/ / Language: Русский / Genre:foreign_love, love_history / Series: Вильгельм Маршал

Ради милости короля

Элизабет Чедвик

Чем подданные могут заслужить милость короля в неспокойное для страны время?

Конец XII века. В Англии правит Генрих II Плантагенет. Его сыновья Ричард и Иоанн при поддержке матери Алиеноры Аквитанской замышляют против отца бунт.

Ида де Тосни, которую вынудили стать любовницей Генриха в 15 лет, рожает королю ребенка.

Роджер Биго, старший сын недавно умершего герцога Норфолка, прибывает ко двору короля, чтобы отстоять свое наследство.

Звезды свели Роджера и Иду не в лучшее для них время, но по воле судьбы они полюбили друг друга.

Что может помочь влюбленным, когда им кажется, что весь мир ополчился против них?

Впервые на русском языке!


Литагент «Аттикус»b7a005df-f0a9-102b-9810-fbae753fdc93 Ради милости короля : роман / Элизабет Чедвик; пер. с англ. А. Килановой. Азбука, Азбука-Аттикус Санкт-Петербург 2014 978-5-389-07422-4, 978-5-389-05406-6

Элизабет Чедвик

Ради милости короля

© Ю. Каташинская, карта, 2014

© А. Киланова, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014 Издательство АЗБУКА

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Встань, возлюбленная моя,
прекрасная моя, выйди!
Вот, зима уже прошла;
дождь миновал, перестал;
Цветы показались на земле;
время пения настало…

Песнь Соломона

Глава 1

Замок Фрамлингем, Суффолк, октябрь 1173 года

Роджер Биго проснулся и резко сел, глотая воздух. Его сердце учащенно билось, и, хотя сквозь раздвинутый полог виднелась спальня с пятнами утреннего солнца, перед его внутренним взором горели яркие образы битвы. Роджер слышал скрежет клинка о клинок и глухой стук булавы о щит. Чувствовал, как меч впивается в плоть, и видел, как кровь хлещет алыми струями, блестящими, словно шелковые ленты.

– О боже!.. – Роджер содрогнулся и опустил голову, его волосы упали на лоб потными прядями цвета отмытого морскими приливами песка.

Через мгновение он собрался с духом, сбросил правой рукой одеяло и подошел к окну. Сжимая в кулак перевязанную левую кисть, он приветствовал жгучую боль, подобно кающемуся грешнику, находящему утешение в бичевании. Рана была неопасна, но у основания трех пальцев навсегда останется шрам. Нанесший ее вражеский солдат был мертв, но это не радовало Роджера. Убивай – или будешь убитым. Слишком много его людей пало вчера. Отец назвал его бесполезным, но он так говорил слишком часто, чтобы Роджер чувствовал нечто большее, нежели легкую обиду. На самом деле его огорчала бессмысленная смерть добрых солдат. Неприятель был слишком многочислен, а ресурсы Роджера – недостаточными для поставленной задачи. Он посмотрел на стиснутый кулак. Прольется море крови, прежде чем его отец умерит амбиции.

Судя по яркому свету Роджер пропустил мессу. Мачеха охотно выбранит его за опоздание и заметит отцу что его наследнику когда придет время, нельзя будет доверить даже навозную кучу, не говоря уже о графстве Норфолк. А затем со значением посмотрит на собственного старшего сына, несносного Гуона, как будто тот – ответ на всеобщие молитвы, а не вздорный и невоспитанный подросток.

Двор замка Фрамлингем был заполонен шатрами и навесами. Их поставили наемники Роберта Бомона, графа Лестера, – разношерстный сброд, который он набрал в полях и городах, канавах, ткацких цехах и доках по пути из Фландрии в Англию. Судя по толпам во внутреннем и внешнем дворах, мало кто отправился на мессу. «Саранча», – с отвращением подумал Роджер. Присоединившись к мятежу против короля Генриха, дав пристанище и оказав поддержку графу Лестеру, его отец призвал на головы своих близких все казни египетские. План заключался в том, чтобы свергнуть короля и возвести на трон его восемнадцатилетнего сына Генриха – самовлюбленного мальчишку, которым легко смогут вертеть люди, искушенные в манипуляциях и интригах. Отец Роджера не питал любви к королю, сурово пресекшему его поползновения править всей Восточной Англией. Генрих конфисковал его замок в Уолтоне и построил мощную королевскую крепость в Орфорде, чтобы ослабить хватку Норфолков на этой части побережья. Вдобавок на строительство Орфорда пошли штрафы за участие в мятеже.

Отвернувшись от окна, Роджер одной рукой умылся из кувшина, стоявшего у кровати. Поскольку большой палец и кончики остальных пальцев перевязанной руки оставались свободными, он сумел одеться без помощи слуги. Еще в раннем детстве, ощущая острую потребность в независимости, он научился завязывать свои брэ[1] и отказался от посторонней помощи в подобных обстоятельствах.

Открыв сундук с плащами, Роджер прищурился, поскольку сразу заметил пропажу своего лучшего плаща с серебряным галуном. Несложно было догадаться, куда тот подевался. Роджер набросил на плечи повседневную накидку из простого зеленого твила[2], и его глаза вспыхнули при виде сундука с оружием у стены. Вчера вечером он прислонил к сундуку свой меч в ножнах, чтобы осмотреть и почистить его, прежде чем убрать на хранение, но теперь меч исчез. Раздражение Роджера тут же перешло в неподдельную ярость. Меч был подарен дядей Обри, графом Оксфордом, в честь посвящения Роджера в рыцари. На этот раз гаденыш зашел слишком далеко.

Стиснув зубы, Роджер выбежал из спальни и целеустремленно зашагал в часовню, примыкающую к залу, где только что закончилась месса. Прихожане покидали церковь, чтобы приступить к выполнению своих обязанностей. Роджер спрятался за колонной, дожидаясь, когда отец пройдет мимо, беседуя с Робертом, графом Лестером. Они представляли собой нелепую пару: высокий, стройный Лестер с его природной грацией и добродушием и отец Роджера, ходивший сжимая кулаки, подобно моряку, направляющемуся с корабля в пивную. Его красная котта[3] едва не лопалась на брюхе, волосы свисали сальными прядями цвета мокрого пепла.

Мачеха Роджера Гундреда шла следом с Петрониллой, графиней Лестер. Женщины мило кивали друг другу и улыбались губами, но не глазами. Хотя они и были союзницами, но друг друга недолюбливали, поскольку не обладали навыками общения, на которых строится дружба. К тому же Гундреда не выносила высокомерия Петрониллы.

Когда они прошли, перед ищущим взглядом Роджера мелькнула лазурная ткань и сверкнул серебряный галун – его единокровный брат Гуон с важным видом вышел из часовни, сжимая узкой ладонью подростка рукоять доброго меча, обтянутую оленьей кожей. Чуть позади него тащился младший брат Уилл, исполняя привычную роль безвольной тени.

Роджер приблизился, схватил брата и развернул, прижав к колонне.

– Неужели у тебя нет ничего своего, коли ты вынужден прибегать к воровству? – прошипел он. – Я много раз говорил, чтобы ты держался подальше от моих сундуков!

Придушив юнца здоровой рукой, Роджер другой расстегнул портупею, быстро дернув застежку и пряжку.

Верхняя губа Гуона, подернутая пушком, презрительно изогнулась, хотя глаза забегали от страха. Роджер заметил обе эмоции и надавил сильнее.

– Полагаю, ты хотел пройтись перед милордом Лестером и похвастаться мечом, который тебе еще рано носить?

– Я ношу его лучше, чем ты! – с напускной храбростью прохрипел юнец. – Ты мягкотелый трус. Так говорит наш отец.

Роджер ослабил хватку, но только чтобы зацепить лодыжки Гуона ногой и швырнуть его на пол. Встав над единокровным братом, натянул украденный плащ ему на голову.

– В следующий раз наденешь его на свои похороны, – задыхаясь от гнева, пообещал он, – и мой меч будет торчать в твоем сердце!

– Гуон, где ты?..

Обернувшись в поисках отставшего сына, Гундреда, графиня Норфолк, в ужасе и ярости уставилась на разыгравшуюся сцену.

– Что ты творишь! – закричала она на Роджера. – Отпусти его, оставь в покое! – Она с силой отпихнула Роджера в сторону.

Задыхаясь и кашляя, Гуон схватился руками за горло:

– Он пытался убить меня… в доме Господа нашего… Честное слово, пытался. Уилл видел, правда, Уилл?

– Да… – отводя глаза, прохрипел Уилл, как будто сжимали его собственное горло.

– Если бы я хотел тебя убить, ты был бы уже мертв! – огрызнулся Роджер.

Окинув мачеху и братьев по отцу испепеляющим взглядом, он выбежал из церкви с плащом на локте и мечом в здоровой руке. Вслед полетела брань мачехи, но Роджер не обратил внимания, поскольку давно привык к ее немилости.

* * *

– У меня было слишком мало солдат, – сказал Роджер отцу.

Меч висел на его бедре – бремя и опора одновременно. Мужчине не нужно оружие, чтобы поддерживать уверенность в себе, он должен хранить спокойствие в любых обстоятельствах, но в присутствии отца Роджер всегда терялся. Граф держал военный совет у себя в спальне. Роберт Лестер и все старшие рыцари явились, чтобы полюбоваться унижением, которому Гуго Биго подвергнет своего старшего сына с помощью острого языка.

– Ты всегда находишь оправдание! – прорычал Гуго. – Я могу дать целую армию, но ее все равно не хватит. Я не посмел возложить на тебя бремя, потому что ты недостаточно силен для него.

Роджер вскинул руку, и боль в ране обожгла ее, словно осиное жало.

– Вы не дали мне средств, чтобы исполнить ваше поручение. Вы не доверяете мне, не полагаетесь на меня должным образом, не…

– Доверие! – Норфолк обнажил частокол зубов, пожелтевших за семьдесят с лишним лет. – Ты прекрасно умеешь терять опытных людей, которых мы не можем позволить себе потерять, и выпускать добрый выкуп из своих неуклюжих пальцев. Ты обошелся нам дороже сотни марок, а это больше, чем стоит твоя шкура. Сколько еще доверия тебе нужно?

Роджера затошнило. Иногда ему казалось, что его собственная смерть – единственная плата, которой удовлетворится отец. Что бы Роджер ни делал, все было неправильно. Вчера они захватили и разрушили замок Холи, взяли с рыцарей обещание уплатить выкуп, а остальной гарнизон перерезали фламандцы Лестера. Задачей Роджера было сторожить подземный выход из крепости, но отец дал ему слишком мало людей, и некоторые защитники замка сумели бежать, попутно убив несколько солдат Роджера.

– Современные юноши – мягкотелое племя, не то что мы в их годы, – произнес Роберт Лестер, наблюдавший, как отец и сын обмениваются колкостями. – Оставьте его. По крайней мере, он не сбежал с поля боя. Уверен, мы еще найдем ему полезное применение.

– Ага, ходить за телегой с навозом, – фыркнул Гуго и указал на скамью. – Придержи язык, мальчик, садись и слушай. Посмотрим, задержится ли хоть что-нибудь в твоей пустой голове.

Роджеру уже исполнилось двадцать пять, и он давно распрощался с детством. Это случилось одним солнечным летним днем, когда ему было всего семь лет. Запертый на чердаке, он в смятении наблюдал из окна, как его мать уезжает от отца, брак с которым был объявлен недействительным, чтобы начать новую жизнь с другим мужем. Не прошло и недели, как во Фрамлингеме ее заменила Гундреда, через девять месяцев произведя на свет Гуона. Отец никогда не называл Роджера «мальчиком» с любовью, а всегда с презрением или негодованием. Ребенком Роджер этого не осознавал, но зрелость принесла понимание. Суть во власти, в унижении младшего самца… и в наказании. Его мать спаслась, но не он, ее заместитель. По общему мнению, мать и сын одинаково относятся к жизни, а с точки зрения отца, подобная черта непростительна.

Опустив глаза, Роджер перешагнул через скамью и сел, сложив руки. В поисках поддержки его правая рука коснулась литого железного диска навершия меча.

– Холи больше не помеха, – произнес Лестер, – но цитадель в Уолтоне стоит, как и в Ае.

– Ай поврежден, – хрюкнул Гуго, – и гарнизон не осмелится покинуть его стены. То же касается Уолтона. Мы должны вторгнуться в Центральные графства, пока Генрих сражается в Нормандии, а юстициарий[4] занят преследованием шотландцев. Как только Лестер станет вашим, мы сможем продвинуться на северо-запад и присоединиться к Честеру.

Роджер стиснул зубы при откровенном намеке отца на то, что Лестер должен двинуть армию на собственные земли. Фламандцы с устрашающей скоростью уничтожали запасы Норфолка, и их фуражиры уже совершали набеги на сельскую местность.

– Разумеется. – Жесткая улыбка скривила губы Лестера. – Я не стану больше злоупотреблять вашим гостеприимством, но мне нужны припасы.

Роджер заметил, как отец сощурился.

– Мне больше нечего дать. Амбары опустошены до последнего снопа, стога разметаны. К зиме придется закупаться, и только Богу известно, по какой цене.

– Так пусть припасы предоставят наши враги. Кладовые аббатства в Эдмундсбери, по слухам, полны, и аббат нам не друг.

Гуго потер челюсть, размышляя, его пальцы скребли по щетине. Он бросил на Роджера презрительный взгляд:

– Резать свиней… – В его усмешке не было ни капли веселья. – Хотя бы с этим ты справишься?

Роджер так же взглянул на отца:

– Вы хотите, чтобы я угонял свиней и жег деревни?

– Для начала. Если хорошо себя проявишь, подумаю о повышении, но пока ты пригоден только для фуражировки. Можешь идти.

Роджер вскочил со скамьи, кипя от злости. Как просто было бы выхватить меч и вонзить в плоть, взбеситься, подобно дикому быку. Просто… и бессмысленно.

– Эдмундсбери, – сухо произнес он.

– Надеюсь, ты не питаешь суеверного страха перед церковью? – поднял бровь отец.

Поскольку сын и наследник последнего короля умер после набега на земли аббатства Святого Эдмунда, Роджер мог бы сказать: да, питаю. Но, зная, что отец ожидает подобного ответа, не заглотил приманку:

– Нет, сир, но мы стали вассалами аббатства за три рыцарских надела, и я всегда почитал церковь.

– А чтишь ли ты отца своего? – Гуго чуть наклонился вперед и сжал кулаки. – Я заставлю тебя повиноваться… мальчик. Другие мои сыновья не пренебрегают сыновним долгом и не оспаривают мою власть.

Роджер заскрежетал зубами и, небрежно поклонившись отцу и графу Лестеру, широкими шагами вышел из комнаты. Его самообладание висело на волоске. Укрывшись у себя в спальне, Роджер бросился на сундук с оружием и закрыл лицо руками. Это уже слишком. Он не просто балансирует на краю пропасти. Он упал и пытается удержаться, а отец стоит над ним, собираясь раздавить его пальцы, тщетно ищущие опоры, и отправить его прямиком в бездну.

Узоры света, падавшего сквозь окно с открытыми ставнями, поблекли, когда на солнце набежали облака. Мышь шмыгнула по полу и исчезла в норе, прогрызенной в боку прислоненного к стене тюфяка. Роджер настолько разозлился, что подошел к кувшину, плеснул водой в лицо и прополоскал рот, чтобы смыть привкус встречи. Он вытащил меч и посмотрел на него. Лезвие нуждается в заточке после вчерашней сечи, и зарубки надо убрать, но меч все равно безупречно уравновешен. Жизнь должна быть уравновешена так же, но увы!.. Буквы INOMINEDNI, сбегавшие по долу[5], тускло мерцали золотистой латунью. «Во имя Господа…»

В дверной проем упала тень. Роджер поднял глаза и увидел Анкетиля, своего рыцаря.

– Сир, я принес весть. – Взгляд голубых глаз северянина остановился сперва на мече в руке Роджера, затем на нем самом.

– Хорошую или плохую? – равнодушно спросил Роджер и вернул оружие в ножны.

– Это как посмотреть. Де Люси заключил перемирие с шотландцами. Теперь он повернет на юг, к нам. Посланец только что прибыл к вашему отцу и графу Лестеру.

Роджер сомневался, что это известие изменит отданное отцом приказание, разве что сделает его безотлагательным. Лестеру неминуемо придется выдвигаться, если он хочет защитить свой замок.

– Видел его на вашем брате сегодня утром в часовне, – указывая на ножны, сообщил Анкетиль. – Ему не идет.

– У него больше не будет подобной возможности покрасоваться.

Внезапно сознание Роджера прояснилось, и решение оказалось на удивление простым – все равно что выбросить кусок использованного пергамента и взять чистый, не тронутый острым стержнем лист.

– Соберите людей, – приказал он. – Велите наточить мечи и приготовить снаряжение. Убедитесь, что лошади надежно подкованы, что у всех есть оружие и довольно припасов.

Отдавая приказ, Роджер ощутил, как нечто сжатое и спрятанное в тесном углу сознания расправляется, растет, наполняется светом и воздухом.

– Куда мы направляемся? – пристально поглядел на него Анкетиль.

– В Эдмундсбери, – язвительно улыбнулся Роджер. – Куда же еще?

Глава 2

Аббатство Святого Эдмунда, Суффолк, октябрь 1173 года

В гостевом доме аббатства Святого Эдмунда Роджер склонил голову и опустился на колени перед своим дядей по матери Обри де Вером, графом Оксфордом, и Ричардом де Люси, юстициарием Англии.

– Я предлагаю свои услуги королю, – произнес он, – и вверяю себя его воле.

Де Люси, стойкий воин и государственный деятель, верность которого королю Генриху была неколебима, спокойно разглядывал Роджера.

– Добро пожаловать, – сказал он. – Чем больше у нас людей, тем лучше.

Он жестом предложил сесть у очага. Холодный ветер стучал ставнями и задувал под дверь, и Роджер был рад, что у него плащ на меху. Земли аббатства кишели королевскими войсками, их шатры составили целую деревню – море истрепанного в кампаниях латаного-перелатаного холста. Военачальники и рыцари готовились ко сну в гостевом зале и разных комнатках – везде, где было достаточно места для мужчины, завернувшегося в плащ. Город и границы аббатства уже изобиловали беженцами из Лесбера, ограбленными фламандцами, лишенными крова и вынужденными ютиться в жалких убежищах. Многие переселенцы могли поведать мрачные истории о грабежах, убийствах и насилии. Роджер старался не думать о том, что вскоре станет персонажем новых таких историй, и молил Господа о прощении и указании верного пути.

Де Люси сел рядом с ним:

– По правде говоря, меня удивило появление наследника Гуго Биго в моем лагере. Что привело вас сюда?

Роджер наклонился к огню, положив ладони на колени. Он потер повязку большим пальцем и ощутил укол боли.

– Если вас интересует простая истина, я здесь из-за своего отца.

Де Люси поднял брови и посмотрел на де Вера.

– Вашего отца? – На ястребином лице де Вера пролегли озадаченные морщины.

– Я не хотел идти по его стопам, – ответил Роджер. – Всю жизнь старался повиноваться ему, исполнять сыновний долг, но, когда он приказал напасть на земли аббатства Святого Эдмунда, я понял, что не могу больше следовать за ним, не погубив своей души.

Де Люси сурово посмотрел на Роджера:

– Чем вы докажете, что это не хитрость, задуманная вашим отцом, чтобы граф Норфолк мог вести двойную игру?

– Ничем, милорд, не считая моего слова чести.

– А это не то же самое, что слово чести вашего отца? – сардонически заметил де Вер. – После того как пожмешь ему руку, необходимо проверить, все ли кольца на месте.

– Нет, милорд, не то же самое. – Роджер был слишком сосредоточен и серьезен, чтобы оценить горький юмор дяди. – Он послал меня в набег на земли аббатства, а я вместо этого отправился к вам. – Его губы скривились. – Я не вернусь к нему, что бы ни случилось. С прошлым покончено.

Де Вер и де Люси снова обменялись взглядами. Дядя Роджера жестом велел оруженосцу налить племяннику вина.

– Сколько у Лестера людей?

– Опытных или сброда, милорд?

– Вместе взятых.

Роджер принял кубок и все рассказал. Это не было предательством. Это было стратегией и доказательством добрых намерений.

– Числом они превосходят вас вчетверо, но, судя по тому, что я видел, ваши люди лучше организованы и экипированы.

Де Люси прикусил верхнюю губу и задумчиво посмотрел на Роджера.

– Идем, – приказал он.

Настороженный и напряженный, Роджер последовал за ним из гостевого зала в главную церковь аббатства Святого Эдмунда. Воздух благоухал ладаном, и надвигающаяся ночь была озарена мягким сиянием лампад и свечей, расставленных вдоль массивного нефа. За хором на восточном конце главной церкви возвышалась усыпальница святого Эдмунда, восточноанглийского короля-христианина, умерщвленного датчанами триста лет назад. Остроконечный навес, украшенный панелями из чеканного серебра и сверкавший драгоценными камнями, покрывал гробницу и отражал огни свечей и алтарных светильников, – казалось, жидкий металл струится по ложу из драгоценных камней. В филигранном подтоке рядом с гробницей святого стояло знамя, его шафрановый шелк мерцал в сиянии алтарного светильника. Золотые и красные кисточки свисали с петель, крепивших знамя к древку, а в середине шелкового поля была вышита красная корона, пронзенная стрелами.

– Сие есть штандарт древних властителей этой земли, – произнес де Люси. – Эдмундсбери некогда был их резиденцией, как вам, наверное, известно. Ваш дядя намеревался идти с этим знаменем в бой, но, возможно, согласится передать ответственность родственнику.

У Роджера волосы на затылке встали дыбом. Он бросил взгляд на де Люси, но в глазах юстициария не было укоризны, презрения или предвкушения неудачи.

– Милорд, я охотно понесу знамя вместо дяди… если вы с ним позволите.

Де Люси крепко хлопнул Роджера по плечу:

– Решать не нам, а святому. Но поскольку вы здесь, перед его гробницей, а не разоряете его земли мечом, полагаю, он уже высказался.

Роджер взглянул на знамя. Золотые нити верхней кисточки чуть развевались от дуновения воздуха.

– Милорд, я хотел бы помолиться.

– Как пожелаете, – кивнул де Люси. – Разыщите меня, когда будете готовы.

Он ушел, бесшумно ступая по полу часовни. Роджер глубоко вдохнул запахи церкви, дарящие душевное спокойствие. Отец высмеивал потребность Роджера в подобных минутах пребывания наедине с Господом. Он говорил, что в церквях засиживаются только монахи, глупые женщины и слабаки с протухшими мозгами. Но Роджер ценил покой и возможность уладить дела с Создателем и обрести уверенность в себе. Его мнение о том, отчего протухают мозги, никогда не совпадало с отцовским.

Молясь, Роджер закрыл глаза, и в темноте перед ним возник образ знамени, реющего на свирепом ветру, и собственной руки, сжимающей древко. За знаменем виднелся Фрамлингем в кольце пламени. Еще дальше, едва различимые, новые башни вставали из пепла. Но что за золото и багрянец пляшут на зубчатой стене? Фамильный штандарт или всепожирающий огонь?

* * *

Гундреда, графиня Норфолк, наблюдала, как ее муж завершает приготовления к отъезду с армией Лестера, и понимала, что необходимо действовать, поскольку другой возможности может не представиться. Гуго далеко за семьдесят, пусть он до сих пор крепок и силен. Он может не вернуться из этого набега. Она знала, что испытывает его терпение, – вон как расхаживает по комнате, красный, словно вареный рак, но пощечина – невысокая плата, если графиня хочет обеспечить наследство своим сыновьям.

– Я знала, что Роджер предаст, – сказала она. – Вы никогда не могли на него положиться, а теперь он доказал, чего стоит.

Гундреда смотрела на мужа из-под прикрытых век, чтобы оценить его реакцию. Получив известие, что Роджер не стал грабить земли аббатства Святого Эдмунда, а собрал отряд верных рыцарей и сержантов[6] и перешел на сторону короля Генриха, Гуго смахнул серебряные кубки с буфета, сорвал портьеру и расколотил о стену скамеечку для ног.

– К чему подливать масла в огонь, женщина? – свирепо глянул на нее Гуго. – Роджер выродок, сын шлюхи, мне это известно и без твоих напоминаний. – Он поставил ногу на сундук, чтобы затянуть крепление шпоры.

Гундреда, сложив руки на коленях, смотрела больше на них, чем на мужа, чтобы не казаться слишком самоуверенной. Он ценил самоуверенность только в тех случаях, когда мог ее раздавить.

– Потому что, муж мой, если он действительно таков, то не должен оставаться вашим наследником. У вас есть два верных сына, которые вдвое отважнее его и во всем вам покорны.

Гуго закончил возиться со шпорой и снова выпрямился, властно расставив короткие ноги. Впервые увидев его, Гундреда вспомнила приземистых псов, какими травят привязанного быка, и минувшие годы только усилили сходство, вплоть до отвисших брыл.

– Я сам решу, кто что унаследует! – прорычал он. – Не нуждаюсь в твоих советах.

– Конечно, милорд, но разве не разумно уладить этот вопрос до отъезда?

– На случай, если я погибну? – Гуго оскалил зубы, в глазах вспыхнуло мрачное веселье.

– Составить завещание, чтобы все шло должным чередом, не повредит. Неужели вы хотите видеть Роджера графом Норфолком после себя? Он пытался убить нашего сына в часовне из-за ерунды… ребячьей шалости.

Гуго выгнул косматую бровь:

– Разумеется, не хочу, но вот в чем загвоздка: с какой стати я должен завещать свое графство неоперившемуся юнцу, который не в состоянии себя защитить?

Гундреда вонзила ногти в ладони, зная, что муж намеренно ее дразнит. Она также знала, что подводить его к мысли о новом графе Норфолке сродни толканию груженной валунами телеги вверх по склону холма.

– Я хочу сказать, что вы не должны оставлять графство никчемному предателю. Вы аннулировали брак с его матерью. – Она бросила на Гуго хитрый взгляд. – Суд может счесть его бастардом.

Гуго со смехом взял плащ:

– Не питай тщетных надежд, женщина. Юлиана – сестра графа Оксфорда и дочь де Клер. Даже полной комнаты золота не хватит, чтобы склонить судью-законника на твою сторону.

– Но…

– Я подумаю об этом, когда вернусь, – отмахнулся он. – А теперь исполни свой долг и проводи нас в путь.

Гундреда едва сдерживала досаду и нетерпение. Хотелось закричать и швырнуть скамеечку в стену – невыносимо чувствовать себя в ловушке, быть бессильной жертвой прихотей мужа. Стиснув кулаки, она вышла из комнаты следом за ним.

Ее старший сын ждал во дворе – он сопровождал отца в качестве оруженосца. При виде Гуона в стеганой котте, с длинным кинжалом на бедре Гундреда задрожала от страха. Борода, которую он недавно начал отращивать, окаймляла лицо редким мягким пушком. Гундреда боялась за сына, но не смела выказывать страх, к тому же была амбициозна. Если она добьется своего, Гуон, а не вероломный поганец Роджер станет следующим графом Норфолком. Гундреда обняла сына, но он напрягся и отстранился. Мужская спесь не позволяла ему проявлять чувства на людях. Морщинки между его бровями были копией отцовских, они однажды навсегда застынут на лице, словно неизгладимое родовое клеймо. Он резко отвернулся от матери и забрался в седло, где она не могла донимать его ласками.

Петронилла Лестер вставила ногу в стремя и села верхом по-мужски. Широкие юбки позволяли ей подобную вольность, а под ними она носила мужские чулки и брэ. Гундреда была шокирована столь бесстыдным поведением. По крайней мере, она умеет вести себя сообразно своему полу и положению.

Когда Петронилла собрала поводья и повернула лошадь, на ее среднем пальце сверкнул большой сапфир. Она выставляла кольцо напоказ все время своего затянувшегося пребывания во Фрамлингеме, и Гундреда горячо надеялась, что она его потеряет.

Когда со двора с грохотом выехала последняя повозка, груженная бревнами и кожами, бочонками стрел и гвоздей, бухтами цепей и веревок, Гундреда вздохнула с облегчением. Она дала привратнику знак закрыть ворота и принялась подгонять слуг, убирающих мусор, оставленный «гостями». Ее младший сын Уилл стоял, ероша волосы и глядя вслед повозке, пока закрывшиеся ворота не лишили его этого зрелища.

– Только не ной! – рявкнула Гундреда. – Ты еще слишком мал.

– Я не ною, – пожал плечами Уилл. – Просто размышлял, что теперь можно пожить спокойно.

Гундреда промолчала, но на ее лице застыла гримаса неудовольствия. Хотя она не желала, чтобы оба сына уехали на войну, тяга Уилла к праздной безмятежной жизни служила источником раздражения и беспокойства.

– Это не значит, что можно не работать, – отрезала она. – Не думай, будто это повод увиливать от своих обязанностей. Напротив, с отъездом отца и брата ты будешь трудиться еще больше.

– Хорошо, мама, – безучастно ответил он.

Раздосадованная, Гундреда не могла понять, признает ли сын свой долг или просто лицемерит, чтобы отделаться от нее. Уилл напоминал мягкую пуховую подушку. Сколько ни бей, надолго отпечатка не оставишь.

* * *

От резкого ветра из Фландрии, пронесшегося над Северным морем, листва облетала с деревьев, ныли зубы и слезились глаза. Через час разведчики сообщили, что армия Лестера числом не менее восьми тысяч приближается к переправе через реку к северу от аббатства. Как и сказал Роджер, силы Лестера превосходили силы де Люси вчетверо, но основную массу войска составляли наемники-фламандцы, не умевшие обращаться с оружием.

Роджер собрал поводья у шеи своего коня Сореля и поставил ногу в стремя. Он исповедался и получил отпущение грехов. Он был спокоен, полон решимости и готов ко всему. Он знал, что должен делать, как ради себя, так и ради людей, которые от него зависят.

Дядя, облаченный в кольчугу и шлем, доверил ему знамя святого Эдмунда. Ранее настоятель Роберт официально передал его Роджеру в церкви вместе со своим благословением. Теперь ответственность лежала только на Роджере, но она не тяготила, а, напротив, укрепляла силы. Он развязал шнур и развернул украшенный кистями шелк, отпустив алые и золотые цвета плескаться на ветру.

– Разведчики сообщают, что ваш отец скачет с графом Лестером, – ровным голосом заметил дядя.

– Он выбрал свой путь, а я – свой, – ответил Роджер столь же бесстрастно.

– А если пути пересекутся?

– Тогда он может поступать, как ему угодно, я же не отступлю.

Дядя вгляделся в лицо Роджера, и увиденное его удовлетворило, поскольку он резко кивнул:

– В самом деле, племянник, сегодня мы увидим, кто из вас сильнее.

– Надеюсь, я, сир. – Решительно поджав губы, Роджер застегнул наличник шлема, чтобы защитить нижнюю часть лица.

Дядя повернулся к своему жеребцу.

– Этого недостаточно, – произнес он. – Необходимо знать, а не надеяться. Они не должны перейти через мост. Наша задача – остановить их и загнать в топь.

– Им не одержать верх над нами, сир. – Голос Роджера приглушала кольчуга и кожа.

– Храни нас Господь, если они одержат верх. Де Богун отправится вперед с рыцарями. Милорд де Люси хочет, чтобы вы взяли штандарт и присоединились к герольдам.

Сердце Роджера исполнилось гордости и предвкушения. Он схватил древко знамени святого Эдмунда и шпорами направил Сореля в сторону отряда де Богуна, состоявшего из трехсот рыцарей на хорошо снаряженных боевых конях. В отряде имелись сержанты в доспехах из кожи и стеганого льна, но у них были кони похуже. Тут и там Роджер замечал пехотинцев, вооруженных старомодными английскими круглыми щитами, которые, вероятно, в течение нескольких поколений передавались от отца к сыну и висели на стропилах как раз для подобного случая. Местное ополчение было вооружено чем попало: копьями для охоты на волков, пращами, косами и вилами.

Проливные дожди за последние два месяца превратили землю в грязь, и большая часть луга вдоль разлившейся реки стала болотом. Единственной переправой через Ларк был мост.

Роджер примкнул к первой шеренге рыцарей де Богуна и расположился лицом к дороге. Его сердце билось сильно и часто, а в животе урчало. Отступать некуда, и если он погибнет в битве, быть по сему. Он больше не подставит другую щеку.

Разведчики галопом вернулись к своим командирам и сообщили, что армия Лестера уже показалась, но она движется беспорядочно и рассредоточенно, пытаясь отыскать надежный путь через трясину. Авангард превращает землю в непролазную топь и мешает тем, кто идет следом, и все же это ужасающее войско. Роджер обернулся и увидел, что его дядя подтянулся к де Богуну с левого фланга, а де Люси – с правого. Наступило затишье перед бурей.

Он различил впереди знамя Лестера и сверкание доспехов наиболее защищенных рыцарей, с которыми он совсем недавно делил трапезу в парадном зале Фрамлингема и которые теперь для него враги. Он обвел взглядом поле в поисках других знакомых и обнаружил шафрановый с красным штандарт Биго в самом тылу, рядом с груженой повозкой. «Хитрый, подлец», – подумал Роджер, качая головой. Его отец расположился достаточно близко, чтобы создать иллюзию поддержки, но обеспечил себе возможность бежать в случае необходимости.

Де Богун отсалютовал мечом де Люси и де Веру, те отсалютовали в ответ, герольды задули в охотничьи рога, отдавая сигнал к атаке. Когда де Богун пришпорил своего жеребца, Роджер вонзил шпоры в бока Сореля и проревел боевой клич: «Святой Эдмунд! Святой Эдмунд!» С Анкетилем за левым плечом он помчался к рыцарям Лестера, которые галопом неслись навстречу королевской атаке. Один из них скакал прямо на него, целясь копьем, копыта его жеребца взметали комья влажной земли. Роджер поудобнее перехватил щит и дернул поводья, чтобы Сорель взял вправо. Рыцарь тоже хотел повернуть, но на него обрушился воин слева от Роджера. Роджер воздел знамя как можно выше и мощным ударом вонзил древко в вязкую землю. Отдача дрожью пробежала по руке и шее в голову. Освободив правую руку, он выхватил меч.

Несмотря на отцовскую неприязнь, Роджер получил всестороннюю воинскую подготовку, а в фехтовании проявил особый талант. Из-за худощавого телосложения противники недооценивали его гибкость, скорость и чувство равновесия. Теперь он вкладывал в удары всю силу своей ярости, но разум при этом оставался трезвым. Роджер видел, как люди в горячке битвы раскалялись добела, и обычно они погибали. Если выбор – убить или быть убитым, необходимо знать, что делать, чтобы выжить. Обретя размеренный ритм, они с Анкетилем прорубались сквозь сечу, словно танцевали смертельный танец, находя все новых и новых партнеров по мере того, как падали старые. Роджер вырывал знамя из земли и водружал его снова в очередном месте, выбранном для танца. Лезвие его меча рисовало узор из причудливых алых завитков, а удары, приходившиеся на щит, превратили герб в пятно, похожее на пылающее сердце. Каштановая шкура Сореля потемнела до цвета сырой печенки, но Роджер не останавливался ни на мгновение.

Центр Лестера бился отчаянно, но края были слабыми, они начали крошиться, а без их поддержки хребет распался под непрерывным натиском врага. Численное преимущество обернулось избыточной плотью, лишенной мускулов и воли. Внезапно Роджер обнаружил, что ему не с кем танцевать. Рыцари Лестера выходили из боя, бежали, бросали оружие, сдавались. Фламандские наемники, прежде столь дерзкие, поджали хвост, преследуемые пехотой де Люси и местным ополчением, размахивающим косами и вилами. Оскалив зубы, с пересохшим горлом, Роджер вновь водрузил знамя святого Эдмунда и поскакал к обозу, полный решимости добраться до него прежде грабителей.

Распределив своих людей парой резких команд, Роджер взял припасы графа Лестера под охрану, отогнал грабителей властным голосом, подкрепленным копьем и мечом. Краем глаза он заметил вереницу вьючных лошадей, тронувшихся в обратный путь в сопровождении нескольких сержантов. Штандарта Биго не было видно, но Роджер опознал людей по знакомым красно-золотым щитам. Оставив Анкетиля охранять припасы, он собрал горстку рыцарей и пустился в погоню. Сорель устал, но все равно был быстрее вьючных лошадей, а солдаты Биго не могли одновременно сторожить и сражаться.

– Уходите! – крикнул Роджер отцовским сержантам, когда догнал их и перегородил дорогу Сорелем. – Я дарую вам жизнь, но оставьте припасы. Или это поле станет вашей могилой.

Воины медлили, их взгляды метались.

Роджер отстегнул наличник и с гарцующего Сореля обратился к их предводителю:

– Торкиль, вы меня знаете. Ради Христа, дружище, возьмитесь за ум. Что-то непохоже, чтобы мой отец остался защищать свои припасы. Я убью вас, если придется, и это не пустая угроза.

Сержант облизал губы и покосился на товарищей:

– Ребята… – Не договорив, он вонзил шпоры в бока своего мерина.

Роджер проводил беглецов взглядом. Если эти люди переживут разгром и если у них есть хоть немного здравого смысла, они найдут себе работу подальше от Фрамлингема. Схватив брошенный Торкилем повод вьючной лошади, Роджер протянул его одному из рыцарей и вернулся к грузовым повозкам.

Де Люси преследовал графа Лестера и его супругу, настигнув их на берегу разлившейся реки Ларк. Графиня, облаченная в кольчугу подобно мужчине, сдернула с пальцев роскошные кольца, в том числе бесценный сапфировый перстень, и швырнула в реку, чтобы они не достались врагам ее мужа. Пленников отвели в обоз припасов и разместили в повозке Лестера под строгой охраной, предварительно избавив Петрониллу от кольчуги и длинного кинжала.

Когда Роджер соскочил с Сореля, Обри де Вер подошел к нему и хлопнул по плечу.

– Вы отлично сражались, – с улыбкой произнес дядя, – и сегодня выкупили честь, которую продал ваш отец. Вы стали будущим своей семьи.

Роджер сглотнул и промолчал. Слова дяди окутали его плечи плотным плащом. Но для чего – чтобы защитить от холода или чтобы задушить?

Глава 3

Замок Хедингем, Эссекс, июль 1174 года

Юлиана, бывшая графиня Норфолк, ныне леди Маминот из Гринвича, глядела на худощавого юношу, застывшего в дверях ее комнаты. Пресвятая Богородица, ее сын ничуть не походит на образ, который она хранила в своем сердце последние пять лет. Следы мальчишеской хрупкости окончательно исчезли, сменившись жестким мужским хребтом и солдатской выправкой.

– Роджер! – Она отложила вышивание, поднялась с кресла у окна и поспешила к сыну, протягивая ему руку.

Он помедлил, затем взял ее кисть и опустился на колени в официальном приветствии:

– Миледи мать…

Юлиана взглянула на склоненную голову сына. Его волосы были коротко подстрижены, чтобы удобно было носить шлем, однако оставались такими же, как в ее воспоминаниях: тонкими, но густыми, с оттенком песка, на котором лежит тень. В горле встал ком, и Юлиана удивилась, потому что никогда не плакала. Даже когда его отец творил над ней то, что ни одна женщина не должна выносить.

– Со мной церемонии не нужны. – Она подняла сына на ноги.

Для женщины Юлиана была высокой, и Роджер возвышался над ней всего на дюйм, хотя ростом намного превосходил отца. Гуго страшно злило, что жена была выше его; и это считалось одним из ее бесчисленных грехов.

– Дай на тебя посмотреть.

Роджер спокойно стоял под испытующим взглядом, но краска поднялась от шеи к лицу. Щетина, которая могла бы, дай ей волю, стать густой бородой, окаймляла квадратный подбородок и подвижный, красиво очерченный рот. Глаза были серо-голубыми и тоже напоминали о северном побережье. Возможно, в ненастную ночь его зачатия дух на крыльях ветра явился оттуда во Фрамлингем, поскольку Роджер мало походил на Гуго. Юлиана отметила, что на нем меч и шпоры и, хотя его кожа и котта были чистыми, от него пахло разгоряченной лошадью.

– Так давно, – произнесла она. – Слишком давно…

Коснувшись щеки сына, она с сожалением подумала о потерянных годах. Гуго запретил ей видеться с Роджером после признания брака недействительным, а Уокелин дал понять, что потомству Гуго Норфолка не место в Гринвиче. Хедингем, жилище брата Юлианы, Обри, графа Оксфорда, был нейтральной территорией и местом, где мать и сын могли изредка встречаться.

– Ты приехал издалека? – Юлиана дала слуге знак принести вино и увлекла сына к креслам у окна, где оставила шитье.

– Из королевского лагеря в Сайлхеме.

– А… – Она подождала, пока слуга не принесет кубки и пряные пироги с кабачками. – Выходит, ты на стороне короля?

– Да, мэм. – Роджер пригубил вино и съел кусок пирога.

Юлиана подозревала, что он голоден и сдерживается только из вежливости… в отличие от своего отца. «Самообладание», – подумала она. Сын унаследовал выдержку от нее… как и способность сохранять спокойствие среди бури. Она слышала о доблести, проявленной им осенью в битве при Форнхеме. Обри сказал, что победа была сокрушительной, несмотря на четырехкратное превосходство противника, и что Роджер нес в бой знамя святого Эдмунда и сражался как лев.

– Твой отец… – Она умолкла, пригубив вино.

Язвительность ни к чему это осталось в прошлом, и она никогда не стала бы срывать злость на сыне. Говорят, после поражения при Форнхеме Гуго откупился от юстициария и заплатил тысячу марок за перемирие. Сколько бы Гуго ни жаловался на гонения и обнищание под властью короля Генриха, он оставался одним из самых богатых людей королевства. Следуя своей природе, ее бывший муж использовал перемирие, чтобы сговориться с фламандцами. Прибыли новые наемники, на этот раз лучше обученные, и граф повел их на Норидж и разорил город. Как обычно, Гуго переоценил себя и недооценил короля. Каждый день она благодарила Бога за то, что их брак был аннулирован, хотя это означало потерю графского титула. Пускай Гундреда кичится пустой мишурой и страдает от зверских прихотей Гуго. Юлиана сожалела только о потере сына.

– …Вырыл себе могилу лопатой из алчности, а может, и мне, – мрачно произнес Роджер. – Ему велели покориться королю, и он должен покориться, поскольку мятеж подавлен и рядом с ним никого не осталось.

– Почему ты говоришь, что он вырыл могилу и тебе? – нахмурила брови Юлиана. – Ты доблестно служил королю в последний год и должен быть на хорошем счету.

– Условия капитуляции суровы. Вероломство отца свело на нет мою верную службу Генриху. Сожжение Нориджа было последней каплей. Король не оставит ему возможности для нового мятежа.

– И каковы же условия? – посмотрела она на сына поверх кубка, стараясь казаться невозмутимой и безмятежной.

– Он должен отправить всех наемников обратно во Фландрию и уплатить очередной штраф – не знаю, насколько большой, но точно не маленький.

Юлиана ждала, понимая, что это не все, потому что сказанное было вполне терпимо.

– Король намерен сровнять Фрамлингем с землей.

Брови Юлианы взметнулись к волнистому краю вимпла[7].

– Что?!

– Все укрепления должны быть разрушены, – с тоской посмотрел на нее Роджер. – Генрих уже нанимает плотников, поручил эту работу Эйлноту, своему старшему инженеру. Банджи тоже угрожает опасность, хотя Генрих еще не принял решение. Несомненно, разместит там свои войска. Он также собирается удерживать треть всех доходов графства; будет составлена опись движимого и недвижимого имущества. – Глаза Роджера приобрели цвет штормового моря. – С его точки зрения, это весьма великодушно. Он разрешил отцу сохранить за собой графский титул до конца его дней.

Юлиана прикусила губу. Несомненно, это плохая новость.

– До конца его дней? – повторила она.

Роджер кивнул:

– После чего король пересмотрит соглашение с его наследниками, а это значит, что он может лишить их графского титула и всех причитающихся доходов. Мачеха… – Его лицо исказилось. – Она стремится передать остатки наследства моему единокровному брату.

– Этому не бывать! – Юлиана была потрясена, она окаменела от возмущения. – Ты законный наследник Норфолка!

– Мои притязания законны, но это не помешает ей обратиться в суд. – Взгляд Роджера был безрадостным. – Предстоит сражение, не менее кровавое, чем испытание поединком. Гундреда попытается объявить ваш брак с отцом несостоявшимся, а меня – незаконнорожденным.

Глаза Юлианы вспыхнули.

– В таком случае на нее обрушится вся мощь де Веров. Как она посмела!

– Просто желает лучшего для своих сыновей… или, по крайней мере, лучшего из жалких остатков. – Роджер выпрямился. – Это моя битва, и я приложу все усилия, чтобы победить. Я не дурак. Обращусь за помощью, если потребуется.

– И обретешь ее. Я всегда сожалела… – Юлиана поджала губы.

Судя по тому, как старательно сын цедил вино, не глядя ей в глаза, с признаниями она опоздала. И мужчины, как правило, не умеют вести подобные беседы.

– Я тоже желаю для тебя лучшего, – поправилась она, – а не жалких остатков, не крох.

– Пока что мой отец жив, – резко произнес он, – и может прожить еще много лет. Говорят, он собирается удалиться ко двору Филиппа Эльзасского.

– По-твоему, это правда?

– Полагаю, – кивнул Роджер, – гордость не позволит ему оставаться в Англии.

– А твоя мачеха?

– Насколько я понял, она собирается поселиться в Банджи с младшим сыном, но старший может отправиться в изгнание вместе с отцом, чтобы доказать свою почтительность. – По ровному тону его голоса было понятно, как он относится к этой идее.

– А ты, сын мой? – спросила Юлиана. – Что ты назовешь своим домом?

– Если отец отправится в изгнание, я вернусь во Фрамлингем.

– Даже если его развалины порастут травой?

Роджер наконец посмотрел матери в глаза, и взгляд его был твердым, как обкатанная морем галька.

– На траве можно поставить шатер, – произнес он. – Травой можно кормить коня, на ней можно возвести новый дом. – Через мгновение он потянулся за вторым куском пирога.

Юлиана рассматривала его руки: крепкие пальцы, большой кривоват, как у нее. Ладони маленькие, но изящные и сильные. Новый шрам цвета смолевки[8] на левой руке, у основания трех пальцев. Кожа загорелая до отворотов котты и поросшая тонкими золотистыми волосками. Она вспомнила, как держала руки ребенка. Белые, мягкие, без отметин… порой перепачканные после детских игр в грязи; тонкие, едва заметные линии на ладошках не могли поведать никаких историй. Она отмывала эти руки водой из кувшина и дорогим кастильским мылом. Теперь это руки мужчины – покрытые шрамами, опытные. Мать больше не возьмет их в свои. Еще немного – и они сожмут кисть жены или за них ухватятся крошечные ручки младенца.

– Да, – ответила она. – Понимаю. Тому, кто не верит, что может начать сначала, некуда идти.

* * *

Роджер прибыл в замок Фрамлингем раньше инженера Эйлнота и его людей. Солнце стояло низко над горизонтом, оно так согрело землю, что от бревен частокола, который скоро будет снесен, веяло жаром. Роджер передал коней груму и велел слуге отнести тюк с вещами в зал, куда он также послал свою скромную свиту. Удержав при себе лишь Анкетиля, он взобрался на крепостную стену и подставил лицо заходящему солнцу.

Роджер говорил матери, что собирается возвести шатер, и, несомненно, был готов так поступить, просто чтобы объявить о своем праве на наследство, но в конце концов в сердце Генриха закралась жалость. Завтра замок начнут сносить, но Эйлноту и его людям велено не трогать каменный жилой дом и часовню, а также кухни, коровники и другие хозяйственные постройки. Разрушены будут стены, сторожевая башня и кордегардия, земляные и прочие укрепления – все, что делает Фрамлингем крепостью. Но, по крайней мере, ему будет где жить.

Его отец покинул королевский лагерь сразу после официальной капитуляции. Бесстрастно согласившись со всеми условиями, он отплыл во Фландрию со своими наемниками. И не бросил ни единого взгляда на старшего сына, как будто мог стереть его с лица земли, не замечая его присутствия в военном шатре короля. Роджер видел перед собой всего лишь старика, изнуренного, побежденного, почти обессиленного, но продолжающего цепляться за жизнь благодаря горечи и злобе.

– Мой отец не будет присутствовать при разрушении. – Роджер прижал ладонь к согретому солнцем стволу дуба, на который уже легла тень. – Но кто-то должен его засвидетельствовать. Кто-то должен увидеть гибель замка и встретить последствия. – Упрямо выпятив подбородок, он обернулся к Анкетилю. – Кто-то должен его возродить.

– Сир?

– Упал – встань, – произнес Роджер. – Это был замок моего отца. Следующий будет моим.

Глава 4

Замок Виндзор, сентябрь 1176 года

Ида де Тосни изучала гобелен на стене в спальне, восхищаясь тем, как умело вышивальщица подобрала два оттенка голубых нитей, перемешав их с зелеными, чтобы изобразить реку, у которой компания охотников остановилась напоить лошадей. Она представила, как работала бы сама над подобным сюжетом, возможно добавив к воде серебристую дорожку и пару рыбок. Иде нравилось продумывать вышивки, и, хотя ей исполнилось только пятнадцать, она уже весьма искусно управлялась с иглой.

Розовое платье Иды было украшено по рукавам и вороту нежно-зелеными завитками виноградной лозы. Небольшие грозди красного винограда дополняли замысловатый орнамент, а края были обшиты мелким жемчугом. Пояс, дважды обернутый вокруг талии, она сплела сама и тоже украсила жемчугом, поскольку являлась наследницей, а платье сшили специально для представления ее ко двору короля. Полная беспокойства, Ида сотню раз воображала судьбоносное мгновение – как она приседает, встает и отходит. И если король заговорит с ней, она, конечно, сумеет найти подходящий ответ.

Ее горничная Года вплетала золотые ленты в густую каштановую косу, а служанка Бертрис выщипывала брови, чтобы превратить их в изящные дуги, и Ида старалась не вздрагивать.

– Вы должны выглядеть как можно лучше перед королем, – деловито кивнула Бертрис. – Если понравитесь, он будет вам хорошим опекуном и найдет доброго мужа.

Она промокнула брови Иды влажной тряпочкой с ароматом лаванды, чтобы снять раздражение, и аккуратно разгладила пальцем.

– Возможно, уже сегодня вы найдете мужа среди придворных, – оптимистически заметила Года. – Не время выглядеть неухоженной, молодая госпожа.

Ида покраснела и заставила себя стоять неподвижно, пока служанки завершали ее туалет. Понятно, им очень хочется, чтобы она понравилась королю, – тогда их заботы не пропали бы даром. Ида тоже хотела понравиться королю, как ради себя, так и ради них; кроме того, они совершенно правы, кое-кто из присутствующих может подыскивать жену. Ида пока не знала жизни, но уже замечала оценивающие взгляды мужчин, которые задерживались на ее губах и груди. Подобное внимание страшило, но порождало приятное тепло в солнечном сплетении. Что-то предупреждало ее, что здесь кроются власть и опасность, – ее ждут пугающие новые переживания.

Явился привратник, чтобы отвести Иду в главный зал, где перед ужином ее вместе с остальными подопечными и просителями представят королю. Года напоследок разгладила платье Иды и накинула поверх темно-синий плащ, застегнув его на две круглые золотые застежки.

– Желаю удачи, госпожа, – прошептала она.

Ида тревожно улыбнулась присевшим в реверансе служанкам. Глубоко вздохнув, она вышла из комнаты следом за привратником.

В главном зале ей велели ждать вместе с остальными, пышно разряженными и сияющими после недавних омовений. Иде, самой младшей, не считая подростка, который тоже был королевским подопечным, досталось место почти в конце. С каждым вдохом легкие Иды наполнял запах розовой воды, разгоряченных потных тел и новой шерстяной одежды. Она сложила руки перед собой, заметив суетливые движения кое-кого из окружающих, и скромно опустила глаза, хотя время от времени поглядывала из-под ресниц.

Столы на козлах были накрыты для главной официальной трапезы дня. Еще один стол, на возвышении, был устлан вышитой белой скатертью, все блюда, солонки и кубки на нем были из позолоченного серебра, некоторые инкрустированы драгоценными камнями. Два буфетчика усердно нареза́ли хлеб и укладывали на плоские подносы ломти – ими будут брать мясо, приготовленное в соусе. Другие слуги носили из кладовой кувшины с вином. Несмотря на беспокойство, Ида проголодалась. Только бы не заурчало в животе, когда она будет приседать перед королем.

Наконец появился Генрих. Он влетел в зал, словно на крыльях, и собравшиеся едва успели присесть и преклонить колени. Его темно-рыжие волосы были очень коротко подстрижены, не умащены и не завиты, а одежда казалась совсем простой по сравнению с нарядами просителей и гостей. Если бы Иду не предупредили о тяге Генриха к практичности, она приняла бы его за слугу, а маршала с золотым жезлом в роскошном алом плаще – за короля.

Она следила из-под ресниц, как Генрих приближается к очереди на представление и идет вдоль нее, останавливаясь, чтобы переброситься парой слов с каждым. Голос был хриплым, как будто король надышался дыма, но говорил он изящно и любезно, умело снимая напряжение. Хотя в зал он вошел стремительно, Иде показалось, что теперь в его походке появилась хромота. Возможно, ему тесны туфли? Она заметила царапину на тыльной стороне правой кисти, – похоже, Генрих не поладил с собакой или соколом. Его пальцы были сплошь унизаны перстнями, и Ида обратила внимание, что он снял несколько штук и подарил собеседникам. Наверное, специально для таких случаев у него целый сундук. Вряд ли король носит кольца, чтобы подчеркнуть красоту своих рук: их кожа груба, как будто он ежедневно занимается физическим трудом.

Генрих заговорил с юношей, стоявшим рядом с Идой, и посмотрел на нее. Она подняла глаза и в тот же миг попала в плен к глазам ярким, словно залитое солнцем стекло. Девушка спешно потупилась. Несомненно, король сочтет ее дурно воспитанной.

– Ида де Тосни, – объявил маршал.

Ида снова присела, не сводя глаз с мелких стежков на подоле своего платья. Затем ее подбородок приподняли указательным пальцем.

– Весьма изящный реверанс, – заметил Генрих, – но я бы предпочел, чтобы вы стояли прямо и смотрели на меня.

Ида собрала всю храбрость, повиновалась и вновь была пленена хищными прозрачными глазами.

Палец короля переместился на золотую застежку плаща.

– Маленькая дочка Ральфа де Тосни, – мягко произнес он. – При нашей последней встрече вы были краснощекой крошкой на руках у матери, а теперь взгляните на себя – достаточно взрослая, чтобы иметь собственное дитя.

Генрих ласкал ее тело взглядом, и лицо Иды вспыхнуло.

– Но щеки у вас по-прежнему красные, – с улыбкой добавил он.

– Сир… – прошептала она со смущением и страхом.

Случайные взгляды молодых людей не шли ни в какое сравнение с тем, как пожирал ее глазами король.

– Скромность вам к лицу. – С этими словами Генрих перешел к юноше, стоявшему рядом с ней, бросив через плечо еще один взгляд.

Дрожа от смущения, Ида тщетно ожидала разрешения удалиться. До ужина еще оставалось время, и король хотел продолжить разговор со своими подопечными. Ему принесли кресло и красивую мягкую скамеечку, которую он велел Иде поставить под его левую ногу.

– Старческие боли, – криво улыбнулся он. – Надеюсь, их снимет зрелище вашей юности и красоты.

– Сир, вы вовсе не стары, – вежливо возразила Ида, пытаясь поудобнее пристроить скамеечку, но получилось это не сразу.

Ей пришлось поднять ногу короля, что было интимным жестом, и все это время она ощущала на себе его испытующий взгляд и краснела. Выполнив приказ, девушка хотела незаметно отойти, но король пресек ее попытку и жестом приказал стать рядом.

– Я хочу, чтобы вы мне прислуживали, – произнес он.

Ида заметила, как многоопытные придворные понимающе переглянулись, и у нее свело живот. Генрих беседовал с остальными гостями, но время от времени поворачивался к ней. Ида отвечала робкими улыбками, однако растягивать губы становилось все труднее. Она терпеть не могла, когда ее выделяли. Чтобы унять беспокойство, она стала думать о вышивании. Скамеечка была обтянута золотым камчатным шелком с изысканным узором из ромбов. Как повторить его на куске рыжевато-коричневой шерстяной ткани, лежащей в ее шкатулке с шитьем.

– Вы о чем-то задумались, маленькая Ида, – весело заметил Генрих. – Скажите, какие умные мысли роятся в вашей головке?

Ида снова покраснела и метнула встревоженный взгляд на собравшихся. Что о ней подумают?

– Я… У меня нет умных мыслей, сир, – робко призналась она. – Я всего лишь размышляла об узоре на вашей скамеечке и о том, как бы вышить такой же.

Девушка увидела в глазах короля веселые искорки и опустила голову. Теперь он высмеет ее! Он так и поступил, но с доброй ноткой, от которой она задрожала.

– Ах, – произнес он, – если бы все мои знакомые женщины побольше думали о шитье, моя жизнь была бы намного спокойнее.

– Сир?

– Не важно, – покачал головой король. – Ида, вы напомнили мне, что в мире еще существует невинность, а в жизни – мгновения безмятежности… и это редкий и драгоценный дар.

Ида увидела в его взоре печаль, и, несмотря на беспокойство и тревогу, в ней пробудилось сострадание. При мысли, что она сумела дать королю нечто редкое, в ее груди затеплился огонек.

Кто-то из придворных сказал, что до него дошли слухи, будто Гуго, граф Норфолк, стал крестоносцем и отправился в Святую землю с графом Фландрии.

У Генриха от удивления отвисла челюсть, затем он резко хохотнул и хлопнул по подлокотникам кресла:

– Гуго Биго – крестоносец? Хотел бы я это видеть!

– Так мне сказали, сир.

– Кровь Господня, да старому мерзавцу уже, должно быть, лет восемьдесят! – Генрих энергично покачал головой. – Весьма замысловатый способ избежать возвращения в Англию, чтобы не видеть меня и развалин своего замка! – С этими словами он улыбнулся Иде и погладил ее по юбке.

Она не знала, чего от нее ждут – одобрительного кивка или остроумного замечания, и неуверенно произнесла:

– Сир, возможно, он отправился в Крестовый поход ради спасения своей души.

– У Гуго Биго нет души, – фыркнул Генрих. – Он давным-давно продал ее по сходной цене. – Король небрежно отмахнулся. – Если слухи верны, надеюсь, сарацины его прикончат. Но, судя по состоянию здоровья графа в Сайлхеме, он не доставит им такого удовольствия.

Дворецкий склонился перед королем и сообщил, что все готовы и ожидают, когда его величеству будет угодно отужинать. Генрих кивнул и приказал Иде поднять его ногу со скамеечки и помочь ему встать. Король навалился на нее, и на мгновение его рука задержалась на ее талии, а взгляд хищно окинул грудь.

– Мы еще побеседуем, – пообещал он. – Мне понравилось ваше общество, и я не позволю вам цвести вдали от моих глаз.

Он направился к столу на возвышении. Ида присела в реверансе, спрятав руки под плащом, чтобы никто не заметил, как они дрожат.

* * *

Тем же вечером, когда Ида готовилась ко сну, Джон Фицджон, королевский маршал, явился к двери женской спальни с известием, что король желает поговорить с Идой о ее опеке и замужестве.

Служанки Иды поспешно принялись снова одевать ее, поскольку королевскими приказами не пренебрегают, особенно если их сообщают вельможи в чине маршала – пусть даже на пороге ночи, когда большинство придворных спят.

– Что ж, – запыхавшись, вымолвила Бертрис, проворно шнуруя платье Иды, – похоже, вы поймали в свои силки короля.

Ида содрогнулась. Ей казалось, что это ее поймали в силки.

– Что мне делать?

– Не упускайте удачу. – Бертрис застегнула концы шнуровки. – У него не было любовницы с весны, когда скончалась Розамунда де Клиффорд.

– По-вашему, я должна уступить? – в ужасе уставилась на женщину Ида.

Глаза Бертрис стали хитрыми.

– Милая моя, если король будет недоволен вашим отказом, остаток дней вы проведете замужем за каким-нибудь болваном. Покоритесь его желаниям, и мир ляжет к вашим ногам. Королевская милость наделит вас силой, с которой придется считаться.

Иду затошнило.

– Если бы я знала, то надела бы свое самое унылое платье и не мылась бы неделю. – Она укоризненно взглянула на циничных служанок. – Тогда бы он меня не заметил.

– Уверена, что заметил бы, солнышко. Золото и в грязи блестит. – Бертрис принесла гребень и проворно собрала каштановые волосы Иды в гладкий узел, прежде чем заново переплести их шелковыми лентами.

– Если король приказывает, надо повиноваться, – сказала Года. – Бертрис права. Подчинитесь ему – и обретете власть.

Мужчина за дверью нетерпеливо прокашлялся.

– Я жду, миледи, – произнес маршал.

Ида вообразила, как прячется под кроватью или сбегает через окно, но в реальном мире спасения не было. Возможно, он просто хочет поговорить об опеке, подумала девушка, цепляясь за соломинку. Глубоко вздохнув и подняв голову она направилась к двери. Маршал поклонился ей с нарочито бесстрастным лицом, держа золотой жезл так же, как в начале вечера.

– Могу я взять с собой служанку? – робко поинтересовалась Ида.

– Нет, демуазель, это ни к чему.

С ним был юноша, который освещал фонарем дорогу по коридорам и лестницам к королевским апартаментам. Маршал был высоким и шагал по-солдатски широко, так что Ида почти бежала, чтобы поспевать за ним.

– Уже очень поздно, – заметила она, но не получила ответа.

Ида оглянулась, но за тусклым пятном фонарного света лежала чернильная тьма. Бежать было некуда.

– Прошу вас… – Она схватила его за рукав.

Маршал замедлил шаг и остановился, но не из-за нее.

Они подошли к дверям, у которых стояла стража.

– Демуазель… – Он аккуратно отцепил ее руку. – Король оказал вам великую честь. С вами не случится ничего плохого.

Сколько раз он уже проделывал это? Ида была невинной, но не совсем невежественной. Церемониймейстеры и маршалы отвечали за королевских любовниц. Их долгом было заведовать потаенной стороной придворной жизни. Но она не любовница; она королевская подопечная… и наследница. Сколько других наследниц и подопечных ступали этой тропой вместе с маршалом глухой ночью? Маршал сказал, что она должна гордиться оказанной честью, но это не похоже на честь. Это похоже на нечто грязное, тайное и пугающее.

Маршал постучал жезлом в дверь, отворил ее и предложил Иде войти первой. Он настойчиво, но ласково подталкивал ее в спину.

– Сир, леди Ида де Тосни.

Генрих, сидевший у очага на скамье с высокой спинкой, оторвал глаза от стопки пергаментов, небрежно скрепленных сверху.

– А! – Он поманил Иду свободной рукой. – Подойдите, госпожа, и посидите со мной.

Кивка и взгляда хватило, чтобы маршал молча поклонился и вышел. Ида поспешно обвела комнату взглядом, но ни слуг, ни других гостей не обнаружила. Она осталась наедине с королем. С большой неохотой подошла и присела на край скамьи, сложив руки на коленях. Любопытно, документы, которые он изучает, имеют отношение к опекунству? Возможно, король решил проверить, что входит в ее приданое.

Генрих бросил на Иду долгий взгляд, от которого у нее свело живот. Отложив документы, он опустил руку на спинку скамьи и вытянул ноги. Ида заметила, что носки его сапог потертые.

– Не бойтесь, – произнес он. – Я вас не обижу.

– Разумеется, сир… – Она сжала колени.

– Кажется, вы мне не верите? – хихикнул Генрих. – Ваши губы говорят одно, а глаза полны всего того, что вы отрицаете… Нет, не опускайте взгляд. У вас красивые глаза цвета лесного ореха. – Он наклонился и погладил ее пальцем по щеке. – А кожа – как лепесток розы.

– Сир, я… – Она едва не отпрянула.

– Я знаю, о чем вы думаете. Вам хочется оказаться подальше отсюда?

Ида сглотнула, боясь ошибиться с ответом. Парализованная страхом, она пыталась собраться с мыслями.

– Лорд-маршал сказал, что вы хотите поговорить со мной об опеке.

– А, опека! – Его рука опустилась ниже и принялась играть с ее косой. – Вы наследница, Ида. У вас будет множество поклонников, желающих заполучить ваши земли и здоровую молодую женщину, способную рожать сыновей, так?

– Не знаю, сир… – Она покраснела от такой непристойной откровенности.

– О да, пока не знаете. Вы только что прибыли ко двору, но скоро они налетят со всех сторон и будут очень настойчивы. Ральф де Тосни был человеком с положением, а ваша мать – урожденная Бомон. – Король задумчиво водил пальцами по ее косе вверх и вниз, но неизменно спускался все ниже, пока не добрался до кисточки на конце, находившейся на уровне груди. – У вас есть земли, вы молоды, красивы и невинны. Настоящее сокровище, которое я намерен приберечь для себя.

Глаза Иды расширились. Она напряглась, чтобы вскочить на ноги:

– Сир, вы погубите меня…

– Несомненно, моя дорогая, – лениво улыбнулся Генрих, – ведь вам придется сравнивать со мной всех прочих мужчин, но не в том смысле, который вы вкладываете в эти слова. Мое внимание лишь добавит вам привлекательности в глазах тех, кто соперничает за мое золото и благосклонность. – Он указал на графин из горного хрусталя, стоявший на сундуке. – Налейте нам вина, будьте хорошей девочкой.

Ида была рада отсрочке, но ее руки дрожали, и она едва не разлила вино, темное, как венозная кровь. Она чувствовала на себе испытующий взгляд Генриха, и хотелось скрестить руки на груди.

Когда она вернулась к королю, он встал и накрыл ее кисти своей ладонью.

– Виночерпий из вас никудышный, – весело заметил он.

У Иды задрожал подбородок. Генрих забрал у нее вино, поставил на ларец и снова повернулся к ней:

– Ну что вы, милая, не надо плакать, не надо. Тише. Все хорошо. Я не обижу вас, честное слово. Я лишь хочу… – Он умолк, расстегнул круглые броши, скреплявшие ворот ее платья, и стащил его с плеч. Затем дернул завязки сорочки и стащил ее вслед за платьем, так что теперь Ида стояла перед ним обнаженная до талии и дрожала. – Очаровательно, – произнес он. – Такая юная, невинная и прелестная. Вы не представляете, что творите со мной…

* * *

Ида лежала в постели Генриха на надушенном прохладном полотне, укрытая мягкой чистой простыней и покрывалом из бордового шелка с вышитыми павлинами. Слезы текли из-под зажмуренных век, и она стирала их ладонью. Между ног горело, внизу живота ныло.

Генрих сидел на кровати, глядя на Иду пресыщенно и нежно.

– Хватит, – произнес он. – Не надо слез. Это было не так уж и плохо, верно?

Ида сглотнула.

– Конечно, сир, – прошептала она.

Само действо было странным и неприятным, но Ида стиснула зубы и сказала себе, что это король и у нее нет иного выбора, кроме как повиноваться его воле. Она стерпела и осталась жива – физически, по крайней мере.

– Так почему вы плачете? Я оказал вам великую честь, милая. Вы для меня как невеста – девственная невеста короля. – Он ласково отвел с ее лица прядь густых каштановых волос.

– Но я чувствую себя обесчещенной, – отважилась прошептать Ида. – Люди будут показывать на меня и называть шлюхой. Мое доброе имя замарано. Я достанусь мужу испорченной. – Она сглотнула болезненный ком в горле, и слезы полились из-под век.

– Не надо, милая! – Генрих заключил ее в объятия и провел пальцем по мокрому лицу. – Никто не подумает о вас плохо. Вы принадлежите мне. Вы принадлежите королю, а королю всегда достается самое лучшее. Если кто-то оскорбит вас взглядом или словом, я велю его высечь, но этого не случится, обещаю. Беспокойство говорит в вашу пользу, но оно совершенно излишне. Я забочусь о тех, кто мне принадлежит. Держите голову высоко и гордитесь собой.

Он заставил ее сесть и собственноручно угостил вином, похожим на кровь. Затем достал из сундука перстень – не безделицу, какие раздавал сегодня направо и налево, а подлинное произведение ювелирного искусства – балас-рубин[9] размером с крупный мужской ноготь.

– Носите его ради меня, – произнес он. – По нему люди узна́ют, что вы принадлежите мне и я высоко ценю вас.

Король надел перстень на безымянный палец, предназначенный для обручального кольца, и поцеловал Иду в щеку и губы.

Ощутив проволочную жесткость его бороды и чуть влажное прикосновение губ, она задрожала.

– Ах, Ида, ваша власть в том, что вы ее не осознаете, – пробормотал Генрих.

Когда она допила вино, он помог ей натянуть шелковые чулки и завязать подвязки, поцеловал мягкую кожу бедер над застежками и под пятнами крови и семени. А потом надел на ее шею воротник из горностая как еще один символ королевского обладания.

– Вот. – Он погладил мех, а затем ее шею. – Этот воротник будет согревать вас до нашей следующей встречи.

Ида не помнила, как покидала покои короля, как переставляла ноги, покуда маршал вел ее обратно в женскую спальню. Года и Бертрис захлопотали вокруг нее, но она принимала их услуги, словно каменная статуя, молча. Ей хотелось одного – лечь, отрешиться от мира и погрузиться в забытье, в котором не нужно ни думать, ни чувствовать.

Глава 5

Замок Виндзор, сентябрь 1176 года

Через четыре дня, за которые король вызывал ее дважды, у Иды начались регулы, и она испытала безмерное облегчение оттого, что семя Генриха не укоренилось. Бертрис, хорошо осведомленная в подобных вещах, посоветовала ей перед посещением Генриха промывать женские части уксусом, поскольку это препятствует зачатию. Ида знала, что предотвращение беременности – грех, но прелюбодеяние с королем уже запятнало ее, и мысль о том, чтобы понести дитя, наполняла ее страхом и стыдом.

Сперва она боялась покидать свою комнату, полагая, что прочтет слово «шлюха» в глазах у каждого встречного, но внимание окружающих было в основном доброжелательным, хотя и чрезмерным. Она ловила восхищенные взгляды и взгляды, полные жалости. Королевские служащие выказывали ей уважение. Если кто-то и причмокивал губами, сопровождая это характерными жестами, то делал это не в ее присутствии. Она была королевской любовницей; она носила на пальце его перстень, на шее – его горностай. Как и обещал Генрих, его интерес окружал ее ярким защитным ореолом.

Он прислал новые дары. Роскошную ткань на платья, изящно позолоченные туфли, чулки из тончайшего шелка, ленты, кольца и броши. Королю нравилось, когда она сидела в его спальне по вечерам, вышивала или плела тесьму на своем маленьком ткацком станке. Он наблюдал со снисходительной улыбкой. Возможность сосредоточиться на том, что Ида хорошо умела делать, помогала справиться с беспокойством, а Генрих, похоже, получал удовольствие оттого, что она была рядом. Королю нравилось, когда она разминала ему плечи или массировала ступни и пела. Он часто вызывал ее только для того, чтобы обрести утешение в кротком женском обществе, не требующем умственного напряжения. Когда Генрих хотел уложить ее в постель, Ида уступала его желаниям безропотно. Разобравшись, чего следует ожидать и чего ожидают от нее, она перестала бояться. Постепенно она научилась радоваться тому, что может дарить удовольствие.

Ида даже начала испытывать к Генриху определенную привязанность. У него была очаровательная манера ерошить волосы во время раздумий, и, посещая его личную спальню по ночам, она видела уязвимые места, которые он скрывал от двора. За несколько месяцев до появления Иды в жизни короля его любовница Розамунда де Клиффорд умерла при родах вместе с младенцем. Генрих не любил говорить об этом, но по редким замечаниям, полным мучительной тоски, Ида заключила, что эта смерть оставила прореху в его жизни, которую никто и никогда не сможет заштопать. Ида была лишь жалкой заменой – тусклым огоньком тепла в стылой пустоте.

Когда ее положение упрочилось, просители начали предлагать взятки за ходатайство перед королем, чтобы он прислушался к их нуждам. Ида была поражена, когда торговец впервые преподнес ей отрез алого шелка и попросил помочь подыскать для него клиентов среди придворных. Не зная, что делать, но решив, что честность – лучшая политика, Ида взяла ткань и показала ее Генриху, который громко засмеялся, поцеловал Иду и назвал ее прелестью.

– Оставьте шелк себе, – хихикнул он, – и рекомендуйте торговца. Просители потекут к вам рекой, а вы заслужили награду за свою свежесть и честность! – Он намотал прядь ее волос на палец и добавил: – Впредь все подарки несите ко мне и рассказывайте, кто их вручил и о чем просил. Я сам решу, что делать.

Ида кивнула, почувствовав облегчение и радость. Судя по реакции Генриха, поступила правильно в сложной незнакомой ситуации.

В начале марта, через шесть месяцев после представления Иды Генриху, двор вновь расположился в Виндзоре. Уходящая зима дала арьергардный бой. Резкий северо-восточный ветер швырял горсти мокрого снега в плотно закрытые ставни, и пришлось зажечь дополнительные свечи, чтобы разогнать сумрак. Сидя у окна и радуясь подбитой соболем накидке, Ида играла в шахматы с костями[10] с младшим сыном Генриха Иоанном, которому недавно исполнилось одиннадцать лет. Это был сообразительный ребенок с обаятельной улыбкой и обманчивым налетом невинности, за которым скрывались коварство и жестокость. Ему нельзя было доверять. Ради победы мальчик был готов на все, и потому с ним редко соглашались играть. Он поймал Иду у окна, не оставив ей другого выхода. Иде не нравился Иоанн, но она жалела его, и не в ее характере было отказывать детям. Королева Алиенора, его мать, находилась под домашним арестом в Солсбери за участие в разжигании мятежа трехлетней давности, и Иоанн редко виделся с ней. Его братья были уже взрослыми со своим окружением и заботами, и шансы мальчика на наследство, как самого младшего, были весьма сомнительными.

Иоанн бросил кости, сделал ход и поднял светло-карие глаза, наблюдая за проходящей мимо строго одетой женщиной, за которой шли двое молодых мужчин.

– Гундреда, вдовствующая графиня Норфолк, с сыновьями, явилась, чтобы засвидетельствовать почтение моему отцу, – сообщил Иоанн.

Его глаза сардонически блестели, отчего он казался старше своих лет. Политика и интриги составляли его суть, подобно телосложению отца и волосам и глазам матери. Врожденные черты, вошедшие в плоть и кровь.

– Вы их знаете, сир? – подняла глаза Ида.

Графиня Гундреда была ее троюродной сестрой, но они никогда не встречались и не разговаривали.

– Только понаслышке, – покачал головой Иоанн. – Они еще утром пытались переговорить с моим отцом, но он был слишком занят. Я знаю, она подольщалась к Джону Маршалу, чтобы провел ее мимо привратников, но получила отказ.

Ида вспомнила, что муж Гундреды, граф Гуго Биго, умер во Фландрии. Ходившие несколько месяцев назад слухи о том, что он стал крестоносцем, оказались правдивы, но, несмотря на принесенный обет, он не продвинулся дальше Сент-Омера ввиду слишком слабого здоровья. Возле рта его вдовы пролегли глубокие морщины, а взгляд был полон подозрительности. Ее старший сын был примерно одного роста с Генрихом. На выступающем бледном подбородке топорщился желтый пушок, а взгляд был настороженным, как у матери. Темноволосый младший сын шел последним, сутулясь. Его живот свисал через пояс, словно ком теста.

– Вряд ли она сумеет заинтересовать моего отца, – усмехнулся Иоанн. – Разве что у нее найдется что предложить. От ее взгляда молоко киснет в крынках, а тело похоже на мешок репы.

Ида сжала губы и промолчала, так как Иоанн явно хотел ее разозлить. Она бросила кости, сделала ход и поставила принца в сложное положение. Он нахмурился, и она поняла, что совершила ошибку, не позволив ему выиграть. Генрих засмеялся бы и назвал ее умной девочкой, но Иоанн прищурился.

– Что ж, – добавил он, – по крайней мере, вам нечего опасаться: не сомневаюсь, что вы останетесь любимой подстилкой моего отца.

Он сгреб фигуры в сторону, уничтожив все следы позиции, вскочил и зашагал прочь с видом человека, которому принадлежит весь мир.

Кипя от ярости, Ида аккуратно убрала фигуры в шкатулку. Какие бы обиды Иоанн ни вымещал на ней, он не вправе говорить подобное. Она не опустится до его уровня и не станет ябедничать Генриху, который все равно засмеется и назовет выходку сына мальчишеской дерзостью, но Ида поклялась себе, что впредь будет избегать юнца и не станет его больше жалеть.

– Можно к вам присоединиться, госпожа?

Подняв глаза, Ида обнаружила, что к ней обращается вдовствующая графиня Норфолк. Сыновья больше не следовали за ней, они отошли, чтобы поговорить с другими молодыми людьми и согреться у огня.

Ида встала и сделала реверанс, затем снова села, освободив место для родственницы.

– Лорд Иоанн сказал мне, кто вы, – проглотив злобу, сосредоточилась на собеседнице Ида.

– Неужели? – Ноздри Гундреды раздулись. – Слухами земля полнится.

У нее была горбинка на переносице, а кожа такая тонкая, что казалось, будто кости пытаются прорваться наружу. Губы были узкими и сухими, на щеках проглядывала сеточка вен. Несмотря на медленное увядание тела, ее глаза сохранили редкую чистую зелень и могли бы называться красивыми, не будь в них столько горечи.

Несколько месяцев назад Ида покраснела бы от досады, но с тех пор ее кожа стала толще.

– Я Ида де Тосни, королевская подопечная. Мы родственницы по линии моей матери, если не ошибаюсь.

– Рада познакомиться, – кивнула Гундреда. – Пусть я и не виделась с вашим семейством, а только слышала о нем. Кажется, у вас есть брат?

– Да, миледи. Он тоже под опекой, но в Нормандии. Я не видела его несколько лет, – добавила Ида, загрустив.

– Остается надеяться, что у него не будет проблем с предъявлением прав на наследство, как у меня и моих сыновей, – едко заметила Гундреда.

– Я сожалею о вашей утрате, – пробормотала Ида в напряженной тишине, пытаясь подобрать нужные слова и понимая, что ступает по опасной почве. – Молю Господа прийти к вам на помощь.

– Мне нужна помощь не Господа, но короля, – кисло посмотрела на нее Гундреда Норфолк. – И его справедливость.

– Уверена, что вас услышат оба, миледи.

– Я вдовствующая графиня, так что можете не сомневаться.

Ида заметила, как Гундреда, нервно сцепив руки, непрестанно потирает большим пальцем массивное золотое кольцо на безымянном пальце. Она так сильно стиснула челюсти, что казалось, будто у нее ввалились щеки. Встревожившись, Ида отложила шитье и, вместо того чтобы подозвать слугу, сама принесла родственнице кубок вина.

– Говорят, ваш муж умер крестоносцем. – Она пыталась утешить Гундреду, которая поблагодарила за вино и пригубила кубок. – Несомненно, он пребывает на небесах.

– Местонахождение моего мужа не представляет для меня интереса, – ледяным тоном ответила Гундреда. – Он был мерзавцем с первых дней нашего супружества и до конца и, если он отправился в ад, пусть гниет в вечных муках. Меня заботит только вдовья часть и наследство моих сыновей. Так легко лишить вдов, наследников и подопечных того, что принадлежит им по праву! – Она взглянула на молодых людей у огня.

– Надеюсь, вас ожидает успех, миледи. – В глубине души Ида была удивлена ядовитыми замечаниями Гундреды.

Как можно говорить о другом человеке в подобном тоне?

В их сторону смотрел мужчина с резкими чертами лица и седеющей бородой. Его накидка была подбита белкой, а котта окрашена дорогой сине-черной вайдой[11]. Ида не была близко знакома с Роджером де Гланвилем, но узнала его. Он в числе прочих управлял двором. Его старший брат Ранульф подвизался на том же поприще, а младший состоял кастеляном цитадели Генриха в Орфорде.

– Мой адвокат, – сообщила Гундреда. – Прошу меня извинить.

Ида проследила, как она приближается к мужчине, беседует с ним и выходит из комнаты, положив ладонь ему на рукав. Жест показался Иде многозначительным. Сыновья Гундреды вышли следом, напомнив Иде охотничьих собак, плетущихся за хозяином. Старший бросил на нее задумчивый взгляд, приправленный хищным блеском, который она научилась узнавать. Ида больше не краснела под такими взглядами. Полгода, проведенные в самом сердце двора, поведали ей многое о мужчинах и о себе.

* * *

Спустя два дня Ида находилась в зале, когда графиня снова подошла к ней. На этот раз губы Гундреды были растянуты в фальшивой улыбке, а глаза сверкали жестким блеском, словно хризолиты.

– Вы смогли увидеться с королем, госпожа? – вежливо поинтересовалась Ида.

Гундреда кивнула:

– Господин де Гланвиль обстоятельно побеседовал с ним от моего лица и от лица моих сыновей.

Гундреда взглянула на своих отпрысков, увлеченных общением с новыми знакомыми, которых они завели среди оруженосцев. Ида тоже посмотрела на них. Старший расправил плечи и выпятил грудь, будто молодой петушок, – вероятно, чем-то хвастался.

Гундреда переступила с ноги на ногу, зажав собеседницу в угол и отрезав от остальной части зала. Это был агрессивный, почти мужской прием, и Ида встревожилась.

– Говорят, – произнесла Гундреда, – вы обладаете определенным… как бы это выразиться… влиянием на короля?

– Миледи, вас неверно информировали… – Щеки Иды вспыхнули. – Я не обладаю никаким влиянием на короля.

– Мне из надежного источника известно, что он души в вас не чает, – выгнула брови Гундреда, – и вы принадлежите к числу его любимиц.

– Люди склонны преувеличивать, – возразила Ида.

– И все же в сплетне должно быть, и всегда есть, зерно истины. – Гундреда вздохнула и внезапно показалась усталой, а не пугающей. – Вы были добры ко мне. Я не воспользуюсь вашей благосклонностью и нашим родством, но, если вы отыщете в своем сердце хоть каплю жалости, я прошу ходатайствовать за меня. Я хочу лишь того, что принадлежит мне по праву. Надеюсь, как женщина, вы поймете меня.

Ида опустила взгляд на свои руки, на подстриженные розовые ногти и золотые кольца, подаренные Генрихом. Сперва она подумала, что, если земли принадлежат Гундреде по праву, она их получит, но горький опыт научил ее, что жизнь несправедлива. Гундреда Норфолк вынуждена добиваться своего любыми доступными средствами.

– Я поговорю с королем, – пообещала она. – Но я не могу влиять на его решения… честное слово.

– И все же я благодарна. Я не забуду. – Гундреда наклонилась и, прикоснувшись к щекам Иды холодными сухими губами, удалилась.

Вскоре к Иде подошел слуга и преподнес изящную деревянную шкатулку, украшенную эмалевыми сценами из чуда святого Эдмунда. Эмаль блистала яркими красками, в том числе драгоценной пронзительной синевой ляпис-лазури.

– Моя госпожа, графиня Норфолк, нижайше просит принять этот дар в знак ее уважения, – произнес мужчина.

– Передайте своей госпоже мою благодарность и скажите, что я тоже уважаю ее, – учтиво ответила Ида.

Дрожа от недоброго предчувствия, она открыла маленьким ключом замок и подняла крышку. В облаке мерцающего красного шелка лежал позолоченный серебряный кубок с узором из дубовых листьев. У основания кубка мерцали аметисты, темные, как ежевика; их сила оберегала от яда того, кто пил из кубка. Ида подозревала, что и шкатулка, и кубок намного дороже всего, что она может сделать для Гундреды.

* * *

Ида водила смоченными в масле руками по плечам и спине Генриха. Телосложением он напоминал бочонок и отрастил небольшое брюшко, но кожа была приятной на ощупь, а веснушки напоминали крапинки на яйце.

Пока Ида трудилась, Генрих вынул серебряный кубок из шкатулки и осмотрел, держа грубыми руками.

– Так-так! – захохотал он. – Вдовствующая графиня торгует побрякушками Гуго, чтобы пробиться в богачи. Вот лисица!

– Сир?

Судя по тону Генриха, он не снизойдет к просьбе ее родственницы. Король повернулся, чтобы посмотреть на Иду:

– Это кубок из набора, который я подарил Гуго Биго в год своего восшествия на престол. Изготовлен на Рейне. Моя мать заказала такие, когда была императрицей Германии. Шкатулка наверняка имеет отношение к рыцарским ленам, которые Биго должны аббатству в Эдмундсбери. Не удивлюсь, если она прихвачена из самого аббатства.

Ида молча покачала головой, давая понять, что ничего не знает.

– Вам нравится дар? – весело фыркнул он.

Ида задумалась.

– Дар достойный и красивый, – произнесла она. – Очевидно, и шкатулка, и кубок немало стоят, и кубок будет великолепно смотреться в буфете или на столе, но стекло кажется мне более изящным.

Король затрясся от смеха:

– Штучка красивая, верно, но недолговечная и бесполезная. Стекло нельзя расплавить, когда пусто в карманах, а если его уронить, ему придет конец. Осколки ни на что не пригодны.

– Разве это не делает стекло более ценным?

– И менее практичным, моя дорогая. Короли ценят позолоченное серебро, – игриво улыбнулся он. – Если хотите, я обменяю его на стеклянный бокал.

– Это подарок от родственницы, я оставлю его себе, – покачала головой Ида.

Генрих запрокинул голову и захохотал:

– Вежливый способ сказать, что, несмотря на свои пристрастия, вы достаточно практичны, чтобы знать истинную ценность вещей.

– Я учусь, – скромно ответила Ида.

– Учитесь чему хотите, но берегите свою невинность, это бесценное сокровище. Всякий постарается оказаться рядом с вами, поскольку вы владеете им, и украсть его, если получится.

Ида подумала, что Генрих украл ее невинность первым, но промолчала. Они оба это знали, и он только что признался в своем преступлении.

– Вы собираетесь отдать графский титул сыну леди Гундреды? – через минуту спросила она.

– Милая, – поморщился Генрих, – одного Гуго Биго достаточно, чтобы страдать до конца моих дней. Старый негодяй умер. Я дважды или трижды подумаю, прежде чем заменить его новым той же крови… даже если вдова предложит мне тысячу марок, чтобы признать его.

Ида намазала ладони маслом, погладила плечи Генриха и принялась их разминать. Король застонал от наслаждения, и Ида ощутила, как по его телу пробежала дрожь.

– Я склонен прислушаться к ее просьбе, но старший сын – испытанный солдат и управляющий… и все же Биго. – Он с неприязнью поморщился.

Ида перестала растирать.

– Так сын графини не старший? – удивленно спросила она.

– А вы думали – старший? С другой стороны, откуда вам знать, а она не стала бы вас просвещать. У Гуго Норфолка есть сын от первого брака с сестрой Оксфорда. Кстати, Роджер здесь – прибыл перед самым закрытием ворот, как мне сообщили. Я предупредил маршала, чтобы был настороже на случай, если встреча любящих родственников окажется слишком теплой. – Его глаза сверкнули. – Интересно, что он предложит за графский титул отца? Вряд ли один из этих кубков, ведь их, похоже, присвоила мачеха.

– Почему Роджер не наследник, если он старший сын? – спросила Ида.

– Наследник, – пожал плечами Генрих. – Но его отец объявил свой первый брак недействительным, а новая графиня пытается лишить парня наследства, чтобы ее собственный сын мог стать графом. Она хочет, чтобы Роджера признали незаконнорожденным.

Ида в смятении пискнула. Ей не понравилась мысль, что Гундреда обвела ее вокруг пальца.

– Как вы намерены поступить?

Генрих задумался:

– Несмотря на ее старания, Роджер Биго останется законнорожденным. Он племянник графа Оксфорда, а его двоюродные деды – де Клеры. Я не собираюсь вмешиваться. Подозреваю, Гундреда знает, что не может добиться успеха в данном отношении, но зато может урвать немалую долю наследства для своего сына, если заручится моей благосклонностью. У ее старшего сына неплохие права на земли, которые его отец приобрел в бытность графом, а это изрядная доля наследства – для начала большинство йоркширских поместий. – Голос Генриха стал расчетливым. – Я не склонен отдавать их ни одной из сторон. Старый граф был вероломным сукиным сыном, и порода свое возьмет. Роджер сражался за меня при Форнхеме, но перед этим дезертировал и отверг собственного отца.

Ощутив в его тоне осуждение, Ида стала особенно осторожной. Она знала, что предательство сыновей оставило в душе Генриха незаживающую рану. Когда королева присоединилась к мятежу, он стал еще более мнителен и циничен.

– Вам виднее, как поступить, сир, – пробормотала она.

Он обернулся и поцеловал ее:

– Вот именно. И как будет лучше для моего королевства. Вы мое утешение, девочка, вам ведь это известно?

Ида скромно улыбнулась и опустила глаза. Генрих приподнял ее подбородок и поцеловал снова.

– Не меняйтесь, – произнес он с внезапной страстью. – Никогда не меняйтесь. – Он вернул ей кубок. – Спрячьте его в надежное место.

Ида покачала головой и засмеялась:

– Иногда, сир, я чувствую себя сорокой с полным сундуком блестящих вещиц.

Взгляд Генриха был одновременно ясным и сонным.

– Сорокой? Вовсе нет. – Он потянулся к ней. – Ваша грудь – словно лебяжий пух.

* * *

Ида сидела за обеденным столом вместе с другими дамами королевского двора. Ее платье было из дорогой ткани, но скромного покроя и украшено аккуратной неброской вышивкой, а волосы и шею полностью закрывал льняной вимпл. Золотой перстень Генриха с рубином сверкал на безымянном пальце, и на первый взгляд Ида напоминала уважаемую молодую супругу, а не новую королевскую любовницу.

Соседкой Иды по столу была Годьерна, кормилица принца Ричарда. Ее собственный сын, которого она кормила одновременно с королевским отпрыском, сейчас обучался в Париже. Иде нравилось общество Годьерны, сердечной и ласковой женщины, общительной и словоохотливой и притом заслуживающей доверия. Ида и сама не заметила, как рассказала ей о встрече с Гундредой Норфолк и о мнении Генриха по данному поводу.

– Женщине всегда нелегко противостоять мужчине, – заметила Годьерна. – Полагаю, графиня считает, что заслужила вознаграждение за жизнь с Гуго Биго. И я ее не осуждаю. Жаль только, что она отыгрывается на старшем сыне. Вон он. – Годьерна кивнула в сторону группы мужчин, сидевших за столом справа от короля. – Роджер Биго – в синей котте, второй слева.

Ида тайком взглянула на указанного Годьерной мужчину, который разговаривал с графом Оксфордом. Он смотрел в другую сторону, и она сумела разглядеть только густые пряди золотисто-каштановых волос и жестикулирующую тонкую руку. Мужчина кивнул в ответ на слова Оксфорда и повернулся к столу желая выпить вина, и Ида разглядела высокие скулы, широкий рот, квадратный подбородок. Но его лицо было настороженным. Ида поспешила уставиться в тарелку, чтобы он не поймал ее за подглядыванием.

– Он пробудет при дворе очень долго, судясь с вдовствующей графиней за свое графство, – сообщила Годьерна.

Ида занялась едой, притворившись равнодушной, хотя ее любопытство было подогрето, в особенности после дневного разговора с Генрихом. Она продолжала поглядывать на Роджера Биго. Он тоже осматривался по сторонам, но не встречался глазами ни с кем из женщин. Его взгляд был внимательным, и оценивающим, и беспокойным, словно в постоянном ожидании нападения. Интересно, какого цвета у него глаза?

– Он не женат и не помолвлен, – заметила Годьерна, – но, полагаю, многие отцы будут наводить о нем справки. Несмотря на спорные земли и разрушенные укрепления во Фрамлингеме, он все же заслуживает внимания.

Годьерна говорила безучастно, но Ида научилась понимать подтекст чужих речей – даже у тех, кому доверяла. Эта женщина пыталась сказать ей, что Роджер Биго, несмотря на обстоятельства, хорошая добыча.

* * *

Роджер вошел в личную спальню короля, встал на колени перед Генрихом и опустил голову. Генрих наклонился, взял Роджера за руки и поцеловал его в знак примирения:

– Меня опечалила весть о смерти вашего батюшки, упокой Господь его душу.

Оба знали, что это простая вежливость, – ни тот ни другой ничуть не печалились.

– Он умер так, как хотел, сир.

На мгновение перед мысленным взором Роджера предстал запечатанный свинцовый гроб, опущенный в могилу под семейной плитой в церкви Девы Марии в Тетфорде. Покоится ли его душа в мире – другой вопрос. Впрочем, живых это волновало мало.

– Рад видеть вас при дворе, – произнес Генрих. – Вы слишком долго отсутствовали.

– Сир, я был занят в своих землях. – Роджер слегка подчеркнул слово «своих». – Дел невпроворот.

Генрих потер подбородок, задумчиво созерцая собеседника. Роджер стоически вынес испытующий взгляд. Он был раздосадован, поняв, что мачеха и братья по отцу прибыли ко двору раньше его и воспользовались этим, чтобы первыми подать прошение. Они смотрели на него через зал со смесью враждебности и самодовольства.

Генрих дал камергеру знак налить вина и жестом предложил Роджеру сесть на скамью у огня.

– Ваша мачеха предложила мне тысячу марок за решение вопроса о землях вашего отца в ее пользу, – сообщил он.

Роджер взял кубок, надеясь, что его содержимое отличается в лучшую сторону от помоев, которые Генрих обычно подавал гостям.

– Я всегда знал, что жена моего отца оспорит наследство, сир, и никоим образом не поддерживаю ее притязания. Земли принадлежат мне по праву как старшему сыну. Если ее сыновьям что-то и причитается, то лишь имущество их матери. Все приобретенное моим отцом в течение жизни принадлежит мне, а не им. – Осторожно отпив, Роджер обнаружил, что его надежды в отношении вина были тщетны.

– Ваши доводы кажутся мне разумными, – ответил Генрих, – но вопрос следует изучить более подробно, прежде чем я смогу вынести решение.

Сохраняя бесстрастное выражение лица, Роджер подумал, что «более подробно» – завуалированное вымогательство. Подарки и взятки смазывали колеса придворной жизни, но Роджер не намеревался вступать в соревнование с мачехой и разоряться, чтобы Генрих мог поживиться.

Генрих откинулся на спинку кресла, сжимая ладонью резное навершие кресла.

– Могу сказать точно, и церковь это подтверждает: в законности вашего рождения нет ни малейших сомнений, но одно это не дает вам права на наследство, и у вашей мачехи есть основания для возражений.

Роджер испытал прилив облегчения. Это уже что-то, хотя, по правде говоря, он не ожидал препятствий в данном отношении.

– Пока дело рассматривается, титул графа останется при мне, как и треть доходов графства, – прищурился Генрих. – Скажу прямо: не в моих интересах оказывать поддержку и предпочтение семейству, глава которого предавал меня на каждом шагу.

Дыхание Роджера участилось. Он был готов к этому моменту, поскольку Генрих вряд ли вернул бы привилегии и доходы охотно, и все же королевские слова стали ударом под дых.

– Сир, я не мой отец. Я служил вам верой и правдой, начиная с битвы при Форнхеме, и выполнял все ваши приказания.

– Верно, – прохладно ответил Генрих, – но тем самым вы служили и себе, а это, похоже, фамильная черта. Вы предали собственного отца, и это означает, что вы способны укусить кормящую руку.

Еще один удар, на этот раз в пах. Роджер стиснул зубы:

– Сир, выбирая между изменой королю и предательством отца, я выбрал меньшее бесчестье. Как бы вы хотели, чтобы я поступил?

– Не исключено также, что вы искали больших выгод в будущем. – Губы Генриха скривились в мрачной улыбке. – Пока я доволен вашей верностью, но, как и добрый хлеб, ее необходимо испытать дважды. Прежде чем доверить вам земли, я должен убедиться в вашей преданности. Клятв недостаточно. Мне нужны доказательства.

Роджер проглотил замечание, что единственный способ проверить преданность – довериться.

– Просите о чем угодно, и я докажу вам свою преданность, сир, – ответил он ровным голосом, сохраняя расслабленную позу.

Генрих прижал указательный палец к губам, размышляя.

– Быть по сему, – наконец сказал он. – Жалобу вашей мачехи необходимо тщательно рассмотреть, прежде чем я смогу прийти к решению. Тем временем верная служба пойдет вам только на пользу. Я буду всячески поощрять ваше присутствие при дворе, а завтра вы принесете мне присягу в счет тех отцовских земель, принадлежность которых бесспорна.

– Сир… – Роджер понял, что аудиенция окончена и это все, чего можно добиться от Генриха на данном этапе.

Вернувшись в зал, он обдумал то, что Генрих сказал и чего не сказал. Дела могли быть существенно лучше, но Роджер был настроен философски: они могли быть и хуже. По крайней мере, Фрамлингем в безопасности, как и владения в Ярмуте и Ипсуиче. Роджер вздохнул. Основания для оптимизма есть, но он должен пахать как вол, чтобы добиться награды.

В зале группа женщин пела веселую песню о прелестях весны, развлекая себя и собравшихся. Вновь обретя равновесие, Роджер остановился, чтобы посмотреть и послушать. Песня была смутно знакомой, с трогательным хоровым припевом и замысловатыми тональными переливами. Погрузившись в узоры и радости музыки, он расслабился.

Его дядя Обри присоединился к слушателям, встал рядом с Роджером, скрестив руки на груди, и тихонько спросил, как прошла беседа.

Роджер рассказал ему.

– Это не то, на что я надеялся, – добавил он, – но то, чего я ожидал.

Де Вер выглядел задумчивым.

– Самая быстрая лошадь не всегда приходит первой. Ваше положение прочнее. Терпение – и вы все получите. – Он ободряюще положил руку на плечо Роджера.

Роджер с равнодушным видом кивнул, но за напускной безмятежностью скрывалось раздражение, готовое вот-вот прорваться. Он подозревал, что терпеть придется годы, а не недели и месяцы и что получить согласие короля на восстановление укреплений Фрамлингема будет не проще, чем выжать слезы из камня.

Стараясь успокоиться, он сосредоточился на певицах и заметил несколько молодых женщин, столь же приятных для взора, сколь их голоса были приятны для слуха. Высокая девушка со вздернутым носиком судорожно сжимала ноты. Пухлая молодая женщина рядом с ней заливалась соловьем, глаза были закрыты, прядь светлых волос выбилась из прически и щекотала ей щеку. Его внимание привлекла стройная девушка в зеленом шерстяном платье, стоявшая на краю полукруга. У нее были кроткие глаза цвета лесного ореха, круто выгнутые темные брови и ямочки на щеках, а пела она чистым и приятным голосом. Во время припева женщины должны были хлопать и поворачиваться налево, а затем направо, и она выполняла движения с живостью и весельем.

– Прелестная девчушка, – заметил его дядя. – Ида де Тосни, новая любовница Генриха. Она ему очень дорога.

Роджер был несколько шокирован, поскольку невинная радость на ее лице и в движениях не сочеталась с представлением о том, как она делит постель с королем. Она вела себя вовсе не как любовница.

– Она не обычная шлюха, – добавил дядя. – Король – ее опекун. – Он саркастически поднял бровь. – Наследница. Но, как и в вашем случае, Генрих обдумывает ее будущее, держа в подвешенном состоянии.

Роджер был достаточно сообразительным, чтобы уловить подтекст дядиных замечаний. Ида де Тосни принадлежит Генриху, и от нее лучше держаться на расстоянии. Впрочем, Роджер и не собирался за ней ухаживать. Ему нравились женщины, и он испытывал те же потребности, что и любой здоровый молодой мужчина, но он был независим и сторонился придворных мотыльков.

Выбросив Иду де Тосни из головы, он отправился в уборную, чтобы освободить мочевой пузырь от отвратительного вина. Покончив с делом, повернулся и обнаружил единокровных братьев и адвоката Гундреды, Роджера де Гланвиля. Сердце Роджера забилось сильнее, но он смотрел прямо и держал голову высоко. Он привык к запугиваниям – его отец любил подобные игры.

– Тысяча марок – это все, что ты смог предложить королю в качестве взятки? – насмешливо обратился Роджер к Гуону, нанеся удар первым.

Гуон покраснел:

– Сомневаюсь, что ты можешь предложить ему больше.

– Поживем – увидим, – пожал плечами Роджер.

Он попытался пройти мимо, но Гуон заступил ему дорогу. Де Гланвиль прислонился к стене в настороженном молчании, наблюдая, но не принимая участия, а Уилл с встревоженным видом держался позади Гуона, кусая нижнюю губу.

– Ради всего святого, или помочись, или убери своего петушка обратно в брэ, – презрительно фыркнул Роджер.

Гуон побледнел. Роджер пристально посмотрел на де Гланвиля:

– Или ты ждешь, когда за тебя помочится кто-то другой? Это больше на тебя похоже!

Гуон схватил Роджера за руку.

– Тебе не одержать верх! – прошипел он с ненавистью.

– Следи за мной, и увидишь, – парировал Роджер.

Сбросив руку Гуона, он зашагал прочь из уборной. Кровь стучала в висках, его подташнивало. Он не сомневался, что Гуон именно так и поступит: будет следить. И оттого у Роджера горело между лопатками, как будто он побывал в зарослях крапивы.

* * *

Гундреда нахмурилась, глядя на сорочку, которую только что выудила из груды постиранного белья. В одном из швов появилась прореха, которой не было, когда белье отправилось к прачке, а на манжетах еще виднелась грязь. Почему никто никогда не работает как положено? Хлеб при дворе обязательно непропеченный или подгорелый, а вино невозможно пить. Матрас прошлой ночью кишел блохами. Не лучше ли сдаться и вернуться в Банджи? Но она не может. На карту поставлено слишком многое. А теперь еще и сорочка порвана. Хотелось плакать, кричать, браниться и топать ногами, но все это требовало слишком много усилий.

Мужчина прокашлялся, и Гундреда подняла глаза. Роджер де Гланвиль стоял в дверях, прижав кулак к губам. Она не знала, радоваться помехе или досадовать на нее.

– Графиня, я хотел бы переговорить с вами, если это возможно, – произнес он.

Нельзя не признать, любезный разговор – совсем иное дело. Вздохнув, она указала на груду белья:

– Надо было просмотреть, прежде чем платить прачке. Почему это так сложно? Я хочу слишком многого?

– Разумеется, нет, миледи.

Гундреда уловила умиротворяющую нотку и решила, что Роджер поддразнивает, но, по крайней мере, в его глазах было сочувствие – нечто совершенно чуждое ее мужу. За двадцать лет брака она не видела ни одного проявления доброты со стороны Гуго.

– Нет, – повторила Гундреда. – Спасибо, что напомнили. – Она вздохнула и устало махнула служанке. – Убери это в сундук да пересыпь полынью от блох. – Потом взглянула на де Гланвиля. – Переговорить о чем?

– О будущем.

– А именно?

– Спор о наследстве вашего сына может затянуться на годы. Вам необходим адвокат при дворе, чтобы отстоять ваши интересы и не дать замять дело.

– Мне это прекрасно известно, – скрипуче хохотнула Гундреда.

– Ваш пасынок – весьма решительный молодой человек.

– Он ничтожество! – выплюнула она.

С тех пор как Гундреда приехала во Фрамлингем испуганной упирающейся невестой, она испытывала легкую, но явную неприязнь к Роджеру. Ее робкие попытки сблизиться с ним были встречены злыми слезами и вспышками ярости. Не ее вина, что брак его родителей был признан недействительным и его мать отослали прочь, но Роджер все равно винил мачеху, а у нее не было ни времени, ни желания бороться с враждебностью пасынка. Гундреда не была святой Юлианой и не могла этого изменить. Когда она пожаловалась мужу на поведение его сына, Гуго, как и следовало ожидать, избил мальчика до полусмерти, и в этом Роджер тоже винил ее. Их взаимная неприязнь тлела год за годом. Роджер упорствовал в своем отторжении, не обращая на мачеху внимания и держась поодаль. Когда у Гундреды родились сыновья, ее раздражение только возросло. Роджер был кукушонком в гнезде, он стоял между ее отпрысками и их законным наследством. И так продолжалось до сих пор.

– В ваших глазах – возможно, но король подтвердит его законнорожденность и право на Фрамлингем, и я ничего не могу с этим поделать.

Гундреда ожидала чего-то подобного, но ее досада все равно возросла.

– Тогда что вы можете поделать?! – рявкнула она. – Мне сказали, что вы лучший. Это пустое хвастовство?

– Миледи, я… – вздохнул де Гланвиль, жестом предлагая сесть.

– Графиня, – резко поправила она.

Де Гланвиль снова попросил ее сесть, и через мгновение Гундреда повиновалась, но дала понять, что это всего лишь уступка.

– Графиня, это не пустое хвастовство, – твердо сказал он. – Вы не найдете при дворе лучших юридических советников, чем я и мой брат Ранульф. Король благоволит ему и, возможно, сделает следующим юстициарием, но ни один из нас не может творить чудеса.

Гундреда сощурилась, разглядывая его:

– А приобретенные земли? Тоже скажете, что ничего не можете поделать?

– Король придержит их на время, пока решается спор, – задумчиво посмотрел на нее де Гланвиль, – но есть надежда убедить его отдать их вашим сыновьям.

– И как долго продлится это «на время»? – спросила она.

– Не могу сказать, графиня, но я продолжу уговаривать его. – Де Гланвиль сел рядом с ней, помедлил и сказал: – Я хочу сделать предложение, которое, полагаю, будет выгодно нам обоим.

Под его взглядом у нее по спине пробежал холодок.

– Предложение какого рода?

Он прокашлялся:

– Я второй сын, но с неплохими видами на будущее и высоким положением при дворе. Моя семья обладает влиянием в Восточной Англии. Полагаю, мы могли бы составить хорошую пару. Ваша сила духа достойна восхищения, и мне кажется, что мы поладим.

Гундреда закашлялась, чтобы не засмеяться, поскольку знала, что не сможет остановиться, и не хотела показаться сумасшедшей.

– С какой стати мне выходить замуж во второй раз? – спросила она. – Одного более чем достаточно.

– Потому что это поможет вам выдержать бурю, – ответил де Гланвиль. – Мне будет гораздо легче отстаивать ваши права в роли мужа. Вам не позволят оставаться вдовой. Кто-нибудь попросит у короля вашей руки, и этот человек может оказаться из того же теста, что и ваш бывший муж. Здесь много подобных охотников, но я не из их числа.

Гундреда с подозрением разглядывала его.

– А в чем состоит ваша выгода? – спросила она. – Никто не женится, не видя преимуществ для себя.

– Разумеется. Вашим приданым станут земли в Восточной Англии и родство с графами Уориками. Если я смогу отсудить земли вашего мужа, кто знает, что еще мы сможем приобрести?

– Откуда мне знать, что вам можно доверять? – выгнула брови Гундреда.

– Вы не можете этого знать, – откровенно ответил де Гланвиль, – но это касается и любого другого. Если у меня будет законный интерес в приобретении поместий для вашего сына, я буду лучше печься и о вашей выгоде.

– Я вышла из возраста деторождения и не смогу подарить вам наследников.

– Это не важно. Я младший сын, мои братья продолжат наш род.

– А если я откажу?

Де Гланвиль чуть улыбнулся:

– И тем не менее попытаться стоило… – Он помедлил. – Простите мою дерзость… У вас чудесные глаза.

Вопреки здравому смыслу вопреки холодным доводам рассудка его последние слова укрепили графиню в принятом решении, подобно тому как металлическая сетка укрепляет дорогое стекло в окне. Еще ни один мужчина не говорил ей подобного. Гуго скорее избил бы ее, чем произнес комплимент. Гундреда чувствовала, как жар приливает к щекам, словно она была глупой мечтательной девчонкой.

– Мне необходимо подумать, – произнесла она, сознавая, что укрепления пали.

– Конечно, но я надеюсь, вы окажете мне честь.

Он ушел, степенно поклонившись. Стоя в тесной пыльной комнате, Гундреда ощутила, как слезы текут по лицу.

– Графиня? – обеспокоенно спросила горничная.

Гундреда вытерла лицо манжетой.

– Я передумала, – сказала она. – Разыщи прачку и верни ей сорочку. Пусть отстирает ее до снежной белизны и обязательно зашьет дырку.

Глава 6

Винчестер, август 1177 года

Устроившись на согретой солнцем скамейке в углу двора, Ида достала вышивку из корзинки с шитьем. Она трудилась над подушечкой для ног. Ида задумала узор из листьев папоротника и крошечных алых первоцветов. В одном углу она вышила маленького зайца-русака, выглядывающего из листвы, в другом – преследующую добычу гончую, и результат ее радовал. Рядом сидела Года, подшивая сорочку.

Генрих был прикован к спальне, страдая от гнойника на ноге. Несколько лет назад конь тамплиера лягнул его в бедро, повредив кость, и время от времени старая рана воспалялась и наливалась гноем. Врач наказал ему отдыхать, настаивая, что на ногу необходимо ставить припарки, возложив ее на подушки для облегчения выпуска жидкости. Генрих собирался отплыть в Нормандию, чтобы уладить неотложные дела, но до своего выздоровления был вынужден оставаться в Винчестере, а потому был не только нездоров, но и сварлив. Он не был склонен к постельным утехам, чему Ида радовалась, но ее могли в любой момент вызвать, чтобы поправить скамеечку для ног, взбить подушки, спеть или просто посидеть в его спальне. Пока, однако, она была вольна греться на солнце и наслаждаться шитьем.

Заслышав стук копыт, Ида оторвалась от работы и увидела, как Роджер Биго с несколькими спутниками рысью въезжает во двор. Молодой мужчина грациозно и ловко соскочил с лошади, и у нее участилось дыхание, когда он засмеялся словам товарища. При дворе Ида редко видела Роджера в беззаботном настроении, – надо же, он умеет улыбаться. Его лицо светилось воодушевлением, он уверенно и твердо провел руками по шее, груди и плечам скакуна. Наблюдая и слушая, Ида поняла, что серый Роджеру не принадлежит, но он испытывает коня для одного из товарищей, и вся группа доверяет его суждению. Роджер поднял переднюю ногу серого, осматривая копыто, затем, сосредоточенно нахмурившись, отступил, чтобы осмотреть скакуна целиком.

– Надеюсь, милорд Биго обернется, прежде чем дыра, которую вы сверлите в его спине, станет заметна всем. – В голосе Годы прозвучало предупреждение.

Ида виновато перевела взгляд на шитье:

– Не понимаю, о чем вы.

– Всякий раз, когда он появляется, вы глядите на него, как голодный на пищу, – покачала головой Года.

– Вовсе нет! – пришла в ужас Ида.

– Возможно, я немного преувеличиваю, но в вашем взгляде чувствуется голод, даже если вы это отрицаете.

Ида закусила нижнюю губу и промолчала, потому что спорить было бессмысленно. Она действительно находила Роджера Биго привлекательным.

– Впрочем, – продолжила служанка, – полагаю, вы в безопасности, поскольку он из тех мужчин, которые не замечают, что творится у них под носом, когда дело касается женщин… или не хотят замечать. Он не обращает внимания на придворных дам, вне зависимости от их положения.

Это правда, подумала Ида, вдевая новую нить в ушко иглы. Роджер Биго, как правило, лишь тихо, со стороны, наблюдает за вечерними развлечениями, изредка с осторожностью присоединяясь. Вот почему она так поразилась, увидев его сейчас в родной стихии. Ида не без лукавства задумалась, что Роджер станет делать, если она попытается с ним заговорить. Разумеется, это будет опасной игрой…

– Но этот его брат… – содрогнулась Года. – Хорошо, что он покинул двор.

Ида поморщилась. Старший сын Гундреды уже приобрел среди придворных дам репутацию человека невоспитанного. Годьерна сказала, что он похож на своего отца, старого графа Норфолка, который тоже был грубияном, вечно ожидал, что все будут потакать его прихотям и порокам, и при первой возможности зажимал служанок в углу, чтобы пощипать и потискать их.

Гуон и его брат уехали вскоре после бракосочетания матери с Роджером де Гланвилем. Ида посетила их скромную свадьбу, которая прошла в королевской часовне в Мальборо. Обе стороны казались довольными своим выбором, а сыновья, по-видимому, приняли отчима. Гундреда вернулась в Норфолк, но де Гланвиль остался при дворе, и Ида часто видела, как он разговаривает с другими адвокатами и секретарями или корпит в оконных проемах над пергаментами, сражаясь за спорное наследство жены. Памятуя о мнении Генриха по этому поводу, Ида подозревала, что решение будет вынесено не скоро… если вообще будет вынесено.

Роджер и его спутники удалились в конюшни, поглощенные разговором о лошадях. Ида склонилась над вышивкой, но, когда компания проходила мимо, подняла глаза, чтобы понаблюдать за грациозными движениями Роджера.

* * *

Роджер взял фрукты на шпажке, теплые, мягкие, покрытые глазурью из вина и меда, и попытался съесть их, не испачкав котту липким соком. Задача требовала не меньшего напряжения, чем замысловатая схватка на наклонной поверхности.

Теплым летним вечером двор расположился в саду, чтобы попировать вволю на свежем воздухе. Вереница слуг носила с кухни блюда с деликатесами, в том числе маринованные фрукты, финики в миндальной пасте и кусочки мяса, обжаренные в кляре и истекающие расплавленным сыром. Генрих сидел в беседке посередине сада, в кресле с высокой спинкой, обложенный подушками, опустив распухшую ногу на скамеечку. Новизна вечера привела его в добродушное расположение духа, равно как и непристойные шутки, которыми потчевал его единокровный брат Гамелин Суррей.

Вино оказалось на диво приличным, и Роджер находился в изрядном подпитии. Сегодня его познания в лошадях были оценены по достоинству, его мнение имело вес.

– При разведении необходимо все время помнить о цели, – произнес он, облизывая пальцы как можно благопристойней, – и выбирать животных, которые хорошо воспроизводят свои качества. Все кобылы, скрещенные с моим рыжим скакуном, понесли жеребят его масти, с широкой грудной клеткой и прочными костями. – Он откусил от ароматного, смягченного в вине ломтика груши и поймал каплю сока подбородком.

– И все же лучшая масть – серая, – заметил Томас де Сэндфорд, юноша, которому Роджер давал советы. – Гнедая или бурая не выделяется из общей массы.

– Зависит от лошадиной стати и состояния шкуры. Качество обязательно себя покажет. Вам повезло, что ваш серый обладает и тем и другим. – Тон Роджера был дипломатичным.

Светлые лошади были заметнее, и их предпочитали те, кто хотел показать себя в битве, но выделиться можно было и с помощью конских доспехов и сбруи.

Мимо прошла дама со служанками, ее шлейф касался травы, на платье и поясе мерцали драгоценности. В воздухе остался слабый аромат мускуса, притягательный, как само вожделение. Одна из служанок кокетливо оглянулась на группу молодых мужчин, словно вручила турнирный знак отличия. Беседа вполне естественно перешла с лошадей на женщин, хотя всех продолжал занимать вопрос разведения.

– Я не отказался бы покрыть пару кобылок, пасущихся в саду сегодня вечером, – сладострастно выгнул брови Роберт ле Бретон, придворный.

– За это вас кастрируют, – усмехнулся де Сэндфорд.

– Нет, если бы он управился быстро, – съязвил кто-то.

– Если верить слухам, это не проблема, – хихикнул де Сэндфорд.

– Говорите за себя. На меня пока не жаловались, – парировал ле Бретон.

Роджер не участвовал в шутливой перебранке, которая напомнила ему непристойные остроты во Фрамлингеме, когда там располагались фламандцы Лестера. Беседа была грязной и довольно неучтивой.

Заметив молчаливость Роджера, де Сэндфорд поддел его:

– И с кем бы вы скрестили меня, чтобы получить идеальное потомство?

– Спросите лучше о лошадях, – чуть улыбнулся и покачал головой Роджер, – а не о мужчинах и женщинах.

– Да ладно, наверняка к ним относятся те же правила! – ухмыльнулся де Сэндфорд.

– Как насчет Гевы де Галль, например? – предложил ле Бретон. – У нее лошадиные зубы! Что вы о ней думаете, Биго? Подойдет она вам?

– Ничего я не думаю, поскольку не собираюсь жениться в ближайшем будущем, – ответил Роджер, желая, чтобы собеседники переменили тему.

– Уверен, у вас есть мысли на этот счет, – фыркнул ле Бретон. – Это одна из целей пребывания при дворе – поиск подходящей жены, чтобы рожала наследников.

Мысленно морщась, Роджер обдумывал план побега.

– Забудьте о леди Геве. – Де Сэндфорд с пьяной силой хлопнул Роджера по плечу. – Вам понадобится лестница, чтобы поцеловать ее, даже если ее зубы покажутся вам знакомыми. Но что вы скажете о взглядах, которые на вас бросает Ида де Тосни? Вот кобылка, на которой стоит прокатиться!

При этом замечании молодые товарищи Роджера загоготали и тайком покосились на королевскую беседку. Роджер заморгал в неподдельном изумлении. Наверное, над ним насмехаются. Ида де Тосни ни за что не посмотрит в его сторону. Это обойдется ей слишком дорого… или ему.

– Но, возможно, вас не интересует королевская любовница? – лукаво продолжил де Сэндфорд. – Возможно, вы слишком чисты, чтобы пользоваться подержанными вещами?

Его голос был язвительным. Роджер славился разборчивостью и пренебрежением к придворным шлюхам. Его спутники находили подобное отношение то нелепым, то достойным восхищения – чаще нелепым, поскольку проще было считать Роджера излишне придирчивым или неоперившимся, чем признать, будто он придерживается кодекса личной чести, в сравнении с которым они кажутся беспринципными и вульгарными.

– Сомневаюсь, что она питает ко мне малейший интерес, – растянул губы в улыбке Роджер, – учитывая все привилегии, которыми ее одаривает король. А я не стану испытывать благосклонность Генриха, ведя переговоры о своих землях.

Тем самым он попросил друзей не развивать эту тему и с облегчением обнаружил, что они даже навеселе не лишены здравого смысла. Де Сэндфорд перевел разговор на турниры за Узким морем[12], где старший сын Генриха и предводитель его рыцарей Уильям Маршал создавали себе имя. Роджер слушал вполуха. Он был знаком с Уильямом Маршалом, братом королевского маршала Джона. В обычных обстоятельствах он с удовольствием обсудил бы искусство состязаний, поскольку сам был великолепным бойцом. Но сейчас его больше занимало, действительно ли Ида де Тосни наблюдает за ним, или друзья решили над ним подшутить. Он вспомнил, что видел ее днем, но она сидела, склонившись над шитьем, и они не обменялись приветствиями. И что делать, если это правда, ведь он не может себе позволить размолвки с королем…

На газоне в дальнем конце сада началось состязание по метанию камня. Мужчины соревновались, кто закинет дальше кусок обкатанной морем слюды размером с блюдо. Роджер со спутниками отправились наблюдать. Он и сам обладал определенными талантами в данном виде спорта и благодаря хорошей технике мог закинуть камень намного дальше, чем следовало ожидать при его телосложении, но победа оставалась за высокими и сильными рыцарями. Если бы Уильям Маршал присутствовал, ни у кого не было бы шансов: он выигрывал всегда. Но поскольку Маршал находился в Нормандии, состязание приобрело особую остроту. Роджер наблюдал, как молодой рыцарь Генриха подтягивает котту приседает, поворачивается и с кряканьем бросает камень, – темной тенью промелькнув в небе, тот с глухим стуком приземляется в пятидесяти ярдах. Чем напряженнее становилось соревнование, тем больше собиралось зрителей, включая каланчу Геву де Галль с лошадиными зубами. Освобождая ей место, Роджер чуть не наступил на ноги позади стоящего, обернулся, чтобы извиниться, и оказался лицом к лицу с Идой де Тосни. Его изумленный взгляд встретили глаза кроткие, как у лани, и блестящие от удовольствия.

– Прошу прощения, демуазель, я не знал, что вы здесь стоите, – произнес Роджер деревянным голосом.

– Мне не следовало путаться у вас под ногами, – улыбнулась она, и на щеках показались ямочки. – Меня легко не заметить.

– Вовсе нет, демуазель. – Роджер жестом предложил Иде встать перед ним, чтобы посмотреть состязание. Вуаль из розового шелка касалась ее бровей и подчеркивала темное мерцание глаз. – По-моему, не заметить вас невозможно.

Ямочки стали глубже, и она ласково оглянулась на него, прежде чем сосредоточиться на соревнующихся мужчинах. Роджер старался не смотреть в глаза де Сэндфорду и ле Бретону, поскольку знал, что они будут потешаться над ним. Господь всемогущий, подумал он, что, если она действительно питает к нему склонность? Взволнованный Роджер попытался внимательнее следить за состязанием, но в промежутках между бросками невольно поглядывал на Иду, а когда она обернулась и посмотрела ему в глаза, вздрогнул, словно касался ее не только взглядом. Уголки губ Иды были приподняты, как будто она втайне чему-то радовалась. Роджер попытался представить, каково целовать ее, но изгнал эту мысль, словно захлопнул крышку сундука над тем, что никому не хотел показывать. Несмотря на все свое очарование, Ида де Тосни – огонь, который опалит пальцы глупца, пожелавшего к нему прикоснуться. Только безумец станет вторгаться во владения короля.

– А вы не бросаете камень, мессир Биго? – спросила она.

Голос Иды был ясным и нежным, и Роджер с трудом оторвал взгляд от ее губ, с которых слетали слова.

– Бросаю, и неплохо, госпожа де Тосни. Но недостаточно хорошо, чтобы соревноваться с этими рыцарями.

– Так вы соревнуетесь, только если надеетесь победить? – В ее глазах блеснул озорной огонек.

Роджер напряженно улыбнулся в ответ:

– Я никогда бы не сел играть в шахматы или мельницу[13] с графом Сурреем. И сейчас предпочитаю смотреть, как другие мужчины бросают камни, нежели кидать их самому.

– Как и я. – На щеках Иды снова появились ямочки, и она склонила голову набок. – Нынче утром вы осматривали хорошую лошадь.

Роджер кивнул:

– Томасу был нужен новый боевой конь, красивый и быстроногий. Это доброе животное. Я бы сам его купил, если бы Томас не захотел.

– Вы разбираетесь в лошадях?

– Немного, – застенчиво пожал плечами Роджер.

– Много, если судить по тому, как вы испытывали аллюры коня.

– В моих землях хорошие пастбища, – улыбнулся он. – Возможно, это глупо с моей стороны, но я мечтаю разводить лучших боевых коней в христианском мире.

– По-моему, вовсе не глупо. Каждый должен к чему-то стремиться. – Ида повернулась к нему. – И что же необходимо боевому коню – сила?

– Да, он должен быть сильным, но, кроме того, быстрым и маневренным в сложных ситуациях. Еще послушным и умным. Исключительно выносливым и способным во время войны питаться плохим кормом. – Свернув на любимую тему, Роджер забыл об осмотрительности. Здесь он стоял на твердой почве.

Состязание подошло к концу, когда последний рыцарь попал камнем в розовую беседку, пролив дождь из ароматных лепестков и вдобавок сломав один из стеблей. Раскланявшись, он был встречен свистом и аплодисментами. Ида покачала головой.

– Утром садовник его не поблагодарит, – со смехом заметила она.

– Как и всех нас за вытоптанную траву. Я… – Роджер умолк, когда перед ними склонился церемониймейстер.

– Госпожа, король вызывает вас к себе, – объявил мужчина.

Даже при свете факелов было заметно, как покраснела Ида.

– Разумеется, – пробормотала она и присела перед Роджером с опущенными глазами. – Милорд, наша беседа доставила мне удовольствие, однако прошу меня извинить.

– Демуазель, – поклонился Роджер.

Он не ответил любезностью на любезность и не сказал «возможно, в другой раз», хотя ему ужасно хотелось сделать и то и другое. Ради собственного блага он должен таиться от двора и не поощрять ее попытки сближения, хотя это нелегко. Он наблюдал, как Ида идет к королю. Склонившись над Генрихом, она внимала, полностью сосредоточившись на речи своего господина. Генрих улыбнулся и погладил ее по лицу. Резко выдохнув, Роджер вернулся к товарищам и не без грусти выбросил все мысли о флирте из головы.

Глава 7

Шатору, французская граница, осень 1177 года

Задыхаясь, Роджер вытер меч о рукав пехотинца, которого только что поверг на землю. Анкетиль сбоку от него отстегнул наличник кольчуги и принялся залпом глотать воздух, как пьяница глотает вино после долгого воздержания.

– Господь всемогущий! – прохрипел он, проводя рукой по рту и подбородку. – Слишком близко, чтобы не забеспокоиться!

Роджер оскалился в безрадостной усмешке. Ему не хватало воздуха, поэтому он не мог сказать другу, что возвращение захваченного замка всегда сопряжено с беспокойством. Им удалось захватить часть крепостной стены с помощью штурмовой лестницы, они отчаянно сражались, и битва продолжала бушевать где-то на крепостном валу. Замок Шатору был стратегически важной крепостью в спорных пограничных землях между Францией и Анжу. Его лорд, принесший присягу Генриху, умер в Крестовом походе, оставив наследницей пятилетнюю дочь. Французы предъявили свои права и захватили замок, и Генрих из кожи вон лез, чтобы вернуть его и получить контроль над наследством маленькой Денизы де Шатору.

Роджер уже захватывал замки. Битва за Холи навсегда запечатлелась в его памяти: упреки отца, чувство поражения, потеря людей. Ненавистный отец оказал ему в некотором роде услугу. В тот день Роджер усвоил несколько сложных уроков; потом он закалился в огне и вышел из него более крепкой и упругой сталью. Эта сталь сверкала при Форнхеме во всем новом блеске, а теперь, покрытая патиной опыта, помогала наводить порядок в войсках, оберегать завоеванное и переходить к следующему очагу сопротивления, чтобы уничтожить его быстро и беспощадно.

– Биго! Биго! – Анкетиль достаточно восстановил дыхание, чтобы взреветь при виде золотых щитов с красными крестами, расцветших на зубчатых стенах, подобно огню, и знамен Биго вперемешку с королевскими львами Англии, плещущих на ветру в знак победы.

* * *

Той ночью кордегардия бушевала: солдаты Генриха отмечали победу над французским королем. Сидя за столом с Анкетилем, Гамо Ленвейзом и Оливером Боксом, Роджер наливал вино из кувшина в кубок и пил. Голова гудела, и он знал, что, если встанет, у него подкосятся ноги. Пора остановиться, даже если ты вошел в раж. Так бывало всегда после тяжелой битвы. Напейся. Забудь. Дай кровоточащим ранам памяти зарубцеваться, чтобы рассудок мог с ними жить. Но Роджер больше не был юным рыцарем среди множества себе подобных; он был командиром и не мог напиваться до потери чувств.

Роджер навестил пленников и убедился, что они обеспечены всем необходимым и за их ранами ухаживают. Он сказал себе, что просто хочет сохранить им жизнь и получить выкуп, но дело было не только в этом. С них уже довольно, а бить лежачих – это слишком похоже на его отца.

Король Генрих на белом боевом коне триумфально въехал в Шатору. Он обещал озолотить всех, кто отвоевывал замок. В основном он имел в виду трофеи, но намекнул и на более серьезные награды для нескольких бойцов, включая Роджера. Манящее предвестие будущего. Роджер позволил себе лишь краткий миг оптимизма. Политика Генриха заключалась в том, чтобы угощать людей крошечными, но восхитительными деликатесами, не давая насытиться. Роджер подозревал, что в его случае под наградой подразумеваются новые труды. Генрих проверит, сколько еще можно на него взвалить, – испытает на прочность.

Из разговоров у костров Роджер знал, что приобретает репутацию человека спокойного, прагматичного и хорошо разбирающегося в ситуации как на поле брани, так и в мирной жизни. Человека учтивого, но при необходимости способного разнести в пух и прах, не повышая голоса. Человека честного и справедливого. Скоро ли его разоблачат как мошенника? Ведь порой он кипит от ярости и нетерпения.

Под дружные одобрительные возгласы солдат одна из лагерных шлюх затеяла танцевать, покачивая над головой руками, словно ветвями, и оглаживая свое тело в непристойной манере. Она придерживала платье на бедрах и поднимала подол, открывая изящные лодыжки и даже, на мгновение, икры. Роджер наблюдал за ней, как и остальные мужчины. Она была высокой и пышной, и, хотя платье скрадывало фигуру, он видел плавные движения грудей во время танца и представлял остальное.

– Еще! – крикнул кто-то, бросая монету на стол. – Покажи свои волосы!

Смеясь, шлюха вскочила на стол следом за монетой, потянулась к вуали, выдернула шпильки и встряхнула копной похожих на проволоку черных кудрей. Затем, используя вуаль как косынку, принялась топать и кружиться на столе, поднимая юбку все выше с каждым поворотом, показывая икры, колени и красные ленточки подвязок, которые удерживали чулки внизу бедер. Серебро градом сыпалось на стол, а поощрительные крики становились все более хриплыми и грубыми. Самые нахальные воины уже тянулись к ее голым ногам.

– Боже праведный! – присвистнул Анкетиль, выпучив глаза, когда она расстегнула подвязку и чулок полетел в толпу. Он порылся в кошельке и тоже бросил монету. – Выше, красотка, выше! Покажи свою щелку!

Оливер и Гамо сидели с разинутыми ртами и пускали слюни. Роджер плотно сжимал губы и притворялся равнодушным, но и он чувствовал растущее возбуждение.

Дразня зрителей, задыхаясь от осознания своей власти, женщина на мгновение показала мужчинам крутое белое бедро и уронила юбку. Возмущенные крики сменились одобрительным ревом, когда она засмеялась, облизнула губы и расстегнула ворот платья. Роджер сглотнул. У него пересохло горло и жарко пульсировало в паху. Он хотел отвернуться, но, как и остальные, был захвачен похотью.

Ее груди оказались пухлыми белыми подушками, покрытыми синей сеточкой вен и увенчанными длинными коричневыми сосками, и у нее, очевидно, недавно родился ребенок, поскольку она схватила грудь и сжала, брызнув молоком в пародии на семяизвержение.

Гамо Ленвейз грязно выругался себе под нос, а Анкетиль едва не подавился. Роджер стиснул зубы и заставил себя сидеть спокойно, пока остальные мужчины скакали вокруг, словно спущенные на оленя собаки. Похоть висела в воздухе, будто кольца дыма. Для мужчин, которым с детства внушали, что плодородие и материнство – две самые желанные черты женщины, для мужчин, почитающих образ Девы Марии с Младенцем Иисусом у груди, для мужчин, чье первое знакомство с миром вне утробы произошло у пухлой, теплой, сочащейся молоком груди, зрелище было предельно будоражащим.

Наиболее возбужденные солдаты, не в силах больше выносить дразнящий скандальный танец, стащили девку со стола и отнесли на солому в углу. Один вонзился между ее раздвинутыми бедрами, пока его друзья спорили из-за ее рук, рта, ложбинки между полными молока грудями. Анкетиль, Гамо и Оливер протиснулись сквозь толпу, чтобы понаблюдать и, возможно, занять очередь. Роджер последовал за ними, но встал поодаль. При виде совокупляющейся, дергающейся плоти его похоть мгновенно испарилась, сменившись отвращением и чувством опустошения и горечи, какое испытываешь при пробуждении от греховного сна. Чем занимаются его люди – дело их совести, а с него хватит. Развернувшись, он вышел из кордегардии, но по пути швырнул монету на усыпанный серебром стол и утвердился в своем обете никогда не ложиться с женщиной, к которой не испытываешь нежности и уважения.

Глава 8

Винчестер, Пасха 1179 года

Соскочив на землю в конном дворе замка Винчестер, Роджер передал лошадь конюху. Порывистый апрельский ветер играл с перьями зимородка на его алой фетровой шляпе, а покатый козырек прикрывал глаза от яркого весеннего солнца. Два голубя учтиво раскланивались и танцевали на крытой дранкой крыше конюшни. При виде их он криво усмехнулся, вспомнив танцы в королевском зале. Голубям проще найти себе пару, чем людям.

Последние недели он провел в своем поместье недалеко от Байё, но слишком надолго покидать двор не следовало. С глаз долой – из сердца вон, а он должен быть на виду и на хорошем счету. Поскольку старший сын и наследник Генриха гостит у отца, показываться на людях – разумный политический ход. Не считая визита в фамильное поместье, Роджер постоянно находился при короле. Он удостоверял хартии, управлял имуществом, выполнял юридические поручения, засиживался допоздна, но так, чтобы Генрих видел, сколь усердно он трудится. Роджер приобрел друзей, обзавелся связями, укрепил свое положение. Колеса необходимо было смазывать, но смазывать с умом, а не ляпать сверх меры. Глубина – только она имела значение, а глубина требовала тяжкого труда и размышлений.

Он повернулся к лошади, которая шла за его конем на чомбуре[14], и отпустил поводья. Кобыла с конного завода в Монфике предназначалась в дар Генриху. Ее шкура лоснилась светлым медом с россыпью темного янтаря на крупе. Грива и хвост искрились морозным серебром, а поступь была такой плавной, что кобыла могла нести всадника весь день, не причиняя ему ни малейших неудобств. Генриху исполнилось сорок шесть лет, в таком возрасте подобные мелочи имеют больше значения, чем прежде.

Роджер подробно объяснял конюху, как ухаживать за иноходцем, когда прибыл еще один рыцарь с боевым конем и вьючной лошадью на чомбуре. Роджер восхитился молодым золотисто-рыжим жеребцом и красивым серо-стальным иноходцем. Оба были превосходны. Затем он перевел взгляд на всадника и понял, почему лошади столь прекрасны. Уильям Маршал командовал войском Генриха Молодого. Он был прославленным турнирным воителем, непобедимым в пешей схватке и метании камня. Все придворные юнцы стремились походить на него.

Уильям кивнул Роджеру, хотя его больше интересовала лошадь на поводу, чем ее владелец.

– Доброе животное, милорд, – с восхищением произнес он.

Роджер радостно улыбнулся, и в его голосе прозвучала нотка гордости.

– Это дар королю. Родом из Монфике.

– И весьма щедрый дар. Я слышал много хорошего о породистых лошадях Биго. Разрешите?

Роджер жестом выразил любезное согласие. Уильям передал своих лошадей конюху и подошел к золотистому иноходцу. Он провел опытными руками по бугристым плечам и крупу, заглянул в зубы, поднял копыта и отступил, чтобы осмотреть лошадь целиком.

– Смею ли я надеяться, что на ваших пастбищах найдутся такие же? – спросил он.

– У меня есть годовалый жеребенок от тех же родителей, – ответил Роджер. – Он немного темнее – янтарная шкура и рыжие пятна.

– Уже обещан?

– Пока нет. Если вы заинтересованы, буду иметь вас в виду.

Уильям подтвердил, что заинтересован, и Роджер спросил, достаточно ли у него средств для такой покупки. Возможно, у Маршала не много земель, но его одежда и снаряжение говорят сами за себя.

– Ваш конь восхитителен.

– Неплох, верно? – самодовольно произнес Уильям. – Прекрасный ломбардинец.

Роджер в свою очередь осмотрел коня, задал вопросы, и мужчины быстро и непринужденно сошлись. Роджер отчасти ожидал, что маршал Генриха Молодого окажется подобием своего господина – обаятельным, но поверхностным. Обаяния и вправду оказалось в избытке, но, кроме него, имелись сила и глубина. Роджер разбирался в людях не хуже, чем в лошадях. Уильям Маршал не из тех, кто может оказаться на обочине из-за недостатка выносливости, подумал он, хотя при таком господине ему понадобится каждая капля его чудовищной мощи.

* * *

Ида посматривала на Роджера Биго, который в другом углу комнаты беседовал с группой мужчин, в том числе с Уильямом Маршалом и Генрихом Молодым, прозванным так потому, что был коронован при жизни собственного отца, дабы обозначить порядок престолонаследия.

Ей не хватало присутствия Роджера при дворе, и без тайного волнующего флирта время тянулось медленно. Другие мужчины охотно повели бы с ней подобную игру, но Иду не тянуло к ним, и с ними она не ощущала бы себя в безопасности. Она знала, что с Роджером дело не зайдет дальше взгляда, мимолетной улыбки или случайного слова. С другими подобных границ не было. Впрочем, после своего возвращения Роджер не уделял ей ни малейшего внимания, глубоко погрузившись в мужские разговоры и интересы. Ида подозревала, что он избегает ее из принципа «не хочешь обжечься – не подходи к огню». Но при должной осторожности вполне можно погреться чуть в стороне от огня… Разве нет?

Решив развлечься, Ида присоединилась к придворным дамам, чтобы понаблюдать за труппой акробатов, выполнявших гимнастические трюки на веревках и шестах, подвешенных к балке. Костюмы артистов, украшенные разноцветными шелками и кисточками, были поистине прелестны. У одного акробата на плечах красовались помпоны из синих лент, которые очень понравились Иде. Она восхищалась гибкой грацией артистов, их элегантными жестами и безупречной координацией. Леди перешептывались и хихикали при виде крепких мускулов, выставленных напоказ.

Заправляли среди зрительниц супруга Генриха Молодого Маргарита, дочь французского короля Людовика, и ее сестра Элис, обрученная с принцем Ричардом, хотя вопрос их брака оставался спорным и был источником множества трений. Король Людовик настаивал, чтобы пара поженилась, а Генрих подыскивал отговорки, поскольку, если подвернется что-нибудь получше, разорвать помолвку проще, чем брак. Он уже связал одного сына матримониальными узами с Францией и как-то раз намекнул Иде, что партия, которая поможет закрепиться в Пуату и Аквитании, в перспективе выгоднее.

Элис была хорошенькой: стройная, с прямыми каштановыми волосами, вздернутым носиком и широким смешливым ртом. Ее сестра Маргарита, супруга Генриха Молодого, напротив, была пухлой и серьезной, с темными кругами под глазами. Она родила своему господину сына, который вскоре умер, и недоносила еще одного. Отношения между ней и ее легкомысленным супругом оставались сложными, и, хотя на представлении она хлопала в ладоши и смеялась, Ида видела, что это, как и само зрелище, имеет целью развлечь остальных; и у нее щемило сердце от жалости.

Генрих Молодой присоединился к женщинам, чтобы наблюдать за представлением. Желудок Иды совершил акробатический кульбит, поскольку Роджер Биго и Уильям Маршал последовали за Генрихом Молодым. Роджер на мгновение встретился с Идой глазами и вежливо склонил голову перед ней и остальными женщинами.

– Что скажете, милорд Биго? – спросила Ида, воспользовавшись моментом. – Ну разве они не искусны?

– Несомненно, искусны, демуазель. Хотел бы я обладать подобной гибкостью.

– Вы обладаете ею в седле, милорд.

– Едва ли это то же самое, – грустно улыбнулся он. – Нужно быть бескостным, чтобы выполнять некоторые их трюки.

Иде хотелось дотронуться до его руки и игриво пошутить, но на виду у всех она не смела.

Уильям Маршал подошел к нагромождению шестов и веревок и задумчиво осмотрел их. Он был таким высоким, что мог коснуться этих снастей, всего лишь протянув руку.

– Вперед, Маршал! – крикнул Генрих Молодой. – Бросаю вам вызов! Посмотрим, насколько вы хороши!

– Я хоть раз отказался принять вызов, сир? – звонко рассмеялся Уильям.

Он натер руки мелом из глиняной миски, с помощью которого акробаты улучшали сцепление, схватил свисающий шест и полез вверх.

Акробат с синими лентами – предводитель труппы – сумел распознать золотую жилу и выжал из участия Уильяма все, что смог. Глядя, как маршал Генриха Молодого висит на брусе вверх ногами, словно летучая мышь в пещере, Ида расхохоталась. Хотя рыцарь был высоким и мощным, он также был атлетичным и мускулистым… если не вовсе бескостным. В действительности она редко встречала настолько искренних и основательных людей. Роджер рядом хохотнул и расслабился, чуть наклонившись к ней, так что их плечи соприкоснулись.

– Теперь вы понимаете, почему Уильям так успешен на турнирах, – произнес он. – И при дворе.

– Несомненно, но это кажется мне опасным.

– Он скажет, что всего лишь принял вызов, – в этом основа его процветания.

– А если кто-то бросит вызов вам? – лукаво спросила Ида.

Роджер чуть задержал на ней взгляд прозрачных цвета морской воды глаз.

– Зависит от вызова. – Он отвернулся и с изумленным возгласом зааплодировал, поскольку предводитель акробатов заставил Уильяма взять в зубы плоскую доску с синими кубками по краям. – Надеюсь, он окажется мне по плечу.

На доску поставили последний кубок, и акробат раскланялся перед зрителями, которые аплодировали, свистели и одобрительно кричали. Кубки и доску убрали, и раскрасневшийся Уильям приземлился, кувырнувшись в воздухе. Широко улыбаясь, скаля превосходные белые зубы, которые столь славно ему послужили, низко кланяясь и жестикулируя, он принимал похвалы. Молодой король в восторге хлопнул Уильяма по спине и сунул в его измазанную мелом руку кубок вина. Несколько женщин окружили Маршала, в том числе принцесса Элис, но не Маргарита, державшаяся позади. Ида заметила, с каким выражением та смотрела на Маршала, и это заставило задуматься.

Смех оборвался, когда к собравшимся присоединился король, и все поклонились.

– Вы настоящий кладезь талантов, мессир Маршал, – произнес Генрих.

Его тон был любезным, но Ида уловила напряжение. Король балансировал на грани, с тех пор как его старший сын явился ко двору. Подводные течения были так сильны, что всем было трудно просто брести по воде.

– Теперь мне видно, за какие умения мой сын ценит вас.

Уильям Маршал поклонился еще ниже и улыбнулся:

– Я привык цепляться зубами, сир.

– Не сомневаюсь, – хрюкнул не слишком весело Генрих. – И быть на высоте. – Он повернулся к зрителям. – Мне нужно переговорить с сыном, но, прошу вас, продолжайте развлекаться. – Его взгляд упал на Иду, стоявшую рядом с Роджером. – Госпожа де Тосни, с вами я тоже охотно побеседую, если вы навестите меня попозже.

Он жестом подозвал церемониймейстера. Ида покраснела. Она терпеть не могла, когда Генрих публично вызывал ее в спальню. Ида знала, что может наслаждаться властью любимой королевской фаворитки, но чувствовала себя испачканной, когда он так поступал, особенно в присутствии старшего сына и на глазах у Роджера, который более не улыбался, надев равнодушно-вежливую маску. Опустив глаза, она невнятно извинилась и покинула собравшихся.

По пути в спальню Генриха Ида заглянула к себе, чтобы забрать шкатулку с шитьем и воспользоваться уксусом. Король был в дурном настроении, с тех пор как его наследник прибыл из Нормандии. Беспрестанно отпускал мрачные замечания о легкомыслии и расточительности юноши. В его взгляде поселилось подозрение, а брови были постоянно нахмурены. Ничто его не радовало. Подагра снова терзала его, вросший ноготь причинял боль, и Генрих мог читать, только держа рукопись на расстоянии вытянутой руки. Подчеркивая мелкие недуги стареющего отца, его сын, молодой и лощеный, блистал при дворе.

Ида села у очага в спальне Генриха, достала манжет котты, который вышивала для него, и приступила к работе. Она воображала, будто трудится для Роджера, и представляла себя его супругой, которая шьет у огня в их собственной комнате. Роджер сидел бы напротив, глядя на нее с нежностью и поглаживая лоснящийся бок любимой гончей. Ида чуть улыбнулась игре воображения, но сердце сжалось от грусти.

Через некоторое время глаза устали, и она была вынуждена остановиться. Час был поздним даже для непредсказуемого Генриха. Слуги зевали, а свечи почти догорели. Ида убрала шитье, завернулась в подбитый мехом плащ Генриха, наклонилась к огню и пошевелила кочергой угли. Когда робкие желтые язычки ожили, дверь распахнулась и в комнату ворвался Генрих. Судя по походке, он пребывал в крайнем раздражении. Король отослал слуг щелчком пальцев.

– Раны Господни! – запыхтел он, бросаясь на кровать и ожидая, когда Ида встанет на колени и снимет с него сапоги. – Моему сыну известно все о хвастовстве и показухе и ничего – об обязанностях короля. – Генрих резко выдохнул и прижал кулаки к глазам. – Он действительно понятия не имеет… Думает, довольно улыбаться и осыпать окружающих золотом, словно лепестками роз, и все уладится само собой. Он говорит, я не возлагаю на него ответственности, но как я могу доверять ему в сложном, если он столь ненадежен в простом?

Ида отставила сапоги и произнесла что-то по-матерински утешительное. Бесшумно и ловко помогла снять котту и чулки.

– Он говорит, у него недостаточно средств. Ха! Когда я был ребенком, моя мать жила впроголодь, пытаясь сберечь мое наследство… его наследство, если уж на то пошло. Он должен научиться жить по средствам. Моя сокровищница не бездонна, и я не дам денег на его глупости и на… его нелепых нахлебников, которые тратят время на дурацкие состязания вместо трудов во благо королевства. Как же! – Генрих нахмурился, глядя на нее. – Полагаю, вы нашли его красивым! – прорычал он. – Как и все женщины.

Ида выдержала его взгляд.

– Да, на него приятно смотреть, – признала она, – примерно как на холеную лошадь или красивый пейзаж. Но не более.

Генрих хрюкнул, слегка успокоившись. Он лег в кровать и многозначительно похлопал по простыне рядом с собой. Ида скромно повернулась спиной, чтобы раздеться до сорочки, и услышала, как он посмеивается.

– Моя милая, – произнес он, – вы греете мою постель больше двух лет, но все еще робеете. Вот что мне в вас нравится – скромность и прелесть. Идите сюда, будьте хорошей девочкой, разомните мне плечи.

Ида повиновалась и ощутила, как напряжение покидает короля. Генрих закрыл глаза и вздохнул:

– Кстати, о красивых лошадях. Роджер Биго подарил мне сегодня великолепного иноходца.

– Неужели, сир? – Ида пыталась не выказывать интереса, но сердце подскочило к горлу.

– Цвета меда, – сообщил Генрих, – а шкура – как шелк. Я подумал, вам стоит опробовать его при следующем переезде двора. Ваша кобыла слишком часто встряхивает правой задней ногой.

– Очень любезно с вашей стороны, сир, – сглотнула Ида. – Но не оскорбит ли это милорда Биго?

– С чего вдруг? – фыркнул Генрих. – Не ему решать, что мне делать с его подарками. Кроме того, – лукаво добавил он, – полагаю, Роджер Биго не станет возражать, если вы прокатитесь на его лошади. Он от вас без ума.

Ида обмерла от ужаса, но заставила себя разминать плечи Генриха.

– Я не замечала, чтобы он уделял мне больше внимания, чем кому-либо другому. – Она надеялась, что голос звучит беспечно и естественно.

– Биго надеется вернуть графский титул и восстановить Фрамлингем, но я вижу, как он поглядывает в вашу сторону. По крайней мере, у него достаточно здравого смысла, чтобы не испытывать границы моего терпения… чего нельзя было сказать о его отце. И все же Биго есть Биго.

Ида промолчала, продолжая трудиться, но осознала, что должна быть осторожна. Она не хотела навлечь на себя гнев Генриха или поставить под удар Роджера, нуждающегося в благосклонности короля. У Генриха зоркий глаз, и он безжалостен, когда посягают на его собственность. Ида жила будто в клетке, хоть и в позолоченной. Многие, конечно, позавидуют ее положению, однако, по сути, она нищая – у нее отняли ее собственную судьбу.

Когда Ида закончила разминать мышцы Генриха, он заключил ее в объятия. Его губы и язык во время поцелуя отдавали вином, а борода колола лицо. Она безропотно покорилась его желаниям и даже извлекла дрожь удовольствия из происходящего. Приятно находиться в мужских руках. Движения его тела создавали волны возбуждения, но, прежде чем оно достигло желанной силы, Генрих пролил семя, поцеловал Иду в уголок рта, шею, грудь, после чего отстранился и с довольным вздохом вытянулся рядом. Через несколько минут его дыхание замедлилось, и он начал похрапывать. Ида попыталась украдкой покинуть постель, но Генрих, вытянув руку, схватил ее за талию.

– Нет, – произнес он. – Останьтесь на ночь, любовь моя.

Сердце Иды сжалось. Она легла обратно. Приятное покалывание внизу живота продолжалось, подобно далекой грозе, и постепенно затихло, пока она лежала без сна и разглядывала гобелены, украшавшие стены ее темницы.

Утром король взял ее снова, словно хотел доказать себе и ожидающим его пробуждения придворным, что все еще достаточно силен, чтобы провести ночь с молодой любовницей и пойти на новый приступ на рассвете. Этот факт он донес до сведения слуг, собравшихся у полога кровати, посредством вздохов удовольствия, хотя обычно, получая наслаждение, был более сдержан.

Истерзанная Генрихом, Ида проследовала за церемониймейстером по коридорам в спальню, которую делила с несколькими женщинами, когда двор был в полном сборе. Выйдя из здания, она увидела, как мужчины и собаки собираются на охоту. Королевский конюх держал коня Генриха наготове, а гончие взволнованно вертелись под ногами или рвались со свор. Мужчины стояли подбоченясь и бросали нетерпеливые взгляды на главное здание. Иду встретили понимающими и даже радостными взглядами, поскольку ее появление предвещало скорый приход короля. Она услышала, как кто-то из свиты Генриха Молодого пошутил, что его величество сегодня уже поймал кролика.

Ида была вынуждена пройти совсем близко от Роджера Биго и Уильяма Маршала, которые, как и прочие, ожидали в полной готовности, сгорая от нетерпения. Шея Роджера покраснела, и он опустил глаза, притворяясь, будто не заметил Иду, а Уильям Маршал склонил голову с равнодушным почтением. Она содрогнулась от унижения – пусть мужчины вежливы, пусть соблюдают приличия в неловких обстоятельствах, но ей никогда не привыкнуть к роли любовницы. Никогда!

Укрывшись в женской комнате, Ида бросилась на свою постель и заплакала.

Глава 9

Эверсвелл, доорец Вудсток, июнь 1179 года

Вчера вечером на льняных тряпках, которыми Ида пользовалась при месячных кровотечениях, появилось несколько пятнышек крови. Сегодня утром, посетив уборную, она не обнаружила ничего, но чувствовала себя усталой и распухшей, как будто регулы вот-вот начнутся в полную силу.

Теплый сухой ветерок сдувал пушистые семена с одуванчиков, а леса и луга по мере приближения середины лета вовсю зеленели. Окна позволяли Иде любоваться красотами природы, пока она боролась с тошнотой и пыталась не обращать внимания на тяжесть внизу живота.

Генрих любил Вудсток, он построил рядом с дворцом Эверсвелл – приют для себя и своей любовницы Розамунды де Клиффорд. Розамунда была погребена в Годстоу, но ее убежище сохранилось вместе с благоухающими розовыми садами, декоративными прудами и фонтанами: эту безмятежную красоту Ида оценила бы гораздо выше, если бы ей не так сильно нездоровилось. Еле переставляя отяжелевшие ноги, она вернулась в сад, где собрались поболтать женщины, в том числе Годьерна, бывшая королевская кормилица. Годьерна раздувалась от гордости, поскольку Ричард, сын Генриха, гостя у отца, нашел время увидеться с ней и вручить дорогой перстень в память о проявленной заботе.

Ида села рядом с ней на согретую солнцем скамейку. Павлин медленно прошествовал перед женщинами и скрипуче крикнул, развернув хвост великолепным радужным веером.

– Совсем как придворный, – хихикнула Годьерна, потирая золотое кольцо с сапфиром.

Ида вяло улыбалась, пока птица трясла оперением и грациозно поворачивалась. Ей нравились цвета павлина, и она подумывала включить их в вышивку. У Роджера Биго есть симпатичная алая шляпа, украшенная павлиньими перьями.

– Вам полегчало?

Ида покачала головой:

– Мне бы непременно полегчало, если бы начались месячные.

– Кажется, вчера вы упомянули, что они начались, – пристально глядя на нее, сказала Годьерна.

– И прекратились.

– Говорите, вас тошнит?

Ида кивнула:

– Сегодня утром я ела только хлеб с медом, а вчера мне было так плохо, что я смогла проглотить всего пару кусочков хлеба, размочив их в вине.

Она смотрела, как рыба прыгает в ближайшем пруду, сверкая серебристой чешуей и плюхаясь в темно-зеленую воду.

– Когда у вас в последний раз были месячные?

Ида выглядела озадаченной:

– Кажется, в начале мая, но запоздали на несколько дней, и крови тоже было немного.

– Полагаю, вы могли понести.

Ида запаниковала, и ее затошнило еще сильнее. Она не желала даже думать о беременности. Ведь у нее шла кровь. И это, конечно, означает, что ее тело избавилось от мужского семени.

– Нет! – Она яростно затрясла головой. – Нет, это невозможно.

– Это самое вероятное объяснение. Если вы чувствуете себя распухшей, то в вашей утробе растет дитя. Я знаю нескольких женщин, у которых во время беременности продолжались кровотечения.

– Нет! – Ида ударила кулаками по коленям. – Нет! Я была осторожна. Я каждый раз пользовалась уксусом. Я делала, как меня научили.

– Дорогая, народные средства не всегда помогают, если Господь рассудил иначе. Несмотря на уксус, этому суждено было случиться. Вы здоровая молодая женщина, а у короля множество детей. Его семя сильное.

– Я не понесла, – повторила Ида и стиснула зубы, борясь с тошнотой.

Годьерна вздохнула и потянулась.

– Что ж, через несколько месяцев мы узнаем, кто прав. – Она по-матерински обняла Иду. – Не переживайте, милая. Случаются вещи и похуже.

– Нет, не случаются! – Ида ахнула, зажала рот ладонью, вырвалась из объятий Годьерны, упала на колени перед клумбой, и ее вырвало.

Несколько женщин посмотрели в ее сторону и обменялись понимающими взглядами.

* * *

Сады опустели, лишившись дневных обитателей и гостей. Павлины перебрались на шпалеры и в беседки, их резкие крики сменились мягким уханьем сов. Ида сидела на скамье из дерна, прислушиваясь к тихому журчанию родника, питавшего садовые пруды. Тонкий ломтик луны и россыпь звезд давали достаточно света, чтобы разглядеть темное мерцание воды. Рыба продолжала плескаться, прохладный ветер шелестел травой. Ида поежилась и пожалела, что не взяла плащ, но ей не хотелось за ним возвращаться. Пришлось бы разговаривать с людьми, а сейчас это было невыносимо. Тактичная Годьерна ничего не сказала бы, но других женщин мало беспокоило душевное спокойствие Иды, и шепотки уже просочились в жилы двора, по которым бежала кровь сплетен.

Ида поставила ноги на скамью и обхватила колени руками, задумавшись, сколь долго еще сможет это проделывать. Ее талия пока не раздалась, ничего не заметно, но она знала, что тело меняется, и бесполезно отрицать очевидное – она носит ребенка. К концу осени это станет очевидно всем. Она испытывала не меньше страха и стыда, чем в ту первую ночь, когда Генрих уложил ее в свою постель. С тех пор, убаюканная его заверениями, она утратила чувство реальности. Ида словно играла в игру, в которой время от времени приходится расплачиваться, а наградой за уступчивость служит красивая одежда, драгоценности и отблеск власти. Теперь игра окончена. Ида попалась и должна поплатиться. Горячие слезы бежали по ее лицу и стыли в лунном сиянии, она хлюпала носом и вытирала щеки тыльной стороной кисти. Хорошо хоть Роджера Биго нет при дворе – на лето он вернулся в Норфолк, но очень скоро приедет и увидит, в каком она положении. Как она сможет посмотреть ему в глаза? Как сможет посмотреть в глаза кому бы то ни было?

По светлой дорожке приближался мужчина, и Ида собралась было испугаться, но узнала Генриха по фигуре и хромоте. Наверное, ее кто-то заметил, подумала она, и сказал ему, где прячусь и почему.

Он остановился перед скамьей, сложил руки на груди и посмотрел на Иду сверху вниз:

– Дорогая, говорят, у вас есть для меня новость.

Ида покачала головой и зарыдала.

– Лучше бы не было, – всхлипывала она. – Что со мной теперь будет?

– Ах, милая! – Генрих сел рядом и притянул ее к себе, укрыв полой плаща. – Тсс, тсс! Плакать не о чем. Я о вас позабочусь. Как вы могли подумать иначе? Вы носите мое дитя.

Ида вцепилась в мягкую шерсть его котты и ощутила под ней крепкое сильное тело.

– Зачатое в блуде и рожденное вне брака. Я буду стыдиться своего греха.

– Нет, – возразил Генрих, – не надо так думать, любовь моя. Этот грех лежит на нас обоих, но вам опасаться нечего. Я уже говорил, что вы принадлежите мне, а королю всегда достается самое лучшее. Никто не посмеет смотреть на вас свысока.

– Но я буду грешна перед Господом…

– На то есть покаяние и исповедь. – Он указательным пальцем приподнял за подбородок ее лицо. – Если бы Господь не желал, чтобы вы понесли, ваша утроба оставалась бы пустой. Возможно, это Его дар мне – новое дитя в колыбели, чтобы продлить мою молодость. Сыновья и дочери, даже рожденные вне брака, должны сыграть свою роль.

Ида чувствовала на губах соленый вкус слез. Она судорожно сглотнула и постаралась смириться. Возможно, король прав. Возможно, это должно было случиться, а наказание за грех ни при чем. Она дрожала от холода и переживаний.

– Идемте. – Генрих поцеловал ее в лоб. – Не тревожьтесь. Я прослежу, чтобы вы были окружены заботой, а когда ребенок родится, он ни в чем не будет нуждаться, как и вы, даю слово.

Ида потерла опухшие глаза кулаками и приникла к королю.

– Благодарю вас, сир, – прошептала она.

Генрих на мгновение замер, держа ее в объятиях, и достал из-за пазухи ломтик хлеба.

Рот Иды наполнился слюной. Она проголодалась, но в то же время ее тошнило.

– Не уверена, что смогу съесть, – произнесла она.

Генрих запрокинул голову и засмеялся:

– Девочка, хлеб не для вас, но, разумеется, угощайтесь, если хотите. Я захватил его, потому что Розамунда любила кормить рыбок ночью – в тишине, перед сном. Я подумал, что вы можете… – Он осекся.

Ида ощутила укол боли. Несмотря на собственные беды, она уловила скрытую тоску в его голосе.

– Конечно, – сказала она. – С превеликим удовольствием, сир.

Взяв хлеб, она разломила его пополам, затем подошла к среднему пруду, где обитали самые крупные рыбы, и принялась бросать крошки между кувшинками. Генрих присоединился к ней, и они вместе наблюдали, как лини, красноперки и голавли подергивают поверхность воды рябью.

– Отпускаем хлеб наш по водам[15], – произнес Генрих, но его голос был грустным, и Ида не улыбнулась.

Глава 10

Вудсток, август 1179 года

Вдалеке рокотал гром, и небо медленно меняло цвет с дневного голубого на сумеречный темно-лиловый. Ида отложила шитье и посмотрела на полыхающий белыми молниями горизонт. Шел четвертый месяц ее беременности. Две недели назад тошнота прекратилась, и внезапно пробудился ненасытный голод; особенно хотелось земляники. Добывать ее с приближением осени стало трудно, но Генрих все равно посылал слуг в лес, равно как и за другими деликатесами, чтобы разжечь ее аппетит. Держа слово, он всячески заботился о ее благополучии. Перестал укладывать ее в постель, хотя по вечерам Ида по-прежнему приходила к нему с шитьем и разминала ему плечи, потому что, по его словам, никто не мог ее заменить. Телесных утех он искал в объятиях желтоволосой любовницы из числа придворных шлюх. Ида пару раз видела, как та спешит по коридору в королевские покои, шелестя платьем и пряча лицо под капюшоном, как прежде спешила она.

– Госпожа, необходимо вернуться под крышу, пока мы не промокли. – Бертрис тревожно посмотрела на надвигающуюся тучу и собрала шитье.

«Пока мы не промокли» означало «пока гроза еще далеко». Бертрис, столь честная и многоопытная, боялась грома и молний, в то время как Ида любила грозовое небо и даже подумывала запечатлеть его нитками на полотне.

– Да, пожалуй, – с сожалением ответила Ида.

Она сбросила туфли, пока сидела за шитьем, и сейчас надела их, натянув на пятку мягкую козью кожу. Когда женщины вышли из сада, внезапно налетевший ветер пригнул траву и первые капли дождя раздробили гладь прудов. Ида подобрала юбки и побежала к дому, смеясь и задыхаясь, но резко остановилась, увидев, что конюхи обихаживают лоснящегося гнедого коня. На грудном ремне лошади висели эмалевые подвески с красным крестом на золотом фоне. Тошнота, которую она считала побежденной, подкатила к горлу. В последний раз, когда Ида видела Роджера Биго, они вместе танцевали в хороводе и беседовали как добрые знакомые. Они стояли рядом на молитве в церкви, а когда двор собирался на охоту, Роджер подержал ее сокола, пока она садилась на лошадь, и одарил одной из своих редких чарующих улыбок. Теперь все будет по-другому. Она хотела войти в зал, но передумала и направилась в свои покои кружным путем.

– Он все равно узнает, – шепнула Бертрис за спиной, поскольку тоже увидела лошадь. – Вы не можете спрятаться. Если станете избегать его, люди задумаются.

– Задумаются о чем?

– Действительно ли вы носите ребенка Генриха.

– Не может быть! – ахнула Ида.

Бертрис промолчала, только посмотрела выразительно, и Ида поняла, что служанка права. Как бы унизительно это ни было, необходимо держаться бесстыдно. Иначе ее действия неверно истолкуют, потому что это свойственно людям.

Церемониймейстер ждал ее у двери спальни с вызовом от короля.

– Служанка вам не понадобится, миледи, – произнес он.

Тревога Иды возросла. Генрих воздерживался от совокупления с ней с тех пор, как подтвердилась беременность, но что, если он передумал? Она отдала шитье Бертрис, провела ладонями по платью с темными пятнами от дождевых капель и последовала за церемониймейстером в личные покои Генриха. Когда она вошла, гром грохотал вовсю, и Генрих смотрел на грозу через открытое окно. Рядом с ним стоял темноволосый юноша.

При появлении Иды Генрих обернулся, и его лицо осветила улыбка.

– А вот и вы! – Он подошел к ней, взял за руку и поцеловал в щеку. – У меня для вас замечательный сюрприз, любовь моя, – прямиком из Нормандии. – Он указал на гостя.

Ида недоуменно заморгала. Юноша был среднего телосложения, с волнистыми черными волосами и карими, собачьими глазами.

– Вы не узнаете меня, сестра? – усмехнулся он. – Немудрено, ведь я тоже едва вас узнал!

– Госселин? – Ида прижала ладонь ко рту и уставилась на брата.

Он был старше на три года, и они не виделись с тех пор, как юноша уехал учиться рыцарскому делу. Ей тогда было тринадцать.

– Что ж, по крайней мере, вы помните мое имя! – Смеясь, он подошел, чтобы обнять ее за плечи и крепко поцеловать в обе щеки. Ида ощутила кожей его улыбку и непривычное покалывание щетины.

– Разве его можно забыть! – Она не знала, смеяться или плакать. Брат был окрещен Роджером, но английская няня ласково звала его Гослингом, гусенком. Прозвище прижилось и превратилось в норманнское мужское имя Госселин. – Прошло столько времени! Когда мы в последний раз виделись, у вас не росли даже усы, не говоря о бороде!

Он опустил взгляд на ее живот:

– Вы тоже изменились, сестра.

Ида инстинктивно, оберегающе положила руку на живот.

– Мы с вашим братом обсудили ваше положение, – спокойно произнес Генрих. – Вам нечего опасаться, все уже стало известно. – Он обвел комнату рукой. – Можете немного отдохнуть и поговорить. У меня дела в другом месте. – Король отрывисто кивнул и вышел из комнаты.

Ида присела в реверансе, а когда Генрих вышел, поднялась, наполовину отвернувшись от брата, и вытерла глаза кулаком.

– Я безмерно рада вас видеть, – сказала она, – но сожалею, что вы нашли меня такой – беременной и незамужней.

Гроза бушевала над головой, через распахнутое окно хорошо было слышно, как дождь барабанит по кровельной дранке и устремляется в водосточный желоб. Слуга хотел было закрыть окно, но Ида его остановила.

– Мне нравится слушать дождь, – сказала она.

Ее брат посмотрел на слугу, затем на нее, и его глаза расширились.

– Возможно, – ответил он, – но вы обладаете властью и влиянием.

– Властью приказать слуге открыть или закрыть окно? – покосилась на него Ида.

Брат примирительно дотронулся до ее руки:

– Да, вы можете приказать слуге, и он подчинится. Для нашей семьи хорошо, что вы возлюбленная короля и носите его ребенка.

Ида сложила руки на груди, так что свисающие рукава платья закрыли ее живот, еще достаточно плоский.

– Вы полагаете, нашего отца обрадовало бы мое положение? – спросила она. – Или нашу мать? – Ее губы задрожали. – Невелика честь.

– Быть королевской любовницей – далеко не бесчестье, – прагматично заметил он. – У вас родится ребенок королевской крови, его братьями будут принцы. Мне жаль, что это случилось, и жаль, что меня не было рядом и я не мог вас защитить, но это не катастрофа. Катастрофой было бы родить от мальчика на побегушках или поваренка. В будущем нашу семью ждет благосклонность короля, если не самого Генриха, то его сыновей. Я стану дядей ребенка королевской крови! – Его лицо растянулось в радостной ухмылке.

Ида едва сдерживалась, чтобы не нагрубить Госселину. Возможно, брат прав, но ведь не он носит ребенка. Не он был вынужден ложиться в постель с Генрихом и делить с ним самый интимный из телесных актов.

– Несомненно, – суховато ответила она.

Хотя Госселин на три года старше, она взрослее с точки зрения опыта. Несколько дней назад Ида казалась себе совсем старой. И все же он единственный ее близкий родственник, и встреча с ним стала подлинным счастьем. Ида сосредоточилась на этом. Необходимо наверстать упущенные годы, и не все воспоминания болезненны. Она принесла брату вина и села рядом на скамью, а гроза ушла в сторону Оксфорда.

* * *

Все предки Роджера Биго были сенешалями королевского двора – должность, передававшаяся от отца к сыну. Когда Роджер находился при дворе, его долгом было следить за порядком подачи блюд к высокому столу. Хотя данная обязанность теперь была формальной и часто делегировалась подчиненным, Роджер предпочел выполнять ее лично. Благодаря этому он вновь попал в поле зрения Генриха – король не мог игнорировать человека, прислуживающего ему за обедом.

Стоя на возвышении с белым полотенцем на плече – знаком отличия, Роджер отыскал Иду среди придворных. Она сидела за столом в правой части зала и ела с одного подноса с темноволосым юношей. Время от времени она улыбалась и касалась его руки, и Роджер испытал приступ ревности, который постарался побороть. Не его дело, если Ида воспользовалась его отсутствием при дворе, чтобы одержать новую бесстыдную победу. Как ни странно, Генрих ничуть не беспокоится. Может, Роджер напрасно был столь осмотрителен? Ида избегала его взгляда весь обед, и он досадовал, что ей не хватило учтивости хотя бы признать его.

После трапезы, пока убирали столы, придворные разбились на небольшие компании. Молодой кавалер Иды помог ей встать и покинуть зал вместе с дамами. Фамильярно поцеловав ее в щеку, он вернулся и присоединился к игре в кости, которая завязалась в углу. Роджер так внимательно разглядывал незнакомца, что не замечал своей мачехи, пока та не оказалась рядом с ним. Гундреда, по крайней мере, поглядывала на него во время обеда и всячески подчеркивала свое присутствие при дворе. Роджер надеялся, что она изложит свое дело, в чем бы оно ни заключалось, и оставит его в покое.

– Прислуживать королю за столом недостаточно, чтобы стать графом Норфолком, – ядовито заметила она. – Король никогда не дарует вам ни титула, ни земель.

– Как и вашим сыновьям, миледи, – взглянул на нее Роджер. – Король ни за что не отдаст графство, пока в состоянии доить его, забирая треть доходов, и улыбаться, принимая взятки.

Ее ноздри раздулись.

– А ему известно, что вы о нем думаете?

– Ему известно, что я в полном его распоряжении. То же относится и к вам. Сколько бы вы ни вертелись, он держит вас на поводке. Ваши подарки и взятки ничем не помогают, а только опустошают ваши сундуки и набивают королевские.

– Вы тоже преподносите ему подарки. Я знаю об иноходце, которого вы доставили ко двору.

– Конь был частью моего долга, и я тоже могу играть в эту игру, если захочу… мадам. – Роджер холодно поклонился и зашагал прочь.

Гундреда сердито посмотрела ему вслед, но постепенно жесткие линии ее лица смягчила задумчивость. Генрих действительно натравливает их друг на друга и выжимает соки из графства. Судя по ее наблюдениям, преимущество за Роджером, и это несмотря на ее брак с опытным адвокатом королевского суда. К несчастью, пасынок и сам неплохо знает букву закона. Но если отец не желает слушать, возможно, Генрих Молодой послушает? В конце концов, он наследник престола, а Генрих не вечен.

* * *

Кавалеру Иды повезло в игре. Будучи навеселе, если не сказать больше, он, сгребая выигрыш, рассыпал монеты дождем. Роджер наклонился, поднял несколько серебряных пенни с пола и вернул владельцу. Юноша неразборчиво поблагодарил и, шатаясь, встал из-за стола.

– Где вы расположились? – спросил Роджер. – Я провожу вас.

– Рядом с парком. – Он махнул куда-то в сторону Эверсвелла, где также проживали Ида и придворные дамы.

Роджер стиснул зубы.

Оказавшись на свежем воздухе, прохладном после грозы, его спутник запнулся и схватился за стену в поисках поддержки. Роджер разглядывал его при свете фонаря, который захватил по дороге.

– Не стоит много пить в королевском зале! – резко произнес он. – Вы не всегда среди друзей, даже если вам кажется иначе.

Ответный взгляд показался ему странно знакомым.

– Но вы же мне друг?

– Не друг, но и не враг. Я Роджер Биго, лорд Фрамлингем. Я раньше не видел вас при дворе.

Юноша отлепился от стены и, покачиваясь, побрел в сторону Эверсвелла.

– Я был в Нормандии… под опекой… но скоро меня посвятят в рыцари. – Он снова остановился и повернулся к Роджеру с протянутой рукой. – Я Роджер де Тосни, но все зовут меня Госселином… Долго рассказывать, это связано с моей няней… Вряд ли вам интересно…

– А, так вы, наверное, родственник леди Иды. – Роджер с облегчением пожал влажную протянутую руку Госселина и заулыбался.

– Она моя сестра. Вы ее знаете?

– Мы знакомы.

Они пошли дальше. Роджер прямо, Госселин – шатаясь из стороны в сторону.

– Когда я увидел вас вместе, то подумал, что король нашел ей мужа, но теперь улавливаю сходство.

– Она симпатичнее меня, – засмеялся Госселин.

Он покачнулся и остановился перед низким бревенчатым флигелем для гостей, примыкавшим к Эверсвеллу. Дверь была открыта, и за ней виднелся очаг и ряды спальных мест.

– Я сделаю для Иды все, что смогу. – Госселин подавил отрыжку. – По крайней мере, он король. Никто не посмеет презирать ни ее, ни ребенка.

– Ребенка? – изумленно переспросил Роджер.

– Вряд ли вы удивлены, – кивнул Госселин. – Полезная связь для нашей семьи, но несколько неожиданная… Когда я в последний раз видел Иду, она была еще дитя, а теперь… – Он пожал плечами. – Но что сделано, то сделано. По крайней мере, Генрих заботится о своих бастардах.

Роджер промолчал, поскольку в смятении пытался осознать услышанное. Ребенок станет зримым, незыблемым свидетельством связи между Генрихом и Идой. Он мысленно встряхнулся. Госселин прав: что сделано, то сделано. Роджера это не касается. Он пожелал Госселину доброй ночи и вернулся в зал, думая, что Ида заслуживает лучшего.

Глава 11

Вудсток, январъ 1180 года

Ида едва сдержала крик, когда ее скрутила очередная схватка. Она никогда не знала столь безжалостной боли. В Библии сказано, что наказание Евы – рожать детей в муках, но это не умаляло страданий Иды, призывающей на помощь святую Маргариту.

– Почти все, милая, почти все, – проворковала Елена, старшая повивальная бабка. – Вы очень смелая девочка. Еще немного. Еще пара потуг. Мы увидим вашего малыша до заката.

Ида потужилась, ахнула, снова потужилась и, когда схватка утихла, упала на подушки. Ее волосы были мокрыми от пота, она боялась, что не справится. Повитуха уже не раз повторяла: «Еще пара потуг».

Ида взглянула в окно на низкое желтое небо, грозящее снегом. Хорошо бы оказаться в сотне миль отсюда, в другом времени… Беззаботным ребенком греться с матерью на весеннем солнышке, болтать о пустяках и плести пояс из шелковых ленточек. Хорошо бы никогда не бывать при дворе. Как взволнована она была, предвкушая удивительное приключение, а теперь ощущает себя животным, которое ведут на бойню. Началась очередная схватка. Помощницы Елены держали Иду за руки, и она тужилась со стиснутыми зубами и натянутыми сухожилиями, пока повитуха хлопотала между ее раздвинутыми бедрами, отдавая быстрые приказания.

– А! Показалась головка, – сказала она. – Не тужьтесь так сильно. Превосходно, моя милая, теперь осторожно, осторожно.

Ида закрыла глаза. В правой руке она сжимала орлиный камень, пока пальцы не свело судорогой, подобно ее утробе. Годьерна дала ей этот амулет, заверив, что он поможет в родах. Камень в форме яйца с другим камнем внутри обладал способностью снимать боль и облегчать ребенку вхождение в мир. Если это не выдумки, то страшно даже подумать, каково рожать без амулета.

– А вот и мы, плечики… ручки… Что тут у нас?.. Это сын, госпожа, замечательный мальчик, только посмотрите на него! – Голос Елены звенел от удовольствия, когда она подняла визжащее синевато-розовое существо в разводах крови и слизи, все еще прикованное к внутренностям Иды пульсирующей пуповиной.

Ида уставилась на младенца, онемев. Она не могла поверить, что это существо только что покинуло ее тело, и еще менее вероятным было, что это ее сын. Она была слишком ошеломлена и изнурена, чтобы ощутить прилив огромной материнской любви, а испытывала лишь облегчение оттого, что боль утихла и эта часть мучений почти позади. Повитуха перерезала маленьким острым ножом пуповину и положила младенца в неглубокую чашу. Поместив его в это подобие утробы, она осторожно окропила водой его крошечное тельце, смывая следы родов и воркуя. Ида слушала, как ребенок сопит и плачет, и струны ее души дрожали в такт, но шок и усталость были слишком велики, чтобы разобрать мелодию. Женщина окунула указательный палец в горшочек с медом и потерла десны ребенка. Затем добавила щепотку соли, отчего малыш завертел головой и завопил.

– Тише, детка, тише, – прошептала она. – С этого дня и впредь твоя жизнь будет сладкой.

Повитуха вытерла его большим льняным полотенцем, завернула в мягкое одеяльце и положила на руки Иде.

– Ваш сын, госпожа, – ласково улыбнулась она. – Вы изрядно потрудились, чтобы произвести его на свет. Ну разве не красавец?

Ида взглянула на маленького сморщенного младенца, лежащего на сгибе ее руки. Его волосы были темными и влажными, а глаза неопределенного цвета, как у котенка. В форме бровей и изгибе ноздрей угадывался Генрих. Руки напоминали материнские, и каждый пальчик был увенчан розовым ноготком. Крошечным, идеальным ноготком. Слезы навернулись ей на глаза. Она так устала.

– Красивый, здоровый ребенок, – сообщила Елена. – У него сильный голос и все, что полагается мужчине, – хихикнула она.

Ида растянула губы в улыбке, несмотря на слезы.

– Ничего, все молодые матери плачут, – произнесла добрая повитуха. – Это пройдет. Вы маленькая, но выносливая. Не переживайте, все будет хорошо.

Женщины позаботились о выходе последа, омыли роженицу, устроили ее поудобнее, положили ребенка в колыбель у кровати и позволили Иде уснуть.

Проснулась она в темноте. Ставни были закрыты, свечи догорели. Детский плач встряхнул ее ноющие мышцы и судорожно сжимающуюся утробу. Это был новый звук в ее жизни, и еще предстояло с ним свыкнуться. Плач ее сына. Она услышала мужской голос, тихий и ласковый, приподнялась на подушках и увидела у кровати Генриха с ребенком на руках. Он развернул пеленки, чтобы посмотреть на сына, и на его лице играла широкая удивленная улыбка.

Услышав шелест покрывал, он повернулся к Иде.

– Благодарю вас за великий дар, любимая, – произнес он. – Сын, новый сын! – Он погладил крошечный округлый изгиб детской щеки. – Ха! Смотрите, у него мой нос!

Ида сумела улыбнуться и кивнуть, хотя чувствовала себя опустошенной, на грани слез. Ее подбородок задрожал, и она стиснула зубы. Генрих наклонился над кроватью, чтобы погладить по щеке и мать.

– Прекрасный, сильный малыш, и он вырастет великим человеком. Я прослежу за этим, обещаю. Я позабочусь о вас обоих. Вам не о чем тревожиться.

Крики ребенка становились все громче, и Генрих, покончив с формальностями, с заметным облегчением отдал его повитухе. Елена завернула малыша в пеленки.

– Посмотрим, станет ли он есть, госпожа. – Она помогла Иде приложить ребенка к груди под пристальным взглядом Генриха.

Мгновение младенец тыкался в разные стороны, но тут же впился в сосок. Совершенно успокоившись, он принялся сосать, слегка хмуря лоб. Ида разглядывала его, все еще не в силах поверить, что он вышел из ее тела, что его жизнь – порождение греха прелюбодеяния. При виде зависимости и уязвимости младенца она ощутила, как ее лоно свело судорогой.

– Я договорился крестить его завтра утром, на рассвете, – сообщил Генрих. – Крестными матерями станут графиня де Варенн и Ева де Брок, крестными отцами – Джеффри Фицпитер и настоятель Йоркского собора. Ваш брат будет представлять ваше семейство. – Генрих наблюдал, как ребенок сосет ее грудь. – Я хотел бы назвать его Уильямом в честь моего прадеда[16].

– Как пожелаете, сир. – Ида подумала, что это имя ничуть не хуже любого другого.

– Имя ему подходит, – улыбнулся Генрих. – Мой прадед тоже был рожден вне брака, но благодаря своим усилиям и Божьему благоволению стал герцогом, а затем королем. Хотя наш сын не принц, он королевской крови и будет воспитан со знанием этого.

Иде хотелось то ли плакать, то ли смеяться. Она попеременно ликовала и впадала в отчаяние, но знала, что ради собственного благополучия и благополучия сопящего у нее на руках свертка должна во что бы то ни стало найти силы, чтобы обрести равновесие.

* * *

Ида уложила сына на локоть и засмеялась, глядя, как он тянется к ее косе, завязанной голубой шелковой ленточкой. Здесь, в домашних покоях, она обходилась без покрывала, которое носила на людях, и это дарило ей чувство свободы, словно девичество еще не закончилось. Ребенок недавно поел. Его переодели, он не спал и был не прочь поиграть. Ида улыбнулась ему и была вознаграждена беззубой улыбкой, и все ее существо сжалось от умиления, а на глаза навернулись слезы. Любовь пришла не сразу. Кормя ребенка и ухаживая за ним первое время после родов, Ида часто плакала и едва справлялась с сумятицей чувств, но на пятый день склонилась над колыбелью, взглянула сыну в глаза, и перерезанная пуповина словно чудесным образом срослась. Глубоко внутри шевельнулось материнское чувство.

Прижав крошечное тельце к груди, Ида ощутила отклик. Зачатый во грехе, мальчик все равно оставался ее сыном.

С сосредоточенным видом малыш схватил косу, и Ида засмеялась, гордясь его ловкостью, ведь ему исполнилось всего три месяца.

Она ворковала над сыном и называла его умницей, когда Генрих вернулся с прогулки верхом. К плащу короля пристали колючки, чулки были в грязи, щеки обветрены. Ида подхватила Уильяма и присела в реверансе. Жестом разрешив ей и остальным женщинам подняться, Генрих решительно направился к ней через комнату.

– Как поживает наш красавец? – Он ласково ткнул Уильяма в грудь.

Ребенок завопил и замахал ручками, рассмешив Генриха.

– Прекрасно, сир, – ответила Ида. – Тянется за предметами и непрестанно оглядывается по сторонам. Все женщины уверяют, что он очень развит.

– Вполне естественно, учитывая его происхождение, – усмехнулся Генрих и внимательно посмотрел на Иду. – Вы хорошо выглядите. Просто прекрасно, любовь моя.

Она заметила, как король опустил взгляд на ее грудь, и порадовалась, что закрепила застежки после кормления Уильяма.

– Да, сир. – Ида ощутила, как вспыхнули ее щеки.

Генрих схватил ее за косу, провел большим пальцем по прядям волос – мужчина, силой берущий то, что его сыну предлагали в невинной игре.

– Я хотел бы снова видеть вас в своей спальне, – произнес он. – Сейчас…

Румянец Иды стал ярче. Женщины старательно отворачивались и притворялись, будто ничего не замечают. Она прошла воцерковление через сорок дней после рождения Уильяма и, поскольку Генрих не призывал ее в свою постель, начала думать, что больше не интересует его. Похоже, она слишком расслабилась, посвятив все свое время ребенку.

– Я… я еще кормлю нашего сына, – возразила она. – Церковь говорит, что грешно спать с мужчиной, если кормишь дитя.

– Отдайте его кормилице, – отрезал Генрих. – Вам незачем кормить его самой. Я хочу видеть вас в своей постели. Или наши желания больше не совпадают?

Ида сглотнула. Она пешка в руках Генриха. Он сказал, что позаботится о ней и сыне, но обещание легко взять назад.

– Сир, наши желания совпадают, – ответила она, – но я думала, что больше не интересую вас.

– Я просто ждал, – коротко улыбнулся он. – Забота о ребенке делает вам честь, но молоко кормилицы ничуть не хуже.

С чувством опустошения Ида передала сына Годьерне. Старшая подруга приобняла Иду в знак сочувствия и поддержки.

– Вы сильнее, чем вам кажется, – пробормотала она, словно благословляя. – Уподобьтесь воде. Обтекайте препятствия, ищите свой путь. Камень крушит, меч рубит, но вода точит камень и превращает сталь в ржавчину.

В спальне Генрих стал еще более нетерпелив, он едва дал себе труд задернуть полог и скрыться от любопытных взглядов, прежде чем навалился на Иду. Не сняв одежды ни с себя, ни с нее, похрюкивая от напряжения, он раздвинул шерсть и лен, взял в руку свое орудие и вонзил. Ида выгнулась при первой жаркой боли вторжения, но принудила себя покориться. Прошел почти год с тех пор, как король в последний раз обладал ею, и понимание того, что все начнется сначала, словно темное облако, опустилось на ее жизнь.

Генрих быстро приступил к делу и быстро закончил, так что Ида ощутила себя курицей, которую потоптал петух. Задыхаясь, он скатился, и Ида сдвинула ноги и одернула юбки, стараясь не обращать внимания на горячую влагу между бедрами. Она чувствовала себя использованной и грязной – как простая шлюха. Зачем она вообще ему понадобилась, ведь с подобным справилась бы любая придворная проститутка? Возможно, он хотел вновь утвердиться в своих правах.

Генрих сел и посмотрел на нее, его грудь все еще учащенно вздымалась.

– Ваше тело стало женским, – произнес он, и ей показалось, что это прозвучало почти обвинительно.

Он провел правой рукой по ее груди, талии и бедрам.

– Разве раньше оно не было таковым, сир?

Он пожал плечами:

– Оно было… менее опытным.

– Потому что еще не породило жизнь.

Ида подумала, что изменилось не только ее тело, но и характер. Невинная девочка превратилась в осмотрительную и опытную женщину. Может, торопливая страсть Генриха была погоней за той девочкой, попыткой вернуть минувшее?

Король попросил размять ему плечи. Она устроилась у него за спиной и заметила новую седину. Отец ее ребенка был немолод.

Генрих вздохнул и начал расслабляться в ее руках.

– Никто не ублажает меня так, как вы, – произнес он. – До чего хорошо!

– Даже Кристабель? – лукаво спросила она, имея в виду придворную шлюху, которая чаще прочих приходила к королю во время ее беременности и родов.

– Никак, вы ревнуете? – удивленно фыркнул Генрих.

– Нет, сир, это бессмысленно. Король поступает так, как хочет.

– Если бы!

Он умолк, и Ида не пыталась возобновить разговор, а воспользовалась передышкой, чтобы подумать о своем. Она не отдаст сына кормилице, даже если это противоречит Божьему закону и желаниям Генриха. Годьерна говорила, что у кормящей женщины очень редко случаются кровотечения и беременность, так что это еще один способ предотвратить зачатие. До рождения Уильяма ей и в голову не приходило бросать вызов Генриху. Он может обращаться с Идой как с пешкой, но она уже поняла: если хочет самостоятельно выбрать свою судьбу, нужно становиться игроком, а не фигурой, которую двигают туда-сюда. А игроку полагается много думать. Прежде чем сделать ход, необходимо не только изучить правила, но и разобраться в стратегии, понять, как добиться победы.

* * *

– Снова Нормандия. – Юлиана разглядывала сына. – Когда отплываете?

– Через неделю, – ответил Роджер.

Он навещал мать в ее вдовьем доме в Доверкорте. Голуби порхали у ее ног и клевали зерно, которое она сыпала. Апрельское солнце блестело на молодой траве, и воздух благоухал свежестью и зеленью. Поместье наслаждалось первым по-настоящему теплым днем, кровельная дранка едва слышно потрескивала, как будто дом осторожно потягивался и разминал невидимые руки и ноги.

– Так, значит, ты не платишь скутагий, – заметила она, имея в виду налог, который барон мог уплатить вместо ежегодной воинской службы.

– Нет, – покачал головой Роджер, – я предпочитаю сам приглядывать за своим имуществом. К тому же это дает возможность навестить Монфике, Корбон и прочие нормандские поместья.

Ее взгляд стал колючим.

– Но ты по-прежнему близок к королю?

– Я постоянно напоминаю ему о своем существовании. Непохоже, чтобы король намеревался принять решение по землям отца, но я преданно служу ему не забывая заключать союзы и заводить связи при дворе.

– Твое время настанет, я чувствую это нутром.

– Надеюсь, – вздохнул Роджер, – но этому не способствует тот факт, что деверь Гундреды назначен юстициарием. Пока в его руках столько власти, я вряд ли получу наследство.

Юлиана подняла тонкую золотистую бровь:

– Да, Ранульф де Гланвиль юстициарий, но не конец и начало всего.

– Он будет всячески служить интересам своей семьи. Мне остается лишь надеяться, что я не поскользнусь и не упаду, – криво улыбнулся Роджер. – Но я весьма терпелив.

– Ты подобен котлу с водой на медленном огне, – заметила мать. – Долго не закипаешь, но достаточно подбросить в огонь пару веток, и польется через край.

Роджер вопросительно взглянул на нее.

– Я думаю о Форнхеме.

– Сейчас все иначе, – покачал головой он. – Тогда я принял решение, поскольку меня ничего не ждало и тянуть было незачем. На этот раз в конце ждет награда… а если нет, в том лишь моя вина.

Юлиана наблюдала, как голуби клюют зерно вокруг ее изящных туфель.

– И все же, сын, в тебе это есть. Глядя, как ты скачешь верхом, я вижу, что в тебе пылает огонь.

– Я всегда владею положением, – возразил он.

– И это к лучшему, – пристально взглянула на него Юлиана.

Мимо прошли две служанки, возвращаясь из сыроварни. Обе присели в реверансе перед Роджером и Юлианой. Одна из них слегка напомнила Иду де Тосни – яркими карими глазами и блестящими темными бровями, – и взгляд Роджера на мгновение задержался на ней. Его мать, как всегда, оказалась наблюдательна.

– Возможно, в ожидании милости Генриха тебе следует найти богатую жену, – заметила она.

– Это тоже во власти короля, – скривился Роджер. – Как главный владелец лена, я не могу жениться без его позволения, а он дарует мне только то, что выгодно ему самому.

– Но разве ты не думал об этом? – Взгляд ее карих глаз был слишком проницательным, чтобы Роджер не испытал беспокойства.

– Ничего стоящего упоминания, – уклончиво ответил он. – Время терпит.

– Возможно, но, пока ты не женился и не обзавелся детьми, сыновья Гундреды – твои наследники, – предупредила она. – Поразмысли об этом.

Роджер неловко передернул плечами. Слова матери были неприятной правдой, с которой он давно смирился. Роджер не солгал ей. Он действительно не думал всерьез о том, чтобы жениться, поскольку не встретил девушки, характер и приданое которой отвечали бы его требованиям. Ида оставалась мечтой, а он был достаточно прагматичен, чтобы понимать разницу между мечтами и реальностью.

Глава 12

Валонъ, август 1180 года

Роджер прибыл в Валонь летним днем, выехав накануне из своего поместья недалеко от Байё. Послеполуденное солнце пекло его спину как раскаленная монета. Он спешился у поилки на пыльном конном дворе и передал скакуна конюху.

Утерев лоб рукавом, Роджер прошелся по двору, чтобы размять мышцы, сведенные в быстрой скачке. Музыка и смех увлекли его за конюшни, к саду, огражденному изгородью, по которой взбирались розы, жимолость и другие растения. Придворные дамы шили и плели в укрытии, внимая трио музыкантов. Тень давали полосатые холщовые шатры, на деревянных подносах лежали закуски – пирожки, хлеб и сыр – и стояли кувшины с вином, при виде которых Роджер осознал, что страдает от жажды. Среди женщин он заметил Иду с маленьким сыном. Стройная и полная жизни, в голубом шелковом платье, она что-то напевала ребенку, смеясь и держа его над головой. Мальчик верещал в ответ и размахивал ручками. Зрелище потрясло Роджера до глубины души, и он попытался скрыться, но Ида заметила его и поманила в сад. Ее лицо лучилось счастьем.

Роджеру, грязному и потному после дороги, оставалось только повиноваться.

– Всех вам благ, милорд Биго. – Она сумела присесть в реверансе, хотя удерживала на бедре ребенка.

У малыша были мягкие темные волосики и глаза цвета лесного ореха.

– И вам, госпожа, – поклонился Роджер. – Хорошо выглядите.

Более чем хорошо, подумал он. Так бы и съел!

– Да, у меня все замечательно, милорд. А вы как поживаете? – Ее щеки окрасились нежным румянцем. – Давно не видела вас при дворе.

– Неплохо. – Роджер похлопал себя по одежде. – Запылился в дороге, но добрая стирка все поправит. – Он ощущал неловкость в своем голосе и казался себе деревянным чурбаном. – Мне нужно идти, – сказал он. – Много дел. – Роджер остро сознавал, что другие женщины наблюдают за ними и перешептываются, прикрывая рот ладонью. – Я не хотел вам мешать.

– Вы нам вовсе не мешаете, – улыбнулась Ида и пересадила малыша поудобнее. Мальчик смотрел на Роджера и сосал пухлые пальчики. Вокруг его запястья обвилась плетеная голубая ленточка. На нем была льняная сорочка с крошечными стежками вышивки по вороту. – Прошу вас, наслаждайтесь садом, если хотите. Выпейте вина, вас, должно быть, мучает жажда.

– Благодарю, госпожа, – покачал головой Роджер, – но мне нужно идти. Возможно, в другой раз.

Он поклонился и ушел, мысленно проклиная себя за то, что изъяснялся, подобно косноязычному оруженосцу. Роджер знал, что некоторые мужчины легко вступают в праздную беседу с женщинами, и завидовал Уильяму Маршалу и ему подобным, умеющим подобрать нужные слова и всегда чувствующим себя непринужденно. При виде Иды, смеющейся вместе с ребенком, ее стройного, изящного тела, подчеркнутого голубым платьем, он затосковал. Эта женщина не для него, она принадлежит Генриху. Роджер смотрел на то, чего не мог себе позволить.

Ида глядела ему вслед с острым чувством разочарования. Она предпочла бы, чтобы он остался, и знала причину отказа. Даже те мужчины, которые осмеливались флиртовать с ней, были весьма осторожны, поскольку никто не хотел навлечь на себя неудовольствие Генриха, а Роджер и подавно не смел гневить короля. Вернувшись к женщинам, она села между ними с сыном на коленях. Не обращая внимания на тычки, смешки и поддразнивания, она с рассеянным видом дала малышу погрызть сухарик четырьмя молочными зубами.

* * *

– Вы хотели поговорить со мной, – произнес Госселин.

Ида подняла взгляд от детского одеяльца, которое шила из лоскутов, оставшихся после раскроя платьев. Холодный февральский ветер пронизывал долину реки Эр, но в нем чувствовалось приближение весны. Она не видела брата с прошлого лета, поскольку он отсутствовал при дворе, но, узнав о его возвращении, воспользовалась редкой возможностью. Госселин достиг совершеннолетия, вступил во владение землями и, таким образом, стал сам себе господином, очень молодым, но вполне независимым.

– Да, – подтвердила Ида и перебралась на скамью, оставив брату место, чтобы он мог сесть и вытянуть ноги к огню.

Они находились в одной из верхних комнат замка в Иври, полной других женщин, которые немного расступились, позволяя брату и сестре поговорить наедине.

Малыш Уильям подошел к дяде, держа в руке кожаный мячик, набитый шерстью.

– Уже ходит? – улыбнулся Госселин.

– Пошел перед рождественской трапезой, – ответила Ида, раскрасневшись от гордости. – Он такой развитой и умный! И уже говорит.

– Мясик, – произнес Уильям, подтверждая хвастовство Иды. – Мясик, мясик, мясик! – С последним словом он засмеялся и бросил игрушку.

Госселин поймал ее и осторожно вернул.

– Полагаю, король души в нем не чает?

– О да… – задумчиво ответила Ида.

Генрих редко навещал детскую, но не забывал о сыне. Во время визитов он неизменно очаровывался и поражался успехами малыша. И оставался горд.

– Что-то не так? – спросил Госселин.

– Ничего, – покачала головой Ида, – но у меня к вам просьба.

Госселин поднял мячик, который ребенок снова уронил, и широко отвел свободную руку:

– Говорите. Я помогу, если смогу, вы же знаете.

Теперь, когда дошло до дела, слова застряли у Иды в горле. Она опустила взгляд на свои руки, холеные, унизанные подаренными Генрихом кольцами.

– Я давно об этом размышляю, – запинаясь, наконец сказала она. – По правде говоря, с тех пор, как родился Уильям… Это решение далось мне нелегко.

Покосившись, Ида заметила, как Госселин напрягся, когда осознал, что она не собирается просить о чем-то простом и домашнем. Она едва не струсила, но знала, что если не договорит, то упустит момент, и некого будет винить, кроме себя.

– У короля много женщин, – глубоко вдохнула она, – и я знаю, что однажды наскучу ему.

– Но вы все равно будете ему дороги. – Госселин неловко похлопал сестру по руке, пытаясь утешить. – Вы мать его сына.

– Но мне мало быть одной из королевских любовниц! – страстно сказала она. – Мне нужен муж, дом и очищение от греха. Я хочу быть уважаемой супругой, а не королевской шлюхой.

Госселин вздрогнул при ее последнем слове:

– Вы не шлюха… Никогда так не говорите. Я запрещаю!

– Тогда кто я? – спросила Ида. – Мое положение при дворе можно обозначить более тактично, но это не изменит сути. Когда он зовет меня в свою спальню, в свою постель, я обязана повиноваться. Разве такой жизни вы желали бы для родной сестры?

– Нет, – смущенно прокашлялся Госселин. – Разумеется, я предпочел бы видеть вас замужней и устроенной.

Ида с сомнением посмотрела на брата. Сможет ли он дать ей то, чего она хочет? Впрочем, выбора нет.

– Тогда я хочу, чтобы вы предложили королю найти мне мужа, – сказала она. – Вы больше не под опекой. У вас есть право.

Госселин казался задумчивым.

– Вы действительно этого хотите?

– Хочу, – вздернула подбородок Ида. – Иначе не попросила бы, поскольку знаю, что это трудно.

Госселин поскреб в затылке, взъерошив темные волосы и став похожим на мальчишку. Уверенность Иды в брате пошатнулась еще больше.

– У вас есть кто-нибудь на примете? – спросил он.

– Да. – Она посадила маленького Уильяма на колено и поцеловала в макушку. – Я хочу, чтобы вы предложили ему кандидатуру Роджера Биго.

Брат закусил губу и промолчал. Ида подавила приступ паники, в ожидании ответа она дышала тихо и неглубоко, как ее сын.

Наконец Госселин кивнул:

– Он уважаемый человек, и я охотно назвал бы его своим братом, но не знаю, согласится ли король. Возможно, он захочет сохранить вас для себя.

– Вот почему вы должны действовать осмотрительно. Я не хочу, чтобы он приревновал или усомнился в моей верности. В прошлом его не раз предавали, и ему легко так подумать, хотя это бесконечно далеко от истины.

– Роджеру Биго известно о ваших намерениях?

– Нет, – покачала головой Ида, – а мне не известно о его намерениях. Надеюсь, он заинтересован достаточно, чтобы согласиться, но я сознаю, что его положение при короле весьма деликатно.

– Не пошатнет ли женитьба его позиции?

– Нет, если внушить Генриху, что это его собственная идея.

Госселин бросил на сестру взгляд, полный удивления и настороженности:

– Похоже, вы немало размышляли об этом.

– Да, – ответила она. – Я должна позаботиться о себе, если не хочу, чтобы Генрих в конце концов выбрал мне мужа на свое усмотрение.

Госселин вздохнул и встал со скамьи:

– Я ничего не обещаю, сестра, но попробую что-нибудь предпринять.

Ида поцеловала брата в щеку на прощание. Ей было страшно, но одновременно и легче на душе.

– Спасибо!

– Благодарить будете после, – скривился он. – Я ведь могу потерпеть неудачу.

* * *

Генрих размышлял о молодом человеке, которому только что велел подняться с колен. Госселин де Тосни был суетлив и нервозен, он еще не обучился придворному искусству притворства и самообладания. Наблюдать за ним было так же интересно, как за щенком, познающим опасности охоты на ос. Он преподнес Генриху в дар золотой букет с сапфирами. Генрих был восхищен и подумывал оставить букет в своей спальне, не передавая его церкви, как он обычно поступал с подобными предметами.

– Полагаю, у вас ко мне просьба, – сухо произнес он, проведя указательным пальцем по кончику жесткого блестящего листа.

Юноша огляделся, прикидывая, кто еще услышит его слова. Генрих сдержал улыбку. Епископов Байё и Винчестера вряд ли заинтересует то, что собирается сказать этот желторотый юнец.

– Сир, я хотел бы поговорить о своей сестре.

– Неужели? – удивленно поднял бровь Генрих.

Де Тосни покраснел:

– Я хотел бы узнать, как вы намерены распорядиться ее рукой.

Это застало Генриха врасплох. Он не ожидал, что подобная мысль придет юноше в голову, хотя, возможно, Госселин просто поигрывает мускулами. Настоять на своем в семейном вопросе – неплохая проверка сил. Генрих был заинтригован и решил узнать, чего Госселин намерен добиваться.

– Я подумываю об этом время от времени, – доверительно произнес Генрих. – Глупо было бы не понимать, что многие мечтают взять ее в жены.

Разумеется, король подумывал отдать ее в награду тому или иному придворному. В последнее время Ида редко делила с ним постель. После того как она погрузилась в материнские заботы и утратила былую простодушную девичью невинность, он стал искать других побед, но все равно наслаждался ее обществом. Ему нравилось, когда она сидела и шила в его спальне, – все равно что любимая гончая у ног; и никто не умел так хорошо разминать его плечи.

– Несомненно, сир, но мне кажется, что один претендент достойнее прочих и она подходит ему как нельзя лучше.

Генрих сделал поощрительный жест.

Госселин переступил с ноги на ногу:

– Сир, я прошу разрешения переговорить по данному вопросу с Роджером Биго.

Заинтригованный и слегка удивленный, Генрих откинулся на спинку кресла и прижал указательный палец к губам. Предложение было вполне здравым, с точки зрения де Тосни. Действительно хорошая партия. Биго отсутствовал при дворе, он отплыл за Узкое море после рождественской трапезы в Ле-Мане, так что не мог подговорить Госселина. Любопытно.

– И почему же Роджер Биго достойнее прочих? – напрямик спросил он.

Госселин покраснел:

– Его земли граничат с моими в Восточной Англии. Он хороший солдат и знает законы. Он будет обращаться с моей сестрой уважительно.

– Несмотря на репутацию его отца в отношении земель и женщин? – цинично спросил Генрих. – На вашем месте я задумался бы об этом.

– Сыновья не во всем подобны отцам, сир.

Генрих с горечью хохотнул:

– Если вы правы, это свидетельствует в пользу Роджера Биго, но не в мою. Сестра беседовала с вами?

– Она не станет противиться, если вы дадите разрешение.

– А Роджер Биго? – прищурился Генрих.

– Он пока ничего не знает, сир. Бессмысленно говорить с ним без вашего согласия.

– Это полностью ваша идея?

– Да, сир.

Генрих скептически разглядывал красные уши Госселина. Он подумал об Иде, тихо сидящей с шитьем в его спальне. Подумал о ее улыбке и ямочках на щеках, о лукавом остроумии и ласковых руках, разминающих напряженные мышцы. Не хотелось думать, что она больше не окажет ему этой услуги. И определенно не хотелось представлять, как она оказывает ее другому, более молодому мужчине. Роджер Биго исключительно терпелив, спокоен и трудолюбив, несмотря на то что дело с наследством тянулось уже четыре года. Он не возмущается, что треть доходов графства попадает в казну, а не в его сундуки, и не сокрушается о потере доходов от спорных земель, которые составляли несколько сот фунтов в год. Его флегматичность казалась несокрушимой, но Генрих подозревал, что под ней тлеет огонь, готовый вспыхнуть. Если отдать Иду Роджеру и Роджер восстанет, она будет втянута в мятеж, а король не желал ей подобной судьбы. С другой стороны, отдав Иду Роджеру, он сможет заткнуть ему рот, особенно если добавит несколько восточноанглийских поместий, находящихся под властью короны, в качестве свадебного подарка. Генрих пристально посмотрел на Госселина, который тщетно пытался казаться учтивым придворным.

– Интересное предложение, – произнес Генрих. – Но весьма серьезное, и его нужно хорошенько обдумать, прежде чем принять решение. Я не отказываю вам, но и дать разрешение немедля не могу.

– Сир, я все понимаю, – поклонился Госселин.

Генрих взглянул ему за спину где ждали другие просители с дарами в обмен на внимание.

– Мы еще поговорим, – пообещал он и на время забыл о беседе.

* * *

Под наблюдением Годьерны Ида растирала в ступке сушеные лепестки роз и водяной кресс, мускатный орех и корень калгана. От смеси поднимался чудесный аромат, свежий и чистый, но с ноткой душной, пряной теплоты.

– Теперь добавьте воду, – наказала Годьерна, – но осторожно, не больше ложки зараз.

Ида повиновалась. Подобная работа ей нравилась и давалась легко, поскольку Ида была педантичной и искусной во всех практических делах. Годьерна многому научила ее, хотя Ида не собиралась часто готовить зелье, содержащее дохлую ящерицу, пусть оно и обещало придать темным косам блеск и густоту. Снадобье, над которым она корпела сейчас, представляло собой духи, которые следовало втирать в чистые сухие волосы.

– Да-да, вот так, превосходно, – сказала Годьерна. – Теперь нужно… – Она подняла взгляд. – К вам посетитель, госпожа.

Обернувшись, Ида увидела, что к ним приближается Госселин, и у нее перехватило дыхание. Годьерна присела в реверансе и тактично отошла, чтобы поговорить с одной из женщин.

Ида с величайшей осторожностью процедила снадобье в чистую миску через кусок тонкого полотна. Она притворялась спокойной, хотя уже прочла ответ на лице брата.

– Он отказал, верно? – безжизненно спросила она.

Госселин поглядел на полотно и понюхал ароматное бурое месиво.

– Нет, заявил, что ему нужно подумать.

Ида потыкала ложкой в осадок.

– С тем же успехом он мог отказать или ответить, что будет размышлять очень долго. – Вдруг защипало глаза, Ида с трудом сглотнула.

А что она рассчитывала услышать?

– Полагаю, он не лукавил, – убежденно произнес Госселин. – Предложение застало его врасплох… и он сомневается в Роджере Биго. Не доверяет ему. – Его лицо чуть просветлело. – Однако король не прочь, чтобы я нашел вам мужа. Не беспокойтесь об этом.

Ида сжала губы. При дворе имелось несколько холостых баронов и рыцарей, которые внушали ей мысль, что лучше быть любовницей, чем женой любого из них.

– Я рада, что он считает нужным выдать меня замуж, – произнесла она через мгновение, – но мне бы не хотелось попасть из огня да в полымя.

– Роджер Биго не единственный мужчина на свете, сестра. – Госселин расправил плечи. – Другие тоже могут украсить наше родословное древо.

– Несомненно, но я не выйду замуж только потому, что жених подвернулся под руку.

Брат выглядел уязвленным.

– Разве не вы говорили, что недовольны своей долей? Если единственный, на кого вы согласны, – Роджер Биго, вы можете прождать очень долго.

Ида выпрямилась и подняла полотно, глядя, как гуща медленно капает в миску. Терпкий запах был сильным и женственным, он укрепил ее решимость.

– Значит, я подожду, – бросила она на брата упрямый взгляд.

– Вы встречали его только при дворе, – нетерпеливо передернул плечами Госселин.

– Разве я могу узнать мужчину ближе?

– А если я тем временем найду кого-нибудь подходящего? Вы хотя бы подумаете?

Ида пожала плечами.

– Да, – ответила она только для того, чтобы польстить его мужскому самолюбию.

Он долго смотрел на нее, затем покачал головой и раздраженно произнес:

– Что ж, держитесь за Биго и молитесь, чтобы король сделал его графом. Тогда вы станете графиней.

Ида обдумала его мысль. Графиня Норфолк. Леди Восточной Англии. Это все равно что смотреть на море с безопасного берега. Но пусть Госселин считает, что дело в этом. Графский титул в семье весьма престижен и намного надежнее, чем благосклонность, которой располагает любовница.

– Что это, приворотное зелье? – понюхал брат результат ее трудов.

Ида разглядывала его.

– Попробуйте – и узнаете.

– Я не осмелюсь, – засмеялся он и покачал головой. Затем поклонился другим женщинам и вышел из комнаты.

– Ну что? – спросила Годьерна, вернувшись к Иде.

Она подняла маленького Уильяма и усадила на свое пышное бедро.

Ида вздохнула и взяла сына на руки.

– Нам остается только ждать, – ответила она, гадая, сколько еще выдержки ей потребуется.

Глава 13

Шинон, Пасха 1181 года

В последние годы Иде часто приходилось иметь дело с новыми переживаниями, которые испытывали ее силу духа на прочность, но никогда еще она не находилась во власти подобного страха, никогда не ощущала себя настолько беспомощной. Лежа на кровати рядом с маленьким сыном, она следила, как грудная клетка бурно поднимается и опускается от нестерпимого жара, словно у задыхающегося пса. Кожа была покрыта сыпью, и за ночь его несколько раз стошнило. В последнее время рвота утихла, сменившись лающим кашлем, который сотрясал его так, что сил для дыхания почти не оставалось, не говоря уже о слезах. Ида сумела влить в него немного медовой болтушки и дала грудь, от которой уже почти отлучила, не для того, чтобы накормить, а для того, чтобы успокоить.

Осторожными движениями она протирала розовой водой горячее тело сына и напевала бессмысленную песенку о птице в клетке. Уильям хныкал и сопел. Глаза были открыты, но ничего не видели и походили на тусклые коричневые камешки. Она слышала, что в городе гуляет лихорадка, и, хотя другие женщины пытались скрыть это от нее, знала, что несколько детей умерли, в том числе малютка кузнеца, ровесник ее сына. Снедаемая ужасом и чувством вины, Ида просила о заступничестве святого Клемента и святого Буено, ставила свечи, раздавала милостыню и молила Господа пощадить Уильяма.

Она в очередной раз выжала тряпку и, омывая сына, ощутила сквозь влажную ткань жар его кожи.

– Пресвятая Богородица, – прошептала она, – не наказывай его за мои грехи. Не дай ему умереть. Возьми лучше меня!

Года подошла к кровати и осторожно тронула Иду за плечо:

– Миледи, вас ищут.

Оторвавшись от сына, Ида встретилась взглядом с Бономом, одним из церемониймейстеров Генриха. В его глазах светилось сочувствие, но лицо оставалось бесстрастным.

– Король требует вашего общества, госпожа.

Ида была потрясена.

– Ради всего святого! Его сын так болен, жизнь малыша в опасности. Король требует, чтобы я пренебрегла материнским долгом?

– Леди, это дело короля, а не мое. – Боном переступил с ноги на ногу. – Я только повинуюсь ему, как и следует всем нам. Мне жаль, что ребенок болен, но женщины позаботятся о нем, пока вы отсутствуете.

– Они не заменят мать! – процедила Ида сквозь зубы.

– И все же, госпожа… – Он поклонился, но взглядом дал понять, что выбора у нее нет.

Ида заставила себя встать. Она знала, что выглядит ужасно, но не собиралась умываться и душиться ради Генриха. Пусть видит ее подлинное лицо – лицо измученной, отчаявшейся матери, пытающейся поддержать жизнь в крошечном тельце ребенка. Может быть, Генрих, увидев, в каком она состоянии, сжалится и немедленно отправит обратно к сыну.

– Я позабочусь о нем, – подошла к кровати Годьерна. – Со мной он будет в полном порядке, правда, солнышко? – Она с трудом согнула подагрические колени, взяла у Иды тряпку и принялась обтирать малыша. – Идите и исполняйте свой долг. – Годьерна бросила на Иду взгляд, полный предостережения и жалости.

Ида сумела отодвинуть беспокойство на задний план и сосредоточиться на желаниях Генриха. Чем скорее она исполнит свой долг перед ним, тем скорее сможет вернуться к сыну.

Генрих ждал ее в спальне, расхаживая перед огнем. Слуги держались в тени, и король явно наслаждался одиночеством. Когда Ида вошла, он поднял взгляд, улыбнулся и поманил ее к себе.

– Я скучал по вас, милая. – Взяв Иду за руки, он поцеловал ее в губы и отстранился, чтобы посмотреть на нее. – Вы плачете? – Он потрогал большим пальцем мокрую щеку. – Что случилось?

Ида шмыгнула носом и вытерла руку широким рукавом платья.

– Прошу прощения, сир. Мой сын… Наш сын Уильям… У него сыпная лихорадка, и я боюсь за него. Я думала… Я думала, вы знаете, – надтреснутым голосом договорила она.

– Дорогая, – голос короля был умиротворяющим, – я знаю, и знаю также, что вам необходима передышка. Пусть другие позаботятся о нем. Врач говорит, когда жар спадет, ребенок поправится.

Генрих усадил ее на кровать и заставил выпить пряного вина с сахаром.

– Сир, мне известен мой долг перед вами, – произнесла Ида, опустив кубок, – но я мать. Я должна быть с мальчиком.

Она умоляюще вцепилась в его рукав. Вино пролилось в желудок расплавленным свинцом, вызвав тошноту.

– Вы больше не носите мой перстень? – резко спросил король.

– Он у меня в сундуке, – сглотнула Ида. – Я сняла его, чтобы ухаживать за нашим сыном. Боялась поцарапать малыша и совсем позабыла о кольце, когда получила приказ. – Она слышала панику в своем задыхающемся голосе и понимала, что не справляется с ситуацией.

Лоб Генриха прорезала нетерпеливая складка.

– О нем позаботятся другие женщины! – прорычал он. – Говорю вам, все будет хорошо. – (Она молча кивнула.) – Ида, взгляните на меня. – Король приподнял ее подбородок указательным пальцем, чтобы рассмотреть лицо. – Ах! – Голос его смягчился. – Вы очень, очень красивая девочка, и я люблю вас всем сердцем.

У Иды сжалось горло, и она едва не закашлялась. Какого ответа он ждет?

– Насколько я понял, брат уже говорил с вами?

– О чем, сир? – Она казалась рассеянной, поскольку думала только о сыне и необходимости вернуться к нему.

– О своей идее отдать вас в жены Роджеру Биго.

От его слов у Иды перехватило дыхание. Ее словно шлепнули по лицу мокрой тряпкой, и мгновение она, открыв рот, изумленно смотрела на Генриха. Она с этим не справится, нет, не сейчас, когда столько забот.

– Значит, не говорил? – раздраженно спросил Генрих.

Ида постаралась сосредоточиться на насущных нуждах:

– Говорил, сир, но довольно давно. Он сказал, что вы размышляете над этим вопросом.

– И еще не принял решение, любовь моя. Ваш брат утверждает, что у вас нет возражений. Это правда?

У нее скрутило живот. К горлу подкатила тошнота.

– Нет, сир, – прошептала она. – У меня нет возражений.

– Вы готовы стать женой Роджера? – Король погладил ее по волосам и шее тыльной стороной руки, и она усилием воли сдержала тошноту.

– Он производит впечатление достойного человека, сир.

– И вы откажетесь от жизни при дворе ради него? От пышных нарядов, танцев и развлечений?

– Я постараюсь привыкнуть, сир. – Иде с трудом удавалось сохранять спокойствие.

– Вы не только красивая девочка, но и смелая. Иногда наибольшей силой наделены самые тихие и нежные.

Тишина растянулась на несколько ударов сердца. Ида услышала, как зашипела свеча, когда в воске попалась примесь, увидела, как задрожало и заискрило пламя. Она пыталась отогнать мысль, что эта свеча – жизнь сына, готовая угаснуть в любой момент.

– Я не хочу вас потерять… – Генрих повернул ее лицо к себе и стал целовать, сначала нежно, затем все более властно и пылко. – Не хочу отдавать другому мужчине.

Когда он лег с ней, Ида замкнулась, отделив душу от тела. Скоро это закончится, говорила она себе. И тогда она продолжит бдение у постели Уильяма. Обо всем остальном она подумает позже, потому что невозможно смотреть в две стороны одновременно.

Закончив, Генрих лежал рядом, отдуваясь и прикрывая глаза рукой. Ида кусала губы, глядя на полог и гадая, когда король позволит ей уйти. Свеча еще горит, но сколько ей осталось? Она наблюдала за огоньком, страшась вновь увидеть его дрожание, и сжимала ноги.

Генрих повернул голову на вышитой подушке.

– Возможно, я уже потерял вас, – устало вздохнул он. – Одевайтесь и идите к сыну. Не стану больше докучать вам сегодня.

Ида поспешно натянула сорочку:

– Благодарю вас, сир! – Вместе с облегчением она испытала благодарность и чувство вины.

Хорошо, что не требует размять ему спину или помассировать ступни.

– Я навещу его утром, – пообещал Генрих, – и вас. – Он поцеловал ее в щеку.

Ида бегом вернулась в женскую спальню. Матильда, недавно родившая служанка, держала Уильяма у груди. Ребенок спал, так и не выпустив соска, его щеки были блестящими и красными, как яблоки. Годьерна сидела рядом с кормилицей, присматривая за ней и малышом. Иду охватила острая любовь к сыну, переплетенная с ревностью оттого, что его насытила другая.

– Он взял грудь и крепко заснул, благослови его Боже, – улыбнулась Годьерна. – По-моему, ему стало чуть лучше.

Ида подхватила юбки и села на кровать, забрав сына у Матильды и даже не взглянув на нее. Служанка убрала грудь и грустно посмотрела на Годьерну. Уильям захныкал, но Ида баюкала его, гладила по лицу, и малыш успокоился. Кажется, он уже не такой горячий, подумала она. По крайней мере, на время лихорадка ослабла.

Годьерна и Матильда тактично отошли, оставив мать наедине с сыном. Годьерна на мгновение остановилась, чтобы похлопать Иду по плечу и запечатлеть материнский поцелуй на ее виске. Ида прошептала женщинам: «Спасибо». Теперь, когда Уильям был у нее на руках, она испытывала раскаяние из-за своей ревности.

Остаток ночи Ида сидела в кровати, опираясь на подушки и баюкая своего малыша. Она смотрела, как он дышит в ровном свете свечи. Его волосы были мокрыми от пота и завивались на кончиках, ресницы слиплись, а кожа была усыпана темно-красными пятнами. Она любила его так сильно, что сама чуть не пылала в лихорадке. Пусть прелюбодеяние – грех, пусть она впала в отчаяние, обнаружив, что носит ребенка, теперь ее сжигает любовь к сыну.

* * *

Утром, прежде чем уехать на охоту, Генрих зашел навестить сына. В полной боевой готовности, сгорающий от нетерпения, он тем не менее постоял у колыбели пару мгновений.

– Ему немного лучше, сир, – сказала Ида.

Она невероятно устала после ночного бдения, но жар спал, и глаза Уильяма утратили мутную поволоку. Недавно его снова стошнило. Говорить, что малыш идет на поправку, было еще преждевременно, но его состояние стало более стабильным.

– Женщины всегда слишком переживают из-за пустяков, – раздраженно пожал плечами Генрих. Бросив еще один долгий взгляд, он отвернулся от колыбели и потянул.

Иду за собой. Заправив за ухо прядь волос, выбившуюся из ее прически, он добавил: – Я много размышлял. Вы действительно вправе перед Господом иметь мужа и дом. Я решил позволить вашему брату обсудить вопрос брака с Роджером Биго.

Ида глядела на него, не зная, что сказать. После минувшей ночи слова казались соломинками, кружащимися на поверхности бурного потока.

– Вы онемели от счастья или от ужаса? – Улыбка Генриха была натянутой.

– Нет, сир, – постаралась собраться с духом Ида. – Разумеется, я вам благодарна, но у меня совсем ум за разум зашел из-за Уильяма. Сегодня утром я с трудом вспомнила свое имя. Я довольна, поверьте, довольна.

– Ах, Ида… – Улыбка Генриха смягчилась и стала чуть грустной. – Однажды вы облачитесь в панцирь и этим причините мне боль… но для вас, полагаю, так будет лучше. – Он снял перстень, взял ее правую руку и надел его на средний палец. – Я буду молиться за нашего крошку. – Генрих потрепал ее по щеке и вышел, на ходу призывая охотников, оставляя мгновение близости позади, подобно очередному завершенному делу.

Ида знала, что должна пребывать в эйфории, но испытывала лишь огромную усталость, как будто долго, очень долго тянула за тугую веревку, и ее силы наконец иссякли. Она опустила взгляд на кольцо, подаренное королем: плетеное золото с редкой инталией[17]. Очередная безделушка в ее коллекцию. С кольца все началось, кольцом и закончилось. Она покачнулась, и Годьерна поспешила к ней, зовя Году. Совместными усилиями женщины отвели Иду в постель.

– Поспите, – сказала Годьерна. – Ребенок пока вне опасности, и вы ничем не сможете ему помочь, если не отдохнете хотя бы немного. Обещаю, я разбужу вас, когда потребуется.

Ида слишком устала, чтобы спорить, но с беспокойством наблюдала, как Уильяма кладут в колыбель у кровати. Она все еще страшилась мысли, что может его потерять.

– Пускай я старею, но слух у меня по-прежнему острый, – пробормотала Годьерна, задернув полог. – Похоже, прилив сменился отливом?

– Надеюсь, – ответила Ида.

Она погрузилась в тревожную дремоту, и ей привиделся длинный плоский берег с влажным песком цвета тусклого золота, который омывало беспокойное серо-голубое море.

Глава 14

Ярмут, август 1181 года

Расхаживая вдоль берега, Роджер подобрал кусок плавника и зашвырнул, насколько хватило сил. Две жесткошерстные борзые бросились следом; их мышцы бугрились и перекатывались под серо-стальными шкурами. Ветер хлопал плащом Роджера, развевал его волосы, пока он с наслаждением впитывал запах и вкус моря. Дальше по берегу рыбаки чинили сети и лесы; дым поднимался от солеварных костров. В море виднелось несколько лодок, направлявшихся к гавани, чтобы выгрузить улов серебристой сельди.

– Полагаю, это не просто светский визит? – обратился он к Госселину де Тосни, который шагал рядом.

Госселин приехал, когда Роджер уже выходил. Поскольку Роджеру нестерпимо хотелось ощутить свежий ветер в волосах и твердый песок под ногами, он взял гостя с собой, вместо того чтобы расположиться под крышей. Генрих вернулся в Англию, и Роджер должен прибыть ко двору – другая возможность осмотреть побережье и насладиться морем представится не скоро. Вчера он даже выходил с рыбаками на лодке и с удовольствием ставил парус, брал рифы и вытягивал сети.

Госселин прокашлялся:

– Вы сочли бы странным, скажи я, что это просто светский визит.

– Возможно, – усмехнулся Роджер. Собаки рычали и тянули в разные стороны кусок плавника, понарошку борясь за него. – Но в мире много странного.

Госселин наклонился и подобрал узловатую зеленую водоросль.

– Я приехал узнать, каковы ваши намерения в отношении брака, – произнес он.

Роджер изумленно перевел взгляд с собак на спутника:

– Ха! И правда, странные речи, милорд. Какое значение для вас могут иметь мои намерения и почему вы решили, что они вас касаются?

Госселин покраснел:

– Они могут иметь очень большое значение и, несомненно, могут меня касаться. – Он отбросил водоросль.

Ветер швырнул ему в лицо мокрый песок, заставив отплевываться.

Роджер понял, куда клонит собеседник, и был поражен – его словно на полном скаку ударили в грудь турнирным копьем. Он постарался сохранить спокойствие.

– В настоящий момент я не собираюсь жениться, а если бы и собирался, на то необходимо дозволение короля. Я ничего не могу сделать без его согласия, как вам, должно быть, известно, ведь вы тоже главный владелец лена.

Госселин кивнул, и его карие глаза заблестели.

– Разумеется, но что, если бы он предложил вам мою сестру и свое благословение? – Он развернулся и пошел обратно к Роджеру. – Что бы вы ответили?

Эти слова эхом раскатились по телу Роджера, и у него перехватило дыхание.

– И насколько далеко заходит это предположение?

Госселин смахнул рукавом песчинки с лица:

– Я говорил с королем, и он готов отдать ее замуж.

– И вы назвали мою кандидатуру?

– Вы первым пришли мне на ум, и король готов дать согласие. Возможно, я ошибаюсь, но мне казалось, что вы питаете склонность к моей сестре.

Роджер направился к морю, оставляя отпечатки ног на песчаных гребнях, сотворенных движением волн. Он вновь и вновь перекатывал в голове одну мысль, словно камешек, принесенный приливом. Если это предложение выдвинуто по воле короля, оно должно быть выгодно Генриху. Возможно, он устал от Иды и хочет от нее избавиться… или благополучно выдать замуж, сохранив за собой право обладать ею по первой прихоти, сделав ее мужа покорным сторожем и сводником. Генрих не мог принять подобное решение бескорыстно, поскольку это не в его характере. И все же это отличное предложение, какими бы ни были задние мысли короля. Ида молода, красива, в ее приданое входят хорошие земли, и она доказала свое плодородие, родив сына. Хотя Роджер был далек от уверенности, что хочет принять предложение, отказаться от него прямо сейчас было бы ошибкой. К тому же его прагматичные мысли были пронизаны расплавленным золотом. Он может обладать Идой с дозволения короля!

– В подобном вопросе руководствоваться влечением недостаточно, – ответил он Госселину. – Я служу королю во всем. Его предложение мне не противно, но необходимо обсудить брачный договор, и я должен узнать все подробности, прежде чем дам ответ. – Роджер пристально посмотрел на Госселина, давая понять, что не даст обвести себя вокруг пальца.

– Я так и предполагал, – широко улыбнулся Госселин, – и искренне польщен, что вы согласны обдумать мое предложение. Я опасался, что вы откажете наотрез, а вы единственный, кому я отдал бы сестру с легким сердцем, хотя многие охотно примут на себя роль ее мужа.

От неприкрытой лести Роджер поднял брови, но его тревога только усилилась при мысли, что многие охотно послужат ширмой королевской связи.

– Вы сообщили Иде о своих планах касательно ее будущего или ожидаете удобного случая? – спросил он резче, чем намеревался.

Госселин посерьезнел.

– Она все знает, – ответил он, – и довольна.

Роджер усилием воли расслабил плечи. Предложение не так просто, как кажется на первый взгляд. Кто покупает мясо, тот покупает и кости.

– Я хочу переговорить с вашей сестрой наедине, прежде чем приму решение, а не полагаться на сватов и посредников. – (Госселин замялся.) – Или вы сомневаетесь в моем благородстве? – сурово посмотрел на него Роджер.

– Нет, милорд, я доверяю вам, но Ида… – Он склонил голову. – Посмотрим, что можно сделать.

«Но Ида… что?» – размышлял Роджер. Не заслуживает доверия? На самом деле отнюдь не довольна и не захочет с ним встречаться? Впрочем, море рано или поздно вынесет на берег то, что его интересует, и покажет, драгоценность это или истлевший труп.

Свистнув собакам, он повернулся к поселку.

– У меня нет для нее за́мка, – произнес Роджер, борясь с ветром.

Мокрый песок, более мягкий в отдалении от моря, проседал и рассыпался под сапогами.

Госселин повернулся вместе с Роджером, и темные кудри упали ему на лицо.

– Но появится, милорд, со временем.

Лицо Роджера было мрачным. Если он решит жениться на Иде, то не потерпит сравнения с Генрихом и не уступит первенства.

– О да, – ответил он. – Однажды у меня будет крепость, которая затмит все, что способен воздвигнуть Анжуец. – Он пожал плечами. – Но сначала необходимо заложить фундамент. Нельзя строить на песке и надеяться на долговечность стен. Крепость должна быть крепостью, защитой от незваных гостей.

* * *

Юлиана в смятении качала головой, глядя на руки Роджера.

– Что ты ими делал? – спросила она. – Пахал? – Она перевернула его руки, чтобы взглянуть на ладони. – Только посмотри на эти мозоли! – Она приказала служанке принести мазь.

– Я и вправду недавно пахал, – усмехнулся Роджер. – Во Фрамлингеме купили пару быков и новый плуг, и мы устроили церемонию первой вспашки.

Юлиана подняла брови.

– Крестьянин, – поддразнила она.

– Кому, как не лорду, интересоваться собственной землей? – покачал он головой. – Впрочем, эти мозоли – результат верховой езды и упражнений с мечом, самых рыцарских занятий.

В его голосе тоже звучала веселая нотка, ведь он знал, насколько придирчива и проницательна его мать. Роджер не собирался говорить ей, что худшие мозоли приобрел, управляясь со снастями на ярмутской лодке для ловли сельди.

Взяв у женщины горшочек, Юлиана щедро намазала ладонь сына и принялась втирать снадобье в кожу. От горшочка шел душистый травяной аромат.

– Когда-то твои руки были маленькими и мягкими, словно лепестки цветов, – засмеялась она. – Очень давно… Я всегда сожалела, что не видела, как ты рос, но это не моя вина. Меня принудили уехать.

– Я знаю, – ответил он. – Это все в прошлом.

На мгновение между ними повисла тишина, но эта тишина была как мост. Юлиана продолжала втирать мазь.

– Хорошо, – сказала она. – И что же ты делал в последнее время, не считая пахоты и упражнений с оружием?

– Выслушивал просьбы, – ответил он. – Беседовал с горожанами и капитанами в Ипсуиче и рыбаками в Ярмуте. Осматривал солеварни… обдумывал брачное предложение.

Ее взгляд стал острым.

– Ну-ка, ну-ка?

Роджер передал ей разговор с Госселином де Тосни.

– Мне нужен ваш совет, поскольку это семейное… или даже женское дело.

Юлиана задумалась.

– Ида де Тосни… – пробормотала она. – У нее неплохие земли и связи. Ее семейство связано кровными узами с королевским домом Шотландии… пусть даже ее родственница – эта ведьма Гундреда.

– Они друг друга не любят, – отмахнулся Роджер.

– Сомневаюсь, что Гундреда способна пробудить любовь хоть в ком-то, – язвительно заметила мать и внимательно посмотрела на сына. – Если тебе нравится Ида де Тосни… и ты совершенно в этом уверен… я благословляю этот брак. – Она предупреждающе воздела указательный палец. – Но если ты не уверен, оставь ее в покое и найди другую. Брать с собой в будущее следует лишь то, что искренне радует. Не хватай первое, что попалось на глаза. Удостоверься, что между вами есть нечто большее. Я говорю по собственному опыту. Станет ли она тебе верной опорой? Сходен ли ваш образ мыслей?

– Она мне нравится, – признался Роджер и ощутил теплое покалывание в солнечном сплетении, – но подходим ли мы друг другу, еще предстоит выяснить. Пары разговоров и встреч при дворе недостаточно, чтобы знать наверняка.

– Так узнай, поскольку земли и престиж – это прекрасно, но ты возводишь здание для следующих поколений, и необходимо заложить прочный фундамент. Молодых женщин с достойным приданым и происхождением хватает.

Слова матери так отвечали собственным мыслям Роджера, что он едва не улыбнулся. Приятно услышать подтверждение своему мнению.

– Если я решу принять это предложение, то не стану действовать вслепую, – произнес он. – Выясню, какие мотивы кроются за согласием короля.

– Разумеется, – кивнула Юлиана. – Ничего не принимай на веру.

– Именно, – согласился Роджер. – Я выучил уроки, преподанные мне судьбой.

Мать покосилась на него:

– И все же я проверю свои сундуки, чтобы не пришлось танцевать на свадьбе в рубище.

* * *

Роджер въехал в Вудсток ясным утром в конце сентября, когда листья осыпались с деревьев оранжевыми и золотистыми лоскутами с прожилками багрянца и зелени. Двор на несколько дней перебрался в Мальборо, но Ида и другие домочадцы Генриха предпочли остаться во дворце.

Роджер соскочил с коня, и слуга отправил его конюха с лошадьми в конюшни, а остальных слуг – в соответствующие их рангу помещения. Самого Роджера отвели во дворец, в одну из гостевых комнат для важных королевских гостей, где он еще не бывал. Обычно в Вудстоке ему приходилось довольствоваться общей спальней или собственной холщовой палаткой. В этом же помещении имелась кровать с перьевым матрасом, прекрасные льняные простыни и мягкое шерстяное одеяло. Кроме того, для Роджера была приготовлена исходящая паром ванна, которую он разглядывал с изумлением. Вода для умывания – это привычно, но замысловатая роскошь ванны? На приставном столике стоял кувшин с вином и лежала еда: пирожки с инжиром, вафли, посыпанные сахарной пудрой, и шарики из миндальной пасты с изюмом внутри. Роджер поморщился. С ним обращались как с лицом королевской крови, и это тревожило, поскольку предполагало и другие сравнения.

Его внимание привлекло красно-желтое пятно на кровати, и он обнаружил, что это турнирный доспех для боевого коня в его цветах, с красным крестом Биго на кайме. Он с изумлением и восхищением разглядывал изящную вышивку.

– Это подарок. – Госселин перешагнул порог. – Моя сестра искусна в обращении с иглой, она решила вышить для вас что-нибудь личное. – Он вошел в комнату. – Все ли вам нравится?

– Это… больше, чем я ожидал, – признался Роджер.

Госселин выглядел польщенным.

– Все устроила Ида. Она знает в этом толк. Знает, как сделать, чтобы гостям было хорошо и удобно.

Роджеру было не столько удобно, сколько неловко. Он предпочел бы простой кувшин и полотенце, но только потому, что оказался в непривычной обстановке. Однако он понимал, для чего это все, – чтобы продемонстрировать, какое сокровище он приобретет, согласившись взять Иду в жены.

Слуги засуетились вокруг него, ловко освобождая от одежды и усаживая в ванну. Он смущенно покорился. Вода была горячей, пахла розами и какими-то незнакомыми травами. Служанка вымыла ему волосы белым испанским мылом и сбрила щетину. Перед встречей Роджер умылся и привел себя в порядок, но, когда слуги закончили свою работу, казалось, он весь заблестел.

Госселин все время болтался поблизости, пил вино, пробовал разложенную еду – в отличие от Роджера, которому становилось все больше не по себе. Во Фрамлингеме он привык к самостоятельности, и, хотя предпочитал качественные вещи и требовал от слуг усердия, вся эта суета, внимание и роскошь действовали ему на нервы. Ида рассчитывает, что ее повседневная жизнь в браке с ним будет такой?

– Вы готовы? – спросил Госселин, когда Роджер застегнул пояс. – Я отведу вас к Иде. Ей не терпится с вами поговорить.

Мысли Роджера бесплодно кружились в голове. Что сказать ей в столь странной и напыщенной обстановке? Он покосился на конский доспех и решил поблагодарить Иду, хотя и не знал, в какой мере следует выразить свою признательность за подобный подарок. Слишком бурно – и она решит, что он готов к немедленной помолвке; слишком холодно – и это может быть расценено как оскорбление.

Госселин отвел его на один из верхних этажей, в большую жилую комнату с яркими драпировками и расписной штукатуркой. Скамьи были придвинуты к огню, на них сидели женщины разного возраста и положения и усердно шили, пряли и сплетничали. Малыши играли рядом в пятнашки под присмотром нянек. Роджер в смятении глядел на общество, поскольку представлял себе встречу с Идой совершенно иначе. Да, эта комната отделена от сутолоки мужского зала, но назвать ее уединенной нельзя. Он заметил, что некоторые женщины помоложе разглядывают и оценивают его – перешептываются и хихикают, прикрывая рот ладонью.

Ида передала ребенка группе дам и отделилась от них. Она чудесно выглядела в платье из голубой шерсти, выделанной под парчу; гибкую талию подчеркивал пояс с драгоценными камнями. На щеках играл румянец, отчего карие глаза казались еще ярче.

– Милорд… – Ида присела в реверансе перед Роджером.

Он чуть поклонился в ответ, боясь, что спина вот-вот треснет от напряжения. Смешки усилились. Вне себя от унижения, Роджер бросил на Госселина яростный взгляд. Как можно говорить с Идой де Тосни о брачном договоре в окружении глупых клуш? Это и неудобно, и неприлично. Они с Идой находились в центре внимания, и ему казалось, что любопытные взгляды сдирают с него кожу.

Роджер заставил себя выпрямиться.

– Демуазель, это не место и не время для обсуждения нашего будущего.

Румянец Иды стал ярче, она бросила на женщин суровый взгляд.

– Прошу прощения за это. – Она умоляюще коснулась его рукава. – Пожалуйста, останьтесь.

– Это невозможно, – отрезал он. – Мои дела не развлечение для болтливых языков. С вашего разрешения, госпожа. – Он снова поклонился, развернулся и вышел из комнаты, чувствуя себя бесконечно униженным.

Оказавшись во дворе, на холодном свежем воздухе, Роджер прислонился к стене, глубоко дыша и радуясь тому, что покинул комнату, полную хихикающих женщин. Он едва не приказал седлать свою лошадь, чтобы вернуться домой. Мать права, недостатка в невестах нет. Лучше еще раз сразиться при Форнхеме, чем вернуться к этим сплетницам.

Госселин вышел из двери и торопливо направился к нему.

– Никогда больше так со мной не поступайте! – рявкнул Роджер, прежде чем юноша успел открыть рот. – Когда я говорил, что хочу побеседовать с вашей сестрой наедине, я имел в виду «наедине». Господь всемогущий, да в той комнате было больше глаз, чем в бочке с сельдью на ярмутском причале!

Госселин засунул ладони за пояс и выпятил грудь.

– Я думал, вы хотите соблюсти приличия и встретиться в присутствии свидетелей и компаньонок, – произнес он в свою защиту.

– Вы обо мне такого дурного мнения, что опасаетесь, как бы я не изнасиловал вашу сестру, оставшись с ней без свидетелей? – оскалился Роджер. – Я вам не король! – Он постарался взять себя в руки, поскольку внутренний голос напомнил, что он и не таков, как его отец.

– Милорд, я не сомневаюсь в вашем благородстве, – ответил Госселин, покраснев от возмущения, поскольку полагал, что устроил все наилучшим образом. – Но сестра не хотела бы, чтобы вы сочли ее поведение недостойным. Она опасается встречаться наедине из-за того, что было прежде, и не намерена бросать тень на свою репутацию.

Роджер сглотнул и сделал над собой усилие:

– Я не сочту ее поведение недостойным, если она согласится поговорить с глазу на глаз. И не намерен обсуждать свои дела в комнате, полной женщин и детей с вытаращенными глазами. – Он указал на солнечные часы на стене. – Я буду ждать ее в саду через час и даю слово рыцаря, что буду обращаться с ней достойно и уважительно под страхом Божьей кары. Если же она решит не приходить, нам обоим известно, что это означает.

– Я сделаю что смогу, – сухо ответил Госселин.

Не доверяя более собственному языку, Роджер чопорно кивнул и ушел. Уединившись в своей комнате и отпустив слуг, он прислонился к двери и застонал. «Почему это так сложно?» – недоумевал он. Решая задачи военного или юридического характера, он сохранял ясность рассудка и был неколебим как скала, но, оказавшись среди хихикающих женщин, пал жертвой страха. Обсуждать свой брак перед такой аудиторией было выше его сил.

Немного успокоившись, Роджер смог взглянуть на ситуацию глазами Иды и признать, что ее опасения делают ей честь. Он подошел к конскому доспеху, лежащему на кровати, развернул его и вгляделся в изысканную вышивку. В нее было вложено немало раздумий и стараний, – должно быть, работа заняла много времени… возможно, несколько месяцев. Он нашел бы в ней все ответы, если бы умел следить за нитью. С величайшей осторожностью он вновь сложил ткань. Чтобы привести мысли в порядок, Роджер вымыл лицо и руки водой из кувшина, поправил котту, глубоко вздохнул и вышел из безопасной комнаты в неведомый сад.

Хотя уже наступил октябрь, погода стояла мягкая, и трава вокруг деревьев из последних сил тянулась ввысь. Была пора сбора яблок, но Роджер с облегчением заметил, что сейчас никто не работает. Он подошел к скамье под деревом, еще клонившимся под весом плодов. Выбрав симпатичное яблоко с румяным бочком, он сел на дубовые планки и настроился ждать.

* * *

Из окна спальни Ида видела, как Роджер пересекает двор и направляется в сад. Она корила себя за то, что неверно оценила ситуацию. Ведь знала, что Роджер сторонится противоположного пола, но не предполагала, что настолько.

– Я не хочу, чтобы он думал, будто мне нельзя доверять, – с тревогой сказала она Госселину.

– Сестра, – раздраженно зашипел Госселин, – если вы не спуститесь к нему, все ваши планы окончатся ничем… как и мой тяжкий труд. Он словно пугливая лошадь, и недоуздок пока не надет. Вам придется отыскать слова и подход.

Ида сжала губы. Злиться на Госселина бесполезно, надо всего лишь совладать со страхом. Она вытерла влажные ладони о платье, собралась с духом и покинула комнату. По дороге в сад ее подташнивало от волнения. Минуло немало времени с тех пор, как они с Роджером вели светскую беседу, и робкая дружба, которая возникла между ними, – довольно зыбкая почва, особенно после недавнего недоразумения.

Она прошла по дорожке и пересекла газон, касаясь подолом травы. Сырая прохлада проникала сквозь тонкие подошвы туфель. Роджер сидел на скамье под деревом и ел яблоко, вытянув ноги и скрестив их в лодыжках. Издали казалось, что он чувствует себя непринужденно, и Ида испугалась, потому что от следующих мгновений зависело очень многое. Она пытается изменить положение, которое стало ей ненавистно, и нужно, как грубо выразился Госселин, надеть на коня недоуздок… а это не простой конь. Это лучший скакун в конюшне.

При ее приближении Роджер поднял голову, на мгновение встретился с ней взглядом и, отвернувшись, указал на скамью:

– Садитесь, демуазель, прошу вас.

Ида присела на край скамьи, сложив руки на коленях, с дрожью впитывая напряженную атмосферу. Роджер был очень скован. Она знала, что он умеет сражаться и управлять, исполняя долг с хладнокровием и самообладанием. Но в женском обществе он робел, и Ида находила это милым, особенно если сравнивать его с мужчинами, которые берут без размышлений то, что пришлось им по нраву. Необходимо поймать его в силки, и, несомненно, другой возможности не представится. Она должна сосредоточиться и добиться успеха. Ида глубоко вздохнула, собираясь с мыслями.

– Простите меня за то, что случилось. Я попросила бы Госселина устроить нашу встречу иначе, если бы знала, к чему все приведет.

– Оставим эту тему, – ответил Роджер. – Чем меньше мы будем об этом говорить, тем скорее забудем.

Молчание.

– Хорошо, что сегодня тепло, – не сдавалась Ида. – Ночи в последнее время холодные, но, по крайней мере, яблоки созрели и уже почти убраны. – Она добавила в голос веселья. – Я это знаю, потому что всю неделю следила за приготовлением сидра.

Ида хотела показать ему, что не только красива, но и способна вести домашние дела.

– Что ж, это яблоко для сидра уже не годится.

– Приятно слышать, – засмеялась она.

Роджер прокашлялся и посмотрел на фрукт.

– Итак, что вы думаете о нашем браке?

Ида опустила взгляд.

– Он угоден мне, если угоден вам, милорд, – скромно ответила она.

Роджер на мгновение задержал дыхание и глубоко вздохнул:

– Это не ответ. Давайте говорить начистоту, без придворных уверток.

– Как я могу дать достойный ответ, не зная ваших намерений?

Снова молчание.

– Лично я склонен принять предложение, – произнес Роджер, словно вытягивая каждое слово из чана с клеем.

Сердце Иды забилось сильнее.

– В таком случае я скажу, что стать вашей женой – большая честь. Я считаю вас замечательным человеком. Более того, я вижу в вас величие, и это не пустая лесть.

Он развернулся на скамье и изумленно уставился на нее. Его шея, щеки и лоб внезапно зарделись, а глаза засветились, как морские отмели. Иде захотелось коснуться его, ощутить его кожу, удостовериться в реальности происходящего, но она не смела. Слишком рано.

Роджер совладал с собой и ответил бесстрастным голосом, не вяжущимся с пунцовым лицом:

– Не уверен, что считаю так же, но спорить не стану. – Уголки его губ приподнялись в улыбке. – Полагаю, мы чудесно поладим.

Осмелившись на легкий флирт, она склонила голову набок:

– А что вы, милорд, думаете обо мне?

Он озадаченно покачал головой:

– Я думаю, что вы красивы, прилежны и добры. Вы украсите мою жизнь и станете мне утешением.

Ида разрывалась между весельем и состраданием, поскольку его ответ был чуть натянутым, но очень правильным и в нем прозвучала печаль, от которой у нее сдавило горло. Утешением в чем? В том, что он лишен графства? Чего он на самом деле хочет от жизни? От его слов у нее похолодело внутри.

– Вы насмехаетесь, милорд. Можно подумать, ваша жизнь подходит к концу, но разве вы стары и седы?

Ида взглянула на его волосы, восхищаясь оттенками бронзового, золотого и приглушенного коричневого. Недавно вымытые, волосы сияли под осенним солнцем и слегка топорщились. Лицо Роджера покраснело до кончиков ушей. Ида задумалась, как избавить его от этой болезненной застенчивости. Хотя он сказал, что хочет жениться на ней, свидетелей не было, и он может передумать. Недоуздок еще не надет.

– Вы не откажетесь прогуляться?

Он кивнул и, бросив яблочный огрызок в траву, поднялся. Ида тоже встала и порадовалась, что женщины ничего не увидят из спальни, даже если высунутся в окна.

Они шли бок о бок, но Роджер не касался ее, даже не поддерживал за локоть, а сцепил руки за спиной. В его волосах застрял листок, и Ида осторожно смахнула его, радуясь предлогу прикоснуться к Роджеру.

– Начинается листопад, милорд, – сказала она, когда листок долетел до земли.

Хотелось подобрать его на память, но это могло показаться Роджеру странным или глупым, и она оставила бледно-золотистый блик на траве.

– Несомненно.

На мгновение их взгляды встретились, и она заметила в его глазах блеск. Осмелев, положила ладонь ему на талию и покачала головой в притворном испуге.

– Что такое? – Его голос был настороженным и озадаченным, но на губах играла улыбка.

«А, проняло!» – решила она, глядя на него сквозь ресницы.

– Я подумала, что вас ранили в бок, сир, ведь вы совсем деревянный. Возможно, вы нуждаетесь в заботе… как некоторые из этих деревьев нуждаются в заботе садовников.

Роджер недоуменно поднял брови и внезапно разразился смехом – словно солнце наконец пробилось сквозь тучи, – и за неловкостью мелькнул прекрасный мужчина.

– Вы сравнили меня с деревом, – уточнил он, – и к тому же больным?

– Нет, милорд, ведь вы сочли бы меня дерзкой.

– Возможно, вы правы и я нуждаюсь в заботе, но вряд ли садовников. – Он покосился на дерево с обрубленными ветками, под которым они шли. – И возможно, вы дерзки.

Она снова коснулась его, просто ради удовольствия, и отпрянула, приглашая к игре.

– А как бы вы поступили с дерзкой женой?

Роджер нахмурился, помедлил, и Ида испугалась, что была слишком развязной или неправильно расценила перемену его настроения, но внезапно он по-кошачьи стремительно прыгнул и приобнял ее.

– Защекотал бы, – ответил он.

Ида со смехом вырвалась:

– Но сначала вам пришлось бы ее поймать!

Подобрав юбки, она пустилась бегом. Ида знала, что игра в догонялки Роджеру по вкусу, поскольку он мог легко поймать ее благодаря своей ловкости и мешающим ей юбкам, но предпочел продлить удовольствие, пока оба не начали задыхаться.

Наконец он приблизился, схватил ее за руку и притянул к себе, но все равно держал вполсилы, и Ида могла освободиться, если бы хотела… но она не хотела. Она задыхалась и таяла. Он собирается поцеловать ее? Позволить ему или это бесстыдно? Роджер наклонил голову, как будто собирался воспользоваться преимуществом, но сменил тактику, подхватил Иду на руки, отнес обратно на скамью под деревом и усадил так, что ее ноги не доставали до земли.

– Вот, – тяжело дыша, произнес он. – Так с вами будут обращаться в моем доме. Вы ни в чем не будете нуждаться, клянусь.

Ида подняла глаза, и на этот раз Роджер не стал отводить взгляд. Он снова протянул к ней руку, и она застенчиво вложила в нее свою. От жесткой силы его пальцев, рывком поднявших ее на ноги, по телу прокатилась волна тепла, сменившаяся сладостью, от которой Ида таяла.

Из сада они перешли в парк, уже терявший летние краски, но сохранивший немного листвы, зелени и редких цветов. Рыбы лениво плавали в прудах, и садовник набросил поверх сети, чтобы отпугнуть цапель. По парку бродили павлины. Радужные самцы тащили за собой роскошные хвосты, этакие метлы, усыпанные драгоценными камнями, однако развернутыми хвостами никто уже не щеголял.

– Я хотел поблагодарить вас за конский доспех, – произнес Роджер. – Вероятно, он потребовал долгих часов работы.

– Я люблю вышивать, милорд, и хотелось подарить вам нечто достойное вашего положения и мастерства… и показать вам свое мастерство.

– И вам это удалось. Я тронут и искренне восхищен вашим трудолюбием и талантами.

Он не добавил, что подарок склонил чашу весов в ее пользу. Задумавшись о часах, которые Ида провела за шитьем, задумавшись о ее гордости, усердии и решимости, Роджер понял, что ее намерения серьезны. Это не прихоть кокетки. Он пристально посмотрел на нее:

– Должно быть, вы начали его довольно давно, сознавая, что труды ваши могут быть напрасны.

– С подобными мыслями и вы ступили на путь к возвращению отцовского графства…

– Это другое, – возразил он, но улыбнулся.

– Только в том смысле, что одна песчинка – еще не холм.

– Возможно, вы правы. – Его улыбка стала шире. – И в один прекрасный день я покажу вам холмы, которые тянутся, насколько хватает глаз.

Они обошли вокруг пруда, и Роджер присел, чтобы обмакнуть пальцы в воду. С тех пор как похолодало, рыбы едва шевелились.

– Итак, – произнес он, – если мы пришли к согласию, необходимо составить официальный договор и уладить все юридические вопросы… и выбрать день.

– Пусть будет сделано все, что полагается, – ответила Ида и, не сдержавшись, добавила: – И поскорее. – Роджер посмотрел на нее, и она вновь покраснела. – Для меня начнется новая жизнь… и чем раньше, тем лучше.

Роджер стряхнул воду с пальцев, отчего по пруду, накладываясь друг на друга, побежали круги.

– Как насчет начала декабря? Хватит времени, чтобы устроить достойную свадьбу, но рождественские торжества при дворе еще не начнутся.

Ида серьезно кивнула, хотя ее подмывало смеяться, танцевать и кружиться… а то и ущипнуть себя, чтобы поверить, что все происходит на самом деле. Роджер встал и протянул ей руку. Она оперлась об нее и задрожала.

– Вы замерзли?

– Нет, – покачала головой Ида. – Я счастлива.

Ей пришлось сглотнуть и заморгать. Он счел бы ее глупой, если бы она расплакалась.

– Однажды, если Господь будет милостив и я наберу достаточно песчинок, чтобы насыпать холмы, вы станете графиней Норфолк и хозяйкой огромного имения, – произнес он, завершив обход парка.

Иде хотелось ответить, что это ей ни к чему, но она была чуткой и понимала его потребность высказаться.

– А вы будете графом, – улыбнулась она. – Наши сыновья пойдут по вашим стопам, а наши дочери будут знать, что им очень повезло с отцом.

Ида услышала, как у Роджера перехватило дыхание, и увидела, как краска снова заливает его лицо. Под его взглядом она сама задышала чаще.

– Мне пора. – Он бросил взгляд на главное здание. – Мы загулялись, и меня будут искать. – В его глазах мерцало веселье. – Я считаю вас здравомыслящей женщиной. Мы нарушили достаточно приличий для одного дня, и вашим товаркам не терпится услышать, как обстоят дела и нужно ли облачаться в траур или шить свадебное платье… Или оно уже лежит в вашем сундуке?

– Милорд, я бы не осмелилась, – скромно ответила она.

Роджер поцеловал тыльную сторону ее кисти. Его губы были мягкими, и Ида задрожала от их первого прикосновения к ее коже. Каково будет чувствовать их на губах… к которым некогда прижимались губы Генриха? У Роджера нет бороды в отличие от Генриха, и его губы более полные и гладкие, поскольку он моложе. Взяв его руку, она повторила его жест, оставив ему схожее воспоминание, затем высвободилась и поспешила к двери. На пороге Ида обернулась и ослепительно улыбнулась через плечо. Этот прием она выучила при дворе… ловкий трюк, но она проделала его совершенно искренне. Она поклялась себе, что будет лучшей женой на свете. Это долг перед мужчиной, который заберет ее из чистилища и подарит ей новую жизнь.

Глава 15

Вудсток, ноябрь 1181 года

Ноябрьский вечер был сырым от тумана, и темнота опустилась рано. Все ставни были закрыты, чтобы защитить от пронизывающего до костей холода. В каминах пылал огонь, которому помогали угольные жаровни, а лампы и свечи добавляли света и тепла.

Королю сопутствовала удача на охоте, он вернулся с нагруженными олениной лошадьми и находился в хорошем расположении духа, несмотря на промозглую погоду. После обильного ужина и превосходных развлечений – акробаты, танцоры с огнем и трубадур, спевший непристойную песенку о французах, – настроение Генриха еще больше улучшилось.

Роджер поучаствовал в охоте, насладился скачкой по туманному лесу; копыта его коня молотили по лесному дерну. Приятно было нестись во весь опор и даже в неподвижном воздухе ощущать, как ветер бьет в лицо и забирается под одежду.

Сытый, веселый и довольный приятно проведенным днем, он заигрывал с Идой в коридоре, ведущем из главного зала. Его подбитый мехом плащ укутывал обоих, обеспечивая восхитительные радости ухаживания. Впрочем, существенных вольностей Роджер себе не позволял, поскольку знал границы и не желал следовать по стопам Генриха. Все должно произойти должным образом и в свой черед, а пока можно наслаждаться предвкушением. Ида охотно куталась в плащ Роджера, держала его за руку, касалась лица, дышала с ним одним воздухом, но отказывалась распускать волосы, поскольку видеть ее такой было привилегией мужа, и, кроме того, целовалась с закрытым ртом. Он старался держать ее только за талию, чтобы не показаться похотливым. Его снедало желание, но ждать оставалось меньше месяца, и тогда-то он получит все, что хочет.

– Мне пора, – вздохнул Роджер, не торопясь отстраняться. – Король ждет меня в своей комнате.

Ида провела большим пальцем по его ладони:

– Вы знаете для чего?

– Генрих собирается обсудить завтрашний день со своими советниками. Он еще не говорил со мной о нашем браке. Я думал, он затронет эту тему на охоте, но его мысли были поглощены погоней. – Роджер приподнял ее руку и запечатлел поцелуй на запястье. – Не тревожьтесь. Я давно не видел его в таком хорошем настроении.

– Так всегда бывает, когда он прикончит оленя. – Ида выскользнула из обволакивающего тепла. – Завтра поговорим.

Роджер поклонился, Ида присела в реверансе и послала воздушный поцелуй. Улыбаясь, оба отправились по своим делам.

* * *

Генрих протянул Роджеру несколько листов пергамента, плотно исписанных темно-коричневыми чернилами. У одного из придворных священников был изящный почерк.

– Это не срочно, – произнес он, – но все же поглядите, чтобы потом ускорить дело. На свадьбу с Идой я дарю три поместья, принадлежавших вашему отцу. Полагаю, вам известна их стоимость. Я также отдал указания простить ваш долг казне в пятьсот марок.

– Благодарю, сир.

Роджер изучал список. Акл, Халвергейт и Уолшем вместе стоили намного больше сотни фунтов. Единокровные братья оспаривали его права на эти поместья. Это не только щедрый дар, но и добрый знак. Возможно, дверь впервые приоткрылась перед ним и брак с Идой окажется более счастливым, чем он мог надеяться.

– Ваша невеста достойна подобного свадебного подарка, – добавил Генрих. – Я хочу, чтобы она ни в чем не нуждалась. – Он пристально посмотрел на Роджера. – Берегите ее, милорд Биго. Я вверяю Иду вашим заботам, но вы должны знать, что она очень дорога мне.

Между лопатками у Роджера закололо от ощущения надвигающейся опасности. Он негодовал и сгорал от ревности, но скрывал это за бесстрастным фасадом. Брак еще не заключен, грамоты не скреплены печатью.

– Мне она тоже дорога, сир… ведь она будет моей женой.

Генрих смерил его пристальным взглядом, как будто оценивал потенциального врага, а не союзника.

– Есть одна деталь, которая не обсуждается.

Роджер пал духом. Он знал, что где-то кроется ловушка, поскольку Генрих никогда и ничего не давал от чистого сердца. У него всегда находились оговорки.

– Сир?

– Когда вы возьмете Иду в жены, вы возьмете ее одну. Мой сын останется на моем попечении. Он будет воспитан, как подобает его положению.

Роджера словно ударили кулаком в солнечное сплетение. Сам он не слишком переживал, поскольку не был знаком с малышом, а ребенок – всего лишь ребенок. Но Ида… Господь милосердный, что с ней станет?

– Сир, его мать будет убита горем…

– Она расстроится, я знаю, – раскинул руки Генрих, – но ничего не поделаешь. У нее слишком нежное сердце, и я позволил ее привязанности к сыну чрезмерно укорениться. Надо было отдать его кормилице сразу после рождения. – Он пожал плечами, как бы стряхивая то, что его беспокоило. – Разумеется, она поплачет по нему, словно корова по теленку, милорд Биго, но отвлечется на супружеское ложе, а вскоре и на ваших наследников. Полагаю, вы не станете медлить с исполнением приятного долга и найдете ее прелестной и покорной любовницей, – добавил он с насмешливым блеском в глазах.

Роджеру хотелось схватить Генриха за горло и заставить замолчать.

– Только крестьянки растят детей сами. Вы с Идой начнете жизнь заново. Пусть все останется в прошлом. Когда-нибудь она увидит сына при дворе.

«Чтобы натереть кровоточащую рану солью и удесятерить боль», – подумал Роджер.

– Кроме того, – продолжил Генрих, – я привязался к пареньку, и вряд ли у меня будут другие дети. Я зачал его и вправе распоряжаться его будущим, как считаю нужным. Он мой, он порождение моих чресл. Его мать была всего лишь сосудом.

Роджер сумел проглотить ответ, который разрушил бы его шансы вернуть графство и отстроить Фрамлингем, но непроизнесенные слова оставили кислый привкус во рту.

– У вас есть бастарды, Биго? – лукаво посмотрел на него Генрих.

– Нет, сир.

Генрих провел языком по зубам:

– Что ж, по крайней мере, вам известно, что ваша будущая жена не бесплодна и способна рожать сыновей.

Его слова могли быть как простым прагматичным замечанием, так и язвительным намеком на то, что Генрих доказал свою мужественность, став отцом сына Иды, и, если возникнут какие-то трудности, причиной будет семя Фрамлингема. Роджер сдерживался изо всех сил, напоминая себе, что ему подарили три поместья и простили немалый долг и что у всего есть цена.

– Я отдам приказ завтра, когда разберусь с вашими грамотами и долгом.

– А Ида?

– Я скажу ей сейчас. – С этими словами Генрих отпустил его.

Роджер покинул королевскую спальню с камнем на сердце, и грамоты в его руке казались свинцовыми. Он был не в силах изменить королевское решение оставить ребенка при дворе. В глазах Генриха он видел решимость, вступить с ним в спор – только ухудшить свое положение и положение Иды, поскольку одержать верх они не смогут. Она будет в отчаянии, и это омрачит их брак еще до того, как он будет заключен. Роджеру подумалось, что отец был не так уж и не прав, враждуя с короной. Сколько соломинок можно навалить на верблюда, прежде чем его спина сломается?

* * *

Ида наблюдала, как Уильям играет с новой деревянной лошадкой, скачет по лежащей на полу овечьей шкуре. Кровь застыла в жилах у матери, и ледяной осколок пронзил сердце. Она чувствовала одновременно онемение и боль, неверие человека, получившего смертельную рану.

Вчера вечером к ней пришел один из капелланов Генриха – даже не сам король – и сообщил, что, когда она выйдет замуж, ее сын останется при дворе. Генрих не мог так поступить с ней, но поступил – подарил ей весь мир, но тут же разрушил его единственным приказом. Завтра утром Ида должна выехать из Вудстока, она будет жить в поместье своего брата во Фламстеде. До свадьбы опека над ней переходит к семье. А Уильям останется здесь.

– Смотри, мама, лошадка. – Малыш подошел, чтобы похвастаться игрушкой, и засмеялся, показав два ряда идеальных молочных зубов.

Ида подхватила его на руки и крепко прижала к себе, как будто могла втянуть его обратно в свое тело и разморозить кровь в жилах. О боже, о боже! Она не в состоянии его отпустить. Это все равно что нанести себе неисцелимую рану. Роджер может стать ее мужем, она может испытывать к нему чувства, которые раньше ни к кому не испытывала… но она носила Уильяма в своей утробе, ощущала, как он пинается и ворочается, когда прикладывала ладонь к животу. Заключив брак, они с Роджером станут единой плотью, но связь на словах не то же, что связь через пуповину. При этой мысли пришла боль почти такая же, как при схватках.

Ида ослабила объятия, и Уильям, возмущенно вереща, принялся извиваться в ее руках. Она отпустила сына, и тот затопал к остальным игрушечным животным, чтобы выстроить их в одну линию. Его волосы блестели, как темная вода. При виде его мягкого профиля, смоляных ресниц, нежной складки губ боль усилилась, и Ида согнулась пополам, держась за живот. Горе резало, рубило и рвало, и рыдания исходили из самой глубины ее сердца.

– Ну хватит, хватит, милая! – Годьерна принесла отвар, поставила исходящую паром кружку и поспешила заключить Иду в материнские объятия.

С деревянной игрушкой в каждой руке Уильям побежал хвастаться другой даме.

– Не терзайте себя, душенька. Вы будете видеть его, приезжая ко двору. Вам никто не запретит посещать детскую.

– Но он больше не будет моим! – выдохнула Ида, содрогаясь. – Другие будут целовать и обнимать его и утешать в горестях. Другие будут видеть, как он меняется и растет, и рукоплескать его достижениям. Меня лишат всего этого, а ведь я привязана к нему как никто.

Годьерна похлопала Иду по спине.

– Он будет воспитан по-королевски и станет великим человеком, – напомнила она. – Ваш сын ни в чем не будет нуждаться, вы же знаете.

Уильям притопал обратно к Иде и с громким вздохом плюхнулся ей на колени. Ида снова обвила его руками.

– Кроме моей любви, – выдавила она. – Кроме родной матери. Этого не заменишь никакими земными благами.

– О нем будут достойно заботиться, – твердо сказала Годьерна. – Он поживет с отцом, и хорошо, что король берет на себя ответственность за него. Не лишайте Генриха сына, ведь вы родите других с мужчиной, которого сами выбрали. Я знаю, это тяжело, милая, и мои слова могут показаться жестокими, но вы должны думать об этом именно так, потому что у вас нет выбора.

– Я могу не выходить замуж… – прошептала Ида.

– Ну конечно, – устало вздохнула Годьерна, – однако рано или поздно король отдаст вас кому-то другому… и жених может не прийтись вам по вкусу. По крайней мере, малыш еще слишком мал, он не поймет, что случилось, и это благословение для него. То, что он не запомнит вас, – ваше проклятие, но чем дольше тянуть, тем хуже для всех. Вы должны думать о будущем и о своих новых обязанностях.

– Я не могу. – Когда Уильям снова убежал, Ида оттолкнула Годьерну и свернулась в клубок от горя. – Я не могу, не могу!

* * *

– Демуазель, дальше идти нельзя, король занят и не может вас принять. – Джон Маршал перегородил Иде путь в покои Генриха.

– Но мне нужно его видеть, – надтреснутым голосом возразила Ида. – Дело касается моего сына.

– Это невозможно, демуазель, но я передам ему ваши слова. – Лицо маршала было бесстрастным.

Она уже видела это вежливое выражение, предназначенное для просителей, которые не имели ни малейшего шанса предстать перед королем.

– Тогда я подожду его…

– Вам лучше вернуться к женщинам.

Ида вздернула подбородок и осталась на месте. Неужели он прикажет своим людям увести ее силой? То, что она делала, было неслыханно, но она вышла далеко за границы приличий и оказалась в неведомых землях, на которых картограф начертал бы: «Здесь водятся драконы».

Дверь за спиной маршала отворилась, и из нее своим обычным бодрым шагом вышел Генрих, а за ним бароны, с которыми он побеседовал, и несколько писцов и священников. Ида метнулась прочь от маршала, прежде чем тот успел ее схватить, и упала к ногам Генриха.

– Сир, умоляю вас! – вскричала она. – Если в вашей душе есть милосердие, не разлучайте меня с сыном. Позвольте ему остаться со мной!

Пальцами она ощущала золотое шитье его котты, мягкий край толстого шерстяного плаща, твердость ног. Чьи-то руки пытались оторвать ее от Генриха, но она вцепилась еще сильнее и прижалась лбом к его ногам. Ее можно было разве что отсечь мечом.

– Пусть говорит, – приказал Генрих, подняв руку. – Оставьте нас.

Руки разжались, но словно продолжали терзать ее тело. Посторонние удалились, и наступила тишина.

– Позаботьтесь о своей даме, милорд Биго, – произнес Генрих, когда Роджер вышел из комнаты, сжимая в руке кипу грамот со свежими печатями.

Бумаги зашуршали, когда он передал их кому-то, чтобы склониться над Идой. Его руки были нежными.

– Нет! – простонала она.

– Ида… – прошептал Роджер ей на ухо. – Ида, встаньте. Вы ничего не добьетесь, лежа на полу. Ну же…

Поскольку это был Роджер и поскольку Ида продолжала бороться, невзирая на синяки, она оперлась на его руку и позволила поднять себя.

– Пожалуйста, – обратилась она к Генриху срывающимся голосом. – Пожалуйста, не делайте этого. Отдайте его мне!

Она пыталась заглянуть ему в глаза. Сперва он отворачивался, но потом устремил на нее суровый взгляд.

– Ида, я не изменю своего решения, – произнес Генрих. – Мой сын останется со мной и будет воспитан при дворе, как подобает королевскому отпрыску.

– И как часто он будет вас видеть? Как часто вы будете навещать его? Раз в год? Два раза? – Она оскалила зубы. – Кого он станет называть матерью?

Ноздри Генриха раздулись.

– Ваше поведение непристойно. Вам известно мое решение, и оно правильное, даже если вы этого пока не понимаете, будучи ослеплены своей утробой. – Он оторвал от нее взгляд, словно обрубил нить, и обратил его на Роджера. – Милорд Биго, позаботьтесь о госпоже де Тосни.

Король ушел. Секретарь, который держал кипу грамот, пробормотал извинения и поспешил прочь, оставив документы на пристенной скамье в коридоре.

Ида закрыла глаза. Она чувствовала себя опустошенной и совершенно несчастной. Роджер подвел ее к скамье и усадил на жесткое дубовое сиденье. Отчаяние окутывало ее черным плащом, ограждая от всего, кроме боли.

Ранним утром в коридоре было темно и зябко и повсюду пахло сыростью и затхлостью. Умирал не только год.

– Я должна была это сделать, – сгорбившись, сказала она. – Это была моя последняя надежда. Он… он прислал ко мне капеллана после вечерней службы, как будто это всего лишь пустячок… обычное дело. Я… А-ах! – Ида раскачивалась взад и вперед, баюкая свое горе, как некогда баюкала дитя.

Роджер прижал ее к себе, раскачиваясь вместе с ней:

– Я думал, он сам скажет. Если бы я знал, то пришел бы к вам.

– Вы знали? – Ее голос надломился при мысли об очередном предательстве.

– Он говорил со мной вчера вечером и сказал, что известит вас. Я не догадался, что ему не хватит достоинства и смелости сообщить лично.

Ида дрожала, и Роджер завернул ее в свой плащ. Они сидели в тихом коридоре, обнявшись. Стороннему наблюдателю это могло показаться ухаживанием, но в действительности было скорбным ритуалом.

Роджер погладил Иду по спине и после долгой паузы тихо произнес:

– Несмотря на свои недостатки, Генрих заботится об Уильяме.

– Тогда почему не отдаст его мне? – страдальческим шепотом спросила Ида. – Это было бы правильно для нас обоих.

– Он может доверять вам, но не доверяет другим мужчинам. Он никого не счел бы достойным приемным отцом для своего сына.

– Вы бы позаботились о нем… Я хотела, чтобы вы…

– Да, знаю. Знаю. Тише, тише.

Прислонившись к нему, Ида пыталась взять себя в руки. Ей нужно найти в себе силы и пережить это. С ней поступили несправедливо, но разве справедливо взваливать все на Роджера? Это ее бремя, а не его. Она также сознавала, несмотря на горе, что его может насторожить истерика и он откажется от брака, оставив ее ни с чем.

Сглотнув, она заставила себя встать.

– Я хотела бы вернуться к себе, – сказала Ида, собирая остатки достоинства и вздергивая подбородок. – Нужно укладывать сундуки и заниматься другими делами. Мне… лучше не предаваться праздности.

Лицо Роджера расслабилось от облегчения, и Ида поняла, что инстинкт ее не подвел. Довольно с него и того, что случилось сегодня.

Он помог ей встать, прижал к себе:

– Я знаю, сколь сильное горе вы испытываете, и никакие слова не смогут его изменить, но клянусь сделать все от меня зависящее, чтобы вы были довольны участью моей жены и спутницы.

Ида была не в состоянии улыбнуться. Вместо этого она подняла руки Роджера и прижалась губами к костяшкам пальцев.

– А я в свою очередь клянусь быть хорошей женой, – пообещала она со слезами на глазах. – Вы будете моим утешением.

* * *

Ида вернулась с исповеди очищенная, освобожденная, получившая отпущение грехов. Она стала гладким берегом после прилива – с виду он прежний, но положение каждой песчинки изменилось. Грех прелюбодеяния был ей отпущен – смыт, словно его никогда и не было, и предстояло убедить себя, что холм всегда был пуст и на него не ступала нога человека. В некотором роде это было правдой. Ида, пакующая сундуки в спальной нише, была уже не та девочка, которая пять лет назад прибыла ко двору, лучась волнением и невинностью.

Стоя перед дорожными сундуками, готовясь к отъезду во Фламстед, она держала на ладони крошечные ботиночки. Это была первая обувка Уильяма. В ней он делал первые неуверенные шаги по детской. Тонкую, мягкую козью кожу покрывали сделанные Идой изысканные стежки. Ему предстоит сносить еще много детской обуви, великолепно расшитой и украшенной. В конце концов, он королевский сын, но не мать будет шить ему башмаки, и каждая новая пара, размером больше предыдущей, отдалит его еще на шаг, на фут, на ярд, на милю, пока они не окажутся в разных странах.

Внутри миниатюрного ботиночка лежала прядь волос Уильяма, мягких и темных, перевязанных алой вышивальной нитью. Ида мгновение подержала ее, запечатлевая шелковую гладкость волос в памяти пальцев. С воспаленными глазами и дрожащим подбородком она убрала ботиночки и локон в шкатулку, украшенную эмалью и драгоценными камнями, которую Генрих подарил ей в начале их отношений. Опустила крышку, повернула ключик и услышала щелчок замка. Такой тихий звук, но в нем крылась вся безбрежность потери.

Глава 16

Приорат Тетфорд, декабрь 1181 года

Клюнийский приорат Девы Марии в Тетфорде стоял близ неспешной реки Оруэлл. Дед Роджера основал его более семидесяти лет назад, и последующие лорды Биго, включая дядю и отца Роджера, способствовали его росту и процветанию. Роджер прочел устав накануне вечером, когда разбирал ларец с бумагами. «Notum sit omnibus tam futuris quam praesentibus quod ego Rogerus Bigotus, dapifer Regis Henrici…»[18] Мало что изменилось с тех пор, хотя в хорах прибавилось могильных плит. По-прежнему существовал Роджер Биго, сенешаль короля Генриха. И сегодня был день его свадьбы.

По иронии судьбы дед и тезка Роджера, упомянутый в грамоте, был похоронен не здесь, а в Нориджском соборе, – жертва упорной борьбы между епископом Нориджским и настоятелем Тетфорда.

– Впервые вижу могилу твоего отца, – пробормотала Юлиана, стоя рядом с Роджером.

Она вгляделась в резную сланцевую плиту. Из полуоткрытого рта вырывался пар, а руки были спрятаны в соболиной муфте.

– Возможно, он хотел бы большего, – ответил Роджер, – но я посчитал, что его могила не должна быть более пышной, чем у его брата или у моего деда в Норидже.

– Ты исполнил свой сыновний долг по отношению к нему чего нельзя сказать о его отцовском долге по отношению к тебе.

– Это в прошлом, – пожал плечами Роджер.

Он подошел посмотреть на новое круглое окно в апсиде, которое решил прорубить в честь своего брака. Многое предстоит оставить в прошлом. Творить будущее нужно с надеждой.

Окно было еще не готово, но художник нанес контуры и приступил к росписи. Он изобразил на стекле Деву Марию в хлеву с новорожденным Иисусом, святую покровительницу приората. Оставалось раскрасить синее платье Марии, но сюжет картины был уже очевиден.

Юлиана присоединилась к Роджеру и похвалила красоту окна.

– Я предпочел бы, чтобы Ида увидела его завершенным, – ответил он, – но времени мало, а качество важнее быстроты.

– Оно будет завершено, – улыбнулась Юлиана и легонько дотронулась до его рукава. – Я тебя знаю. Ты добьешься совершенства. Не позволяй мелким заботам лишить тебя радости свадьбы.

Роджер положил руку поверх ее ладони.

– Как мудро с вашей стороны напомнить мне, – задумчиво произнес он.

Прибыл Анкетиль, яркой вспышкой пронесся по нефу в новом красно-желтом сюрко[19], словно сойдя с расписного окна. В обрамлении свежевымытых соломенного цвета волос его лицо было распаренным докрасна. Не только Роджеру пришлось вытерпеть пытку мытьем ради этого брака.

– Милорд, показался кортеж невесты. Вы велели предупредить.

Роджер кивнул, и его опасения возросли.

– Спасибо, – произнес он. – Поприветствуйте невесту и проследите, чтобы ее должным образом сопроводили в ее покои.

Анкетиль поклонился и зашагал обратно. Юлиана поцеловала Роджера в щеку:

– Иди, ты должен закончить последние приготовления. Скоро увидимся. – Ее голос внезапно дрогнул.

– Мама? – покосился на нее Роджер.

– Не обращай внимания, – смущенно хихикнула Юлиана. – Я рада за тебя и твою невесту. И желаю вам самого лучшего… Пусть вам не придется испытать то, что выпало мне. Иди! – Она ласково подтолкнула его. – Твои люди будут гадать, куда ты подевался.

Проводив Роджера взглядом, Юлиана промокнула глаза и выпрямилась. Разумеется, она была рада за него и не испытывала ни малейших сомнений, принимая Иду в семью. Ее слезы были вызваны любовью, предвкушением… и беспокойством. И ее сыну, и его невесте в жизни пришлось нелегко. Юлиана по собственному опыту знала, что иногда приходится обрастать непробиваемым панцирем, иначе ты будешь сожран, от тебя останется лишь пустая шелуха. Необходимо душевное равновесие, и Юлиана желала молодым его не меньше, чем радости.

* * *

Роджер вошел во двор своего дома у реки как раз вовремя, чтобы увидеть прибытие Иды. Закутавшись в теплый шерстяной плащ, спрятав лицо в глубоком капюшоне, он стоял в толпе и смотрел, как она въезжает во двор на золотистом иноходце, которого некогда сам подарил Генриху, а Генрих подарил ей, и в его сердце словно вспыхнул костер. Лошадиная грива была переплетена красными лентами, и с каждой косички свисал серебряный колокольчик, мелодично позвякивая на ходу. Госселин ехал на подаренном Роджером гнедом боевом коне, шкура которого отливала золотом.

Когда конюх помог Иде спешиться, Роджер подумал, что она немного похудела и побледнела за этот месяц, но не утратила красоты. Ее скулы стали резче, а глаза как будто увеличились. Ему захотелось защитить Иду, и он поклялся себе, что вернет на ее лицо улыбку, стертую Генрихом. Хорошо, что они женятся не при дворе и Генрих не появится в церкви. Его присутствие было бы невыносимо.

Тихо, незаметно он покинул толпу и пошел готовиться к венчанию и своей новой роли мужа.

* * *

Стоя посреди комнаты, Ида терпеливо ожидала, когда служанки снимут головной убор и расплетут закрученные каштановые косы. Утром она расчесала волосы с настоем специй и роз, который ее научила готовить Годьерна. Освобожденный теплом тела аромат окутывал ее экзотическими волнами, как благовония в Песни Соломона. Она подняла руки, чтобы женщины могли распустить шнуровку на боку зеленого с золотом свадебного платья. Хотя в комнате не было камина, в ней весь день горели жаровни и было уютно. Темно-красный полог кровати был собран завязками из янтарного шелка, и женщины отвернули одеяло в тон, под которым обнаружились тонкие льняные простыни, вышитые красные валики и пухлые белые подушки. Постельное убранство принадлежало Иде, и она велела женщинам приготовить ложе, пока в парадном зале шел свадебный пир. Теперь это ее владения, что подтверждено одобрением церкви и скрепленным печатью брачным договором. У Иды кружилась голова от выпитого вина, веселых танцев и неустанного внимания новоиспеченного мужа. Роджер сделал все, чтобы этот день стал для нее идеальным, чтобы она запомнила и блеск свечей, и вечнозеленые растения в церкви, и щедро накрытые столы, и музыкантов, которые сыграли сочинение, написанное специально для нее. Хотя Генрих окружил Иду роскошью, он никогда не думал о ее вкусах и предпочтениях. А вот Роджер подумал, он захотел ее порадовать, и это стоило дороже целой комнаты золота.

Женщины сняли с Иды платье и шелковые чулки с подвязками, но сорочку она оставила. Юлиана восхитилась белой вышивкой, которая до сих пор была скрыта под верхним платьем.

– Какая тонкая работа, – заметила она. – Вы сами вышивали сорочку?

– Да, матушка. – Иде было непривычно произносить это слово, но она знала, что привыкнет к нему.

– Вы искусны в обращении с иглой, – улыбнулась Юлиана. – Я вижу, что мой сын не будет испытывать недостатка в красивой одежде.

Ида зарделась от похвалы:

– Он не будет испытывать недостатка ни в чем, насколько это в моих силах. Мой долг – потворствовать его желаниям.

Юлиана продолжала улыбаться, но в ее взгляде появилось предостережение.

– Не сомневаюсь. Я знаю, что вы будете хорошей женой, но хочу дать вам совет. Мужчина должен считать себя хозяином, но женщина должна управлять теми мелочами, которые составляют целое.

– Благодарю, миледи, это хороший совет, – вежливо ответила Ида, но не приняла близко к сердцу слова Юлианы.

Она пока не знала, как относиться к свекрови. Та ей нравилась, но разглядеть ее суть под оболочкой сдержанности и спокойствия было нелегко. В Роджере тоже чувствовалось это спокойствие, но в меньшей степени. Юлиана просто обожала своего сына, хотя, к счастью, не казалась собственницей. Ида полагала, что все будет хорошо, но больше не доверяла людям на основании одной лишь видимости.

Юлиана внимательно посмотрела на нее:

– Судя по тому, что я видела в церкви и на пиру, Роджер будет горячо любить вас, и вам с ним будет хорошо… лучше, чем было мне с его отцом. Ведь мой сын – совсем другой человек. Черты, унаследованные им, смягчились, ведь он видел, во что превратился отец.

– Я плохо знаю Роджера в мелочах, о которых вы говорите, – ответила Ида, – но видела его в более серьезных делах. Он вежлив и непреклонен, и он не из тех, кто помыкает своими домочадцами или не считается с ними. Ваш сын обладает мужеством, рассудительностью и благородством. – Хотя лицо ее пылало от таких слов, она взглянула на Юлиану твердо. – Вот почему я его выбрала.

Юлиана вскинула голову, она внезапно насторожилась. Затем в ее глазах мелькнуло веселье и уважение.

– Вот как! Мне урок – не судить по внешности. Вы очень милая девочка, но, полагаю, способны на многое. Мой сын и графство в безопасности.

– Но он не граф, – слегка нахмурилась Ида.

– Нет, но будет графом… а вы графиней. К этому вы оба должны готовиться. – Наклонившись вперед, Юлиана поцеловала Иду в щеку. – Желаю вам радоваться сегодня ночью и до конца своих дней.

Ида поблагодарила ее и решительно изгнала образ, который непрошеным явился в ее мысли, – образ красно-синей эмалевой шкатулки, в которой лежали ботиночки ее сына. Сегодня нет места для подобных воспоминаний.

Служанки расчесали волосы Иды, они свисали до талии благоуханной каштановой гривой. Женщины смазали розовым маслом ее запястья и шею, накинули плащ на плечи, стянув его шнурами из золотистого шелка. Слуга принес хлеб и сыр, кусочки фруктов, обкатанных в сахарной пудре и райских зернах[20], и пикантные жареные орехи. На блюдечке лежали засахаренные семена кардамона, чтобы подсластить дыхание, а кувшин вина со специями мог подкрепить силы новобрачных.

Мужчины ворвались вихрем ярких красок и непристойных шуток, доставив Роджера к его невесте. Его уже освободили от бордовой свадебной котты и тонких синих чулок, и теперь, как и Ида, он был облачен в длинную сорочку и свободный плащ. Заключивший брак епископ Джон Нориджский приготовился благословить пару, хотя успел отдать должное рейнвейну и едва стоял на ногах, а язык у него заплетался. Госселину приходилось поддерживать его, а о посохе с навершием из слоновой кости заботился помощник епископа. Ида скромно держала очи долу и боролась с желанием захихикать. Она не смела смотреть в глаза окружающим, особенно Роджеру.

Женщины подвели ее к постели и уложили на правую сторону потому что таковая благоприятствовала зачатию сыновей. Простыни были нагреты камнями, и, хотя Ида была охвачена волнением, она все равно с удовольствием погрузила ноги в блаженное тепло и вдохнула сладкий аромат розовой воды, исходящий от свежего белья.

Самые буйные мужчины запихали Роджера в кровать рядом с ней, отпуская шутки о верховой езде и метании копья в цель. От их замечаний щеки Иды горели, хотя никто не переступил запретную грань. Роджера любили и уважали, что же касается Иды, люди помнили о ее былых отношениях с королем и не рисковали перегибать палку.

Когда епископ, шатаясь, закончил благословлять ложе, Госселин вывел гостей из комнаты, чтобы продолжить празднование в зале.

Юлиана коснулась плеча Роджера и улыбнулась новобрачным:

– Желаю вам самого лучшего. – Возле ее глаз пролегли веселые морщинки. – Возможно, мое благословение и не свято, как у доброго епископа, но я прилагаю к нему свою любовь.

Она поцеловала Роджера в щеку, обогнула постель, поцеловала Иду и вышла из комнаты последней, аккуратно опустив за собой защелку. Они услышали, как Юлиана обращается к епископу, и его невнятное бормотание затихло на лестнице.

Роджер сперва поморщился, затем засмеялся:

– Совсем забыл, что он питает слабость к вину. Архиепископ Йоркский может уложить любого под стол и остаться трезвым, но не Джон Нориджский.

– Утром у него будет болеть голова, – согласилась Ида.

– Как и у многих других.

Снова наступила тишина.

– А вы не хотите еще вина? – прокашлялся Роджер. – Или еды?

Ида покачала головой, но тут же передумала, потому что это заняло бы ее и дало им время привыкнуть друг к другу. Ведь они впервые за день остались наедине.

– Довольно половины кубка, – сказала она.

Их уложили в постель с расчетом, что они консумируют свой брак до наступления утра, но с приближением заветного мига оба начали испытывать неловкость.

– Мне не терпится увидеть Фрамлингем, – сказала она, принимая кубок и делая глоток.

Вино было подогретым, и от добавленного в него перца и калгана по венам разлилось тепло.

Роджер залез обратно на кровать и натянул одеяло.

– Он слишком далеко, за день не добраться, но мы навестим другие поместья по пути, и вы сможете оценить предстоящие труды. Прошло немало времени с тех пор, как у владений Биго была достойная хозяйка.

Ида наградила его быстрой улыбкой:

– Тогда я с радостью начну с чистого листа… во всех отношениях, милорд. – Она протянула Роджеру кубок, и он тоже отпил. Ида смотрела, как подрагивает его горло, и в ее лоне разгоралось тепло.

– Вы получите все, что нужно, чтобы навести лоск. Только скажите.

– Благодарю, милорд, мне не терпится приступить к делу. – Ей действительно не терпелось.

Чем скорее она вступит в новую жизнь, тем скорее забудется старая.

– Разумеется. – Он вернул ей кубок и поморщился. – Но на рождественские праздники нам необходимо вернуться в Винчестер.

Ида смотрела на темное блестящее вино. Она отчаянно хотела быть рядом с Роджером, но сомневалась, что готова явиться ко двору. Если Уильям сейчас там, уезжая, она заново испытает боль расставания, а если в Вудстоке, она вовсе не увидит его. В своем нынешнем положении Ида не могла решить, что хуже.

– В чем дело? – спросил Роджер.

– Ни в чем. – Ида заставила себя улыбнуться, но задрожала вполне непритворно. – Задерните полог, милорд, сегодня ночью холодно.

Она допила вино, поставила пустой кубок на сундук и задернула полог со своей стороны.

– Что-то случилось, – настаивал он. – Я хочу, чтобы вы рассказали.

Ида прикусила нижнюю губу, не зная, как ответить. Она не вправе взваливать на него бремя своей тоски, хотя он наверняка имеет о ней некоторое представление. Кроме того, жизнь научила ее, что если кто-то говорит, будто хочет знать правду – это не всегда означает, что он действительно хочет ее знать. Иногда он просто хочет банальностей.

– Вы сочтете меня глупой… – Она решила рассказать большую часть правды. – Но я в смятении. Я не хочу возвращаться ко двору… так скоро после свадьбы, но и быть вдали от вас не хочу.

Ида коснулась его со значением, как касалась в саду, и ощутила под тонкой льняной рубашкой жесткую грудную клетку. Генрих был мягче, на нем наросло больше плоти, которая с годами сделалась дряблой.

– Это наша общая проблема, поскольку я тоже хочу, чтобы вы были рядом, и не хочу возвращаться ко двору.

– Мы можем не ехать, – предложила она скорее с надеждой, нежели всерьез.

– Король требует, чтобы я вернулся как можно раньше, – покачал головой Роджер. – Я у него в услужении и должен повиноваться. Какими бы ни были его мотивы, он согласился на наш брак и вернул мне три поместья, за что я благодарен. – Его губы изогнулись в улыбке. – Он не сознает истинной ценности дара, который пожаловал мне.

Не сводя с Иды глаз, Роджер задернул полог на своей стороне. Единственный свет давала глиняная лампа над их головами, так что они были окутаны мягким красным полумраком, словно находились в сердцевине розового бутона.

Несколько лет имея в любовниках Генриха, Ида полагала, что знает, чего ожидать, но она ошибалась. Этот акт физического слияния был совершенно иным, теперь она была с мужчиной, которого хотела, а не с тем, кто не оставлял ей выбора. Отныне она была достойной уважения супругой, новое обручальное кольцо сверкало у нее на пальце, а значит, в соитии не было греха и Ида наконец могла удовлетворить все потаенные желания последних месяцев.

У нее кружилась голова от вина, от новой любви и страсти, и она обнаружила, что дрожит, как дрожала в первую ночь с Генрихом, но на этот раз не от потрясения или страха. Роджер тоже дрожал, но его прикосновения были медленным и осторожным исследованием неведомой территории. Он бормотал ее имя, целуя брови, виски, подбородок, касаясь лица почти только дыханием. И поскольку он никуда не спешил, Ида вздохнула и расслабилась. Отвечая той же монетой, она могла притвориться, будто ничего не знает… будто это ее первый раз. А из притворства рождалась реальность, ведь это действительно был первый раз, и, поскольку все было совершенно по-другому, ее вера окрепла.

Ида запустила пальцы Роджеру в волосы, более длинные, чем у Генриха, пушистые и густые, приглушенного красновато-бронзового оттенка в свете лампы под пологом кровати. Коснулась его лица и шеи. Набравшись смелости, просунула ладонь под рубашку и ощутила контраст жестких мускулов и костей, гладкой кожи и курчавых волос. Он ахнул, сел и стянул рубашку через голову, показав темные пучки волос под мышками. Ида тоже ахнула при виде рельефных мышц его рук, плоского живота, дорожки темно-золотистых волос от пупка к чреслам, которая побудила ее вновь коснуться его кожи, повторить ладонями путь взгляда по плечам, груди и бокам.

Роджер сглотнул и хрипло спросил:

– Вы не… могли бы снять сорочку?

Краснея, чувствуя себя смущенной и распутной одновременно, Ида убрала руки и распустила завязки на горле. Она скромно держала глаза опущенными, высвобождаясь из сорочки. Потом, услышав, как Роджер неровно выдохнул, рискнула бросить на него взгляд и увидела, как он пожирает ее глазами. Он потянулся к ней и продолжил целовать и поглаживать, уже не ограничиваясь только лицом. Его прикосновения оставались почтительными, но делались более настойчивыми, когда он исследовал ее грудь, талию, бедра и мягкую ложбину между ними. Ида отвечала признательным бормотанием и вздохами удовольствия.

Она обвила Роджера руками и потянула на себя, наслаждаясь сочетанием силы и нежности. До сих пор она сдерживалась, не желая показаться слишком опытной, но теперь расположилась под углом, чтобы помочь ему. Роджер оказался в ней, и она услышала, как он выдохнул сквозь зубы, и его удовольствие усилило ее собственное. Она подарит ему эту ночь и сделает ее незабываемой для них обоих. Ида чуть двигалась под ним и тихонько вздыхала от блаженства, потому что союзное движение их тел было чудесно. Извиваясь, она насадила себя на него, обвила ногами и крепко вцепилась. Ощутив, как возросло его напряжение, зная, что миг наивысшего наслаждения близок, она запустила пальцы ему в волосы и выгнулась дугой. Она сама была близка к чему-то, чувствовала, как напряжение копится в ее лоне и становится невыносимым.

– Подари мне ребенка! – выдохнула она из глубины души. – Я хочу от тебя сыновей. Хочу дочерей!

И внезапно она упала с обрыва, захваченная острыми ощущениями, которые заставили ее кричать вслух. У Роджера перехватило дыхание, и он дал себе волю, тесно прижимаясь к ней, впиваясь в нее. Ида крепко держала его, пока бушевала буря, а когда волны наслаждения улеглись, нежно гладила и целовала неистово пульсирующую жилку на шее.

В жаровне щелкнул уголек и перескочил на новое место. Ида наслаждалась тяжестью расслабленного тела Роджера. Он не был легким, но она могла дышать, и ей не хотелось шевелиться, поскольку она жаждала этой близости. Тепло его тела служило дополнительным покрывалом, обещая, что ей никогда больше не будет холодно. Его голова на ее груди и невесомые прикосновения губ наполняли ее нежностью. Она гладила его по волосам, чуть влажным от пота, и не могла удержаться от слез, которые украдкой вытирала тыльной стороной кисти.

Роджер поднял голову, чтобы посмотреть на нее. Его взгляд был туманным от пресыщения, лицо расслабленным, хотя блаженное выражение быстро сменилось беспокойством.

– Ида? Я сделал вам больно? – Он попытался отстраниться, но она вцепилась в него еще крепче, придерживая рукой за ягодицы.

– Нет! – пылко затрясла она головой. – Пожалуйста, останьтесь. Вы не сделали мне больно, честное слово. Просто… я… я плачу, потому что вы вернули мне то, что я считала утраченным. – Ее голос задрожал, и снова пришлось вытереть глаза. – Для меня это впервые по любви, не из долга и не потому, что не было выбора… А потому, что у меня был выбор.

Роджер приподнялся на руке, погладил ее по волосам и поцеловал с такой пронзительной нежностью, что Ида заплакала еще сильнее.

– Для меня это тоже впервые, – ответил он, – и я не разочарован. Я не знаю, что сказать… скажу лишь, что вы тоже вручили мне несравненный дар.

Он поцеловал ее снова, затем лег рядом и притянул к себе.

Ида не знала, как понимать его слова, что для него это тоже впервые, но уточнять не стала. Роджер не был неловок и не казался неопытным, но она видела, с какой нежностью и уверенностью он обращается с лошадьми, а его манеры за столом были безупречны – он получал наслаждение, медленно смакуя пищу, а не пожирая ее впопыхах. Она также имела возможность убедиться в его самообладании и удали. При мысли, что она действительно может оказаться у него первой, ее горло сжалось от пронзительной радости. Сегодня для обоих началась новая жизнь, и они пойдут по ней вместе.

Глава 17

Фрамлингем, декабрь 1181 года

Ида и Роджер прибыли во Фрамлингем морозным зимним днем. Солнце уже клонилось к горизонту, и воздух резал легкие. Берега озера подернулись инеем, а ветви деревьев застыли черным кружевом на фоне бледного неба. Здания были беззащитны, не считая полосы болота и воды, охранявшей западный край поместья. Замка не было, только каменный дом на низком холме с примыкающими кухнями и часовней.

Ида знала, что Роджер волновался из-за ее приезда в родовое гнездо Биго. По-видимому, он считал, что, привыкнув ко двору со всей его роскошью и в особенности к превосходно обставленному дворцу в Вудстоке с садами, фонтанами и павлинами, она сочтет его дом убогим… Что было далеко от правды. Если она и тревожилась, очутившись здесь, причины были совершенно иными.

Ида скакала рядом с мужем, наслаждаясь ровным ходом лошади и правом открыто ехать рядом с Роджером. Ее новый плащ из толстой синей шерсти скрепляла красивая ромбовидная брошка из золота и сапфиров, которую Роджер подарил ей наутро после свадьбы. На обратной стороне был выгравирован девиз: «Soiez leals en amours» – «Будь верным в любви». Она взяла поводья в одну руку, чтобы коснуться подарка, и прикусила губу, когда они приблизились к поместью.

– Вы разочарованы, – произнес Роджер.

Ида подскочила. Она не подозревала, что муж наблюдает за ней.

– О нет, милорд. Он… само совершенство.

– Едва ли. Мне известны его недостатки, а вам они должны казаться еще более очевидными.

– Я предпочла бы его любому золоченому дворцу, – покачала головой она.

– Тогда почему хмуритесь?

Ида печально посмотрела на него:

– Я говорила себе, что я владелица этого дома и должна вести себя подобающе и утверждать свою власть. При дворе я научилась беседовать с епископами и графами и маневрировать в их мире, подобно гольяну среди водорослей, но это для меня в новинку.

– Разница невелика, – отмахнулся он. – Я видел, как вы присматривали за женщинами в Вудстоке… готовя сидр.

Ида засмеялась, и ее щеки порозовели.

– Я знаю, что вы способны на все, о чем я ни попрошу. Я не сомневаюсь в ваших умениях.

Она была тронута его доверием, но встревожилась еще больше:

– И все же я должна привести мысли в порядок, не то ваши люди подумают, что у меня голова набита перьями. В последние дни меня занимало совершенно другое.

Роджер лениво, удовлетворенно улыбнулся, и внутри у нее что-то сжалось.

– Меня тоже. – Он легонько ударил коня пятками и проскакал по мосту через ров.

Когда они въехали во двор, под ногами хлюпала грязь, но на нее была брошена толстым слоем солома, вобравшая большую часть зимней слякоти. Группа рыцарей и слуг ожидала возможности поприветствовать вернувшегося лорда. Ида знала, все смотрят на нее и задаются вопросом, что за невесту он привез. Куртизанку, бывшую королевскую любовницу. Сплетня должна была дойти до них, хотя Восточная Англия очень далека от двора. Иду подташнивало от напряжения, но она держала голову высоко. Это ее новый дом, ее собственность, и она должна сразу показать свою власть.

Конюх забрал у нее узду, и Роджер подошел, чтобы помочь ей спешиться. Из их ртов вырывался пар и смешивался в воздухе. Ида на мгновение сжала его руку, набираясь смелости, затем повернулась вместе с ним, и они торжественно вошли в дом. Ида шла медленно и с достоинством, как будто направлялась на королевский пир, ее ладонь лежала на рукаве Роджера. Стюард Роджера Клерембальд и его жена Роза поприветствовали ее. За спинами Иды и Роджера слуги начали разгружать повозки, вереница коробок и сундуков потянулась в здание.

В зале не оказалось окон, но стены были недавно побелены и сверкали, как свежевыпавший снег. Однако стены оставались голыми – ни драпировок, ни щитов с оружием, – и общее впечатление было гнетущим. В камине горел огонь, но его зажгли совсем недавно, и он еще не успел согреть помещение. На полу лежал светлый слой овсяной соломы, и Ида поймала себя на мысли о выметенных деревянных полах в Вудстоке и узорчатых плитах в комнате Генриха. Хотя зал был просторным и полным свежего воздуха, он напоминал ухоженный коровник. Внезапно ее торжественное появление показалось немного глупым. Никто не видел его, кроме нескольких слуг и рыцарей. Хотя Фрамлингем считался сердцем владений Роджера, в нем было мало достойного внимания. Зал можно сделать величественным, но пока он был пустым и холодным. Она видела, что стоящий рядом Роджер тоже недоволен.

– Да, небогато, – произнес он. – Если бы я видел его вашими глазами, то недоумевал бы, зачем я привез вас сюда. Надо было остаться в Тетфорде.

Ида придвинулась к мужу и коснулась его руки.

– Хорошо, что стены голые, – сказала она. – У меня есть идеи насчет драпировок и фризов. Этот дом похож на нас: готов к новой жизни и способен на многое.

Роджер повернулся к ней и взял за руки. Ида сумела улыбнуться, говоря себе, что это место – вызов и приключение, а не разочарование. И действительно, она испытывала трепет предвкушения при мысли, что пробудит дом к жизни своим мастерством. Она сжала руку мужа и импульсивно поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать его.

– Я хочу увидеть остальное, – сказала она. – Как насчет комнат наверху?

Роджер засмеялся и закружил ее, тем самым сведя на нет всю торжественность, с которой они вошли.

– Идемте, – сказал он. – Я покажу. Уверен, они тоже способны на многое.

Ида обнаружила, что спальня хуже, чем зал, поскольку ее стены не подверглись побелке, они потемнели от копоти свечей и масляных ламп. Однако, в отличие от зала, тут было четыре хороших арочных окна, хотя и закрытых ставнями от декабрьского холода. Свет падал только из проема внутренней лестницы, да еще две толстые свечи горели в кованых подсвечниках и мерцал огонь в очаге. Большая кровать могла похвастаться пологом из добротной толстой шерсти, но ее темно-зеленый оттенок напомнил Иде прудовую тину. Сама кровать была сработана аккуратно и застелена чистым бельем приличного качества, хотя покрывало было одного цвета с пологом. У кровати стояло кресло-бочонок, но без подушки, которая должна служить посредником между ягодицами и жестким деревом.

– Это были покои отца, – чуть грустно произнес Роджер. – Летом, когда окна открыты, здесь лучше. Все залито солнцем. Отец распродал предметы роскоши, чтобы заплатить долги… А я был слишком занят другими делами, чтобы думать об убранстве этого места. Но это наш дом, и он заслуживает лучшего.

Ида подошла к кровати и села, проверяя матрасы. Те оказались хорошими – толстыми и плотно набитыми. Она сняла плащ и отложила его в сторону.

– Все просто, – сказала она. – Женская рука вернет ему красоту.

– Но я бы предпочел привести вас в другой.

Ида мгновение разглядывала Роджера, затем встала с кровати и расстегнула его плащ.

– Лучше жить в овчарне с вами, чем во дворце с…

Она умолкла, чтобы не произносить имени Генриха в их спальне, и заменила недостающее слово жадным поцелуем.

– Кровать вполне удобная, – заметила она, когда их губы разомкнулись. – Не желаете испытать ее и узнать, на что способна женская рука?

Ее губы изогнулись в неожиданно лукавой улыбке. Веселье прорвалось сквозь недовольство Роджера и стерло его. Он засмеялся, поймал жену за талию и повалил на толстый матрас.

– О да! – Его пальцы принялись усердно теребить шнурки ее платья. – С превеликим удовольствием.

* * *

Ида открыла глаза и мгновение лежала в полудреме, пытаясь понять, где находится. Ее волосы разметались по подушке, а рука покоилась на обнаженном плече Роджера. Их ноги были переплетены, словно пряди волос в косе. Он глубоко дышал. Она наблюдала, как поднимается и опадает его грудь, а когда окончательно проснулась, села и огляделась. Их одежда была в беспорядке разбросана по постели, и каждый предмет рассказывал свою собственную историю поцелуев, смеха и страсти. Свечи за раздернутым пологом догорели, а дрова в камине превратились в груду мерцающих угольков.

Должно быть, они проспали немало – когда поднимались наверх, еще даже не наступили сумерки. Ида испытала прилив смущения. Она не знала, что за звук ее разбудил, но он напоминал осторожный щелчок дверного замка. Она наклонилась и легонько толкнула Роджера локтем. Он заворчал и резко сел.

– Надеюсь, нас не ждут к ужину, – с досадой сказала она.

– Что? – Роджер выглядел озадаченным, но, когда остатки сна развеялись, хихикнул. – Вот вам и женская рука. – Он игриво дернул прядь ее волос. – Вряд ли кто-то будет шокирован. Это так похоже на новобрачных! Да и кто посмеет порицать то, что мы делаем в своем собственном доме, и разве обзаведение наследниками не является первейшей задачей лорда и его жены?

Ида покраснела:

– И все же я надеюсь, что нас не ждут. – Она попыталась встать с кровати и взвизгнула, когда ее босые пальцы коснулись чего-то мягкого и холодного. Она отдернула ногу и увидела белые крошки на подошве.

– Творог, – опознал Роджер с озадаченным и веселым видом.

Ида глянула за край кровати и тихонько ахнула:

– Нам принесли еду! – Она помертвела от унижения, хотя ее разбирал смех.

Ида наклонилась еще дальше, взяла салфетку с подноса и вытерла ногу. Ее шокировала мысль, что кто-то из домочадцев вошел в комнату без их ведома, поставил у кровати поднос с едой и на цыпочках удалился. Вот что ее разбудило – тихие шаги доброхота. Она вздрогнула, подумав, какими уязвимыми они были, и попыталась припомнить, много ли плоти было открыто взгляду, несмотря на скудное освещение. Разбросанная одежда тоже свидетельствовала об очевидном. Сплетни о распутстве двора и нравах тамошних шлюх расцветут буйным цветом. Станут говорить, что новой хозяйке не терпелось опробовать постель!

Роджер казался вполне спокойным. Его грудь дрожала от смеха, когда он сбросил одеяло и потянулся за рубашкой и плащом.

– Вниз можно уже не спускаться, – сказал он. – Если сейчас так поздно, как подсказывает мой желудок, все давно поели и готовятся ко сну. С тем же успехом можно поужинать в комнате и начать завтра с чистого листа. Ну что нам оставили? Я голоден как волк!

Он обошел кровать и поднял поднос. Кроме творога, в который наступила Ида, на нем нашлась миска светлого масла, немного свежего хлеба, жареные птички и блюдце изюма. У Роджера заурчало в животе.

– Идите сюда, – обратился он к Иде, – вам нужно подкрепить свои силы. Вы наверняка голодны.

Роджер поставил поднос на скамью у камина. Насвистывая, он раздул огонь мехами, нарезал хлеб и принялся поджаривать его на кованых зубцах. Ида накинула плащ и последовала за мужем. Сидя на скамье у камина, она чувствовала, как тепло огня покалывает тело… или это было тепло мгновения – улыбки Роджера, интимности их первого ужина во Фрамлингеме, ужина наедине? Оправившись от смущения, она была готова радоваться жизни. Ида несомненно проголодалась, причем впервые за несколько недель. Переживания из-за потери сына и подготовки к свадьбе лишили ее аппетита, как и сама свадьба, и то, что за ней последовало, – общение с гостями и попытки освоиться в новом положении. Но теперь, когда Роджер протянул ей ломоть поджаренного хлеба, окунув его в растаявшее масло, она вгрызлась в него, смакуя хрустящую корочку, мягкую серединку и сладковато-соленое масло. Она никогда не пробовала ничего вкуснее, о чем и сообщила мужу.

– Я научился этому в походах. Порой солдатам нечего есть, кроме хлеба, к тому же наполовину черствого. Но так даже лошадиный хлеб[21] становится сносным на вкус. Погодите… У вас… – Роджер приподнял ее лицо и вытер большим пальцем каплю масла со щеки. В ответ Ида слизнула масло с его пальца и бросила на мужа томный взгляд, отчего его глаза затуманились.

Роджер хрипло засмеялся и указал на хлеб.

– Ешьте, – велел он, – а не то оба останемся голодными.

Ида скорчила рожицу, но повернулась, чтобы налить вина. Они принялись игриво кормить друг друга, одновременно насыщаясь и соблазняя. Ида лежала на коленях мужа, свернувшись клубочком, и обменивала изюминки на поцелуи, когда их любовную игру прервали.

– Мама? – из-за двери донесся растерянный детский голос. – Мама, где ты?

Ида села и обернулась. Роджер ласкал ее груди с дразнящей неторопливостью и вжимался в расселину между ее ягодиц наполовину затвердевшим естеством. Она запахнула плащ поверх расшнурованной сорочки и подошла к двери, оставив мужа приводить себя в порядок. У порога стоял мальчик немногим старше Уильяма, и при виде его испуганных больших глаз Иду пронзила тоска и жалость.

– Дитя, твоей матери нет здесь, – опустившись на колени, сказала Ида. – Но она наверняка недалеко. Она в доме?

– Я не могу ее найти, – покачал головой малыш и потер глаза кулачками.

Ида сглотнула. Она старалась не думать, как Уильям говорит то же самое о ней… бредет по темному коридору, заблудившийся и одинокий. Что, если никто не утешит его?

– Идем, мама где-то неподалеку. – Она взяла холодную ручку и вышла покричать на лестницу.

Взволнованная Роза Пинсерна бросилась к ним и подхватила ребенка на руки, осыпая поцелуями:

– Роберт! Я же наказывала никуда не уходить! Я же запрещала подниматься сюда.

Малыш уткнулся в шею женщины. Ида смотрела на его ножку, обхватившую бедро Розы, на потертый башмачок, совсем такой же, как лежал в ее украшенной шкатулке.

– Это ваш ребенок?

– Да, миледи. Простите. Я велела малышу оставаться со старшей сестрой, но она так увлеченно играла с друзьями, что не заметила, как он встал с кровати и ушел. – Роза заглянула в комнату. – У вас все хорошо?

– Да, спасибо, – кивнула Ида, зная, что покраснела.

– Я послала наверх еду… Ничего лучше не придумала.

– Благодарю вас, это было очень кстати. – Она боролась с желанием смахнуть крошки с плаща.

– Вы проделали долгий путь, – заметила Роза с легким блеском в глазах, отчего Ида прониклась к ней расположением. – Я должна положить малыша обратно в кровать. Желаю доброй ночи, миледи.

Ида смотрела, как она спускается по лестнице, держа ребенка, словно бесценный груз. Малыш глядел через плечо матери на Иду и робко улыбался, сокрушая все возведенные ею укрепления. Дрожа и едва не плача, она закрыла дверь и вернулась к огню.

Роджер усадил Иду к себе на колени, и она свернулась клубочком, вбирая тепло его тела и жар огня, и, хотя перестала дрожать, осколок льда в сердце не таял.

Глава 18

Винчестер, Рождество 1181 года

– Брак пошел вам на пользу, – заметила Годьерна, когда женщины сидели за шитьем и сплетничали в одной из жилых комнат замка Винчестер. – Ваши щеки порозовели, и я готова поклясться, что вы округлились. Муж потчует вас деликатесами?

Ида улыбнулась, думая о поджаренном хлебе с маслом, и скромно опустила взгляд на шитье. Она украшала узором из бегущих оленей котту, намереваясь подарить ее мужу на Крещение. Три недели после свадьбы промелькнули, как пикирующий сокол. Надо было посетить и другие поместья, кроме Фрамлингема. Пуститься в дальний путь мешала необходимость возвращения в Винчестер, но Роджер свозил Иду в Ярмут и Ипсуич. Наблюдая за суетой в доках последнего, ежась под порывами ледяного ветра родом из Фландрии, прислушиваясь к деловой беседе Роджера с начальником гавани Александром, Ида осознала, что ее муж куда более важная персона, чем можно было судить по его поведению при дворе и по состоянию Фрамлингема. Несмотря на то что существенная доля его наследства находилась в управлении чиновников Генриха, он оставался богатым человеком.

– Ну так что? – окликнула Годьерна, когда Ида промедлила с ответом. – Вам нечего сказать?

Ида сделала еще стежок.

– Возможно, я не знаю, с чего начать, – призналась она. – Но вы правы, брак пошел мне на пользу.

– И он определенно пошел на пользу вашему мужу, – улыбнулась Годьерна. – Я никогда не видела его таким спокойным при дворе. Когда он смотрит на вас, причина перемен очевидна. Могу сказать, что он выглядит очень гордым и удовлетворенным.

Ида покраснела, засмеялась и рассказала Годьерне, как они провели свою первую ночь во Фрамлингеме.

Плечи Годьерны затряслись от смеха.

– Вполне естественно, ведь это ваш медовый месяц. – Она похлопала Иду по колену. – Наслаждайтесь друг другом, пока все свежо и ново.

– Будь моя воля, – поморщилась Ида, – мы бы остались во Фрамлингеме, Ипсуиче или Тетфорде на всю зиму. – Она печально вздохнула. – Мы столь многого не знаем друг о друге, и я боюсь, что у нас так и не найдется времени узнать.

Годьерна снова похлопала Иду по колену, на этот раз с большей серьезностью.

– Вы нашли в себе силы заполучить этого мужчину, – сказала она. – Так воспользуйтесь ими, чтобы завершить остальное.

У дверей комнаты произошло волнение, и привратник под фанфары объявил о прибытии королевы Алиеноры. Ида ахнула. Ее охватили смущение и стыд, и она выбежала бы из комнаты, если бы для этого не пришлось протискиваться мимо самой королевы. Хотя Ида стала любовницей Генриха уже после помещения Алиеноры под стражу, ей все же было крайне неловко. Она никогда не думала, что столкнется с ее величеством лицом к лицу. Вместе с прочими женщинами Ида встала и присела в реверансе. То, что Алиенора находилась при дворе, а не содержалась под домашним арестом в Солсбери, было праздничной уступкой, знаком, что злость Генриха на супругу тает, и свидетельством того, что ее присутствие понадобилось ему по политическим причинам.

Алиенора разрешила женщинам сесть и присоединилась к ним у огня. У нее было собственное кресло с золотыми подушками и скамеечка для ног. В возрасте почти шестидесяти лет она не утратила притягательной силы, которая прославила ее имя по всему христианскому миру сперва в качестве молодой французской королевы, которая приехала в Иерусалим вместе с супругом, окутанная шлейфом соблазна и скандала, а затем в качестве искушенной жены девятнадцатилетнего герцога Нормандского, замужем за которым она не изменила своим привычкам. Ида держала глаза опущенными и старалась оставаться в тени, но вскоре невольно обратила внимание на богатую тесьму по краю мантии королевы и задумалась о том, как бы повторить узор. Впрочем, она была не единственной женщиной, восхищавшейся тонким шитьем.

– Милорд Биго будет одет лучше всех при дворе, – улыбнулась королева. – Вы сами придумали узор?

Ида едва не подпрыгнула до потолка, поскольку стало ясно, что Алиеноре известно ее имя. С другой стороны, глупо было бы рассчитывать на иное. Даже под домашним арестом столь грозная женщина не может оставаться в неведении о событиях при дворе.

– Да, мадам, – сумела выдавить Ида, мечтая слиться со стеной и исчезнуть.

– Такие красивые цвета. Где вы берете шелк?

Ида упомянула имя торговца из Винчестера, и беседа стала менее принужденной, когда в нее вступили другие женщины, выведывая подробности и давая собственные рекомендации. Алиенора велела своим музыкантам развлекать дам, а когда заиграли лютня, цитоль[22] и свирель, коснулась руки Иды.

– Я знаю своего мужа, – тихо сказала она. – И не держу зла на невинных, леди Биго. Хочу, чтобы вам это было известно.

– Да, мадам, – ответила Ида, и, хотя она продолжала испытывать смущение, доброта Алиеноры смягчила ее беспокойство.

Прибыл лорд Иоанн, чтобы засвидетельствовать почтение матери, и поцеловал ей руку, опустившись на колени и склонив голову. Алиенора поприветствовала его достаточно тепло, но между ними угадывались скрытые трения, как будто они были шероховатыми камнями, лежащими бок о бок в русле быстрой реки. С другой стороны, подумала Ида, они чужие друг другу люди. Алиенора оказалась несвободна, когда Иоанн был маленьким, и его воспитывали при королевском дворе, под отцовским влиянием. Сходство с ее собственным положением было болезненным и очевидным. Насколько чужими станут они с Уильямом с течением лет? Ее тоже однажды поприветствует подобным образом юноша, почти мужчина, познавший мир при дворе, глядя глазами Генриха?

Прибыли еще женщины, чтобы засвидетельствовать свое почтение, в том числе невестка Алиеноры Изабелла де Варенн с детьми. Ее сын был прыщавым темноволосым юнцом примерно одних лет с Иоанном. А дочь только начала приобретать женские округлости. Это была девушка с застенчивой улыбкой и светло-коричневыми волосами, которые ниспадали до талии двумя аккуратными толстыми косами. Иоанн хищно уставился на нее и облизнул губы. За спинами подростков двое детей помладше ожидали своей очереди поприветствовать Алиенору, а еще дальше стояла няня с извивающимся карапузом на руках.

При виде сына сердце Иды пронзила боль. На нем была котта, которую она сшила из теплой зимней шерсти, и маленький синий капюшон, отороченный кроличьим мехом. Увидев ее среди женщин, он принялся вырываться с криком «Мама!». Няня мгновение помедлила, затем отпустила его, и он метнулся к Иде. Она распахнула объятия и схватила сына, усадила на колени, и невыносимый приступ любви и утраты вновь окатил ее, подобно приливной волне. Боль была нестерпимой, почти физической.

Уильям пожелал сыграть с матерью в ладушки, но вскоре занятие ему наскучило, и он неугомонной мошкой умчался к младшим кузенам, которые, держась за руки, водили хоровод под музыку Алиеноры. Ида хлюпнула носом и вытерла глаза.

– Сыновья всегда покидают нас, – твердо произнесла Алиенора, и, хотя в ее глазах читалось сочувствие, они были суровы. – Мужья ничем не лучше. Довольствуйтесь мгновениями радости, которые они могут доставить, но не доверяйте свое сердце, ибо им распорядятся расточительно.

– Мадам, мне так жаль…

– Напрасно, – отрезала Алиенора. – Чем больше времени вы потратите на извинения за то, в чем не виноваты, тем скорее поблекнете и превратитесь в тень. Мать родила вас не для того, чтобы вы стали тенью, своей собственной или мужчины. Помните это, Ида. Вы стоите в лучах собственного света.

Замечания Алиеноры глубоко тронули Иду, и еще больше захотелось плакать – от боли озарения. К тому же она сомневалась, что желает ясно видеть в этом свете.

– Милорд Биго… – задумчиво произнесла Алиенора. – Я плохо знаю вашего мужа, но мужчины высоко его ценят, в том числе те, чьим суждениям я доверяю. Я мельком видела милорда, когда он был намного моложе… совсем юнцом. Он неизменно был тихим, и я привыкла считать его наблюдателем, а не деятелем, но с тех пор он показал себя… пусть и не всегда к моей выгоде, – кисло добавила она.

Ида не сразу поняла, что королева имеет в виду, но потом вспомнила: Роджер сражался против партии королевы во время мятежа восьмилетней давности и разбил ее сторонников в битве при Форнхеме.

– Да… – задумчиво наклонила голову Алиенора. – Полагаю, вы подходите ему. Вы оба обладаете немалым мужеством и передадите его своим детям.

Ида заморгала, веки защипало от слез. Маленький Уильям, танцующий со своими кузенами, стал искрящимся размытым пятном.

– Я не ощущаю в себе мужества, мадам.

– Те, кто ощущает, не всегда самые смелые, – заметила Алиенора. – Истинное мужество заключается в том, чтобы не сдаваться под натиском страха. – Она мгновение помолчала и продолжила: – Ваш муж, насколько я поняла, хорошо разбирается в хитросплетениях закона, но, полагаю, у него не оставалось выбора. Мне сказали, что король вернул ему три имения и простил долг в качестве свадебного подарка.

– Верно, мадам. – Ида не догадывалась, к чему Алиенора клонит.

Королева выгнула тонкую бровь:

– Три имения были конфискованы в рамках спора о наследстве между вашим мужем и бывшей графиней Норфолк и ее сыновьями. Леди Гундреда забрасывает меня просьбами.

Ида насторожилась и заставила себя полностью сосредоточиться на Алиеноре, а не на сыне.

– Леди Гундреда не обладает никакими правами на эти поместья, – ответила она. – Если король решил вернуть их моему мужу в качестве жеста доброй воли, это правильно и хорошо.

– И милорд Биго вряд ли откажется от них? – сухо улыбнулась Алиенора.

– Вряд ли, мадам, – вздернула подбородок Ида. – Это его наследство, и он не предлагал взятки и не распространял сплетни за границей, чтобы завладеть им.

Губы Алиеноры изогнулись.

– Взятки и сплетни… – повторила она. – За свою жизнь я приняла и расточила их немало, и смотрите, куда это меня привело. – Она оценивающе посмотрела на Иду. – Иногда связь – это больше, чем взятки и сплетни, и даже больше, чем семейные узы и вассальный долг. Это личный выбор. Я продвигаю мужчин, которые оказывают мне услуги, потому что хочу вознаградить их за мужество и верность. Порой их женщины также заслуживают награды. Об этом стоит поразмыслить.

Уильям прибежал к Иде и плюхнулся на колени, но едва она успела обвить малыша руками, как он снова умчался прочь, не в силах усидеть на месте. Алиенора дала Иде столько пищи для размышлений, что у нее кружилась голова, но одновременно она испытывала воодушевление.

Когда королева встала, чтобы уйти, она вручила Иде изящный игольник из слоновой кости и рифленый золотой наперсток.

– Несомненно, мой муж осыпал вас подобными безделицами, но за этими не кроется ничего, кроме самых добрых пожеланий вашему браку, – произнесла Алиенора. – Думайте о моих словах всякий раз за шитьем.

– Не сомневайтесь, мадам! – Ида присела перед Алиенорой, сознавая, что их отношения совершенно переменились за этот день, и, хотя заслуга перемены принадлежала Алиеноре, Ида многое поняла.

Она испытала приступ боли, когда Уильям должен был уйти со своей няней, поскольку двор готовился ужинать. В последний раз лихорадочно обняв сына, сжала губы, собралась с силами и отпустила его, хотя ее сердце едва не разорвалось.

* * *

Роджер снял жилье недалеко от замка, в комплексе зданий, принадлежащих монахам аббатства Троарн. Необходимость короткой прогулки до замка компенсировалась большим уединением, а для новобрачных таковое было желанным и приятным.

Генрих снова привлек Роджера к работе. Тот засвидетельствовал пару грамот и дал консультации по некоторым юридическим вопросам. У него не было времени беседовать с Идой, поскольку за ужином они должны были общаться с другими людьми и за весь день ни разу не остались наедине.

Роджер сел на кровать, ожидая, когда Ида отпустит служанок и те удалятся в свою спальню за ширмой. Днем жена общалась с королевой, но ничего не рассказала о встрече. Ему казалось, что она выглядит притихшей и задумчивой.

Распущенные волосы Иды блестели, как полированный дуб. Глядя, как она идет к нему в тонкой льняной сорочке, сквозь которую просвечивает тело, Роджер испытал прилив любви и желания. За последние три недели это чувство стало знакомым и приятным, оно напоминало сытость первого доброго обеда после Великого поста. Роджер хотел увлечь жену в постель и любить, пока оба не раскраснеются и не запыхаются. Он решительно не понимал, как мог раньше жить без подобной радости. После возвращения ко двору его радость окрасилась ревностью. Вблизи от Генриха Роджер не желал делиться Идой ни с кем и утверждал свои права при каждой возможности.

Когда он протянул руку, жена охотно приблизилась к нему и ответила на его призыв так же пылко, а то и более, и через несколько минут уже сжимала мужа, задыхаясь и шепча его имя в спазмах наслаждения. Роджер поцеловал ее мягкую белую шею, ощутил губами биение сердца и понял, что любовный пыл для обоих не просто результат телесного влечения – он порожден треволнениями, сдерживаемыми в течение дня.

Перекатившись на спину, он потянул Иду к себе и уложил сверху. Ее темные волосы опутали его грудь, тело прижалось к его телу.

– Ида, – нежно улыбнулся Роджер, называя жену по имени после любовной схватки, как она называла его в объятиях.

Ида в своей милой манере опустила ресницы и искоса бросила кроткий взгляд лани, от которого он вновь едва не потерял самообладание. Затем, повинуясь мимолетной прихоти, она оседлала его, что служило признаком безмятежной близости, а не приглашением к новым утехам. Роджер провел руками по ее волосам, наслаждаясь их прохладной шелковистостью. Вероятно, Генрих делал то же самое, но он не станет об этом думать. Теперь Ида принадлежит ему одному.

– Я хочу поговорить с вами кое о чем, – сказала она без улыбки.

Не успев изгнать призрак Генриха, Роджер внезапно встревожился:

– Да?

– Вы должны знать, что Гундреда забрасывает королеву просьбами касательно вашего наследственного спора. Алиенора говорила об этом со мной.

Радуясь, что дело не в Генрихе и не в ребенке, которого Ида должна была сегодня повидать, Роджер пожал плечами:

– Этим Гундреда ничего не добьется. Что может сделать Алиенора? Судьбу наследства должен решить королевский суд, а королева находится под домашним арестом.

– Не думаю, что она заинтересована, – ответила Ида. – Хотя у меня создалось впечатление, что Алиенора сочувствует положению Гундреды и сомневается в вас, но она была добра ко мне.

Ида поднялась и пошла к графину. Роджер наблюдал из-под тяжелых век за покачиванием ее блестящих волос, которые заканчивались как раз над дерзким изгибом ягодиц, идеально помещавшихся в горсти.

Ида наполнила кубки вином.

– Я думала, что королева невзлюбит меня за то… за то, кем я была для короля, но она не питает ко мне зла.

– С ее стороны было бы глупо невзлюбить вас за то, в чем вы не виноваты, – заворчал Роджер. – А судя по тому, что мне известно об Алиеноре, она далеко не глупа, даже если порой ошибается в суждениях. – Он взял у жены кубок. – Однако хорошо, что вы заслужили ее одобрение, и любопытно, что она рассказала вам о Гундреде, хотя в этом не было необходимости.

Ида села на кровать, согнула ногу коленом в сторону мужа. Волосы она заправила за уши.

– Кажется, она поняла, что я не представляю угрозы. – Ида опустила взгляд в кубок. – Мне также кажется, что она меня испытывала.

– В смысле? – поднял бровь Роджер.

– Хотела проверить, достаточно ли я умна, или я всего лишь кукла с перьями вместо мозгов. По-моему, ей нравится испытывать чужой характер. Если Гундреда обратилась к королеве, не могла ли она обратиться к кому-то еще?

Взгляд Роджера стал острым.

– Например?

– Ваш отец поддерживал молодого короля, а единокровный брат сражался за него. Если Генрих передал ваше дело в Лондон, а сам вернул вам три поместья, возможно, Гундреда и ваши братья сочли более полезным обратиться к кому-то другому.

Роджер едва не фыркнул при мысли, что никчемный наследник Генриха может оказаться полезен кому бы то ни было, но сдержался. Когда Генрих умрет, этот пустоголовый болван станет королем и будет продвигать своих любимцев.

– Королева намекала, что мне стоит предложить свои услуги молодому королю, или предупреждала через вас, что игра началась и мне нужно защищаться?

– Алиенора говорила крайне туманно, – пожала плечами Ида. – По-моему, она бросила кости и предоставила вам решать, как поступить, когда они лягут на стол.

Роджер притворился задумчивым:

– Есть только одно решение.

Ида взглянула на него.

– Не доверяй удаче, если кости не принадлежат тебе… и не начинены в твою пользу, – улыбнулся он Иде. – Благодарю Господа за проницательную жену.

Глава 19

Санлис, Нормандия, конец марта 1182 года

Роджер поставил ногу в стремя и вскочил на спину своего нового жеребца. Молодой конь заплясал и отступил в сторону размахивая хвостом, и Роджер ослабил поводья.

– Тпру тпру – приговаривал он, похлопывая потную лошадиную шею.

Король Генрих прибыл в Санлис, чтобы обсудить политические вопросы с королем Франции, графом Фландрии, папским легатом и своим старшим сыном Генрихом Молодым. Рыцари заботились о своих лордах и пользовались возможностью осмотреть чужое снаряжение, завести знакомства в турнирном кругу, разузнать новости и испытать мужество друг друга.

Роджер привел в Санлис несколько коней с конного завода в Монфике, намереваясь выгодно продать их. Обычно этим занимался сенешаль, но Роджер любил работать с лошадьми и расценивал их скрещивание равно как искусство и удовольствие, а потому использовал любую возможность приложить к нему руку.

– Полагаю, этот не предназначен для продажи? – тоскливо спросил Уильям Маршал, глядя, как Роджер, прежде чем соскочить на землю, управляет жеребцом с помощью пяток и рук.

Иные рыцари облачили своих скакунов в самые модные конские доспехи, но Роджер ограничился великолепной шлейкой из глянцевой кожи, украшенной подвесками с крестом Биго. Шкура жеребца напоминала черный шелк с рубиновыми отблесками, и скрывать достоинства не стоило. Он хотел, чтобы все смотрели и запоминали.

– Увы, мессир, – усмехаясь, покачал головой Роджер. – Он еще не завершил обучение. Я намерен отшлифовать его и через пару лет заменить им своего нынешнего скакуна. – Он потер подбородок. – Однако у меня есть два жеребенка из той же линии для продажи заинтересованным лицам. Кроме того, этот конь в мирное время будет пастись с моими кобылами и исполнять обязанности племенного жеребца.

– А велика ли его выносливость?

– На нем можно проскакать много миль и выдержать целый турнир. – Роджер повернулся, чтобы похлопать коня по темной блестящей шкуре. – Возможно, на нем маловато мяса, но в свой срок нарастет.

– Это видно по его сложению, – улыбнулся Уильям Маршал. – Мой отец предпочитал серых, но только потому, что они выделяются из общей массы, а он всегда сам вел своих людей в бой. В самой жаркой схватке все знали, где находится мой отец.

– То же говорят и о вас, мессир, но вам для этого не нужен серый конь.

Уильям жестом отверг похвалу:

– О вас тоже многое рассказывают, милорд.

Роджер пожал плечами, хотя был польщен:

– Приятно, если о тебе идет даже самая скромная слава.

– Я не назвал бы вашу славу скромной. – Уильям поднял глаза и, отступив, наклонил голову.

Обернувшись, Роджер увидел, что к ним приближается Ида со служанками и двумя слугами, нагруженными свертками.

– Леди Биго, – низко поклонился Уильям. – Мало что может порадовать взгляд больше, чем прекрасные лошади вашего супруга, но вам это удалось без усилий.

Ида засмеялась и присела в реверансе.

– Не без усилий, – ответила она, – но я стараюсь. – Она повернулась к Роджеру. – Пришла посмотреть, как вы испытываете аллюры Вавасора. – Ида погладила коня по морде, глядя на мужа сияющими глазами.

Уильям Маршал поклонился Роджеру и засобирался.

– Завидую вам, милорд, – произнес он. – Лучшая лошадь на поле и достойнейшая женщина в супругах.

Роджер ответил на похвалу изысканным поклоном:

– Желаю, чтобы на вас однажды снизошло такое же благословение, мессир, а я тем временем склоняюсь перед величайшим рыцарем на турнире.

Уильям засмеялся, показав превосходные зубы; он явно был польщен комплиментом.

– Это еще предстоит выяснить.

Он вновь поклонился, когда прибыл Генрих Молодой, раздраженно похлопывающий латными рукавицами по бедру.

– Я искал вас, – ворчливо произнес молодой король.

– Прошу прощения, сир. Я направлялся в ваш шатер, но отвлекся на жеребца милорда Биго. Вы когда-нибудь видали лучшего боевого коня?

Роджер на мгновение встретился взглядом с Уильямом, и между ними проскочила искра понимания. Генрих Молодой был капризен, и Уильям отвлекал его, как ребенка отвлекают конфеткой.

Наследный принц Англии окинул Вавасора взглядом и нехотя признал, что животное действительно великолепно. Затем он посмотрел на Иду.

– Моему отцу известно, что вы здесь? – спросил он с легкой насмешкой.

Повисло неловкое молчание. Ида покраснела и опустила глаза. Роджер понял, что тому неоткуда знать о его браке.

– Сир, в начале декабря Ида стала моей женой, – произнес он.

Юноша был явно удивлен, но затем засмеялся и махнул рукой Роджеру:

– В таком случае поздравляю вас, милорд, с тем, что вы снискали благосклонность моего отца… и вас, миледи, с тем же самым, – кивнул он Иде.

Роджер застыл. Слова как таковые не были оскорблением, но за ними явно скрывалось намерение уязвить.

Генрих Молодой снова обошел вокруг жеребца.

– Жаль, что не серый, – произнес он. – Стоил бы дороже. – Он лукаво посмотрел на Роджера. – Вам известно, что ваши единокровные братья тоже здесь?

Ида едва не ахнула от испуга.

– Да, я слышал, сир, – ответил Роджер, мысленно желая молодому королю провалиться сквозь землю.

Роджер пытался скрыть эту новость от Иды, так как знал, что она станет волноваться. Гуон недавно присоединился к свите Генриха Молодого, чтобы подбирать крохи, падающие со стола, и возделывать ниву, на которой видел свое будущее.

– Они будут сражаться на турнире под моим знаменем. Возможно, вы встретитесь с Гуоном на поле, но, разумеется, все поединки будут a plaisance[23]. – Хлопнув Вавасора по блестящему заду, отчего жеребец вздрогнул, Генрих Молодой зашагал своей дорогой.

Уильям с нарочито равнодушным лицом еще раз поклонился Иде и Роджеру и направился за своим лордом.

– Он пытается меня уколоть, потому что я принадлежу к партии его отца, и то, что случилось в Форнхеме, до сих пор не дает ему спать, – спокойно произнес Роджер, хотя внутри его все кипело.

– Почему вы не сообщили мне, что ваши братья здесь?

– Потому что это не важно. Пусть забрасывают просьбами кого хотят, это им не поможет.

– А если они подкрепят просьбы мечами и копьями?

Роджер раздраженно пожал плечами:

– Молодой король прав: состязания предназначены лишь для того, чтобы подтвердить свое мужество. Его отец явился сюда обсудить политику с соседями. Война возможна в следующем месяце или в следующем году, но не сегодня. Поединки будут потешными, а не серьезными. Ничего не случится.

– Это вы так думаете.

– Я уже столь давно защищаюсь от Гуона и Уилла, что им не застать меня врасплох. – Он нетерпеливо вздохнул. – Любовь моя, я способен о себе позаботиться, никогда не теряю бдительности… хотя, раз уж об этом зашел разговор, позволить вам отправиться на ярмарку с полным кошельком было одним из самых опрометчивых поступков в моей жизни.

– Не пытайтесь заморочить мне голову шутками, – отрезала Ида.

– Тогда доверьтесь мне. – Роджер разгладил большим пальцем морщинку между ее бровями, наклонился и поцеловал. – Я предупрежден, теперь никто не сможет причинить мне вред.

Выслушав еще порцию заверений, Ида направилась к его шатру, а он смотрел ей вслед. Роджер видел, что жена все еще расстроена и полна сомнений, но с этим он разберется потом. Он не намерен прятаться в тени и уклоняться от состязаний. Его мастерства вполне достаточно, чтобы справиться с любыми ловушками, которые способны расставить единокровные братья.

* * *

Укрывшись в шатре Роджера, Ида поддалась горю и хорошенько поплакала. Слова Генриха Молодого напоминали порез тонкого лезвия. Несущественный и несмертельный, но все же болезненный. Мужчины говорят, он настоящий рыцарь, но на рыцаря молодой король похож только внешне. Роджер вдвое более мужчина, чем он. К тому же ее пугала мысль о присутствии единокровного брата ее супруга. Что, если Роджер будет ранен… или даже хуже? Ее затошнило от страха.

Ида осознала, что стоит на распутье. Можно лежать в шатре с влажной тряпицей на лбу, не обращая ни на что внимания, или же выйти и увидеть все собственными глазами. Внезапно приняв решение, она вытерла слезы, встала и подозвала Бертрис, чтобы привести себя в порядок.

– Госпожа, вам лучше остаться в шатре, – возразила заботливо Бертрис.

– Нет, – покачала головой Ида, – я хорошо себя чувствую и хочу лицезреть своего лорда на турнире.

– Но вам не стоит беспокоиться, когда вы…

– Я буду беспокоиться вне зависимости от того, останусь в шатре или нет, – перебила Ида, вздернув подбородок. – Мой муж увидит меня и поймет, что я горжусь им.

* * *

Ида вместе с другими зрителями ждала на краю поля, когда рыцари приготовятся к состязанию. Солнце было теплым для марта, но из-за холодного ветра она радовалась, что надела плащ с меховой подкладкой. Сын камергера принес женщинам деревянную скамейку из шатра, и Ида с радостью села.

Роджер отдал Вавасора одному из молодых рыцарей, чтобы тот разъезжал на нем взад и вперед, а сам готовился сесть на своего испытанного боевого коня Мартила, мощного темно-гнедого с белыми полосами на носу, сына и преемника своего отца Сореля. На коне был красно-желтый доспех, который Ида со своими женщинами вышивала перед свадьбой. Сам Роджер щеголял в сюрко из красного и желтого шелка, а на его шлеме была повязана коса тех же цветов. Иду затопила любовь и гордость, когда он вскочил в седло так же легко, как юноши, демонстрировавшие аллюры боевых коней и резвых скакунов. Оруженосец протянул щит, Роджер принял полосатое копье и направился в поле; сзади и слева ехал Анкетиль.

Уильям Маршал и Генрих Молодой разминались в поединке. Оба были искусными бойцами, и Ида видела, что они намеренно сдерживаются и сдерживают коней. Роджер и Анкетиль тоже решили разогреться, и Ида не могла отвести глаз от размеренных и изящных движений мужа. Он не обладал массой Маршала, но был ловким, атлетичным и быстрым.

На поле становилось все более людно, по мере того как прибывали рыцари со своими сопровождающими. Крики звучали все громче, запахи были острее, цвета ярче. Мужчины присоединялись к своим товарищам, и, поскольку король Англии и его старший сын находились в хороших с виду отношениях, Роджер и его свита примкнули к рыцарям молодого короля, чтобы сражаться с французами и фламандцами. Ида заметила, как Генрих Молодой, проезжая мимо, пожал Роджеру руку; несмотря на их разногласия, хороший боец есть хороший боец.

От разминочных поединков перешли к групповым схваткам, и испытания силы стали более грубыми и решительными. Щиты лязгали друг о друга, сдирая краску, оставляя выбоины и царапины на кожаных накладках. Крики герольдов, отдающих приказания от имени своих лордов, грохот копыт, тяжелое дыхание изнемогающих коней и лязг оружия о щиты создавали у Иды впечатление, что она находится под грозовой тучей.

Она поискала Роджера и мельком заметила, как он пускает Мартила в галоп и выверенным движением хватает уздечку другого рыцаря. Красно-желтый доспех струился, как цветная вода, комья земли летели из-под копыт. Слитные движения мужчины и коня напоминали ожившую военную песню, и у Иды засосало под ложечкой от тошнотворного страха и всепоглощающей гордости.

На поле выехали двое опоздавших. Попоны их коней были тех же цветов, что у Роджера, но разделены не на две, а на четыре части, а на щитах красовался не только красный крест Биго на желтом фоне, но и красные зубцы в верхней части. Сперва Ида подумала, что это опоздавшие рыцари ее мужа, но почти сразу сообразила: должно быть, это его единокровные братья. У нее на глазах они пришпорили лошадей и бросились в схватку, один слева, другой справа.

Ида вскочила, вглядываясь поверх мужчин и лошадей, но не смогла найти мужа в такой толчее. Господь всемогущий! Она прижала ладонь к груди: внезапно перехватило дыхание.

Обзор загораживали два рыцаря, которые проскакали так близко, что пена с губ коня забрызгала ее платье. Уши скакуна были прижаты, зубы оскалены. Один из рыцарей держал уздечку соперника и пытался вытащить его за пределы поля, второй силился вырваться. Его конь оступился, всадник тяжело упал. Оруженосцы бросились на поле, чтобы помочь, а его бывший соперник схватил и удержал потного, дрожащего коня. Рыцарь стонал и корчился на земле, его нога была согнута под неестественным углом. К горлу Иды подступила желчь.

– Мадам, – потянула ее за рукав Бертрис, – вы стоите слишком близко, отойдите.

Оруженосцы понесли раненого рыцаря к одному из шатров. Ида лихорадочно высматривала на турнирном поле Роджера и Мартила, но не могла их найти. Красный и желтый были популярными цветами, и различить, кто есть кто, было сложно. К тому же схватка вышла за первоначальные границы и захлестнула два соседних поля. Ида вонзила ногти во влажные ладони. Братья Роджера не посмеют напасть на глазах у всех, под своими гербами, но турниры славятся тем, что мужчины сводят на них счеты и находят новых врагов. Теоретически они сражаются на одной стороне, но это ничего не значит. Удар в спину опаснее удара в грудь.

* * *

Роджер наслаждался потешными боями. Хотя он поддерживал хорошую форму, прошло немало времени с тех пор, как он в последний раз состязался на турнире. Лошади слегка застоялись за зиму, им, как и всадникам, не терпелось размяться. Мартил поначалу брыкался и резвился, и Роджер ему не мешал, но после взял поводья и заставил коня повиноваться. Приятно было чувствовать тяжесть копья и чуткий отклик мощного животного.

Состязания разгорались, и Роджер принял вызов французского рыцаря. Мартил двигался быстрее коня противника, Роджер целился точно, но француз держался крепко, и не удалось выбить его из седла. Роджер схватил уздечку противника и потащил его в тыл англичан. Рыцарь пытался развернуть своего жеребца с помощью шпор, но у противника тоже была крепкая хватка. Тогда француз решил отстегнуть узду и сбежать, но Роджер перекрыл ему путь, развернув Мартила так, что конь плотно прижался к боку чужого жеребца. Кони щелкали зубами и кидались друг на друга, пока мужчины обменивались вихрем ударов. На мгновение показалось, что француз одержит верх благодаря большей физической силе, но Роджер держался твердо, полностью доверяя собственному мастерству и породе и храбрости своего коня. Рыцарь захрипел от боли и отпрянул, когда один из ударов пробил его защиту. Роджер снова схватил уздечку противника и поскакал к рядам англичан. Рыцарь сделал последнюю отчаянную попытку бежать, но Роджер был столь же непреклонен, сколь его противник упрям, и при этом обладал преимуществом в выдержке. В конце концов рыцарь был вынужден признать поражение и пообещать выкуп, гнусаво упрекнув Роджера, что норманны, обосновавшиеся в Англии, умеют сражаться, но не обладают хорошими манерами. Роджер самым изысканным образом согласился с ним, поставив ироническую точку в разговоре. Затем, мысленно улыбаясь первой и самой важной победе, он ринулся обратно в битву с намерением получить удовольствие.

На поле он добавил два выкупа на свой счет, спас Анкетиля от пленения в яростной схватке и наконец решил, что настала пора удалиться в отведенное для отдыха место, чтобы подкрепить свои силы и силы коня. Неразумно полностью выкладываться на турнирном поле, поскольку стервятники всегда не прочь пощипать уязвимых.

Анкетиль, потиравший ушибленное плечо, внезапно схватил поводья и тревожно завопил. Роджер инстинктивно заслонился щитом и поднял меч. Мелькнули его собственные цвета, и слева вылетел Гуон на вспотевшем гнедом коне. Его копье было направлено на Роджера и под таким углом непременно должно было вонзиться под ребра и вынести его из седла. Роджер успел лишь заслониться щитом. Удар был сокрушительным, и всадник не удержался на коне. Когда он приземлился, из его легких вышибло весь воздух и живот заполнила боль. Роджер едва дышал, но понимал, что должен встать, иначе его затопчут насмерть и объяснят трагическую гибель несчастным случаем на состязаниях. Руководствуясь одним лишь инстинктом, он перекатился и чудом поднялся на ноги. Гуон развернул коня и помчался на него с опущенным копьем, чтобы прикончить. Хотя наконечник копья был затуплен, Роджер знал, какой вред оно способно причинить. Удар, направленный в нужное место, убивает не хуже меча.

Его младший брат схватил поводья Мартила и потащил прочь в качестве трофея. Анкетиль пытался направить своего усталого коня на Гуона, но ушиб плеча сводил его усилия на нет, а остальные рыцари Роджера были слишком далеко и ничем не могли помочь. Роджер сумел вовремя поднять щит, но удар был мощным и сбил его на землю. Гуон круто развернулся, не щадя коня. Роджер, шатаясь, снова встал. Перед его глазами все плыло, каждый вдох был мучительным. Собрав все мужество и остатки сил, он поднял щит за длинный ремень и обрушил на голову гнедого. Конь отпрянул, его задние ноги заскользили. Гуон вылетел из седла и тяжело приземлился на изогнутый край собственного щита. Он заорал, прижимая ладонь к боку. Шатаясь, Роджер склонился над ним и пнул.

– Вставай! – кашляя, приказал он. – Вставай, никчемный кусок дерьма, черт бы тебя побрал!

В ответ из шлема Гуона донесся приглушенный стон. Задыхаясь, Роджер упал на колени, достал кинжал, перерезал завязки, скреплявшие шлем Гуона с кольчугой, и стащил его. Лицо Гуона было красным от натуги, кровь лилась изо рта и стекала по подбородку. Несмотря на ярость, Роджер содрогнулся от ужаса.

Прискакал Уильям Маршал, ведя Мартила в поводу. Сняв шлем, он спешился и наклонился над раненым, чтобы осмотреть его.

– Прокусил губу, – сообщил он Роджеру. – День-другой не сможет жевать хлеб. И ребра, похоже, треснули… С вами все в порядке, милорд?

Роджер пытался вдохнуть. Его грудь была слишком мала, чтобы вместить необходимое количество воздуха или сдержать чувства, бурлившие внутри. Он задыхался от ярости, потрясения и стараний усмирить боевой раж. Роджер испытывал облегчение оттого, что его брат не был смертельно ранен, и в то же время желал ему гибели и вечных мук в аду.

– Ушибся немного, – прохрипел он, убирая меч и снимая собственный шлем.

Роджер посмотрел на Гуона, лежавшего почти без чувств, и подавил желание пнуть его еще раз.

– Я провожу вас и вашего человека к месту отдыха, – произнес Уильям. – Чтобы не набросились другие любители поживиться за счет людей, нуждающихся в передышке. – Его голос и выражение лица оставались подчеркнуто бесстрастными. – Моему лорду решать, кого принимать в свою свиту, но я впредь не стану поддерживать ваших братьев.

– Благодарю, мессир Маршал, – сухо кивнул Роджер. – Это весьма желательно.

Уильям указал через плечо на Мартила, которого держал за поводья его рыцарь Гарри Норрис. В глазах Маршала блеснула искра мрачного веселья.

– Я наткнулся на грубияна, не имеющего прав на эту лошадь, и исправил положение. Прошу вас принять свою собственность и мои добрые пожелания.

Роджер еще раз поблагодарил Уильяма и забрал уздечку Мартила. Второй рыцарь из компании Уильяма Маршала держал коней, принадлежавших Гуону и Уиллу. Последний, спешенный и обобранный, уныло брел к краю поля. Он бросил взгляд в сторону Роджера, но приблизиться не посмел.

– Давно ожидал чего-то в этом роде, – сообщил Роджер Уильяму по пути к месту отдыха. Никто не посмотрел на Гуона, который сидел, держась за ребра. – И сам виноват, что меня застали врасплох. Я знал, что они здесь, и знал, что Гуон уж точно полезет в драку.

– Можно быть начеку, можно попросить друзей, чтобы прикрыли спину, но этого не всегда достаточно, – ответил Уильям. – Я сожалею, что не подоспел раньше.

– Я все равно признателен вам за помощь, – отмахнулся Роджер. – И за возвращение коня.

– Не стоит благодарности, милорд, – склонил голову Уильям. – Всегда рад помочь.

Роджер сумел улыбнуться. Маршал был слишком любезен, чтобы признать очевидное: возвращение лучшего коня владельцу было актом рыцарского благородства и учтивости, но не принесло прибыли. Все же он остался в выигрыше, поскольку заполучил двух других коней и снаряжение, чтобы вернуть их за выкуп или продать.

Маршал оставил Роджера на площадке для отдыха, взял новое копье, салютовал и поскакал обратно на поле.

Роджер снова спешился. Внезапно у него задрожали ноги, и пришлось опереться о крепкое плечо и шею Мартила.

Анкетиль со стоном спешился:

– Если это потеха, милорд, мне бы лучше в битву.

Роджер покосился на рыцаря, и у него снова стиснуло грудь. Слова Анкетиля не были смешными, но задели его за живое.

– О да, – пробормотал он, – нам бы точно лучше в битву.

Роджер закашлялся от смеха, и Анкетиль хлопнул его по спине, едва не повергнув на землю.

– Сир, сюда идет леди Ида со служанками, – предупредил Оливер Вокс.

Роджер согнулся, уперев руки в колени, и попытался прийти в чувство. Когда подошла Ида, он стоял прямо и вытирал глаза указательным пальцем.

– Слава богу, вы живы! – Она схватила его за руку, словно не могла поверить собственным глазам. Ее лицо было бледным, а взгляд встревоженным. – Что случилось?

– Ничего, – покачал головой Роджер. – Просто Анкетиль пошутил. – Подавив желание вновь засмеяться, он подумал, много ли она видела, и обернулся, чтобы оценить расстояние и обзор с места, где сидела жена.

– Ваши братья… – Ее голос дрогнул.

– …Получили урок. Помогите мне разоружиться, – указал он на шатры.

Роджер отчаянно нуждался в уединении и отдыхе. Позже Генрих потребует его присутствия на совете, где надо быть бдительным и собранным. Кроме того, не хотелось, чтобы Ида забилась в истерике у всех на виду, а сейчас это казалось весьма вероятным.

Оказавшись в шатре, Ида подождала, пока оруженосцы не помогут ему разоблачиться, после чего попросила всех выйти и сама налила мужу вина. Когда он осторожно снял котту и исподнюю рубашку, чтобы переодеться для короля в свежий наряд, она с ужасом увидела багровые отметины на его руках и торсе.

– Синяки, – устало пожал он плечами. – Поболят пару дней, но ничего серьезного. Обычное дело на состязаниях. Маршал рассказывал, что однажды его голова застряла в шлеме и пришлось звать на помощь кузнеца. – Он испытующе взглянул на жену. – Что вы видели?

Ида содрогнулась:

– К счастью, другие рыцари загораживали мне обзор, но я видела, как Уильям Маршал сопровождает вас к месту отдыха. – Она смерила мужа укоризненным взглядом. – Судя по вопросу, вам есть что скрывать.

– Не то чтобы… – притворился беззаботным Роджер. – Я схлестнулся с Гуоном, но ему пришлось хуже, хотя он напал первым. Маршал разобрался с Уиллом, спас мою лошадь и довел дело до конца. – Он осторожно, превозмогая боль, приобнял жену. – Со мной все в порядке, любимая, клянусь, моим братьям досталось намного больше. У Гуона наверняка сломаны ребра.

У Иды подкосились колени. Ахнув от боли, Роджер поймал жену и усадил на складной стул. Он знал, что Ида чувствительна, но не предполагал, что она склонна к тошноте. Он смочил салфетку в розовой воде и вытер Иде лоб, прикидывая, не позвать ли служанок. Но не хотелось, чтобы они щебетали вокруг, подобно стайке настырных воробьев, – лучше от этого не станет.

– Ида?

– У меня для вас новость, – произнесла она, когда пришла в себя. – Я собиралась сообщить ее позже, но, видимо, придется сейчас. Я жду ребенка.

Роджер прекрасно расслышал ее слова, но осознал их смысл только через мгновение. Они были женаты почти четыре месяца, и три раза ее женские дни наступали в срок.

– Вы уверены?

Ида кивнула:

– Я подозревала это несколько дней, а сейчас убедилась окончательно.

Она выглядела такой уязвимой, сидя на стуле. Кроткие карие глаза были испуганными и запавшими. Роджер не знал, что ему делать – прыгать и хохотать от радости или заключить жену в объятия и беречь, как самое редкое и хрупкое стекло. Внезапно у него снова перехватило дыхание. Неужели можно задохнуться от ликования?

– Когда? – живо спросил он. – Вам известно когда? – Упав перед женой на колени, он взял ее за руки и поднес их к губам.

– Для полной уверенности мне нужно посоветоваться с повитухой, – робко засмеялась она, – но, несомненно, до конца года. Я надеялась и молилась, и Господь смилостивился надо мной и ответил.

Роджер наклонился и обнял жену. Ее талия оставалась тонкой, а живот плоским, но в нем зрела новая жизнь, порожденная им. Он знал, что сегодня, придя на королевский совет, посмотрит на Генриха с удовлетворенной улыбкой.

Глава 20

Фрамлингем, октябрь 1182 года

Обхватив ладонями раздувшийся живот, Ида наблюдала, как женщины вешают новый постельный полог. Тяжелая красная шерсть была подбита добротным льном, чтобы складки падали ровно, а внутри было тепло и укромно. По краю красного покрывала была вышита эмблема Биго – красные кресты на золотом фоне, и тот же узор красовался на балдахине. Летом стены получили свою порцию побелки, их расписали орнаментом из зелени и скромных алых первоцветов. Красно-золотые занавеси украшали стену возле окна, а в зимнюю ночь ими можно было задернуть ставни, чтобы в комнате стало уютнее.

– Превосходно, – произнесла Ида, когда служанка повесила последнее кольцо и прикрепила полог к балдахину на дневное время.

– Достойно короля, миледи, – широко улыбнулась женщина.

– Лишь бы было достойно милорда Биго, – поморщилась Ида.

– Да, но, если король нагрянет с визитом, нам не придется краснеть. – Служанка была новенькой и не имела ни малейшего понятия о прошлом Иды, хотя, несомненно, рано или поздно узнает все от сплетниц.

Избегая смотреть в глаза Годе и Бертрис, Ида отвернулась от кровати. Маленький сын Розы Роберт скакал по комнате верхом на деревянной лошадке и что-то кричал воображаемому другу. Ребенок в утробе Иды энергично толкнулся, и ей стало легче. Она положила руку на живот и была вознаграждена прикосновением крошечной ножки.

Ида остановилась рядом с кроватью перед крепкой вишневой колыбелью. Она обнаружила эту вещь, когда расчищала подвал. При виде ее Роджер удивился и слегка опечалился. Он рассказал, что колыбель принадлежала ему, а до того деду и прадеду. Ида не стала спрашивать, качали в ней его братьев или нет, – по всей вероятности, качали.

– Мадам, прибыл ваш лорд, – сообщила из дверного проема жена камергера.

Ида немедленно воспрянула духом. Роджер уехал в Ипсуич на несколько дней, а затем должен был присутствовать на заседаниях в различных окружных судах. Она поспешила к окну и открыла ставни, впустив сырое утро конца октября. Роджер, уже спешившись, давал во дворе наставления паре слуг, хлопотавших над вереницей вьючных лошадей. Он поднял взгляд, увидел в окне Иду и улыбнулся. Она помахала, повернулась и, отдав служанкам приказания, сбежала вниз, чтобы поприветствовать мужа.

Он схватил ее в объятия, поцеловал холодными после дороги губами и опустил взгляд на живот:

– С вами все хорошо?

– Теперь хорошо, – запыхавшись, хохотнула она. – Вы голодны?

Несмотря на груз беременности, Ида внезапно ощутила себя легкой как перышко.

– Просто умираю. – Роджер отправился греть руки у огня.

Его люди последовали за ним, все в прекрасном расположении духа, и Ида проследила, чтобы никого не обделили хлебом, сыром и вином.

– Как дороги?

– Сплошное болото после осенних дождей, – скривился Роджер. – Хорошо хоть у нас были вьюки, а не повозки.

Он обласкал пса, который подбежал, виляя хвостом, и жестом приказал слугам, вошедшим с узлами и свертками, отнести их в жилые покои.

– Так, пустяки, – отмахнулся он, когда Ида с любопытством посмотрела на багаж. – Я раздобыл нитки, о которых вы говорили, и два рулона фламандской ткани… Да, и еще розовой воды и кумина, как вы просили.

Слуги поставили у огня стол и принесли еду. Ида заметила, что Роджер купил новую шляпу, и восхитилась широкими полями, элегантными насыщенными оттенками зелени и бойким хохолком из фазаньих перьев.

– Под такой шляпой можно спрятать немало мыслей, – поддразнила она.

– Зачем бы иначе я ее купил? – весело посмотрел на нее муж. – Хорошая маскировка стоит своих денег.

– И ваша слабость к шляпам ни при чем?

Он взял ломоть хлеба и отломил от него кусок.

– Абсолютно ни при чем. Шляпа – самый практичный предмет одежды и совершенно незаменимый, не правда ли, Оливер?

– Безусловно, милорд, – серьезно согласился рыцарь.

За едой Роджер поведал Иде о заседаниях окружных судов, на которых он председательствовал, о нарушениях лесного права в Уэстоне и условиях сержантства в Тасберге, где он пришел с арендаторами к соглашению, что они должны предоставлять во время войны копейщиков. Ида слушала и старалась запоминать его слова, поскольку они касались управления их имуществом. Знать подобные вещи было полезно, хотя в отсутствие Роджера ими занимались его помощники.

Удовлетворив первый голод, Роджер смахнул крошки с котты, а корку отдал подкравшейся гончей.

– В Ипсуиче меня настигли печальные вести. – Его лицо стало мрачным. – Я сомневался, говорить ли вам, но скоро о скандале станет известно повсюду, и лучше, чтобы вы узнали от меня, чем от досужих сплетников. Уильяма Маршала отлучили от двора под страхом смерти… обвинив в прелюбодеянии с супругой Генриха Молодого.

Ида в ужасе уставилась на него:

– Не верю! Он бы не стал! Он как вы – человек чести. Кто посмел его обвинить?

– У него есть враги в свите молодого короля, – скривился Роджер, – которые завидуют его положению и считают, что их несправедливо обошли. Маршал стал слишком известен и влиятелен, у таких людей всегда находятся враги.

– Но состряпать подобную историю! – Ида представила Уильяма Маршала.

Он был непременно добр и любезен с ней, даже когда она была королевской любовницей, и ей было известно, что отношения Уильяма с Роджером основаны на уважении и товариществе.

Роджер стиснул ладони коленями:

– Маршал и молодая королева – верные друзья. Домыслить подробности несложно. Молодой король и так уже завидует доблести Маршала и преклонению мужчин перед ним, а Генрих полагает, что Уильям в ответе за расточительность молодого короля, и потому рад его падению.

– Да, я часто слышала жалобы Генриха насчет непомерных расходов сына на свиту. Похоже, он считает виновником Уильяма Маршала.

– Несомненно, Маршал любит земные удовольствия, – развел руками Роджер. – Но он не транжира, и молодого короля не нужно подстрекать к чересчур вольному обращению с деньгами.

– И что теперь будет?

– Он лишился должности маршала Генриха Молодого и отправился в Кёльн поклониться мощам трех волхвов, – вздохнул Роджер.

– А когда вернется?

– Этого я не знаю, но у него много друзей, и он во Фландрии сдает в аренду несколько домов. Столь искусный воин не останется без дела. Но даже если рано или поздно Уильям будет оправдан, скандал оставит горький привкус. – Уголки губ Роджера опустились. – Король и его сыновья весьма искусны в варке горьких зелий, которые они предлагают другим.

Ида промолчала. Замечание мужа было справедливым, но она не знала, как ответить. Генрих соблазнил ее, удержал наследство Роджера и разлучил ее с сыном. По жесткому блеску глаз мужа было ясно, что он думает именно об этом.

– Так разбрасывают семена недовольства и мятежа, – зловеще добавил он.

– Но Уильям Маршал не повернет против своего лорда, – возразила Ида, и между супругами повисло непроизнесенное имя самого Роджера.

Он мрачно посмотрел на нее:

– Не повернет – из-за чести, которой его лорд и отец его лорда пренебрегли. Во мне же эти семена не взойдут, поскольку я видел, какой урожай пожинают те, кто возделывает подобные посевы. Король отобрал у моего отца земли, разрушил его замок, наложил штрафы и на вырученные деньги воздвиг Орфорд, чтобы ограничить его власть. Если бы отец не восстал, графство Норфолк не было бы конфисковано.

– Но вы вернете его. – Она накрыла руку мужа своей. – Рано или поздно этот день наступит.

– Как и Судный день, – отрезал Роджер и пожал плечами, словно стряхивая тягостные мысли. – Идемте. – Он встал, его лицо смягчилось. – К вопросу о будущем – мне есть что вам показать.

Заинтригованная Ида с улыбкой взяла мужа за руку и пошла за ним в спальню. Она хихикнула, когда он заставил ее закрыть глаза перед дверью и приобнял за место, где прежде находилась ее талия.

– Готово, – произнес он. – Смотрите.

Ида опустила руки и оглядела комнату. Слуги положили заказанные рулоны ткани на кровать, и еще несколько ярких тюков так и умоляли о внимании. Затем ее взгляд упал на изысканный латунный таз для купания новорожденного, на стоящую рядом с ним колыбель из теплого золотистого дуба с изящным узором из листьев клевера, вырезанным на боках и опорах. Колыбель была застелена мягчайшим отбеленным льном и накрыта прелестным покрывалом с белой вышивкой.

Ида прижала ладони к губам, заглушив тихий вздох изумления. Она подошла ближе, чтобы посмотреть и пощупать собственными руками. Дерево под пальцами было гладким и блестящим, никаких шероховатостей. Ида качнула колыбель. На ее боку рядком висели серебряные колокольчики, они дружно звякнули. Внезапно глаза Иды наполнились слезами. Ее поразила предупредительность мужа. Большинство мужчин не стали бы тратить время на подобные пустяки, предоставив женам самим собирать приданое для младенца. Она не купила колыбель, полагая, что Роджер захочет оставить старую, дабы продолжить традицию.

– Она прекрасна! – Ида повернулась и обняла его за шею. – Поистине прекрасна!

– Это новое начало. – Он ласково погладил ее округлившийся живот. – Для наших сыновей и дочерей. Они будут воспитаны в уважении к своему роду и семейному долгу, но никогда не будут связаны им по рукам и ногам, клянусь спасением своей души.

Роджер сощурился, и Ида не могла не заметить ударение на слове «наших». Она поняла, что это не просто подарок, чтобы порадовать ее. Это заявление о намерениях – символическая замена их прошлого будущим.

– Да, – энергично, со слезами на глазах кивнула она. – Они не будут связаны.

* * *

Ровно через год после свадьбы Ида лежала на большой кровати во Фрамлингеме и в муках давала жизнь ребенку. Хотя она уже знала, чего ожидать, это все равно было тяжелой и болезненной работой. Она исповедовалась и получила отпущение грехов на случай смерти родами, хотя повитухи, похоже, не сомневались, что все идет своим чередом. Опираясь спиной об одну из женщин, Ида тужилась что было силы. Она многие часы провела на коленях, моля Господа о милосердии, полная страха, что Он накажет ее за прелюбодеяние с Генрихом. А если маленький Уильям останется ее единственным живым ребенком?

– Ну вот и головка, – произнесла повивальная бабка, шуруя между бедрами Иды. – Теперь плечики.

Внезапно тембр ее голоса изменился.

– Осторожно, – предупредила она. – Осторожно, миледи, не тужьтесь!

– Что случилось? – Иду охватила паника.

– Ничего, миледи, ничего не случилось, просто не тужьтесь. Пуповина обмотала шею младенца, мы же не хотим ее затянуть…

Ида тяжело дышала с закрытыми глазами, борясь с почти неодолимым позывом потужиться. Пресвятая Богородица, святая Маргарита, только бы ребенок выжил. Только бы не погиб… Пожалуйста, пожалуйста!

Повивальная бабка кивнула Иде.

– Ну вот, освободился. Теперь тужьтесь, – приказала она, – но осторожно, миледи, легонько, как ветерок.

Ида повиновалась, и через мгновение женщина подняла в воздух синеватый комочек.

– Прекрасный мальчик, – сообщила она, вытирая рот и нос младенца, пока другая женщина перерезала пульсирующую пуповину. – Ну-ка, малыш, пора вдохнуть жизнь. Милостью Пресвятой Богородицы!

Держа ребенка за пятки, она резко шлепнула новорожденного по ягодицам, отчего он захныкал, а затем заорал. Звук, сперва прерывистый и неуверенный, набрал силу, когда повивальная бабка перевернула младенца вверх головой и отнесла к большому латунному тазу, который другая женщина наполнила теплой водой, сдобренной розовым маслом.

– С ним все в порядке? – Ида наблюдала за повивальной бабкой, вне себя от беспокойства.

– Да, миледи, – заверила женщина. – Сперва мы немного испугались, но все обошлось. – Она широко улыбнулась. – Замечательный маленький мужчина.

Женщина закончила омывать младенца и поднесла его Иде, завернув в теплое полотенце.

Ида побаивалась смотреть на ребенка, принимая его в объятия. Воспоминание о том, как она держала на руках своего первого новорожденного сына, было мучительно-ярким. Тогда Ида был напугана, изнурена и растеряна. Теперь ее переполняли другие, но не менее сложные чувства. Усталость повторилась, но к ней добавилось чувство вины из-за того, что случилось в прошлом. Ида испытывала облегчение и радость, родив Роджеру наследника, и свежую и нежную любовь, пронизанную страхом: она может оказаться недостаточно хорошей матерью и Господь, увидев это, накажет ее и снова лишит ребенка. Ей понадобилось собрать все свое мужество, чтобы взглянуть на новорожденного.

К счастью, ребенок мало напоминал своего единоутробного брата. В чертах его лица угадывался Роджер. Брови были тонкими ниточками светлого золота, а не четкими темными дугами, как у Уильяма. Иду переполнила любовь к сыну, горло сжалось от острой боли, а живот свела судорога. Мальчика назовут Гуго, традиционным именем сыновей Биго, и Ида прошептала это слово, обещая, что он ни в чем не будет нуждаться, насколько это в ее силах.

– Подите к милорду. – На ее ресницах сверкали алмазы слез. – Сообщите, что у него родился сын.

* * *

Испытывая тревогу, возбуждение и несомненную неловкость от вмешательства в женские дела, Роджер вошел в спальню. Последний месяц, ввиду приближения родов, он спал в отгороженном углу зала и управлял своими владениями из главной комнаты, чтобы Ида и женщины могли уединиться в опочивальне.

Он был как на иголках с тех пор, как начались роды. Прошло уже больше половины дня. Прежде он не ведал о том, что время может тянуться так долго и быть сущим наказанием. Он считал себя терпеливым и хладнокровным, но сейчас расхаживал по залу, словно зверь в клетке, и рявкал на людей, которые задавали совершенно безобидные вопросы. Когда на цыпочках вошла служанка и с улыбкой сообщила, что Ида благополучно разрешилась сыном, он оцепенел от облегчения.

Кошачье мяуканье младенца из новой золотистой дубовой колыбели неудержимо влекло его через комнату. Сын был распеленат и голеньким уложен на мягкую овчину чтобы Роджер мог осмотреть его собственными глазами и убедиться, что все на месте. Ребенок вопил и сучил крошечными ручками и ножками, словно пьяный плясун. Его лицо было красным, а все остальное – ярко-розовым. Оцепенение Роджера развеялось, будто дым на ветру.

– Прекрасный, здоровый мальчик, милорд, – улыбнулась повивальная бабка.

Роджер кивнул, не в силах говорить. Его распирало от гордости, ликования и осознания своей мужской силы. Теперь он мог спокойно смотреть Генриху в глаза.

Дама Сесили подняла ребенка, умело закутала его в льняную пеленку и теплое одеяльце и подала Роджеру. Сперва он пребывал в замешательстве. Затем, повинуясь инстинкту, о существовании которого и не подозревал, уложил хрупкое тельце себе на руку. Младенец вопросительно глянул ему в лицо, словно умудренный летами старец. Древний и новорожденный. Лицо его отца, его деда. Его самого и Иды. На мгновение Роджер увидел вереницу поколений, уходившую в далекое прошлое и неведомое будущее.

Нежно и осторожно он отнес ребенка к кровати. Ида сидела, опершись о взбитые подушки. Ее волосы были заново заплетены, и, хотя она выглядела усталой, глаза сверкали, а на губах играла улыбка. Роджер ласково поцеловал ее и сел на кровать.

– Служанки говорят, с вами все хорошо… – смущенно начал он.

– Да, милорд, – кивнула она, – хотя это нелегкое дело.

– Биго и де Тосни могут вами гордиться.

– Надеюсь. – Ида продолжала улыбаться, но глаза наполнились слезами.

– Никогда в этом не сомневайтесь. Вы подарили нам сына – еще одну причину бороться за наше будущее. – Внезапно испугавшись, он накрыл ее ладонь своей. – Ида?

– Мне говорили, это в порядке вещей, – надтреснуто рассмеялась она. – Женщины всегда плачут после родов. Настроение меняется каждую минуту. Позвольте подержать его.

Роджер осторожно протянул ей сына, а потом любовался, как Ида баюкает его. С ребенком на руках, опущенными ресницами в росе слез, в свободном голубом платье, она напоминала Мадонну. Возможно, эта мысль была нечестивой, но Роджер надеялся, что Господь поймет и простит его. Зачатие не было непорочным, но Ида – добродетельная жена.

– Я отправил весть вашему брату и моей матери, – произнес он. – Посыльный сообщит моим вассалам и аббатству в Эдмундсбери. Королю я тоже отправил гонца.

Внезапно в комнате повисло напряжение. Имя Генриха было подобно неглубокому и тонкому порезу, который заживает медленно и даже в столь радостных обстоятельствах способен вдруг заныть.

– Возможно, теперь, когда у нас есть наследник, он вернет мне отцовское имущество.

В голосе Роджера было больше надежды, чем веры. Более того, подумал он, все может обернуться совсем иначе. Генрих достаточно мелочен, чтобы лишить его милости теперь, когда род продлен.

Роджер оставался с Идой, пока она не поникла от усталости и повитуха не пробормотала вежливо, но твердо, что роженице нужно отдохнуть. Он предпочел бы остаться с женой и сыном, но знал, что рыцари ждут его, чтобы вместе открыть бочку доброго вина, припасенного специально для такого случая.

– Я зайду утром. – Он поцеловал жену и неохотно направился к двери.

На пороге Роджер обернулся и, увидев, как Ида целует головку ребенка, прежде чем отдать его повивальной бабке, ощутил всепоглощающую любовь.

Глава 21

Шпсуич, май 1183 года

Ида напевала Гуго песенку и смешила его, дуя на шею, когда Роджер влетел в спальню их дома в Ипсуиче. При виде мужа ее сердце забилось сильнее. Он сражался под знаменами Генриха за Узким морем и недавно вернулся домой. Служба сделала тело Роджера жестким и подтянутым, а походку – упругой. Ида ужасно скучала по мужу и даже сейчас с трудом выносила разлуку, хотя он всего лишь ушел на рассвете, чтобы обсудить дела с Александром, начальником гавани.

При виде отца Гуго заверещал и запрыгал на коленях Иды. С довольным и гордым видом Роджер поднял сына над головой. От такого обращения Гуго захихикал, и Роджер рассмеялся в ответ, прежде чем уложить малыша на сгиб руки и прижать к груди. Гуго немедленно схватил украшенный драгоценностями крест, который Роджер носил на шее, и с любопытством укусил молочными зубами. Затем отстранился, чуть покачивая головой и не сводя глаз с мерцающих алых камней, к которым тянулась ниточка слюны.

– Смотрю, малыш уже питает страсть к золоту, – усмехнулся Роджер.

– Он разбирается в цветах, как и я, – с нежностью ответила Ида. – Вы закончили свои дела?

– В основном да, но кое-что еще нужно уладить.

Роджер поцеловал Гуго в щеку, покружил его и протянул Эмме, румяной молодой няне.

– Присмотрите за ребенком, – приказал он. – Ида, возьмите плащ.

Слегка озадаченная, но улыбающаяся, Ида накинула плащ, взяла мужа под руку и вышла с ним на улицу. Под весенним солнцем река Оруэлл переливалась всеми оттенками зеленого, серого и голубого, и целая россыпь суденышек покачивалась на якорях у пристани. Команда балтийской галеры усердно выгружала мед, воск и бочонки с дегтем из Руси. Кроме того, моряки привезли меха бобра, соболя и волка. Была даже роскошная шкура белого медведя – большая редкость. Последняя очаровала Иду.

– У моего прапрадеда был плащ из такого меха. – Она коснулась толстой серебристо-кремовой шкуры. – Кажется, сейчас он принадлежит шотландскому королю. Моя двоюродная бабушка взяла его с собой, когда выходила замуж.

Роджер улыбнулся. Ида не придавала этому особого значения, но ее дальним родственником был Вильгельм Лев, король Шотландии.

– Хотели бы вы иметь подобную шкуру во Фрамлингеме? – спросил он.

Она украдкой посмотрела на него сквозь ресницы:

– Возможно, чтобы греть постель в самые холодные ночи.

Он обхватил ее за талию:

– Я знаю покрывало лучше, чем медвежья шкура.

– Я тоже, но иногда его нет под рукой. Впрочем, я предпочла бы сама накрыть нашу постель, – двусмысленно заметила Ида и погладила мужа по щеке – просто потому, что ей нравилось к нему прикасаться. – В конце концов, это часть удовольствия.

Роджер покраснел и хрипло засмеялся:

– Несомненно.

– Тогда, может, купим еще ткани и шелка для вышивания?

– Разве я могу отказать? – засмеялся громче Роджер.

Рука в руке они гуляли вдоль пристани, осматривая товары, выставленные на продажу. В городе имелись рынки, но многие судовладельцы приобретали право торговать прямо с корабля. У одного капитана нашелся африканский перец, Ида заставила капитана растереть образец в ступке. Она понюхала перец, попробовала самым кончиком языка и пообещала прислать камергера, чтобы обсудить количество и цену. Образец бургундского вина с галеры виноторговца смыл жжение от перца, и Роджер заказал три бочки. Сыну купили кольцо для детских зубов из слоновой кости на ленточке из алого шелка, а Роджеру – новую шляпу, подозрительно дешевую и при этом из роскошной ворсовой шерсти промежуточного оттенка между пурпурным и полуночно-синим. Ида получала огромное удовольствие, стоя рядом с мужем, убирая волосы с его лица и примеряя на него шляпу. Весь смысл был в прикосновениях, и, когда ее наконец устроило, под каким углом заломлена шляпа и как она выглядит на Роджере, Ида слегка запыхалась и разгорячилась.

Роджер сдержал обещание и купил хорошую фламандскую шерсть у капитана, прибывшего с грузом тканей, и ворох разноцветного шелка у другого торговца. Ида набросилась на шелк с восторженным воплем. Роджер усмехнулся, ему захотелось немедленно уложить жену в постель, которую они недавно обсуждали.

Однако по возвращении домой все романтические мысли вылетели у них из головы при виде коней, привязанных во дворе.

– Гости, – с любопытством и едва заметным беспокойством произнес Роджер, узнав аристократического черного коня с парчовым чепраком и серебряными подвесками на шлейке. – Это дядя Обри. Интересно, что ему надо.

* * *

Сидя с мрачным выражением лица в кресле-бочонке Роджера, Обри де Вер потер руки о колени:

– По-видимому, гонец от Ранульфа де Гланвиля еще не нашел вас?

– Как правило, де Гланвиль отправляет мне сообщения, только если тянуть больше невозможно, – покачал головой Роджер.

Его дядя поднял брови.

– Поскольку один из братьев юстициария женат на моей мачехе, а другой – комендант цитадели в Орфорде, не могу назвать нас закадычными друзьями, – пояснил Роджер.

Де Вер пристально посмотрел на него, но от комментариев воздержался.

– Вам следует знать, что де Гланвиль всполошил всю Англию, а графы Глостер и Лестер арестованы. – Его взгляд стал суровым. – Вам, племянник, следует быть настороже.

– Что? – изумленно уставился на него Роджер.

– Генрих Молодой восстал за Узким морем, – поморщился дядя. – Грабит церкви и усыпальницы, чтобы платить своим солдатам, и Лимузен в огне. Он убил двух отцовских герольдов, явившихся под флагом перемирия, а когда на переговоры прибыл сам король, солдаты-мальчишки прошили его плащ арбалетной стрелой. – Он скривился на слове «мальчишки», выразив им свои чувства, ведь молодому королю было уже почти тридцать лет. – То, что Генрих не ранен, – милость Божья. Он не хочет, чтобы мятеж перекинулся в Англию, как случилось в прошлый раз, и де Гланвиль получил право арестовывать всех, кто поднимет на него оружие. Учитывая, что было десять лет назад, король всего лишь осторожен.

Роджера затошнило от злости.

– Надеюсь, король не думает, что я способен восстать?

– Если бы думал, вы уже сидели бы в темнице, а ваши земли были бы конфискованы. – Лицо дяди было мрачным. – Считайте это простым советом: если вы хотите извлечь выгоду из происходящего и не пострадать, нужно держать глаза открытыми и быть настороже.

– Король – мой господин, и я буду служить ему что есть силы, как и прежде, – сухо ответил Роджер, чувствуя себя оскорбленным.

– Вы не слышали о восстании? Разговоры еще не дошли? – Де Вер указал на дверь. – Капитаны или моряки ничего не сказали?

– Ни словечка. Даже если король и его сыновья ссорятся за Узким морем, норовя отрезать друг другу уши, никто пока не пытался подкупить меня графством… Ни одна из сторон, что самое печальное. Возможно, юстициарию де Гланвилю стоит поискать блох в собственном матрасе, прежде чем осматривать мой.

– Де Гланвиль верен королю, – выразительно взглянул на него дядя. – Осмелюсь заметить, он осмотрит свой матрас весьма придирчиво, но не прилюдно.

– Да, – глубоко вздохнув, махнул рукой Роджер, примирившийся с происходящим. – Хорошо, милорд. Я буду присматривать за своими землями и предупрежу глав прибрежных деревень, чтобы были начеку.

Де Вер одобрительно кивнул и закатал рукава, словно готовясь приступить к работе, теперь, когда с разговорами было покончено.

– Ох и беспокойный же выводок! Видели, как птенцы в гнезде разевают рот, требуя куда больше пищи, чем родители способны запихнуть в их утробу? Таковы и сыновья Генриха. Сколько бы он ни дал, им все мало.

Роджер взглянул на собственного маленького сына, прильнувшего к груди Иды и сосредоточенно жующего зубное кольцо из слоновой кости.

– Возможно, это верно для птиц и королей, – ответил он, – но я клянусь перед Богом, что мои дети вырастут не такими, как у Генриха.

Ида прикусила губу и опустила глаза, уткнувшись носом в мягкие светлые волосики Гуго.

– Разве вы не сражаетесь с единокровными братьями за то, что принадлежит им? – с сарказмом улыбнулся де Вер.

– Нет, я сражаюсь с ними за то, что принадлежит мне, – неохотно засмеялся Роджер. – Ладно, вы поймали меня в мои собственные сети, но я все равно намерен стоять на своем. Наследник Генриха – тщеславный испорченный ребенок, который хочет получить весь мир на золоченом блюде и считает, что для этого достаточно приятной внешности и улыбки. Ричард видит отражение жизни в лезвии своего меча, Готфрид – вероломный змей, а Иоанн – молокосос, которому нравится поджигать кошкам хвосты и слушать, как они воют. Я не королевской крови, но справлюсь в десять раз лучше.

* * *

Закинув руки за голову, Роджер лежал на узкой кровати, которую его камергер устроил на возвышении в их доме у пристани. Занавеси отделяли его и Иду от других спящих в комнате. Его дядя, будучи важным гостем, получил в свое распоряжение главную спальню на верхнем этаже и хорошую большую кровать.

Ида положила ладонь на грудь Роджеру, накрыв пальцами треугольник кожи в расшнурованном вороте рубашки.

– Вы что-то притихли, – заметила она.

Он хмыкнул и опустил руку, чтобы погладить жену по волосам.

– Просто перевариваю новость, которую привез мой дядя.

– Король не обратится против вас… против нас.

Роджер уловил в ее голосе нотку беспокойства.

– Кто может знать, что король сделает, а чего нет? – кисло спросил он. – Генрих ценит меня, но не доверяет. Это совершенно очевидно. – Он нетерпеливо фыркнул. – Полагаю, мы в безопасности. Дядя прав, если бы Генрих хотел, он велел бы арестовать меня вместе с графами Глостером и Лестером, и де Гланвиль не замедлил бы исполнить подобный приказ.

– Мне жаль короля и жаль его сыновей. Я… – Ида осторожно потянула за волосы на его груди.

Роджер почувствовал, как ее горло сжалось от боли, и тоже напрягся, потому что знал, куда она клонит.

– Когда вы сказали, что Господь не позволит вам воспитать сыновей похожими на сыновей Генриха, я невольно подумала о… о всех его сыновьях.

– Ида, вы ничего не можете изменить, – глубоко вздохнул Роджер. – Король решил оставить мальчика себе, и это его окончательное решение, даже если неверное.

– Да, я знаю, знаю. – Она устроилась в объятиях мужа и прижалась лицом к его шее. – Но мое сердце болит… болит каждый день, хотя я поклялась не думать об этом.

– Так сосредоточьтесь на своем прекрасном сыне… которого я подарил вам и которого у вас никогда не отнимут. – Тон Роджера был резким, поскольку он и сам был уязвлен.

Ни за что бы не признался, что ревнует, поскольку это недостойно мужчины, но ревность снедала его каждый раз при мысли об отношениях Иды и Генриха.

– Я так и делаю, – дрожащим голосом ответила она. – Благодарю Господа за сына каждый день. Вы с ним – весь мой мир и мое утешение.

Роджер произнес эти слова в саду в тот день, когда они решили пожениться, и теперь пожалел об этом, потому что Ида забрала их и использовала на свое усмотрение. Утешение может быть как целительным зельем, так и заменой тому, что невозможно получить.

Повернувшись на бок, он медленно и ласково поцеловал жену. Распустил завязки на ее сорочке и стащил ее, как и свою рубашку, после чего занялся любовью со всепоглощающей нежностью. Ида страстно отвечала, сперва шепча, а затем выкрикивая имя мужа и прижимая его к себе. Двигаясь внутри ее, Роджер поклялся, что изгонит из жениной головы все мысли о Генрихе, все воспоминания ее тела о чужих прикосновениях. Останется только он.

Глава 22

Гринвич, Лондон, конец июня 1183 года

Теплый ветерок подернул рябью воды Темзы, ласково покачивая палубную барку стоявшую на швартовах у пристани. Дальше по реке галеры, нефы[24], рыбацкие лодки и баржи всех размеров поднимались к лондонским верфям или спускались к устью и открытому морю. Застегивая легкий летний плащ, Ида наблюдала, как округлая белая галера с красной полосой торопится к городу. Они с Роджером прибыли в Гринвич на похороны Уокелина, мужа Юлианы, скончавшегося от удара. Сейчас они готовились вернуться в свой лондонский дом, на Фрайди-стрит.

– Тонкое полотно из Камбре. – Юлиана кивнула на корабль, щуря серые глаза, чтобы лучше видеть. – Возможно, также специи и мыло.

Ида взглянула на свекровь. Юлиана была безмятежна. Казалось, ее почти не тронула кончина второго мужа. Она исполняла свой долг по отношению к нему, когда он был жив, и проследила, чтобы его достойно похоронили, но эти похороны, похоже, оставили меньше ряби на поверхности ее жизни, чем ветерок – на поверхности реки. По мимолетным упоминаниям и общей атмосфере Ида заключила, что свекровь не испытывала ничего, кроме отвращения и презрения, к своему первому мужу, отцу Роджера, и покорного безразличия ко второму, с которым у нее было мало общего. Более того, она собиралась уплатить в казну штраф в сто марок, чтобы избегнуть необходимости в третий раз выйти замуж против собственной воли. Она хотела вернуться в Доверкорт, во вдовье поместье, и жить там в свое удовольствие, никому не угождая.

– Откуда вы знаете, что он везет? – с любопытством спросила Ида.

Вода разбегалась от носа белого корабля серебристыми оборками.

– Это «Сент-Фуа», Уокелин иногда вел дела с его владельцем, – ответила Юлиана. – Такие корабли всегда везут груз новостей, не менее ценных, чем ткани и краски.

– Тогда я надеюсь, что это хорошие новости. – Ида задумчиво посмотрела на Роджера, разговаривавшего со своими рыцарями.

За последний месяц они почти ничего не слышали о восстании Генриха Молодого. Похоже, он продолжал бросать вызовы отцу на каждом шагу и грабить усыпальницы и монастыри, чтобы заплатить своим наемникам. Кроме того, поговаривали, что он упросил Уильяма Маршала принять командование его войсками, словно скандал и изгнание были пустяками, забыть которые так же легко, как смахнуть пушинку с котты. Ида не понимала, почему Уильям согласился служить подобному господину.

– Он поступает так, как должен, – сказал ей Роджер однажды вечером, сидя у огня. – Верность Маршала принадлежит сюзерену, которому он присягнул, а поскольку его сюзерен – молодой король, честь обязывает его откликнуться на зов. Все мы рано или поздно оказываемся в подобном положении. Нас ведет дорога, которую мы выбираем. Кто-то может посчитать такую честность безумием, но все восхищаются мужеством, необходимым, чтобы стоять на своем.

Ида заново осознала, насколько основополагающим является понятие чести для характера самого Роджера. Говоря о судьбе Уильяма Маршала, он не кривил душой. Не нужно было спрашивать, как поступил бы он сам, – она знала ответ, и в ее сердце трепетали гордость и тревога.

Юлиана вернула мысли Иды к настоящему, заметив:

– Отрадно думать, что сейчас в Англии царит мир. Глостер и Лестер арестованы, и у мятежников нет вожака; кроме того, люди менее склонны следовать за молодым королем после всего, что случилось.

– Единокровные братья моего супруга поддерживают его.

– Вполне в их духе! – презрительно фыркнула Юлиана.

– Роджер говорит, что юстициарий их удержит, поскольку они скованы семейными узами.

– Много же ему с того толку. – Взгляд Юлианы внезапно стал жестким. – Мой сын будет графом Норфолком. Это его право по рождению.

Роджер закончил беседовать с людьми, подошел попрощаться с матерью и, нежно обняв, поцеловал в щеку. Расточая обещания вскорости навестить ее, он помог Иде подняться на барку, застеленную коврами и подушками. Когда четыре гребца вывели судно на стрежень, Ида забрала Гуго у няни, уложила к себе на колени и укутала плащом, чтобы защитить от свежего речного бриза. Она напевала, пока малыш не заснул.

У Роджера в горле встал комок, когда Ида наклонилась над сыном, чтобы поцеловать его в макушку и погладить по лбу. В его детстве ничего подобного не было. Возможно, мать и ласкала его, но Роджер был слишком мал, чтобы запомнить. В его воспоминаниях царили разлука и утрата. Он помнил только, как из-под него выхватили уютное гнездо и заменили колючками.

Ида подняла глаза, заметила жадный взгляд мужа и ослепительно улыбнулась, отчего он еще острее ощутил пустоту потерянных лет и пообещал себе, что его сын никогда не будет так обездолен.

* * *

Вернувшись в свой лондонский дом, Роджер отлучился, чтобы поговорить с управляющим насчет ведения дел, и Ида уложила Гуго досыпать в колыбель. Наказав Эмме присматривать за ребенком, она вынесла шитье на яркое летнее солнце и села на скамейку у двери в зал.

Она едва успела вдеть нитку в иголку когда на конный двор вошел мужчина в сопровождении оруженосца с вьючным мулом. Ида отложила шитье и поспешила поприветствовать его:

– Мессир Маршал! – Она протянула руку стараясь вложить в голос побольше приятного удивления и поменьше тревоги.

Несомненно, он должен быть с молодым королем. Но его присутствие может оказаться опасным для нее и Роджера.

Маршал заморгал, глядя на Иду, отчего стало ясно, что он не замечал ее присутствия, пока она не заговорила. Однако он немедленно исправился и склонился над ее рукой:

– Леди Биго…

Его лицо было кирпичным благодаря лету, проведенному в седле. Солнце позолотило пряди темно-каштановых волос. Уильям Маршал должен был казаться воплощенным здоровьем, но выглядел мрачным… да что там, загнанным, с впалыми щеками и темными кругами у глаз.

– Рада вас видеть, – произнесла она. – Войдите и утолите жажду. Вы останетесь на ужин?

Он мгновение помедлил, словно колеблясь, и кивнул:

– Благодарю, миледи. Вы очень добры.

– Возможно, вы также нуждаетесь в крыше над головой? Не хочу показаться невежливой, но, похоже, вы проделали дальний путь.

– Да, миледи, – прищурился Маршал, – и мой путь еще не закончен, но сегодня я намерен переночевать у храмовников. Я явился, чтобы просить вашего мужа о милости.

Это прозвучало зловеще, но Ида сумела скрыть волнение. Она велела служанкам приготовить для гостя ванну и чистую одежду. Отправив мальчика за Роджером, отвела Уильяма в зал, усадила у окна и сама принесла ему вина.

– Не судите нас строго, – попросила она. – Мы только что вернулись с похорон мужа моей свекрови.

Его лицо исказилось.

– Мне очень жаль, леди Биго. Упокой Господь его душу. Я тоже… – Он осекся и взглянул на дверь, поскольку прибыл Роджер.

Ида увидела, что ее муж тоже заметил состояние Уильяма и мгновение помедлил, прежде чем броситься к нему.

– Добро пожаловать! – Роджер обнялся с гостем. – Я думал, вы заняты в Лимузене.

– Молодой король, мой господин и сын короля Генриха, скончался от кровавого поноса, – тихо произнес Уильям. – Вскоре городские колокола сообщат эту весть всем и каждому. Я направляюсь к королеве в Солсбери, а затем к своему брату в Хэмстед, после чего отплываю в Иерусалим. – Он мрачно взглянул на Роджера. – Я дал молодому королю клятву на смертном одре, что положу его плащ у Гроба Господня.

Ида обменялась с Роджером потрясенными взглядами. Голос Уильяма Маршала был ровным, как всегда. Он сохранял хладнокровие, но Ида не могла не задаваться вопросом, чего ему это стоило. В ее голове возник образ молодого человека, которого она в последний раз видела больше года назад, будучи новобрачной. Красивый и высокомерный, властелин мира. И невероятно очаровательный – с теми, кого хотел очаровать. Сын Генриха. Старший из живых сыновей Генриха. Она сжала губы.

– Упокой Господь его душу, – перекрестился Роджер. – Я велю своему священнику молиться за него и устроить бдение.

Уильям склонил голову.

– Благодарю, – с достоинством произнес он. – Мне предстоит собственное покаяние и искупление ради блага его души и моей, а искупить нужно многое. Я явился узнать, нет ли у вас лошадей, которых вы готовы отпустить со мной в путешествие. Король арестовал моих коней, а мул взят в аренду, и его необходимо вернуть.

– Можете взять из конюшни гнедого мерина, – жестом указал Роджер. – Он хорошо отдохнул и крепко сложен. Поступь у него ровная, а характер – спокойный. Найдется и дюжая вьючная лошадь – гнедая с белой передней ногой.

Ида хорошо изучила манеры и интонации Роджера – едва заметные жесты, которые его выдавали. Внешне он разыгрывал любезного хозяина, но она видела, что в глубине души он осмысливает новость и решает, как отреагировать. Гнедой мерин был его любимым скакуном. Предложить его Уильяму Маршалу и, возможно, больше никогда не увидеть – щедрый дар, который лучше слов говорил о том, насколько Роджер ценил этого человека.

– Спасибо, – ответил Уильям с прямой и искренней простотой. – Я не забуду ваше великодушие.

Вошел слуга и пробормотал, что ванна готова. Ида отвела Уильяма в комнату и воспользовалась отсутствием Роджера, чтобы спросить, как король отреагировал на весть о смерти старшего сына – Генрих горюет, миледи, но не прилюдно. Он лишился взрослого сына, и это ужасно. Его также мучает то, что мой молодой господин погиб, когда они были в ссоре, чужими людьми. – Лицо Маршала стало печальным и задумчивым. – Столь многие тоскуют по объятиям! И сколько лишних слов говорится вместо нужных, расширяя брешь между людьми!

Ида сглотнула, не в силах ответить, потому что его речи пробудили боль в ее груди. Пробормотав, что нужно проведать сына, она оставила Уильяма одного.

Гуго уже проснулся и радостно заухал, когда мать склонилась над колыбелью. Ида подняла сына и судорожно прижала к себе, хотя его пеленки были мокрыми. Обнимая Гуго, она также обнимала беззащитного маленького мальчика, которого оставила под опекой Генриха. Генриха, чьи сыновья тосковали по объятиям и ласковым словам.

* * *

– Что вы намерены делать по возвращении? – спросил Роджер у Уильяма за ужином из жареной дичи, сладкой пшеничной каши и листьев салата, нарванных на огороде, с острой клубничной заправкой.

Ванна, чистая одежда и возможность собраться с силами преобразили гостя. Его лицо уже не было таким измученным, а с плеч словно свалилась часть бремени.

Уильям отложил нож:

– Я связан клятвой: если я переживу путешествие, то вернусь к королю и сообщу ему что положил плащ моего молодого господина у Гроба Господня. Генрих обещал найти мне место при дворе, а дальше будет видно. Что бы ни уготовил для меня Господь, быть по сему. – С задумчивым лицом он поднял кубок. – Многое предстоит загладить… и многое обдумать. Когда смерть проходит рядом, больше ценишь жизнь.

Роджер мрачно кивнул в знак согласия. Вернувшись с похорон отчима и услышав новость о смерти молодого короля, он пришел в задумчивое расположение духа и остро осознал течение