не ждали меня?

Кир поморщился. Судя по тону, его почти бывший зять был на взводе и сильно пьян.

– Ждал, не ждал – какая разница. Чего тебе?

– Да мы вот хотели заехать к вам, дорогой Кирилл Александрович, давно не видели, соскучились… – пропел Игнат.

– А я нет, – отрезал Кир.

– Ну, это понятно, Кирилл Александрович, мы такого счастья и не ждали. Куда вам… Хорошо, если вообще помните о нас, убогих…

– Ладно, хватит, – Киру надоел этот пьяный вальс вокруг да около. – Чего звонишь?

– Поговорить надо, – вдруг трезво и собранно ответил Игнат.

– Говори.

– Не могу. Надо увидеться. И, кроме того, ваша дочь просила кое-что из вещей…

– Сам знаешь, нет у меня больше ее вещей. Не выдумывай, – Кир резко повесил трубку и посмотрел в опрокинутое зеркало.

Повернутые в отражении часы показывали какое-то несуразное время, за окном падал тихий мягкий снег, и вдруг ему невыносимо захотелось на волю.

– Настька, я пойду, пройдусь. Вернусь через полчаса! – крикнул он в глубину квартиры и заковылял прочь.

На улице уже почти не было видно прохожих, только какие-то тени спешили вдоль стен, удлиняясь в свете фонарей. Снег не сыпал и не шел он парил, медленно опускаясь на землю. Кир постоял в переулке, решая, куда направиться – влево или вправо, и свернул в сторону Садового кольца. Он шел и думал о том, что когда-то по приказу царя здесь и вправду были устроены сады. Город расширился и перекинулся за границу Земляного вала, все укрепления срыли, а поселенцев обязали разбить палисадники. «Короткая у нас память, – остановился сам удивленный своим открытием Кир, – Садовое кольцо никто не связывает с садами, Останкино – с останками, воскресение – с Воскресением Господним… Хм, надо детям рассказать. Вот, например, “бежать стремглав” сегодня означает быстро бежать, а не быть казненным на кресте вниз головой – “стремглав”. Об этом как о милости просил когда-то своих палачей апостол Петр. Быть распятым точно, как Учитель – в обычном положении тела, казалось ему незаслуженной честью. Или вот еще “и на старуху бывает проруха”, ведь это значит, что…»

Но тут размышления Кира были прерваны совершенно неожиданным образом. Он уже вышел из переулка и не спеша поднимался в гору к Таганской площади, как вдруг заметил группу людей, выстроившихся прямо перед ним на краю широкой и крутой лестницы. Они стояли, подсвеченные мутным светом фонарей, и Кир заметил оборки, шлемы, хоботы, кокошники, ботфорты, развевающиеся на ветру плащи и перья вперемешку с валенками, тулупами и ушанками. Он не успел испугаться, только подумал, а люди ли это? Может, это те самые московские призраки, о которых рассказывают, что они гуляют ночами по городу и пугают случайных прохожих не утробным воем и мрачными пророчествами, а своим идиотским внешним видом. Пока Кир сомневался, компания на лестнице зашевелилась и вдруг, как по команде, горохом рассыпалась по ступеням. Мимо Кира. обдавая его запахом гнили, плесени и перегара. пронеслись русалки, конкистадоры, лешие и короли. Вскоре улюлюкающая нечисть сгинула в темноте и снегопаде, словно ее и не было, а Кир, оглядываясь, поднялся вверх к кирпичному зданию театра. Там во дворе он заметил мусорный контейнер, доверху набитый старыми порчеными костюмами. Видимо, бомжи растащили выброшенное барахло и нарядились, кто для смеха, кто – для тепла.

Кир усмехнулся, подобрал с тротуара ботинок с полуоторванной «золотой» пряжкой, очевидно, туфли сказочного принца, и с размаху забросил в контейнер. Несколько потревоженных крыс, возмущенно пища, метнулись в сторону. Кир снял с рукава налипшую длинную и грязную шелковую ленту и побрел наверх. Несмотря на поздний час, метро еще работало. К нему он и направился.

Глава пятнадцатая

ОСИП

Игнат очнулся рано утром от настойчивого звонка. Странно, ему казалось, что вчера после разговора с тестем он разбил свой телефон о стену. Однако сейчас тот звонил, как ни в чем не бывало. Игнат спросонья не сразу понял, где находится, что это за комната с синими прозрачными шторами и откуда доносится звонок. В конце концов, он поймал прыгающий от вибрации аппарат, нажал сразу на все кнопки и прохрипел: «Алло».

Голос Ивана на другом конце провода не обещал ничего хорошего.

– Привет, ты где?

– А что случилось? – вопросом на вопрос ответил Игнат.

– Расскажу при встрече. Я подъеду к тебе?

– Нет, не надо, – Игнат, потер глаза, осматриваясь. – Давай встретимся у нас в кафе. Да что произошло, ты мне можешь сказать?

– В кафе. Хорошо. Через час, – Иван повесил трубку.

Игнат упал обратно в подушки. Нет, все-таки жизнь не была благом. Она просто держала в тисках, иногда ослабляла хватку, и тогда хотелось верить в то, что мир прекрасен. Зато как только тиски сжимались вновь, в легких не оставалось воздуха, и не было сил ни дышать, ни жить.

Игнат опоздал минут на пятнадцать. В любом случае, даже если бы он задержался на час, не стоило встречать его таким перекошенным лицом.

– Принеси кофе и сигарет, – бросил официантке Игнат.

– Каких? – спросила девушка.

– Любых.

Девица раздражала его, впрочем, как и обстановка в кафе, и напряженное лицо Ивана.

– Ну, что стряслось-то? – спросил Игнат. – Умер кто-то или что?

Иван хотел ответить, но сдержался и промолчал. Девушка со своим блокнотиком продолжила стоять рядом.

– Иди, чего встала? – прогнал он ее и уставился на друга.

– Сегодня утром мне позвонили… – Иван замялся.

Ему явно было трудно говорить. Странно, с чего бы это? Игнат подождал, распотрошил поднесенную пачку сигарет, выдернул одну и закурил, прикрывая огонь руками, так, словно они стояли на ветру. «Ну, давай, дружок, рассказывай! – думал он, поглядывая на растерянного Ивана. – Даже интересно, чем ты хочешь меня удивить?»

Однако молчание затягивалось, Игнат начал терять терпение.

– Вань, может, скажешь, наконец, какого черта я приволокся сюда? Посидеть помолчать вдвоем? – не выдержал он.

Иван вздохнул.

– Осипа убили, – тихо произнес он.

– Осипа… – Игнат потер лоб. – Какого Осипа?

Внезапно его осенило.

– Ах, Осипа!

Игнат, не глядя, пододвинул чашку с кофе, механически надорвал бумажную трубочку с сахаром, высыпал, размешал. Отхлебнул. Обжег нёбо. Полупустое в этот час кафе норовило раскрутиться, как гигантский аттракцион.

– Как это случилось? – спросил он, усилием воли останавливая вращение.

– Вышел ночью с собакой, переходил через дорогу… в общем, сбили его, насмерть.

– Нашли?

– Что?

– Машину нашли?

– А, нет, не нашли. Только тело.

Игнат как-то сразу почувствовал, что не выспался, что ломит виски от давления и похмелья, и отсырели ноги: выйдя из машины, он шагнул прямо в жидкую придорожную грязь. Игнат с трудом подавил зевок, но уже вскоре не выдержал и все-таки зевнул, как собака, широко и нервно. В последний момент спохватился и прикрыл рот рукой, но Иван не обратил на это внимания. Он явно был озабочен какой-то мыслью, которая все не давала ему покоя.

– Скажи, – наконец спросил Иван, глядя куда-то в окно. – Ты где вчера был?

Так же внезапно, как навалилось, недомогание прошло. Мир приобрел четкие границы и контуры, а Игнат вновь убедился, что злость не ослепляет, а возвращает зрение.

– Иди ты к черту, – отчетливо произнес он. – Ты понял? Иди ты к черту!

Он резко встал, задел ногой соседний стул, тот с грохотом опрокинулся. Несколько пар глаз с любопытством уставились в их сторону. Иван сидел, не шевелясь, Игнат разломал в пепельнице свою сигарету и кое-как натянул на плечи пальто.

– Иди ты к черту! – еще раз повторил он и поспешно вышел из кафе.

Удар двери, и тихая музыка в кафе мгновенно сменилась грохотом безудержного Садового кольца. Машины на бешеной скорости проносились мимо. Стоя на обочине, Игнат в задумчивости смотрел на смертоносный поток. Голову переполняли выспренние размышления о соседстве жизни и смерти. Вот здесь на тротуаре ты жив и здоров, а один неверный шаг на проезжую часть – и ты труп, безвольное окровавленное тело. Кстати, неплохой способ самоубийства – никто и не догадается, что жизнь стала невыносимой, что нет сил ни на то, чтобы вставать по утрам, ни на то, чтобы оставаться в постели…

«Гулял с собакой… Переходил через дорогу… Гулял с собакой… Насмерть… Насмерть…»

Игнат взял себя в руки и отступил на тротуар.

«Сбили насмерть… Машину не нашли… Не нашли…»

Еще бы. В этом городе убивали каждую ночь. Игнат с неприязнью обвел взглядом безмолвные громады домов, нависавших над дорогой. За любым окном мог притаиться вор, убийца, насильник, маньяк, подлец, обиженный женой или жизнью человек. Было жутковато думать о том, что где-то на кухне под самым обычным абажуром сидит возможный виновник вчерашнего или завтрашнего несчастья. В любой момент он может стать причиной катастрофы в вашей жизни и либо поплатиться за это, либо… исчезнуть. Раствориться в темноте и толпе. Ведь многих убийц так и не находят. О них тревожными голосами рассказывают в новостях, показывают места происшествий: одинаковые улицы, подворотни и подъезды, соседи-свидетели в халатах с бегающими от возбуждения глазами, которые докладывают, что покойный-де много и часто пил или, напротив, был приятнейшим человеком, а вот в тот день взял и не пришел с работы… Какой кошмар! Но уже наутро все обо всем забывают, а убийца умывается, одевается и, как ни в чем не бывало, отправляется на службу в свою контору, или идет в магазин за покупками, или, так и не просыпаясь, продолжает храпеть в алкогольном угаре в углу своей квартиры-берлоги.

– Игнат, послушай… – внезапно над ухом раздался голос Ивана.

Игнат вздрогнул и обернулся. Понурый вид друга вернул его к насущным заботам.

– Это ты послушай, – перебил он. – Сколько лет мы знакомы? Сто? Двести? И ты еще спрашиваешь: «Где я был?» Вань, ты чего?

– Послушай, прости. Правда. – Иван взял его за локоть.

Игнат невольно одернул руку. Что за странное желание прикоснуться, чтобы убедить, дотронуться, чтобы лучше поняли, прижаться, чтобы простили.

– Я не то имел в виду…

– А что ты имел в виду, следователь хренов?

Игнат посмотрел на друга. Под этим злым и одновременно веселым взглядом Иван потупился.

– Только то, что спросил. Я весь вечер вчера тебе звонил. Тебя из УВД искали. Эта Озерцова или как там ее? А ты… дома тебя нет, мобильный отключен. Я даже заезжал к тебе. Звонил, стучал, думал, что случилось. Где ты был, черт подери?

– Номер снял.

– Чего?

– Снял номер в гостинице.

