/ / Language: Русский / Genre:love_history / Series: Любовь не кончается

Любовь не кончается: Джулитта

Элизабет Чедвик

Любовь юной красавицы Джулитты и молодого саксонского воина Бенедикта вызвала гнев отца девушки, знатного нормандского рыцаря и соратника Вильгельма Завоевателя. Судьба забрасывает молодых влюбленных то во Францию, то в Англию. Их чувства подвергаются тяжелым испытаниям, но даже в те далекие времена благородство и верность приходили на помощь тем, кто свято верит в любовь.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ДЖУЛИТТА

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Лондон, 1084 г.

Мериель была шлюхой, хотя и предпочитала называть себя куртизанкой… Правда, надо отдать ей должное: в отличие от товарок, она не бродила вечерами под окнами домов, где жили богатые горожане и норманнская знать. Обуреваемые похотью клиенты сами нанимали промышлявших тайными делишками лодочников и, переправившись через Темзу, спешили в Саутуорк, в объятия к веселой подруге.

Мериель, высокая, хорошо сложенная молодая женщина с безупречной кожей, огромными голубыми глазами и полными ярко-красными губами, вот уже шесть лет являлась главной достопримечательностью заведения госпожи Агаты. У нее имелось и еще одно существенное достоинство, привлекавшее мужчин, не любивших осложнять себе жизнь проблемами вроде появления незаконнорожденных отпрысков: Мериель была бесплодна. Первая стерва квартала, Мериель, самоуверенная и бесконечно тщеславная, не могла иметь детей.

— У-у, дрянная девчонка! Осторожнее, ты же не кобылу чешешь! — прошипела она. Ее голос, такой мелодичный и звонкий для клиентов, сейчас звучал грубо и вульгарно.

— Извините, — обронила Джулитта, на самом деле не испытывая ни капли раскаяния. — Просто волосы немного запутались, но сейчас уже все в порядке. — Она снова провела щеткой по мягким как шелк золотистым волосам Мериели и на миг залюбовалась ими. Ей совершенно не нравились собственные непослушные жесткие кудри рыжего цвета.

«Фи, твоя голова смахивает на кусок сырой печенки», — иногда пренебрежительно говорила ей Мериель, но обижаться не стоило: добрых слов у нее хватало только на богатых клиентов.

— Что ты там возишься? Ты ужасно медлительная! У меня мало времени. — Мериель раздраженно оттолкнула руку Джулитты. — Платье! Скорее неси платье. — Она прищелкнула пальцами.

Джулитту так и подмывало швырнуть щетку в это перекошенное от злости и совершенно не красивое сейчас лицо, но она сдержалась. На этой неделе госпожа Агата уже несколько раз отчитывала ее за слишком своенравную натуру. Сейчас, когда мать серьезно заболела, лишний раз кипятиться и нарываться на грубость не стоило.

Джулитта покорно опустила глаза и принесла из соседней комнаты голубое платье. Мериель надела его поверх тонкой, почти прозрачной сорочки. Такие платья с глубоким вырезом и простой застежкой обычно носили кормящие матери, но Джулитта, несмотря на свои четырнадцать, уже знала, что в заведении их носят и надевают совсем по другим причинам. Не раз она видела, как какой-нибудь пузатый торговец запускал толстую красную руку в вырез такого платья и мял груди Мериели так же энергично, как кухарки мнут тесто. Знала Джулитта и о том, что это было только прелюдией к более откровенным играм. На первых порах Эйлит пробовала оградить дочь от всего, что творилось вокруг, но потом сдалась и во всем положилась на ее сознательность.

Джулитта помогла Мериели застегнуть платье и собрала ее золотистые волосы в пучок, терзаемая одновременно презрением и завистью. Молодая женщина сунула ноги в мягкие кожаные тапочки и щедро оросила себя розовым маслом. С минуты на минуту она ждала к себе тучного торговца золотом по имени Эдмунд.

— Убери здесь, — Мериель подошла к дверям и, обернувшись, властным жестом показала на царящий повсюду беспорядок. — Потом спускайся вниз и поможешь мне там. — Она пренебрежительно сморщила нос и добавила: — И приведи в порядок свои волосы. Выглядишь так, словно только что вышла из дремучего леса. — Довольная своим остроумием, она царственной походкой удалилась.

С ненавистью посмотрев ей в спину, Джулитта тряхнула головой, вполголоса выругалась и пробежала пальцами по непослушным волосам, отчего те пришли в еще больший беспорядок. Да, она выглядела так, словно вышла из дремучего леса, потому что она действительно вышла из него. А теперь жила здесь и как могла сражалась за жизнь. Джулитта давно поняла, что жаловаться госпоже Агате бесполезно. Из всех девушек, работавших в ее бане, Мериель считалась самой ценной и дорогостоящей. Доведись ее хозяйке выбирать между шлюхой и четырнадцатилетней дочерью экономки, она бы, несомненно, выбрала первую. На этот счет девочка ничуть не заблуждалась.

Время от времени Джулитта вспоминала о прошлом, и та счастливая пора теперь казалась ей такой же далекой и нереальной, как зимняя песня барда. В ее песне пелось о том, что когда-то в одном красивом замке жила маленькая принцесса. Она имела все, что хотела — лошадей, слуг, великолепные наряды. Весь мир лежал у ее ног. Но в один ненастный день в замок пришла ведьма с севера. Она заколдовала маленькую принцессу, превратив ее в нищую служанку.

Блуждая в своем фантастическом мире, Джулитта мечтала о том, что когда-нибудь нищая служанка снова станет принцессой и вернется в свой замок. «Но, увы, не сегодня», — подумала девочка, обведя печальным взглядом перевернутую вверх дном комнату.

Она с неохотой взялась за уборку. На подоконнике лежало зеркальце в изящной оправе, подаренное Эдмундом Мериели, чтобы она вдоволь могла любоваться своей несравненной красотой. Джулитта взяла его в руки и с любопытством уставилась на свое отражение: тяжелые, темно-рыжие, как гранат, кудри обрамляли милое личико с тонким прямым носом, миндалевидными зелеными с искринкой глазами и дерзким, слегка вздернутым подбородком. Все как у Рольфа. Только полные чувственные губы и широкие брови Джулитта взяла от матери.

— Ты так похожа на него, — пробормотала бы сейчас Эйлит, покачав головой.

К сожалению, Джулитта совсем не помнила его лица. Она помнила его сильные руки, звучный голос и смех, помнила, как он ласково терся своей покрытой колючей щетиной щекой об ее щеку. Помнила, как скакала вместе с отцом верхом и как он показывал ей огромные луга и пасущиеся на них табуны. Но светлые воспоминания, как правило, быстро сменялись мрачными мыслями и сомнениями, куда более живучими. Если отец такой хороший, то почему мать ушла от него и скрывается, как раненый зверь, зализывающий в глубокой норе свои раны?

Джулитта резко отвернулась от зеркала, положила его в сундук, захлопнула крышку и отправилась вниз. Ее волосы, тяжелыми прядями свисавшие до бедер, при ходьбе бились об спину.

Покойный супруг госпожи Агаты сколотил состояние на том, что всегда умел вовремя сменить господина. Он по очереди служил Хардгаду Норвежскому, Гарольду Английскому и Вильгельму Нормандскому, в результате чего разбогател и выстроил в Саутуорке баню. Отойдя от дел, он поселился здесь и вскоре умер от апоплексического удара.

В заведении насчитывалось шесть изолированных банных помещений с огромными овальными ванными на черепичном полу и дополнительными комнатками с угольными жаровнями и кушетками, служащими для переодевания и всего прочего. Имелась также популярная среди посетителей парильня. В свое время муж госпожи Агаты собирался, но так и не успел пристроить к бане небольшую харчевню.

На лестнице Джулитта встретила Эйлит с двумя ведрами кипятка в руках.

— Хочешь, я помогу тебе, мама? — сказала девочка, но мать решительно покачала головой.

— Я сама, — устало проронила она на ходу, перешагнула через последнюю ступеньку и, войдя в ближайшую комнату, поставила ведра на пол.

Джулитта одно за другим вылила их в ванну. Для того чтобы наполнить ее, требовалось, по крайней мере, еще шесть ведер. Девочка с тревогой посмотрела на Эйлит и поняла, что если она не отдохнет, то наверняка заболеет еще сильнее. С зимы Эйлит мучили приступы удушающего кашля, который не прошел и с приходом весны. Она сдавала на глазах.

Джулитта быстро подхватила пустые ведра и, не дав матери опомниться, ловко прошмыгнула за дверь. Вскоре она вернулась с наполненными до краев ведрами, от которых обильно струился горячий пар. Эйлит бросила в воду горсть душистых трав.

— Разве Мериель развлекает не только Эдмунда? — поинтересовалась Джулитта, оценивающим взглядом окинув ванну. По ее мнению, ванна была недостаточно велика, чтобы вместить троих. Может, они решат пойти в парильню?

Эйлит закашлялась.

— Агата сказала, что торговец привел друга, и послала за Селестиной, — с трудом переводя дыхание, объяснила она.

Джулитта не сомневалась, что госпожа Агата останется довольна визитом нового посетителя. Постоянный гость заведения, Эдмунд, состоятельный и богатый мужчина, скорее всего, имел в друзьях таких же обеспеченных и солидных господ, как он сам. По своей красоте и обходительности Селестина уступала только Мериели и тоже обслуживала лишь самых уважаемых клиентов.

Как и предполагала Джулитта, госпожа Агата просто светилась от удовольствия. Когда она вошла в комнату, чтобы проверить, все ли готово к приему гостей, ее широкое лицо источало улыбки. Она так расщедрилась, что даже дала Джулитте серебряный пенни.

— Ты хорошая помощница, — пропела она, потрепав девочку по щеке… — Я знаю, что иногда нет-нет да и прикрикну на тебя, но поверь — это не со зла. Ты умеешь работать. Будь любезна, сбегай в харчевню и принеси пару жареных куриц, булку и перечный соус.

Джулитта уже шагнула к дверям, когда в комнату ввалилась Мериель в сопровождении двух кавалеров. Одной рукой Эдмунд обнимал ее за талию, другая с силой сжала грудь. Его друг с раскрасневшимся лицом усердно щупал ее сзади за ягодицы. Увидев Джулитту, он похотливо осклабился и, шагнув вперед, схватил ее за руку. Унизывающие его пальцы тяжелые кольца впились в ее ладонь.

— А сколько стоит эта? — резко спросил он у госпожи Агаты.

На мгновение хозяйка опешила, но затем быстро взяла себя в руки.

— Сожалею, господин Вульфстан, но Джулитта — дочь моей экономки. Она не обслуживает посетителей бань.

Джулитта отчаянно пыталась высвободиться из цепких пальцев гостя, но он сжал их еще сильнее.

— Но я хочу ее. Сколько?

Подбородок Агаты задрожал, на горле заходил кадык.

— Селестина очень милая девушка и имеет подход к мужчинам, — растерянно проронила она. — Я уверена, она придется вам по вкусу.

— А я не уверен. Насколько я понимаю, девчонка — девственница, не так ли? Я плачу двойную цену.

— Оставьте мою дочь в покое, — сказала Эйлит, выступив вперед и сжав рукоятку небольшого кинжала, висевшего у нее на поясе. — Отпустите ее! — Она сурово посмотрела на Вульфстана. — Или вам больше никогда не понадобятся услуги женщин.

От неожиданности торговец попятился назад и невольно разжал пальцы. Джулитта, воспользовавшись моментом, вырвалась и отбежала в сторону. Потирая покрасневшее запястье, она спряталась за спину матери и настороженно выглянула из-за нее. Гость прищурился и перевел взгляд с девочки на мать. В следующее мгновение его руки уперлись в массивные бока, а увенчанные густыми поседевшими усами губы изогнулись в циничной усмешке.

— Так, так, — тихо произнес он. — Я всегда знал, что ты, Эйлит, кончишь свои дни в борделе… Что же случилось? Твой любовник бросил тебя, когда твое пузо полезло на нос так, что он уже не мог получить то, что хотел?

Оцепенев, Эйлит, не моргая, смотрела на него. Затем ее лицо исказила гримаса отвращения.

— Вульфстан?! — почти выплюнула она.

— Да-а-а, милая. Вульфстан собственной персоной. — В его улыбке появилась явная издевка. — Тебе следовало принять мое предложение тогда, много лет назад. Моя жена ходит в шелках и драгоценностях. Она — мать четверых крепких и здоровых мальчиков и хозяйка огромного дома.

— И при всем при этом ее муж посещает бани Саутуорка, — с презрением бросила Эйлит.

Лицо Вульфстана помрачнело, но улыбка не исчезла.

— Да, посещаю, — прошипел он. — Но у меня нет необходимости жить в одном из подобных заведений. В отличие от тебя.

Эйлит попыталась смерить его пренебрежительным взглядом, но очередной приступ кашля вынудил ее склонить голову. Словно кто-то невидимый разрывал ее грудь на части. На губах выступила кровь.

— Мама! — Джулитта обхватила мать руками, поддерживая ее.

Некоторое время Вульфстан с любопытством наблюдал за ними, затем обернулся к Эдмунду, который взирал на происходящее с нескрываемым изумлением.

— Идите в ванну, а то вода остынет, и начинайте без меня. Я с глазу на глаз переговорю с благородной хозяйкой и присоединюсь к вам попозже. — Он одарил Агату любезной улыбкой, но выражение его глаз не предвещало ничего хорошего.

— Конечно, — ответила она и, спохватившись, добавила: — Прошу пройти сюда, в мой кабинет, господин Вульфстан. Джулитта, отведи мать в комнату и уложи в постель. Сегодня вечером тебе придется поработать вместо нее.

Злорадно усмехнувшись, Вульфстан проследовал за хозяйкой в ее святая святых.

— Мама, кто это? — с дрожью в голосе спросила Джулитта, когда довела мать до комнаты и усадила на кровать.

Эйлит отняла от губ окровавленный платок. К счастью, кашель почти прекратился.

— Вульфстан, мастер золотых дел. Когда-то он ухаживал за мной и пытался заставить выйти за него замуж. Но вмешался твой отец, предложивший мне место в Улвертоне. Вульфстан счел себя оскорбленным, а он из тех, кто ничего не прощает. Думаю, сегодня он постарается как-то отомстить мне за старое. — Эйлит бессильно уронила голову. — Господи! Как я устала. И голова раскалывается на части. Я не знаю, что, делать.

Джулитта перепугалась до смерти. Мать никогда ни на что не жаловалась. Полная сил, она являлась для девочки скалой, к которой всегда можно было прильнуть, чтобы устоять перед очередной волной жизненных невзгод. Увидев сейчас мать обессиленной и подавленной, Джулитта впервые осознала, что ей придется научиться плавать без посторонней помощи. В противном случае она рано или поздно могла пойти ко дну. Сейчас, как когда-то давным-давно, когда маленькой избалованной девочке помимо ее воли предложили слепить из теста булку, Джулитту охватил гнев.

— Я ненавижу это место! — яростно выдохнула она. — Почему ты покинула моего отца? Он бы смог позаботиться о нас!

Лицо Эйлит стало восковым.

— Я покинула твоего отца потому, что перестала его уважать. Он окунул меня в грязь.

— А в чем ты сейчас? Господи, мама, в твоем распоряжении находилось целое поместье со множеством слуг, и ты отказалась от всего этого ради бани?

Эйлит вздохнула.

— Ах, Джулитта, Джулитта, — с горечью вымолвила она. — Все далеко не так просто, как кажется на первый взгляд. Много раз я думала о том, чтобы распрощаться с гордостью и вернуться к нему. Но, боюсь, слишком поздно. Между нами пролегла непреодолимая пропасть. Кстати, ты помнишь тот день, когда я водила тебя к большому красивому дому неподалеку от пристани?

— Конечно, помню, — без колебаний ответила Джулитта. — Мы хотели навестить семью де Реми, но их не оказалось дома. По пути домой ты купила мне зеленые ленты.

— Неужели ты помнишь все так хорошо?

— Да. Мне еще казалось, что если я снова увижу Бена, то перестану плакать. — Джулитта настороженно покосилась на мать. — Да, я прекрасно помню тот день. Почему бы нам не навестить тот дом снова? — неожиданно резко спросила она.

— Потому, что мне не следовало даже близко подходить к нему тогда, — ответила Эйлит. — Ты, наверное, помнишь, что накануне Сигрид переехала в Саутхемптон. Мне стало очень одиноко, и в порыве чувств я захотела встретиться с Фелицией. Никого не найдя, я сочла это за Божье знамение, понимаешь? Оно как бы сказало мне, что я должна остаться одна. — Эйлит зашлась в очередном приступе кашля, на платке появились свежие пятна крови. — Теперь все это кажется неважным. Возможно, я ошиблась.

Встревоженная не на шутку, Джулитта склонилась над матерью. Она чувствовала себя беспомощным грудным младенцем.

Вскоре кашель прекратился. Лицо Эйлит приобрело землисто-серый оттенок. Она тыльной стороной ладони вытерла с губ кровавую пену и, с трудом переведя дыхание, прошептала:

— Завтра… Завтра ты отправишься к монахиням из сент-этельбургского монастыря и попросишь их послать за отцом.

— Но я…

— Не спорь со мной, дочка. У меня нет сил спорить. Я давно должна была так поступить.

Джулитта робко пробормотала что-то в знак протеста, но в этот момент в комнату подобно судну с поднятыми парусами вплыла госпожа Агата. Воцарилась напряженная тишина. Приблизившись к кровати, хозяйка резко остановилась и по обыкновению скрестила руки на животе, подперев свои могучие груди. Обычно она принимала такую позу, когда готовилась идти в атаку.

— Я перекинулась словечком с господином Вульфстаном, — сообщила Агата, впившись взглядом в Эйлит. — Он сказал, что хотел бы загладить свою вину, и надеется, что вы пойдете навстречу его благородным намерениям.

— Да Вульфстан просто леопард, который перебегает с места на место, прежде чем броситься на добычу. — Эйлит прижала платок к губам.

Агата нахмурилась.

— Я не сказала, что он мне нравится. Но он богат и влиятелен. Я не могу допустить, чтобы такой богатый клиент ушел отсюда несолоно хлебавши.

— Принимая меня на работу, вы заверяли, что ваше заведение имеет хорошую репутацию, — заметила Эйлит.

— Так оно и есть! — с негодованием воскликнула Агата, побагровев от возмущения. — Здесь не воруют и не занимаются ничем непристойным. В моем заведении царит чистота и образцовый порядок, так же как и в домах уважаемых клиентов, приходящих сюда. Я высоко ценю свою репутацию.

— Очевидно, все же не настолько высоко, чтобы отказать Вульфстану.

— По-моему, ты подняла слишком большой шум из-за пустяка, — фыркнула Агата. — Помнится мне, ты, получив восемь лет назад крышу над головой, была очень счастлива. Попридержи-ка язык, девочка моя!

Эйлит ничего не ответила.

Массивные бедра Агаты заколыхались, когда она повернулась к Джулитте.

— Вместо тебя мне пришлось послать в харчевню другую девчонку, но без работы ты не останешься. Наполни водой еще одну ванну и приготовь кушетку для следующего посетителя. И поторопись!

— Но моя мама… — девочка беспомощным жестом указала на Эйлит. — Я же не могу оставить ее одну в таком состоянии.

— Не волнуйся, с ней все будет в порядке. Навестишь ее после того, как наполнишь ванну. Да и я разок-другой забегу к ней. — В глазах Агаты появился недобрый блеск. — Отправляйся, девочка. Чем скорее пойдешь, тем скорее вернешься.

Джулитте очень не хотелось уходить, но другого выхода не оставалось. Бросив встревоженный взгляд на мать, она вышла из комнаты и направилась вниз.

Она без передышки металась с ведрами туда и обратно и наполнила ванну на положенные две трети. За это время большая свеча сгорела почти на четверть. Пар, клубившийся над поверхностью воды, напоминал утренний туман над рекой. По раскрасневшемуся лицу Джулитты бежали струйки пота. Волосы спутались и стали еще более непокорными.

Бросив в ванну несколько щепоток душистых трав, она начала заправлять белье на кушетке. Ее сознание словно бы издалека наблюдало за движениями изможденного тела, за уставшими и покрасневшими от горячей воды руками, за нечесаными волосами, беспорядочно спадающими на лицо. Наклонившись вперед, Джулитта ощутила тупую, ноющую боль в спине. Как жестока судьба! Разве не может быть другой жизни, кроме этой? Неужели она родилась на свет для того, чтобы носить тяжелые ведра с кипятком и наблюдать, как шлюхи ублажают жирных торговцев? Неужели не остается ничего другого, кроме как смотреть на умирающую мать и сознавать, что ничем не сможешь ей помочь?

Джулитта взбивала валики и расправляла покрывала с тем же остервенением, с каким когда-то в Улвертоне молотила кулаком по кусочку ненавистного теста.

Память живо воскресила воспоминания тех дней. Джулитте показалось, что она снова ощутила на ладонях песчинки муки и уловила витающий в воздухе запах сдобного теста. Она вспомнила ласковый голос матери и свой возмущенный крик. Принцесса не дорожила тем, что имела, и осознала это, только став нищенкой.

Со слезами на глазах Джулитта подняла пустые ведра и направилась к выходу. Но дорогу ей неожиданно преградил возникший на пороге Вульфстан. Вздрогнув, Джулитта испуганно вскрикнула. Ее сердце сжалось от страха, когда Вульфстан шагнул в комнату и тщательно задвинул за собой занавеску.

— Поставь-ка ведра, — тихо произнес он. — Некоторое время они тебе не понадобятся.

Его грузная фигура надежно перекрывала Джулитте путь в зал. Ее взгляд отчаянно метался из стороны в сторону в поисках выхода, но не находил его. Опустив на пол одно ведро, она выхватила из-за пояса маленький ножичек, которым обычно пользовалась во время еды, и направила его острием на обидчика.

Пренебрежительно усмехнувшись, Вульфстан сбросил накидку и намотал ее на руку. Его серые глаза холодно сверкнули.

— Убери чертову игрушку, — все так же тихо, почти ласково приказал он. — Мне не хотелось бы причинять тебе зло.

От его голоса по телу Джулитты побежали мурашки По глазам Вульфстана она видела, что, несмотря на свои заверения, он намеревался причинить ей зло. И немалое.

Мастер шагнул вперед.

— Однажды мне довелось поцеловать твою мать. Но готов поспорить, что твои губки куда слаще Их ведь еще никто не пробовал, верно?

Поймав его похотливый взгляд, Джулитта вздрогнула и отступила за ванну… Дыхание Вульфстана стало учащенным и прерывистым, лицо залилось краской. Джулитта не раз слышала мужские разговоры о влечении к женщинам… Теперь, глядя на голодные глаза мастера и на его дрожащие от возбуждения руки, она поняла, что они имели в виду. Ей начало казаться, что ноги вот-вот подкосятся, а сердце выскочит из груди, как пленник вырывается из тюрьмы после долгого заточения.

— Пожалуйста, ради Бога, отпустите меня! Пожалуйста! — закричала она.

Вульфстан склонил голову набок.

— Знаешь, — тяжело дыша, сказал он и нервно облизал губы, — я не только щедрый, но и очень добрый человек Правда, иногда люди злоупотребляют моей добротой. Но я готов дать тебе шанс Давай заключим пари: если тебе удастся проскочить мимо меня и выбежать из зала, я отпущу тебя И обещаю, что не стану преследовать. Что скажешь? — С широкой улыбкой на лице он шагнул в сторону и дружелюбно распростер руки.

По игривым ноткам в его голосе Джулитта догадывалась, что для нее готовится западня. Однажды она видела, как кошка играла с пойманной птичкой, то выпуская, то снова прижимая ее лапкой к земле. Несчастная пташка, отчаянно размахивая искалеченными крыльями, до последнего вздоха пыталась вырваться на свободу. Потом кошке надоело играть и она одним ударом лапы убила свою жертву. Сейчас Джулитта чувствовала себя той птичкой. Но страх лишь придал ей сил и желания спастись.

— Значит, ты не хочешь убегать? — Вульфстан торопливо задрал подол рубахи и расслабил ремень. — Ты хочешь меня, не правда ли?

Джулитта молниеносным движением зачерпнула ведром воды из ванны и выплеснула ее на разгоряченного мастера. Он пошатнулся и, отплевываясь, попятился назад. Она рывком бросилась к выходу и даже уцепилась пальцами за занавеску, но в этот момент Вульфстан обхватил ее за талию и потащил назад, в глубину комнаты. Потом он повалил Джулитту на пол и придавил ее всей тяжестью своего тела. Она потянулась было к поясу за ножиком, но огромная волосатая лапа грубо сдавила ее запястье.

— Ах, ты, маленькая сучка! — прошипел Вульфстан уже не игриво и совсем не нежно.

Прижатая к полу Джулитта еле дышала. Неожиданно почувствовав на своем бедре прикосновение горячей мужской плоти, она вскрикнула, и тогда чужая ладонь закрыла ей рот и нос. Джулитта начала задыхаться. Извернувшись, она вцепилась зубами в тяжелую и липкую от пота ладонь. Вульфстан с воплем отдернул руку. Она начала громко звать на помощь. Насильник размахнулся и залепил ей затрещину, от которой у нее зазвенело в ушах, а из глаз посыпались искры.

Не терявший времени даром Вульфстан, разражаясь самыми жуткими ругательствами, уже задирал ей юбки и пытался раздвинуть ноги. Джулитта сопротивлялась, извиваясь всем телом. На несколько секунд он отпустил ее и вытащил из брюк свой набухший от желания жезл. Джулитта высвободила руку и вцепилась Вульфстану в лицо. Ее пальцы заскользили по его щеке, оставляя глубокие длинные царапины, из которых сразу же выступила кровь. Он отшатнулся назад, и тогда Джулитта, не преминув воспользоваться мимолетной свободой, изо всех сил ударила его в пах.

Нечеловеческий вопль вырвался за пределы тесной комнаты и разнесся по всему дому. Вульфстан схватил Джулитту за руку, но сразу же оттолкнул ее и завыл еще страшнее. В мгновение ока его восставшая плоть обмякла. Он весь напрягся, а затем как подкошенный рухнул на пол.

Чуть дыша от ужаса, Джулитта поднялась на ноги и, пошатываясь, побрела к занавеске.

Между тем крик Вульфстана сменился тихим стоном. Внезапно он поперхнулся, выпучил глаза и начал хватать ртом воздух Его лицо посерело, тело задергалось в судорогах, зрачки закатились.

Джулитта осознавала, что нужно бежать подальше отсюда, но, словно вкопанная, продолжала стоять и смотреть на корчившегося в предсмертной агонии мужчину.

Еще раз вздрогнув, его тело словно окаменело. С губ сорвался последний вздох. Взгляд страшных белых глаз был прикован к Джулитте.

Она крепко вцепилась в занавеску, чтобы не упасть. Ноги ослабели, отказываясь повиноваться. За занавеской послышался стук шагов человека, быстро поднимающегося по лестнице.

— Именем всех святых заклинаю, объясните, что здесь творится. Что за жуткие вопли? — Ворвавшись в комнату, Агата, словно не замечая Джулитты, сделала несколько шагов вперед и резко остановилась, прижав руку к губам. — Господи! — вырвалось у нее.

— Он… он набросился на меня, — пролепетала Джулитта. — Я пыталась вырваться. Вдруг он начал задыхаться и посинел… Я только хотела остановить его, вот и все. — Ее голос дрогнул и оборвался. Она еле сдерживалась, чтобы не расплакаться.

— Хватит, хватит, девочка моя. Что сделано, то сделано.

Лицо Агаты помрачнело. Она склонилась над телом и двумя пальцами взяла за запястье тяжелую белую руку. Затем покачала головой и, прищелкнув языком, поднялась на ноги.

— Отмучился. Такое не редкость: богатый мужчина средних лет жаждет острых ощущений, но его тело, увы, уже не способно вынести их.

— Он мертв? — Джулитту начал бить озноб.

— Как совесть норманна. Мертвее не бывает, — мрачно подтвердила Агата. — Как только новость распространится по городу, моя репутация погибнет. Зачем тебе понадобилось скоблить ему лицо? Увидев эти жуткие царапины, люди засомневаются в том, что главной причиной его смерти стало перевозбуждение.

— Но он… он пытался изнасиловать меня, — пробормотала Джулитта… — Я хотела остановить, но не убить его.

— Причина его смерти не в тебе, а в его же собственной похоти. — Толстые, как окорока, руки Агаты, скрестившись, тяжело опустились на массивную грудь. Хозяйка сдвинула брови, о чем-то размышляя. — Полагаю, его семья не заинтересована в такой огласке. Возможно, его смерть даже кое-кому на руку. В любом случае, вам с матерью придется покинуть мой дом. Сюда в любой момент могут нагрянуть представители властей. Если я позволю вам остаться, то под угрозой окажется мое доброе имя. А я дорожу им и своим заведением.

— Уйти? — Джулитта в изумлении глянула на хозяйку. — Но моя мать так больна, что вряд ли сможет вынести дорогу.

— Но и здесь ей оставаться нельзя. — Агата отвязала от пояса кожаный кошелек. — Вот, возьми. Это поможет вам перебиться первое время.

Джулитта растерянно взирала на тихо позвякивающий в толстых пальцах Агаты мешочек с серебром.

— Не трать время зря, девочка. Бери и уходи, пока над тобой не начали сгущаться тучи, — властно приказала хозяйка… — Или ты хочешь, чтобы тебя раздели догола и в открытой повозке провезли по улицам Саутуорка, а потом вздернули на виселице за убийство добропорядочного горожанина? Итак, что ты решила?

Потрясенная до глубины души, Джулитта испуганно тряхнула головой. Воображение уже рисовало ей картину одну страшнее другой. Она представила себя с распущенными волосами, совсем без одежды стоящей на открытой повозке… Вокруг собралась толпа зевак, которые с улюлюканьем бросали в нее камни и комья грязи. На лицах мужчин были написаны презрение и похоть. Она понимала, что ни одна живая душа и не подумает заступиться за какую-то шлюху из Саутуорка.

Единственное, на что она, Джулитта, могла сейчас рассчитывать, это врученный ей Агатой кошелек с монетами и возможность спастись бегством, а потом, перебравшись через реку, добраться до монастыря Сент-Этельбурга.

Только бы у матери хватило сил на дорогу! Только бы у ее дочери хватило мужества!

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

— Ты когда-нибудь бывал в банях Саутуорка, Бен?

Бенедикт с неохотой отвел взгляд от недавно купленной им на ярмарке породистой кобылы, потрепал ее по холке и поверх седла посмотрел на Моджера. Двадцативосьмилетний сын Танкреда был старше его на целых десять лет и не упускал возможности лишний раз напомнить об этом. Почитать нравоучения, например. Бенедикт относился к нападкам Моджера снисходительно, потому что понимал их причину. Приняв от отца должность управляющего Бриз-сюр-Рислом, Моджер вынужден был работать как вол. Бенедикту особенно утруждать себя не приходилось: он обладал великолепным нюхом на лошадей, и для того, чтобы оценить все достоинства и недостатки коня, ему хватало одного-единственного взгляда. Кроме того, благодаря помолвке с Жизелью в скором будущем ему предстояло стать господином Моджера.

Он покачал головой и улыбнулся.

— Нет, не бывал, но много о них слышал.

Бенедикт был очень привлекательным молодым человеком. Темноволосый и кареглазый, он унаследовал от родителей самое лучшее: от матери — тонкие черты лица, от отца — общительный и добродушный характер. Но сейчас в его глазах светилась настороженность.

— Одно дело слышать, и совсем другое — увидеть собственными глазами.

— А ты там был?

Моджер выразительно поджал губы.

— Был. И не раз. Думаю, и сегодня можно сходить туда. Я как раз свободен от дел. Мужчине просто необходимо время от времени слегка расслабиться. — Сделав особое ударение на слове «мужчине», Моджер пригладил широкой, почти квадратной ладонью взъерошенные светлые волосы. — Раньше ты был слишком молод, и я не говорил с тобой на подобные темы, но теперь тебе пора хотя бы на пару шагов отойти от маминой юбки. Вот я и подумал, что мы могли бы поразвлечься вместе.

Бенедикт нерешительно передернул плечами. Он выглядел так, словно Моджер предложил ему отправиться на какое-то очень рискованное дело. Однако его глаза уже загорелись, а по телу пробежала легкая, почти незаметная дрожь.

— А почему бы и нет? — с вызовом поинтересовался Бенедикт. На самом деле он мог бы назвать тысячу причин, чтобы отказаться, но предпочел бы отрезать себе язык, нежели упасть в глазах старшего приятеля. Кроме того, слова насчет «маминой юбки» задели его за живое. Рольф, например, считал его, Бенедикта де Реми, независимым и самостоятельным мужчиной. Бенедикт жил с родителями в лондонском доме, но в скором времени они собирались вернуться в Руан, а ему предстояло отвезти в Улвертон купленную им серую кобылу и деньги, вырученные на ярмарке за четырех вьючных лошадей и двух жеребцов.

Бенедикт еще раз окинул кобылу внимательным взглядом.

Самоуверенный и бравый тон юноши не произвел на Моджера должного впечатления.

— Ты, наверное, и с женщиной-то ни разу ничего не имел? — спросил он язвительно.

Пробежав рукой по передней ноге кобылы, Бенедикт с удовольствием нащупал ее крепкие упругие мускулы. Ему не хотелось отвечать на нескромный вопрос Моджера, но он понимал, что в противном случае тот истолкует его молчание превратно.

— Имел, — тихо проронил он, не поднимая глаз. — Однако предпочитаю не кричать об этом на всех углах. Ты же знаешь, какой крутой нрав у господина Рольфа, ему бы это не понравилось.

— О, он не всегда был таким. В свое время господин Рольф снискал себе заслуженную славу известного блудного кота. Исколесив всю Нормандию и половину Англии, он не терял времени зря.

Бенедикт быстро взглянул на Моджера.

— Однажды он отозвал меня в сторонку и прочел целую проповедь о том, насколько опасно грешить поблизости от дома. Все в Улвертоне знают о трагедии, которая произошла с женщиной с севера и с госпожой Эйлит. — На прощание он похлопал лошадь по мускулистому крупу и вытер руки пучком соломы. — Интересно, что случилось с ней и с ее маленькой дочерью? Как ты думаешь, они еще живы?

— Кто знает! — фыркнул Моджер. — Первое время господин Рольф с ног сбился, разыскивая их. Но он не нашел и следа. — Моджер слегка поморщился, давая понять, что предмет разговора утомил его. — Впрочем, сейчас это уже неважно.

Задетый равнодушием собеседника, Бенедикт нахмурился. Сам он плохо помнил Эйлит; но знал, что, когда она пропала, мать переживала и беспокоилась не меньше, чем Рольф. Видимо, Эйлит не умела прощать предательство.

Зато о ее дочери Джулитте у Бенедикта сохранились самые яркие воспоминания. Разве он мог забыть ее импульсивную, своенравную натуру, ее вспышки негодования и гнева, ее влюбленные глаза, в которых он, казалось, тонул? Память невольно воскресила тот день, когда он спас Джулитту от злого гусака, а потом она заснула в седле, прижавшись к его спине. При этом воспоминании лицо Бенедикта прояснилось. Сколько же ей сейчас лет? Интересно, сохранила ли она свой необузданный нрав и буйные кудри? А может, ее уже нет в живых? Неудивительно, что господин Рольф так мучился, потеряв Эйлит и дочь.

Горячая вода обжигала тело. Бенедикт сидел в ванне, за его спиной расположилась женщина. Ее опытные руки медленно массировали его покрытые мыльной пеной плечи.

— Моджер сказал, что раньше ты не бывал в Саутуорке. Это правда? — поинтересовалась Гадрена, так звали женщину. Она говорила низким, слащавым голосом с сильным фламандским акцентом. Крепкая фигура и блестящие темные волосы делали ее весьма привлекательной.

— В Саутуорке — нет, — смущенно пробормотал Бенедикт. — Но подобных заведений полным-полно в любом городе.

— О, догадываюсь, что тебе, несмотря на молодость, пришлось немало попутешествовать. — Ее руки плавно скользнули на безволосую грудь Бенедикта. В отличие от большинства молодых людей его возраста, у него почти не росли волосы на теле. Он даже брился всего два раза в неделю. Впрочем, во всем остальном Бенедикт не уступал своим сверстникам.

— Хочешь, попробую угадать по твоей речи, откуда ты родом? — лукаво поинтересовался Бенедикт. — Пожалуй, из Рента.

Гадрена весело расхохоталась. Ее руки опустились еще ниже, нащупывая упругие мышцы живота Бенедикта, затем как бы случайно пробежали вдоль его по-юношески дерзко восставшей плоти.

— Мой молодой господин немного ошибся. Я из Брюгге. Моего парня забрали в солдаты, а я переправилась через залив вслед за ним. Правда, скоро он бросил меня на произвол судьбы, и мне пришлось самой зарабатывать на жизнь. У меня был не очень-то большой выбор.

Гадрена продолжала искусно ласкать тело Бенедикта. От удовольствия он закрыл глаза и еле сдерживал страстное желание, уже всецело охватившее его.

— Значит, Моджер часто заглядывает сюда?

— Каждый раз, когда приезжает в Лондон. И всегда к Альзе. Она его любимица. — Ее руки на мгновение замерли, в голосе появились нотки любопытства. — Ты его ученик? Я краем уха слышала, как он говорил Альзе, что ты изучаешь его ремесло.

Бенедикт мрачно усмехнулся.

— Верно, но обучаюсь ему не у Моджера, а у господина, который учил и его.

По тому, как напряглось тело юноши, Гадрена поняла, что сболтнула лишнее, а потому сочла за лучшее прикусить язычок и жарче работать руками. Но прежде чем она успела довести Бенедикта до пика блаженства, он обернулся и привлек ее к себе. Не заставив себя долго упрашивать, женщина сбросила простенькое льняное платье и залезла в ванну… Через некоторое время вода начала ритмично выплескиваться через край в такт движениям Бенедикта, с удовольствием применявшего на деле то, чему научился в заведениях Руана.

Пока он одевался, Гадрена набросила широкий халат и вышла, чтобы принести кувшин с вином. Проводив ее взглядом, Бенедикт осмотрелся по сторонам. Он не мог не признать, что у Моджера был неплохой вкус к наслаждениям Ему вдруг захотелось узнать, был ли Моджер в общении с женщинами так же неутомим и усерден, как на полях Бриз-сюр-Рисла, когда пас табуны. Мысль, пришедшая в голову так неожиданно, показалась Бенедикту странной и неуместной в настоящий момент, когда его разомлевшее от удовольствия тело плавало в блаженстве.

Вскоре вернулась Гадрена с кувшином вина и маленькой миской с булочками с изюмом.

— Сегодня вечером в одной из бань по соседству случилось неладное, — шепотом сообщила она.

Бенедикт пригубил вина и вопросительно взглянул на нее.

— Ты знаешь Вульфстана, золотых дел мастера?

— Немного. — У Бенедикта не на шутку разыгралось любопытство. Его родители нередко бывали с Вульфстаном в одной компании, но никогда не заговаривали с ним. Из-за какой-то старой ссоры, как он догадывался. — А почему ты спрашиваешь?

— Одна из девочек рассказала, что он сейчас лежит мертвый в заведении Агаты. То ли он умер от избытка чувств, то ли его убила какая-то тамошняя девица. — Глаза Гадрены взволнованно заблестели. — Завтра новость разлетится по городу. Вульфстана многие побаивались, но никто не любил. Полагаю, ни одна живая душа не станет скорбеть по нему, даже жена.

Обдумывая услышанное, Бенедикт неторопливо допил вино и подкрепил растраченные силы парой булочек. Как-то Рольф сказал: «Что посеешь, то и пожнешь», и теперь ему пришла на ум эта фраза. Бенедикт чувствовал себя так, словно только что совершил тяжкий грех — угрызения совести не давали ему покоя.

Прощаясь, он заплатил Гадрене так щедро, что она даже вскрикнула от удивления при виде полной горсти серебра. Бенедикт приложил указательный палец к губам и оглянулся на Моджера, который тоже прощался со своей напарницей.

— Ничего не говори, — прошептал Бенедикт. — Просто спрячь деньги подальше и прибереги их на черный день. Мой друг… он не поймет меня.

Гадрена послушно кивнула и бросила мимолетный взгляд на Моджера. По словам Альзы, как в постели, так и вне ее Моджер был одинаково скучен и скуп. Увесистая горсть серебра в ее ладони доказывала, что его приятель сильно отличался от него.

— Ты вернешься? — Кончиками пальцев Гадрена пробежала по рукаву рубашки Бенедикта и прикоснулась к его запястью. Но их руки очень быстро разомкнулись, а тела отстранились. Спустя мгновение ее, дешевую шлюху, и его, богатого юношу, разделяла непреодолимая пропасть. Бенедикт открыл было рот, чтобы ответить, но теперь уже она приложила палец к своим губам. — Нет, не отвечай. Я задала глупый вопрос.

— Ты готов? — Моджер слегка подтолкнул Бенедикта локтем. Гадрена изобразила на лице приветственную улыбку, как того требовали строгие правила заведения, и отошла в сторону. Стоит ли печалиться? Скоро сгустятся сумерки и появятся другие клиенты.

Бенедикт улыбнулся в ответ и вслед за Моджером вышел за порог. Сворачивая на ведущую к набережной улицу, он оглянулся назад, в последний раз посмотрел на баню и ускорил шаг.

Стояли мягкие прозрачные сумерки, ветерок нес с запада запах влажной земли и дыма костров. Двое молодых людей неторопливо спустились к реке и побрели вдоль берега в поисках сговорчивого лодочника.

— Ну, что скажешь? Ты остался доволен? — поинтересовался Моджер, покровительственно улыбаясь.

Бенедикт что-то буркнул в ответ, втайне надеясь, что Моджер не станет требовать подробностей, как это сделал бы, вероятно, любой зрелый мужчина, познакомивший неопытного юнца с прелестями саутуоркских бань.

Спустя несколько минут они нашли лодочника. Ловкими, уверенными движениями привязывая свое суденышко к причалу, он ожесточенно спорил с молоденькой девушкой. Рядом, прямо на земле, сидела кутавшаяся в накидку женщина постарше. Ее то и дело сотрясали приступы кашля.

— Я же сказал тебе, что сегодня больше не сдвинусь с места. С раннего утра мотался от берега к берегу и устал до смерти. У меня что, нет права на другую жизнь? — возмущенно воскликнул лодочник.

— Но моя мать больна и не может больше идти.

Вы должны перевезти нас на другой берег, — девушка в отчаянии топнула ногой.

Что-то в этом жесте показалось Бенедикту до боли знакомым, но он не мог вспомнить, где и когда видел его. Девушка была одета в темную накидку. Из-под светлого капюшона выглядывало несколько прядей кудрявых волос. Лица Бенедикт не видел.

— Ничем не могу помочь, отстань, — огрызнулся лодочник, собираясь уходить. Девушка преградила ему дорогу и схватила за рукав.

Бенедикт мельком увидел ее приятные черты, искаженные усталостью и отчаянием.

— Пожалуйста, ради Бога! — взмолилась она. Ее тонкий голосок дрожал, словно находился на грани срыва.

Решив немедленно вмешаться, юноша шагнул навстречу лодочнику как раз в тот момент, когда тот попытался вырвать свой рукав из цепких пальцев девушки.

— Думаю, вам стоит согласиться, — заявил Бенедикт. — Обещаю, вы не останетесь внакладе. Сколько вы возьмете за нас четверых? Решайтесь, приятель. Всего одна поездка туда и обратно. Не забудьте о выгоде!

— Какой мне толк будет с этой выгоды, если мой господин сдерет с меня шкуру? — фыркнул лодочник, но уже не пытался обойти Бенедикта, а застыл, подперев бока, что явно свидетельствовало о готовности торговаться.

Наблюдавший за сценой Моджер только и делал, что красноречиво закатывал глаза и осуждающе покачивал головой, всем своим видом давая понять, что не одобряет сумасбродства Бенедикта… Дальше по берегу прохаживалось немало других лодочников, терпеливо поджидающих клиентов. И какое им с Бенедиктом дело до двух незнакомых женщин? Пусть сами позаботятся о себе.

— Платишь ты, — мрачно буркнул Моджер, когда услышал, о какой цене договорились Бенедикт и лодочник.

— Мы не можем оставить их здесь. — Бенедикт достал из кошелька монеты. — Что бы ты почувствовал, если бы на месте этой женщины оказалась твоя мать? Или сестра..

— Ни моя мать, ни сестра не сидели бы на берегу реки поблизости от веселого квартала, — раздраженно ответил Моджер.

Бенедикт поджал губы.

— В таком случае, мы должны помочь им хотя бы из христианского милосердия… Или ты и его не признаешь?

Моджер свирепо сверкнул глазами.

— Не нужно делать вид, будто ты знаешь все на свете.

Между тем лодочник пересчитал монеты, убедился, что все правильно, и принялся отвязывать лодку, не переставая что-то ворчать себе под нос. Бенедикт и Моджер обменивались друг с другом откровенно враждебными взглядами.

Обстановку разрядила девушка: она потянула юношу за рукав и положила на его ладонь серебряную монетку.

— Спасибо.

— Нет, оставьте деньги себе. — По изношенной одежде женщин Бенедикт догадался, что они нуждались в деньгах гораздо больше, нежели он сам. И еще, приглядевшись внимательнее, он заметил, что девушка намного моложе, чем ему показалось сначала. Скорее, даже еще девочка, нежели девушка.

— Это ваши деньги, — решительно возразила она и поспешила к матери, чтобы помочь ей подняться на ноги.

Наконец они забрались в лодку, и лодочник энергично налег на весла. Когда старшая женщина подняла голову и с чувством собственного достоинства поблагодарила Бенедикта за помощь, он смутился и пробормотал что-то невнятное. Ее лицо показалось ему очень знакомым, но он никак не мог вспомнить, где и когда его видел. Моджер опередил его. Сначала он долго сидел скрестив руки и с раздражением поглядывал на женщину. Затем раздражение сменилось изумлением.

— Госпожа Эйлит?! — нерешительно произнес он и перевел взгляд на девушку. Его глаза расширились еще больше. — Джулитта?

Женщина закашлялась и прижала ко рту носовой платок, на котором тут же проступили алые пятна крови. Потом она взглянула на Моджера.

— А ты — Моджер, если я не ошибаюсь.

У Бенедикта перехватило дыхание, сердце бешено забилось в груди. Изможденное, осунувшееся лицо женщины выражало и облегчение, и страх… Обхватив себя руками, девушка исподлобья смотрела на мужчин. Казалось, она была готова отразить любой удар.

Моджер отчаянно пытался справиться со смущением. Бенедикт сгорал от любопытства. Ему не терпелось узнать, где Эйлит и Джулитта скрывались все эти годы, ведь их появление здесь было равносильно возвращению из мира мертвых.

— Это невероятно! — Моджер недоверчиво потряс головой, затем сурово сдвинул брови. — Господин Рольф искал вас повсюду. Он решил, что вы умерли.

Эйлит поморщилась.

— И был не далек от истины. Рольф в Лондоне?

— Нет, в Улвертоне. Вместе с женой и дочерью.

— Но зато мои родители здесь, — поспешно вмешался Бенедикт. — Я говорю о Фелиции и Оберте де Реми.

В глазах Эйлит засветились слабые лучики радости. Она подняла голову и, превозмогая боль, попробовала улыбнуться.

— Бенедикт! Как же я не узнала тебя сразу? Ведь я кормила тебя грудью целый год.

— Теперь я тоже вас вспомнил, — признался Бенедикт, правда, не слишком уверенно. — Хотя должен сказать, что вы сильно изменились.

— Неудивительно, — с трудом проговорила Эйлит, чувствуя неумолимое приближение следующего приступа. — Ради Бога, прошу тебя об одном отвези нас к своей матери… Нам больше некуда идти. А дни мои, сам видишь, сочтены.

— Мама, не говори так… Ты обязательно поправишься, — Джулитта судорожно вцепилась в руку матери.

Ее голос сразу напомнил Бенедикту маленькую рыжеволосую девочку, которая когда-то сидела в седле у него за спиной.

— О, да, — прошептала Эйлит. — Скоро я освобожусь от боли, и тогда мне станет лучше. — Ее забил озноб, и она плотнее закуталась в накидку.

Джулитта тыльной стороной ладони смахнула слезы, навернувшиеся на глаза..

Между тем начал моросить дождь Лица сидящих в лодке покрылись каплями воды Лодочник надвинул на глаза шляпу и звучно прищелкнул языком, таким образом известив всех о своем неудовольствии. Когда они наконец добрались до другого берега, стало очевидно, что Эйлит не в силах самостоятельно преодолеть даже короткое расстояние от пристани до дома де Реми..

Моджер, как старший и более сильный, понес ее на руках… Случись такое лет десять назад, он надорвался бы под тяжестью ее тела. Но сейчас болезнь превратила Эйлит в кожу да кости и сделала ее легкой как пушинка… Огромные темные круги под ее глазами походили на синяки По дороге Эйлит впала в полубессознательное состояние..

— Скоро твоя мать окажется в тепле и безопасности, — сказал Бенедикт Джулитте, покосившись на лодочника, который снова прыгнул в лодку и, оттолкнувшись от пристани, отправился в обратный путь.

Она молча кивнула головой..

— Ты помнишь меня?

Джулитта захлопала ресницами, стряхнув с них капли дождя. Разве она могла его забыть?

— Да, помню Тогда я была принцессой. — Она еле передвигала ногами Подошвы поношенных туфель будто прилипали к земле Ее память все еще хранила яркое воспоминание о толстом мастере золотых дел, лежащем на полу Она вновь и вновь ощущала тяжесть его грузного тела навалившегося на нее… Джулитта тряхнула головой Вульфстан хотел разрушить ее жизнь и поплатился за это своей.

Она искоса взглянула на Бенедикта однажды он уже спас ее, защитив от страшного гусака. Правда, это случилось в другом мире..

— А что вы делали в Саутуорке?

Путаясь в намокших юбках, Джулитта плелась сзади, и Бенедикту пришлось замедлить шаг, чтобы поравняться с ней.

— Мы с Моджером посещали баню, — сознался он, глядя под ноги. — Честно говоря, я побывал в Саутуорке впервые..

— А я работаю в одной из этих бань. — Джулитта отчетливо выговаривала каждое слово, словно бросая их в упрек. — Вернее, работала до сегодняшнего дня. — Перед ее глазами снова возник образ похотливого торговца, и упрек, который она метнула в Бенедикта, стальным копьем вонзился в ее собственную грудь, отозвавшись болью во всем теле. Старательно пряча глаза, Джулитта попятилась в сторону, но через мгновение споткнулась об валявшийся на дороге острый камень и упала, тихо вскрикнув.

Бенедикт опустился на колено и склонился над ней. Она зажмурилась, боясь встретиться с ним взглядом.

Боль в лодыжке становилась все сильнее. Джулитта слышала, как Бенедикт окликнул Моджера и попросил его немного подождать. Затем его руки осторожно ощупали ее ногу.

— Думаю, перелома нет, — с облегчением выдохнул он. — Но идти ты, к сожалению, не сможешь. Нога распухнет быстрее, чем дрожжевое тесто. Я возьму тебя на руки и понесу.

От усталости и переживаний у Джулитты закружилась голова. Чуть приподняв веки, она тайком посмотрела на Бенедикта и, заметив на его лице выражение жалости, снова закрыла глаза, стараясь не разреветься. Он поднял ее на руки, и она, чтобы удержаться, обвила его шею руками, уткнулась носом в предплечье и уловила сначала знакомый запах намокшей шерсти, а затем тонкий аромат душистых трав. Тех самых, которые добавляли в ванны в банях Саутуорка.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Джулитта сидела в кресле Оберта перед ярко пылающим огнем. Ее распухшая нога покоилась на невысоком стульчике, руки сжимали кружку с подогретым крепким вином. Эйлит уже положили в постель, и сейчас за ней присматривала Фелиция де Реми.

Несмотря на темень и дождь, Моджера срочно послали за священником… Оберт объяснил это простой мерой предосторожности, но Джулитта сразу догадалась, что он не говорит ей всей правды. Она сделала еще глоток вина, такого же темного, как кудри, обрамлявшие ее бледное измученное лицо.

— Хочешь есть? — спросил Оберт. Он уже довольно долго сидел рядом, не смыкая глаз, и молчал, надеясь, что Джулитта заговорит первой.

Она покачала головой. Ее желудок, как и все внутри, будто околел от горя и страха. Даже вино девочка глотала с трудом. Весь вечер она не сводила глаз с поленьев, потрескивающих в камине: пламя лизало их пепельно-серые края ярко-оранжевыми прозрачными язычками.

