/ / Language: Русский / Genre:prose_history, love_history / Series: Женские тайны

Летняя королева

Элизабет Чедвик

Эта книга – история восхождения к вершинам власти одной из самых знаменитых женщин Европы. Женщины, стоявшей у истоков могущественной династии Англии – Плантагенетов. Европа. XII век. Юная Алиенора – наследница богатой Аквитании. Однако когда ее горячо любимый отец герцог Аквитанский Вильям Десятый внезапно умирает, ее детство заканчивается, и вот ей уже приходится отправиться в Париж, чтобы сочетаться браком с наследником французского престола Людовиком. Но смерть преследует людей, находящихся рядом с Алиенорой, и она неожиданно для себя в тринадцать лет становится королевой Франции. Проходит несколько лет, и чтобы укрыться от тягот дворцовой жизни, интриг и убийств, Алиенора решает сопровождать нелюбимого мужа в Крестовом походе, где ее ждет встреча с человеком, который перевернет всю ее жизнь… Впервые на русском языке!  

Элизабет Чедвик

Летняя королева

Elizabeth Chadwick

SUMMER QUEEN

Copyright © 2013 Elizabeth Chadwick

All rights reserved

© Е. Коротнян, перевод, 2014

© Ю. Каташинская, карты, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru), 2014

Семейство Людовика VII Французского

Нормандские и анжуйские короли Англии

Графы Пуату, герцоги Аквитании

Обращение к читателям

В романе я называю Элеонору Алиенорой в знак уважения, поскольку именно так она называла себя, этим именем подписывала свои указы и под этим именем упоминается в англо-нормандских текстах.

Глава 1

Дворец Пуатье, январь 1137 года

Алиенора проснулась на рассвете. Высокая свеча, горевшая всю ночь, превратилась в огарок. Сквозь закрытые ставни уже доносились крики петухов, что с оград, насестов и навозных куч будили Пуатье. Под ворохом одеял мирно посапывала Петронилла, разметав по подушке темные волосы. Алиенора выбралась из постели, стараясь не разбудить младшую сестренку, которая всегда ворчала, если ее тревожили слишком рано. К тому же Алиенора не желала делить эти мгновения с кем-то еще. День предстоял необычный, а как только начнется шум и суета, то покоя уже не жди.

Она накинула платье, сложенное на сундуке, сунула ноги в мягкие замшевые туфли и распахнула створку в ставнях, чтобы высунуться наружу и глотнуть нового утра. Легкий влажный ветерок принес знакомые ароматы дыма, замшелого камня и свежеиспеченного хлеба. Заплетая волосы ловкими пальцами, Алиенора любовалась небом на востоке, в котором чередовались полосы серых, белых и золотистых оттенков, а потом с печальным вздохом вернулась в комнату.

Тихонько сняла накидку с колышка и на цыпочках вышла из спальни. В соседнем помещении зевали, пробуждаясь, девушки с затуманенными сном взорами. Алиенора проскользнула мимо этакой лисичкой и бесшумной легкой походкой сбежала по витой лестнице башни Мобержон, где размещались жилые помещения герцогского замка.

Сонный малый расставлял корзинки с хлебом и кувшины с вином на столе в большом зале. Алиенора стащила маленькую, еще теплую булочку и вышла во двор. Кое-где в лачугах и служебных постройках до сих пор горели фонари. До нее донесся звон горшков из кухни, повариха отчитывала кого-то за пролитое молоко. Знакомые звуки словно говорили: все в порядке, даже накануне перемен.

На конюшне конюхи готовили лошадей к поездке. Жинне, ее верховая кобыла в яблоках, и Морелло, черный блестящий пони сестры, все еще ожидали своей очереди в стойлах. Зато вьючные лошади в упряжи и повозки уже стояли наготове во дворе, чтобы провезти багаж сто пятьдесят миль на юг, от Пуатье до Бордо, где ей и Петронилле предстояло прожить весну и лето в замке Омбриер с видом на реку Гаронну.

Алиенора протянула кобыле кусочек свежего хлеба и погладила ее теплую серую шею.

– И папе совсем не обязательно проделывать столь долгий путь до Компостелы, – сообщила она животному. – Почему бы ему не остаться с нами дома? Мы бы вместе помолились. Ненавижу, когда он уезжает.

– Алиенора!

Девушка подпрыгнула и, виновато покраснев, предстала перед своим отцом, сразу поняв по выражению его лица, что он все слышал.

Это был высокий мужчина, длиннорукий и длинноногий, с каштановой шевелюрой, отмеченной сединой на висках. Глубокие морщины пролегли в уголках глаз, ввалившиеся щеки резко обозначили скулы.

– Паломничество – серьезное обязательство перед Богом, – мрачно изрек он. – Это тебе не увеселительная прогулка из глупого каприза.

– Да, папа.

Алиенора знала, что паломничество важно для отца и даже необходимо для спасения его души, но все равно не хотела, чтобы он уезжал. В последнее время он очень изменился, стал скрытен, видимо, его что-то тяготило, и она не понимала, что именно.

Он поднял подбородок девушки указательным пальцем:

– Ты моя наследница и должна вести себя, как подобает дочери герцога Аквитании, а не дуться, как ребенок.

Та в возмущении отстранилась. Ей исполнилось тринадцать, она уже год как совершеннолетняя, а потому взрослая. Хотя ей по-прежнему хочется отцовской любви и защиты.

– Вижу, ты меня поняла. – Он нахмурился. – В мое отсутствие ты правительница Аквитании. Наши вассалы поклялись поддержать тебя как мою преемницу, и ты должна чтить их преданность.

Алиенора прикусила губу:

– Я боюсь, что ты не вернешься… – голос ее дрожал, – и я больше тебя не увижу.

– О дитя! Если Богу будет угодно, я, конечно же, вернусь. – Он нежно поцеловал ее в лоб. – Я еще побуду с тобой немного. Где Петронилла?

– В постели. Я оставила ее досыпать.

Пришел конюх, чтобы заняться Жинне и Морелло. Отец увлек Алиенору во двор, где первые бледно-серые лучи света постепенно приобретали более теплые оттенки. Он мягко дернул ее за толстую косу медово-золотистых волос:

– Теперь ступай и разбуди сестру. Будет прекрасно, если ты сможешь сказать, что прошла пешком часть пути, который когда-то совершил святой Иаков.

– Да, папа. – Она посмотрела на него долгим немигающим взглядом, прежде чем степенно удалиться, держа спину прямо.

Герцог Гильом вздохнул. Старшая дочь быстро становилась женщиной. За последний год она заметно прибавила в росте, слегка округлилась в груди и бедрах. Она была прекрасна; один взгляд на нее усиливал боль. Она еще слишком молода для того, что грядет. Да поможет им всем Господь.

Когда Алиенора вернулась в спальню, Петронилла уже деловито складывала свои любимые побрякушки в мягкий матерчатый кисет, готовясь к путешествию. Флорета, их нянька и дуэнья, успела вплести голубую ленту в блестящие каштановые волосы Петрониллы и убрать их с лица, открыв изящную линию скул, если смотреть в профиль.

– Где ты была? – недовольно поинтересовалась младшая сестра.

– Нигде. Просто гуляла. Ты ведь спала.

Петронилла затянула шнурки кисета, поигрывая кисточками на их концах.

– А папа обещал привезти нам освященные кресты из усыпальницы святого Иакова.

«Как будто освященные кресты могут как-то восполнить грядущую разлуку с отцом», – подумала Алиенора, однако промолчала. Петронилле хоть и одиннадцать, но она все еще такой ребенок. Несмотря на их близость, два года разницы временами превращались в пропасть. Алиенора была для Петрониллы в равной степени и сестрой, и матерью, которой они лишились.

– А когда он вернется после Пасхи, мы устроим большой праздник? – Петронилла вопросительно уставилась на нее карими глазами. – Правда?

– Ну конечно, – ответила Алиенора и обняла сестру, сама утешаясь этим объятием.

Была середина утра, когда кортеж герцога отправился в Бордо после мессы, состоявшейся в церкви Сен-Илер, куда частенько заходили паломники. Стены ее украшал герб властителей Аквитании.

Сквозь облака местами проглядывало бледно-голубое небо, и редкие лучи солнца отражались на конской сбруе с насечками. Караван растянулся вдоль дороги тоненькой ниточкой, в которой, как в радуге, смешались разные цвета: серебро доспехов, яркие краски дорогих нарядов господ – малиновый, фиолетовый и золотой – контрастировали с приглушенными серо-коричневыми оттенками одежды слуг и возниц. Пешим начал путь не только герцог Гильом. Этот первый день все пройдут двадцать миль до ночлега в Сен-Сован.

Алиенора шагала, одной рукой поддерживая Петрониллу, а второй приподнимая юбки, чтобы они не волочились по грязи. Время от времени младшая сестренка подпрыгивала. Какой-то менестрель затянул песню под аккомпанемент небольшой арфы, и девушка узнала слова своего деда Гильома, девятого герцога Аквитании[1], который пользовался дурной славой. Многие из его песен, вульгарные в своей разнузданности, совершенно не годились для домашнего исполнения, но именно от этой песни, напевной и прилипчивой, у Алиеноры бежали мурашки по спине.

Я не знаю, сплю ли я или бодрствую,
Пока мне кто-то не скажет.
Сердце мое чуть не разрывается от глубокой печали,
Но мне наплевать,
Клянусь святым Марциалом!

Какое-то время отец шел рядом с ней и Петрониллой, но шаг его был шире, и постепенно он вырвался вперед, оставив дочерей в компании женской прислуги. Алиенора смотрела ему вслед, не отрывая взгляда от его руки, сжимавшей посох паломника. Кольцо с сапфиром, символ герцогской власти, подмигивало ей, словно синий глаз. Она мысленно просила отца обернуться и посмотреть на нее, но он сосредоточился только на дороге. Казалось, будто он специально отдаляется и через какое-то время вообще исчезнет, оставив лишь пыльные следы, по которым ей придется ступать.

Она даже не развеселилась, когда к ним присоединился отцовский сенешаль Жоффруа де Ранкон, сеньор Жансе и Тайбура. Ему было лет под тридцать. Темно-каштановые волосы, глубоко посаженные карие глаза и улыбка, от которой у нее каждый раз на душе становилось светло… Девушка знала его с рождения – он был одним из главных вассалов отца, военачальником. Его жена умерла два года тому назад, но де Ранкон до сих пор не вступил во второй брак. Две дочери и сын избавляли его от настоятельной необходимости в наследниках.

– Ты почему такая мрачная? – Он заглянул ей в лицо. – Если будешь хмуриться, то оставишь без дела облака.

Петронилла захихикала, и Жоффруа ей подмигнул.

– Не говори глупости. – Алиенора вздернула подбородок и пошла прочь.

Жоффруа подстроился под ее шаг:

– Тогда расскажи, что случилось.

– Ничего, – ответила она. – Все хорошо. Почему должно что-то случиться?

Он внимательно посмотрел на нее:

– Быть может, потому, что твой отец уезжает в Компостелу, а тебя оставляет в Бордо?

У Алиеноры перехватило горло.

– Разумеется, нет, – отрезала она.

Он покачал головой:

– Ты права, я глуп, но позволишь мне пройтись с вами немного?

Алиенора дернула плечом, но потом все-таки неохотно кивнула. Жоффруа взял сестер за руки.

Через какое-то время, почти не сознавая этого, Алиенора перестала хмуриться. Жоффруа не мог заменить ей отца, но рядом с ним настроение улучшилось, и она двинулась вперед с новым воодушевлением.

Глава 2

Бордо, февраль 1137 года

Сидя перед огнем в своих покоях в замке Омбриер, Гильом, десятый герцог Аквитании, задумчиво смотрел на документы, ожидавшие его печати, и растирал себе бок.

– Сир, вы по-прежнему настроены на это путешествие?

Герцог бросил взгляд на архиепископа Бордо, который грелся по другую сторону камина, высокий и грузный в подбитой мехом сутане. Они частенько спорили, но при этом были давними друзьями, и Гильом назначил Жоффруа де Лору наставником своих дочерей.

– По-прежнему, – ответил он. – Я хочу примириться с Господом, пока у меня еще есть время, а Компостела, как мне кажется, расположена достаточно близко.

Жоффруа посмотрел на него с тревогой:

– Вам хуже, да?

Гильом устало вздохнул:

– Я говорю себе, что усыпальница святого Иакова творит много чудес, и я буду просить такое чудо, но, по правде говоря, я совершаю это паломничество ради спасения своей души, не ожидая исцеления. – Он ущипнул себя за переносицу. – Алиенора злится на меня, думая, что я с тем же успехом могу спасти свою душу в Бордо, но она не понимает, что пойди я тем путем, то не достигну очищения. Здесь ко мне проявят снисходительность, ведь я сеньор. А на дороге, пеший путник с котомкой и посохом, я всего лишь обычный паломник. Мы все наги, когда предстаем перед Господом, каково бы ни было наше положение на земле. Так я и должен поступить.

– Но на кого вы оставите ваши земли, сир? – озабоченно поинтересовался Жоффруа. – Кто будет править вместо вас? Алиенора достигла того возраста, когда можно выходить замуж, и, хотя вы заставили людей принести ей клятву верности, каждый барон ваших владений захочет сделать ее своей женой или выдать за своего сынка. Они уже кружат вокруг нее, как вы, должно быть, заметили. Де Ранкон, например. Он искренне оплакивал свою жену, не стану отрицать, но подозреваю, что до сих пор не женился во второй раз по политическим причинам.

– Я не слепой. – Гильом поморщился от нового приступа боли и налил себе ключевой воды из графина, что стоял рядом. В последнее время он не осмеливался пить вино; желудок принимал только подсушенный хлеб и самую легкую пищу, тогда как раньше герцог отличался завидным аппетитом. – Вот мое завещание. – Он подтолкнул к де Лору листы пергамента. – Я хорошо понимаю, какой опасности подвергаю своих девочек и как легко ситуация может перерасти в войну, и я сделал все, что мог, лишь бы не допустить этого.

Герцог наблюдал за архиепископом, пока тот читал документы, и не удивился, когда брови друга изогнулись.

– Вы доверяете своих дочерей французам, – сказал Жоффруа. – Разве это не опасно в той же мере? Вместо диких псов, шныряющих перед овчарней, вы запускаете внутрь львов?

– Алиенора тоже львица, – ответил Гильом. – У нее в характере принимать вызов. Ее специально этому обучали, и она проявила большие способности, как тебе хорошо известно. – Он взмахнул рукой. – У этого плана есть свои недостатки, но он безопаснее, чем остальные, которые на первый взгляд кажутся многообещающими. У тебя есть связи с французами благодаря церкви, ты наделен мудростью и красноречием. Ты хорошо обучил моих дочек, они доверяют тебе и любят тебя. В случае моей смерти я вверяю их безопасность и благополучие в твои руки. Я знаю, ты сделаешь для них все, что можно.

Под пристальным взглядом Гильома Жоффруа перечитал завещание и нахмурился.

– Лучшего решения не найти. Я долго ломал голову, пока она чуть не треснула. Я вверяю дочерей, а следовательно, и Аквитанию Людовику Французскому, ибо таков мой долг. Если я отдам Алиенору де Ранкону, при всей его знатности, я обрекаю свои владения на кровавую гражданскую войну. Одно дело подчиняться сенешалю, который действует от моего имени, и совсем другое – увидеть его правителем в качестве герцога-консорта Аквитании.

– Вы правы, сир, – согласился Жоффруа.

Гильом скривил рот:

– Есть еще Жоффруа Анжуйский, его тоже нельзя сбрасывать со счетов. Он бы очень хотел объединить наши с ним дома, обручив своего несовершеннолетнего сына с Алиенорой. Еще в прошлом году он поднимал этот вопрос во время военной кампании в Нормандии, но я осадил его, сказав, что подумаю об этом, когда мальчик подрастет. Если я умру, он, вероятнее всего, попытается воспользоваться моментом, и это тоже может быть опасно. В этой жизни нам приходится идти на жертвы ради общего блага. Алиенора это понимает. – Он попробовал пошутить. – Если винограду суждено быть раздавленным, то мы в Бордо всегда умели готовить вино.

Ни тот, ни другой не улыбнулся.

Герцог помолчал, чтобы отдышаться. Боль все сильнее его донимала. Сказывался длинный путь из Пуатье – силы угасали. Господи, он был изможден, а ведь столько еще предстояло сделать.

Тревога не оставила Жоффруа.

– Подобный шаг может предотвратить гражданскую войну, но боюсь, ваш народ в таком случае воспримет французов как общего врага.

– Этого не произойдет, если их герцогиня станет королевой. Полагаю, в мятежных областях начнутся беспорядки, мелкие стычки, но открытого бунта не случится. Я верю, что твой талант дипломата удержит корабль на плаву.

Жоффруа подергал себя за бородку:

– Этот документ читал кто-нибудь еще?

– Нет. Я пошлю копию королю Людовику с надежным гонцом, но остальным знать о нем не нужно. Если случится самое худшее, ты должен немедленно сообщить французам, а сам охранять моих девочек до их прибытия. Пока же я доверю тебе хранить эти документы.

– Все будет сделано, как вы желаете, сир. – Он бросил на Гильома обеспокоенный взгляд. – Позвать вашего лекаря? Пусть даст вам снотворного.

– Нет. – Лицо Гильома выдавало напряжение. – Еще успею выспаться.

Жоффруа вышел из покоев с тяжелым сердцем. Гильом умирал, и времени у него осталось, видимо, немного. Ему удавалось скрывать правду от других, но Жоффруа знал его слишком хорошо, чтобы обмануться. Дел, однако, предстояло еще очень много, и архиепископа печалило, что они теперь останутся незавершенными, словно незаконченная вышивка. Даже если вышить вторую половину, она все равно не подойдет к первой, так что, вполне возможно, все придется распустить.

Мысли Жоффруа сочувственно обратились к Алиеноре и Петронилле. Семь лет назад они лишились матери и младшего братишки, умерших от болотной лихорадки. А теперь им предстояло потерять и любимого отца. Они такие беззащитные. Гильом побеспокоился об их будущем в своем завещании, оно будет определенным и, скорее всего, блестящим, но Жоффруа сокрушался, что девочки еще такие юные и не закаленные опытом. Он не желал видеть, как яркие создания испортит неприглядная правда жизни, но понимал, что это неизбежно.

Алиенора сняла накидку и повесила на спинку отцовского кресла. Покои герцога хранили его аромат. Отец оставил здесь все вещи – отправился в путь в робе из некрашеной шерсти, простых сандалиях и положив в котомку кусок черствого хлеба, как и полагается кающемуся грешнику. Сестры прошли несколько миль вместе с процессией, а потом вернулись в Бордо в сопровождении архиепископа. Петронилла щебетала всю дорогу, заполняя пустоту оживленным голоском и быстрыми жестами, но Алиенора ехала молча, а по прибытии домой ускользнула от всех, чтобы побыть в тишине.

Она обошла комнату, трогая то одну, то другую вещь: спинку кресла, украшенную резьбой с орлиным мотивом, шкатулку из слоновой кости с пергаментными свитками, маленький рожок и серебряную вазочку с гусиными перьями и стилями[2]. Остановилась рядом с его мягкой голубой накидкой, подбитой беличьим мехом. К плечу пристал один-единственный волосок. Подняла ткань и прижала к лицу, глубоко вдыхая аромат, ведь она отвергла отцовское прощальное объятие на дороге, сильно на него рассердившись. Она уехала домой верхом на Жинне и даже ни разу не оглянулась. Вместо нее отца крепко обняла Петронилла и отправилась в обратный путь с многочисленными пожеланиями, которых хватило на них обеих.

Глаза Алиеноры обожгли брызнувшие слезы, и она промокнула их накидкой. Потерпеть нужно всего лишь до Пасхи, а потом отец вернется. Он ведь и раньше не раз уезжал – только в прошлом году отправился на войну в Нормандию вместе с Жоффруа Красивым, графом Анжу, а ведь там было гораздо опаснее, чем на дороге паломников.

Алиенора опустилась в кресло, положила руки на подлокотники и представила себя хозяйкой Аквитании, отправляющей правосудие и принимающей мудрые решения. С раннего детства ее учили думать и править. Уроки прядения и ткачества, типичные женские занятия, служили лишь фоном для серьезной подготовки. Отец любил видеть ее в красивых нарядах и драгоценностях, он одобрял женские занятия и женственность, но в то же время обращался с ней жестко, как с сыном. Вместе с отцом она объезжала верхом просторы Аквитании, от подножия Пиренеев до плоского побережья на западе с их доходными соляными рудниками между Бордо и оживленным портом Ниорт. От виноградников Коньяка и лесов Пуату до холмов, зеленых речных долин и прекрасных сельских далей Лимузена. Она была рядом с герцогом, когда он принимал присягу своих вассалов. Многие из них были мятежными, несговорчивыми людьми, стремящимися только к собственной выгоде, однако и они признавали сюзеренитет отца. Она усваивала уроки, наблюдая, как он справлялся с ними. Язык власти состоял не только из слов. Он включал присутствие и мысль, жест и выбор времени. Отец освещал ей путь и учил излучать собственный свет, но сегодня, как ей казалось, она ступила на землю теней.

Дверь открылась, и в комнату вошел архиепископ. Он сменил роскошную митру на простую фетровую шапочку, а великолепное одеяние – на обычную коричневую рясу, подпоясанную простой узловатой веревкой. Под мышкой он держал шкатулку слоновой кости.

– Так и думал, дочь моя, что найду тебя здесь, – произнес мужчина.

Алиенора почувствовала легкую обиду, но промолчала. Нельзя же, в самом деле, отправить архиепископа Бордо восвояси, к тому же где-то в глубине души, терзаясь чувством одиночества, ей хотелось припасть к нему ничуть не меньше, чем к родному отцу.

Архиепископ опустил шкатулку на столик рядом с ее креслом.

– Твой отец просил меня передать тебе это, – продолжил Жоффруа. – Наверное, ты видела его, когда была маленькой. – И он достал из мягкой белой шерсти хрустальный кубок в форме груши, затейливо обточенный, как соты. – Герцог сравнил его с тобой – драгоценной и единственной. Отражая свет, он украшает все вокруг.

Алиенора судорожно сглотнула.

– Я действительно помню кубок, – признала она, – но очень давно его не видела.

Оба умолчали о том, что эту красивую вещь отец подарил их матери на свадьбу, а после ее смерти кубок убрали в соборное хранилище в Бордо и редко доставали.

Девочка взяла сосуд обеими руками и бережно поставила на стол. Свет из окна прошел сквозь хрусталь и рассыпал по белой скатерти радужные ромбики. Алиенора тихо охнула от неожиданного мерцания. Глаза заволокло слезами, она чуть не всхлипнула.

– Утешься, дочь моя. – Жоффруа обогнул стол и обнял ее. – Все будет хорошо, обещаю. Я рядом, я позабочусь о тебе.

Именно этими словами она всегда утешала Петрониллу, какова бы ни была суть дела; они действовали как бальзам на рану – залечивать не залечивали, но легче становилось. Она уткнулась головой ему в грудь и позволила себе поплакать, но через какое-то время отстранилась и подняла лицо. Кубок по-прежнему блестел в лучах солнца, и Алиенора поднесла к свету руку, чтобы полюбоваться цветными пятнышками на запястье: алыми, лазурными и фиолетовыми.

– Без света красота остается скрытой, – заметил архиепископ. – Но она все равно всегда присутствует. Точно так, как любовь Господа, или отца, или матери. Помни об этом Алиенора. Ты любима, и не важно, видишь ты это или нет.

На третью неделю после Пасхального воскресенья установилась ясная и теплая погода, и когда солнце взошло тихим весенним утром, Алиенора и Петронилла взяли свое шитье и вместе с придворными дамами устроились в дворцовом саду. Поодаль тихо играли музыканты на арфе и цистре, исполняя песни о весне, возрождении и безответной страсти. В мраморных фонтанах журчала вода, навевая дремоту под теплым золотистым солнышком.

Дамы, осмелев в отсутствие Флореты, занятой другими делами, галдели без умолку, совсем как воробьи, расшумевшиеся в тутовых деревьях. Их глупая болтовня раздражала Алиенору. Она не желала сплетничать, кто кому строит глазки и от кого беременна жена помощника управляющего – от собственного мужа или от некоего молодого рыцаря. Ребенком Алиенора жила у бабушки в Пуатье, где все домочадцы только и делали, что судачили, обмениваясь банальными, но опасными для репутации слухами, словно разменной монетой, и девочка с детства возненавидела это занятие. Данжеросса де Шательро[3] была любовницей ее дедушки, не женой; он открыто с ней жил, презирая любое мнение, кроме своего, и его часто обвиняли в моральной распущенности. Стоило зародиться сплетне, как ее уже было не остановить, и репутация рушилась мгновенно из-за нескольких недоброжелательных слов.

– Довольно! – отрезала она повелительным тоном. – Я хочу спокойно послушать музыку.

Женщины переглянулась, но умолкли. Алиенора взяла с тарелки кусочек засахаренной груши и откусила сладкую мякоть. Из всех сластей она предпочитала именно груши, а в последнее время пристрастилась поедать их в огромных количествах. Приторная сладость служила утешением, хотя сознание того, что она может полакомиться в любой момент, заставляло ее несколько ограничивать себя. В то же время в ней засело недовольство, ибо что толку повелевать, если только и можешь оборвать сплетниц или послать за конфетами? Подобные приказы – всего лишь пустые жесты и не приносят никакого удовлетворения.

Одна из женщин начала обучать Петрониллу особому шву, чтобы вышить изящные ромашки. Алиенора оставила рукоделие и пошла прогуляться по саду. Тупая боль засела в висках, и даже ленточка на лбу не помогала. Скоро должны начаться месячные, и живот болел. В последнее время она плохо спала, мучась кошмарами, которые не могла припомнить утром, но оставалось чувство загнанности.

Алиенора остановилась у молодого вишневого деревца и слегка коснулась рукой зеленых плодов. К тому времени, когда отец вернется, они станут темно-красными, почти черными. Сочные, сладкие и спелые.

– Дочь моя!

Только двое обращались к ней подобным образом. Она обернулась к архиепископу Жоффруа, и еще до того, как он заговорил, поняла, что́ сейчас услышит, потому что его взгляд, полный тревоги и сострадания, сказал ей все.

– У меня плохая новость… – начал он.

– Это связано с моим отцом?

– Дитя мое, тебе лучше присесть.

Она смотрела прямо ему в лицо:

– Папа умер? Я так и знала, что он не вернется.

Архиепископ изумился, но быстро пришел в себя:

– Да, дитя, я с прискорбием должен сообщить, что он умер в Страстную пятницу, немного не дойдя до Компостелы. Его похоронили у подножия усыпальницы святого Иакова. – Голос архиепископа был слегка хриплым. – Теперь он с Богом и не чувствует боли. Ему ведь давно нездоровилось.

Горе сотрясло ее, как подземные толчки. Она и раньше догадывалась о том, что с отцом не все ладно, но никто не счел нужным ей рассказать, тем более отец.

Жоффруа протянул ей сапфировый перстень, который держал все это время в руке.

– Он послал тебе это, приказав стараться, как ты всегда это делала, и слушаться советов наставников.

Взяв перстень, она вспомнила, как он сиял на отцовском пальце, когда герцог отправился в дорогу. Ей казалось, будто земля под ногами разверзлась и все, что когда-то было прочным, разом рухнуло в пропасть… Подняв голову, она устремила взгляд на сестру, которая смеялась какой-то шутке. Через минуту этот смех оборвется и вместо него придут горе и слезы. Мир Петрониллы тоже пошатнется, и смириться с этой мыслью было даже тяжелее, чем с собственным потрясением и горем.

– Что же будет с нами? – Она постаралась говорить как взрослый практичный человек, хотя голос ее все-таки дрогнул.

Жоффруа сомкнул ее пальцы, заставив зажать перстень в кулаке.

– Не волнуйся, о вас позаботятся. Отец оставил вам надежное обеспечение в своем завещании.

Он хотел ласково обнять девочку, но та отпрянула, решительно вздернув подбородок:

– Я не ребенок.

Архиепископ опустил руки.

– Но ты еще так молода, – ответил он. – Твоя сестра… – Он бросил взгляд на компанию женщин.

– Я сама скажу Петронилле, – решительно заявила девушка. – И никто другой.

Он покорно согласился, хотя тревога не покидала его.

– Как пожелаешь, дочь моя.

Они вернулись к женщинам. Как только дамы отвесили поклоны архиепископу, Алиенора отпустила их, а сама села рядом с сестрой.

– Смотри, что я вышила! – Петронилла продемонстрировала платок, над которым трудилась. Один уголок был сплошь покрыт белыми ромашками с золотыми серединками. Карие глаза девчушки так и сияли. – Я подарю его папе, когда он вернется домой!

Алиенора прикусила губу.

– Петра, – начала она, обняв сестру за плечи, – я должна тебе что-то сказать.

Глава 3

Замок в Бетизи, Франция, май 1137 года

Людовика оторвали от молитв, позвав к отцу. Он направился в верхние покои замка и вошел в комнату больного. Широко распахнутые ставни впускали легкий ветерок, открывая взору две одинаковые арки голубого весеннего неба. На всех столах курились чаши с ладаном, но это почти не избавляло от зловония разлагающегося тела. Людовик сглотнул подступившую горечь и опустился на колени перед кроватью в знак почтения. Его чуть не передернуло, когда отцовская рука коснулась макушки, даря благословение.

– Поднимись. – Голос короля хрипел от мокроты. – Дай на тебя посмотреть.

Людовик изо всех сил старался скрыть тревогу. Отец хоть и превратился в раздутую развалину, но взгляд бледно-голубых глаз свидетельствовал, что в умирающей плоти по-прежнему заточен ум и воля превосходного охотника, воина и короля. Людовик всегда выпускал колючки в присутствии отца. Он был вторым сыном, ему предстояла карьера на церковном поприще, но, когда его старший брат погиб, упав с лошади, его оторвали от занятий в Сен-Дени и объявили наследником королевства. Такова была воля Божья, и молодой человек сознавал, что он должен служить, как того пожелал Господь, но это был не его выбор – и, безусловно, не выбор его родителей.

Мать стояла у балдахина справа от кровати, сложив руки перед собой и поджав губы с привычным выражением – мол, она знает, как лучше, а он не знает ничего. Слева от ложа расположились ближайшие советники отца, включая братьев матери Гильома и Амадея. При виде Тибо, графа Блуа, дурные предчувствия Людовика усилились.

Отец фыркнул, словно лошадник, не совсем довольный предложенным товаром, но понимающий, что другого животного не будет.

– У меня есть поручение, которое сделает из тебя мужчину, – просипел он.

– Да, сир. – Горло Людовика сжалось, и он пискнул, выдав волнение.

– Это касается брачного обета. Сугерий[4] просветит тебя. Дыхания ему хватит, к тому же он любит звучание собственного голоса.

Отец махнул рукой, и от группы отделился маленький аббат из Сен-Дени с беличьими глазками. Держа свиток тонкими пальцами, он всем своим видом показывал, что недоволен вступительным словом короля.

Молодой Людовик заморгал. «Брачный обет»?

– Сир, у нас для вас большая и важная новость, – медоточивым голосом заговорил Сугерий, стараясь казаться искренним. Он был одним из ближайших доверенных лиц короля, а заодно наставником и воспитателем молодого Людовика. Ученик любил его так же сильно, как не любил родного отца, поскольку Сугерий помогал ему понять этот мир и осознать собственные нужды. – Гильом Аквитанский умер во время паломничества в Компостелу, да простит ему Господь все его прегрешения. – Сугерий осенил себя крестом. – Перед тем как отправиться в путь, он отослал во Францию свое завещание, обратившись с просьбой к вашему отцу позаботиться о его дочерях в случае его кончины. Старшей исполнилось тринадцать, она достигла того возраста, когда можно заключать брак, а младшей – одиннадцать лет.

Отец Людовика попытался сесть в горе подушек и валиков, поддерживавших рыхлый торс.

– Мы должны ухватиться за эту возможность, – выдавил он. – Аквитания и Пуату увеличат наши земли и престиж в сотни раз. Нельзя допустить, чтобы они достались другим. Жоффруа Анжуйский, например, с радостью отхватит себе герцогство, женив своего сына на старшей из девочек, а этого не должно случиться. – От усилий, потраченных на речь, он побагровел и, стараясь отдышаться, махнул рукой Сугерию, чтобы тот продолжал.

Аббат прокашлялся.

– Ваш отец желает, чтобы вы отвели армию в Бордо, укрепились в этом районе и женились на старшей девочке. В настоящее время она находится под охраной в замке Омбриер и архиепископ ожидает вашего прибытия.

Людовик покачнулся, словно получив удар в живот. Он знал: однажды придется жениться и зачать наследника, но полагал, что этот малоприятный долг ожидает его в далеком будущем. А теперь ему говорят, что он должен уехать и сделать это с той, которую ни разу не видел, родом из тех мест, где люди весьма развязны, как известно, и любят предаваться удовольствиям.

– Я прослежу, чтобы девушки получили достойное, с нашей точки зрения, образование, – подключилась к разговору его матушка. – Они много лет не знают материнской заботы, так что наставление и должное руководство пойдут им лишь на пользу.

Вперед вышел коннетабль его отца Рауль де Вермандуа[5]:

– Сир, я немедленно начну подготовку к отъезду.

Он был еще одним доверенным советником, а кроме того, приходился Людовику двоюродным братом. Кожаная повязка скрывала пустую глазницу: глаза он лишился в ходе осады восемь лет назад. На бранном поле он был надежной боевой лошадкой, а в мирное время – элегантным и обаятельным придворным, которого высоко ценили дамы. Повязка на глазу лишь прибавляла его шансы там, где речь шла о женщинах.

– Поспеши, Рауль, – велел король. – Важен каждый час. – Он предостерегающе поднял палец. – Пусть это будет роскошный и почетный кортеж. Жители Пуатье любят такие вещи, а мы должны любой ценой сохранить их доброе отношение. Нацепите флаги на копья и ленточки на свои шлемы. Пусть видят, что вы едете с дарами, а не с обнаженными мечами.

– Сир, предоставьте это мне.

Де Вермандуа с поклоном вышел из комнаты, его великолепный плащ развевался за спиной, как парус.

Людовик опустился на колено, чтобы вновь получить отцовское благословение, и кое-как выбрался из зловонной спальни, прежде чем его скрутило и вырвало. Он не хотел жениться. И ничего не знал о девушках, кроме того, что их округлости, смешки и незамолкающие голоса вызывали у него отвращение. Его мать не такая; она тверда, как железный стержень, и ни разу не выказала любви к нему. Добрые чувства в этом мире он получал только от Господа, но Господь теперь вроде бы говорит, что ему следует жениться. Наверное, это наказание за грехи, а потому нужно принять его с благодарностью и воздать хвалу.

Пока слуги суетливо убирали за ним, из спальни появился Сугерий и быстро подошел к нему.

– Ах, Людовик, Людовик. – Священник ласково обнял юношу за плечи. – Я понимаю, какой это для вас шок, но такова воля Господа, так что нужно подчиниться. Всевышний предлагает вам великолепные возможности и дает в жены и помощницы девушку, почти вашу ровесницу. Воистину, этой минуте следует возрадоваться.

Людовик быстро пришел в себя под благотворным влиянием Сугерия. Если это действительно воля Господа, тогда он должен подчиниться и сделать все, что в его силах.

– Я даже ее имени не знаю.

– Кажется, ее зовут Алиенора, сир.

Людовик произнес несколько слогов одними губами. Имя девушки было как заморский фрукт, которого он прежде никогда не пробовал. Его снова затошнило.

Глава 4

Бордо, июнь 1137 года

Алиенора чувствовала, как Жинне рвется вперед, пока ехала рядом с архиепископом Жоффруа. Ей самой хотелось помчаться наперегонки с ветром. Вот уже несколько дней, как она выезжала из дому, и всякий раз под неусыпной охраной, поскольку считалась ценным призом. Этим утром ответственность за ее благополучие взял на себя архиепископ. Его рыцари, хоть и не уменьшили бдительности, слегка отстали, дав возможность ему и Алиеноре побеседовать без свидетелей.

За два месяца, прошедшие после смерти ее отца, теплая южная весна сменилась жарким летом, и созревшие вишни в саду превратились в блестящие темные плоды. Отец, отрезанный от жизни, лежал в своей гробнице в Компостеле, а его дочь пребывала в неопределенности. Наследница, наделенная властью изменять судьбы благодаря своему происхождению, была совершенно беспомощна за границами дома, ибо какое влияние может быть у девушки-ребенка тринадцати лет на взрослых мужчин, делающих ставки на ее будущее?

Они выехали на простор, и Алиенора пришпорила Жинне, дав ей полную свободу. Жоффруа тоже поскакал быстрее. Копыта стучали по высохшей земле, и пыль вилась за ними белым дымом. Теплый ветер бил ей в лицо, она вдыхала острый запах дикого тимьяна, раздавленного мчащейся лошадью. Яркое летнее солнце слепило глаза, и на мгновение все ее заботы рассеялись в восторге от скачки, от сознания, что она живет и кровь бежит по ее жилам. Все, что до сих пор сидело в ней удушливой болью, ушло, наполнив душу живыми чувствами, такими же горячими и сильными, как само солнце.

Наконец она свернула, остановилась перед римской статуей на обочине и наклонилась, чтобы похлопать Жинне по темной от пота шее. Отец когда-то рассказывал ей о римлянах. Тысячу лет назад они завоевали Аквитанию и обосновались здесь. Говорили пришельцы на латыни, которая теперь в чести только у философов. Она выучила латынь вместе с французским, распространенным в Пуату и на севере и очень отличавшимся от lenga romana в Бордо.

Правая рука белой статуи была поднята, словно она что-то произносила, а застывший взгляд рассматривал горизонт. Нагрудник кирасы и пояс каменного воина облепили золотые звездочки лишайника.

– Никому не известный воин, – произнес Жоффруа. – Подпись потеряна. Многие оставили свой след на этой земле, но сложили головы. Здешний народ не очень любит, когда его запрягают и садятся ему на шею.

Алиенора села прямее в седле. Сознание, что она герцогиня Аквитании, пробудилось в ней как дремлющий дракон, потягивающийся всем гладким жилистым телом.

– Я их не боюсь, – заявила девушка.

Солнечный свет углубил морщину между глаз архиепископа.

– Тем не менее будь осторожна. Это лучше, чем оказаться застигнутой врасплох. – Он помолчал, сомневаясь, а потом все-таки сказал: – Дочь моя, у меня есть для тебя новость, и я хочу, чтобы ты слушала внимательно.

Алиенора внезапно встревожилась. Ей бы следовало сразу догадаться, что они отправились на конную прогулку не только ради удовольствия.

– Какого рода новость?

– Из любви и заботы о тебе и своих владениях твой отец оставил в завещании грандиозные планы насчет тебя.

– Что значит «грандиозные планы»? Почему вы раньше об этом не говорили? – В ней вскипели страх и гнев. – Почему отец мне ничего не сказал?

– Плод сначала должен вырасти, а потом созреть, – рассудительно изрек Жоффруа. – Если бы твой отец вернулся из Компостелы, он бы сам тебе все поведал. Было неразумно упоминать об этом заблаговременно, но сейчас время пришло. – Он перегнулся с лошади, чтобы опустить ладонь на ее руки. – Отец пожелал устроить твой брак, который был бы почетным и для тебя, и для Аквитании и способствовал бы вашему величию. Он также пожелал, чтобы ты была в безопасности, а твои земли не знали войны. До того как отправиться в путь, он обратился с просьбой к королю Франции обеспечить твое благополучие и договорился о браке между тобою и его старшим сыном Людовиком. В один прекрасный день ты станешь королевой Франции и, если на то будет воля Божья, матерью целой плеяды королей, чья империя протянется от Парижа до Пиренеев.

Алиенора словно получила удар секирой. Она только и могла, что потрясенно смотреть на своего наставника.

– Это великолепная возможность, – продолжил Жоффруа, внимательно за ней наблюдая. – Ты исполнишь чаяния отца, и твоей наградой будет корона. Союз Франции и Аквитании сделает обе страны гораздо сильнее, чем они были поодиночке.

– Отец ни за что бы не поступил так, не рассказав мне. – Под внешним оцепенением Алиеноры вскипало ужасное чувство, будто ее предали.

– Дитя мое, он умирал, – печально произнес Жоффруа. – Он должен был распорядиться относительно твоей судьбы и держать это в секрете, пока не придет время.

Алиенора вздернула подбородок:

– Не хочу выходить за французского принца! Пусть это будет кто-нибудь из Аквитании.

Архиепископ сжал ей руку, причинив боль епископальным перстнем:

– Ты должна доверять мне и своему отцу. До сих пор мы делали все, что отвечало твоим интересам. Брак с местным аристократом приведет к междоусобице и разорвет Аквитанию на части. Людовик прибудет через несколько недель, и ты обвенчаешься с ним в соборе. Церемония пройдет с блеском и помпой, как того желал герцог, и твои вассалы принесут клятву верности. Тебе нельзя отправляться в Париж, ибо ты вожделенная невеста и, пока не выйдешь замуж, все мужчины будут стараться украсть тебя для своих целей.

Алиенору передернуло. Слова архиепископа погрузили ее в глубокую темную яму. Губы сами прошептали «нет», хотя вслух она ничего не сказала.

– Дочь моя, ты меня слышала? Ты станешь великой королевой.

– Но меня никто не спрашивал. Всё решили за моей спиной. – У нее сжалось горло. – Что, если я предпочту не выходить за Людовика Французского? Что, если я… что, если я выберу кого-то другого?

Взгляд архиепископа выражал сочувствие, но в то же время и твердость.

– Такого не может быть! Выкинь это из головы. Так заведено, что отец решает, с кем его дочери заключать брак. Неужели ты не доверяешь его решению? Или ты не доверяешь мне? Брак с Людовиком пойдет на пользу и тебе, и Аквитании с Пуату. Принц молод, красив и образован. Это будет блестящий брак, помимо того, что таков твой долг.

Алиеноре показалось, будто ее сунули в ящик и заколотили крышку гвоздями, отрезав от света и жизни. Никому даже в голову не пришло предупредить ее, словно она какой-то ценный приз, который полагалось передать из рук в руки. Что проку быть владычицей всех земель, насколько глаз хватало, если их отдадут французам? Она чувствовала обиду и ощущала себя преданной из-за того, что ее наставник знал обо всем с самого начала и ничего не сказал, а ее родной отец скрывал свои намерения уже в ту минуту, когда прощался с ней навсегда. С тем же успехом она могла бы потратить всю жизнь на то, чтобы поглощать засахаренные фрукты и слушать глупые сплетни.

Развернув Жинне, девушка пришпорила ее и на мгновение забылась в бешеной скачке, но когда кобыла подустала, Алиенора снова ослабила поводья, понимая, что, как бы быстро она ни мчалась, ей все равно не обогнать судьбу, навязанную теми, кому она больше всего доверяла и кто так жестоко ее обманул.

Жоффруа не поехал за ней. Алиенора одна выехала на пыльную дорогу и уставилась вдаль, совсем как безымянный римский воин на своем лишайном постаменте. Архиепископ говорил так, будто этот брак – невероятная удача, но ей все представлялось в другом свете. Она никогда не видела себя королевой Франции, зато стать герцогиней Аквитании был ее священный долг, и только он имел значение. Мечтая о замужестве в минуты уединения, она видела рядом с собой Жоффруа де Ранкона, сеньора Тайбура и Жансе, и ей казалось, что Жоффруа, возможно, думает о ней так же, хотя ни разу не обмолвился ни единым словом.

С ноющим сердцем Алиенора снова сделала разворот, чтобы вернуться к наставнику. Пока она ехала, ей казалось, что последние искры детства падали в пыль позади нее, вспыхивали и гасли.

Возвратившись во дворец, Алиенора сразу направилась в покои, которые делила с сестрой, чтобы переодеться и подготовиться к главной трапезе дня, хотя была не голодна, а желудок так вообще словно прилип к позвоночнику. Она наклонилась над медной умывальной чашей и брызнула в лицо прохладной надушенной водой, почувствовав облегчение после безжалостной жары.

Петронилла, сидя на кровати, обрывала лепестки ромашки и фальшиво напевала себе под нос. Девочка слишком глубоко переживала смерть отца. Поначалу она отказывалась верить, что он не вернется. Алиеноре пришлось вынести основную тяжесть ее горя и гнева, поскольку выплеснуть свое несчастье ни на кого другого младшая сестра не могла. Теперь ей стало чуть лучше, но все равно она часто плакала, куксилась и дерзила больше обычного.

Алиенора задвинула полог кровати, чтобы обособиться от придворных дам. Хотя они в любом случае скоро все узнают. Быть может, знают уже сейчас благодаря дворцовым сплетникам, но ей хотелось поговорить с Петрониллой без посторонних глаз.

– У меня для тебя есть новость, – сказала Алиенора.

Петронилла мгновенно напряглась; последний раз, когда сестра пришла с новостью, это была беда.

Стараясь говорить тихо, Алиенора произнесла:

– Архиепископ сказал, что я должна выйти за Людовика, наследника французского престола. По его словам, папа все устроил перед тем, как… перед тем, как уйти.

Петронилла взглянула на сестру пустыми глазами и отшвырнула в сторону стебель ромашки.

– Когда? – бесстрастно поинтересовалась она.

– Скоро, – ответила Алиенора, скривив рот. – Он уже в пути.

Петронилла ничего не сказала и, отвернувшись, принялась теребить узел шнуровки на платье.

– Погоди, дай мне… – Алиенора протянула руку, но сестра оттолкнула ее.

– Сама справлюсь! – выпалила она. – Ты мне не нужна!

– Петра…

– Ты собираешься уехать и оставить меня, как все другие. Тебе нет до меня никакого дела. Как и остальным!

Алиеноре показалось, будто Петронилла всадила в нее нож…

– Неправда! Я люблю тебя всей душой. Неужели ты думаешь, я бы выбрала такую судьбу для себя? – Она поймала взгляд сестры, полный испуга и ярости. – Неужели ты думаешь, я сама не переживаю и не боюсь? Сейчас, как никогда, мы должны держаться друг друга. Я всегда буду о тебе заботиться.

Петронилла задумалась на секунду и с очередной переменой настроения бросилась к Алиеноре обниматься, заливаясь слезами.

– Я не хочу, чтобы ты уезжала!

– Никуда я не уеду. – Алиенора гладила Петрониллу по волосам, не сдерживая слез.

– Поклянись.

Алиенора перекрестилась:

– Клянусь душой! Я не позволю нас разделить. – Шмыгая носом, с мокрым от слез лицом, она помогла сестре развязать узелок.

– Как… как этот Людовик Французский хотя бы выглядит?

Алиенора пожала плечами и утерла слезы:

– Не знаю. Его готовили в священники, пока не умер его старший брат, так что, по крайней мере, он получил какое-то образование. – Она знала, что отца жениха звали Людовик Толстый, и потому воображение рисовало отвратительный образ жирного бледного юноши. Алиенора грустно вздохнула. – Таково желание папы, а у него, наверное, были свои причины. Мы обязаны исполнить свой долг, подчиниться его воле. Иного нам не дано.

Глава 5

Бордо, июль 1137 года

В отупляющей жаре первых чисел июля приготовления к прибытию французского жениха с целой армией развернулись полным ходом. В Бордо пришла весть, что Людовик достиг Лиможа как раз вовремя, чтобы отметить праздник святого Марциала 30 июня. Он принял присягу на верность от графа Тулузского и тех баронов Лимузена, кто явился засвидетельствовать свое почтение, поскольку новость о неминуемой свадьбе распространилась по владениям Алиеноры. Теперь же, в сопровождении ее вассалов, французская кавалькада совершала последний переход.

От подвалов до башен Бордо готовился к появлению Людовика. Гостиницы чисто подмели и украсили гирляндами и флагами. Из окрестных деревень в город покатили груженные припасами повозки, погнали стада крупного и мелкого скота на убой. Портнихи трудились над ярдами светло-золотой ткани, готовя свадебный наряд, подобающий их новой герцогине и будущей королеве Франции. Шлейф расшили сотнями жемчужин, а рукава, достигавшие щиколоток, украсили золотыми крючками, чтобы подколоть их, если они будут мешать.

На рассвете испепеляющего июльского утра Алиенора посетила церковь для исповеди и отпущения грехов. По возвращении женщины обрядили ее в дамастовое платье цвета слоновой кости с туго затянутой золотой шнуровкой, чтобы подчеркнуть тонкую талию. Голову украшала шапочка, расшитая драгоценными камнями, но блестящие волосы не были прибраны: в густые пряди лишь вплели отливавшие металлом ленточки. Ногти невесты отполировали до блеска и покрыли розовой мореной. Алиеноре казалось, будто ее саму отполировали до блеска, совсем как серебряные с позолотой чаши, предназначенные для свадебного пира.