– В какой? – растерялся Иван, но, заметив угрозу во взгляде друга, замахал руками. – Ну хорошо, хорошо, неважно…

Игнат только головой покачал.

– Слушай, – внезапно вспомнив о чем-то, он посмотрел на часы. – У тебя время есть?

– Вроде, да. А что?

– Поехали со мной?

– Куда? В УВД?

– Блин! Вань, ну ты просто достал меня сегодня! Хватит вопросы задавать, в самом деле! Поехали, по дороге объясню.

Они направились к машине Игната.

– Псих. Конченый, – ворчал Иван. – Уже и спросить ни о чем нельзя!

– Нельзя, – подтвердил Игнат. – Вон, почитай газеты: основная часть населения современного мегаполиса – сплошь психически нездоровые люди. То одно, то другое, то агорафобия, то алкоголизм, то земмифобия – это когда крыс боятся, то, вон, вообще, шизофрения в чистом виде. Нервные все стали. Толкнул человека в очереди, а он тебя проследил до подъезда и придушил. Подрезал на дороге, а в тебя выстрелили. Так что, Ваня, – Игнат уселся за руль, – вопросы доктор должен задавать, а не друг.

Иван сел, осмотрелся, пристегнулся.

– Ну и бардак, – проворчал он. – И как Никита тебе позволяет? Все в грязи, пеплом засыпано, одни окурки…

– Он у меня шофер, а не голос совести. И в машину хозяина без разрешения нос не сует.

– Ага, слышал бы ты, что он говорит, когда получает от тебя такое корыто…

– Начхать, – Игнат вырулил с парковки и резко влился в спешащий поток. – Шоферы, секретарши и бывшие жены – безжалостные люди. Их не то, что слушать, о них думать нельзя.

Произнося всю эту белиберду, Игнат в очередной раз машинально проверил содержимое внутреннего кармана пальто. Иван покосился в его сторону.

– Чего ты там все ощупываешь? – спросил он и втянул голову в плечи, ожидая очередного выпада.

Однако Игнат на этот раз и ухом не повел и сделал вид, что ничего не слышал. Закладывая крутой вираж, он развернулся над тоннелем. Иван успел уцепиться за ручку, чтобы всем телом не навалиться на Игната. Он чувствовал себя неуверенно. Ощущение, что все идет не так, как надо, уже давно преследовало его, но теперь, после сообщения о смерти еще одного любовника Инги и этой поездки, неизвестно куда, с другом, от которого разило вчерашним алкоголем и нешуточной злостью, Иван понял, что воронка грядущих несчастий уже начала скручиваться. Внезапно он с тоской подумал, что засосет туда многих.

Некоторое время, пробираясь по переулкам и площадям в сторону центра, друзья молчали. Движение было плотным. Игнат сосредоточенно вел машину, но думал о чем-то своем. Иван включил, было, новости, послушал об очередных кадровых перестановках в правительстве, о том, что у эстрадной звезды украли новую машину и что на город надвигается невиданный циклон с ветрами и снегопадами, и переключил станцию. На следующей волне бойкий женский голос рекламировал средство от выпадения волос, Иван еще раз сменил станцию и попал на обстоятельный рассказ о новом жилом комплексе, раскинувшемся где-то напротив Кремля. Он с раздражением выключил приемник и, откинувшись на сидении, принялся разглядывать проплывающие по небу провода и серые низкие облака. Теперь он догадывался, куда направляется его друг, и от этого настроение у него не становилось лучше.

– Мне тут анекдот недавно рассказали, – прервал затянувшееся молчание Игнат.

Иван встрепенулся.

– Ну значит, приходит сын к отцу и спрашивает: «Пап, а что такое виртуально?..» Знаешь?

Иван усмехнулся, заглядевшись на замызганный бок небольшого грузовика, украшенный жирной и крупной нарисованной сосиской, вызывающей отнюдь не аппетит, а отвращение.

– А он говорит сыну, – продолжил он, – «Сходи к маме и брату и спроси, отдадутся ли они за две тысячи?» Этот? Я его на днях рассказал тем ребятам, на которых тебя вырвало.

Игнат не выдержал и расхохотался. Иван покосился на друга.

– Ты-то смеешься, а мы, знаешь, сколько от них отбивались! Второй еще ничего, а тот главный, которого ты осчастливил, так просто успокоиться не мог: «Так и знайте, или засужу, или подложу бомбу под машину!» Еле успокоили. И чего с тобой в тот раз случилось?

Игнат оторвался от дороги.

– Не поверишь, – он не скрывал улыбки, – из-за этого анекдота.

– Ты шутишь?

– Да какое там!

Иван отвернулся в окно. Сосиска на боку автомобиля словно преследовала их по городу.

– Не на того человека тебя вырвало. Такой проект упустили. Они нас теперь никогда в жизни к своим активам не подпустят.

– Да и черт с ними!

Иван хотел ему возразить, но машина уже свернула в нужный переулок, и Игнат отвлекся, высматривая место для парковки. Вскоре оба уже выходили на дорогу, разминая затекшие ноги и осматриваясь. В небольшом дворе было безлюдно. Снег живописно украсил ветки деревьев и горками лег на сиденья и спинки скамеек. Особенно эффектно на белом фоне смотрелась пара элегантных синиц в камзолах лимонного цвета, с черными кипами на головах. Маленькие, но чрезвычайно привлекательные птички склевывали что-то в ветках запорошенного куста и перелетали с места на место, весело перекликаясь. Игнат проследил сначала за одной, потом – за другой и внезапно наткнулся взглядом на собаку, которая спокойно сидела на снегу и, не мигая, смотрела прямо на Игната.

– Хорошая собачка, хорошая, – заискивающе пробормотал Игнат, присаживаясь на корточки и протягивая черно-белой дворняжке пустую руку.

Однако та никак не отозвалась на ласковые слова, продолжила гипнотизировать его взглядом и только глухо зарычала, пресекая все попытки сближения. Игнат пожал плечами: ну, нет, так нет.

– Игнат, слушай, может, я тебя в машине подожду? – спросил Иван. – Сам знаешь своего тестя…

– Вот именно, – Игнат встал с корточек. – Пойдем лучше вместе. Вдвоем не так страшно!

Уже у дверей подъезда Игнат обернулся. На том месте, где сидела собака, было пусто.

Спустя несколько минут Иван уже сидел за столом в гостиной и с аппетитом уплетал вкуснейший Настин борщ. Возможно, его аппетит был несколько преувеличен. Кир с интересом разглядывал голодного гостя и только собрался что-то сказать, как на пороге появился Игнат.

Кир насупился.

– Ну что, нашел что искал?

– Не нашел, – огрызнулся Игнат.

Он осмотрел гостиную. Чертова нора. Игнат терпеть не мог ни района, ни дома, ни квартиры, в которой жил Кир. Таганские тупики всегда навевали на него тоску. Инга что-то рассказывала о том, что в свое время в эту часть города определили ремесленников, работавших с огнем, в том числе тех, что мастерили подставки под таганы. Гончары, швеи, ямщики, каменщики – здесь многие улицы хранили память о прошедших временах. Старая Москва, львы с плоскими мордами на воротах бывшего Шепелевского дворца, полная тайн сталинская высотка на Котельнической набережной, узкая Яуза, хранившая свои секреты, – Игнат был равнодушен ко всему этому. Как и в своей пустой квартире, ему было проще жить в пространстве без истории. Он был готов выказывать уважение вчерашнему дню, посещая музеи и кладбища, но в настоящей жизни ему были не нужны все эти свидетели прошлого. Кир, живущий в мире, где каждая царапина на стекле или стене что-то значила, казался ему пауком, отживающим свой век и питающимся кровью таких, как он, молодых и смелых. Каким сам Игнат выглядел в глазах своего тестя, он предпочитал не задумываться.

Игнат закурил, подошел и потрогал большого красного петуха, стоявшего на подоконнике. Красивая безделушка отчего-то раздражала и тревожила его. Красный петух, знак пожара, символ огня… Наблюдая за зятем, Кир поморщился, но ничего не сказал, а Иван с утроенной силой застучал ложкой по дну тарелки.

– Ой, вкусный борщ, ой, не могу, – бормотал он, как заклятье, заговаривая надвигающуюся бурю.

В том, что буря грянет, он даже не сомневался.

– Как жизнь? – выдавил из себя Игнат.

– Нормально.

– Как здоровье, настроение? – Игнату с трудом давались простые вопросы.

– Все хорошо, не переживай, – ехидно успокоил его Кир. – Никто не помер без тебя.

Игнат пристроил сигарету на край блюдца и как следует растер ладони, разминая все суставы и фаланги.

– Я искал фотоальбом Инги, – наконец заговорил он.

Кир заинтересовался устройством ногтя на безымянном пальце и ничего не ответил.

– Кирилл Александрович, – повысил голос Игнат. – Старый альбом Инги. Он был у нее в шкафу. Где он?

Кир пожал плечами.

– Вы меня слышите, Кирилл Александрович? – голос Игната дрожал, но он не сдавался.

Кир, отвлекшись от ногтей, невнимательно посмотрел в его сторону.

– А? – рассеянно спросил он.

«Ты, дьявол!» – беззвучно крикнул ему в лицо Игнат.

– Я вас спросил об альбоме, – произнес он вслух.

– И что? – Кир, вытянув руку в сторону, изучал свои пальцы с внутренней и внешней стороны. – Ты тут голоса не повышай – не твоя территория. Понимаешь?

Игнат посмотрел на него, на Ивана, на огромное наклонное зеркало, в котором отражалась вся честная компания, помолчал, подумал, подхватил сигарету и начал опять.

– Ну что же это такое: – произнес он с вымученной улыбкой. – Кир Александрович, вы прямо не тесть, а наказание какое-то…

– А ты что, подарок? – поднял бровь Кир.

– Ну раньше-то вы, вроде, не жаловались.

– То раньше. Время идет. Люди меняются.

– Это правда, – Игнат потупился.

Он затушил сигарету, подошел к другому окну и выглянул во двор. Шпиль высотки уходил в серую массу облаков, по ту сторону Садового кольца вперемешку жались друг к дружке старые развалюхи и современные постройки, напа́давший снег стаивал под ногами прохожих, и машины, подруливая к бровке тротуара, расплескивали густую грязь – неизменную примету московской зимы. Игнат вернулся к столу и прокашлялся.

– Кир Александрович, простите нас. Я понимаю, ворвались средь бела дня… Вообще-то у меня и был всего один вопрос, так что, если вы не против.

Кир пожал плечами, Игнат, сочтя этот жест не проявлением презрительного равнодушия, а знаком одобрения, продолжил.

– Вы не подскажете, Кирилл Александрович, – он старался, чтобы голос звучал ровно и не срывался. – С кем у моей бывшей жены, вашей дочери, Инги Кирилловны, был роман сразу после нашей с ней свадьбы?

Ложка выпала из пальцев Ивана. Борщ брызнул горячими каплями на скатерть. Кир глазом не моргнул.

– Так вот оно что, – тоже без волнения и даже ласково произнес он. – Вот, значит, зачем приехал.

Игнат кивнул. Кир отвернулся, достал из кармана платок, внимательно осмотрел его, словно хотел найти на нем какие-то следы или знаки, а когда вновь глянул на Игната, тот вздрогнул. Не человек – черт смотрел на него глазами тестя.