Оберт тяжело вздохнул.

— Я искренне хотел бы, чтобы твоя мать пришла к нам раньше… Мы потеряли столько времени.

Джулитта мрачным взглядом скользнула по его окаймленной мехом накидке, не скрывающей уже довольно заметное брюшко Оберт де Реми выглядел идеалом прилежного семьянина. Сколько таких мужчин приходило в заведение Агаты! Они толпились в прихожей с самого раннего утра и до позднего вечера.

— Однажды мы приходили сюда, но нам сказали, что вы уехали в Руан. Больше мама не делала попыток встретиться с вами.

— Но почему же тогда вы решили прийти к нам сегодня вечером?

— Мама сказала, что после случившегося нам не остается ничего другого, как искать поддержки и защиты у отца. Мы направлялись в монастырь Сент-Этельбурга.

— А что именно случилось?

Джулитта не успела ответить. Входная дверь распахнулась, и в зал вошел вымокший до нитки Бенедикт с наполненным холодной колодезной водой свиным мочевым пузырем в руках. Опустившись перед Джулиттой на колени, он приложил пузырь к ее отекшей лодыжке.

— По крайней мере, лошадям это помогает, — с улыбкой заметил он, но, увидев мрачные лица собеседников, осекся. — Что-то случилось?

Джулитта почти не чувствовала ледяного компресса и осторожных, ласковых прикосновений рук Бенедикта. Все ее внимание сосредоточилось на Оберте — так жертва смотрит на хищника, не смея отвести глаз.

Оберт тоже словно не замечал сына.

— Итак, Джулитта, расскажи мне, что побудило вас тронуться с места, — ласково повторил он свою просьбу. — Ты можешь рассказать мне все. Не бойся.

— Я только хотела остановить его, — в отчаянии прошептала девочка. — Он набросился на меня, как голодная собака на кость. Но я не собиралась его убивать.

Оберт изумленно захлопал ресницами.

— Убивать кого?

Осененный неожиданной догадкой, Бенедикт присел на корточки и пристально посмотрел на Джулитту. Его руки продолжали рассеянно скользить по пузырю с водой.

— Баня госпожи Агаты! — воскликнул он. — Значит, ты работала там?

— Да, но не шлюхой. Госпожа Агата наняла маму на место экономки… Я помогала ей. Он попытался изнасиловать меня, а я начала сопротивляться и ударила его между ног. Тогда он закричал и рухнул на пол. — Она вздрогнула.

— Кто? — Оберт начинал терять терпение. — И откуда ты все знаешь, Бен? Кто такая госпожа Агата?

Бенедикт густо покраснел.

— Владелица бани в Саутуорке. Мы с Моджером слышали, что сегодня умер один из ее клиентов. Кажется, Вульфстан, мастер золотых дел.

— Как ты сказал? — Оберт подскочил в кресле.

— Да, его звали именно так. — Джулитта кивнула головой. — Госпожа Агата сказала, что он очень важный и влиятельный человек и что если мы с мамой не покинем ее дом немедленно, то закончим жизнь на виселице. Видит Бог, я не хотела его смерти, — жалобно повторила она, бросив на Оберта полный немой мольбы взгляд. — Но он сделал мне больно.

Вспомнив о своих обязанностях, Бенедикт поспешно перевернул пузырь и приложил его к лодыжке Джулитты другой, более прохладной, стороной.

— Конечно, любой мужчина взвоет, получив удар между ног, — со знанием дела заметил он, — но вряд ли умрет от этого. Ты маленькая и щуплая как воробышек и вряд ли смогла бы причинить ему сильный вред. С Вульфстаном не справился бы и взрослый мужчина. Готов поспорить, что до могилы его довела собственная похоть.

— Не так важна причина. Главное, что он мертв. — Почесав подбородок, Оберт посмотрел на Джулитту. — Не думаю, что кто-нибудь станет разыскивать вас с матерью. Вульфстан был довольно значительной фигурой среди городских торговцев, и обстоятельства его смерти, вероятнее всего, попытаются скрыть. А слухи быстро прекратятся. — Он скрестил руки и, посмотрев в сторону, тихо пробормотал: — Хм, баня?! О чем только думала Эйлит?

Он украдкой посмотрел на сидящую перед камином стройную девочку. Старое платье Фелиции, перетянутое на талии тесьмой, сидело на ней как мешок. Несмотря на то, что сейчас Джулитта выглядела не лучшим образом, Оберт не мог не заметить, что в один прекрасный день она обещала превратиться в подлинную красавицу, способную затмить любую сказочную королеву.

Волосы на его затылке шевельнулись от смутного предчувствия опасности.

— Завтра, — торопливо вымолвил он, обращаясь к Бенедикту, — завтра ты отправишься в Улвертон и привезешь сюда Рольфа.

Фелиция широко распахнула занавески, впустив в комнату поток по-весеннему яркого солнечного света. Пробежав по рассыпанным по полу зеленовато-золотистым щепкам, желтые лучи метнулись к изголовью кровати, на которой среди многочисленных подушек лежала Эйлит.

Фелиция подставила лицо навстречу теплу. На свету тонкие ниточки морщинок, бороздивших ее оливковую кожу, стали более заметными, и все же она выглядела значительно моложе своих тридцати восьми лет.

По сравнению с ней ее ровесница Эйлит смотрелась почти старухой. Некогда румяное лицо посерело, кожа висела на костях дряблыми складками. Прекрасные голубые глаза померкли, а густые волосы поредели и из светлых превратились в тускло-желтые. Эйлит совсем не походила на ту цветущую молодую женщину, которую Фелиция знала много лет назад. Сейчас она стояла на пороге смерти, и с этим уже ничего нельзя было поделать.

Чтобы хоть как-то подбодрить умирающую подругу, Фелиция открыла ставни, окончательно впустив в дом весну.

Комната наполнилась жизнерадостным пением птиц. Издалека слышались язвительные крики чаек. Во дворе Бенедикт отдавал наставления одному из конюхов.

— Ты посылаешь его за Рольфом, да? — неожиданно прошептала Эйлит.

Отойдя от окна, Фелиция присела на край кровати и взяла Эйлит за исхудавшую, покрытую грубыми мозолями руку Ее пальцы нащупали выступавшие из-под кожи кости.

— Да. Бенедикт выезжает сегодня, но он сможет привезти Рольфа не раньше чем через неделю.

«Боюсь, что так долго ты не протянешь», — подумала она про себя, но Эйлит, похоже, прочитала ее мысли и со слабой улыбкой кивнула головой.

— Я не хочу его видеть, даже в последний раз. Если к его приезду меня еще не завернут в саван, прошу, не показывай ему мое тело. — Она закашлялась, на глазах выступили слезы. — Пусть он запомнит меня такой, какой я была прежде. Обещай мне.

Некоторое время Фелиция молчала, не в силах вымолвить ни слова. На ее глазах умирала прекрасная, добрая женщина, спасшая жизнь маленькому Бенедикту.

— Обещаю.

Эйлит перевела затуманенный взгляд на залитое светом окно. Фелиция крепче сжала ее руку.

— Неужели ты до сих пор не простила его? — Она знала об обстоятельствах, при которых Эйлит покинула Улвертон, лишь понаслышке, но зато воочию видела, какие тяжкие последствия имел ее опрометчивый поступок.

Эйлит снова закашлялась.

— Я простила его уже давно, — призналась она. — Я ведь хорошо знаю его натуру. Кроме того, в случившемся была доля и моей вины. Я слишком долго отказывалась видеть очевидное, а когда мои глаза наконец открылись, не смогла смириться с тем, что увидела. — Она помолчала, а потом добавила: — Рольфа я простила с легкостью, но простить себя так и не смогла.

Не найдя подходящих слов, Фелиция ограничилась протестующими возгласами. Что бы ни сделал Рольф, Эйлит взваливала всю тяжесть вины на свои плечи. И сама наказывала себя. Себя и дочь.

— Я согрешила с убийцей моего брата, — продолжала Эйлит, не глядя на подругу. — Я зачала ребенка от Рольфа у костра на языческом празднестве. Вчера священник не хотел отпускать мне грехи, хотя я уверяла его, что полностью раскаиваюсь.

Фелиция начала что-то понимать.

— Эйлит, перестань терзать себя, — резко сказала она. — Прошлое уже не вернуть. Возможно, если бы ты не раскаивалась так сильно, то тебе не пришлось бы пройти через весь этот ад. Кто знает, может, тебе следовало вернуться к Рольфу, — вполголоса добавила она.

Эйлит снова отвернулась к окну. Казалось, яркий свет манил и звал ее.

— Я так и не смогла найти дорогу домой, — прошептала она. — Все вокруг выглядело незнакомым и чужим.

Открылась дверь, и в комнату вошла Джулитта. В руках она несла кувшин с букетом весенних цветов. Фелиция заметила, что девочка почти не хромала. Видимо, приложенный Бенедиктом компресс сделал свое дело. Джулитта расчесала свои рыжие волосы и заплела их в аккуратную косу, на щеках появился легкий румянец.

— Бен. Ой, Бенедикт разрешил мне нарвать в саду цветов и принести их сюда Он сказал, что я могу взять этот кувшин, потому что вы им почти не пользуетесь, — нерешительно проронила она.

Фелиция покосилась на красивый глиняный кувшин. Она действительно крайне редко доставала его и берегла для особых случаев, как самый ценный. Впрочем, разве сейчас не особый случай? Ей стало совестно за себя.

— Конечно, детка. Все в порядке. Цветы очень красивые, не правда ли, Эйлит?

— Да, очень, — согласилась Эйлит и прикрыла веки: в глазах зарябило от многоцветия красочных ирисов, лилий и жимолости. — Я очень любила свой сад в Улвертоне.

Джулитта осторожно поставила кувшин на сундук у кровати. По комнате распространился нежный сладковатый аромат. Фелиция деликатно прокашлялась и, сославшись на неотложные дела по хозяйству, покинула спальню, оставив дочь и мать вдвоем.

Джулитта подошла к окну и выглянула во двор Конюхи только что оседлали лошадь. Бенедикт быстрым шагом вышел из дома и вскочил в седло. Джулитта невольно залюбовалась его грациозными уверенными движениями. Высунувшись из окна, она увидела, как он принял поводья из рук конюха и прогарцевал прощальный круг по двору. Проезжая под окном, Бенедикт поднял голову и заметил Джулитту. Улыбнувшись, он взмахнул рукой в знак приветствия. Она помахала ему в ответ.

Моджер стоял в дверях конюшни и хмуро наблюдал за происходящим.

Спохватившись, Джулитта быстро провела рукой по волосам, желая убедиться, не растрепалась ли коса, затем поправила мешковатое платье и вернулась в глубину комнаты. Поймав пристальный взгляд матери, она зарделась от смущения.

— Я просто прощалась с Бенедиктом, — сказала девочка и сама удивилась, поймав себя на мысли, что его имя так приятно ласкает слух. Она присела на кровать и взяла мать за руку.

Эйлит приподнялась на локте и окинула дочь проницательным взглядом.

— Бенедикт — жених твоей сводной сестры, — напомнила она. — Будь осторожна, Джулитта. Не совершай необдуманных поступков. Я не хочу, чтобы ты повторила мои ошибки.

— Но я только помахала ему рукой. В этом нет ничего дурного.

— Что-то не припомню, чтобы ты так любезно прощалась с кем-нибудь другим.

Сдвинув брови, Джулитта принялась сосредоточенно разглядывать вышивку на занавесках.

— Теперь ответственность за тебя ляжет на плечи отца. Ему придется искать тебе мужа, а до тех пор ты должна вести себя достойно и не позволять вольностей.

— Ты даже не спрашиваешь, хочу ли я остаться с отцом! — с негодованием воскликнула Джулитта. — Ты сама говорила, что перестала уважать его. Почему же ты требуешь послушания от меня?

— Разве у тебя есть выбор? Может, ты предпочитаешь Улвертону монастырь или грязную канаву?

— Но ведь ты оказалась в канаве из-за него! — дерзко фыркнула девочка, но тут же испуганно прикусила язык. Возмущение мигом покинуло ее лицо. — Извини меня, мама, — жалобно проронила она, прижимая руку Эйлит к своей щеке.

Эйлит шевельнула пальцами и ласково погладила дочь по лицу.

— Ты меня тоже извини. Я перед тобой виновата. Очень виновата. Как я устала! — Эйлит отчаянно пыталась удержать тающие с каждой минутой силы. — Джулитта, тебе трудно понять… Теперь я знаю, что хотела получить от твоего отца больше, чем он мог бы мне дать… Это все равно, что связать тонкую шаль и ждать, что она согреет тебя в лютые холода. Но у тебя другая судьба — теплый мех на накидке спасет от любых морозов. Вы с Рольфом одной крови. Пусть тебе никогда не придется лежать в холодной постели и ждать, пока твой возлюбленный вырвется из объятий другой женщины и вернется к тебе. Я говорю это для того, чтобы ты не забивала себе голову мыслями о Бенедикте де Реми. — Эйлит закрыла глаза, но спустя некоторое время ее губы снова зашевелились, с трудом произнося слова: — Ты так молода, а я больше не смогу защищать тебя. — Ее ресницы затрепетали и медленно опустились.

Охваченная ужасом, Джулитта прижалась к материнской груди. Неужели она умерла? Эйлит слабо пошевелила рукой, пытаясь нащупать руку дочери. Джулитта обхватила ладонью ее пальцы с силой, присущей молодости. Она вдруг почувствовала себя легкой безвольной соломинкой, уносимой бурным потоком воды в неизвестность.

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

Бенедикт добрался до Улвертона к полудню. Лучи майского солнца, отражаясь от морской глади, слепили глаза. Покрывающая землю молодая зелень приятно оживляла окрестности.

У внешней ограды замка суетились рабочие. Они копали ямы под фундамент для каменной стены, которую собирались выстроить на месте обветшавшего частокола. Мужчины разделись до пояса — их жадно вбиравшие весеннее тепло тела покраснели от загара. Раздавался стук лопат и мотыг о камни, громкое сквернословие, смех. Бенедикт въехал в ворота и углубился в залитый солнцем нижний двор, направляясь к конюшне.

Не успел он ослабить поводья, как изнывающие от жары лошади погрузили морды в каменную кормушку с водой. Бенедикт позволил им сделать несколько глотков и отогнал прочь: слишком много воды могло привести к кишечным коликам. Ему навстречу уже спешил конюх.

— Господин Рольф в замке?

Конюх бросил настороженный взгляд поверх плеча юноши и быстро опустил глаза.

— Нет, сэр.

Оглянувшись, Бенедикт проследил за взглядом и увидел свою невесту Жизель. Их свадьбу назначили на осень. Мать Жизели наконец решила, что в свои девятнадцать лет дочь созрела для того, чтобы вступить в брак и зачать ребенка.

— Отец отправился на прогулку к морю, — объяснила она. — Ты войдешь в дом?

Высокая и стройная, с красивыми золотисто-каштановыми волосами и ясными серыми глазами, Жизель, несомненно, была недурна собой. Изящный, немного заостренный носик и узкие высокие скулы подчеркивали прелесть маленького аккуратного рта. Жизель переняла от матери привычку поджимать губы, когда считала себя обиженной или же когда, окинув кого-либо из окружающих оценивающим взглядом, сразу выносила суждение о нем. Раз или два Бенедикту великодушно позволяли поцеловать эти губы, но особого восторга он не испытал. А потому не предпринял попытки поцеловать их сейчас, тем более в присутствии конюха.

— Нет, мне нужно повидать его немедленно. Дело не терпит отлагательств. Но, может, ты окажешь мне любезность и принесешь кружку сидра?

Жизель разочарованно кивнула головой, повернулась и пошла прочь. От Бенедикта не укрылось промелькнувшее в ее глазах острое любопытство.

— Извини, я пока не могу тебе ничего рассказать, — бросил он ей вслед. — Сначала я поговорю с твоим отцом.

Жизель обернулась, и теперь в ее глазах было не только любопытство, но и беспокойство. Бенедикт велел конюху оседлать Сайли. К тому времени, когда Жизель вернулась во двор, юноша уже сидел на свежей лошади, сбросив накидку и жилет. Он склонился в седле, принял из рук невесты кружку и в три глотка опустошил ее до дна: немного кисловатая прохладная жидкость смыла с губ привкус пыли и освежила дыхание.

— Хорошо! Спасибо тебе.

Брезгливо сморщив нос, Жизель забрала кружку и, не разжимая губ, изобразила на лице любезную улыбку. Бенедикт впервые за пять дней подумал о том, что за время пути его одежда, вероятно, порядком испачкалась и пропахла потом. После памятного похода в саутуоркские бани ему лишь изредка выпадала возможность ополоснуть лицо и руки.

Лошадь, нетерпеливо пританцовывая, резко мотнула головой — во все стороны полетели брызги слюны. Опасаясь за свое безупречно чистое голубое платье, Жизель поспешно отскочила в сторону.

— Я распоряжусь, чтобы к твоему возвращению служанки приготовили ванну. — Она поджала губы и смерила Бенедикта холодным взглядом из-под опущенных ресниц. У него не было никаких сомнений, что едва он переступит порог ее дома и примет ванну, как за ним начнут следить и приглядывать, контролируя каждый жест, каждый шаг, каждое слово. Бенедикт мрачно усмехнулся: Жизель, несомненно, не позволит жениху ни единой вольности до тех пор, пока брачные узы не затянутся петлей у него на шее Неизвестно даже, позволит ли она прикоснуться к себе после свадьбы. Однако при мысли о теплой душистой ванне и чистой одежде он испытал прилив благодарности, улыбнулся Жизели и лишь затем пришпорил Сайли.

Застоявшийся в конюшне конь стремительно рванулся с места. С откровенным отвращением поведя носом, Жизель развернулась и поспешила вернуться в башню.

Узнав у крестьян, что Рольф поехал в сторону одной из прибрежных рыбацких деревушек, Бенедикт доскакал до мельницы, а там свернул на тропу, усыпанную песком и мелкой галькой. По обе стороны виднелись посадки маслин, пшеницы и ржи. Нежно-зеленые стебельки плавно покачивались на ветру. С моря доносились громкие крики суетливо метавшихся над водой чаек. Высоко в небе величаво парил белохвостый орел. На лугу овцы мирно пощипывали побеги молодого клевера. В тени сидел пожилой пастух, его обветренное морщинистое лицо почернело от загара. Вскоре Бенедикт увидел на горизонте силуэт всадника и пришпорил коня.

Когда расстояние между ними порядком сократилось, Рольф оглянулся, развернул коня и натянул поводья.

— Значит, мне не померещился стук копыт. — Он окинул подъехавшего ближе крестника внимательным взглядом. — Что за спешка? Ты привез какие-то новости для меня?

Яркое солнце светило ему прямо в лицо, подчеркивая глубокие морщины в уголках глаз и вокруг губ. Посеребренные сединой густые рыжие волосы горели тем же огнем, что и кудри Джулитты.

— Да. Причем весьма важные, — ответил Бенедикт и замешкался, не зная, с чего начать.

Как сообщить человеку, что жена и ребенок, по которым он долго и безутешно скорбел, воскресли из мертвых? Как?

— Ну, говори же! Почему ты молчишь? — нетерпеливо проговорил Рольф. — Признавайся, уж не купил ли ты вместо кобылы свинью? А может, ты продал моих лошадей за гроши?

— Нет, сэр, на ярмарке все прошло прекрасно, — смущенно бросил Бенедикт. Он решился снова открыть рот только тогда, когда они спустились к песчаному берегу и неторопливо поехали вдоль кромки воды. — Вам необходимо немедленно отправиться в Лондон. Леди Эйлит и ваша дочь живут в доме моих родителей. Госпожа Эйлит тяжело больна: у нее чахотка.

Лошади, словно два собеседника, увлеченные разговором, брели вперед, кивая друг другу головами и размахивая хвостами. Рольф опустил поводья и положил руки на колени. Лицо его стало непроницаемым.

— Сэр, я… — встревоженно заговорил Бенедикт.

— Я все слышал, — отрезал Рольф, невидящим взглядом уставившись на серебристый загривок Слипнира. — Полагаю, говоря «тяжело больна», ты имел в виду, что Эйлит умирает?

— Да, сэр.

Снова воцарилась гнетущая тишина. Впереди показались рыбацкие хижины. Рядом с ними лежали две перевернутые вверх дном лодки. Далеко в открытом море колыхалось на волнах несколько суденышек с поднятыми парусами. Деревня как будто вымерла: в этот час все мужчины находились в море, а женщины работали на полях. Вдруг Рольф резко натянул поводья и остановился.

— Но как они попали в дом твоего отца? Расскажи.

Бенедикт попытался собраться с мыслями, но так и не смог определить, о чем стоит говорить, а о чем лучше промолчать.

— Мы с Моджером искали… — начал он.

— Я хочу знать правду, — сердито оборвал его Рольф. — Ты думаешь, что за последние восемь лет я так и не научился жить с правдой? Не нужно жалеть меня, мой мальчик. Рассказывай все как есть.

Бенедикт никогда не умел скрывать свои чувства и почувствовал, что краснеет.

— …Мы с Моджером искали лодку, чтобы добраться из Саутуорка…

По мере того как повествование приближалось к завершению, лицо Рольфа становилось все более непроницаемым. Казалось, он превратился в каменное изваяние.

— Вульфстан мертв, — подытожил свой рассказ Бенедикт. — Ходят слухи, что он умер от удара. Семья тщательно скрывает правду о случившемся..

Рольф по-прежнему молчал. Бенедикт не на шутку встревожился.

— Сэр, может быть, я… — проговорил он и осекся.

— Оставь меня одного. Я должен подумать. — Рольф говорил медленно и отчетливо, так, словно осторожными шагами погружался в пучину вод. — Возвращайся в замок и передай Арлетт, чтобы меня не ждали к ужину.

— Говорить ли ей что-нибудь еще?

— Нет. — Рольф категорично покачал головой и натянул поводья, разворачивая жеребца. — Я сам все расскажу.

Бенедикт, огорченный и растерянный, посмотрел на море. Рыбацкие лодки возвращались. Они подплыли уже так близко, что можно было разглядеть на палубах людей и свисающие за кормой сети. Некоторое время юноша стоял в нерешительности, жадно вдыхая теплый соленый воздух. Затем он бросил долгий прощальный взгляд на удаляющуюся фигуру всадника и поскакал в сторону замка.

Рольф ехал вдоль моря. Отчаянные мысли пульсировали в голове, словно кровь, бьющая мощными струями из открытой раны. Перед глазами мелькали картины прошлого. Сначала он увидел Слипнира, резво бегущего к нему с вздернутым хвостом, и Эйлит, преследующую жеребца с метлой. Потом он вспомнил кузницу Голдвина и нож в руках Эйлит. Рольф увидел и себя: вот он отобрал у нее нож и отшвырнул его в сторону. Как ему хотелось спасти ее! По его воле Эйлит не приняла смерть от ножа, но потом умирала медленно, бесконечно долго. Умирала от любви. А теперь тот нож из прошлого по самую рукоятку вонзился в его сердце.

Уже сгустились сумерки. Линия горизонта расплылась, слившись с небом. Рольф вытер глаза рукавом и облизал пересохшие губы. Призраки прошлого не собирались покидать его. Он снова видел Эйлит — она кормила грудью Бенедикта, ее тяжелая коса поблескивала, освещенная языками огня, горящего в камине. Он вспомнил, с какой яростью она окунала белье в котел с бурлящей водой и как в тот же день приняла его предложение приехать в Улвертон. Разве можно было забыть тот первый робкий поцелуй при луне, который, казалось, едва не расплавил их тела? Или ее волосы, рассыпанные на подушке? Ее прекрасное, щедрое тело, подарившее ему столько наслаждений, давшее ему Джулитту?

Рольф снова вытер глаза, но слезы все катились. Эйлит и Джулитта еле сводили концы с концами, зарабатывая на жизнь в злачном Саутуорке! Восемь лет! А он, глупец, надеялся, что рано или поздно все-таки сможет обрести душевный покой! Как жестоко он обманывал сам себя! Как много потерял!

Рольф почувствовал, что не может ехать дальше. Он спешился, тяжело опустился на нагретый солнцем камень и обхватил голову руками.

— В бане? — Арлетт встревоженно взглянула на Жизель Похоже, она беспокоилась, что одно упоминание о злополучном заведении нанесет непоправимый вред невинности и чистоте дочери. — И чем они там занимались? Или мне не следует об этом спрашивать?

Рольф промолчал.

Приглашенный на беседу Бенедикт деликатно прокашлялся.

— Не все бани являются борделями и притонами, — горячо возразил он, заслужив тем самым осуждающий взгляд будущей тещи и надменную улыбочку Жизели. — К тому же Джулитта сказала мне, что ее мать работала в заведении экономкой. Они не имели никаких дел с клиентами.

Арлетт пренебрежительно фыркнула.

— Охотно верю. Конечно, как истинные христиане, мы должны проявить сочувствие к этой женщине и ее ребенку. Но каким образом? Ты говоришь, что мать умирает от чахотки? Возможно, это своего рода проклятие за ее грехи. Но девочка …

— Моя дочь! — перебил жену Рольф. В его голосе прозвучали нотки гнева, в глазах засверкали зловещие огоньки. — Джулитта — моя родная дочь, такая же, как и Жизель. Попридержи язык или, клянусь, я помогу тебе в этом.

Побледневшая Арлетт сжала кулаки.

— Я только собиралась сказать, что тебе необходимо хорошенько подумать о будущем девочки. После того, что она пережила, ей придется нелегко.

Рольф откинулся на спинку кресла и погрузился в размышления. Время от времени он бросал на Арлетт пристальные взгляды.

Видя перед собой все семейство де Бризов, Бенедикт представил, каково было бы Джулитте вот сейчас сидеть с ними рядом. Он не сомневался, что она, такая своенравная и взбалмошная в детстве и, судя по всему, не слишком сильно изменившаяся сейчас, принесет в эту тихую гавань бурю. Едва увидев ее непослушные рыжие кудри, Арлетт, наверное, содрогнется от ужаса и побежит за ножницами и толстым льняным платком.

— Я горю желанием взять несчастное дитя под свою опеку, — монотонно, словно на проповеди, сказала Арлетт.

— Горишь желанием? — переспросил Рольф холодно. — А я уверен в обратном.

Арлетт словно ждала такого ответа.

— Как ты уже сказал, она твоя дочь. Я, твоя законная жена, всегда с честью выполняла свой долг. Даже если я не смогу полюбить девочку, то, по крайней мере, подготовлю ее к замужеству с человеком, которого ты для нее подберешь.

Рольф сдвинул брови и заметно занервничал.

— Только не к монастырю.

Бенедикт был полностью с ним согласен, хотя и не посмел сказать этого вслух. По его мнению, если кому и следовало связать всю свою жизнь с религией, так это самой Арлетт.

— Джулитта нуждается в нежности и любви, — проронил он и немедленно заслужил еще один осуждающий взгляд. Ему не хватало слов, чтобы объяснить двум этим надменным женщинам, какой уязвимой и в то же время гордой была Джулитта. — Ей действительно пришлось многое пережить.

— Я уверена, что не забуду об этом, — удовлетворенно проронила Арлетт. Ей так понравилась собственная фраза, что она даже улыбнулась. — В конце концов, я ведь уже вырастила достойную дочь. — Ее взгляд остановился на Жизели: опрятная и чопорная, девушка казалась точной копией матери.

В душе Бенедикта вскипело какое-то смутное раздражение, но он мигом подавил его, извинился и вышел за дверь.

— Какая она, моя сестра? — спросила Жизель у Бенедикта. Не решаясь расспрашивать о Джулитте при родителях и вместе с тем, сгорая от любопытства, она вышла вслед за женихом в зал.

Бенедикт неопределенно передернул плечами и оглянулся прислуга и воины расстилали вдоль стен тюфяки, готовясь ко сну Двое мужчин играли в кости у камина. Рядом кто-то возился со свечами.

— Она хорошенькая?

Обвив рукой тонкую талию Жизели, Бенедикт притянул ее к себе. Несколько мгновений она сопротивлялась, настороженно оглядываясь по сторонам, но затем убедилась, что никто не обращает на них внимания, и уступила его желаниям.

— Нет, — ответил Бенедикт. — Я бы не назвал ее хорошенькой. — Он считал, что это слово не подходит к внешности Джулитты. Ему довелось видеть много хорошеньких девушек; к их числу относилась и его невеста Джулитта же не походила ни на одну из них.

— Значит, она уродлива?

Бенедикт пробежал губами по шее Жизели, затем добрался до ее губ.

— Ни то, ни другое, — пробормотал он. — Она, она очень похожа на отца. И, кроме того, совсем еще ребенок… — Его рука ласково поглаживала талию Жизели, постепенно приближаясь к ее груди. Обычно эти стыдливые холмики считались запретной зоной для рук Бенедикта, но сегодня девушка позволила ему маленькую вольность.

— Скоро вы с ней встретитесь, — тяжело дыша, добавил он. — Тогда и посмотрим, понравится она тебе или нет.

В глубине души Бенедикт осознавал, что последнее, вероятнее всего, не важно. Кругом симпатий Жизели давно и успешно заправляла ее мать.

Наконец его пальцы нащупали под тканью платья упругий сосок, и в этот момент Жизель резко отстранилась Она возмущенно вскрикнула и покраснела. Бенедикт хотел было что-то сказать, но промолчал, заметив спустившуюся в зал Арлетт. Длинная свечка смотрелась в ее руках как копье.

— Жизель, ты идешь спать? — В голосе Арлетт странным образом сочетались нежность и призыв к беспрекословному повиновению.

— Да, мама, — мгновенно откликнулась Жизель, молча высвободилась из объятий кавалера и, не оглядываясь, поспешила на свет свечи. Дитя, не знающее, что такое ослушание.

Бенедикт со вздохом откинул со лба прядь волос и, не обращая внимания на любопытные взгляды игроков в кости, побрел к своему тюфяку.

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

Джулитта взобралась на чердак конюшни и с тихим стоном упала на сложенное там душистое сено. Скорбь не оставляла ее, причиняя физическую боль, вызывая тошноту и слабость, проникая во все уголки тела, беспощадно терзая плоть.

Девочка с ужасом вспоминала тот момент, когда ее впустили в комнату, где лежала мать. В первую секунду она, увидев находящееся во власти смерти, высохшее и почерневшее тело Эйлит, оцепенела от потрясения и пребывала в таком состоянии весь день и всю ночь. Спать ее уложили вместе с Фелицией — Оберт устроился на тюфяке. Утром тело умершей зашили в саван и отвезли во французскую церковь святого Мартина. Правда, поначалу возникло недоразумение: священник упрямо отказывался хоронить Эйлит на кладбище при соборе, объясняя это тем, что по закону ее, как жительницу Саутуорка, следовало похоронить там же, за Темзой. Святой отец сдался только после того, как Оберт добавил к своим уговорам солидную горсть серебра.

Не вникая в тонкости спора, Джулитта поняла только одно: Оберт и священник ссорились из-за тела ее матери, как хищники дерутся из-за куска мертвечины. Именно тогда оцепенение начало покидать ее, возвращая к страшной реальности Именно тогда боль набросилась на нее с жадностью голодного зверя.

Наконец спор благополучно разрешился и Эйлит увезли в церковь. Джулитта сразу почувствовала, как опустел без нее дом. Она стояла в спальне и смотрела на кровать, где совсем недавно лежала мать. Рядом суетились служанки. На сундуке валялся букет увядших цветов. Только увидев их, Джулитта с окончательной ясностью осознала, что Эйлит действительно покинула ее навсегда, оставив вместо себя глубокую черную пропасть. Пропасть, через которую можно перекинуть мосты, но засыпать ее уже нельзя.

Лестница, ведущая на чердак, заскрипела, заставив Джулитту очнуться. Вслед за мелькнувшими зубцами вил в проеме окна показалась копна светлых волос и загорелое до черноты лицо с глубоко посаженными серыми глазами.

— Кто здесь? — окликнул Моджер — а это был именно он, — вглядываясь в темноту.

Джулитта подняла голову.

— А, это ты, — проворчал он, нахмурившись. — А я-то думал, что сюда забрался наш неугомонный конюх со своей новой девкой. Это у него любимый насест.

Девочка села и вытерла рукавом покрасневшие от слез глаза. Моджер забрался на сеновал и затащил за собой вилы. Коренастый и невысокий, чуть ниже среднего роста, с широкоскулым лицом, тяжелыми бровями и плотно сжатыми губами, которые улыбались крайне редко, он внушал Джулитте легкий страх Она прекрасно помнила, как в детстве поддразнивала угрюмого сына Танкреда или втягивала его в дурацкие проделки, отвечать за которые приходилось ему одному. Тогда он был шестнадцатилетним мальчишкой, а сейчас стал взрослым мужчиной.

Моджер подошел поближе. Сено тихо зашуршало под его ногами.

— Я сожалею о смерти твоей матери… и извиняюсь за слова, которые говорил тогда, на берегу. Госпожа Эйлит всегда была добра ко мне.

— Странно, а я думала, что мы тебе не очень-то нравились. — Джулитта жалобно шмыгнула носом.

Моджер нахмурился еще больше.

— Глупости! — сердито фыркнул он. — С чего ты взяла?

Восемь лет в Саутуорке не прошли для Джулитты даром. Она догадывалась, что скрывалось за подчеркнуто грубым отношением к ней Моджера, и в любое другое время могла бы даже позаигрывать с ним, но не сейчас. Сейчас она чувствовала себя перепуганным, убитым горем ребенком, которому все лучше держать в себе.

— Ты всегда хмуришься. Никогда не улыбаешься и не пытаешься быть любезным.

— Ты — дочь господина Рольфа. Поэтому я проявляю должное благоразумие и учтивость и держусь от тебя на расстоянии. Чего не стоит ждать от остальных. — Слегка покраснев, Моджер шагнул к расположенным в конце чердака дверям и распахнул их настежь, впустив внутрь яркий солнечный свет. Затем он принялся быстрыми, энергичными движениями сбрасывать охапки сена вниз, где их тут же подхватывали два конюха. Джулитта внимательно наблюдала за взмахами его сильных, мускулистых рук. Спустя некоторое время на льняной рубашке Моджера расплылись пятна пота. Джулитта понимала, что он разделся бы до пояса, не сиди она здесь.

Неожиданно Моджер воткнул вилы в стог и обернулся.

— Приехал твой отец. — Он смерил ее взглядом с головы до ног. — Если не хочешь, чтобы он подумал о тебе дурно, быстрее приведи себя в порядок.

Джулитта подскочила как ужаленная. К ее старенькому поношенному платью прилипли соломинки, у края подола, там, где ткань когда-то прожгла головешка, красовалась большая заплатка. Лицо покраснело и опухло от слез, солома торчала из растрепанных кос. Осознавая всю важность предстоящей встречи, Джулитта начала впадать в отчаяние. Господи, что подумает отец, увидев ее в таком виде после столь долгой разлуки? Если он разочаруется в ней, то его любовь непременно угаснет. Конечно, в том случае, если она не угасла задолго до этого дня. Возможно, он считает ее, Джулитту, полным ничтожеством Возможно, она ему совсем не нужна.

Все эти мысли вихрем пронеслись в ее голове, пока она спускалась по лестнице. Ей уже не хотелось встречаться с отцом. Она сама боялась разочарования.

Несмотря на предупреждение Моджера, Джулитта спустилась во двор слишком поздно. Подобрав юбки, чтобы легче было бежать, она выскочила из конюшни и чуть не угодила под копыта громадного серого в крапинку жеребца. Всадник громко чертыхнулся и изо всех сил натянул поводья. Конь резко остановился.

Затаив дыхание, Джулитта подняла глаза и жадно впилась взглядом в мужчину в седле, подмечая все: напряженные руки, запястья, выступающие из-под зеленых манжет, обшитых голубой и желтой тесьмой. Девочка задрала голову и увидела искаженное яростью лицо всадника. Она мгновенно вспомнила эти сильные, ясные черты. Правда, сейчас гнев изменил их до неузнаваемости.

— Ты глупа как курица! Зачем бросаешься под копыта? — с негодованием процедил он. Из-за его спины медленно выехал встревоженный Бенедикт.

Ошеломленная, Джулитта застыла как вкопанная, не в силах вымолвить ни слова. Неужели этот сердитый человек, такой знакомый и в то же время такой далекий и чужой, призван, чтобы оберегать ее? Сердце девочки сковал ужас. Испуганно вскрикнув, она резко развернулась и со всех ног бросилась прочь. Серый жеребец заржал и попытался рвануться в сторону. К тому времени, когда Рольфу удалось успокоить его, Джулитта уже скрылась из вида.

— Эти служанки все одинаковы. Им место только на кухне, — недовольно пробормотал он, спешиваясь.

Бенедикт кашлянул в кулак. Последние два дня езды до Лондона Рольф все больше мрачнел, и они почти не разговаривали. А сегодня к утру он стал и вовсе невыносимым. Казалось, в него вселился сам дьявол. Неудивительно, что Джулитта чуть не попала под копыта: нервозность наездника передалась. И жеребцу.

— Это была Джулитта, — спокойно сообщил Бенедикт.

— Что? — Рольф в изумлении оглянулся. — Эта чумазая оборванка — моя дочь?

— Да, сэр, — пряча глаза, ответил юноша. — Мы уже заказали для Джулитты несколько новых платьев, и их принесут со дня на день. Сейчас их у вашей дочери только два: то, в котором мы ее видели, и другое, подаренное ей моей матерью, чересчур просторное. Не думайте о ней плохо. Держу пари, что она так спешила в дом для того, чтобы успеть должным образом приготовиться к встрече с вами. Вам стоило быть поосторожнее.

Теперь Рольфу пришла очередь злиться на самого себя.

Бенедикт взял за поводья Слипнира и своего коня и сам повел их в конюшню.

Рольф поморщился и вполголоса воскликнул:

— О Господи! Неужели я дожил до того дня, когда должен прислушиваться к советам восемнадцатилетнего юнца? — Еще не дошедший до ворот конюшни Бенедикт замер, но спустя мгновение зашагал дальше, ничего не сказав Рольф тяжело вздохнул. — Хотя ты, разумеется, прав. С пяти лет Джулитта не могла ни минуты усидеть на месте. Потому я и прозвал ее «Белочкой». — На его губах появилась несмелая улыбка. — С каждым днем она слушалась все меньше. А у меня духу не хватало наказывать эту своевольную девицу за ее жизнерадостность. Я виноват: мне следовало бы узнать ее даже в старом рваном платье.

Бенедикт не решался признаться себе в том, что внешний облик Джулитты смутил и его. В его памяти сразу всплыли слова Арлетт о том, как, по ее мнению, жили Эйлит и ее дочь в Саутуорке.

— Думаю, вам лучше поскорее найти ее, — вежливо заметил он.

В ответ Рольф бросил на него косой взгляд.

— Сегодня ты мудр как никогда. Я так и поступлю.

Обуреваемый чувством гордости, Бенедикт скромно потупил взор и только было собрался, наконец, завести лошадей в конюшню, как оттуда вышел Моджер с переброшенной через бычью шею пропитанной потом рубахой и с вилами в руках. Мигом слетев с небес на землю, Бенедикт пристально посмотрел на приятеля. Тело Моджера лоснилось, словно смазанное маслом, к коже прилипли мелкие соломинки, брюки сползли на бедра, обнажив густую поросль волос на животе. В голове Бенедикта мелькнула шальная мысль неужели Моджер и Джулитта были на сеновале вместе? Судя по всему, та же мысль пришла в голову и Рольфу.

Поймав на себе их пристальные взгляды, Моджер густо покраснел.

— Я снял рубашку только после ее ухода, — быстро сказал он, не давая господину бросить обвинение первым. — Когда я поднимался на сеновал, то не знал, что молодая госпожа там.

— Не сомневаюсь в твоей верности, — ответил Рольф, посмотрев в честные глаза Моджера.

Моджер кивнул, положил на свои широкие плечи вилы и удалился с высоко поднятой головой.

Смущенный Рольф почесал затылок.

— Что посеешь, то и пожнешь, — устало вымолвил он, повернувшись к Бенедикту. — Меня беспокоит то, что не у каждого мужчины хватит порядочности Моджера и не появится желания при виде Джулитты стащить с себя не только рубашку, но и штаны.

Фелиция протерла лицо Джулитты кусочком материи, смоченным в ароматном травяном настое.

— Все хорошо, все хорошо, — приговаривала она. — Ты же не можешь сейчас выйти к отцу в таком виде. Сядь и успокойся.

— Я не хочу его видеть! — вспыхнула девочка. — Я ему не нужна. Я для него лишняя обуза и ничего больше. — Обиженно надув губы, она тем не менее последовала совету Фелиции и села на кровати.

— Это неправда! Все эти годы твой отец продолжал искать вас с матерью. Ты ему нужна, ведь ты его дочь. — Фелиция погладила Джулитту по голове, не понимая, что заставило ее вернуться в дом такой расстроенной. Потребовалось немало усилий, чтобы успокоить ее: девочка то и дело порывалась схватить накидку и кусок хлеба и бежать куда глаза глядят. — К тому же именно этого хотела твоя мать, разве не так?

— Да, но только потому, что у нас не было выбора!

— И здесь ты ошибаешься. — Фелиция взяла костяной гребень и принялась расчесывать волосы Джулитты, при этом выбирая из них соломинки. — У нее был выбор, но она предпочла оставить тебя с родным отцом. Уверена, она говорила с тобой об этом перед смертью.

Джулитта вцепилась пальцами в покрывало и затихла, собираясь с мыслями. Но в итоге страх и гнев все равно взяли верх.

— Я не хочу его видеть, — повторила она, со злостью притопнув ногой. — Я никуда с ним не поеду. Это он виноват в смерти моей мамы! Он!

— Джулитта! — с негодованием воскликнула Фелиция, резко вскочив на ноги.

— Она права. — На пороге, перекрыв для Джулитты путь к бегству, стоял Рольф. — Будь у меня побольше выдержки и ума, Эйлит не покинула бы Улвертон.

Услышав его голос, Джулитта закрыла глаза и уронила голову на грудь.

Фелиция быстро взглянула на Рольфа.

— Ума не приложу, что с ней делать.

— Оставь нас одних. — Рольф шагнул вперед. — Я перед тобой в неоплатном долгу за твою заботу…

Фелиция улыбнулась, быстро сжала его руку в своей и вышла из комнаты.

Рольф сделал еще два несмелых шага в глубину спальни. Джулитта не шелохнулась.

— Я знаю, ты хочешь, чтобы я ушел. Но, поверь, я не могу этого сделать. Ты и так скрывалась слишком долго. Не в моих силах изменить прошлое, но я, по крайней мере, могу предложить тебе достойное будущее.

Джулитта слышала, как отец подходит к кровати. Она уже ощущала тепло, исходящее от его тела.

— Первое, что ты сделал, это назвал меня глупой курицей, — тихо проронила она. — Ты накричал на меня.

— Просто я растерялся, когда ты так стремительно выбежала из сарая и чуть не бросилась под копыта моего коня. Мы ведь могли погибнуть: и ты, и я. — Сказав это, Рольф подошел к Джулитте, обхватил пальцами ее подбородок и повернул лицом к себе. — Ты даже не смотришь на меня. Это из-за матери, верно? Ты думаешь, что я предал ее?

Джулитта совсем растерялась, все ее мысли и чувства спутались. Она злилась на мать за то, что та умерла и оставила ее одну. Но о мертвых нельзя говорить и думать плохо, поэтому ей оставалось срывать свою злость на живых Отец вполне подходил на роль козла отпущения, и Джулитта спросила:

— А разве это не так?

— Да, так, — признался Рольф. — Я в самом деле предал ее. И себя тоже. Но поверь, с тех пор не проходило и дня, чтобы я не раскаивался в содеянном. Я совершил чудовищную ошибку, но не предам память твоей матери. Джулитта, ты должна поехать со мной в Улвертон. Обещаю беречь тебя.

— А если я откажусь? — Дерзко тряхнув головой, девочка отшатнулась от руки отца. — Тогда ты увезешь меня силой, правда?

Рольф подошел к окну. Джулитта проследила за ним взглядом и заметила, что цветов на крышке сундука уже нет. Рольф смотрел на двор, где царила суета. Чуть поодаль виднелась Темза и маленькая пристань на ее берегу.

— Джулитта, ты помнишь что-нибудь из своей прежней жизни? Ты помнишь Улвертон?

Она молча смотрела ему в спину. Его волосы кудрявились так же, как и ее, но были аккуратно подстрижены и причесаны. Их огненно-рыжий цвет с вкраплениями седины с годами немного потускнел. Джулитта помнила, как Эйлит говорила о том, что и внешностью, и характером она пошла в отца.

Помнила ли она Улвертон? Да! Стоило ей напрячь память, и она могла вспомнить его в мельчайших подробностях.

— Не очень хорошо, — небрежно поведя плечами, бросила Джулитта.

— Твоя мать очень любила море, — неожиданно сказал Рольф. — Летом она при первой же возможности спускалась к берегу и подолгу бродила босиком по мокрому песку. А зимой, закутавшись в теплую накидку, поднималась на башню и часами наблюдала за волнами, безжалостно бьющимися о берег. В первый раз она увидела море только в Улвертоне. У меня до сих пор перед глазами стоит одна картина… Эйлит и другие женщины собирали выброшенные прибоем дрова, а ты бегала между ними и твои волосы развевались на ветру, словно огненное знамя, — голос Рольфа дрогнул, и он замолчал.

Прикусив губу, Джулитта еле сдерживала слезы.

— Да, я помню, — прошептала она. — Потом ты спустился по тропинке вниз, поговорил с мамой и посадил меня на плечи. Тогда я почувствовала себя такой высокой, что подумала, будто весь мир принадлежит только мне.

— Все можно вернуть, если ты захочешь. — Рольф отвернулся от окна и протянул руку, но не сделал ни шагу вперед. — Принцесса!

Последнее слово мгновенно возродило в душе Джулитты потерянные было надежды, ее сердце тревожно заныло. Она заметила, что вытянутая рука отца мелко дрожит, а на его лице появилось выражение напряженного ожидания. Его полный немой мольбы взгляд и манящий жест растопили лед недоверия. Сорвавшись с места, Джулитта бросилась к нему в объятия.

— Джулитта, — хрипло проговорил Рольф, глотая слезы и ласково гладя дочь по волосам. — О Господи! Наконец-то мы вместе!

Через некоторое время, придя в себя, Джулитта отстранилась и подошла к накидке, лежащей на полу в дальнем углу комнаты Она приподняла ее край и вытащила наружу боевую секиру.

— Мама не расставалась с ней. Она говорила, что секира принадлежит ей по праву кровного родства. Я помню, что раньше она висела на стене в Улвертоне и упала в день нашего отъезда. Теперь я знаю, что ее сделал для моего дяди Лильфа, погибшего при Гастингсе, мамин муж, оружейник. Мне почему-то было не по себе от того, что она хранила ее так бережно.

— Когда-то она символизировала для меня счастье и удачу Улвертона, — сказал Рольф, забирая у Джулитты оружие. Ощутив знакомую тяжесть, он подумал, что на самом деле секира приносила одни несчастья. Она разрушала жизнь всем, кто к ней прикасался. — Я тебя понимаю, — досадливо поморщившись, добавил он и протянул дочери руку. — Пойдем.

Девочка послушно вложила свои вспотевшие пальцы в его широкую теплую ладонь.

— А куда мы идем? — поинтересовалась она, когда они спустились по лестнице во двор и направились в сторону пристани.

— К реке, чтобы принести жертву.

— Какую жертву?

— В давние времена оружие мертвого воина хоронили вместе с ним или бросали в ближайшую реку. Это называлось жертвоприношением. Так говорил мой дед, а он узнал обо всем от своего деда-язычника.

Все, кто находился сейчас во дворе, смотрели им вслед. Краем глаза Джулитта заметила Бенедикта и Моджера, застывших с открытыми ртами. На пристани грузчики и моряки разгружали торговое судно, прибывшее из Руана. От оглушительного стука деревянных бочек по камням закладывало уши. Легкий ветерок разносил над прибрежной полосой головокружительные винные запахи.

Увлекая за собой Джулитту, Рольф решительно зашагал по мостику, по обе стороны от которого покачивались на воде рыбацкие лодки. Зеленовато-серые волны бились об торчащие из воды опорные бревна. Запах вина смешался с запахом реки Сидевшие на перилах чайки с любопытством крутили головами. В сторонке от них гордо восседала черная птица с черными как смоль крыльями.

— Отойди подальше, — попросил Рольф.

Как только Джулитта выполнила его просьбу, он начал энергично размахивать секирой, описывая в воздухе круги. С каждой секундой его движения становились все быстрее и быстрее, пока лезвие секиры не засверкало подобно вспышкам молнии.

Затем Рольф издал воинственный крик и разжал пальцы. Секира взмыла в воздух, несколько раз перевернулась и с громким всплеском погрузилась в воду. Темные воды Темзы поглотили ее навеки.

— Теперь она никому не принесет ни удачи, ни несчастья. — Тяжело дыша, Рольф склонился над темной водой, плещущейся у моста, и через плечо посмотрел на дочь. — Она уже ничего не значит.

Немного позднее они вдвоем сходили на могилу Эйлит, свежим рубцом выделявшуюся на кладбищенской земле. Рольф долго смотрел на холмик и думал о том, что, несмотря на избавление от приносящей беду секиры, рана, нанесенная ею, не затянется никогда, служа воспоминанием о ней.

Джулитта опустилась у могилы на колени и осторожно положила на сырую холодную землю букет ирисов. Рольф смотрел на дочь, находя в ее лице все больше черт Эйлит: тот же округлый подбородок, те же густые брови и полные чувственные губы. Прошлое вдруг представилось ему разверстой могилой, из которой тянулась к нему душа мертвой возлюбленной. О, Эйлит! Прекрасная Эйлит! Как много он потерял, предав ее!

— Пойдем, — сказал Рольф, с трудом избавившись от наваждения. Джулитта, размазывая слезы по лицу, медленно поднялась с коленей. — Пусть она мирно спит. Нам с тобой предстоит долгая дорога.

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

— Значит, ты и есть Джулитта? — спросила Арлетт де Бриз. Ее серые глаза бесцеремонно, почти враждебно разглядывали уставшую с дороги девочку. — Добро пожаловать. Мы тебя ждали.

Подоспевший конюх увел смирного гнедого жеребца, на котором Джулитта проделала утомительное путешествие от Лондона до Улвертона. Поправляя помятое платье, она искоса взглянула на стоявшую перед ней женщину — ее лицо не выражало и намека на радость встречи. В этот момент на плечо девочки очень своевременно легла рука отца и по-дружески пожала его, придавая ей уверенность.

Джулитта уже успела бегло осмотреть внутренний двор. Все казалось чужим и в то же время до боли знакомым. Слишком уставшая, она никак не могла сейчас вспомнить лицо женщины, которую мельком видела в окошечке фургона восемь лет назад на пыльной уэрхемской дороге. Все эти годы Арлетт де Бриз представлялась ей совсем не такой, какой была на самом деле. Одетая в хорошо сшитое и безупречно чистое платье, привлекательная и ухоженная дама невольно вызывала уважение. Джулитта была уверена, что на самой грязной дороге эта женщина не запачкала бы даже туфли Вместе с тем ей стало ясно, что сама она, даже в сшитом в Лондоне новом платье, не может и надеяться на одобрение со стороны жены отца. Впрочем, она в нем и не нуждалась. Воспрянув духом, Джулитта горделиво вскинула голову.

Арлетт повернулась к молодой женщине, стоявшей рядом.

— Жизель, поздоровайся с сестрой.

После некоторого колебания девушка с явной неохотой шагнула вперед.

— Добро пожаловать, — монотонно пробормотала она и прикоснулась сухими губами к щеке Джулитты, пахнув на новоявленную сестру терпким ароматом лаванды.

Значит, это и есть невеста Бенедикта. Джулитта вспомнила тот далекий день, когда она, еще совсем маленькая, узнала о помолвке Бенедикта, и словно заново испытала тот гнев и обиду на отца, разрушившего ее наивные детские мечты.

— Бенедикт рассказывал нам о тебе, — притворно любезным тоном заметила Жизель, мысленно злорадствуя, — и о том, как он помог тебе убежать из бани.

Лицо Джулитты стало пунцовым.

— На самом деле мы всего лишь помогли Джулитте и ее матери договориться с ворчливым и капризным лодочником, — вмешался в разговор Бенедикт, стоявший неподалеку в окружении воинов и конюхов. — Эти лондонские лодочники слишком много о себе мнят.

Джулитта бросила на молодого человека благодарный взгляд.