В открытые ставни смотрело синее летнее небо без единого облака. Над красной черепичной крышей дворцового хлева кружили голуби, а река переливалась на утренней жаре, как драгоценные камни. Алиенора не спускала глаз с французских шатров, расставленных группами на том берегу. Они напоминали ей какие-то экзотические грибы. Людовик со своей армией появился накануне незадолго до сумерек и разбил лагерь, пока солнце опускалось в прозрачные воды Гаронны. В светлых холщовых палатках разместились незнатные воины, зато центр пылал яркими шелками и золотистыми фиалами родовой аристократии и церкви. Алиенора впилась взглядом в самый большой шатер из всех: перед открытым пологом развевался на горячем ветру красный штандарт с лазурью и золотом. Вокруг него сновали люди, но она так и не поняла, кто из них ее будущий муж.

Вдоль всего берега суетились маленькие лодки и баржи, доставляя гостям съестные припасы и напитки. Целая флотилия судов устремилась к французскому лагерю, оставляя на воде белые следы от весел. Флагманскую баржу украшали знамена. На ней установили тент, чтобы закрыть депутацию от солнца, а среди тех, кто стоял на носу, Алиенора узнала фигуру архиепископа Жоффруа. Им предстояло встретить французов и привезти Людовика со свитой в город для официального знакомства жениха и невесты.

Людовик не будет толстым, уговаривала себя Алиенора, стараясь верить в лучшее. Все, что сейчас происходит, – на общее благо. Но внутри у нее образовалась пустота, поскольку она не ощущала никакого блага, а, наоборот, все больше отдалялась от родных берегов.

К ней присоединилась Петронилла, потеснив у окна. Сестра пританцовывала на цыпочках – такой оживленной Алиенора ее не видела после смерти отца. Расстройство от новости о свадьбе сменилось радостным возбуждением. Она обожала наряды, развлечения, праздники, а приготовления к торжествам удовлетворяли все ее аппетиты.

Архиепископ с дядей Алиеноры высадились на противоположном берегу реки, и один из слуг поспешил в огромный сине-золотой шатер. Через несколько мгновений оттуда появилась целая группа придворных в ярких одеждах.

– Который из них Людовик, как ты думаешь? – вытягивая шею, спросила Петронилла.

Алиенора покачала головой:

– Не знаю.

– Вон тот… в синем! – воскликнула девочка, показывая рукой.

Алиенора видела лишь церковников в блестящем облачении и множество знатных господ. В синем было несколько человек, и все они находились так далеко, что она не стала строить никаких предположений.

Тент на палубе скрыл гостей, когда команда начала обратный путь через реку, но, в отличие от сестры, Алиеноре казалось, будто она наблюдает вторжение, а не радостное прибытие жениха со свитой.

Людовика подташнивало от дурных предчувствий, пока баржа причаливала под величественными стенами замка Омбриер. Посланники без конца твердили, как красива, грациозна и скромна его будущая невеста, но посланникам нельзя верить – слишком часто они лгут. Он крепко держал себя в руках, надеясь, что его страх не читается на лице и окружающие ни о чем не догадаются. Король-отец возложил на него большую ответственность, и он должен поступить как мужчина.

От палящего зноя было трудно дышать. Ему казалось, будто он чувствует вкус горячего холста, тот буквально прилип к его горлу. Архиепископ Жоффруа из Бордо чуть ли не таял на глазах: из-под расшитой митры по его красному лицу пот тек в три ручья. Священник еще в начале встречи приветствовал Людовика с серьезным и почтительным видом, а потом улыбнулся аббату Сугерию, своему старинному приятелю и союзнику.

Сенешаль Людовика, Рауль де Вермандуа, вытер шею клетчатым шелковым платком.

– Еще никогда не было такого жаркого лета, – заметил он, тщательно промокая лицо вокруг кожаной нашлепки на левом глазу.

– Вы найдете прохладу во дворце, господа, – ответил архиепископ. – Он был построен в давние времена как убежище от летнего зноя.

Людовик взглянул на уходящие ввысь стены. Дворец Тени, дворец Теней. Название трактовалось неоднозначно.

– Это будет очень кстати, архиепископ, – сказал он. – Держа путь сюда, мы часто совершали переезды после наступления темноты, при свете луны, чтобы избежать пекла.

– Вот как… – отреагировал Жоффруа. – И мы рады, что вы торопились прибыть на место.

Людовик склонил голову:

– Отец понимал неотложность дела.

– Герцогиня с нетерпением ждет встречи с вами.

– Мне тоже не терпится поприветствовать ее, – заученно пробубнил Людовик.

Рауль де Вермандуа швырнул в воду горсть серебряных монет, и все смотрели, как мальчишки ныряли за ними, сверкая загорелыми телами.

– Ваш отец сказал, что по отношению к аквитанцам следует проявлять учтивость и щедрость, – пояснил он с улыбкой, видя, что Людовик удивленно поднял брови.

Молодой король сомневался, что отец имел в виду безродных вассалов. Впрочем, Рауль отличался веселым и непредсказуемым нравом, так что пусть себе швыряет деньги городским мальчишкам, даже если это легкомысленно и выглядит не столь достойно, как раздача подаяния у дверей церкви.

На берегу их встретили представители знати и духовенства различных рангов, после чего сопроводили неспешной процессией под балдахином к собору Сент-Андре, где Людовику предстояло на следующий день обвенчаться с молодой невестой.

Он вошел через украшенную арку и остановился в святой обители Господа. Церковь после палящего летнего солнца казалась благословенным прохладным раем. Смешанные ароматы ладана и свечного воска дарили покой, и Людовик облегченно вздохнул. Он попал на знакомую территорию. Пройдя по церковному нефу с колоннами, он достиг ступеней алтаря, перекрестился и пал ниц: «Всевышний Господь, я Твой слуга. Надели меня силой исполнить Твою волю и не подвести Тебя. Надели меня своею милостью и поведи путем праведника».

Вот здесь они с Алиенорой отпразднуют свадьбу. Ему по-прежнему было трудно произносить ее имя, а тем более представить невесту во плоти. Придворные утверждали, что она красива, но красота – понятие относительное. Ему захотелось оказаться дома, в Париже, за надежными крепкими стенами Нотр-Дам или Сен-Дени.

Зазвучали фанфары, и он обернулся. Колонны нефа образовали своеобразный туннель золотых арок, ведущий к яркому свету в распахнутых дверях. Из света к нему шагнула девушка в сопровождении свиты, и на мгновение, ослепленный, он подумал, что вся группа излучает потустороннее сияние. Незнакомка была высокая и стройная, темно-золотистые волосы спускались до пояса, а макушку скромно прикрывала шапочка, расшитая драгоценными каменьями. В меру женственное бледное овальное личико с сильными, но тонкими чертами. Оно невольно навеяло Людовику мысль об ангеле.

Девушка опустилась на колени, чтобы поцеловать перстень священника, а как только архиепископ поднял ее, положила руку ему на локоть и продолжила путь к Людовику.

– Сир… – Она вновь преклонила колени и лишь тогда посмотрела на него.

Ее глаза были цвета переменчивого океана, искренние и умные, и Людовику показалось, будто его сердце положили на наковальню и ударили по нему молотом.

– Юная госпожа, – сказал он, – я счастлив приветствовать вас и предложить вам брачный союз, объединяющий наши великие страны.

Слова лились заученно, поскольку он долго репетировал их с Сугерием в своем шатре накануне вечером, обливаясь по́том под душным пологом, под завывание комаров. Произнося же их теперь, он немного успокоился, хотя сердце по-прежнему подскакивало, как бегущий олень.

– Для меня честь познакомиться с вами, сир, – ответила девушка, опустив ресницы, а затем добавила чуть дрогнувшим голоском: – И принять ваше предложение, как того желал мой отец.

Людовик понял, что она, скорее всего, тоже репетировала и, как и он, тоже волновалась. Он почувствовал легкость, а затем ему захотелось стать ее защитником. Девушка оказалась еще более совершенной, чем он смел надеяться. Господь ответил на его сомнения и показал, что так и должно быть. Женитьба – естественный шаг для мужчины и короля, ведь монарху нужна супруга. Он поднял ее с колен, быстро расцеловал в обе щеки и отстранился, едва дыша.

Невеста скромно представила девушку, стоявшую рядом, как свою сестру Петрониллу. Это был еще совсем ребенок, пониже ростом, с каштановыми волосами, заостренным к подбородку лицом и чувственным розовым ртом. Она присела в реверансе перед принцем и, метнув на него взгляд пронзительных карих глаз, потупилась. Людовик подумал, что девочка послужит отличной наградой одному из его приближенных, и тут же выбросил ее из головы, чтобы заняться насущным вопросом. Повернувшись с Алиенорой к алтарю, он заключил официальную помолвку и дрожащей рукой надел золотое кольцо на средний палец ее правой руки. В ту же секунду король уверился, что Господь благосклонен к нему, и его захлестнули чувства.

Во дворце Омбриер состоялся праздничный пир. Столы под белыми скатертями расставили в садовой крытой галерее, чтобы гости могли сидеть на открытом воздухе в тени от солнца и слушать музыкантов во время трапезы.

Алиенора улыбалась и отвечала, если к ней обращались, но сама о чем-то напряженно думала и с трудом поддерживала разговор. С прибытием Людовика на нее свалился тяжелый груз и сознание того, что теперь перемены в ее жизни неминуемы. Слишком много новых людей ее окружало, и таких непохожих в своих манерах и речи на ее собственных придворных. Они говорили на диалекте Северной Франции, который она понимала, поскольку это был привычный язык в Пуату, но парижские модуляции резали слух. Одежда на них была из более плотных, строгих тканей, а самим им, пожалуй, не хватало живости ее народа. Хотя, с другой стороны, они совершили долгий путь под палящим летним солнцем, поэтому, видимо, еще не совсем пришли в себя.

Опасения, что Людовик – толстый, неповоротливый детина, оказались напрасны. Он был высокий и поджарый, как хорошая борзая, с чудесными светлыми волосами по плечи и большими голубыми глазами. Губы тонкие, но красивой формы. Держался он, по ее мнению, высокомерно и официально, но это могло быть вызвано напряжением дня. Улыбался редко – в отличие от своего сенешаля Рауля де Вермандуа, который дарил улыбки направо и налево. Сенешаль демонстрировал Петронилле ловкость рук, пряча стеклянный шарик под одной из трех чашек и прося ее угадать, под какой именно. Девочка смеялась над его уловками, глаза ее сияли. Остальная часть французской делегации проявляла сдержанность, они больше наблюдали, чем говорили, и держались так, будто к их спинам привязаны доски. Тибо, граф Шампани и Блуа, поглядывал на де Вермандуа с раздражением, играя желваками на скулах. Алиенора удивилась, почему между этими мужчинами такая напряженность. Она почти ничего не знала, ей предстояло еще многое принять и усвоить.

Людовик, по крайней мере, хоть и отличался сдержанностью, но вовсе не походил на чудовище, и она надеялась, что сумеет найти способ влиять на него. Перехитрить мужчин постарше, вероятно, будет сложнее, особенно если речь шла о Сугерии и дядях Людовика – Амадее де Мориене[6] и Гильоме де Монферрате[7], но она привыкла настаивать на своем, имея дело с отцом, и теперь у нее будет возможность проявить характер с Людовиком без посторонних. Они с ним одного возраста, а это означало, что у них было что-то общее.

Когда все наелись и напились, Людовик официально вручил Алиеноре свадебные подарки, привезенные из Франции. Среди даров были книги в окладах из слоновой кости, реликварии, шкатулки с драгоценными камнями, серебряные потиры, стеклянные чаши из мастерских Тира, ковры, тюки тонких тканей. Коробки, сундуки, мешки… У Алиеноры резало глаза от такой щедрости. Людовик преподнес ей нательный крест, усеянный мелкими рубинами, красными как кровь.

– Он принадлежал моей бабушке, – сказал принц, надевая ей крест на шею. Надел и тут же отступил, прерывисто дыша.

– Это великолепно, – ответила Алиенора, что было правдой, пусть даже ей не особенно понравилось украшение.

Еще минуту назад на лице его читалась тревога, но теперь он стоял рядом, высокий и спокойный.

– Вы подарили мне корону Аквитании, – произнес Людовик. – Было бы прискорбно, в самом деле, если бы я в ответ не смог одарить мою невесту всеми богатствами Франции.

Алиенору охватила дрожь возмущения. Она, конечно, как вассал Франции, была обязана почитать его, но Аквитания принадлежала ей и всегда будет принадлежать, даже когда после свадьбы он получит герцогскую корону. Хорошо хоть брачный контракт оговаривал, что ее владения не будут поглощены Францией, а останутся независимым герцогством.

– У меня для вас тоже есть подарок.

По ее знаку вперед выступил управляющий с резной шкатулкой слоновой кости. Алиенора осторожно вынула свой кубок из мехового гнездышка. Хрусталь холодил пальцы, когда она повернулась и официально вручила его Людовику.

– Мой дед привез ее после священной войны в Испании. Это большая редкость.

Кубок выглядел простым и строгим на фоне роскошных даров Людовика, но этот контраст лишь добавлял ему значимости. Держа подарок в руках, Людовик поцеловал девушку в лоб:

– Эта вещь такая же, как вы, – прекрасная, изящная и уникальная.

Он осторожно поставил хрусталь на стол, и сразу на белую скатерть брызнул дождь цветных зайчиков. Лицо Людовика застыло в удивленном восторге. Алиенора улыбнулась такой реакции и подумала, что, при всех его дорогих и весомых подарках, этот кубок, отбрасывающий разноцветные зайчики, ни с чем не сравнить.

– Вы позволите? – Не дожидаясь разрешения, аббат Сугерий с жадностью схватил кубок и с нескрываемым любопытством принялся его разглядывать. – Замечательно! – сказал он. – В жизни не встречал такой тонкой работы. – Он почтительно ощупывал резьбу. – Посмотрите, какой прозрачный и тем не менее отражает все цвета кафедрального витража. Воистину, мастером руководил Бог.

Девушка подавила желание отобрать у него кубок. Все-таки Сугерий – близкий друг архиепископа Жоффруа, а потому ей должно быть приятно его восхищение.

– Аббата Сугерия приводят в восторг такие вещи, – с улыбкой прокомментировал Людовик. – У него в Сен-Дени собралась превосходная коллекция, как вы увидите, когда мы вернемся в Париж.

Сугерий осторожно вернул кубок на стол.

– Я собираю коллекцию не для себя, – укоризненно произнес он, – а для прославления Господа через красоту.

– Ваша правда, святой отец. – Людовик раскраснелся, как получивший нагоняй мальчишка.

Бросив на него быстрый взгляд, Алиенора потупилась. Она успела заметить, как часто Людовик смотрит на Сугерия в ожидании одобрения и поддержки. Этот священник может стать как другом, так и врагом, а Людовик у него уже сейчас в полном подчинении. Придется ей впредь действовать очень осмотрительно.

Ближе к вечеру, когда солнце охладилось в реке и Омбриер набросил на нее покров глубокой сонной тени, Людовик собрался вернуться в свой лагерь. За день он успокоился и теперь, прощаясь с Алиенорой, улыбался. Потрогав большим пальцем подаренное кольцо, он чмокнул ее в щеку. У него были шелковистые теплые губы, а едва отросшая бородка, как у всякого юнца, мягко покалывала.

– Завтра я снова приеду, – сказал он.

Что-то внутри Алиеноры дрогнуло. Мысль о замужестве приобрела более ясные очертания – это была уже реальность, а не туманный сон. Людовик показался ей вполне достойным человеком; до сих пор он проявлял только доброту, да и внешность у него симпатичная. Все могло оказаться гораздо хуже.

Отправляясь в свой лагерь на том берегу золотистой в лучах заката реки, Людовик поднял руку в прощальном жесте, и Алиенора ответила ему тем же, слегка улыбнувшись.

– Ну что, дочь моя, – произнес архиепископ Жоффруа, подходя и останавливаясь рядом, – твои страхи рассеялись?

– Да, святой отец, – ответила она, понимая, что именно это он и желал услышать.

– Людовик – прекрасный, благочестивый молодой человек. На меня он произвел превосходное впечатление. Аббат Сугерий хорошо его обучил.

Алиенора кивнула. Она все еще не решила, друг или враг Сугерий, пусть даже он приятель Жоффруа.

– Я рад, что ты подарила ему кубок.

– Ни одна другая вещь не могла бы сравниться с его подарками, – ответила она и подумала, не с этой ли целью ее наставник достал кубок из глубин хранилища. Алиенора поджала губы. – Хорошо, что среди гостей не оказалось аббата Бернара Клервоского.

Жоффруа вскинул брови.

Алиенора поморщилась. Дважды грозный аббат Бернар посещал ее отца и в обоих случаях обличал его из-за поддержки оппозиции во время папского раскола. В первый приезд она была еще совсем маленькой и смутно помнила, как аббат потрепал ее по голове. Он был худой как палка, и от него пахло плесенью, как от старого гобелена. Во второй раз, когда ей исполнилось двенадцать, Бернар и отец яростно спорили в церкви де-ла-Кульдр. Тогда отец только начинал болеть, и аббат Бернар, грозя костлявым пальцем и сверкая глазами, красноречиво вещал о пекле адовом, заставил отца пасть на колени перед алтарем и объявил, что таково наказание Господне грешнику. Алиенора опасалась, что аббат Бернар окажется среди французских священнослужителей, и с облегчением узнала, что его там нет.

– Он унизил моего отца, – пояснила она.

– Бернар Клервоский[8] очень набожный человек, – мягко упрекнул ее Жоффруа. – Помимо всего прочего, он ищет ясный путь к Господу и если иногда проявляет излишнюю требовательность и эмоциональность, то исключительно ради общего блага, и не нам об этом судить, а Всевышнему. Встретишься с ним в Париже – веди себя разумно и достойно, как подобает твоему положению.

– Да, святой отец, – спокойно согласилась Алиенора, хотя в душе ее бушевала буря.

Жоффруа легко коснулся ее лба губами:

– Я горжусь тобой, как гордился бы твой отец, будь он с нами.

Алиенора сглотнула, сдерживаясь, чтобы не расплакаться. Будь ее отец сейчас с ними, ей не пришлось бы заключать этот брак. Ее оберегали бы и холили, и все было бы хорошо, но нельзя об этом думать, иначе она обязательно поставит ему в вину, что он умер и завещал ей все это.

В отсутствие Алиеноры свадебные подарки Людовика перенесли в ее покои и разместили на столе, чтобы она рассмотрела их на досуге. Многим предметам суждено было остаться в ее владении лишь короткое время; ей предстояло преподнести их церкви или одарить ими важные, влиятельные семейства. Среди них реликварий с осколком кости святого Иакова. Серебряный с позолотой ковчег украшали жемчужины и драгоценные камни, дверца из горного хрусталя открывалась на петельках, а за ней пряталась золотая шкатулка с бесценными мощами. Была еще пара эмалевых подсвечников, две серебряные курильницы и шкатулка с кусочками ароматного ладана.

Для личного пользования Алиеноры предназначался венец, украшенный самоцветами, а также броши, кольца и подвески. Петронилле подарили ободок в виде изящных золотых розочек, усыпанных жемчужинами и сапфирами. Он и сейчас был на ней, приколотый к каштановым кудрям, пока она играла с цветными стеклянными шариками, подаренными Раулем де Вермандуа.

Алиенора огляделась; оставалась еще целая гора неисследованных ларей, и она почувствовала себя гостем на банкете, где подавали слишком много перемен блюд. Слишком много вокруг богатства, слишком много золота – вся эта роскошь буквально душила ее. Она торопливо переоделась из парадного платья в простое – прохладное, льняное, а изящные вышитые туфельки сменила на сапожки для верховой езды.

– Пойду в конюшню навестить Жинне, – сказала она.

– Я с тобой, – вызвалась Петронилла, убрав стеклянные шарики в свой сундучок. Алиенора предложила сестре снять золотой ободок, но та замотала головой и надула губы. – Я хочу его оставить, – заупрямилась девочка. – Не бойся, не потеряю.

Алиенора бросила на нее возмущенный взгляд, но решила не затевать спора. И без того неприятностей хватало, чтобы еще ссориться с Петрониллой.

Жинне приветствовала Алиенору тихим ржанием и жадно потянулась к хлебной корке, которой угостила ее хозяйка. Девушка гладила кобылу, с удовольствием вдыхая сладкий запах соломы и лошади.

– Ты не волнуйся, – шептала она любимице, – я заберу тебя с собой в Париж, ни за что не оставлю здесь. Обещаю.

Петронилла прислонилась к дверному косяку и внимательно смотрела на сестру, будто эти слова предназначались ей. Алиенора зажмурилась и прижалась лбом к гладкой теплой шее лошадки. В мире, где многое менялось так быстро, она находила утешение в дорогом существе, знакомом и искреннем. Лучше переехать в конюшню, чем возвращаться к себе в спальню, где ее ждала сверкающая гора свадебных подарков.

Когда стемнело, Петронилла дернула Алиенору за рукав.

– Хочу прогуляться по саду, – сказала она. – Посмотреть на светлячков.

Алиенора позволила младшей сестре увести себя во двор, где они недавно пировали. Сейчас стало гораздо прохладнее, хотя от стен все еще шло мягкое тепло. Слуги успели сложить треногие столы, убрать белые скатерти и дорогие приборы. Рыбки в пруду лениво плескались, выскакивая из воды за мошками в последних лучах света. В воздухе стоял густой запах горячих камней. На сердце Алиеноры лежала тяжесть. Сначала потеря отца, потом принуждение к замужеству, а теперь еще ей предстоит оставить дом и отправиться в Париж в компании незнакомых людей, один из которых – ее собственный жених.

Она вспоминала, как бегала здесь ребенком: носилась вокруг колонн, играла в салки с Петрониллой. Цвета, образы и смех вплелись прозрачной лентой в реальность и тут же исчезли.

Неожиданно Петронилла кинулась к ней с объятиями.

– Ты в самом деле думаешь, что все будет хорошо? – спросила она, уткнувшись лицом в плечо сестры. – Ты сказала это Жинне, но это правда? Я боюсь.

– Конечно правда! – Алиеноре пришлось закрыть глаза, когда она обняла сестру, настолько невыносимо все было. – Разумеется, с нами будет все в порядке!

Она увлекла Петрониллу к старой каменной скамейке у пруда, где так часто играли в детстве, и вместе они долго наблюдали за светлячками, которые то вспыхивали, то гасли, как надежды в темноте.

Людовик не отрываясь смотрел на кубок. Он поставил его на маленький молельный стол в своем шатре рядом с распятием и фигуркой Пресвятой Девы из слоновой кости. Простота и ценность этой вещи вызвали у него удивление, как и девушка, сделавшая подарок. Она была совершенно не похожа на ту, которую он ожидал увидеть. Ее имя, что еще совсем недавно казалось ему странным и даже неприятным на вкус, когда он его произносил, теперь превратилось в мед на языке. Она вся заполнила его душу, хотя он по-прежнему ощущал какую-то пустоту и не понимал, как такое может быть. Когда кубок брызнул разноцветными зайчиками на скатерть, для него это стало знаком свыше – благословение предстоящему браку. Их союз будет, как этот кубок, ждать, когда его наполнят светом, чтобы он мог сиять Божественной милостью.

Опустившись на колени перед столиком, он прижался лбом к сложенным ладоням и от всего сердца возблагодарил Создателя.

Глава 6

Бордо, июль 1137 года

Волна удушья накрыла Алиенору, когда она еще раз вошла в собор Сент-Андре. Но теперь перед ней вышагивали два ряда хористов и священник, высоко несущий крест. Обычно браки заключались у церковных дверей, но ее брак с Людовиком будет заключен в самом соборе перед алтарем, чтобы подчеркнуть его угодность Богу.

Алиенора глубоко вздохнула и ступила на узкую дорожку из свежего зеленого камыша, усыпанного травами и светлыми розами. Тропа из цветов повела ее по длинному нефу к ступеням алтаря. Церковные служки раскачивали серебряные кадила на бренчащих цепях, и аромат ладана поднимался вверх и клубился под сводчатым потолком, где звенели голоса хористов. Петронилла и еще три молодые женщины несли за ней тяжелый, расшитый жемчугом шлейф, а дядя по материнской линии Рауль де Фей вышагивал рядом. Юбки развевались и шуршали при каждом шаге. Иногда ей под ступню попадал мягкий бутон розы, и это было словно знамение.

Паства, стоявшая по обе стороны от прохода до самого алтаря, опускалась на колени и склоняла голову, пока Алиенора шла мимо в медленной процессии. Не видя лиц, она не могла прочесть мысли людей, не могла понять, улыбаются они или хмурятся. Рады ли этому союзу Аквитании и Франции или уже сейчас замышляют бунт? Счастливы ли за нее или терзаются опасениями? Она перестала на них смотреть и, вздернув подбородок, сосредоточилась на мягком сиянии алтаря, где Людовик ожидал ее рядом с аббатом Сугерием в окружении свиты. Поздно что-то предпринимать: выбора нет. Осталось одно – идти вперед.

Наряд Людовика из голубого шелка был расшит гербовыми лилиями, и от частого дыхания ткань переливалась. На лбу сидела корона, усыпанная жемчугом и сапфирами. Когда Алиенора присоединилась к нему на ступенях алтаря, солнце, проникшее в окна собора, осветило их с Людовиком скрещенными мечами прозрачного золота. Людовик подал ей худую руку и едва шевельнул губами в приветствии. Она не сразу решилась, но потом все-таки протянула ему правую руку, и вместе они опустились на колени, склонив голову.

Жоффруа де Лору, великолепный в расшитом драгоценными каменьями епископальном одеянии, провел обряд и мессу; каждый его жест, каждый взгляд был полон значимости. Алиенора и Людовик дали свои ответы твердыми, бесстрастными голосами, но у обоих вспотели ладони от волнения. Вино для причастия сверкало, как темный рубин, в утробе хрустального сосуда, который Алиенора преподнесла Людовику. Ее удивило и взволновало, что кубку нашли применение именно в этот день. Ей показалось, будто ее связали, чтобы насильно выдать замуж, а она при этом помогала своим похитителям крепче затянуть узлы, когда глотнула крови Искупителя и дала обещание во всем подчиняться Людовику.

От вина на языке остался металлический привкус. Она услышала, что архиепископ Жоффруа произносит последние слова обряда – объявляет их брак заключенным. Ее судьба решена. Одна плоть. Одна кровь. Людовик поцеловал ее в обе щеки, а затем в губы сомкнутыми сухими устами. Она никак не отреагировала, чувствуя легкую отстраненность, как будто происходящее не имело к ней отношения.

Заключив брак перед Господом, они зашагали от алтаря обратно по проходу, и Алиенора не могла определить по всем склоненным в молитве и покорности головам, кто здесь союзник, а кто враг.

Великолепное пение хора сопровождало ее и Людовика до самых церковных дверей, нарастающая гармония служила им овацией. Людовик как будто стал выше рядом с ней и выпятил грудь, словно музыка наполняла его до краев и расширяла. Она бросила быстрый взгляд в его сторону и увидела слезы, блестевшие в глазах, и блаженное выражение на лице. Алиенора не испытывала эмоции подобной силы, но к тому времени, как они достигли резных кафедральных дверей, ей удалось спрятаться за улыбку.

После прохладного собора воздух снаружи ударил раскаленным молотом. Корона Людовика слепила ей глаза до боли.

– Жена, – сказал он покровительственно, раскрасневшись от торжества, – на все воля Божья.

Алиенора посмотрела на свое новое обручальное кольцо, сияющее на солнце, и ничего не сказала, поскольку не доверяла самой себе.

Из Бордо свадебный кортеж двинулся в Пуатье, заезжая в крепости и аббатства, чтобы всем дать возможность поздравить герцогиню и ее консорта. На третий день они достигли огромного и, по общему мнению, неприступного замка Тайбур на реке Шаранта, принадлежащего по традиции сенешалям Пуату. Тайбур был последним перевалочным пунктом, а дальше река впадала в океан, и бесконечный поток паломников проходил здесь по пути к усыпальнице святого Иакова в Компостеле.

Принимал их Жоффруа де Ранкон, важный вельможа, друг семьи и тот человек, за которого Алиенора предпочла бы выйти замуж, если бы ей позволили самой сделать выбор. Он не присутствовал на церемонии в Бордо из-за срочных дел, но с удовольствием встретил молодоженов и предоставил им кров для их брачной ночи, которую, по давнему обычаю, отложили на третий день.

Жоффруа преклонил колени, приветствуя Алиенору и Людовика во дворе замка, и принес клятву верности. Девушка любовалась солнечными отблесками на его густой каштановой шевелюре. В сердце ныла тупая боль, но она не выдала себя голосом, когда приказала ему подняться с колен. Он держался учтиво и спокойно, улыбаясь, как обычный придворный. Де Ранкон при столь резком изменении обстоятельств заставил себя отказаться от некоторых надежд и амбиций и сосредоточиться на новых целях.

Многие вельможи, не сумевшие попасть на свадьбу в Бордо, явились в Тайбур, чтобы засвидетельствовать свою верность молодой чете. Благодаря стараниям Жоффруа дело двигалось как по маслу. Был дан официальный пир, на котором Людовик и Алиенора были почетными гостями и одновременно хозяевами своих подданных. Позже, при неофициальной встрече, Людовик смог познакомиться с теми баронами и представителями духовенства, которых не знал раньше.

Во время приема Жоффруа подошел в толпе к Алиеноре и заговорил:

– На завтра я организовал охоту. Надеюсь, принц одобрит.

– Он рассказывал, что любит поохотиться, если только не выпадает святой праздник.

– Вы заключили великолепный брак, – наклонившись к Алиеноре, тихо произнес он. – Любой отец был бы горд найти такую пару для своей дочери.

Она бросила взгляд в глубину зала, где со своими няньками стояли дети Жоффруа. Семилетняя Бургундия была старшей, далее шел Жоффруа, тезка отца, ему исполнилось шесть, и Берта, младшая, четырех лет от роду.

– А своей дочери вы пожелали бы такого мужа? – спросила Алиенора.

– Я бы хотел всего самого лучшего для них и рода Ранкон. Слишком заманчивая возможность, чтобы ее упустить.

– Но что подсказывает ваше сердце?

Он вздернул брови:

– Мы по-прежнему говорим о моих дочерях?

Алиенора покраснела и отвела взгляд.

– Какими надеждами я бы себя ни тешил, теперь мне совершенно ясно, что им никогда не суждено было сбыться – даже если бы ваш отец не умер. Он был мудрее меня. Для Аквитании это не стало бы благом, а наш священный долг всегда… Алиенора, посмотрите на меня.

Она встретилась с ним взглядом, хотя ей пришлось для этого сделать усилие. Алиенора с ужасом сознавала, что на ней сосредоточено все внимание двора и стоит ей промедлить хотя бы секунду, обронить хоть одно неосторожное слово, как вспыхнет разрушительный скандал.

– Я желаю вам и вашему мужу благополучия, – продолжал де Ранкон. – С какой просьбой вы бы ни обратились ко мне, я исполню ее как преданный вассал. Можете мне доверять, всегда и без оглядки. – Он поклонился и отошел, чтобы начать любезную беседу с де Вермандуа.

Алиенора пошла дальше. Обменялась с кем-то парой слов, кому-то улыбнулась или махнула рукой, демонстрируя золотую подбивку рукава и сияющий топаз в кольце – один из свадебных подарков Людовика. Она была грациозной и прелестной юной герцогиней Аквитании, и никто никогда не догадался бы о ее сердечной ране и смятении.

Алиенора тихо вошла в спальню молодых на верхнем этаже башни. Спустилась ночь, и ставни были закрыты. Здесь зажгли многочисленные свечи и лампы – комната мерцала мягкими янтарными огоньками на фоне коричневых теней. Невесте не долго дадут побыть одной. Скоро придут женщины, чтобы подготовить ее к брачной ночи.

Кто-то повесил на стену меч ее отца – вероятно, Жоффруа, – как напоминание о ее родословной и как символ отцовского благословения. Алиенора подавила вздох, вспомнив, как маленькой девочкой брала меч и бегала за отцом, делая вид, что она его оруженосец, а он хохотал, видя, как дочь старается не волочить оружие по пыли.

Огромную кровать, которую везли за ними в багажном обозе, застелили свежими льняными простынями, мягкими шерстяными одеялами и шелковым покрывалом, расшитым орлами. Балдахин из красной шерсти свисал глубокими складками, полный густых теней. У этой кровати длинная история, далеко уходящая в прошлое, к первым правителям этих земель, к самому Карлу Великому, который был королем Аквитании в те дни, когда Аквитанией правили короли. В течение всех этих веков она служила ложем для свадебных ночей, зачатий, рождений и смертей. Сегодня ей предстояло стать местом окончательного заключения союза между Францией и Аквитанией, первый шаг к которому был сделан три дня назад в соборе.

Алиенора знала, чего ожидать. Матроны в доме давно объяснили ей обязанности супруги, и сама она не была слепой или несведущей. Кроме того, не раз наблюдала, как спариваются животные, как обнимаются парочки по темным углам, когда ненастная погода не позволяла проводить свидания под открытым небом. Не раз она слышала чувственную поэзию дедушки, которая сама по себе была образованием. Уже больше года, как к ней регулярно приходили месячные: знак того, что ее тело готово к браку. Но одно дело – знание, и совсем другое – личный опыт, и потому ее терзали опасения. Знает ли Людовик, что делать? Ведь его воспитывали как монаха до смерти брата. Кто-нибудь ему объяснял?

Дверь открыла Петронилла и заглянула в комнату:

– Вот ты где! Тебя все ищут!

Алиенора обернулась, почувствовав недовольство:

– Я хотела хотя бы минутку побыть одна.

– Так мне сказать, что тебя здесь нет?

Девушка покачала головой:

– Так только больше будет неприятностей. – Она принужденно улыбнулась. – Я ведь тебе обещала, Петра, помнишь?

– Непохоже, что ты сама так думаешь. Жаль, что ты теперь должна спать с ним, а не со мной.

Алиеноре тоже было жаль.

– На это еще будет время. Ты всегда будешь рядом, всегда. – Она обняла сестру, надеясь принести утешение и ей, и себе.

Петронилла горячо ответила на объятия, и сестры только тогда разошлись, когда появились дамы из свадебной свиты, чтобы подготовить Алиенору к первой ночи, отругав ее за исчезновение. Невеста представила, как разгоняет всю эту компанию отцовским мечом, и напустила на себя гордый и величавый вид, чтобы скрыть страх. Потягивая из чаши пряное вино, она позволила снять с себя свадебный наряд и переодеть в сорочку мягкого белого полотна, после чего расчесать волосы до блеска золотистых волн, спускавшихся до талии.

Мужские голоса, восхваляющие Господа, возвестили о прибытии сильной половины. Алиенора расправила плечи и обратилась к двери лицом, как воин на поле брани.

Первым вошел архиепископ Жоффруа, торжественно вышагивая в сопровождении аббата Сугерия и двенадцати хористов, распевавших хвалебный гимн. Далее следовал Людовик со своей свитой – Тибо, графом Блуа, и Раулем де Вермандуа, за которыми следовали знатные вельможи Франции и Аквитании со свечами в руках. Настал час не для вульгарного веселья, а для достойной и торжественной церемонии, призванной засвидетельствовать, что будущий король Франции и юная герцогиня возлягут бок о бок на брачное ложе.

На Людовике была длинная белая ночная рубаха, похожая на сорочку Алиеноры. При свете свечей его глаза казались большими и темными, и в них читался испуг. Архиепископ велел молодым встать рядом и соединить руки, пока он бормотал над ними молитву, прося у Господа благословить этот брак плодовитостью и процветанием. Тем временем помощники Людовика установили у кровати небольшой переносной алтарь.

Ложе тоже благословили, щедро окропив святой водой, а затем короля отвели на левую половину кровати, Алиенору – на правую, чтобы обеспечить зачатие сына. Простыни были прохладными и хрустящими, когда она коснулась их ногами. Алиенора уставилась на вышитое покрывало, низко опустив голову, чтобы волосы закрыли ей лицо. Девушка сознавала, что среди свидетелей в комнате находится и Жоффруа де Ранкон, но не смотрела на него и понятия не имела, смотрел ли он на нее. Лишь бы скорее все закончилось. Лишь бы настало утро.

Наконец камердинеры выставили всех из комнаты, последней спальню покинула торжественная процессия священников с поющим хором. Упала щеколда, пение затихло вдали, и Алиенора осталась наедине с Людовиком.

Повернувшись к ней, он оперся на локоть, подложив ладонь под голову, и уставился на Алиенору с тревожной напряженностью. Она поправила подушки за спиной и осталась сидеть. Тогда он другой рукой разгладил простыню, обводя пальцем очертания одного из орлов. У него были длинные и тонкие пальцы, даже красивые. Мысль, что он сейчас ими прикоснется к ней, заставила Алиенору поежиться от страха… и первого проблеска желания.

– Я знаю, что нужно делать, – с трудом выдавила она. – Женщины объяснили мне мой долг.

Он протянул руку и коснулся ее волос:

– Мне тоже объяснили. – Его пальцы легко дотронулись до ее лица. – Но сейчас это уже не кажется долгом. Хотя я думал иначе. – Он нахмурил лоб. – Наверное, это неправильно.

Алиенора сжалась, когда Людовик наклонился над ней. Она надеялась, что они поговорят подольше, но, видимо, он настроился исполнить свое дело. Зря беспокоилась: учение у монахов не оставило его несведущим.

– Я не сделаю тебе больно, – сказал он. – Я не зверь, я принц Франции. – В его голосе прозвучала гордость. Он поцеловал ее в щеку и висок с нежностью, почти граничащей с благоговением. Его прикосновение говорило о желании, но не было грубым. – Церковь благословила нас, это святой долг.

Алиенора собралась с духом. Брак полагалось осуществить. Утром понадобится предъявить доказательство. И наверное, не так все страшно, иначе мужчины и женщины не стали бы часто этим заниматься и не писали бы песен и стихов об этом во всех живых плотских подробностях.

Он поцеловал ее в рот сомкнутыми губами и начал робко развязывать тесемки у ворота сорочки. Рука его дрожала, дыхание прерывалось. Алиенора поняла, что ему тоже не по себе, и это придало ей храбрости. Она ответила на его поцелуй и запустила пальцы в шевелюру мужа. У него была гладкая и мягкая кожа, дыхание отдавало вином и кардамоном. Между неловкими поцелуями и попытками отдышаться, они раздели друг друга. Людовик накрыл их простыней, так что получилась почти неосвещенная палатка под балдахином, потом лег сверху. У него было влажное от пота тело и такое же гладкое, как у нее. Светлые волосы казались шелком под ее пальцами. Она могла бы провести так всю ночь за поцелуями, прикосновениями и нежными объятиями, когда все еще предстоит познать. Но Людовику не терпелось пойти дальше, и спустя мгновение Алиенора приняла его.

Это был тайный канал. Место, где от слияния мужского и женского семени зарождаются дети, а затем из него же выходят на свет девять месяцев спустя. Источник греха и позора, но также и удовольствия. Создание Бога, создание дьявола. Ее деда отлучили от церкви за то, что он пал жертвой собственной похоти и тяги к этому месту в теле своей любовницы, а еще за то, что отказался бросить ее, хотя она была женой другого мужчины. Он писал хвалебные песни во славу прелюбодеяния.

Людовик мямлил и бормотал что-то похожее на молитву, но потом она поняла, что он просит Всевышнего быть с ним в эту минуту и помочь ему исполнить свой долг. Алиенора почувствовала острую, пронзительную боль, когда он овладел ею; она выгнула спину и стиснула зубы, стараясь не закричать. Он начал двигаться, но скоро охнул, с последним толчком содрогнулся и замер.

Через секунду он глубоко вздохнул и отстранился. Алиенора сомкнула ноги, а он вытянулся рядом с ней. Наступила долгая тишина. И это все? Больше ничего? Теперь ей нужно заговорить? Как-то раз в пустой конюшне она наткнулась на пару, пребывающую в томном блаженстве после совокупления, так вот они разговаривали и целовались не переставая, но, может быть, для нее и Людовика такое поведение не годится?

Немного погодя Людовик погладил ей руку и, отодвинувшись, надел ночную рубаху. Покинув кровать, он опустился на колени перед маленьким алтарем и произнес благодарственную молитву. Алиенора изумилась его поступку, но он выглядел таким красивым в свете свечей, переполненным верой, что она невольно почувствовала восхищение.

Людовик повернулся к ней.

– Не хочешь подойти и тоже помолиться, жена? – хмуро поинтересовался он.

– Как угодно. – Алиенора потянулась.

Он нахмурился еще сильнее:

– Тебе следует так поступить ради Господа, не задавая никаких вопросов. Мы должны оба поблагодарить Его и помолиться, чтобы Он сделал нас плодовитыми.

Алиенора решила не противоречить мужу и, надев сорочку, опустилась рядом с ним на колени, чтобы произнести собственную молитву. Людовик заметно успокоился, взгляд его потеплел. Он погладил ее по волосам как зачарованный, а затем прокашлялся и вновь принялся молиться.

Когда в конце концов они направились к кровати, колени у Алиеноры горели огнем, как и то самое место между ног. А еще ее била дрожь. В центре простыни расплылось небольшое красное пятно. Людовик посмотрел на него с выражением удовлетворения, смешанного с брезгливостью.

– Ты доказала свою чистоту. Аббат Сугерий и архиепископ завтра засвидетельствуют это. – Он жестом позвал ее лечь.

Алиенора забралась под балдахин и начала задвигать полы.

– Оставь, – быстро сказал он. – Я люблю видеть свет. Он помогает мне заснуть.

Алиенора вскинула брови, подумав, что Людовик – совсем как Петронилла. Ему нужен мягкий и уютный свет свечи. Она нежно тронула его за плечо:

– Как скажете, сир. Я понимаю.

Он пожал ей руку, но ничего не сказал.

Алиенора закрыла глаза. С ее стороны кровати свеча горела тускло и совсем не мешала. Пятно крови было холодным и сырым. Она чувствовала легкое разочарование. Объятия, поцелуи и ласки оказались восхитительны, но затем последовало нечто необычное и неприятное, вызвавшее немалую боль.

Людовик, видимо, получил свое удовольствие. Алиенора прикидывала, остался ли и Всевышний доволен и зачала ли она ребенка. От этой мысли она испугалась, а потому сразу прогнала ее прочь и отвернулась от мужа. Вскоре дыхание Людовика выровнялось, он уснул, но она еще долго не погружалась в сон, терзаемая беспокойством. Слишком о многом следовало подумать, и в первую очередь – как справиться с этим незнакомцем в кровати, который смешал свое семя с ее семенем, так что теперь они безвозвратно стали единой плотью.

Глава 7

Дворец Пуатье, лето 1137 года

Алиенора сидела одна у пруда в дворцовом саду. На ней было платье из красной шелковой тафты, а корону Аквитании она держала в руках. Беспощадное солнце пекло весь день, но в этот час на город спускалась синяя тьма.

Ее пока не искали, но скоро обязательно кто-нибудь придет. Никакой свободы. Нельзя поступать, как ей хочется. Последние две недели она либо участвовала в официальных мероприятиях, либо находилась в пути от одного к другому в постоянном окружении слуг, вельмож и родственников. Каждая минута была на счету, словно ее время отмерял на своих весах востроглазый торговец. Даже когда молилась в церкви или занималась рукоделием, она ловила на себе пристальные взгляды спутников Людовика или его самого. Он глаз не мог от нее отвести и все время требовал, чтобы она была рядом, словно она драгоценный камень, пришитый к его наряду.

Постепенно она привыкла к ночному долгу, да и боли теперь почти не испытывала; ей бывало даже приятно, когда Людовик уделял больше времени предварительным ласкам. Жаль только, что он опускался на колени и просил благословения Всевышнего каждый раз, а потом, уже после, благодарил Его, заставляя ее делать то же самое. По пятницам и воскресеньям он не делил с ней ложе, говоря, что они должны быть чистыми перед Господом, но Алиенора в тех случаях уютно устраивалась калачиком с Петрониллой, как в былые времена, – хотя теперь все изменилось. Брак и постель отрезали ее от детства. Петронилле очень захотелось узнать, каково это – спать с мужчиной, но Алиенора отделалась туманным объяснением насчет того, что это часть обязанности жены.

Алиенора по-прежнему не совсем понимала, что собой представляет Людовик. Иногда он напускал на себя надменность французского принца, смотрел на всех свысока, но иной раз становился ребенком, которому придворные говорили, что думать и делать, соперничая между собой за влияние на него. И так же, как дитя, он бывал обидчивым, упрямым и неразумным. А еще приходилось иметь дело с его удушающей набожностью, порожденной монастырским воспитанием, в сочетании с чрезмерной тягой к порядку и системе. В отличие от нее, он плохо адаптировался к новым обстоятельствам. И все же он мог быть милым и очаровательным. Он много знал о природе, любил деревья и небо, любил путешествовать в веселой компании, когда сбрасывал свою важность и начинал улыбаться нежно и притягательно. Алиенора находила мужа и физически привлекательным, с его худощавым, грациозным телосложением, блестящими светлыми волосами и синими глазами.

Сегодня он получил корону Аквитании, и выражение гордости и удовлетворения на его лице, когда ему на голову надели этот символ власти, вызвало у Алиеноры негодование и смутные опасения. У нее создалось такое впечатление, будто он принял Аквитанию как нечто само собой разумеющееся, – выходило, корона теперь принадлежит ему потому, что так захотел Господь. Получая свою корону рядом с мужем, она проявила достаточную политическую прозорливость, сохранив бесстрастность на лице. Однако, увидев, как он восседает на троне герцога с выражением превосходства, девушка заново испытала горестное чувство потери и тоски по отцу, удостоверившись, что Людовику никогда его не заменить.

– Вот вы где! – По садовой тропинке торопливо приближалась Флорета. – Вас везде обыскались. Еще немного, и совсем стемнеет.

– Я думала об отце. Как жаль, что его уже нет, – задумчиво призналась Алиенора.

– Нам всем жаль, госпожа, – посочувствовала ей Флорета, но добавила резко и деловито: – Тем не менее нужно довольствоваться тем, что имеем. Он сделал все, что было в его силах, лишь бы обеспечить вам надежное будущее.

Алиенора со вздохом поднялась и отряхнула юбки. Над зубчатой стеной замигали первые звездочки, но прохладнее по-прежнему не становилось.

– А еще я думала о маме. Мне ее тоже не хватает.

– Вас назвали в ее честь. – Флорета обняла Алиенору. – Она навсегда останется с вами. Наверняка и сейчас наблюдает за нами с небес.

Алиенора повернулась, чтобы вместе с ней отправиться во дворец. Небеса – это, конечно, хорошо, но ей очень не хватало присутствия мамы в этом мире. Как было бы здорово вновь оказаться в ее объятиях, чтобы потом мама подоткнула вокруг одеяльце, словно ребенку. Ей хотелось, чтобы кто-то снял груз с ее плеч и позволил уснуть, ни о чем не беспокоясь. Флорета при всей своей заботливости никогда бы не поняла истинную глубину ее горя. Да и никто бы не понял.

В ту ночь Людовик пылко занимался любовью, стремясь исполнить свой долг и продолжить величайший успех дня, когда он получил титул герцога Аквитании. Алиенора бурно отвечала ему, поскольку ей казалось, что иначе она потеряет саму себя, и они закончили, взмокнув и задыхаясь в крепких объятиях, оставивших у нее впечатление, будто ее протащили сквозь сердцевину грозы. Людовик, во всяком случае, точно вел себя как ударенный молнией, а когда они потом молились, то он долго стоял перед своим маленьким алтарем, прячась под упавшими на лицо влажными светлыми волосами и крепко сжимая руки до побелевших костяшек.

– Я тут подумала, нам следует посетить аббатство в Сенте, – сказала Алиенора, когда они в конце концов вернулись в постель. – Моя тетушка Агнесса служит там аббатисой. Она сестра моего отца и не могла присутствовать на свадьбе. Теперь, когда я окончательно стала герцогиней, я хочу сделать пожертвование аббатству.

Людовик сонно кивнул:

– Хорошее дело.

– Еще хочу посетить могилу матери и превратить ее часовню в настоящее аббатство.

И снова муж выразил согласие.

Алиенора чмокнула его в плечо:

– Может, нам задержаться в Аквитании подольше?

Она почувствовала, как он напрягся.

– Зачем?

– Некоторые вассалы до сих пор не принесли клятву верности. Если мы уедем, не дождавшись их присяги, то они решат, что могут поступать, как им вздумается. Нам нужна их лояльность, и чем дольше мы здесь пробудем, тем большей верности добьемся от людей. – Она покрыла короткими легкими поцелуями его ключицу и шею. – А ты отошлешь Сугерия и остальных обратно во Францию, чтобы принимать собственные решения, а не слушать других, которые только и знают, что руководят тобой.

Людовик помолчал, переваривая услышанное, а затем произнес:

– Сколько еще ты хочешь здесь пробыть?

Алиенора надула губки, уткнувшись ему в шею. Сколько она сможет удержать его в Аквитании – был честный ответ.

– Совсем недолго, – подластилась она. – Пока не станет прохладнее, чтобы путешествовать с удобствами, да и вассалы пусть успокоятся.

Он заворчал, повернулся на бок, отстраняясь от нее, и укрылся простыней по горло.