– Убирайся из моего дома, – тихо, почти шепотом произнес Кир, прикладывая платок к щеке, словно промакивая невидимую слезу. – Уходи. Чтобы я больше тебя не видел.

Игнат знал, что вибрация человеческого голоса может быть полезна или разрушительна. Всевозможные мантры и молитвы наводили порядок в душе, а матерная и пьяная ругань, напротив, разрушала гармонию сознания. Кир не бранился, не кричал и не производил никаких внешних эффектов. Стоял себе в углу и крутил в руках платочек, однако смотреть на него было невыносимо. Но сейчас игра стоила свеч, и Игнат, сцепив пальцы до синевы, старался не отводить взгляда.

– С кем у Инги был роман сразу после того, как мы поженились? – тихо, но твердо повторил он.

– Моя дочь любила тебя, – в тон ему отозвался Кир.

И тут Игнат не выдержал. Он закричал так, что зазвенело стекло в старинном серванте.

– Любила??! Любила, да! А это что такое??!

Он шагнул к столу и выхватил, словно вырвал, из внутреннего кармана несколько фотографий. Снимки веером разлетелись по столу. Старые. Любительские. Черно-белые. На них счастливая и смеющаяся Инга обнималась и целовалась с неизвестным. Лицо мужчины на всех изображениях было тщательно вырезано, от этого казалось, что фотокарточки прострелены искусным снайпером.

Иван и Кир невольно придвинулись к столу и сдвинули головы, разглядывая снимки. Игнат остался в стороне.

– Любила… – прошептал он и внезапно с силой ударил кулаком в стену. – Любила?!

Кровь, как недавно горячий борщ на скатерть, брызнула на стену. Сам не понимая, что он делает, Игнат с силой провел пораненной рукой сначала в одну сторону, потом – в другую, размазывая алый след по светлой штукатурке. Иван молчал, Кир с интересом наблюдал за зятем.

– Это платье… – с трудом проговорил Игнат. – Это платье я подарил ей сразу после свадьбы. И эта ее стрижка… Кто с ней? Ответьте. Вы же знаете… Кто с ней на этих чертовых снимках?!

– Иван… – произнес Кир.

– Иван?! – машинально повторил за ним Игнат.

Но Иван просто встал из-за стола, чтобы обратить на себя внимание.

– Игнат… – он не сводил глаз с друга. – Хватит. Пойдем.

Услышав его голос, Игнат словно очнулся. Он с трудом сдвинулся с места, дотронулся до пылающего лба, с удивлением просмотрел на окровавленную руку и стену. Заметил перепуганную Настю, вошедшую в комнату, фотографии на столе, мебель, зеркало, картины на стенах. Странно. Он видел все и всех, кроме Кира. Как будто того не было в комнате. Игнат подумал, что он дорого отдал бы, чтобы этого человека не было и в его жизни…

Он одним движением смел со стола продырявленные фотографии и спрятал обратно в нагрудный карман. Никто не заметил, как один снимок, вылетев из общей массы, спикировал на пол. Уже на пороге Игнат обернулся.

– Осип умер, – сказал он.

Кир даже бровью не повел.

– И я вот думаю, это открытие или закрытие сезона охоты? Ну то есть, он последний или нет? – спросил Игнат, даже не надеясь услышать ответ.

Он его и не услышал. Когда все, наконец, убрались и комната опустела, Кир постоял немного, подождал, потом покачал головой и покосился в сторону перепачканной кровью стены.

– Нет, ну надо же, нервный какой, – проворчал он. – Достал со своей любовью. То люблю, то ненавижу, то туда, то сюда. Надоел, честное слово. Вон, всю стену изуродовал, дурак.

Сокрушаясь, Кир поскреб пальцем штукатурку.

– Грязь какая, закрасить или завесить чем-нибудь? – прикидывал он.

Тем временем хлопнула входная дверь, Кир, отвлекшись от стены, кряхтя и держась за поясницу, полез в угол за упавшим снимком, подобрал его и разогнулся. Вероятно, он сделал это слишком резко: на мгновение в глазах потемнело, засверкали красные круги, и полетели серебристые мушки. Кир присел на стул. Ему надо было перевести дух. Посидеть. Подумать.

Глава шестнадцатая

ВОРОНКА

Череда лиц, проходивших во сне и наяву, перемешалась в сознании Инги. Она совершенно запуталась. Встретившись с медсестрой в коридоре, Инга впадала в оцепенение, ее сбивало с толку то, что женщина, всего несколько часов летавшая над ней в образе хищной птицы с огненным опереньем и когтистыми лапами вместо ног, теперь как ни в чем не бывало, спешила в ординаторскую и здоровалась на бегу. Игнат казался Инге почти вымышленным персонажем, а приснившийся Осип был так же реален, как головная боль, которая мучила ее по утрам. Инга не понимала, идет она на поправку или все больше запутывается в химических формулах препаратов и регулярных разговорах с лечащим психотерапевтом.

Этот врач по фамилии Полянка поначалу забавлял ее, и она с удовольствием приходила к нему в кабинет на очередную беседу о детстве и ее фантазиях. Очаровательный яйцеголовый профессор с юности мечтал быть похожим на Фрейда, чьими портретами он украсил все стены своего рабочего кабинета. Среди них попадались истинные шедевры: отец-основатель, выполненный в виде многослойной голограммы, изображение лица, составленное из головок спичек или разноцветного гороха. Однако надеждам врача не суждено было сбыться. Портреты, как амулеты, развешанные повсюду, не дали ожидаемого эффекта – шли годы, а Полянка оставался все так же лопоух, чернобров и лысоват. И однажды он сдался – сбрил жалкую растительность с лица, надел очки и вместо портретов учителя развесил и расставил всюду рисунки своих пациентов-шизофреников.

– Ну, что, девушка! – по обыкновению оптимистично приветствовал Семен Полянка бледную и прозрачную Ингу. – Чувствуете, какой сегодня день особенный?

Она, привыкшая к чудачествам доктора, пожала плечами. День, как день, разве что в коридорах вкусно пахло жареной печенкой. Но этот аппетитный запах не имел никакого значения с точки зрения неразрешимых противоречий в вопросах жизни и смерти на земле…

Иван больше не донимал расспросами, и Игнат, занятый своими мыслями, не обращал внимания на притихшего друга. В какой-то момент возникло ощущение, что в машине никого нет, так крепко они задумались каждый о своем. С трудом протискиваясь в плотном потоке, Игнат свернул в переулок и, едва не столкнувшись с безумной «волгой»», на всех парусах летевшей к светофору, вдруг спросил:

– Вань, как позвонить на вокзал, не знаешь?

Ивану потребовалось некоторое время для того, чтобы сосредоточиться на вопросе друга.

– На вокзал? Не знаю. А зачем?.. Ну, я хотел сказать, можно позвонить в справочную.

– В справочную… В справочную, – бормотал Игнат, пробираясь по незнакомым улицам.

Наконец он остановился перед зданием казенного типа, осмотрелся и заглушил мотор.

– Подождешь меня? – спросил Игнат выходя. – Надеюсь, это ненадолго.

Иван кивнул и проводил взглядом ссутуленную спину друга, который перебежал через дорогу и скрылся за крашеными дверями районного УВД. Подождав немного для верности, Иван вышел из машины. Он вел себя странно. Прикурил, оглядываясь, прогулялся взад-вперед, еще раз осмотрелся и затем медленно обошел автомобиль. Утратив интерес ко всему происходящему вокруг, он сантиметр за сантиметром проверял всю поверхность: двери, крылья, капот, бампер, решетку, фары – Иван не спешил. Кое-где он даже поковырял пальцем, счищая налипшую и засохшую грязь. Ничего. Все было гладко, ровно и безупречно, никаких впадин, трещин, помятостей. Идеальный корпус дорогого и немытого автомобиля. Иван закурил, задумался.

Мимо него, насвистывая под нос веселенький мотивчик, прошагал пенсионер с хозяйственной сумкой в руках. На ногах товарища поверх ботинок были надеты голубые больничные бахилы. То ли человек сбежал из больницы, то ли забыл снять, то ли не хотел промочить ноги, то ли просто тихо спятил?.. Иван выкинул окурок и полез обратно в машину. На углу виднелось какое-то задрипанное кафе, можно было пересидеть там, но Иван представил себе грубых теток в грязных передниках и мерзкий кофе и передумал. Он опустил сидение в горизонтальное положение, вспомнил, как обычно устраивался в самолете, зевнул, вздохнул и вскоре задремал, тревожно вслушиваясь в звуки большого города. Ему явно снилось что-то неприятное – Иван то хмурился, то вздрагивал, то вдруг принимался тихо и жалобно стонать. Внезапно что-то ударило в стекло автомобиля, и над его ухом раздалось:

– Ваши документы, товарищ!

Иван вздрогнул от неожиданности и проснулся. Довольный собой Игнат плюхнулся рядом на водительское сидение.

– Ага! Испугался!

– Да ну тебя, – заворчал Иван и принялся поднимать кресло. – И так нервы ни к черту. Сначала этот твой родственник-шизофреник, теперь ты… – он посмотрел на Игната. – Ну, как все прошло?

Тот пожал плечами.

– Ничего. Нормально. Поехали поедим, что ли? А то я с утра кроме кофе и сигарет ничего не видел.

Игнат завел мотор и едва стронулся с места, как вдруг какой-то ободранный тип в одноухой шапке и с узлом в руках упал на капот.

– Ой! Убивают! Люди добрые! Средь бела дня убивают! – заорал он дурным голосом.

Иван и Игнат переглянулись.

– Ну-ка, урод, отойди от машины, – высунулся в окно Игнат. – А то я тебя и правда перееду. Ты понял меня?

Распознав по голосу, что не на тот капот напал, «урод» нехотя сполз на землю.

– Чего же не понять, – спокойно произнес он. – Воры. Подонки. Разворовали страну. Вона на каких машинах ездите. А нищему копеечку не подадите.

– Так ты проси, а не кидайся под колеса, – Игнат закрыл окно и исчез за тонированным стеклом.

– Что б ты сдох, тварь поганая, – сквозь зубы прошипел ему вслед оборванный мужик.

Подхватил свой узел и, как ни в чем не бывало, затерялся в толпе.

Игнат был прав. Ворвавшись без предупреждения, они с Иваном действительно отвлекли Кира. Он собирался на рынок за покупками и свежими сплетнями, но эта парочка почти на час задержала его, да еще и разозлила порядочно. Дождавшись ухода незваных гостей, Кир вскоре и сам выбрался на улицу и пешком направился к торговым рядам, спрятанным в глубине переулков. Вскоре он с озабоченным лицом бродил под навесами, ощупывая подмороженные бочка мандаринов, поглядывая то в сторону шматков сала и рыбьих хвостов, то на румяных красноносых торговок, до бровей укутанных в шерстяные платки. Большинство теток как всегда с любопытством провожало взглядами интересного мужчину в объемном пальто и смешной вязаной шапочке. Эту шапку с помпоном и двумя косичками-завязками смастерила из пестрой шерсти Настя. Киру обновка так понравилась, что он тут же нацепил ее и так и проходил все утро, тряся помпонами, пока не раздался тот самый злосчастный звонок в дверь…

Притормозив на углу прилавка, Кир принялся придирчиво перебирать подмерзшие мандарины, составляя из самых крепких и красивых отдельную пирамидку. А пунцового цвета торговку, выглянувшую из-за мандаринов, строго спросил:

– Что, Клавдия, все румянишься?