— Пойдем со мной; — высокомерно сказала Арлетт, беря ее за руку. — Наверное, ты хочешь умыться и отдохнуть перед трапезой Жизель, помоги отцу и присоединяйся к нам.

— Да, мама, — тихо и как-то слащаво ответила девушка.

Джулитта готова была поклясться, что голос ее сестры бывал и резким, и хныкающим. Она попыталась высвободить руку, но цепкие пальцы Арлетт сжались, а серые глаза глянули предостерегающе. Девочка неохотно повиновалась.

— Я вижу, что Фелиция де Реми хорошо позаботилась о тебе, но сейчас ты нуждаешься в по-настоящему твердой руке, — заявила Арлетт, вводя гостью в спальню. Перегородка делила комнату на два отдельных помещения: одно служило спальней, другое — мастерской Арлетт. Внутреннее убранство последней соответствовало характеру хозяйки: все находилось на своих местах, мебель была расставлена в строгом порядке. Ткацкий станок стоял напротив окна, тяжелая дубовая скамья прижималась к стене точно по ее центру. Джулитта предположила, что Арлетт, вполне возможно, даже измеряла расстояние между предметами мебели. Вокруг царила идеальная — ни пылинки, ни соринки — чистота. Словно комнату выставляли напоказ.

Арлетт обошла вокруг падчерицы, с сомнением оглядывая ее со всех сторон. Так придирчивый покупатель разглядывает товар, предложенный бродячим торговцем. Она пощупала пальцами бледно-зеленую ткань, из которой было сшито платье Джулитты, придирчиво осмотрела швы. Так как платье дошивалось в спешке в ночь перед отъездом из Лондона, некоторые стежки, сделанные самой девочкой, вышли слишком большими и неаккуратными. Заметив это, Арлетт удовлетворенно кивнула головой.

— Женщина должна уметь шить и стирать, готовить и убирать, — нараспев, словно проповедуя, провозгласила она. — Полагаю, у твоей матери не хватило времени, чтобы научить тебя всему этому. Ну, ничего, это дело поправимое. Внешне ты действительно очень похожа на отца. Будем надеяться, что ты унаследовала и его сообразительность. Возможно, ты даже сможешь принести выгоду, когда выйдешь замуж. Поэтому мой долг — сделать из тебя настоящую хозяйку, а твой — слушаться меня и учиться.

Слова «долг», «замуж», «выгода» сыпались с уст Арлетт как горох и испугали Джулитту, знавшую, что жизнь большинства женщин отягощена массой хлопот и забот, но до сей поры жившую в полном неведении относительно них.

— Мой отец привез меня в Улвертон не для того, чтобы тренировать как кобылу, — резко заявила она.

Жизель, минуту назад вошедшую в комнату, судя по всему, потрясла подобная дерзость. Взгляд Арлетт стал ледяным.

— Твой отец выполнил свой долг, не оставив тебя пропадать в грязной канаве, — сухо заметила она. — Подумай об этом, детка, когда снова соберешься открыть рот для чего-либо похожего. Я не позволю тебе опозорить гордое имя Бриз-сюр-Рисл.

— Откуда вам знать, что бы я предпочла: грязь или Улвертон?

Тонкие брови Арлетт взмыли вверх, на ее лице появилось выражение нескрываемой брезгливости.

— Судя по твоим манерам, ты бы заняла там подобающее место, — негромко сказала она и будничным тоном добавила: — Спать будешь здесь, вместе с Жизелью и служанками. Вижу, ты привезла из Лондона совсем немного вещей. Они вполне поместятся в тот сундук, что стоит рядом с тюфяками. А завтра посмотрим, что ты знаешь и умеешь.

Джулитта открыла было рот, чтобы возмутиться, но вовремя спохватилась: каждое слово, сказанное ею, могло вызвать еще большее недовольство. Арлетт и Жизель уже составили о ней, скорее всего, не очень лестное мнение, а потому следовало быть осторожнее и предусмотрительнее. Раз уж ей не удалось расположить к себе хозяек замка, стоило, по крайней мере, попытаться завоевать доверие других его обитателей. И, в первую очередь, доверие отца. Подумав обо всем этом, Джулитта смиренно, как кающаяся грешница, опустила глаза и направилась к сундуку.

Арлетт внимательно наблюдала за тем, как девочка перекладывала в сундук свои вещи. Увидев обоюдоострый нож, аккуратно положенный Джулиттой поверх одежды, она невольно вскрикнула.

— Насколько я понимаю, это не обеденный нож.

Арлетт не ошиблась. Маленький ножик с резной костяной ручкой, которым Джулитта обычно пользовалась за столом, висел у нее на поясе в кожаном чехле.

— Он принадлежал моей маме.

— Неужели твоя мать носила с собой такую опасную, смертоносную вещь? — удивленно спросила потрясенная женщина.

— Иногда. — Не удержавшись от соблазна поддразнить Арлетт, Джулитта взялась за выточенную из оленьего рога рукоятку ножа и повела клинком. — Но всегда держала его наточенным. Видите, у меня остался и точильный камень. — Она показала подвешенный на узком ремешке камень и провела им по клинку. — Я тоже умею его точить. Но пока он достаточно острый. — Джулитта обезоруживающе улыбнулась.

— Убери это! — хрипло воскликнула Арлетт и, словно защищаясь, прижала руку к груди. — Девочка твоего возраста и положения не должна иметь при себе такие ужасные вещи. Я обязательно поговорю об этом с твоим отцом!

Джулитта невозмутимо пожала плечами.

— Он уже видел нож в Лондоне и разрешил мне оставить его. Его сделал муж моей мамы. Он был оружейником в те времена, когда еще не было короля Вильгельма. — Засунув нож в ножны, она положила его обратно в сундук. — А от секиры мы с папой решили избавиться.

Глаза изумленной Арлетт, казалось, вылезли из орбит. Она сочла нужным не требовать пояснения по поводу последней загадочной фразы и нервно процедила:

— Твой отец частенько проявляет излишнюю доброту в ущерб себе. Держи эту железку подальше от меня: я не хочу видеть ее в своем доме.

Джулитта аккуратно завернула нож в отрез материи, с удовлетворением подумав, что, если потребуется, она непременно воспользуется им..

Следуя долгу истинной хозяйки, Арлетт устроила в честь Джулитты настоящий пир. На столе, украшенном богато вышитыми салфетками, красовалась покрытая глазурью глиняная посуда, среди которой виднелись изящный подсвечник и серебряная солонка. Сидевшая на слишком высоком стуле, Джулитта чувствовала себя среди такого роскошного убранства подавленной и испуганной. В доме госпожи Агаты столом ей служил деревянный поднос, а основной едой — хлеб, каша и булка с маслом и с сыром. В Улвертоне на подносы стелились льняные салфетки, да и выбор блюд был побогаче. И все это приводило ее в отчаяние.

Она с жадностью смотрела на блюдо с жареными певчими птичками по правую руку от себя. При виде их крошечных тушек ее сердце наполнилось скорбью: она искренне сожалела о смерти этих милых существ. Джулитта так и не смогла заставить себя взять в руки их хрупкие косточки. Слева располагалось широкое и плоское деревянное блюдо со сложенной горками форелью. При свете свечей серебристо-бурые тела рыб поблескивали, а мутные молочно-белые глаза смотрели укоряюще.

— Разве ты не голодна? — спросил Рольф. Джулитта кивнула головой. На самом деле ее желудок протестующе урчал, требуя пищи, но еда, стоящая на столе, убивала аппетит. Сейчас девочка предпочла бы сидеть в компании служанок и не отказалась бы от похлебки и тушенного с овощами мяса. Рольф не отводил от нее глаз.

— Всего этого слишком много, да? — прошептал он так, чтобы не услышала жена.

— Мама никогда не давала мне такой еды, — ответила Джулитта. Она думала о том, что раньше место за-столом, на котором сейчас сидела Арлетт, занимала ее мать, Эйлит. В те далекие времена на каждой трапезе господствовала непринужденная обстановка и подавались совсем другие блюда.

— О, ты просто забыла. Она готовила то же самое, — с улыбкой возразил Рольф, — только подавала по-другому. Сегодня Арлетт приготовила ужин по придворному разряду. Так что тебе выпала честь отведать изысканных лакомств. Ты ведь любишь рыбу, верно? — Рольф ловко подхватил одну форель, переложил ее на свободный поднос и умелыми движениями очистил от костей. — Попробуй. Уверен, что ты не пожалеешь.

Немного поколебавшись, Джулитта отломила кусок мяса и положила его в рот. Отец оказался прав: рыба была изумительной на вкус. Желудок встрепенулся и радостно заурчал, приветствуя угощение.

— Никогда бы не подумал, что ты такая разборчивая, — осторожно заметил Рольф.

Джулитта передернула плечами.

— Гораздо проще есть то, что не выглядит так, словно только что летало, бегало или плавало.

Рольф, чуть не подавившись, от души расхохотался. Придя в себя, он смочил пересохшее горло глотком вина.

Джулитта с удовольствием ела рыбу и исподлобья поглядывала на отца, дожидаясь, когда он снова обернется к ней.

— У меня есть просьба.

— Проси все, что хочешь.

Девочка покосилась на сидящую по другую сторону от Рольфа Арлетт. Та всецело была увлечена жареным мясом, но, похоже, это не мешало ей слышать все, что говорится за столом.

— Можно мне поехать завтра с тобой посмотреть лошадей?

Глаза Рольфа засияли от удовольствия.

— Конечно! Я с радостью возьму тебя с собой. Вместе всегда веселее.

— А леди Арлетт сказала, что мне давно пора учиться манерам настоящей леди, чтобы выгодно выйти замуж. Я боялась, что мне не разрешат выходить из замка.

Рольф бросил суровый взгляд на жену. Та побледнела.

— Никто не посмеет запереть тебя в замке.

— Она неверно меня поняла, — сердито проворчала Арлетт.

— Нет! Я услышала именно то, что вы сказали, — воскликнула Джулитта так громко, что все, сидящие за столом, подняли головы и обратили свои взгляды на нее.

— Даже сейчас ты ведешь себя недостойно. Ты не заслуживаешь поощрения.

— Немедленно успокойтесь! — властно приказал Рольф — все мигом опустили головы в тарелки и яростно заскребли ножами. — Я не хочу, чтобы вы ссорились, понимаешь, Джулитта? И не хочу, чтобы ты взяла в привычку жаловаться по малейшему поводу. Ты уже не ребенок, чтобы капризничать, когда кто-то не согласен с тобой… Или я ошибаюсь?

Хмурое лицо Джулитты залилось краской. Покачав головой, она опустила глаза. Рольф обернулся к жене.

— Прошу тебя не торопить события: времени на обучение Джулитты больше чем достаточно Моя дочь еще успеет научиться всему, чего не знает. Завтра же она вместе со мной и с Бенедиктом поедет осматривать табуны.

Губы Арлетт сжались, превратившись в узкую полоску.

— Все будет так, как пожелает мой господин, — сдержанно проронила она, стараясь говорить как можно тише и отчетливее. — Надеюсь, ты не возражаешь, если я покину трапезную?

Рольф кивнул и красноречиво взмахнул рукой. Не мешкая ни секунды, Арлетт поднялась из-за стола. Жизель молча последовала ее примеру.

Джулитта забеспокоилась.

— Я уже знаю, что женщине не следует сидеть одной среди мужчин… Значит, мне тоже пора уходить?

— Пожалуй, будет лучше, если ты пока останешься здесь: пусть пыль уляжется, — со вздохом ответил Рольф.

Девочка с облегчением улыбнулась.

— Я не солгала, — сказала она, когда дверь за Арлетт и Жизелью захлопнулась. — Она действительно так сказала.

Рольф подлил себе вина.

— Она заботится о твоем будущем, так что не злись и не обижайся… Кое в чем Арлетт права: тебе многому предстоит научиться.

— Но это же не значит, что меня нужно тренировать как племенную лошадь с тем, чтобы затем продать подороже? — не унималась Джулитта.

— Ни за что на свете не продам тебя, принцесса. Ведь я нашел тебя совсем недавно. — Рольф внимательно посмотрел на дочь. — Не забывай о том, что знания и умения, которые ты можешь получить в Улвертоне, пригодятся тебе в жизни. Ты уже научилась бороться за выживание, научилась быть независимой и заботиться о себе. Научись же контролировать свои чувства и держать язык за зубами, когда это необходимо. Леди Арлетт — мудрая женщина и во многом поможет тебе. Прошу, не отталкивай ее.

Призадумавшись, Джулитта кивнула головой. Рольф нежно потрепал ее по щеке, повернулся и заговорил с сидевшим поблизости священником… На душе у девочки стало пусто. Ей отчаянно захотелось оказаться в теплых объятиях матери, захотелось уткнуться в мягкое плечо Эйлит и окунуться в ее любовь, не знающую сомнений и условий. Увы, судьба рассудила иначе, оставив Джулитту во власти враждебной Арлетт де Бриз. А отец, несмотря на всю его доброту и понимание, был только лишь мужчиной, эгоистичным и самоуверенным, как и все они, и не понимал многих вещей.

Вполголоса пробормотав извинения, Джулитта встала со стула и торопливо покинула зал. Рольф поднял голову и с удивлением посмотрел вслед девочке. Она не могла заметить направленного на нее обеспокоенного взгляда Бенедикта. Сидевший рядом с ним Моджер тоже не спускал с беглянки глаз.

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

— Она ненавидит меня! Я уверена, что ненавидит.

Джулитта с возмущением сорвала с головы платок, который, по словам покойной матери, всякой порядочной женщине следовало надевать, едва она переступит порог своей комнаты, и в ярости отшвырнула его в сторону.

Бенедикт, собравшийся было оседлать Сайли, застыл на месте и с восхищением посмотрел на девочку. Июльское солнце окрасило пряди ее рыжих волос в гранатово-алый цвет. Джулитта гордо восседала на куче соломы, почти до неприличия широко расставив ноги, прикрытые складками голубого платья. Бенедикт подумал, что этой непристойной позой, как и сорванным платком, она бросала вызов Арлетт. В последнее время они не ссорились в присутствии Рольфа, но внутреннее противостояние между ними ощущалось все заметнее.

— Ты ошибаешься. Она хорошо к тебе относится, — возразил молодой человек. — А ты сама даешь ей повод для недовольства и раздражения. Будь терпимей и сговорчивее.

Джулитта сердито сверкнула глазами и бросила обиженный взгляд на Бенедикта, который тут же отвернулся и, сделав вид, что ничего не заметил, принялся подтягивать подпругу. Он уже научился бороться с ее дурным настроением.

Джулитта нравилась ему, и он понимал, что являлся единственным человеком, с которым она могла поделиться своими мыслями и переживаниями.

Бенедикт услышал, как за спиной зашуршала солома. Джулитта подошла поближе и потрепала мерина по холке.

— Она хочет превратить меня в точное подобие Жизели. Хочет, чтобы я заперлась в комнате и всю жизнь просидела там, думая только об иголках, нитках и шитье. А я чувствую себя там как в темнице.

— Между прочим, Жизель думает не только о шитье, — попытался защитить невесту Бенедикт. — Возможно, ты просто не хочешь видеть в ней хорошее.

Джулитта покраснела.

— Она меня тоже не любит.

— Но ведь и ты ее не жалуешь, — заметил Бенедикт, беря Сайли под уздцы. — Лично я считаю, что каждая из вас должна отдавать друг другу должное.

Девочка подошла к привязанной у сарая невысокой гнедой кобыле и поставила ногу в стремя.

— А ты никогда не подумывал о священном сане, Бенедикт? — съязвила она.

Бенедикт рассмеялся.

— И стать мучеником? Ну уж нет!

Бок о бок они выехали со двора Рольф погнал в Винчестер трех молодых кобыл для постоянного покупателя, а Моджер вернулся в Нормандию, поэтому ответственность за табуны вот уже три дня лежала на Бенедикте. С шестнадцати лет привыкший к работе с лошадьми, уравновешенный и рассудительный, он успевал приглядывать за всем.

Молодой человек искоса поглядывал на профиль Джулитты, любуясь изящным изгибом скул и чувственной припухлостью губ. Бенедикт хорошо понимал, почему Жизель невзлюбила сводную сестру. Причиной была жгучая и безоглядная зависть. Жизель осознавала, что ее привлекательность тускнеет на фоне яркой, броской красоты Джулитты. Все мужчины, не исключая и самого Бенедикта, смотрели на нее так, как никогда не смотрели на Жизель. А ведь Джулитте еще не исполнилось и пятнадцати. О, Господи милосердный, лучше об этом не думать!

Перехватив взгляд Бенедикта, Джулитта посмотрела на него своими огромными, синими как морская вода, глазами.

— Кстати, — она задорно тряхнула головой, — я научилась время от времени уходить из замка так, чтобы при этом не сердить леди Арлетт.

— И как же?

— Я занялась пчелами. А ульи стоят на лугу, и Арлетт никогда не ходит туда. Она любит мед, но терпеть не может пчел. При виде травы и цветов она начинает чихать, и ее лицо покрывается красными пятнами.

Бенедикт поджал губы, с трудом удерживаясь от искушения поддразнить спутницу.

— Если пчелы нужны тебе только для того, чтобы время от времени убегать из замка, то смотри: если ты охладеешь и забросишь их, пчелам не сдобровать, — предупредил он.

— О, не будь таким чопорным, — с усмешкой откликнулась Джулитта.. — Мне и в самом деле нравится возиться с пчелами и ульями. Между прочим, знаешь ли ты о том, что рабочая пчела вырастает из личинки за три недели?

Бенедикт покачал головой.

— Все, что я знаю о пчелах, — это то, что они делают мед и что он весьма приятен на вкус. А если намазать его на ломоть только что испеченного хлеба… При одном упоминании об этом у меня слюнки текут. Твоя мать угощала меня сотовым медом, когда я с родителями приезжал в Улвертон. Но это было очень редко.

— Да, мама тоже любила пчел, — как-то отчужденно проговорила Джулитта. — Обычно она рассказывала им о всех важных событиях, происходящих в замке.

— Но зачем?

— Разумеется, для того, чтобы они не улетели! — ответила девочка, пораженная недогадливостью собеседника. — Если забыть сообщить им о том, что кто-то умер, женился или родился, они смертельно обидятся и покинут улей.

Бенедикт недоверчиво хмыкнул.

— Так, по крайней мере, говорит старая легенда. — Джулитта небрежным жестом откинула волосы с плеч. — Конечно, они могут улететь и потому, что матка постарела, или потому, что в улье стало слишком тесно. В любом случае, иной раз с ними нужно переброситься словечком-другим. Они не сплетницы. Им я без оглядки могу сказать, что думаю о ком-либо: они не хмурятся и не читают мне проповедей по поводу того, как себя вести.

— Полагаю, именно они научили тебя искусству больно и неожиданно жалить, — с легкой усмешкой обронил Бенедикт.

Девочка обиженно сморщила свой красивый носик.

— Они умирают сразу после того, как кого-нибудь ужалят, — ответила она, помолчав. — А иногда они запутываются в паутине или колючках и погибают, так и не сумев высвободиться.

В этот момент их взглядам предстала изумительная картина: на покрытом сочной густой зеленью, залитом солнцем лугу мирно пасся табун боевых коней. Кобылы, жеребята и годовалые жеребцы топтались бок о бок под присмотром огромного серебристо-серого скакуна, наследника славного Слипнира.

По мере того как они объезжали табун, Бенедикт показывал Джулитте коней, которых планировалось оставить на развод в Улвертоне, и тех, что были предназначены для продажи. Джулитта мигом забыла об обидах и на лету ловила каждое его слово. Ее глаза горели от любопытства.

— Именно так я и собираюсь поступить с табуном, — увлеченно продолжал Бенедикт, делясь самым сокровенным. — Я хочу влить в его жилы горячую кровь знаменитых иберийских скакунов, у которых словно огонь горит в копытах. О, эти лошади даже и без того великолепны! Дойди хоть до самой Испании, лучше не найдешь. Но я хочу, чтобы имя Бриз-сюр-Рисл засияло еще ярче и затмило своей славой всех. Но для этого нужно ехать в дальние страны и покупать лошадей у язычников и неверных. Так что в настоящее время это для меня не более чем мечта. Заставить мавра расстаться с лошадью почти невозможно. Если только у нее нет какого-нибудь скрытого дефекта, такого, например, как у коня твоего соседа из Саутуорка. Так что пока я только мечтаю о заморских поездках и делаю все возможное, чтобы как можно лучше зарекомендовать себя в глазах твоего отца.

Густо покраснев, Джулитта покосилась на молодого человека.

— Но рано или поздно ты все равно отправишься в чужие страны, да? — В ожидании ответа она затаила дыхание. — Когда?

— Непременно отправлюсь, — не колеблясь, ответил Бенедикт. — Наверное, тогда, когда научусь у твоего отца всему, что он знает, когда женюсь на Жизели и до конца исполню свой долг перед Бризом, произведя на свет продолжателя рода.

Побледнев, Джулитта резко натянула поводья, развернула кобылу и погнала ее в обратном направлении.

Поначалу Бенедикт опешил и хотел нагнать всадницу, но, поразмыслив, решил на время предоставить ее самой себе. От него не могло укрыться то, как стремительно превращалась она из ребенка в молодую женщину. За последние месяцы ее груди из едва выступающих бугорков преобразились в пухлые полушария, а бедра приобрели изящный изгиб. Она вытянулась и, судя по всему, собиралась расти еще дальше и впоследствии нагнать его, Бенедикта. Изменения, происходящие в теле Джулитты, сопровождались резкими перепадами в ее настроении. Что-то подобное переживал и он сам, когда в четырнадцать заметил, что его звонкий голосок вдруг стал хриплым и звучал так, словно металлическим бруском со скрежетом водили по лезвию меча Метаморфозы же, происходящие с самыми интимными частями его тела, вызвали тогда у Бенедикта удивление, растерянность и… удовольствие. Конечно, с девушками все обстояло по-другому Он понимал это и потому решил дать Джулитте немного свободы и не навязывать ей свое общество. Впрочем, в свободе он сам нуждался не меньше, чем она.

ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ

Бриз-сюр-Рисл, сентябрь, 1084 г.

— Сегодня он женится на моей сестре, — сообщила Джулитта пчелам, с деловитым жужжанием кружившим у окошечка улья. Даже сейчас, в ясное осеннее утро, они все еще продолжали прилежно собирать пыльцу. — Я знаю, что следовало рассказать вам обо всем раньше, но мне никак не хотелось верить в эту свадьбу. — Джулитта протянула руку и осторожно провела пальцем по ребру улья. — Ах, как бы я хотела оказаться на месте Жизели, — прошептала она, глотая слезы.

Сегодня утром Джулитта помогла сводной сестре облачиться в свадебное платье из нежно-голубого шелка. Сшитое по последней моде, оно безупречно облегало стройную фигуру Жизели, своим цветом прекрасно гармонируя с ее ясными серыми глазами. Вымытые в настое ромашки, роскошные серебристо-каштановые волосы невесты тяжелыми прядями ниспадали на бедра, подчеркивая ее девственность и чистоту. И без того хорошенькая, в свадебном наряде Жизель выглядела потрясающе. Она была настолько хороша, что Джулитту охватила черная зависть. Наконец, боясь потерять самообладание и лишиться чувств, она незаметно выскользнула из спальни, заполненной без умолку болтающими служанками, и поспешила к своим пчелам в поисках успокоения.

Расшитые золотой нитью тонкие кожаные туфли промокли в утренней росе и покрылись темными пятнами. Подол платья тоже намок. Джулитта знала, что леди Арлетт не одобрила бы подобной неряшливости, но сейчас ей было все равно. Девочка ненавидела мачеху лютой ненавистью, ведь именно она выбирала для нее это платье, которое следовало надеть на свадебную церемонию Его покрой отличался от наряда новобрачной простотой и более широким фасоном, скрывавшим округлые формы Джулитты. На длинный жилет пошел не роскошный шелк, как у Жизели, но дорогостоящая тканая материя превосходного качества — Арлетт не поскупилась на наряд для падчерицы. Джулитте никогда не доводилось носить такого дорогого платья. Однако яркий ядовито-желтый цвет ткани совершенно не гармонировал с ее внешностью, невыгодно подчеркивая бледность кожи. Ее лицо, окруженное прядями темно-гранатовых волос, выглядело так, будто девочка страдала переизбытком желчи. Взглянув на себя в зеркало, Джулитта чуть не расплакалась. Ее так и подмывало достать из сундука нож, когда-то напугавший Арлетт, и изрезать оскорбительный наряд в клочья.

Не кокетка по натуре, Джулитта обычно не обращала особого внимания на одежду — Бенедикт и все остальные мужчины и без того смотрели на нее с восхищением, — но сегодня она поняла, что все их внимание поглотит Жизель.

— Это несправедливо, — шмыгнув носом, пожаловалась она пчелам… — Бен должен быть моим.

— Наконец-то я тебя нашел, — раздался за спиной нетерпеливый голос Моджера. — Все сбились с ног, разыскивая тебя. Пора ехать в церковь.

Виновато потупив взор, Джулитта нехотя повернулась к Моджеру. На нем красовалась нарядная темно-синяя рубашка, подпоясанная алой лентой. Густые волосы, судя по всему, были тщательно вымыты, а на одном из пальцев сверкало золотое кольцо. Джулитта настолько привыкла видеть Моджера в простых потрепанных рубашках и запыленных штанах, что совсем забыла о его происхождении. Но сегодня, облаченный в одеяния, соответствующие положению землевладельца и господина, он выглядел как истинный хозяин Фоввиля и держался с важностью и достоинством.

— Леди Арлетт догадалась, что ты, скорее всего, убежала сюда, — добавил Моджер, так и не дождавшись от неподвижно стоящей перед ним Джулитты ни слова в ответ. Появление молодого человека застало ее врасплох, вызвав одновременно и досаду и удивление. — Она сказала, что ты всегда уходишь к ульям, когда злишься или обижаешься.

— Я не злюсь, — фыркнула девочка.

Моджер молча протянул ей накидку. Темно-оранжевая, она так же, как и платье, совершенно не шла Джулитте. Небрежно выхватив накидку из рук Моджера, она набросила ее на плечи.

Молодой человек смерил ее строгим взглядом.

— Леди Арлетт сказала, чтобы ты не отходила от меня до тех пор, пока мы не доберемся до церкви, — грубовато заметил он и, взяв ее за руку, повел к лошади. — Тебе придется сесть рядом. — Схватив поводья, Моджер ловко вскочил в седло и усадил Джулитту позади себя. Когда лошадь тронулась, девочка, чтобы удержаться, прижалась к всаднику и ухватилась обеими руками за его ремень. Шея Моджера тут же покраснела Он беспокойно заерзал в седле так, словно в ягодицы впились колючки. Близость юной, но вполне созревшей господской дочки взволновала его.

За всю дорогу они не обмолвились ни словом. У Джулитты не было никакого настроения завязывать беседу, а Моджер, и без того не слишком разговорчивый, погрузился в честолюбивые мечтания, определенным образом связанные с голосом его растревоженной плоти.

Наконец они добрались до церкви. Моджер слез с коня и помог Джулитте спешиться. Его руки обвили ее тело и невольно сжались еще до того, как девочка коснулась ногами земли. Господи! Это больше, чем способен вынести мужчина!

Джулитта резко отпрянула в сторону. Влажные ладони Моджера и его голодный взгляд выводили ее из себя. Он напомнил ей одного из клиентов Мериели в бане госпожи Агаты. Оглянувшись вокруг, она увидела Фелицию и Оберта де Реми и с облегченным вздохом поспешила к ним. По-бычьи склонив голову и беспомощно засунув руки в карманы, Моджер последовал за ней.

Фелиция поприветствовала девочку теплыми объятиями и звонкими поцелуями в обе щеки.

— Дай-ка мне посмотреть на тебя, милое дитя. Боже, как ты выросла!

Поморщившись, Джулитта резко приподняла край платья.

— Ненавижу эти мерзкие тряпки. Она подстроила все специально. Я бы с большим удовольствием надела старое голубое платье, то, что вы подарили мне в Лондоне.

— Глупости! Ты только посмотри, из какой дорогой материи сшит твой наряд! — в голосе Фелиции звучали осуждающие нотки. Она будто упрекала Джулитту в неблагодарности.

— Да! И именно поэтому мне придется надевать его на каждый праздник! — Глаза девочки потемнели от негодования. — Она даже не спросила, нравится ли мне этот цвет. Просто взяла и купила материю у продавца. Она хочет, чтобы я выглядела дурнушкой по сравнению с Жизелью.

Удивленно дернув бровью, Оберт быстро сообразил, в чем дело, обнял за плечи Моджера и увел его прочь.

Фелиция без особого успеха попыталась пригладить взъерошенные перышки Джулитты, но у нее ничего не вышло. Движимая благородными намерениями, она говорила прописные банальности и сама сознавала это.

— Возможно, со временем ты перекрасишь платье в другой цвет, — сказала Фелиция, склонив голову набок. — Будь оно потемнее, лучшего сочетания с твоими волосами не стоило бы и искать.

При мысли о том, что можно будет запихнуть ненавистное платье в чан с водой вместе с ворохом соломы и безжалостно топить его палкой, Джулитта зарделась от удовольствия. Она решила немедленно воспользоваться советом Фелиции. Причем в самое ближайшее время.

— Но, в любом случае, — мягко продолжила Фелиция, — сегодня день Жизели. Ты ведь не хочешь затмить невесту и тем самым обидеть ее?.

Джулитта прикусила губу и отвела глаза в сторону. Она едва удержалась, чтобы не сболтнуть о своем заветном желании — выйти замуж за Бенедикта. Фелиция посмотрела на нее с сочувствием.

— Ты слишком молода. Слишком молода для того, чтобы самой принимать решения. Но в то же время достаточно взрослая, чтобы знать цену своим поступкам и понимать, что ты можешь причинить боль другим людям. Не переживай так сильно, дорогая. Поверь мне, все наладится.

Джулитта упрямо тряхнула головой. Она научилась принимать решения еще в пятилетнем возрасте и давным-давно поняла, что не всегда следует верить людям.

Согласно обычаю, свадебная церемония состоялась на церковном крыльце. В присутствии гостей жених и невеста повторяли за священником слова брачной клятвы. Они выглядели спокойными, голоса обоих звучали твердо и уверенно. В малиновой рубахе и голубых штанах. Бенедикт выглядел великолепно. Наряд прекрасно сочетался с его темными волосами и бровями. Джулитта еще никогда не видела юношу таким привлекательным, а Жизель такой красивой. Гости восторженно перешептывались. Все говорили о том, какой прекрасной парой были молодые, и о том, как повезло семьям, вырастившим таких наследников.

Джулитта видела, с каким наслаждением Арлетт выслушивала комплименты, видела светившиеся гордостью глаза отца. Когда родственники и гости последовали вслед за молодоженами к лошадям, Фелиция на секунду отвернулась и смахнула со щеки счастливую слезу.

— Вы готовы вернуться в замок, госпожа Джулитта? — Моджер взял девочку за локоть. Его лицо не выражало никаких эмоций. Кивнув головой, она молча последовала за ним. Когда они снова сели на жеребца и, выехав на дорогу, вклинились в кавалькаду, Джулитта к своему великому неудовольствию обнаружила, что совсем рядом, почти бок о бок, ехали молодожены. Крепко прижавшись друг к другу, они тоже сидели на одной лошади. Ощущавшая себя центром всеобщего внимания, Жизель так и светилась от удовольствия. Бенедикт то и дело улыбался ей. Отвернувшись, Джулитта неосознанно прильнула к Моджеру и, схватившись за его ремень, прижалась щекой к его спине, как когда-то прижималась к спине Бенедикта, спасшего ее от гуся.

Посещая бани, Бенедикт приобрел необходимые в альковных делах знания и порядком поднаторел в искусстве любви. Осознавая, что его подготовка полностью противоречит тому, чему учила Жизель мать, он не беспокоился и не испытывал страха. Однако чувствовал себя так, словно его пригласили на пир, а затем строго-настрого запретили прикасаться к угощениям, в изобилии стоявшим на столе. Какое же тут удовольствие?

Жизель лежала на широкой кровати и, натянув покрывало до подбородка, нервно поглядывала на сидящего рядом Бенедикта. Его оливковая кожа, ставшая от загара почти бронзовой, резко контрастировала с бледным лицом новобрачной. Молодые люди чуть ли не впервые остались по-настоящему вдвоем. Из-за запертой на засов двери доносились звуки торжества, текущего своим чередом в зале. Некоторые из гостей, предаваясь воспоминаниям у камина и распевая песни, намеревались остаться в замке до утра. Бенедикту вдруг отчаянно захотелось убежать из спальни и присоединиться к пирующим, но он вовремя вспомнил о том, что им с Жизелью предстояло выполнить супружеский акг и к рассвету предоставить на всеобщее обозрение запятнанную кровью простыню. Судя по всему, его молодая супруга не горела желанием плотской близости: об этом говорили ее круглые от страха глаза, настороженно следившие за каждым его движением.

Протянув руку, Бенедикт ласково прикоснулся к серебристому локону, лежавшему на щеке Жизели.

— Ты выглядишь так, словно только что вышла из легенды, — нежно проронил он. — Ты так прекрасна! У тебя восхитительная кожа. Посмотри, как она отличается от моей. — Оттянув край покрывала, Бенедикт обнажил матовое плечо девушки и пробежал по нему пальцами. На белой коже его рука казалась почти черной.

Жизель вздрогнула и напряглась, словно готовясь к отражению атаки.

— Я не причиню тебе боли, — пробормотал Бенедикт. — Клянусь. Только позволь мне прикоснуться к себе. Прижмись ко мне, ты ведь совсем замерзла.

Хотя Бенедикту еще не исполнилось и девятнадцати, первую женщину он познал больше трех лет назад и был способен разжечь огонь в холодном камине. Он знал, что для того, чтобы огонь запылал ярким пламенем, необходимо тщательно все приготовить, а не просто поднести факел к куче дров. Если хочешь, чтобы костер хорошо горел, о нем нужно заботиться, его нужно лелеять.

Разумеется, Бенедикт мог бы грубо повалить Жизель на спину и за несколько секунд удовлетворить свою похоть, благо все права на это у него имелись. Но он обладал весьма чувствительной и впечатлительной натурой и предпочитал медленно, неторопливо нагнетать атмосферу страсти, получая от этого не меньшее удовольствие, чем от самой близости. Ему очень хотелось, чтобы и Жизель разделила с ним эти восхитительные ощущения Хотелось видеть ее глаза, горящие желанием, слышать ее сладострастный стон, чувствовать под рукой выгнутое в истоме тело. Бенедикт решил сделать все, чтобы не позволить тени Арлетт нависнуть над брачным ложем.

Нашептывая ласковые слова, он нежно поглаживал спину Жизели, опуская руку все ниже и ниже. Спустя некоторое время она немного успокоилась и даже расслабилась. Бенедикт уговорил ее выпить немного вина, предусмотрительно оставленного для молодоженов на ночном столике. Затем, не сводя глаз с девушки, прильнул губами к краю кубка, еще хранившему тепло ее губ Возвращая кубок Жизели, он умышленно пролил несколько капель вина на ее плечо. Она дернулась и неловко подтянула край покрывала, чтобы вытереться Тогда Бенедикт, к тому времени уже поставивший кубок на стол, схватил Жизель за руку Не давая опомниться, он склонился над ней и припал губами к ее плечу, слизывая капли вина и покрывая его поцелуями. Спустя миг его губы устремились вниз, вслед за капельками, побежавшими к небольшому бугорку левой груди, к окруженному темно-кремовым ореолом упругому соску. Не находя сил для сопротивления, Жизель отдалась во власть искушенных рук и губ жениха.

Бенедикт медленно, неторопливо вел ее по хитроумному лабиринту страсти к пику наслаждения Она послушно и в то же время неохотно следовала за ним Наконец его рука коснулась внутренней стороны ее бедер. В ответ тело Жизели словно встрепенулось и выгнулось дугой.

Тихонько постанывая, девушка по-прежнему не разжимала веки, словно боясь посмотреть на мужчину. Несмотря на то, что ее рука уже обвивала шею Бенедикта, пальцы вцепились в его плечо, а тело содрогалось от желания, она все еще отказывалась отвечать на чужие прикосновения, словно ее просили дотронуться до клеймящего оружия дьявола.

Но в следующее мгновение тело Жизели напряглось и сильнее прежнего задрожало в руках Бенедикта. Ее дыхание участилось, бедра начали ритмично подниматься и опускаться. Погрузившись в ее влажную теплую плоть, Бенедикт испытал радость и облегчение. Он двигался осторожно, стараясь не причинить своей молодой супруге боли. И только в тот момент, когда ее подхватила последняя разрушительная волна наслаждения, он дал своему телу волю. Сознание словно затуманилось: остались лишь шелковистые упругие недра Жизели и его взрывающаяся плоть. Шея девушки неестественно выгнулась, ногти впились в его плечо, оставив на нем отчетливые следы в виде маленьких полумесяцев. С ее губ сорвался исступленный стон.

Придя в себя, Бенедикт затаил дыхание и, приподнявшись на локте, посмотрел на Жизель, распростертую под ним. Она лежала с плотно закрытыми глазами, отрывисто и учащенно дыша. Лицо, шея и груди покрылись легким румянцем. Склонив голову, Бенедикт игриво укусил Жизель в плечо, ощутив на губах вкус ставшего солоноватым от пота вина.

— Было неплохо, верно? — пробормотал он, тяжело дыша.

Жизель молча кивнула головой и покраснела.

— Теперь ты можешь смело открывать глаза.

Она последовала его совету с явной неохотой, словно стыдясь того, что только что произошло между ними.

— Вот видишь, Господь может посылать и удовольствие. — Бенедикт осторожно перевернулся на бок и лег рядом с Жизелью. — Мы муж и жена, и в том, что случилось, нет никакого греха.

Жизель снова кивнула, но скорее для того, чтобы угодить ему, чем соглашаясь с услышанным. Приподняв покрывало, она стыдливо посмотрела на свое обнаженное тело и облегченно вздохнула, когда заметила кровь, стекавшую по бедрам на простыню.

— Странно, но мне не было больно.

— Полагаю, твоя мать говорила, что в первую ночь ты непременно испытаешь чуть ли не адские муки? — спросил Бенедикт.

Нахмурившись, Жизель покачала головой.

— Она говорила, что, возможно, я действительно испытаю боль. Но просила меня не пугаться, так как, по ее словам, эта боль быстро кончается. Но отец Гойль говорил, что женщина должна испытывать боль, много боли, искупая таким образом грех Евы. А если боли нет, значит, это просто животная похоть.

— Отец Гойль — безмозглый старый болван, — пренебрежительно фыркнул Бенедикт. — Разумеется, я мог причинить тебе боль, чтобы заранее избавить тебя от последующих угрызений совести. Но мне хотелось взять тебя нежно и ласково. Мне хотелось, чтобы тебе было со мной хорошо.

— Ты добился этого, — после некоторого молчания сухо вымолвила Жизель, натягивая на себя покрывало. — Но теперь я корю себя.

Раздосадованный Бенедикт с горечью подумал о том, что воистину благими намерениями вымощена дорога в ад. В порыве неожиданной злости он притянул Жизель к себе, его руки, соскользнув вниз, обхватили ее ягодицы Холодное смирение жены только поддразнило его. Сонливость как рукой сняло.

— А сейчас будет еще лучше, — с вызовом бросил он. — Обещаю.

В то время как Жизель, жалобно всхлипывая и извиваясь всем телом, отчаянно отбивалась от настойчивых пальцев и губ Бенедикта, Джулитта лежала в комнате вместе с другими женщинами и, беспокойно ерзая на тюфяке, тихо плакала от безысходности и обиды.

В ту ночь не находил себе покоя и Моджер.

ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ

Джулитта порывисто наклонилась, схватила горсть снега, слепила крепкий снежок и бросила его в убегающего от нее молодого человека.

Снежок попал ему в плечо и мелкими кристалликами рассыпался по накидке. Отряхнувшись, молодой человек пригнулся и зачерпнул в руку охапку снега. Взвизгнув от удовольствия, Джулитта сорвалась с места и со всех ног бросилась в сторону лестницы, ведущей на башню. С веселым хихиканьем она бежала по нижнему двору, но юбки путались между ног и замедляли движение. Юноша с легкостью догнал ее, схватил за руку и повернул к себе лицом, показывая внушительную пригоршню снега. Джулитта только рассмеялась и попыталась вырваться. Ее коса растрепалась, волосы выбились из-под платка.

Моджер, стоявший на верхней ступеньке лестницы, наблюдал за всем происходящим, нахмурившись и крепко сжав кулаки.

— Арно, — почти прорычал он. — Арно, кто позволил тебе бросить работу? — Перепрыгивая через ступеньки, Моджер быстро спустился вниз и подошел к ним. — Чем ты здесь занимаешься?

Арно отдернул руку от Джулитты так резко, словно она превратилась в кусок раскаленного железа. Опустив голову, он виновато посмотрел на Моджера.

— Я выполнял поручение леди Арлетт, — пробормотал юноша. — Я в мыслях не имел ничего дурного, мы просто баловались.

Джулитта небрежно стряхнула с накидки снег и бросила на Моджера изучающий взгляд из-под опущенных ресниц. Ее порозовевшее хорошенькое личико, обрамленное рыжими кудрями, светилось лукавством.

— Баловались? — язвительно переспросил Моджер. — Значит, для тебя баловство важнее поручения господина? — грозно добавил он и залепил провинившемуся оплеуху.

— Нет, сэр.

Не успел Арно и глазом моргнуть, как за первой оплеухой последовала вторая.

— В таком случае немедленно отправляйся выполнять то, что тебе велели. Но запомни, если я еще раз увижу, что ты бездельничаешь, заставлю тебя целый месяц убирать навоз в конюшне.

— Да, сэр. — Юношу словно ветром сдуло.

Подперев бока, Моджер с важным видом обошел вокруг Джулитты, не сводя с нее глаз. С осени она очень похорошела, но осталась все такой же непокорной и своенравной, как суровые сезонные ветры, обдувавшие нормандский берег и сметавшие все на своем пути. По мнению Моджера, Джулитта поступала крайне неразумно, забавляясь во дворе с простым работником. Господи, ведь ей уже почти пятнадцать — достаточно зрелый возраст, чтобы понимать что к чему. Девушке ее лет непозволительно вести себя как несмышленому ребенку.

— Тебе следует быть осторожнее с молодыми людьми и не давать им повода для… — Моджер насупился. — В общем, это неприлично.

Джулитта гордо вскинула голову.

— Но я не сделала ничего дурного.

Моджер хотел было сказать ей, что она уже не уличная девка и должна вести себя соответственно, но вовремя прикусил язык.

— Леди Арлетт знает, где ты?

— Да.

В этом коротком «да» прозвучал такой вызов, что Моджер сразу сообразил, что Джулитта лжет.

— Пока твой отец во Фландрии, ответственность за тебя несет госпожа Арлетт, — сухо заметил он. — И ты должна беспрекословно слушаться ее.

— С какой стати? — возмущенно фыркнула Джулитта. — Она хочет, чтобы я дни напролет сидела перед горой вонючей шерсти и крутила веретено. Да еще слушала ее охи-вздохи. Она без умолку говорит о Жизели и о том, как нам всем ее не хватает.

— Но ты ведь даже не пытаешься помириться с ней. Я же своими глазами видел, как ты поддразниваешь ее, делая все назло. Неужели ты думаешь, что твоя мать, увидев и услышав все это, одобрила бы поведение дочери?

Джулитта в упор рассматривала его. На ее глазах заблестели слезы, губы задрожали.

— Я ненавижу тебя! — выпалила она и, стремительно развернувшись, побежала к башне, спотыкаясь и увязая в глубоком снегу.

Моджер проводил ее взглядом. Сейчас он окончательно убедился в том, что этой взбалмошной девчонке нужна была твердая рука, рука сильного, взрослого мужчины, способная приструнить ее. Но не отца. Он слишком потрясен событиями прошлого и удручен собственной виной, чтобы справиться с дочерью.

Склонив голову, Моджер неторопливым шагом направился к конюшням. Тем временем Джулитта добралась, наконец, до комнаты Арлетт. Заметно присмиревшая, она обдумывала слова Моджера. Действительно, что сказала бы мать, если бы увидела ее сейчас? Девочка нисколько не сомневалась, что, увидев сражение со снежками, Эйлит непременно бы рассмеялась, но вот насчет всего остального… Джулитта молча опустилась на скамью и взялась за пряжу. В глубине души она не могла не признаться себе в том, что вела себя дурно только потому, что хотела отомстить Арлетт и безжалостному миру, который так жестоко обошелся с ней.

Мрачные мысли терзали душу. Все окружающее не только не радовало взор девушки, но и вызывало раздражение. Желая успокоиться, Джулитта попыталась воскресить в памяти образ Эйлит… но не смогла. Боже, она не могла вспомнить лицо матери! Ее руки задрожали, чуть не выронив веретено, глаза вновь наполнились слезами. Но она продолжала работу, стараясь, чтобы вездесущая, Арлетт ничего не заметила.

Но Арлетт было не до падчерицы: ее одолевали свои проблемы и страхи. Мысли женщины устремились вслед за дочерью, которая впервые в жизни отправилась в дорогу без нее.

Узнав, что Жизели вместе с молодым мужем предстояло пересечь пролив, Арлетт решительно воспротивилась, посчитав такое путешествие слишком опасным. Но Бенедикт настоял на своем, и Рольф поддержал его.

— Я много раз пересекал пролив и до сих пор жив-здоров, — сказал он. — Ты должна отпустить ее. Девушке пора начинать свою жизнь, а не ютиться в твоей тени.

Арлетт не могла не согласиться с Рольфом, но его слова вонзались в ее сердце подобно клинку меча. Расставание она перенесла очень тяжело, прощаясь с Жизелью не только как с дочерью, но и как с подругой, доверенным лицом и союзником. У Арлетт и мысли никогда не возникало о том, чтобы открыть душу перед Джулиттой — кукушонком, насильно подброшенным в ее гнездо. Хватало того, что она с трудом, но все-таки выносила ее присутствие.

Арлетт так и не смогла простить Рольфу замужество дочери и предпочла бы видеть на месте Бенедикта де Реми потомка какого-нибудь знатного нормандского рода. Спору нет, Бенедикт был красивым и воспитанным юношей, кроме того, по словам Рольфа, настолько талантливым, что мог вслепую отличить хорошую лошадь от плохой. Но Арлетт находила, что ему не хватало серьезности и чувства ответственности. Нет, она не утруждала себя поиском недостатков в зяте, просто он был не очень хорош для ее дочери, вот и все. Даже стань Бенедикт святым, Арлетт не одобрила бы этот брак.

Стук двери отвлек ее от раздумий: в комнату вошла запыхавшаяся служанка и сообщила о благополучном возвращении господина Рольфа из Фландрии. Отложив шитье, Арлетт спустилась вниз, чтобы поприветствовать мужа. Только оказавшись в зале, она с удивлением обнаружила, что Джулитта, всегда первой прибегавшая к отцу, осталась в комнате.

Поморщившись от боли, Рольф осторожно вытянул ноги. Он искренне сожалел о том, что сейчас не весна, всегда словно возвращавшая ему молодость и здоровье, заставлявшая забыть про сорок шесть лет. В такие унылые дни, как сегодняшний, после утомительного путешествия на пронизывающем до костей холодном ветру, ноющие суставы напоминали ему о годах. И тогда Рольф волей-неволей оглядывался назад и лишний раз убеждался, как быстро скрывается за горизонтом молодость.

— Однажды мне пришлось откапывать одну английскую деревню после такой же пурги, — сказал он Моджеру, поднимая кубок. — Мы работали не покладая рук весь день. А потом ночь напролет пили мед и рассказывали разные истории в доме у старейшины. Это случилось зимой шестьдесят девятого, за год до рождения Джулитты. А мне кажется, что это было вчера.

Рольф с Моджером уже обсудили все дела. Разговор подходил к концу. Обитатели замка готовились ко сну, за стенами зловеще, как демон, завывал ветер.

Кивнув, Моджер продолжал сидеть, зажав пустой кубок в руках. Рольф посмотрел на него с недоумением: раньше он ретировался сразу после окончания разговора, не желая навязывать свое общество, хозяину. Но только не сегодня. Окажись на его месте Бенедикт, Рольф позабыл бы о боли в колене и проговорил бы с молодым зятем до утра, как случалось не раз. От природы неразговорчивый, Моджер был слеплен из другого теста.

— Тебя что-то беспокоит? — поинтересовался Рольф. — Что-то случилось на конюшне, но ты умолчал?

— Нет, мой господин. — Моджер поднял голову и, тяжело вздохнув, посмотрел в глаза собеседнику. — Это касается вашей дочери, Джулитты.

— Джулитты? — Удивление в глазах Рольфа сменилось беспокойством. — Что она еще натворила?

— Ничего, мой господин. Я не собираюсь жаловаться на нее.

— Так в чем дело? Говори быстрее. Сегодня у меня нет сил на то, чтобы разгадывать твои мудреные загадки. — Поморщившись, Рольф потер ноющее колено.

Моджер смущенно прокашлялся.

— Я знаю, что нарушаю древний обычай, обращаясь к вам лично. Мне следовало прислать человека, облеченного моим безграничным доверием… Будь мой отец жив, да упокой Господь его душу, эта забота легла бы на его плечи. Но так как его нет, мне не остается ничего другого, как сделать все самому. — Он глубоко вздохнул и, собравшись с духом, продолжил: — Я собираюсь просить у вас руки Джулитты.

Рольф оцепенел от изумления. Моджер и Джулитта?

— Она дала тебе повод надеяться на взаимность? — тихо спросил он.

— Не больше, чем любому другому мужчине, — покраснев, ответил Моджер. — Нет, мой господин, не дала. Но я могу дать ей дом, где она станет полной хозяйкой, и вместе с ним независимость. И ей уже не захочется ничего другого.

Рольф насторожился и искоса взглянул на молодого человека. Коренастый и светловолосый, Моджер был по-своему красив. Наряду с такими прекрасными качествами, как трудолюбие, терпеливость и безграничная преданность, он обладал невероятным честолюбием и был чрезвычайно угрюм. Нередко молчащего днями напролет Моджера нелегко бывало разговорить. До настоящего момента Рольф не сомневался в неспособности сына покойного Танкреда пойти на сколько-нибудь серьезный риск, но теперь понял, что ошибался. Видимо, все эти годы Моджер просто не желал чего-либо так страстно, чтобы рисковать ради достижения цели. Он рисковал сейчас, прося руки хозяйской дочери, да еще такой своенравной особы. И рисковал очень сильно. За такую дерзость Рольф имел полное право выгнать Моджера из замка, хотя вряд ли сумел бы лишить его наследственных владений в Фоввиле. Да, Моджер являлся вассалом де Бриза, но и в его венах текла благородная кровь.

— Джулитте пока рановато думать о замужестве. Честно говоря, я не собирался обручать ее с кем-нибудь до поры до времени, — осторожно произнес Рольф. — Она вынесла слишком много лишений, а потому я отношусь к ней очень трепетно. Если она не дала тебе никаких поводов надеяться, то и я не стану ничего обещать. Думаю, тебе лучше поискать жену где-нибудь в другом месте.

Моджер кивнул головой. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Понимаю. В любом случае, я должен был поговорить с вами. Надеюсь, наш разговор останется в тайне и никто ничего не узнает.

— Обещаю, — откликнулся Рольф. — Ради твоего отца, которого я любил как друга, и ради тебя, а я тебя действительно ценю, обещаю хранить молчание. И не попрекать тебя твоей просьбой.

Надув губы, Моджер поднялся и собрался было уйти, но неожиданно задержался и обернулся к Рольфу.

— Я хочу, чтобы вы знали, что одной из причин, по которой я обратился к вам с предложением, было беспокойство за Джулитту.

— Постой, о чем ты?

— Она слишком вольно ведет себя во дворе. Сегодня я наблюдал…

Рольф прищурился.

— Ты считаешь, что она должна вести себя степенно, как все благородные леди, не так ли?

Лицо Моджера залилось краской.

— Вы и сами знаете, что не все мужчины умеют сдерживаться и вести себя достойно. Сегодня утром мне пришлось отругать Арно: он играл с вашей дочерью в снежки. Сама-то она ничего не воспринимает всерьез, но вот этим юнцам… — он скорчил недовольную гримасу. — Стоит только глазом моргнуть…

Рольф пристально изучал лицо молодого человека.