– Я подумаю над этим, – пообещал Людовик.

Алиенора не стала больше наседать. Пусть это будет его идея, с которой он свыкнется до утра. А она поработает над ним снова следующие несколько дней по пути в Сент. Чем дольше они останутся в Аквитании, тем лучше для нее.

Среди ночи Алиенору разбудил громкий стук в дверь, за которым последовал щелчок щеколды и внезапная вспышка факела. Она села рывком в постели, все еще борясь со сном, и встревоженно вскрикнула, когда Рауль де Вермандуа распахнул полог. Он бросил оценивающий взгляд на спутанные волосы и нагое тело и тут же перевел его на дальний край кровати, где Людовик уже садился, щурясь от пламени факела в руках оруженосца.

– Что такое? – сонно спросил Людовик.

– Из дворца пришла печальная весть, сир. – Рауль опустился на одно колено и склонил голову. – Вашему отцу и господину стало хуже пять дней назад в Бетизи, и сегодня, в сумерках, он отдал душу Всевышнему. Вы должны немедленно вернуться во Францию.

Людовик тупо уставился на него. Алиенора прижала руку ко рту, внимая словам Рауля, и сразу поняла суть дела. Боже Всевышний, это означало, что Людовик – король Франции, она – королева. И все ее планы остаться в Аквитании превратились в пыль на ветру. Теперь им придется отправиться в Париж, но не просто для того, чтобы присоединиться к королевской семье, а возглавить ее.

Людовик, пошатываясь, слез с кровати и опустился на колени перед своим алтарем, склонив голову над сжатыми руками.

– Святой Петр, прошу тебя сделать так, чтобы мой отец попал на небеса! Господь, будь милостив, Господь, будь милостив… – без конца повторял он.

Рауль с ужасом смотрел на него:

– Сир?

Взяв себя в руки, Алиенора накинула сорочку и повернулась к Раулю. Рубаха на нем была надета наизнанку, густые светлые волосы торчали клочками, словно он явился в опочивальню прямо с кровати.

– Аббату Сугерию уже сообщили?

Рауль поморщился:

– Я послал за ним слугу. Он ужинал с архиепископом и собирался остаться у него до завтра.

Алиенора давно подметила трения между Сугерием и Раулем де Вермандуа. Эти двое не сошлись характерами, хотя оба яростно бы это отрицали.

– Нам нужно одеться и успокоиться, господин.

Взгляд Рауля казался более пристальным, чем обычно. Словно он заново пересматривал то, что прежде недооценил. Вельможа поклонился:

– Я пришлю ваших слуг.

– Нет, – сказала Алиенора. – Я сама их позову через минуту-другую. Мой супруг крайне огорчен, и было бы неблагоразумно, если бы они увидели его в таком состоянии. Так что у вас будет время разобраться со своей рубахой, прежде чем приедет добрый аббат.

– Моей рубахой? – Он посмотрел на себя, потом подергал изнаночные швы и криво усмехнулся. – Я исправлю ситуацию и прослежу, чтобы вас не беспокоили, пока вы не будете готовы. – Он удалился быстрым и твердым шагом.

Алиенора заподозрила, что ему доставит огромное удовольствие не пускать сюда аббата из Сен-Дени, пусть даже всего несколько минут.

Молодая женщина подошла к мужу и опустилась рядом на колени. Она знала, каково это – потерять отца, но ее молитва Богу была короткой и практичной. За дверью их спальни мир затаился в ожидании. Если они не выйдут к нему, то он сам явится сюда, и тогда уже они будут в его власти.

– Людовик… – Она обвила его руками. – Людовик, мне жаль, что твой отец умер, но пусть молитвы и мессы за упокой его души прозвучат там, где им положено звучать. Ты не можешь сделать все сам здесь и сейчас. Нам нужно встать и одеться. Люди ждут.

Людовик запнулся и умолк. Посмотрел на жену затуманенным взглядом:

– Я знал, что он болен и дни его сочтены, но никак не думал, что все случится так быстро и я его больше никогда не увижу. Что мне теперь делать?

Она заставила его сесть на кровать, выпить бокал вина, а сама тем временем принесла одежду из сундука, куда ее вечером сложили слуги.

– Ты сейчас возьмешь себя в руки и оденешься, – сказала Алиенора. – Де Вермандуа отдает распоряжения слугам, за Сугерием уже послали.

Людовик кивнул, но ей показалось, что он не воспринял ее слов. Она вспомнила, как сама будто оцепенела, когда умер ее отец. Слова тогда ничего не значили. Алиенора прижала к себе мужа, по-матерински погладила его по волосам. Она будто Петрониллу успокаивала. Он повернулся к ней с тихим стоном и уткнулся лицом в шею. Алиенора ласково пошептала над ним, и он прижался к ней. Но потом поднял голову и поцеловал ее. Она перепугалась, но, поняв, что ему нужно, вернула поцелуй и открылась навстречу.

Когда все было кончено, он лежал рядом и тяжело дышал, как вынесенный на берег моряк после кораблекрушения. Она нежно поглаживала его между лопатками, нашептывая ласковые слова, сама чуть не плача. Между ними произошло нечто важное. Она пропустила его горе и панику сквозь свое тело, а ему подарила успокоение.

– Все будет хорошо, – сказала Алиенора.

– На самом деле я не знал своего отца. – Людовик сел в кровати и уткнулся лицом в поднятые колени. – Меня отдали церкви, когда я был ребенком, а забрали из монастыря только после смерти брата. Отец следил за моим образованием и за тем, чтоб я ни в чем не нуждался. Только вот занимались этим всем другие. Если у меня и есть отец, то это аббат Сугерий.

Алиенора выслушала признания с интересом, но без удивления.

– Мне казалось, я хорошо знала своего отца, – ответила она. – Я стала его наследницей с тех пор, как мне исполнилось шесть. Но когда он умер, обнаружилось, что я едва его знала… – Она замолчала, чтобы потом не пожалеть о сказанном.

За дверью загудели властные мужские голоса. Прибыл Сугерий, а еще она услышала голос архиепископа Жоффруа. Алиенора быстро уговорила Людовика начать одеваться.

– Ты должен всем показать, что способен исполнить роль короля, даже когда скорбишь об отце, – поучала она, обувая его. – Ты избранник Бога. Чего тебе бояться?

Муж уставился на нее уже осмысленно и не так тревожно.

– Выйдем вместе, – попросил он, когда она завязывала ему пояс.

Алиенора торопливо набросила платье, забрала волосы под золотую сетку. Сердце громко стучало, но она вздернула подбородок и, ничем не выдавая ни страха, ни дурных предчувствий, потянула мужа за рукав к дверям. Он дрожал.

В приемную набились придворные, и все как один пали на колени, зашуршав одеждой, включая Сугерия. Глядя на сомкнутые ряды голов, Алиенора подумала, что они напоминают булыжники мостовой, ожидающей, когда на нее ступят новые король и королева.

Глава 8

Париж, сентябрь 1137 года

Аделаида де Мориен[9], вдовствующая королева Франции, коротко взмахнула бледной костлявой рукой:

– Вам нужно сменить платье и перекусить после долгой дороги.

Алиенора сделала реверанс:

– Благодарю, мадам.

Ее свекровь разговаривала с бесстрастной деловитостью – точно так она могла бы обратиться к конюху, отдавая распоряжение насчет лошади после долгой скачки. Серые глаза Аделаиды смотрели холодно и неодобрительно. Платье на ней тоже было серое, под цвет меха на черной накидке. Строго и уныло. Незадолго до этого она официально приветствовала свою невестку в большом зале дворца, произнеся высокопарную речь и клюнув ее в щеку. Сейчас они стояли в комнате, выделенной Алиеноре, на одном из последних этажей Большой башни.

Комната была хорошо обставлена – красивые гобелены, прочная мебель и огромная кровать с тяжелым пологом, сильно пахнущим овечьей шерстью. Ставни закрыты, горело всего несколько свечей, и со всех сторон подступали глубокие тени. Однако при дневном свете двойные арочные окна дадут возможность увидеть красивый вид на Сену; точно так же окна замка Омбриер в Бордо выходили на реку Гаронну.

Под пристальным взглядом Аделаиды слуги принесли воду для умывания, вино и тарелки с сыром и хлебом. Служанки Алиеноры начали распаковывать вещи, перетряхивая и расправляя платья и сорочки, прежде чем повесить их на вешалки и убрать в гардеробы. Аделаида даже раздула ноздри при виде ярких расшитых нарядов.

– Вы убедитесь, что мы здесь привыкли к простоте, – чопорно заметила вдовствующая королева. – Мы не легкомысленный народ, и у моего сына непритязательные вкусы.

Алиенора напустила на себя скромность, а сама подумала: узнай Аделаида, что́ ее драгоценный сынок вытворял в Аквитании, у нее случился бы апоплексический удар. Даже для Людовика церковь была не единственным интересом в жизни.

Петронилла встряхнула головой.

– А мне нравятся яркие цвета, – сказала она. – Они напоминают мне о доме. И наш отец их любил.

– Да, любил, – поддержала сестру Алиенора, обняв ее за талию. – Придется нам стать законодательницами новой моды! – Она улыбнулась Аделаиде, но та так и осталась с постной миной.

Несколько женщин из свиты королевы переглянулись; среди них была сестра Людовика, Констанция, ровесница Алиеноры, и Гизела, молодая родственница, с тусклыми светлыми волосами и зелеными глазами. Кто-то тихо прыснул, а королева, не оборачиваясь, подняла руку, призывая к тишине.

– Я вижу, вам предстоит еще многому научиться, – сурово произнесла она.

Но Алиенору не так-то просто было испугать. Нельзя позволить, чтобы ее унизили из-за того, что она незнакома с обычаями Парижа. Она будет держаться гордо и с достоинством, поскольку не уступает в знатности ни одной из здешних дам.

– Вы правы, мадам. Наш отец убедил нас, что обучение важно. – Ведь для того, чтобы перехитрить своего противника, для начала нужно узнать его обычаи и научиться играть в его игры.

– Рада это слышать, – чуть смягчилась Аделаида. – Вам пойдет на пользу, если вы будете прислушиваться к советам старших. Остается надеяться, что он также убедил вас в важности манер.

– Мы ей не нравимся, – сказала Петронилла, когда королева-мать наконец ушла, чтобы заняться другими делами. – И я от нее тоже не в восторге!

– Но ты будешь вежлива с ней, – предостерегла сестру Алиенора, понизив голос. – Она мать Людовика и заслуживает уважения. Здесь другие обычаи, и мы должны их выучить.

– Не хочу я учить их обычаи. – Петронилла надула губы, совсем как Аделаида, и сложила руки. – Мне здесь не нравится.

– Это потому, что час поздний и ты устала. Завтра, при свете дня, когда ты выспишься, все будет по-другому.

– Нет, не будет, – заявила Петронилла из чистого упрямства.

Алиенора подавила вздох. Сегодня у нее не было сил ублажать сестру, поскольку она сама пребывала в таком же дурном расположении духа. Вдовствующая королева открыто не одобрила девушек и рассматривала их присутствие как досадную неприятность. Ее власть при дворе только возрастала с ухудшением здоровья мужа, и, чтобы не лишиться всего, она должна была теперь контролировать сына. Совершенно ясно, что свекровь видела в Алиеноре соперницу, способную пошатнуть ее положение, если сразу не поставить невестку на место.

Людовик проявлял сдержанность, говоря о матери, но некоторые мелочи подсказали Алиеноре, что отношения между ними натянутые, как у конкурентов в борьбе за власть. Людовику не хватало любви, а его мать отказывалась ее дать. Алиенора уже убедилась, как легко манипулируют Людовиком сильные личности и как упрям он бывает, если примет какое-то решение. Различные группировки при дворе грызлись из-за него, как грызутся псы за свежую кость, и теперь ее долг защищать мужа, тем самым защищая себя и свою сестру. И если ему нужны горящие свечи ночью, чтобы уснуть, то это по вине тех, кому следовало заботиться о нем, но они пренебрегли своим долгом.

Алиенора провела рукой по гладкой молочно-белой спине Людовика. Он спал на животе и выглядел таким красивым и беззащитным, что у нее защемило сердце. По дороге в Париж ему пришлось сделать крюк, чтобы подавить восстание в Орлеане. Ему помогали советами закаленные в боях командиры – Рауль де Вермандуа и Тибо, граф Шампани, – но он принял ответственность на себя и успешно ликвидировал мятеж. После победы в нем появилось больше уверенности и напористости, что очень ему шло.

Она опустила руку ниже и погладила поясницу. Он открыл глаза, потянулся, с сонной улыбкой перевернулся и притянул ее к себе для поцелуя.

– Ты очень красивая, – сказал он.

– Ты тоже, муж мой.

Он возбудился сразу после сна, и она воспользовалась этим, сев верхом с озорным блеском в глазах.

Людовик изумленно охнул от такой греховной позы, но не столкнул ее. Чувствуя свою власть, она начала двигаться. За два месяца их брака она успела привыкнуть к супружескому долгу, научилась получать удовольствие от него и даже испытывать в нем потребность. Пока беременность не проявлялась, но ни Алиенора, ни Людовик не сомневались, что скоро признаки обнаружатся. Муж выгнулся под ней дугой, отдавая ей свое семя, и она крепко сжала бедра, вскрикнув от удовольствия.

Пока они лежали, восстанавливая силы, Алиенора уткнулась ему в плечо. Она знала, что за дверями суетливые слуги помчатся к Аделаиде с докладом, что молодой король и королева все еще в постели, выполняют супружеский долг, и от этой мысли она кисло улыбнулась. Королева-мать будет мучиться неизвестностью в надежде, что молодые наконец-то зачали ребенка, но при этом останется недовольной – ведь супруги так много времени проводят вместе, когда она не может на них влиять.

Свекровь Алиеноры продолжала добиваться превосходства под предлогом обучения этикету французского двора и подготовки к официальной коронации, которая должна была состояться в декабре в Бурже. Но вела она себя как кусачая собака – вечно изводила невестку, критиковала ее одежду, манеры, походку и то, что она слишком много времени тратит на украшение своей спальни и фривольности, тогда как лучше бы молилась. Алиенора всегда вела себя вежливо и скромно в присутствии Аделаиды, но в душе негодовала из-за поведения старухи.

Людовик сел в кровати.

– Мне пора, – с неохотой сказал он. – Аббат Сугерий ждет, я и так пропустил первую молитву.

– Тебя всегда кто-то будет ждать, – тряхнув головой, ответила Алиенора и, прижав ладонь к его спине, задержала мужа еще на минутку. – Быть может, после коронации нам следует подумать о возвращении в Пуатье.

Он начал терять терпение:

– Там наши представители, они нам будут сообщать обо всем, что происходит, а у нас и здесь много дел.

– И тем не менее следует подумать над этой поездкой, – настаивала Алиенора. – Мы не только король и королева, мы герцог и герцогиня, а наше пребывание в Аквитании было сорвано из-за спешного возвращения в Париж. Нельзя давать повод людям думать, будто мы о них забыли.

Людовик избегал ее взгляда.

– Я спрошу у Сугерия. Посмотрим, что он скажет.

– Почему это должен решать Сугерий? Его обязанность давать тебе советы, но он обращается с тобой как с учеником, а не королем Франции. Ты волен поступать, как тебе заблагорассудится.

Людовик ощетинился:

– Я действительно выслушиваю его советы, но принимаю собственные решения. – Он принялся одеваться.

– Ты мог решить отправиться в Пуату после коронации. Это ведь не трудно, верно? – Она тряхнула головой, и ее шевелюра замерцала над обнаженным телом, как золотой покров.

Людовик пожирал ее взглядом, раскрасневшись.

– Верно, – согласился он, застегивая рубаху до горла. – Полагаю, это будет не трудно.

– Благодарю, муж мой. – Она скромно и мило улыбнулась. – Я так хочу снова увидеть Пуатье. – И, как примерная, любящая жена, опустилась перед ним на колени, чтобы помочь обуться.

– Я люблю тебя, – выпалил Людовик, словно делая какое-то постыдное признание, а потом поспешно вышел из спальни.

Алиенора смотрела ему вслед, покусывая нижнюю губку. Добиваться своего она привыкла давно, и теперь это уже не доставляло ей такого удовольствия, как раньше.

Пришли женщины, чтобы помочь ей одеться. Она выбрала новое платье из красновато-золотого дамаста, с широкими длинными рукавами, а густые волосы убрала в золотую сетку с крошечными бусинками из самоцветов. Флорета поднесла тонкое зеркало слоновой кости. Алиенора осталась довольна увиденным: хотя красота и не правила ее жизнью, но давала преимущество, которым вполне можно воспользоваться. Лицо не нуждалось ни в какой косметике, но она все равно заставила Флорету добавить немного красной краски на губы и щеки в пику свекрови, ходившей с чисто вымытым суровым лицом.

Камердинер объявил, что по ее приказу доставили несколько расписных сундуков, а вместе с ними – новые балдахины и пару эмалевых подсвечников. Алиенора еще больше оживилась. Находясь в сердце Парижа, она постепенно превращала свою спальню в маленькую частичку Аквитании. Северная Франция тоже могла гордиться своими несметными богатствами, но этот край не знал столько солнца, как ее родина. Французский двор славился своей историей и вековыми традициями, но скучный и безрадостный вкус Аделаиды пропитал все вокруг. Даже эта великолепная башня, построенная отцом Людовика, со временем стала казаться попросту нелепой.

Слуги внесли новое убранство, и Алиенора принялась за перестановку. Один из сундуков она велела поставить у подножия кровати, а другой, с изображением компании танцоров, держащихся за руки, – подвинуть к стене. По ее приказу старый балдахин сняли, а новый, из золотистого дамаста, повесили. Горничные расстелили покрывало тонкого белого шитья, повторяющего мотив орла.

– Очередные покупки, дочь моя? – стоя в дверях, осведомилась королева-мать ледяным голосом, полным неодобрения. – В тех вещах, что были здесь раньше, я не вижу ничего плохого.

– Но их выбирала не я, мадам, – возразила Алиенора. – Мне хочется видеть напоминание об Аквитании.

– Ты сейчас не в Аквитании, а в Париже. А еще ты жена короля Франции.

– Но я все еще герцогиня Аквитании, матушка, – с намеком на вызов произнесла Алиенора, вздернув подбородок.

Аделаида прищурилась и все-таки вошла в комнату. С возмущением посмотрела на новые сундуки и балдахин. Ее взгляд упал на смятую постель, которую до сих пор не убрали, и ноздри сразу раздулись, словно почуяли запах недавних событий.

– Где мой сын?

– Ушел повидаться с аббатом Сугерием, – ответила Алиенора. – Не желаете ли выпить вина, матушка?

– Нет, не желаю, – отрезала свекровь. – В этом мире есть более важные дела, чем распивать вино и растрачивать деньги на яркую обстановку. Если же тебе хватает на все времени, значит у тебя слишком много свободы.

Обстановка накалилась от враждебности Аделаиды и возмущения Алиеноры.

– В таком случае каково будет ваше пожелание, мадам? – поинтересовалась Алиенора.

– Я хочу, чтобы ты соблюдала приличия. Рукава этого платья просто скандальны – они чуть не касаются земли! А вуаль и головной убор не скрывают твоих волос! – Вдовствующая королева села на своего любимого конька, злобно размахивая рукой. – Я хочу, чтобы твои слуги научились говорить на северном французском, а не упрямо пользовались своим нелепым диалектом, который никто из нас не понимает. Ты и твоя сестра болтаете как пара зябликов.

– Но зяблики в клетке, – заметила Алиенора. – Это наш родной язык, а на публике мы говорим как все. Разве я могу быть герцогиней Аквитании, если не стану поддерживать традиции своей родины?

– А разве ты можешь быть королевой Франции и подходящей супругой моему сыну, когда ведешь себя как глупая, легкомысленная девчонка? – возразила Аделаида. – Какой пример ты подаешь другим?

Алиенора стиснула зубы. Бесполезно спорить с этой сварливой каргой. Людовик гораздо охотнее теперь прислушивается к «глупой, легкомысленной девчонке», чем к своей унылой матери, но постоянная критика и язвительные замечания все еще больно жалили, и ей хотелось плакать.

– Простите, что расстроила вас, матушка, но я имею право обставить собственную спальню как хочу, а мои люди могут говорить, как им вздумается, если соблюдают вежливость по отношению к другим.

За стремительным уходом Аделаиды последовала короткая, но неловкая пауза. Алиенора нарушила ее, хлопнув в ладоши и весело обратившись к слугам на lenga romana, принятом в Бордо. Если она зяблик, то будет петь во всеуслышание, бросая вызов всем и всему.

Два дня спустя в сопровождении своих дам Алиенора отправилась на прогулку в сад. Она любила этот зеленый, благоуханный уголок вокруг замка, где в изобилии росли деревья, цветы и пышный дерн. Ароматные розы в конце лета все еще цвели, а другие растения оставались зеленее, чем в Аквитании, поскольку солнце здесь светило не так яростно. Умелые садовники даже на небольшом клочке земли создали прекрасный сад, куда можно было уйти и отдохнуть от интриг и злословия двора.

В этот день сентябрьское солнце освещало мягким прозрачным светом траву и деревья – они по-прежнему были окутаны по-летнему зеленой листвой, которая, правда, начала золотиться по краям. В траве поблескивала роса, и Алиенору внезапно охватило желание ощутить босыми ногами холодные капельки. Поддавшись порыву, она сбросила туфли, стянула чулки и сделала шаг по прохладному дерну. Петронилла не замедлила последовать ее примеру, остальные дамы после секундного колебания тоже присоединились, даже сестра Людовика Констанция, обычно сторонившаяся любого проявления дерзости и беззаботности.

Алиенора протанцевала несколько па, поворачиваясь и кружась. Людовика не обучили этому искусству, в отличие от нее. Вынужденный все-таки иногда танцевать, он исполнял каждое движение точно, но на негнущихся ногах, не считая это развлечением и не понимая, почему другие так считают.

Петронилла принесла с собою мяч, и молодые женщины начали перебрасывать его друг другу. Алиенора подтянула платье под поясом. Ощущение духоты отступило во время веселой игры, и она получала истинное удовольствие, бегая босыми ногами по холодной сырой траве. Подол платья впитал росу и хлестал ее по голым лодыжкам. Она подпрыгнула, поймала мяч и с хохотом перебросила Гизеле, которую определили в ее свиту.

Предостерегающий окрик Флореты и хлопки в ладоши заставили Алиенору прекратить игру и оглянуться. По одной из дорожек к ним приближались какие-то люди в церковном облачении, с табуретками и подушками в руках. Возглавлял их изможденного вида монах, он говорил на ходу громким голосом:

– Ибо что есть большее неверие, как нежелание принять на веру то, чего не способен постичь разум? Вы, быть может, захотите возразить словами одного мудреца, который заявил: тот, кто быстр на веру, легок в своих мыслях… – Он умолк и удивленно посмотрел на женщин, не скрывая раздражения.

Алиенора напряглась. Перед ней стоял великий Бернар Клервоский – священник, интеллектуал, аскет и наставник. Его чтили за святость, а еще он был человеком строгих принципов, непоколебимым противником любого, несогласного с его точкой зрения на Бога и церковь. Четыре года назад священник спорил с ее отцом по поводу папской политики, и она еще тогда поняла, каким упрямым может быть этот священник. Что он сейчас делал в саду, она не знала, а он, видимо, думал то же самое про нее. Она вдруг устыдилась, что ее туфли и чулки лежат на краю фонтана, а ее саму застали в таком неприглядном виде.

Алиенора слегка присела в реверансе, и монах ответил едва заметным кивком, сверля ее осуждающим взглядом темных глаз.

– Мадам, король сказал мне, что сады в полном моем распоряжении сегодня утром и я могу подискутировать здесь с учениками.

– Король не поставил меня в известность, но, разумеется, святой отец, располагайтесь, как пожелаете, – ответила Алиенора и добавила с ноткой вызова: – Быть может, и нам можно посидеть и послушать немного?

Священник поджал губы:

– Если вы действительно желаете учиться, дочь моя, то я готов обучать, хотя, чтобы услышать слово Божье, для начала нужно вынуть затычки из ушей.

Он опустился на траву, чопорный, как старая вдова, а его ученики расселись вокруг, делая вид, что не обращают внимания на женщин, хотя сами украдкой бросали на них возмущенные взгляды.

Аббат Клерво поправил складки сутаны, опустил одну костлявую руку на колено, а другую, в которой держал учительскую указку, поднял вверх.

– Итак, – начал он, – я говорил с вами ранее о вере, и мы вернемся к этому вопросу через минуту, но я вдруг вспомнил об одном письме с советами относительно земных удовольствий. Я адресую его некой весьма благочестивой деве. – Он бросил взгляд на Алиенору и ее дам. – Правду говорят, что шелк и пурпур, румяна и краска обладают своей красотой. Все, чем вы украшаете тело, обладает свойственным ему очарованием, но стоит скинуть одежду, удалить краску, и с ней исчезает и красота. Она не остается с греховной плотью. Я советую вам не подражать тем людям с дурными наклонностями, которые стремятся к внешней красоте, не имея ее в своей душе. Они украшают себя по моде, чтобы казаться красивыми в глазах глупцов. Недостойно создавать привлекательность из шкур животных и переработанных червей. Разве могут драгоценности королевы сравниться с румянцем скромности на щеках истинной девы? – Он так и впился взглядом в Алиенору. – Я вижу светских женщин, обремененных, а вовсе не украшенных золотом и серебром. Они ходят в платьях с длинным шлейфом, волочащимся по пыли. Но будьте уверены, этим жеманным дщерям Белиала будет нечем прикрыть свои души, когда наступит их смертный час, если только они не раскаются в том, что творят!

Гнев и унижение опалили сердце Алиеноры. Как смеет этот ходячий труп ее оскорблять?! Его намеки и презрение даже не были хотя бы слегка завуалированы. Он устроил ей судилище и вынес приговор, толком не зная ее. В свое время отец вынужденно отступил под натиском Бернара. Ей хотелось гордо постоять за Аквитанию и показать ему свою отвагу, но она поняла, что это бессмысленно, – в любом споре последнее слово будет за ним. Собрав своих дам, Алиенора удалилась из сада.

– Ужасный старикашка! – Петрониллу передернуло. – А кто такая «дщерь Белиала»?

Алиенора скривила губы:

– Нечестивая женщина, как утверждает Библия. Хотя достопочтенный аббат всех женщин считает таковыми, если только они не ходят в грубых обносках и не просят на коленях о прощении за грех родиться женщиной. Он берется судить всех, а ведь он не Господь Бог и даже не Его наместник.

Дух бунтарства в ней только окреп. Она будет одеваться, как сочтет нужным, потому что наряды и внешность – часть женского оружия в этом мире, хочет того Бернар Клервоский или нет. Душе не лучше и не хуже от того, что надето на ее плотскую оболочку.

Когда они вернулись в башню, то встретили Аделаиду, которая явно знала о пребывании Бернара в саду, поскольку как раз в эту минуту посылала камердинера за угощением для гостей. Глаза ее расширились от ужаса, когда она рассмотрела, в каком виде вернулись молодые дамы.

– Босые ноги?! – охнула вдовствующая королева. – Что это такое?! Вы же не крестьянки! Какой позор!

– О нет, госпожа матушка, – с невинным видом отвечала Алиенора. – Достопочтенный аббат совершенно ясно выразился, что нам всем следует одеваться как крестьянкам и практиковать смирение.

– Так это аббат Бернар заставил вас так сделать? – Брови Аделаиды поползли вверх и исчезли под головным убором.

– Он дал нам понять, чего от нас ожидают, – пояснила Алиенора и, присев в глубоком реверансе, начала подниматься по ступеням к себе в спальню, демонстрируя под поднятыми юбками голые ступни и лодыжки.

Аделаида за ее спиной закудахтала, как старая курица. Петронилла издавала какие-то странные звуки горлом, пытаясь подавить смех, и это оказалось таким заразительным, что остальные дамы присоединились, хотя Констанция прыскала тише всех. К тому времени, когда они дошли до места, все уже были в изнеможении и держались друг за друга. Но среди всеобщего веселья, уморительно хохоча, Алиенора чувствовала, что готова разрыдаться.

С лестницы донеслись смешки, и горло Аделаиды сжалось от злобы и досады на поведение молодых дам, даже ее родной дочери. Какая дерзость расхаживать босыми! Женщина возмутилась от такого неприличия, а в душу закрался страх. Будь она по-прежнему королевой Франции, то не потерпела бы подобного поведения. А так тон теперь задает эта выскочка, глупая девчонка из Аквитании. Она ни на секунду не поверила, что досточтимый аббат Клервоский приказал Алиеноре с ее дамами разуться, – правду ей еще предстоит узнать у Констанции или Гизелы. Что-то придется предпринять. Аделаида потерла виски, чувствуя себя старой, измотанной и одинокой.

– Мадам…

Она распрямила плечи и повернулась к Матье де Монморанси, одному из дворцовых управляющих.

– Мадам, я поговорил с камердинером, и он послал аббату Бернару и его ученикам хлеба и вина. – Он многозначительно посмотрел на свою повелительницу. – Я велел ему подать все это в простых сосудах, а стол скатертью не накрывать.

Аделаида коротко кивнула. Бернар по достоинству оценит угощение и в то же время одобрит скромную сервировку. Матье все правильно рассчитал, впрочем, как обычно.

– Благодарю вас, – со вздохом произнесла она. – В последние дни я чувствую невыносимую усталость и признательна вам за предусмотрительность.

– Если вам что-то понадобится, только скажите, мадам. – Де Монморанси поклонился.

Аделаида смотрела ему вслед, пока он удалялся твердой поступью, с прямой спиной, чтобы вернуться к своим обязанностям, и настроение у нее улучшилось. Вот бы и другим усвоить такое поведение и манеры.

Глава 9

Бурж, Рождество 1137 года

Весь двор собрался в городе Бурже, чтобы отпраздновать Рождество и участвовать в коронации Людовика и Алиеноры[10]. Город наводнили вельможи с эскортами, и для тех, кто не смог разместиться в замке, гостиницах или городских тавернах, раскинули палатки и шатры.

На церемонию коронации Алиенора хотела надеть свое свадебное платье, но его пришлось переделывать, поскольку со дня свадьбы она успела подрасти и женственно округлиться.

Освободившись после очередной примерки у портних, она направлялась за руку с Петрониллой в большой зал, где на складных столах устроили неофициальный пир для старших баронов и вассалов. На следующий день было намечено официальное застолье, но сегодня прибывающих гостей принимали всех вместе.

– Готова побиться об заклад на золотое кольцо, что мать Людовика найдет предлог, чтобы провести время с Матье де Монморанси, – прошептала Петронилла сестре, перед тем как войти в зал.

– А я никогда не бьюсь об заклад, если уверена в проигрыше, – ответила Алиенора. Она тоже заметила, как розовеют щеки Аделаиды, едва поблизости появляется управляющий, и наблюдала их частые беседы, которые никогда не выходили за рамки приличия. – Я желаю им всего хорошего. Лишь бы только она поменьше обращала на меня внимания.

По пути сестрам попался быстро шагающий господин, и они чуть не столкнулись, даже пришлось остановиться. Он набрал воздуха в легкие, чтобы выразить недовольство, но вовремя заметил их богатые наряды и сопровождающих дам, поэтому вместо выговора поклонился:

– Мадам, прошу прощения. Пусть все расступаются перед ослепительной красотой королевы Франции.

Алиеноре еще не приходилось видеть такого красавца. Высокий, с густой блестящей шевелюрой рыже-золотых волос. У него была белая как алебастр кожа и ясные зелено-голубые глаза. Коротко подстриженная каштановая бородка подчеркивала скулы и решительный мужской рот. Нос прямой как стрела и тонкий.

– Я не знаю вашего имени, господин, – в смятении произнесла она.

Он снова поклонился:

– Жоффруа, граф Анжуйский. В прошлом году мы с вашим отцом, да упокой Господь его душу, воевали вместе в Нормандии. У нас было много общих интересов. – Граф смотрел на нее одновременно хищно и весело.

– Добро пожаловать, сир, вы при дворе желанный гость, – сказала она, стараясь не подавать виду, как сильно ее тревожит его взгляд.

– Рад слышать. – Тут в его голосе прозвучала легкая обида. – Были времена, когда дела обстояли иначе, но я все же надеюсь на мир и согласие. – Он на прощание поклонился и двинулся дальше, задержавшись только раз, чтобы улыбнуться ей ослепительной улыбкой через плечо.

Петронилла захихикала, прикрывшись рукой, и подтолкнула локтем сестру:

– Какой он красавчик!

Алиеноре показалось, будто Жоффруа Анжуйский на глазах у всех раздел ее догола, хотя их обмен любезностями был обычным формальным общением. Она ежесекундно ощущала его присутствие в зале, а потому была очень внимательна к каждому своему слову и жесту, как бы смотря на себя со стороны.

– Петра, веди себя прилично, – прошипела она.

– Он женат?

– Да, на императрице Матильде, дочери старого короля Генриха Английского.

Она вспомнила еще кое-что: однажды подслушанный разговор в кабинете отца. Граф Жоффруа тогда написал отцу письмо, предложив ей в мужья своего малолетнего сына. Отец отказал, посмеявшись над наглостью анжуйца. Но сложись обстоятельства иначе, Жоффруа мог бы стать ее свекром, а мужем – мальчик, которому не исполнилось и пяти.

Петронилла еще раз подтолкнула ее в бок:

– Он по-прежнему на нас пялится.

– А ты не смотри.

Алиенора схватила сестру за руку и потащила сквозь толпу к архиепископу Жоффруа, зная, что рядом с ним она будет в безопасности, пока не придет в себя. И все равно она чувствовала на себе упорный взгляд анжуйца, не осмеливаясь оглянуться, чтобы не поймать его многозначительную улыбку.

– Жоффруа Анжуйский… – Людовик метался по спальне, как встревоженный пес. – Я бы ни на йоту не доверял ему, пусть он хоть тысячу раз приносит присяги на верность.

Неофициальное пиршество закончилось поздно, но веселье все еще продолжалось как в замке, так и за его пределами, среди моря палаток. Алиенора, в одной сорочке, сидела перед окном и заплетала косы. От одной мысли о Жоффруа она вспыхивала и теряла покой. Все равно что любоваться красивым горячим жеребцом, когда тот выгибает холку и размахивает хвостом на конюшенном дворе. Такая же харизма, энергичность и опасность. Интересно, каково это – обуздать подобного зверя и проехаться на нем верхом?

– А почему нет? – спросила она.

– Потому что он ненадежен, – прорычал Людовик. – Если ему будет выгодно, он без колебаний изменит своей клятве верности. Он жаждет влияния и власти. Ему нужна Нормандия так же сильно, как его мегере-жене нужна Англия. Представь, что будет, если граф ее все-таки получит. Куда он бросит свой взгляд потом, как не на земли Франции? – Людовик дошел до стены и повернул обратно. – Я слышал, Жоффруа подкатывал к твоему отцу насчет брака между тобой и его сыном.

– Отец ему отказал.

– Да, но это подтверждает, что он готов использовать любые средства.

Алиенора промолчала. Отцом Людовика тоже вряд ли двигали благородные мотивы.

– Граф считает, что его внешность и влияние дадут ему все, что он пожелает. Глупец! И то, что его отец – король Иерусалимский, ровным счетом ничего для меня не значит.

– Что он задумал?

Людовик, должно быть, побеседовал с Сугерием и Тибо де Блуа, иначе не бушевал бы так сильно. Группировка Блуа была естественным противником анжуйцев, а Жоффруа сражался с братом Тибо, Стефаном, за Нормандию.

– Брачный альянс, – фыркнул Людовик. – Добивается помолвки между Констанцией и своим сыном.

Алиенора на мгновение удивилась, вспомнив бледную светловолосую сестру мужа, но потом поняла далекоидущие последствия такого брака и перестала удивляться.

– Я ему отказал, – продолжил Людовик. – Не в наших интересах подсаживать подобного человека в седло, и я не доверю Констанцию ни ему, ни его женушке-мегере.

Алиенора подозревала, что Жоффруа Анжуйский все равно найдет способ взобраться на вершину, а судя по тому, что она слышала про императрицу Матильду, та была похожа на ее свекровь.

– И что он сказал?

Людовик поморщился:

– Сказал, что понимает, но надеется, что я не забуду о его предложении, так как обстоятельства часто меняются.

– Ну а ты?

Муж бросил на нее раздраженный взгляд:

– Я дал ясно понять, что этот вопрос закрыт для обсуждения. У меня есть дела поважнее, чем тратить время попусту на рыжего анжуйского выскочку.

– Но что, если его жена станет королевой Англии?

– Боже упаси! – отрезал Людовик. – Сомневаюсь, что это случится. Дело их проиграно еще до того, как начато. Пусть лучше Констанция достанется наследнику Стефана, став родственницей тех, кто уже на троне.

Алиенора задумалась. Решение вполне разумное, но было что-то в Жоффруа, заставившее ее полагать, что муж недооценивает его.

– Я буду рад, если он покинет двор, – добавил Людовик. – Он оказывает на всех дурное влияние. Не хочу, чтобы ты или любая из женщин даже близко к нему подходила, это ясно?

– Но мой долг – разговаривать с твоими вассалами и быть хорошей хозяйкой, – запротестовала Алиенора.

– Тогда разговаривай со стариками и епископами. А Жоффруа Анжуйского оставь в покое. Я серьезно. – Он подошел к ней и остановился рядом, подбоченившись. – Знаешь, какие здесь болтливые языки? Королева Франции должна быть вне подозрений.

Людовик явно ревновал. Алиеноре это понравилось.

– Ты разве мне не доверяешь? – Она приподнялась на цыпочках.

– Я не доверяю ему… как уже говорил. – Людовик притянул ее к себе и поцеловал. – Даешь слово?

Алиенора вернула ему поцелуй и разгладила морщинку на его лбу кончиками пальцев.

– Обещаю, буду очень осторожна. Идешь в постель?

Все последующие дни Алиенора действительно соблюдала осторожность, поскольку мысль остаться с Жоффруа Анжуйским наедине совершенно лишала ее покоя. Она разговаривала со старыми вассалами и епископами. Водила компании с женами и дочерьми. Единственный раз, когда едва не оступилась, – во время танцев на Рождество: Жоффруа был ее партнером, а по завершении танца поцеловал ее запястье с тыльной стороны, слегка коснувшись кожи зубами – мол, так хороша, что он готов ее съесть, – и с поклоном удалился. Все это были игры, но далеко не безобидные с его стороны. От этого поцелуя по ее телу прошла дрожь, она даже сощурилась. Алиеноре предстояло еще очень многое узнать, но она обязательно научится. И однажды, когда превзойдет его в знании, то настанет ее черед выворачивать его наизнанку, и делать это она будет с легкостью.

Глава 10

Париж, весна 1138 года

Алиенора, охнув, прикусила губу, когда Людовик отстранился и перекатился на спину, тяжело дыша. Он был груб на этот раз, и она чувствовала себя изможденной, однако начала понимать, что его страсть в спальне часто зависела от событий, случившихся за ее пределами. Недавно у нее закончились месячные, и впервые за восемь дней муж и жена легли вместе в постель. Все это время Людовик избегал ее общества и занимал себя молитвами и размышлениями, предпочитая не контактировать с женой, пока менструальная кровь делала ее нечистой.

Они были женаты девять месяцев, но Алиенора так и не зачала. На Рождество месячные задержались, но это оказалось пустяком. Каждый месяц, когда начинался цикл, Аделаида неизменно отпускала колкие замечания насчет исполнения долга и обеспечения Франции наследником. Она ведь в свое время родила отцу Людовика шестерых здоровых сыновей и одну дочь.

Алиенора намотала на указательный палец локон мужа.

– Отец иногда брал нас с Петрониллой в Ле-Пюи на праздник Пресвятой Девы. А прадед подарил аббатству пояс, который когда-то принадлежал матери Христа. Тем, кто молится у Ее усыпальницы, Она, как говорят, дарует плодородие. Нам следует поехать туда и попросить Ее благословения.

Он вздернул брови и вроде бы заинтересовался.

– Сам Карл Великий ездил в Ле-Пюи, – продолжила Алиенора. – Ты обещал, что после коронации мы отправимся в Аквитанию.

– Обещал, – согласился Людовик, – но меня отвлекли другие обязанности. Хотя, конечно, ты права. Я скажу Сугерию.

Алиенора успокоилась. Все-таки «скажу» гораздо лучше, чем «спрошу».

Людовик сел и осторожно потер ее щеку, а потом взглянул на свой палец.

– Что? – встрепенулась она, думая, что у нее, наверное, лицо вымазано сажей.

– Мать говорит, ты одеваешься неподобающим образом и красишься и что мне следует быть начеку. Но ты выслушиваешь меня и даришь мне покой. Разве она когда-нибудь так делала? В общем, мне все равно, правда это или нет.

Алиенора смотрела вниз, пока боролась с гневом и раздражением. Они с Аделаидой продолжали борьбу за влияние на Людовика. Ее близость с ним давала ей преимущества, но родительница тем не менее не отступала.

– Ты считаешь, мне следует вести себя и одеваться как твоя мать?

Он слегка содрогнулся.

– Нет, – сказал Людовик. – Я не хочу, чтобы ты походила на нее.

Алиенора изобразила печаль:

– Знаю, ей трудно отказаться от власти и положения, что были у нее так долго. Я чту ее, но не могу стать такой же.

– Ты права, – резко бросил он. – Мы должны отправиться в Ле-Пюи и вместе помолиться.

Алиенора его обняла:

– Благодарю тебя, муж! Ты не пожалеешь, обещаю!

Она соскочила с кровати в одной сорочке и закружилась, ее волосы развевались золотистой вуалью. Людовик расхохотался. Когда Алиенора становилась такой покладистой и нежной, ему начинало казаться, будто он может достичь всего, и ему хотелось подарить ей весь мир – так велика была его любовь. И все же сила его чувств вызывала какую-то неуверенность в глубине души, особенно когда другие высказывались сдержанно по поводу его жены. Вдруг он действительно заблуждается?

Алиенора посерьезнела и снова стала скромницей.

– Мы должны пойти и рассказать Сугерию вместе и спросить у него, что нам взять в качестве подношения.

Ведь тогда Сугерий не сможет высказать неодобрение. Если аббат окажется на их стороне, Аделаида останется одна.

Алиенора и Людовик произнесли молитвы перед статуей Пресвятой Девы и Младенца в соборе Ле-Пюи и преподнесли дары – ладан и мирру в усыпанной драгоценными камнями позолоченной шкатулке. Алиенора помолилась над поясом Девы Марии и обернула его три раза вокруг талии во имя Троицы, чтобы ее чрево оказалось плодовитым.

Ле-Пюи заполнили пилигримы, совершающие паломничество в Компостелу, поскольку здесь располагалась важная святыня на их маршруте. Алиенора и Людовик раздавали подаяния в толпе и даже прошли с паломниками немного. Глаза Алиеноры наполнились слезами: ей вспомнился день, когда отец отправился из Пуатье пешком, а она с сестрой шла рядом. Приняв ее чувства за религиозное рвение, Людовик еще больше воспылал к жене любовью и чуть не лопался от гордости и обожания.

Гостиницы для пилигримов были переполнены, поэтому молодые супруги провели ночь в королевском шатре под звездами. Получив благословение Пресвятой Девы, они занимались любовью весенним вечером, полным нежности и теплоты.

Алиенора сидела в кровати, а вдовствующая королева стояла рядом, когда в спальню ворвался Людовик. Прошло почти три месяца с тех пор, как они возвратились в Париж, и жизнь вернулась в обычную колею, если не считать, что последние четыре дня Алиенору тошнило по утрам, и сегодня Аделаида вызвала королевского доктора осмотреть невестку.

– Сир, – сказал лекарь, дипломатично обернув куском ткани бутылку с мочой, которую изучал, – я счастлив сообщить вам, что молодая королева носит ребенка.

Людовик уставился на него, широко открыв глаза.

– Правда? – Он повернулся к Алиеноре.

Ее хоть и тошнило, но она улыбнулась мужу, переполненная радостью и торжеством.

– Значит, Пресвятая Дева ответила на наши молитвы в Ле-Пюи! – Людовик раскраснелся от удивления и восторга. – У Франции будет наследник, моя умная красавица-жена!

– Срок слишком мал. – Матушка короля предостерегающе подняла палец. – Алиеноре показан полный покой. Она не должна делать то, что повредит ребенку или ей.

Алиенора сдержалась, чтобы не скорчить гримасу. Она прекрасно знала, к чему клонит Аделаида, и не собиралась до конца беременности сохранять затворничество, поэтому бросила на Людовика смущенный взгляд:

– Я бы хотела отправиться в храм и поблагодарить Пресвятую Деву за Ее великий дар.

Людовик выглядел довольным, но неуверенным.

– Но можно ли тебе сейчас покидать постель?

– Пойти и помолиться – что в этом плохого? – Алиенора повернулась к врачу, который не сразу, но все-таки согласно кивнул:

– Мадам, молитва всегда приносит пользу.

Помощницы Алиеноры одели ее под запахнутым балдахином в голубое шерстяное платье, а на косы набросили вуаль из тонкого белого полотна, отделанного по краю крошечными жемчужинами. Когда она появилась, намеренно приняв облик Мадонны, Аделаиды и след простыл.

Людовик смотрел на жену с восхищением:

– Я очень тобой горжусь. – Он поцеловал ей руки, а потом прикоснулся губами ко лбу.

Бок о бок они вместе помолились у алтаря древней базилики Нотр-Дам. Алиенору все еще подташнивало, но терпимо. Она носила под сердцем наследника Франции и Аквитании, и сознание этого придавало ей сил. Она становилась настоящей королевой, начинала сиять собственным светом.

Выйдя из темной старой церкви Меровингов, Людовик и Алиенора обнаружили, что их ждет гонец. Он был весь в пыли, и от него несло лошадью и немытым телом.

– Сир… Мадам… – Гонец рухнул на колени и склонил голову. – Из Пуатье плохие новости.

– Что такое? – опередив Людовика, выпалила Алиенора. – Поднимайся! Рассказывай!

Гонец с трудом поднялся.

– Мадам, народ взбунтовался и объявил коммуну. Они грозятся скинуть правление герцогов Аквитании и всей Франции. Мятежники заняли дворец и укрепляют оборону. – Он достал из потертой, видавшей виды кожаной сумки смятое письмо.

Алиенора выхватила его и сломала печать; пока она читала строки, ее рука невольно прижалась ко рту. Она как будто оглянулась и увидела, что ее земли рухнули в глубокую пропасть. Над ней нависла угроза лишиться наследства, всего, что имела, и всего, чем была; она станет ничем и уже никак не сможет сохранить свое положение при дворе. Как герцогиня Аквитании, она считалась ровней остальным придворным, включая Аделаиду. Лишенная владений, Алиенора становилась добычей для волков.

Людовик взял письмо и, прочитав, поджал губы.

– Мы должны что-то предпринять, – сказала Алиенора. – Если мятеж распространится… – Даже думать об этом было страшно. – Необходимо подавить его, немедленно! Я прикажу упаковать мои вещи в дорогу.

Людовик смотрел на жену с удивлением и тревогой:

– Ты не можешь так поступить, ты ведь носишь ребенка. Помнишь, что сказал врач? – Он взял ее за руку. – Я сам все улажу. Они ведь и мои подданные, и если бунтуют против тебя, то, значит, и против меня тоже.

– Но ты не знаешь их так, как знаю я. – Она попыталась высвободить руку, но Людовик лишь усилил хватку.

– Я знаю достаточно, чтобы с ними разобраться. – Он выпятил грудь. – Не тревожься. Я сам все сделаю. Твой первый долг – наш ребенок.

Легко ему говорить, подумала Алиенора, чувствуя, как к ней возвращается все то горе, страх и тревога, которые она испытала после смерти отца. Сначала она лишилась семьи, потом ей пришлось покинуть родной дом, и вот теперь мятеж поставил под угрозу саму ее личность.

– Ступай и отдохни в своих покоях, а я все подготовлю. – Людовик развернул ее лицом к большой башне и сам пошел рядом.

Алиеноре удалось вырвать руку.

– Сегодня. Ты не должен медлить.

Он досадливо вздохнул:

– Да, сегодня, если ты настаиваешь.

Ей хотелось вскочить на коня и помчаться галопом в Пуатье. Как жаль, что она не могла этого сделать. Если бы только она не носила ребенка…

– Я напишу письма в Пуату моим вассалам и епископам. – Алиенора потерла затекшую руку. – Они окажут свое влияние. – Хоть это она может сделать. Что до остального, придется довериться Людовику.

Месяц спустя, мучась головокружением и тошнотой, Алиенора присутствовала на мессе в церкви аббатства Сен-Дени по случаю святого дня. Придворные заполнили весь неф, все пришли в своих лучших нарядах и принесли дары на ступени алтаря. Вел службу аббат Сугерий, держа в руке кубок, который она подарила Людовику в день свадьбы. На дне кубка плескалось темное, как кровь, вино. Сугерий заранее попросил позволения использовать кубок на службе в честь покровителя церкви, а также короля, который особенно чтил святого Дионисия. Нынче Людовик направлялся в Аквитанию под защитой священного знамени аббатства – красного полотнища.