– А какие наши годы? – при виде Кира на ее насупленном лице расцвела счастливая улыбка.

– Чего изволите, Кирилл Александрович? – слева и справа от Клавдии встали похожие, как сестры-близняшки, ее соседки по прилавку Люся и Сонька.

– Здравствуйте, женщины, – церемонно поздоровался Кир. – Да вот, витаминов захотелось…

– Ой, ой, Кирилл Александрович, – засуетились все разом. – Это мы мигом. Сколько вам – кило, два? Берите, берите, мандарины хорошие свежие, а вот хурмочка холодная, аж на зубах трещит.

– Мандаринов килограмма полтора мне завесьте, – прикинул Кир.

– Ага, ага, давай, Люська, давай, накладывай, твои, вроде, поцелее будут, – женщины, забыв о личной выгоде, сообща принялись отбирать самые сочные плоды.

– Ну, расскажите, девушки, как ваша жизнь-то молодая? – спросил Кир, наблюдая за их суетливой возней.

– Ой, Кир Алессандрыч, – вздохнула Клава. – Какая жизнь! Такие дела творятся, не поверите… На Николоямской на днях пятерых собак застрелили. Ни за что, ни про что. Такие песики были милые, мы их все подкармливали, объедки оставляли. Тайфун, Гаврик, а Метелка, бедная, вообще беременная, щенков ждала… Ой, Кир Алессандрыч, – она утерла платком набежавшие слезы. – Чего делается? За что собак-то? И так на улице жили, бродяжки, никому не нужные, а в них из ружья. Говорят, какие-то пацаны тренировались. Сначала на воронах, а потом на собачках наших. А те сами к ним и пошли, даром, что дворовые, думали те угостить их чем хотят… Ой, я не могу…

– Ладно, ладно, Люсь, – тоже погрустневшая Клава обняла разрыдавшуюся подругу. – Собаки, говоришь, тут с людьми что творят… Балерину-то, того бомжа, что неподалеку тут терся, избили до полусмерти. Обе ноги сломали. И что, думаете, найдут, кто виноват? Дудки! – она повысила голос, повернувшись в сторону милиционера, стоящего на входе. – А все потому что не преступников ищут, а мандарины наши жрут!

– Тише, тише, Клавка, – одернула ее Соня. – Услышит еще.

Клава неприязненно передернула плечами, но, понимая, что лишние проблемы им ни к чему, промолчала.

– Вот такая жизнь горемычная, Кирилл Александрович, – Соня вздохнула. – А вы спрашиваете. Лучше приходите почаще, с вами поговоришь, и вроде легче становится.

– Зайду, куда денусь, – Кир ободряюще улыбнулся женщинам. – Вы и сами-то держитесь, не грустите.

– А что делать! Стараемся! – отозвались торговки. – Ну, до встречи, Кирилл Александрович. Заходите на огонек, мы вам всегда рады!

Кир уже скрылся за углом дома, а тетки все смотрели ему вслед. Наконец Люся не выдержала:

– Слышьте, девочки, как думаете, он это… ну, того… ну, еще по этой части?

Соня только бровки подняла.

– Люсь, ты чего?

– А чего? Думаете все – закрылась лавочка?..

Соня с Клавой переглянулись.

– Может, у тебя там чего-то и закрылось, а на него не наговаривай, – фыркнула Клава. – Какие его годы! За пять лет ну ничуть не изменился. Ну вот ни на чуточку.

– Значит, сволочь… – задумчиво протянула Люся.

– Это почему же? – возмутились подружки.

– Ну, как? Говорят же, если кто не стареет, точно, гад.

Клава всплеснула руками.

– Люсь, ну ты прямо темная какая-то. Начитаешься этих своих газет, так тебе прямо полголовы сносит, честное слово! Дура какая-то!..

– Нет, нет, гражданочка, это я не вам, – переменившись в лице, пропела она в сторону отшатнувшейся покупательницы. – Берите фруктики, выбирайте, пожалуйста, пожалуйста…

Женщины переключились на торговлю и принялись завешивать, отсчитывать и нахваливать товар, не забывая переругиваться друг с дружкой.

Кир не спеша продвигался в сторону дома. Обычно в этой дремучей части города он чувствовал себя особенно хорошо. Зажатые в треугольнике между Садовым кольцом и двумя большими улицами особняки, тупики и переулки Таганки сохранили атмосферу потрепанной и утомленной великой столицы. Время все меняло, Петербург страдал от наводнений, Париж – от барона Османа, Москва – от пожаров. Говорили, что в 1812 году выгорело две трети построек и от города почти ничего не осталось. Но рана затянулась, и Москва, как сад, заросла вновь, на пепелищах встали новые кварталы, и прошлое, пряча свои тайны, вновь отступило под напором блестящего настоящего.

Кир, преследуя воспоминания, бродил между домами. В этих неказистых переулках совсем непарадной Москвы прошла его молодость, по этим тротуарам он когда-то гулял с женой, в этом сквере они целовались, а под тем навесом однажды поссорились.

Город изменился с тех пор. Старая, тихая, купеческая Москва пряталась в глубине дворов. Одни особняки покривились, стояли сгнившими и обреченными на снос. Другие уже снесли и разрыли землю под новые фундаменты, на месте третьих встали современные постройки – чужие, неприступные, из стекла и металла. Но для Кира сквозь эту новую, надменную и густо застроенную Москву, проступала другая – та, в которой еще стояли на своих местах старые дома и были живы давно умершие люди. Кир свободно перемещался в этом городе-фантоме и почти не испытывал тоски по временам своей молодости и счастья.

Но сейчас, шагая в серых и скорых зимних сумерках, он был неспокоен. Разговор с торговками только усугубил его волнение. Кир что-то чувствовал. Ему мерещилась исполинская разрушительная волна, надвигавшаяся на город, грозившая смыть всех и вся и оставить пустыню там, где еще вчера все «пело и боролось, сияло и рвалось». Он не знал, надо ли сопротивляться своим предчувствиям, или самое разумное, что сейчас можно сделать, – это лечь на землю, которая завтра станет дном, и приготовиться ждать. Если такая волна и правда поднялась, не было никакой надежды на то, что она пройдет стороной.

Кочка отчаянно скучала по Киру и своему двору, но уже который день обходила стороной родной квартал. Ее слишком напугало столкновение с вонючими подростками, она отсиживалась в незанятых углах и с осторожностью выбиралась на рассвете, разнюхать обстановку и поискать еды. К сожалению, рассчитывать на приличные объедки в такую рань не приходилось. Все выкинутое накануне было давно сожрано, а время утренних отбросов еще не наступило. Кочка перебивалась неаппетитными промерзшими кусками и надеялась на удачу. И сначала она подобрала совсем свежую дохлую птичку, а потом под утро какой-то страдающий бессонницей тип выполз из дома и, гремя мусорным ведром, поплелся к помойке. Едва сутулая фигура в отвисших портках и тапочках скрылась в подъезде, Кочка уже топталась на отбросах. Печально, но неизвестный товарищ ел еще хуже Кочки. Пара куриных косточек, с которых мясо было так тщательно обсосано и обглодано, что исчез даже его запах, тонули в картофельных очистках, под ними нашлось несколько капустных кочерыжек и какие-то омерзительные ошметки неизвестного происхождения. Кое-как перебившись безвкусными, как карандаши, костями, Кочка забилась обратно в свое гнездо – узкую щель между трубами в подвале жилого дома. Место было теплым, пакля кое-где растрепалась, образовав подобие подстилки, так что убежище получилось вполне сносным. Здесь почти не пахло людьми, и Кочка, согревшись и разомлев, заснула. Во сне она поскуливала и дергала лапами, убегая от преследовавших ее теней, людей и бродячих собак.

Иван подменил за рулем друга, выпившего водки за обедом в ресторане, и, увязая в московских пробках, они направились к Игнату. Узкие переулки в центре города в этот час были хаотично запружены автомобилями, и на то, чтобы перебраться с одного края Садового кольца на другой, им потребовалось почти два часа. Игнат, разомлевший после ухи и водки, уже почти задремал, убаюканный теплом и нежной музыкой, как вдруг ни с того, ни с сего затихшая, было, тревога с такой силой хлестнула его по сердцу, что и сон, и хмель слетели без следа. Он полулежал в пассажирском сидении, а его душу терзала и рвала невидимая стая, которую и отогнать было невозможно, и приручить не выходило. Эти беспощадные и бесплотные демоны тревоги и тоски всегда появлялись неожиданно и без спроса. Невидимые, они подбирались к нему под утро и начинали свое дело, лишая сна, загоняя сердце в тахикардийном ритме, увлажняя ладони и ступни ног и пересушивая небо. Или, как сейчас, просачивались между дневными заботами, хватали за горло, и не было сил ни сидеть в машине, ни стоять в пробке, ни думать, ни дышать. Игнат боролся с желанием распахнуть дверь, вырваться на улицу и бежать, бежать прочь, в надежде оторваться от своих мучителей. Но он боялся, что те только и ждут, когда он сорвется, чтобы устремиться вслед и гнать свою жертву, вероломно отпуская и давая надежду на избавление, а потом одним броском настигнуть, бросить на холодный снег и…

– Черт тебя дери! Поедешь ты, наконец? Или мы до завтра здесь загорать будем?! – Иван заорал на мусоровоз, перегородивший движение на крошечном перекрестке.

Игнат вздрогнул, и все демоны разлетелись. Он с благодарностью посмотрел на друга, но тот ничего не заметил. Иван был слишком раздражен, чтобы обсуждать абстрактное зло. Потихоньку они подползли к дому, нашли место на стоянке и вскоре плавно поднимались на лифте в верхние слои атмосферы. Игнат, наблюдая за отсчетом этажей на электронном табло, наконец, заговорил.

– Слушай, Вань, – начал он. – Ты знаешь, что я подумал… Я, когда в последний раз возвращался из командировки, ну, вот перед тем, как это все началось… так получилось, что я не один ехал в купе. Был там один мужик. Никто, незнакомый человек, просто зашел в гости. Ну, мы посидели, поговорили, выпили. И, ты понимаешь, мне кажется, я ему все рассказал.

– Что «все»? – уточнил Иван.

– Ну, все. Все, что было у нас с Ингой. О том, как все начиналось, чем кончилось, об Осипе и Викторе, черт бы их всех подрал…

Лифт встал, и Игнат осекся. Наверно, не стоило так говорить о покойниках. Двери плавно разошлись.

– И что? – опять спросил Иван.

– Ты понимаешь, я что подумал… Это, конечно, странно звучит, но что, если тот тип… Я ведь даже не знаю, кто он… Вдруг наслушался меня и начал…

– Убивать?

– Ну типа того. Мстить за меня? Ну, понимаешь, может, и у него самого такие же печали или… я не знаю… Кругом же одни ненормальные…

Иван расхохотался. Он обнял друга за плечи, и так, в обнимку, они и вышли на площадку перед дверью. Там в черно-белой шубе, похожей на коровью шкуру, стояла Зоя. Естественно, с чемоданом. Иван снял руку с плеч Игната и отступил в сторону.

– Зоя… – пробормотал Игнат.

– Зоя, – поприветствовал девушку Иван, аккуратно вынул из рук Игната ключи, отпер дверь и из-за ее спины показал другу, что, дескать, вы тут, давайте, разговаривайте, а я не буду мешать – подожду дома.