— Я понимаю, о чем ты, но не следует поднимать шум из-за ерунды. Джулитта всегда будет отличаться от других женщин, потому что выросла в другой обстановке и воспитана иначе. Ее мужем должен стать особенный человек. Мужчина, способный найти к ней подход, знающий, в какой момент на нее нужно прикрикнуть, а в какой приласкать. — Поднявшись с кресла, он прихрамывая побрел в сторону спальни. Затем обернулся и сказал: — Она умеет постоять за себя. Кроме того, до тех пор, пока я хозяин в Бриз-сюр-Рисле, ни один мужчина не посмеет прикоснуться к ней и пальцем, если она того не пожелает.

ГЛАВА СОРОК ШЕСТАЯ

Джулитта молча стояла во дворе и без особого внимания прислушивалась к разговору Моджера с торговцем лошадями из отдаленных южных земель. По его словам, он направлялся в Париж, но, услышав о знаменитом табуне Бриз-сюр-Рисла, решил сначала заехать сюда.

По мнению Джулитты, пригнанные торговцем лошади не представляли собой ничего особенного и уж никак не стоили тех бешеных цен, которые просил за них хозяин. Окажись сейчас в замке ее отец или Бенедикт, они бы только посмеялись над торговцем и не стали бы утруждать себя длительным осмотром его товара. Однако Моджер внимательно осмотрел каждую лошадь. При этом он явно не собирался покупать ни одну из них.

Пожав плечами, Джулитта отправилась посмотреть на коней, которых Моджер успел осмотреть в ее отсутствие. Это были самые обыкновенные верховые лошади, вполне пригодные для работы по хозяйству, но не более. Торговцу просто не повезло: он попал не на тот рынок. Рольфа де Бриза, занимавшегося разведением племенных жеребцов, не могли заинтересовать эти клячи. Прислушавшись к разговору мужчин, Джулитта поняла, что Моджер уже успел рассказать торговцу о том, каких коней предпочитает покупать хозяину, но окончательного отказа все еще не дал. В последнее время он ни с того ни с сего стал чересчур вспыльчивым и раздражительным, и Джулитта предпочитала держаться от него подальше, но временами, как, например, сейчас, соблазн поболтать хоть с кем-либо, кроме Арлетт, был велик. От нее не укрылось, что и Моджер тоже сторонился ее.

Среди отвергнутых Моджером лошадей Джулитта заметила кобылу молочно-белой масти. К ее ногам жался молоденький жеребенок. Утомленная дорогой и собственным детищем, кобыла отличалась от прочих разве что только необычным окрасом, и Джулитта прошла бы мимо нее, не останавливаясь Если бы не жеребенок.

Молоденькая кобылка, в отличие от матери, смотрелась очень недурно: редкие желтоватые крапинки на шкуре со временем обещали приобрести золотистый оттенок. Заостренные, чутко стоящие уши, умные глаза и четкие, красивые формы позволяли предположить, что отцом лошадки был породистый андалузский жеребец. Кобылка выглядела аристократкой, затесавшейся в толпе плебеев, причем настолько крохотной, что Моджер не заметил ее.

Однако Джулитта была не настолько наивна, чтобы тут же позвать Моджера и поднять шум из-за кобылки с жеребенком. Возможно, если повезет, их обеих удастся купить по приемлемой цене. Сгорая от нетерпения, Джулитта поспешила к мирно беседующим мужчинам.

— Ты собираешься купить что-нибудь? — спросила она у Моджера.

Он смерил ее чуть ли не презрительным взглядом.

— А почему ты спрашиваешь?

Джулитта с невинной улыбкой указала на черного как смоль коня, решительно отвергнутого Моджером за слабые ноги и недостаточно широкую грудь.

— Он такой красивый, — сказала она, обращаясь к торговцу. — Мне бы хотелось, чтобы вы показали его в беге.

Торговец, не веря в свою удачу, охотно согласился выполнить ее просьбу. Не успел он отойти, как Моджер с перекошенным от ярости лицом повернулся к Джулитте.

— Что ты задумала?! — гневно прошипел он. — Эта кляча не стоит и мешка гороха.

— Знаю, — спокойно ответила девушка. Моджер удивленно захлопал ресницами.

— Тогда зачем же ты…

— О, помолчи и выслушай меня. Я на время избавилась от торговца, чтобы поговорить с тобой наедине вон о той кобыле с жеребенком. Кобыла, конечно, не заслуживает внимания, но у жеребенка, по-моему, прекрасное будущее.

— Я уже видел их, — холодно обронил Моджер.

— И он не произвел на тебя впечатления? Его взгляд метнулся к торговцу. Тот, оседлав вороного, гордо гарцевал по двору.

— Я не собираюсь тратить деньги твоего отца на капризы, — буркнул Моджер.

— Это не капризы! Я права! — Глаза Джулитты сердито засверкали. — В его венах течет кровь испанских скакунов. — Неужели ты думаешь, что я не могу отличить хорошую лошадь от плохой?

— То есть ты утверждаешь, что за один год узнала больше, чем я за двадцать пять? — Ноздри Моджера начали гневно раздуваться.

— Ничего подобного я не говорила. Тебе не понравилась кобыла, поэтому на жеребенка ты просто не обратил внимания.

— Я увидел все, что нужно, — процедил Моджер сквозь стиснутые зубы. — Даже если отец жеребенка чистокровный андалузец, материнская кровь все равно возьмет свое. Хочу напомнить, что твой отец доверил все дела, связанные с лошадьми, именно мне. А значит, он считает меня более надежным человеком, чем некая легкомысленная вертихвостка, которой следует заниматься своими делами, а не совать нос в чужие.

Джулитта вздрогнула, словно от удара. Возможно, Моджер знал больше лошадиных премудростей, но он не имел такого развитого чутья, как у нее. Уверенная в своей правоте и потрясенная незаслуженной обидой, она на несколько мгновений потеряла дар речи, но тут же опомнилась.

— В таком случае, отец ошибся, доверившись ослу! — отрезала Джулитта и обернулась к стоявшему в стороне торговцу. — Сколько вы хотите получить за ту светлую кобылку с жеребенком? — спросила она, решив не тратить времени на намеки и недомолвки.

Пораженный таким поворотом переговоров, торговец замер в нерешительности.

— Предупреждаю: либо вы ведете торг со мной, либо не ведете вообще, — прорычал Моджер. — В отсутствие господина Рольфа его делами занимаюсь я. Девочка не вправе распоряжаться ни лошадьми, ни деньгами. И я не собираюсь покупать ни кобылу, ни жеребенка.

Чуть не задохнувшись от бессильной злости, Джулитта бросила на Моджера испепеляющий взгляд.

— Можешь дуться, сколько угодно. Твои штучки не заставят меня изменить решение, — сухо заметил он.

Джулитте хотелось наброситься на упрямца с кулаками, забросать его обидными словами и обвинениями, но она видела, что ее злость только ему по вкусу. Ей ничего не оставалось, как горделиво вскинуть голову и удалиться. Только скрывшись из вида, Джулитта дала волю эмоциям и что есть силы пнула попавшийся на пути камень, а затем послала ему вслед поток самой вульгарной брани, которую не забыла со времен заведения Агаты.

Остаток дня Джулитта провела в верхней комнате, с ожесточением наматывая шерсть. Вращая в руках веретено, она разрабатывала план мести Моджеру. Неужели за двадцать пять лет он так и не научился видеть очевидное?

Поздно вечером, когда в замке уже зажгли свечи, в комнату ворвалась запыхавшаяся служанка и сообщила Арлетт о прибытии Бенедикта де Реми и леди Жизели.

Ослепительная улыбка, появившаяся на губах Арлетт, казалось, затмила свет свечей. Женщина мгновенно вскочила на ноги. Джулитта, не мешкая, последовала ее примеру. Ее сердце бешено забилось в груди. После свадьбы она пыталась выбросить Бенедикта из головы, но, увы, безуспешно: мысли о нем стали наваждением, не исчезавшим ни днем, ни ночью. Перед ее глазами то и дело возникала его очаровательная улыбка. Напуганная и взволнованная предвкушением встречи, Джулитта вышла во двор.

Жизель никогда не питала особого пристрастия к лошадям и предпочитала путешествовать в фургоне. Едва упряжка остановилась, она быстро раздвинула занавеси, соскочила на землю и бросилась к Арлетт. Дочь и мать, обливаясь слезами, заключили друг друга в объятия. Джулитта сделала несколько шагов и застыла как вкопанная. Ее поразил не столько вид заметно возмужавшего Бенедикта, сколько кобыла и покрытый золотисто-желтыми пятнами жеребенок, привязанные к седлу Сайли.

— Вышедший из конюшни Моджер тоже заметил их — его лицо мгновенно нахмурилось, а серые глаза гневно засверкали.

— Значит, ты все-таки добилась своего? Как тебе это удалось? — злобно прошептал он Джулитте.

— При чем здесь я? — возмутилась она. — Все это время я, как ты и посоветовал, занималась «своими делами».

Недоверчиво хмыкнув, Моджер решительно вклинился в толпу собравшихся слуг, протиснулся к Бенедикту и, не дав ему открыть рта, набросился с упреком:

— Где ты взял эту парочку? Это она уговорила тебя? — Он ткнул пальцем в остолбеневшую от изумления Джулитту.

Бросив на нее непонимающий взгляд, Бенедикт снова посмотрел на Моджера.

— Уговорила меня? — Он недоуменно пожал плечами. — Как ты, должно быть, знаешь, я прибыл в Бриз только что и не виделся с госпожой Джулиттой со дня святого Мартина. По дороге сюда я повстречался с направлявшимся в Гон-флёр торговцем лошадьми. Вполне естественно, что я решил осмотреть его товар.

— Но ты ведь знал, что этот торговец уже побывал здесь, и я не нашел ничего, достойного покупки, — хрипло вымолвил Моджер.

— Конечно, знал. И догадался об этом еще до того, как поговорил с торговцем. Так как тебе не пригодилась ни одна лошадь из его табуна, я решил купить кобылу с жеребенком для Улвер-тона. Кобыла, конечно, не представляет никакого интереса, но вот жеребенок — совсем другое дело. Если с возрастом в этой лошадке сохранятся качества, унаследованные от отца, она, возможно, станет прекрасной продолжательницей рода. Торговец был так разочарован своей неудачей здесь, что уступил мне кобылу с жеребенком почти задаром. — Бенедикт склонил голову набок. — Что случилось, Моджер? Глядя на тебя, можно подумать, что я за бешеные деньги купил кота в мешке.

Моджер то сжимал, то разжимал кулаки, словно собирался вцепиться Бенедикту в горло. Он отвернулся и, пренебрежительно фыркнув, зашагал прочь. Некоторое время Бенедикт смотрел ему в спину, затем повернулся к Джулитте. В его глазах застыл немой вопрос.

— Я просила его купить их, но он уперся как осел и отказался. Мы заспорили и поссорились прямо на глазах у торговца. Моджер решил, что он вышел из битвы победителем. — Она говорила подчеркнуто спокойно, но торжествующий блеск в глазах и расплывшиеся в улыбке губы выдавали ее с головой. — Я не поверила своим глазам! — Девушка шагнула вперед и погладила жеребенка. — Наверное, Господь слышит наши молитвы.

От ослепительной улыбки Джулитты у Бенедикта перехватило дыхание. Как она прекрасна! Так непосредственна и импульсивна, так не похожа на Жизель, которая тщательно продумывала каждый шаг, взвешивала каждое слово и каждый жест.

— Судя по всему, о молитвах Моджера он иной раз забывает, — усмехнулся Бенедикт, чувствуя, как спокойно и легко становится на душе. В последние месяцы ему приходилось не сладко, и он полагал, что совсем разучился шутить. Временами юноша даже раскаивался в том, что не стал монахом.

К нему подошла Арлетт и холодными губами прикоснулась к его щеке.

— Добро пожаловать, сын, — сухо отчеканила она. — Войдешь в дом?

Бенедикт ответил на ее поцелуй подчеркнуто вежливо: испытывая друг к другу неприязнь, они старательно соблюдали приличия. Арлетт так и не могла смириться с тем, что сын виноторговца имел все права на ее дочь. Права, позволявшие ему увезти ее из Бриз-сюр-Рисла. Бенедикт, в свою очередь, не мог простить теще той власти, которую она имела над Жизелью. Благодаря ей его молодая и хорошенькая жена превратилась в бездушную куклу, не признающую чувств.

— Я присоединюсь к вам немного позднее. Сначала прослежу, чтобы о купленных лошадях должным образом позаботились.

— Я пойду с тобой, — поспешно заявила Джулитта, настороженно косясь на Арлетт. В любой другой ситуации мачеха не преминула бы воспользоваться своей властью и ответила бы отказом. Однако сегодня все обстояло иначе. Жизель вернулась домой после пяти месяцев отсутствия, и Джулитта не сомневалась, что мать с дочерью заходят уединиться и поговорить с глазу на глаз.

Сдвинув брови, Арлетт сурово посмотрела на девочку. Ее одолевали противоречивые чувства: с одной стороны, страстное, безудержное желание остаться один на один с дочерью, с другой — страх упустить Джулитту из виду. Однако в конце концов первое желание взяло верх.

— Только не задерживайся слишком долго, — сухо сказала Арлетт, помахав указательным пальцем.

— Да, мадам, — пролепетала счастливая девушка.

Пройдя в конюшню, Бенедикт остановился и с улыбкой посмотрел на маленькую кобылку, уснувшую на большой куче соломы. Ее мать, насытившись овсом, тоже дремала.

— Как прекрасна эта крошка! — восхищенно воскликнул юноша, любуясь своей покупкой.

— Я готова была убить Моджера, — пожаловалась Джулитта. — Иногда мне кажется, что он настолько глуп, что не в силах сообразить, когда надо побриться.

Бенедикт от души рассмеялся, но счел нужным защитить приятеля.

— Ошибиться может каждый. Но не у каждого хватает мужества признать свою ошибку перед пятнадцатилетней девушкой.

— В таком случае пусть теперь не ждет от меня послушания, — самодовольно заявила Джулитта.

— Послушания? От тебя? — недоверчиво откликнулся Бенедикт. Раздраженно хмыкнув, Джулитта предпочла сменить щекотливую тему разговора на что-нибудь более нейтральное.

— Насколько я понимаю, ты собираешься забрать жеребенка с собой?

— Разумеется. Не думаешь же ты, что я оставлю его здесь, с Моджером?

Молча тряхнув головой, Джулитта с тоской посмотрела на спящую кобылку.

Бенедикт заметил это и ненадолго задумался.

— Послушай, у меня есть неплохая идея, — наконец сказал он. — Я оставлю ее в Улвертоне для тебя. А когда вернется, сэр Рольф, я скажу ему, что жеребенок принадлежит тебе Как только он увидит юную Фрею, то сразу все поймет.

— Фрею?

— Да Так звали одну из древних норвежских богинь, а твой отец неравнодушен к подобным вещам, — с улыбкой объяснил он.

— Значит, она моя? — Глаза Джулитты засияли от счастья.

Бенедикт кивнул.

— Я купил кобылку для Улвертона, но понимаю, что ты заприметила ее первой и не купила только из-за глупого поведения Моджера.

В порыве чувств Джулитта бросилась ему на шею.

Бенедикту не оставалось ничего другого, как обнять девушку Его руки ощутили ее нежное, податливое тело, в голову ударил пьянящий запах волос Он учащенно задышал. На долю секунды его охватило желание сжать объятия и не отпускать Джулитту никогда, но он вовремя опомнился и попытался деликатно отстраниться.

В этот момент в конюшню зашел конюх. Несчастный Бенедикт смутился еще больше, разжал пальцы и отпустил Джулитту.

— Как я уже говорил, — сказал юноша, прокашлявшись, — я непременно объясню твоему отцу сложившуюся ситуацию. — Он глубоко вздохнул и замолчал Самообладание вернулось к нему только тогда, когда конюх, подбросив лошадям овса, вышел прочь. — Кстати, за грядущую зиму мне удалось значительно поднять престиж Улвертона Твой отец останется доволен Тебе нечего бояться. — В его голосе звучала гордость.

Джулитта завороженно смотрела на Бенедикта и не могла отвести глаз, ловя каждое слово, каждый жест Свет от факелов играл бликами на его черных волосах, подчеркивая плавные линии красивого лица Губы грациозно изгибались, когда он говорил, хрипловатый негромкий голос ласкал слух Джулитта вдруг ощутила, как между ног, в том месте, которое Арлетт называла проклятым и запретным, зародился огонь.

— И что же такое важное ты совершил? — слыша собственные слова словно издалека, спросила она.

Бенедикт придвинулся к открытой двери, поглядывая на двор.

— Недавно в Улвертон приезжали королевские сыновья Когда Роберт, Руфус и Генри появились на пороге, я сначала не поверил своим глазам Обычно их отец приезжал к сэру Рольфу лично — его сыновья, видимо, не проявляли большого интереса к улвертонскому табуну Правда, в тот момент твой отец находился в Париже, и им пришлось иметь дело со мной И это их вполне устроило Они купили несколько жеребцов и пообещали наведаться летом Я не сомневаюсь, что они так и сделают Роберту очень понравилась моя идея насчет покупки иберийских жеребцов и спаривания их с улвертонскими племенными кобылами.

Бенедикт вышел во двор Джулитта, все еще не сводя глаз с его широкоплечей стройной фигуры, последовала за ним. Временами ей казалось, что та монотонная, степенная жизнь, которую она вынужденно вела в Бризе, и насильно навязанное положение воспитанной молодой леди сведут ее с ума. Ее горячая кровь застоялась в венах и вновь вскипела и забурлила сегодня, после появления Бенедикта.

— Я знаю Роберта Нормандского, — как бы невзначай обронила она. — Он очень симпатичный и щедрый.

Бенедикт молниеносно обернулся.

— Ты знаешь Роберта Нормандского? — эхом откликнулся он.

Джулитта лукаво улыбнулась. Она любила находиться в центре внимания и если уж добивалась его, то умела растягивать настолько, насколько возможно.

— Ну, не слишком хорошо.

Во время своих частых посещений заведения Агаты он бывал неизменно любезен со мной и с мамой. Ему очень нравилась одна тамошняя девушка, Мериель. Как-то он даже дал мне серебряный пенни и сказал, чтобы я купила себе лент для волос, а еще потрепал меня по щеке. Он показался мне хорошим и добрым, только немного легкомысленным.

Бенедикт изумленно покачал головой. Теперь он не сомневался в том, что Джулитта никогда не привыкнет к новому, такому степенному и скучному образу жизни она создана для другого. В ней было что-то от свободолюбивой птицы, заточенной в клетку.

— Роберта всегда окружали красивые женщины. Кстати, у него уже есть сын.

Заложив руки за спину, Джулитта несколько раз переступила с ноги на ногу, плавно покачивая бедрами.

— Кто знает, может быть, если бы я осталась в бане Агаты, то со временем стала бы его возлюбленной, — игриво заметила она.

Бенедикт пробормотал что-то себе под нос. Джулитта не поняла ни слова, но это не имело никакого значения — жар огненной пульсирующей волной снова пробежал по ее телу.

— Интересно, что бы он сказал, если бы увидел меня сейчас? — вполголоса добавила она. — Возможно, что даже и не вспомнил бы. А мне иногда казалось, что позови он меня вот прямо сейчас, и я бы пошла. — Она покосилась на побледневшего Бенедикта.

— Тебе еще повезло, — сдержанно произнес Бенедикт, решив сказать то, о чем сначала хотел умолчать, — что его брат Руфус предпочитает мужчин.

— Но… — Джулитта неожиданно запнулась, сообразив, что незачем расспрашивать о поведении Руфуса в Улвертоне. Женщины не должны были даже краем уха слышать о противоестественных наклонностях некоторых мужчин. Многие и не догадывались, что такое случается. Но Джулитта успела повидать за свою короткую жизнь так много, что ее знания могли бы повергнуть Арлетт и Жизель в неописуемый ужас. Но сейчас речь шла не о ком-нибудь, а о самом сыне короля, о наследнике престола, поэтому следовало проявить предельную осторожность. — О! — только и вымолвила Джулитта.

Бенедикт криво усмехнулся.

— Жизель ничего не поняла. Я думаю, ты быстро догадалась бы, что к чему.

— Неужели ты уступил его приставаниям?

У молодого человека вырвался хриплый смешок.

— Не говори глупости. Я общался в основном с Робертом. А уж о его пристрастиях ты хорошо осведомлена. Мне пришлось отвести всех троих в одно местечко на дороге к Винчестеру. Там они вполне удовлетворили все свои потребности и прихоти. Жизель до сих пор уверена, что мы ездили в монастырь, где обсуждали деловые вопросы относительно пожертвований. Отчасти это правда: в народе заведение у дороги действительно называют «монастырем». — На лице Бенедикта мелькнуло замешательство. — Знаешь, я чувствую, что могу рассказывать об этом только тебе одной, не ожидая волны упреков… Это как чистосердечная исповедь, за которой не следует наказание. Поделись я своими воспоминаниями с Жизелью, она бы сию минуту побежала прочь в поисках священника, чтобы упасть перед ним на колени и помолиться о спасении моей души.

Джулитта отвернулась и отрешенно оглядела двор. К ним приближался Моджер, ведущий на поводу двух кобыл.

— Жизель всегда защитят от превратностей судьбы мать и Бог, — прошептала она с горечью, — а у меня, к сожалению, нет ни того, ни другого.

Они расступились, уступая дорогу Моджеру. Не сказав ни слова, он прошел мимо, всем своим видом выражая враждебность и гневно сверкая глазами.

В комнате царила кромешная тьма. Полусонный Бенедикт, повернувшись на бок, протянул руку и прикоснулся к Жизели. Она спала в плотной льняной рубашке и огромном чепце, свидетельствовавшем о том, что сегодня — как, впрочем, и в большинство других ночей — ее тело было недоступно для мужа. Тяжело вздохнув, Бенедикт ласково пробежал губами по шее Жизели. Нащупав ее сосок, он прижался своей возбужденной плотью к ее упругим ягодицам.

Жизель мгновенно проснулась.

— Прекрати немедленно, — сердито прошептала она. — Надеюсь, ты не хочешь разбудить мою мать? Неужели у тебя совсем не осталось стыда?

— Мне просто хотелось прижаться к тебе и согреться, — тихо пробормотал Бенедикт.

— Как же! Знаю я, чего тебе хотелось. Того же, что и всегда! Ты постоянно пристаешь ко мне!

— А ты постоянно отталкиваешь меня.

— Неужели ты ожидал, что я соглашусь удовлетворить твою бесстыдную похоть в комнате, где спит моя мать? — Ее спина выпрямилась и словно окаменела. Отпихнув мужа плечом, Жизель приподняла подушку, сунула под нее голову и натянула на себя одеяло.

Бенедикт отодвинулся и лег на спину. Из того угла, где стояла огромная кровать Арлетт, не доносилось ни звука. Однако он был почти уверен, что на самом деле она не спала, а чутко прислушивалась к происходящему в темноте. На его губах появилась саркастическая усмешка. Уж не пригласить ли ее присоединиться к семейному спору? Ведь именно ее тень серой скалой стояла за большей частью неурядиц, возникавших между молодыми супругами. Фраза «мама не одобрила бы это» стала для Жизели своего рода девизом, а для Бенедикта — проклятьем. Увозя жену в Англию, он надеялся, что со временем она избавится от чужого влияния и научится мыслить самостоятельно. И глубоко заблуждался — на протяжении месяцев, проведенных вдали от Арлетт, Жизель изнывала от скуки, только и делая, что жалуясь на все и всех. Она ненавидела Англию, англичан, английский климат и английскую еду. Бенедикт из кожи вон лез, чтобы быть терпимым и любящим мужем, но терпение убывало капля за каплей В конце концов он сдался и решил отвезти Жизель обратно в Бриз, под крылышко Арлетт. Хотя и осознавал, что такое решение чревато серьезными последствиями. Да тут еще сводная сестра Жизели, невинная и в то же время все знающая и понимающая Джулитта.

При мысли о ней Бенедикт подскочил как ужаленный и резко сел..

— Куда ты собрался? — встревоженно прошептала Жизель.

— В зал, — громко ответил Бенедикт, не считая нужным приглушать голос. — Мне незачем здесь оставаться.

Некоторое время Жизель, отчаянно вцепившись зубами в согнутый палец, лежала в полной тишине, боясь пошевелиться Смешанные чувства беспокойства и облегчения томили ее, не давая покоя. Затем она поднялась, сделала несколько шагов, взобралась на широкую кровать матери и, прижавшись к Арлетт, легла рядом.

ГЛАВА СОРОК СЕДЬМАЯ

Отец Жером состоял в клюнийском монашеском ордене, жил в Беке и через одного из кузенов доводился Арлетт дальним родственником. Получивший недурное образование и вследствие этого грешивший тщеславием, он с радостью воспринял предложение основать на землях, дарованных домом Бризов, монастырь.

Он сидел в комнате Арлетт, сложив крепкие, мускулистые руки на коленях. Его голубые глаза жадно разглядывали богатое убранство помещения. Их взгляд останавливался то на дорогих гобеленах на стенах, то на великолепно заглазурованных глиняных кубках, наполненных превосходным белым вином, гораздо более дорогим, нежели его красный собрат, весьма почитаемый гостем. Подбодренный окружающей обстановкой, отец Жером рассыпался в любезностях в адрес хозяйки дома.

Зардевшаяся от удовольствия Арлетт то и дело скромно потупляла глаза. Платье из тяжелой темной материи и сверкающий на груди серебряный крест удачно дополняли ее образ набожной дамы-аристократки. Причем ни в ее поведении, ни в манере одеваться не было ни капли притворства. Арлетт вовсе не старалась произвести впечатление на родственника и держалась вполне естественно — как всегда. Она давно задумала основать монастырь, намереваясь скрыться за его стенами, когда придет время.

— Отец моего зятя — один из самых известных и богатых виноторговцев в Нормандии и Англии, — сообщила она не без гордости. — Вы, несомненно, слышали об Оберте де Реми.

— Да, разумеется, моя госпожа Он, как и в свое время его покойный отец, щедр к нашему ордену.

— Надеюсь, эта традиция сохранится. Бенедикт унаследует приличное состояние, хотя виноторговля, судя по всему, перейдет к его двоюродным братьям.

Услышав доносившиеся со двора громкие радостные крики и отдаленную барабанную дробь, Арлетт нахмурилась.

— Жизель, закрой ставни, — раздраженно распорядилась она.

Девушка отложила рукоделие в сторону, поднялась на ноги и подошла к окну.

Отец Жером выгнул бровь в немом вопросе. Арлетт смущенно прокашлялась. Приглушенный барабанный бой проникал в комнату даже через закрытые ставни.

— Селяне празднуют канун мая, — пренебрежительно пояснила она. — Я знаю, что этот ужасный языческий ритуал противоречит христианским канонам. Но ничего не могу поделать, так как мой муж относится к нему вполне лояльно. Я не раз пыталась убедить его запретить праздник, но он неизменно отказывался, уверяя, что это будет слишком жестоко по отношению к селянам. Я всеми возможными способами пробовала вылечить этих несчастных от невежества, но они слишком упрямы и несговорчивы. Возможно, когда здесь появится монастырь и они увидят, как праведно и благостно живут монахини, все изменится к лучшему.

— Возможно. Увы, большая часть рода человеческого слаба, как соломинка, и с легкостью поддается соблазну, предаваясь плотским утехам, — вымолвил отец Жером и промочил горло изрядным глотком вина. Умный и практичный человек, он знал, что и когда следует говорить, и наверное смог бы найти подход к самому дьяволу. Ему страстно хотелось оказаться под покровительством Арлетт, но ссора с ее мужем совершенно не входила в его планы. Как и с Бенедиктом де Реми, наследником огромного состояния, которого, если все сложится удачно, орден мог бы успешно доить на протяжении всей его жизни, возможно, сорок, пятьдесят лет…

— Что же мне делать?

Священник поочередно посмотрел на обеих женщин. Бледная и нервная, чем-то похожая на мотылька, Арлетт выжидательно смотрела ему в глаза. Жизель теребила в руках обручальное кольцо, то снимая, то надевая его на палец.

— Пусть веселятся, — произнес он наконец.

— Но..

Властно подняв руку, отец Жером велел Арлетт замолчать.

— Но пусть делают это во славу Божью. Пусть прославляют его имя во время сева и сбора урожая Пусть традиция продолжается, но уже с Божьим именем. Пройдет год за годом, и постепенно люди привыкнут к переменам, а праздник превратится в безобидный ритуал. И уже никто не вспомнит о его былой славе и мощи. Если хотите, я прямо сегодня благословлю майское дерево именем Иисуса и попытаюсь убедить селян веселиться так, чтобы это не доставляло беспокойства и огорчения их господину.

Лицо Арлетт немного просветлело.

— Да, это станет началом перемен.

— Конечно, — с готовностью согласился отец Жером, допил вино и поднялся на ноги. Высокий и довольно грузный, он ходил по грешной земле на удивление легкой, пружинящей походкой. — Давайте сейчас же спустимся вниз и сделаем то, что я предлагаю. Затем вернемся сюда и обсудим вопрос о святой покровительнице будущего монастыря. Возможно, ею станет дева Мария. Или же Магдалена, ведь именно она символизирует возвращение падшей женщины в лоно церкви. Речь идет о духовном возрождении…

Сидр оказался весьма сладок и крепок. Пригубив пару глотков из поданного кем-то рога, Джулитта бродила среди крестьян. На кострах, соблазняя золотистой корочкой, жарились свиные и телячьи окорока, тушки кур и кроликов. Со всех сторон доносились пение и радостные крики, дерзкие шутки и обрывки веселых споров. Танцующие обменивались многообещающими взглядами. Время от времени кто-то из крестьян вырывался из круга, чтобы перевести дыхание, но спустя мгновение возвращался обратно и вновь кружился у майского столба.

В сумерках над холмом виднелся силуэт замка, напоминавший Джулитте о том, что сейчас ей следовало бы находиться вместе с Арлетт и Жизелью и молиться за души невежественных селян. Но сегодня ей не хотелось уходить, по крайней мере, до тех пор, пока кто-нибудь не придет за ней и за руку не уведет ее в замок. С какой стати спешить домой? И чего, бояться? Ведь где-то здесь, совсем рядом, находились и ее отец, и Бенедикт с Моджером. Кто прикоснется хоть пальцем к дочери своего господина? Царившую вокруг атмосферу волшебства не мог испортить и клюнийский монах, прохаживающийся в толпе и направо и налево сыплющий советами о том, что благопристойно в глазах Бога, а что порочно. Он даже окропил майское дерево святой водой из источника.

Джулитта опустошила кубок и вновь зачерпнула сидра. Неожиданно она увидела Бенедикта и отца: они стояли рядом и беззаботно смеялись. Ее сердце лихорадочно заколотилось в груди. Бенедикт отвозил в Англию лошадей и вернулся всего два дня тому назад. Она еще не успела даже поговорить с ним и почти не видела его с того дня, когда он купил у торговца белую кобылу и золотистого жеребенка. В тот раз Бенедикт задержался всего лишь на неделю, чтобы дождаться Рольфа. Тогда он уехал в Англию, а Жизель осталась дома, и Джулитта поняла, что отношения между молодыми супругами заметно похолодали. Судя по всему, они просто терпели друг друга, но не больше. За подчеркнутой вежливостью Бенедикта по отношению к Арлетт едва скрывалась неприязнь.

К Джулитте, пританцовывая, приблизилась полная селянка и водрузила ей на голову венок из белых цветов боярышника.

— Вам, молодая госпожа, выпала честь стать на празднике королевой. Если хотите, чтобы урожай в этом году был хорошим, вы должны выказать почтение богам.

Счастливо рассмеявшись, Джулитта допила сидр и, передав кому-то из крестьян пустой рог, поправила венок на голове. Женщина схватила ее за руку и потянула по направлению к майскому столбу, закругленная фаллическая верхушка которого устремлялась в небо.

— Быстрее, вы должны исполнить священный танец — возбужденно воскликнула селянка.

Не успела Джулитта и глазом моргнуть, как обнаружила себя в кругу танцующих. Ее ноги невольно начали притопывать в общем ритме. Постепенно ее тело словно слилось воедино с телами остальных. Джулитта чувствовала себя неотъемлемой частью всего происходящего. В ночи звучал барабанный бой и трубный глас рожков, от костров в небо вздымались столбы ярко-оранжевых, похожих на бабочек, искр. Два круга, в одном из которых теснились мужчины, а в другом женщины, то сближались, то снова отдалялись друг от друга. Влажная от пота ладонь деревенского мельника схватила Джулитту за руку и, покружив ее на месте, передала конюху. Она мельком увидела его ослепительно сверкающие зубы, уловила едкий запах пота. Спустя мгновение девушка оказалась в объятиях другого мужчины. Ритм музыки бешеным биением отзывался в ее крови.

Вдруг Джулитта ощутила прикосновение сильных, еще чуть прохладных пальцев — видимо, их хозяин вступил в круг совсем недавно. Подняв глаза, она увидела перед собой Бенедикта. Он резко притянул Джулитту к себе, но, вместо того чтобы передать следующему мужчине, вырвал ее из круга танцующих и увлек в тень, прочь от ярко полыхающего костра.

Джулитта сделала несколько шагов. Ее голова шла кругом, в ушах звенела музыка, однако ноги отказывались повиноваться. Пошатнувшись, она резко остановилась и с удивлением посмотрела на Бенедикта.

— Почему ты здесь? — спросил он. — Разве тебе не следует находиться в замке вместе с остальными женщинами?

Джулитта грациозным движением поправила после танца съехавший на одну бровь венок.

— С какими остальными женщинами? — с вызовом уточнила она. — Все крестьянки и их дочери пришли к костру. А если ты имеешь в виду Арлетт и Жизель, то рядом с ними мне не место. Насколько я понимаю, тебе хотелось бы запереть нас всех под замок, чтобы самому повеселиться с кем-нибудь, кто приглянется. — Ощутив неожиданный приступ жажды, Джулитта, навалившись всем телом на Бенедикта, потянулась за стоявшим за его спиной кувшином с сидром.

Юноша усмехнулся.

— Я как раз собирался сказать, что молодой девушке твоего положения небезопасно находиться здесь ночью. Хотя и знаю, что, если начну поучать тебя, ты, чего доброго, оттопчешь мне обе ноги. Общепринятые правила для некоторых не указ. И все же хочу предупредить тебя об осторожности: мужчины и в самом деле пришли сюда, чтобы как следует повеселиться и развлечься. Сегодня от тебя любой может потерять голову. — Сказав последнюю фразу, Бенедикт запнулся и покраснел.

Джулитта протянула ему кувшин.

— И ты тоже? — игриво спросила она.

— Особенно я. — Отхлебнув сидра, Бенедикт поставил кувшин на стол, чуть не разбив его дрожащими от волнения руками. — Ты прекрасна и естественна, как сам Май.

И опять при звуках его бархатистого голоса Джулитта почувствовала предательскую дрожь в коленях. Сейчас она страстно хотела, чтобы Бенедикт дотронулся до нее, и боялась, что он этого не сделает. Казалось, что воздух между ними становился все тяжелее, но ей и в голову не приходило сорваться и убежать прочь. Пусть Бенедикт был законным мужем Жизели, но душой он всегда принадлежал ей, Джулитте.

Медленно подняв руку, она положила ладонь ему на грудь, не заботясь о том, что кто-нибудь может их сейчас увидеть. В эту ночь глаза всех праздновавших туманила страсть. Даже Моджер, ее сторожевой пес, скрылся во тьме с одной из деревенских женщин. Да и отец куда-то исчез.

Проглотив застрявший в горле ком, Бенедикт сжал руку Джулитты, покоящуюся у него на груди.

— Твой отец просил немного позднее отвести тебя обратно в замок, — растерянно пробормотал он, притягивая девушку к себе. Ее грудь прижалась к его груди, бедра — к его бедрам. Сорвавшись с места, он увлек Джулитту к костру. Спустя секунду они теперь уже вместе закружились в танце у фаллического столба.

— Но не сейчас, правда? Еще слишком рано, — с улыбкой обронила Джулитта, ощущая необычную легкость во всем теле. Она будто не плясала, а парила и едва не задохнулась, когда Бенедикт снова прижал ее к себе. Они изогнулись в пируэте, затем, шагнув в стороны, отстранились друг от друга, продолжая крепко держаться за руки.

— Нет, не сейчас.

Отдавшись во власть волшебной ночи, они пили и танцевали, танцевали и пили Коса Джулитты растрепалась, и она совсем распустила волосы легким движением пальцев. Корона из майских цветов сползла на лоб. Девушка хотела и вовсе сбросить ее, но Бенедикт перехватил ее руку и осторожно поправил венок.

— Ты — майская королева и должна с гордостью носить свою корону, — негромко сказал он, ласково проведя кончиками пальцев по ее щеке. Джулитта подняла голову, щедро предлагая ему свои чувственные губы. Бенедикт не замедлил поприветствовать новую весну и принял ее дар. И прикосновение нежных губ заставило его позабыть о благоразумии и осторожности.

В те редкие мгновения, когда Жизель милостиво допускала супруга до себя, на их ложе, несмотря на все попытки Бенедикта разжечь огонь, едва тлели угольки.

Но сейчас, здесь, в ночи, у него в руках пылало яркое горячее пламя, своими кроваво-красными языками уже охватившее его целиком. Теплые, нежные губы Джулитты, еще хранившие привкус сидра, прильнули к губам Бенедикта. Ее тело покорно, как тень, как зеркальный двойник, следовало за ним, отзываясь на каждое движение, на каждый вздох. Лишенные сомнений, раскаяний и стыда, их руки переплелись, а языки и губы продолжали неистово ласкать друг друга Охваченные безудержным желанием, молодые люди кружились в водовороте чувств.

Не замечая ничего вокруг и продолжая ритмично пританцовывать, они углубились в тень. Дрожащими от возбуждения руками Джулитта опутала Бенедикта прядями своих волос — так майское дерево опутывают пестрыми лентами. Его трепещущие пальцы заскользили по ее бедрам, ощущая прохладную шелковистость кожи. Затем они опустились на траву, в море щекочущих молодых стебельков. При сумрачном свете белели обнаженные бедра Джулитты с отчетливо выделявшимся между ними темным треугольником волос. В следующую секунду восставшая плоть Бенедикта в упоении погрузилась в разгоряченное тело Джулитты.

Ее шея мгновенно выгнулась, пальцы судорожно вцепились в рукава его рубахи.

— Я сделал тебе больно? — испуганно спросил Бенедикт, путем почти нечеловеческих усилий заставивший себя умерить свой пыл.

— Да, — ответила Джулитта и, выгнув бедра, прижалась к нему. — Но я убью тебя, если ты остановишься.

— Тогда я не буду останавливаться, — выдохнул Бенедикт, — либо предпочту умереть. — Склонив голову, он игриво пробежал языком по кромке ее губ, а затем жадно впился в них, заглушая крик, застрявший в горле Джулитты. Тело Бенедикта встрепенулось, бедра начали ритмично двигаться Джулитта с радостью приняла его разбухшую плоть, сплелась с ним воедино К резкой боли примешивалось ни с чем не сравнимое удовольствие. С головой накрытая нежной волной страсти, она разжала губы и издала томный стон.

— О, Бен! — сквозь слезы счастья прошептала Джулитта, уткнувшись лицом в его шею. — О, Бен, пожалуйста. — Ее тело извивалось в истоме. Она жаждала получить неизведанный плод и знала, что умрет, если не получит его.

Голос Джулитты, ее необузданность и невинность стали последней каплей: Бенедикт, с трудом переводивший дыхание, больше не мог ждать, не мог сдерживать себя. Опершись на один локоть, он пальцами другой руки нащупал маленький, но чувствительный комочек между ее ног и нежно погладил его. Несколько раз содрогнувшись всем телом, Джулитта затихла и словно оцепенела в его руках. В тот же миг Бенедикт, простонав ее имя, последним рывком насколько мог глубоко погрузился в ее недра и спустя секунду вознесся к пику блаженства. Напряжение исчезло. Их тела затрепетали в такт друг другу, словно одна большая волна выплеснулась на теплый прибрежный песок. Но даже высвободившись из объятий бешеной, безумной страсти, они не отпускали друг друга и еще долго лежали в траве, и еще долго обменивались ленивыми ласками и поцелуями, не замечая ни праздника, идущего своим чередом, ни звезд, сверкающих над их головами, словно кристаллики соли. Бремя ответственности за содеянное уже ложилось тяжелым бременем на души обоих, но ни он, ни она не решались нарушить счастье, подаренное судьбой. Сейчас окружающий мир уже не существовал для них.

— Так бывает всегда? — спустя некоторое время спросила Джулитта.

Бенедикт улыбнулся и намотал на пальцы ее рыжий локон.

— Нет, не всегда, — ответил он, в глубине души осознавая, что и на самом деле ничто не могло сравниться с тем, что произошло между ними. Канун мая, мягкая, податливая земля и прекрасная девственница! Он вдруг понял, что испытывал нечто большее, чем элементарное физическое влечение. Дело здесь было не только в по-весеннему разыгравшейся плоти. Джулитта! Единственная… любимая Джулитта! Бенедикт помрачнел, во рту появился привкус горечи.

Джулитта резко села.

— Значит, может быть и лучше? — с невинным любопытством поинтересовалась она, поправляя растрепанные волосы и застегивая лиф платья.

На одно, всего лишь мимолетное, мгновение пораженный Бенедикт затих, опешил, но тут же догадался, что Джулитта просто поддразнила его. Он потянулся к ней, но она тихо вскрикнула и попыталась увернуться, правда, не слишком уверенно. Ее рука как бы случайно скользнула по его расслабленной плоти, словно по мановению волшебства вернув ее к жизни. Вновь оказавшись в объятиях Бенедикта, Джулитта начала извиваться всем телом, но уже не пыталась бежать.

Минуту назад намеревавшийся, пока никто ничего не заподозрил, вернуть подругу в замок, Бенедикт не сумел устоять перед соблазном. В этот раз они любили друг друга по-другому, смеясь и обмениваясь дразнящими поцелуями и игривыми ласками. Джулитта оказалась способной ученицей: чувствуя, что партнер вот-вот прольется живительной влагой, она замирала неподвижно и лишь спустя некоторое время начинала двигать бедрами. Ритм движения ускорялся с каждой секундой, пока не взорвался ослепительной и горячей вспышкой.

Бросив рассеянный взгляд поверх плеча Бенедикта, Джулитта оцепенела от ужаса: в нескольких шагах от них стояли еще недавно мило беседовавший с Арлетт клюнийский монах и ошеломленный увиденным отец.

Огонь в долю секунды превратился в лед. Испуганно вскрикнув, девушка попыталась оттолкнуть Бенедикта, но он, возмущенно застонав, прижался к ней еще крепче. Дико вскрикнув, она предприняла еще одну отчаянную попытку высвободиться из его объятий.

Бенедикт открыл было рот, собираясь спросить, что произошло, но Рольф, не позволив ему вымолвить ни слова, прорычал:

— Мне следовало бы убить тебя. Вставай.

Юноша устало закрыл глаза, но даже не сделал попытки отодвинуться от дрожащего тела Джулитты. Просто понурил голову и тяжело вздохнул.

— Не могли бы вы отвернуться? — спросил он тихо.

— Зачем? Неужели ради приличия? — с горечью процедил Рольф, однако все-таки выполнил просьбу и увлек за собой монаха.

Бенедикт отпустил Джулитту и, усевшись, начал приводить в порядок одежду. Пока он натягивал на обнаженные бедра штаны, она трясущимися руками пробовала застегнуть платье, но пальцы отказывались повиноваться. Бенедикт, напротив, выглядел спокойным и сдержанным. Наклонившись к Джулитте, он помог ей затянуть шнурок на лифе, поцеловал ее в щеку и лишь после этого поднялся на ноги и подошел к Рольфу и отцу Жерому.

— Она ни в чем не виновата, — заявил он. — Не наказывайте ее.

— Любая женщина в канун мая испытывает похоть, — задумчиво промолвил монах, искоса глянув на костер, вокруг которого с новой силой разгорелось праздничное веселье. — Ты, сын мой, поддавшись соблазну плоти, рисковал душой своей и тем самым совершил большой грех в глазах всевышнего.

Бенедикт стиснул зубы Слова монаха лишь усугубили угрызения совести, бросили щепоть соли на открытую рану. Стоявший неподвижно, как каменное изваяние, Рольф не произнес ни слова. Бенедикт с трудом повернулся к нему.

— Во всем виноват только я. Мы не собирались совершать ничего дурного, все произошло случайно.

Рольф кивнул.

— Случайно? — воскликнул он. — Значит, желание свалилось на тебя неожиданно, как снег на голову, и ты так растерялся, что не смог противостоять ему?

— Я…

— Господи! Бен, ничего не происходит случайно, помимо нашей воли!

В этот момент к ним робко подошла Джулитта и остановилась рядом. С распущенными волосами, в испачканном об траву мятом платье, выглядела она жалко. Ее трясло.

— Я тоже виновата, — подняв глаза на отца, сказала она. — Как уже сказал Бен, у нас и в мыслях не было ничего дурного, но я не сожалею о случившемся и с радостью понесу наказание.

— Боже, неужели у тебя не осталось и капли стыда? Неужели ты не раскаиваешься? — Голос отца Жерома гудел, словно иерихонская труба. — Ты же совершила прелюбодеяние с мужем своей сестры! Непотребная девка!

— Он изначально принадлежал только мне. По крайней мере, я знала об этом с самого детства. — Губы Джулитты изогнулись в кривой усмешке. — Мне безразлично то, что вы со мной сделаете. Я никогда не раскаюсь в содеянном!

— В таком случае, ты еще глупее, чем я думал, — процедил Рольф, мертвой хваткой вцепившийся дочери в руку. — Сейчас ты вернешься со мной в замок. А завтра я решу, как с тобой поступить. Что же касается Бенедикта… — он помолчал. — Немедленно убирайся с глаз моих долой.

— Сэр, она не виновата, — прохрипел юноша. — Прошу, не наказывайте ее.

— Тебе следовало подумать о последствиях, прежде чем снимать штаны, — пренебрежительно обронил Рольф.

Бенедикт не напился на празднике, но сидр все-таки помутил ему рассудок и развязал язык.

— А о чем думали вы, когда сначала овладели матерью Джулитты, а затем разрушили ее жизнь?

С таким же успехом он мог закатить тестю увесистую оплеуху. Пальцы Рольфа еще сильнее сжали запястье Джулитты — вскрикнув от боли, она прикусила нижнюю губу.

— Немедленно убирайся, — прорычал он, — или, клянусь Крестом и Одином, я собственноручно кастрирую тебя.

При упоминании имени языческого бога отец Жером нахмурился, взял Бенедикта за руку и потянул его за собой.

— Пойдем, сын мой, — холодно сказал он. — Ты можешь провести остаток ночи в церкви вместе со мной и на коленях вымолить прощение у Господа. Вымолить его у людей намного труднее.

Юноша попытался вырвать руку и последовать за уходящими Рольфом и Джулиттой, но в цепких пальцах монаха таилась неожиданная сила.

— Глупый юнец, — пробормотал отец Жером, — неужели не понятно, что если ты не успокоишься сейчас, то прольется кровь? Тебе мало грехов на сегодняшнюю ночь?

Бенедикту показалось, что голос святого отца доносится откуда-то издалека Почти не вникнув в суть слов, но уловив в нем тревожные нотки, он смирился и покорно побрел вслед за монахом.

— Она не виновата, — упрямо повторил Бенедикт. — Как мне заставить его понять это?

— Незачем торопиться, сын мой. Пусть страсти улягутся. Завтра тебе представится возможность поговорить с сэром Рольфом. Внемли моему совету: не лезь на рожон и держи язык за зубами. Теперь твою судьбу и судьбу этой девочки будут решать другие-.

Пальцы монаха по-прежнему крепко сжимали локоть Бенедикта, а на лице застыло суровое выражение, но юноше показалось, что в его голосе звучала какая-то слабая симпатия.

— Она не непотребная девка, — буркнул он.

— И тем не менее бездумно отдала тебе свое тело и девственность, — важно возразил отец Жером. — Вашу вину усугубляет и то, что вы совершили прелюбодеяние в канун языческого праздника. Теперь уже не важно, кто именно виноват. В конце концов, Господь все видит и все знает. Ему и судить.

Бенедикт промолчал. Вместе с монахом он переступил порог дохнувшей холодом церкви, которая стояла поодаль от луга, где полным ходом шел праздник. Мрачный храм христианского бога разительно отличался от просторного, залитого солнцем святилища языческой богини, перед чьим алтарем юноша когда-то уже преклонял колени. Теперь пришла очередь замаливать грехи перед другим алтарем. Оказавшись в прохладном зале, Бенедикт почувствовал, что его сердце превратилось в холодный камень.

Спотыкаясь, Джулитта уныло плелась позади отца, тащившего ее за руку.

— Пусть у тебя нет стыда! Но ты должна была, по крайней мере, проявить благоразумие, — задыхаясь от ярости, выпалил Рольф. — Ты не какая-нибудь деревенская девка, чтобы раздвигать ноги из-за каждого своего мимолетного каприза.

— Это не каприз!

— Не перечь мне! Я жалел тебя и никогда не позволял плети опуститься на твое тело, но мое терпение на исходе, Джулитта! Так ты говоришь, что это не каприз? Значит, ты стремилась к этому осознанно? Может быть, готовилась заранее?

— Да! С пяти лет! — в отчаянии выпалила Джулитта и, оступившись о камень, с криком боли упала к ногам отца, чьи пальцы все еще сжимали ее запястье. Стиснув зубы, она с трудом сдерживала рыдания. — С пяти лет! С того самого времени, когда ты обручил Бенедикта с Жизелью. — Потирая ноющую лодыжку, Джулитта несколько раз всхлипнула, а затем, потеряв остатки самообладания, расплакалась.

Рольф мгновенно разжал пальцы и выпустил ее руку. Подперев бока кулаками, он внимательно посмотрел на нее сверху вниз, исполненный гнева и жалости. Что же теперь делать? Он вспомнил сплетенные в сладостной истоме тела Бенедикта и Джулитты и поморщился, потому что это воспоминание причинило ему боль. Так просто разрушить две жизни! Как же он был слеп, если не заметил того, что так долго происходило у него под носом! Родители всегда обращают внимание на чувства дочерей слишком поздно.

Рольф наклонился и помог Джулитте подняться. Наступив на ушибленную ногу, она жалобно вскрикнула. Рольфа так и подмывало обнять ее, прижать к себе и пожалеть, но он счел за лучшее сдержаться.

— Твоя сестра и ее мать не должны узнать о случившемся, — мрачно проронил он, когда они медленно двинулись в сторону замка. — Всем, о ком ты забыла подумать сегодня ночью, будет лучше, если и ты и Бенедикт сумеете держать язык за зубами.

— А как насчет тех, кто танцевал вокруг столба и, возможно, видел нас?

— Они все были пьяны, и им легко закрыть рты, убедив, что то, что они видели — результат слишком крепко сваренного сидра. Что касается отца Жерома, то он желает заполучить меня в качестве покровителя, а потому будет молчать.

Некоторое время они шагали в напряженной, неестественной тишине Джулитта шмыгала носом и всхлипывала, мрачный как туча Рольф брел, бессильно опустив плечи.

— Я не торопил события, хотел дать тебе время оправиться от потери матери и прийти в себя, — произнес он, когда они наконец приблизились к огромным деревянным воротам. — Но теперь вижу, что срок оказался чересчур велик. Так ты говоришь, что с радостью заплатишь за содеянное? Чепуха! Это всего лишь пустые слова. Неужели ты думаешь, что сможешь остаться под одной крышей с Жизелью? Если она даже и останется в неведении, ты-то будешь знать все. А если этой ночью вы зачали дитя? Ты готова предстать перед миром с ребенком от мужа собственной сестры на руках?

Джулитта невольно поежилась.

— Я не сожалею о том, что случилось Ты можешь оскорблять меня, можешь угрожать и наказывать, но я не изменю своего мнения Что сделано, то сделано Я рассчитаюсь сполна, — добавила она и замолчала от страха у нее зуб на зуб не попадал.

— У тебя нет выбора, — отрезал Рольф. — Как ты верно подметила, что сделано, то сделано.

Редкие проблески матового рассвета разбудили Бенедикта. Он лежал на полу деревенской церкви, где провел всю ночь, молясь до тех пор, пока усталость не свалила его с ног и не затуманила рассудок.

Бенедикт ощутил неприятный привкус во рту, язык словно присох к небу, в животе все бурлило, как в кухонном котле. Разомкнув отяжелевшие ото сна веки, он в растерянности оглянулся по сторонам, спрашивая себя, что его сюда привело, пока не вспомнил все, что произошло накануне. Застонав, Бенедикт уронил голову на руки и закрыл лицо ладонями. Правда, уже в следующее мгновение он сообразил, что его разбудил не рассвет, а топот лошадиных копыт у двери церкви и звон металлического кольца, к которому обычно привязывали поводья.

В этот момент тяжелая, с железным засовом, дверь издала тягучий скрип и медленно отворилась Быстро вскочив на ноги, Бенедикт увидел Рольфа, неторопливо приближавшегося к нему. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего, но было видно, что он старается сдерживать свои чувства. Не дойдя до юноши несколько ярдов, Рольф неожиданно остановился Несколько мгновений, казавшихся часами, мужчины молча смотрели друг на друга.

— Не хочу напрасно сотрясать воздух и говорить о том, как я зол на тебя за твой идиотский поступок, — вымолвил Рольф. — Нет смысла тратить силы на пустую болтовню Нам нужно серьезно поговорить, не теряя при этом голов. И чем скорее, тем лучше Ты согласен?

— Да, сэр, — ответил Бенедикт, чувствуя головокружение и слабость в коленях. Ему отчаянно захотелось присесть, но он не посмел даже шевельнуться, дабы лишний раз не злить тестя. — Он и так сделал для этого, пожалуй, все, что мог. — Если бы время можно было повернуть вспять, я бы исправил ошибку, совершенную прошлой ночью.

— Странно, а Джулитта говорит совершенно противоположное, — заметил Рольф с невольной иронией. — Мне даже кажется, что она бы не раскаялась, избей я ее до полусмерти. — Его налитые кровью глаза, окруженные темными кругами бессонницы, гневно сверкнули. Всю ночь он искал выход из положения. — И как долго вы встречались? Кстати сказать, весьма умело водя меня при этом за нос.

Бенедикт нервно облизал губы.

— Между нами ничего не было. До этой ночи.

— Нет дыма без огня, — буркнул Рольф. — Вы не просто совокуплялись, будто дикие звери на случке, вы, как я успел заметить, занимались любовью. Ты уже знаешь, что это разные вещи, не так ли?

— Но, сэр, я… — Бенедикт почувствовал чудовищную головную боль, кровь бешено забилась в висках, веки отяжелели. — Я женился на Жизели по доброй воле, и тогда нас с Джулиттой не связывало то, о чем вы думаете, клянусь. И сейчас ничего бы не произошло, если бы… — он запнулся и, вполголоса чертыхнувшись, замолчал. — Я всегда старался держаться от нее на расстоянии. Но вчера вечером… это оказалось сильнее меня.

— Видимо, и вправду сильнее, — эхом повторил Рольф, запуская пальцы в волосы. — Думаю, будет лучше, если ты на некоторое время уедешь и займешься тем, чем до сих пор занимался я. Займешься поиском породистых лошадей и новых клиентов, не забывая при этом о старых. Тебе пришло время познать и эту сторону дела, а заодно набраться опыта. Я слегка постарел и уже не могу проводить почти все время в разъездах. Иными словами, я хочу послать тебя подальше от скользкой тропы соблазна. Время течет как песок, страсти утихают. В путь отправишься сегодня же утром, как только соберешь вещи.

Поначалу обрадованный таким логичным и простым выходом из положения, Бенедикт спустя минуту помрачнел.

— А что ждет Джулитту?

Губы Рольфа плотно сжались.

— Она по-прежнему остается моей дочерью, и я намерен поступить с ней по справедливости. Это все, что тебе нужно знать.

— Но я…

— А еще подумай о чувстве долга и о своей жене, — быстро перебил его Рольф.

— Она уже знает? — Бенедикт ощущал себя совершенно разбитым. Как бы ему хотелось иметь в женах Джулитту!

— Знает, но не все. Так что ты вышел из воды почти сухим, хотя и заслуживаешь сурового наказания. Она думает, что на празднике ты согрешил с одной из деревенских девушек. И провел остаток ночи в церкви, раскаиваясь в грехах и вымаливая прощение.

— Насколько я понимаю, она в своем смирении тоже готова простить меня? — съязвил Бенедикт.

— Э-э, нет, налаживать отношения с собственной женой тебе придется самому.

Бенедикт только фыркнул. Налаживать отношения с Жизелью означало почти то же самое, что искать иголку в стоге сена. Единственное, что он мог для нее сделать, это чмокнуть в щечку, пробормотать извинения и как можно скорее убраться подальше. Неожиданно ему в голову пришла сумасбродная мысль — убежать вместе с Джулиттой и где-нибудь в Нормандии или Англии найти для себя укромное местечко. Разумеется, первое время его мучили бы угрызения совести, но совесть не такая уж злобная карга — когда нужно, она умеет молчать.

Лицо Бенедикта просветлело, в глазах сверкнул огонек надежды.

— Я сделаю все, чтобы между мной и Жизелью воцарился мир, — отчеканил он. — Но сначала мне нужно повидать Джулитту.

— Нет, — отрезал Рольф и, устало вздохнув, посмотрел в сторону. — Ее уже нет в Бризе. Прежде чем прийти к тебе, я отправил ее кое-куда. Опираясь на собственный опыт, о котором ты, по-моему, наслышан, я решил, что так будет лучше для всех. Арлетт и Жизель подозревают, что нынешней ночью Джулитта совершила какой-то проступок, но не догадываются, в чем его суть. Пусть считают, что она просто выпила лишнего и вела себя несколько легкомысленно.

— И вы сможете жить с этой ложью? — спросил Бенедикт, охваченный слепой яростью. В глубине души он искренне сожалел лишь о том, что слишком поздно — гораздо позднее, чем Рольф — осознал свои истинные чувства к Джулитте.

Тяжело вздохнув, Рольф с кряхтением опустился на колени перед алтарем.

— Когда думаешь о будущем, редко имеешь выбор. Правда бывает слишком опасна, а ложь всегда верна своему господину. И требует от него того же.

ГЛАВА СОРОК ВОСЬМАЯ

Привыкшая совершать путешествия в седле или пешком, Джулитта чувствовала себя в тесном и неудобном дорожном фургоне Арлетт неуютно Всякий раз, когда колесо повозки попадало в ямку или на камень, девушке казалось, что ее тело вот-вот разлетится на мелкие кусочки. Удар не смягчали даже пухлые, обшитые дорогой материей и украшенные вышивкой подушки. На том, чтобы Джулитта отправилась в дорогу в фургоне, настоял отец, объяснивший свое решение заботой о ее ушибленной лодыжке: по его словам, попади нога в стремя, боль могла бы усилиться. Джулитта хорошо понимала подлинную причину: таким образом Рольф хотел скрыть ее от посторонних глаз и… удержать под присмотром.

Но хуже всего было то, что она не знала, куда ее везли. Отец не считал нужным объяснять, а она, все еще не оправившись от потрясения, не стала расспрашивать. Мысли путались в ее голове. Джулитта раскаивалась в содеянном и в то же время чувствовала себя по большому счету ни в чем не повинной, была одинаково готова отстаивать свое право на счастье и молить о пощаде. Раздираемая противоречивыми чувствами, она чувствовала себя слабой и беспомощной. Волю словно парализовало.

Зарывшись в подушки, Джулитта прислушивалась к ритмичному стуку лошадиных копыт и к скрипу деревянных колес, увозящих ее все дальше от Бриз-сюр-Рисла. И от Бенедикта.

Моджер проснулся с жуткой головной болью. Стараясь не попасться никому на глаза, он незаметно выскользнул из зала и отправился осматривать окрестности. Светало. Люди с трудом пробуждались после буйного ночного веселья. Сам Моджер помнил события прошлой ночи весьма смутно: утешало только то, что он сумел добраться до постели — некоторые мужчины так и храпели там, где пили, танцевали и предавались страсти.

Моджер осматривал кобылу и новорожденного гнедого жеребенка, когда заметил Бенедикта: тот выводил из стойла уже оседланного Сайли. У задних ворот конюшни мирно стояли две вьючные лошадки с поклажей. Вскоре конюх подвел к ним еще одну оседланную лошадь и двух годовалых жеребцов.

— Так рано по делам? — полюбопытствовал Моджер.

Бенедикт бросил на него хмурый взгляд. Его выразительные карие глаза покраснели от усталости и недосыпания, а оливковая кожа приобрела сероватый оттенок. Чувственный изгиб губ превратился в жесткую линию.

— Я думал, господин Рольф собирался заняться этими двумя гнедыми сам, — добавил Моджер.

— Он передумал. — Помрачневший еще больше Бенедикт взобрался на каменный выступ, затем сел на спину Сайли и натянул поводья.

Тем временем Моджер, с трудом копаясь в дебрях памяти, пытался вспомнить, где и с кем Бенедикт провел ночь. Однако его усилия оказались напрасными.

— Интересно, почему сэр Рольф изменил свое решение? — не унимался он, сгорая от любопытства.

Бенедикт сжал поводья так крепко, что побелели суставы на пальцах. С протестующим ржанием замотав головой, Сайли начал нервно пританцовывать.

— Почему бы тебе не спросить об этом у него самого? — огрызнулся юноша и резко пришпорил коня. Удивленный подобным обхождением, Сайли как ужаленный сорвался с места.

Подперев руками бока, Моджер некоторое время смотрел вслед удаляющемуся всаднику. Затем с видом недовольного родителя покачал головой и вернулся к кобыле и новорожденному. Через десять минут вошедший в конюшню Рольф жестом велел конюхам удалиться и оставить его и Моджера вдвоем.

— Ты уже протрезвел? — сурово поинтересовался он.

— Да, мой господин, — сухо ответил Моджер, стараясь дышать в сторону. Доведись ему услышать этот вопрос несколько часов назад, его ответ прозвучал бы менее уверенно Определенно, хозяин пребывал сегодня в странном состоянии.

— Вот и хорошо, так как тебе придется хорошенько обдумать то, что я тебе сейчас скажу. — Рольф молча указал на скамью, и Моджер покорно сел на нее, смутно догадываясь, что разговор, судя по всему, пойдет не о лошадях. — Несколько месяцев назад ты пришел ко мне и попросил руку Джулитты. Тогда я отказал тебе, но сейчас обстоятельства изменились. Если твое желание осталось прежним, я даю добро.

Моджер, выпучив глаза и не веря своим ушам, смотрел на хозяина У него перехватило дыхание, а душа словно отделилась от тела.

— Вы предлагаете мне Джулитту? — прокашлявшись, подозрительно уточнил он. — В жены? Но почему?

— Потому что лучше тебя мужа ей не найти. — Наткнувшись на удивленный взгляд Моджера, Рольф быстро опустил глаза. — Она — натура сильная и своенравная, любит поступать по-своему, не задумываясь о последствиях. Меня могут упрекнуть в том, что я ее разбаловал. Возможно, что и так, мне все труднее и труднее справляться с ней. — Отбросив со лба прядь волос, он усмехнулся. — Поэтому я решил переложить ответственность за нее на плечи другого мужчины. На того, кто моложе и энергичнее. Разумеется, я не преследую никакой выгоды.

По спине Моджера пробежал холодок. У него появились некоторые сомнения по поводу странной фразы насчет «никакой выгоды». Похоже, хозяин что-то скрывал.

— Осмелюсь предположить, что госпожа Джулитта провинилась и впала в немилость. Или я не прав? — теряясь, вымолвил он, почти наверняка зная, что услышит в ответ.

— Не стану ничего скрывать. — Рольф тяжело вздохнул. — Я действительно пытаюсь упрятать концы в воду Нынче ночью, в канун майского праздника, Джулитта выпила больше, чем следовало, и… короче говоря, она уже не девственница. Произошло досадное недоразумение. Но, несмотря на свой своенравный характер, в душе она порядочная девушка.

Моджера не слишком удивило сбивчивое объяснение хозяина. Он хорошо помнил сомнительные игры Джулитты и Арто с якобы безобидными снежочками Он никогда не сомневался, что рано или поздно с ней произойдет то, о чем услышал сейчас. Бани Саутуорка не являлись укрепляющими моральные устои юных девиц богадельнями. Моджер поморщился: если бы три месяца назад Рольф не отказал ему, ничего бы не случилось. Теперь же гордый барон де Бриз делал ему предложение, навязывая подпорченный товар. Сколько раз он, Моджер, представлял обнаженное тело Джулитты на брачном ложе, ее темно-рыжие волосы, рассыпанные по подушке… и себя рядом с ней. Но прошлой ночью ее обнаженное тело лежало под кем-то другим.

— Она хорошо знала мужчину, с которым согрешила, или легла с первым встречным?

— Нет. Мужчина известен. И он тоже сожалеет о случившемся. Клянется, что больше не будет стремиться к подобному.

Поморщившись, Моджер вонзил ногти в мягкую деревянную поверхность скамьи. Он вспомнил унылый, обреченный вид Бенедикта и сразу понял, кто был возлюбленным Джулитты. Но и это не удивило его: он не раз замечал, какие взгляды бросала она на молодого де Реми.

— Ты говорил, что можешь дать ей надежный и безопасный дом, в котором она сможет стать полноправной хозяйкой, — добавил Рольф, так и не дождавшись ответа. Моджер молча царапал ногтями скамью. — Ты же понимаешь, как трудно будет удержать ее под одной крышей с моей женой и дочерью. Они и раньше-то не очень ладили, а теперь жизнь Джулитты станет совсем невыносимой. Мне остается либо как можно скорее найти ей мужа, либо отправить в монастырь.

Разумеется, есть немало достойных семей, с которыми я мог бы начать брачные переговоры — в таких случаях приданое покрывает все издержки. Но я вспомнил о твоем предложении и первым делом решил обратиться к тебе, прежде чем искать претендентов на стороне.

— Какое приданое вы даете за ней?

Услышав названную Рольфом сумму, Моджер чуть не присвистнул. Деньги, покрывающие позор. Даже осознавая, что от такого щедрого предложения нельзя отказываться, он все же колебался: сейчас ставки изменились. Сколько может стоить честь девственницы?

— Что, если Джулитта беременна? Надеюсь, вы не рассчитываете, что я буду растить и воспитывать ребенка как своего наследника?

— Если она действительно беременна, то после рождения младенца отец Жером заберет его в клюнийский орден и поможет сделать карьеру священника.

— Значит, отец Жером все знает?

— Да, мы наткнулись на Джулитту вместе с ним. Он жаждет, чтобы я взял под свое крылышко новый монастырь, а потому не станет разглашать тайну. Отец Жером сделан из другого теста, нежели святые мученики для него на первом месте стоят деньги и благополучие, а уж потом церковь. Если ты примешь мое предложение, он обвенчает вас с Джулиттой прямо сегодня. Завтра ему надо уезжать в Бек.

Моджер не любил принимать решения второпях, предпочитая уединиться в укромном местечке и тщательно взвесить все «за» и «против», чтобы окончательно убедиться в правильности выбора. Но по взволнованному блеску в глазах Рольфа, по его нервно дергающимся пальцам он понял, что ответа от него ждут здесь и сейчас. Джулитта? Неужели он сможет заполучить Джулитту? Кровь прилила ему в голову и молотом застучала в ушах. Джулитта и приданое, размеры которого могут поразить воображение любого! И в то же время расплата за чужие грешки.

— Но согласится ли она сама? Вы же не сможете заставить ее силой.

— О, она согласится, — горько усмехнувшись, заверил Рольф. — И мне не потребуется применять силу. В случае отказа ей останется лишь два выбора: либо уйти в монастырь, либо жить взаперти в одной комнате с Арлетт… Не сомневаюсь, что она предпочтет замужество.

Моджер удовлетворенно кивнул головой. Еще бы, ведь ему отдали предпочтение, поставив над монастырем и отцовским замком. То, что любой мужчина принял бы как оскорбление, Моджер счел за комплимент. Погрузившись в размышления, он по обыкновению прикусил губу, прищурился и посмотрел на ногти, под которыми виднелись зеленоватые кусочки грязи. Джулитта будет принадлежать ему, а уж он заставит ее думать и вести себя подобающе. Хозяин слишком много позволял ей, и это одна из причин того, что она запятнала свое имя позором. Как только на ее плечи лягут заботы о доме и муже, у нее не останется времени на глупости, можете быть уверены. А со временем гордячка, возможно, успокоится, остепенится и, кто знает, полюбит своего доброго муженька.

— Я принимаю ваше предложение, — медленно проговорил Моджер. — У меня нет ни родственников, ни родителей, и негде спрашивать совета, поэтому я говорю за себя сам. — Он с достоинством поднялся, суетливо вытирая об рубаху грязные руки. — Полагаю, мне следует переодеться. Не могу же я предстать перед алтарем и свидетелями в таком виде.

Рольф шумно, то ли облегченно, то ли разочарованно, выдохнул.

— Танкред всегда был мне хорошим другом, — обронил он, потрепав новоиспеченного зятя по плечу, — а не только вассалом и управляющим. Ты тоже много лет служил мне верой и правдой. Я рад, что мне представилась возможность назвать тебя сыном.

Моджер скованно кивнул и пробормотал слова благодарности. Он никогда не славился умением произносить речи, а сейчас смутился настолько, что заготовленная фраза будто застряла в горле. Мысль о том, что они с Рольфом оба отдавали себе отчет о происходящем, не давала ему покоя. Моджер с горечью осознавал, что хозяин вовсе не горел желанием видеть его в качестве зятя, а просто-напросто хотел любым путем образумить дочь.

— Сейчас Джулитты здесь нет, — сообщил ему будущий тесть, когда они направились к башне, — я еще до рассвета отослал ее из замка во избежание возможных неприятностей. Она ждет тебя в твоем доме в Фоввиле. — Рольф виновато развел руками. — Извини, но я был почти уверен, что ты примешь мое предложение. Обвенчаться вы сможете там же, в часовне. Кроме того, я на целый месяц освобождаю тебя от работы в Бризе.

«Итак, — мысленно усмехнулся Моджер, — меня ждет медовый месяц. За это время можно успеть войти в роль мужа и привыкнуть к положению семейного человека или… убить все тридцать дней на сражения и запоздалые раскаяния». Подчеркнуто учтиво поблагодарив Рольфа за то, что впоследствии могло оказаться и благословением, и проклятьем, Моджер отправился переодеваться. Теперь он искренне сожалел о том, что был трезв. Сейчас ему хотелось нализаться до беспамятства.

ГЛАВА СОРОК ДЕВЯТАЯ

Джулитта стояла посреди дороги и смотрела вслед отцу и клюнийскому монаху, только что совершившему обряд венчания, соединив ее и Моджера узами брака. Они покидали Фоввиль в сопровождении группы рыцарей и слуг. Сейчас уже трудно было понять, кто кого предал. Отец, заверявший, что старается сделать лучше для нее и что время залечит все раны, уговорил ее выйти замуж за Моджера. Теперь Джулитте, по его словам, предоставлялась возможность начать новую жизнь и стать Моджеру хорошей женой.

Счастливый муж сейчас стоял рядом, приподняв одну руку в прощальном взмахе, а другую тяжело положив на плечо Джулитты. Теперь, когда отец сложил с себя ответственность за жизнь и безопасность дочери, она стала собственностью угрюмца Моджера и сама не могла поверить в то, что произнесла перед алтарем клятву верности. Совсем не об этом мечтала Джулитта, не этого хотела. Ее сердце обливалось кровью, душа безутешно рыдала.

Не успели всадники скрыться из вида, как Моджер грубо взял молодую жену за плечи и повернул лицом к ее новому дому, к ее темнице. Она резко оглянулась и впилась взором в удаляющуюся фигуру отца. Ей очень хотелось, чтобы он остановился и бросил на нее хотя бы беглый взгляд. Однако расстояние между ними продолжало увеличиваться, а Моджер сжимал ее плечо с нарастающим нетерпением.

— Пойдем, — сухо сказал он. — Бесполезно оглядываться на прошлое..

— А с какой стати смотреть в будущее, от которого не ждешь ничего хорошего? — отрезала Джулитта, пытаясь высвободиться из цепких рук. — Я не хотела этой свадьбы и вышла за тебя не по доброй воле.

Пальцы Моджера стиснули ее плечо сильнее.

— Ты сама во всем виновата. Человек не всегда получает то, что он хочет, но почти всегда то, что заслуживает.

— Зато ты, похоже, всем доволен.

— Неужели ты думаешь, что я мечтал иметь эгоистку-жену, которую больше всего на свете интересуют собственные капризы?

— Мне наплевать на твои мечты, — с вызовом бросила ему в лицо Джулитта и тотчас вскрикнула от боли, почувствовав, как безжалостно впились в ее плечо твердые пальцы.

— Теперь тебе придется считаться с ними, — прошипел Моджер. — Я не потерплю непослушания. Я не мягкотелый глупец вроде твоего отца или Бенедикта де Реми и не собираюсь потакать твоим желаниям. Я — хозяин Фоввиля, и мое слово здесь закон. — Его голос постепенно набирал силу и на последней фразе просто загромыхал, как глас Божий. Слова убедительно подтверждал направленный на Джулитту суровый, подчиняющий своей воле, взгляд. — Если ты ослушаешься, я накажу тебя, — продолжил Моджер холодно. — Если угодишь, вознагражу и похвалю Я — человек простой и живу по простым законам.

Джулитта чуть было не выпалила очередную колкость насчет чрезмерной людской простоты, но, вспомнив об осторожности, предусмотрительно промолчала. Даже слегка устыдившись своей дерзости и раздражительности, она поспешно отвела взгляд и опустила ресницы Да, она была несправедлива к нему. Но только потому, что жизнь была несправедлива к ней Почему человека, стремящегося осуществить свою заветную надежду, называют эгоистом? Джулитта почувствовала, что из ее глаз вот-вот брызнут слезы, но крепко сжала зубы, не желая обнаруживать перед Моджером своей слабости.

— Ты поняла?

Не в силах вымолвить ни слова, Джулитта кивнула головой. Моджер окинул ее насмешливым взглядом и повел к башне.

Замок Фоввиль представлял собой укрепленное каменное сооружение, выстроенное еще во времена деда Моджера. Сторожевая башня, тоже сложенная из камней, по идее предназначалась для защиты, однако уже давно использовалась в качестве кладовой и оружейного хранилища. Там пылились многочисленные копья, щиты, булавы и стрелы. В случае войны здравствующему главе рода Фоввилей предстояло вооружить местное население и защищать подступы к Бриз-сюр-Рислу.

В хозяйском доме тоже имелся подвал, где, как и в кладовой, хранились продукты. На первом этаже располагался главный зал — просторное светлое помещение с арочными окнами и красивым камином строго напротив входной двери, к которой вели каменные ступеньки, обрамленные веревочными перилами. С верхней комнатой, служившей хозяину спальней, зал соединяла узкая деревянная лестница. Именно в спальню и привел Моджер Джулитту, едва небо порозовело и начало смеркаться.

В воздухе пахло пылью, с перекладин, поддерживавших крышу, свисали лохмотья паутины. Днем служанки просушили постель, но так и не смогли убить исходящий от нее устойчивый запах прелой соломы. Казалось, это ложе все еще хранило память о последнем обитателе комнаты, умершем на нем шесть лет назад. На постельном белье виднелись странные желтые пятна, у края застиранной простыни красовалась уродливая рыжеватая заплатка. Джулитта брезгливо сморщила нос: даже во время проживания в Саутуорке они с матерью содержали одежду и белье в идеальной чистоте. В памяти девушки мгновенно всплыл образ Эйлит. Джулитта почти увидела, как мать энергично окунает покрывала и простыни в кипящую воду. В дни стирок — а чистота была для госпожи Агаты навязчивой идеей — дом наполнялся едким запахом щелочного мыла. Двадцать часов в сутки служанки носились по бане, меняя после посетителей простыни и полотенца. Чистое белье хранилось в сундуках и посыпалось веточками высушенной лаванды и розовыми лепестками.

Между тем Моджер зажег несколько свечей.

— Этой комнатой почти не пользовались после смерти отца. Я знаю, что сейчас она выглядит грязной и неприглядной, но хорошая хозяйка быстро наведет здесь порядок. Завтра с утра можешь приняться за дело.

Джулитта ответила ему негодующим взглядом.

— Теперь ты хозяйка Фоввиля, — невозмутимо продолжал Моджер, — и твоя обязанность следить за порядком.

— Да, конечно, — как во сне отозвалась Джулитта. Ей хотелось не обязанностей, а любви, света, смеха и… Бена. Однако она осознавала, что ее мечты неосуществимы и ей волей-неволей придется смириться с жестокой реальностью. И выполнять свои обязанности, чтобы не впасть в немилость. Освещенная сумеречным светом свечей, Джулитта, поеживаясь, села на кровать и сняла с головы шелковый платок. Ее туго заплетенные косы упали на плечи, подчеркнув бледность лица и напряженный изгиб губ. В глазах застыло выражение опустошенности и безысходности. Дрожащими пальцами она начала расстегивать платье. Господи, неужели еще вчера руки Бенедикта ласкали ее груди и бедра? Неужели это был не сон?

Тяжело дыша, Моджер тоже начал раздеваться. По давно укоренившейся привычке он аккуратно сложил вещи на один-единственный сундук, стоящий у стены, затем медленно приблизился к кровати и остановился перед Джулиттой.

Она в упор посмотрела на его плоский живот и полоску светлых волос, спускавшихся к напряженному символу мужественности, а затем отвела взгляд и опустила голову.

— Незачем разыгрывать из себя скромницу, — фыркнул Моджер, — ведь ты уже не девственница.

— И ты обвиняешь меня в этом? Это тебя злит?

— С какой стати мне злиться? — передернув плечами, он рывком поднял Джулитту на ноги и нетерпеливо стащил с нее платье и нижнюю юбку. — Теперь ты принадлежишь мне. Ты — моя жена и обязана повиноваться мне, как я обязан заботиться о тебе. — Его шершавая, мозолистая рука уже ощупывала груди девушки, другой он прижимал ее к себе. Почувствовав упругую плоть, упершуюся в живот, она закрыла глаза и набралась терпения.

Тяжелое тело Моджера придавило ее к жесткому матрасу. Его влажные губы жадно блуждали по ее телу, руки грубо сдавливали грудь.

— Раздвинь ноги, — хрипло потребовал он. — Откройся для своего господина.

Джулитта молча повиновалась. Не желая испытывать терпение Моджера и боясь навлечь его гнев, она решила не сопротивляться. Тем временем он, слегка повозившись, вложил свое оружие в тело Джулитты и мощным, по силе достойным буйвола, рывком погрузился в нее. Вскрикнув от боли, она стиснула зубы и выгнулась дугой.

— А, тебе нравится, верно? — пыхтя, спросил Моджер. — У меня ведь больше, чем у него, разве нет? Я знаю, что тебе нужно. — На этом он замолк и принялся доказывать слова делом.

Джулитта, поморщившись, прикусила губу. От силы его толчков ее тело тряслось, как чужое. Но как только она, извиваясь, пыталась отодвинуться, он хватал ее за ягодицы и прижимал к себе, побуждая лежать смирно и покорно исполнять супружеский долг. Движения Моджера становились все быстрее и быстрее, он погружался в недра Джулитты с такой яростью, словно ненавидел ее лютой ненавистью. В тот момент, когда он наконец замер, ее отчаянный крик утонул в его триумфальном реве.

Некоторое время весь скользкий от пота Моджер неподвижно лежал, тяжело навалившись на грудь и живот Джулитты. Она ощущала лихорадочное биение его сердца. Он дышал так шумно — и прерывисто, как дышит, должно быть, зверь после кровавой схватки с соперником. Затем Моджер медленно приподнялся и выпустил ее из объятий. Джулитта чувствовала тупую боль в низу живота, все тело ныло, словно от побоев.

Моджер неуклюже провел ладонью по ее бедру.

— Я намерен заниматься этим очень часто, так что у тебя не останется времени на то, чтобы думать о других мужчинах, — прошептал он.

Погруженная в размышления Джулитта молчала. Теперь у нее не осталось ничего, кроме мыслей и несбыточных желаний. И она не собиралась позволять Моджеру насиловать свою душу и разум так, как он насиловал ее плоть.

Он лежал рядом, продолжая водить пальцем по ее безучастному, измученному телу.

— Теперь мы муж и жена. Все честь по чести, — пробурчал он удовлетворенно. — Тебе ведь понравилось, а?

Джулитта оттолкнула его руку.

— Мне было больно.

— Скоро привыкнешь Скорее всего, все дело в том, что мои размеры намного больше, чем его. Ведь я мужчина, а не мальчик.

Джулитта закрыла глаза и отвернулась.

— Но ты, в отличие от него, не танцуешь, — пробормотала она, вспоминая о развевающихся на ветвях майского дерева разноцветных лентах. — Ты безжалостно топчешь.

— Что ты хочешь этим сказать?

— О, Моджер, я до смерти устала. Дай мне немного поспать.

Влажная ладонь Моджера замерла на ее груди. Он склонился над ней, вглядываясь в ее лицо. Джулитта чувствовала его пристальный выжидающий взгляд, но не открывала глаз.

— Может, я и был с тобой немного грубоват, — мрачно признался он. — Просто мне хотелось показать свою мужскую силу. Джулитта, прошу, не отталкивай меня. — Его рука медленно сползла с ее груди, а потом Джулитта ощутила ласковое прикосновение шершавых пальцев к ее щеке. — Хорошо, спи, — впервые за день непривычно нежно произнес он.

Если бы Джулитта взглянула сейчас на лицо своего мужа, то увидела бы на нем выражение замешательства и безграничной нежности, которую не могла скрыть даже маска суровой властности: Моджер всегда стыдился подобных проявлений чувств, считая их недостойными и унизительными для мужчины. Но Джулитта, облегченно вздыхая, думала только о том, что ее наконец-то оставили в покое. Повернувшись на бок, она натянула пыльное покрывало на плечо и свернулась, как младенец в утробе матери.

Моджер лежал на спине и невидящим взглядом смотрел на обвешанные паутиной перекладины. Свечи, медленно догорев, погрузили комнату во тьму. Но ему все равно не удавалось заснуть: чем больше он думал, пытаясь разобраться в своих чувствах, тем неспокойнее становилось у него на душе.

ГЛАВА ПЯТИДЕСЯТАЯ

— Вышла замуж за Моджера? Похоже, Рольф совсем выжил из ума, — ошеломленно бросил Бенедикт.

Они с отцом сидели в руанской таверне на берегу Сены. У пристани стояли два принадлежащие Оберту судна, уже загруженные и снаряженные для отправки в Лондон. Третье, с грузом южных вин и цитрусовых, должно было вот-вот прибыть из Коруньи.

— Думаю, что не только он, — заметил Оберт и строго посмотрел на сына. — Кстати, если учитывать то, как сложились обстоятельства, я полностью с ним согласен он поступил в интересах дочери Хорошо еще, что она не забеременела. Это бы осложнило дело.

Бенедикт лениво водил пальцем по граням кубка. Стоял октябрь. С той злополучной ночи в канун майского праздника прошло пять месяцев. Почти ежедневно юноша, оставаясь наедине с собой, раскаивался в случившемся и в то же время желал, чтобы все повторилось. Его томило чувство вины и перед Джулиттой, и перед Жизелью: ведь он умудрился стать яблоком раздора между двумя сводными сестрами, которые и прежде между собой не ладили. Иногда он думал, что ему, возможно, не стоило соглашаться с решением Рольфа, а напротив, отдаться в ураган страсти вместо того, чтобы кануть в постылое серое небытие.

— Что тебе известно? — осторожно поинтересовался Бенедикт.

Подошедшая служанка поставила на стол блюдо со свежим хлебом, затем удалилась и вернулась с деревянными подносами, на каждом из которых лежало по целой плоской рыбине, приготовленной в масляном соусе с пряностями. Оберт жестом отослал ее и достал из-за пояса небольшой кинжал.

— Рольф рассказал мне все начистоту. Он знает, что я не болтлив, и к тому же, как твой отец, неожиданно оказался причастен к делу.

Бенедикт перевел взгляд на поднос. Молочно-белые рыбьи глаза, казалось, смотрели на него с укором. Несмотря на голод, ему совершенно расхотелось есть. Кроме того, юношу все еще поташнивало после утомительного морского путешествия. В этот раз пролив, прозванный моряками «узким морем», показался Бенедикту слишком уж широким. Волны за кормой судна вздымались подобно диким необъезженным лошадям, тяжелые капли дождя серебристыми пиками вонзались в палубу. Всю дорогу его не покидали мысли о Джулитте.

— Я люблю ее, — тихо признался он.

Склонив голову, Оберт сосредоточенно возился с рыбиной, отделяя мясо от костей.

— Так я и подумал. Вернее, старался думать, ибо считать, что мой сын соблазнил младшую сестру жены спьяну или по глупости, поверь, очень неприятно. Кроме того, ты не из тех, кто совершает подобное.

— Не спьяну, но и не преднамеренно. — Бенедикт впился взглядом в глаза отца, желая убедить, заставить его понять. — Понимаешь, это просто случилось и все. И в тот момент казалось мне правильным и единственно важным. Но не успели мы прийти в себя и собраться с мыслями, чтобы все как следует обдумать, как навалились последствия. Моджер… — произнес он с негодованием и некоторой брезгливостью. — До сих пор не могу поверить, что Джулитту выдали за него замуж.

— Рольф сказал, что она, похоже, смирилась со своей участью, успокоилась и старается стать хорошей женой. Возможно, девочка наконец получила то, в чем нуждалась — круг обязанностей и мужа, надежного, как каменная стена.

Бенедикт досадливо поморщился: после нескольких месяцев семейной жизни он сам вряд ли соответствовал последней формулировке. Надежный, как каменная стена?! Слова отца о с виду счастливой жизни Джулитты вызвали в его душе вспышку зависти и ревности. Неужели она может быть счастлива с таким несносным тупицей, как Моджер? Нет, это не та Джулитта, которую он знал. Что они с ней сделали?

— Я должен увидеть ее, чтобы самому убедиться, что с ней все в порядке.

Оберт резко отложил кинжал в сторону.

— Если ты любишь ее, любишь по-настоящему, то оставишь ее в покое, — властно сказал он. — Рана никогда не заживет, если то и дело ковырять ее острием ножа. У тебя есть жена. Лучше подумай о ней и о ваших отношениях. Нет, не прячь глаза. — Он схватил сына за руку. — У тебя есть обязанности и перед Жизелью, и перед Рольфом. И ты должен их выполнять, а это значит, что тебе следует держаться от Джулитты подальше. Я предчувствую, чем может закончиться ваша новая встреча. Тогда ты тоже скажешь, что все произошло случайно и непреднамеренно? — Он убрал руку. Бенедикт перевел взгляд на остывшую рыбу, лежащую на подносе. Он осознавал, что Оберт прав, однако его совет, как и нетронутая рыба, казался ему совершенно неприемлемым. Неужели ему больше никогда не удастся увидеть Джулитту? Ни прикоснуться к ее непокорным рыжим кудрям, ни поймать на себе ее полный любви взгляд, преследовавший его все эти долгие месяцы одиночества? Разлука казалась невыносимой, встреча грозила бурей.

— Я не могу это есть. — Бенедикт отодвинул от себя поднос и торопливо вышел из таверны.

Закрыв за собой дверь, он остановился на крыльце и шумно вдохнул прохладный влажный воздух.

За право владения землями каждый лорд Фоввиль обязан был отслужить военную службу в Бриз-сюр-Рисле, а хозяин Бриза, в свою очередь, имел ту же обязанность перед герцогом Нормандским. Эта традиция зародилась в давние времена и продолжалась из поколения в поколение. Часть своего долга Рольф оплачивал ежегодно в Михайлов день, посылая ко двору по пять боевых коней. Кроме того, раз в год он направлял на сорокадневную военную службу по три конных рыцаря и двенадцать пеших воинов. Прежде во главе отряда нередко отправлялся сам Рольф, но последние годы он предпочитал посылать вместо себя кого-нибудь из своих вассалов. В нынешнем году эта обязанность легла на плечи Моджера.

Спокойными и уверенными движениями Джулитта помогала собирать мужу вещи: две льняные рубашки, две туники, штаны, подвязки, широкая и короткая накидка и шапочка из кроличьего меха. Сейчас она, пожалуй, являла собой образец хорошей жены — именно такой хотел ее видеть Моджер. Немного грустная на первый взгляд, в глубине души, там, куда не мог проникнуть даже пытливый Моджер, она ликовала от восторга.

За шестнадцать месяцев, миновавших со дня свадьбы, Джулитта приобрела хозяйскую осанку и уверенность и выглядела вполне счастливой и довольной. Но, увы, только со стороны. Никто, даже отец, не догадывался, что творится в ее душе. Иногда она притворялась настолько естественно, что сама начинала верить в то, что изображала. Все это очень напоминало игру в «белочку», которую она любила в детстве. Но чем искуснее Джулитта притворялась, тем тяжелее ей это давалось. Она прекратила бороться с Моджером и пускать в ход язык по всякому поводу, а то и без такового, потому что сама жестоко страдала от всякого нанесенного ею удара. Первые несколько недель, проведенные в Фоввиле, были невероятно тяжелыми. Месячное кровотечение задерживалось, и она начала надеяться на то, что зачала от Бенедикта ребенка. Но стоило ей однажды пожаловаться на слабость и головокружение, как Моджер распорядился запрячь для нее одну из самых норовистых лошадей и потащил ее с собой на прогулку. Большую часть дня Джулитта провела в седле, то поднимаясь на склоны холмов, то спускаясь с них. Но и по возвращении домой Моджер не оставил ее в покое, вынудив всю ночь напролет выполнять супружеский долг. На следующее утро у нее началось кровотечение.

— Хорошо, что из тебя выходит оскверненная кровь, — самодовольно ухмыльнулся Моджер. — Теперь ты очистишься, и мы сможем начать все заново. Я хочу иметь подлинных наследников Фоввиля. — Ослабевшая Джулитта нашла в себе силы наговорить ему массу дерзостей, после чего была немедленно избита.

Затем Моджер уложил жену в постель и, с непривычной нежностью обработав все синяки и ссадины, объяснил, что понесенное наказание должно пойти ей на пользу и что, если она будет почитать и слушаться главу дома, ничего подобного не повторится.

С того дня так и повелось: Джулитта во всем повиновалась мужу, а он, в свою очередь, проявлял мягкость и терпение по отношению к ней. Однако в глубине души она ненавидела и Фоввиль, и свою жизнь. Единственным выходом казался побег. Но куда бежать? За годы, проведенные в Саутуорке, Джулитта поняла, насколько она слаба и беспомощна перед окружавшим ее враждебным миром. Поэтому не оставалось ничего другого, как оставаться в Фоввиле и жить на положении собаки на привязи.

Стук двери отвлек Джулитту от раздумий. В комнату вошел Моджер, одетый в плотный стеганый жилет, вышитый золотой нитью Его аккуратно сложенная кольчуга лежала в углу спальни рядом с мечом, щитом и копьем.

— Ты уже закончила, жена? — сурово спросил он, приняв излюбленную властную позу: встал среди комнаты, положив руки на пряжку пояса и широко расставив ноги. На его бедре красовался кинжал в длинных ножнах.

— Да, Моджер. — Джулитта завязала тяжелый походный мешок. — Здесь все, что может тебе понадобиться.

Сведя густые светлые брови к переносице, Моджер окинул ее хмурым взглядом. Она отвернулась, посмотрев на спинку кровати, купленной Моджером в Руане в качестве компенсации за давнее избиение. Благодаря изящным резным ножкам и пологу из голубой шерсти превосходного качества она выглядела весьма недурно и помимо воли даже нравилась Джулитте.

— Не стоит печалиться, ведь ты уезжаешь ненадолго, — пробормотала она, в душе желая, чтобы сорок дней растянулись, по крайней мере, до восьмидесяти.

— Ты так думаешь? — буркнул Моджер. — А мне это кажется равносильным тому, что пройти через чистилище. Ты будешь скучать по мне?

— Да, Моджер, конечно, буду. — Джулитта быстро подняла глаза на мужа. На этот раз она не солгала, подумав о том, что в течение сорока дней ей будет недоставать его пристального взгляда, следящего за каждым ее движением. Мысли о свободе ударили в голову, как крепкое вино. — Обещаю каждое утро молиться за тебя в церкви.

Моджер заключил жену в объятия и страстно поцеловал ее. Джулитта с энтузиазмом ответила ему — ведь именно так должна поступать верная, любящая супруга.

Сразу после отъезда Моджера она стряхнула с себя оковы притворства, ожила и задышала полной грудью. Однако перемены произошли не сразу, они тянулись долго и болезненно. Только спустя пару недель Джулитта стала прежней, беззаботной и жизнерадостной девушкой, в ней снова возродились и принцесса, и нищая служанка. Сбросив тюремные цепи, она, наконец, вырвалась на свободу.

Через две недели после отъезда мужа Джулитта осмелела настолько, что сняла с головы платок, распустила волосы и искупалась в чане, до краев наполнив его горячей водой с настоями душистых трав. Моджер относился к подобным ритуалам с презрением: они напоминали ему о некоторых моментах прошлого, которых он стыдился и хотел забыть. Джулитта же за время, проведенное в доме госпожи Агаты, успела привыкнуть и полюбить купание в ванне. Она не сомневалась, что в замке непременно найдется доброжелатель, который обязательно расскажет Моджеру о ее грехопадении, но сейчас возможное наказание не пугало ее. До его возвращения оставался почти целый месяц — срок, достаточный для того, чтобы придумать какое-нибудь оправдание такой вольности.

Джулитта просидела в ванне целый час, пока вода не остыла и пальцы рук и ног не начали замерзать. Служанка Эда помогла госпоже надеть чистую льняную рубашку и платье, затем набросила на ее плечи богато вышитую темно-зеленую тунику.

— Вы собираетесь куда-нибудь идти? — осторожно спросила она, подавая накидку.

Джулитта заплела мокрые волосы в свободную косу, перевязала ее шелковой лентой и прикрыла платком.

— Напрасно ты перепугалась. Если моему мужу и не понравится то, что я приняла ванну, ему не в чем будет меня упрекнуть. Я не сделала и не собираюсь делать ничего дурного. Если хочешь, можешь даже пойти со мной, — сказала Джулитта, заранее обрубая все поводы для сплетен. — Я хочу посетить новый монастырь и посмотреть, как там продвигаются дела.

— Новый монастырь? — удивленно переспросила Эда, сбитая с толку внезапным интересом хозяйки к детищу леди Арлетт. Вся округа знала, что молодая жена Моджера де Фоввиля относилась к религии довольно прохладно.

— Ну что ты стоишь? Быстрее надевай накидку, — нетерпеливо велела Джулитта, не считая нужным объяснять целей своего похода. Она боялась, что Эда, не отличавшаяся умом, но обладавшая врожденной проницательностью, сумеет найти костер по струйке дыма. — Твой господин рассказывал мне о монастыре, и теперь я хочу увидеть его собственными глазами.

Не дожидаясь, пока Эда соберется, Джулитта запахнула на груди накидку, застегнула булавку и, стремительно выйдя из дома, велела конюху запрягать лошадь.

С согласия Рольфа строительство велось на лесистом холме, расположенном к востоку от замка Бриз-сюр-Рисл. В качестве святой покровительницы будущей обители клюнийский орден избрал Марию Магдалену. Чтобы покрыть расходы на содержание и строительство монастыря, Рольф отдал ордену доходы, получаемые с одной из своих деревень, а также передал право взимать пошлину со всех путников, направлявшихся в сторону Гонфлёра по дороге, пролегающей у подножия холма. Это был весьма щедрый и расточительный дар со стороны Рольфа, и он пошел на него только по настоятельной просьбе с каждым годом становящейся все набожнее Арлетт. Она не переставала твердить, что только таким образом ему удастся отдать должное Богу и церкви и тем самым прославить свое имя. Кроме того, помощь в строительстве монастыря укрепляла его позиции среди баронского сословия, в котором пышным цветом процветала мода на такого рода религиозные пожертвования.

Пришла пара золотой осени. Воздух дышал чистотой и свежестью. Отяжелевшие колосья вяло покачивались на ветру, ветвистые кусты ежевики усыпали спелые сочные ягоды. Год неумолимо шел на спад.

В пути Джулитта наслаждалась каждым мгновением свободы, стараясь запомнить все до мельчайших подробностей. Она скакала значительно быстрее, чем обычно позволял ей. Моджер, и с удовольствием слушала доносящиеся сзади жалобные крики Эды, мертвой хваткой вцепившейся в спину одного из верховых слуг.

Новая дорога, проложенная по склону холма, белым шрамом рассекала зеленый ландшафт. Монахини, каменщики и плотники прибыли сюда еще ранней весной. С тех пор прошло почти семь месяцев: на месте будущего монастыря выросли хозяйственные постройки, вверх от массивного фундамента уже поднимались сложенные из белых каменных глыб стены святой обители, заметные издалека.

Дорогу Джулитте перебежал молоденький подмастерье: несмотря на тяжелое ведро с раствором известки в руках, он с легкостью взобрался по шаткому деревянному помосту на стену, где работали каменщики. Ритмичный стук тяжелого молота по камню напоминал монотонный перезвон церковных колоколов. В воздухе стоял запах строительной пыли. Немного в стороне располагалась полевая кухня. Загорелый повар энергично мешал варево в огромном котле. Джулитта с любопытством осмотрелась по сторонам. Не меньше, чем строительной пылью, все вокруг было словно пропитано благими намерениями Арлетт. Казалось, каждый камень напоминал о ее присутствии.

Едва Джулитта вспомнила о мачехе, как ее внимание привлек стоявший в тени двух могучих дубов небольшой дорожный фургон. Один слуга поил лошадей, другой открыл дверцу, из которой не замедлила появиться Арлетт де Бриз собственной персоной.

Джулитта недовольно вздохнула: меньше всего на свете ей сейчас хотелось встречаться с женой отца. Со времени свадьбы они, ко взаимному удовольствию, виделись очень редко. «Господи, — мысленно взмолилась Джулитта, — прошу, не допусти, чтобы Жизель тоже оказалась здесь».

Из фургона вышла еще одна женщина, и девушка с облегчением узнала в ней знакомую служанку. Судя по всему, сегодня Господь Бог встал с нужной ноги и оказался щедр на милости. У Джулитты просто не хватило бы мужества посмотреть в лицо светловолосой жене Бенедикта. Прищелкнув языком, она направила лошадь к фургону, рассудив, что оттягивать встречу с мачехой все равно бессмысленно, а потому лучше ее ускорить.

Заметив приближающуюся Джулитту, Арлетт на полуслове оборвала свой разговор со старшим каменщиком и вся напряглась. По ее словно окаменевшему лицу Джулитта мигом догадалась, что является здесь незваным гостем.

— Сегодня чудесная погода, — вежливо отметила она, не обращая внимания на враждебный взгляд Арлетт. — Лучшего денька для небольшой верховой прогулки не подберешь. Вот я и приехала посмотреть, как идут дела. — Джулитта обвела рукой картину строительства и неуверенно улыбнулась.

— Дела идут хорошо, — холодно улыбнулась Арлетт. — Для меня новость то, что ты, оказывается, интересуешься монастырем.

— Простое любопытство.

Арлетт поджала губы.

— Понятно.

Джулитта встревожилась, испугавшись, что мачехе каким-то чудом удалось прочесть ее мысли.

— Когда закончится стройка? — поспешно спросила она и, не дожидаясь, согласно этикету, помощи конюха, спрыгнула на землю.

Арлетт помрачнела, но сочла нужным обойтись без нотаций.

— Монастырь будет освящен на следующую пасху, но работы, само собой, продлятся еще не один год. Во славу всемогущего Господа! Пойдем. — Она взяла падчерицу за руку. — Раз тебе интересно, я покажу то, что ты хочешь увидеть.

Покорно следуя за Арлетт, Джулитта с удивлением заметила, как исхудали ее руки — кольца почти сваливались с пальцев. При ходьбе она тяжело дышала, а изо рта шел неприятный, болезненный запах. Арлетт показала Джулитте часовню, трапезную, дом капитула[1] и монастырский дортуар. Чем дальше они продвигались, тем тяжелее шагала Арлетт, все сильнее наваливаясь на руку спутницы.

Перед ними возвышались недостроенные гостевые покои. Здесь, в отдельных комнатах, суждено было жить женщинам, пожелавшим удалиться от внешнего мира, но не собиравшимся постригаться в монахини.

— В один прекрасный день я намерена сама поселиться здесь, — сообщила Арлетт, указывая на угловое окно первого этажа. — Возможно, через год или два.

Оглянувшись вокруг, Джулитта окинула взглядом бескрайние поля и леса. Вдалеке виднелись каменные строения Бриз-сюр-Рисла. Ее сердце вдруг заныло от тоски. Прошло чуть больше года с того времени, когда она тоже жила там и в ясные майские дни выбегала за ворота замка и бродила по лугам. Возможно, теперь те волшебные ощущения исчезли из ее жизни навсегда. Джулитту так и подмывало спросить о Бенедикте, но она никак не решалась. Жена Моджера Фоввиля обязана чтить приличия превыше всего и не задавать лишних вопросов.

— Сэр Рольф в Бризе?

— Разве твой отец когда-нибудь задерживался в Бризе надолго? — слегка раздраженно спросила Арлетт. — Разумеется, его там нет. Он на ярмарке в Брюгге. Жизель уехала с Бенедиктом. Я осталась совсем одна.

— Они уехали в Англию? — собравшись с духом, как бы невзначай спросила Джулитта.

Арлетт покачала головой.

— Жизель терпеть не может пересекать пролив. Они в Руане, молятся в монастыре Сент-Петронеллы.

— Но почему именно там? — невольно вырвалось у Джулитты, плохо разбиравшейся в святых и знавшей лишь нескольких, самых известных.

— Потому что святая Петронелла может творить чудеса. Некоторые женщины, посетившие ее могилу, забеременели спустя месяц после визита в монастырь. Я девять раз ездила туда прежде, чем родилась Жизель.

Джулитта чуть не выпалила, что женщины, совершающие древний языческий ритуал в канун мая, тоже быстро беременеют, но вовремя прикусила язык, вспомнив о ночи, проведенной с Бенедиктом. Мысль о том, что теперь он держал в объятиях Жизель, казалась ей невыносимой и причиняла острую боль.

— Желаю им удачи. Пусть их мечта сбудется, — с трудом выдавила она.

— Возможно, вам с Моджером тоже пора подумать об этом. Ведь вы женаты уже больше года.

Джулитта промолчала. Ей не хотелось иметь детей, похожих на Моджера. Она мечтала о детях, похожих на Бенедикта, но сама понимала тщетность своих желаний.

— Вижу, замужество пошло тебе на пользу, — продолжала Арлетт, искоса глядя на нее. — Знаешь, временами твой неуравновешенный нрав приводил меня в отчаяние. Судя по всему, то, что не удалось сделать с ним мне, удалось Моджеру. Он укротил тебя.

Джулитта едва заметно пожала плечами. Укротил? Нет, скорее, загнал в угол, в клетку. Желая покончить с неприятным разговором, она резко повернулась и пошла прочь, направляясь к лошади. Арлетт последовала было за ней, но, не сделав и трех шагов, пошатнулась и с тихим стоном прижала руку к боку.

Джулитта обернулась как раз в тот момент, когда Арлетт начала оседать на землю. — Подскочив к мачехе, она подхватила ее под локти. Морщась от невыносимой боли и хватая ртом воздух, женщина положила правую руку на низ живота.

Джулитта без лишних вопросов сообразила, что дело серьезно. Не в силах помочь, она могла лишь попытаться утешить и поддержать больную. Подбежавшая служанка, застыв рядом, сложила в молитве руки и запричитала:

— О, Господи! Боли мучат госпожу с самой Пасхи. Но не помню, чтобы ей когда-нибудь было так худо, как сейчас. — Она разрыдалась и извлекла из-под фартука огромный платок, впрочем так и не решаясь дотронуться до Арлетт. Джулитта мрачно усмехнулась, подумав, что страх служанки перед всеми без исключения болезнями был настолько силен, что в данный момент она даже боялась послать за помощью.

— Иди к фургону и приготовь подушки для госпожи, — раздраженно фыркнула девушка. — И вели кучеру запрягать. Что ты стоишь как вкопанная и хлопаешь глазами? Иди! Да побыстрее! — Она энергично взмахнула рукой. Служанка, облизав пересохшие от страха губы, неуклюже поклонилась и бросилась выполнять распоряжения.

— Эда, Симон, помогите мне усадить ее в фургон, — велела Джулитта своим людям.

Когда молоденький воин подхватил Арлетт на руки, она вдруг вскрикнула и начала сопротивляться так энергично, что он чуть не уронил ее на землю. С большим трудом ему удалось удержать свою ношу, донести ее до фургона и уложить на подушки. Находясь в полубессознательном состоянии, Арлетт продолжала стонать и вздрагивать от приступов боли.

— Что нам делать дальше, госпожа? — испуганно прошептала Эда.

Сосредоточенно обдумывая создавшееся положение, Джулитта прикусила губу. Она хорошо знала, насколько опасна в таких ситуациях паника, и понимала, какая ответственность легла ей на плечи. Не оставалось ничего другого, как срочно действовать.

— Симон!

— Слушаю, госпожа Джулитта, — откликнулся стоявший у фургона юноша и густо покраснел. Воспитанного, умного и надежного Симона любили все. Даже Моджер, любивший, чуть что, высказать недовольство и поворчать, не мог к нему придраться.

— Возвращайся в Фоввиль и сообщи о случившемся. Я уезжаю в Бриз-сюр-Рисл вместе с леди Арлетт. Так как в замке нет никого из господ, я намерена остаться там до приезда моего отца или леди Жизели.

Молодой человек кивнул и молча удалился.

Две мили, отделявшие монастырь от Бриз-сюр-Рисла, показались Джулитте бесконечными. Кучер проявлял предельную осторожность, поэтому фургон, тихо поскрипывая, катился по дороге очень медленно. Всякий раз, когда колесо случайно попадало на камень, Арлетт хваталась за низ живота и начинала громко стонать. Сидя рядом и держа несчастную за руку, Джулитта понимала, что облегчить страдания могла лишь порция макового отвара. Однако слишком большая доза могла оказаться и ядовитой. Глядя на то, как Арлетт, словно попавшее в ловушку раненое животное, корчилась от боли, Джулитта подумала о том, что таким образом мачеху, вполне возможно, настигло возмездие. Потом она вспомнила об Эйлит, но усилием воли отогнала ее образ прочь. Вовсе не болезнь легких, а какая-то другая смертельная немочь терзала Арлетт де Бриз, в считанные месяцы превратив ее тело в кожу да кости. Теперь Джулитта очень сомневалась в том, что мачеха доживет до дня освящения монастыря, в котором собиралась провести остаток своих дней.

Арлетт открыла глаза и туманным взором обвела комнату. Ее ресницы трепетали, как листья на ветру. Склонившись над ней, Джулитта перехватила невидящий взгляд ее мутных, остекленевших глаз: к сожалению, маковый отвар не только снимал боль, но и влиял на сознание человека, нередко вызывая видения.

— Жизель? — Арлетт облизала губы и попыталась сесть.

— Нет, это я, Джулитта. Не уверена, что вы помните то, что с вами произошло. В монастыре вы упали в обморок, и я привезла вас домой.

— Я хочу видеть свою дочь.

— Я уверена, что она скоро приедет, — сказала Джулитта, снова укладывая ее на подушки. — Вы еще чувствуете боль?

Рука Арлетт медленно сползла к низу живота и, вздрогнув, замерла.

— Да, она по-прежнему там. Но сейчас затаилась. — Ее пальцы судорожно вцепились в одеяло. — Иногда она просыпается и начинает безжалостно меня мучить. Мне не следовало отправляться в дорогу, но я хотела увидеть монастырь. — Ее затуманенный взор заметался по комнате и остановился на Джулитте. — Люди говорят, что ты вся в отца. Ты действительно похожа на него внешне, да и ваши характеры схожи. И все же ты другая, не такая, как он.

— Но почему? — в голосе Джулитты прозвучали враждебные нотки. Она слишком хорошо знала мнение Арлетт о своей персоне и не хотела выслушивать его еще раз.

— Будь ты такая, как он, ты не привезла бы меня в Бриз, не сидела бы у моей постели и не ждала, пока я проснусь. Я не хочу обманывать ни тебя, ни себя: мы никогда не питали друг к другу теплых чувств. Но я должна признать, что в тебе есть то, чего нет в Рольфе: постоянство. Очевидно, ты унаследовала его от матери.

— Постоянство во мне? — Джулитта горько улыбнулась. — Думаю, вы заблуждаетесь.

— Нет, я права.

Джулитта печально покачала головой.

— Скорее я унаследовала от нее своенравие и независимость. — Чувствуя, что на глаза вот-вот навернутся слезы, она поспешила сменить тему разговора. — Вам что-нибудь нужно?

Арлетт тяжело вздохнула и беспокойно заметалась по подушке.

— Мне нужно видеть свою дочь. Пусть Господь заставит ее поторопиться и поскорее вернуться из Руана. А сейчас я хотела бы поговорить с отцом Гойлем. Мне необходим душевный покой.

Опустив голову, Джулитта направилась к двери. Разумеется, она могла бы послать за священником служанку, но ей хотелось поскорее выбраться из этой комнаты: близость умирающей тяготила ее. Ей казалось, что там, на огромном и холодном ложе, лежала не Арлетт, а Эйлит, ее родная мать.

Джулитта как раз пересекала внутренний двор, разыскивая отца Гойля, когда в проеме ворот показались силуэты всадников. За ними ехал запряженный четырьмя лошадьми большой дорожный фургон. Еще несколько всадников замыкали кавалькаду. Джулитта застыла на месте и всмотрелась в лица въезжающих. Ее сердце тревожно заныло.

Между тем Бенедикт соскочил на землю и передал своего любимого серого жеребца Сайли конюху. Ветер растрепал жгуче-черные волосы молодого человека, бронзовое от загара лицо поблескивало в лучах солнца.

Джулитта не могла оторвать от него глаз. Все в нем — и выразительные брови, и проницательные карие глаза, и чувственные, подвижные губы — казалось ей до боли знакомым и милым. Только выглядел Бенедикт усталым и непривычно мрачным. Судя по всему, бдения у могилы святой Петронеллы и дорога утомили его. Он был одет в стеганый жилет, который обычно носили воины, на боку висел меч — эти меры предосторожности когда-то порекомендовал ему Рольф, справедливо считавший, что желающих напасть на солдата всегда гораздо меньше, чем тех, кто не прочь поживиться за счет миролюбивого торговца.

Прошло несколько мгновений, прежде чем Бенедикт увидел Джулитту. Его глаза округлились от удивления, губы беззвучно зашевелились, произнося ее имя. Ошеломленный, он наконец сумел выговорить его вслух:

— Джулитта?!

Она осознавала, что их окружали десятки любопытных глаз; сейчас люди видели лишь дочь господина, выказывавшую должное почтение мужу своей сестры, но с каждым мигом ситуация становилась все опаснее и опаснее: сплетники могли припомнить слухи относительно позапрошлогоднего майского праздника. Поэтому Джулитта даже не решилась по-родственному расцеловать Бенедикта в обе щеки, а осталась стоять на месте.

— Жизель приехала с тобой?

Бенедикт недоуменно сдвинул брови и помрачнел.

— Да, она в фургоне.

Стараясь не смотреть на него, Джулитта сделала несколько шагов к фургону. Оттуда, опершись на руку слуги, уже вышла Жизель, свежая и безупречная, как статуя девы Марии. Невозможно было поверить в то, что она только что прибыла из Руана и протряслась в фургоне целый день. Отблагодарив слугу такой же холодной, как у матери, улыбкой, Жизель направилась было к дому, но, увидев Джулитту, резко — остановилась.

— Сестра?! Чем обязаны твоему визиту? — подчеркнуто вежливо спросила она. — Что привело тебя в Бриз?

— Твоей матери стало плохо в монастыре, — не вдаваясь в подробности, сообщила Джулитта. — Я тоже случайно оказалась там и привезла ее сюда… Сейчас она послала меня за отцом Гойлем.

— За отцом Гойлем? — Жизель побледнела, ее хрупкие пальцы сжали висящий на груди серебряный крест. Другая рука потянулась к привязанному к поясу флакону со святой водой. — Она очень плоха? — Джулитта неопределенно покачала головой.

— Не знаю. Мне она сказала, что нуждается в душевном покое. И очень хочет видеть тебя.

Жизель побледнела еще больше.

— Я должна немедленно пойти к ней. — Она бросила умоляющий взгляд на мужа, который вышел из-за фургона. — Моя мать…

— Да, дорогая, я слышал, — равнодушным тоном перебил ее Бенедикт.

— Если бы я знала, что она серьезно больна, то ни за что бы не поехала в Руан! — По-прежнему сжимая в руке крест, Жизель быстро, почти бегом, направилась к башне. Ее накидка развевалась на ветру как знамя. Словно не замечая Бенедикта, Джулитта поспешила следом.

— Джулитта, задержись, пожалуйста, — крикнул он.

Джулитта словно физически ощущала его взгляд, направленный ей в спину, и продолжала идти, но затем все-таки застыла на месте и стояла так, не оборачиваясь.

— Зачем? — спросила она, обводя взглядом двор. — Разве нам есть что сказать друг другу?

Бенедикт скрипнул зубами и нагнал ее.

— Есть. И немало. Правда, я не знаю, с чего начать.

— Тогда не начинай. — Она прикусила губу и очень кстати вспомнила услышанное от Арлетт выражение. — Мне потребовалось много времени, чтобы обрести душевный покой. Я не хочу больше терять его, не хочу страдать и мучиться.

— Но мне кажется, нам все-таки стоит поговорить.

Вокруг царила суета. Конюхи распрягали лошадей, слуги выгружали из фургона вещи. Один из них подошел к Бенедикту и о чем-то спросил, но тот только нетерпеливо отмахнулся от него.

Джулитта закрыла глаза, собираясь с силами.

— Незачем начинать все заново, — устало вымолвила она и снова двинулась вперед. — Я этого не вынесу. — Каждый шаг давался ей с трудом, отзываясь острой болью в сердце.

Растерянно переступая с ноги на ногу, Бенедикт смотрел ей вслед. Сначала ему хотелось догнать ее, схватить за руку, повернуть к себе лицом и заставить выслушать его. Но он усилием воли подавил порыв, осознавая, что для такого личного разговора вокруг слишком много свидетелей. Юноша запустил пальцы в волосы, как это делал Рольф в минуты раздумья, и вполголоса выругался. В ту злополучную майскую ночь они с Джулиттой, взявшись за руки, прыгнули в бурную реку, но ее потоки, увы, разлучили их, выбросив на противоположные берега. Теперь ему предстояло построить через эту реку мост, чтобы в следующий раз он и Джулитта могли, по крайней мере, встретиться на нем, не рискуя снова упасть в воду. При этом Бенедикт понимал и то, что, возможно, желал неосуществимого, и то, что ему предстояло возвести еще один мост: между ним и женой.

В Руане они с Жизелью стояли на коленях перед могилой святой Петронеллы и молили о милосердии. Со дня их свадьбы прошло почти два года, а Жизель никак не могла забеременеть. Чаще всего они спали порознь, и именно она вычисляла те редкие ночи, когда Бенедикт мог отведать супружеских радостей. Только не во время церковных праздников и Великого Поста, ни в коем случае днем. Даже при свете свечей Жизель предпочитала оставаться в рубашке, стыдясь своего обнаженного тела. При любых попытках Бенедикта нарушить установленные правила она принималась плакать, а с утра пораньше кидалась к исповеднику, чтобы покаяться в грехах, и требовала того же от мужа.

Пошатнувшееся здоровье матери кое-что изменило. Арлетт неоднократно намекала, что хотела бы подержать на руках внука или внучку. Теперь Жизель молилась еще усерднее, чаще допускала к себе супруга и пила настой норичника, свято веря, что он поможет ей зачать. С той же целью они посетили могилу святой Петронеллы.

Предоставив заботу о вещах в фургоне прислуге, Бенедикт вошел в башню. Окинув ее беглым взглядом, он убедился, что Джулитты там не было. За столом, поглощая тушеное мясо с хлебом, сидели обитатели замка. Почетные места занимали местные рыцари с семьями, но тяжелые кресла с прогнутыми спинками, расположенные во главе стола, пустовали. Бенедикт мог бы занять одно из них, но у него не было ни желания, ни аппетита.

Юноша поднялся в верхнюю комнату, но не обнаружил Джулитту и там. Он прошел мимо ткацкого станка, мимо скамьи и сундука, на котором стояла небольшая корзинка с роговым гребнем и лентами для волос. У проема, соединяющего мастерскую со спальней, он помедлил, но затем решительно раздвинул занавески.

Арлетт лежала на горе подушек. На фоне льняной рубашки ее лицо казалось совершенно желтым, из-под полупрозрачной кожи проступали кости. Бенедикт был потрясен. Он знал, что последнее время теще не здоровилось, но не принимал этого всерьез, считая, что впечатлительная Жизель по своему обыкновению слишком драматизировала ситуацию. Сегодня Бенедикт своими глазами увидел во взгляде Арлетт тень смерти.

Жизель сидела на краю кровати и, держа мать за руку, что-то негромко говорила, но, заметив мужа, бросила на него обеспокоенный взгляд и замолчала. По другую сторону кровати служанка разбирала вещи молодой госпожи, доставая их из только что принесенного со двора сундука. Почти уверенный, что до его прихода дочка нашептывала умирающей мамаше подробности их визита к святой Петронелле, Бенедикт помрачнел, подошел к кровати и поцеловал Арлетт в горячую и сухую щеку.

— Здравствуйте, мама, — с чувством исполненного долга произнес он, жалея, что нельзя сейчас же вытереть губы.

— Здравствуй, сын, — непривычно тепло поприветствовала его женщина.

Бенедикт прекрасно знал правила, издавна заведенные в доме Арлетт де Бриз: никто из мужчин, за исключением Рольфа, его самого и изредка Моджера, ставшего теперь членом семьи, не допускался в спальню хозяйки. Теперь, когда он, Бенедикт, нанес краткий визит вежливости, ему следовало немедленно покинуть комнату. Арлетт всегда давала зятю понять, что с трудом терпит его и не горит желанием общаться без особой на то надобности.

— Мне искренне жаль, что вы плохо себя чувствуете.

— Это пройдет, — передернув плечами, устало ответила Арлетт. — Такое случалось со мной и раньше.

— Тебе нужно отдохнуть и поспать, мама. Теперь за тобой есть кому присмотреть. — Жизель ласково похлопала больную по руке. — Я здесь, рядом, и не покину тебя, пока ты не поправишься.

— Ты всегда была прекрасной дочерью. — Изможденное лицо Арлетт просветлело. Она перевела взгляд на зятя. — Я просила Джулитту привести отца Гойля, но она, видимо, забыла. Не мог бы ты найти его?

Бенедикт с готовностью согласился, обрадованный возможностью улизнуть. И уж конечно тому, что он ушел, обрадовалась Арлетт, столь бесцеремонно его отсылавшая. Сентябрьский воздух был изумительно свеж. В чистом небе сияла полная серебристая луна, прекрасная и холодная, недостижимо далекая. У основания башенной лестницы Бенедикт встретил отца Гойля. Видимо, Джулитта все-таки не забыла просьбу Арлетт. Когда юноша спросил о ней у священника, тот лишь развел руками.

— Ничем не могу помочь. Я встретил Джулитту во дворе. Лучше спроси о ней у охранников, сын мой.

— Благодарю за совет.

Освещавщий внутренний двор тусклый свет факелов играл тенями на стенах башни, из ее узких бойниц струились ленивые серо-голубые ленточки дыма. Бенедикт стоял у башни и смотрел вниз, на реку. Рисл, извиваясь, сверкал в ночи, словно агатовое ожерелье, лежащее на темно-синих бугорках земли. Тишину изредка нарушало фырканье лошадей и скрип дверей.

Стражники, охранявшие ворота нижнего двора, грелись у раскаленной жаровни. Жена одного из них принесла мужу металлический котелок с кашей и поставила его на угли. На вопрос Бенедикта о Джулитте стражники отрицательно покачали головами. Нет, она не покидала замок. Да, они видели, что она разговаривала во дворе со святым отцом, но никто не заметил, куда она направилась потом.

— Если увидите ее, передайте, что она сможет найти меня в конюшне или в зале, — с нарочитой небрежностью обронил Бенедикт и удалился.

Он побрел куда глаза глядят, пока случайно не натолкнулся на болтавшегося в полумраке малыша, сына одного из воинов. Мальчик был буквально с ног до головы обмазан медом, и на рубашке Бенедикта тотчас расплылось блестящее желтоватое пятно. Из ближайшей пристройки выскочила мать ребенка и с силой потянула его за собой, на ходу извиняясь перед Бенедиктом.

Но молодой человек, осененный догадкой, уже не слышал ее извинений.

— Ну, конечно же, пчелы, — пробормотал он. Его глаза радостно заблестели. Спустя мгновение собравшиеся у жаровни воины немало удивились, увидев, как молодой господин опрометью бросился в сторону сада, примыкавшего к крепостной стене. Сюда, в это райское местечко, в хорошую погоду с утра до вечера залитое солнцем, в послеобеденные часы имели обыкновение приходить Арлетт и Жизель. Они подолгу гуляли здесь по дорожкам, занимаясь шитьем и слушая религиозные притчи в исполнении отца Гойля. Могучие стены окружали сад с трех сторон, четвертую заменяла огромная калитка, не позволявшая забредать внутрь животным.

Лунный свет посеребрил деревья и кусты, траву и цветы. В голову ударяли пропитавшие воздух горьковато-сладкие запахи. Ночные бабочки плавно перелетали с цветка на цветок, издалека слышались воинственные крики летучих мышей, охотившихся за добычей.

Бенедикт осторожно продвигался в глубину сада, пока не добрался до места, где боковая стена заканчивалась, образуя тупик. Увидев Джулитту, юноша замер, переводя дыхание.

Она стояла у одного из ульев и, положив руку на крышку, тихо разговаривала с пчелами. Настолько тихо, что на расстоянии невозможно было разобрать ни слова. Распущенные волосы Джулитты тяжелыми волнами струились по спине. Она прижимала к бедру аккуратно сложенный платок.

— Снова разговариваешь с пчелами? — негромко спросил Бенедикт… — Я знал, что найду тебя здесь.

Испуганно вскрикнув, Джулитта повернулась на голос и прижала руку с платком к груди.

— Извини, я не хотел тебя испугать, — поспешно добавил молодой человек. — Если бы я дал знать о своем приближении раньше, ты бы убежала.

Джулитта опустила руку.

— Да, убежала бы, — согласилась она, не предпринимая, однако, попыток уйти. Ее глаза взволнованно сверкали в темноте, грудь бурно вздымалась и опускалась.

— Мы не говорили с тобой.:. Господи, мы не виделись с тобой с той майской ночи.

— У нас имелись на то свои причины.

— Согласен, причины имелись. И достаточно веские, — мрачно подтвердил Бенедикт. — И они атаковали меня со всех сторон, в конечном счете едва не доведя до безумия. Ты оставила след в моей душе. Когда я думаю о тебе, то теряю голову.

Джулитта вздрогнула.

— Ты всегда умел говорить красиво.

— Это не просто слова. В ту ночь нас свела не похоть… И ты знаешь это не хуже меня.

Она робко шагнула ему навстречу, но, быстро опомнившись, остановилась, прежде чем он успел прикоснуться к ней, и хрипло спросила:

— Зачем ты искал меня?

Он распростер руки.

— Чтобы увидеть… и поговорить, как мы говорили раньше.

— Поговорить? — Джулитта вцепилась в это слово как в спасательный якорь посреди штормового моря. Затем она села на скамью и укрыла колени платком — символом уважаемого положения замужней женщины. — Хорошо, тогда садись и говори.

Бенедикт не сразу решился выполнить ее просьбу, но потом все же опустился рядом.

— С чего же нам начать разговор? — спросил он, словно обращаясь к самому себе. — Ты счастлива с Моджером?

Джулитта смотрела на залитый лунным светом сад, обдумывая ответ. Плечо Бенедикта почти касалось ее плеча. Она ощущала близость его тела, слышала его дыхание и чувствовала тончайший и соблазнительный запах опасности.

— Я была счастливее раньше, до замужества, — начала она издалека. — Хотя мою тогдашнюю жизнь слишком часто омрачали горе и скорбь. Сейчас у меня есть крыша над головой, и я полновластная хозяйка дома. Моджер сдержал слово. — Нервно теребя, край платья, она бросила на Бенедикта беглый взгляд из-под опущенных ресниц. — Надеюсь, ваш брак с Жизелью тоже не оказался несчастным. Ты получил не совсем то, что хотел, но ведь этого достаточно, чтобы не умереть от голода, верно?

Бенедикт усмехнулся.

— Да, верно. Я не умираю от голода, — повторил он, помрачнев. — Господи, Джулитта, в тебе столько же всего от Рольфа, сколько в Жизели от Арлетт. Я бессилен что-либо изменить.

Джулитта отвернулась и сжала в кулаке платок.

— Ты знаешь, зачем мы ездили в Руан?

— Да, Арлетт сказала мне.

— Если бы самые жаркие молитвы могли помочь, мы с Жизелью уже имели бы с полдюжины отпрысков. Говорят, что святая Петронелла щедра на чудеса, но разве можно посеять семя, если дверь в сад всегда заперта на засов?

— Ты хочешь сказать, что Жизель не способна иметь детей?

— Нет. Просто она не хочет заводить их, — сухо ответил он. — Ей так удобнее жить. Всему, что Жизель знает и умеет, ее научила мать, и поэтому она до сих пор беспрекословно следует ее советам. Раз мама так сказала, значит, это правда… Впрочем, зачем я тебе объясняю? Ты жила с ней в одной комнате и знаешь все без меня.

— Они обе никогда не принимали меня в свою компанию и говорили только друг с другом. — Джулитта усмехнулась. — Мои «банные», как они выражались, взгляды и привычки шли вразрез с их моральными принципами. Признаюсь, что частенько выкидывала что-нибудь из ряда вон выходящее только для того, чтобы повергнуть их в ужас. После очередной такой проделки меня ненадолго оставляли в покое. Арлетт не раз пыталась набросить на меня уздечку, но я всегда успевала спастись бегством и укрыться под твоей или отцовской защитой.

— Да, помню, — тихо проронил Бенедикт, теребя пальцами ее рыжий локон. — А затем бедному Рольфу приходилось восстанавливать мир. — Он широко улыбнулся.

— Зато «бедному Рольфу» не приходилось жить рядом с ними, — возмутилась Джулитта. — Он предпочитал не задерживаться на женской половине. Ты следуешь его примеру?

— Верно, — охотно признался Бенедикт. — И в Бризе, и в Улвертоне. Между прочим, многие мужчины не любят часами торчать в комнатах жен.

— Значит, Моджер является исключением.

— Я на его месте поступал бы так же. Чувствуя, что разговор принимает опасный поворот, Джулитта решила, что пора ретироваться.

— Но ты не на его месте, — отрезала она и попыталась подняться, но пальцы Бенедикта, державшие прядь ее волос, сжались. — Отпусти меня.

— Не могу, — прошептал он. — Да простит меня Бог, но не могу. — В следующее мгновение его губы прильнули к ее губам.

По телу Джулитты пробежала волна дрожи. Застигнутая врасплох, она не смела пошевелиться и казалась сама себе бабочкой, порхающей у пламени свечи. А пламя разгоралось все ярче, сначала опалив лишь ее крылья, а затем поглотив все тело. Ее губы отвечали на страстные поцелуи, руки обвили шею мужчины, пальцы погрузились в его волосы. Когда рука Бенедикта несмело дотронулась до ее груди, Джулитта тихо застонала и прильнула к нему. Она сознавала, что совершает ошибку, но знала, что уже не сможет ничего изменить.

— Да простит меня Бог!

Ее горячий язык отвечал на движения его языка, а затем перехватил инициативу. Дрожащими руками Бенедикт нащупал брошь, застегивающую лиф ее платья. Рука Джулитты сползла к его поясу и продолжала медленно спускаться все ниже и ниже. Бенедикт со стоном прижал ее к себе еще крепче… Дрожа и извиваясь всем телом, Джулитта высвободила из брюк его упругую плоть. Она сгорала от желания, и каждое движение лишь усиливало его.

— О, Господи, Джулитта! — возбужденно воскликнул он, содрогаясь в агонии боли и удовольствия. — Джулитта, пожалуйста! — Он посадил ее к себе на колени и обхватил за ягодицы.

Голова Джулитты сладострастно запрокинулась, шея выгнулась, рыжие волосы рассыпались на коленях Бенедикта.

За изгородью сада послышались взволнованные крики стражников. Со стуком открылся замок, заскрипели тяжелые ворота. Во дворе замелькали огни факелов, высветив отряд всадников.

Стук копыт и звон доспехов заставили Джулитту очнуться и прийти в себя. Предчувствуя беду, она настороженно прислушалась. Все еще сжимавший в объятиях ее трепещущее тело, Бенедикт замер, с трудом переводя дыхание.

— Кого принесло в столь поздний час? — пробормотал он. — Уверен, что это не твой отец. Он не брал с собой много людей.

Между тем суматоха во дворе не утихала. Послышался грохот колес въезжающей повозки.

Джулитта соскочила с коленей Бенедикта и быстро оправила платье.

— Кто бы это ни был, мы должны позаботиться о госте и устроить его на ночь. — Она завязала на голове платок.

Прикусив губу, Бенедикт наблюдал за ее торопливыми движениями.

— Джулитта…

Она мельком взглянула на него.

— Ничего не говори, Бен. Все могло бы произойти точно так же, как в прошлый раз: сначала удовольствие, затем беда и скорбь.

— Но я только хотел…

— Я тоже, — перебила она и вытерла заблестевшие глаза. — Мы поступили неразумно, оставшись наедине. Я не верю тебе, Бен, но хуже всего то, что я не верю и себе. Нет! Не ходи за мной! — испуганно воскликнула она. — Что скажут люди, когда увидят нас, вдвоем выходящих из сада в столь поздний час?

На ходу разглаживая платье и поправляя платок, она торопливо направилась к калитке. Бенедикт со злостью ударил кулаком по скамье. Его бесило и неудавшееся свидание, и в первую очередь он сам. Его добрые намерения насчет установления прежних, невинных и добрых, отношений привели лишь к их усложнению.

— Глупец! — пробормотал Бенедикт и, поднявшись, медленно подошел к молчавшему улью. Энергия затаившихся до поры до времени пчел, казалось, проникала в его пальцы и разливалась по телу. Спустя некоторое время юноша незаметно выбрался из сада и отправился в дом, чтобы узнать, кто же посмел нарушить покой замка и удержал их с Джулиттой от опрометчивого шага.

Закрыв за собой садовую калитку, Джулитта сделала несколько глубоких вдохов и быстрым шагом направилась к башне. Ее обуревали противоречивые чувства: неудовлетворенное желание и вина, облегчение и разочарование. Она не сомневалась, что, не появись в замке неожиданный гость, они с Бенедиктом преступили бы запретную и сладкую, как все запретное, черту. Ее голова кружилась, кровь лихорадочно стучала в висках, набухшие груди ныли. Стараясь не обращать внимания на тяжесть в низу живота, Джулитта спешила исполнить долг гостеприимной хозяйки.

Во дворе толпилось множество людей. Какой-то человек, с головы до ног закованный в латы, ловко соскочил с могучего гнедого жеребца. Шкура лошади лоснилась от пота, на шее и крупе виднелись уродливые рубцы. Сердце Джулитты тревожно сжалось в недобром предчувствии. Она еле сдержала испуганный возглас.

— Моджер?! — Ее рука невольно потянулась к губам, еще хранившим вкус поцелуев Бенедикта. — Что ты здесь делаешь?

Передав поводья конюху, Моджер резко повернулся к жене.

— Я хотел бы спросить тебя о том же, — сняв шлем, бросил он. Джулитта заметила темные круги под его глазами и глубокую ссадину на левой скуле.

— Я., я… — растерянно начала она, в глубине души надеясь, что Бенедикт не появится сейчас у калитки сада и не попадется на глаза разъяренному Моджеру. Господи! Она не могла даже представить, что произошло бы, прибудь отряд немного позднее. Густо покраснев, Джулитта отчаянно пыталась найти объяснение, которое удовлетворило бы недоверчивого мужа. — О, все очень просто. Может быть, я объясню тебе все потом, когда ты войдешь в дом, снимешь доспехи и немного отдохнешь?

Моджер настороженно прищурился, но кивнул головой в знак согласия и последовал за женой к башне.

— Ты выглядишь так, словно долгое время находился в пути, — заметила Джулитта, с тревогой прислушиваясь, не скрипнет ли садовая калитка.

— Так оно и есть. — Моджер устало провел рукой по лбу. — Из Руана пришла новость, — весьма печальная новость. Твоему отцу и Бенедикту придется собираться в дорогу.

По спине Джулитты пробежал холодок. Упоминание имени Бенедикта выбило ее из колеи.

— Бенедикт с Жизелью уже приехали, — сказала она, опустив голову и потупив взгляд. — Они вернулись из Руана незадолго до наступления сумерек. Но ни один из них не упоминал о печальном известии.

— Ничего удивительного, ведь они покинули город до приезда герцога Вильгельма.

— С ним что-то стряслось?

Тяжело дыша под тяжестью кольчуги, Моджер неторопливо поднимался по лестнице. Джулитте тоже пришлось замедлить шаг. Остановившись на верхней ступеньке, он схватился за бок и шумно втянул в себя воздух.

— Герцог умирает. Мы подожгли берег Ла-Манша. Жеребец герцога, тот гнедой, которого твой отец подарил ему в прошлом году, наступил на тлеющие огни и поднялся на дыбы. Падая, герцог зацепился ногой за стремя. Жеребец, обезумев от боли, заметался и смертельно ранил хозяина. Во все концы страны уже разосланы гонцы. Все владельцы земель съезжаются в Руан, чтобы услышать посмертную волю герцога.

Опередив Моджера, Джулитта забежала в зал и велела прислуге накрывать на стол. Лениво позевывая, служанки развели в камине огонь. Начавшаяся суета была Джулитте даже на руку: в ней ей было легче скрыть свое беспокойство. Она хлопотала над ужином, то и дело бегая в кухню и обратно.

Тронутый такой заботой, Моджер не сводил с нее глаз. Его сердце наполнилось гордостью: Джулитта вела себя как любящая, заботливая супруга и хорошая хозяйка. Значит, он не ошибался, говоря Рольфу, что ей нужен свой дом и сильная рука мужа. Но даже сейчас маленький червь сомнения нет-нет, да шевелился в его душе: как ни старалась Джулитта угодить ему, что-то все же заставляло ее потуплять взор и избегать его взгляда. Смирение или страх?

— Я объяснил причину своего неожиданного появления у ворот Бриза, — обронил он, пока Джулитта помогала ему освободиться от доспехов. — Теперь очередь за тобой.

Даже при тусклом свете свечей Моджер заметил густой румянец, выступивший на ее нежных молочно-белых щеках. Догадавшись об этом, она быстро схватила его одежду и, отвернувшись, положила ее на сундук.

— Ты сказала, что объяснение очень простое, — невозмутимо продолжал он. — Речь пойдет о Бенедикте де Реми?

Поборов секундную слабость, Джулитта медленно обернулась и посмотрела ему прямо в глаза.

— Тебе не в чем меня упрекнуть. Жизель и Бенедикт приехали уже после заката солнца. Днем Арлетт стало плохо в монастыре, и я была вынуждена сопровождать ее сюда. Это чистая правда. Можешь спросить у любого.

Внимательно посмотрев на жену, Моджер сел за стол, на котором уже стояли блюда с хлебом, холодным мясом, сыром и медовыми пряниками. Среди угощений возвышался и кувшин с вином. Поддев кончиком ножа кусок мяса, Моджер жадно взглянул на длинные ноги стоявшей рядом Джулитты и, ощутив приятную тяжесть в паху, положил руку на ее округлое бедро и сжал пальцы.

— Я ненавидел каждую секунду пребывания на герцогской службе, — заявил он. — А по ночам сходил с ума, думая о том, что ты осталась в Фоввиле одна. Ты ведь была одна, верно?

Джулитта перевела взгляд со стола на его руку, сжимавшую ее бедро.

— Да, Моджер, совершенно одна.

Он наполнил вином кубок и сделал несколько глотков.

— Но тебе, наверное, не очень-то нравилось это одиночество? — добавил он, ласково поглаживая ее бедро. Джулитта стала пунцовой от смущения. С улыбкой осушив кубок до дна, Моджер притянул ее к себе. — Покажи, — прохрипел он, — покажи, как ты соскучилась, а я покажу, как соскучился я.

— Прямо здесь? В зале? Но нам может кто-нибудь помешать.

— Ну и пусть. Мы же муж и жена.

— Но…

Лицо Моджера напряглось от желания.

— В отличие от других мужчин, я и пальцем не притрагивался к шлюхам, забавлявшим воинов герцога, — процедил он сквозь зубы. — У меня не было женщины с того дня, когда я покинул Фоввиль. Сейчас мы одни и ты не сможешь отказать мне. Исполни же свой долг.

Дрожащими руками Джулитта расстегнула застежку лифа. Моджер с нетерпением наблюдал за ней. Из глаз его любимой женушки вот-вот могли хлынуть слезы. Неужели она действительно научилась скромности? Или просто не хотела ложиться с ним? Последнее предположение явно не устраивало Моджера, поэтому он предпочел остановиться на первом.

— Давай, дорогая, давай. Представь, что мы дома, в нашей постельке. — Так и не дождавшись, пока она сама расстегнет лиф, Моджер грубо повалил Джулитту на застеленный соломой пол, задрал юбки и оседлал ее. Затем спустил штаны и выпустил на волю свой набухший восставший жезл. Сделав пару пробных движений, он властно, по-хозяйски, вонзился в ее тело, с удивлением осознавая, что она готова его принять. Ощутив влажные и горячие недра супруги, Моджер в блаженстве закрыл глаза. Две недели разлуки тянулись для него как вечность, сейчас же он упивался волнующими ощущениями, позабыв обо всем. Его плоть готова была взорваться, но он, решив продлить наслаждение, сделал еще два рывка и замер, усилием воли удерживая ненасытное тело в повиновении. Лаская груди Джулитты, Моджер сожалел лишь о том, что не дал ей снять платье. Сминая рукой ее набухшие от возбуждения упругие соски, он заметил странную перемену: обычно весьма пассивная в постели, сегодня Джулитта, похоже, разделяла его страсть. Она лежала с закрытыми глазами, часто вздрагивая и издавая тихие стоны. Гладкую кожу между ее бровей пересекла глубокая морщина. Постепенно ее бедра начали подниматься и опускаться, вынуждая Моджера ускорить темп.

Если бы он только знал, что всего лишь продолжал то, что начал Бенедикт в темной глубине сада! Наконец Джулитта выгнулась в оргазме, крепко вцепившись руками в его спину и еще шире раздвинув ноги. Она уже не стонала, а кричала, громко и долго. Завороженный такой силой страсти, Моджер сжал руками ее ягодицы и резким, мощным рывком погрузился в самые глубины ее недр, и тут же взвыл от неземного наслаждения.

Расслабившись, он не спешил выпускать Джулитту из объятий. В этот момент в зал вошел Бенедикт и замер, потрясенный увиденным. Заметив его, Моджер не отстранился от Джулитты и даже не попытался прикрыть наготу. Вместо этого он торжествующе улыбнулся. Не открывая глаз, Джулитта тихо застонала.

Бенедикт побледнел и, не сказав ни слова, выскочил из зала.

Ощутив приток свежего воздуха, Джулитта замерла. Ее ресницы затрепетали.

— Все в порядке, — пробормотал Моджер, — это всего лишь сквозняк. — Шлепнув ее по бедру, он самодовольно ухмыльнулся. — Теперь я убедился, что ты и вправду скучала по мне. — Отстранившись, он натянул штаны, не отвернувшись при этом, как прежде. Его лицо сияло от удовольствия: он ощущал себя победителем. За те мгновения, которые Бенедикт находился в зале, Моджер свято уверовал в свое сексуальное превосходство: молодой де Реми предстал перед ним кастрированным жеребцом.

Джулитта уже поднялась на ноги и теперь поправляла измятое платье, заодно стряхивая с него солому. Ее ноги дрожали и сгибались в коленях, растревоженная плоть трепетала и пульсировала. Подчинившись требованиям Моджера, она с самого начала закрыла глаза и представила, что с ней по-прежнему был Бенедикт и пол устилала не солома, а душистые травы сада. Тело, с которым она сливалась воедино, принадлежало не коренастому, здоровому как бык мужчине, а стройному юноше. Перед тем как пролиться влагой естества, она чуть не простонала имя Бенедикта.

Приводя себя в порядок, Джулитта размышляла о природе своей чувственности. Неужели она способна получить удовольствие с любым мужчиной и для этого нужно лишь представить на его месте Бенедикта? Молодой женщине захотелось побыть одной и спокойно разобраться в своих чувствах, но Моджер велел ей сию минуту отправляться к другим женщинам, объяснив, что сам он намеревается заняться «мужскими» делами.

— Насколько я понимаю, совсем недавно ты разыскивал меня, верно? — с невинным видом поинтересовался Моджер, присаживаясь перед камином рядом с Бенедиктом. Затем, усмехнувшись, добавил: — Мы с Джулиттой горели нетерпением как следует поприветствовать друг друга после разлуки. На расстоянии аппетит только разгорается.

Сдерживая желание съездить Моджеру по ощерившимся в самодовольной улыбке зубам, Бенедикт посмотрел на свои руки. Чему удивляться? Если мужчина может получать удовольствие от близости с разными женщинами, почему бы и женщине не испытывать то же самое! Он не винил Джулитту, но не мог не ревновать ее. К тому же хвастливая болтовня Моджера звучала просто невыносимо. Неопределенно хмыкнув, Бенедикт передернул плечами.

— Слышал, что ты привез важные новости. Неужели герцог действительно при смерти?

Лицо Моджера посуровело.

— Да, это правда. Я своими глазами видел, как он вылетел из седла и рухнул на тлеющие угли. Именно мне пришлось успокаивать его обезумевшую лошадь. Ясно, что наш герцог долго не протянет. Он так страдал, что до самого Руана его пришлось нести на носилках. Поэтому он и собирает вассалов. Если Рольф не появится в самое ближайшее время, тебе придется ехать вместо него.

На губах Моджера мелькнула кривая усмешка, и Бенедикт заметил ее. Он понимал, что камнем преткновения между ними являлась не только Джулитта, но и разница в положении, ведь Бенедикт был наследником Рольфа, а Моджер, как ни крути, только вассалом. Первый знал, что второй считает его недалеким сыном выскочки-торговца, благодаря своей пронырливости и кошельку папаши влезшим в благородное семейство. Впрочем, Бенедикт платил Моджеру той же монетой.

— Разумеется, при необходимости я поеду в Руан, — согласился Бенедикт. — Хотя надеюсь, что Рольф все же поспеет ко времени. Я знаю герцога понаслышке, а он, говорят, знаком с ним достаточно хорошо.

Моджер удовлетворенно кивнул.

— Только он подбирал жеребцов для конюшни Вильгельма.

— И мне тоже доводилось этим заниматься. Герцогу нетрудно угодить, его вкусы предсказуемы: чем крупнее и выносливее жеребец, тем лучше. Но переговоры с ним Рольф проводил лично: герцог не слишком доверяет молодым. Скорее всего, из-за собственных беспутных сыновей. Интересно, что же будет дальше? — задумчиво проронил Бенедикт.

— О чем ты?

— О герцогских владениях, разумеется. Они могут достаться одному из сыновей — это неплохо. А могут быть поделены между ними, что хуже. Если случится второе, неизвестно, удастся ли Рольфу сохранить хорошие отношения со всеми братьями.

Моджер рассеянно почесал ссадину на скуле.

— Честно говоря, я об этом как-то не подумал. Мне кажется, что, согласно древней традиции, родовые земли должны перейти к старшему сыну, а завоеванные — к следующему на очереди. То есть не исключено, что Роберт получит Нормандию, Руфус — Англию, а вот молодой Генри…

Бенедикт сурово поджал губы. Несомненно, в словах Моджера присутствовала доля истины. Хотя старший герцогский сын, Роберт, постоянно противился воле отца, скорее всего, именно ему предстояло унаследовать Нормандию. А значит Англия переходила в руки Руфуса. Такие перспективы не предвещали ничего хорошего. Напряженные отношения между братьями являли собой смертельную смесь родственной любви и ненависти. При таком раскладе могло произойти все, что угодно. И никто не мог быть уверен в том, что в один прекрасный день люди Бриза и Улвертона, следуя приказу господ, не окажутся друг против друга на поле сражения. А он, Бенедикт, вполне мог выйти с мечом в руках против Моджера. Сейчас их взаимную враждебность сдерживал только здравый смысл, но кто знал, что судьба припасла им на будущее?

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ

9 сентября 1086 года Вильгельм-Завоеватель, герцог Нормандский и король Английский, скончался в монастыре Сен-Жерваза в предместье Руана Старшему сыну, Роберту, он завещал нормандское герцогство, Руфусу-Толстяку, прозванному так за пухлые румяные щеки, английскую корону, а младшему, девятнадцатилетнему Генри — пять тысяч фунтов серебра и отцовское благословение.

Ни один из братьев, каждый из которых втайне желал получить все сразу, не остался доволен своей долей. Поэтому норманнские бароны, верой и правдой служившие великому и могущественному единому государю, встали перед выбором, кому из новых правителей отдать свое предпочтение. Как и предполагал Бенедикт, такие лорды, как Рольф, имевшие владения по обе стороны пролива, попали в затруднительное положение.

— Что же получается? Как хозяин Бриза, я обязан сохранить верность герцогу Роберту, — говорил Рольф Бенедикту во время погребальной церемонии, проходившей в Кане. — В Англии же я становлюсь подданным Руфуса. Если им взбредет в голову повоевать друг с дружкой, мне придется посылать серебро, коней и воинов обоим, тем самым только подливая масло в огонь.

При этом я не хочу оказаться в немилости ни у того, ни у другого.

Едва закончились похороны, Рольф поспешно вернулся в Бриз, где намеревался провести остаток осени и всю зиму. Арлетт медленно умирала, и он понимал, что должен находиться рядом с ней. Бенедикт же пересек пролив и вернулся в Улвертон. Жизель, разумеется, осталась в Бризе. Накануне Рождества она послала мужу расшитый золотом пояс.

В рождественский вечер Бенедикт восседал во главе праздничного стола рядом со священником. Здесь, в пышно украшенном зале, среди пирующих селян, воинов, конюхов и слуг, он чувствовал себя одиноким и подавленным Буйное веселье, столь любимое им прежде, сейчас казалось скучным и неинтересным.

У господского стола, дурачась, плясал ряженый Его вычурный костюм представлял собой лохмотья разных оттенков зеленого — от изумрудного до оливкового и болотного. Лицо было выкрашено в тот же зеленый цвет, а на голове, поверх растрепанных волос, торчала пара оленьих рогов. Он изображал старика-лесовика — хозяина Майского праздника и Рождества.

Но Бенедикт не желал вспоминать ни о Майском празднике, ни о месяце мае. Ему не хотелось бередить старые раны. Взяв кувшин с вином, он незаметно покинул зал и направился в свою комнату, чтобы предаться мечтаниям и воспоминаниям о Джулитте. Мысли о возлюбленной причиняли мучительную боль, но не думать о ней он не мог. Все вокруг казалось серым и безликим Так, в состоянии отчужденности и безразличия, Бенедикт провел Рождество и весь последующий месяц О Жизели он не вспоминал.

В один из январских дней, когда Бенедикт объезжал поля, осматривая готовившихся разрешиться от бремени кобыл, в Улвертон неожиданно наведался сам король Руфус. Вызванный гонцом, Бенедикт поспешил вернуться в замок, чтобы преклонить колени перед монархом. Руфус, нетерпеливо поджидая хозяина, все еще восседал в седле. Его короткие толстые пальцы нервно теребили поводья.

— Поднимайся, мальчик, — приказал он.

Неприятно покоробленный «мальчиком», Бенедикт быстро встал на ноги и помог королю спешиться.

— Вы оказали мне большую честь вашим визитом, сэр. Рад видеть вас в Улвертоне.

— Не сомневаюсь, — резко ответил гость. Грубоватый голос как нельзя лучше соответствовал его внешнему облику. Не такой высокий, как отец, Руфус отличался весьма плотным телосложением. Как-то Рольф назвал Руфуса «бочонком на кривых ногах», и Бенедикт про себя отметил, что такое описание точно подходило к сыну покойного короля. Так как юноша был чуть выше среднего роста, глаза гостя находились на уровне его рта. Новый государь довольно долго разглядывал губы молодого красавца, затем оценивающим взглядом обвел его тело. Так мужчины смотрят на женщин.

Впрочем, противоестественные слабости Руфуса не являлись для Бенедикта секретом. Взглянув на королевскую свиту, он перехватил хмурый, ревнивый взгляд придворного фаворита — стройного, хрупкого юноши в ярко-синем фригийском колпаке, из-под которого кокетливо выбивались светлые локоны.

— Добро пожаловать в замок. Могу я предложить вам еду и выпивку, сэр? — вежливо осведомился Бенедикт, давая понять, что это все, что он желает и может предложить.

— Не откажусь. Для начала, — важно ответил король. — Хотя я рассчитываю на большее. — В воздухе зависла двусмысленная пауза. — Я приехал посмотреть на лошадей. — Он с кривой ухмылкой глянул на мальчика во фригийском колпаке. — Похоже, пришло время сменить жеребца.

Натянуто улыбнувшись, Бенедикт шагнул в сторону и пригласил гостей пройти в башню «Хорошо еще, что Руфус не притащил с собой весь двор, — подумал он, — эта орда бездельников за раз уничтожила бы всю провизию и не поперхнулась». Короля сопровождала сравнительно небольшая компания фаворитов и прихлебателей. Заметив, что среди них нет достопочтенного архиепископа Ленфранка, одна борода которого придавала любой процессии официальный статус, Бенедикт убедился, что Руфус прибыл с сугубо личным визитом. Очевидно, основной двор находился сейчас в охотничьем замке, расположенном к востоку отсюда. Бенедикта обуревали тревожные предчувствия Если король приехал за товаром, то собирался ли он платить за него? Королевские конюшни с давних времен в качестве пошлины получали от Бриза и Улвертона определенное количество лошадей. Не исключено, что славившийся завистливой и жадной натурой Руфус хотел увеличить это количество.

— А где твой тесть? — спросил Руфус, усаживаясь в хозяйское кресло На стол уже поставили несколько кувшинов с лучшим вином Карие глаза гостя внимательно рассматривали гобелены на стенах зала и коллекцию оружия над камином. — Наверняка в Бризе, и лижет ботинки моему братцу, не так ли?

— Лорд Рольф действительно остался в Бризе на зиму, сэр. Его жена при смерти. Он не может оставить ее одну.

Руфус пренебрежительно фыркнул.

— Надо же! С каких это пор он стал примерным мужем? Никогда не поверю.

— Тем не менее это так, — с достоинством ответил Бенедикт.

Король криво усмехнулся.

— Иногда и свиньи вьют гнезда на деревьях, — язвительно заметил он, пригубил вина и вытер губы тыльной стороной расшитого рукава. — Твой тесть всегда находит подходящие случаю объяснения, когда нуждается в них.

— Вы обвиняете его в чем-то конкретном? Руфус кинул на Бенедикта испепеляющий взгляд. Придворные льстецы затаили дыхание, ожидая взрыва королевского гнева. Щеки короля стали пунцовыми, бочковидная грудь раздулась, грозя разорвать по швам тесную красную тунику, отороченную мехом. Бенедикта очень рассмешило это предположение, и ему отчаянно захотелось ткнуть в пухлый живот Руфуса булавкой. По его мнению, он вполне мог лопнуть, как рождественский пузырь.

— У тебя слишком длинный язык, юноша. И еще не обсохшее молоко на губах, — проворчал гость неожиданно миролюбиво. Видимо, дерзкое поведение Бенедикта заинтриговало его. — Посмотрим, такой ли ты смелый, каким кажешься на первый взгляд. — Задумчиво постучав ногтем указательного пальца по желтым зубам, Руфус вскочил на ноги. — Покажи-ка мне лошадей. Мне нужен жеребец, достойный короля.

Бенедикт тоже поднялся со стула.

— Вас интересует боевой конь, сэр? — учтиво уточнил он. — Или же легкий скакун?

Неопределенно передернув плечами, Руфус поскреб свой выпуклый живот, перетянутый изящным поясом.

— Мне нужен конь, при виде которого у моего любезного братца Роберта глаза полезут на лоб от зависти, — напыжившись, заявил он. — Короче, самый лучший.

Довольно быстро Бенедикт убедился, что король разбирался в лошадях не лучше, чем в одежде или в людях. Он вел себя как капризный ребенок. Привлеченный необычным окрасом или размерами коня, Руфус совершенно не интересовался его нравом и выносливостью. Предложенного ему Бенедиктом серого в яблоках жеребца с неплохими данными гость назвал крестьянской клячей, хотя тот стоил, по крайней мере, двух небольших деревень со всеми обитателями. Таким образом Руфус признал непригодными еще нескольких коней, пока не увидел серебристо-серого жеребца, дико завращавшего глазами и поднявшегося на дыбы, когда один из конюхов попытался оседлать его в присутствии коронованной особы.

— Вот этот! — выпятив нижнюю губу, которая свесилась почти до подбородка, Руфус ткнул в коня пальцем. — Хочу этого!

— Как вы могли заметить, у него очень неуравновешенный нрав, сэр, — предупредил Бенедикт.

— В таком случае, мы с ним прекрасно поладим.

Бенедикт не нашелся что возразить против столь веского аргумента.

— Он еще не приучен к седлу, — мысленно призывая Господа на помощь, добавил он и уже представил себе, как жеребец поднимается на дыбы и сбрасывает надменного толстяка наземь.

— У меня хватает конюхов. Они без труда усмирят его. — Когда Руфус приблизился к коню, тот, хоть и удерживаемый двумя работниками, оскалил зубы и попытался ударить короля передними копытами. Руфус самодовольно рассмеялся. — Сатана! — восхищенно выкрикнул он. — Я назову его Сатаной!

Юный фаворит, стоявший за спиной своего господина, слащаво захихикал-. Закоренелый язычник, Руфус никогда не скрывал своего пренебрежения к церкви. Так или иначе, богохульное имя вполне подходило норовистому жеребцу. Бенедикт мог бы посоветовать королю самый надежный способ усмирения коня — кастрацию, но сомневался, что сиятельный покупатель пойдет на это.

Надежды на то, что король быстро покинет Улвертон, не оправдались. Он пожелал осмотреть табун боевых коней и пони, много лет назад привезенных Рольфом с севера. Собственно, благодаря именно им Улвертон и добился последующей славы.

— Так это и есть ваши хваленые пони? — Руфус брезгливо разглядывал низкорослых лошадок, по сравнению с грациозными боевыми конями казавшихся уродливыми и неуклюжими. — С какой стати, черт возьми, твоему тестю взбрело в голову вкладывать в них деньги?

— Разнообразие блюд украшает стол, сэр. Среди наших клиентов много торговцев и лавочников, которым нужны выносливые вьючные лошади. Кстати, они могут пригодиться и знатным рыцарям, к примеру, во время войны. Выглядят пони и вправду неказисто, но их выносливость поражает воображение. Могу с уверенностью сказать, что любой из них, навьюченный двумя мешками с камнями, в течение дня не отстанет в дороге от боевого коня и к следующему утру будет как свеженький.

Руфус призадум: лся.

— Значит, говоришь, во время войны? — повторил он, косясь на Бенедикта. — В Бризе Рольф тоже разводит пони?

— Нет, сэр, только в Улвертоне.

— В таком случае, я покупаю у тебя их всех. — Король удовлетворенно кивнул, довольный тем, что получил то, чего не имел ненавистный ему брат..

В этот момент юнец во фригийском колпаке прокашлялся, стремясь привлечь к себе внимание.

— Сэр, посмотрите, разве она не прелестна? — он игриво указал тонким, по-женски изящным пальчиком на лошадь, которая стояла в стороне, с любопытством рассматривая людей. Кобыла среднего роста с чуткими ушами, умными глазами и горделивой осанкой имела редкий и очень красивый золотой окрас.

Руфус обернулся и вперился в нее своими хищными глазами-буравчиками, горящими от удивления и жадности.

— Значит, самое лучшее ты припас напоследок? — Он взволнованно облизал губы. — Мне следовало бы догадаться. Вы, торговцы-лошадники, все одинаковы, независимо от положения и состояния.

Королевский фаворит жеманно рассмеялся и послал кобыле несколько воздушных поцелуев. Фыркнув в ответ, лошадь подошла к Бенедикту и ласково куснула его за плечо. Он нежно потрепал ее по шее.

— Извините, сэр, но она не продается.

— А я хочу ее получить, — немедленно откликнулся Руфус. — Назови цену.

— У нее нет цены, сэр. Я не смогу продать вам ее даже на вес золота. Она куплена мной для другого человека.

Глаза короля прищурились.

— Похоже, ты горишь желанием впасть в немилость. А ведь я могу применить свою власть и силу.

Бенедикт расправил плечи, словно готовясь отразить удар.