Не все французские господа отправились вместе с ним. Тибо Блуа-Шампань объявил сквозь зубы, что не обязан ехать в Пуатье, и не подчинился приказу. Он вообще обращался с Людовиком и Алиенорой как с двумя глупыми щенками, которых нужно ставить на место; так что Людовик отправился в путь в мрачном настроении, забрав с собой две сотни рыцарей, целый полк лучников и обоз с осадным оружием, решив отличиться как король и воин. Алиенора взяла на заметку отказ Тибо. Придется за ним последить, поскольку он, с его связями, способен причинить большой вред, а его семейка и раньше бунтовала.

Алиенора начала сожалеть, что позволила Сугерию воспользоваться кубком как сосудом, – от вида вина ее чуть не выворачивало. А еще она страдала от духоты, будто толпа поглощала весь воздух. И стены давили, и бывшие короли Франции словно смотрели на нее с неодобрением сквозь каменные гробницы, в которых они сейчас разлагались.

Петронилла тронула ее за руку:

– Сестра!

Алиенора поймала ее встревоженный взгляд и, перебирая четки, покачала головой. Рта открыть она не посмела, чтобы не срыгнуть, и покинуть службу тоже не могла, поскольку тотчас поползут слухи: мол, королева ненабожна, непочтительна и чуть ли не еретичка. Она властительница Франции и должна выполнять свой долг любой ценой. Закрыв глаза, медленно и глубоко дыша, она заставила себя терпеть, а время едва ползло, как горячий воск по тающей свече.

Когда служба в конце концов завершилась, паства покинула церковь торжественной процессией вслед за огромным, усыпанным драгоценными камнями крестом на высоком позолоченном шесте, который нес в руках Сугерий, облаченный в белую сутану, отливавшую серебром. Алиенора сосредоточенно ставила одну ногу перед другой. Еще немного, еще один шаг.

Перед церковью какой-то человек из толпы бросился к ее ногам и поцеловал край одежды.

– Мадам! Смилуйтесь, народ Пуатье молит о вашем заступничестве. Я принес тяжкую весть!

Охранники схватили его, и пока он вырывался из их железной хватки, Алиенора узнала в нем конюха из дворца Пуатье: он иногда развозил письма по поручению ее отца.

– Я знаю этого человека. Отпустите его, – приказала она. – Что за весть? Рассказывай!

Охранники швырнули конюха обратно к ее ногам и наставили на него копья.

– Мадам, король занял Пуатье и наказал людей штрафами и тюрьмой. Он приказал всем горожанам и господам отдать детей. Говорит, что заберет их с собой во Францию и распределит по своим замкам, чтобы иметь гарантию верности их родителей. – Косясь на охранников, конюх достал из сумки стопку документов с печатями, болтавшимися на цветных шнурках. – Люди взывают к вашему милосердию и умоляют вмешаться. Они опасаются, что никогда не увидят своих сыновей и дочерей. Бог свидетель, мадам, некоторые из них еще совсем младенцы.

Алиенора почувствовала вкус желчи и сглотнула.

– Эти люди пытались сбросить меня с трона, а теперь просят о милосердии? – Она скривила губы. – На что они рассчитывали?

– Мадам! – Рядом с ней возник Сугерий в блестящем одеянии.

– Король взял заложников в Пуатье. – Алиенора показала аббату письма, чувствуя, что в утробе все бурлит, как в горячем котле. – Они заслуживают наказания за бунт, но такие действия лишь раздуют пламя. Я должна туда поехать. Эти люди принадлежат мне.

Сугерий взял письма и быстро просмотрел.

– Да, правда. Я разделяю ваше беспокойство, но вам нельзя отправляться в Пуатье. Смею ли я предложить… – Он не договорил, озабоченно глядя на нее.

Алиенору окатило холодным потом. Петронилла схватила ее за руку и звонко вскрикнула. Вокруг толпились люди, так что уже невозможно было дышать, и колени Алиеноры подогнулись. Она почти не сознавала, как ее внесли обратно в церковь и положили на гору накидок. Однако она почувствовала запах ладана, услышала пение монахов, а перед глазами у нее возник образ высоко поднятого хрустального кубка, в котором плескалась кроваво-красная жидкость.

Ее отнесли в замок в обитом паланкине и послали за лекарями, но к этому времени матка уже начала сокращаться, и вскоре она потеряла ребенка в потоках крови и комковатой массы. Аделаида пыталась выставить Петрониллу из комнаты, но та отказалась уйти, оставаясь рядом с сестрой и держа ее за руку, пока повитухи убирали сгустки крови и мертвый плод величиной с ладонь. Аделаида по-деловому распоряжалась, но при этом ясно давала понять и поджатыми губами, и жестами, что во всем винит Алиенору.

– Сугерий поедет в Пуатье, чтобы поговорить с Людовиком, – резко произнесла она. – Людовик будет разочарован новостью, как будто мало с него твоих беспокойных вассалов.

– В таком случае ему, видимо, не следовало жениться на мне, – пробормотала Алиенора и повернулась лицом к стене, не желая разговаривать с Аделаидой.

Она была так огорчена и слаба после потери крови, что не нашла сил спорить.

Рауль де Вермандуа взглянул на дрожащую Петрониллу, которая появилась из спальни Алиеноры с заплаканным лицом. Он пришел лично выяснить, как дела у молодой королевы, а не послал слугу: от того могли отмахнуться и отправить восвояси ни с чем.

– Дитя мое, – ласково заговорил он, – что случилось?

Петронилла покачала головой.

– Алиенора потеряла ребенка, – срывающимся голосом сообщила она. – Это было ужасно, и старая ведьма так с ней жестока.

– Ты имеешь в виду королеву Аделаиду?

Петронилла взглянула на него сквозь слезы:

– Я ее ненавижу.

Де Вермандуа погрозил ей пальцем.

– Так говорить неосмотрительно, – предостерег он девочку, переваривая новость о выкидыше. – Она всем сердцем заботится о благополучии твоей сестры.

– Нет у нее никакого сердца, – возразила Петронилла, шмыгая носом.

– Даже если королева Аделаида не согласна с твоей сестрой по каким-то вопросам, она сделает все, чтобы помочь ей восстановить силы, потому что это и в ее интересах. – Рауль обнял Петрониллу за худенькие плечи. – Тебе следует соблюдать осторожность. Мне ты можешь говорить все, я никому не скажу, но другим доверять нельзя, иначе быть беде. Полно, doucette, вытрем слезки. – Он осторожно промокнул ей лицо мягким рукавом своей рубашки и пощекотал под подбородком, пока она не улыбнулась.

– Мне нужно обратно к сестре, – сказала Петронилла. – Я не хотела, чтобы она проснулась и увидела меня в слезах. – У нее опять задрожал подбородок. – Кроме нее, у меня никого нет.

– Дитя мое, – Рауль осторожно провел по ее лицу указательным пальцем, – ты не одна, никогда так не думай. Можешь приходить ко мне с любой проблемой.

– Благодарю, сир. – Петронилла потупилась.

Рауль смотрел ей вслед, когда она пошла обратно в спальню, и его охватил странный приступ нежности. При дворе он пользовался репутацией дамского угодника. Иногда дело заходило дальше взглядов и болтовни, и на его счету уже было несколько побед – вполне достаточно, чтобы дядя его жены, ханжа Тибо из Шампани, по привычке кривя губы, называл его потаскуном. Быть может, он и потаскун, но вполне безобидный; это было в его характере, точно так же как вечное недовольство Тибо и религиозность Людовика. Петронилла была слишком юной, чтобы пользоваться особым его вниманием. Он испытывал к ней добродушное сочувствие, не больше, но в то же время его хищные инстинкты распознали в ней потенциал. В не столь отдаленном будущем она обещала расцвести в прекрасную молодую женщину, желанную по многим причинам. Тот, кому Петронилла достанется в жены, будет щедро благословлен.

Глава 11

Пуатье, осень 1138 года

Стоя у высокого окна, выходящего во двор, Людовик раздраженно смотрел на собравшуюся толпу. Уши чуть не лопались от неприятного гула – это выли матери и дети. Горожане Пуату и вассалы, замешанные в мятеже, собрались, чтобы выслушать его решение; насколько они знали, Людовик намеревался забрать их детей в качестве заложников. Король пришел в ярость, когда они послали гонца в Париж, умоляя о вмешательстве Алиеноры, и не меньше разъярился, что Сугерий посчитал своим долгом примчаться в Пуатье для наведения порядка.

– Я так сказал, чтобы вселить в них страх, – рычал он через плечо Сугерию. – Неужели ты думаешь, у меня есть время и возможность рассылать их отпрысков по всей Франции? Пусть себе помучатся чуть дольше, а потом я объявлю, что взамен их клятвы никогда больше не бунтовать они могут ступать с миром, но пусть усвоят этот урок. Люди будут благодарны за снисходительность и только привяжутся ко мне. – Он взглянул на аббата с бешенством. – Тебе бы следовало больше мне доверять.

Клирик сомкнул кончики пальцев обеих рук.

– Сир, нам сообщили, что вы всерьез намерены взять заложников, а мы знали, что это вызовет большие неприятности и волнения.

– А ты не отдашь мне бразды правления, ведь так? – огрызнулся Людовик. – Ты такой же, как все. Хочешь командовать мною, словно я все еще ребенок, когда, видит Бог, я давно вырос.

– Сир, это не так, – спокойно возразил Сугерий. – Все достойные правители прислушиваются к советам. Отец ваш это понимал, а никто не обладал бо́льшим величием, чем он, притом что Бог – самый великий из всех.

Людовик ненавидел, когда его сравнивали с отцом. Он знал, что из-за молодости никто не считает его ровней прежнему королю.

– Бог меня выбрал, я стал помазанником у него на виду, – отрезал он и пошел прочь, поставив официальную точку в разговоре.

Голос у Людовика был жидковатый, поэтому заявление о прощении произнес за него Вильгельм, епископ Пуатье, а сам король и Сугерий стояли рядом. Толпа во дворе восторженно взревела. Отовсюду раздавались возгласы благодарности и облегчения. Женщины всхлипывали, прижимая к груди малышей. Мужчины обнимали своих жен и сыновей. Людовик наблюдал за ликованием, не испытывая удовлетворения. Прибытие Сугерия означало, что все теперь посчитают это заслугой аббата, а не его: он попал в тень, тогда как готовился оказаться в лучах солнца.

Людовик выслушивал клятвы и обещания людей, чьих отпрысков он столь великодушно освободил, а сам терзался дурным расположением духа, который, как свинцовая корона, сдавил ему лоб и вызвал тупую боль. Как только двор опустел, король удалился в свои покои, намереваясь побыть в одиночестве, но Сугерий последовал за ним и закрыл дверь.

– Я не сказал вам раньше, сын мой, потому как не хотел отвлекать вас от дела, – тихо произнес аббат, перейдя на доверительный тон, – но, когда я уезжал, королева была нездорова.

Людовик взглянул на аббата с внезапной тревогой:

– Что это значит – «нездорова»?

– После мессы в праздник святого Дионисия с ней случился обморок. – Клирик помолчал, потом глубоко вдохнул. – Сир, с сожалением должен сообщить вам, что она выкинула ребенка.

Людовик поймал сочувственный взгляд Сугерия и отпрянул.

– Нет! – Он яростно покачал головой. – Нас благословила Пресвятая Дева!

– Сожалею, что принес вам такое известие. Искренне, от всей души сожалею.

– Я тебе не верю!

– Тем не менее это правда. Вы же знаете, я бы не стал делать ложных утверждений.

В душе Людовика разверзлась пропасть. Как будто кто-то разорвал его грудную клетку и залез внутрь, чтобы вырвать сердце.

– Почему? – воскликнул он и согнулся пополам, обхватив себя руками, чтобы сдержаться.

Мир, который он считал таким идеальным, оказался грязным. То, что даровала им в Ле-Пюи Пресвятая Дева Мария, Она же и забрала, и Людовик не понимал причин. Если это случилось в праздник святого Дионисия в его родном аббатстве, значит это какой-то знак. Он очень старался исполнять волю Господа, быть хорошим королем, – выходит, провинилась Алиенора. Но ведь она такая красивая и чудесная, как чистый хрусталь. Ему стало плохо. Все утро Сугерий скрывал от него известие, словно поджидая подходящий момент, чтобы вспороть ему брюхо, – знал и молчал.

Сугерий произносил какие-то слова утешения, но они ничего не значили для Людовика, и он с удивлением обнаружил, что маленький аббат вызывает у него чуть ли не отвращение.

– Убирайся! – всхлипнул король. – Вон! – Он принялся озираться в поисках чего-то, что можно швырнуть, но под руку попалась лишь деревянная статуэтка Пресвятой Девы, и, несмотря на охватившее его горе, он сдержался, не бросил, только схватил маленькую фигурку и потряс ею перед священником. – Этого не должно было случиться! – рыдал он.

– Сир, не следует так… – Сугерий умолк на полуслове и обернулся к гонцу, который привез весть, что вассал Алиеноры, Гильом де Лезе, сеньор Тальмона, отступил от своей клятвы и забрал себе белых кречетов, специально разводимых исключительно для пользования герцогов Аквитанских.

Птицы являлись символом достоинства, власти и доблести правящего дома, и выходка смотрителя была не только личным оскорблением, но и прямым вызовом.

Людовик расправил плечи и тяжело задышал, словно старался поглотить весь воздух в комнате. Новость разозлила его, заставив вспыхнуть бешенством.

– Если де Лезе не хочет сам прийти и присягнуть на верность нам, – прохрипел король, – значит мы отправимся к нему. И прежде чем он умрет, он поползет ко мне, сожалея о том дне, когда родился…

Отдыхая у себя в спальне, Алиенора наблюдала за Петрониллой, которая учила свою белую пушистую собачку Бланшетту сидеть на задних лапках, выпрашивая лакомства. Песика подарил ее сестре Рауль де Вермандуа.

– Ну разве не умница? – приговаривала Петронилла, размахивая кусочком оленины перед собачьим черным носом.

Бланшетта погарцевала секунду на задних лапках, прежде чем хозяйка скормила ей мясо, щедро осыпая похвалой.

– Умнейшая собака во всем христианском мире. – Алиенора выдавила из себя улыбку.

Прошел месяц с тех пор, как она потеряла ребенка. Молодое и сильное тело быстро шло на поправку, но королева теперь часто плакала и грустила. Хотя ребенок был слишком мал, чтобы получить душу, она остро переживала его потерю, как и свою неспособность исполнить долг.

Священники молились с ней ежедневно, и даже приезжал Бернар Клервоский со своими советами и соболезнованиями. Чувствуя антипатию к этому человеку, но понимая, насколько он влиятелен, она постаралась не возражать ему открыто, однако их отношения не потеплели, и он продолжал обращаться с ней как с ветреной и пустой девчонкой, нуждающейся в строгих наставлениях.

Кусочки оленины закончились, Бланшетта зевнула и растянулась перед камином, чтобы поспать. Равнодушная к рукоделию, Петронилла в редком порыве добросердечия предложила сестре помассировать ступни.

Алиенора закрыла глаза и расслабилась, когда сестра, сняв с нее мягкие лайковые башмачки, начала разминать ступни решительно, но осторожно. На Алиенору снизошел покой, она вся отдалась во власть лечебной процедуры; подобные минуты наедине в последнее время выдавались нечасто. Когда Людовик был дома, то Алиенора занималась только им: его потребностями, его притязаниями, и между сестрами возникло небольшое отчуждение.

Петронилла вздохнула.

– Вот бы так жить всегда, – сказала она. – Жаль, что это не Пуатье.

– Мне тоже жаль, – пробормотала Алиенора, не открывая глаз.

– Как ты думаешь, мы когда-нибудь туда вернемся?

– Да, конечно вернемся. – Восхитительные мечты улетучились, но Алиенора все равно не открыла глаз. – На этот раз не получилось из-за срочного дела, к тому же я была с ребенком. – Она отогнала от себя грустную мысль. – Обещаю, мы скоро туда поедем, поживем в Пуатье и Бордо, поохотимся в Тальмоне.

Глазки Петрониллы так и вспыхнули.

– А еще мы побродим по мелководью, собирая ракушки!

– Я сделаю из них ожерелье и повешу тебе на шею! – Алиенора рассмеялась, представив реакцию Аделаиды, когда та увидит, как они с сестрой плещутся на мелководье, подоткнув юбки, словно рыбачки.

При мысли о замке на мысе в Тальмоне, золотистом пляже и мерцающем на солнце море у нее комок застрял в горле. Ведь там она гуляла рука об руку с Жоффруа де Ранконом во время дворцового пикника и ходила босая по кромке воды.

У отца были там охотничьи угодья, где он держал своих драгоценных белых кречетов – самых жестоких хищников во всем христианском мире, мужественный символ герцогов Аквитании. Алиенора помнила, как стояла в мягком сумраке конюшен и держала на запястье одну из птиц. Та цеплялась за кожаную перчатку кривыми когтями и поблескивала черными глазками-бусинками. А потом она вынесла птицу на воздух, подбросила вверх и кречет полетел, резко взмахивая белыми крыльями под звон серебряных бубенцов. Запоминающаяся минута власти.

Петронилла внезапно перестала массировать и тихо охнула:

– Алиенора…

Она открыла глаза и в первую секунду ничего не увидела на свету. Еще не отойдя от своих размышлений, она изумилась и испугалась, разглядев, что к ней приближается Людовик, а на его запястье восседает белый кречет. В первую секунду она решила, что это видение. Алиенора вскочила с постели под громкое биение сердца. Разбуженная Бланшетта залилась пронзительным лаем, отчего птица сердито захлопала крыльями.

Людовику едва удалось увернуться, чтобы не попасть под крыло.

– Избавься от собаки! – рявкнул он.

Петронилла схватила Бланшетту и, бросив возмущенный взгляд на Людовика, вышла из спальни. Алиенора уставилась на мужа. В мятой и пыльной одежде, исхудавший, осунувшийся, – она с трудом его узнавала.

– А я и не знала о твоем возвращении. Ты ведь не послал гонца. Почему у тебя один из моих соколов?

– Я хотел сам тебе рассказать. – Он вынул из-за пояса перчатку с крагами и передал жене. – Де Лезе объявил, что больше тебе не подчиняется, и забрал твоих птиц, бросив тем самым вызов. Эта птица находилась в спальне, где я убил его. С тех пор держу ее при себе в знак того, на что я готов пойти, защищая твое имя. Видишь, у нее на перьях еще сохранилась кровь предателя.

У Алиеноры все сжалось внутри. Глаза Людовика напряженно и опасно поблескивали. Казалось, он в любую секунду готов выхватить меч и заколоть первого встречного просто из удали. Она вдруг очень обрадовалась, что Петронилла вышла из комнаты.

– Ты убил де Лезе? – Она надела перчатку.

– Это было необходимо, – резко произнес он. – Они бросили мне вызов. Я проявил снисходительность к жителям Пуатье, но в Тальмоне пришлось продемонстрировать суровость. – Он хмуро посмотрел на жену. – Незачем было Сугерию мчаться в Пуатье. Я отлично справлялся самостоятельно, а его приезд ослабил мои позиции. Теперь все считают меня слабаком, на вторых ролях, ведомым, но я им показал, всем показал. – Лицо его скривила гримаса. – Де Лезе отрекся от своей клятвы и опозорил нас, забрав кречетов. Догадываешься, что я сделал?

Алиенора покачала головой, настороженно глядя на мужа.

– Я собственным мечом отрубил ему руки и ноги и приказал прибить их к воротам замка – в назидание другим. Пусть никто не смеет брать то, что ему не принадлежит, или обманывать меня.

Глаза его казались почти черными из-за того, что расширились зрачки, и Алиенора испугалась, не зная, чего ожидать от него еще. Пред ней стоял не набожный и неуверенный юнец, а дикое и свирепое существо. Она протянула руку в перчатке и попросила:

– Дай мне птицу.

Людовик пересадил сокола на запястье Алиеноры, и теперь уже оба уклонялись от взмахов крыльев. Алиенора почувствовала вес птицы, ее невероятную силу. Кречет – самая большая и красивая разновидность сокола. Он уступает в силе только золотому орлу.

– Suau, mea reina. Suau, – забормотала Алиенора на своем южном наречии. – Спокойно, моя королева, спокойно.

Она поглаживала соколиную белую грудку, приговаривая ласковые слова. И постепенно птица перестала хлопать крыльями и перебирать лапами, цепко обхватив руку Алиеноры. На макушке кречета осталось коричневое пятно.

Людовик не сводил глаз с Алиеноры, по-прежнему тяжело дыша, и пока она успокаивала птицу, он тоже успокоился и уже не смотрел так дико.

– Ты поступил, как счел нужным, – сказала она.

Он напряженно кивнул.

– Да, как счел нужным, – повторил он и сжал кулаки. – Сугерий доложил мне, что ты потеряла ребенка.

Ее пронзило горе и чувство вины, но она сохранила спокойствие из-за птицы на руке.

– Этого не должно было случиться.

– В праздник святого Дионисия, как мне было сказано, – чуть ли не с упреком произнес он. – Бог, должно быть, был чем-то недоволен. Мы, наверное, провинились перед Ним, раз Он забрал свою милость. Я помолился и покаялся в соборе Пуатье.

– Я тоже молилась.

Мысль о потерянном ребенке стала ее безмолвной мукой. Она ощущала потерю так, словно ее собственная жизненная искорка не загорелась. Неужели она действительно совершила проступок? Это не давало ей покоя.

Людовик прокашлялся.

– В Пуатье я услышал от одного священника, что наш брак не будет благословлен потомством из-за близкого родства.

Алиенора горестно взглянула на него:

– Священники часто говорят от себя, а вовсе не передают слова Бога. Разве церковь не связала нас браком, разве не она благословила нас с самого начала? Так неужели та же самая церковь теперь передумала из-за какой-то прихоти? – Она заговорила с жаром, и птица сразу разволновалась, захлопала крыльями. Алиенора снова ее успокоила и обуздала свой гнев.

– Да. – У Людовика словно от сердца отлегло. – Конечно, ты права. – Он потер лоб.

– Я прикажу сокольничему поставить здесь насест для нее, – сказала Алиенора.

Людовик выдохнул, понуро ссутулился. Она увидела темные круги у него под глазами – признак огромной усталости – и кивнула на кровать рядом с собой.

– Иди сюда, – предложила она. – Поспи немного, и голова прояснится.

Он повалился на кровать, растянулся и почти мгновенно уснул. Алиенора посмотрела на его длинные руки, ноги, светлые волосы и красивое лицо, затем взглянула на сокола с коричневыми пятнами на белом оперении, и содрогнулась.

Глава 12

Париж, весна 1140 года

Алиенора была занята все утро: ходила на мессу с Людовиком, отвечала на письма из Аквитании, принимала просителей, но в конце концов нашла немного времени и для сестры, которая примеряла новые платья.

Самый красивый наряд предназначался для празднования Дня святой Петрониллы в последний день мая. Розовый шелк удивительно подчеркивал красоту каштановых волос и глаз цвета лесного меда. Многие отмечали, что Петронилла пошла в бабку, Данжероссу де Шательро, феерическую красавицу, прославившуюся тем, что бросила мужа и убежала с любовником, дедушкой Алиеноры и ее сестры, Гильомом IX, герцогом Аквитании. Впрочем, никто не вспоминал тот давнишний скандал. В основном говорили о том, какой красавицей становится Петронилла.

Платье расшили сотнями маленьких жемчужин. Они повторялись и на двойном поясе платья и в кольцах Петрониллы. Еще больше жемчуга сверкало в косах и по краю вуали. Алиенора не просто потакала прихотям маленькой сестренки. Для нее это было торжество в честь вступления Петрониллы во взрослую жизнь. Роскошный наряд свидетельствовал о том, что сестра защищена богатством и властью, а потому – неприкасаема. Одежда точно так же служила оружием и защитой, как рыцарский меч и щит.

Петронилла взмахнула юбками, позволив взглянуть на лодыжки, обтянутые шелком, и вышитые туфельки.

– Отец очень бы тобой гордился, – произнесла Алиенора.

– Жаль, что его здесь нет. – Петронилла перестала улыбаться, но ее глаза тут же зажглись, когда она увидела в дверях Рауля де Вермандуа.

– Рауль, что вы думаете? – Она подскочила к нему и закружилась.

Он смотрел на нее как громом пораженный.

– Мне кажется, я сплю, – вздохнул он, – а вы прекрасное видение.

Петронилла расхохоталась и затанцевала вокруг него, легкая как перышко.

– Нет, я из плоти и крови. Убедитесь! – И она протянула руку.

Он взял ее пальцы и склонился над ними.

– В таком случае вы не видение, а красавица, – с поклоном вымолвил он и достал из-за спины тонкий собачий ошейник, украшенный розовой косичкой и жемчужинами в несколько рядов. – До меня дошли слухи насчет одного нового платья, – пояснил он, – и я подумал, что Бланшетте следует соответствовать своей хозяйке.

Петронилла захлопала в ладоши, с восторженным криком бросилась ему на шею и поцеловала в щеку. Затем она снова закружилась по комнате и, подобрав собачонку с полу, поменяла прежний кожаный ошейник на новый.

– Идеально, – одобрил Рауль. – Вы само совершенство. – И, отвесив церемонный поклон дамам, удалился.

Алиенора смотрела ему вслед, чувствуя в душе признательность за такую заботу. Рауль заменил Петронилле отца, одаривая вниманием, в котором она нуждалась, и отгоняя назойливых юнцов.

Оставив сестру на попечение портних, Алиенора отправилась искать Людовика. В последнее время он отдалился, с ним стало трудно, и ей приходилось немало трудиться, чтобы сохранить свое влияние. Она так и не зачала после выкидыша, да и Людовик несколько раз не смог исполнить свой долг, после чего мчался в церковь молить о прощении за какой-то грех, лишивший его мужественности. Но и в тех случаях, когда он выполнял супружеские обязанности, результатов это не давало – месячные приходили регулярно. И по-прежнему вокруг так и кружили хищники, выжидая момента.

Дверь в покои Людовика была приоткрыта, и оттуда доносился громкий голос свекрови. Алиенора поморщилась. С тех пор как Людовик согласился выдать сестру за наследника английского короля, Эсташа, Аделаида стала совсем невозможной. Констанция отправилась в Англию в феврале, чтобы влиться в новую семью. Вдовствующая королева, потеряв при дворе еще одного союзника и компаньона, а также единственную дочь, ходила целый день мрачная и раздраженная.

В данную минуту она произносила перед Людовиком тираду неприятным резким тоном:

– Ты не должен слушать тех, кто пытается сбить тебя с пути истинного, не позволяя править Францией. Когда я думаю о всех жертвах, которые принес ради тебя отец… Твои предшественники сражались, чтобы посадить тебя на трон, ты несешь на своих плечах все их чаяния и надежды. Это тяжелая ноша, но не позволяй другим забрать ее у тебя. Слышишь? – Последовала пауза, и Аделаида повторила вопрос скрипучим голосом.

Раздался громкий стук, словно она ударила по столу.

– Да, мама, – бесстрастно ответил Людовик.

– А я в этом сомневаюсь. Я сомневаюсь, что ты правишь этой страной по своей воле, а не по приказу других.

– О чьих приказах ты говоришь? – резко осведомился Людовик. – Назовешь имена? Кстати, твои приказы, мама, я тоже не собираюсь исполнять. Я вижу, как ты следишь за мной во время совещаний, так и ждешь момента, чтобы вмешаться. Ты и в отцовскую политику вмешивалась. Я вижу, как ты следишь за Алиенорой и ее сестрой и придираешься к ним по любому поводу.

– А что в том удивительного, когда они ведут себя как плохо воспитанные девицы и насмехаются над нашими традициями? Ты, возможно, веришь в то, что они вежливы и спокойны, но я знаю другое. Я-то вижу, что они в сговоре, эти две юные лисицы, но ты ничего не замечаешь, ты просто слеп! Я принижена. Они никогда не оказывают мне должного уважения, а деньги текут у них сквозь пальцы, как вода сквозь сито. Ты видел, во сколько обошлись последние наряды для младшей? Один только жемчуг обеспечил бы целый монастырь! А знаешь ли ты, сколько твоя жена тратит на ароматическое масло для ламп?

– Вот это я и имел в виду, говоря о придирках. В мире случаются вещи и похуже. Алиенора любит меня, в отличие от тебя.

– Она держит тебя за дурака!

– Это ты принимаешь меня за дурака! – вспыхнул Людовик.

– А ты и есть дурак, и мне больно это видеть. Но пусть так и будет. Я умываю руки. И не приходи ко мне рыдать, когда твоя жизнь превратится в руины.

Алиенора отпрянула на шаг, когда Аделаида в бешенстве выскочила из комнаты.

– Подглядываешь в замочную скважину? – презрительно бросила старая женщина. – Это меня не удивляет.

Алиенора присела в поклоне.

– Мадам, – спокойно произнесла она.

– Ты думаешь, что победила, – огрызнулась Аделаида, – но ты ничего не знаешь. Я всю жизнь трудилась, служа Франции. Я была женой одному королю и матерью другому, и посмотри, куда это меня привело. Тебя ждет такое же падение, моя девочка, потому что всё в конце концов приходит к пустоте. Я наделяю тебя пригоршней праха. Посеешь его – и пожнешь собственную ничтожность. А мне здесь больше делать нечего.

Аделаида проплыла мимо. Алиенора перевела дыхание, собралась и вошла к Людовику.

– Я отправилась тебя искать, – сразу объяснила она, – не зная, что ты занят.

Он скривил губы:

– Ты все слышала?

Алиенора кивнула:

– Должно быть, ей нелегко уступить власть. Думаю, на самом деле будет лучше, если она какое-то время проведет в своих вдовьих владениях на покое. – Алиенора подошла к мужу и положила руку ему на плечо. – Мне жаль, что она такого мнения обо мне и Петронилле. По правде говоря, мы никогда не проявляли к ней неуважения. Но с тех пор, как твоя сестра уехала в Англию, она сама не своя.

– Моя мать никогда не бывает довольной. – У него глаза потемнели от боли. Он пригвоздил ее тяжелым взглядом. – А это правда, Алиенора, что ты держишь меня за дурака?

– Сам знаешь, что нет.

– Я больше ничего не знаю.

Обхватив жену за талию, он привлек ее к себе и принялся целовать с неуклюжим отчаянием. Алиенора задохнулась от такой грубой атаки, но он, не обращая внимания, подтащил ее к кровати и овладел ею, в одежде, при свете дня, вздрагивая и всхлипывая при этом. Он как будто использовал ее, стремясь избавиться от всех своих разочарований в этом безумном порыве похоти, отбросить все отрицательные эмоции и навести порядок в мире.

Когда все закончилось, он оставил ее на кровати, а сам пошел молиться. Алиенора перевернулась на бок и, обхватив себя руками, уставилась в стену, чувствуя себя побитой.

Людовик оглядел комнату, принадлежавшую когда-то его матери. Прошло почти два месяца, как она покинула двор. За это время по приказу Алиеноры заново оштукатурили и покрасили стены, украсив их бордюром изящных красных и зеленых спиралей, а также развесили яркие вышивки – роскошные, тонкой работы, но не тяжелые. На широких подоконниках разместились подушки, шитые золотом по белому фону, а кроме того, на всех сундуках и столах стояли вазы с цветами. От чувственного аромата роз и лилий кружилась голова.

– Ты славно потрудилась, – сказал Людовик.

– Нравится?

Он осторожно кивнул:

– Здесь все стало по-другому. Это больше не комната моей матери.

– Ты абсолютно прав. Здесь не хватало света и воздуха.

Людовик подошел к окну и взглянул на ясное голубое небо.

Алиенора не сводила с него глаз. Аделаида и Матье де Монморанси объявили о своем намерении пожениться. Никто из придворных не удивился, но Людовик все еще пытался свыкнуться с мыслью, что его мать предпочла взять второго мужа из низкого сословия. Словно все то, что имело значение раньше, неожиданно утратило смысл – или, возможно, важность теперь придавалась другим вещам.

– Я хочу сделать Монморанси коннетаблем Франции, – произнес Людовик, беря в руки подушку и рассматривая вышивку. – Думаю, так будет лучше.

Алиенора согласно кивнула. Такое назначение удовлетворит честь и поспособствует тому, что Аделаида не упадет в глазах родственников.

– Она, должно быть, очень его любит, – заметила юная королева.

Людовик хмыкнул:

– Монморанси будет исполнять ее приказы – вот и вся причина. Она бы никогда не выбрала для себя монастырь, а так у нее будет хоть какое-то занятие.

Алиенора считала, что это к лучшему. Королева-мать будет заниматься своим новым мужем, и у нее не останется времени совать свой нос в дела двора. Пусть поживут в другом месте столько, сколько захотят.

Она присоединилась к мужу у окна:

– Ты размышлял над ситуацией в Бурже?

– Какой ситуацией?

Алиенора запаслась терпением:

– Насчет архиепископа Альберика. С каждым днем он все больше слабеет, а если умрет, то нужно выбирать нового архиепископа.

Людовик нетерпеливо дернул плечом:

– Выберут того, на кого я укажу. Это моя прерогатива.

– Но и в этом случае разве не стоило бы представить им нового кандидата, пока Альберик жив? Я знаю, ты давно посматриваешь в сторону Кадюрка.

У Людовика раздулись ноздри.

– Я займусь этим вопросом, всему свое время. Я же сказал, выберут того, кого я предложу.

Она заметила, как он упрямо насупился, и вздохнула про себя. Для человека, который всю жизнь жил по строгим правилам, Людовик имел невероятную склонность усложнять простейшие вещи. Если сейчас она будет настаивать, он лишь больше заупрямится и рассердится. Власть короля абсолютна, этим все и сказано.

Глава 13

Париж, весна 1141 года

– Тулуза, – сказала Алиенора Людовику. – Моя бабушка с отцовской стороны, Филиппа, была наследницей Тулузы, но наследство отобрали те, кто имел на него меньше прав, но обладал большей силой. Будь жив мой отец, он сражался бы и вернул Тулузу нашему семейству.

Была поздняя ночь, они с Людовиком сидели в кровати, пили вино и болтали при свете ароматической масляной лампы. Самая благоприятная обстановка для того, чтобы зачать ребенка. Это был не святой праздник, не запретный день, у Алиеноры не было месячных. Все с нетерпением ждали новости об успехе, но она знала, что такие ожидания сеют страх неудачи в Людовике. Он заявил, что блуд – это грех и что либо он, либо Алиенора сделали что-то против воли Господа и это не дает им успешно зачать. Она и сейчас ощущала, как муж встревожен.

– Отец родился в Тулузе, – продолжила Алиенора. – Но я никогда ее не видела.

– Зачем сейчас об этом говорить?

Она отставила бокал с вином и наклонилась над мужем:

– Потому что это дело, которое давно ждет. Кроме того, я должна посетить Аквитанию – об этом мы тоже забыли.

– Тебе разве плохо в Париже?

Алиенора не ответила той фразой, которая первой пришла в голову: мол, Париж – это холодная ссылка из теплых южных земель ее детства. После отъезда Аделаиды она смогла расширить свои покои, отделать их по своему вкусу, так что ее все вполне устраивало. Париж с его многолюдными улицами и неугасающей интеллектуальной жизнью всегда бодрил, но он не был домом и не принадлежал ей.

– Во Франции я вышла замуж, – дипломатично ответила она. – В Аквитании я родилась и получила титул, и мой долг лично показаться там. – Она провела кончиком косы по его губам. – Представь, как ты поедешь верхом во главе армии покорять Тулузу. Представь, как это добавит тебе веса. Ты укрепишь свой авторитет и исправишь зло.

Людовика охватило желание, стоило ему вообразить, как он поведет войска, позвякивая сбруей; ровный шаг мощного коня под седлом. Перед его мысленным взором предстала и Алиенора – она будет рядом, с кречетом Ла Риной на запястье. Он вспомнил, каково это – разбить лагерь под звездами, когда летний ветер приносит аромат лугов. А когда он добавит Тулузу к своим победам, то докажет всем, и в первую очередь собственной жене, какой он великий король и воин.

Она покрыла его ключицу и шею легкими поцелуями, покусывая зубами и заигрывая языком.

– Скажи «да», Людовик, – шептала она ему в ухо. – Скажи «да». Для меня. Сделай это для меня… сделай это для Франции.

Он прикрыл веки, наслаждаясь эротическим зарядом ее слов и нежным прикосновением губ. Возбуждение нарастало. Он со стоном перекатился на нее и овладел ею одним движением.

– Ладно, – задыхаясь, проговорил он. – Я сделаю это. Я покажу тебе, на что способна Франция! – Он действовал с силой, подстегиваемый мыслью о великих делах по приказу жены, хотя в эту минуту он подмял ее под себя.

Когда теплое южное солнце коснулось лица, Алиенора подумала, что вернулась из ссылки. Если не считать короткого визита в Ле-Пюи, она не видела Аквитанию четыре года, и сейчас казалось, будто она попала под дождь после долгой засухи. Все, что она так долго таила внутри, начало просыпаться, переполняя душу. Она с удивлением обнаружила, что снова способна смеяться, снова способна расцвести.

В Пуатье она протанцевала по всем комнатам дворца.

– Дом! – Она схватила Петрониллу в объятия. – Мы дома! – Она знала, что если бы всегда могла настоять на своем, то жила бы здесь постоянно, а в Париж наведывалась только по делам.

Ее вассалы собрались по призыву Людовика для военной кампании против Тулузы, среди них был и Жоффруа де Ранкон, который привел людей из Тайбура, Вивана и Жансе. Сердце Алиеноры застучало быстрее, когда он преклонил колени перед нею и Людовиком. Она до сих пор испытывала волнение в его присутствии: время и расстояние ничего не изменили.

С Людовиком он держался любезно и умело организовывал армию для похода на Тулузу. Все обсуждения проходили дружелюбно и профессионально, между ними даже зародилось некое приятельство, поэтому северные бароны поглядывали на эту пару подозрительно и враждебно.

Если выпадала возможность побеседовать с Алиенорой, то он держался так же любезно, однако присутствовало какое-то неуловимое напряжение, словно оба стояли на пути бурной подземной реки, о которой знали только они.

– Король оказал мне честь, сделав меня своим знаменосцем, – с гордостью сообщил ей Жоффруа.

– Он понимает важность вовлечения в политику моих вассалов, – ответила она. – Вполне разумно, что при таком подходе человек ваших способностей будет процветать.

– Находятся и те, кто не одобряет, что южный выскочка занял такое высокое положение, – криво усмехнувшись, сказал он. – Впрочем, успех всегда порождает зависть. Я рад возможности послужить вам и королю.

В первый вечер компанию развлекал знаменитый благородный трубадур Жофре Рюдель[11], сын смотрителя Блэя: исполнив обязательные боевые песни и баллады, он взял минорный аккорд на своей цистре и запел про раздирающую душу любовь и тоску:

«Я верю, что Бог – мой истинный Повелитель, который поможет мне встретить мою далекую любовь. На одно везение приходится два несчастья, ибо моя возлюбленная так далеко. Ах, стать бы мне паломником, взять в руки посох и набросить накидку, я бы тогда увидел ее прекрасные глаза!»

У Алиеноры сжалось горло. Она бросила быстрый взгляд на Жоффруа, и на какую-то долю секунды их взгляды встретились и река под их ногами вздыбилась.

Когда-то она играла здесь в саду с ним в догонялки и смеялась, когда уклонялась от его попыток поймать ее. Она ездила вместе с ним на охоту; они вместе пели и танцевали. В его компании она тренировалась в тонком искусстве флирта, понимая, что ей ничего не грозит – он никогда не сделает ей ничего дурного. Жоффруа был радостью ее детства и предметом тоски в период ее взросления. Все это теперь в прошлом, но воспоминания и тяга остались. И ей хотелось использовать их, чтобы выстроить мост через пропасть, но ради них обоих этого нельзя было делать. И флиртовать с ним она тоже больше не будет, потому что теперь все эти слова обретут истинное значение.

Воспылав желанием покорить Тулузу, Людовик покинул Пуатье на следующее утро со своими французскими войсками и теми вассалами Алиеноры, кто ответил на призыв. Остальным было приказано присоединиться к нему по дороге. Алиенора, в короне Аквитании, обняла мужа и, когда он поднялся в седло, вручила ему щит.

– Храни тебя Господь, – произнесла она, краем глаза наблюдая за Жоффруа, который нес знамя Людовика с лилией и летящим орлом Аквитании. Жоффруа смотрел прямо перед собой, решительно выпятив подбородок. – И всех вас.

– Я вернусь и привезу тебе подарок в виде Тулузы, если то будет угодно Богу, – ответил Людовик.

Алиенора отступила назад и села на отцовский трон, который вынесли из зала и водрузили на платформу под шелковым балдахином. Взяв кожаную перчатку у сокольничего, она усадила Ла Рину на правое запястье, а в левую ей вложили скипетр, усыпанный драгоценными камнями и украшенный фигуркой голубки. Герцогиня Аквитании, при полном параде, она восседала на троне, наблюдая, как уезжает кавалькада храбрых, мужественных, блестящих воинов. Людовик был в своей стихии, и Алиенора подумала, что никогда еще он не выглядел таким красивым и уверенным. И сердце ее распирала гордость за него и за другого мужчину, который поклонился ей, не покидая седла, и повез впереди войска знамя.

Глава 14

Пуатье, лето 1141 года

Людовик вернулся в Пуатье, закончив поход почти с тем же блеском – под развернутыми знаменами – и вестью о заключении перемирия с Альфонсом Иорданом, графом Тулузы. Последний сохранил город в обмен на присягу верности французской короне. Попытки Людовика взять город штурмом провалились, как и осада. Единственное, чего он добился, – присяга и перемирие.

– Мне не хватило людей, – признался он Алиеноре в их спальне, пока слуга, стоявший перед ним на коленях, разувал его, чтобы вымыть ноги. – Войско малочисленно, и оружия маловато.

– А виноват в этом граф Шампани, – сообщил Рауль де Вермандуа, который присутствовал при разговоре в качестве советника. – Уже дважды он отказался вам служить. Будь с нами его отряд, мы бы взяли Тулузу, я уверен. – Он сделал глоток вина из кубка, который поднесла ему Петронилла.

Алиенора перевела взгляд на Людовика:

– Тибо из Шампани не откликнулся на твой призыв? – Он был одним из тех, кто должен был присоединиться к Людовику в Тулузе, но, видимо, поступил иначе.

Людовик скривил губы:

– Он через гонца сообщил, что не приедет, ибо война с Тулузой не входит в его обязательства, да и с графом он не ссорился.

Алиенора отпустила слугу, чтобы не было лишних ушей, и сама присела у ног мужа, решив, что будет лучше, если она выслушает его с опущенной головой. Тибо, граф Шампани, никак не хотел ни в чем уступить, все делал по-своему. Он подрывал авторитет Людовика, усиливая собственную значимость, а поскольку был богат, влиятелен и в его жилах текла королевская кровь, он становился опасен. Частично по его вине Тулуза осталась непокоренной. Они, в сущности, ничего не получили.

– Ни за что не прощу такого вероломства, – прорычал Людовик. – Как только вернемся во Францию, я с ним разберусь.

– И ты не забудешь про Тулузу?

Людовик бросил на нее нетерпеливый взгляд и отрывисто произнес:

– Нет!

Ответ прозвучал столь категорично, что Алиенора отложила эту тему до лучших времен; ей хотелось уговорить мужа задержаться в Аквитании еще немного. Мысль о немедленном возвращении в Париж была невыносима.

– Пока мы здесь, мы многое можем сделать и для людей, и для церкви, – сказала она.

Людовик проворчал что-то неопределенное.

– У меня есть кое-какие дела, – кашлянув, произнес Рауль, – с вашего позволения, сир, я бы хотел удалиться.

Людовик отпустил его взмахом руки. Алиенора многозначительно взглянула на Петрониллу, а та вздернула брови и целую минуту делала вид, что не понимает, однако потом присела в поклоне и вышла из спальни вслед за Раулем, уведя с собой служанок.

Алиенора осторожно вытерла ноги Людовика мягким льняным полотенцем.

– Во время твоего отсутствия я задумала одну поездку, на тот случай, если ты не пригласишь меня отпраздновать победу в Тулузе.

Людовик напрягся:

– Ты ожидала моего поражения?

– Отец говорил, что всегда разумно подготовить второй план, если первый не удастся, – как, к примеру, запастись сменой одежды на случай дождя. – Она отложила полотенце и села на колени к мужу.

– И что конкретно ты задумала? – Он обхватил ее за талию.

– Я подумала, мы могли бы для начала посетить Сен-Жан-д’Анжели и помолиться над мощами Иоанна Крестителя. А затем отправиться в Ниорт. Мне бы так же хотелось придать королевский статус церкви Ньёй, где похоронена моя мать. После мы могли бы съездить верхом в Тальмон и поохотиться. – Она погладила его по лицу. – Что скажешь?

Он недовольно нахмурился:

– Тальмон?

– Сейчас нам следует мирно укрепить там наши позиции.

– Наверное, ты права, – согласился Людовик, хотя хмуриться не перестал, – но задерживаться нельзя.

Женщина промолчала, ибо давно поняла, когда можно подталкивать Людовика, а когда лучше оставить его в покое. Она получила его согласие. Большего ей пока не требовалось.

Алиенора объезжала свои обширные владения, и рядом с ней неизменно присутствовал Людовик. Они принимали почести от просителей и вассалов, подписывали вместе хартии, с неизменной оговоркой, что любой документ, под которым Людовик проставлял свое имя, составлен с «одобрением и при ходатайстве королевы Алиеноры».

Самым трогательным моментом для Алиеноры было посещение могил ее матери, Аеноры, и маленького брата Эгре в Сен-Винсане. Алиенора и Петронилла возложили венки на простые плиты с высеченными крестами и отстояли торжественную мессу. Церкви по желанию Алиеноры был дарован статус королевского аббатства.

Алиенора вернулась к их могилам ранним утром и провела какое-то время в уединенном размышлении. Сопровождавшие ее дамы отошли назад, склонив голову, и дали ей возможность помолиться. Воспоминания о матери со временем расплылись и померкли. Ей было всего шесть, когда Аенора умерла; она только и помнила что слабый аромат лаванды и каштановые волосы, такие длинные, что маленькой Алиеноре почти не приходилось тянуться, чтобы достать до толстых кос. А еще она помнила тихую грусть, которая охватила ее тогда, прежде чем опечалился мир. О брате она сохранила еще меньше воспоминаний: по дому бегал маленький мальчик с игрушечным мечом в руке и с громкими воплями сеял удары направо и налево; его все поощряли как наследника по мужской линии. Короткая жизнь, что ярко вспыхнула и тут же погасла. Умер от лихорадки, едва начав путь. Теперь у них обоих появился достойный мемориал для их бренных останков и постоянная забота о бессмертных душах. Она выполнила свой долг перед ними. Аминь. Алиенора перекрестилась и повернулась, собираясь уйти.

– Мадам!

Оказалось, что бесшумно подошел Жоффруа де Ранкон и преградил ей путь к дамам.

Сердце у Алиеноры так и подпрыгнуло.

– Что-нибудь случилось?

– Нет, мадам, но я видел, как вы сюда направились, пока проверял караул. Если хотите, чтобы я ушел…

Она покачала головой и показала рукой на могильные камни:

– Я плохо их помню, и все же они оба всегда со мною. Как сложилась бы моя жизнь, если бы они не умерли?

Его накидка коснулась ее рукава.

– Я научился отбрасывать подобные мысли, после того как потерял Бургонди с ребенком в чреве, – промолвил он. – Ни к чему хорошему они не приводят. Единственное, что нам остается, – проживать каждый день в их честь.

У нее сжалось горло. Он упустил главное – возможно даже, намеренно. Если бы брат выжил, ей не пришлось бы выходить за Людовика, а если бы мама выжила, то могла бы родить еще сыновей. В этом вся разница.

– Ваша мама была милосердная дама, она покоится здесь с миром, а с ней и ваш брат. Хорошо, что есть место, где можно почтить ее память.

– Да. Я хотела это сделать для них.

После его возвращения из прерванного похода в Тулузу они впервые беседовали с глазу на глаз. Алиенора видела его почти каждый день, но всякий раз в компании других людей, занятого делами. Они тщательно избегали оставаться вдвоем, их разговоры никогда не были излишне фамильярными. Это делалось из-за соглядатаев, но подводная река никуда не исчезла. Алиенора ни на секунду не поверила, что он случайно заметил, куда она шла.

Жоффруа прокашлялся.

– Мадам, я хочу просить вашего позволения вернуться в Тайбур. Землям нужно уделять внимание, и вот уже три месяца, как я не видел собственных детей.

Эти слова резанули ее по сердцу словно ножом.

– Вы бы остались, если бы я приказала?

– Я сделаю все, что вы пожелаете, мадам, но рассчитываю на вашу мудрость.

– Мудрость! – повторила она с горькой усмешкой. Сгущалась тьма, наполняя аббатство непроницаемыми для света тенями. – И в самом деле, где бы мы сейчас были без мудрости? Я отпускаю вас.