Иван скрылся за дверью, Зоя никуда не скрылась. Она не смотрела на Игната и молчала, но все было настолько красноречиво, что ни о чем и не стоило говорить. Игнат обвел взглядом ее опущенные плечи, ничего не выражающее лицо, огромный, алый не по размеру ее присутствия в его жизни и квартире чемодан… Сколько они с ней были вместе? Совсем недолго. Но женщины даже ничтожному сроку неудачных отношений склонны приписывать трагический смысл потерянного времени. Почему потерянного? Игнат никогда не понимал.

Он усмехнулся. Игнат не собирался ее удерживать. Он всегда хотел получить от Зои только то, что она могла дать. А весь огород, который она, как любая баба, стремилась нагородить вокруг него с этой ее заботой, любовью, нежностью и набитым едой холодильником, даром был ему не нужен. Вот такая история…

Желая что-то сказать напоследок, Игнат промычал нечто неопределенное, поднял руку, и тут же затрепетали ресницы и заблестела набегающая слеза. Все было очень похоже на то, что Игнат уже видел однажды: в тишине разомкнулись двери лифта, полупустой чемодан с грохотом исчез внутри, Зоя шагнула за ним следом, двери закрылись, все закончилось.

– Ну и слава Богу, – с облегчением пробормотал Игнат и позвонил в собственную квартиру.

– Ну как? – Иван встал на пороге.

– Останешься сегодня у меня? – спросил Игнат.

Глава семнадцатая

НОЧНОЙ ВОКЗАЛ

Наступил вечер. Мальчик рассеянно возил локомотив с одним вагоном сначала по рельсам, а потом по воздуху. Летающий состав поднимался высоко над полом, кружил вокруг ножек стола и пикировал под стул. Девочка принимала ванну. Кир сидел перед холстом в своей комнате.

Он смотрел на проступившие фигуры королей, на очертания стола и сводов и понимал, что дело стронулось, что он уже начал продвигаться вперед по тому странному маршруту, который невозможно ни просчитать, ни предвидеть. Кир хорошо знал этот холодок – он появлялся ровно в тот момент, когда возникала надежда, что работа может получиться. Нетерпение и апатия мешали друг другу, подталкивая под руку и гоняя по углам комнаты в поисках и раздумьях. Кир и сам не догадывался, что он ищет, но был уверен – не техническая сторона дела сводит его с ума. Опыт, терпение и талант всегда помогали ему найти точную линию, нужный оттенок, идеальный контур. На это уходило больше или меньше времени. Иногда догадка приходила через озарение, и все разом вставало на свои места, иногда дотошная коррекция рисунка затягивалась, и только путем кропотливого подгона удавалось вычислить единственно возможный вариант. Но Кир ждал другого. Он привык, что каждый раз в процессе работы у него появляется (или не появляется) шанс выпасть из обычной жизни и объективной реальности. Нет, в этом не было ничего от спиритизма, Кир не искал встреч с душой почившего художника, не покупал магических досок, не ждал тайных знаков и не таскался на старые могилы. Он караулил момент, когда словно отмыкались невидимые шлюзы и неизученная материя или энергия мощным потоком устремлялась сквозь них, сметая все сомнения, подхватывая Кира и унося в неизвестном направлении. Если он попадал под такое извержение, то легко и успешно заканчивал работу. Если нет – долго и мучительно корпел над полотном и потом оставался недоволен результатом. Можно было бы говорить, что Кир находился в ожидании творческого вдохновения, но сам он не верил в него, работая над копиями чужих шедевров. Бродил из угла в угол, думал ни о чем и обо всем сразу и кутался в свою вязаную кофту, стараясь согреть хотя бы тело.

Наконец, устав от самого себя, Кир вышел в коридор и направился в кухню. Ему захотелось кофе, но осмотрев все открытые поверхности, он не нашел старой турки.

«Ну, Настька, шельма, – подумал он, – вечно куда-нибудь запрячет, так потом не найдешь!»

На этот раз Настя сунула широкобокую медную турку на верхние полки. Кир заметил деревянный черенок, торчащий в воздухе, потянулся за ним, но даже ему с его ростом пришлось залезть на стул, чтобы добраться до цели. Он уже собирался сойти вниз, как вдруг обратил внимание на запотевшее изнутри окно ванной комнаты. Кир присмотрелся и разглядел в клубах пара и пены головку девочки. Что-то заинтересовало его, и он осторожно ступил на пол, отложил турку и направился к дверям ванной. Чуть потянул на себя ручку и в образовавшуюся щель увидел ту же картину, но теперь в другой плоскости.

Девочка, обхватив колени, сидела в ванной, переполненной пышной пористой пеной. На ее голове была сооружена настоящая вавилонская башня из намыленных волос, к виску прилипла темная прядь. Прямая спина. Напряженный взгляд. Что-то явно было не в порядке… Внезапно Кира осенило: девочка вела себя так, словно была в ванной не одна. Кто-то еще находился в этом влажном помещении, пропахшем ароматами хвои и клубники. Но как Кир ни старался, он не мог никого разглядеть в клубах пара.

Девочка тем временем развела перед собой ладошками пену, в просвете колыхнулась зеленая, венецианская вода, и мелькнул розовый островок колена.

– Я сегодня видела машину во дворе… – произнесла она. – Думала, мама с папой приехали, но это совсем чужие люди оказались. Просто машина похожая. А там мама, папа, бабушка, мальчик маленький – вроде, семья, но все такие противные, злые – ужас, только и делали, что ругались друг на друга…

Она с досадой пошлепала ладошкой по воде.

– Я вот думаю… Маруська Тихонова так свою маму любит, это что-то. Ну это понятно, у нее мама дома сидит, не работает. У Маруськи такие наряды… закачаешься! И завтраки мама ей собирает каждый день в такие прозрачные пластиковые сундучки. А там бутерброды лежат с салатом, сыром. Красивые… Нет, Кир тоже бутерброды нам собирает, но он же не мама.

Ее прическа поползла куда-то в бок, девочка поспешно вернула на место и оттерла нависший над глазами козырек пены.

– А у Светки из параллельного «б» папа с мамой развелись в прошлом году. Папа уехал, а мама Светку теперь все время целует, гладит и песни на ночь поет. А летом Светка к папе далеко-далеко поедет на все каникулы. В Америку. Плохо, что ли? Хорошо. А она их не любит. Ни папу, ни маму. Не знаю, глупая какая-то. Полюбила Петьку из старшего класса. Говорит, закончат школу, поженятся и будут счастливы. Дураки!

Тут вдруг что-то отвлекло ее, она затихла и насторожилась. Кир замер за дверью, боясь, что она заметит его, и наваждение пропадет. Но ничего такого не произошло. Девочка вернулась к своим разговорам с невидимым неизвестным.

– Ты знаешь, а я теперь не люблю, когда мама звонит. Да. Я не знаю, о чем с ней разговаривать. Я сначала беру трубку, так радуюсь, ой, мама позвонила, а потом – что говорить-то? Вот я и молчу. А она злится. Наверно, поэтому теперь не звонит совсем. В больнице лежит. От злости лечится. К нам не приходит. А может, Кир не пускает. Не любит он их с папой. Считает, они только портят все… А мы… Что мы? Нас никто не спрашивает.

Она замолчала, подумала, посмотрела на сморщенные подушечки пальцев.

– А я хочу, чтобы ты пришла и забрала нас, – вдруг выпалила она. – Ты такая добрая, такая красивая, всегда рядом, а они все здесь только важничают, типа, все знают, что, как, зачем… «Надо уши чистить, надо руки мыть, надо папу с мамой больше всех любить…» Ага! Сейчас! Только и рассказывают, что делать, а сами такие несчастные, что у них скоро глаза прозрачными сделаются. Выплачут их все.

Опять пауза, опять вопрос, как будто невидимый в этом влажном воздухе.

– А что Кир? – не без вызова ответила она. – Я думала, он волшебник, а он… мертвый. Правда! Мы проверяли! Мертвый премертвый. Да ну их всех! Эти папа с мамой, которых нет никогда, этот Кир, которого мы, типа, должны любить. А почему? И вообще, меня никто не спрашивал. А что, если я его не люблю. Что, если я люблю кого-то другого? Тебя, например? Что тогда? Любовь, ведь она или есть или нет. Это такое… волшебство.

На этих словах за спиной Кира что-то с грохотом рухнуло на пол. Он обернулся. В коридоре было пусто. Кир не разобрал, что упало, он вновь приник к щелке и наткнулся на холодный и вопросительный взгляд девочки.

– Деточка, – пролепетал Кир, понимая, что его застукали и скрываться бесполезно. – Что же ты так долго? Пора выходить. Помочь тебе?

– Спасибо, – сухо и вежливо отозвалась она. – Не надо. Выйди, пожалуйста, я скоро буду.

Кир, и без того сбитый с толку тем, что он увидел и услышал, покорно отступил. Надо же, маленькая чертовка, уже не разберешь, то ли девочка, то ли женщина… Вертит им, как хочет.

Неожиданно под ногой хрустнуло. Кир нагнулся, нашарил какие-то стекляшки, посмотрел на стену – так и есть. Со своего привычного места исчезла безделушка из красного стекла – три пузатых ангела, обнявшись, словно навеселе, летели куда-то по своим делам. Кир, пока собирал осколки, поранил пальцы, и красное – жидкое и твердое – смешалось в его ладонях.

Как ни странно, спиртного у Игната не оказалось. Иван нашел под раковиной какую-то подозрительную полупустую бутылку, нюхнул, скривился и протянул хозяину. Тот тоже сунул нос в горлышко и чихнул.

– Так это же самогон, – с радостью заявил Игнат. – Я и забыл про него. Будешь?

– А он это… не того? – Иван с подозрением покосился на пыльную полуободранную этикетку лимонада «Золотой ключик».

– А что самогону сделается? – пожал плечами Игнат и поволок в гостиную бутыль и стопки.

– Вот только закусывать нечем, – сообщил он, разливая спиртное и усаживаясь в кресло напротив телевизора.

– Как, вообще ничего? – Ивана совсем не радовала перспектива хлебать 60-градусное пойло без закуски.

– Посмотри сам, может, чего найдешь, – предложил Игнат, переключая каналы.

Иван вернулся на кухню, обвел взглядом пустые хромированные полки. Кроме прошлогодних сушек, завалявшихся в хлебнице, здесь не было ни крошки. Да, похоже, Зоя ушла не на шутку. Исчезли все вкусности, которые она в изобилии мастерила, заботливо раскладывая потом по пластиковым коробочкам. Арина, хоть и готовила много и часто, делала это как-то по-солдатски и без души. Вечно у нее все выходило неаппетитным, бесцветным и безвкусным, то пережаренным, то полусырым, а у Зои обычный бутерброд становился лакомством. Иван выдвинул пластиковый ящик в холодильнике, поймал болтавшийся там увядший лимон и, вздохнув, прикрыл дверцу. Жаль, мало они общались… Мог бы под шумок всласть поесть домашней еды.

Он вернулся в гостиную с кислым видом и своим трофеем на блюдце. У Игната при виде закуски, кружками выложенной на блюдце, свело скулы.

– А больше ничего не нашел? – спросил он.

– Скажи спасибо, хоть это оказалось, – Иван опустился на диван. – Ты что, дома вообще не ешь?