— Это ваше право, — тихо ответил он.

Руфус сурово сдвинул брови и пристально посмотрел на дерзкого вассала. Смазливый мальчишка обиженно надул губы.

— Велите ему отдать лошадь, сэр, — злобно взвизгнул он, подперев рукой бок и барабаня тонкими белыми пальцами по рукоятке висевшего на поясе столового кинжала.

— Утихомирься, Годфрой, — раздраженно бросил Руфус и приблизился к Бенедикту. — Итак, ты категорически отказываешься уступить ее мне? — жестко отчеканил он.

— Искренне сожалею, сэр, но вынужден отказать, — ровно ответил Бенедикт, чувствуя исходящий от короля запах вина, различая паутину красных прожилок на его румяных щеках и капельки пота в редеющих каштановых волосах. Разъяренный Годфрой нервно грыз свои ухоженные ногти.

— Ты пожалеешь об этом, — процедил Руфус и, пройдя мимо Бенедикта, окликнул конюхов. Молодой человек настороженно наблюдал за ним. Он не верил, что Руфус способен был организовать что-нибудь вроде вооруженного нападения на Улвертон, однако понимал, что только что перешел дорогу самому королю и что ничего хорошего это ему не предвещало.

Между тем Руфус вскочил в седло и, щелкнув пальцами, велел двоим слугам привести норовистого жеребца: те с трудом удерживали его. Даже не взглянув на них, король пришпорил свою лошадь и направил ее прямо на Бенедикта. Его прищуренные карие глаза, казалось, извергали молнии, ноздри раздувались. Бенедикт не сдвинулся с места.

— Запомни, между честью и глупостью есть большая разница, — крикнул Руфус, приближаясь. Он с силой хлестнул лошадь по крупу, и она в мгновение ока подлетела к Бенедикту, который едва успел отскочить в сторону, чтобы не быть растоптанным.

Король галопом выехал за ворота замка. Его любимчик, высоко задрав нос и поджав губы, поспешил за ним.

Бенедикт стоял у ворот, пока последний всадник не скрылся из вида. Затем он опустился на каменный выступ и закрыл глаза.

Джулитта перекрестилась и поднялась с коленей. Алтарь часовни освещали десятки зажженных свечей. В самой его середине висел массивный серебряный крест, украшенный позолотой, аметистами и горным хрусталем. Отец Жером, облаченный в одеяние из алого и темно-красного дамасского шелка, благословил присутствующих. Его изящные тонкие пальцы совершенно не подходили коренастому широкоплечему телу.

Впрочем, и в самой часовне хватало контрастов: массивные арки сочетались с хрупкими на вид колоннами, ярко расписанные рельефы странно смотрелись на фоне серых каменных стен. Но эти штрихи лишь подчеркивали вкус и индивидуальность в убранстве часовни. Джулитта, прежде не испытывавшая особого восторга от церковных обрядов, сегодня, в день освящения монастыря именем святой Магдалены, вдруг ощутила невиданный прилив энергии и трепетное волнение.

Стоявший рядом с ней Моджер слушал отца Жерома так внимательно, словно в совершенстве знал латинский. Джулитта покосилась на мужа. Сегодня он надел самую нарядную рубаху и подпоясал ее алой лентой. Его ячменные волосы поблескивали в мягком свете свечей. В последнее время Моджер заметно изменился, и жизнь Джулитты стала намного легче. По-прежнему неразговорчивый, угрюмый и нелюдимый, теперь он давал жене больше свободы, чем в первый год после свадьбы, да и брачное ложе перестало служить ему ристалищем для подчинения Джулитты своей воле. Иногда она даже получала некоторое удовольствие от близости с ним. Это нельзя было назвать любовью, скорее отсутствием ненависти. Мысли о Бенедикте изредка мучили Джулитту, накатывая, словно зубная боль, и она уже научилась стойко переносить их.

Бенедикт не присутствовал на церемонии освящения, и Джулитта сама не знала, хорошо это или плохо. Что они могли сказать друг другу после последней встречи, чуть не закончившейся бедой? Она даже не попрощалась с ним, когда на следующее утро после свидания в саду уезжала в Фоввиль. С тех пор они ни разу не виделись и, похоже, не стремились к этому, побежденные здравым смыслом.

На протяжении всей церемонии собравшиеся стояли, и только Арлетт сидела на скамье напротив алтаря. Состояние больной немного улучшилось, но виной тому было не начало выздоровления, а приподнятое настроение в связи с освящением ее детища-монастыря. За последние месяцы она исхудала еще сильнее, кости выпирали из-под кожи, воспаленные глаза тускло светились.

Жизель тоже выглядела неважно. На ее хорошеньком матовом личике отчетливо выделялись темные круги под глазами — результат бессонных ночей у материнской постели. Ночей, полных беспокойства и отчаяния, потому что Арлетт становилось все хуже и хуже.

Джулитта искренне сочувствовала сводной сестре, ведь она сама потеряла мать и на собственном опыте знала, что нет ничего страшнее для человека, чем понимание того, что приходит смерть и он не может закрыть перед ней дверь.

По возвращении в Бриз Джулитта услышала от одной дамы историю о недавнем паломничестве, которое та совершила в Сантьяго-де-Компостела, что в Галисии[2], где предположительно захоронены останки благословенного апостола святого Иакова. Матильда де Вей — так звали эту даму — была очень богата и поэтому представляла собой лакомый кусочек для церкви. B довершение к своей болтливости она имела весьма звучный голос и после двух кубков вина начала трещать без умолку. Слушая ее рассказ, Джулитта то и дело прыскала, удивляясь сама себе, так как считала, что разучилась смеяться уже давно.

— Вот что я скажу тебе, дорогая, — прогремела Матильда, обращаясь к Жизели, которая невольно вздрогнула, — можешь считать, что ты еще и не жила, если никогда не совершала паломничество. Разумеется, не в Руан, а дальше, гораздо дальше. Дальние паломничества окажут самое плодотворное влияние не только на твою душу, но и на разум: ты обретешь мудрость! — Дама тяжело плюхнулась на край кровати Арлетт. Под весом ее грузного тела белье и одеяла сползли набок. От вина лицо Матильды раскраснелось и покрылось испариной. — Ну так вот! По дороге мы остановились в Тулузе, в приюте для паломников. Там один святой отец показал нам щепку от того самого креста, на котором распяли Христа. И даже позволил прикоснуться к ней. — Она многозначительно подняла указательный палец и покачала им в воздухе. — Я приложила эту щепку к своим распухшим от водянки рукам, а через несколько мгновений мои пальцы стали такими же тонкими, как в день свадьбы. Клянусь!

Джулитта про себя усмехнулась, раздумывая, почему священная щепка оказалась такой прижимистой и подарила Матильде только красивые пальцы, а не всю девичью фигуру сразу. Сколько же она заплатила за право прикоснуться к реликвии? Бенедикт рассказывал, что во время поездок не раз встречал у дорог продажных священников, похожим образом наживавшихся на наивных людях. «Я видел столько гвоздей, вынутых из тела Спасителя, что ими можно было подковать целый табун», — со смехом говорил он.

— Но это еще не все, — в запале прогудела Матильда и, порывшись в мешочке, выудила из него крохотную деревянную шкатулку, перевязанную кожаной веревочкой. — У меня есть обломок ногтя самого святого Иакова!

Пока сидящие в комнате женщины поочередно охали, разглядывая содержимое шкатулки, Джулитта наполнила кубки вином.

«Кто из нас сошел с ума: я или они? — думала она. — Интересно, кому на самом деле принадлежал обрезок этого несчастного ногтя? Разве интересно поклоняться ногтям, волосам, костям и клочкам одежды святых? Интересно, что бы они сказали, если бы им предложили, к примеру, полюбоваться на правый сосок девы Марии, которым она вскормила Иисуса? Или на левый?»

Собственные мысли и испугали, и развеселили Джулитту. Догадайся о них собравшиеся здесь кумушки, они бы непременно заперли ее в келью и посадили на хлеб и воду, по меньшей мере, на месяц!

Между тем Матильда продолжала свое повествование. Каждое ее слово падало на благодатную почву. Джулитта не могла не признать, что гостья умела произвести впечатление и завладеть вниманием слушателей. События представали перед молодой женщиной настолько ярко, что она почти ощущала на губах дорожную пыль и чувствовала горячие лучи солнца, припекающие спину. Ей начинало казаться, что это она, а не странствующие паломники отведала диковинных заморских плодов.

Даже Арлетт оживилась и с увлечением выслушивала красочные описания многочисленных церквей и часовен, в которых довелось побывать Матильде по дороге в Компостелу, стараясь запомнить имена и деяния святых и легенды, связанные с ними.

— Мне хотелось бы увидеть их своими глазами, — задумчиво произнесла она. — Но теперь уже слишком поздно, мои дни сочтены. Когда я была моложе, я мечтала… — Голос Арлетт дрогнул и оборвался. Тяжело вздохнув, она устремила невидящий взгляд куда-то вдаль.

Примолкшая из уважения к хозяйке дома, Матильда, выпив вина, снова поспешила взять слово.

— Разумеется, вам уже поздно даже думать об этом, — совершенно позабыв о приличиях, заявила она. — А вот вашей дочери… Возможно, если вы пошлете ее помолиться у мощей Иакова за ваше здоровье, он сотворит чудо и излечит вас. — Матильда мило улыбнулась изумленно хлопавшей ресницами Жизели… — Кроме того, она могла бы привезти в новый монастырь какую-нибудь реликвию и тем самым поднять его престиж. Я знаю места в Компостеле, где можно найти потрясающие вещи. Один паломник, торговец из Кана, добыл там флакончик с грудным молоком девы Марии. Только представьте, как прославится ваш монастырь, если в нем появится подобная реликвия!

Джулитта сообразила, что соски девы Марии оказались бы, пожалуй, не такими уж экстравагантными предметами для поклонения, как ей казалось.

— Простите мое невежество, — кашлянув в кулак, сказала она, — но я подозреваю, что по пути к святым местам попадается немало нечестных на руку торговцев. Как же Жизель узнает, не обманули ли ее?

Матильда обернулась и окинула Джулитту полным высокомерия взглядом.

— Там, как и везде, встречаются разные люди, дитя мое. Поэтому, прежде чем делать покупку, надо посоветоваться со священником.

— Понятно, понятно, — Джулитта благодарно закивала головой, пряча лукавую улыбку. — Значит, нужно спросить у священника.

— И прислушаться к голосу разума, — добавила Матильда, подозрительно изучая ее невинное лицо. — Это, полагаю, тоже понятно.

— Да, конечно, — ответила Джулитта, решив, что и впрямь пора прислушаться к голосу разума и воздержаться от дальнейших споров.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

Бенедикт сидел в своей комнате и пересчитывал серебро, привезенное им из Улвертона. С монет на него смотрели лица монархов и правителей: Эрик-Кровавая Секира, Гарольд Годвинсон, Эдуард-Исповедник, Вильгельм-Завоеватель и наконец поблескивающий, как рыбья чешуя, лик Руфуса-Толстяка. Решив, что прослыть государственным изменником предпочтительнее, чем потерять голову, Бенедикт счел разумным не только поскорее унести ноги из Англии, но и вывезти из Улвертона основную часть имевшегося там серебра.

— Ты умудряешься то и дело попадать в пекло, ни в одно, так в другое, — пробормотал Рольф в день возвращения зятя в Бриз-сюр-Рисл.

— По вашему мнению, мне следовало уступить? — вспыхнул Бенедикт.

— Неужели ты бы пошел на это? — спросил Рольф, поморщившись.

— Нет. Честно говоря, я едва сдерживался, чтобы не плюнуть Руфусу в его свинское рыло.

Вспомнив этот разговор, Бенедикт мрачно усмехнулся и, достав из мешочка очередную горсть монет, сделал насечку на дощечке, лежавшей на столе. Для веселья повода не было: после его поспешного бегства из Улвертона о возвращении туда не стоило и думать.

Мелодичный звон, с которым монеты сыпались на стол, согревал Бенедикту душу. Приподняв голову, он бросил взгляд на жену — она сидела у жаровни в другом конце комнаты и неторопливо шила нательную сорочку. Даже находясь вдали от посторонних, в собственной комнате, Жизель не снимала с головы платок, чей белый цвет еще больше подчеркивал ее бледность. Опустив глаза, она равномерно поднимала и опускала иголку, даже не пытаясь утереть слезы, бегущие по щекам Затем все-таки достала из рукава кружевной платок и вытерла нос и глаза.

— Что случилось, Жизель? — Отложив монеты в сторону, он обернулся.

Жизель покачала головой, давая понять, что все в порядке, но тут слезы брызнули с новой силой.

Бенедикт быстро поднялся, пересек комнату и обнял жену за плечи. Некоторое время он хранил молчание, позволяя ей выплакаться. Как давно ему не приходилось держать ее, впрочем как и любую другую женщину, в объятиях! Мимолетные увлечения юности казались сейчас далекими и призрачными, мгновения, проведенные с Джулиттой, оставшись в памяти навечно, тем не менее канули в прошлое. Собственная супруга привычно держала его на расстоянии, то и дело оглядываясь на мать. Но сейчас они были в комнате одни. Стоявшую вокруг тишину нарушал только дождь, барабанящий по ставням. Пальцы Бенедикта поглаживали худые плечи Жизели. Они особенно исхудали за то время, когда она по своей воле взвалила на них непосильное бремя. Сейчас, как, впрочем, и всю жизнь, Жизель играла навязанную ей матерью роль, каждую секунду терзаясь угрызениями совести, что играет ее плохо. Бенедикт точно знал, что она скажет, когда немного успокоится и обретет дар речи.

— Мама сказала, что накануне Пасхи собирается дать обет и вступить в монастырь, — наконец выдавила Жизель. — Она уже обсудила все с отцом Жеромом и отцом Гойлем. Мама говорит… — она жалобно всхлипнула, — мама говорит, что хочет умереть монахиней. — Слезы снова градом покатились по ее щекам.

Бенедикт не усматривал в желании Арлетт ничего странного или ужасного. По его мнению, оно было вполне разумным и логичным, если принимать в расчет трепетное отношение тещи к религии. К тому же он считал, что ее уход из мира пойдет на пользу всем, в том числе и Жизели: как только Арлетт поселится в монастыре, заботы о ней лягут на плечи монахинь. А Жизель получит возможность прийти в себя и отдохнуть. Непосильное бремя почти пригнуло ее к земле.

— А что сказал отец?

— Он сказал, что согласен с ее решением.

— Разве он не прав?

— О, конечно, прав! — всхлипнула Жизель. — Просто я не могу думать о том, что она умрет. И знаю, что, как только мама уйдет в монастырь, мне придется проститься с ней навсегда. Она не хочет, чтобы я оставалась с ней до конца. — Вцепившись обеими руками в платок, она спрятала лицо на груди мужа. — Знаешь, я плакала не из-за нее, а из-за себя. Мне ужасно страшно.

Чувствуя, как мокнет от слез его рубашка, Бенедикт осторожно покачивал Жизель за плечи и ласково гладил ее по вздрагивающей спине.

— Ты не должна нести эту ношу одна, — растерянно пробормотал он. — Вспомни о том, что я рядом с тобой.

— Ты не всегда хочешь быть рядом, но я не виню тебя.

Вздрогнув, Бенедикт еще крепче сжал ее худенькие плечи. Положа руку на сердце, сейчас ему действительно хотелось быть где-нибудь подальше отсюда, но даже самым плохим мужьям иногда хочется притвориться хорошими.

— Не думай об этом. Сейчас я здесь, потому что мне этого хочется..

Жизель в отчаянии кусала губы. Ее дрожащие мокрые ресницы сомкнулись. Громко шмыгнув носом, она вытерла их платком.

— Знаю, что последнее время я была не очень хорошей женой для тебя…

Бенедикт вздохнул.

— Кто старое помянет, тому глаз вон. Не кори себя, ведь и я не был примерным мужем.

Возникла напряженная тишина, нарушаемая лишь завываниями ветра за ставнями.

— Я знаю о тебе и Джулитте, — вымолвила наконец Жизель.

Сердце Бенедикта тревожно забилось-, и он понял, что жена, не отнимавшая голову от его груди, заметила это.

— Я знаю, что вы любите друг друга.

— Все уже в прошлом, — сказал Бенедикт, собравшись с духом. — Всему виной весеннее безумие… Оно заставляет кровь вскипать в венах. Теперь Джулитта счастлива с Моджером, а я здесь, с тобой. Пойми, мужчина начинает искать тепло на стороне только тогда, когда холодеет семейный очаг. Ты должна сделать что-то для того, чтобы я не уходил.

Жизель робко подняла на него покрасневшие от слез и усталости глаза.

— Я постараюсь, — неуверенно пообещала она.

— Мы вместе постараемся. — Он нежно поцеловал ее сначала в соленую от слез щеку, затем в губы.

Жизель, казалось, обдумывала заключенное соглашение Потом она сказала:

— Я пообещала маме, что сделаю кое-что, о чем она меня попросила..

— Что именно?

— На освящении монастыря одна женщина рассказывала нам о своих паломничествах к святым мощам. Мама хочет, чтобы я отправилась в Компостелу и помолилась за ее душу. Я привезу оттуда какую-нибудь реликвию для нашего монастыря.

Бенедикт сосредоточенно размышлял над услышанным. Зная, с каким отвращением Жизель относилась к любым путешествиям, он с трудом представлял ее в роли паломницы, да еще отправляющейся в далекую Испанию. Она была создана для спокойной, степенной жизни в замке и только здесь, среди знакомых вещей вроде шитья, пряжи, хозяйских дел и молитв, чувствовала себя как рыба в воде. Любые перемены в этом мирке выбивали Жизель из колеи… Даже поездки в Руан, не говоря уже об Улвертоне, становились для нее пыткой. Теперь Бенедикт понял причину ее слез. Жизель не смела пойти против воли матери, поэтому ничто, даже страх, не могло помешать ей отправиться в Компостелу. Впрочем, он и не собирался отговаривать ее от поездки. Похоже, Арлетт впервые велела дочери что-то дельное.

Приняв решение, Бенедикт пробежался пальцами по плечам жены. Жизель подняла глаза и испуганно взглянула на него в ожидании реакции… Он улыбнулся.

— Я сам отвезу тебя к могиле святого Иакова. И если по дороге встречу хороших лошадей, то куплю их. Испанские скакуны считаются лучшими на всем белом свете. — Его глаза оживленно засверкали.

Похоже, судьба сама предоставляла ему шанс осуществить заветную мечту. Все складывалось как нельзя лучше: Жизель получит пару старых костей и вдоволь помолится, а он сможет подыскать подходящих лошадей для разведения породы. Кроме того, за эти несколько месяцев Руфус если и не забудет о проступке дерзкого торговца, то уж наверняка обратит свой ищущий жертву взгляд на что-нибудь другое, и тогда Бенедикт сможет тихо-мирно вернуться в Улвертон.

Жизель тщательно вытерла слезы и спрятала платок в рукав.

— Ты действительно намерен сопровождать меня к могиле святого Иакова?

В ее голосе прозвучали растерянность и недоверие. Сейчас она нуждалась в той защите и поддержке, которую всегда получала от матери, и не знала, сможет ли муж дать то же.

— Можешь не сомневаться. Я серьезен как никогда, — ответил Бенедикт.

На Пасху, накануне отъезда, Бенедикт отправился с визитом в Фоввиль. Копыта лошади увязали в грязи, холодный пронизывающий ветер доставал до костей. Расплывчатое апрельское солнце сияло ярко, но еще не грело. На ветвях деревьев только-только проглядывали крохотные зеленые листочки.

Из-за частокола виднелись крепкие, надежные стены Фоввиля. Ставни окон, выходящих на покрытый весенней грязью двор, были распахнуты настежь. На грядках небольшого огорода зеленели шалфей и лаванда, рядом торчали бледно-желтые стебельки руты и тоненькие побеги укропа. Среди них, важно кудахтая, расхаживали две курицы.

— А ну, пошла вон, паршивая дворняга — взмахнув метлой, пронзительно крикнула стоявшая в дверях кухни служанка. Из-под ее ног выскочила и метнулась прочь рыжая собака с окровавленным куском мяса в зубах. Торжествующе сверкая глазами, она прошмыгнула мимо опешившего гостя, распугала бросившихся в разные стороны кур и скрылась за воротами.

— Клянусь, госпожа, если Эрну Хантсман не уберет с глаз моих эту бестию, метлы отведает он сам!

— Все в порядке, Эда, успокойся. Я поговорю с ним сама, — донесся из дома звонкий голос Джулитты.

Услышав его, Бенедикт вздрогнул. Он уже сомневался, правильно ли поступил, приехав сюда.

— Эта собака уже не в первый раз ворует у меня мясо. — Эда огляделась вокруг, ища взглядом окаянную дворнягу, и наконец заметила Бенедикта. Чуть не подпрыгнув от удивления, служанка густо покраснела и сухо кивнула в знак приветствия. Потом она оглянулась и позвала хозяйку.

К тому времени, когда Джулитта вышла во двор, Бенедикт успел спешиться Она была одета в коричневую шерстяную тунику, из-под которой виднелась рубашка кремового цвета. На простеньком кожаном ремне висела связка ключей, маленькие ножницы и столовый нож в ножнах Заплетенные в косу волосы прикрывал платок, на шее блестел бронзовый крестик. Глаза Джулитты сверкали, как синие сапфиры Увидев Бенедикта, она слегка покраснела.

— Войдешь в дом?

Бенедикт улыбнулся и покачал головой.

— Благодарю за великодушное приглашение, но принять его не могу. Боюсь, мне вообще не следовало приезжать сюда.

Скрестив руки на груди, Джулитта прижалась спиной к дверному косяку.

— В таком случае, зачем же ты приехал?

— Я взял у тебя многое, но кое-что могу вернуть. Правда, я не уверен, что Моджер одобрит мой поступок, но надеюсь, он проявит снисхождение. Я слышал, что в последнее время ваши отношения значительно улучшились.

— Мне говорили то же самое о вас с Жизелью. Как я понимаю, вы вдвоем отправляетесь в дальнее паломничество?

Он кивнул.

— Да, в конце месяца. Я приехал попрощаться.

— Еще одно прощание? — Джулитта насмешливо выгнула бровь.

Бенедикт инстинктивно поежился под ее пристальным взглядом. Затем, смущенно прокашлявшись, шагнул в сторону и указал на молодую кобылу, привязанную к седлу.

— Я привез твою лошадь. Ее хотел, но не смог заполучить король английский Руфус. Это одна из причин, по которым я вынужден отправиться в дорогу. Оставлять кобылу в Улвертоне было небезопасно.

Джулитта посмотрела на лошадь и снова перевела взгляд на Бенедикта.

— Фрея? Это Фрея?

— Что скажешь?

Вместо ответа молодая женщина подбежала к лошади и, не сводя с нее восхищенных глаз, воскликнула:

— О, как она прекрасна! — Она обошла вокруг Фреи, ласково поглаживая ее упругое тело. — Я же говорила Моджеру, что из нее выйдет толк. Она приучена к седлу?

Бенедикт просиял.

— Разумеется.

— Пожалуйста, помоги мне сесть в седло. Бенедикт не верил своим глазам. Он воочию видел ту непосредственную, своенравную девушку, чей образ трепетно хранил в памяти. Бенедикт поддержал Джулитту и помог ей взобраться на спину кобылы. Она закинула ногу так резко, что ее юбка затрещала по швам. Недолго думая, Джулитта прищелкнула языком и торопливым жестом подняла подол почти до колена, обнажив натянутый на ногу зеленый чулок.

Бенедикт отвязал поводья от седла Сайли и с почтительным поклоном протянул их Джулитте.

Счастливо рассмеявшись, она сдавила коленями бока лошади и направила ее по кругу вдоль забора. Желтые пятна на шелковистой шкуре Фреи переливались на солнце. Бенедикт с удовольствием и болью в душе наблюдал за всадницей, находя в ее горделивой осанке и манере держаться в седле что-то неуловимо знакомое. Да, сейчас она напоминала отца. Джулитта выглядела такой прекрасной и независимой, что Бенедикт живо представил ее в кольчуге и шлеме, с мечом на бедре и щитом в руке. Хотя нет, она больше напоминала дикую валькирию, сзывающую героев на пир. Бенедикт даже не догадывался, что так когда-то выглядела и мать Джулитты, Эйлит.

Наконец всадница подъехала к нему. Ее глаза сияли, щеки полыхали.

— Фрея — само совершенство, Бен.

— Не торопись с выводами. Тебе лучше испытать ее на более далеких расстояниях.

— О, я непременно и с удовольствием последую твоему совету, хотя и заранее уверена, что она оправдает все мои ожидания. Ведь она побывала в твоих руках. — Грациозно соскользнув на землю, Джулитта поправила платье, прикрыв ноги. — Ты сказал, что ее хотел купить король Руфус? Я не ошиблась?

— Да, для своего прихвостня.

— Я рада, что ты отказал ему, — медленно проговорила она. — Наверное, теперь он относится к тебе без особой теплоты?

Передернув плечами, Бенедикт добродушно улыбнулся.

— Ничего страшного. К моменту моего возвращения Руфус уже забудет обиду и сменит фаворита. Привязанности королей недолговечны, их любимцы часто сменяют друг друга. Руфус привык относиться к ним, как к еде: высосал последние соки и выкинул кости.

Джулитта ласково погладила кобылу по морде.

— Ты как-то рассказывал мне, что Руфус строил тебе глазки и был не прочь отужинать и тобой.

— Ни тогда, ни во время нашей последней встречи у меня не возникло желания быть поданным ему на блюде. Пусть довольствуется мальчиками. Пусть его священники замаливают королевские грехи, а я решил удалиться от всего этого подальше и по воле Господа направлю свои стопы к Компостеле. — Бенедикт вставил ногу в стремя, запоздало сожалея о том, что с самого начала отказался войти в дом.

— Раньше ты относился к воле Господа прохладнее, — обронила Джулитта.

— По-моему, я и сейчас отношусь к ней все так же. Жизель думает иначе. Кто знает, возможно, она права.

Джулитта неопределенно пожала плечами. Некоторое время оба молчали.

— Кроме того, у меня есть свой интерес в этом путешествии, — сказал Бенедикт. — Я надеюсь купить нескольких испанских жеребцов, а затем спарить их с улвертонскими кобылами. Табуну нужна новая, свежая кровь.

Джулитта отрешенно кивнула головой. Чувства, всколыхнувшиеся было в ее душе, исчезли — она снова превратилась в вежливую хозяйку, которая любезно прощалась со случайным гостем Ее глаза смотрели на Бенедикта и в то же время словно не замечали его.

— Пожелай мне удачи, — попросил он, направляя Сайли к воротам. Ему вдруг захотелось как можно скорее покинуть Фоввиль. Казалось, что здесь не хватало воздуха, а двор замка вдруг стал слишком тесным. Бенедикт пришпорил коня — и тот сорвался с места, унося всадника прочь.

— Счастливого пути и благополучного возвращения! — крикнула ему вслед Джулитта, но громкий стук копыт и шумное дыхание жеребца заглушили ее слова. Подобрав юбки, она хотела побежать за ним, но не успела сделать и шага, как увидела въезжающего во двор мужа. Моджер и Бенедикт встретились у самых ворот. Джулитта стояла и молча смотрела на них.

Окинув Бенедикта враждебным взглядом, Моджер посмотрел на жену. Гость натянул поводья, уступая дорогу хозяину.

— Это был всего лишь мимолетный визит вежливости, — сказал он. — Я привез Джулитте прощальный подарок Если в тебе есть хоть капля здравого смысла, ты тоже примешь его.

— Тебе ли говорить о здравом смысле, — фыркнул Моджер. — Насколько я знаю, каждое твое появление предвещает бурю Кажется, ты прощаешься уже не в первый раз, я не ошибаюсь? Скатертью дорога! — Он взмахнул рукой в направлении дороги.

С трудом удержавшись, чтобы не наговорить глупостей, Бенедикт молча выехал за ворота.

Подъехав прямо к дому, Моджер спешился.

— Чего он хотел? — раздраженно спросил он.

— Они с Жизелью отправляются в паломничество в Испанию. Он заехал попрощаться, — ответила Джулитта, гадая, в каком настроении приехал муж. Хмурое выражение его лица не говорило совершенно ни о чем, так как оно было, похоже, вечным.

— Он сказал, что привез тебе подарок.

— Да. — Джулитта указала на кобылу. — Ты, наверное, не помнишь ее?

— С какой стати я должен ее помнить? — Моджер передал поводья конюху и подошел к Фрее. Он пробежал руками по ее ногам, проверил копыта, а затем осмотрел целиком все ее тело, искушенным взглядом оценивая пропорции. На долю секунды в его глазах промелькнуло выражение неподдельного восхищения. — С какой стати? — повторил он, так и не дождавшись от жены ответа.

— Ты помнишь тот день, когда я просила тебя купить у заезжего торговца кобылу с жеребенком, а ты отказался? — робко начала Джулитта.

— Нет, не помню. Я… — буркнул Моджер и замолчал, видимо осененный догадкой. — Полагаю, это и есть тот самый жеребенок, — вымолвил он.

Джулитта кивнула.

— Мне не нравится, что он приезжал в Фоввиль в мое отсутствие. Не нравится, что он дарит тебе подарки.

— Он подарил мне всего один, — выпалила она. — К тому же это был прощальный визит. Спроси у слуг, если не веришь мне.

Глаза Моджера хищно сузились.

— Возможно, я именно так и поступлю. — Он скрестил руки на груди… — Надеюсь, ты не забыла, что по закону все твое имущество на равных правах принадлежит и мне.

— Ты не посмеешь отобрать ее у меня, — сердито воскликнула Джулитта.

— Это решу я, — сухо ответил Моджер и потер переносицу.

— Но она моя! Она создана для меня! — с еще большим жаром заговорила Джулитта, позабыв об осторожности и степенности. — Бенедикт сразу понял это, почему же ты не можешь понять Может, ты чего-то боишься?

Его лицо помрачнело.

— Попридержи-ка язык, если не хочешь, чтобы я его подрезал, — грозно молвил он. — Бенедикт для меня глупый слабак, ничтожество. Я презираю его. Впрочем, он даже недостоин моего презрения. И я никого и ничего не боюсь.

— В таком случае докажи это и позволь мне оставить Фрею себе, — с вызовом заявила Джулитта, приняв воинственную позу и дерзко вздернув подбородок.

— А ты готова доказать, что он ничтожество и для тебя? — Моджер шагнул вперед Она увидела в его глазах и безудержное желание, и мучительное сомнение, и потребность в вере.

— Да, для меня он ничтожество, — солгала она, не моргнув глазом. — Мой муж — ты.

— Верно, а потому ты обязана меня слушаться. — Моджер взял жену за руку и потащил ее к дверям дома.

— Я могу оставить кобылу? — спросила она, когда они вошли в спальню.

Сгорая от желания, Моджер резко притянул ее к себе. Скромно потупив взгляд и напустив на себя смиренный вид, особенно нравившийся супругу, Джулитта подчинилась его воле.

— Время покажет, — уклончиво бросил он. Однако Джулитта уже знала, что выиграла эту битву.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ

Похоже, собирался дождь. Бенедикт задрал голову и посмотрел на небо, всего час тому назад по-летнему чистое и синее. Теперь над Пиренеями нависли серые грозовые тучи. Они медленно надвигались на паломников, грозя застигнуть их посреди дороги, которая, извиваясь между горных кряжей, спускалась к плодородным равнинам королевства Кастилии.

Даже сейчас, в разгар лета, холодные черные ветры пробирали до костей, а обильные и бурные дожди размывали дорогу, делая ее почти непроходимой. Время от времени путники начали сожалеть о своем решении совершить паломничество.

Если бы Бенедикту довелось отправиться в дорогу одному, он бы непременно воспользовался одним из торговых судов отца. Но Жизель ненавидела море: едва она ступала на палубу, как ее начинало тошнить. К тому же, по ее мнению, всякий настоящий паломник обязан был посетить все соборы, монастыри и аббатства, которые попадутся на пути, и поставить в них по свече за душу того, с чьим именем отправился в дорогу.

Первую свечу супруги зажгли в Руане. На данный момент, когда они преодолевали очередной горный перевал, за их спиной оставалось почти семь сотен миль, щедро уставленных жертвенными огнями, освещавшими Арлетт дорогу на небеса.

Тучи все-таки настигли их, и почти тотчас упали первые капли дождя, холодные и тяжелые, как серебряные монеты, лежавшие в кошельке Бенедикта. Испуганно вскрикнув, Жизель надвинула на лицо шляпу с широкими полями — такие носили все паломники. Путники, из соображений безопасности старавшиеся держаться вместе и ехавшие вместе с ними, начали суетливо рыться в дорожных мешках, доставая накидки.

— Далеко ли еще до постоялого двора? — спросил торговец из Бордо у Понса, маленького щуплого проводника-баска.

— Час или два пути, — с жутким акцентом, делавшим его речь почти непонятной, ответил тот. — Мы успеем добраться до темноты.

Раздраженно посмотрев в спину Понсу, легко и упруго зашагавшему вперед, торговец обернулся к Бенедикту.

— По-моему, мы заплатили ему достаточно щедро. Или даже более того. Этим горцам нельзя доверять. Они скорее перережут вам горло, чем выкажут должное уважение.

Бенедикт промолчал. Тщедушный баск с плутовской физиономией не вызывал у него опасений. Он нравился ему куда больше, чем торговец из Бордо, важный и напыщенный как индюк. Всю дорогу он только и делал, что расхваливал себя, и все давно уже знали, какой богатый, умный и могущественный человек их спутник. Бенедикт старался избегать его.

Нисколько не задетый его молчанием, торговец переключил свое внимание на других паломников. Отряд состоял из восьми человек. Супруги де Реми, торговец, три клюнийские монахини, священник, пользовавшийся покровительством Бенедикта и Жизели, и бродячий музыкант, знавший множество как духовных, так и богохульных песенок, которые он распевал всю дорогу.

При первых каплях дождя менестрель спрятал свою драгоценную арфу в футляр и прикрыл капюшоном рыжие кудри. Монахини увлеченно щебетали с торговцем. Священник, спрятавший лицо в недрах широкого капюшона и укрывший руки в длинные рукава рясы, так же, как и Бенедикт, упорно хранил молчание.

Дорога резко сузилась и превратилась в тонкую белую ленту, зажатую между отвесной скалой с торчащими пучками травы и обрывистым склоном.

Сквозь пелену дождя Бенедикт различил зеленые верхушки сосен, примостившихся среди серых, как грозовые тучи, каменных глыб, лежавших на дне ущелья. Узкий горный ручей стремительно нес свои воды. Зрелище завораживало и в то же время пугало. Бенедикт не мог оторвать глаз от воды, плещущейся далеко внизу, и осознавал, что ему было достаточно сделать один-единственный неосторожный шаг, чтобы сорваться и камнем полететь с обрыва.

Всю дорогу ехавшие бок о бок, путники выстроились в цепочку… Жизель, словно окаменев, неподвижно сидела в седле, боясь пошевелиться и стараясь не заглядывать в ущелье. От страха она так плотно сжала губы, что они побелели. Бегло взглянув на жену, Бенедикт иронично усмехнулся. Как странно: стоя на коленях в построенной человеческими руками церкви, она на все лады прославляла Господа, а теперь пришла в ужас, лицом к лицу столкнувшись с его творением.

Где-то вдалеке грянул гром, тучи приобрели зловещий багровый оттенок. Лошадь торговца, жалобно заржав, попятилась назад. Камни из-под ее копыт сорвались вниз и гулко загрохотали глубоко внизу. Монахини начали усердно молиться, но приближающийся с востока гром заглушил их тонкие голоса, как и звучный баритон подхватившего молитву священника.

Вскоре среди клубящихся в вышине туч сверкнула молния. Раскаты грома стали еще более оглушительными. Жеребец торговца круто развернулся и, встав на дыбы, передними копытами толкнул в грудь привязанного веревкой к его седлу навьюченного пони. Маленькая лошадка потеряла равновесие и начала сползать по обрыву, увлекая за собой лошадь торговца — лицо всадника исказила гримаса ужаса, рот открылся в беззвучном крике.

Недолго думая, Бенедикт соскочил со спины Сайли и перерезал ножом веревку. Пони рухнул вниз. Вскоре все услышали стук упавшего на камни тела.

Промокший до нитки Бенедикт взял лошадь торговца под уздцы и повел по тропе.

— Спешивайтесь и идите за мной, — раздраженно бросил он тучному всаднику и оглянулся. Остальные паломники, потрясенные случившимся, застыли на месте как вкопанные. — Вы все, тоже быстрее спешивайтесь. По крайней мере, останетесь в живых, если лошадь сорвется в пропасть.

Перепуганные до смерти люди немедленно последовали его совету. Торговец соскочил на землю последним. Его огромный живот тяжело колыхался при каждом движении. От страха он еле держался на ногах.

— Вы не должны были перерезать веревку, — вместо благодарности возмущенно воскликнул толстяк.

— Неужели? — спросил Бенедикт. — Вам действительно так хотелось рухнуть в пропасть вместе со своим жеребцом? — Он всучил поводья в трясущиеся руки торговца и взял под уздцы Сайли.

Вернувшийся, чтобы выяснить причину задержки, Понс нисколько не удивился.

— Такое случается, — заметил он, пожав плечами. — Вам еще повезло, что лошадь была вьючной. — Его оценивающий взгляд остановился на Бенедикте. — Значит, это ты перерезал веревку?

— Да. Я не видел другого выхода.

— Ты правильно поступил, франк, — сказал Понс. — Не такой глупый, как все остальные. — Он повернулся и зашагал вперед, быстро исчезая за стеной дождя.

Что-то в голосе проводника насторожило Бенедикта В нем слышалась смутная угроза.

Погода становилась все хуже и хуже, а паломники продолжали путь. Теперь они шли очень осторожно. Спустя сотню ярдов тропа расширилась так же неожиданно, как и сузилась, и взглядам путников открылась долина Хотя под ногами снова была твердая почва, никто не решался сесть в седло. Замерзшие, подавленные и промокшие, странники уныло брели вперед, не замечая красот окружающего пейзажа. Дождь продолжал лить как из ведра.

Путаясь в отяжелевших от воды юбках, Жизель еле передвигала ноги.

— Заткни подол за пояс, так будет легче идти, — посоветовал ей Бенедикт, когда она, пошатнувшись, чуть не упала.

— Это очень неприлично, — возразила Жизель.

— Да кто на тебя смотрит? — сердито буркнул Бенедикт. — Неужели ты думаешь, что сейчас кого-то волнуют правила этикета?

С дрожащими губами, она неуклюже приподняла подол платья и заправила его за пояс. Наблюдавший за ней Бенедикт раздраженно скрипнул зубами. Временами, особенно в такие моменты, как сейчас, он особенно остро тосковал по сообразительной и практичной Джулитте Уж она-то, и глазом не моргнув, поддернула бы юбку, а то и сменила бы ее на широкие мужские штаны… И никаких угрызений совести или мыслей об этикете.

Наконец усталые путники добрались до постоялого двора, расположенного в долине. Вопреки всеобщим ожиданиям, он представлял собой просторную, но жалкую лачугу с низкой и дырявой крышей, покрытой соломой Дождь лил все сильнее Хозяин постоялого двора сказал, что его заведение набито постояльцами, спящими по трое на одной кровати, и не способно вместить больше ни одного человека. Но долгие уговоры и щедрое вознаграждение сделали свое дело. В конце концов он согласился впустить поздних гостей в зал, предложив им для ночевки место у камина. Возмущенные крики торговца, требовавшего для себя более достойного ложа, не произвели на хозяина ни малейшего впечатления.

— Да будь вы самой царицей Шебой, вам все равно пришлось бы спать на полу, — невозмутимо заявил он. — Если уж решились отправиться в такое дальнее путешествие, то должны радоваться и конюшне. Ваш Господь, кажется, не брезговал и ею, когда хотел спать.

После убогого ужина торговец все-таки заснул на рассыпанных по земляному полу грязных и мокрых опилках вблизи чадящего камина. А Бенедикт и на самом деле пошел в конюшню, где было много душистого и сухого сена.

Пришедшая туда вместе с ним Жизель первым делом спряталась за копну соломы, чтобы сменить промокшую насквозь одежду на чуть более сухую, лежавшую в дорожном мешке. Раздевшись до нательных штанов, Бенедикт вырыл в стогу сена что-то вроде глубокой норы Одежду он разложил рядом, понадеявшись, что к утру она высохнет.

За ужином молодой человек даже не притронулся к отвратительному вареву, которым хозяин потчевал постояльцев, и решил перекусить сейчас. Удобно развалившись на сене, он порылся в своем мешке и вытащил оттуда скромные припасы: несколько зачерствевших овсяных лепешек, изюм, мед, сушеные фиги, крохотный кусочек сыра и фляжку разбавленного родниковой водой вина.

Выйдя из своего укрытия и увидев полуголого мужа, Жизель слегка покраснела.

— В сене будет тепло, — сказал он. — Кроме того, я не хочу спать в мокрой одежде. Советую и тебе поступить так же.

Щеки Жизели заалели еще ярче, она инстинктивно схватила в горсть крестик и висящий рядом с ним крохотный футляр с крышечкой, украшенной сверкающими гранатами и изумрудами. Внутри лежали три ресницы, якобы принадлежавшие самой Марии Магдалене Эта безделица стоила столько же, сколько и превосходный боевой конь, но Жизель не считала, что потратилась зря У Бенедикта было на этот счет свое мнение, но в конце концов он решил не обострять отношения с женой.

— Садись. — Он жестом пригласил Жизель к скромной трапезе.

Она послушно села и тщательно прикрыла ноги платьем Ее смущал обнаженный торс мужа, его плечи и грудь, узкая полоска волос, убегающая от сосков вниз по мускулистому животу к поясу штанов Отведя глаза, Жизель откусила кусочек фиги и запила его маленьким глотком из фляжки.

Проголодавшийся за день Бенедикт с удовольствием проглотил и сыр и все остальное Жизель отдала ему свою порцию и съела только медовый пряник. Она настолько устала и ослабла, что даже потеряла аппетит.

Когда все было съедено, в конюшню ввалился Понс, обнимавший за талию смеющуюся женщину с распущенными каштановыми волосами. Лиф ее платья был бесстыдно расстегнут.

Разочарованный, Понс застыл в дверях, враждебно разглядывая Бенедикта и Жизель.

— Я думал, что вы остались в зале. Обычно в конюшне ночую я.

Бенедикт повел рукой вокруг.

— Здесь достаточно места.

Шепнув что-то баску на ухо, женщина высвободилась из его объятий и исчезла в ночи. Тот, нахмурившись, бросил свирепый взгляд на чужаков, вторгшихся в его владения.

— Здесь небезопасно. Вам лучше держаться вместе с остальными.

Бенедикт выгнул бровь.

— Я могу постоять за себя и предпочитаю остаться здесь.

Понс обернулся на двери конюшни и помрачнел еще больше.

— Вы, франки, думаете, что весь мир принадлежит вам, да?

Бенедикт хотел было сказать ему что-нибудь резкое, но, заглянув в темные глаза баска, вспомнил о легендарной вспыльчивости горных проводников и решил промолчать.

Понс повернулся, чтобы уйти, но затем передумал и навалился плечом на дверной косяк.

— Вижу, путешествие утомило тебя меньше, чем твоих спутников, — сказал он не миролюбиво, но с любопытством. На его поясе по одну сторону висел огромный охотничий кинжал, по другую — узкий столовый нож. Вынув тот, что поменьше, баск принялся вычищать им грязь из-под ногтей. Он явно старался произвести впечатление.

— Я привык к дальним дорогам, — ответил Бенедикт, не сводя глаз с ножа в руках собеседника. Сидевшая рядом Жизель оцепенела от страха.

— Значит, ты торговец?

— Что-то в этом роде. Я развожу лошадей — боевых коней и вьючных пони.

Понс кивнул головой.

— В Кастилии и Наварре ты найдешь самых лучших лошадей на всем Божьем свете.

— Знаю.

— Ты и приехал сюда за ними, верно?

— Возможно.

Баск смачно причмокнул.

— Но хорошие лошади дорого стоят. Хватит ли у тебя серебра?

— Там будет видно.

Понс снова кивнул. В его глазах появился какой-то странный блеск.

— Я ведь тоже торговец. Моя семья торгует с твоей страной, франк. — Вытерев лезвие ножа о штаны, он ловким движением всунул его в ножны. — Теперь я вас покину. Спите спокойно. Мы с Маризой подыщем себе другое местечко. — Окинув супругов насмешливым взглядом, Понс с кошачьей ловкостью выскользнул за дверь.

Бенедикт долго смотрел в черный дверной проем.

— Нам лучше подыскать другого проводника. И чем скорее, тем лучше. Я чую неладное, — пробормотал он.

Жизель сжала свой драгоценный футлярчик. Ее серые глаза наполнились страхом.

— Мне тоже не нравится этот человек. Ему нельзя доверять, — прошептала она.

В первый раз за долгое время Бенедикт был хоть в чем-то абсолютно согласен с супругой.

Рассвет встретил паломников ярким солнечным светом. На ослепительно синем небе не было видно ни облачка. Окружающий пейзаж волшебно преобразился. Путники завтракали на лужайке за домом. Запах костра смешивался с ароматом жареной ветчины, свежего хлеба, парного молока и сливок.

Понс появился только тогда, когда его подопечные уже насытились и собирались вставать из-за стола. Схватив с подноса кусок хлеба и поддев на острие ножа ломтик мяса, он прохаживался по траве, поочередно кусая и то, и другое.

Судя по всему, пребывая в приподнятом настроении, баск весело насвистывал и что-то мурлыкал себе под нос Он как будто имел обыкновение меняться вместе с погодой. Правда, иногда в его намеренно расслабленных движениях чувствовалась некоторая напряженность, а по лицу пробегала тень озабоченности.

— Дорога подсохла, — сообщил он, — думаю, мы быстро доберемся до цели.

Спустя полчаса маленький отряд двинулся в путь. Дорога хоть и высохла, но осталась все такой же узкой: по обе стороны от нее громоздились обломки скал. К полудню приятное, ласкающее кожу тепло сменилось невыносимой жарой. Постепенно путники освободились от верхней одежды, бутыли с водой быстро опустели. Лицо торговца из Бордо окрасилось в цвет спелой шелковицы. Он изнывал от жары и беспрестанно жаловался на погоду, дорогу и все остальное, приставая ко всем спутникам по очереди, но чаще всего к Понсу.

Выслушивая возмущенные тирады толстяка, маленький баск все больше мрачнел и нервно теребил руками пояс. Казалось, он еле сдерживался, чтобы не заткнуть ими рот торговцу.

— Господи! Мог ли я предположить, что, покидая Бордо, расстаюсь с цивилизацией? — восклицал тот. — Если бы не моя любовь к Господу Богу и благословенному святому Иакову, я бы ни за что на свете не согласился отправиться сюда.

В следующую секунду Понс резко остановился. Его темные глаза хищно прищурились, грудь тяжело вздымалась. Похоже, он с трудом сохранял самообладание.

— За этим поворотом есть широкий ручей. Напоите лошадей и наполните водой бутыли. Я проверю дорогу впереди и вернусь, — сказал баск, но пошел не прямо, а свернул на уводящую влево тропинку и торопливо зашагал прочь.

— Куда это, интересно мне знать, вы направляетесь? — В наступившей тишине оклик торговца прозвучал, как щелчок хлыста.

Не оборачиваясь, Понс развел руками.

— Неужели вы полагаете, что сейчас я выложу вам все как на духу? Разве там, в Бордо, у вас не бывает никаких маленьких секретов от клиентов? — Он хмыкнул и зашагал дальше своей легкой, пружинящей походкой. Спустя несколько мгновений его тоненькая фигурка скрылась из вида.

Хладнокровие проводника еще больше взбесило торговца. Задетый за живое, он принялся сыпать в адрес Понса проклятьями.

Не испытывавший симпатии ни к тому, ни к другому, Бенедикт криво усмехнулся и зашагал к повороту. Все остальные двинулись за ним.

Огромные валуны разделяли большой ручей на несколько маленьких. Некоторые из них были узкими и глубокими, остальные — широкими и мелкими Паломники с удовольствием спешились, напоили лошадей и расположились на отдых. Прозрачная как стекло ледяная вода сверкала на солнце. Камни на дне походили на изумруды. Бенедикт напоил лошадей водой, следя, однако, чтобы они не выпили слишком много.

Одна из монахинь, стыдливо приподняв подол рясы и чуть-чуть обнажив худые белые ноги, осторожно ступила на мелководье и тихонько вскрикнула. Затем позвала двух своих сестер, предлагая последовать ее примеру. Некоторое время те с сомнением поглядывали на нее, но в конце концов тоже вошли в воду. Священник умылся и сел у воды, положив на лысину мокрый платок. Торговец скинул тунику и пристроился в тени лежащего в отдалении огромного камня. Тяжело отдуваясь, он обмахивался куском ткани.

Именно он умер первым.

Никем не замеченный Понс подкрался к ненавистному толстяку и перерезал ему горло, из которого тут же забил фонтан крови.

— Ты не ошибался насчет меня, — зловеще прошептал баск, зажав рот хрипящей в агонии жертве. — Я давно горел желанием пощекотать тебе шейку.

Бенедикт осознал, что на них совершено нападение, только тогда, когда в его тело вонзились две стрелы: одна в бок, другая в левую руку. Увидев, что муж как подкошенный рухнул в воду, Жизель с криком ужаса бросилась к нему, но в следующий миг тонко просвистевшая в воздухе стрела оборвала ее крик навеки.

Вода окрасилась в алый цвет, красные полосы, похожие на развевающиеся на ветру праздничные ленты, поплыли вниз по течению. Но Бенедикт уже не видел ничего вокруг. Он лишь ощущал чудовищную боль и чье-то тело, навалившееся на него сверху. От этого было еще больнее. На губах появился привкус крови, затем в горло хлынула ледяная вода. Задыхаясь, Бенедикт начал судорожно хватать ртом воздух. Он попытался, но не сумел поднять голову, зато увидел, кто лежал сверху. Широко открытыми от удивления глазами на него смотрела мертвая Жизель. Бенедикт, попытался произнести ее имя, но из его горла вырвался глухой хрип. А потом на землю пал беспросветный мрак.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ

Небо было чистым, но это не мешало едущему по горной дороге в сопровождении небольшого отряда Фейсалу ибн Мансуру, мавританскому лекарю, состоящему на службе у господина Родриго Диаса де Бивара, витать в облаках.

Уставший от долгого сидения в жестком, неудобном седле, Фейсал мечтал о доме и мягкой перине, а когда ненадолго прикрывал глаза, то ясно видел умиротворенное и улыбающееся лицо своей жены Мэриам, растирающей ему ноги перед сном. До него доносился даже радостный смех детей, резвящихся рядом.

Его мул споткнулся и испуганно заржал. Вздрогнув и открыв глаза, Фейсал мигом рухнул с небес на землю. Перед ним предстала жуткая картина. На полянке возле широкого каменистого ручья были беспорядочно разбросаны бездыханные тела, похожие сейчас на тряпичных кукол.

— О, Аллах Всемогущий! — воскликнул лекарь и натянул поводья так резко, что застывший на месте мул чуть не сбросил его на дорогу. Над поляной парили коршуны и канюки. Два черных грифа, сидящие на одном из трупов, лениво взмыли в воздух и опустились на нижнюю ветку ближайшего дерева, застыв в ожидании.

Фейсал устало слез со спины мула и подошел ближе. С первого же взгляда он узнал в убитых христианских паломников: три монахини, священник, бродячий менестрель, два торговца и молодая женщина, все одетые скромно, но добротно. На еще влажной после вчерашнего дождя почве виднелись следы копыт, но лошадей видно не было. Фейсал не сомневался, что паломников перебили и ограбили местные разбойники, промышлявшие по дороге на Компостелу. Печально покачивая головой и причмокивая, лекарь переходил от тела к телу, надолго задерживаясь у каждого убитого, прижимая пальцы к его шее в надежде нащупать пульс и поднося к губам маленькое зеркальце. В глубине души он понимал, что надеяться не на что.

Вообще-то Фейсал свято верил в человеческую доброту и благородство. Служа у такого уважаемого человека, как господин Родриго, среди мавров больше известного как Сид, он не мог не научиться ценить людей и человеческую жизнь. Однако в такие мрачные моменты, как сейчас, маленький седобородый лекарь всерьез задумывался о природе людской жестокости и злобы. Это были те болезни, справиться с которыми наука врачевания не могла.

Воины вытащили из воды пронзенные стрелами тела женщины и мужчины. Почесав редкую бороду, лекарь направился к ним. Женщину стрела пронзила в спину и вошла прямиком в сердце. Судя по всему, несчастная умерла еще до того, как упала в воду. Фейсал печально посмотрел на ее стройное худенькое тело и приятное овальное лицо с тонкими чертами. Видимо, грабители обыскивали женщину в спешке и не обратили внимания на ее крепко сжатый кулак. Осторожно раздвинув мертвые пальцы, Фейсал обнаружил инкрустированный драгоценными камнями маленький футлярчик. Ему даже не нужно было открывать его, чтобы узнать о содержимом. В подобных футлярчиках хранились мощи святых. Он знал, что христиане относились к таким предметам с еще большим трепетом, чем к собственному богу, и понимал почему: изящные, красивые вещицы услаждали взор и вселяли надежду.

Вытащив из мертвого тела стрелу, Фейсал уложил женщину на землю. Затем повернулся к последнему убитому и невольно вздрогнул. Карие глаза молодого человека внимательно наблюдали за ним.

— Принесите одеяло, быстро! — прокричал он. — Один жив, но я не знаю, сколько он продержится. — Лекарь опустился на колени и, прижав пальцы к шее раненого, ощутил под ними немного замедленный, но довольно ровный пульс. Он быстро вытащил из-за пояса острый нож с изогнутым клинком. — Нет, нет, я не причиню вам зла, — заверил он, заметив, как округлились от ужаса глаза несчастного. — Я хочу вам помочь.

Если не слова, то его миролюбивый голос оказал на раненого должное впечатление, и тот успокоился.

Фейсал внимательно осмотрел стрелы, торчащие из тела жертвы, лихорадочно обдумывая, что с ними делать: вынимать или пока оставить на месте. В течение долгого времени путешествуя с армией господина Родриго, мавр приобрел богатый врачебный опыт и уже не раз сталкивался с похожими ранениями.

Солдаты принесли одеяло и укрыли им раненого, оставив открытыми левый бок и плечо. Осторожно разрезав ножом рукав, лекарь обнажил поврежденную стрелой плоть. К счастью, рана на руке оказалась не слишком серьезной: острие стрелы повредило только кожу и мышечную ткань.

— Сейчас будет больно, — предупредил Фейсал по-французски, поймав встревоженный взгляд молодого человека.

— Делайте все, что нужно, — прохрипел паломник, облизнув пересохшие губы.

Мавр крепко обхватил стрелу обеими руками и резким сильным рывком отломал древко Тело раненого выгнулось, дыхание стало прерывистым. Не теряя времени, Фейсал достал из мешочка, висящего на поясе, маленький флакон, открыл его и вылил на кровоточащую рану несколько капель прозрачной жидкости. Молодой человек вскрикнул от боли.

— Сожалею, — обронил Фейсал, — но только так можно очистить рану. Позднее я извлеку наконечник стрелы, а сейчас посмотрю, что с бедром.

Раненый лежал с закрытыми глазами и тихо стонал. Один из воинов, мужчина лет тридцати с небольшим по имени Анджело, присел на корточки и встревоженно поинтересовался:

— Он будет жить?

— Трудно сказать, — ответил лекарь, не отводя глаз от паломника. — Он достаточно силен и вынослив и только поэтому жив до сих пор. Находится в полном сознании, понимает, что я делаю, и способен реагировать на происходящее. Теперь все зависит от того, перенесет ли он дорогу. Единственное, что я могу сделать сейчас, это выломать древко второй стрелы и попытаться согреть раненого — он насквозь промок. Извлекать наконечники в таких условиях я не рискну. — Фейсал не столько разговаривал с воином; сколько мыслил вслух, стараясь убедить себя в правильности решения.

— Но может ли он сидеть в седле?

— Ему придется. Я сяду позади него и буду поддерживать. — Сильные смуглые руки лекаря потянулись ко второй стреле.

Глядя на него, Анджело болезненно поморщился.

— Он ранен в живот?

— Не думаю. Для такого ранения он ведет себя слишком спокойно, — сказал Фейсал, внимательно осматривая рану. — Думаю, что ему просто повезло. У этой раны такой же характер, как и у первой — повреждены только кожа и мышцы. Внутренние органы, видимо, не задеты. — Быстрым движением сломав второе древко, он снова наклонился к ране и принюхался. — Я опасался, что острие могло повредить почку, но, к счастью, запаха мочи нет. Да, пожалуй, он выживет.

Фейсал снова достал бутылочку и прочистил вторую рану. Тело молодого человека опять забилось в конвульсиях боли, но быстро затихло.

Перехватив встревоженный взгляд Анджело, лекарь проверил у раненого пульс.

— Ничего страшного, просто он потерял сознание. В таком состоянии он даже легче перенесет дорогу. — Фейсал провел рукой по груди лежащего. Неожиданно его пальцы нащупали в подкладке рубахи что-то плоское, круглое и твердое. Монеты? Его догадка подтвердилась, когда он обнаружил еще несколько предметов такой же формы. Монеты зашила в подкладку умелая рука. Фейсал был уверен, что они составляли лишь малую долю того, чем владел незнакомец.

— Интересно, кто он? — пробормотал заинтригованный Анджело.

— Если Аллах будет милостив к нему, мы узнаем об этом из его собственных уст. — Поднявшись на ноги, мавр задумчиво почесал бороду. — Одежда выдает в нем франкского торговца, причем очень богатого. Полагаю, что на эту землю его привело не только желание совершить паломничество. Наше дело довезти его до Компостелы, а там господин Родриго сам разберется, что к чему.

Бенедикт попытался пошевелиться, но не смог. Казалось, кто-то приковал его к земле, вогнав в тело два толстых гвоздя. Он слышал крики и стоны, видел, как его спутники, захлебываясь в крови, падали замертво. Он попытался было позвать на помощь, но крик застрял в горле. Медленно погружаясь во тьму, он увидел мертвую Жизель.

Когда мрак расступился, Бенедикт понял, что попал в преисподнюю. Рядом с ним сидел на корточках темнокожий черт с черными как смоль глазами и редкой седой бородой. Тот ощупывал его раны и бормотал заклинания на странном гортанном языке. Молодому человеку показалось, что он услышал слово «Вельзевул». Время от времени черт переходил на беглый французский, однако Бенедикт закрывал глаза и притворялся, что ничего не слышит. Изредка к черту подходили странные люди, очевидно его подручные Несколько раз Бенедикта навещал священник в темно-коричневой рясе и с массивным серебряным крестом на груди. Он убеждал молодого человека чистосердечно покаяться в грехах, чтобы очиститься перед небесами Бенедикт не помнил, что он отвечал священнику. Скорее всего, действительно покаялся, потому что, очнувшись в следующий раз, почувствовал, что его переносица смазана еще не высохшим елеем. Неужели в аду исповедовали и совершали обряд миропомазания?

Осторожно приподняв веки, Бенедикт огляделся по сторонам. Но рядом, к его удивлению, не оказалось грозного судьи, готового провозгласить волю Господа. Он увидел холодные белые стены и высокий деревянный потолок, шкаф из темного дуба и закрытую нишу, под которой стояла масляная лампа. Через щель между ставнями пробивалась полоска солнечного света. Она падала на кровать и окрашивала покрывало в яркие цвета. На подоконнике лежали три крупных спелых апельсина. Бенедикт задумался: все, что его окружало, больше походило на рай, чем на ад. Кроме того, он чувствовал боль: левый бок от плеча от бедра полыхал пламенем, словно кто-то прижег его раскаленным железом.

Бенедикт чувствовал себя беззащитным, как жук, перевернутый на спину. Он отбросил правой рукой край покрывала и взглянул на свое покрытое кровоподтеками тело: белоснежная повязка, закрепленная булавкой, облегала левое предплечье, нижняя часть живота от последнего ребра до бедренной кости также была туго перебинтована. Бенедикт, который и раньше-то не отличался особой полнотой, сейчас исхудал настолько, что ни один стервятник не позарился бы на его кости.

При мысли о стервятниках он снова будто наяву увидел окровавленные тела, разбросанные на берегу ручья, и огромных черных птиц, кружащих над ними. Затем в его сознании всплыли еще более неприятные образы — падальщики в человеческом обличий. Они бродили среди трупов, и кинжалы в их руках то и дело опускались к мертвым, подобно птичьим клювам.

Тихий скрип половиц и ласковое шуршание шелковых одежд заставили Бенедикта очнуться. В следующее мгновение перед ним снова возник тот самый черт с орлиным носом и темными глазами, который уже являлся ему в видениях. Но сейчас молодой человек находился уже в достаточно ясном уме, чтобы узнать в «черте» невысокого мавра средних лет. Свободная туника незнакомца была сшита из желтого шелка, подчеркивавшего смуглость его кожи.

— Ага, наконец-то вы проснулись, — произнес посетитель вместо приветствия, тщательно выговаривая французские слова и обнажая в улыбке ослепительно белые зубы. — Я уже начинал опасаться, что вы так и не придете в сознание. Полагаю, вам не терпится узнать, кто я такой и куда вы попали, верно?

Бенедикт нервно облизал губы.

— Сначала я решил, что попал в ад.

Улыбка на лице мавра превратилась в лукавую усмешку.

— Многие так думают, когда приходят в себя и первым делом видят меня. Позвольте представиться: Фейсал ибн Мансур, лекарь, состоящий на службе у господина Родриго Диаса, больше известного как Эль-Сид. Да пошлет ему Аллах многие лета и милости!

На всякий случай Бенедикт постарался запомнить эти длинные имена Мавр выглядел так, словно, по его расчетам, они должны были произвести на раненого большое впечатление. Оба имени молодой человек слышал впервые.

— Сейчас вы находитесь в одном из замков господина Родриго, расположенном у дороги на Бургос, — невозмутимо продолжал мавр. — Мы обнаружили вас, полумертвого от холода и от ран, на отмели в маленькой горной речке неподалеку от Ронсеваля. К сожалению, вы единственный, кто остался в живых.

Бенедикт тяжело вздохнул, поняв, что часть видений оказалась правдой.

— Моя жена, — вполголоса обронил он. — Она лежала рядом со мной.

Лекарь скорбно покачал головой.

— Стрела поразила ее в сердце Должен признаться, вы шли по одной из самых опасных дорог.

— Мы совершали паломничество в Компостелу, чтобы помолиться там о душе матери жены. Жизель никогда не любила путешествия и отправилась в дорогу только потому, что хотела исполнить свой долг. — Глаза Бенедикта наполнились слезами. — Я решил поехать вместе с ней. Она думала, что рядом со мной будет в большей безопасности.

— Вы не хотите облегчить душу и поговорить со священником?

— О, нет! — почти вскричал, чуть не задохнувшись от волнения, Бенедикт. — Только не священник. — Устыдившись своей несдержанности, он робко поднял глаза на мавра и принялся рассматривать его с таким видом, с каким смотрят на диковинное существо, посаженное в клетку. — Мне хотелось бы сесть, но я почти не могу двигаться.

— Ничего удивительного. С такой раной, как у вас, любой другой не смог бы и пошевелиться Хвала Аллаху за то, что он помешал стреле войти в ваше тело на палец глубже. В противном случае вы бы, несомненно, погибли.

— Хвала Аллаху?! — изумленно переспросил Бенедикт, опасаясь, что попал из огня да в полымя.

— Разумеется, хвала Аллаху, — уверенно повторил мавр и, подхватив молодого человека за здоровую руку, подложил ему под спину несколько подушек и помог приподняться. Резкая вспышка боли, пронзившая все тело, на миг ослепила Бенедикта — он поморщился и запрокинул голову. Лекарь стоял, скрестив руки на груди, и терпеливо ждал, пока пациент придет в себя.

— Полагаю, вы уже заметили, что почти обнажены, если не считать, конечно, нательного белья, — сказал мавр, когда юноша открыл глаза. — Нам пришлось раздеть вас, чтобы выходить ваши раны. Когда вы сможете вставать, мы найдем для вас что-нибудь подходящее. Ваша рубаха заперта в сундуке в моей комнате. Если у вас был кошелек, то его, вероятно, забрали грабители.

Странный монолог мавра насторожил Бенедикта и заставил забыть о боли Он догадывался, что скромный паломник, таскающий с собой целое состояние, зашитое в подкладку рубахи, не мог не привлечь к себе интереса.

— У меня действительно был кошелек, и в нем находилось достаточно денег, чтобы подать милостыню нищим и заплатить за еду и ночлег. Но как вы, наверное, уже догадались, основная часть средств, которые я имел при себе, находилась не в нем.

Лекарь подошел к шкафу и достал из него кувшин с вином и кубок..

— Выпейте, — посоветовал он, — это поможет вам восстановить силы..

Сделав несколько глотков, Бенедикт опустил голову на подушки. Вся левая часть его тела ныла от боли.

— Долго ли я здесь пролежал?

— Три дня мы везли вас в замок и еще три дня вы пролежали здесь без сознания. Сегодня четвертый.

Бенедикт попытался собраться с мыслями. Ему казалось, что с момента грабительского нападения прошла целая вечность.

— А что с моей женой и другими паломниками? — медленно произнес он, словно боясь услышать ответ. — Я хочу сказать, как вы поступили с их телами?

— К сожалению, нас было слишком мало, чтобы забрать их с собой. Но мы собрали всех погибших и аккуратно сложили их вместе. И сообщили о случившемся священнику из ближайшей деревни. Он пообещал предать их земле согласно обычаю. Как только вам станет лучше, я смогу отвезти вас в то селение. Если захотите.

— Благодарю.

Фейсал с лукавым видом склонил голову набок.

— Однако мы до сих пор ничего о вас не знаем: ни имени, ни титула… Между собой мы называем вас «молодым франком», но этого, согласитесь, недостаточно.

Бенедикт слабо улыбнулся.

— Честно говоря, я бы и предпочел остаться. «молодым франком», но если вы хотите знать мое имя, то не стану его скрывать Меня зовут Бенедикт де Реми. Своим домом я считаю Нормандию и Англию. Мой отец процветающий виноторговец, а тесть разводит лошадей для "норманнских и английских дворов.

— Ага, понятно, — протянул Фейсал. Услышанное не произвело на него особого впечатления, но как-то заинтересовало. В отношении людской породы он разделял точку зрения, которой придерживался его могущественный господин, считавший, что о человеке следует судить по его делам, а не по деяниям отца и прочих родственников. — А что представляете из себя лично вы?

Бенедикт широко улыбнулся.

— Вы вправе думать, что родители послали меня в паломничество, чтобы укрепить мой дух и характер. Многие состоятельные люди "именно так и поступают со своими своенравными и непокорными отпрысками.

— Относительно вас, Бенедикт, у меня и в мыслях такого не было. Только Аллах способен увидеть, что у человека на сердце.

Бенедикт неопределенно передернул плечами.

— Вы хотите знать род моих занятий? Я помогаю тестю разводить лошадей и сопровождал жену к могиле святого Иакова, рассчитывая прикупить по дороге несколько иберийских жеребцов на развод. Моя мечта — вывести породу самых лучших боевых коней во всем христианском мире.

— И вас не пугает то, что вам, возможно, придется встречаться для этого с неверными? Ведь именно мусульмане в настоящее время владеют самыми лучшими боевыми конями.

Бенедикт снова улыбнулся.

— Не пугает. Я всегда готов к познанию нового и неизведанного… Вероисповедание не должно вставать на пути к достижению совершенства, разве не так?

Лекарь одобрительно кивнул головой.

— Но тверды ли вы в своих намерениях? Не измените свое решение, когда поправитесь?

Бенедикт вздохнул.

— Если я изменю его, то вся моя жизнь окажется бессмысленной. Как бы мне сейчас ни хотелось забиться в угол и спрятаться от людей, я знаю, что заставлю себя продолжать начатое. Поэтому я непременно доберусь до Компостелы и исполню предсмертное желание жены. И обязательно найду лошадей.

— Это хорошо, — после недолгого молчания заметил Фейсал. — Когда мы нашли вашу жену, она сжимала в кулаке футляр с мощами не известного мне святого. Сейчас он лежит там же, где и ваша рубашка, — в моем сундуке. Я знаю, что вы, христиане, трепетно относитесь к таким амулетам.

— Не все, — горько возразил Бенедикт. — Жизель не сомневалась, что такие футлярчики и их содержимое помогают человеку выйти невредимым из воды и огня. Я не очень-то верил в их чудодейственную силу и, как видите, выжил. А она умерла. Не зря в норманнских деревнях говорят: кто черту сродни, тот не пропадет.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ

Алтарь в крохотной часовенке сверкал так, словно был усыпан драгоценными камнями. Свет, исходящий от тонких остроконечных восковых свечей, выхватывал из темноты холодные каменные стены. Погруженные в полумрак, паломники, казалось, находились наедине с Богом. На обращенной к ним поверхности серебряного с позолотой креста, возвышавшегося над алтарем, словно рябь на воде, мелькали отражения огоньков. Сверху, обратив вниз смиренный лик, смотрела на молящихся статуя девы Марии, облаченная в голубые одежды. Лежащий у нее на руках круглолицый младенец Иисус поднимал деревянную руку для благословения. В ларе для пожертвований, стоявшем в ногах матери Божьей, можно было увидеть все: от простых цветочных венков и дешевых фигурок из глины и дерева до серебряных и бронзовых браслетов и крестов, инкрустированных полудрагоценными камнями.

Бенедикт, преклонив колени, стоял перед крестом и выкрашенной в неестественно розовый цвет статуей. От каменного пола тянуло холодом. Рана на бедре, растревоженная в дороге, мучительно ныла. Он встал с постели всего несколько дней назад и, как только почувствовал себя способным сесть в седло, приехал в селение, где похоронили Жизель.

Сейчас Бенедикт отчаянно пытался сосредоточиться на том, что происходило в часовне. Он знал, что должен хоть на несколько мгновений забыть о своих болях и несчастьях, попытаться отгородиться от кошмаров реальности… Ave Maria, Regina caelorum, Beata Maria… Перед глазами застыла блаженная улыбка девы Марии. Бенедикт сжал в ладони футляр с мощами — холодные выступы агатов и изумрудов впились ему в кожу.

Он решил оставить Жизель здесь, в крохотной деревушке, расположенной у дороги на Компостелу. Молитвы ежедневно проходящих мимо паломников успокоят ее душу. Мысль о том, чтобы разрыть могилу и достать из нее тело жены, казалась Бенедикту кощунственной и безумной Всю дорогу до деревни, милю за милей, молодого человека терзали сомнения. Они сдавливали его мозг подобно металлическому обручу, но в конце концов он решил поступить так, как задумал с самого начала.

— Сеньор Бенедикт, — окликнул его тихий чужой голос Затем кто-то негромко прокашлялся.

Оглянувшись, Бенедикт увидел Анджело Сжимая шляпу в руке, воин опустился перед алтарем на колени и перекрестился.

— Извините за беспокойство, — смущенно пробормотал он, — но господин Фейсал просил передать, что время поджимает Нам пора отправляться в путь, чтобы прибыть к месту назначения до темноты.

Бенедикт разжал пальцы и посмотрел на футляр.

— Я готов. — Поднявшись на ноги, он шагнул к статуе и положил у ее ног сверкающую камнями коробочку — она принадлежала Жизели и должна была остаться здесь У него в памяти навсегда запечатлелось восторженно-благоговейное лицо жены, когда она взяла из рук торговца мощами эту коробочку Она будто не верила своим глазам, дивясь, что такое чудо может существовать на свете и принадлежать ей. Бенедикт перекрестился и, не оглядываясь, вышел из часовни. Быстрым шагом он прошагал мимо кладбища, так и не заглянув на него Что он мог там увидеть, кроме свеженасыпанного холмика земли?

Фейсал уже ждал его, держа за поводья пегого андалузского мерина и невысокую крепкую лошадку, приобретенную специально для раненого Мавр посмотрел на молодого человека с сочувствием, но не сказал ни слова Бенедикт тоже хранил молчание Его сердце переполняла скорбь, в горле пересохло, в глазах жгло.

Они ехали в тишине довольно долго Светло-рыжая лошадка неторопливо вышагивала по дороге, проторенной сандалиями паломников Постепеннр боль в сердце Бенедикта немного стихла, глаза просохли от слез.

— Я не любил ее, — виновато произнес он, обернувшись к спутнику, — но она была частью моей жизни и частью меня самого. Теперь ее отрезали.

Фейсал кивнул, но не сказал ни слова, давая собеседнику возможность излить душу Опытный лекарь, он знал, что рана заживает быстрее, когда ее очищают.

— Нас обручили еще детьми Когда мой отец понял, что я разбираюсь в лошадях лучше, чем в винных бочках, он, заботясь о моем будущем, провел брачные переговоры со своим другом — самым лучшим коневодом Нормандии. — Бенедикт поморщился. — Беда только в том, что в итоге меня обручили не с той его дочерью.

Фейсал удивленно вскинул брови.

— У вашей жены есть сестра?

— Сводная Жизель была законнорожденной дочерью Рольфа Джулитту же родила его сакская госпожа.

— Госпожа?

— Другими словами, любовница Хотя я склонен думать, что на роль его настоящей жены больше годилась она, чем законная супруга, Арлетт.

— А-а-а.

Ненадолго воцарилась напряженная тишина. Бенедикт шумно вздохнул: говорить о Джулитте было неимоверно тяжело, хотя ее образ сиял в его памяти куда ярче, чем образ Жизели.

— В детстве Джулитта ходила за мной по пятам, болтая при этом без умолку. Помню, что считал ее забавной, но ужасно надоедливой маленькой девочкой. У нас была разница в четыре года. Однажды я спас Джулитту от рассвирепевшего гусака и с того дня стал ее героем. Она жить не могла без забав и проделок. И даже когда повзрослела, почти не изменилась. Я терпел ее выходки, как терпел бы их от младшей сестры.

Фейсал выразительно причмокнул.

— Вы хотите сказать, что с возрастом стали относиться к ней как-то по-другому?

— Обстоятельства сложились так, что мы не виделись много лет, и когда снова встретились, Джулитта только-только начала превращаться из девочки в женщину. К тому моменту я был уже восемь лет помолвлен с Жизелью. Наверное, разлука длилась слишком долго: я уже не мог относиться к Джулитте как к сестре. — По мере того как Бенедикт рассказывал молчаливому спутнику свою историю, его лицо становилось все мрачнее. — Я надеялся, что совместное паломничество поможет нам с Жизелью создать полноценную семью Теперь вы сами видите, что из этого вышло.

— Да, вижу. Вы оказались на перепутье, — философски заметил Фейсал. — И дальше вам предстоит нести тяжкое бремя в одиночку. Уверен, придет время — и все станет на свои места, а пока. Мужайтесь и терпите.

— Мудрость пророка? — спросил Бенедикт, разрываемый надвое отчаянием и жалостью к себе.

— Нет, совет друга.

Молодой человек вымученно улыбнулся.

— Хвала Аллаху! Надеюсь, он вознаградит меня за терпение.

— Хвала Аллаху! — с жаром откликнулся Фейсал, сложив руки в молитве.

Родриго Диас де Бивар, которого мавры называли Эль Сидом, что в переводе с их языка означало «господин», полностью соответствовал этому титулу. Сама его высокая фигура с широкими плечами и узкими, как у атлета, бедрами внушала уважение. Смуглое лицо с выпуклым лбом и волевым подбородком обрамляли зачесанные назад темные с проседью волосы, величественно ниспадавшие на воротник шелковой темно-красной туники. Эль Сид надевал ее по торжественным случаям, в обычные дни предпочитая стеганый золоченый жилет, перепоясанный ремнем, на котором висел неизменный меч.

Приближаясь к нему в сопровождении Фейсала, Бенедикт с интересом озирался по сторонам. Огромный зал напомнил ему зал в Улвертоне, хотя и превосходил его по размерам и богатству внутреннего убранства. В дерзких формах и красках гипсовой лепнины чувствовался мавританский дух. У камина лежал яркий ковер.

Пара поджарых белых псов в широких ошейниках бросились к Бенедикту и настороженно обнюхали его. Фейсала они поприветствовали игривым вилянием хвостами и радостным пританцовыванием. Мавр нежно потрепал псов по ушам, чем привел их в еще больший восторг.

Сидевший за столом в компании нескольких мужчин, Эль Сид поднял голову и, увидев лекаря, улыбнулся и показал ему место рядом с собой.

Не успел Бенедикт склониться в почтительном поклоне, как мавр схватил его за руку и потянул за собой. Собаки, виляя хвостами, путались под ногами. Поспешивший навстречу гостям слуга схватил псов за ошейники и отвел их в сторону.

— Итак, — заметил Эль Сид, извинившись перед собеседниками и обернувшись к Фейсалу и Бенедикту, преклонившим колени перед его резным креслом, — ты наконец-то соизволил вернуться, да? Я на пару дней отпустил тебя в горы собирать лечебные травы и ухаживать за больным другом, а ты совсем пропал из вида.

Сдержанные и суровые интонации в голосе Эль Сида заставили Бенедикта напрячься. Опасаясь навлечь на свою голову гнев, он бросил на хозяина замка взгляд из-под опущенных ресниц, увидел в его черных глазах лукавые искорки и успокоился.

— Искренне сожалею, мой господин. Я спешил предстать перед вашим светлым взором, но, увы, меня задержали похоронные дела. — Фейсал негромко крякнул и согнулся в поклоне еще ниже, будто приветствовал самого Аллаха.

Последние слова лекаря, видимо, обеспокоили Эль Сида.

— Надеюсь, господин Педро здоров?

— О, я оставил его в добром здравии, мой господин. Правда, теперь он время от времени будет ощущать неприятные боли в груди, но я дал ему великолепное лекарство, которое он должен принимать ежедневно. Если господин Педро последует всем моим советам, то проживет долгую жизнь.

Лицо Эль Сида прояснилось.

— Вот и хорошо. Я должен закончить с одним делом, а пока прошу вас обоих подняться и присесть вон туда. — Он указал на мягкую кушетку, стоявшую по другую сторону стола.

Фейсал и Бенедикт немедленно выполнили его распоряжение и сели за стол, где их уже ожидали принесенные слугой подносы с яствами и напитками. Последние несколько дней Бенедикт был погружен в мрачные раздумья и почти не думал о еде, но сейчас, обмакнув кусок хлеба в блюдо со свежим оливковым маслом, ощутил дикий голод. Ему хотелось наброситься на угощения и проглотить все, не разжевывая. Но он помнил о приличиях и неторопливо, кусочек за кусочком, поедал изысканнейшие блюда, которых не пробовал уже давно: сочное мясо молодого ягненка, сдобренное горными травами и поджаренное на вертеле, голубей в перечном соусе с вином и чесноком, фрукты и маленькие сладкие лепешки.

Между тем Эль Сид распрощался со своими гостями и переключил внимание на лекаря и его молодого спутника.

— Итак, — сказал он, перекатывая в ладонях фигу и внимательно разглядывая Бенедикта, — пора перейти к похоронным делам. Как вас зовут?

Бенедикт торопливо проглотил последний кусок лепешки и поднял голову.

— Бенедикт де Реми, норманн родом из Руана.

— Мы нашли его истекающего кровью от ран и чуть живого от холода, — объяснил Фейсал. — Он шел с группой паломников, но всех его спутников перерезали баскские горцы. Там погибла и его жена. Все это время я ухаживал за ним, а теперь привел к вам.

Услышав о грабителях, Эль Сид побледнел.

— Эти мерзавцы не заслуживают пощады, — гневно бросил он, обнажив крупные белые зубы, и с сочувствием взглянул на Бенедикта. — Да будут прокляты те, у кого поднялась рука на мирных паломников. Мне искренне жаль, что на вашу долю выпала такая горькая участь. Обещаю найти и казнить негодяев.

— Благодарю вас, сэр.

— Разумеется, я понимаю, что это слабое утешение для вас. Смерть жены — тяжелейшая потеря.

Бенедикт молча опустил глаза. Ему не хотелось говорить о Жизели — все, что мог, он уже рассказал Фейсалу. Не хотелось говорить и о грабительском нападении, тем более что все, что он помнил, это сидящих на трупах стервятников, темные фигуры с ножами и убитую Жизель.

— Вы по-прежнему намереваетесь добраться до Компостелы?

— Да, сэр Таким образом я исполню последнюю волю своей жены. Однако паломничество — не единственная цель моего приезда в вашу страну. Мой тесть, Рольф де Бриз, разводит боевых коней. Я состою в деле и приехал сюда, чтобы купить для его табуна нескольких иберийских жеребцов.

Эль Сид смерил Бенедикта долгим оценивающим взглядом. Он видел перед собой молодого человека, красивого и стройного, с тревожным взглядом, сурово поджатыми вследствие страданий и душевных мук губами и изящными тонкими руками. Серьезный коневод или безусый юнец? Родриго Диас мог представить этого красавчика распевающим любовные песенки в компании девушек, но не осматривающим лошадей посреди пыльного двора. Впрочем, внешность зачастую обманчива. Судя по всему, добрый мудрец Фейсал поверил каждому слову юного паломника, но его, Родриго Диаса, жизнь научила не верить словам.

— Я могу помочь вам в этом деле, когда вы окончательно поправитесь. Полагаю, мои табуны заслуживают внимания знатока.

Лицо Бенедикта оживилось, глаза засверкали. Чувствуя все большее расположение к гостеприимному хозяину, он рассыпался в словах благодарности.

Эль Сид пожал могучими плечами.

— Мне будет нетрудно и даже приятно показать вам своих скакунов, — ответил он, не сводя с гостя глаз. — Вы владеете каким-нибудь оружием?

Бенедикт ненадолго задумался.

— Не знаю, что и ответить, сэр. Я знаю основы искусства владения мечом и неплохо управляюсь с копьем и щитом. Мне частенько приходилось упражняться с оружием в седле для того, чтобы определить возможности и качества лошади. Не из каждого жеребенка можно вырастить хорошего боевого коня.

Эль Сид молча кивнул головой, продолжая размышлять о таких сторонах человеческой натуры, как обманчивость внешности и речей. Впрочем, он не любил делать скоропалительных выводов.

Молодой жеребец обладал чудесной шкурой цвета расплавленной бронзы, стройными ногами и великолепными мышцами, серебристой гривой и роскошным хвостом, свисающим до самой земли.

Заметив на лице Бенедикта выражение восхищения и изумления, Эль Сид самодовольно улыбнулся.

— Теперь он ваш, — заявил он. — Пусть мой подарок заменит вам коня, уведенного разбойниками.

— Я перед вами в неоплатном долгу, сэр, — взволнованно проговорил Бенедикт. — Многие норманнские лорды отдали бы за такого красавца все до последнего гроша.

— Ничего не хочу слышать о неоплатных долгах, — отрезал Эль Сид. — Мои подарки не накладывают обязательств на тех, кто их получает. Это проявление доброй воли. Других лошадей из моего табуна вы можете покупать или не покупать — дело ваше, но этого непременно примите. Я привез его с юга, из Андалусии. Родословная этого жеребца уходит корнями чуть ли не в библейские времена. По крайней мере, так меня уверяет управляющий, а он знает толк в лошадях.

Бенедикт обошел вокруг жеребца. Влажные поблескивающие глаза животного смотрели с любопытством, голова плавно покачивалась, ноздри жадно втягивали воздух, принюхиваясь к незнакомому запаху. Утром Бенедикт предусмотрительно прихватил с собой несколько фиников, но не торопился вынимать их. Уловив аромат лакомства, жеребец вытянул шею и ткнулся мордой в кожаный мешочек, висевший у молодого человека.

Эль Сид от души рассмеялся. Улыбаясь, Бенедикт отошел на несколько шагов, повернулся к коню спиной и вытащил из мешочка два финика. Увлекая за собой сопротивляющегося конюха, жеребец последовал за ним Затем, подойдя совсем близко, положил голову ему на плечо и слизнул оба финика с протянутой ладони. Прожевывая угощение, конь то опускал, то поднимал голову, покачивая сильной шеей и вынуждая несчастного конюха болтаться на поводьях, как неумелого звонаря на колокольне. Покончив с финиками, жеребец аккуратно, как на званом обеде, выплюнул косточки и начал беспокойно озираться по сторонам в надежде получить добавку.

Бенедикт взял поводья и, вставив ногу в стремя, уверенным движением вскочил в седло. Ноющая боль в бедре напомнила ему о ране.

Почувствовав непривычную тяжесть на спине, жеребец возмущенно заржал и начал брыкаться. Всадник умело управлялся с ним, то натягивая, то ослабляя поводья. Его гибкое тело, казалось, слилось с телом животного в единое целое. Бенедикт быстро определил характер жеребца: тот осознавал, насколько привлекательны для глаза его бронзовая шкура и роскошный хвост, и своим норовом как бы проверял всадника на прочность, опасаясь попасть в руки слабака, клюнувшего на его своеобразную внешность, и только. Бенедикт знал категорию людей, видевших в лошадях либо бездушную игрушку для развлечений, либо рабочую скотину, годную только до поры до времени.

Он был другим и с любовью и грустью вспоминал смирного, преданного Сайли, и маленького прыткого пони, на котором ездил в детстве, и пришедшего ему на смену упрямого пегого мерина. Разве мог юноша забыть теперь уже старого и дряхлого Слипнира, ветерана сражения при Гастингсе? Или Фрею, золотистую кобылку Джулитты?

Бенедикт подумал о том, что от Фреи и жеребца, подаренного ему Эль Сидом, могло получиться превосходное потомство. От открывшихся перспектив у него голова пошла кругом.

— У него есть имя?

Эль Сид кивнул.

— Мы назвали его Кумби.

— Кумби?

Услышав свое имя, жеребец повел чуткими ушами и снова поднялся на дыбы. Ожидавший подобного, Бенедикт резко натянул поводья, давая жеребцу понять, кто его хозяин, а затем слегка ослабил их.

— Так называется город, расположенный далеко, очень далеко отсюда, в королевстве Гана, как его называют мавры. Там есть много золота и огромных лугов, на которых пасутся превосходные выносливые лошади. Правда, по размерам они немного уступают вашему Кумби.

Бенедикт широко улыбнулся.

— О, не сомневаюсь, что мой тесть будет рад разузнать об этой стране. Путешествовать и познавать новое — его главная страсть.

— Из ваших рассказов я успел понять, что он знаменитый в ваших землях коневод. Странно, что он никогда не бывал за Пиренеями.

— Но всегда мечтал об этом. Мечтал и откладывал поездку на «один прекрасный день». Это единственная его мечта, еще не потерпевшая крах.

Эль Сид вопросительно посмотрел на юношу, но в этот миг жеребец, почувствовав слабинку, снова попытался проявить норов, и Бенедикту пришлось успокаивать его. Затем, когда Кумби ослабел и, похоже, смирился со своей участью и новым хозяином, юноша взял в руки принесенные по его просьбе пику и щит. Теперь, когда он мог управлять скакуном только при помощи голоса и ног, все зависело от сообразительности и интуиции последнего. И Кумби не разочаровал всадника, проявив все ожидаемые от него качества..

Эль Сид не без удовольствия наблюдал за этой парой. Гибкий и подвижный молодой человек держался в седле легко. Как мавр. Сомневаться не приходилось: Бенедикт де Реми знал свое дело. Эль Сид терпеливо дождался, пока гость опробует коня, и, когда тот спешился, отвел его к управляющему, на ходу бросив несколько слов похвалы по поводу отличной езды.

Управляющего, сморщенного худого старика, звали Санчо. По его телу, состоящему исключительно из костей и кожи, можно было подумать, что лет двадцать назад оно прошло обряд бальзамирования и только поэтому не развалилось до сих пор. Три зуба, будто случайно торчавшие во рту старика, давно превратились в уродливые пожелтевшие пеньки. Один глаз Санчо покрывала мутная пленка, зато другой, с окаймленным неестественно белой полоской зрачком, посмотрел на Бенедикта таким проницательным, острым как нож, взглядом, что юноша поежился.

Эль Сид стоял в стороне и с любопытством наблюдал за ними.

— Значит, ты и есть опытный коневод из Нормандии? — скептически уточнил Санчо скрипящим, как плохая дверь, голосом. — Может, оно и так. Но здесь, в Кастилии, это никого не волнует. Для того чтобы люди оценили тебя по достоинству, тебе придется изрядно попотеть.

— Я не боюсь работы. И быстро учусь, — твердо ответил Бенедикт… — Вернее, учился. Раньше.

Старик смачно плюнул себе под ноги и дико сверкнул зрячим глазом.

— Может, ты решил, что я, Санчо, возьмусь обучать тебя?

— А откуда вы взяли, что я хочу учиться у вас? — в тон ему откликнулся Бенедикт.

Несколько мгновений они стояли молча, вперив друг в друга суровые взгляды — тщедушный старик, переживший больше шестидесяти знойных иберийских лет, и стройный, гибкий как молодое деревце, юноша, полный жизненных сил.

— Я разбираюсь в лошадях. И в людях, — менее враждебным тоном сказал Санчо, которого строптивость незнакомца скорее заинтересовала, чем оскорбила.

— Я тоже, — уверенно заявил Бенедикт и искоса взглянул на смотрящего на них с легкой улыбкой Эль Сида. Старик это заметил.

— Но никто не разбирается в людях лучше, чем Сид, — обронил он. — Должно быть, он обнаружил в тебе нечто стоящее, если подарил тебе Кумби и решил продать несколько лошадей из своего табуна. Может, со временем я узнаю, что он в тебе нашел.

Бенедикт любезно улыбнулся в ответ.

— Того же мнения я придерживаюсь и на ваш счет.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ

Арлетт де Бриз умерла ясным летним утром в монастыре святой Магдалены. Она наконец обрела покой. Рольф стоял и смотрел на высохшее восковое лицо жены. Час тому назад, когда ее тело содрогалось в судорогах агонии, она прошептала:

— Я ухожу к Жизели!

Не к Богу, а к Жизели!

В течение последней недели боль стала невыносимой. По нескольку раз на дню монахини поили умирающую маковым настоем Поэтому большую часть времени она проводила в забытьи и видениях. Изредка приходя в сознание, Арлетт дрожащим голосом рассказывала о прекрасных цветущих садах и солнцеликих ангелах, гуляющих там. Но когда действие макового настоя кончалось и женщина оставалась в сознании, она кричала о смерти и текущих повсюду реках крови.

Рольфу стало легко, когда она умерла и страдания покинули ее душу Странно, но скорби он не испытывал. Скорее, пронзительную бесконечную затуманенность, которая охватывает человека после глотка макового настоя За тридцать лет, прожитых ими вместе, Арлетт стала неотъемлемой частью его жизни. Он настолько привык к жене, что почти не замечал ее присутствия Но, как выяснилось, только до тех пор, пока на ее месте не образовалась холодная, леденящая пустота Конечно, Арлетт не оставила в его душе такого следа, как Эйлит, чья тень до сих пор мерещилась Рольфу, но он вдруг осознал, что без нее его жизнь стала серой и одинокой.

Просидев у тела жены положенные несколько часов, он предоставил его заботам монахинь: теперь Арлетт принадлежала им. Только они могли позаботиться о ней так, как не мог он сам.

Рольф тяжелой походкой вышел из часовни седеющий мужчина под пятьдесят, давно сменивший гибкую грациозность молодости на солидность зрелости и ждущий старости. На его по-прежнему привлекательное лицо наложило новые штрихи безжалостное время.

В мрачном настроении он возвращался в Бриз. Его мысли унеслись к далекому, горькому и в то же время прекрасному прошлому. Ах, если бы в Арлетт было больше огня… Если бы он сам имел больше терпения Если бы С его губ невольно сорвалось женское имя, и оно не принадлежало Арлетт.

Погруженный в печальные раздумья, Рольф подъехал к воротам замка Когда он въехал во двор, в глаза ему бросилось непривычное оживление У конюшни стояли чужие лошади, конюхи быстрее, чем обычно, сновали вокруг них Один из них подбежал к господину.

— В замок приехал сам герцог Роберт, — сказал он, кивнув на гнедого жеребца, которого держал под уздцы незнакомый слуга Седло коня было сшито из дорогой, с тисненым рисунком, кожи Нагрудную ленту и яркую тканую попону украшали алые шелковые кисточки. Рольф едва не выругался чего ему сейчас не хотелось, так это выслушивать солдафонские шуточки герцога. Роберта, которые тот любил отпускать к месту и не к месту.

— Он чего-нибудь пожелал?

— Ничего, господин, только попросил позаботиться о своей лошади и лошадях его спутников Они приехали без фургона, но привезли с собой много поклажи.

«А это означает, что герцог заехал сюда по дороге в Руан и намеревается остаться, по крайней мере, на ночь», — подумал Рольф, спешиваясь. Судя по всему, визит Роберта предвещал немало хлопот.

Еще не дойдя до башни, он услышал доносящийся изнутри раскатистый смех герцога и воркующий женский голос. Джулитта?! Рольф облегченно вздохнул если она была здесь, то ее наверняка сопровождал Моджер.

Роберт, герцог Нормандский, старший сын Вильгельма-Завоевателя, был крепким мужчиной среднего роста с темно-каштановыми волосами, слегка выпуклыми серыми глазами, красивым прямым носом и полными чувственными губами Привлекательный и общительный, герцог с ранних лет прославился своим легкомыслием и крайней ненадежностью в делах Он обещал все, что угодно, кому угодно и почти никогда не делал то, что обещал Его окружение брало пример с господина, и поэтому при дворе пышным цветом процветали обман, лицемерие и интриги, приводящие к мелким недоразумениям и в конце концов способные завершиться междоусобной войной.

Роберт гордо восседал во главе огромного стола, заставленного угощениями и винам. Справа от него сидели Джулитта и как всегда хранивший непроницаемый вид Моджер. Красивые женщины являлись одной из многочисленных слабостей Роберта, причем, как правило, его совершенно не интересовало общественное и семейное положение выбранной им для ухаживания жертвы.

— Рад приветствовать вас, мой господин.

Рольф преклонил перед герцогом колено. Раньше он приветствовал так же Вильгельма-Завоевателя, в самом деле испытывая перед ним уважение и трепет, сейчас же сделал это только потому, что того требовал этикет.

— Брось, поднимайся! — великодушно воскликнул гость. — Какие могут быть церемонии между старыми друзьями. Проходи и садись за стол. Кто здесь хозяин дома, черт побери! — Роберт указал рукой на скамью слева от себя, придвигая свое кресло почти вплотную к креслу Джулитты.

— Надеюсь, сэр, вы простите мне мой мрачный вид, — поспешил сказать Рольф, прежде чем герцог пустился в привычную болтовню. — Сегодня утром в монастыре святой Магдалены умерла моя жена. Она долго болела, и я был готов к печальному исходу, но тем не менее ее смерть потрясла меня. — Устало взмахнув рукой, он тяжело опустился на скамью.

Джулитта наполнила кубок вином и протянула его отцу, с тревогой заглянув ему в глаза. Изобразив на лице вымученную улыбку, Рольф досадливо поморщился, кивнув головой в сторону нежданного гостя. Джулитта понимающе кивнула.

— Отец, прими мои соболезнования, — скорбно произнесла она, принимая правила игры.

Рольф печально склонил голову и пригубил из кубка.

— Она наконец-то обрела покой.

— Я поддерживаю тебя в твоем горе. — На добродушном лице Роберта появилось несвойственное ему мрачное выражение. — Твоя красавица-дочь сказала мне, что ты поехал в монастырь к жене и что она тяжело больна. Сегодня же закажу мессу за упокой ее души. — Он с рвением перекрестился. — Она была благородной и набожной женщиной. Полагаю, ты будешь тосковать без нее.

— Да.

Рольф рассеянно покручивал в ладонях свой кубок Вино в нем имело такой же темно-рыжий цвет, как и волосы его дочери. При всем своем тщеславии и эгоизме, Роберт Нормандский, судя по всему, говорил искренне.

— Я понимаю, что сейчас не самый подходящий момент для дел, но все же решусь побеспокоить тебя, — откинувшись на спинку кресла, Роберт с притворным сожалением вздохнул.

Рольф вяло кивнул и заверил собеседника в том, что сделает для него все, что может. В какой бы вежливой форме сильные мира сего ни излагали свои желания, за их витиеватыми извинениями всегда проглядывало одно простое и ясное слово — «хочу», возражать в таких случаях не следовало.

— Насколько я знаю, мой отец традиционно покупал лошадей только у тебя, — начал гость. — И я не собираюсь нарушать эту традицию. Само собой разумеется, — сдвинув брови, добавил он, — мне бы не хотелось, чтобы ты продолжал поставлять лошадей моему нежнейшему брату Руфусу. Понимаешь, о чем я?

Рольф глотнул вина и подержал его во рту, наслаждаясь вкусом. Чего добивался Роберт, ему было ясно. Но мог ли он потребовать от него, Рольфа, прервать все деловые отношения с Руфусом? Если мог, то ничего не оставалось, как отказать ему.

— Как владелец Улвертона, я являюсь подданным вашего брата, здесь же, в Нормандии, Служу вам, — подчеркнуто вежливо, но твердо ответил Рольф. — В таком же затруднительном положении оказались многие лорды, имеющие земли по обе стороны пролива. И вы и ваш брат всегда смотрели на Бриз и на Улвертон как на поставщиков боевых коней. Предположим, я откажу одному из вас и не буду снабжать его лошадьми. С чем же я останусь, если в один прекрасный день вы с братом помиритесь, а одной из разменных монет выберете меня, чтобы утешить амбиции того, кому я имел неосторожность прежде отказать в конях? Куда денусь я? Так что вынужден вам заметить, сэр, что собираюсь обустраивать свои дела так, как сочту нужным.

Роберт нахмурился и нервно забарабанил толстыми пальцами по столу.

— Но ведь в глубине души ты не испытываешь особых симпатий к Руфусу, верно?

— Так оно и есть, но при этом продолжаю оставаться его подданным, раз уж он по велению вашего покойного отца унаследовал английскую корону.

Неожиданно в разговор вмешалась Джулитта.

— Так вот зачем вы пожаловали к нам, господин Роберт! — игриво воскликнула она, обратив свое хорошенькое лицо к герцогу. — Неужели вы всерьез надеетесь убедить моего упрямого отца свернуть с давно проторенной дорожки? — Она невинно захлопала глазами, в то же время выпятив свои губки так, будто приглашала правителя впиться в них страстным поцелуем.

Дерзкая выходка Джулитты повергла в изумление и Моджера и Рольфа; первый чуть не подавился куриной костью, второй — вином. Правда, спустя секунду отец догадался, что Джулитта, вовсе не бывшая такой дурочкой, какой сейчас хотела казаться, скорее всего, знала о слабостях герцога и решила сыграть на них.

Роберт, слегка зарумянившись, деликатно прокашлялся.

— Отчасти и для этого, милая дама. Разве годится одному человеку служить двум хозяевам?

Джулитта кивнула головой с таким видом, будто только что услышала из уст герцога перл непревзойденной мудрости, который, пожалуй, не лишним было бы и записать.

— А как насчет двух хозяек? — лукаво поинтересовалась она.

Запрокинув голову, Роберт от души расхохотался.

— Это еще хуже! — воскликнул он, бросив взгляд на Рольфа. — А твоя дочь, я вижу, остра на язычок.

Рольф промолчал и, прищурившись, посмотрел на дочь. Лицо сидевшего рядом с ним Моджера посерело от злости. Похоже, беднягу вот-вот мог хватить удар.

— Мне всегда говорили, что я очень похожа на отца, — не унималась Джулитта, бросая на герцога влюбленные взгляды из-под томно трепещущих ресниц. В бане Агаты она не раз видела, как Мериель с помощью таких нехитрых уловок вила из мужчин веревки. Сейчас, рискуя собственной репутацией, Джулитта применяла ее уроки на практике, изо всех сил стараясь отвлечь Роберта Нормандского от опасного разговора о клятвах и верности и тем самым отвести удар от отца.

— Но сегодня его общество не доставляет мне такого удовольствия, как твое, — в тон ей откликнулся Роберт.

Покрывшись стыдливым девичьим румянцем, Джулитта склонила голову набок.

— Так какова же основная цель вашего визита, мой господин? — Волнующие интонации ее низкого грудного голоса подняли бы из гроба и покойника. Она очень надеялась на то, что если Роберт хоть на время забудет о разногласиях с Рольфом, то битва будет выиграна. Если он и вспомнит о них впоследствии, то, скорее всего, поленится снова тащиться в Бриз и пустит все на самотек.

Между тем Роберт с явным наслаждением купался в теплых взглядах Джулитты, искоса любуясь ее милым личиком и слегка приоткрытыми чувственными губами.

— Откровенно говоря, я приехал за испанским жеребцом. Таким же, на котором ездил мой отец. — Он слегка подался вперед и ласково потрепал руку Джулитты, лежащую на подлокотнике кресла, а затем с явной неохотой обернулся к Рольфу. — Полагаю, у тебя найдется такой?

Рольф поерзал на скамье.

— Испанский жеребец?

— Разумеется, я не хочу сказать, что лошади, которых ты разводишь здесь, плохи, — поспешил заверить его герцог. — Даже мой отец, как ты знаешь, человек весьма требовательный, всегда оставался доволен ими. Но в особо торжественных случаях он все же предпочитал испанского жеребца Это вопрос престижа. И я хочу иметь такого же.

Рольф задумчиво почесал подбородок, покрытый рыжевато-серебристой щетиной. «Даже получив такого коня, ты никогда не станешь таким, как твой отец, — с сожалением подумал он. — В противном случае кастильский король сам прислал бы тебе полдюжины жеребцов из своей личной конюшни».

— Смею заверить, что найду нужного коня. Но обойдется он вам недешево.

Убрав мясистую волосатую лапу с руки Джулитты, Роберт капризно взмахнул ею в воздухе.

— Не волнуйся. Твои усилия будут щедро вознаграждены.

Рольф поджал губы. Вознаграждены? Но чем? Слухи о расточительности герцога давно уже стали притчей во языцех. Спустя год после смерти Вильгельма-Завоевателя его старший сын благополучно пустил по ветру огромное наследство и сейчас мог бы сшить себе необъятную накидку из своих долговых расписок.

Рольф глотнул вина и снова, смакуя, задержал его во рту. В глубине души он надеялся, что Бенедикт привезет из путешествия нескольких жеребцов, но день проходил за днем, а зять все не возвращался. Коня же следовало достать как можно быстрее.

— Что скажешь? — требовательно спросил Роберт. — Ты согласен выполнить мое поручение, или мне следует поискать жеребца в другом месте?

Рольф устало провел ладонью по лбу.

— Прошу прощения, сэр, но сегодня я слишком утомлен и подавлен… Я с радостью выполню ваше пожелание Но, кто знает, может быть, вы найдете то, что заслуживает вашего внимания, и в Бризе?

Герцог окинул восхищенным взглядом Джулитту.

— В Бризе действительно есть то, что заслуживает моего внимания, — игриво заметил он. — Но я все же хотел бы получить именно испанского жеребца. — Он отстранился от стола, позволяя слуге наполнить вином его кубок.

— Хорошо. В Бордо вот-вот откроется ежегодная лошадиная ярмарка На ней нередко попадаются испанские жеребцы, да и цены там ниже, чем на севере. Возможно, я смогу подобрать для вас достойного скакуна.

— Возможно. Тебе виднее, — согласился Роберт, не сводя глаз с Джулитты. — По-моему, я где-то видел тебя раньше, — задумчиво произнес он, сдвинув брови.

Джулитта насторожилась: ситуация приобретала новый и весьма неприятный оборот Она осознавала, что дальше заигрывать с герцогом Робертом опасно… Стоило ему вспомнить, что он видел ее не где-нибудь, а в банях Саутуорка, как его притязания сразу бы вышли за пределы разумного.

— Полагаю, в Улвертоне, — с наигранной легкостью подсказала она. Ребенком я частенько путалась у всех под ногами и целыми днями не выходила из конюшни.

— В Улвертоне? Пожалуй, да. — Облокотившись на стол, герцог подпер подбородок указательным пальцем. — Но мне кажется, что мы встречались не только там, но и где-то еще.

Мило улыбнувшись и передернув плечами, Джулитта взмахнула ручкой и принялась засыпать Роберта вопросами о достоинствах и качествах испанского жеребца, которого он так страстно хотел иметь Польщенный обилием внимания со стороны юной красавицы, герцог решил не напрягать без толку свою память и вскоре увлек Джулитту в светский разговор, великим мастером которого он себя считал Между тем слуги убрали со столов грязные подносы и расставили скамьи и кресла вдоль стен.

Когда Рольф пригласил гостя осмотреть конюшни, тот нехотя поднялся на ноги, на прощание ласково сжав коленку Джулитты.

— Ты красива и умна, — пробормотал он. — Я бы хотел наслаждаться твоим обществом почаще.

Джулитта ждала этих слов весь вечер, но, услышав их, не смогла подавить дрожь волнения.<