– Мадам, – только и произнес он.

Под прикрытием накидки коротко пожал ей руку и быстро направился к двери. Когда Алиенора присоединилась к своим дамам, ее пальцы все еще хранили его прикосновение.

Двор пробыл в Тальмоне три дня, готовясь к охоте с пикником, когда пришла новость, что жизнь Альберика, архиепископа Буржа, угасла.

– Да упокой Господь его душу. – Алиенора перекрестилась и посмотрела на супруга. – Полагаю, его преемником станет Кадюрк.

– Разумеется, – сказал Людовик. – Кадюрк прилежно служит мне и достоин повышения. Он лучше других подойдет на эту должность.

– Всегда полезно иметь кого-то, кто обязан короне, – заметила Алиенора и выбросила из головы это рутинное дело, чтобы разобраться с ним позже, на совете. А сейчас ей предстоял день развлечений.

Петронилла откинулась на шелковые подушки в тени съедобного каштана. Солнце пробивалось пятнышками сквозь густую листву и ветви дерева, усыпанные зелеными колючими коробочками, которые через месяц откроются и выбросят блестящие коричневые плоды. Их можно жарить на костре или глазировать, и тогда получится восхитительное лакомство. Петронилла любила сезон каштанов и надеялась, что двор к тому времени не уедет из Пуату.

Все утро компания охотилась в лесах Тальмона, а затем сделала перерыв, чтобы поесть и пообщаться на заранее выбранном месте, где слуги развели костры и разложили в тени подушки и одеяла. Все отдыхали, пили вино, охлажденное в ближайшем ручье, и ели деликатесы: свежую рыбу, пойманную в заливе недалеко от замка, ароматные пирожки, превосходные сыры и начиненные миндальной пастой финики. Соколы, включая кречета Алиеноры Ла Рину, устроились на шестах в тени, спрятав головы под крылья.

Поодаль играли музыканты, исполняя на лютне и арфе песни – воодушевляющие военные марши, грубоватые охотничьи саги и протяжные любовные баллады, полные тоски от неразделенной любви. Один из таких музыкантов, молодой трубадур с золотистыми кудрями и сияющими голубыми глазами, то и дело поглядывал на Петрониллу, а она отвечала ему тем же, разыгрывая заинтересованную, но недоступную высокородную даму. Это было смело с ее стороны, но девушка не волновалась, она отлично проводила время. Алиенора была слишком занята собственными заботами, чтобы дарить ей внимание, которого девочке не хватало. Молодые рыцари включились в эту игру, а глаза музыканта выдавали его восторг. Быть может, позже она незаметно подарит ему какой-нибудь пустячок – небольшую вышивку или золотую бусину с платья. А если совсем осмелеет, то позволит Раулю де Вермандуа застать ее за этим, чтобы привлечь и его внимание, – то-то будет весело. Она задремала, убаюканная шелестом листвы и тихими напевами лютниста.

– Вот сладость для дамы, которая сама слаще меда, – прошептал мужской голос, и что-то тягучее и липкое коснулось ее губ.

Петронилла мгновенно открыла глаза и тихо ойкнула. Над ней склонился Рауль и тонкой струйкой лил мед из маленького горшочка ей на губы.

Слизывая мед, она села и игриво шлепнула его по руке:

– Вы всегда пристаете к спящим дамам подобным образом?

Рауль хмыкнул, приподняв бровь:

– Обычно дамы, к которым я пристаю, не спят. А если и спят, то очень быстро просыпаются. – Он коснулся пальцем кончика ее носа. – Я предложил вам лакомство, пока его не съели ненасытные обжоры. Разумеется, если вы отказываетесь, то им больше достанется. – Рауль показал на остальную компанию, заканчивавшую трапезу фруктами в меду.

Петронилла взяла горшочек у него из рук, зачерпнула мед пальцем и слизнула. Затем она зачерпнула еще, на этот раз поднесла палец к его рту. Рауль удивленно хмыкнул и принялся слизывать мед языком, так что у Петрониллы побежали мурашки по спине и она позабыла обо всех молодых рыцарях и трубадуре. Ее палец целиком спрятался у него во рту.

– Все чисто, – сказал он, отводя ее руку от своих губ.

Петронилла кокетливо взглянула на него.

– Хотите еще? – спросила она.

– Да, это вопрос. – Рауль тихо рассмеялся. – Нельзя играть с огнем без последствий, сами знаете. – Он окинул ее оценивающим взглядом. – Кажется, еще секунду назад вы были маленькой девчушкой из Бордо, подозрительно рассматривающей всех этих странных французов, особенно меня. – Он указал на свою нашлепку на глазу.

– Я по-прежнему не доверяю французам, – ответила Петронилла, – и по-прежнему считаю их странными.

– С чего бы вам не доверять мне? Разве я не забочусь о вашем благополучии?

– Не знаю, сир. Возможно, вы ищете собственную выгоду.

– С вами – безусловно. Вы влияете на меня благотворно, разве может быть иначе? – Он легко провел пальцем по ее щеке. – Вы напоминаете старому боевому коню, каково это – ощущать себя молодым и задорным.

Трубадур запел другую песню. Петронилла переместилась так, чтобы больше опираться на плечо и грудь Рауля, чем на подушки.

– Для меня вы не старый. Молодые рыцари и дворяне как дети, но вы мужчина… А я больше не маленькая девочка.

Рауль промолчал, и тогда она повернула голову:

– Я не ребенок!

– В самом деле, – согласился он с грозной улыбкой. – Вы прекрасная молодая женщина, а я как та пчела, что опьянела от нектара.

– Как вы потеряли глаз? – Она провела пальцем, легко касаясь кожи вокруг черной нашлепки.

Он пожал плечами:

– Это случилось во время осады. Мне ударил в лицо осколок камня, только и всего.

– Болит?

– Иногда. Меня свалила лихорадка и нестерпимая боль, но я выкарабкался – выбора не было. Я и раньше нечасто смотрел в зеркало. Знаю, как высоко ценится красивая одежда и внешность, но подобный шрам почетен и не мешает мне выполнять мой долг или участвовать в жизни двора. Теперь я уже не тот юноша с горячей головой, который готов кинуться в самую гущу заварушки при первом зове трубы, поэтому не важно, что у меня меньший обзор для ведения боя.

Петронилле понравилось, что он говорит с ней как со взрослой, и ей было приятно ощущать поддержку сильного тела. Он зажег огонь у нее внутри. Ему всегда удавалось рассмешить ее, прогнать тревоги. Поначалу она относилась к нему как к отцу, но теперь она воспринимала Рауля как привлекательного и сильного мужчину. И не важно, что у него есть жена: во-первых, она далеко, во-вторых, не представляет собой ничего особенного. Наоборот, все это только добавляет пикантности.

Девушка прикрыла один глаз ладошкой и попыталась представить, как он видит. Рауль с улыбкой наблюдал за ней, но потом все-таки чуть резковато заметил:

– А теперь вообразите, что не можете отнять руки и будете так смотреть на мир всегда.

Петронилла тут же пожалела о содеянном:

– Извините, я вовсе не хотела вас обидеть.

– Я знаю, doucette, но в моей жизни много такого, чего вы не способны понять.

– Но я могла бы попытаться с вашей помощью.

– Быть может.

И он ушел, смешался с компанией. Петронилла наблюдала за ним с упавшим сердцем и гадала, не ее ли последнее замечание заставило его уйти. Он так и не вернулся к ней, переходя от одной группы к другой – там бросит слово, здесь кого-то тронет за плечо, посмеется чьей-то шутке, сам пошутит. Он без труда находил, что сказать любому, не задумываясь ни на секунду. Пусть его лицо испещряли шрамы прожитых лет, но двигался он грациозно, и у него было крепкое, поджарое тело.

Рядом с Петрониллой устроился молодой рыцарь, и она нарочито начала флиртовать с ним, наблюдая за Раулем краешком глаза. Он тоже время от времени смотрел в ее сторону, улыбался, но продолжал свои обходы, явно не собираясь к ней возвращаться.

Когда придворные готовились вернуться в замок, Петронилла подошла к своей кобыле. Конюх присел, чтобы подсадить ее в седло, но она сделала шаг назад и нахмурилась:

– Лошадь охромела на переднюю ногу. – Девушка указала пальцем. – По-моему, не стоит садиться на нее.

Конюх провел ладонью по холке животного и копыту, которое оторвал от земли и как следует рассмотрел.

– А по мне, так с ней все в порядке, хозяйка.

– Я же говорю, она охромела, – теряя терпение, заупрямилась Петронилла. – Или ты собираешься со мною спорить?

– Нет, хозяйка. – Он стиснул зубы и уставился в землю.

– В чем дело? – подъехала Алиенора с Ла Риной на запястье.

– Стелла захромала, – пояснила сестра. – Придется мне ехать за спиной кого-то.

Алиенора вздернула брови.

– Мне понятна твоя уловка, – заметила она. – Даже если это не видно по твоему лицу, Эмери де Ниорт выдал вашу затею. – Королева взглянула на молодого рыцаря, который придерживал свою лошадь за уздцы, выжидательно и самодовольно улыбаясь.

– Госпожа Петронилла может разделить седло со мной. – Вперед выдвинулся Рауль. – У Пирата крепкая спина, он легко выдержит двоих.

Алиенора благодарно взглянула на него:

– Спасибо.

Это спасет Петрониллу от беды. Де Ниорт сник и отвернулся.

Петронилла бросила на Рауля хитрый взгляд из-под ресниц, сцепив руки за спиной, как шаловливый ребенок.

Рауль покачал головой:

– Надеюсь, Стелла быстро поправится.

– Уверена, что она только слегка повредила ногу, а с вами я буду в безопасности, ведь вы такой отличный наездник.

– У меня большой опыт, – сказал он, скривив губы.

Конюх крепко держал серого коня, пока Рауль подсаживал Петрониллу на широкий круп Пирата. Потом он сам сел на коня впереди нее и прибрал поводья. Девушка обхватила его за пояс, ощутив под ладонями сильные мускулы, представила, что́ будет чувствовать без препятствия в виде одежды. Она находилась совсем близко от него, но ей хотелось еще большей близости. Проникнуть в него… и чтобы он проник в нее.

Глава 15

Тальмон, лето 1141 года

Алиенору мучили привычные спазмы внизу живота, а внезапная горячая струйка крови между ног означала, что зачатия не произошло. Она позвала Флорету, которая принесла мягкую ткань для таких дней. Королева сделала вид, что не видит жалости в глазах женщины.

Придется сообщить Людовику, что беременность опять не наступила. Хотя, если подумать, он посещал ее спальню нерегулярно, в зависимости от различных церковных запретов, так что ее шансы зачать были невелики: откуда взяться ребенку, если в нее не попадало семя?

Спазмы не проходили, но Алиенора не любила залеживаться в постели, а потому устроилась с шитьем у окна, где свет лучше падал на ткань. Пока она выбирала иглу, в комнату ворвался Людовик, раскрасневшийся, со слезами ярости в глазах.

– Они меня отвергли, – прорычал он. – Какая наглость!

– Кто тебя отверг? – Алиенора отложила работу и с тревогой посмотрела на мужа.

– Монахи соборного капитула в Бурже. – Он сотрясал письмом, зажатым в кулаке. – Они отвергли Кадюрка и выбрали собственного архиепископа. Некоего выскочку по имени Пьер де ла Шатр. Как смеют они противиться воле и праву короля-помазанника, избранника Божьего! И это благодарность за то, что я верный сын церкви? – Он хрипло дышал.

Алиенора подвела его к окну, заставила сесть, налила бокал вина.

– Успокойся, – сказала она. – Их кандидат пока не рукоположен.

– И не будет! – Людовик выхватил бокал и выпил. – Я не позволю, чтобы эти подлые негодяи мне противоречили. То, что они творят, просто неслыханно. Я имею все права. Что бы ни случилось, клянусь святым Дионисием, они не будут торжествовать победу.

– Я знала, что так и произойдет, – вырвалось у Алиеноры, но она тут же поджала губы.

Что сделано, то сделано. Она ведь говорила мужу, что нужно посетить Бурж, разъяснить свои намерения, но он предпочел верить, что все подчинятся его авторитету на расстоянии.

– Я напишу папе и попрошу отменить выборы, а еще я не позволю де ла Шатру вступить в Бурж.

– Папа Иннокентий поддерживает свободные выборы прелатов, – напомнила Алиенора. – Быть может, он предпочтет поддержать их кандидата.

– Мне все равно, как он поступит. Я не приму этого монаха, которого не знаю, в качестве архиепископа. И я буду до последнего дыхания отстаивать свое право выбирать моих собственных церковников в моем собственном королевстве! – Людовик скомкал пергамент и швырнул в угол.

– Тебе следует написать папе примирительное письмо, – посоветовала жена.

– Я напишу ему так, как сочту нужным. Не я сею здесь раздор. – Он резко вскочил.

– У меня начались месячные, – сказала она, решив покончить с плохими новостями разом.

– Почему все так трудно? – с досадой воскликнул он. – В чем я провинился, что все и вся против меня? Я пытаюсь вести примерную жизнь, и такова моя награда: непокорное духовенство и бесплодная жена! – Он выскочил из комнаты, отбросив пинком попавшуюся на пути табуретку.

Алиенора прислонила горящий лоб к прохладному камню оконного проема. Ситуация в Бурже сложилась бы иначе, если бы Людовик подружился с местными монахами, как она говорила. А теперь начнутся раздоры и недопонимание. Людовик же примется демонстрировать направо и налево свой крутой нрав, усугубляя ситуацию. Вроде бы взрослый мужчина, король на престоле, а ведет себя как наивный ребенок, просто доводя ее до отчаяния.

Пробил поздний час. Петронилла была под хмельком, выпив слишком много крепкого темного вина за праздничным ужином. На следующей неделе двор возвращался в Пуатье, а затем в Париж – идиллия почти закончилась. Она столько танцевала в своих тонких лайковых туфельках, что разболелись ноги. Рауль, заявлявший, что не любит танцевать, тем не менее проявил грацию и живость, оградив Петрониллу от ухаживаний юношей, искавших ее благосклонности. Она смеялась до боли в боку над проделками шутов, присоединялась ко всем песням, хлопая в ладоши и гармонично выводя мелодию. Теперь все завершилось и люди расходились. Алиенора отправилась в свои покои, а Людовик пошел молиться.

За главным столом среди крошек и догорающих свечей сидел Рауль. Он подлил себе в кубок вина и ей плеснул немножко. Слуги вокруг прибирали, складывали столы у стены, но стол на возвышении нарочито обходили стороной.

– Итак, – проговорил Рауль, – за что мы с вами выпьем?

– Не знаю, сир, – ответила она с игривой улыбкой. – У вас больше опыта произносить тосты, чем у меня.

– В таком случае за прекрасное вино и прекрасных женщин Аквитании. – Он поднял бокал.

Петронилла нахмурилась:

– Прекрасных женщин?

– Только одну из них, – уточнил он, – за самую красивую сестру королевы.

– Произнесите мое имя, – велела она.

– Петронилла.

От тембра его голоса у нее побежали мурашки. Девушка тоже взяла в руки бокал.

– За прекрасное вино и сильных мужчин. И за самого совершенного кузена короля. – Она не спеша сделала глоток.

– Произнесите мое имя, – откликнулся он.

– Я часто его повторяю, но это слышит лишь моя подушка. – Петронилла обвела пальцем края бокала. – Хотя, будь ваша голова на моей подушке, вы бы сами услышали.

Он понизил голос, оглянувшись на слуг:

– Это было бы слишком опасно.

Она бросила на него взгляд, полный вызова. Петронилла желала этого мужчину, и она получит его, точно так как ее бабушка, удачно прозванная Данжероссой[12], получила ее дедушку. Риск лишь придавал остроты. Они соединятся под носом у всех, но никто не догадается, даже ее сестра, считавшая, что знает все.

– Да, согласна, – промолвила она. – Уже поздно. Вам следует проводить меня в мои покои.

Они обменялись многозначительными взглядами, и чресла Петрониллы увлажнились. Жар возбуждения и предчувствия охватил ее тело. Где-то в глубине души ей не верилось, что она это делает. А еще гадала, как поступит Рауль – последует за ней или струсит. Если они перейдут черту, то обратного хода уже не будет. Когда она поднялась, то у нее подкосились ноги.

Рауль сделал шаг и поймал ее. Со стороны, для слуг, это выглядело так, будто королевский коннетабль помогает сестре королевы, которая неразумно перебрала вина, и никто ничему не придал значения.

Вместо того чтобы отвести Петрониллу в ее спальню, Рауль потянул девушку в сад. Она прислонилась к нему, ударив его бедром, и захихикала. Ночной теплый ветерок нежно обдувал их смешанным ароматом роз и соленого океана. Петронилле показалось, что она слышит даже рокот волн, хотя, наверное, это просто кровь вскипела у нее в жилах. Полная луна над их головой казалась огромным серебряным шаром на темно-синем светящемся небе.

Рауль увел ее в зеленую беседку, наполовину скрытую розами и аквилегией, и усадил к себе на колени. Петронилла обхватила руками его шею и наклонила голову, приглашая к поцелую. Он приник к ее губам, раздвинул их и показал, что делать.

Желание разлилось по ее телу, как крепкое вино. Она прижалась к нему, отдаваясь восхитительным ощущениям, которые он вызывал в ней своими губами и пальцами. Но тут вдруг он замер. До этой секунды его рука, пробравшись к ней под юбки, легко поглаживала внутреннюю сторону бедра, чуть не доводя ее до исступления.

– Продолжай, – выдохнула она, подталкивая его телом. – Продолжай!

– Если я продолжу, – сказал он, – то обратного пути не будет, сама знаешь. Мы окажемся связаны самой судьбой.

Петронилла теряла голову от вожделения, отчаянно жаждала его любви и внимания и крепкого мужского тела. Все остальное не имело значения. Последствия она уладит позже.

– Никто ничего не узнает, если мы будем осторожны! – прошептала она.

Рауль все знал об осторожности. За его плечами – десятилетия практики и многочисленные романы. Насчет Петрониллы он испытывал легкий укор совести, но этого было недостаточно, чтобы усмирить его желание и инстинкт хищника. Красивая и дикая, но в то же время невинная и голодная – он все это прекрасно видел, потому что отчасти сам был таким.

Он приподнял ее и усадил на себя верхом.

– Не торопись, – приговаривал он. – Действуй осторожно, сердце мое. Чуть-чуть, а потом еще немного.

Петронилла закрыла глаза и прикусила губу. Почувствовала боль, но терпимую. А после пришло удовольствие, которое больше напоминало боль. Людовик и Алиенора никогда ничего подобного не испытывали, никаких сомнений. Она единственная познала наслаждение, и это делало его еще более чудесным. Петронилла понимала, что поступает очень дурно, хотя как это может быть дурно, когда так чудесно? А потом мысли вообще исчезли. Все происходило так, как она воображала. Содрогнувшись в момент кульминации, она вцепилась зубами в воротник его рубахи, чтобы не закричать. Рауль крепко ее сжал и, приподняв над собой, пролил семя не в ее тело.

Она без сил рухнула на Рауля, а он откинул назад голову и хватал ртом воздух. Сердце у него колотилось о ребра. Такого бурного возбуждения он не испытывал с юных лет, когда у него была первая женщина.

Петронилла, задыхаясь, рассмеялась.

– Я хочу повторить, – сказала она, сияя.

Он неуверенно хмыкнул:

– Не сегодня, doucette. Иначе нас кинутся искать. Прогулка на свежем воздухе не должна затягиваться до рассвета, а мы и так с тобой задержались. К тому же, в отличие от тебя, мне нужно время, чтобы восстановить силы.

– Но завтра?.. – Она наклонилась и поцеловала его, доказывая, что быстро учится.

Рауль обхватил рукой ее затылок и с неторопливой основательностью вернул поцелуй.

– Мы посмотрим, что можно будет сделать.

У него при себе оказалась салфетка, оставшаяся после ужина, и он воспользовался ею, чтобы стереть улики прелюбодеяния с ее бедер.

– Отдай мне, – попросила Петронилла. – Я брошу ее в огонь.

Рауль протянул ей салфетку и помог подняться на ноги. Девушка отряхнула юбки, потом повернулась и снова его поцеловала. Ей нравилось прикосновение его щетины и твердость рук на ее талии.

– Идем, – сказал он. – Пора превращаться в скромную молодую даму в глазах придворных.

Петронилла изобразила зевоту:

– Свежий воздух пошел мне на пользу. Кажется, я буду спать сегодня хорошо, даже очень хорошо.

Рауль проводил Петрониллу до лестницы и, оглядевшись по сторонам, не смотрит ли кто, снова поцеловал ее, после чего с прощальным салютом растворился в ночи.

Девушка тихо вздохнула, все еще пребывая в восторге, и вошла в спальню. Там ее поджидала встревоженная Флорета.

– Где вы были? – воскликнула она. – Я чуть голову не потеряла!

Петронилла закружилась в центре комнаты:

– Ходила прогуляться. Луна чудесная.

– Одна? – ужаснулась Флорета.

– Не кипятись. Это Тальмон. Здесь все меня знают. Я не заключенная.

– Что это у вас в руке? – подозрительно спросила Флорета, указывая на салфетку.

– Ничего, – поспешила с ответом Петронилла. – Меня затошнило. Не хотелось испортить платье. – Она взмахнула рукой, отпуская служанку. – Голова кружится. Ступай спать, а я сама о себе позабочусь.

Флорета засомневалась, но в конце концов сдалась, присела в поклоне и вышла из спальни. Петронилла бросила салфетку на кровать. Огонь в камине не горел, поэтому сжечь улику прямо сейчас она не могла. Да ей и не хотелось почему-то ничего сжигать, ведь это было доказательством ее первой ночи, не хуже невестиной простыни. Пусть Рауль женат, это не важно. Она получит его, чего бы ей ни стоило.

Сняв платье и туфли, она забралась в кровать и задула лампу, а потом долго лежала без сна, заново переживая случившееся и смакуя воспоминания. Но прежде чем заснуть, взяла салфетку и сунула под подушку.

Побывав на мессе и позавтракав, Алиенора отправилась к Петронилле поговорить о предстоящем возвращении в Пуатье. Как всегда, сестрица была в постели, хотя не спала, а сидела со спутанными волосами, как воронье гнездо, и сонным взглядом. Только что пришла Флорета, принесла теплой воды для умывания, а также немного хлеба и кувшин пахты.

Алиенора досадливо покачала головой.

– Ты как ночной цветок, – заметила она. – Утром вялая, а к вечеру бодрая.

Петронилла как-то странно на нее посмотрела, и на губах ее заиграла улыбка.

– Мои лепестки раскрываются, когда у других они закрыты, – согласилась она и потянулась.

Алиенора уловила какой-то знакомый запах, но сразу не поняла, какой именно. Петронилла встала с постели, чтобы умыться, и тут старшая сестра заметила, что из-под ее подушки выглядывает что-то вроде салфетки. Она бы даже не обратила на это внимания, если бы не пятна крови. Сердце замерло от потрясения.

– Что это? – гневно спросила она.

Петронилла обернулась и бросилась к подушке, но Алиенора ее опередила, выхватив салфетку.

– Пустяки, – ответила та с пунцовыми щеками. – Ночью у меня пошла кровь из носа, только и всего.

Алиенора развернула ткань – там были и другие пятна, а сама салфетка все еще слегка влажная. Она поднесла ее к носу и безошибочно угадала запах мужского семени. Королева повернулась к испуганной Флорете:

– Оставь нас. И никому ни слова.

Флорета разложила платье Петрониллы на кровати и вышла из комнаты, бросив через плечо встревоженный взгляд. Алиенора выждала, пока не раздался щелчок замка, и только тогда пригвоздила сестру разъяренным взглядом.

– Ты что же это делаешь, глупая? Так ты погубишь нас обеих. Кто это? Отвечай!

Петронилла сложила руки на груди.

– Никто, – сказала она.

– Не смей лгать! Отвечай, кто это!

Петронилла вздернула подбородок и уставилась на Алиенору немигающим взглядом, ее карие глаза совсем потемнели от яркого румянца.

– Ничего тебе не скажу, потому что говорить нечего. – Повернувшись спиной, она отломила кусочек от буханки, принесенной Флоретой, и сунула в рот.

Вспылив от гнева и боли, Алиенора схватила Петрониллу за руку и развернула к себе лицом.

– Глупая девчонка, я стараюсь защитить тебя! Ты хотя бы осознаешь, какую опасность на себя навлекла?

– Ты стараешься защитить только себя. Ты ничего не понимаешь! И на меня тебе наплевать! – Петронилла сбросила ее руку, тяжело дыша.

– Я забочусь о тебе куда больше, чем ты представляешь. Кто-то лишил тебя невинности. Я выясню кто, и тогда ему не поздоровится.

Петронилла промолчала, отломила еще один кусочек хлеба и положила в рот, глядя на сестру с дерзким вызовом.

Раненная в самое сердце, Алиенора повернулась к двери, но тут же остановилась. Скандал не должен выйти за пределы этой комнаты, иначе Петронилла приобретет дурную славу и позор сестры отразится на ней тоже. До сих пор она была так осторожна с Жоффруа де Ранконом, избегала и сторонилась того, что могло бы легко превратиться в громкий скандал, но теперь Петронилла своим глупым, легкомысленным поступком подвергла опасности их обеих. Она швырнула сестре салфетку.

– Избавься от этой мерзости, – прошипела она. – Ты опозорила, ты предала меня и весь наш дом. Подумай об этом, если у тебя осталась хоть капля совести, а не только одно эгоистичное желание получать удовольствия и праздно проводить время. – Голос ее срывался. – Я тебе доверяла… Ты не понимаешь, что натворила.

Петронилла по-прежнему молчала. Алиенора вышла из комнаты и плотно прикрыла за собой дверь. В коридоре стояла Флорета, заламывая от волнения руки.

– Что тебе об этом известно? – строго спросила Алиенора. – Отвечай!

Флорета покачала головой:

– Ничего, мадам, клянусь! Я, как обычно, приготовила спальню. Но ваша сестра все не шла, и я начала беспокоиться. Потом она появилась, держа в руке салфетку, и сказала, что чувствовала себя плохо и боялась, как бы ее не стошнило. Поэтому она пошла подышать свежим воздухом.

А успела гораздо больше, мрачно подумала Алиенора.

– Она появилась одна? С ней никого не было?

– Никого, мадам.

Королева посмотрела на Флорету тяжелым взглядом:

– Ничего никому не говори. Если об этом станет известно, будут ужасные последствия, причем для всех.

– Клянусь душой, мадам. – Флорета перекрестилась.

– Я выясню, кто в этом виноват. Проследи, чтобы сегодня Петронилла не выходила из комнаты. Не желаю видеть ее среди придворных. Если кто спросит – сестра больна. Доложишь, если она скажет что-нибудь важное, что мне нужно знать.

Флорета вернулась в спальню, а королева пошла молиться. Она собиралась не только обратиться к Богу за помощью, но обдумать, как быть дальше. Ей хотелось выбраться из этого болота, не говоря ничего Людовику, иначе он снова впадет в бешенство. Она взялась за четки, терзаемая огромным чувством вины. Нужно было внимательнее следить за Петрониллой. Сестра всегда была слабой и уязвимой, и, как оказалось, искала внимания не в тех местах. Насчет виновного у Алиеноры были сильные подозрения. Эмери де Ниорт в последнее время не скрывал своих намерений. Но он простой рыцарь – совершенно неподходящая партия для Петрониллы.

Боже милостивый, а что, если теперь появится ребенок? Его скрыть труднее, чем потерянную невинность. Петронилле придется уйти в монастырь, хотя бы на время беременности. Мужчине позволено сеять бастардов, но для женщины их положения – это позор, отражающийся на всей семье. Их бабка Данжеросса де Шательро жила открыто в союзе со своим любовником, дедушкой Алиеноры, но это вызвало огромный скандал, который для них с Петрониллой оказался позорным пятном. Как внучкам распутника и шлюхи, им всегда приходилось быть не просто хорошими, а безукоризненными, ведь люди постоянно следили, не проявится ли в них испорченная кровь.

Она склонила голову к сложенным ладоням, чувствуя, будто все вокруг разлетелось вдребезги. Но если действовать с умом, то, возможно, ей удастся все склеить. И никто, кроме нее, не увидит швов.

Алиенора с отвращением смотрела на растерянного юношу, которого только что швырнули к ее ногам два надежных рыцаря. Его схватили сразу после конной прогулки, поэтому Эмери де Ниорт был в полном облачении для верховой езды, со шпорами на каблуках и с плащом, закрепленным на плече драгоценной брошью.

– Оставайся на коленях! – приказала королева. – В моем присутствии ты с них не встанешь.

– Мадам, чем я вас оскорбил? – В глазах рыцаря читалось недоумение.

– Сам прекрасно понимаешь, – ответила Алиенора, со злостью признав, что он красив. – Ты правда думал, я ни о чем не узнаю?

– Мадам, я ничего не сделал! – Он покачал головой. – И не понимаю, о чем вы говорите.

– Неужели? – Алиенора раздумывала, не выпороть ли его, приняв страх в глазах юноши за вину. – Так, может быть, мне упомянуть мою сестру, Петрониллу?

Он покраснел и дернул кадыком.

– Вижу, ты понимаешь, – сказала она. – Я могла бы приказать отхлестать тебя кнутами и повесить за то, что ты сделал.

– Мадам, я ничего не сделал! – Голос его дрожал. – Только попросил у Петрониллы сувенир на память. Если вы обвиняете меня в чем-то, то я невиновен.

– Мне приходилось и раньше слышать подобные отговорки, – ледяным тоном заверила она.

– Если желаете, я готов поклясться на костях своих предков. Я не знаю, что вам наговорили, но это ложь!

Он был настолько искренен в своем недоумении, что на секунду Алиенора засомневалась. Хотя, быть может, он хороший лгун. Сейчас главное – избавиться от него.

– Ты уволен с моей службы. Забирай своего коня и ступай на все четыре стороны. – Королева щелкнула пальцами, и рыцари поволокли его из комнаты под громкие протесты и уверения в своей невиновности.

Алиенора прикрыла веки. Если она еще немного подумает о делах, то расплачется.

В приоткрытую дверь сунул голову Рауль де Вермандуа:

– Посылали за мной, мадам?

Она кивнула, приглашая его войти:

– Да, посылала. Мне нужен ваш совет и одолжение.

Он настороженно посмотрел на нее и весь напрягся:

– Что бы это ни было, буду рад помочь.

Королева жестом указала ему на скамью рядом с собой. Она хоть и посылала за ним, но до сих пор не была уверена, сможет ли ему довериться.

– Насчет Петрониллы.

На лице Рауля ничего не отразилось.

– Да, мадам?

Алиенора прикусила губу.

– Сестра смотрит на вас, как когда-то смотрела на нашего отца, – начала она. – Вы ей нравитесь, вы с ней добры.

Рауль закашлялся и сложил руки, но ничего не сказал.

– Я волнуюсь за нее. Петронилла все время флиртует с вельможами и молодыми рыцарями – сами знаете, вы же не раз вмешивались. Сестра совершенно не думает о последствиях, а если и думает, то они ее не волнуют. Ее нужно обуздать, но никто не должен ничего заметить. Я бы хотела, чтобы вы присмотрели за ней, когда мы поедем обратно в Париж, за ней и за всеми молодыми поклонниками, которые захотят переступить черту.

Рауль отвел взгляд, пробормотав:

– Я недостоин вашего доверия.

– Сестра прислушается к вам, тогда как меня или Людовика она, конечно, слушать не станет.

– Мадам, я…

Алиенора опустила руку на его рукав:

– Я знаю, с ней трудно, но прошу вас, в виде одолжения.

Он взъерошил свою густую серебряную шевелюру и покорно вздохнул:

– Как пожелаете, мадам.

– Благодарю. – У Алиеноры отлегло от сердца. – Только пусть Людовик ничего не знает. Все равно ни к чему хорошему это не приведет – вам известен его нрав. Я ценю вашу осторожность в делах.

Рауль склонил голову в поклоне:

– От меня он ничего не узнает, даю вам слово.

Когда он удалился, Алиенора закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов, желая сбросить напряжение. Она горячо надеялась, что справилась с ситуацией.

Следующий шаг – привести Петрониллу в свои покои, чтобы сестра была все время на глазах.

– Нам нужно собирать вещи в дорогу. Возвращаемся в Пуатье и Париж, – сказала она. – Дел очень много. Эмери де Ниорт покинул двор и с нами не поедет. Больше об этом говорить не станем, понятно?

Петронилла испуганно взглянула на нее и, не говоря ни слова, уселась на подоконник.

Алиенора тоже подошла к окну.

– Петра… – Ей хотелось обнять сестру и в то же самое время влепить ей пощечину. – Как жаль, что ты не желаешь со мной поговорить! Мы были когда-то очень близки.

– Но это не я отдалилась, – возразила Петронилла. – Тебя волнует только одно – что скажут люди. Обо мне ты даже не думаешь, ты просто скандала боишься и того, что муж узнает. За свое положение трясешься!

– Неправда!

– Да нет, правда! Я для тебя всего лишь назойливая младшая сестренка, которая крутится под ногами, мешая. Ты обещала, что позаботишься обо мне, но ничего не сделала. – Петронилла набросилась на сестру, сверкая глазами. – Все, что тебе нужно, – быть королевой. Я не имею значения.

– Ты ошибаешься. Очень сильно ошибаешься. Разумеется, ты имеешь для меня значение. – Чувство вины захлестнуло Алиенору, ибо она признала в словах сестры и правду, и несправедливость.

– Ерунда! – Петронилла соскочила с подоконника и оттолкнула ее. – И мне все равно, потому что ты тоже для меня больше ничего не значишь! Ты не держишь слова. Я тебя ненавижу! – Она сорвалась на пронзительный крик.

Девушка подбежала к дорожному сундуку и начала выбрасывать из него вещи. Придворные дамы, опустив глаза, продолжали заниматься своими делами, будто ничего не произошло.

У Алиеноры к горлу подступила тошнота. Петронилла вела себя точно как их бабка Данжеросса, настроение у которой менялось так молниеносно, что они, детьми, никогда не знали, чего от нее ожидать. Все обычные эмоции моментально перерастали в вихрь страстей, и у Петрониллы, видимо, проявляются те же самые тревожные симптомы теперь, когда она стала женщиной. Придется загружать ее делами и пытаться уменьшить ее напористость, пока она не натворила бед. Но Алиенора любила сестру, поэтому сейчас ей было больно.

Следующие несколько дней королева терзалась неизвестностью. Но по мере того как опасность скандала из-за неосторожности Петрониллы меркла, она задышала свободнее. Двор готовился к многодневному пути, а Людовик слишком занят молитвами и негодованием по поводу архиепископа Буржа, чтобы обращать внимание на другие скрытые течения.

Алиенора слегка успокоилась, видя, что Петронилла как будто всерьез восприняла ее предостережение. Сестра побывала в церкви, исповедалась и с тех пор вела себя скромно и сдержанно. Однако она по-прежнему отказывалась говорить с Алиенорой, и эта ссора между ними – как открытая рана, которую перебинтовали, но она все равно кровоточила.

Рауль сдержал слово, был внимателен к Петронилле, когда та покидала свои покои, но не выходил из рамок официальной любезности. Он был ее партнером в танцах, сидел рядом с нею за столом и сопровождал на охоте, когда двор выезжал в последние дни с собаками и соколами.

Вежливая сдержанность Рауля расстраивала и злила Петрониллу. Он кланялся и улыбался ей с обходительностью придворного, но делал вид, что не замечает, как она смотрит на него. Ей было невыносимо думать, что тот раз в саду останется единственным – его очередной маленькой победой – и что дворцовые сплетни о его романах, когда он использовал женщин и тут же бросал, были чистой правдой. Она решила завлечь его, чтобы он хоть как-то отреагировал, – пусть знает, что с ней нельзя обращаться как с пустым местом. Проходя мимо него по коридору в окружении придворных, она прижалась к нему на секунду всем телом и смело посмотрела в глаза. Ей удалось задуманное: Рауль ответил взглядом, полным желания и упрека. Он не был настолько равнодушным, как хотел казаться. Позже она села рядом с ним за стол во время главной трапезы дня и под прикрытием скатерти обвила своей ножкой его ногу.

Рауль быстро отодвинулся, словно от огня, и слегка покачал головой, но Петронилла предпочла этого не заметить.

Слуги принесли еду из кухонь и начали расставлять блюда, среди которых была нежная оленина и маринованные фрукты с пикантными соусами: золотистым с корицей, фиолетовым из ежевики и еще одним, отдававшим имбирем.

Рауль подал Петронилле два шампура – один с мясом, второй с фруктами.

– Они похожи на строй придворных, – рассмеялась она. – Вот Тьерри де Галеран, рядом с ним, кусок потолще, Гильом де Монферрат. А этот – копия Людовика. Видите, такого же цвета, как его наряд. Съесть его первым? Подержите шампур.

Рауль покорно поддержал палочку струганого ясеня, а Петронилла сомкнула зубки на куске золотистой маринованной груши и стянула ее с шампура чувственно и соблазнительно. Пожевала и проглотила.

– Правда, было бы хорошо избавляться от всех наших врагов подобным образом?

– Надеюсь, вы не имеете в виду, что король ваш враг?

Петронилла дернула плечами:

– Я говорила обо всех врагах вообще. Давайте теперь я подержу для вас шампур. Кого вы съедите первым? Этот кусочек немного похож на Тибо, графа Шампани, не находите?

Рауль покачал головой, но все же улыбнулся:

– Вы большая шалунья.

Петронилла смерила его затуманенным взглядом.

– Не бо́льшая, чем вы, – сказала она и облизнула губы.

– Тихо. – Он начал озираться. – Сейчас не время и не место для этого.

Ему хотелось схватить ее и заставить умолкнуть, но его страх был пропитан желанием, и он сразу представил, что она замолчит от крепкого поцелуя, прижавшись к его телу. Он еще раз посмотрел, не следит ли кто за их перешептыванием, и увидел, что один из священников Людовика наблюдает за ними безобидным взглядом, который в любой момент мог превратиться в осуждающий.

– Тогда скажите, когда придет время, – парировала она, прерывисто дыша. – Вы, находясь в моем обществе, игнорируете меня, так что мне только остается удивляться.

– Doucette, вы не знаете, что творите.

Она наклонила голову:

– Еще недавно вы так не считали.

Рауль сглотнул, испытывая все большую растерянность.

– Будете себя так вести, и нас разоблачат здесь и сейчас. Неужели вы действительно не боитесь последствий? – Он скривил лицо. – Придется найти способ, как решить эту проблему. А пока, милая дама, позвольте предложить вам этот чудесный кусочек лососины. – Он потянулся к серебряному блюду, стоявшему перед ними, на его лице застыла маска обходительности.

– Видимо, господин де Вермандуа, вы приходите к выводу, что откусили кусок больше, чем можете проглотить, – проговорила она, слегка улыбнувшись.

Он медленно покачал головой, сознавая, что она стала возмездием ему.

– Эмери де Ниорт, – произнес Людовик, обращаясь к Алиеноре.

Королева перестала складывать кольца в шкатулку, ее сердце подпрыгнуло от страха.

– Что с ним?

– Его старший брат обратился ко мне с просьбой исправить содеянное. Говорит, что ты выставила Эмери без причин, обошлась с ним нечестно, тогда как он не совершил никакой подлости. Поведаешь, в чем там дело?

Алиенора крутила в пальцах колечко с мелкими красными камешками, похожими на гранатовые зерна.

– Он проявлял слишком большой интерес к Петронилле. Я была вынуждена вмешаться.

Людовик вздернул брови:

– Ты прогнала его, а не просто вмешалась.

– Так было нужно, поверь мне.

Он задумчиво взглянул на жену:

– Петронилла, должно быть, поощряла его.

– Я уже дала ей нагоняй, отругала за глупую неосторожность, но все равно, чтобы разжечь костер, нужна лишь искра. Вопрос решен, и возвращаться к нему не будем.

Людовик раздраженно хмыкнул.

– Ей давно пора замуж, – сказал он. – Я займусь этим, как только мы вернемся в Париж.

– Она моя наследница, пока у нас с тобой не появится ребенок, и это моя привилегия – подыскать ей пару, – рассудительно заметила Алиенора. – Но ты прав. Ее следует выдать замуж, как только найдем подходящего кандидата.

Глава 16

Пуатье, позднее лето 1141 года

Завернутая в накидку с поднятым капюшоном, Петронилла украдкой огляделась по сторонам, три раза стукнула в дверь, после чего скользнула в верхнюю комнату башни. Сидя перед очагом, из которого поднимался ароматный дым, ее ждал Рауль. Походная кровать с отвернутым углом покрывала и свежими льняными простынями словно манила. Когда Петронилла вошла, он встал, подошел к ней и, взяв ладонями ее лицо, поцеловал в губы. Она жадно ответила на поцелуй, тихо постанывая. Рауль поднял ее на руки и отнес к кровати; девушка откинулась на матрасе, нетерпеливо поддергивая юбки. Он тяжело дышал, освобождаясь от штанов, потом обхватил ее бедра и с ненасытной пылкостью юноши овладел ею.

Обоюдное желание было таким безумным, что все закончилось очень быстро, и они лежали, переводя дыхание, неудовлетворенные, если не считать чисто физического облегчения. Раулю казалось, что сердце сейчас выпрыгнет из груди. Полный нежности и неутоленного вожделения, он склонился над Петрониллой и принялся целовать ее веки, нос, губы. Взгляд ее был мягким и темным от желания. Она казалась ему восхитительной. Затем он начал медленно ее раздевать, на этот раз никуда не торопясь, и она последовала его примеру, улыбаясь, покусывая и облизывая его кожу.

Второй раз они действовали неспешно и, когда оба получили удовольствие, остались лежать в объятиях друг друга. Петронилла закрыла глаза, наслаждаясь ощущением его рук, которые нежно отводили прядки волос с ее висков. В нем сосредоточились все ее желания. Этот мужчина был для нее отцом, любовником, человеком, обладающим доблестью и весом в обществе, который удовлетворял ее потребности и порывы. Она уже не мыслила жизни без него.

– Что с нами будет? Я хочу быть всегда с тобой. Мне наплевать на политику. Мне наплевать, что я сестра королевы. Если доведется отправиться в ссылку, я с радостью последую за тобой босая, в одной сорочке.

– Я бы не принял от тебя этой жертвы, – мягко заметил он. Такая перспектива была далеко не радужной; лишение всех прав и средств – романтично только на словах, а не в реальности.

– А я бы все равно так сделала.

Покинув постель, она подошла к складному столику и выбрала из фруктовой вазы гроздь сладкого темного винограда. Ее длинные каштановые волосы спускались ниже талии. Любуясь ее фигуркой, он потянулся за рубахой.

Она вернулась к нему и наклонилась, предлагая виноградинку, зажатую зубами.

– Папский легат когда-то велел моему деду отказаться от бабушки, которая была его любовницей, а тот ответил, что скорее лысина легата зарастет густыми кудрями, чем он так поступит. Ты бы ради меня так сделал? Бросил бы вызов церкви и государству, лишь бы я была рядом?

У Рауля защемило в груди, когда он увидел, какая она ранимая, как дрожит, словно олененок.

– Любимая, – сказал он, сжав ее щеки ладонями, – не волнуйся. Мы что-нибудь придумаем, когда доберемся до Парижа.

Петронилла скормила ему вторую виноградину.

– Обещаешь?

– Обещаю. – Он легонько шлепнул ее. – Давай одевайся.

– Только если ты мне поможешь, – сказала она, озорно сверкнув глазами.

Рауль улыбнулся и подобрал с полу чулок.

– С огромным удовольствием, любовь моя. Я бы, конечно, предпочел тебя раздевать, но и это приятно. – Взяв тонкую лодыжку в руку, он погладил ее большим пальцем, а затем склонился и перецеловал все пальчики, заставив возлюбленную повизгивать.

Покончив с делами, королевская чета вышла прогуляться в сад, где сгущались сумерки. Дул прохладный ветер, поэтому оба надели мягкие шерстяные накидки, отделанные мехом. Идя бок о бок, Алиенора и Людовик остановились у пруда, чтобы полюбоваться отблесками затухающего света на воде. Женщина вспомнила времена, когда они здесь занимались любовью, сплетя тела, как двое лоснящихся фавнов. Теперь кажется, что это было в далеком прошлом. За каких-то несколько лет они превратились в других людей, совершенно непохожих на ту молодую пару, которая с обожанием познавала друг друга. Алиенора не осмелилась поинтересоваться, помнит ли он то время, потому что боялась услышать ответ. Сумерки навевали грусть, – казалось, будто не только вечер подходит к концу. Это были их последние часы в Пуатье, а когда они уедут, то неизвестно, как скоро окажутся здесь в следующий раз.

– Мне следует вернуться к молитвам, – объявил Людовик, взглянув на небо, и Алиенора почувствовала, как он начал отстраняться.

– Здесь, как в церкви, с тем же успехом можно увидеть Бога. Разве ты не поражаешься чудесам, которые Он создал? Что, например, сравнится с этим? – Она показала на полосу фиолетовых облаков с темно-красным окаймлением. – Даже аббат Сугерий не стал бы возражать. Это лучше любого витража, который он способен придумать.

– Ты права, – согласился Людовик, беря ее за руку – редкий жест по нынешним временам, но это получилось у него само собой.

Она придвинулась к нему, погладила по волосам. Они ей очень нравились – густые, с серебристым отливом, красиво ниспадавшие на плечи.

– Людовик, – тихо произнесла она, подумав, что, быть может, им удастся вернуть былое.

– Сир!

Мгновение прошло, исчезло, как алая полоска заката, когда они отпрянули в стороны и увидели священника Одо де Дёя.

– В чем дело? – рассердился Людовик. – Почему вы нас беспокоите?

Тот смущенно прокашлялся.

– Сир, мадам, мне жаль, что я пришел с дурной вестью, но, как только она станет всем известна, ничего нельзя будет исправить.

– Что за дурная весть? Что исправить? – резко переспросил Людовик. – Хватит загадок. Выкладывайте!

Отец Одо заговорил, бросив взгляд на Алиенору:

– Сир, дело касается госпожи Петрониллы и ее отношений с неким придворным.

Людовик в отчаянии воздел руки:

– Опять сплетни! Как я устал от досужих слухов!

У Алиеноры похолодело сердце. Боже, что на этот раз натворила Петронилла? Она-то думала, что сестра в безопасности в окружении придворных дам, что кризис предотвращен.

– Кто он? – строго спросила королева.

– Мадам… это коннетабль де Вермандуа.

Людовик тяжело выдохнул и посмотрел на священника стальным взглядом:

– Типичная придворная сплетня. Мы с королевой прекрасно осведомлены о деле, касающемся ее сестры и господина де Вермандуа.

Лицо священника перекосил неподдельный ужас.

– Сир, мадам, со всем моим уважением, я думаю, вы ничего не знаете.

Алиенора прищурилась.

– Отлично, – сказал Людовик, растирая себе лоб, – так давайте с этим покончим. У нас есть более важные дела, чем эта глупость.

– Сир, Рауль де Вермандуа в настоящий момент развлекает сестру королевы у себя в комнате самым безнравственным образом. Мой писарь услышал, как они договаривались о тайном свидании, и проследил за ними. Все правда, клянусь. Оруженосец де Вермандуа даже сейчас сторожит на лестнице.

Алиеноре стало плохо. Писарь де Дёя не случайно подкараулил любовников. Очевидно, придворные шпионы не дремали.

– Посмотрим. – Людовик побледнел.

Де Дёй чопорно поклонился и, сложив руки на животе, повел их из сада. Оказалось, их ожидала целая депутация священников. Алиенора испугалась еще больше, когда Людовик велел гвардейцам сопровождать их. Вот-вот случится что-то ужасное, а она не могла этому помешать.

Одо де Дёй возглавил путь во дворец, а там поднялся по винтовой лестнице башни Мобержон в личные покои. Они услышали топот оруженосца, который метнулся вверх по ступеням, чтобы поднять тревогу. Гвардейцы Людовика оттеснили в сторону святого отца и кинулись за юношей, схватили его и повалили на пол прямо перед тяжелой деревянной дверью, а тот закричал во все горло, предупреждая хозяина. Задыхаясь от подъема по крутой лестнице, отец Одо схватил кольцо щеколды, повернул его и распахнул дверь.

В очаге полыхал огонь. Перед ним стоял пустой пуфик, а рядом – стол с кувшином вина и чашками. В глубине комнаты виднелась кровать, на которой сидела Петронилла, в одной сорочке с распахнутым воротом и выставленной напоказ грудью. Рауль де Вермандуа, в нижней рубахе и штанах, стоял над ней, готовясь защитить любимую обнаженным мечом.

Людовик поперхнулся. Алиенора рассматривала эту сцену, не скрывая ужаса, ибо все улики были налицо и она сама впустила лису в курятник. Петронилла сдавленно вскрикнула, когда появились непрошеные гости, но теперь смотрела на всех с вызовом, даже не пытаясь прикрыться.