– Да нет, – рассеянно отозвался Игнат, наблюдая за мельтешением на экране телевизора. – Ем… Ел… Ну то есть иногда бывает…

– Понятно, – Иван поднял рюмку. – Ну, что, давай?

– Ага, – все так же рассеянно, глядя в экран, сказал Игнат.

Иван, не дожидаясь друга, опрокинул стопку, сморщился, скорчился, выдохнул, подхватил дольку лимона и с выражением страдания на лице всосал кислый сок.

– Ох, мать твою! – вырвалось у него.

Игнат усмехнулся. Он наконец нашел какой-то приличный фильм и, отложив пульт, растянулся на диване.

– Слушай, Вань, – вдруг он отвлекся от экрана. – А чего ты не спрашиваешь, как Инга?

Иван закашлялся.

– Почему не спрашиваю? Спрашиваю, – отдышавшись, просипел он.

– Да? – Игнат потянулся. – А что я говорю?

Иван подумал.

– Ничего не говоришь, молчишь. Я тебе: «Как там Инга?», а в ответ – тишина.

– Понятно, ну, хорошо, спроси меня сейчас: «Как там Инга?»

– Как там Инга? – послушно повторил Иван.

– А черт ее знает! – вдруг с радостью ответил Игнат.

Иван с удивлением посмотрел на друга.

– Знаешь, ты меня в последнее время пугаешь. – В его тоне проступило раздражение. – Ведешь себя странно, несешь, бог знает, что и вообще… Чего с тобой такое, в самом деле?

На экране белобрысый мальчик из рекламы раскручивал бутылку сока, и она волшебным образом увеличивалась на глазах. В кадр вплыла женщина с приторной улыбкой, ласково погладила ребенка по голове, открыла рот, чтобы произнести какую-то очередную глупость, но Игнат отключил звук, и она в полной тишине беспомощно захлопала глазами. Игнат отложил пульт и повернулся к Ивану. Он чувствовал, как волна бешенства поднимается в груди, и прикидывал, чего будет стоить справиться с ней.

– От меня жена ушла. Я по пьяни в поезде наговорил черт-те чего незнакомому человеку, потом два ее любовника померли при невыясненных обстоятельствах, а я нашел очень интересные фотографии. Как будто у меня до всего этого мало проблем было… – он сощурился, глядя в сторону. – Знаешь, Вань, мне уже давно кажется, что я не живу, а сплю. Я пью который месяц, потому что у меня болит все внутри, потому что вся моя долбанная жизнь катится под откос, а я даже не знаю, кого винить – ее, себя, того, с кем пил в поезде. А может, еще кого-то?..

– Я… – попытался, было, заговорить Иван.

– А ты, – Игнат изо всех сил старался не сорваться, – как ни странно, ты тут совершенно не при чем. Что ты вообще понимаешь? Живешь со своей Аришей – дом, работа, семья, плохонькая, но своя, никаких тайн, никаких трагедий. Две-три поездки в год на курорт, еда из супермаркета, раз в неделю плохое кино, раз в месяц супружеский секс. Не скажу, что я тебе завидую, но своей жизни я бы тебе точно не пожелал. Так что не надо, Ваня, задавать мне вопросов. И без них тошно…

Он отвернулся и включил звук, давая понять, что разговор окончен. Иван молчал. Прошел почти час. Когда в следующий раз Игнат отвлекся от мрачноватой и запутанной истории о человеке, который попал в автокатастрофу и узнал много нового о загадочных свойствах памяти, на часах было начало двенадцатого. Иван спал в кресле, уронив голову и сложив руки на груди. Игнат, повинуясь чувству вины за свою недавнюю резкость, заботливо укрыл его своим пиджаком и тихо, стараясь не шуметь, пересек гостиную. Он выключил верхний свет, направился ко входу, быстро оделся, прихватил ключи, сигареты и так же беззвучно скрылся за дверью.

Гостиная опустела. На журнальном столе, подсвеченная голубым, как льдина, экраном телевизора, стояла пузатая и почти пустая бутыль самогона.

«На черной-черной улице, по черной-черной дороге ехал черный-черный автомобиль, в нем сидел человек в черном-черном пальто, и нёбо у этого человека было черным-черным, как у злого пса…». Игнат спешил по Садовому кольцу в сторону трех вокзалов и думал, что если бы кому-нибудь пришло в голову сочинить сказочку про него, она бы вышла похожей на эту. Ну, может быть, насчет нёба он погорячился, но на душе у него точно было темно и пусто.

Когда Игнат припарковал машину на привокзальной стоянке и вышел на обледенелый перрон, часы показывали без двадцати двенадцать – он приехал вовремя. Игнат отыскал нужный ему поезд и пошел вдоль состава, отсчитывая вагоны. Несмотря на холодный и сырой ветер, так и норовящий пробраться под одежду, Игнату было жарко до испарины. Предчувствие того, что вскоре он, возможно, узнает, как оно все было на самом деле, и ободряло, и пугало одновременно. Его демоны, напитавшись алкоголем и бессонницей, совсем распоясались. Игнат понимал, что застрял на территории собственного воображения, и для того, чтобы вырваться в привычный мир людей и вещей, ему нужны факты. Да, он хотел наладить свою жизнь, бросить пить, начать нормально спать, любить, работать, но вместо этого зачем-то бежал ночью по темному перрону вдоль бесконечного, как сон, состава. В глубине души Игнат догадывался, что поиски неизвестного попутчика – это предлог, завуалированная форма отказа признать себя хозяином всех своих бед, найти кого-то другого, чужого, злого, опасного и виновного. Но демоны не отступали, они морочили, торопили и гнали вперед по скользкому снегу.

– Как же ее звали? – бормотал Игнат на ходу. – Маня, Маша, вроде, Маша…

Наконец он подошел к нужному вагону. Присмотрелся. Вроде все правильно. Тот же поезд, шестой вагон, проводница с густо накрашенным лицом проверяла билеты у пассажиров… «Минуточку, а это что за крокодил?», – подумал Игнат, глядя на нее. Эту женщину он не помнил. Когда, грохоча чемоданами, джентльмены в дорогих и стильных пальто, выдававших в них иностранцев, протиснулись в глубину теплого коридора, Игнат приблизился к проводнице.

– Здравствуйте. Мария?.. – неуверенно спросил он.

Мелкие глазки рептилии смотрели без всякого выражения.

– Вам чего?

Так, на него обратили внимание! Уже хорошо. Игнат улыбнулся.

– Вас Марией зовут? – осмелился уточнить он.

– Ну, Марией, а что?

На ее лице было столько косметики, что, казалось, сотри ее – и под ней не окажется ничего. Пустота. «Тьфу ты, неприятная баба какая», – подумал Игнат, но вслух заговорил самым сладким голосом.

– Мария, дорогая, простите, что отвлекаю вас, – он посмотрел на перрон и продолжил. – Но, понимаете, такое дело… очень нужна ваша помощь. Вы меня не помните?

Похоже, этот вопрос был ошибкой. Проводница отвернулась и отрезала:

– Не помню.

Но Игнат не сдавался.

– Я ехал в вашем вагоне 10 числа, у меня даже билет сохранился, могу показать… – он потянул бумажку из-за пазухи, но женщина жестом дала понять, что ее это не интересует.

– Моя фамилия Авдеев, – ласково продолжил Игнат. – Игнат Андреевич Авдеев. Я тогда выкупил все купе. Первое. Прямо рядом с вашим. Собирался ехать один, но ночью у меня оказался попутчик. Мы долго сидели, разговаривали, все такое… Утром его уже не было. И на перроне я его не встретил. Вы не могли бы мне помочь? Мне надо найти этого человека. А, Мария?

Что-то подсказывало Игнату, что у него ничего не получится. Он хорошо знал этот тип женщин. Они вечно смотрели на всех с подозрением и всегда боялись, что от них чего-то потребуют – кошелек или жизнь, сочувствия или помощи. Очевидно большой опыт общения с негодяями заставлял их в каждом незнакомце видеть потенциальную угрозу. А тут еще несколько пассажиров так некстати подошли со своими билетиками в озябших пальцах. Игнат вздохнул и отступил.

– Так, места пятое, шестое, третье купе, проходите, – придирчиво осмотрев очередную партию уезжающих, распорядилась проводница, затем в поле ее зрения вновь попала заискивающе улыбающаяся физиономия Игната.

– Так, я не поняла, – она собрала лоб, мучительно соображая, что нужно этому проходимцу, и как от него быстрее избавиться. – У вас что, украли что-то? Нет? Тогда что? Вас я не помню, вон у меня сколько народу, – она показала на пустой перрон. – А кто там у кого по ночам сидит и чем занимается, это вообще не мое дело.

Внезапно Игната осенило: как же он не додумался, ей надо было дать денег! Или, хотя бы, показать их для начала. Он изменился в лице и полез в карман, но проводница, как полицейский, растревоженный опасным жестом задержанного, шагнула назад и заголосила.

– Да что же это такое! Гражданин, имейте совесть! Ходят тут всякие, работать не дают! Проходите, проходите, товарищи, – неожиданно зазывно обратилась она к подошедшей продрогшей парочке, – готовим билетики, паспорта, багаж без присмотра не оставляем…

Игната оттеснили в сторону, и он в сердцах сплюнул себе под ноги.

– Вот тварь безмозглая, – процедил он сквозь зубы.

«Тварь», вцепившись в документы отъезжающих, уже отчитывала их за какие-то фантастические грехи, вроде того, что чемодан у них слишком красный. Игнат потоптался еще немного и, подняв воротник пальто, ни с чем направился прочь. Надо же, что за люди! Так ничего и не узнал…

Его спина уже маячила где-то у последних вагонов, когда в проеме двери появилась хрупкая миловидная девушка. Казенная шинелька ловко сидела на ее стройной фигуре, каракулевая пилотка была кокетливо сдвинута, светлые волосы аккуратно прибраны.

– Нинуль, ну как ты тут? Не замерзла?

Девушка проворно выбралась на перрон.

– Нормально, – пробасила Нинуля.

– Спасибо, что подменила, – девушка осмотрелась и улыбнулась, то ли снегу и морозу, то ли парочке проходивших мимо пассажиров.

– Ходят тут всякие, – просипела за ее плечом Нинка.

– А что такое?

– Да был тут один тип, чуть не довел меня. Странный такой, одет, вроде, хорошо, а глаза больные. Ну, просто психический. Шел, шел по перрону и вдруг – шасть ко мне. Я аж перепугалась. Мало ли ненормальных-то! А он ну спрашивать, помню ли я его, и с кем он почти две недели назад пил в купе? Представляешь? И так пристал, ну просто насмерть. За тебя меня принял, – хихикнула наконец она. – Все Марией называл.

– Да, а где он? – внезапно заинтересовалась проводница.

– Где-где? – передразнила ее Нинка. – Ушел. Прогнала его. Нечего тут выспрашивать.

Маша, посерьезнев, всматривалась в глубину вокзального дебаркадера.

– Ладно, Нина, ты иди внутрь. Я теперь сама тут постою, – предложила она.

Нет, не зря она не хотела отходить. Как будто чувствовала, что за эти несколько минут на перроне произойдет что-то нехорошее. Нинка, подобрав полы огромной шинели, кряхтя и отдуваясь, полезла в вагон, а продрогший Игнат, кутаясь в пальто, уже подходил к своей машине.

– Никакая это не Мария, – пробормотал он. – Я вспомнил. Та молодая была, хорошенькая. А эта – крокодил крашеный.

Один из поездов под визгливые звуки мелодии прощального марша дернулся и плавно покатил вдоль перрона. Некоторое время машина Игната двигалась параллельно ему, затем ушла влево и заплясала в темноте по ухабам в сторону большой дороги. Игнат глянул на часы на приборной доске. Они показывали одни нули.

Пробило полночь, когда Кир наконец почувствовал, что вот-вот заснет. До этого он все вертелся в постели, но навязчивые мысли и запахи краски не давали ему покоя. За всевозможными вечерними заботами Кир упустил момент, когда можно было упасть головой в подушки и мгновенно заснуть. Сначала в квартире лопнуло сразу несколько лампочек, и они с Настей забегали из одной комнаты в другую, предупреждая, что стекла острые и нельзя за них хвататься. Потом мальчик ни с того ни с сего разрыдался. Лежал, всхлипывая, ничком, обняв подушку, на вопросы не отвечал, на уговоры не поддавался, и Кир сидел рядом, выжидая, когда иссякнет фонтан слез. Потом он еще долго оставался в детской и рассказывал сказки, но почему-то в тот вечер казалось, что его никто не слушает. Мальчик, выдохшись, похоже, задремал, а девочка лежала, глядя в потолок и думая о чем-то своем. Настя еще возилась на кухне, когда Кир осторожно вышел из детской и, пожелав ей спокойной ночи, скрылся у себя. Он промаялся почти час, не зная, чем заняться. Ничего особенно делать не хотелось, но и сон не шел.

Наконец, он лег в постель, закрыл глаза и постарался представить давнюю подружку своей бессонницы – фиолетовую водоросль. Немного покапризничав, она появилась, горделиво изгибаясь во всех направлениях, подчиняясь воздействию невидимых течений. И дно, и морскую глубину, и проплывавших мимо рыб Кир видел нечетко. Его внимание было приковано к длинным листьям, изящно извивавшимся в странном танце в тишине подводного царства. Они переливались всеми оттенками фиолетового и сиреневого, а по краям пробегали искры цвета электрик. Кир так увлекся этим медитативно-эстетическим упражнением, что вскоре, наконец, почувствовал подступающую дремоту. Раскачиваясь вместе с волшебной водорослью в плавном ритме, он уже почти заснул, когда уловил за стеной возню и шепот. Кир прислушался, но не так, как наяву. Совсем небольшим усилием воли он увеличил возможности ушной мембраны и приблизил все шорохи и звуки.

– А ты уверена?.. – явно уже не в первый раз шепотом выспрашивал совсем не сонный мальчик.

– Уверена, уверена, – нетерпеливо, но тоже тихо отозвалась девочка. – Ты давай, мешай.

– Да я мешаю, мешаю, – засопел он и удвоил свои усилия в неизвестном деле, сопровождавшимся странными звуками. – Хорошо бы, что б он прямо посинел! Чтоб ему страшно до чертиков стало. И он бы вообще упал, свалился под стол. И все бы как заплакали…

Тут раздался вполне определенный звук подзатыльника.

– Эй, ты чего дерешься? – плаксиво протянул он.

– Ничего. Давай сейчас тихо, пока никто не проснулся и не пришел проверять – спим, не спим. Хватит болтать. Мешай лучше.

– Да я мешаю, мешаю, – вздохнул мальчик.

Кир, если бы и хотел проснуться, уже не смог бы и со спасительной мыслью, что вся эта подозрительная возня – лишь плод его воображения, глубоко вздохнул и растворился во сне.

Не доехав до дома, Игнат свернул в знакомую арку и тут же припарковал машину. В темноте светилась вывеска «Продукты 24 часа». Игнат осмотрелся: кругом никого, только этот надоевший до смерти снег – и толкнул дверь.

Внутри его встретили тепло, свет и ласкающие глаз плотные ряды бутылок со спиртным. Игнат прищурился, выискивая среди них свою единственную на сегодняшний вечер, но отвлекся на шорохи и шепот из угла. Он прислушался. Возбужденная женщина, захлебываясь, рассказывала.

– …ну он и застукал свою ляльку с этим типом. Тому морду набил, а ее изувечил. Шумели так, что соседи милицию хотели вызывать.

– Да ты че? – ахнули в ответ.

– Ну! Потом вроде разняли их, успокоили, разошлись, а утром, слышь, всех троих нашли мертвыми, – нагнетала невидимая рассказчица.

– Ой, не могу…

– Ну! Насмерть полегли. Непонятно, от чего.

– Как это непонятно? Переубивали друг дружку, вот и все.

– А вот и нет. Говорят… – тут голос сник почти до шепота. – К ним призрак приходил.

– Чего?

– Страшное существо. Вроде женщина, а вроде и не поймешь кто. Появляется, когда разлад в семье и все такое. Сначала следит, а потом приходит ночью, нападает и забирает всех. А самое страшное… – рассказчица взяла драматическую паузу.

– Ну что?! Говори же! – взмолились под прилавком.

– Так вот, я говорю, самое страшное, что призрак этот…

– …участковый Васькин!!! – В небольшом помещении вдруг звучно рявкнул густой мужской голос.

Бабы завизжали так, что бутылки, соприкасавшиеся боками, зазвенели в ответ. Игнат уже и не рад был, что пошутил. Он успел подумать, что если они сейчас начнут метаться, то разнесут здесь все к чертям. Однако перепуганные женщины, видимо, были не в силах сойти с места и орали в своем углу, не вылезая из-под прилавка.

– Эй, эй, дорогие дамы! Алло! Ахтунг! – Игнат не знал, как перекричать этот вой и привлечь к себе внимание. – Все в порядке. С нами божья сила!

После этих слов, как по команде, все стихло, и вскоре между бутылками минеральной воды, расставленными на прилавке, появился подмалеванный синими тенями перепуганный глаз.

– Ой, Господи, батюшки святы, прости, спаси-сохрани, матерь-владычица, пресвятая Богородица… Да как же вам не стыдно, молодой человек! – Оценив ситуацию возмутилась рассказчица. – Что же это вы вытворяете такое? Напугали женщин до смерти! Все, Динар, вылезай. Отбой, – скомандовала она. – Клиент хулиганит.

Там всхлипнули, и вскоре рядом с одной плечистой теткой в голубом нейлоновом передничке, встала вторая, с яркими черными глазами, легкой тенью усиков над губой и волосами, выкрашенными в какой-то невероятный цвет обожженной пчелы. На продавщице была надета кофточка, вся прошитая золотой ниткой, и золотом же сверкали зубы. Игнат подумал, продай она содержимое своего рта, запросто могла бы выкупить весь магазинчик и не стоять здесь в ночную, а спать дома в окружении такого же золотозубого мужа и детей, еще не подрастерявших природной эмали.

– Слава Аллаху, – она поправила сбившуюся прическу, враждебно глядя на ночного неверного. – Что ж это за люди такие пошли, я не знаю!

– Ладно, ладно, дамы, не сердитесь, вы-то тоже хороши, своими рассказами кого хочешь напугаете. Отгрузите лучше бутылочку, – Игнат подмигнул продавщицам.

Чернобровая мусульманка явно была новенькой, а с Варварой Филипповной он был знаком давно. Бывшая нянечка в детском саду, который снесли года три назад, она регулярно отпускала по ночам всяким мутным типам вроде Игната выпивку и закуску. Своих посетителей она считала людьми конченными, и в каком-то смысле была права. Глядя на ее широкие плечи и суровый лоб, Игнат подумал, что в общем нет никакой разницы между ней и проводницей с вокзала. Но, если Варвару Филипповну все-таки удалось постепенно приручить комплиментами, шуточками и сдачей на чай, то та оставалась диким крокодилом, необъезженным и опасным.

– Говорите, чего вам? – все еще дуясь, спросила Варвара.

– Давайте бутылку коньяка. Вон того. И колбаски. И сыру. И сигарет.

– Динар, давай, действуй. Коньяк наверху, лезь осторожней, – продавщица лихо пробила чек и сгребла деньги Игната.

– Сдачи не надо, – напомнил он.

– И не дам. За такое безобразие!

Варвара уже не сердилась, но все еще держала марку. Динара, исподлобья зыркая на посетителя, протянула пластиковый пакет, наполненный покупками.

– Спасибо, – Игнат подхватил его, – ну, бывайте, девушки! Спокойной вам ночи.

– И вам тоже, – вразнобой отозвались продавщицы.

Стоило Игнату скрыться за дверью, как обе опять нырнули под прилавок.

– А про этого, знаешь, чего говорят?

– Ой, чего?

– Я тебе расскажу, ты не поверишь…

Игнат был уверен, что они до утра будут переливать из пустого в порожнее, обсуждая все мыслимые и немыслимые перипетии его жизни. Но ему было все равно. Игната манил дом, постель и стакан коньяка на ночь. «Может, сегодня повезет, – с надеждой думал он, – выпью и засну как нормальный человек. Проснусь утром, и все будет по-другому». Игнат усмехнулся – мысли о желанном обновлении всегда предшествовали приему алкоголя.

Только в дверях он вспомнил, что оставил друга, спящим перед телевизором. «Надо же, совсем забыл…» – рассеянно подумал Игнат, осторожно скинул ботинки и, не зажигая света, просочился на кухню. Там быстро открыл коньяк, схватил стакан, плеснул в него и жадно, словно утоляя жажду, выпил. Перевел дух. Постоял. Подумал. Налил еще. Колбаса и сыр остались лежать нетронутыми, а Игнат с бутылкой и стаканом направился в спальню.

Оглянувшись на спящего Ивана, он помедлил и вдруг тихо заговорил.

– А знаешь, Вань, – его голос был едва слышен, – я тут недавно подумал и понял, что наша жизнь и есть тот самый ад. Может, я где-то прочитал об этом, может, услышал от кого-то – неважно. Подумай сам, собственное тело, как ловушка, ужас конца, вечная борьба, тоска, горе, болезни… Любовь, юность, счастье – все проходит. Мы все как будто выброшены сюда пожить и помучиться. Но раз так, значит, должно быть и что-то другое. А вдруг и правда после всего этого, как после крутого чистилища, нам достанется счастливая вечность?.. Может, продравшись через жизнь, как сквозь кошмарный сон, мы попадем в другие материи и там, как в райских кущах, не болит желудок, слез нет, не действуют законы физики? А, Вань?..

Он хотел еще что-то сказать, но зацепился за какой-то провод, ударился головой о дверь и чудом удержался на ногах. Игнат замер, подозревая, что от его пируэтов и мертвый проснется, однако Иван даже не пошевелился. Игнат с облегчением выдохнул и на мягких лапах скрылся в спальне.

Потрогал лоб. Черт, похоже, он расшибся не на шутку. Еще глаз не зажил, а теперь еще вот это… Игнат оттер кровь и кое-как стянул с себя одежду. То прикладываясь по очереди к стакану и бутылке, то прикладывая бутылку к ране на голове, он подошел к окну и встал голый, наблюдая за мельтешением густого неспокойного снега. В голове бил коньячный набат, конечности наливались тяжестью. Игнат медленно повалился на кровать. Ему казалось, что снег проникает через стекло, приближается к постели, пробует на прочность простыни, подушки и его бледное тело, сыплется со всех сторон. И вот уже он сам растворяется и уносится куда-то прочь, сменив телесную оболочку на бесплотную материю бесчувственной метели…

Уже подступало утро, когда гулявшая всю ночь пьяная компания наконец нашла поганую собаку. Хитрая сучка думала спрятаться от них в подвале, забившись между труб! Не вышло! Артемчик кинул палку в незарешеченное окно, двое других, скалясь, встали с куртками у выхода. Испуганная псина рванулась на волю и попала-таки в капкан.