– Брось меч, – прорычал Людовик. – Или ты будешь размахивать им перед носом короля?

Рауль сглотнул и, отшвырнув оружие в сторону, рухнул на колени:

– Сир, я могу объяснить…

Король содрогнулся.

– Да, объяснения тебе даются превосходно, – ледяным тоном произнес он, – а я всегда был настолько глуп, что слушал их и доверял тебе, тогда как ты с самого начала предавал меня и Господа. Но сейчас мои глаза прекрасно видят, какое ты двуличное существо. Это измена. Сейчас я должен решить, как с тобою поступить. – Он повернулся к Алиеноре, кипя от гнева. – Мадам, займитесь своей сестрой. – Потом Людовик ткнул пальцем в солдат. – Вплоть до последующих распоряжений господин де Вермандуа находится под домашним арестом и ни с кем не должен говорить, кроме своего исповедника. Проследите за этим.

Повернувшись на каблуках, король вышел из комнаты.

Алиенора гневно посмотрела на Рауля.

– Я доверилась вам, – с презрением сказала она. – Я попросила вас защитить Петрониллу, а вместо того вы ее опозорили. Да гореть вам вечность в аду! – Она сделала шаг в сторону, чтобы взглянуть на сестру, которая до сих пор не прикрылась. – Тебе я тоже доверяла.

В Петронилле не было ни капли раскаяния.

– Я люблю его! – В голосе ее звучала ярость. – А ты ничего не знаешь о любви.

– Ошибаешься, знаю, – с горечью ответила Алиенора. – Потому что я люблю тебя, но ты только что разбила мне сердце.

Подбородок у Петрониллы задрожал, она тихо всхлипнула. Рауль повернулся к ней и нежно закутал в накидку.

– Тебе нельзя здесь оставаться, любовь моя. Они этого не позволят, и, так или иначе, все это нужно решить. Ступай с королевой. Все будет хорошо, поверь мне. – Он перевел взгляд на Алиенору. – Не вините ее, мадам. Я один виноват.

Она не смогла ответить ему, поскольку задыхалась от гнева и стыда, в большей степени виня себя. Ей следовало бы предвидеть, ей следовало бы понять.

– Идем! – коротко бросила она сестре. – Не пойдешь по доброй воле, гвардейцы тебя заставят.

Петронилла дрожала, но набралась смелости и, подобрав накидку, вышла из комнаты с гордо поднятой головой, не обращая внимания на стайку священников. Алиенора последовала за ней, тоже проигнорировав духовенство. Это были стервятники, которые только того и ждали, чтобы полакомиться добычей.

– Ты понимаешь, что натворила? – набросилась на сестру Алиенора, едва за ними закрылась дверь ее спальни. – Как мы уладим этот скандал? Я готова из тебя душу вытрясти!

– Я люблю его. – Петронилла обхватила себя обеими руками под накидкой. Голос ее дрогнул. – А он любит меня.

– Тебе только кажется, что ты его любишь, – сурово заявила Алиенора. – Ты ребенок, а он тебя соблазнил.

– Это не так, не так! – пронзительно воскликнула Петронилла. – Как ты смеешь это говорить! И я не ребенок!

– Тогда веди себя как взрослая! Долго все это продолжалось под носом у всех? Долго ты участвовала в этом обмане? Той ночью в Тальмоне… та салфетка… Это был он?

– Что, если да? – Петронилла вздернула подбородок. – Это была лучшая ночь в моей жизни. Он любит меня. А ты нет. Тебе важна лишь собственная репутация.

Каждое слово Петрониллы больно ударяло Алиенору.

– Независимо от моей репутации, Рауль де Вермандуа был наделен доверием. Он злоупотребил им, покрыв позором и себя, и тебя. Он тебе в деды годится, не говоря о том, что и в отцы. Ты позволила Эмери де Ниорту стать козлом отпущения и понести наказание за то, чего он не совершал. – Голос Алиеноры звенел от омерзения. – Что, по-твоему, сказал бы наш отец, узнай он об этом? Думаешь, одобрил бы?

– Он ушел из дома и оставил нас! А если говорить о предках, то наши дед и бабка нимало не волновались, что подумают другие. Жили и любили как хотели!

– Зато другим пришлось за это расплачиваться, включая тебя, потому что ты последовала их примеру.

– Лучше быть как они, чем засохнуть в одиночестве.

Алиенора отвесила сестре звонкую пощечину, тем самым поставив точку в перепалке. Ладонь Алиеноры горела не меньше, чем красная отметина на белой щеке. Задрожав, Петронилла уставилась на королеву взглядом, полным ненависти, боли и глупой бравады. В тот момент Алиенора увидела раненого зверька, загнанного в угол, но готового сражаться.

– Как мы дошли до такого, сестра? Неужели мы станем врагами? Нам ведь и так их хватает, так зачем же рвать друг друга на части?

В глазах Петрониллы погас боевой огонь. Она надрывно всхлипнула, потом еще раз, как будто от ее тела отрывали по кусочку.

– Петра… – Алиенора не могла видеть, что ее сестра так терзается.

Она притянула ее к себе и крепко обняла, слезы текли по ее лицу, а Петронилла все всхлипывала. Сестренка такая беззащитная, такая ранимая. Да этого Рауля кастрировать мало!

Как только буря прошла, Алиенора подвела Петрониллу к очагу, усадила, дала салфетку вытереть слезы и налила обеим вина.

– О чем ты думала? – спросила королева. – Рано или поздно все равно это должно было открыться. Такой секрет нельзя удержать.

– Мы жили сегодняшним днем, – шмыгнула носом Петронилла. – Будущее не имело значения.

– Будущее всегда имеет значение.

Девушка подняла правую руку и протянула Алиеноре ладонью вверх.

– Почему ты не можешь просто оставить нас в покое? Мы с Раулем уехали бы куда-нибудь вместе. Ты могла бы дать нам убежище в Аквитании. Там есть кому позаботиться о нас. Никто ничего не будет знать.

Алиеноре стало больно и досадно.

– Разумеется, все обо всем узнают. Ты живешь в мечтах. Только потому, что ты забываешь о мире, вовсе не означает, что мир забудет тебя. Вы с Раулем де Вермандуа не можете взять и затеряться в деревне, как какие-то крестьяне.

– Ты королева Франции, тебе по силам все, – строптиво произнесла Петронилла. – У тебя есть муж, своя собственная жизнь. Почему и мне нельзя?

Алиенора уставилась на сестру, не веря своим ушам.

– Рауль не свободен. Он женат на племяннице Тибо, графа Шампани. У него есть ребенок. А то, что сделала ты, называется блудом и прелюбодеянием.

– Он не любит жену и никогда не ездит домой к ней.

– Жизнь с Раулем не приведет тебя к счастью.

– А тебе откуда знать, что приводит к счастью? – парировала Петронилла. – Можешь взглянуть мне в глаза и сказать, что счастлива с Людовиком?

– У меня другая ситуация, и мы сейчас не обсуждаем, что происходит между мною и Людовиком.

– Ха! – Петронилла вскочила и начала расхаживать по комнате, потирая руки. – Делай что хочешь, а я ни за что не передумаю.

Какой ужас, подумала Алиенора. Она-то надеялась, что скрыла грешок сестры, но теперешний скандал уже не замять. Наверное, можно было бы сослать Петрониллу в монастырь Сента, но это все равно что впустить дикую кошку в голубятню. Жаль, она сразу не увидела, что происходит под ее носом, но теперь уже поздно об этом сокрушаться. Ущерб нанесен.

Глава 17

Париж, осень 1141 года

Притихший двор появился в Париже спустя неделю, преодолев тяжелый путь по осенним дорогам. Рауль ехал под охраной; Людовик позволил ему сесть на коня, но избегал с ним видеться. Той ночью в Пуатье они поговорили на повышенных тонах, или, вернее, Людовик орал, а Рауль пристыженно отмалчивался. После этого ни разу не общались. Беря пример с короля, остальные придворные с презрением отвергли Рауля, и хотя он ехал среди них, с тем же успехом он мог бы стать невидимкой – и это тот самый человек, который считался душой компании на длительных переездах со всеми его историями и шутками. За Петрониллой строго следили, перевозя ее в паланкине, подальше от процессии Рауля.

По прибытии в Париж Рауля препроводили в его покои и заключили под домашний арест, а Петрониллу отвели в покои Алиеноры, где глаз с нее не спускали и не дали ни одного шанса связаться с возлюбленным. Она по-прежнему вела себя упрямо и дерзко, ни в чем не раскаивалась, но Алиенора слышала, как она плачет за занавесями балдахина, и, несмотря на клятву оставаться непреклонной, сердце болело за сестренку.

– Людовик, могу я поговорить с тобой наедине? – спросила Алиенора.

Тот поднял голову, оторвавшись от чтения документа:

– О чем?

– Об одном нерешенном деле.

Людовик замялся, но потом все-таки приказал всем покинуть комнату.

Подойдя к широкому подоконнику с подушками, Алиенора подозвала мужа:

– Посидишь со мной? – Рядом стоял графин, и она налила вина в два бокала.

Он со вздохом бросил свиток на стол.

– Что на этот раз? – Сложив руки, он даже не шевельнулся, чтобы подойти к ней.

Алиенора тихонько потягивала вино, которое они привезли из Бордо, – оно напоминало ей родину.

– Я все думаю, как нам быть с Петрониллой и Раулем. Они не могут до конца жизни оставаться под замком.

Людовик дернул плечом:

– Почему же? Ты считаешь, мне следует ослабить поводья? Они совершили серьезное прегрешение перед Богом и предали нас обоих. Если ты пришла оправдывать их, то напрасно теряешь время.

Самоуверенность мужа ее возмутила.

– Как бы мы ни винили их, это все равно не решит проблемы. Я согласна, они должны покаяться, но я также думаю, что следует позволить им вернуться хоть к какой-то жизни. Рауль тебе нужен в совете, а Петронилла не может доживать свои дни наверху Большой башни.

Людовик внимательно изучал ногти. Немного погодя он тяжело вздохнул и, покинув кресло, присоединился к жене у окна.

– Если Рауль и твоя сестра исповедуются, а потом будут жить в раскаянии и раздумьях о своем грехе, я подумаю, что можно сделать.

– Благодарю. – Алиенора потупилась, понимая, что сейчас лучше всего немного уступить, чтобы поднять ему настроение. Она подозревала, что сестра не будет сожалеть ни капли, но если изобразит раскаяние, то тогда, возможно, найдется выход. Спустя минуту она задумчиво произнесла: – Будь мы обыкновенными людьми, все было бы гораздо проще, мы не находились бы в центре внимания. Петронилла и Рауль смогли бы пожениться, и все утряслось бы.

Людовик нахмурился:

– У Рауля есть жена. Он не свободен, чтобы жениться.

– Но когда он соблазнял мою сестру, то почему-то забыл об этом факте, – язвительно заметила она. – Может быть, у него и есть жена, но они давно живут врозь.

– Она племянница Тибо, графа Шампани.

– Да, и этот самый Тибо дважды проявлял неповиновение по отношению к тебе и вел себя так, будто ты не имеешь никакого веса. Если бы они поженились, Петронилла перешла бы под опеку своего избранника, а тебе не пришлось бы отсылать Рауля прочь. Конечно, без критики не обойдется, но со временем всем придется принять этот брак.

Людовик покусывал сустав большого пальца.

– Тебе придется всего лишь добиться расторжения брака для Рауля, чтобы они с Петрониллой могли пожениться, – сказала она тихим, вкрадчивым голосом. – Это решает нашу проблему.

Людовик нахмурился еще больше.

– Может быть, и решает, – медленно произнес он, – но нужно будет найти епископов, согласных расторгнуть брак.

– Я уже думала об этом. Епископ Нуайона – двоюродный брат Рауля, епископы Лана и Санлиса тоже нам не откажут.

Она выбрала тех, кого можно было подкупить или кто имел свой интерес. Они оба это понимали, но вслух не обсуждали, как обычно поступают из чувства такта, но Алиенора была твердо настроена сделать все, что в ее силах, и помочь Петронилле. Противники поднимут голову, но как только Людовик примет решение, можно рассчитывать, что он доведет дело до конца. Им скорее будет двигать желание дать щелчок Тибо из Шампани, чем обеспечить будущее Петрониллы, но это уже не важно.

– Очень хорошо, я напишу им, – коротко бросил он, – но будем держать это в секрете, пока не осуществим наш план. Твоей сестре и Раулю не повредит, если какое-то время они проведут в раскаянии и раздумьях о том, что их ждет впереди.

– Как пожелаешь.

– А ты ведь все заранее спланировала, еще до того, как пришла ко мне, да? – спросил он.

Она подняла на него глаза и положила руки ему на грудь.

– Совсем чуть-чуть, – призналась Алиенора. – Меня очень беспокоило это дело, только и всего, и я хотела поговорить с тобой. Я знала, ты примешь правильное решение.

С блеском во взгляде он обнял ее за талию и поцеловал. Идея унизить Тибо из Шампани с помощью племянницы наполнила его чувством безграничной власти, что переросло во внезапное сильное вожделение. А кроме того, ему захотелось поставить жену на место.

Алиенора охотно откликнулась на его желание, поскольку добилась своего; она решила проблему Петрониллы и Рауля, а заодно получила шанс зачать.

Холодный дождь превратил дороги на улицах Парижа в отвратительное зловонное месиво. Из дому не выйти, не запачкав туфель и одежды. Даже если удавалось обойти или перепрыгнуть лужи, все равно было не избежать брызг из-под колес.

Во дворце ставни держали открытыми, чтобы впустить дневной свет, но вместе со светом в комнаты проникали миазмы города – смесь затхлости, сырости и мокрой осени.

Закутавшись в теплую накидку, подбитую шкурками русской белки, Алиенора сидела перед жаровней в своей комнате и читала документ, с которого свисали печати на тесемках; несмотря на мрачный день и зловоние, она улыбалась.

Открылась дверь, и вошла Петронилла, а за нею привычный эскорт дам – сплошь солидные матроны. Сестра швырнула накидку на сундук и сняла головной убор, освободив длинные каштановые косы.

– Это конец! – Глаза ее сияли. – Мне отпущены все грехи, я теперь невиннее младенца. Все утро мыла ноги беднякам, после того как они таскались по грязным вонючим дорогам. Я раздавала им хлеб и милостыню, трогала их болячки. – Девушка наморщила носик. – Я вдыхала их зловоние и выдыхала вместе с молитвой. Я склоняла голову и молила о прощении. – Она бросила на сестру дерзкий взгляд. – Я не извинялась за то, что люблю Рауля. Я молилась только потому, что мне надоело быть изгоем. Люди от меня отворачиваются. Я осталась такой же, какой была, но теперь меня все ненавидят.

– Никто не испытывает к тебе ненависти. – Алиенора попыталась проявить терпение. – Иди сюда, сядь рядом.

Петронилла со вздохом подошла и взяла рукоделие, отложенное перед походом в церковь. Это была кайма рубахи с незаконченным орнаментом аканта, который она вышивала зеленым шелком.

– Послушай, – сказала Алиенора, – не знаю, будет ли тебе интересно, но мы с Людовиком в последнее время занимались одним вопросом: есть ли возможность аннулировать брак Рауля. Кажется, что-то получилось.

У Петрониллы шитье выпало из рук.

– Получилось? – переспросила она, не веря своим ушам.

– Не хотела говорить тебе раньше времени, пока не будет ясности. Кроме того, ты должна была искупить свое прегрешение, но мы отыскали трех епископов, согласных расторгнуть брак Рауля. – Она постучала пергаментом по ладони. – Если все пойдет гладко, вы с Раулем сможете пожениться, как только мы уладим этот вопрос.

Петронилла схватилась за сердце, словно стараясь его удержать, и охнула. Алиенора заботливо наклонилась к ней, но та замотала головой и радостно рассмеялась:

– Я знала, ты меня не подведешь! Что бы там ни было, мы одной крови. Это просто чудо. Я молила о чуде все время, что провела на коленях в церкви, когда мыла ноги беднякам! – Она обхватила руками Алиенору и расцеловала. – Спасибо, сестра, спасибо!

Алиенора тоже обняла ее в ответ, и в глазах у нее защипало от слез. Любовь сестры была абсолютно бескорыстной, и неважно, что она там натворила.

– Отныне я обещаю быть хорошей. Я стану лучшей женой в мире! – поклялась Петронилла. – У нас все пойдет по-старому, как было раньше!

Но Алиенора понимала, что возврата в прошлое нет: у нее хватало мудрости осознавать, что слишком многое переменилось, слишком многое сказано и сделано; и все же как приятно было снова чувствовать объятия Петрониллы и знать, что хоть какие-то связи неразрывны.

– А что Рауль? – спросила сестра. – Он знает?

– Ему расскажет Людовик. Мы ждали согласия епископов. – Алиенора предостерегающе подняла палец. – Учти, сопротивление будет сильным. Тибо де Шампань выступит против этого решения и воспримет его как личное оскорбление всему своему роду. Он и так в плохих отношениях с Людовиком из-за Тулузы, а последнее лишь усугубит положение. Подозреваю, он обратится к своему духовенству, чтобы оно доказало несостоятельность нашей просьбы.

– Им ничего не удастся, – заявила Петронилла, энергично покачав головой. Она снова обняла Алиенору. – Обещаю, больше никогда в жизни ни о чем не попрошу! Теперь у меня есть все!

Алиенора улыбнулась, но одними губами, поскольку иметь все – палка о двух концах. Значит, есть что терять.

Рауль с трепетом вошел в покои короля. Быстро огляделся и понял, что слуг отослали. Однако присутствовали аббат Сугерий, брат Людовика Робер де Дрё и его дяди – Гильом де Монферрат и Амадей де Мориен.

– Сир… – Рауль опустился на колени и склонил голову.

Короля он не видел уже несколько дней. За ним по-прежнему внимательно следили, хотя больше не держали под строгим домашним арестом. Исключенный из узкого круга приближенных, он в полной мере ощутил тяжесть наказания. Его оттеснили к краю, где он стал всеобщей мишенью для язвительных замечаний, как всякий впавший в немилость.

Людовик приказал ему подняться.

– Ты здесь для того, чтобы ответить за свое поведение, – ледяным тоном произнес король.

Рауль сник:

– Сир, моя жизнь в ваших руках. Я не жду снисходительности и сделаю все, что должен, лишь бы загладить свою вину.

Людовик облил его презрением:

– Именно так ты и поступишь. Ты всегда был боек на язык, но будем надеяться, что на этот раз слова у тебя не разойдутся с делом.

Рауль прокашлялся.

– Сир…

– Это семейное дело, но в той же степени и государственное, – продолжил Людовик. – Каково бы ни было мое решение, его последствия отзовутся далеко за пределами этой комнаты. Чтобы исправить существующее положение, ты должен жениться на сестре королевы.

Рауль уставился на Людовика, онемев от изумления.

– Я отыскал трех епископов, включая твоего кузена, готовых объявить твой брак с Леонорой потерявшим законную силу, что делает тебя свободным для брака с госпожой Петрониллой. – Людовик скривил губы. – Я бы решил дело по-другому, но, видимо, это лучший выход.

Рауль сглотнул.

– Даже не знаю, что сказать, сир.

– Редкий случай для тебя, – съязвил Робер де Дрё.

Король бросил на него предостерегающий взгляд.

– Свадьба состоится, как только епископы объявят недействительным твой первый брак и завершатся все приготовления. Пока решается этот вопрос, ты отправишься с аббатом Сугерием в Сен-Дени, где проведешь время в раскаянии вплоть до самой свадьбы.

У Рауля сжалось сердце. Он не хотел переступать порог аббатства из страха, что больше оттуда не выйдет, но разве был у него иной выбор? Жизнь его все равно проиграна, и Людовик легко мог в любой момент с ним расправиться. Пожилые священники поглядывали на него с плохо скрываемым презрением.

– Сир, вы милосердны, – сказал он.

– Отнюдь, – возразил Людовик. – Я руководствуюсь целесообразностью и необходимостью. А в этом скандальном деле нет ничего милосердного.

Рауль вышел из покоев короля как в тумане, но затем медленно начал сознавать, к чему ведет расторжение брака. Они с Леонорой виделись не чаще чем раз в год, да и тогда разговаривали редко. Она, скорее всего, будет даже рада избавиться от него. Единственное, что ей может не понравиться, – потеря статуса. Его слегка это беспокоило, но тут он был не в силах ничего изменить.

Вместо этого он начал думать о Петронилле. Рауль действительно ее любил; но, помимо физического влечения, она привлекала его и тем, что была сестрой Алиеноры, а пока королева оставалась бездетной, Петронилла являлась наследницей Аквитании. Если с его помощью она забеременеет, их отпрыск станет в очередь наследников герцогства. В общем, несмотря на тяжкий путь, который он прошел недавно не по своей воле, и будущие трудности, все еще может получиться неплохо.

Рауль и Петронилла поженились тихо на Святках, в часовне Святого Николая при королевском дворце; свадьба совпала с празднованием Рождества. Петронилла облачилась в платье из темно-красной шерсти, отделанное горностаем. Рауль был явно без ума от своей молодой невесты, как и полагалось жениху. Что́ невеста нашла в одноглазом мужчине за пятьдесят, двор не понимал, но она, казалось, была так же влюблена, как и он.

Сразу после свадьбы пара удалилась во владения Рауля к северу от Парижа, чтобы побыть вдвоем в качестве новобрачных и подождать, пока не уляжется пыль, поднятая скандалом. Однако беда не заставила себя долго ждать. Тибо де Шампань пришел в ярость от оскорбления, нанесенного племяннице, назвав Рауля прелюбодеем и развратителем молодых девиц. Бернар Клервоский поддержал его, и вместе они принялись осаждать папу. Тибо отомстил Людовику, оказав поддержку Пьеру де ла Шатру, избранному, но отвергнутому архиепископу Буржа, предоставив ему надежное убежище при своем дворе.

Король незамедлительно пригрозил отрубить голову де ла Шатру и выставить ее на шесте на Маленьком мосту в Париже, а заодно рядом разместить и голову Тибо. Он публично поклялся перед алтарем в Сен-Дени, что, пока он монарх, де ла Шатр никогда не переступит порога собора в Бурже. Папа Иннокентий тут же ответил тем, что отлучил от церкви всю Францию. Людовик написал ему яростное письмо, заявив, что всегда поддерживал церковь, уважал папу и что мятежное духовенство Буржа в союзе с Тибо – вот где настоящее зло.

Последовавшее молчание казалось затишьем перед бурей. Людовик жил в состоянии постоянного напряжения, нервы его были натянуты до предела, и весь двор подпрыгивал при звуке его шагов.

Алиенора перебирала кольца из шкатулки у себя в комнате. Отобрала несколько, собираясь раздать тем, кто хорошо ей служил. На дне блеснуло одно особое колечко, королева достала его и надела на палец. Когда-то оно принадлежало ее бабушке Филиппе. Несколько рубинов в оправе, напоминавших зерна граната. Камни, по преданию, символизировали ее род по женской линии, и перстень переходил из поколения в поколение.

Алиенора отвела руку в сторону, внимательно рассматривая кольцо и гадая, передаст ли она его когда-нибудь своему собственному ребенку. Людовик по-прежнему навещал ее время от времени. Увы, красные камни с тем же успехом могли символизировать ее бесполезно потерянную кровь каждый месяц, когда результат его нечастых посещений не укоренялся в ее утробе.

Мысли Алиеноры прервал тревожный стук в дверь. Гизела впустила запыхавшегося, раскрасневшегося оруженосца.

– Мадам, вас немедленно просит к себе король!

Она поднялась:

– Что случилось?

– Пришло письмо от папы. Король вас ждет.

Алиенора сразу догадалась, что новость плохая, судя по виду юноши. Приказав Гизеле следовать за ней, Алиенора прошла в покои Людовика.

Король сидел за своим аналоем, сжимая в руке пергаментный свиток. Выглядел он мрачно. Когда Алиенора вошла в комнату, он пригвоздил ее бешеным взглядом:

– Тибо де Шампань созвал совет в Труа, за моей спиной, и там присутствовал папский легат. Полюбуйся, что он сделал теперь! – Людовик сунул ей пергамент.

Королева прочитала свиток, и сердце ее упало. Папа поддержал протест Тибо де Шампаня, вступившегося за племянницу. Он объявил недействительным брак Рауля и Петрониллы, а также временно отстранил епископов, согласившихся расторгнуть первый брак де Вермандуа. Кроме того, Иннокентий приказал Раулю и Петронилле разъехаться под страхом отлучения и выразил удивление, что король потворствовал подобному союзу.

– Я не позволю, чтобы мне диктовали условия какие-то вездесущие прелаты! – бушевал Людовик. – Их слова не принадлежат Богу, и я не стану больше мириться с вмешательством Тибо де Шампаня или самого папы!

– Ты должен что-то сделать, – сказала Алиенора, прикидывая, кто бы мог замолвить за них словечко в Риме перед папой.

– Я так и думал. Пришло время уничтожить это осиное гнездо в Шампани. Если насекомое жалит, то погибает, раздавленное подошвой.

Позже, в их спальне, Людовик овладел ею со всей энергией, порожденной яростью, не заботясь, что причиняет ей боль, мстя ее телу, словно во всем была виновата она. Алиенора терпела, поскольку понимала, что как только он потратит все силы, его ярость тут же рассеется и она опять сможет на него влиять. Он, как капризный ребенок, подвержен приступам гнева. Когда все было кончено, король поправил одежду и, не говоря ни слова, вышел из комнаты. Она знала, что он пошел молиться: проведет всю ночь на коленях, раскаиваясь и умоляя Бога покарать его врагов.

Измученная его грубостью, радуясь, что он ушел, Алиенора обхватила подушку и попыталась найти решение проблемы с папской оппозицией, но так ничего и не придумала. Иннокентий – упрямый старый мул, а когда он все-таки к кому-то прислушивается, то почему-то выбирает самых отъявленных смутьянов вроде Бернара Клервоского, заступника Тибо. В конце концов она поднялась, зажгла свечу и опустилась на колени, чтобы помолиться. И хотя этот ритуал помог ей уснуть, ответа она не получила.

Глава 18

Шампань, лето 1142 года

Людовик набрал в рот вина, погонял во рту и, перегнувшись с седла, выплюнул. Если бы проглотил, то ему стало бы плохо. Уже несколько дней, как он мучился желудочными коликами, однако не настолько, чтобы отказаться сесть на коня, так что завоевание и разрушение Шампани проходило бойко. Он перешел границы – как географически, так и морально. С тех пор как монахи Буржа против желания короля избрали своего собственного архиепископа, Людовик утратил душевный покой. Обида и ярость всколыхнули старую трясину: всю растерянность маленького мальчика, которого забрали из детской и отдали церкви, чтобы воспитывать в строгой дисциплине; всю боль из-за вечного неодобрения холодной и непреклонной матери, считавшей его недостойным внимания; всю ярость на изменников и лгунов, которым он когда-то доверял. Ему снились страшные сны про демонов, хватавших его за ноги и тянувших в пропасть, а он царапал гладкий откос, пытаясь зацепиться. Даже горящие всю ночь свечи не давали ему достаточно света, и он взял за обыкновение ставить у полога капеллана и тамплиера, которые несли бдение до утра.

Между дневными маршами по Шампани Людовик проводил время на коленях, в молитвах Господу, но ум его оставался затуманенным, и Господь проявил себя только в том, что дарил ему победу за победой, когда он продвигался по долине Марны. Его армия не встречала сопротивления, мародерствовала и грабила на своем пути, вытаптывая виноградники, сжигая поля и оставляя за собой полную разруху. Каждый завоеванный и разграбленный Людовиком город был победоносным ударом по графу Тибо и монахам Буржа. Ему казалось, будто он сражается за честь семьи, мстит за все прежние унижения от графов Шампани. Но он давно сбился с пути и потерял ориентир, его компасом оставалось лишь сознание, что он король с божественным правом властвовать и все должны склонять свои головы под его ярмо.

Армия подступала к городу Витри, недалеко от реки Со. Жители соорудили баррикады из пеньков и перевернутых повозок, укрепили стены булыжником как могли, но оказались беспомощны перед наемниками, которые по приказу Людовика пошли в атаку.

Штурм был яростный и безжалостный. Постройки на окраине занялись огнем. Вскоре он перекинулся на амбары и быстро распространился от одного дома к другому, раздуваемый горячим летним ветром. Людовик направил своего жеребца на холм и оттуда наблюдал, как его отряды несут разорение. Среди клубов дыма и языков пламени звучали боевые крики, лязгало оружие. В висках стучала тупая боль, и свинцовая тяжесть в животе заставляла его думать, будто вся мерзость внутри его сейчас поднимется к горлу и хлынет темной массой. Кольчуга представлялась ему бременем греха, отягощающим его тело.

К нему подъехал брат Робер, с трудом сдерживая боевого коня, несмотря на то что был умелым наездником. Солнце блестело на его кольчуге и шлеме, отражаясь в них огненными бликами.

– Ветер меняется, так что к утру от города останутся одни головешки.

– Тибо де Шампань сам виноват, – мрачно изрек Людовик.

Робер пожал плечами:

– Остается только гадать, в чем мы виноваты.

Между братьями повисла тяжелая пауза. Людовик резко развернул коня и поехал к палатке, установленной слугами, чтобы он мог отдохнуть в тени, пока войска уничтожали Витри.

Холстина несколько сдерживала испепеляющую силу солнца. Людовик отпустил всех, а сам помолился на коленях перед своим личным небольшим алтарем. Холодное золото и мрамор, скрывавший различные святые реликвии, дарили ему минутную передышку от тревожной красной тьмы, что царила в мозгу. Бернар Клервоский когда-то предостерегал его, что Господь способен лишать королей дыхания, поэтому теперь он внимательно следил за каждым своим вдохом, за весом кольчуги, его власяницы грехов. Читая молитвенник, король перебирал четки, пытаясь найти успокоение в холодных гладких агатах.

Полы палатки распахнулись, и появился Робер.

– Церковь объята огнем, – сообщил он. – Внутри собрались почти все горожане, включая женщин и детей.

Людовик уставился на него, понимание пришло не сразу, а вместе с ним – ужас. Пусть монахи Буржа заслужили все, что им выпало, но церковь все равно остается домом Господа. Да, он сеял разорение на землях Тибо, но ведь люди могли убежать или найти укрытие.

– Я не отдавал такого приказа. – Король вскочил.

– Она занялась от горящих домов.

– Так дайте возможность людям спастись. – Перед молитвой Людовик снял перевязь с мечом, но теперь снова ее пристегнул. – Прикажи воинам расступиться.

– Поздно, брат.

Чувствуя дурноту, король последовал за Робером обратно на холм. Церковь действительно полыхала: крыша, стены – все. Ветер переменился, и пламя поднималось к небу огромными языками тысячи дьяволов. Никто бы не смог выжить в таком пожаре.

– Затушите огонь! – велел Людовик, изменившись в лице. – Пусть черпают воду из реки. – Ему показалось, будто его кольчуга превратилась в раскаленную решетку, а языки пламени, отражаясь на оружии, оставляли несмываемые пятна.

Робер искоса посмотрел на него:

– С тем же успехом ребенок пытается потушить костер, писая на него. Мы даже близко не сможем подойти.

– Делайте, и все!

Робер повернулся и начал коротко отдавать приказы. Людовик велел подать ему коня, и как только оруженосец подвел серого жеребца, он схватил поводья и взлетел в седло. Он мчался галопом по тропе, и остальные с трудом за ним успевали. Когда король въехал в город, все постройки вокруг пылали и клубы удушающего дыма закрывали обзор. Он ехал сквозь арки огня. Временами языки пламени вырывались в его сторону, словно стараясь притянуть к себе и поглотить. Конь под ним нервничал, куда-то рвался, Людовик с трудом удерживался в седле и в конце концов был вынужден отступить. Колодцы и ведра уничтожил огонь, и даже с открытым доступом к реке церковь со всеми прихожанами была обречена.

Людовик вернулся в лагерь с откинутой назад головой, по его обожженным щекам текли слезы. Брови были опалены, как и тыльная сторона ладони, словно получившая стигмат, а мозг, казалось, пожирает красное пламя.

Ночь он провел на коленях перед алтарем, не позволяя никому обработать его раны. В предрассветный час, при тусклом свете, когда от пепелища поднимался дымок, а над рекой клубился туман, он посетил тлеющие руины церкви – погребальный костер, где погибло больше тысячи мужчин, женщин и детей. Огонь погас, но обугленные головешки все еще отдавали жар. Краем глаза, хотя он старался не смотреть, Людовик увидел скрученные черные тела, напоминавшие корни мореного дуба, поднимающегося из болота. Запах обгоревшей плоти, древесины и камня был невыносим. Упав коленями на горячие угли, он заплакал и между всхлипываниями взывал к Богу в раскаянии и страхе. Однако его гнев на Тибо де Шампаня и монахов Буржа только усилился, потому что это святотатство произошло целиком по их вине.

Глава 19

Париж, лето 1142 года

Алиенора оглядела комнату, убранную к торжественной встрече воина-победителя: Людовик возвращался из Шампани. Вода уже была нагрета, и ванна приготовлена для купания. Лучшие простыни проветрили и постелили на кровать с балдахином из золотой парчи, в жаровнях дымили кусочки ладана. Слуги расставили на столах, покрытых тонкими белыми скатертями, праздничное угощение: зажаренных до корочки певчих птиц, сырные тарталетки, миндальные шарики, пропитанные медом, выпечку и оладьи, ароматный хлеб и вазу с кроваво-красной вишней.

Пока Людовик отсутствовал, она получала редкие и скупые сообщения. Кампания проходила успешно. Они не встретили почти никакого сопротивления со стороны графа Тибо: несмотря на все бойкие заявления последнего, Шампань имела свои уязвимые места, ее оборона не выстояла против французов. Естественно, церковь осудила действия Людовика. Посыпались письма от Бернара Клервоского и папского двора в защиту Тибо. Людовику приказали прекратить атаки на Шампань, чтобы не рисковать своей душой. Тот подчинился и повернул назад, но его войска остались в Шампани и продолжали разорять земли. Насколько понимала Алиенора, Людовик выполнял свой долг, заставляя Тибо повиноваться, и выполнял его хорошо. Она предвкушала победоносное возвращение и поэтому оделась с особой тщательностью: расшитое геральдическими лилиями платье, сложная прическа из сплетенных кос, корона, украшенная жемчугом и горным хрусталем.

Когда камердинер объявил о прибытии Людовика, сердце Алиеноры громко застучало. Ей отчаянно хотелось увидеть мужа – его высокую атлетическую фигуру и чудесные волосы с серебристым отливом. Она представляла, как бросится к нему в объятия, осыплет поцелуями. Быть может, им удастся начать сначала; притвориться, что они впервые встретились как мужчина и женщина, а не как юноша и девушка. Она покинула комнату с придворными дамами и прошествовала в большой зал, чтобы поприветствовать вернувшегося домой мужа.

Людовик вошел вместе с вассалами в зал под помпезное звучание труб. Алиенора поискала его взглядом, но нигде не заметила ни блестящих светлых волос, ни переливчатого золотистого шелка – никаких признаков, что он тут. Там, где она ожидала его увидеть, стоял лишь оборванный, грязный монах с поникшими плечами. В первую секунду она даже подумала, что это один из помощников Бернара Клервоского, но потом монах поднял голову, взглянул на нее, и она с изумлением поняла, что перед ней ее собственный муж. Боже, боже, что с ним случилось? Он превратился в старика! Собравшись с силами, она присела перед ним, склонив голову. Людовик, шаркая, подошел к ней, поднял и поцеловал в губы. Алиеноре показалось, будто к ней прикоснулась смерть. Липкие руки, зловонное дыхание – от омерзения ее чуть не вырвало. От него несло потом и болезнью. На голове блестела монашеская тонзура, а вокруг выбритой макушки волосы слиплись от грязи, былая серебристость исчезла. Коротко состриженные, они больше не казались светлыми, а скорее седыми.

Алиенора сознавала, что на них смотрят все придворные и слуги. Поймав взгляд Робера де Дрё, который едва заметно покачал головой, она пришла в себя и дотронулась до рукава Людовика. Ей даже удалось не поморщиться, когда на ее руку перепрыгнула блоха.

– Сир, – произнесла королева, – я вижу, вы устали. Не хотите ли пройти в свои покои и позволить мне поухаживать за вами?

Людовик помедлил с ответом, но потом разрешил увести себя из зала. Добравшись на заплетающихся ногах до своей комнаты в Большой башне, он посмотрел на разложенное угощение, и у него дернулся кадык. Едва взглянув на ванну и дымящиеся котлы с горячей водой, он покачал головой.

– Если я поем, то меня вырвет, – сказал он, – а в каком состоянии пребывает мое тело, не имеет значения.

– Это не так! Ты должен поесть после дороги и вымыться для легкости и покоя.

– Ничего я не должен. – Людовик опустился на стул и закрыл лицо руками.

Алиенора встала на колени, чтобы снять с него сапоги, и отпрянула, почувствовав зловоние от его ног. Омерзительно до невероятности: грязь между пальцами, слезающая кожа. Отросшие ногти с черной каймой. Ее снова чуть не вывернуло. Краем глаза она заметила, что Рауль де Вермандуа и Робер де Дрё переглянулись.

– Принесите мне миску с теплой розовой водой и полотенце, – строго приказала она оторопевшей горничной.

– Я уже сказал, что не нуждаюсь ни в каких услугах! – натянуто бросил Людовик.

– Но это священная обязанность – омыть ноги странника, – возразила Алиенора. – Неужели ты предпочтешь, чтобы я отказалась от этого долга?

Он устало махнул рукой, сдаваясь. Когда горничная принесла воду, Алиенора собрала всю свою решимость перед отвратительной задачей – вымыть ему ноги. Она все никак не могла понять, что же с ним случилось. Он выступил в поход как великий монарх, во главе армии, под развернутыми знаменами, полный решимости растоптать Тибо де Шампаня, а вернулся как одичавший схимник, изнурявший себя голодом и молитвами до сумасшествия.

Людовик продолжал отказываться от еды и вина, пока Алиенора не принесла ему ключевой воды в халцедоновой чаше.

– Это очистит тебе кровь, – пояснила она.

Он поднес чашу к губам дрожащими руками и пил мелкими глотками, а она опустилась на колени, чтобы доделать начатое. Потом поднялась и дотронулась до его лба, чтобы посмотреть, нет ли жара, но он оттолкнул ее руку. И тут же раскаялся.

– Мне нужно отдохнуть, – пробормотал Людовик, – только и всего.

– Но нельзя же ложиться в таком виде. Переоденься хотя бы во что-то более подходящее для спальни, а не для конюшни.

– Мне все равно, – сказал Людовик, но позволил служанкам снять с него грязную одежду.

Алиенора в очередной раз пришла в ужас. Если его верхняя одежда была просто грязной, то нижняя рубаха и штаны насквозь истлели. Следы блошиных укусов по всему телу, а каждую складку на коже и морщину заполняла вонючая черная грязь. Он потерял упитанность, превратившись в костлявого старика. Она пыталась понять, когда в последний раз ему довелось отведать приличную пищу, и почувствовала смесь отвращения, сострадания и глубокой тревоги.

– Теперь я позабочусь о тебе, – успокоила она мужа, протирая истощенное тело тряпицей, смоченной в розовой воде.

Он покачал головой:

– Пустая трата времени.

Людовик отказался надеть рубашку из тонкого полотна, которую она ему приготовила, а настоял на грубой рубахе из тех, что ее дамы шили для раздачи бедным. По крайней мере, та была чистой, и Алиенора согласилась с его капризом. В конце концов ей даже удалось уговорить мужа прилечь на кровать. Мало того что он оставил гореть все свечи, так еще приказал выставить с обеих сторон капелланов, чтобы те молились за его душу.

Алиенора покинула спальню в крайнем волнении. Одно дело разбираться с врагами, когда тебя защищает могущественный муж, но, если Людовик растерял всю свою силу, последствия ее ждали ужасающие.

– Что с ним случилось? – набросилась она на Рауля де Вермандуа и Робера де Дрё. – Почему он такой? Рассказывайте!

Рауль устало потер пальцем нашлепку на глазу:

– Он давно сам не свой, но Витри окончательно его доконал… Он почти не ел и не спал с тех пор и, как сами видите, держит при себе капелланов круглые сутки.

– А что случилось в Витри? В письмах, что я получала, не было ни слова.

– Сгорела церковь с горожанами внутри – больше тысячи мужчин, женщин и детей, – сказал Робер и, отведя взгляд, сглотнул. – Не хотелось бы мне когда-нибудь вновь увидеть такое или почувствовать тот запах. Боюсь, это и повредило ум брата. Он обвиняет Тибо де Шампаня и монахов Буржа, но в то же время видит и свою вину, будто его рука держала факел.

– Вам следовало предупредить меня до его приезда, – упрекнула Алиенора. – Я бы подготовилась лучше.

– Мы думали, он придет в себя и примирится с этим. Может, так и будет теперь, когда он в Париже. – Рауль бросил на нее пронзительный взгляд. – По ночам он звал вас… и свою мать.

Алиенора прикусила губу. Она не была готова к этому – даже не представляла, что такое может случиться, – но необходимо привести Людовика в чувство. Если этого не сделать, то другие воспользуются моментом, а у нее так мало союзников при французском дворе.

Глава 20

Замок Аррас, октябрь 1143 года

В доме Рауля, в Аррасе, Алиенора и Петронилла сидели у окна. Листья на деревьях меняли окраску на золотистую и красновато-коричневую. Петронилла проводила здесь время, оставшееся до родов, зачав после возвращения Рауля из Шампани.

– Ребенку не осталось места, чтобы брыкаться, – пожаловалась Петронилла. – Уверена, ждать недолго, иначе меня разорвет пополам! – Она положила руку на огромный живот. – Я уже сейчас с трудом передвигаю ноги.

– Ты хорошо выглядишь, – сказала Алиенора.

Сестра действительно расцвела: прекрасный цвет лица, блестящие как шелк волосы.

Петронилла слегка приосанилась:

– Рауль тоже так говорит.

– Теперь, когда папа Иннокентий умер, мы, быть может, сумеем пересмотреть вопрос с архиепископством в Бурже и твоим замужеством. Папа Целестин готов проявить бульшую сговорчивость. Он уже заявил, что отменит отлучение Франции.

Петронилла вздернула подбородок:

– Не важно, что говорит папа. Я знаю, что я замужем за Раулем. – Она вновь взялась за рукоделие. – Как там Людовик?

Алиенора скорчила гримасу:

– Лучше, чем после возвращения из Шампани, но все равно он очень изменился. Одевается как монах и разговаривает тоже как монах. – Она нетерпеливо махнула рукой. – Только и знает что «Бог хочет это» и «Бог хочет то». Ты даже не представляешь, сколько всего хочет Бог! Иногда я не вижу Людовика целыми днями, а если все-таки мы видимся, то говорить с ним невозможно. Вы с Раулем легко разговариваете, смеетесь и целуетесь, хотя Рим отлучил вас от церкви и очернил. Но стоит мне потянуться к Людовику, как он отступает, словно я нечистая. Вот ты сейчас носишь ребенка, но как мне дать наследника Франции, если я сплю одна? Вернувшись из Витри, он ни разу со мной не ложился.

– Тебе следует дать ему приворотного зелья, – предложила сестра. – Брось несколько зернышек мелегетского перца[13] ему в вино.

– Я уже пробовала, но толку никакого.

– Тогда, видимо, нужно переодеться монахиней или монахом… или тамплиером. Тоже пробовала?

Алиенора погрозила сестре пальцем:

– Довольно. Ты заходишь слишком далеко.

– Разве? – Петронилла посмотрела на нее долгим взглядом и поднялась, прижав ладони к пояснице. – А я бы сделала это, если бы потребовалось. Кто знает, вам обоим могло бы понравиться.

Алиенора прикусила губу. Петронилла неисправима, и все же в ее словах была тревожившая королеву правда. Замечание насчет тамплиера произвело на нее впечатление. Людовик давно прислушивался к финансовым рекомендациям некоего рыцаря-тамплиера по имени Тьерри де Галеран, который был советником еще его отца. Этот евнух, ставший таким уже в зрелом возрасте, все еще производил впечатление силы и мужественности. Людовик полностью попал под его влияние, особенно с той поры, как Тьерри занял пост у королевской кровати, охраняя ночью покой короля и разгоняя страхи перед демонами. Однажды Алиенора вошла к мужу рано утром и увидела, что Тьерри, в одной нижней рубахе и штанах, умывается над тазиком Людовика. Королева заподозрила, что он и Людовик делили одну и ту же постель, платонически или как-то по-другому, но подозрение – еще не доказательство, а она не могла заставить себя сделать последний шаг и выяснить это.

Алиенора во все глаза смотрела на вымытую и запеленатую малышку, лежащую у нее на согнутом локте. Девочку окрестят Изабеллой, как было принято в роду Вермандуа. Кожа мягче цветочных лепестков, волосы на маленькой головке блестели, как золотая монета, – совершенная красавица.

Петронилла, родившая быстро и легко, уже сидела в кровати на чистых простынях, потягивала вино с травами для восстановления сил и наслаждалась вниманием, вызванным свершившимся событием.

– Мадам, ваш супруг просит позволения увидеть вас и ребенка, – объявила служанка, дежурившая у двери.

– Отдай мне ее, – велела Петронилла сестре, отставив чашку и властно махнув рукой. Алиенора осторожно переложила маленький сверток на руки Петронилле и не без зависти наблюдала, как сестра принимает вид Мадонны. – Скажите моему господину, что я рада принять его, – обратилась она к горничной.

Рауль вошел в спальню и на цыпочках приблизился к кровати, что выглядело довольно нелепо, поскольку он был большой мужчина. Он нежно поцеловал жену. Его взгляд на секунду задержался на ее разбухших грудях, и она тихо рассмеялась.

– Они пока не для тебя, – сказала Петронилла.

– Раз так, с нетерпением жду того дня, когда запрет будет снят. – Он отвернул одеяльце, чтобы посмотреть на новорожденную. – А-ах, она почти такая же красавица, как ее умная мама.

Алиенора оставила Рауля и Петрониллу, подойдя к окну. Ее охватила тоска и желание плакать, ведь у нее с Людовиком никогда не будет таких нежных, доверительных отношений. Он ужаснулся бы от одной мысли приблизиться к родовой комнате, не говоря уже о том, чтобы взять ее за руку, посидеть рядом сразу после деторождения, особенно если бы родилась девочка, – ведь это замарало бы его чистоту, а пол ребенка он посчитал бы неудачей. Взаимоотношения ее сестры и Рауля, где нашлось место и подтруниванию, и откровенной чувственности, и неподдельной любви, заставляли ее горло сжиматься. Петронилла, несмотря на все сопротивление, которое ей пришлось выдержать, была по-настоящему богата, а ее старшая сестра, находясь сейчас в этой спальне, наблюдая, как они радуются друг другу и своей дочери, чувствовала себя обделенной и нищей.

– Родилась девочка, – сообщила Алиенора мужу. – Назвали Изабеллой.

Людовик хмыкнул:

– Это даже к лучшему, ведь у Рауля есть сын от первого брака. Так хотя бы не будет борьбы за наследство.

– Но она может родить еще и сына. Первый ребенок у нее родился довольно быстро.

– Этот мост можно перейти позже. У нас есть по крайней мере год передышки.

Алиенора налила кубок вина и поднесла Людовику. Сегодня он надел длинную тунику из простой шерсти, выкрашенную в темно-синий цвет, и повесил на шею большой золотой крест с сапфирами. Хотя он сохранил тонзуру, вокруг обритой макушки отросли волосы с прежним серебристым отливом. С Божьей помощью он частично восстановил душевное равновесие после возвращения из Шампани, так что некогда грязный отшельник теперь напоминал эстета-церковника высокого ранга. Он производил вполне приятное впечатление, и, несмотря на их разногласия, Алиенора по-прежнему испытывала к нему теплые чувства. А кроме того, визит к Петронилле и Раулю подстегнул ее к новым попыткам зачать. Это было политически важно для нее, для Франции и для ее мужа.

– Я скучала по тебе в отъезде, – сказала она, опуская руку на его рукав.

– Я тоже скучал, – ответил он настороженно.

– Придешь ко мне позже?

Он замялся, и она буквально видела, как он перебирает всевозможные причины отказаться. Алиенора подавила гнев и нетерпение. Петронилле никогда бы не пришлось хотя бы раз просить мужа об этом.

– Мы должны зачать наследника, – напомнила она. – Нашему браку больше шести лет. Я не могу дать ребенка Франции без твоего участия. Неужели это так трудно понять?

Людовик отошел от нее и, выпив вина, взглянул на реку. Алиенора позволила ему постоять в одиночестве немного, но потом все-таки приблизилась.

– Позволь размять тебе плечи, – ласково предложила она. – Я же вижу, как ты напряжен, и мы с тобой давно не разговаривали.

Он вздохнул и дал отвести себя к кровати. Алиенора принесла маленький пузырек ароматического масла из ниши в стене и велела ему снять верхнее платье и рубашку. Кожа у него была белая и гладкая, прохладная, как мрамор. Она принялась за дело медленными плавными движениями.

– Как ты думаешь, новый папа разрешит расторгнуть первый брак Рауля?

– Не знаю, – ответил он, не поднимая головы. – Отлучение он отменил, но отдельные группировки продолжают давить на него, уговаривая не сдавать позиций. Завтра в Сен-Дени пройдет собрание с Бернаром Клервоским и Сугерием, где обсудят этот вопрос.

– А как насчет де ла Шатра и Буржа?

И тут же почувствовала, как он напрягся под ее ладонями.

– Пока новостей нет. Я дал клятву, и они знают мою позицию.

Продолжая массировать и разглаживать, Алиенора бросила как бы между прочим:

– Если бы ты принял де ла Шатра, то тем самым убрал бы весь ветер из их парусов и мы смогли бы идти дальше.

– Ты хочешь, чтобы я отступил от своего слова? – Он повернулся и посмотрел на жену, гневно сверкая глазами. – Ты согласна, чтобы я лавировал между ними, как вероломный змий? Так вот, я дал клятву, и этим все сказано.

Алиенора полагала, что он проявляет глупое упрямство, но попыталась смягчить настроение мужа.

– Разумеется, ты должен поступать так, как считаешь нужным, – проворковала она, потом поцеловала его в ухо, шею и опустилась ниже, под рубашку.

Людовик перевернулся, со стоном обнял ее и тоже начал целовать. Алиенора распустила косы и тряхнула головой, так что волосы рассыпались по плечам золотистыми волнами. Ее мучила тупая боль внизу живота, и она знала, что на этот раз обязательно понесет. Семя внутри ее тела созрело и ждало. Людовик потерся о нее лицом, уколов бородой, потом прижался к ней, развязал шнуровку по бокам платья и сунул туда руки. Они перекатились по кровати, срывая одежду, задыхаясь между поцелуями. Алиенора освободилась от платья, затем быстро сорвала сорочку, оставшись в одних чулках с голубыми шелковыми подвязками. Людовик, все еще в лосинах и коротких штанах, пожирал ее глазами и облизывал губы. Его бледное лицо горело похотью. Она легла на спину и раздвинула ноги:

– Людовик, иди ко мне. Пусть у нас будет ребенок.

Он упал на нее, энергично двигая бедрами. Алиенора освободила его от одежды и направила, чувствуя твердость под рукой. Король стонал от ее ласковых прикосновений, но, когда она вся открылась, вдруг обмяк.

– Людовик?

Он оттолкнул ее и откатился в сторону, а когда она потянулась к нему, то ударил ее.

– Оставь меня в покое с этими приемчиками шлюх! – Людовик засунул свое поражение обратно в штаны и, чуть не плача, набросил рубаху, после чего выбежал из спальни.

Алиенора села в постели и закрыла лицо руками. Пальцы еще сохранили его запах. Что ей теперь делать? Как до него достучаться? Если так будет продолжаться, ее положение королевы может пошатнуться. К тому же, как бы она ни любила Петрониллу, она хотела, чтобы после нее Аквитанией правил ее родной отпрыск, а не тот, которого зачал Рауль де Вермандуа. Она устало надела сорочку и платье. Возможно, Петронилла была права. Ей, видимо, следовало переодеться монахиней… или тамплиером.

– Господь не любит меня, хотя я все время стараюсь его слушаться, – сказал Людовик Сугерию под гулкими сводами резных колонн в новой внутренней галерее аббатства Сен-Дени.

Свет от великолепных витражных арок за его спиной усеял плиточный пол разноцветными бликами. Людовик опустился на скамью и потер ладонями тонзуру.

Аббат Сугерий прервал размышления в своей келье, чтобы принять монарха, который прискакал на взмыленном коне в состоянии крайнего волнения.

– Почему вы говорите, что не пользуетесь любовью Господа, сын мой? Неужели из-за предстоящей встречи? Это вас беспокоит?

Людовик покачал головой.

– Нет, – уныло ответил он. – Это будут очередные переговоры, на каких я бывал много раз. – Король дернул кадыком, пытаясь найти слова. – Все оттого… оттого, что я не могу породить наследника. Я проклят, лишен своего предназначения как король и мужчина. – Он поднял измученный взгляд на Сугерия. – Я поклялся во всеуслышание, что де ла Шатр никогда не пересечет порога собора в Бурже как архиепископ. Вы думаете, эта клятва является причиной моего поражения? Королева предлагает, чтобы я отказался от своих слов, но разве можно это сделать, когда я поклялся перед Богом?

Сугерий нахмурился, глядя на него:

– Что мешает вам произвести наследника вместе с королевой?

Людовик покраснел.

– У меня… не получается, – пробормотал он. – Я прихожу к ней, преисполненный намерения зачать ребенка, но тело отказывается подчиняться моей воле – иногда в последний момент. Это Божье наказание.

Сугерий опустил сухую ладонь на плечо короля:

– В таком случае вы должны попросить у Господа помощи и милосердия, так же как и королева. Он покажет вам путь, если вы попросите Его с открытым сердцем.

– Я уже просил, – проворчал Людовик. – Я молился и делал подношения, но Он до сих пор не ответил. – Король наклонился, сцепив руки. – Возможно, это ее вина, – сказал он, кривя рот. – Возможно, она совершила какой-то проступок, разгневав Господа. В конце концов, это она не выносила наше дитя.

– Это на ее совести, не на вашей, – бесстрастно заметил Сугерий. – Что касается вас, внемлите моему совету, откройтесь Божьей воле с истинным смирением и примите Его наказание, если понадобится. А я сделаю для вас, что смогу, как делал всегда. – Он нежно переложил ладонь на тонзуру Людовика. – Однако вполне возможно, королева права. Если вы проявите смирение, согласившись позволить Пьеру де ла Шатру занять место архиепископа в Бурже, это умерит давление на вас и на Францию, что, в свою очередь, приведет к большей гармонии в вашей жизни. Я буду молиться за вас и просить Господа благосклонно отнестись к вам и к королеве. – Спустя секунду он добавил: – Никому из вас не повредит проявить смирение и уважение к аббату Бернару. Он ужасный враг, но всесильный союзник, и в ваших же интересах отлучить его от Тибо де Шампаня.

Людовик почувствовал себя чуть лучше.

– Вы правы, – согласился он. – Я подумаю над вашим советом. – Он поднял глаза к великолепным витражам.

Их сияющая прозрачность вселила в него слабую надежду и вдохновение. Сугерий всегда знал, что к лучшему.

Алиенора держала в руках кубок из горного хрусталя. Держала крепко, но все равно воображала, как он падает и разбивается на мелкие осколки, будто лед, раздавленный в замерзшем пруду.

Людовик предложил преподнести его Сугерию, сделать дар на освящение новой церкви в Сен-Дени. Он буквально загорелся своей идеей, как будто не было никакой слезливой ярости вчерашней ночью.

– Самое подходящее для него место, – убеждал король.

– Тем более что Сугерий давно к нему присматривается.

– Это не его идея, а моя. – Людовик строго взглянул на жену. – Я увидел свет, сияющий сквозь окна, и спросил себя, какой подарок на освящение мог бы сравниться с этой благодатью. А потом подумал, наш дар мог бы заставить Господа пролить свой свет на нас и подарить нам ребенка.

Тусклый дневной свет раскрасил кубок в различные оттенки белого и бледно-серого, ни искорки прежнего небесного огня. Алиенора почему-то решила, что он больше никогда не засияет в ее руках. Помнить, что ты любима, – действительно непосильная задача. Она всегда знала, что Сугерий в конце концов получит кубок, хотя какое это имело значение? Лишь бы Людовик сумел исполнить свой долг. Если кубок совершит такое чудо, то он стоит своей цены.

– Как пожелаешь, – согласилась королева. – Делай все, что сочтешь нужным. – И она протянула ему кубок, совсем как тогда в Бордо, с той же осторожностью, но уже с другими чувствами – безучастием, а не оптимизмом.

Людовик взял его, и на секунду их пальцы переплелись. Потом он отстранился.

– Я решил нарушить клятву и позволить Пьеру де ла Шатру принять пост архиепископа в Бурже, – сказал он.

Алиенора посмотрела на мужа.

Он презрительно скривил рот:

– Великий позор для короля – нарушать свое слово, но у меня нет выбора. Я сделал все, что мог, однако это все равно что бить кулаками в стену крепости, пытаясь ее разрушить, – руки сотрешь до крови, а толку никакого.

– В обмен мы могли бы рассчитывать на то, что с брака Рауля и Петрониллы будет снят запрет, – быстро сообразила Алиенора.

– Это еще предстоит обсудить, – ответил он так, чтобы она не надеялась на положительное решение. – Полагаю, ты тоже сыграешь свою роль.

С этими словами он вышел из комнаты, держа кубок, словно маленького ребенка.

Алиенора вздохнула, а потом расправила плечи. Она сделает все, что должна. Пусть Людовик перестал бить кулаками в стену, но есть другие, более изощренные средства разрушить крепость.

Глава 21

Париж, июнь 1144 года

Освящение обновленной и расширенной базилики Сен-Дени, усыпальницы королей Франции, состоялось 11 июня и привлекло толпы верующих со всей страны. За одну ночь в небольшом городке Сен-Дени выросли целые поля палаток. Каждая гостиница трещала по швам, все таверны с номерами в радиусе двадцати миль были забиты гостями. Все жаждали увидеть перестроенную церковь, сияющий интерьер которой, по слухам, напоминал драгоценный реликварий, созданный для самого Бога. Даже в извести были вкрапления самоцветов.

Алиенора переночевала в гостевом доме при аббатстве, тогда как Людовик провел всю ночь в бдении с Сугерием, монахами и различными церковными деятелями, включая тринадцать епископов и пять архиепископов.

Комнату в гостевом доме Алиенора разделила со свекровью, которая специально приехала на церемонию из своих вдовьих владений. Женщины держались учтиво, но холодно. Они не виделись с рождественского пира – это и позволяло сохранять выдержку. Аделаида оглядела ярко-красное шелковое платье Алиеноры, слегка скривив рот, словно находила его вычурным и безвкусным, но свои мысли оставила при себе. Она также не упомянула Петрониллу и Рауля, хотя само умалчивание этой темы зияло как черная дыра в том разговоре, который все-таки состоялся. Петронилла и Рауль не приехали потому, что были отлучены и не могли войти в церковь.

Туманным утром, все еще холодным и сумеречно-голубым, женщины покинули гостевой дом и проследовали в церковь с новыми дверьми из позолоченной бронзы и начертанными надписями: «Сияет благородное изделие, но будучи благородно сияющей, работа эта должна освещать умы, чтобы они могли продвигаться средь истинных светов к Истинному Свету, в который истинный вход есть Христос». Алиенора прочитала слова и подняла глаза на притолоку, где было написано: «Прими, строгий Судья, молитвы твоего Сугерия. Окажи мне милость быть причисленным к Твоим овцам».

Повсюду Сугерий оставил свою печать, если не в виде самого имени, как на дверях, то блеском золота и драгоценных камней и разноцветными лучами, струящимися сквозь яркие стеклянные витражи. Золотой алтарь сиял аметистами, рубинами, изумрудами и сапфирами, стоившими целое состояние. Хоры украшал великолепный двадцатифутовый крест, отделанный золотом и самоцветами, – его изготовили знаменитые маасские золотых дел мастера. Темнота засияла. Алиеноре показалось, будто она находится в сердце драгоценного камня или на самом деле в реликварии, и она обрадовалась, что надела красное шелковое платье со всеми украшениями, сделавшими ее частью этой блестящей, светящейся картины.

Людовик, в простой одежде кающегося, пронес по церкви на высоко поднятых руках серебряный реликварий со святыми мощами Дионисия. Вокруг растекались ароматные струйки дыма. Сугерий со своими помощниками окропил наружные стены святой водой, после чего вернулся к прихожанам, которым также достались брызги святой воды. Людовик опустил реликварий на украшенный самоцветами алтарь и распростерся ниц, приняв форму креста. Лицо его было белым, с тенями усталости на впалых щеках, но глаза светились огнем, и губы разомкнуты в экстазе. Слаженные звуки хора поднимались вместе с дымом ладана и растворялись в цветном сиянии витражей.

Алиенору удивило, что ее тронула церемония, поскольку она ожидала очередного скучного ритуала, устроенного Сугерием. Вместо этого ощущалось присутствие и дыхание Господа. Глаза наполнились слезами, затуманившими зрение. Рядом с ней Аделаида украдкой промокала глаза рукавом, а муж похлопывал ее по руке. В конце церемонии Людовик вышел вместе с монахами, пристроившись в колонну и глядя на все почти пьяным взором.

К полудню освящение закончилось, но празднование продолжалось жарким летним днем. Беднякам роздали хлеб и вино. Торговцы продавали снедь с прилавков, установленных перед аббатством. Кое-кто из пилигримов принес собственную еду и теперь устроился в тени, чтобы отдохнуть и перекусить. Люди толпились в очередях, желая увидеть невероятное собрание реликвий и роскоши, которыми Сугерий щедро заполнил аббатство, и рассмотреть библейские истории в великолепных витражах.

По-прежнему в одиночестве, поскольку Людовик так и не отошел от монахов, Алиенора остановилась у аналоя в виде орла с распростертыми крыльями. Она заплатила, чтобы его заново позолотили, поскольку оконечности крыльев были стерты до залысин от постоянных прикосновений паломников и прихожан, к тому же это ее символ – герцогини Аквитанской.

К ней тихо приблизился монах и пробормотал несколько слов, которых она давно ждала. Где-то в глубине души начал расти ужас. Велев своим дамам и придворным рыцарям оставаться на месте, королева в сопровождении монаха поднялась наверх гостевого дома. Монах постучал и тронул щеколду, Алиенора тем временем сделала глубокий вдох, готовясь к предстоящему разговору.

В комнате ее поджидал Бернар Клервоский, одетый в серовато-белую рясу из немытой шерсти. Он выглядел еще более истощенным, чем прежде, скулы его лихорадочно горели. Держался старый аскет спокойно, однако Алиенора уловила, что он напряжен не меньше ее. Они встретились, чтобы поговорить, но ни тот ни другой не желал этой встречи.

Ей стало любопытно, какого он мнения о Сен-Дени, поскольку его собственное ви́дение поклонения Всевышнему основывалось на простоте, избегающей богатства и драгоценной утвари. Он всегда осуждал Сугерия за его интерес к материальному, но тем не менее прибыл на освящение. Возможно, этот визит лишь подчеркнул его превосходство, но возможно и другое: он хотел все лично увидеть, чтобы потом написать одну из своих обличительных проповедей.

Алиенора присела в поклоне, Бернар Клервоский приветствовал ее кивком. Со стороны это походило на разминку двух бойцов на арене.

– Святой отец, я рада возможности поговорить с вами, – произнесла королева. – Будем надеяться, нам удастся достичь лучшего взаимопонимания, чем прежде.

– Совершенно верно, дочь моя, – отозвался он. – Таково и мое желание.

Она прошла в глубину комнаты, шурша красным шелком, и опустилась на обитую скамейку. Священник раздувал ноздри и кривил губы. Он часто презрительно отзывался о женщинах, украшавших себя мехом животных и краской из переработанных червей. Сам он рядился в грубую овечью шерсть. Алиенора считала, что он боится женской притягательности, такой непохожей на аскетическую мужественность.

Королева сложила руки на коленях и сидела с прямой спиной.

– Я здесь в роли миротворца, с просьбой использовать ваше влияние в обращении к папе Целестину, чтобы он отменил отлучение от церкви и восстановил законность брака моей сестры Петрониллы с ее мужем, – сказала она. – В обмен на это мой муж примет Пьера де ла Шатра в качестве архиепископа Буржа и заключит мирный договор с графом Шампани.

Он молча уставился на нее, но это молчание было красноречивым.

– Неужели у вас нет сострадания? – с жаром воскликнула она. – Что будет с их душами и душой их маленькой дочери?

– У меня есть сострадание к брошенной жене Рауля де Вермандуа, – твердо ответил он. – Ваша сестра и ее любовник переживают последствия своей похоти. Они застелили свою постель покрывалом бесчестия, но Господь все видит, с Ним не пошутишь и сделку не заключишь.

Алиенору охватила досада. Люди всегда заключали сделки с Господом. Большинство молитв про это.

– Жена Рауля много лет не была для него таковой, – возразила она. – Их брак умер давным-давно, только об этом никто не знал.

– Тем не менее он был заключен перед Всевышним, и его нельзя отменить, тем более за вознаграждение. – Он буквально впился в нее своими черными глазами. – Если король желает поступить правильно по отношению к архиепископу Буржа, тогда он должен сделать это без всяких условий, а единственный способ для вашей сестры и господина Вермандуа вернуться в лоно святой церкви – это раскаяться в своей похоти и отказаться друг от друга. – Он назидательно поднял костлявую руку. – Не мне судить, какие разговоры вы ведете с сестрой, но вы должны заботиться о правильности своего поведения, когда вы с ней, и давать ясно понять, что ни при каких обстоятельствах не станете потворствовать непотребству.

– Я буду поддерживать сестру любыми средствами, – чопорно ответила Алиенора. – И я никогда не поступала непотребно.

В его взгляде читалась жалость.

– В таком случае вам следует внушить ей необходимость обратиться к Священному Писанию. Я желаю вам добра, и меня глубоко заботит ваше духовное благополучие, дочь моя. Если вы желаете помочь сестре и ее мужу, то перестаньте вмешиваться в дела государства, а лучше все силы направьте на то, чтобы вернуть вашему супругу милость церкви.

Алиенора смерила его холодным взглядом:

– Я для этого и пришла к вам: найти способ покончить с этой войной. Сестра – моя наследница, а ее дочь будет следующая в наследной линии. Мне приходится заботиться об их благополучии, ибо это благополучие Аквитании тоже… да и Франции, поскольку Рауль де Вермандуа – близкий родственник моего супруга.

– В таком случае вам следует попросить Господа дать вам наследника для Франции, – сказал священник. – Это, безусловно, ваш первейший долг.

– Неужели вы думаете, я не пыталась? Но как мне обеспечить наследника для Франции без помощи мужа? Ведь это и его долг тоже? Но Господь наказывает нас, делая его неспособным, когда он все-таки посещает меня, но чаще всего он вообще не приходит. Предпочитает проводить время в молитвах или в компании мужчин, таких как Тьерри де Галеран. – Она уставилась на свои крепко сжатые руки. – Что же мне делать? Не могу же я сотворить зачатие как по волшебству.

Наступила долгая пауза. Она набрала воздуха, чтобы снова заговорить, но священник поднял худую белую руку, призывая ее к молчанию. Он смотрел на нее не мигая, при этом слегка кривил рот, и это была не улыбка. Вроде бы аббат Клерво выражал сочувствие, но под ним скрывалось довольство, ведь королева раскрыла свою уязвимость.

– Господь разными путями возвращает свое стадо к себе, – произнес он. – Лишь поступайте правильно, и Он примет вас обратно в свою паству. – Священник показал на ее шелковое платье. – Если хотите зачать ребенка, то должны оставить всю эту мишуру, все эти нечестивые старания, которые стали для вас так важны. Необходимо отречься от них и крепко держаться за Христа, вашего Спасителя. – Он снял с шеи деревянный крест на тесемке и вложил в ее руку. – Христос умер на кресте для физического мира и снова воскрес, точно так и ваша душа должна умереть для мира физических наслаждений и воскреснуть вновь, обретя новую силу. Господь будет наставлять вас, проверять снова и снова, пока не уверится, что вы одна из Его паствы. Несите Его крест и будьте достойной этой ноши, ибо нелегко держать бремя всей страны на своих плечах, как хорошо знает ваш супруг, и вы должны быть готовы к этому. Вы обязаны изменить свою жизнь и сделать ее угодной Богу, и только когда ваш дух будет плодовит, вы станете плодовитой и чревом. Чтобы начать новую жизнь, оставьте прежнюю, греховную, и рьяно исполняйте наказы Господа. Вы понимаете меня?

Алиенора почувствовала себя загнанным зверьком, на которого охотник наставил лук.

– Да, святой отец, понимаю.

– Измените свое поведение, – повторил он. – Сделаете это – и я стану молиться Господу, нашему Небесному Отцу, чтобы Он даровал вам и королю огромную милость – ребенка для Франции.

Она склонила голову над простым деревянным крестом в своей руке; кожаная тесьма была грязной и темной от соприкосновения с затылком аббата Бернара. Несмотря на отвращение, она испытала удивительный момент смирения. После всей роскоши, что окружала ее сегодня, этот предмет вернул ее обратно на землю. Но самое важное, он заставил ее увидеть способ, как вернуть Людовика.

– Хорошо, дитя мое, – закончил аббат. – Предлагаю вам провести три дня и три ночи в посту и молитве, чтобы очиститься от всех вредных духов. А затем, сделав то, что я велел, ступайте к своему мужу, и все будет хорошо.

Он призвал ее опуститься вместе с ним на колени и произнести молитву. Алиенора закрыла глаза, почувствовав сквозь тонкую ткань платья холодные плиты пола, сложила ладони и постаралась не вдыхать кислый запах его тела. Если молитва и смирение приблизят ее к цели, то она будет делать то, что должна.

Вернувшись обновленной после трех дней поста и размышлений, Алиенора подошла к окну своей спальни и взглянула на ослепительно-голубой небосвод. Она ощущала необыкновенную легкость, но ее мысли были ясные и четкие. Чистое небо, такое непохожее на освещение внутри Сен-Дени, устроенное Сугерием, и в то же время небесная простота была истинным чудом Господним, и, как все простое, на самом деле было сложным. Хотя бы в этом, если не в другом, Бернар Клервоский оказался прав.

Отвернувшись от окна, она внимательно посмотрела на свою кровать с мягкими простынями и роскошным золотистым балдахином с вышитыми завитками теплых огненно-оранжевых тонов. Ей нравилось все это, но теперь она поняла свою проблему.

– Снимите с кровати белье, – велела королева. – Принесите обычные простыни и валики вместо подушек, какими пользуются монахи в Сен-Дени.

Придворные дамы недоверчиво посмотрели на нее.

– Сделайте, как я говорю, – приказала она.

Ее взгляд упал на красивую медную миску для умываний. Цветочный узор снаружи сочетался с рисунком портьер, что она находила очень красивым. Собравшись с силами, Алиенора приказала принести миску без украшений. Все должно быть простым. По ее приказу из всех ниш убрали безделушки; шкатулки и сундучки сложили в раскрашенный сундук, а сам сундук накрыли серым одеялом. На крышку она положила книгу с житиями святых, а по окнам расставила кресты.

Когда все было сделано, комната выглядела пустой, однако приобрела некую строгую красоту. Придворные дамы еще больше изумились, когда она приказала сменить им прекрасные наряды на скромные платья из шерсти, а на голову надеть вимпл[14] из толстого белого льна.

– Чтобы доставить удовольствие королю, – пояснила она. – Большего вам знать не нужно. Он должен чувствовать себя легко во время своих визитов, а для этого нужно соответствующее окружение.

Алиенора выбрала для себя платье из синей шерсти со скромными рукавами и такой же вимпл, как у дам. На шею она повесила деревянный крест аббата Бернара и сняла все кольца, кроме обручального. А затем взялась за шитье – это была рубашка для бедных, – сметывала швы, пока ждала. Это был один из вечеров, когда Людовик «исполнял свой долг», а так как цикл еще не наступил, у него не было предлога не прийти.

Он вошел в спальню в своей обычной манере, на негнущихся ногах, как человек, вынужденный носить одежду с колючими швами, но затем остановился и вопросительно посмотрел вокруг. Алиенора заметила, что он понюхал воздух, словно олень на восходе солнца. Она отложила шитье и подошла поприветствовать мужа скромным поклоном. Король отпустил свиту, пришедшую с ним, включая тамплиера Тьерри де Галерана, который, прежде чем поклониться и уйти, бросил в ее сторону прищуренный задумчивый взгляд, словно оценивая противника.

– Перемены? – поинтересовался Людовик, вздернув бровь.

– Надеюсь, вы их одобрите, сир.

Король уклончиво хмыкнул и подошел рассмотреть крест на подоконнике.

Она ждала, пока он не вернется к ней и не отдаст свой плащ. Он вымыл лицо и руки из простого кувшина, вытерся грубым льняным полотенцем, аккуратно сложенным рядом с миской. Потом присел на край кровати и похлопал по неровному шерстяному покрывалу.

– Да, так лучше, – одобрил он. – Видимо, ты начала кое-что понимать.

Алиенора прикусила язык, чтобы не ответить резкостью, решив сыграть роль покорной благочестивой жены, если это нужно для зачатия наследника Франции и Аквитании.

– Мне все стало ясно в Сен-Дени, – скромно пояснила она. – Я осознала, что необходима перемена, и сделать ее должна именно я, так как ты уже переменился. – Все это было так. Она вышла замуж за юношу, даже не подозревая, что он когда-нибудь превратится в это некое подобие монаха.

Людовик величаво указал на место рядом с собой, дав понять, что ей следует лечь. Внутри ее закипал гнев, но сила воли не дала отступить от цели. А еще Алиеноре стало грустно. Ей хотелось увидеть его прежнего, с нежной застенчивой улыбкой, длинными светлыми волосами и всем его юношеским пылом. Но того человека больше не существовало.

Простыни были шершавые и жесткие, Алиенора с трудом подавила гримасу. Людовика, однако, они устраивали полностью, – казалось, он наслаждался ощущением грубой ткани. Алиенора повернулась к мужу, опустила руку ему на грудь.

– Людовик… – Он даже глаз не открыл, а только сжался. – Неужели возлечь со мной так ужасно? – спросила она.

– Нет, – ответил он, дернув кадыком, – но мы должны охранять нашу честь и сделать это, не потакая плотским страстям, а потому, что такова воля Господа.

– Разумеется, – согласилась она удивленно. – Я тоже хочу следовать воле Господа. Я целую тебя, не поддавшись вожделению, а только из желания исполнить Его волю и стать плодовитой.

Очень медленно, словно резкое движение могло его напугать, она села и сняла вимпл. Он тронул ее туго сплетенные косы.

– В последнее время я позволяю себе дотрагиваться только до всего жесткого, – хрипло произнес он. – Таково мое наказание, ибо я недостоин лучшего. Мягкие и красивые вещи посланы, чтобы нас соблазнять. Ты хоть это понимаешь?

Алиенору так и тянуло сказать, что красивые вещи тоже создал Бог. Откуда бы тогда взяться раю? Но такой ответ только разозлил бы мужа.

– Я понимаю, что мы подвергаемся испытаниям, как предрекал аббат Клерво, – ответила она. – А еще я понимаю, что наказание принимает различные формы, но продолжение рода – воля Господня, и мы должны исполнить наш долг.

Людовик застонал и перекатился на нее, поддернув сорочку и платье. Алиенора лежала неподвижно, заставляя себя не участвовать в процессе. Обычно она вся раскрывалась ему навстречу, обвивала его руками и ногами и вторила его движениям, но сейчас ничего не делала. Он по-прежнему не открывал глаз, а крепко жмурился, словно даже взглянуть на нее для него было невыносимо. Она услышала, что он бормочет сквозь стиснутые зубы молитву. Он сам развел ей ноги и начал копошиться.

– Господь желает этого, – задыхаясь, проговорил он. – Господь желает этого. Господь желает этого!

В следующую секунду он овладел ею и, продолжая двигаться, призвал Господа посмотреть, как он выполняет свой долг; его голос перерос в крик, в котором смешались триумф, чувство вины и отчаяние, когда он пролил семя.

Секунду он лежал на ней не шевелясь, а затем отстранился, чтобы отдышаться. Она крепко сжала ноги. Ей было физически больно от его грубости, но цели своей она достигла – как и Людовик. Он по-прежнему лежал с закрытыми глазами, хотя выражение лица смягчилось. Покинув постель, он встал на колени перед крестом, который Алиенора заранее установила в изножье кровати, и поблагодарил Господа за Его великую милость и щедрость. Присоединившись к мужу, королева тоже поблагодарила Всевышнего и молча помолилась за быстрый результат.

Глава 22

Париж, осень 1144 года

Алиенора приехала в аббатство Сен-Дени, мучась волнением и тошнотой. Молитвы и стратегия сработали – она не сомневалась, что носит ребенка. Но прежде чем сообщить Людовику, ей хотелось в этом убедиться. И вот теперь, когда пробил час, ее одолели дурные предчувствия.

Аббат Сугерий встретил королеву с ярким блеском во взоре.

– Думаю, вы одобрите, – сказал он и отвел к запертому шкафу, где хранились сосуды для мессы.

На самом почетном месте, на средней полке, стоял ее хрустальный кубок, но почти неузнаваемый, поскольку Сугерий распорядился украсить его филигранным золотом, драгоценными камнями и жемчугом. На основании появилась надпись, в подробностях повествующая историю дарения.

– Как красиво! – выдохнула королева, потому что вещь действительно была прекрасна, даже если больше ей не принадлежала. Бернар Клервоский одобрил бы ее прежний вид – простой и чистый, без украшательств. Теперь же это была целиком вещь Сугерия. Он бы мог даже не беспокоиться насчет надписи, своей метки. – И так подходит к остальному убранству церкви.

– Я рад, что вам понравилось. Мне захотелось отдать должное вашему дару.

– И вы своего добились. – Алиенора чуть не прониклась к Сугерию симпатией. Он был законченный политик, готовый, как и она, заниматься практическими аспектами. – Я хочу просить вас об одном одолжении.

Сугерий насторожился:

– Если смогу, конечно, все сделаю.

Алиенора уставилась в пол, рассматривая узор четырехлистника на плитках.

– Наши молитвы дали плоды, – вымолвила она. – Я ношу ребенка. – И она положила руку себе на живот, слегка округлившийся под поясом.

Сугерий просветлел:

– Чудесная новость! Хвала Господу, что Он услышал наши мольбы!

Алиенора прикусила губу:

– Я пока не говорила королю. Не хотела давать ему надежду после стольких лет и той нашей потери. Право, не знаю, как он отреагирует. Я была бы очень благодарна, если бы вы подготовили его к известию.

– Предоставьте это мне. – Сугерий взял ее руки в свои, чтобы успокоить. – Король обрадуется несказанно, иначе и быть не может.

Алиенора заулыбалась, но ощущения остались двоякими. В последнее время Людовик был непредсказуем.

Король взирал на Сугерия с плохо скрываемой тревогой. Он только что помолился и пребывал в расслабленном состоянии духа, пока аббат не сообщил, что хочет с ним поговорить с глазу на глаз. Король приготовился к очередным дворцовым и церковным интригам. Проблема с Буржем разрешилась, де ла Шатр самодовольно занял пост архиепископа, но что-то другое обязательно должно было случиться.

– Королева попросила меня сообщить вам новость, что Господь услышал ваши молитвы и счел возможным благословить ваш брак. Ваша супруга плодовита, и весной у нее родится ребенок.

Людовик раскрыл глаза от изумления. Новость оказалась такой огромной, что никак не укладывалась у него в голове. Наконец-то. После всех лет молитв, борьбы и сомнений. Свершилось, и все благодаря наставлению Всевышнего. Если, разумеется, она выносит живого ребенка на этот раз.

– Вы уверены?

Сугерий кивнул:

– Так же, как сама королева. Она пожелала, чтобы я вам все рассказал, ибо это случилось благодаря наставлениям и вмешательству церкви, а еще ваша супруга хотела подготовить вас к предстоящему разговору.

В груди Людовика вскипало волнение. Ребенок! Долгожданный сын для Франции!

– Королева отдыхает в гостевом доме, – добавил Сугерий с улыбкой.

– Через минуту я буду с ней, – сказал Людовик, поскольку сначала он вернется в церковь, падет на колени и поблагодарит.

Быть может, отнести Алиеноре подарок? Ей понравится красивая брошь или кольцо. Но он тут же отверг эту идею. Нельзя поощрять такое украшательство, ведь оно не угодно Богу, а они только потому зачали это дитя, что избавились от подобной мишуры во время встреч. Лучше что-то пожертвовать церкви для прославления Всевышнего, чем украшать собственную жену.

Горничные Алиеноры едва успели зажечь лампы в гостевых покоях, как явился Людовик – яркий румянец на бледном лице, глаза блестят от слез, а сам так оживлен, что Алиенора не могла припомнить, когда видела его таким в последний раз.

– Это правда? – с порога спросил он. – То, что говорит Сугерий, правда? – Он схватил ее руки в свои.

– Да, это так, – ответила она, настороженно улыбаясь.

Он наклонился и поцеловал ее, хотя и не в губы.

– Ты проявила себя хорошо. Бог остался тобою доволен, и теперь можно ждать, что Он подарит нам здорового сына.

Король опустился перед женой на колени и прижался лицом к ее животу. Алиенора, глядя на его тонзуру, постаралась почувствовать к нему любовь. Какая-то ниточка все еще существовала, но очень тонкая и непрочная.

Он поднялся с колен:

– Больше отдыхай, не переутомляйся. Я верю, что на этот раз ты выносишь здорового сына. Пусть женщины окружают тебя круглые сутки, и обязательно найми повитух. И вообще, – добавил он, нахмурившись, – тебе не следовало ехать сюда верхом, чтобы не навредить ребенку.

Алиеноре показалось, будто за нею закрывается тюремная дверь. Людовик посадит ее в клетку, лишь бы защитить своего благословенного наследника.

– Я знала, что со мной ничего не случится, – ответила она, – ведь наши молитвы о ребенке прозвучали в Сен-Дени.

– Лучше все-таки не рисковать, если дело касается нашего сына.

– Не сомневайся, я буду прислушиваться ко всем разумным советам, – сказала она.

– Я надеюсь. Не хочу, чтобы ты потеряла и это дитя, как в прошлый раз.

Алиенора сжала кулаки. Возможно, уединение – не так уж и плохо, как она себе это представляет.

Наконец Людовик ушел, и Алиенора облегченно вздохнула. От их брака теперь осталось так мало – одни лохмотья некогда яркой ткани. Все ее жизнь зависит от одобрения мужа. Пока что она его получила, но король очень непостоянен. Она никогда не могла предугадать, что он выкинет в следующую минуту по отношению к ней, и поэтому находилась в постоянном напряжении, как канатоходец на канате. Это утомляло.

Глава 23

Париж, весна 1145 года

Алиенора шумно дышала и тужилась, напрягая все силы, а затем снова откидывалась на подушки, задыхаясь, когда схватки утихали. Роды начались накануне вечером и продолжались всю ночь. Давно настало утро, в окно лилось апрельское солнце, напоминая ей об Аквитании.

– Теперь уже скоро, – успокаивала сестру Петронилла, промокая ей лоб тряпицей, смоченной в воде. – Я знаю, тебе кажется, будто ты сейчас лопнешь, но этого не произойдет, обещаю.

– Ты, похоже, очень уверена, – пыхтя, проговорила Алиенора.

Она лежала с распущенными по подушке волосами, чтобы они не задушили ребенка в утробе.

– Конечно. Я меньше тебя, а справилась, – самодовольно заметила Петронилла.

Пройдя однажды испытание родами и уже нося под сердцем второго ребенка, округлившего ее живот и груди, она чувствовала, что вправе давать советы.

– Но Изабелла родилась маленькой, – заметила Алиенора.

– Так и у тебя не великан родится! Рауль гораздо выше Людовика.

Снова начались схватки. Лицо роженицы перекосила гримаса боли, она крепче сжала в кулаке орлиный камень[15]. Это был кусок горной породы, внутри которого лежал другой камень, облегчавший, как считалось, роды. Его ей подарила свекровь в редком порыве сочувствия, сказав, что он помогал ей во время ее собственных родов. Если силы камня действовали, то каковы были бы роды без него – даже подумать страшно. Алиенора еще раз напряглась изо всех сил. Повитухи суетились вокруг, подбадривали, внимательно следили за процессом, смазывали маслом промежность, чтобы не разорвалась.

Появилась головка, а затем в потоке слизи вылезли плечики и остальное тельце. Комнату наполнил плач ребенка, который становился все громче с каждым новым глотком воздуха, но молчание повитух сказало Алиеноре все, что ей нужно было знать.

– Ой, какая красавица! – первой пришла в себя Петронилла. – Алиенора, у тебя родилась дочь, крепкая девчушка! – Она наклонилась и поцеловала сестру в щеку. – Кузина и подруга по играм для Изабеллы!

Алиенора взглянула через плечо Петрониллы. Солнечный луч освещал плачущего ребенка, все еще связанного с ней пуповиной, и было в этой картине что-то святое. Затем повитуха перерезала пуповину маленьким острым ножом и забрала ребенка, чтобы выкупать в медном тазу с теплой водой – украшенном тазу, которым не пользовались с той ночи зачатия.

Аделаида, присутствовавшая при родах, следила за каждым движением женщин, купавших дитя.

– Девочки всегда могут пригодиться для приобретения новых союзников путем брака, – заметила она. – У меня самой родилась одна дочь, помимо шестерых сыновей. Лучше родить сначала мальчиков, чтобы обеспечить преемственность, но то, что родился, по крайней мере, здоровый ребенок, уже повод воздать хвалебную молитву и причина надеяться, что в следующий раз ты преуспеешь лучше.

Алиенора представила, что ее защищает непроницаемый стеклянный шар и слова обтекают его, совершенно не затрагивая.

Повитуха поднесла к ней ребенка, уже завернутого в мягкое одеяльце. Девочка была крошечная и такая живая: ручки и ножки все время двигались, а маленькое личико морщилось. Алиенора взяла дочь на руки, и душа у нее расцвела. Она не станет думать, что скажет Людовик или кто-то еще. Только не в эту секунду, потому что второй такой уже не будет никогда. Кожа у младенца была невероятно мягкой, каждый пальчик заканчивался миниатюрным розовым ноготком.

– Как ее назовут? – поинтересовалась Петронилла.

Будь младенец мужского пола, его бы крестили Филиппом, как деда по отцовской линии.

– Мария, – ответила Алиенора, – в честь Пресвятой Девы Марии, чтобы отблагодарить Ее за милость.

Людовик ужинал вместе с придворными в великолепном зале, построенном его предком, Робером II. Он знал, что у Алиеноры начались роды, но старался отделаться от этой мысли. И аббат Сугерий, и Бернар Клервоский оба воздали особые молитвы Всевышнему за здорового наследника. Он сделал все, что в его силах, чтобы обеспечить хороший исход как для себя, так и для Алиеноры. Даже велел ей уединиться на две недели раньше срока, чтобы дать сыну больше покоя и тишины перед рождением. Его главной заботой был ребенок. Если Алиенора умрет во время родов, он всегда найдет себе другую жену, но мальчик – это самое главное для него: он станет не только его наследником, но унаследует также Аквитанию.

По залу прошел церемониймейстер и обогнул главный стол за спинами собравшихся. Людовик вытер салфеткой губы с особой тщательностью и жестом подозвал его. Слуга наклонился к уху Людовика и что-то прошептал. Велев всем продолжать трапезу, король покинул свое место и последовал за слугой в маленькую приемную, где его поджидала мать.

– Ну же, – нетерпеливо бросил Людовик, пока она перед ним приседала, – какие новости? Мой сын благополучно появился на свет?

– Ребенок действительно родился благополучно. Живой и здоровый.

– Хвала Всевышнему! Пусть все церкви Франции разнесут своим звоном эту новость. А я… – Он глянул на руку, которую она опустила на его рукав. Хватка у его матери была стальная, Людовик сразу вспомнил времена, когда она шлепала его в детстве, призывая к порядку. – В чем дело? – И он подумал, что Алиенора, видимо, умерла при родах.

Материнский взгляд ничего не выражал.

– Родилась девочка, – сказала мать. – У тебя здоровая маленькая дочь.

Он резко выдохнул, словно получив удар в живот:

– Дочь? Ты уверена?

Аделаида вскинула брови:

– Я присутствовала при родах, конечно уверена. – Она отпустила его рукав. – Твоя жена перенесла роды хорошо. Как только она пройдет церковный обряд, ты можешь возобновить попытки родить с ней сына.

Людовик сглотнул. От мысли лечь в постель с Алиенорой и снова повторить весь процесс его затошнило. Разве может женщина когда-нибудь очиститься после родов, особенно если родилась девочка?

– Сначала она скидывает, а потом рожает мне девчонку! – возмутился он. – Ну как мне со всем этим разобраться?

– С помощью молитвы. – Его мать теряла терпение. – И через упорство. Королю нужны дочери не меньше, чем сыновья. Порадуйся рождению этой девочки и молись, чтобы в следующий раз получилось лучше.

Людовик промолчал. Ему казалось, что его подвели все – и Господь, и церковь, и особенно жена. Что еще ему сделать, чтобы родился сын? Все его молитвы, все обещания Сугерия и Бернара Клерво свелись к этому. Девчонка.

– Тебе нужно будет признать свою дочь и посетить ее крестины, – сказала Аделаида. – Твоя супруга пожелала назвать девочку Марией, в честь Пресвятой Девы, если ты одобришь.

Людовик даже не задумывался о женских именах, поскольку был совершенно уверен, что Алиенора родит сына.

– Пусть делает как хочет, – бросил он.

Когда Аделаида ушла, Людовик закрыл лицо руками. Он не мог вернуться к столу, понимая, что все ждут объявления. Хотя, если знать местные нравы, новость наверняка успела просочиться в зал. Король не мог вынести косых взглядов, самодовольных ухмылок. Он знал, какие поверья ходят насчет мужчин, у которых рождаются девочки: они, мол, под башмаком у своих жен, а семя у них слабое. Ему даже не хотелось увидеть ребенка, однако он понимал, что должен это сделать, как и позаботиться о крестинах, – ведь это его долг.

Зазвенели первые колокола, сообщив ему, что новость уже распространилась за пределы дворца. Сен-Бартелеми, Сен-Мишель, Сен-Пьер, Сент-Элуа. Людовику всегда нравился звук их колоколов, звучащих в определенные часы, привнося порядок и организованность в повседневную жизнь и напоминая всем о присутствии Господа. Но сейчас, когда они приветствовали появление принцессы, этот звон отдавался у него в голове, насмехаясь над ним и разжигая ярость.

Глава 24

Париж, ноябрь 1145 года

Ноябрьский день за окном дворца был ясный, но обжигающе холодный. Сена отражала голубое небо, однако в глубине вода была коричневой от недавнего проливного дождя. Промасленная холстина в оконных проемах пропускала зернистый свет, а вместе с ним и сквозняки. Почти во всех нишах мерцали свечи, и горели все угольные жаровни, чтобы разогнать промозглую сырость.

Алиеноре временами казалось, будто она живет в клетке. Она покидала покои начиная с мая, но чаще всего не видела большой разницы между заточением и свободой, разве что ей приходилось терпеть Людовика и всю его глупость.

Этим утром тем не менее она немного отвлеклась благодаря любезности ее дяди Раймунда, князя Антиохии, и его жены Констанции, приходившейся Людовику троюродной сестрой. Супруги, услышав о рождении принцессы Марии, завалили подарками их близкую и любимую родственницу во Франции. Спальню Алиеноры заполнили роскошные дары с Востока. Рулоны драгоценного шелка переливались, как неподвижные воды Гаронны в жаркий день. Были там и книги в резных досках из слоновой кости, украшенных самоцветами, и мешочки с ладаном, и куски ароматного белого мыла. Реликварий из золота и хрусталя с фрагментом покрова Пресвятой Девы Марии. Дамасские мечи и кольчуга – настолько тонкая, что обхватывала тело как паутина. А для малышки – серебряная чашечка, украшенная аметистами. Еще пришло письмо с поздравлениями и добрыми словами, но между строк проскальзывал тонкий намек отплатить за все эти редкие и ценные дары.

Алиенора остановилась у колыбельки и взглянула на спящую дочь. Мария лежала на спине, сжав крошечные кулачки, напоминавшие цветочные бутоны, и часто дышала. Алиенора каждый раз, когда смотрела на нее, испытывала нежную грусть. Рождение дочери разочаровало всю Францию, но только не ее, и это было самое главное.

В комнату вошел Людовик. Метнул взгляд на колыбель, но даже шагу не сделал в ту сторону, а сразу направился к подаркам, о которых ему рассказал камердинер жены.

– Действительно, щедрые дары, – бросил он с легким презрением к роскоши, хотя тут же переменил свое мнение, когда Алиенора передала ему реликварий с фрагментом покрова Пресвятой Девы. Он просветлел и даже чаще задышал.

– Мой дядя пишет, что посылает тебе святыню на хранение, потому что уверен, ты будешь обращаться с ней очень бережно.

Людовик провел большим пальцем по гладкому хрусталю.

– На хранение?

Алиенора протянула ему письмо:

– По его словам, ситуация после падения Эдессы с каждым днем осложняется и он вынужден постоянно отбиваться от сарацинов.

Людовик поднес письмо к окну, где было светлее.

Алиенора погладила мягкую розовую щечку Марии. Почти перед самыми родами в Париж пришла весть, что турки захватили франкское христианское княжество Эдессу под предводительством своего вожака Зенги, князя Алеппо. А теперь угрожали Антиохии, где правил ее дядя Раймунд, графству Триполи и самому Иерусалимскому королевству.

В письме перечислялись опасности, грозившие остальным государствам. В Рим поехали послы, чтобы обсудить, как поддержать заморские государства, и Раймунд надеялся, что Алиенора с Людовиком тоже скажут свое веское слово, учитывая, что дело касается их близкого родственника.

Людовик надул губы. В прошлом году он поклялся в аббатстве Сен-Дени совершить паломничество к Гробу Господню, чтобы покаяться за совершенное в Витри, искупить нарушение клятвы, касающейся Буржа, и выполнить обещание помолиться за душу его покойного старшего брата у склепа Гроба Господня. Новость о падении Эдессы глубоко его взволновала. Хотя первое потрясение улеглось, весть по-прежнему вселяла тревогу.

– Наш долг – помочь, – произнес он, глядя на реликварий. – Мы не можем позволить неверным захватывать наши святые места. Нам следует оказать Раймунду поддержку, какая только в наших силах.

– Каким образом?

Он отвернулся от окна.

– Я прикажу собрать войска, когда двор съедется на Рождество в Бурж. Я исполню свою клятву о паломничестве и в то же время освобожу Эдессу от неверных. – Он говорил, словно это было простое дело, не сложнее подготовки к охоте.

Его слова поразили Алиенору на секунду, хотя в глубине души она не удивилась, поскольку такое предприятие как раз ему подходило. Он будет смиренным кающимся и паломником, но в то же время выступит как герой-завоеватель, во всем королевском блеске, во главе армии, чтобы спасти христианский мир.

В ее сердце вспыхнула искра надежды. Во время его отсутствия кому-то придется взять на себя правление. Она могла бы многое совершить, пользуясь своей властью, без постоянного контроля и давления. Кроме того, он будет отсутствовать года два, а за это время многое может случиться.

– Это на самом деле великое предприятие, – сказала она звенящим от волнения голосом в свете открывшихся перспектив.

Людовик взглянул на нее настороженно и слегка удивленно, и она быстро отвернулась, чтобы снова приласкать ребенка.

– Что дурного в том, что я горжусь своим мужем?

Он слегка смягчился.

– Гордость – это грех, – объяснил он, – но я доволен, что ты хорошо отнеслась к моей идее.

– Мы должны превратить это Рождество в большое событие, – предложила она, а когда Людовик начал хмуриться, добавила: – С должной серьезностью и восхвалением Господа, разумеется, но если людям устроить пир, они лучше воспримут идею. Кроме того, раз празднование пройдет в Бурже, все убедятся, что ты король – помазанник Божий.

– Очень хорошо, – отозвался Людовик, словно милостиво соглашаясь, потом подошел к колыбельке и пощекотал девочку под подбородком.

Это тоже была честь, поскольку обычно он не проявлял интереса к ребенку.

Алиенора надела корону в Бурже и возглавила вместе с Людовиком собрание всей знати и епископов Франции. После пира и развлечений к гостям обратились Людовик и епископ Лангра, они говорили о необходимости освободить Эдессу и в конечном счете все Иерусалимское королевство.

– Поймите меня правильно! – кричал Людовик, охваченный страстью, с горящими, как сапфир, глазами. – Если мы не отправимся в поход, то сначала падет Триполи, затем Антиохия и даже сам Иерусалим. Мы не можем позволить, чтобы это случилось в том самом месте, где пыль хранит следы Христа в образе смертного. Я говорю вам всем: это ваш священный долг – отправиться со мной и оказать поддержку нашим осажденным друзьям!

Это была прекрасная речь, а епископ Лангра выступил с неменьшим ораторским пылом, стараясь зажечь огонь в сердцах людей. Придворные рыцари Людовика застучали кулаками по столам и наделали много шума, как и представители Аквитании и Пуату, но затем страсти поостыли, энтузиазма поубавилось. Люди испытывали сомнения насчет столь долгого похода: пришлось бы бросить все дела дома, жить в палатках и воевать с неверными. Хотя реакция на речи была вежливо-воодушевленной, многие бароны в частном порядке решили не отвечать на призыв. Аббат Сугерий открыто заявил, что Франция нуждается в Людовике больше, чем Святая земля, и хотя намерения хорошие, но план плохой.