Они привязали ее к дереву и, устраивая непродолжительные перерывы и передавая по кругу сигарету, методично принялись избивать сучку палками. Пока ее опутывали веревкой, собака отбивалась, норовила укусить, вырваться и сбежать. Потом она еще недолго уворачивалась и огрызалась, потом один удар сломал ей ребро, от другого брызнула кровь из глаза, и вскоре она уже не поднималась. Только тихо скулила.

Наконец им это надоело. Отбросив окровавленные палки и сплюнув в снег, черные тени еще потопталась немного, пару раз кто-то наподдал полудохлой собаке ногой, и, сунув руки в карманы, они двинулись через двор к дороге. Было глухое промозглое утро, домой не хотелось, пиво пенилось в крови, и всех тянуло на настоящие подвиги. Собака с трудом приоткрыла глаз – сутулые спины удалялись в неизвестном направлении. Горячий, обжигающий снег падал сверху.

Стальное солнце вставало над каменным городом.

Глава восемнадцатая

ИВАН

Игнат проснулся неожиданно легко, словно и не спал, а просто прикрыл глаза на некоторое время, а потом разом очнулся. В спальне было светло и серо, он лежал на подушках и смотрел в окно на бесцветный потолок небесной канцелярии. «Чем-то там заняты сегодня? – подумал он и сам себе ответил: да все тем же, что и всегда». Телефонный звонок отвлек его от размышлений.

– Алло, – прохрипел он в трубку.

– Иван у тебя?

Ни здравствуй, ни как дела. Игнат покачал головой.

– А что, не пришел ночевать? – ехидно спросил он.

Она тут же бросила трубку. «Ну, все, кранты, – подумал Игнат, – теперь точно порвет всех». Он потянулся, привстал на локте и осмотрелся. Все было на своих местах: балкон напротив, зеркальный шкаф слева, комод справа, над ним большая фотография мостов Парижа, лампа-тубус под потолком, такой же формы торшер на ножке в углу, зеленый ковер на полу, светлые стены, светло-зеленые шторы.

«Гостиница, – вдруг с отвращением подумал Игнат. – Ничего лишнего, все самое необходимое. Красивое, дорогое и чужое, ничье…»

Черт! Он вдруг разозлился на самого себя. Да что же это? Как новый день, так сразу вся эта муть со дна. Неужели нельзя проснуться, потянуться, улыбнуться, подумать о чем-то хорошем?

«О чем?!» – трагически возопил некстати проснувшийся внутренний голос. «Да ладно, – отмахнулся Игнат, – ни о чем». Он встал и поплелся в ванную. Когда позже, едва не заснув под душем, он выбрался наружу, в спальне ничего не изменилось – легкий беспорядок внутри и тусклый свет снаружи. Игнат вздохнул, взъерошил влажные волосы, поправил халат и почувствовал, что проголодался.

– Иван, вставай! – позвал он, выходя из спальни. – Уже солнце встало, и жена твоя звонила.

На кухне колбаса и сыр лежали там же, где он их вчера оставил.

– Вот черт, – пробормотал он. – Надо было в холодильник убрать…

Он обнюхал продукты, но с ними вроде ничего не случилось. Игнат содрал упаковочную пленку, крупно и неровно нарезал, свалил в тарелку. Щелкнул включателем электрического чайника, вскипятил воду, нашел початую пачку кофе, насыпал в чашки, залил кипятком. Игнат осмотрел результаты своих трудов – сносный холостяцкий завтрак был голов.

– Иван! Ваня!!! – вновь прокричал он в сторону гостиной. – Вставай, кому говорят!

Он поискал на полках сахар, но не нашел. «Зоя, сука! – со злостью подумал Игнат. – Унесла, что ли?»

– Вань! – рявкнул он в сердцах, не разбирая, на кого больше злится – на Зою, на друга или на отсутствие сахара, и вышел в гостиную.

Иван, похоже, ничего не слышал, он по-прежнему лежал в своем кресле, уронив голову на грудь и вытянув ноги. Игнат решительным шагом направился в его сторону.

– Вань, – потряс он спящее тело. – Вставай, тебе говорят. Завтрак готов, мегере твоей пора звонить. Ну, ты чего, помер, что ли?..

Игнат не договорил. Под его рукой голова Ивана откинулась назад – ледяной лоб, белая до синевы кожа на щеках, кровавая струйка стекает с виска. Иван был мертв. Игнат сделал шаг назад и упал, не сводя остановившегося взгляда с друга.

Благоухая лавандовым мылом, запахами мятной зубной пасты и крема для бритья, Кир постучался в дверь детской и распахнул ее.

– Доброе утро! Вставайте, де-ти!

Слова застыли у него в горле. Дыхание прервалось, и сердце встало. Как будто девочка оказалась права, и он и вправду превратился в покойника, вставшего из могилы и с ужасом глядящего на этот мир. Однако совсем скоро его взгляд смягчился, щеки порозовели, и он смог отлепить влажные пальцы от дверного косяка.

Теперь Кир спокойно рассматривал растерзанные кровати, простыни заляпанные кровью и разметавшиеся на них беспомощные детские тела. Что сказать, картина была эффектной. Если бы не стойкий запах гуаши, его все-таки хватил бы инфаркт.

– Жду вас на кухне, – бесцветным голосом произнес он. – Постели перестелите сами.

Он посмотрел на часы.

– Время пошло.

Кир вышел за дверь, а на кроватях спустя некоторое время зашевелились «бездыханные» тела.

– Не вышло, – оттирая со щек густую краску, вздохнул мальчик.

Он внимательно рассматривал свои руки алого цвета.

– А почему? Все же хорошо сделали. И цвет, и вообще…

– Потому что он мертвый, вот почему, – прошипела девочка. – Даже не вскрикнул. Слова не сказал.

– А может, ты дернулась, когда он вошел? – спросил мальчик.

Девочка не удостоила его ответом. Обтирая ладони о рваную пижамку, она сползла с кровати и дернула на себя одеяло с простыней.

– Я понял! – вдруг с торжеством завил мальчик. – Запах! Наша гуашь воняет!

Девочка принюхалась.

– Да, вроде нет.

– Ха, это мы привыкли, вот для нас она и не воняет. А Кир, как вошел, сразу учуял, – мальчик с досадой вытер «кровавые» сопли. – Поэтому ничего и не вышло.

– Ладно, – девочка протянула ему руку, помогая выбраться из постели. – Что же мы наделали… – вдруг с тоской произнесла она, обводя взглядом кровати.

Мальчик согласно кивнул и шмыгнул носом.

– Ну ничего, – произнесла она, подбадривая себя и брата. – И вообще, мне показалось, что на секундочку в самом начале он все-таки чуть-чуть испугался…

Кир прикрыл дверь, оставив за ней пыхтящих от усилия и досады детей возиться с перепачканными простынями.

«Вот чертовка! – возмущался он, удаляясь по коридору в сторону кухни. – А сколько изобретательности…»

– Вам кофе, Кир Александрович? – поинтересовалась свежая и улыбающаяся, как всегда по утрам, Настя.

– Мне яду, – выдавил из себя Кир, но, заметив, как вытянулось лицо девушки, улыбнулся. – Кофе, Настя, кофе. Ну что же ты за человек?! Всему веришь!

– Я не всему верю, – неожиданно серьезно отозвалась Настя, ставя турку на плиту. – Я вам верю, Кирилл Александрович. Я давно хотела сказать, но все не решалась. Я и сейчас не знаю, зачем это говорю, но… я… я такого, как вы, никогда не встречала и не встречу. Вы очень странный, с вами и страшно, и весело. Вы и добрый, и злой. Я не знаю… – она принялась ломать пальцы, подбирая слова. – Понимаете, с вами как будто не по правилам живешь. Не как все. Как-то по-другому, по-особенному. Мне и на улицу выходить не надо, потому что вся моя жизнь здесь, с вами. Нет, вы поймите, я не раба какая-то, если вы меня прогоните, я вам мешать не буду, но пока я здесь, я такая счастливая каждый день…

Кир всмотрелся в ее раскрасневшееся миловидное личико, хотел что-то сказать, но тут вмешался кофе, зашипел и пенной волной вывернулся на плиту.

Наступивший день постепенно набирал силу, все шло своим чередом, и то, что в квартире Игната толпилось человек десять в ментовской форме и в штатском, было, видимо, совершенно нормально с точки зрения равновесия бытия. Кто-то где-то наслаждался любовным соитием, кто-то где-то умирал, кому-то где-то приходилось держать ответ за растраты или сдавать экзамен по билету, а в доме Игната Авдеева шел осмотр. И это уже был не его дом, а место происшествия. А сам Игнат из личности, уникального существа, неповторимой генетической шифровки превратился в заурядного свидетеля преступления. Хотя, скорее всего, он мутным взглядом обвел помещение, – в главного подозреваемого.

Игнат прикрыл глаза. Сознание не вмещало ужаса произошедшего. Он еще не понимал толком, что его пугало больше: то, что Иван умер, или то, что он провел всю ночь рядом с мертвецом. Игнат спал всего в нескольких метрах от друга, проходил мимо него, разговаривал с ним. Он единственный, кто был рядом в ту ночь, и он ничего, ни-че-го не заметил. Вот только был ли он тут единственным? Но кто еще мог оказаться в его квартире? Как? Зачем? Ведь из дома ничего не взяли. Замки не были сломаны. Что здесь произошло этой ночью? Игнат застонал под грузом новых вопросов без ответов, но странное бесчувствие, плотной ватой обложившее его сознание, мешало безумию добраться до цели и в пару мгновений превратить его из свидетеля или даже виновника преступления в идиота, радостно и бессмысленно таращащегося на происходящее.

Внезапно телефон одного из оперов разразился веселенькой полькой.

– Девушкин слушает, – доложил тот в трубку. – А. Ага. Ага. Да вы что?!.. Ничего себе… Все понял. Будет сделано.

Отключив связь, лейтенант осмотрелся. Хозяин дома и убитый сидели в креслах, повторяя друг друга, как оригинал и его отражение в зеркале. Но если в позе мертвого была какая-то законченность, то живой, похоже, утратил чувство собственного тела. Он не стремился устроиться поудобнее, подтянуть ногу, уложить руки. Осунувшийся, небритый, несчастный, он равнодушно смотрел прямо в лицо покойному. Его глаз заплыл, а на лбу были заметны кровоподтек и ссадина.

«Все они такие, – вдруг с неприязнью подумал Девушкин. – А потом выясняется, что сам и ударил бутылкой по голове. С виду такие приличные, а там кто их знает… Напились вчера как свиньи, подрались и вот…»

– Игнат Андреевич, – он подошел к креслам.

– Да… – тот поднял голову и уставился на молоденького лейтенанта.

– Я должен отвезти вас в отделение.

– Да-да, конечно, – Игнат встал.

Он отер испарину, проступившую на лбу, поправил свитер, волосы, прокашлялся и направился вслед за опером. Игнат задержался на пороге, но так и не смог обернуться и еще раз посмотреть на друга, оставшегося полулежать на кресл