Людовик пришел в ярость. В своих покоях он рыдал, пинал мебель и бушевал, как упрямый ребенок.

– Почему они не понимают? – возмущался он. – Почему отказываются пойти со мной? Разве я не дал им все?

Алиенора слушала его излияния и чувствовала одно раздражение. Ее тоже разочаровала их реакция, но, с другой стороны, не удивила. Это все равно что погонять скот: приходится все время подстегивать животных, чтобы они двигались, и щелкать их по пяткам, если на пути встречается препятствие.

– Дай им время свыкнуться с мыслью, – посоветовала она. – Многие передумают, когда с приходом весны у них разогреется кровь. Нам еще предстоит выслушать указания папы. Сегодня на празднике Рождества Христова ты посеял семена. Теперь дай им время взрасти: пусть люди поразмыслят, а ты снова заговоришь об этом на день Его распятия и вознесения.

Людовик разжал кулаки и с шумом выдохнул.

– Стоит мне подумать о том, как они мне отказали…

– Если ты потратишь это время на подготовку и уговоры, то оно не пройдет зря, – успокаивала Алиенора. – Что касается Сугерия, он стареет. Он предпочел бы не отпускать тебя из Франции, но это его слабость, не твоя.

– Я все решил. Поход состоится, несмотря ни на какие возражения. – Лицо Людовика выражало одно лишь хорошо знакомое ей упрямство.

Алиенора присоединилась к своим дамам в задумчивом настроении. Те танцевали и привлекли к этому делу даже некоторых молодых рыцарей. Среди них был Рауль, он, как обычно, смеялся и флиртовал. Петронилла отсутствовала, уединившись в Аррасе, где ей вскоре предстояло родить второго ребенка.

Поймав взгляд Алиеноры, Рауль извинился перед дамами и подошел к ней.

– Вы осмелели, сир, в отсутствие жены, – заметила Алиенора.

Рауль пожал плечами:

– Это всего лишь танцы.

– А по тому, чего не видит глаз, сердце не горюет?

– Я бы никогда не позволил себе огорчить Петрониллу.

– Рада слышать, потому как в противном случае мне пришлось бы вырезать ваше сердце и ту часть, которая нанесла оскорбление.

– Ваша сестра в состоянии сделать это сама, – сказал он, криво усмехнувшись, а затем сложил руки на груди. – Вы хотели поговорить со мной еще по какому-то поводу или только предостеречь меня от других женщин?

Она натянуто улыбнулась:

– Я хочу, чтобы вы направили свой талант убеждать в другую сторону. Желательно, чтобы вы придумали, как изменить мнение людей, не желающих поддержать идею Людовика о спасении Эдессы.

Он посмотрел на королеву, явно забавляясь:

– Даже если я один из них?

– Сомневаюсь, – усмехнулась она. – Вы достаточно проницательны и амбициозны, чтобы понимать свою выгоду. Учитывая ваш возраст, вы можете предпочесть остаться во Франции, со всеми преимуществами, которые за этим последуют.

Он продолжал забавляться, но соблюдая осторожность:

– Вы настроены сделать все, чтобы этот план осуществился. Мне понятно ваше желание помочь родному дяде. Вы говорите, что по тому, чего не видит глаз, сердце не горюет, но, видимо, это относится также и к вам. Разве вас не заботит, что ваш супруг будет отсутствовать по крайней мере два года, находясь в большой опасности?

– Конечно заботит, почему я и хочу, чтобы он получил многочисленную армию, поддержку и припасы, – парировала она. – Он поедет в любом случае, но я бы предпочла, чтобы его поддержали все группировки, ибо как иначе ему удастся помочь моему дяде и сделать все, что необходимо?

– И в чем же здесь моя выгода?

– Думаю, вы сами это отлично понимаете. Королю понадобятся надежные люди, чтобы помочь править Францией во время его отсутствия.

– Помочь кому? – поинтересовался он.

Алиенора, улыбнувшись, протянула руку:

– Идемте, поговорим во время танца.

Рауль тихо рассмеялся.

– Мне кажется, я теперь в большей опасности, чем еще секунду назад, – сказал он и повел королеву в круг.

Через неделю после Рождества придворные разъехались, а из Рима пришла весть, что папа призвал Францию и все христианские государства собрать армию и прийти на помощь Эдессе. Людовика взбесило такое промедление.

– Узнай мы об этом на прошлой неделе, у меня был бы козырь в виде папской санкции, – рычал он.

Алиенора оторвалась от письма, которое диктовала одной из своих приближенных.

– Тем не менее призыв папы добавит тебе веса во время съезда на Пасху. На Рождество собралось много народу, но Пасха пройдет пышнее. И если ты отправишься в крестовый поход, то многие пойдут за тобой. Теперь, когда в дело вступил Рим, многие пересмотрят свое решение. Попроси папу прислать Бернара Клервоского прочесть проповедь на Пасху. Он известный оратор. – Она откровенно не любила аббата Бернара, но уважала его способность довести толпу до экстаза.

– Монахам запрещено проповедовать вне стен их монастырей, – возразил Людовик, но несколько оживился.

Алиенора фыркнула:

– Когда подобное волновало Бернара Клервоского? Он может проповедовать смирение, может с жаром осуждать грех гордыни в других, но факт остается фактом – он любит звучание собственного голоса в полную мощь, и другие тоже.

– Не следует говорить подобные вещи о святом человеке, – упрекнул ее Людовик.

– Он, безусловно, святее тебя, – возразила она. – Но дело в другом. Когда двор съедется в аббатство Везле на Пасху, ты должен обеспечить себя средствами разбередить души людские. Я отпишу своей тетушке Агнессе в Сент и монахиням в Фонтевро и попрошу вышить кресты, чтобы раздавать всем, кто выступит в поход на заморские страны.

– Прекрасная мысль. – Людовик подошел к ней и положил руки ей на плечи почти с нежностью.

Алиенора с трудом сдержалась, чтобы не отпрянуть. Если ее осеняли прекрасные идеи, то потому, что чем больше поддержки ей удастся собрать для дяди Раймунда в Антиохии, тем лучше. А когда Людовик благополучно отправится в поход года на два, не меньше, Франция будет принадлежать ей.

Алиенора наблюдала, как сестра нежно купала в медном тазу перед камином своего новорожденного сына, и старалась не чувствовать зависти. Петронилла, отлученная от церкви, тем не менее сумела произвести на свет здорового малыша мужского пола, тогда как у них с Людовиком по-прежнему была только одна Мария. Ей удалось заполучить мужа в свою постель дважды в январе, но цикл начался как обычно, а после весь Великий пост он отказывался заходить к ней в спальню, ибо это было против церковных устоев. Почти все свое время король проводил в Нотр-Дам или Сен-Дени в молитвах или занимался подготовкой к Пасхе и торжественному приему в Везле, до которых оставалось две недели.

– Я рада, что ты здесь, – сказала Алиенора. – Мне тебя не хватало.

Петронилла вынула малыша из таза и завернула в теплое полотенце. Он хныкал и брыкался, посасывая маленький кулачок. Мать чмокнула его в лобик и передала поджидавшей кормилице.

– Я тоже рада, – отозвалась она. – Не нравится мне, когда Рауль один живет при дворе, – говорила она недовольным тоном. – В уединении нечего делать, только ждать, шить и вышагивать по комнате, зато он может делать все что угодно. – Она надула губки. – Да и ты в этот раз не приехала.

– Не могла. При дворе было много дел.

– У Рауля, как видно, тоже.

Алиенора подавила раздражение:

– Он королевский коннетабль и нужен Людовику. И впредь тоже понадобится, когда начнутся сборы в поход к Святой земле, а затем для правления. Его жизнь – при дворе. Тебе это известно.

Но Петрониллу не так-то легко было успокоить.

– Он хранил мне верность?

– Откуда мне знать? – возмутилась Алиенора, не добавив, однако, что Рауль успешно скрывал свои шашни с Петрониллой прямо у нее под носом. – Зато я знаю, что он любит тебя и заботится о тебе. Услышав про рождение сына, он ужасно возгордился.

– Но не поспешил в Аррас навестить нас, – возразила Петронилла. – А когда мы приехали в Париж, его уже здесь не было.

– Потому что Людовику он нужен в Везле. Вы скоро увидитесь. – Алиенора старалась сохранять терпение. Петронилла вела себя так, словно ее отношения с мужем – самое главное, а ведь как раз сейчас так много поставлено на карту. Верен Рауль или нет – пустяк. Петронилла сама знала, на что шла. – Он будет наделен полной властью после отъезда Людовика, и ему нужно подготовиться к этому. А тебе, как его жене, следует подготовиться вместе с ним.

– Как его наложнице, ты хочешь сказать, – с горечью заметила Петронилла. – Бернар Клервоский побеспокоился об этом.

– Я пока не сдалась. Ты получишь свой брачный договор, обещаю.

Петронилла поджала губы. Алиенора оставила попытки успокоить сестру. Все равно ее не убедить, когда она в таком мрачном настроении. Все пойдет по-другому, когда она воссоединится с Раулем в Везле. Сестра будет сиять для мужа, а вся ответственность за ее настроение ляжет на него. И все же Алиенора по-прежнему считала своим долгом заботиться о сестре, поскольку знала, что сама Петронилла никогда о себе не позаботится.

Первую половину дня Людовик провел в молитвах в базилике Меровингов собора Нотр-Дам, а затем вернулся во дворец, чтобы отужинать в большом зале. Великий пост еще не закончился, поэтому трапеза состояла из рыбы и хлеба, с единственной приправой – серой солью.

Алиенора все больше молчала, как и ее сестра, и Людовик отметил это сначала с одобрением, а затем с растущим подозрением, ломая голову, что они там задумали. Он знал, как лихо жена обращается с людьми, обводя их вокруг своего маленького пальчика. Король сам в прошлом пал жертвой ее обольщения, но теперь был начеку, зная все о ее взглядах, улыбочках и маленьких хитростях. То, как она взмахивала рукой, как позволяла взглянуть на свое запястье, поправляя рукав, как подчеркивала красоту наманикюренных пальчиков, украшенных одним редким красивым кольцом. Он видел, как она расставляла ловушки мужчинам, и это его бесило. В те дни, когда была зачата Мария, Алиенора переменилась, стала строже и благочестивее, но в последнее время вернулась к прежнему поведению и манере одеваться. Учитывая, что ему предстояло отправиться в крестовый поход, он находил происходящее возмутительным и неприятным. Кто знает, на что она окажется способна во время его отсутствия?

– Не знаю, право, как поступить с королевой, – сказал он позже в своих покоях, обращаясь к аббату Сугерию и советнику из тамплиеров Тьерри де Галерану, решавшему финансовые вопросы, связанные с паломничеством.

Сугерий сложил руки в рукавах.

– Что вы имеете в виду? – настороженно спросил он.

– Пока меня не будет. Прикидываю, какие распоряжения следует отдать насчет нее. Меня беспокоит, что она посеет смуту и заберет власть себе.

Сугерий медленно кивнул:

– Ваше беспокойство небеспочвенно, сир.

– Я бы назначил графа Невера вашим сорегентом, он бы ее заменил, но граф собирается вступить в картезианский орден и решения своего не изменит. Это означает, что нужно передать больше полномочий Раулю де Вермандуа, а я не верю, что он будет тверд с королевой, если даже во всех других отношениях годится в правители. Уж очень он падок на дамские чары.

– Не забывайте, что он отлучен от церкви, – мрачно заметил Тьерри.

– Это минус для его души, а не для организаторских способностей, – отрезал Людовик. – Он слишком стар, чтобы отправиться в поход, а пока меня не будет, его нужно занять чем-то полезным. – Он покусал губу. – Я склонен взять королеву с собой, чтобы присматривать за ней. Во-первых, таким образом, она не сможет всколыхнуть бунт дома, а во-вторых, явится главной фигурой для воинов Пуату и Аквитании, за которой они пойдут, хотя, естественно, я, как муж, буду осуществлять основное руководство.

Сугерий покачал головой.

– Плохая мысль – вовлекать королеву в такое предприятие, – заметил он. – Другим воинам тоже захочется взять с собою жен и, быть может, даже целые семьи, что сделает армию неуправляемой и медленной, особенно с обозом слуг и огромным количеством багажа. Мужчины начнут отвлекаться от своей главной цели – войны за Христа, если в лагере появятся женщины.

– Женщины подорвут моральный дух, – согласился Тьерри. – Иного от них не жди.

Людовик потер подбородок. Тут было над чем задуматься. Он прекрасно сознавал, что Сугерий не желал его отъезда, но не собирался менять решение. Перед ним стояла дилемма: оставить Алиенору под бдительной охраной или взять ее с собой. Возможно, путешествие в Иерусалим и паломничество вновь вернут ее на путь истинный?

– Она мне нужна, чтобы обеспечить полную поддержку аквитанского войска, – сказал король. – Иначе они будут делать, что им вздумается, вообще не откликнутся на призыв или повернут обратно с полдороги, да и кто знает, какой хаос они учинят во время моего отсутствия.

Алиенора готовилась ко сну, когда в спальню пришел Людовик. В последнее время она так отвыкла от его ночных визитов, что опешила и не сразу предложила ему вина.

– Какой приятный сюрприз, – вымолвила она, подавая знак Гизеле, чтобы та поднесла ему кубок.

Король присел на кровать. Полог уже успели распустить, а простыни откинуть.

– Останешься?

Людовик засомневался, и Алиенора удивилась еще больше, когда он кивнул:

– Пожалуй, ненадолго.

Королева отпустила придворных дам и села рядом с мужем.

– Я хочу с тобой поговорить, – сказал он.

– О чем? – Она попыталась изобразить заинтересованность, хотя внутри насторожилась.

– О спасении Эдессы, – пояснил он. – Я хочу, чтобы ты поехала со мной.

Алиенора застыла. Людовик взял ее руку и пожал с такой силой, что ей стало больно.

– Воины Аквитании последуют за мной с бульшим рвением, если ты будешь рядом, а я знаю, ты не упустишь возможности повидаться с дядей Раймундом, поскольку он единственный из ныне здравствующих братьев твоего отца.

Она видела, как он пристально за ней наблюдает, пытаясь предугадать ответ.

– Но как же Франция и Аквитания? Одному из нас следует остаться здесь, чтобы продолжать править.

– Сугерий со всем справится. Есть еще граф Невер, и даже если он примет монашество, что сделает, по его словам, в ближайшее время, господин Вермандуа прекрасно справится с мирскими делами.

У Алиеноры упало сердце.

– Что будет с Мари? Нельзя оставлять девочку без матери на целых два года.

Людовик отмахнулся:

– О ней позаботятся няньки. Маленький ребенок не выделяет из окружающих свою мать. А к тому времени, как она начнет понимать, мы уже вернемся домой. – Лицо его посуровело. – Ты едешь со мной. Если мы помолимся у Гроба Господня, ты, возможно, родишь мне сына. Хочу, чтобы ты была рядом.

Видимо, Людовик догадался о ее намерениях и решил разрушить все планы. Ясно, что он поступал так не из любви. Если она откажется, он найдет способ лишить ее всякой власти во Франции или повезет с собой, полностью ограничив ее свободу. На этот раз он ее перехитрил.

– Как пожелаешь, – смирилась она, потупившись. Он все еще до боли сжимал ее руку, но она не охнула, не поморщилась. – Я отправлюсь с тобой в поход из Везле.

– Хорошо. – Он поднес ее руку к губам и поцеловал обескровленные пальцы, прежде чем ослабить хватку. – Поговорим еще завтра.

Когда он ушел, Алиенора забралась в кровать, но лампу не потушила и, растирая онемевшую руку, начала заново обдумывать свою стратегию.

Лучи солнечного света прорезали облака и осветили церковь паломников Сен-Мадлен, венчавшую холм Везле. Тем, кто прибыл туда в Пасхальное воскресенье 1146 года, показалось, будто сам Господь коснулся аббатства своей десницей, даря благословение.

Город буквально трещал по швам от нахлынувших паломников, по всем полям в округе раскинулись палатки. В гостиницах и тавернах не осталось ни одного свободного места. Люди спали на обочинах, подложив под голову пожитки. Торговля продуктами шла бойко. Пекари не поспевали выпекать хлеб, сражаясь за каждую хворостину для топки печей. Дороги к аббатству оказались запружены людьми, пожелавшими участвовать в пасхальных торжествах. И даже с новым притвором церковь аббатства не вмещала всех желающих, поэтому снаружи выставили кафедры, чтобы те, кто не попал в церковь, могли услышать слово Божье точно так же, как толпы, которые первыми слушали Христа.

Алиеноре и Людовику отпустили грехи перед алтарем; его окружала железная ограда, выкованная из цепей заключенных, с которыми те расстались по случаю освобождения. Королева молилась рьяно, желая освободиться от собственных невидимых оков.

После службы королевская чета вышла из церкви; солдаты расчищали им путь, оттесняя паломников, забивших неф и притвор. В конце концов они оказались у кафедры, выставленной на открытом пространстве недалеко от церкви. За кафедрой стояли два трона, украшенных шелковыми драпировками и подушками, а по обе стороны развевались знамена Франции и Аквитании. Людовик и Алиенора надели робы из простой некрашеной шерсти, хотя на груди Алиеноры поблескивал большой золотой крест с самоцветами.

Вокруг тронов собралась вся знать Франции и Аквитании. На холме дул холодный ветер, но солнце продолжало проглядывать сквозь облака, и в защищенных от ветра местах было даже тепло.

К кафедре приблизилась процессия из одетых в белое монахов, возглавляемая смертельно бледным Бернаром Клервоским. Его тонзура отсвечивала серебром, и весь он казался каким-то прозрачным, как будто не из этого мира. Бросив горящий взгляд на Людовика и Алиенору, поднялся на кафедру. Он повернулся лицом к паломникам и крестоносцам, развернул пергаментный свиток и продемонстрировал папскую буллу, призывающую всех христиан спасти святые места от неверных. Голос его, несмотря на внешнюю хрупкость монаха, звучал мощно, эмоционально, ошеломляя публику. По спине Алиеноры побежали мурашки. Она взглянула на Людовика и увидела, что у него в глазах блестят слезы.

Бернар стукнул по краю кафедры:

– Пусть все, кто находится сегодня в темнице, обретут свободу! Во имя святой Марии Магдалины в Везле пусть все, кто носит оковы за свои грехи, отбросят их и, взяв в руки Божий крест, понесут его в Иерусалим! – Бернар широко раскинул руки. – Всем будет даровано отпущение грехов. Лишь возьмитесь за мечи во имя Господа и пусть ваши сердца очистятся! Принесите клятву, прямо сейчас, ради Всевышнего, который умер на кресте за ваши грехи и победоносно воскресает в этот самый день!

Людовик распростерся у подножия кафедры и зарыдал. Бернар Клервоский подарил ему крест из белой шерсти, чтобы нашить на робу, поднял короля с земли и прижал к груди. Затем Алиенора опустилась на колени и тоже получила крест. Она дрожала, немного от страха, но в основном от важности момента, с которого начинался новый этап ее жизни.

Протягивая королеве лоскут шерсти, аббат Бернар тщательно проследил, чтобы их пальцы не соприкоснулись. Его взгляд упал на ее великолепный нагрудный крест, тогда Алиенора расстегнула цепь и передала ему.

– Дар на общее дело, – пробормотала она.

– Благодарю вас, дочь моя, – ответил он и, словно крест жег ему пальцы, быстро отдал его одному из своих помощников, чтобы тот спрятал в сундук для подношений.

Из-под робы Алиенора достала простой деревянный крестик, когда-то подаренный ей Бернаром в Сен-Дени.

Толпа двинулась вперед, чтобы получить кресты из рук монахов, которые привезли их целыми кипами для раздачи – их вышивали в монастырях по всей стране, и на какое-то время воцарилась безумная суета. Людовик и Алиенора отдавали кресты в жадные вытянутые руки, пока ни одного не осталось. Люди разошлась по палаткам и гостиницам, некоторые воспользовались затишьем, чтобы помолиться в церкви и принести новые клятвы. Возвращаясь в гостевой дом, Алиенора увидела, что многие, сидя на траве и орудуя иголкой и ниткой, нашивали кресты на плащи и рубахи. Кто-то стучал в барабан и громко распевал песню.

Qui ore irat od Lovis
Ja mar d’enfern avrat paur
Cars s’arma en iert en pareis
Od les angles de nostre Segnor.

Алиенора подавила желание высмеять слова. «Тот, кто отправится в поход с Людовиком, может не бояться, ибо его душа вознесется в рай и будет жить среди ангелов, рядом с нашим Господом». Вот уж действительно достойный настрой, но если они и попадут в рай, то, как подозревала Алиенора, это произойдет лишь потому, что Людовик удерет, бросив их всех на погибель. Теперь ей оставалось одно – продержаться до Антиохии, где ее ждали убежище и защита родного дяди.

Глава 25

Пуату, осень 1146 года

Как хорошо было снова оказаться в Пуатье, пусть даже на короткое время. Алиеноре казалось, будто ее тело обвязали веревкой, причем так туго, что она едва дышала. Теперь же, внезапно, кто-то потянул за конец веревки и освободил ее от пут, завертев Алиенору юлой, так что от восторга кружилась голова.

Золотистое солнце проглядывало сквозь листву, окрашивая кроны каштанов и дубов оттенками осени. Небо было ясное, отчаянно-голубое, стояла идеальная погода для путешествия, которое она предприняла с Людовиком, объезжая свои владения, чтобы заручиться поддержкой для крестового похода. Король Франции сосредоточил свои усилия на церквах и аббатствах. Алиенора разговаривала с вассалами, призывая их помочь в освобождении Эдессы и Раймунда Тулузского, единственного здравствующего взрослого родственника по прямой линии герцогов Аквитании.

Петронилла путешествовала с сестрой в ее свите и больше не куксилась – все признаки мрачного настроения исчезли под влиянием теплого южного солнышка. Ее смех громко звенел, когда она затевала, как ребенок, шумные игры, чем заново покорила Рауля. Супруги беспрестанно целовались по всем углам, как парочка возбужденных подростков. Однажды ночью, не в силах заснуть, Алиенора отправилась на прогулку и застала их в саду под луной, когда они занимались любовью. Петронилла обхватила ногами Рауля, и они подстегивали друг друга словами, более уместными в портовом борделе. То был настоящий шок: непотребное зрелище, но была в нем мощь и, как ни странно, красота. Алиенора ушла на цыпочках, никем не замеченная, испытывая тоску и даже печаль. Отношения Рауля и Петрониллы, быть может, скоротечные и неидеальные, но зато настоящие.

Королевская чета прибыла в Тайбур, и там Алиеноре оказали почести вассалы Шаранты. Жоффруа де Ранкон опустился перед ней на колени, принес присягу и поклялся, что поведет воинов Аквитании с честью и защитит ее ценой своей жизни на пути в Антиохию.

Алиенора подняла вельможу с колен и милостиво поцеловала, вдохнув теплый запах его кожи.

– В таком случае мне действительно ничего не грозит. – Понимая, что они с Жоффруа проведут в тесной близости много месяцев, она испытывала легкое удовольствие, смешанное с дурным предчувствием.

Алиенора и Людовик объезжали владения, чтобы собрать денег и войско для похода. Они добрались до Бордо, откуда вернулись в Пуатье. Туда же прибыл Жоффруа Анжуйский, пожелав выразить свое почтение. Алиенора почувствовала проблеск интереса, когда он попросил аудиенции. Последний раз она видела графа Анжу на своей коронации, вскоре после свадьбы, будучи почти ребенком. То, как он тогда смотрел на нее, наполняло сердце радостью и страхом. Сейчас же она обрела опыт и уверенность, стала такой же, как граф, и точно знала, как с ним держаться.

В предыдущий раз он прибыл засвидетельствовать свое почтение молодому королю Франции как вассал. Дерзкий лис Анжу кружил среди придворных, готовый ухватить любой шанс, что подвернется на пути. Благодаря военному упорству и доблести он теперь правил всей Нормандией, и с его авторитетом и властью приходилось считаться.

– Думаешь, он приехал, чтобы примкнуть к походу? – поинтересовалась Петронилла, пожирая его глазами.

– Сомневаюсь, – выдавила из себя Алиенора. – Его супруга сейчас отстаивает свои права на Англию, и он участвует в этой борьбе. Только недавно он захватил Нормандию, а игрок он слишком дальновидный, чтобы отказаться от своих завоеваний.

Петронилла расцвела улыбкой:

– Мне кажется, его ответ прозвучит уклончиво.

– Я тоже так считаю, – согласилась Алиенора.

Ей не терпелось сразиться с ним словесно и посмотреть, какие изменения привнесло время. Созвав придворных дам, она начала готовиться к разговору.

– Учти, он съест тебя живьем, – предостерегла сестру Петронилла.

– Наоборот, я надеваю свои доспехи, – ответила Алиенора, наблюдая, как дамы высыпают каскадом лепестки роз в большую лохань с теплой водой. – Тысяча лепестков вместо меча. Это оружие женщины.

Петронилла облизнула губы:

– Что скажет Людовик?

– Что скажет Людовик? – Алиенора тряхнула головой. – Мне все равно. Пусть говорит что хочет. Он нуждается во мне, он нуждается в моем богатстве и моих вассалах для того великого дела, которое затеял.

Она подушила запястье и шею розовой и мускатной эссенциями. Потом велела помощницам убрать ей волосы под вуаль из прозрачного газа и надеть на голову жемчужную диадему. Платье она выбрала из светлого шелкового дамаста, украшенного золотым поясом, также расшитого жемчугом. На каждую руку надела по кольцу: простой золотой обруч и большой топаз. Она не пряталась за драгоценностями, но хотела, чтобы Жоффруа Анжуйский разглядел силу и уверенность той женщины, что их надела.

Гость ждал ее в большом зале, стоя перед камином, и она увидела его раньше, чем он заметил ее. Жоффруа как раз наклонился, чтобы погладить шелковые уши серой борзой Рауля. Людовика нигде не было видно, да она его и не ждала. Он ушел молиться в собор, а стоило ему опуститься на колени, как он сразу терял чувство времени. Известие о прибытии графа Анжу тоже не заставило бы его поторопиться, ибо время, посвященное Богу, гораздо важнее времени, потраченного на кого-либо еще.

Глубоко вдохнув, Алиенора приказала церемониймейстеру привести к ней графа. Слуга передал Жоффруа приказ королевы, тот поднял глаза и взглянул на нее. На этот раз, когда их взгляды встретились, она была готова, поэтому смотрела на него холодно и спокойно. Граф не потупился, но и она тоже, заметив, что это его позабавило. Он по-прежнему считал, что все контролирует.

– Мадам… – Жоффруа подошел к королеве и опустился на одно колено.

– Господин граф, – отозвалась она. – Какое неожиданное удовольствие!

– Я прихожу к выводу, что чаще всего оно самое приятное. – Граф поднял голову, окинув ее многозначительным взглядом.

– Будем надеяться, что это как раз тот случай. – Королева озорно оглядела собеседника. – Неужели вы приехали на помощь Эдессе? Удивительно, учитывая ваши связи с королевством Иерусалим.

– Мадам, я часто обдумывал, не дать ли мне эту присягу, – спокойно парировал Жоффруа, – но сегодня я здесь по делу, требующему разговора с королем.

– Все, что вы хотите сказать моему мужу, можно сказать мне, – ответила Алиенора медоточивым голосом, в котором тем не менее слышалась резкость. – Особенно в Пуатье, где я герцогиня.

– Совершенно верно, мадам, но это дело касается вас обоих.

– В таком случае, – произнесла она, официально протягивая ему руку, – идемте выпьем вина и подождем, пока король не вернется из церкви.

– Мадам, мне это доставит истинное наслаждение.

Он одарил ее одним из тех взглядов, которые в молодости действовали на нее совершенно сокрушительно. Теперь же она испытала просто удовольствие, как кошка, лакающая сливки.

Алиенора отвела его в сад и распорядилась накрыть стол под голубым небом. Затем послала за своими дамами и музыкантами. Дамы прилетели, как бабочки, суетливой разноцветной стайкой, среди них – Петронилла со своими детьми и маленькой Марией, которую вела за ручку, – девочке было почти полтора года, и она уже резво ковыляла. На голове шапка шелковых золотых кудряшек, глазки темно-голубые, отцовские. Петронилла присела в поклоне перед Жоффруа, послав игривый взгляд. Жоффруа ответил тем же, тогда Петронилла захихикала, прикрывшись рукой, но, взглянув в глаза Алиеноре, тут же стала серьезной. Граф обвел взглядом детей, задержавшись на малышке.

Пришли музыканты, полилось вино, началось веселье. Алиенора посадила Марию к себе на колени. Зная, что ей предстоит расстаться с дочерью по крайней мере на два года, она старалась не привязываться к девочке. Иногда ей удавалось сохранять дистанцию, но затем один взгляд, одно слово или взмах руки поражали ее в самое сердце, которое опять переполнялось любовью к Марии, почти невыносимой из-за ужасного груза неминуемого расставания. Ей хотелось отдать ребенку все, но в то же время она понимала, как многого ее лишает.

– Она, как ее мать, оставит за собой целый шлейф разбитых сердец, – галантно заметил Жоффруа.

Алиеноре стало любопытно, флиртовал ли он когда-нибудь подобным образом с собственной женой, неукротимой императрицей Матильдой. Все говорили, что они больше воевали друг с другом, чем предавались нежностям.

– И вслед за родной матерью ее собственное сердце, несомненно, будет разбито бессчетное количество раз, прежде чем она научится оберегать его, – сказала королева.

Девочка хотя бы слишком мала и забудет расставание с матерью, когда та отправится в крестовый поход. Зато Алиенора запомнит. Единственный способ сберечь собственное сердце – спрятать подальше и сделать вид, что его вообще нет.

Жоффруа наклонился к ней.

– Как только мой сын Генрих достигнет совершеннолетия, я сделаю его герцогом Нормандским, – сказал он. – А со временем он станет королем Англии, не сомневайтесь.

Так вот какова причина его визита. Алиенора передала Марию няньке.

– Но у меня есть основание сомневаться, – ответила она. – Сестра Людовика замужем за наследником короля Стефана[16], так зачем нам с супругом поддерживать ваши устремления?

Жоффруа так и пригвоздил ее взглядом:

– Затем, что папа благоволит нам и помешает продвижению Эсташа. Затем, что Нормандия подчинена мне, а я уверен, вы предпочтете мир между Францией, Нормандией и Анжу, пока будете отсутствовать. Если Франция не станет вмешиваться в мои дела, то и я не стану вмешиваться в ее дела, разве что окажу содействие аббату Сугерию.

Алиенора медленно водила средним пальцем по краю бокала.

– Все будет зависеть от того, что за собой повлечет вмешательство в дела.

– У меня к вам предложение.

– Как интересно! – Она вскинула брови. – Для меня лично или мой муж тоже участвует в этом?

– Не сомневайтесь, я бы мог многое предложить вам лично, – произнес Жоффруа с плотоядной улыбкой, – но то, о чем я думаю сейчас, носит государственный характер, а не личный. Возможно, когда вопрос коснется Англии, вам не захочется хранить все яйца в одной корзине?

– И что это значит?

– А то, что сын Стефана Эсташ женат на французской принцессе, так не будет ли разумным женить моего сына на другой принцессе? Таким образом, кто бы из них ни стал королем Англии, вы ничего не потеряете, – хотя я, разумеется, уверен, что корона достанется моему мальчику.

Палец Алиеноры застыл на краю бокала.

– Вы амбициозны, мой господин.

– Это не так плохо, особенно если ты прагматичен в делах. Когда ваша дочь подрастет настолько, что сможет выйти замуж, Генрих будет все еще молод. Между ними не такая уж большая разница в возрасте. Мария станет королевой Англии.

Алиенора посчитала его самонадеянным и дерзким, впрочем именно такой план и мог родиться в его голове. Может быть, и стоило подумать над его идеей.

– Вы делаете ставку на то, что вашему сыну достанется корона, а я не рожу Людовику сыновей, которые унаследуют Аквитанию.

Жоффруа улыбнулся:

– Вы можете сказать, что я играю краплеными картами. Но Генрих очень способный юноша, и я с уверенностью рекомендую его вам не только из-за того, что он унаследует большие земли, но и благодаря потенциалу, который в нем есть.

Суматоха в саду возвестила о прибытии Людовика.

– Надеюсь, я заручусь вашей поддержкой моего предложения, – тихо промолвил Жоффруа, готовясь пойти и выказать почтение королю.

– Я подумаю над вашими словами, – любезно ответила Алиенора, одарив его милостивой и загадочной улыбкой, сказавшей ему, что теперь она контролирует ситуацию.

Его идея имела определенные достоинства, но Алиенора не собиралась так легко выкладывать свои карты.

В тот вечер она отправилась молиться вместе с Людовиком в часовню Святого Михаила, а после вернулась с ним в его покои. Мельком взглянула на распятие на стене напротив постели и окровавленного Христа, терпящего на кресте муки. Бог Людовика был повсюду, но любовь Он не дарил.

– Ты получил предложение от Жоффруа Анжуйского относительно брака между Марией и его старшим сыном? – спросила Алиенора.

Людовик бросил в ее сторону прищуренный, почти подозрительный взгляд и, усевшись, показал жестом, что ей следует стянуть с него сапоги, как велит долг покорной жены.

– Кто рассказал тебе об этом деле?

Алиенора опустилась на колени, чтобы исполнить приказ, а сама прикидывала, какой взять тон. Настроение Людовика было трудно предугадать. За молитвой он обычно смиренный и тихий, почти вялый, но это могло измениться за секунду. Он буквально излучал враждебность.

– Граф Жоффруа и рассказал, – пояснила она. – Этот союз кажется мне удачным со всех точек зрения.

Людовик сердито сверкнул глазами:

– Его долг – сначала поговорить со мной, как главой государства и главой семьи! Я его господин и не потерплю, чтобы он судачил с женщинами за моей спиной подобным бесчестным образом!

Алиенора стянула второй сапог.

– Я думала только о благе нашей дочери, – сказала она, – и не дала ему никакого ответа.

Людовик отвел взгляд:

– Но ты обсуждала это без моего разрешения.

– Долг королевы – поддерживать мир, – возразила она, – и помогать в таких делах.

– Твой первейший долг – слушать меня, – напыщенно провозгласил он. – Я не допущу, чтобы ты решала вопросы без моего позволения. Моя мать предупреждала, что тебе нельзя доверять, что ты будешь действовать по-своему, и она оказалась права.

– Твоя мать, разумеется, кладезь мудрости, – парировала Алиенора. – Разве она не высказывалась по поводу правления Францией, когда был жив твой отец?

– Да, высказывалась, довольно часто невпопад, и совала свой нос во все дела. – Лицо его скривила гримаса. – С тобой я не совершу подобной ошибки.

Алиенора отважно встретила его взгляд:

– Я не такая, как она. Граф Анжу ничего не предложил мне такого, чего я не могла бы тебе повторить, и я не дала никаких обещаний, но я все равно считаю эту идею хорошей.

Людовик прищурился:

– В самом деле? Быть может, тебя покорил блеск анжуйца, но меня – нет. Он сначала обратился к тебе, причем за моей спиной, и это не делает его подходящим свекром для нашей дочери, как и не внушает стремления породниться.

– Граф не действовал за твоей спиной.

– Он даже не сообщил мне, что уже обсудил это предложение с тобой. Я рассматриваю это как действие за моей спиной. Однако я ему не отказал. Я ответил, что еще слишком рано принимать решение, но, если он останется лояльным во время нашего отсутствия, я могу рассмотреть этот вопрос после возвращения. Это должно удержать его в границах, а то он слишком много о себе воображает. Такого нужно окоротить.

Алиенора согласилась с мужем, но в душе возмутилась тем, как он с нею обошелся, как будто ее тоже требовалось одернуть.

– Но когда мы вернемся и он вновь обратится с тем же предложением?

Людовик пожал плечами:

– Даже если бы я захотел согласиться, все равно не смог бы. Аббат Сугерий говорит, что этот брак считался бы единокровным. У них общие предки.

– Известны случаи, когда венчались и более близкие родственники. Мы, например. – Алиенора удивленно подняла брови. – Аббат Сугерий не возражал, насколько я помню, хотя у нас запретный уровень родства.

– Не желаю ничего больше слушать, – отрезал Людовик. – И не спорь со мной. Если бы ты лучше знала свое место, у нас давно были бы сыновья.

– А если бы ты лучше знал свое место, я могла бы их тебе подарить, – парировала она. – Как мне вынашивать детей, когда ты не сеешь семя? Быть может, нам действительно следует расторгнуть наш брак:

Людовик побагровел:

– Довольно! Ты повторяешь мои слова, но выворачиваешь их по-своему. Раз просишь меня посеять семя, я так и сделаю. – Он начал раздеваться и жестом велел ей лечь на кровать.

Алиенора сглотнула, почувствовав дурноту. Не этого она добивалась. Для него это был лишь еще один способ унизить ее, помимо того, что в последнее время он мог исполнять свой супружеский долг только в приступе религиозного рвения или ярости. Она покачала головой.

– Делай, что я говорю! – Король схватил ее за руку и швырнул на постель.

Сначала она боролась, но Людовик завел ей руку за спину, причиняя такую боль, что ей в конце концов пришлось уступить.

Хорошо хотя бы, что все это длилось недолго. Советники внушили ему, что чем дольше мужчина остается в теле женщины, тем больше жизненных сил она у него отбирает, чтобы разогреть свою холодную кровь, и что половой акт может серьезно ослабить мужской организм. Через несколько секунд его уже охватила дрожь экстаза, а голос застрял в горле, вырываясь наружу короткими звуками.

– Ну вот. – Он отстранился от нее. – Я предоставил тебе средство. Теперь ступай и молись, чтобы родить мне ребенка.

Алиеноре удалось покинуть спальню с расправленными плечами и высоко поднятой головой, но, оказавшись за дверью, тут же согнулась пополам, и ее вырвало. Добравшись до своих покоев, она действительно упала на колени и помолилась. Ощущая липкое семя Людовика, она просила Господа простить ей грехи и благословить ребенком, а затем распростерлась ниц и поклялась на костях святой Радегунды, что освободится от этого брака любой ценой.

Глава 26

Венгрия, лето 1147 года

Вновь полил дождь, когда повозка впереди Алиеноры вздрогнула и замерла, увязнув колесами в жидкой грязи, поднятой бесконечным обозом французских солдат и паломников. Немецкие крестоносцы, что обогнали их, опустошили землю, как саранча, настроили местное население против всех, а дороги превратили в болото.

Солдаты и паломники поспешили помочь, подставив плечи под задок повозки и побросав бревна и части оград прямо в грязь. Пока они толкали, наваливаясь гуртом, один из них упал, а когда снова поднялся, то напоминал дьявола. Другой человек потерял в жиже сапог, пришлось ему шарить в глубокой луже руками.

Жоффруа де Ранкон протянул Алиеноре вощеную кожаную накидку с капюшоном.

– Спаси нас Господь, мадам, – пробормотал он, – с такой скоростью мы не достигнем границы до заката.

Алиенора поморщилась и с трудом набросила на себя накидку, которая еще не успела просохнуть с прошлого раза, и к запаху воска с кожей примешался запах сырости и дыма. К тому времени, как они разобьют лагерь на ночь, она успеет пропахнуть как угольная жаровня, но это все равно лучше, чем промокнуть до костей и покрыться слоем липкой грязи, как большинство этих бедняг.

После долгих пыхтений, стараний и ругани повозку в конце концов высвободили из жижи, и она покатила дальше по извилистому пути, но за ней ехали другие повозки, которых ожидала та же участь. Алиенора даже не представляла, где сейчас находится Людовик, знала только, что где-то впереди обоза. Да ее, если на то пошло, это не волновало – лишь бы его не видеть.

Они провели в пути уже шесть недель, выехав из Сен-Дени в конце мая. Ясным знойным днем, в присутствии папы Евгения, Людовик получил из рук аббата Сугерия орифламму[17] во время сложной церемонии обращения к Богу с просьбой даровать успех французской армии, которая отправлялась в долгий поход к Иерусалиму через усеянные костями поля битвы Эдессы, Антиохии и Триполи. Алиенора изнемогала от жары в многослойном официальном наряде. Мать Людовика тоже, и на секунду женщины пришли к согласию, стоя рядом и с трудом выдерживая духоту.

После церемонии король удалился под прохладные своды аббатства вместе с его святейшеством и многочисленными священниками, чтобы разделить с ними трапезу. Все остальные были вынуждены ждать снаружи, а у Алиеноры появился новый повод для недовольства.

По крайней мере, ей не пришлось путешествовать вместе с Людовиком. Армию поделили на два отряда, и королева совершала переезды со слугами и багажом в центре обоза или с представителями Аквитании под предводительством Жоффруа де Ранкона. Последнее обстоятельство ее вполне устраивало, поскольку среди своих она была уважаемой личностью.

Алиенора старалась не вспоминать сцену прощания на ступенях Сен-Дени, но видения все равно возвращались. Крепкое объятие Петрониллы и навернувшиеся слезы в глазах сестры напоминали Алиеноре паломничество отца в Компостелу.

– Что же я без тебя буду делать? – всхлипывала Петронилла.

– Жить, – ответила Алиенора; ее душили чувства, глаза наполнились слезами. – Живи, моя сестра, и заботься о Марии, пока меня нет.

– Буду заботиться, как о собственной дочери, – зарыдала Петронилла.

Детей при том прощании у Сен-Дени не было. Алиенора поцеловала Марию еще раньше, в гостевом доме, и пообещала дочери привезти украшения из Константинополя, шелка и ладан из далеких земель, а также свечу с Гроба Господня в Иерусалиме, чтобы осветить ей дорогу к Богу. А затем вышла из комнаты, прикрыла за собою дверь и похоронила свои чувства глубоко-глубоко.

Вдалеке прогремел гром, и Алиенора содрогнулась. Десять дней тому назад по пути из Пассау в Клостернойбург в повозку ударила молния, возница и лошади погибли мгновенно.

– Будем надеяться, худшее не случится, пока мы не переправимся через Драву, – пробормотал ее коннетабль Сальдебрейль де Санзе, взглянув на небо из-под шлема. – Меньше всего нам сейчас нужен потоп.

Алиенора с ним согласилась и принялась беззвучно молиться. В последнее время она живо интересовалась погодой. Когда шел дождь, дороги быстро превращались в болото, а речные переправы – в вопрос жизни и смерти. Перебраться через Рейн и Дунай оказалось сравнительно просто: на Рейне нашлись приличные баржи, а Дунай мог похвастаться хорошим мостом. Алиенора считала, что им следовало отправиться морским маршрутом через Сицилию, но Людовик отказался из-за вражды между королем Сицилии Рожером и императором Германии Конрадом. Людовик не хотел рисковать добрососедскими отношениями с немцами, поэтому они предпочли сухопутный маршрут до Константинополя. Пока что армия и паломники миновали Мец, Вормс, Вюрцбург, Регенсбург, Пассау и Клостернойбург; дальше на пути в Болгарию им еще предстояла переправа через приток Дуная.

Вскоре после полудня они прибыли на место, где еще неделю назад стояли лагерем немцы, готовясь к переправе через Драву. Земля была покрыта грязью и полузатоплена, селения вокруг опустошены; лошади сразу съели всю траву, и армии Людовика пришлось довольствоваться привезенными припасами. Так как половина из них осталась в увязнувших на дороге повозках, ни люди, ни животные не могли поесть или устроиться с удобствами еще какое-то время.

Нескольких кораблей, барж и плотов у берега не хватило для перевозки лошадей. Два плота оказались достаточно большими, чтобы принимать пару повозок и двадцать человек для каждой переправы, но дело продвигалось невыносимо медленно. Пришлось пустить лошадей вплавь, и хотя при входе в реку они шли по мелководью, противоположный берег был крутой и скользкий, тем более что каждое животное взбивало грязь, пытаясь поскорее выбраться на твердую почву.

Алиенора наблюдала с содроганием, как конюх забирает ее мерина в яблоках. Течение здесь было не особенно быстрым, но вода грязная, плотная, и воображение рисовало картины водяного чудища, которое тащит на глубину лошадь вместе с наездником. Она читала в бестиариях[18] истории о таких созданиях. Например, о крокодилах. Интересно, в Венгрии водятся крокодилы?

Мутная гладь реки зарябила от капель дождя, когда Алиенора приняла руку Жоффруа де Ранкона и взошла на борт баржи, чтобы переправиться на другой берег. Ее конюх, в одной рубахе и штанах, вошел в реку вместе с коренастой лошадкой, держа ее за гриву и непрестанно приговаривая что-то ласковое; вскоре дно из-под ног ушло, и они поплыли, причем лошадь тащила за собой пловца. Серый держался спокойно, легко преодолевая расстояние, но других лошадей подхватывало течение и относило далеко вниз. Некоторые животные оказались пугливыми и не желали заходить в воду. Одна лошадь запаниковала на мелководье и саданула копытом в бок баржи. Гизела закричала, Алиенора вцепилась в рукав Жоффруа, чтобы устоять. Извергая ругательства, наездник направил испуганное животное обратно на заболоченный край реки, там они развернулись и с разгону бросились в воду, поднимая тучу грязных брызг. Жоффруа быстро повернулся спиной к потоку и притянул к себе Алиенору; таким образом, его тяжелая шерстяная накидка приняла на себя основной удар.

– Благодарю, – пробормотала королева, бросив на него быстрый взгляд.

Он на секунду прижал ее крепче, а потом с поклоном отступил.

– Я лишь выполнил свой долг, защитив мою госпожу.

– В таком случае я рада, что вы не мешкали. – В приподнятом настроении она повернулась к своим дамам и подбодрила их: – Давайте помолимся и споем. Все будет хорошо. Бог нас защитит.

– Тогда почему Он посылает дождь? – шмыгнула носом Гизела.

Ее чудесные светлые волосы, видневшиеся из-под вимпла, превратились в грязные крысиные хвосты.

– Не нам об этом судить, – резко ответила Алиенора. – Нам не дано знать Его план.

Вся надежда лишь на то, что неисповедимые пути Господа благополучно приведут ее в Антиохию, где она найдет убежище при дворе дяди Раймунда.

Армия продолжала переправу через мутную реку. Сойдя на берег, Алиенора подошла поблагодарить конюха и проверить коня.

– Славная лошадка, мадам. Не слишком быстрая, но храбрая. Мы оба такие.

– Я знаю. – Она улыбнулась и подарила ему монету, которую тот засунул за пояс промокших штанов.

Немецкая армия успела обглодать пастбища и на этом берегу, и пополнить запасы можно было только по немыслимым ценам у нескольких местных торговцев, осмелившихся принести в лагерь свой товар.

Слуги Алиеноры поставили ее палатку на небольшом клочке отмели чуть выше уровня воды. Место пагубное для здоровья, но, по крайней мере, хоть какое-то укрытие. У бедняков-паломников вообще ничего не было, кроме одного-единственного куска вощеного холста, который они натягивали на палках, чтобы защититься от стихий. Палатка Алиеноры пахла затхлостью, плесенью и дымом. Слуги устлали пол толстым слоем соломы, тоже сырой, но это было лучше, чем жидкая грязь. Алиенора поморщилась. Так жить нельзя – все равно что в свинарнике. Спать под звездами благоуханной летней ночью на собственной земле – одно, и совершенно другое – проводить ночь за ночью под проливным дождем вдали от дома, поддерживая силы скудным пайком.

Ужин состоял из черствого хлеба и аммиачного козьего сыра, который запивали кислым вином, почти превратившимся в уксус. Наступили сумерки, вернулся Жоффруа де Ранкон – он наблюдал за переправой. По-прежнему лил дождь, и вода стекала с его промокшей накидки на солому.

– Осталось всего несколько отбившихся от отряда, – сообщил он. – Мы потеряли еще одну повозку. Придется перераспределить груз. Можно использовать лошадей для перевозки припасов.

– Как считаете нужным, – сказала королева.

– Провианта осталось мало, но если мы будем экономно его расходовать, продержимся до границы. – В глазах его мелькнула тревога. – Пришлось повесить пару негодяев, которые таскали мешки из продуктовых повозок и меняли на вещи. Этому конца не видно. Они плодятся, как крысы в амбаре.

– Когда аббат Клерво освободил всех заключенных, кто поклялся искупить свои прегрешения в крестовом походе, неужели он действительно верил, что они исправятся? – с презрением бросила Алиенора.

Жоффруа криво усмехнулся:

– Я думаю, он просто на это надеялся.

– И оставил нас разбираться с последствиями его идеализма. Кстати, о запасах: нужно убедиться, чтобы все собранное в Аквитании пошло на обеспечение воинов-аквитанцев.

В карих глазах Жоффруа читалось понимание.

– Мадам, это уже сделано и впредь будет соблюдаться.

– Хорошо. Я хочу, чтобы воины, присягавшие мне на верность, были в отличной форме, когда мы достигнем Антиохии. – Она махнула рукой Гизеле. – Полотенце для господина де Ранкона!

Жоффруа взял предложенную ткань и вытер волосы, с которых капала вода.

– До меня дошел слух, что королю не хватает средств.

Алиенора с сарказмом изобразила удивление: