/ / Language: Русский / Genre:love_history

Сокровища короля

Элизабет Чедвик

Этот роман переносит нас в Англию XIII века. Исторический фон, что всегда отличает произведения Э. Чедвик, расцвечен яркими деталями; характеры персонажей выписаны живо и достоверно; интрига почти детективная… «Сокровища короля», десятый роман знаменитой английской писательницы, – большая творческая удача автора.

Элизабет Чедвик

Сокровища короля

Глава 1

Линкольн, весна 1216 года

Стояло восхитительное майское утро. В природе царили покой, идиллия, гармония. А в доме Эдварда Уивера в Линкольне бушевал ураган.

– Не пойду! – кричала отчиму Мириэл. – Не пойду в монастырь. И ты меня не заставишь. Все равно сбегу. Клянусь!

Светлые глаза Найджела Фуллера налились кровью. Расставив широко ноги, он принял угрожающую позу.

– Теперь я – глава семьи и непослушания не потерплю. Слишком долго здесь потакали твоему бесстыдному своеволию!

– Ты всегда хотел избавиться от меня, только и мечтаешь об этом с тех пор, как женился на маме! – воскликнула Мириэл. – Едва похоронили дедушку, а ты уже за свое. – Она презрительно вскинула голову. – Таким, как он, ты все равно никогда не станешь. Этот дом так и будут называть домом Эдварда, даже после твоей смерти.

Мириэл поняла, что сказала лишнее. Найджел взревел, занося над ней кулак. Она увернулась от удара и схватила прялку из корзины у очага.

– Не смей прикасаться ко мне! – Она попыталась сглотнуть слюну, но в горле пересохло от страха.

Теперь, когда рядом не было дедушки, защищавшего ее от гнева отчима, наказание казалось неизбежным. Мириэл ткнула его прялкой в рыхлое брюхо. Он отскочил, и она кинулась к выходу. Грузность не помешала Найджелу проявить проворство. Прежде чем она успела отодвинуть щеколду, он схватил ее за толстую рыжеватую косу и рывком вытянул на середину комнаты.

Мириэл ударила отчима прялкой, но он вырвал орудие у нее из рук и отшвырнул в сторону. Тыльной стороной мясистой ладони он хлестнул ее по лицу, распоров кожу на виске золотой печаткой. Мириэл пыталась отбиваться, но Найджел крепко держал ее за волосы. Она царапалась, кусалась, как собака, пока не ощутила на зубах соленый вкус крови. Найджел взвыл и вновь ударил ее. У девушки потемнело в глазах, ноги подкосились, но грубая мужская рука, державшая ее за косу, не позволяла упасть.

– И не вздумай мне перечить! – пыхтел Найджел. – Нравится тебе это или нет, завтра ты отправишься в монастырь святой Екатерины!

– Ни за что! – огрызнулась Мириэл, продолжая упрямо настаивать на своем. Теперь она могла только дерзить. Пусть уж лучше убьет ее: она скорее умрет, чем покорится.

Вдруг затрещали языки разгорающегося пламени, и в комнате запахло паленой шерстью. Отброшенная прялка, одним концом угодившая в очаг, была охвачена огнем, уже подобравшимся к стоявшей поблизости корзине с немытой шерстью. В отворившуюся дверь ворвался свежий воздух, и комната внезапно наполнилась грязным удушающим дымом. Пламя метнулось к стропилам.

Бранясь и ревя, словно взбесившийся медведь, Найджел швырнул Мириэл на пол, изо всей силы пнул ее под ребра и, схватив с сундука бутыль с вином, выплеснул ее содержимое на пылающую корзину с шерстью.

Открылась дверь, в комнату заглянула женщина. Ома испуганно вскрикнула и кинулась за ведром с водой. Отовсюду уже сбегались на пожар с накидками и метлами другие домочадцы.

Мириэл зажмурилась, пытаясь воздействовать на гное затуманенное сознание: ей хотелось полного беспамятства. Однако и это желание, как и все остальное к се жизни, сколько она ни старалась, не подчинилось ее воле. Хотя отчим почти исчез в клубах дыма, но ведь на самом-то деле он никуда не делся.

– Это все дочь твоя натворила! – услышала она рычащий голос Найджела, обращавшегося к ее матери. – Наглая, сумасбродная ведьма. Теперь видишь, к чему привело сюсюканье Эдварда? Ее следовало поместить в монастырь в тот же день, когда она появилась на свет!

– Да, Найджел.

От боли и досады на мать, покорно соглашавшуюся с отчимом, у Мириэл задергались веки: ясно, что мать не осмелилась бы возразить мужчине даже ради спасения собственной жизни. В представлении Аннет Фуллер миром правят мужчины, их распоряжения и оценки не подлежат обсуждению.

– Под этой крышей ей больше нет места. Пусть переночует в сарае, под запором, и на рассвете чтоб духу ее здесь не было.

– Хорошо, Найджел, – как всегда смиренно отозвалась ее мать. Мириэл показалось, что та чуть замешкалась, прежде чем дать ответ, но, видимо, она просто приняла желаемое за действительное. Девушка услышала тяжелое дыхание остановившегося возле нее отчима.

– Надеюсь, ради твоего же блага, монахини разглядят в твоей душе что-нибудь достойное спасения. Видит Бог, они обречены на неблагодарный труд. – Он со злостью пнул ее носком башмака. – Не притворяйся, лживая тварь. Я знаю, ты слышишь меня.

Мириэл хотела показать отчиму язык, но сдержалась, продолжая неподвижно лежать. Пусть она потерпела поражение, но правоту его подтверждать не намерена. Такого удовольствия она ему не доставит.

Под ногами Найджела захрустел тростник, устилавший пол, – он направился к выходу. Щелкнув пальцами, он произнес:

– Чтобы к моему возвращению комната блестела.

– Хорошо, Найджел.

– А она пусть больше не попадается мне на глаза.

Хлопнула дверь. На мгновение все стихло, а в следующую минуту послышалась возня служанок, раскудахтавшихся при виде беспорядка в комнате, словно переполошившиеся наседки. Мириэл со стоном открыла глаза и, поморщившись, заморгала – один глаз ее заплыл от удара и горел. На беленых стенах темнели широкие полосы копоти, от плетеной корзины остался лишь дырявый каркас из почерневших прутьев, в нос бил смрад горелой шерсти.

– О, Мириэл, что же ты наделала? – посетовала ее мать, сердито качая головой. Аннет Фуллер было тридцать три года. Свои вьющиеся рыжевато-каштановые волосы, такие же, как у дочери, она благопристойно прятала под платок – головной убор замужних женщин. Природа наделила ее ясными серыми глазами и тонкими изящными чертами лица, которые очень редко озаряла улыбка.

– Ничего. – Мириэл шмыгнула носом и села. В голове стучало, каждый вздох отдавался острой болью. – Он сам устроил пожар, а я, как всегда, виновата. Он меня ненавидит.

– Вовсе нет, – мягко возразила Аннет. Подойдя к ведру, стоявшему возле обуглившейся корзины, она смочила в воде и отжала льняное полотенце. – Твой отец желает тебе только добра.

– Он мне не отец, – сердито отозвалась Мириэл. Об ее настоящем отце в доме старались не упоминать. Все, что она знала о нем, она почерпнула из подслушанной болтовни слуг и случайных обмолвок дедушки. Судя по их словам, ее отец был менестрелем, бродячим певцом. На пути своих странствий он повстречал четырнадцатилетнюю дочь богатого суконщика, соблазнил ее, лишил невинности и снова отправился в дорогу задолго до того, как у той начал округляться живот. Именно от него Мириэл унаследовала хрупкое телосложение, высокий рост и золотисто-карие глаза. Аннет вздохнула и опять принялась выкручивать полотенце, пока костяшки пальцев не побелели.

– По закону – отец. – Она опустилась на колени возле дочери и приложила мокрое полотенце к ссадине на виске. – Не прекословь ему, дитя мое. Мужчина в своем доме должен сознавать себя полным хозяином. Удивительно, что он раньше тебя не выпорол.

У возмущенной Мириэл заскрежетали зубы.

– Прежде хозяином здесь был дедушка, но он никогда меня не бил, – с надсадой в голосе выдавила она – к горлу вдруг подступили слезы. Чтобы не расплакаться, Мириэл стиснула в складках платья кулаки. Да, некстати она вспомнила дедушку. В памяти всплыло его суровое морщинистое лицо. Он был строг и требователен, но справедлив. И он любил ее. В этом все дело.

Мать, поджав губы, продолжала обрабатывать ссадину.

– Твой дедушка был стар.

– Ты хочешь сказать, что он бил бы меня, будь он помоложе? – презрительно бросила Мириэл.

Аннет отняла полотенце от лица дочери и, поднявшись с колен, села на корточки.

– Я хочу сказать, что с тобой он был слишком мягок. – Ее голос не изменился, но тон стал жестким. – Потакал тебе, когда надлежало проявить твердость. Ты вила из него веревки. Получала все, что хотела.

Ревность и обида, прозвучавшие в словах матери, не удивили Мириэл. Об этих чувствах, доселе скрытых, она догадывалась давно, но только сейчас осознала всю глубину их и горечь. Когда тебя любят, тебе нет дела до чужих переживаний.

– Значит, и ты хочешь отправить меня в монастырь, – прошептала девушка, вдруг с ужасом подумав, что, возможно, изначально мысль о монастыре возникла у ее матери.

– Так будет лучше для всех, – сухо ответила Аннет, отводя взгляд. – Тебя давно, пока ты совсем не распустилась, следовало определить к монахиням святой Екатерины.

– Но я не желаю быть монахиней! – Мириэл схватилась за ноющие ребра и стала раскачиваться, чтобы успокоить боль.

– А чего ты хочешь? – Серые глаза матери были холодны как лед. – Остаться здесь?

Мириэл уныло мотнула головой. Три месяца назад, когда дедушка был в добром здравии и пользовался в доме непререкаемым авторитетом, у нее бы и мысли не возникло о том, чтобы куда-то уйти.

– Конечно, нет, – хмуро согласилась Аннет. – Иначе тут вообще жизни не будет. Рано или поздно Найджел убьет тебя, я его хорошо понимаю. – Она глянула на полотенце и аккуратно сложила его. – Мы могли бы подыскать тебе мужа, но кто тебя возьмет, с таким-то характером, без большого приданого? – Она неодобрительно фыркнула. – И даже если найдется мужчина, который согласится сочетаться с тобой браком, где гарантия, что ты станешь ему хорошей женой и не опозоришь наш род?

– Как опозорила ты, родив меня? – съязвила Мириэл и отпрянула от матери, резко вскинувшей руку. Однако пощечины не последовало. Аннет опустила руку и сжала ее в кулак, захватив подол платья. Стиснув зубы, она обратила взгляд на тускло поблескивающее на пальце обручальное кольцо. От напряжения лицевых мышц четче обозначились тонкие морщинки между носом и губами – первые признаки старения.

– Да, – наконец промолвила она, – как опозорила я, родив тебя. Я была слишком молода, слишком наивна, чтобы разглядеть в твоем отце подлеца, каковым он и был на самом деле. Наградив меня тобой, он погубил мою жизнь. Спасибо, Господь не оставил меня, и по прошествии долгих лет бесчестья и горя я нашла хорошего человека, вернув себе право смотреть людям в глаза. – Аннет пристально посмотрела на дочь. – И я не позволю, чтобы ты своими капризами поставила под угрозу мое будущее. – Она резко выпрямилась. – Ладно, хватит об этом. Нечего попусту тратить время. – Ее взгляд метнулся к двум женщинам, убиравшим обуглившийся тростник у почерневшего очага. Они работали к ним спиной, но наверняка слышали весь разговор. К ночи о скандальном происшествии будет знать весь город.

– Встать можешь?

Мириэл кивнула и с трудом поднялась с пола. Ее тошнило, голова раскалывалась. Она расправила складки на платье. Оно было сшито из тончайшей английской шерсти цвета спелой сливы, изготовленной на фламандском станке в мастерской ее дедушки. Неужели ей придется променять эту роскошь на грубый невзрачный балахон послушницы? Как внучка Эдварда Уивера она привыкла носить самые модные платья, сшитые из лучших тканей.

– Пойдем. – Аннет взяла дочь за руку и повела к выходу. – Слышала, что сказал отчим? Он больше не желает видеть тебя в этом доме.

– И ты тоже, – дрогнувшим голосом проронила Мириэл.

– В данный момент нет, – безжалостно отозвалась Аннет.

Сарай – прочное каменное строение с массивными дубовыми дверями и слуховым окном с закрытыми ставнями – стоял напротив жилого дома в другой стороне двора. Сюда сносили мешки с шерстью, предназначенной для дальнейшей обработки – сортировки, чесания и сучения. Сейчас сарай пустовал, поскольку сезон стрижки овец еще только начался. Лишь в дальнем углу громоздилась небольшая груда руна.

Мириэл услышала, как загремел задвигаемый деревянный засов и в замке со скрежетом повернулся большой железный ключ. Потирая плечи, она побрела на середину помещения. На утрамбованной земляной пол падали редкие лучики света, сочившегося сквозь щели в ставнях. Хотя шерсти было мало, в сарае стоял крепкий аммиачный дух, которым за тридцать лет использования пропитались его стены. Едкий запах успокаивающе подействовал на Мириэл. Вспомнился дедушка: его белая борода на ощупь была как руно, а одежда всегда пахла овцами.

Мириэл пошла вдоль стен, водя пальцами по твердому камню, как это она часто делала в детстве, тенью следуя за дедушкой. Она всюду ходила за ним по пятам, засыпая вопросами, которые он выслушивал в неодобрительном молчании, но, в конце концов, не выдерживал, разражался хохотом и удовлетворял ее любопытство. Дедушке льстило, что внучка проявляет столь восторженный интерес к делу его жизни, и Мириэл год за годом, сначала у него на коленях, затем заглядывая ему через плечо, познавала ткацкое ремесло, пока не научилась всему, что умел он сам, хотя, разумеется, ей недоставало его опыта и сноровки. Да что толку?

У Мириэл к горлу подкатил комок. Она сняла со стены клочок шерсти и пропустила его меж пальцев, определив по длине волокон, что руно сострижено с овцы шотландской породы. Ее дедушка, Эдвард Уивер, умер, и его место занял Найджел Фуллер, который стал управлять усадьбой, словно петух на навозной куче. Он считал, что ей не место в мастерских или возле сукновальной машины, как и ему негоже подметать пол или мыть за собой посуду. По его глубокому убеждению, жизнь отвела мужчинам и женщинам разные ниши, и, кроме как ночью, они не должны воссоединяться, да и тогда хозяином остается мужчина.

Мириэл приблизилась к груде руна в углу. Пятьсот мешков доставили сюда из монастыря святой Екатерины, обители, куда ее отправляют в пожизненное заточение, чтобы она не мозолила родным глаза, не путалась у них под ногами, а главное, не доставляла неприятностей. Монахини всегда рано проводили стрижку шерсти. Дедушка шутливо называл начало сезона стрижки овец днем святой Екатерины, хотя по календарю ее праздник был только в ноябре.

Их семья давно и успешно вела дела с монастырем святой Екатерины. Родная сестра дедушки, родившаяся с ним в один день и умершая два года назад, до самой своей смерти выполняла в монастыре обязанности ризничего; одна их дальняя родственница, ныне настоятельница бенедектинской обители неподалеку от Линкольна, принимала там постриг. Очередную послушницу из семьи Уиверов в монастыре примут с распростертыми объятиями. И мать настоятельница несколько раз намекала на это дедушке, но тот, внимая мольбам внучки, оставлял ее предложения без ответа. Однако Найджел рассуждал иначе. Мать Мириэл, будучи женщиной молодой и здоровой, могла выносить целое поколение его собственных детей, так зачем же обременять себя незаконнорожденной дочерью какого-то проходимца?

Мириэл устроила для себя уютное гнездышко в ворохе вонючей жирноватой шерсти и легла, свернувшись клубочком. Раз уж ей придется с утра до ночи ползать на коленях в холодной часовне, она станет молить Бога, чтобы он наслал мор на стада отчима.

– Мор, мор, мор, – бубнила она сквозь зубы как заклинание. В конце концов, слова потонули во всхлипе, и она разрыдалась.

С наступлением вечера свет сквозь щели перестал проникать, и Мириэл окутала темнота. Никто не принес ей еды или питья, никто не попытался утешить. Лишь раз снаружи дернулся засов, когда кто-то пришел проверить, крепко ли заперта дверь. Затем она услышала шорох удаляющихся в сторону дома шагов. Мириэл – хрупкая фигурка, затерявшаяся в глубине огромного сарая, – закрыла глаза, ища забытья во сне.

Глава 2

Восточное побережье Англии, октябрь 1216 года

Из-за густого белого тумана уже в шаге от повозки ничего нельзя было разглядеть. Николас де Кан был уверен, что затеряется в обволакивающей пелене, как блоха в одеяле, если сумеет выпутаться из пеньковых веревок, стягивающих его запястья и лодыжки. Люди, к которым он попал в плен, не станут тратить драгоценное время на его поиски. Несмотря на все его связи, он для них – мелкая рыбешка, пойманная в сеть так, на всякий случай – вдруг пригодится.

Что ж, он их разочарует, ибо они уже забрали все ценности, что у него были: дряхлеющую лошадь, ржавую кольчугу и довольно приличный старый меч, доставшийся ему в наследство от отца. Без доспехов и коня он – обычный молодой человек двадцати трех лет от роду, не имеющий родственников, которые могли бы внести за него выкуп, да и вообще не имеющий ничего за душой, кроме ненависти к королю Иоанну, [1]разорившему и уничтожившему семью Канов.

Николас попробовал зубами развязать узлы, но веревка не поддалась: его поработители хорошо знали свое дело. Неудача его не расстроила, и, поскольку заняться все равно было нечем, он повторил попытку. Вокруг в клубах надвинувшегося с моря тумана вырисовывались неясные очертания других повозок и группы вьючных пони. В нос бил соленый запах илистых наносов, хотя ни воды, ни береговой полосы Николас не видел.

Ночь они провели на берегу реки Уэлстрим у селения Кросс-Киз, а поутру, пока не начался прилив, приготовились пересечь туманный залив Уош. Переправляться решили в самом узком месте.

– Не развяжешь, парень, не старайся, – беззлобно бросил ему возница Аларик, неожиданно выступая из тумана. Его шерстяной капюшон заиндевел, в бороде искрились прозрачные капли. – Я свое дело знаю. Скольких цыплят перевязал на своем веку! – Осмотрев по-хозяйски повозку, он забрался на козлы и взмахнул вожжами.

– Что ж, хоть попытаюсь, – весело отозвался Николас, понимая, что не следует грубить приставленному к нему охраннику. Тот оказался по-своему порядочным человеком: позволил Николасу оставить свой плащ, защищавший его от холода, а утром угостил горячей похлебкой и элем, хотя вовсе не был обязан кормить пленника.

– Ну и дурак. – Аларик глянул на Николаса и рукавом почесал нос – Нам нет нужды гоняться за тобой с луками и собаками. Моргнуть не успеешь, как уйдешь под зыбун.

Николас пожал плечами.

– Если эта дорога так опасна, зачем же вы потащились по ней обозом? Ехали бы кружным путем, как король Иоанн и остальные войска.

– Опасности никакой нет, если знаешь, куда идешь, – угрюмо ответил Аларик. – Здесь проложена гать, и с нами проводник. Хоть и медленно двигаемся, все одно к ночи доберемся до Суайнсхедского аббатства почитай вместе с авангардом. – Устремив взгляд на дорогу, он цокнул языком, подавая знак лошади, и повозка рывком тронулась с места.

Николас откинулся на мешки с зерном – такой же груз, как и он сам. Пристально всматриваясь в туман, он различил едва заметные силуэты ступающих следом вьючных пони, груженных сундуками и корзинами. Пар, вырывавшийся из лошадиных ноздрей, смешивался с плывущим туманом. Возле пони маячила темная тень погонщика в широкополой шляпе и тяжелой накидке.

Если в обозе и были другие пленники, то Николас их не видел. Да, собственно, и сам он попал в плен по чистой случайности. Конь его потерял подкову, и ему пришлось заехать в кузницу на линкольнской дороге, где его и схватили солдаты Иоанна, решив, что он беглый мятежник, принимавший участие в неудавшейся осаде Линкольна. Николаса повезли в Линн, где находился Иоанн, но, когда они туда прибыли, выяснилось, что король уже выехал в Уисбич, держа путь на Суайнсхед, поэтому пленника швырнули в повозку, намереваясь допросить его при первом удобном случае.

Николас, наслышанный о методах королевских наемников, не имел желания присутствовать на собственном допросе. Он считал, что раскаленную кочергу можно сунуть в очаг, но не в человеческое тело. К тому же он дал себе клятву, что доживет до девяноста лет и умрет в своей постели.

Он вновь принялся распутывать узел, но прочная веревка только глубже врезалась в кожу, оставляя на ней багровые рубцы. Повозка громыхала на гати – узенькой тропе, проложенной посреди вязкого ила. Когда начнется прилив, гать исчезнет под ледяной водой Северного моря.

Николас старался не думать о серых водных просторах, притаившихся за горизонтом. Он родился под шум волн, разбивающихся о мол, и ходить под парусом научился раньше, чем сумел сделать первые шаги. Море вошло в его плоть и кровь. Он любил его и глубоко почитал.

Ближе к полудню туман немного рассеялся, сквозь его пелену пробились лучи дымчато-белого солнца, но Николас знал, что это ненадолго. Через несколько часов причудливые клочья сомкнутся, сгустятся, и их накроет сумеречный полог.

Аларик насвистывал сквозь зубы, – и для того, чтобы подбодрить себя, и просто в силу своего неунывающего характера, предположил Николас. Юноша привстал на коленях, бросая взгляд за повозку, но, хоть солнце и проредило туманную завесу, увидел он мало: искрящийся бурый берег, усеянный чайками и сорочами, выискивающими в иле крабов. От берега тянулись в глубь суши серовато-коричневые болота, сливающиеся с серой полупрозрачной дымкой.

Обоз Иоанна был немногим красочнее. Ни головы обоза, ни конца его не было видно, но, из того, что Николасу удалось заметить раньше, он сделал вывод, что колонна растянулась мили на две. Вместе с запасами продовольствия для армии через дельту перевозили все «хозяйство» Иоанна, включая деньги на выплату жалованья солдатам, а также драгоценности и парадные наряды королевского двора.

Николас перевел взгляд на свои связанные руки и поморщился. Да, на большее благополучие рассчитывать не приходится. Все его богатство – одежда, что сейчас на нем, а впереди ждет виселица. Его намерены казнить по обвинению в измене, хотя на самом деле предательство совершил король Иоанн, а не де Кан.

Туман сгущался, свинцовым облаком затягивая залив. Они проехали, должно быть, уже половину пути, когда повозка вдруг дернулась и остановилась. Аларик чертыхнулся. От толчка Николас повалился на бок. Перевернувшись на спину, он ползком подобрался к мешкам с зерном и выпрямился. Сзади, окутанные паром от собственного дыхания, клубившимся, словно космы злой колдуньи, сбились в кучу пони. Впереди другой возница, чтобы избежать столкновения, с бранью съехал с тропы.

– Что случилось? – Николас вытянул шею. Откуда-то спереди к ним доносились растерянные гневные выкрики и команды.

– Разрази меня гром, если я знаю. – Аларик спрыгнул с повозки и исчез в плотном тумане.

Николас огляделся. В затылке похолодело. Боже всемогущий, незавидное у них положение. Они застряли на узкой тропе в самой середине дельты совсем незадолго до начала прилива. Медлить нельзя ни секунды.

Неожиданно со стороны моря, там, где одна из повозок выбилась из колонны, раздался жуткий вопль. Николас вздрогнул и, сощурившись, стал всматриваться в туман. В сереющем мареве барахтались и извивались неясные тени, засасываемые зыбучим песком. Возница метался на телеге, призывая на помощь охрипшим от страха голосом. Ему бросали веревки, но они плюхались в ил, не долетая до него. Возница соскочил на одно из колес телеги, уже наполовину увязших в трясине, и с мольбой вытянул руки. Ему опять кинули веревки, но, как и прежде, не добросили. Наконец бедолага, совсем потеряв голову от отчаяния, спрыгнул с телеги, благодаря которой он все еще оставался на поверхности, и в броске попытался ухватиться за ближайшую веревку, но упал в нескольких дюймах от нее. Изворачиваясь всем телом, вгрызаясь ногтями в ил, он силился уцепиться за спасительный конец, лежавший так близко от него и все же недосягаемый. Трясина медленно засасывала его в свое бездонное ненасытное брюхо, и вскоре его крики захлебнулись.

Этот прискорбный случай был не единственный. Аналогичные трагедии разыгрывались вдоль всей колонны. Возничие и погонщики пони пытались обойти или объехать затор и оказывались в трясине, слишком поздно осознав, сколь узка была их тропа жизни. Вернулся Аларик. Он по-прежнему что-то насвистывал, но теперь оскалившись, а в глазах затаился страх.

– Впереди у одной телеги отвалилось колесо, – сообщил он Николасу. – Ось расщепилась, починить нельзя. Воз пытаются убрать с гати, но он слишком тяжелый.

– Когда начнется прилив?

– Скоро, – Аларик пожал плечами и, пройдя за телегу, поведал свои новости погонщику. Вдвоем они зашагали в голову колонны.

– Постойте, – срывающимся голосом вскричал Николас, ужаснувшись тому, что его, связанного по рукам и ногам, оставляют одного. Туман скрывал тонущих людей и лошадей, но не заглушал их душераздирающие вопли, звучавшие как предзнаменование смерти. Аларик обернулся, и Николас протянул ему свои связанные запястья. – Ради всего святого, срежь веревки. Лишняя пара рук вам не помешает.

Аларик пристально посмотрел на него и вытащил из-за пояса нож.

– Ладно, – мрачно молвил он. – Не убежишь?

Лезвие полоснуло по путам на запястьях и лодыжках, и Николас с отвращением, словно змей, стряхнул их с себя. К счастью, руки и ноги не онемели, хоть и были туго связаны. Конечности немного затекли, но он все же довольно ловко спрыгнул с телеги и, разминая ладони, последовал за Алариком и погонщиком вдоль обоза.

Сломалась одна из самых нагруженных повозок в колонне. Она осела на разбитое колесо, вывернутое под несуразным углом и сплющенное под ее тяжестью. Николас и Аларик с погонщиком подошли к сломанной телеге как раз в тот момент, когда с нее снимали части королевского ложа; их раскладывали но другим повозкам. Глядя, как вслед за периной сгружают расписной сундук, Николас мрачно думал, что Иоанн, хоть и жалуется на отсутствие средств, по-прежнему живет в роскоши, которая большинству людей даже не снилась.

– Эй, ты, держи. – Один из солдат, разгружавших разбитую повозку, сунул ему в руки стеклянный сосуд. Ошарашенный Николас в изумлении уставился на свою ношу. Если б неделю назад ему сказали, что он будет стоять посреди дельты Уэлстрима с ночным горшком короля Иоанна в руках, в то время как из-за горизонта надвигаются воды Северного моря, он бы громко расхохотался над столь нелепым пророчеством. Впрочем, он и сейчас расхохотался, но больше от безысходности, чем от удивления.

– Ну что стоишь, болван! – рявкнул солдат. – Передавай по цепочке.

В одной руке у Николаса оказался шелковый мешочек. Сквозь ткань он нащупал несколько тонких длинных предметов с закруглениями на концах и маленькие ножницы. Королевские ложечки для чистки ушей и подравниватель бороды, предположил юноша, заходясь безудержным смехом, так что под ресницами выступили слезы.

На разгрузку сломанной повозки ушел почти час. Из нее извлекли постельные принадлежности, полог для кровати, гобелены, портьеры, еще несколько расписных сундуков с медными засовами и тяжелыми навесными замками. Один из сундуков – несколько меньше остальных – сильный мужчина мог бы в одиночку поднять его, – особенно заинтересовал Николаса. Он был обит медью с сине-золотыми узорами, которые оттеняли красные кресты на крышке и по углам стенок. В отличие от ночного горошка и ложечек для чистки ушей, этот предмет багажа королевские стражники никому не передавали. Они сняли корзины с одной из лошадей и привязали сундук к ее вьючному седлу.

– Даже не думай. – Аларик больно пихнул Николаса локтем. – Моргнуть не успеешь, как тебе голову снесут.

Николас потер ушибленный бок.

– Впервые стою в шаге от такого богатства. Аларик фыркнул.

– Это беда, а не богатство, если хочешь знать мое мнение. Полагаешь, король счастлив оттого, что владеет им?

– Я был бы счастлив.

– Ну и дурак. О человеке судят по его душе, а не по тому, сколько у него холодного желтого металла. – В подтверждение своих слов он ткнул себя пальцем во впалую грудь.

– Но с деньгами-то веселее. – Николас пристально взглянул на помрачневшего возницу. – Неужели опять меня свяжешь?

Аларик провел языком по губам и мотнул головой.

– Нет необходимости, – угрюмо бросил он. – Сейчас мы все здесь пленники.

Коней не выпрягали из сломанной повозки, и теперь возница, сев верхом на ведущую лошадь в упряжке, хлыстом и голосом стал погонять ее вперед. Животные тронулись с места, и пустая телега, переваливаясь с боку на бок, словно краб без клешней, потащилась следом по обнаженному дну дельты, местами твердому, местами зыбкому – пока не провалишься, не определишь, – оставляя в мокром песке глубокую колею. Почва вздыбилась, будто разъяренный огромный зверь, которого донимают блохи, и передние колеса начали увязать. Возница, выпучив глаза от страха и напряжения, перерезал постромки и резко повернул коней к гати.

– Живой! – победоносно крикнул он, выбираясь на твердую тропу посреди зыбкого месива. Солдаты и другие обозники отвечали ему ликующими возгласами. И вдруг улыбка застыла на его лице, ибо он увидел то, что они пока еще не могли заметить. Для этого им надо было обернуться. – Прилив, – выдохнул он. – Боже всемогущий, начался прилив!

Доносившийся издалека тихий рев надвигающейся воды напоминал урчание дикого зверя, возвращавшегося в свое логово.

– Помоги нам, Господи, – хрипло произнес Аларик и, сунув руку под рубаху, схватился за крест на шее.

Николас промолчал, зная по горькому опыту, что Бог редко проявляет милосердие. Они могли надеяться только на себя.

Обозники кинулись к своим телегам и лошадям, но к тому времени, когда колонна продолжила свой тернистый путь, море уже на целый дюйм накрыло гать. Некоторые в панике попытались пересечь приливную полосу, надеясь найти твердый грунт, но дно дельты было коварным, а прочные участки слишком узкими, и, как и прежде, лошади с повозками быстро оказались жертвами трясины. А бурное пенящееся море неумолимо прибывало.

Николас расстегнул плащ и отшвырнул его в сторону, затем стащил через голову шерстяную тунику и развязал штаны.

Аларик удивленно смотрел на него.

– Умом тронулся?

– Когда поднимется вода, я попробую на лошади доплыть до берега, – объяснил ему Николас – И ты, если у тебя есть хоть капля разума, поступишь так же. Это наш единственный шанс.

Аларик покусывал нижнюю губу, продолжая мозолистыми пальцами теребить свой крест, затем вдруг выкинул руку в сторону лошади, впряженной в повозку.

– Отцепляй, – распорядился он и, содрогаясь всем телом, принялся стягивать с себя лишнюю одежду.

Пока Николас возился с ремнями и пряжками, ноги его скрылись под водой. Панические крики людей, взывающих к Богу, звучали все громче. Караван встал; любое движение в колонне теперь было вызвано лишь натиском волн.

– Держи. – Николас развернул коня и отдал поводья Аларику. – Себе я другого найду.

Возница, хоть его мучил холод и страх, испытующе взглянул на пленника.

– Полагаю, даже если мы оба выживем, вряд ли стоит рассчитывать на то, что мы с тобой увидимся в Суайнсхедском аббатстве, – язвительно произнес он.

– Не стоит. – Николас протянул ему руку, обвитую на запястье красноватым рубцом от веревки. – Да поможет тебе Бог.

Аларик стиснул руку юноши в своей жесткой ладони.

– И тебе тоже, – ответил он, коротко кивнув. Николас двинулся вдоль колонны. Он искал лошадь – ту, что присмотрел заранее.

К тому времени, когда он добрался до головы обоза, море уже плескалось у его пояса и он с трудом сдерживал лязг зубов. Обозники взбирались на самый верх своих повозок, стремясь продлить себе жизнь хотя бы на несколько минут. Солдаты спешили избавиться от своих доспехов, но многие спохватились слишком поздно. Бесполезно пытаться стянуть с себя тяжелую кольчугу и мокрую стеганую поддевку, когда вода уже поднялась выше пояса. Латникам суждено было утонуть первыми.

Перепуганные лошади, закатив глаза, барахтались в ледяной бурой воде, уже облизывавшей их бока. Николас высматривал вьючного пони, на которого перекочевал узорчатый сундук. Он знал, что близок к цели, и вдруг увидел гнедого конька – без присмотра – с корзинами, в одной из которых лежал королевский горшок. Сосуд из рифленого стекла был обложен вышитыми льняными полотенцами. Рядом, брыкаясь от страха, толклись другие лошади, груженные королевскими вещами. Коня, которого он искал, среди них не было.

Смирившись с неудачей, Николас схватил гнедого под уздцы и, выпрыгнув из воды, доходившей ему по самую грудь, вскарабкался коню на спину.

– Но-о! – крикнул он, пятками подгоняя коня. Тот рванул вперед, и Николас ощутил на губах соль терпких темных брызг.

Застрявший обоз захлестнула огромная волна. Телеги закрутило, людей затопило. Конь Николаса, сбитый с ног, в панике заметался. Юношу смыло с его спины, и он с головой ушел под воду, захлебываясь соленой водой, смешанной с песком. Поднимая фонтан брызг, Николас вынырнул на поверхность и, увидев своего пони, уцепился за его хвост. Пони поплыл к берегу.

Туманный залив огласился сдавленными криками тонущих людей, разделивших участь груза обреченного обоза Иоанна. Мимо Николаса пронесся по волнам деревянный ковш, следом – часть дубового кресла с изящным резным орнаментом в виде завитков.

И вдруг он увидел пони с сундуком денег. Вытягивая голову с прижатыми ушами, конь уверенно плыл по правую сторону от него – один.

Николас, недолго думая, выпустил хвост гнедого и устремился за пони с сокровищами. Поймал повод, потерял его, вновь схватил, уцепившись за подпругу. Пони, выпучив глаза, попытался лягнуть своего преследователя. Николаса с головой накрыла волна. Вода попала в глаза, уши, рот. Он вынырнул, ловя ртом воздух, и, разжав пальцы, стискивавшие кожаную петлю, ухватился за хвост животного, наматывая на кулаки толстый черный волос. Оказав себе посильную помощь, Николас стал молить Бога, с которым он был не в лучших отношениях, проявить милость и не допустить, чтобы волны вынесли их на трясину.

Спустя несколько минут, длившихся целую вечность, он почувствовал под ногами землю – мягкий, оседающий грунт под толщей беснующейся бурой воды, в котором он увяз лишь по щиколотку. Пони перепрыгнул через буруны, едва не выдернув Николасу руки, крепко державшиеся за его хвост. Юноша не имел намерения расставаться с драгоценным сундуком, особенно теперь.

Конь тащился по глинистому берегу; Николас, пошатываясь, брел следом. В легких хрипело и клокотало, вместо конечностей, казалось, у него мокрые веревки. Только тупое, бездумное упрямство удерживало его на ногах. Все еще цепляясь за пони, он нащупал оголовье уздечки и последним усилием воли перекинул свое тело через коня. Животное покачнулось под дополнительным грузом, но потом встрепенулось и заковыляло к прилегающей к берегу дельты бурой болотистой пустоши, заросшей камышом и спартиной.

Поначалу он просто наслаждался ощущением того, что жив, что перехитрил прилив и трясину. Но радоваться не было сил. Усталость, холод, онемение мышц, пережитые волнения притупили в нем все здоровые чувства. В ушах звучали вопли утопающих, хотя людских голосов он больше не слышал.

Лошадь брела по болоту и наконец, свесив голову, замерла на дрожащих ногах. Николас соскользнул с ее спины на землю и с минуту лежал неподвижно. Ему отчаянно хотелось закрыть глаза и провалиться в забытье, но он знал, что потом уже никогда не проснется. Без тепла, пищи и крова он сгинет здесь навечно.

Заставив себя подняться, Николас оглядел унылую пустошь, подернутую туманной дымкой. Откуда-то справа доносилось блеяние овец, и это наводило на мысль о том, что в той стороне он найдет пастушью хижину, а может, и самого пастуха. В противном случае он просто умрет от переохлаждения, превратившись в еще один безымянный скелет, затерянный в болотной глуши.

Но прежде чем отправиться на поиски людей, надо спрятать сундук. Иначе возникнет слишком много нежелательных вопросов, и ответы на них или отсутствие таковых приведут его к гибели. Он боролся за жизнь не ради того, чтобы вновь оказаться в темнице и быть казненным за воровство.

Схватившись за жесткую черную гриву лошади, он сел верхом и, понукая пони пятками, руками и голосом, попробовал тронуть с места. Пони неохотно поднял голову и бесцельно поплелся вперед. Они прошли, наверно, с полмили, когда конь опять остановился и уж на этот раз, сколько Николас ни принуждал его, наотрез отказался продолжать путь. Юноша вновь спешился, но ноги подкашивались, и он едва устоял. Поросшая травой кочковатая земля вдруг показалась ему самой желанной постелью, но он понимал, что, если поддастся слабости, она станет для него смертным одром.

Собираясь с духом, Николас стиснул зубы и принялся отвязывать с вьючного седла сундук; ему удалось опустить его на землю скорее силой воли, а не мышц. Он едва не свалился от тяжести сундука – значит, он не сможет нести драгоценный груз. Разве что попробовать тащить волоком, но все равно далеко не уйдешь.

Николас огляделся, ища укромное местечко. Отец, обучая его искусству владения мячом, часто повторял, что Николас никогда не признает поражения и не способен проигрывать с достоинством. Разумеется, это были критические замечания, но Николас укоры родителя воспринимал как похвалу.

И теперь, в силу присущего ему духа противоречия, непослушными красными пальцами он снял с пони уздечку и старательно перевязал ею сундук, потом намотал поводья на кулаки и поволок сундук к небольшим зарослям чахлого ольшаника и ивняка, росшим по берегам маленького озерца.

Споткнувшись о корень, торчавший из неплодородной почвы, словно взбухшая жила, он запутался в собственных ногах и растянулся во весь рост. Оглушенный, он лежал на земле, прислушиваясь к беззвучным страдальческим воплям своих изнуренных членов. Веки налились свинцом.

– Ну что, сдаешься, наконец? – спросил отец, приставляя меч к горлу Николаса. В его золотистой бороде заиграла усмешка.

Николас сдавленно сглотнул, и острие меча дернулось на его горле. Усмешка на лице отца была недоброй, похожей на оскал черепа.

– Сдаешься, мой мальчик, а?

– Нет! – Николас широко открыл глаза и с трудом поднялся. – Черт побери, – пробормотал он с гулко бьющимся сердцем и провел ладонями по лицу. Судорожно вздохнув, он собрался с мыслями и глянул под ноги. Он споткнулся о корень старой дикой яблони, навалившейся на росшую рядом ольху. В месте переплетения корней двух деревьев образовалась низкая арка, ведущая в естественную нишу, выстланную ежевикой и пожухлой травой. В нее мог бы продраться кабан или нырнуть лисица, но никаких следов не было видно.

Кряхтя от напряжения, Николас пропихнул сундук под арку в самую середину ежевичных зарослей, чтобы случайный прохожий не заметил отблесков сине-золотой эмали. Колючки в кровь раздирали ему руки, но от холода он не чувствовал боли. Затем он засыпал вход в нишу пучками сухой травы, которые надергал поблизости, и для верности накидал сверху обломанные ветки, затем вытер руки, размазав кровь, и отступил на несколько шагов, чтобы оценить плоды своего труда.

Сойдет, решил юноша. Случайный путник не заметит ничего, кроме скрюченных ветром деревьев, отвернувшихся от озера, а уже завтра он вновь будет здесь, чтобы забрать свой клад. Николас огляделся, пытаясь сообразить, где находится, и зашагал в ту сторону, откуда доносилось блеяние овец.

Каждое движение давалось с трудом, ноги не слушались. Он стал считать шаги, но, изнуренный холодом и усталостью, постоянно сбивался со счета.

– Ну что, сдаешься, мой мальчик?

– Нет, пока теплится душа в моем теле, – процедил сквозь зубы Николас.

– Что ж, недолго осталось, – весело отозвался призрак его отца. Одежда на нем была такая же мокрая, как на Николасе, на шее мерцало ожерелье из водорослей, а в боку зияла выполощенная морем огромная рана. – Этот погребальный звон возвещает твой конец, слышишь?

Издалека до Николаса и впрямь донесся звон церковного колокола, такой же громкий и отчетливый, как голос отца.

А в следующее мгновение его сознание затуманилось, колени подкосились, и земля поднялась, принимая его в свои темные тяжелые объятия.

Глава 3

– Дитя мое, своим непослушанием ты только вредишь себе.

Мать Хиллари, настоятельница монастыря Святой Екатерины-на-Болоте, устало вздохнула и сложила на столе узловатые руки. В открытые ставни за ее спиной в келью настоятельницы струился туманный октябрьский свет. На столе, свернувшись клубочком вокруг светильника, дремал серый кот – лучший монастырский мышелов.

Мириэл прикусила губу, но в ее медово-карих глазах сквозило упрямство.

– Я не хотела перечить сестре Юфимии. Просто очень рассердилась, и слова вырвались сами собой. – Это было верно лишь отчасти. Мириэл была твердо убеждена, что сестра Юфимия – брюзгливая карга, которой ни один мало-мальски здравомыслящий человек не отдал бы на попечение послушниц, однако свое мнение следовало держать при себе, а не провозглашать его в присутствии пяти потрясенных, но довольных молоденьких прислужниц.

– Нет, дитя мое, ты произнесла это сознательно, и тебе придется ответить за свои слова. – Мать Хиллари сурово посмотрела на нее. – Ты должна научиться смирять свой гнев и подчиняться уставу.

Под строгим взглядом настоятельницы Мириэл потупила взор, уставившись на красивую плитку, которой был выложен пол. Требовать объяснений было неразумно. За пять месяцев пребывания в монастыре она отлично усвоила, что любые вопросы относительно справедливости уставных правил неминуемо караются наложением суровой епитимьи. Провинившихся монахинь сажали на хлеб и воду под надзором сестры Юфимии, которая с удовольствием способствовала умерщвлению чужой плоти, хотя сама была женщина на редкость упитанная – видимо, ее ни разу в жизни не наказывали.

– Да, матушка Хиллари, – буркнула Мириэл с непочтительностью в голосе.

– Тебе жилось бы гораздо легче, если ты хотя бы попыталась соблюдать установленный порядок. – Монахиня подалась вперед, интонацией и телодвижением подчеркивая свои слова. Матери настоятельнице скоро исполнялось семьдесят лет, но ее голубые глаза не утратили ясности и проницательности. – Ты пришла к нам весной, Мириэл, и мы приняли тебя с распростертыми объятиями. Сейчас осень, а ты ничуть не изменилась. Ерзаешь на богослужениях, когда все твои помыслы должны быть обращены к Господу, кричишь в обители, своей мирской суетностью нарушаешь покой других монахинь. Ты каждый раз утверждаешь, что «не хотела», что стараешься стать лучше, но я не вижу плодов твоих усилий.

Мириэл разглядывала рисунок на керамической плитке. На ней была изображена красно-белая геральдическая эмблема графов Линкольнских. Девушке проще было смотреть на плитку, чем в пытливые глаза матери Хиллари, ибо она знала, что опять не оправдала надежд своей покровительницы.

Мириэл любила и уважала мать настоятельницу, несмотря на всю свою ненависть к монашеской жизни. Мать Хиллари была строга, но справедлива, за ее суровой внешностью скрывалось доброе сердце. Если бы у всех монахинь был такой характер, Мириэл была бы сговорчивей, но алчные свиньи вроде сестры Юфимии лишь разжигали в ней дух противоречия. Мириэл всегда покидала покои настоятельницы с твердым намерением быть выше мелочных придирок, но Юфимия своей назойливостью выводила ее из терпения за несколько дней.

– Что же, дочь моя, разве тебе нечего сказать? Мириэл продолжала молчать. Как раз сказать-то ей было что, пожалуй, даже больше, чем следовало, но из-за кипящего в ней негодования она не находила нужных слов.

Мать Хиллари опять вздохнула:

– И что мне делать с тобой, дитя мое? Если ты не способна прижиться у нас, значит, тебе придется покинуть обитель. Да, ты пришла к нам не по своей воле, но я надеялась, что со временем монашество станет твоим призванием.

При слове «покинуть» Мириэл подняла голову, и ее карие глаза на мгновение вспыхнули.

Реакция девушки не укрылась от внимания настоятельницы. Поджав губы, она покачала головой.

– Я знаю свой долг перед Господом и не намерена так скоро отказываться от тебя без борьбы. Твои родные доверили мне твою судьбу, и я обязана постараться сделать все, что могу, на благо всех заинтересованных лиц.

Ее родные передали матери настоятельнице немалую сумму серебра в качестве ее приданого Господу, цинично подумала Мириэл. От столь лакомого куска монастырь так просто не может отказаться. Мать Хиллари, при всей ее требовательности и справедливости, деловая женщина.

– Тогда заберите меня от сестры Юфимии, – сказала Мириэл. – Мы друг для друга, что бельмо на глазу.

Мать Хиллари выгнула свои тонкие серебристые брови.

– Сестра Юфимия поставлена старшей над всеми послушницами, и учить их повиноваться уставу нашей обители – ее прямая обязанность.

– Выходит, она плохо справляется со своими обязанностями, – съязвила Мириэл, вздернув подбородок, и тут же прикусила язык, заметив, что мать настоятельница не опускает бровей, а взгляд ее синих глаз похолодел.

– Ты и мне дерзишь?

Мириэл сжала кулаки в складках грубой материи своего одеяния. На глаза наворачивались слезы.

– Нет, матушка, я не хотела…

– Да, не хотела, – с расстановкой произнесла настоятельница, акцентируя каждое слово. – И оттого твоя жизнь, в твоем понимании, теряет всякий смысл, верно?

Мириэл промолчала, потому что мать Хиллари была права. Только борьба хоть как-то оправдывала ее бесцельное существование.

Старая монахиня прищелкнула языком.

– Не думаю, что ты раскаешься в своем поведении, если мы даже месяц продержим тебя под замком на хлебе с водой. Ты скорее умрешь, чем смиришься. А я не желаю твоей смерти.

– Я тоже, матушка, – выдавила Мириэл. Шмыгнув носом, она сглотнула слюну.

Кот проснулся, потянулся и вновь свернулся в клубок. Мать Хиллари погладила его по пушистой серо-голубой шерсти, и кот довольно заурчал.

– Ради твоего блага и спокойствия нашей обители я на месяц освобождаю тебя от опеки сестры Юфимии. Но… – настоятельница предостерегающе выставила палец, увидев, как лицо Мириэл, доселе безутешной, мгновенно озарилось радостью, – ты, как и прежде, будешь посещать вместе с другими послушницами богослужения в церкви и ходить на занятия.

Что ж, это вполне сносная епитимья.

– Да, матушка. Спасибо! Настоятельница с трудом сдержала улыбку.

– По истечении месяца мы обсудим твое положение. Хоть ты и сопротивляешься, твои родные очень надеются, что ты свяжешь свою судьбу с нами.

– Они не желают моего возвращения, это точно, – презрительно бросила Мириэл. – Тогда им придется устраивать мой брак, а это – дополнительные расходы. Если бы я осталась дома, никому бы покоя не было. Отчима я ненавижу, он меня тоже. Потому-то и отправил меня сюда.

Мать Хиллари задумчиво смотрела на девушку. О том, что Мириэл не ладит с отчимом, она поняла, когда обговаривала с Найджелом Фуллером условия приема его падчерицы в монастырь, причем неприязнь Фуллера имела более глубокие корни. Возможно, он и сам не сознавал этого, но его ожесточенность была вызвана неудовлетворенностью подавляемого желания. Мириэл в равной степени разжигала в нем как вспыльчивость, так и похоть.

– Я старалась быть послушной. – В голосе девушки прозвучала обида. – Но он не разрешал мне даже подходить к мастерским, тем более заходить туда, и мне не дозволялось встречаться с торговцами и купцами.

– А прежде дозволялось? – Мириэл кивнула.

– Дедушка относился ко мне как к своей преемнице. Всюду брал с собой, обучал всему, что знал сам. Я ездила с ним в Бостон на большую летнюю ярмарку, дважды была во Фландрии. Наблюдала, как он торгуется с закупщиками шерсти, вела за него учет, общалась с заказчиками и покупателями. – От волнения у нее участилось дыхание.

– Значит, ты злишься оттого, что тебя лишили власти, дитя мое?

Мириэл мотнула головой.

– Меня бесит собственное бессилие. Мне заявляют, что ради процветания семейного дела я должна держать язык за зубами и сидеть дома, как подобает скромной послушной дочери, а не «вилять хвостом, словно беспутная девка», что я должна знать свое место. – От негодования она резко вскинула руку.

– Свое место, – тихо повторила мать Хиллари и улыбнулась, будто забавлялась собственными мыслями. – Я тоже всегда думаю об этом. – Она почесала кота за ушами, и тот заурчал громче.

– Матушка? – Мириэл недоверчиво смотрела на старую монахиню.

Настоятельница покачала головой.

– В моем понимании «свое место» – это поприще, на котором ты способен достойно трудиться, – ответила она, встречая озадаченный взгляд девушки. – На сегодняшний день твое место в лазарете. Будешь помогать сестрам Годифе и Маргарет. У сестры Маргарет подагра, ей больно ходить, а сестре Годифе понадобится помощница, когда она поедет к Уинстэну Пастуху, чтобы обработать ему ногу.

От радости и страха, что она ослышалась, у Мириэл что-то шевельнулось в животе.

– Вы хотите, чтобы я сопровождала сестру Годифу? – С трудом верилось, что она может оказаться – пусть даже на короткое время – под открытым небом за стенами монастыря, на воле. Слишком радужная перспектива.

– Разве я только что не сказала? – Мать Хиллари уже не сдерживала улыбки, причудливо сморщившей ее щеки.

– Но… как же мое наказание за оскорбление сестры Юфимии?

Настоятельница склонила голову набок.

– Если будешь добросовестно, не вызывая нареканий с моей стороны, исполнять свои новые обязанности, я сочту вопрос закрытым. И сестра Юфимия тоже, как только ты извинишься перед ней. Теперь иди и пришли ко мне сестру Годифу. А сама жди, когда она явится за тобой.

– Да, матушка. – Мириэл присела перед начальницей и, раскрасневшаяся, с сияющими глазами, покинула комнату – вприпрыжку, будто козочка, хотя послушницам в глазах Господа полагалось двигаться чинной плавной поступью.

Мать Хиллари покачала головой, уже не в первый раз ловя себя на богохульной мысли о том, что Мириэл следовало бы родиться кошкой, а не человеком.

Сестра Годифа была сиротой ив монастыре Святой Екатерины оказалась в возрасте десяти лет. В отличие от Мириэл она быстро усвоила обычаи и нравы обители, будто никогда и не знала другой жизни. Маленькая монашеская община стала ее семьей, и к тридцати пяти затворницам она относилась как к родным сестрам.

Помощница стареющей врачевательницы, сестры Маргарет, в настоящее время она лечила старшего пастуха, страдавшего от изъязвленной раны на ноге, которую следовало ежедневно смазывать снадобьем и перевязывать.

– Рана хорошо заживает, – поведала Мириэл сестра Годифа озабоченным голосом, когда они выехали на мулах за стены монастыря, – к концу недели нужда в перевязках отпадет, – В ее словах сквозило облегчение, ибо она ненавидела отлучки из обители.

Мириэл кивнула из вежливости, но на самом деле слушала старшую монахиню вполуха. Из-за тумана она почти ничего вокруг не видела, зато с наслаждением вдыхала вольный свежий воздух, будто ее долго держали взаперти в тесном душном сундуке, а потом неожиданно выпустили на свободу. Сейчас она радовалась бы даже буре. Из ее груди рвалась хвалебная песнь Господу, которую она так неохотно пела в темной монастырской часовне.

Сестра Годифа искоса глянула на нее.

– Мать настоятельница сказала, что ты будешь помогать в лазарете. – В ее голосе послышалось сомнение.

Мириэл украдкой поморщилась. Похоже, дурная слава, как всегда, бежит впереди нее.

– Мне случалось ходить за больными. Когда дедушка заболел, я за ним ухаживала.

Монахиня чуть успокоилась, но продолжала озабоченно хмуриться.

– Я не стану доставлять неприятностей, – добавила Мириэл.

– А тебе и некогда будет, – фыркнула Годифа. – Сестра Маргарет еле на ногах стоит, так что будешь потеть с утра до ночи.

– Работы я не боюсь, – гордо заявила девушка.

– Что ж, посмотрим. – Годифа поджала губы.

Путь они продолжали в молчании, каждый был занят своими мыслями. Туман прилипал к их одеждам, словно воздушная паутина; осенний бурый пейзаж навевал тоску. Летом болотистая пустошь искрилась на фоне неба, каждая былинка, веточка, листик. А теперь казалось, будто они находятся на краю земли. Трясясь на муле, Мириэл невольно ожидала, что перед ней вот-вот развернется бездна.

– Теперь уже близко, – сказала Годифа с облегчением в голосе.

Мириэл кивнула. Где-то впереди звенел колокольчик головной овцы в отаре, слышались тихое блеяние скотины и еще какой-то приглушенный звук, похожий на шум ветра в деревьях, только это вряд ли шумел ветер – слишком густой был туман.

– Море. – Годифа чуть склонила набок голову, прислушиваясь. – Идет прилив. – Она поежилась и плотнее укуталась в свою накидку.

Мириэл вытянула шею, пытаясь вдохнуть в себя неуловимый соленый запах океана. В ясный летний день ей удавалось узреть с монастырской колокольни стальной блеск водной шири, но на самом берегу она не была ни разу. Нужна была веская причина, чтобы ей позволили пойти туда, а желание увидеть море не считалась таковой.

– Тебе случалось плавать на корабле? – спросила девушка у своей спутницы.

Годифа взглянула на нее, как на сумасшедшую.

– Нет, и не хочу. Вокруг одна вода, а под ногами лишь кусок дерева, отделяющий от бездонной пучины. – Монахиня боязливо перекрестилась.

Мириэл улыбнулась, предаваясь далеким воспоминаниям.

– Мне было тринадцать лет, когда дедушка взял меня с собой на ярмарку в Антверпен. Мы плыли на бостонском, судне. Оно было ярко-красное, а весь его трюм набит нашим сукном. Когда море зыбилось, некоторых тошнило, а я восторгалась каждым мгновением. – Она провела языком по губам, будто слизывая воображаемые брызги, и вновь представила мерцание залитых солнцем стремительных сине-зеленых волн. Все ее существо наполнилось безудержным, пьянящим ликованием.

Должно быть, возбуждение отразилось на ее лице, ибо сестра Годифа неодобрительно цокнула языком.

– Не забивай себе голову мирскими мыслями, – урезонила она девушку. – Это неприлично. Ты теперь монахиня.

– Я еще не приняла постриг, – огрызнулась Мириэл. – И разве море – не творение Господа?

Годифа оторопела. В ту же минуту мул Мириэл вскинул голову и, испуганно всхрапнув, дернулся, толкнув другого мула. Тот заревел и лягнул его острыми копытами.

Мириэл выругалась, за что сестра Юфимия, будь она поблизости, непременно бы ее выпорола, и рывком направила своего мула в сторону, крепко обхватив животное бедрами, затем глянула на то, что напугало мула, и у нее екнуло сердце.

В бурой пожухлой траве лежал мужчина. Из одежды на нем были только разодранная рубашка и холщовые штаны-брэ, вероятно мокрые, судя по тому, как ткань облепила его тело. Сестра Годифа невольно вскрикнула, прикрывая ладонью рот.

Мириэл спешилась, кинула поводья монахине и опустилась на колени подле лежащего мужчины.

– Мертвый? – Голос Годифы дрожал от страха. Мириэл осторожно коснулась горла мужчины. Оно было холодное, влажное, но она ощутила под подушечками пальцев слабый пульс. Кожа на фоне темных слипшихся волос имела мертвенно-белый оттенок.

– Нет, жив еще, – ответила девушка. – Но скоро умрет, если так и будет лежать здесь. Он промерз до костей.

Годифа кусала губы.

– Что же нам делать? – слезливо запричитала она. Мириэл уже готова была вспылить и обозвать ее размазней, но вовремя напомнила себе, что монахиня живет в обители более двадцати лет. Хоть Годифа и привыкла врачевать недуги своих сестер и время от времени приходящих слуг, которых она лечила настоями или мазями, с умирающими молодыми мужчинами в полуобнаженном виде ей, вероятно, еще не доводилось иметь дела.

– Нельзя же бросить его на погибель, – раздраженно сказала девушка. – Возвращайся в монастырь за помощью.

– А ты останешься с ним одна? – жалобно проскулила Годифа.

– Я впервые на этой тропе, а ты знаешь дорогу, – рассердилась Мириэл. – Вряд ли он в состоянии меня изнасиловать. А если ты опасаешься за мое целомудрие, так знай: с тех пор как мне пришлось ухаживать за больным дедушкой, мужское тело перестало быть для меня тайной.

Годифа сдавленно охнула.

Мириэл сняла с себя плащ и укутала в него умирающего.

– Давай сюда и свой, – распорядилась она. – Надо его согреть.

Уступая настойчивости более властной Мириэл, Годифа послушно расстегнула свой плащ и передала его девушке.

– Интересно, кто он? – прошептала она. – И почему он здесь?

– Этого мы никогда не узнаем, если он умрет. – Мириэл решительным жестом показала в направлении, откуда они приехали. – Поторопись. И попроси у матери Хиллари ее носилки.

С огромными от страха глазами побледневшая монахиня натянула поводья и погнала мула в туман.

Мириэл укутала юношу во второй плащ и уложила его голову в капюшон Годифы. В складках темной шерсти его лицо казалось еще белее. Она тоже гадала, откуда он здесь взялся. Путники на болоте встречались редко. Те, кого они принимали в монастырском гостевом доме, обычно держали путь из Линна в Кембридж и Линкольн, и они приходили не с этой стороны. За пастбищами простирались лишь топкая низина и серое Северное море.

Хмурясь, девушка сунула руку в капюшон и потрогала волосы мужчины, затем лизнула кончики его пальцев и, ощутив вкус соли, вновь подумала о море. Должно быть, он упал за борт с рыбацкого судна или торгового корабля, шедшего из Линна, предположила она. Возможно, он просто бедный матрос, оттого-то и одет так плохо.

Она взяла одну руку мужчины и стала ее растирать. На его ладони, как она и ожидала, были мозоли, но у оснований отдельных пальцев кожа была светлее – вероятно, он еще недавно носил кольца. На тыльной стороне она заметила царапины, будто он продирался сквозь густые заросли. На подбородке и вокруг губ пробивалась щетина цвета темной бронзы. На одной щеке вспух синяк. Мириэл коснулась ссадины, но мужчина не пошевелился и не застонал.

– Кто бы ты ни был, – пробормотала она, – из-за тебя в монастыре поднимется дьявольский переполох. – При этой мысли девушка довольно улыбнулась.

Глава 4

Церковный колокол, который слышал Николас, теряя сознание, продолжал звонить и когда он открыл глаза. В первое мгновение он подумал, что умер и попал в ад, ибо одежды на нем не было, а все тело горело, будто его жарили на огне. При свете коптящей свечи некий демон натирал его чем-то едким и жгучим, как крапива.

Николас хотел закричать, но из горла вырвался лишь тихий хрип, и когда он попытался пошевелиться, тело не подчинилось ему.

Демон повернул голову. Лицо с волосатым двойным подбородком нависло над ним и обдало чесночным запахом.

– Очнулся, наконец, – объявил демон.

Его обступили еще несколько демонов. Один из них, неодобрительно хмыкнув, прикрыл его чресла льняным полотенцем.

– Жить будет?

– Пока еще рано говорить, – отозвался первый демон. – Я натерла его теплым травяным настоем, и теперь, чтоб снадобье подействовало, его нужно укутать. Если за ночь не умрет, шансов на выздоровление прибавится.

Значит, он все-таки жив и это не демоны.

– Где я? – слабым голосом спросил Николас.

– В монастыре Святой Екатерины-на-Болоте, – ответило склонившееся над ним лицо. – Две наши сестры нашли тебя на пастбище.

Николас кивнул. Ему припомнился девичий голос, говоривший что-то о дьявольском переполохе в монастыре. Должно быть, это и натолкнуло его на мысль о демонах. Темные балахоны – это обычное одеяние монахинь, и он, по всей видимости, лежит сейчас в монастырском лазарете.

– Можешь сказать нам, кто ты и что с тобой случилось? – Вопрос задала старая монахиня. Она была маленькая и щуплая, как сухая ветка, но взгляд ее блеклых голубых глаз пронизывал насквозь, и держалась она с достоинством, что никак не вязалось с ее тщедушной фигуркой.

– Прилив, – прохрипел Николас и сдавленно сглотнул.

– Может, тебя смыло с корабля?

Николас мотнул головой. Нависающие лица расплылись перед глазами, и теперь он видел только воду, слышал только вопли умирающих и лошадей, сквозь которые пробивался неумолчный звон колокола. Он закрыл глаза, жалея, что проснулся.

Его губ коснулся край сосуда, и на язык потекла теплая жидкость. Он стал отплевываться, думая, что это морская вода, но его голову сдавили тисками, зажали нос, и когда он попытался вздохнуть через рот, в горло полился отвар – отнюдь не соленый, а горький, как сок алоэ. Потом его опутали чем-то, словно муху в паутине, и оставили одного.

Звон прекратился, и его объяла тишина. Темноту под смеженными веками прорезали вспышки кошмаров. В засасывающем месиве он плыл к берегу с громоздким сундуком в руках, который с каждым его рывком становился тяжелее и тяжелее. И когда он бросал взгляд в сторону суши, проверяя, долго ли еще ему мучиться, оказывалось, что он не продвинулся ни на дюйм. Из глубины к нему тянулись руки утопленников, стремящихся увлечь его за собой.

Громкий треск вывел его из забытья. Он жадно вздохнул, хватая ртом прохладный пряный воздух.

По комнате ползала на четвереньках молодая монахиня. Бормоча под нос ругательства, она собирала черепки разбитого глиняного кувшина. Девичье лицо обрамлял платок, от этого лицо казалось бледным, но правильные черты не теряли выразительности. А бранилась она не хуже базарной бабы. Будь у него силы, Николас непременно расхохотался бы, но, ослабевший и истощенный, он мог только смотреть.

Почувствовав его взгляд, девушка резко обернулась, держа в руках собранные черепки. Их глаза встретились, и на мгновение на ее лице отразился испуг, но она быстро оправилась от замешательства, придав чертам по-монашески бесстрастное выражение. Бросив черепки в плетеную корзину, она отряхнула руки.

– Конечно, оставили кувшин на самом краю – вот и разбился. – Девушка с вызовом повела плечами. – Все равно они меня отругают, когда вернутся из церкви. – Она встала возле него: одну руку уперев в бок, другой взявшись за подбородок – совсем как мужчина. Он не знал, что она копирует позу шестидесятилетнего суконщика.

Глаза у девушки были золотисто-карие, нос тонкий, орлиный. Николасу она напомнила сокола, который когда-то у него был.

– Как тебя зовут? – повелительно спросила молодая монахиня.

– Николас, – еле слышно ответил он и содрогнулся. Может, зря он открыл свое имя? Впрочем, это не важно, решил юноша. У тех, кто выжил, если таковые есть, своих забот хватает. Вряд ли они станут искать его.

Монахиня продолжала потирать подбородок, меж ее резко очерченных бровей пролегла тонкая бороздка.

– Ты был в море.

– Переходил дельту по гати… в это время начался прилив. – Он закрыл глаза, почувствовав тошноту и опустошенность. Его вновь стала бить дрожь, которую он не мог остановить.

– Значит, тебе дважды повезло, что не погиб, – тихо сказала девушка и опять прижала к его губам чашку с горьким питьем. Николас отвернул лицо. – Пей, – приказала она. – Полегчает.

У него не было сил ее оттолкнуть. Прикосновение ее рук, ее близость, когда она склонилась над ним, так же, как и голос, были ему знакомы.

– Это ты меня нашла? – прохрипел он. Она отняла чашку от его рта.

– Да, на твое счастье. Сестра Маргарет говорит, еще час, и ты бы скончался.

– А я и думал, что умер. – Он мрачно улыбнулся. – Очнувшись, решил, что нахожусь в преисподней.

Она вытаращила глаза, и на мгновение ему показалось, что он поверг ее в ужас, но она расхохоталась, и его подозрения рассеялись.

– У меня это ощущение возникает каждый день, когда колокол призывает к заутрене, – призналась девушка. Улыбка исчезла с ее лица. – Но я не думаю, что я в аду. Я уверена в этом.

Дверь отворилась, предупреждая скрипом петель о появлении старших монахинь. Девушка вздрогнула и, сжимая кулаки, с виноватым видом быстро повернулась к входящим.

– Слух обманул меня или я и впрямь слышала смех? – спросила монахиня с заросшим подбородком. Она еле ковыляла, опираясь на палку. Николас узнал в ней бородатую монахиню, которую он принял за демона. Еще одна монахиня, худая как жердь, озабоченно морща лоб, проскочила вперед, быстро разгладила накидку на кресле с прямой спинкой и замерла рядом, держа наготове скамеечку для ног.

Николас заметил, что молодая монахиня еще крепче стиснула кулаки за спиной.

– Да, сестра Маргарет, ты не ошиблась. – Теперь в ясном низком голосе сквозила неуверенность.

– И что же послужило причиной, позволь спросить? – Каждый шаг старой женщины сопровождался глухим стуком палки. Николас вновь оказался объектом пристального внимания.

– Он думал, что попал в преисподнюю.

– И это, по-твоему, повод для веселья?

– Нет, сестра. Просто я обрадовалась, что ему стало чуть легче. Его имя – Николас. Он был застигнут приливом, когда переходил вброд дельту.

– Хм. – Сестра Маргарет подозрительно поглядывала то на послушницу, то на больного. – До того обрадовалась, что рассмеялась… По-моему, сестра Мириэл, ты озабочена не в меру. Сомневаюсь, что услышала бы твой смех, будь на его месте кто-то из нас.

– Я нашла его. Я спасла его. Только и всего. Старая монахиня выпрямилась.

– Господь привел тебя к нему, и его жизнь в руках Господних. Сказать что-то еще*– значит проявить неуважение.

– Да, сестра. Я никого не хотела оскорбить. Девушка стояла, напружинившись всем телом, и дрожала не меньше Николаса. Ему хотелось крикнуть старой ведьме с волосатым подбородком, чтобы она оставила послушницу в покое, но он был слишком слаб, тяжелые веки закрывались сами собой. Снадобье, которое девушка заставила его выпить, разливалось по телу теплом, сковывая все члены глубокой усталостью.

– Ладно, придержи язык. Ты же знаешь, что я доложу о твоем поведении матери настоятельнице и сестре Юфимии.

Николас услышал, как стукнула об пол палка, когда ее отставили в сторону, затем под тяжестью старой монахини заскрипело кресло.

– И не стой у кровати. Он уже спит и пока в твоей помощи не нуждается. А у меня для тебя много дел, сестра Мириэл.

– Да, сестра Маргарет. – Николас почувствовал, как девушка содрогнулась, сдерживая вздох, потом она отошла. Мириэл. Это имя, словно лента, вплелось в его угасающее сознание, и он цеплялся за него, как утопающий за соломинку, когда волны кошмара вновь захлестнули его.

В лазарете находилась каменная раковина со стоком, и Мириэл, получив от сестры Маргарет строгий нагоняй за разбитый накануне глиняный кувшин, теперь мыла и вытирала дюжину предметов, пригодных для повторного использования. Сама сестра Маргарет, поставив опухшие ноги на скамеечку, похрапывала в кресле, а сестра Годифа отправилась по поручению к келарессе.

Их пациент провел беспокойную ночь. Он метался в постели, что-то бормотал и время от времени громко кричал во сне. В его беглой французской речи слышался нормандский акцент, а проклятия, которыми он осыпал короля Иоанна, свидетельствовали о том, что он виновен в измене. Сестра Маргарет смотрела за ним всю ночь и, когда Мириэл с Годифой были на богослужении, по возможности старалась не подпускать послушницу к больному, словно подозревала обоих в самых нечестивых намерениях.

Мириэл ополоснула последний сосуд и спустила грязную воду в желоб под раковиной. Значит, их подопечного зовут Николас, размышляла она, и он был застигнут приливом. Только это они и знали наверняка об обстоятельствах его жизни, но в ее голове теснилось множество догадок. Манера речи и следы от ношения колец на руках выдавали в нем человека благородного происхождения. Впрочем, как и крепкие выражения в адрес короля Иоанна. У простого люда не было причин бояться своего монарха. От него страдали бароны и магнаты. И мятежники. А их пациент к тому же имеет воинскую выправку: поджарый, мускулистый, закаленный. Николас, подозревала Мириэл, неизвестно как оказавшийся в дельте, наверняка принимал участие в мятеже, прокатившемся недавно по Линкольнширу. За это он должен бы сидеть в тюрьме, и потому ему дважды повезло, что его вынесло прямо к порогу монастыря Святой Екатерины.

Взяв тряпку с горки льняных ветошек на ближайшей полке, она начала вытирать вымытый сосуд и на цыпочках прокралась мимо дремлющей сестры Маргарет к кровати больного.

Сейчас он спал, но она помнила, что у него глаза цвета темной морской волны. Высохшие волосы приобрели оттенок темного дуба с бронзовым блеском и нуждались в услугах цирюльника. Густая золотистая щетина на подбородке за ночь заметно удлинилась. Линии рта мягкие, нос чуть свернут набок, видимо, в результате давнего перелома. Мириэл медленно крутила в руке кувшин и разглядывала лежащего мужчину, чувствуя, как по телу разливается тепло.

– Чем это ты занята?

Вздрогнув, она резко повернулась, едва не разбив еще один сосуд. Сестра Маргарет сидела прямо в кресле, ее прищуренный взгляд был полон подозрительности.

– Просто проверяю, как он себя чувствует, сестра. – Мириэл торопливо отошла от кровати и, поставив на стол сухой кувшин, взяла другой. – Он часто дышит и немного раскраснелся. – То же самое можно сказать и о ней самой, усмехнулась она про себя. Боже, у старухи, будто глаза на затылке.

– Впредь оставь эту обязанность мне или сестре Годифе. – Сестра Маргарет судорожно вздохнула. – Подай-ка мою палку. Сама посмотрю.

Мириэл покорно выполнила приказ. Любое возражение лишь рассердило бы старую монахиню, и потому она поклялась себе держать язык за зубами. Пусть сестра Маргарет сварлива из-за подагры и постоянно не в духе, потому что молодой мужчина нарушил их покой, все же она в тысячу раз лучше злобной Юфимии.

Сестра Маргарет тяжело поднялась с кресла и проковыляла к постели больного.

– Да, – неохотно согласилась она, – его немного лихорадит. Наверно, легкие застудил. – Она провела языком по зубам и качнула головой.

– Что же делать?

Старая монахиня пожала плечами.

– Дай ему отвар пиретрума и поставь на грудь горчичник, чтоб вытянул вредную жидкость. Укутай хорошенько, чтоб согрелся. – Она искоса глянула на послушницу. – И молись.

Мириэл сдавленно сглотнула. Ей не понравилось, каким тоном ответила сестра Маргарет.

– Он поправится?

– Все в руках Божьих.

После разговора минувшим днем Мириэл пришла к заключению, что Господь, дабы охватить все деяния людские, должен иметь огромные руки, а усилия человека так ничтожны, что порой они наверняка просто проскальзывают у него меж пальцев. И теперь, глядя на Николаса, она начинала понимать, почему многие придают большое значение молитвам – напоминаниям Всевышнему.

Сестра Годифа вернулась от келарессы, и вдвоем с Мириэл они почти тотчас же отправились к больному пастуху, про которого из-за вчерашней суматохи чуть не забыли.

Сильный ветер разогнал туман, до самого побережья открыв взору пустошь – картину унылых оттенков зеленого, коричневого и серого. Пробивавшиеся сквозь клочья облаков лучики солнца золотили блеклые краски, веселя сердце Мириэл, хотя она и тревожилась за Николаса. Перед отъездом из монастыря она пошла в часовню, чтобы наскоро помолиться, чем заслужила подозрительный взгляд проходившей мимо сестры Юфимии. Но что такое недоверчивость Юфимии в сравнении с необходимостью привлечь внимание Господа к страданиям молодого мужчины и помолиться за его исцеление? Это испытание веры. Он обязан выжить.

Старого пастуха Уинстэна возле хижины не оказалось. Его жены и собак они тоже не заметили. Мириэл спешилась и толкнула входную дверь. В жилище было тепло, но на очаге лежала металлическая крышка, из чего следовало, что хозяева ушли надолго. С потолочных балок свисали кольца копченой бараньей колбасы и мотки шерсти домашнего прядения сочных оттенков цвета меда и меди. Постель была аккуратно застелена полосатым покрывалом. На полке под единственным окном стояли в строгом порядке горшки, котелки и прочая кухонная утварь. Среди посуды Мириэл увидела, как ни странно, сосуд из прозрачного рифленого стекла, в котором она признала ночную вазу, и невольно задалась вопросом, откуда у простого пастуха такая изысканная вещь. У ее дедушки тоже была ночная ваза, только из более толстого стекла и без узора, но и та стоила недешево.

Мириэл вышла из хижины, затворив за собой дверь.

– Вряд ли они отправились в далекое путешествие, – сказала она.

Годифа нахмурилась и раздраженно цокнула языком.

– На пастбище с овцами я их не видела, да и подпаска что-то не приметила.

Мириэл пожала плечами и, обогнув дом, заглянула на задний двор. На ухоженных темных грядках красовались лук, капуста и брюква. Из-за глиняной стены свинарника на нее завизжали свинья и пять упитанных поросят. На конопляной веревке сушились несколько нарядных льняных рубашек и полотенца с изящной вышивкой. Мириэл заморгала от удивления, начиная переоценивать свои представления об образе жизни скромных пастухов.

У дома стояли на привязи два крепких вьючных пони. Один, бодрый, с живым взглядом, бойко размахивал хвостом; второй, опустив голову, дремал.

Подошедшая следом Годифа тоже в изумлении уставилась на дорогое белье и лошадей.

– У Уинстэна такого не было, я точно знаю, – сказала она.

– Думаешь, эти вещи имеют какое-то отношение к мужчине, которого мы нашли? Может, это его одежда и пони?

– Возможно, – кивнула Годифа. – Но Уинстэн – честный человек. Наверно, он случайно наткнулся на них.

Женщины вновь сели верхом на мулов. Борясь с желанием поскорей вернуться в монастырь к Николасу, чтобы продлить минуты свободы, Мириэл в нерешительности кружила на муле.

– Уинстэн, наверно, на берегу, – предположила она. – Должно быть, там он нашел пони.

– Пожалуй, нам не следует… – начала Годифа, но Мириэл уже погнала мула рысью по узкой тропинке, ведущей к дельте.

– Мы ненадолго, – бросила она через плечо. Предчувствуя недоброе, Годифа затрусила следом. По приближении к берегу им стало ясно, что происходит нечто необычное. Вся береговая полоса была усеяна людьми. Казалось, сюда согнали все население Саттона и Кросс-Киза. Из переносных плетней по коварному дну дельты проложили мостки, и народ, кто длинными шестами, кто перевернутыми метлами, кто копьями, ощупывал глубины зыбкого грунта. Среди местных жителей встречались и солдаты, – тут и там мелькали их яркие накидки, вспыхивали серебристым блеском кольчуги и оружие. На берегу громоздились обломки нескольких извлеченных из-под ила повозок.

Мириэл и Годифа ошеломленно смотрели на столпотворение.

– Наверно, вчера здесь случилось что-то ужасное, – высказала догадку Мириэл, впервые подумав, что Николас, по всей вероятности, путешествовал не один. – Посмотри, сколько обломков. – Не успела она договорить, как раздался чей-то крик, и несколько человек сгрудились вокруг какой-то находки в иле. Принесли веревки, и на глазах у обомлевших женщин из трясины извлекли и положили на один из плетней облепленный грязью труп с вытянутыми руками, скрюченными пальцами и вздувшимися жилами на шее.

– Смилуйся, Господи. – Старшая монахиня перекрестилась, подавив глубокий вздох.

Мириэл, памятуя о Николасе, сглотнула ком в горле.

Кто-то окликнул их. От группы людей отделился мужчина в рубахе из домотканой шерсти и штанах из овчины и захромал к ним, опираясь на пастушью палку с крюком, до половины измазанную в грязи. За ним по пятам трусили, вывалив языки, два лохматых пса серо-белого окраса.

– Здравствуйте, сестры, – поприветствовал он Годифу и Мириэл. От ветра его огрубелые щеки покраснели, он тяжело отдувался, поскольку каждый шаг давался ему с трудом.

Годифа чопорно кивнула в ответ.

– Мы приехали обработать твою ногу, – сказала она, хмурясь. – Ты не должен так много ходить.

– Сегодня не до ноги. – Пастух обратил взгляд на береговую полосу, где толклись люди. – Конечно, много они не выловят. У меня иногда овцы тонут в этой трясине, их туши редко удается вытащить. Пусть радуются тому, что нашли.

– А что они ищут? – полюбопытствовала Мириэл. Пастух пристально посмотрел на нее.

– Значит, вы ничего не слышали? Мириэл мотнула головой. Пытливо глядя на женщин, он помолчал, готовясь сообщить им ошеломляющую новость, потом сказал:

– Вчера здесь в тумане увяз обоз короля Иоанна, направлявшийся в Суайнсхедское аббатство. Трясина и прилив поглотили его меньше чем за час. Говорят, все пропало, в том числе его корона. – Пастух подмигнул монахиням. – Тому, кто отыщет ее, обещано огромное вознаграждение.

– Обоз короля Иоанна, – повторила Мириэл, устремив взор на копошащихся в дельте людей. – Кому-нибудь удалось спастись?

Пастух развел руками.

– Несколько человек добрались до Саттона и подняли тревогу – так нам сказал один из солдат, – остальные погребены вместе с королевским золотом. Нам удалось вытащить из трясины только два трупа и разбитый подсвечник.

Мириэл поджала губы.

– Мы видели на привязи пони у твоего дома и белье, сохнущее на ветру.

Пастух выдержал ее взгляд.

– Лошади попались мне на пастбище. Я ничего не крал. Если они им нужны, пусть приходят и забирают. И белье тоже, только пусть заплатят жене за стирку.

– Разумеется, – отозвалась Мириэл, едва не прыснув со смеху при виде выражения праведного негодования на лице пастуха. Что бы ни говорила Годифа о честности старика Уинстэна, она сомневалась в том, что король Иоанн когда-нибудь вновь увидит своих коней, рубашки и ночной горшок.

Пастух прокашлялся и обратился к Годифе:

– Вы можете обработать ногу прямо здесь. Я еще побуду тут какое-то время.

– Хотя дальнейшие поиски бесполезны? – невинно поинтересовалась Мириэл.

– Нужно, чтоб видели, как ты стараешься, разве нет? – Он сел и принялся разматывать повязку.

Оставив Годифу с пастухом, Мириэл повернула мула и погнала его к береговой линии. Под порывами дующего с моря ветра, так и норовившего сорвать с нее белый платок послушницы, у девушки слезились глаза; едкий соленый воздух обжигал легкие. На проложенной гати она заметила фигуры знатных особ в ослепительно ярких плащах с меховой опушкой, надзиравших за ходом поисковых работ. Мириэл представила, как они, повторяя судьбу уничтоженного накануне обоза, тонут в водах наступающего моря, и, невольно содрогнувшись, поспешила изгнать ужасную картину из головы, вместо этого задумавшись об утраченных сокровищах.

Если кому-то удастся их найти, этот человек станет владельцем королевского – в самом прямом смысле слова – состояния. В воображении она видела, как сама выкапывает корону из ила и поднимает ее на вытянутых руках и золото мягко переливается на свету. Интересно, сколько бы дали за такую драгоценность? Наверно, очень много. Вполне хватило бы на то, чтобы откупиться от монастыря и начать новую жизнь. У нее появились бы новый дом, сытная пища, красивая одежда. Она стала бы жить так, как считает нужным, Ни в чем не зная отказа. Губы девушки тронула улыбка. Организовала бы свое собственное суконное производство, лучшее во всей Англии. И еще…

– Сестра Мириэл! – ворвался в ее грезы наяву настойчивый голос Годифы. Корона исчезла. Перед ней вновь простирались лишь продуваемый ветром голый берег и дельта, где трудились люди, с переносных плетней методично прощупывавшие шестами каждую пядь обнаженного дна.

– Иду. – Девушка повернула мула.

– Почему ты отъехала?

– Хотела посмотреть, что происходит.

– Да, но…

– Мать-настоятельница пожелает узнать подробности, – быстро перебила монахиню Мириэл, пока та не начала читать ей наставления, – Мы дадим ей более точные сведения, если увидим' все своими глазами.

Годифа сощурилась и хмыкнула, неохотно признавая ее правоту, потом натянула поводья.

– В любом случае пора возвращаться. Скоро колокол начнет звонить девятый час. [2]

Потом к вечерне, потом к ночному богослужению, мрачно думала Мириэл, и ничего, кроме сухаря и маленькой чашки слабого травяного отвара для поддержания сил и духа. Украдкой поморщившись, ока последовала за старшей монахиней.

Пастух, уже с чистой повязкой на больной йоге, почтительно поклонился, когда она проезжала мимо, и захромал к берегу, теша себя мечтами о королевском золоте.

Глава 5

Подавив зевок, Мириэл сменила позу на жесткой деревянной скамье на хорах и стала повторять за священником текст богослужения. Слова она знала наизусть. Как бы ее разум ни противился, память с легкостью впитывала псалмы. С каждой исполненной фразой сокращался период ночного бодрствования в часовне и приближался заветный час первого из двух посещений трапезной. И хотя на завтрак ее ждали лишь ячменная каша, сваренная на воде, и чашка эля, в пустом желудке нещадно урчало. Ей никогда не удавалось поесть досыта.

Она бросила взгляд на восточное окно над алтарем, но жемчужные стекла были темными: еще не рассвело. Ей впервые предстояло провести зиму в монастыре, и эта мысль вселяла в нее ужас. У нее уже сейчас отмерзали ноги, а голос возносился к стропилам в облаках пара от дыхания.

Мириэл увидела, что сидевшая рядом с ней сестра Адела, такая же послушница, как и она, клюет носом, а голова ее безвольно клонится из стороны в сторону. Прежде чем Мириэл успела разбудить ее, спящую девушку заметила сестра Юфимия, и вместо дружеского толчка в бок сестра Адела получила сильный удар по костяшкам пальцев ивовым прутом. Юная послушница резко выпрямилась, прикусив губу, чтобы не закричать от боли. В ее глазах заблестели слезы.

В Мириэл вспыхнули гнев и жалость. Она сама не раз становилась жертвой этого прута. Сестра Юфимия била ее за малейшую провинность. Теперь, лишившись возможности срывать зло на Мириэл, монахиня искала среди послушниц новую жертву.

Мириэл с омерзением посмотрела на Юфимию. Та отвечала ей вызывающим и угрожающим взглядом. Прут в ее руке дернулся, но она воздержалась от его повторного применения. Благодаря вмешательству матери настоятельницы два дня назад Мириэл на время обрела неприкосновенность.

Утренняя заря неохотно осветила витраж над высоким алтарем, и святая Екатерина, принимающая мученическую смерть на колесе, засияла радужными красками. Не столько от восторга, сколько от жалости к святой, Мириэл повысила голос, подпевая хору. По окончании богослужения священник призвал монахинь помолиться за души путников, погибших в дельте, и за исцеление молодого мужчины, лежавшего в жару в монастырском лазарете.

Мириэл склонила голову, сложила руки и стала молиться. Минувшим днем после вечерни она пыталась поговорить с Николасом, но возможность ей так и не представилась: сестра Маргарет постоянно занимала ее разными поручениями и посылала к другим больным. Когда она, наконец, улучила свободную минутку, он уже спал беспокойным сном, и лоб его был горячим.

– Смилуйся, Господи, прошу Тебя, не дай ему умереть, – молилась Мириэл, но ответом ей было только глухой голос священника, эхом отражавшийся от крашеных каменных колонн.

Служба окончилась, и монахини, покинув хоры, строем прошествовали в уборную мыть руки перед завтраком.

– Я принесу тебе из лазарета мазь для пальцев, – шепнула Аделе Мириэл, когда они встали бок о бок у длинного каменного корыта.

Адела погрузила руки в ледяную воду и качнула головой.

– Я сама виновата. Согрешила, заснув во время богослужения. Сестра Юфимия правильно наказала меня.

Мириэл закатила глаза.

– Да она просто искала, к кому придраться. У нее руки чешутся. В один прекрасный день я выхвачу у нее прут и огрею… – Мириэл умолкла на полуслове, заметив, что сестра Юфимия собственной персоной нависла над ними, словно огромный черный ворон.

– Не болтайте попусту, – шикнула она, взмахивая прутом.

– Простите, сестра. – Адела опустила голову и стала ополаскивать в воде дрожащие руки.

Мириэл промолчала, зная, что своим ответом наверняка навлечет жестокий удар на собственные пальцы и вызовет очередной громкий скандал.

Жуя нижнюю губу, Юфимия пошла дальше. Адела тихо вздохнула с облегчением.

– …И огрею ее по жирной спине, – договорила Мириэл, глядя вслед шагающей вразвалку монахине. – Ее-то никто ни разу не ударил за то, что она таскает продукты из кладовой, чтобы набить свое толстое брюхо!

– Тише, прошу тебя! – пискнула Адела, словно перепуганный мышонок. – Она ведь тебя услышит!

– Да уж, слух у нее явно острее, чем у Бога, – съязвила Мириэл, однако вняла предостережению Аделы и закончила утренний туалет в угрюмом молчании, думая лишь о том, что она чужая в монастыре и никогда здесь не приживется.

После завтрака в трапезной, проходившего в полной тишине, Мириэл взяла у сестры экономки бутыль вина с корзиной хлеба и через двор прошла в лазарет. Из-за своей немощности и возложенной на нее обязанности смотреть за больными сестра Маргарет была освобождена от долгих ночных бдений в часовне. Хлеб с вином предназначались для ее пациентов. В лазарете был и очаг, чтобы готовить питательную пищу, разжигающую у больных аппетит. Когда Мириэл вошла, чуть пошатываясь под своей ношей, сестра Маргарет, не страдавшая от отсутствия аппетита, поедала из сковороды омлет с грибами.

Вдохнув ароматный запах, девушка почувствовала, как сильно она хочет есть, но Мириэл была не настолько глупа, чтобы рассчитывать на щедрость старой монахини. Разумеется, ей ничего не перепадет. Придется ждать обеда и надеяться на великодушие келарессы.

Мириэл поставила на стол хлеб с вином и глянула на полог, отгораживающий кровать, на которой лежал мужчина, от трех больных монахинь, занимавших основное помещение лазарета. Она услышала тихое бормотание и шуршание простыней – больной метался в бреду.

– Мы помолились в часовне за молодого мужчину, сестра, – отважилась обратиться к врачевательнице Мириэл. – Как его самочувствие?

Старая монахиня промокнула салфеткой рот и, опираясь на палку, тяжело поднялась на ноги.

– В молитвах он нуждается, это уж точно, – отвечала она. – Мы сделали все, что могли. – Сестра Маргарет доковыляла до полога, чуть сдвинула его край в сторону и поманила девушку.

Мириэл удивилась. За минувшие полтора дня ее старались не подпускать к больному. Однако она не собиралась размышлять о причинах неожиданного великодушия и поспешила на зов.

– Видишь красные пятна на его щеках? – сказала монахиня, мрачно кивнув. – Сначала они потемнеют до густоты поросячьей крови, потом почернеют кончики, пальцев на руках и подошвы ступней, и он умрет.

Мириэл сглотнула комок в горле, 'глядя на больного. Ее переполняли ужас и жалость. Она ке сомневалась в правдивости слов врачевательницы. Два года назад точно такая смерть постигла их соседа в Линкольне, заразившегося зимой болотной лихорадкой.

Словно почувствовав, что за ним наблюдают, больной содрогнулся всем телом и застонал. Взмокшие от пота волосы прилипли ко лбу, щетина на щеках блестела, будто его только что вытащили из моря. Открытые глаза были тусклы, как Неотшлифованные камни; зрачки подрагивали, созерцая некое внутреннее видение.

– Вода прибывает, – пробормотал он, облизнув губы. – Боже Всемогущий, вода прибывает! – Он засучил ногами, извиваясь всем телом.

Не раздумывая, Мириэл подскочила к кровати. На сундуке стояла миска с лавандовой водой, в которой мокла салфетка. Девушка отжала льняную тряпочку и положила больному на лоб, затем просунула руку ему под плечи, приподняла и напоила из чашки, также стоявшей на сундуке.

– Неужели ничего нельзя сделать? – Она с мольбой посмотрела на врачевательницу.

Сестра Маргарет покачала головой.

– Мы можем только обтирать его, чтобы остудить жар, и поить винным настоем ивовой коры. А уж дальше как Бог распорядится.

– Но ведь если бы Бог желал ему смерти, он погиб бы еще во время прилива, а не здесь, у нас, – возразила Мириэл.

– Пути Господни неисповедимы. Не нам судить о них. Мы можем лишь повиноваться Ему.

Мириэл прикусила губу, чтобы с языка не сорвалась язвительная реплика относительно, путей Господних.

– Тогда можно, я сама буду ухаживать за ним, и молиться о его спасении? – попросила она. Сестра Маргарет нахмурилась.

– Это неподобающее занятие для такой юной девушки, как ты.

– Более половины «таких юных девушек, как я» уже замужем и нянчат своих детей, – возразила Мириэл. – И я не собираюсь прикрываться застенчивостью, чтобы увильнуть от тяжелой работы, – поспешила добавить она, видя, что брови монахини сдвинулись еще ближе. – Я ухаживала за дедушкой, когда он умирал. Все для него делала. Абсолютно все, – подчеркнула девушка. – Мама вообще отказывалась подходить к нему.

Врачевательница задумалась, но продолжала хмурить лоб.

– С чего вдруг столь явный интерес именно к этому больному? – подозрительно спросила она. – Может, ты поддалась дьявольскому искушению, польстившись на его молодость и красоту?

Мириэл глубоко вздохнула, стараясь не утратить самообладания. Больше она ничего не могла придумать, чтобы сдержать себя и не нагрубить старой монахине.

– Сейчас он вовсе не красивый, – сказала она. – И мне противно собственное бессилие. Я не могу, сложа руки наблюдать, как он умирает. И далее если он умрет, я должна знать, что мы сделали все, что было в наших силах.

Больной опять стал метаться в бреду и выкинул руку, выбив из ладоней девушки чашку с разбавленным вином. На постели расплылось красное пятно. Мириэл быстро отставила чашку и стянула с него простыню.

– Спрятать, – забормотал больной. – Это надо спрятать. – Грудь мужчины тяжело и часто вздымалась. Они достали из сундука с бельем свежую сорочку и переодели его. Ткань налипла на тело влажными складками.

Мириэл взяла больного за руку.

– Что нужно спрятать?

Он обратил на нее взгляд, нахмурился, пытаясь сосредоточиться. На мгновение в его глазах засветилось понимание, на губах заиграло некое подобие улыбки.

– Ящик Пандоры, – выдохнул он и вновь провалился в забытье, содрогаясь всем телом.

Старая монахиня махнула своей палкой.

– Делай с ним, что считаешь нужным, – фыркнула она и заковыляла прочь, очевидно, решив, что она и так уже потратила достаточно времени. – Не думаю, что он долго протянет.

– Спасибо, сестра, – поблагодарила Мириэл, испытывая глубокое облегчение. Она прекрасно понимала, что врачевательница с легкостью могла бы ответить отказом на ее просьбу. – А кто такая Пандора?

Сестра Маргарет равнодушно пожала плечами.

– В жару многие несут чепуху.

– Я просто подумала, может, он пытался сообщить что-то о сокровищах короля.

Монахиня остановилась и сурово глянула на Мириэл через плечо, затем осклабилась.

– Интересно, кто теперь несет чушь? Молилась бы лучше, чем забивать себе голову непотребными мирскими соблазнами.

Мириэл потупила взор, делая вид, что пристыжена. На самом деле ее просто разбирало любопытство. Она размышляла о словах Николаса и о том, как они нашли его на пастбище. Жаль, что ей больше ничего не известно.

– Ты не умрешь, – шепотом поклялась она. – Я этого не допущу.

Николасу казалось, будто он вот уже несколько дней плывет в горячем соленом море. Множество раз он тонул в его волнах – лишь в самый последний момент из последних сил выныривал на поверхность, отдуваясь и хватая ртом воздух. Он сознавал, что кто-то плывет рядом с ним, поддерживая его на волнах, умоляя не сдаваться, когда ему хотелось одного – сложить руки и уйти на дно.

Время от времени появлялся его отец, но теперь призрак с ним почти не разговаривал. Только раз заметил ехидно, что Николас, как и обещал себе, умирает в постели, правда, почти на семьдесят лет раньше намеченного срока.

Николас проплыл мимо, не удостоив отца вниманием, ибо на то, чтобы повернуться и ответить, сил просто не было: он и так едва справлялся с мощным течением. И он упорно продолжал плыть, а туман вокруг него густел, превращаясь в жидкую муть вроде похлебки, в которой почти не было воздуха. Потом он услышал голоса и увидел корабль, надвигающийся на него из тумана. Его обшивка блестела, нос украшала алая голова дракона с пастью. Корабль назывался «Мириэл», и он с первого взгляда, еще до того, как заметил сундук с сокровищами в открытом трюме, интуитивно догадался, что это судно принадлежит ему.

Крепкие руки протянулись к нему и втащили его на борт. Он увидел над головой наполненный ветром полосатый парус и синее небо в просветах между клочьями рассеивающегося тумана. Ветер усилился, палуба закачалась под ним, ноздри обжег холодный чистый воздух. Он глубоко вздохнул и открыл глаза.

Над ним склонилась молодая монахиня с льняной салфеткой в руке. Ее карие глаза и тонкий нос были ему смутно знакомы. Ее грубое одеяние пахло дымом, с шеи свисал на кожаном ремешке простенький деревянный крест. Пристально глядя на него, она провела ладонью перед его лицом.

– Очнулся?

Николас хотел ответить ей, но обнаружил, что у него пропал голос. При попытке заговорить он сильно закашлялся. Вместо салфетки в руке у монахини появился кубок, который она поспешила поднести к его губам.

Николас стал пить, и кашель постепенно утих. Задыхающийся и изнуренный, он откинулся на подушки, кивком головы поблагодарив девушку.

– Все были уверены, что ты умрешь. Отец Гандалф уже соборовал тебя, в часовне отслужили молебен за твою душу. – Склонив набок голову, она задумчиво посмотрел на него. – Либо молитвы помогли, либо я хорошая сиделка, а ты выносливее, чем кажешься.

Николас поморщился, качнув головой. Сейчас даже младенец мог бы повалить его одним тычком.

Монахиня опять предложила ему питье. Из гордости он протянул к кубку трясущуюся руку и неуклюже накрыл ее пальцы своими. Девушка вздрогнула от неожиданности, и на ее щеках выступил румянец. Разглядывая монахиню, пока та отставляла кубок и поправляла его постель, он вспомнил, что ее зовут сестра Мириэл, и сразу же подумал о сверкающем корабле, представившемся его больному воображению. Человеческий мозг создает свой собственный необычный мир, изъясняется на собственном языке образов.

– Ты находишься в монастыре Святой Екатерины-на-Болоте, – сообщила ему девушка, разглаживая и подтыкая простыни. – Мы нашли тебя на пастбище, но ты сказал, что пришел со стороны дельты.

Николас нахмурился. Действительность и кошмарные видения тесно переплетались в его сознании. Он помнил только пенящуюся муть, воду, свое отчаяние, ужас и то, как упорно сражался со смертью.

– Наверно, ты шел в составе обоза короля Иоанна, – предположила девушка.

Николас глянул на полоски покрывала и осторожно кивнул. Да, хоть и не по своей воле, но он был с обозом и стал свидетелем его гибели.

– Со дня трагедии солдаты каждый день обыскивают берег, но пока только выловили несколько трупов и деревянные обломки. Говорят, под волнами исчезли все королевские драгоценности. – При упоминании о сокровищах голос Девушки оживился, что плохо вязалось с образом монахини, посвятившей себя служению Господу. Перемена интонации не ускользнула от внимания Николаса, но он был слишком утомлен, чтобы осмысливать причину этого; он был рад, что у него пропал голос и можно не давать объяснений.

Поджав губы, пухлые и чувственные, что еще больше подчеркивал тонкий прямой нос, она вопросительно посмотрела на него и сказала:

– Мы также молились в часовне за короля Иоанна, но не потому, что он лишился своего обоза. Вчера до нас дошли слухи, что у него начались сильные рези в животе, и он лежит при смерти.

Взгляд Николаса заострился, он вскинул брови в немом вопросе.

– Это чистая правда, клянусь. – Девушка коснулась ладонью маленького деревянного крестика на своей груди. – Недомогание он почувствовал еще в Линне, а потом его самочувствие стало резко ухудшаться. Мать настоятельница говорит, что это он расплачивается за свои грехи.

Николас кивнул и вновь смежил веки, чтобы монахиня не заметила ликования в его глазах. Грешно, конечно, радоваться подобным новостям, но он покаялся бы с легким сердцем. Хоть дьяволу. И чем скорей, тем лучше. Возможно, тогда он смог бы распрощаться со своим прошлым.

Голос постепенно вернулся к Николасу. Силы тоже возвращались по мере того, как он с жадностью поглощал питательные мясные бульоны и ячменные отвары, которые готовили для него. И хотя он предпочитал, чтобы о нем заботилась привлекательная и разговорчивая сестра Мириэл, она редко дежурила у его постели. Обычно за ним ухаживала нервная склочница по имени Годифа. Тощая, как весло, она держалась с ним настороженно, будто ждала, что он при первой же удобной возможности вскочит с тюфяка и начнет ее насиловать. В отсутствие Годифы его опекала сестра Маргарет. Эта, он видел, ничуть не боялась изнасилования – чтобы вывести его из строя, ей достаточно было просто сесть на него, – зато она на каждом шагу давала понять, что присутствие мужчины в лазарете ее раздражает.

Но однажды в конце ноября удача улыбнулась ему, и вместо затравленной Годифы или грозной сестры Маргарет у его постели появилась сестра Мириэл с миской куриного бульона и громоздким узлом под мышкой. Снаружи уже сгустилась синяя тьма. Щеки юной монахини раскраснелись от холода, одежда пахла морозным воздухом. Монастырский колокол отбивал размеренно-торжественный ритм, что несколько удивило Николаса, поскольку время богослужения еще не подошло.

– Король Иоанн умер, – сообщила девушка, подавая ему бульон. Она опустилась на складной табурет с резными ножками у его постели. – Час назад нам сообщил эту новость один торговец, направлявшийся в Линн.

Николас опустил ложку в миску и стал помешивать бульон, однако начинать трапезу не спешил. Он понимал, что должен бы радоваться, но испытывал одно лишь опустошение. Более десяти лет он ненавидел и боялся Иоанна, и избавиться от этих чувств в одночасье он просто был не в силах.

– Прости, ты служил у него? – участливо поинтересовалась девушка.

Николас мрачно рассмеялся.

– Служил у него, – повторил он и покачал головой. – Боже, если б ты только знала.

Монахиня уперлась локтями в узел, лежащий у нее на коленях, и всем телом подалась вперед.

– Так расскажи.

Николас принялся есть; с полным ртом он не мог говорить.

Ее губы дрогнули.

– Значит, не хочешь рассказывать?

Николас проглотил бульон и, подняв глаза, встретил ее взгляд, полный понимания и юмора. Скрытность давно уже стала его второй натурой. Чем меньше он говорил о себе, тем больше у него было шансов выжить. Но в молодой монахине, сидевшей у его постели, он чувствовал родственную душу; благодаря ей он пока еще был жив.

– Я не служил Иоанну, – отвечал Николас – По чистой случайности оказался в королевском обозе. Мне просто не повезло.

– То есть ты присоединился к обозу, потому что после беспорядков в Линкольне передвигаться в одиночку стало небезопасно?

Николас проглотил еще несколько ложек бульона. Девушка, подперев рукой подбородок, молча смотрела на него и ждала.

– Я из числа тех, кто поднял мятеж в Линкольне, – наконец произнес он. – Меня поймали при попытке скрыться и взяли с собой, чтобы допросить. Если б Иоанн знал, что я его пленник, он сразу вздернул бы меня, выбрав виселицу повыше.

Девушка вытаращила глаза.

– За что?

– Причины у него были, – мрачно сказал Николас – Иоанн – порочный человек, моя семья рассорилась с ним. Впрочем, не мы одни. – Он повертел в руке ложку. – В сущности, Иоанну было безразлично, как я умру, только бы побыстрее и без лишнего шума.

Мириэл поежилась.

– О нем много всякого болтали – и в Линкольне, и в окрестностях, – промолвила она. – Говорили, что он вешал маленьких детей, которых брал в заложники. А еще я помню ужасный рассказ про женщину, которую он заморил голодом.

– Я знаю, та женщина умерла в страшных муках, и мой отец тоже. – Насытившись, Николас отставил миску с недоеденным бульоном. – Он погиб в Узком море. [3]И он сам, и его корабль исчезли. Ни его, ни «Перонель» так и не нашли. А ведь он был опытный мореплаватель, да и ночь тогда были тихая и ясная, как стекло.

– Ты думаешь, его убили? – Она еще шире распахнула глаза.

– Как я могу это утверждать, если у меня нет доказательств – только подозрения? – Он махнул рукой. – Зря я разболтался. Это слишком опасно.

Монахиня выпрямилась с оскорбленным видом.

– Я никому не скажу.

– Может, и не скажешь, но я-то все равно мятежник, и, даже если Иоанн умер, война еще не окончена. Рано или поздно весть о том, что я здесь, просочится за стены монастыря.

– О тебе никому ничего не известно, – только твое имя. Я – единственная, кто знает больше, – резонно заметила девушка. – А я ничего не скажу, клянусь. – Она стиснула в руке свой деревянный крестик.

Николас невесело улыбнулся:

– Будешь хранить мой секрет как тайну исповеди? Но ведь другим-то монахиням рот не заткнешь. Они станут сплетничать и строить домыслы. Женщины везде одинаковы.

– Если б не я и не мои сестры, ты бы сейчас здесь не лежал, – вознегодовала Мириэл.

Николас склонил голову.

– Не хочу прослыть неблагодарным, но задерживаться здесь для меня опасно.

– Сейчас тебе нельзя уходить, ты еще слишком слаб, – быстро проговорила девушка – будто в панике, подумал он, – и схватилась за узел на коленях. Он только теперь разглядел, что это какая-то одежда с оторочкой из ромбовидных узоров на манжетах.

– Пока слаб, но скоро окрепну.

– И куда же ты пойдешь?

– Куда глаза глядят. – Он показал на одежду. – Это для меня или у тебя еще к кому есть поручение?

Она со вздохом положила узел на кровать.

– Мать настоятельница говорит, раз ты чувствуешь себя лучше, тебе, вероятно, вскоре захочется перебраться в гостевой дом, и, поскольку из своей одежды у тебя только нижнее белье, она милостиво выделила для тебя тунику и шоссы. [4]

– Она очень добра. – Николас взял тунику и развернул ее. Широкая, в сборку, она была пошита из мягкой ворсистой шерсти рыжевато-коричневого цвета – предмет одежды богатого человека. Такой роскошной вещи он давно не носил. К тунике прилагались шоссы, изготовленные из практичного коричневого полотна, и матерчатый зеленый капор с короткой накидкой, укрывающей плечи.

– Мы всегда держим запасную одежду в гостевом доме, – объяснила девушка, отвечая на его удивленный вопросительный взгляд. – Путники зачастую приходят к нам в плохую погоду, а кому приятно коротать ночь в мокрой одежде?

– Передай ей от меня огромное спасибо, а я, когда поднимусь с постели, сам еще раз поблагодарю ее, – сказал он с искренней признательностью в голосе и помял в пальцах богатую ткань. Потом глянул на девушку. – Ты говорила, что много слышала об Иоанне в Линкольне. Значит, там был твой дом до того, как ты стала монахиней?

Она печально усмехнулась:

– Я жила там, но сомневаюсь, чтобы это когда-либо был мой дом. – Она внезапно вскочила на ноги с выражением отвращения на лице и расправила складки своего одеяния, грубого и невзрачного в сравнении с той красотой, что он держал в своих руках. – А в этой убогой обители я тем более чужая.

Николас нахмурился.

– Но я думал, что…

– Что это мое призвание? – Она горько рассмеялась и поднесла руку к голове. – На мне апостольник послушницы, а не настоящей монахини. И, будь моя воля, я никогда бы не надела его. – Одним резким движением она сдернула с головы плат, и ей на спину упала толстая рыжевато-каштановая коса с выбивающимися пушистыми завитками.

Николас опешил от изумления. Он знал, что монахини в знак уважения к Господу коротко стригут свои волосы – символ женского тщеславия, и у него и мысли не возникало, что эта девушка в монастыре совсем недавно, что ее еще даже не остригли. Без строгого чопорного плата она выглядела моложе, черты ее лица казались мягче, а сочетание медово-бронзовых волос и золотисто-карих глаз производило потрясающее впечатление.

– Мои родные хотели избавиться от меня, – отрывисто произнесла она. – Они отдали мое приданое монастырю и отправили меня сюда гнить до скончания века. – Девушка тряхнула головой, и ее коса замерцала от движения.

Николас зачарованно смотрел на нее. В нем проснулось любопытство.

– Но почему они решили избавиться от тебя? Ты что-то натворила?

Мириэл теребила в руках плат.

– Я сказала, что думала, и, когда отчим лупил меня за это, я отбивалась руками и ногами. – Неожиданно ее губы дрогнули в улыбке. – Я устроила в доме пожар и подняла такой шум, что на следующее утро, когда меня отправляли в этот монастырь, половина жителей Линкольна выстроились вдоль дороги, провожая меня.

– Выходит, ты – непокорная мегера. – Он широко улыбнулся.

– Я учусь смирению. – Она улыбнулась ему в ответ, и он невольно подумал, что давно уже не встречал такой милой девушки, но это впечатление быстро рассеялось. – Я ненавижу монастырь, – заявила она. – Мать настоятельница уверена, что со временем я приживусь здесь, но ей просто не хочется расставаться с моим приданым. А я знаю одно: ничего другого мне не остается. И это приводит меня в отчаяние.

Николас, испытывая неловкость, поменял положение тела.

– Может, настоятельница и права. Может, со временем ты и впрямь привыкнешь. – Он понимал, что его банальные слова служат ей слабым утешением. Слушая пылкий голос девушки, глядя на нее, на ее длинную косу, переливающуюся в отблесках пламени свечи, на ее горделивую осанку, трудно было вообразить, чтобы она всю оставшуюся жизнь провела на коленях пред Богом.

– Если и привыкну, – отвечала она, – то только тогда, когда отомрет лучшая часть моего существа.

Полог, закрывающий маленький альков, внезапно приподнялся, и в образовавшемся проеме выросла фигура незнакомой монахини – еще более грузной, чем сестра Маргарет.

– Сестра Мириэл, что это за вольности ты себе позволяешь? – грозно воскликнула она, подбоченившись. В ее лице читался скептицизм, сквозивший также и в интонациях ее голоса, а блестящие темные глаза сверкали злобным торжеством.

– Ничего, – быстро проговорила Мириэл. – Просто у меня сбился плат, и я сняла его, чтобы завязать получше.

– Ты, должно быть, решила, что я только сегодня на свет родилась! – Монахиня придвинулась к девушке, нависнув над ней, словно огромная грозовая туча. – Как ты смеешь блудить в доме Господа? Немедленно накрой голову!

– Сестра Мириэл в моем присутствии держится с исключительной скромностью, – вмешался Николас, заметив панику в глазах девушки. – Право, меня поражает, что вы употребляете столь жесткие слова в отношении одной из ваших сестер.

– Ваши представления о скромности вряд ли соответствуют монастырским, – отрезала монахиня, наградив молодого человека убийственным взглядом, и повернулась к послушнице. – Марш к настоятельнице, потаскуха. – Схватив Мириэл за руку, она потащила ее из лазарета.

Девушка бросила на Николаса безумный взгляд. Он откинул одеяло, чтобы встать с постели, но от слабости у него закружилась голова. Он набрал полные легкие воздуха, собираясь урезонить старшую монахиню, но все его благие намерения потонули в жестоком приступе кашля. К тому времени, когда кашель утих и ему удалось подняться, опираясь на подушки, он уже остался один, а полог перед ним был наглухо задвинут. Сомнений не было, сестра Юфимия предпочитала, чтобы он задохнулся, лишь бы не путал ее планы.

Тихо выругавшись, Николас принялся одеваться, но этот процесс оказался слишком утомительным для его изнуренного болезнью организма, и он заснул, так и не достигнув поставленной цели.

Спустя час он внезапно проснулся. Полог по-прежнему был задернут, но у его постели стояла еще одна незнакомая монахиня. В отличие от разъевшейся сестры Юфимии, гневно потрясавшей телесами, это была маленькая, сдержанная женщина. Крест на ее груди, простенький, но изящный, был отлит из серебра, и всем своим обликом она излучала властность, а не угрозу.

Николас сообразил, что он лежит поперек кровати только в нижней рубашке и коротких штанах. Он быстро укрылся до пояса простыней и потянулся за туникой.

– Я – настоятельница этого монастыря, – без предисловий начала монахиня внятным сухим тоном. – Не знаю, что произошло здесь сегодня перед вечерней, но из того, что слышала, могу сделать соответствующие выводы.

– Не знаю, что вы слышали…

– Прошу тебя. – Настоятельница жестом приказала ему молчать. Ее кожа, лоснящаяся и полупрозрачная, носила отпечаток старости и тяжелой работы. – Ответственность за сестру Мириэл возложена на нас, а не на тебя. Вполне допускаю, что тебе хочется защитить ее– наверно, это естественное желание, – но ты окажешь ей более действенную помощь, покинув обитель сразу же, как только будешь в силах тронуться в путь. – Ее голубые глаза были такие же ясные и холодные, как и голос – И, думаю, тебе больше не стоит встречаться с сестрой Мириэл.

Николас встретил ее ледяной, неприветливый взгляд.

– Между нами ничего не было, – с достоинством произнес он.

– Я тебе верю. – Монахиня склонила набок голову. – В противном случае ты бы уже стоял на дороге и благодарил судьбу за то, что избежал тюрьмы. Полагаю, тебе известно, что совращение монахини карается суровым наказанием. – Она поджала губы. – Возможно, тебе кажется, что сестра Мириэл не чувствует призвания свыше, однако я возлагаю большие надежды на нее в будущем, если только удастся воспитать в ней приверженность нашим традициям и порядкам. Она – волевой, энергичный человек, и наша обитель нуждается в ней, чтобы выжить. Мой долг – направить ее энергию в правильное русло, добиться, чтобы она служила благому делу, а не растрачивала себя на безрассудства.

Николас почтительно кивнул из уважения к возрасту и положению старой монахини, но не смог оставить ее слова без возражений.

– Но может случиться и так, что вы разрушите то, что пестуете, – сказал он, вспомнив ожесточенные слова Мириэл о том, что если она и смирится, то только тогда, когда отомрет лучшая часть ее существа.

Настоятельница вздохнула.

– Я вынуждена рисковать. Пойми, этой девушке некуда податься за стенами монастыря. Ее родные вверили ее нашим заботам. В силу разных причин у нее мало шансов сделать хорошую партию, если она вернется к мирской жизни. Насколько я могу судить, сегодняшний инцидент стал для нее еще одним жестоким уроком. – На лице монахини появилось упрямое выражение, – Она войдет в наши ряды. Я не позволю ей сбиться с пути истинного.

Настоятельница ледяным тоном пожелала ему спокойной ночи и удалилась. После ее ухода Николас лег на спину, подложив руки под голову, и стал размышлять о событиях дня. Тревога не покидала его, но, как и настоятельница, он был человек прагматичный. Жаль, конечно, думал он, что девушку против ее воли отправили в монастырь. Он ей глубоко сострадает, но ведь не ее одну постигла подобная участь. Так устроен мир. Вскоре, как сказала настоятельница, он уйдет. У него свой путь, свои заботы. Ему надо строить новую жизнь. И хотя он крайне признателен монахиням – сестре Мириэл в особенности – за то, что они выходили его, в его будущем им нет места.

Он закрыл глаза, повернулся на бок и стал грезить о богатстве, о том, что он стоит на палубе дивного корабля, подставляя лицо соленым брызгам.

Глава 6

Мириэл привыкла к наказаниям хлебом и водой. Со дня прибытия в монастырь Святой Екатерины она раз в месяц обязательно расплачивалась за какое-нибудь прегрешение. И теперь ее на два дня вновь заточили в одиночную келью, все убранство которой составляли тонкий тюфяк на утрамбованном земляном полу и распятие на беленной известью стене. Через закрытые ставни задувал ветер, и в келье было нестерпимо холодно. Обернув плечи грубым шерстяным одеялом, как плащом, она мерила шагами маленькую келью в тщетной попытке согреться. В какой-то момент у нее возникла мысль разодрать тюфяк в клочья и поджечь их крошечной лампадкой, служившей ей скудным источником света. Но приводить в исполнение свою задумку она не стала, понимая, что набивка из соломы быстро сгорит, а срок наказания увеличат вдвое. Она выдержит, поклялась себе девушка. Нужно потерпеть всего два дня.

Каждое утро сестра Адела приносила ей ломоть черствого черного хлеба и кувшин воды, но сестра Юфимия всегда была рядом, наблюдая за происходящим, и девушкам не удавалось поговорить.

– Как ты тут? – успела шепнуть Адела, входя в тюремную келью утром второго дня. На ее побледневшем лице застыл страх. Из послушниц она ближе всех сошлась с Мириэл, и потому ее в назидание сделали свидетельницей унижения и наказания согрешившей подруги.

Мириэл выдавила улыбку и коснулась рукой головы.

– Выживу, – сказала она. – А волосы со временем отрастут. – Под апостольником Мириэл прятался короткий ежик – все, что осталось от ее роскошных каштановых волос. Поскольку сестра Юфимия выдвинула против Мириэл воистину тяжкое обвинение, настоятельница решила посоветоваться с монастырским священником относительно того, как наказать провинившуюся послушницу. Преисполненный праведного гнева, отец Гандалф процитировал строки из Библии, в которых утверждалось, что женские волосы – это символ тщеславия и распутства, и заявил, что Мириэл следует остричь наголо, дабы она помнила, что является служанкой Господа.

Привести в исполнение приговор оказалось нелегко. На руках девушки багровели огромные синяки, оставленные руками сестры Юфимии, которой пришлось крепко держать Мириэл. Правда, сама Юфимия тоже теперь прихрамывала, поскольку Мириэл при попытке вырваться несколько раз лягнула монахиню. Ее волосы сожгли на огне, актом очищения изгнав из монастыря дух дьявола.

– Мужчина перебрался в гостевой дом, – добавила Адела, быстро глянув через плечо. Шарканье Юфимии становилось громче. – Он просил передать тебе, что завтра уходит и желает тебе всего наилучшего.

– Уходит! – в панике вскричала Мириэл. – Но он же еще не поправился!

– Тсс, не кричи! – Адела взволнованно взмахнула рукой. – Мать Хиллари сказала, что он должен уйти как можно скорее. Это все, что я знаю. – Она пошла к выходу, где возле двери как раз появилась Юфимия.

Мириэл бросила на наставницу ледяной взгляд, потом повернулась к ней спиной и, преклонив колени перед распятием на голой белой стене, стала молиться. Юфимия пристально посмотрела на нее, выпихнула Аделу из кельи и, со стуком закрыв дверь, задвинула засов.

Мириэл выпустили из заключения уже за полночь, и она вместе с остальными монахинями сразу лее прошла в часовню на ночное богослужение. К этому времени она так замерзла, что не чувствовала ни рук, ни ног. Слова священника она пропускала мимо ушей, повторяя тексты псалмов по памяти. Ее дыхание клубилось в воздухе белым паром, и с каждым выдохом она отсчитывала время, оставшееся до завтрака. В трапезной она хоть поест горячей жидкой каши и погреется у очага, думала девушка. Николас уедет, а она так и будет гнить в этом постылом безрадостном мире.

Эта мысль не давала ей покоя на протяжении всех нескончаемых часов богослужения. Сестра Юфимия, заметив, что внимание Мириэл рассеянно, полоснула ее хлыстом по пальцам, но, скованная холодом, девушка даже не ощутила боли. Глядя на вздувающиеся рубцы, она подумала про свои отрезанные волосы и двухдневное заточение и приняла решение, которое уже давно зрело в ее голове.

Вскинув подбородок, она стала вторить священнику более твердым и звонким голосом, чем вызвала недоумение на лицах других послушниц, но, сосредоточенная на собственных мыслях, Мириэл не замечала обращенные к ней удивленные взгляды.

Ночная служба подошла к концу, и женщины, покинув часовню, отправились мыть руки и готовиться к завтраку. В трапезной Мириэл с трудом удержалась от того, чтобы с жадностью не наброситься на еду – жидкую овсяную кашу. Она вела себя чинно и скромно, с почтением внимая сестре, читавшей вслух поучение из Евангелия от Матфея. Мириэл знала, что остальные монахини строят домыслы относительно нее, задаются вопросом, неужели она и впрямь наконец-то образумилась. По тому, как на нее поглядывали в часовне, девушка заключила, что одни сочувствуют ей, другие глубоко удовлетворены тем, что она понесла столь жестокое наказание. Обитательницы монастыря еще не подозревали о том, какую новую пищу для разговоров и кривотолков они получат к концу дня.

После завтрака монахини принялись за свои обязанности, а Мириэл призвали в покои настоятельницы, где ей пришлось выслушать очередное наставление о необходимости употребить свою энергию на то, чтобы стать достойной монахиней и не навлекать позор и дурную славу на себя и весь монастырь.

– Я постараюсь, обещаю, – ответила Мириэл, надеясь, что убедительно изобразила голосом раскаяние. Для пущего эффекта она стояла опустив голову и не поднимая глаз.

Настоятельница с сомнением посмотрела на нее.

– Хотелось бы надеяться. Возможно, отец Гандалф был излишне строг с тобой, но ты нарушила одно из самых важных правил устава.

– Да, матушка, я знаю. И очень сожалею об этом. – Мириэл не кривила душой. Она ни за что бы ни сняла плат перед Николасом, если б знала, какими неприятностями ей это грозит.

Черты матери Хиллари смягчились.

– Я верю тебе. Мне всегда очень горько, если приходится наказывать кого-то из своих дочерей. – Она положила руки на стол, чтобы подчеркнуть важность своего следующего заявления. – Наш гость сегодня утром покидает нас, так что больше соблазн не будет стоять на твоем пути, и это только к лучшему. Я тоже была когда-то молода и вполне допускаю, что девушке, недавно ступившей на стезю послушничества, трудно устоять перед чарами привлекательного мужчины.

Мириэл почувствовала, как кровь приливает к шее и к липу, но в силу более сложных причин, чем предполагала настоятельница.

– Его ты больше не увидишь, дитя мое. Я прямо сказала ему об этом, и, к его чести, он согласился со мной.

– Да, матушка Хиллари, – кротко молвила Мириэл, не поднимая глаз, чтобы не выдать себя.

– Вот и хорошо. Я рада, что мы нашли общий язык. Остаток дня ты проведешь в лазарете с сестрой Маргарет. Она будет готовить на зиму настой от простуды, и ей понадобится помощь.

После того как настоятельница позволила ей удалиться, Мириэл отправилась через двор на монастырскую кухню. Она шла быстро, но без излишней торопливости, поскольку вовсе не желала получить нагоняй за поспешность. На кухне она взяла хлеб и сыр, сославшись на сестру Маргарет, якобы просившую их для лазарета, потом, убедившись, что за ней никто не наблюдает, заскочила в гостевой дом. Николаса там уже не было, но она, бросив взгляд на тропинку, увидела его у монастырских ворот. Теперь уже в темном походном плаще и капоре он разговаривал с привратницей, опираясь на крепкую палку с железным наконечником.

Мириэл бегом вернулась в гостевой дом, схватила с кровати Николаса одеяло, которое он аккуратно сложил перед уходом, и, развернув его, накинула на плечи вместо плаща. Взяв льняной чехол от валика, служившего подушкой, она сунула в него хлеб и сыр.

Покинув дом для гостей, Мириэл обогнула здание уборной и поспешила в монастырский сад. К яблоням и грушам были приставлены лестницы – шел сбор позднего урожая. Мириэл подобрала с земли несколько менее помятых плодов, бросила их в чехол, затем подтащила одну из лестниц к стене сада и привалила ее к шероховатому камню так, чтобы ножки устойчиво сидели в рыхлом грунте. У девушки гулко стучало сердце, страх побуждал действовать быстрее. Вот-вот ее кто-нибудь увидит. Того и гляди сестра Юфимия сдернет ее со стены и изобьет до полусмерти своим ивовым прутом.

Карабкаясь по лестнице, Мириэл наступила на широкий подол платья и едва не рухнула вниз. Она чертыхнулась, приструнив свое излишне богатое воображение, и запихнула длинный край одеяния за веревочный пояс.

Вскоре она уже сидела на верху стены, напоследок окидывая взглядом каменные и деревянные монастырские постройки. Из слуховых окон в крыше кухни струился дым, скрипел колодезный ворот: кто-то черпал из источника воду. Почти полгода монастырь Святой Екатерины был ее тюрьмой, но в конце концов она взломала дверь темницы.

Мириэл глянула в противоположную сторону. Там тянулись заиленные поля, постепенно переходящие в поросшие камышом болота. Прямо под ней паслись на лугу два мула и стадо коз, принадлежащие монастырю. Она увидела Николаса в натянутом на голову матерчатом капоре, защищавшем его от осеннего холода. Он как раз выходил из ворот монастыря. Мириэл проследила за ним. Он махнул на прощание привратнице и зашагал по тропе, ведущей к дороге на Линкольн, но, едва скрывшись из поля зрения монахини, развернулся и пошел в направлении побережья. Девушка, прищурившись, смотрела ему вслед. Что-то здесь затевается, думала она, что-то необычное и любопытное. При этой мысли у нее на затылке зашевелились волосы.

Сознавая свою полную беззащитность на стене, она нагнулась к лестнице и, кряхтя от напряжения, перекинула ее на другую сторону. Спускаться было еще тяжелее: длинные пышные юбки сковывали движения, лестница шаталась. Наконец, задыхаясь от страха и напряжения, она спрыгнула на землю.

К одежде прилипли мох и пыль. Мириэл отряхнулась. Не успела она опомниться, как подле нее собрались козы, привлеченные аппетитными запахами, источаемыми чехлом со снедью. Мириэл стала отгонять их шлепками и шиканьем, но козы, привычные к грубости людей, не реагировали на ее команды. Следом за козами, навострив длинные уши и раздувая ноздри, подошли мулы, тоже одолеваемые любопытством.

Мириэл задумчиво посмотрела на животных, затем отвязала с пояса веревку, схватила ближайшего мула за курчавую гриву и накинула ему на шею импровизированный недоуздок. С годами утративший склонность к буйству, мул охотно засеменил за девушкой. Равно как и козы. В сопровождении скотины Мириэл дошла до канавы с мутной грязной водой. Ежась, девушка подобрала платье и нижнюю сорочку одной рукой и ступила в ледяную воду, намереваясь перейти канаву вброд. От обжигающего холода у нее перехватило дух. Мул заартачился, и она стала силком тянуть его за собой, подбадривая цоканьем. Наконец он сдался на уговоры и зашлепал следом, осыпая Мириэл фонтаном грязных брызг. Козы, к ее огромному облегчению, предпочли остаться на пастбище. Второй мул, хоть и разразился ревом, за товарищем не пошел.

Мокрая, замерзшая, но воодушевленная решимостью, Мириэл пустилась вдогонку за Николасом. Он маячил вдалеке движущейся точкой, но она не спешила сблизиться с ним. Еще успеет, рассудила девушка, времени больше чем достаточно. Сейчас главное – выяснить его намерения. Почему он пошел к морю, а не отправился дорогой, ведущей к городу? Шагая вдоль побережья, он через несколько миль повстречает на пути селение, но там ему ничего не смогут предложить, кроме рыбачьей лодки, если таковая ему понадобится. Не исключено, конечно, что он хочет почтить память погибших, но это маловероятно. Да, они стали его товарищами по несчастью, однако, по его же собственному признанию, те люди были его врагами.

Позднее ноябрьское солнце пробивалось сквозь облака белой дымкой. Окружавшее ее безмолвие нарушали лишь крики чаек и шорох камышей, в которых гулял дувший с моря сильный ветер. Время от времени Мириэл бросала взгляд через плечо, ожидая увидеть позади себя разгневанных монахинь во главе с сестрой Юфимией, мчащейся по ее следу, словно английская ищейка, но сзади конечно же никого не было. Наиболее вероятно, что женщины, обнаружив ее исчезновение, станут искать беглянку на дороге в Сполдинг, про болота они даже не подумают.

Почти у самого устья Николас вдруг остановился и повернулся боком, будто пытаясь сориентироваться. Мириэл поспешила припасть к земле, чтобы он, оглянувшись, заметил вдалеке лишь пасущееся животное. Николас долго стоял на одном месте и смотрел по сторонам, потом медленно, мерной поступью, пошел назад, чуть уклоняясь вправо, где над камышами и травой вздымалась небольшая роща.

Мириэл уже решила, что Николас вот-вот обнаружит ее, но он изменил направление, и, хотя она по-прежнему оставалась в поле его зрения, видеть ее он не мог.

Когда стало ясно, что она может передвигаться, не опасаясь быть замеченной, Мириэл выпрямилась и продолжила преследование.

Поначалу он страшился, что не сумеет отыскать то место, где схоронил сундук. Сильный жар и борьба со смертью притупили память о событиях, предшествовавших болезни. Ведь в тот день, когда он прятал драгоценности, болота были окутаны туманом. И сам он находился в полубессознательном состоянии.

Но когда он вышел в путь, страх постепенно отступил. Он обладал врожденным чувством ориентации, развившемся в нем до совершенства за время многочисленных вояжей между Фландрией, Нормандией и Англией. Главное – довериться интуиции, и сундук будет найден.

Ему хотелось мчаться со всех ног, но он обуздывал свой порыв, понимая, что еще не совсем оправился после болезни. И хотя в данный момент Николас чувствовал себя отлично, он знал, что пока не обрел выносливости. Верхом, безусловно, передвигаться было бы удобнее, но он не посмел попросить у монахинь мула. Они и так снабдили его одеждой, пищей на один день и деньгами, которых ему вполне хватит на то, чтобы дважды заплатить за ночлег. А на содержимое сундука можно купить лошадь – да и вообще новую жизнь. Это самое малое, что Анжуйская династия задолжала ему.

Однажды ему почудилось, будто кто-то следит за ним. Он резко обернулся и, не увидев никого, кроме пасущегося животного, вздохнул с облегчением. Но взгляд назад открыл ему то, чего он не заметил прежде. Николас сделал несколько шагов в обратном направлении, потом сошел с тропы и стал пробираться в высокой пожухлой траве к зарослям ольхи и ивовых деревьев на берегу маленького озерца с темной торфяной водой, в которой отражались, мерцая, словно золотая стружка, осенние листья.

Тайник не бросался в глаза. Он хорошо его замаскировал, хотя тогда и валился с ног от изнеможения. Заросли казались нетронутыми, так что Николас даже засомневался, к тому ли месту пришел. Он взял бутыль, которую дали ему монахини, и, выдернув пробку, подкрепился глотком крепкого пряного медового напитка.

Взбодрившись, он принялся за работу, отбрасывая в сторону сучья и пучки травы. Наконец он проник в нишу, выволок сундук из тайника. Мокрый от пота и дрожа от волнения и напряжения, он встал передохнуть, чтобы вернуть силу натруженным мышцам. Ветер гнал рябь по темной поверхности озера, и казалось, будто отливающие золотом отражения деревьев исполняют некий ритуальный танец, зловещий и одновременно прекрасный. Подходящая декорация. Когда усталость немного прошла, Николас занялся сундуком. На нем виднелись разводы проступившей соли и царапины, но в остальном сундук был цел и невредим, даже красно-синяя эмаль не помутнела.

– Господи, если ты любишь меня, яви свою любовь, – взмолился юноша и, облизнув губы, вставил кончик ножа в медный запор.

Открыть сундук оказалось сложнее, чем отыскать сам тайник. Николасу это стоило огромных усилий. Он порезался, потому что нож то и дело выскальзывал из замочной скважины, и перебрал все бранные слова, какие знал, прежде чем запор наконец-то поддался. Он откинул крышку и воззрился на прятавшиеся под ней богатства.

Внутри лежали в два слоя кожаные мешочки с деньгами. Между ними стоял сундучок из слоновой кости с ажурной резьбой и застежками из кованого золота. Дрожащими руками Николас взял один из мешочков и распустил туго затянутый шнурок. В его ладонь посыпались серебряные монеты, на каждой с одной стороны отчеканена голова Иоанна, с другой – рифленый крест. Николас подсчитал, что держит в руке около сорока шиллингов. Если в каждом мешочке такая же сумма, значит, всего вокруг маленького сундучка лежит четыреста марок. [5]На эти деньги он смог бы дважды начать новую жизнь. Служа пехотинцем, он зарабатывал бы в лучшем случае пять шиллингов в неделю. Теперь же он в состоянии приобрести полное снаряжение и вновь стать рыцарем, а не наемником. Николас улыбнулся. По иронии судьбы король Иоанн из могилы возвратил свой долг семье де Канов.

Он аккуратно ссыпал монеты в мешочек и, отерев влажные руки о тунику, взялся за сундук поменьше. Как и большой, этот тоже был без ключа. Николасу пришлось взломать замок острием ножа. Под крышкой он обнаружил объемный округлый предмет, обернутый в кусок украшенного вышивкой пурпурного шелка со следами проступившей соли. Он извлек предмет из сундука и осторожно развернул защитную ткань.

При виде короны он испытал восхищение и благоговейный страх. Она принадлежала не Иоанну. Маленькая, старинной работы, эта корона была изготовлена на женскую головку и представляла собой широкий золотой обруч, окаймленный жемчугом и крупными драгоценными камнями квадратной формы. Над обручем вздымались две переплетенные золотые дуги с наплавленной эмалью, тоже украшенные жемчугом и драгоценными камнями поменьше. К ободку были подвешены через равные промежутки изящные золотые цепочки с трилистниками на концах; в каждый трилистник было вставлено по жемчужине.

– Боже всемогущий, – пробормотал Николас, понимая, что, обладая такой вещью, он никогда не будет знать покоя. Но и переплавить, уничтожить столь изумительный шедевр искусных мастеров было бы святотатством.

Внезапно, повинуясь внутреннему чутью, обострившемуся при виде богатства, выловленного из моря, он резко обернулся. Юная монахиня молниеносно нырнула в траву, но оказалась недостаточно проворной, хотя мул при ней даже ухом не повел, продолжая флегматично жевать пожухлую траву.

– Выходи, – скомандовал Николас, так и держа корону в руках, ибо прятать трофей теперь уже было поздно. Он тоже не проявил должной расторопности.

Мириэл медленно выпрямилась. Ее лицо раскраснелось от досады, но подбородок был вызывающе вздернут – верный признак того, что она готова к борьбе.

– Ты что здесь делаешь? Девушка пожала плечами.

– Я шла за тобой, хотела выяснить, куда ты отправишься, – ответила она, очевидно считая свое объяснение вполне резонным. – Когда ты покинул монастырь, я тоже ушла. – Она вытянула правую руку, в которой несла чехол с едой. – Здесь хлеб, сыр и фрукты. Это все, что я успела прихватить.

Изумленный и разъяренный, Николас не выбирал выражений.

– И не рассчитывай, что я возьму тебя с собой, – прорычал он. – Мне не нужны ни ты, ни твое общество.

Мириэл побледнела, но не стушевалась. Напротив, демонстративно направилась прямо к сундуку.

– Пожалуй, у тебя нет выбора.

Николас шагнул вперед, преграждая ей дорогу. Они остановились в нескольких дюймах друг от друга, только сверкающая корона разделяла их.

– Выбор есть, – возразил он с хрипотцой в голосе, еще не восстановившем звучность после болезни. – Думаешь, с таким состоянием в руках я не решусь на убийство?

Мириэл, не мигая, встретила его взгляд, затем опустила глаза к зачехленному ножу у него на поясе.

– Думаю, не решишься, – спокойно сказала она. – К тому же ты недавно с больничной постели, так что силы у нас равны. Вряд ли тебе удастся одолеть меня. Скорее всего, – добавила она с усмешкой, – победа останется за мной. – Мириэл тронула трилистник с жемчужиной, свисающий с одной из цепочек. – Ты обязан мне жизнью. Я только хочу, чтобы ты вернул свой долг.

Николас отдернул от нее корону.

– Я ничего тебе не должен, – рявкнул он, понимая, что она права, и оттого злясь еще больше. – И ни к чему тебя не склонял. Иди своей дорогой. Нам с тобой не по пути.

Девушка покачала головой.

– Поверь, я ни за что не стала бы навязываться, но женщине, даже монахине, небезопасно путешествовать в одиночку.

– Об этом надо было раньше думать.

– Я подумала. – Она раздраженно показала на корону. – Пока ты болел, меня все мучил вопрос, известно ли тебе что-нибудь про драгоценности, утерянные во время прилива. Но это я так, фантазировала, услышав однажды твой бред. В душе я никогда не верила, что ты каким-то образом связан с сокровищами. Знала только, что мне необходимо сбежать из монастыря, и ты – мой путь к спасению.

Николас скептически вскинул брови.

– Ты обязан мне жизнью, – упрямо повторила девушка. – В благодарность хотя бы проводи меня до ближайшего города, где я смогу скинуть это монашеское тряпье и найти работу.

– Глупая затея, – фыркнул Николас.

– Не глупее убеждения в том, что из меня может получиться монахиня. – Ее карие глаза были холодны, как камень. – По-моему, я немногого прошу.

Николас сердито мотнул головой:

– Тебя будут искать. Разнесут слух, что одна из их послушниц покинула монастырь одновременно с гостевавшим там мужчиной. Я не могу позволить, чтобы меня поймали с беглой монахиней.

Девушка посмотрела на него с презрением.

– Ты можешь позволить все, что пожелаешь, – невозмутимо сказала она.

Николас подумал было откупиться от нее мешочком серебра, но сразу же отбросил эту мысль, понимая, что девушка не согласится. По ее словам, все, что ей нужно, – это сопровождение мужчины, который охранял бы ее в дороге и своим присутствием гарантировал бы ей некоторую степень благопристойности. Он в состоянии обеспечить ей и то, и другое, но ведь она-то ему будет только обузой. И ему совсем не нравится, как она смотрит на него, – как на червяка, только что выползшего из-под камня, будто читает все его мысли.

– А может, я не хочу возвращать свой долг?

– Ты так дешево ценишь свою честь?

– Честь? – Он невесело рассмеялся. – Да если б ты хоть что-нибудь знала о чести моего рода, ты не посмела бы задать столь кощунственный вопрос.

Замешательство и страх промелькнули в ее лице, но голову она по-прежнему держала прямо.

– Мне плевать на честь твоего рода. Речь идет о твоей собственной чести.

– А ты своего не упустишь, – заметил он.

– Значит, мы стоим друг друга.

Николас чувствовал, что перестает быть хозяином положения. Что бы он ни сказал, у нее на все был готов ответ. И, в сущности, она рассчитала верно. Несмотря на злость и раздражение, он не смог бы убить ее. На это у него не было ни физических, ни душевных сил. С богатством короля Иоанна ему отнюдь не передался порочный нрав монарха.

– Вовсе нет, – возразил он, смерив ее сердитым взглядом. – Что ж, ты меня раскусила и знаешь это. До ближайшего города и не дальше.

Девушка быстро кивнула, словно купец, ведущий торг.

– Но только не до Линкольна. Меня там знают и станут искать в первую очередь. И если найдут, родные немедленно вернут меня церкви. – Она сложила руки – скорее от волнения, чем по привычке, приобретенной в монастыре.

Николас теперь хорошо понимал, почему родные Мириэл стремились избавиться от нее, но в позе девушки было нечто такое, что пробудило в нем искру жалости. Он догадывался, что за внешней настырностью кроется ранимая душа. Сам того не желая, он по-прежнему испытывал к ней симпатию.

– Проводи меня в Ноттингем, – сказала она. – Я была там с дедушкой несколько раз и довольно хорошо ориентируюсь на его улицах.

Он коротко кивнул:

– По рукам.

Мириэл недоверчиво улыбнулась и опять протянула руку к короне, словно своим согласием он даровал ей на то позволение.

– В жизни не видела ничего более прекрасного, – промолвила она с тоской во взгляде.

Первым побуждением Николаса было убрать от нее корону, но он сдержал свой порыв.

– Думаю, она принадлежала бабушке Иоанна, королеве Матильде. Я однажды видел супругу Иоанна в короне, но то была просто изящная диадема, с этой не сравнить.

– Как ты с ней поступишь?

– Еще не решил. – Николас повернул корону в руках, и мягкий ноябрьский свет засверкал на золоте нежными бликами.

Взгляд девушки посуровел.

– Ты ведь не станешь ее переплавлять?

– Все будет зависеть от обстоятельств. – Ему не нравилось, что она вынуждает его принять решение. – Пока, во всяком случае, не намерен.

– Можно взглянуть? – Она показала на два сундука за его спиной.

Николас пожал плечами.

– Странно, что ты еще спрашиваешь, – грубо ответил он, но отступил в сторону.

Она подошла к сундукам, присела на корточки и тонкими, изящными пальцами стала поглаживать узор из слоновой кости. Он с опаской наблюдал, как в ее глазах, прикованных к деньгам, зажегся хищнический огонек. Наконец она со вздохом выпрямилась и тряхнула головой.

– Так это и есть ящик Пандоры?

– Что? – Николас захлопал глазами.

– В жару ты постоянно твердил про ящик Пандоры. Мы ничего не поняли, но я подумала, что ты, возможно, говоришь про королевские сокровища.

Впервые за время встречи Николас улыбнулся, правда, безрадостной улыбкой.

– О да, – сказал он. – То, что ты видишь перед собой, явно принадлежит Пандоре.

Девушка наморщила лоб.

– Пандорой звали женщину в одном из древних преданий. Ей было строго наказано не открывать красивый ящик, но она, разумеется, ослушалась. Увы, в том ящике хранились все беды и несчастья, какие только существуют на земле. Она их выпустила на волю, а обратно не загонишь. – Николас завернул корону в шелковую ткань с пятнами проступившей соли. – Осталась только надежда.

Мириэл поежилась:

– Тогда брось его здесь. Николас взглянул на нее исподлобья:

– А ты бы бросила?

Девушка задумчиво посмотрела на сундуки, но сомневалась недолго. Когда она вновь обратила к нему лицо, в ее глазах отразился блеск золота.

– Нет, – ответила она. – Пусть грозят любые напасти, но всегда остается надежда.

Глава 7

Первую ночь пути Николас с Мириэл провели в пастушьей хижине, принадлежавшей монахам Сполдингского монастыря. Это была жалкая лачуга, но такие неудобства, как протекающая крыша и плесень, компенсировались наличием каменного очага, сооруженного в центре крошечной комнатки. Снаружи они нашли скудный запас старой растопки, что позволило им развести небольшой огонь. Выложив хлеб, фрукты, сыр и вино, они сели ужинать.

– Итак, – сказал Николас, передавая ей бутыль, которую она тут же поднесла ко рту, – я покупаю у тебя мула за три мешочка серебра, провожаю до города по твоему выбору, и мы в расчете. Дальше каждый идет своей дорогой.

Терпкая красная жидкость обожгла Мириэл горло.

– Так и быть, – согласилась девушка, отставляя бутыль и вытирая рот. Три мешочка серебра – не ахти какой щедрый дар, думала она, но сейчас ей все равно: она слишком устала. Еще будет время поторговаться. У Николаса тоже утомленный вид. Вокруг глаз обозначились темные круги, лицо осунулось. Ему бы сейчас отдыхать в тепле монастырского гостевого дома. Впрочем, если б не ее опрометчивость и не нетерпимость монахинь, они бы оба до сих пор были в обители: он в своей постели, она – на коленях. Мириэл иронично улыбнулась. Теперь благодаря монахиням они сидят вдвоем в пастушьей хижине, пьют вино, греются у очага и борются с соблазном. Она представила, как ужаснулись бы добродетельные сестры при виде столь нечестивой сцены, представила самодовольное лицо сестры Юфимии, злорадствующей оттого, что ее мнение об испорченности Мириэл подтвердилось.

– И куда же ты пойдешь со всем этим богатством? – Ее взгляд невольно метнулся к сундуку в углу маленькой хижины. Эмалевый узор блестел в отсветах огня. – Вернешься к мятежникам?

Николас мотнул головой:

– Иоанн умер, его наследнику всего девять лет. К мальчику у меня нет претензий, я враждовал с его выродком-отцом. Не держу я зла и на людей, ставших регентами при молодом Генрихе. [6]И Уильям Маршалл и Ранульф Честерский – благородные люди. – Он наклонился вперед и длинной щепкой стал помешивать в очаге, наблюдая, как разгорается пламя.

Мириэл рассматривала его озаренное лицо. Жар, поднимающийся от огня, затушевал бледность его кожи, но оттенял линии черт, придавая им неестественную выпуклость и подчеркивая, как сильно он похудел за время тяжелой болезни. Хоть они сейчас и отдыхали, чувствовалось, что Николас насторожен. Так держатся люди, многие годы не теряющие бдительности даже во сне. Мириэл внезапно почувствовала жалость к нему, но ее также одолевало любопытство.

– Твоя обида, – тихо произнесла она. – В монастыре ты говорил об этом, но лишь в общих чертах. Почему король Иоанн преследовал твою семью?

Николас вытащил из очага щепку и, держа ее на весу, смотрел, как обугливается в огне ее кончик. Девушка подумала, что не дождется ответа, но он сделал глубокий вдох, протяжно выдохнул и сказал:

– Мы стали свидетелями убийства. Видит Бог, за свою жизнь Иоанн погубил немало людей – в основном тех, кто был слишком слаб, чтобы тягаться с ним. Как правило, за него убивали другие, но, по крайней мере, однажды, – Николас прищурился, – он своими руками убил человека, причем своего родственника.

Он замолчал, переводя дух. Тишину нарушил треск огня, и у Мириэл от напряжения по спине побежали мурашки.

– Мой отец был мелкий рыцарь из небольшого приморского селения между Каном и Руаном, – продолжал Николас – Мы считались вассалами Робера де Вьёпуана, бейлифа [7]Руанского. У нас было прочное большое судно, на котором мы перевозили вино и деликатесы. Сорок дней в году мы были обязаны охранять интересы герцога Нормандского в Узком море. Можно сказать, я вырос на палубе этого корабля. – Его взгляд, устремленный на кончик обугленной щепки, стал непроницаемым, горькая улыбка постепенно угасла на губах. – Мы жили счастливо, пока однажды не привели «Перонель» по Сене к Руанской башне. Мы везли копченые устрицы для королевского стола. Мне тогда было одиннадцать лет, и то плавание я хорошо помню. Помню плеск разбивающихся о камни волн и водоросли, струящиеся в воде, словно волосы русалки; в спины нам дул попутный ветер. – Он сдавленно сглотнул и тряхнул головой. – Господи, если б мы знали, что нас ожидает.

На этот раз его молчание затянулось. Мириэл ждала, стискивая пальцами грубую шерсть своего одеяния.

– Что же произошло? – наконец не выдержала она. Ей было страшно в безмолвном полумраке хижины.

Николас вновь сунул кончик: щепки в пламя, наблюдая, как он разгорается.

– Мы катили бочки в кладовую, и вдруг появился Иоанн. Шатаясь, он шел прямо на нас. Мы видели, что он весь залит чем-то красным, но то было не гасконское вино. С его одежды стекала кровь. В жизни не видел столько крови. Его руки, лицо, волосы тоже были в крови, – Николас содрогнулся и швырнул щепку в огонь. – Я и запах ее ощущал, как в день святого Мартина, когда закалывают свиней.

Мириэл, зажав ладонями рот, смотрела вместе с ним, как догорает в очаге щепка.

– Заметив нас, он закричал, чтоб мы убирались с дороги, иначе он нас убьет. Он бы и вправду вытащил кинжал, но ножны у него на поясе оказались пусты. – Николас сглотнул, чтобы избавиться от хрипа в горле. – Отец заслонил меня собой, а Иоанн все осыпал нас бранью. Сквернословил, как пьяный мужик в канаве. Он ударил отца по лицу и своим кольцом до кости рассек ему щеку. Отец ничего не мог сделать. Любое сопротивление с его стороны расценивалось бы как оскорбление монарха. За такое преступление убивают на месте. Не знаю, что было бы с нами, не появись в это время Робер де Вьёпуан и Уильям де Броз. Они взяли Иоанна под руки и, наказав нам молчать о том, что мы видели, повели его прочь. Иоанн все ругался. Я и теперь, как вспоминаю его брань, цепенею от ужаса. – Николас потер кулаком о ладонь. – Мы постарались быстрее закончить работу и уйти. У меня до сих пор перед глазами стоит лицо отца. Я вижу, как из рассеченной щеки в бороду сочится кровь, вижу его взгляд. Я был еще маленький и какие-то вещи просто не мог осознать, а он сразу понял, что мы обречены.

– Почему? – спросила Мириэл, прижимая пальцы к губам. Она тоже была охвачена ужасом.

Николас обратил на нее темный, непроницаемый взгляд.

– Когда мы отплывали, из подвала вышли де Броз с де Вьёпуаном. Они что-то сбросили в воду. При свете фонаря на носу корабля нам показалось, что это было тело, но наверняка мы не знали. А спустя несколько дней до нас дошли слухи о том, что из Сены выловили труп принца Артура. Его закололи в горло и утопили, привязав к телу камень. Он был племянником Иоанна и претендовал на трон. Все знали, что любви друг к другу они не испытывают.

– Значит, это Иоанн убил его? Николас пожал плечами:

– Подозревали, что он, но доказательств не было. Всех, кто мог бы пролить свет на это убийство, либо подкупили, либо уничтожили, в том числе де Броза и де Вьёпуана. Наши земли у нас отняли и даровали кому-то другому. А нас объявили изменниками и вынудили бежать. – Его голос зазвучал резче, в интонациях появилась ожесточенность. – Мы скитались от гавани к гавани, перебивались с хлеба на воду. Однажды зимой в Булони мать и сестра простудились и умерли. А едва мне исполнилось шестнадцать, я лишился и отца: он «пропал» на море. С тех пор я воюю на стороне мятежников, и за мою голову назначено вознаграждение. – Он сделал глубокий судорожный вдох и сдавил уголки глаз указательным и большим пальцами. – Я еще никому не рассказывал эту историю. Одному Богу известно, зачем я тебе ее рассказал. – Неожиданно выругавшись, Николас уронил лицо в ладони и затрясся всем телом.

Мириэл искренне жалела, что пожелала узнать причину его вражды с Иоанном. Как будто она сама открыла ящик Пандоры. Рассказ Николаса потряс ее до глубины души. Ее собственные трудности не шли ни в какое сравнение с тем, что довелось пережить ему.

– Я так тебе сочувствую, – прошептала она. Эти банальные слова были ей ненавистны, но ничего лучше придумать она не смогла.

– Не надо. Я в жизни ни у кого не искал ни сочувствия, ни жалости. – Он поднял голову и свирепо глянул на нее сквозь слезы.

– Я тоже. – Она выдержала его взгляд. – Я тоже не из нытиков. Просто хотела утешить тебя, но не знала, что сказать.

– В таких случаях лучше промолчать. – Он повернулся к ней спиной и укутался в плащ по самые уши, таким образом, положив конец разговору.

Печальная и растерянная, Мириэл тоже легла, но сон долго не шел к ней, а когда она, наконец, задремала, ей привиделось, что она бежит по трясине от безликого мужчины, который хочет ее удушить. Ему не удавалось поймать ее, но и она не могла оторваться от него, потому что ее бег затрудняли золотые оковы, украшенные драгоценными камнями.

Утром и Мириэл, и Николас после сна были в подавленном состоянии. Почти не разговаривая, они стали навьючивать мула. И в пути оба продолжали хранить молчание. Продвигаясь по берегу реки Велланд, к середине дня они добрались до Стамфорда.

По величине этот город уступал и Ноттингему, и Линкольну, но здесь процветали суконное и кожевенное производства, было несколько церквей, замок и бенедиктинский монастырь. Мириэл казалось, что нее только и смотрят на нее, когда они с Николасом, миновав заставу, приблизились к мосту, ведущему в город. Она далее не могла спрятать своего монашеского одеяния под импровизированным плащом, которым служила ей накидка, снятая с сундука на спине мула. Холодный ветер пробирал до костей, но еще сильнее терзал ее страх быть пойманной и заточенной в монастыре Святого Михаила до прибытия матери Хиллари, которая вновь увезет ее в обитель святой Екатерины.

– Мне нужна обычная одежда, – шепнула она Николасу, заметив, как подозрительно покосился на нее проходивший мимо священник. Монахини крайне редко встречались в миру, и, как правило, это были высокопоставленные женщины, посланные по важному делу, но никак не послушницы. И, разумеется, они никогда не ходили в сопровождении мужчины, не имеющего отношения к церкви. – Что-нибудь скромное и приличное, не бросающееся в глаза.

Они дошли до городских ворот, где стражник взимал пошлину с входящих. Его копье стояло у каменной стены, шлем лежал рядом на земле. Он не ожидал неприятностей.

– Опусти глаза, сложи руки и держи их перед собой. И молчи, – посоветовал Николас – Тогда в тебе увидят только благочестивую монахиню. А если будешь постоянно озираться и дергаться, в тебе непременно признают беглянку.

– Легко сказать, – отозвалась Мириэл с паникой в голосе. До стражника оставалось уже несколько шагов.

– Положись на меня, – раздраженно бросил Николас. – В городе полно лавок. Что-нибудь подберем тебе из одежды.

Дрожа от страха, Мириэл сложила руки и опустила голову, глядя на свои развевающиеся юбки. Сердце едва не выскочило из груди, когда они встали перед стражником.

– Год на исходе, а какой день замечательный, – приветливо заметил стражнику Николас, подавая ему пенс.

– Да, воистину. – Стражник с любопытством оглядел его и Мириэл. – Издалека идете?

– Из Ньюарка, – ответил Николас всем тем же беспечным тоном и повел мула вперед. – Мы держим путь в Семпрингхэмское аббатство. – Он мельком взглянул на Мириэл.

Этого было достаточно, чтобы у стражника сложилось мнение, будто Николас – служитель монастыря и его собрат по ремеслу. Солдат кивнул, обратив свое внимание на следующего пришельца.

– Вот видишь, – сказал Николас, когда вдвоем с Мириэл они стали подниматься в город по холму Святой Марии, – все можно устроить, если подойти к делу с умом.

Ладони Мириэл были мокрыми от пота.

– Может, и так, – дрожащими губами отвечала она, – только мне не будет покоя, пока я в этих одеждах. А вдруг он заподозрил бы что-то? Стал бы нас обыскивать?

– У него не возникло подозрений, потому что мы не дали ему повода, – рассердился Николас, но потом, взглянув на девушку, смягчился и потянул ее на обочину. – Вон кладбище, иди туда и молись у одной из могил. А я схожу на рынок, поищу для тебя одежду.

Мириэл предпочла бы держаться подальше от всего, что связано с церковью, но выбора не было. У нее до сих пор подкашивались ноги от встречи со стражником, а бродить вместе с Николасом по рынку было бы неразумно. Монахиня, проявляющая интерес к одежде светских женщин, сразу же стала бы объектом пересудов.

– Я присмотрю за мулом. – Она схватила потертую просоленную уздечку, некогда принадлежавшую королевскому пони.

– Нет. – Николас накрыл ее ладонь своей.

Они уставились друг на друга. Мириэл жалела, что ей не хватает роста. Еще бы полфута, и ей не пришлось бы смотреть на него снизу вверх.

– Я вернусь, обещаю, – сказал он. Мириэл не выпускала уздечки.

– Откуда мне знать, что ты сдержишь свое слово?

– Придется поверить.

Мириэл впилась взглядом в его лицо, словно надеялась таким образом проникнуть в его мысли, но его глаза цвета темной морской волны были непроницаемы.

– Как я доверился тебе, рассказав про свою семью и короля Иоанна, – добавил он.

Мириэл закусила губу, внезапно почувствовав себя жалкой и ничтожной.

– Только недолго, – попросила она, отпуская уздечку.

Не отвечая, он повернул мула и цокнул языком. Мириэл, объятая страхом, наблюдала, как он уходит с кладбища. Сомнения, пусть подлые и низкие, ее не покидали. Не исключено, думала девушка, что она в последний раз видит и его, и богатство, которое могло бы изменить ее жизнь. Ей следует догнать его, схватить за руку и рискнуть пойти вместе с ним в город. Но у нее не было сил. Ее мучили усталость, холод и страх. Последние два дня отняли у нее остатки мужества. Она была опустошена.

Мириэл опустилась на колени у одной из могил, сложила руки и – чтобы уж до конца соблюсти приличия – помолилась за упокой души того, кто лежал под укрытым дерном холмиком. Холод просачивался под ее монашеский балахон и нижнюю льняную рубашку, на коленях расплывались два темных мокрых пятна. В памяти всплыл хмурый февральский день, когда похоронили ее дедушку, а вместе с ним и все ее надежды на благополучную жизнь.

Мимо прошли две женщины, возвращавшиеся с рынка домой через кладбище, чтобы срезать путь. На одинокую монахиню со сложенными в мольбе руками они почти не обратили внимания. Мириэл глянула на них из-под опущенных ресниц и как безумная забормотала слова молитвы, пока те не скрылись из виду. Интересно, что ей делать, размышляла девушка, если из церкви вдруг выйдет священник и начнет задавать ей вопросы? В конце концов, она решила, что лучше об этом не думать. Вперивши взгляд в кладбищенские ворота, она всеми силами души молча повелевала Николасу вернуться.

Церковный колокол пробил полдень. Звон тяжелой бронзы отозвался в ее голове гулким эхом. В монастыре Святой Екатерины монахини после полуденной трапезы, наверно, как всегда, отдыхают за спокойными занятиями, думала Мириэл. Сестра Юфимия ходит по комнатам со своим прутом, высматривая, кого бы из послушниц наказать за недостойное поведение. В лазарете сестра Маргарет дремлет, опустив подбородок на грудь, а Годифа кружит вокруг нее на цыпочках, обслуживая больных.

Мать Хиллари наверняка призвала монахинь помолиться за то, чтобы их строптивая сестра поскорее раскаялась. Мириэл сожалела только о том, что опять подвела мать настоятельницу; ни за что другое совесть ее не терзала. За все остальные проступки, если таковые и были, она с лихвой расплатилась своими роскошными волосами.

В кладбищенских воротах никто не появлялся. Чувствуя в животе неприятную пустоту, Мириэл уже начала подумывать, что Николас все-таки обманул ее. А что, если он сбежал?

За спиной неожиданно раздался шум. Она охнула и резко обернулась, решив, что это приходской священник пришел задержать ее, но увидела перед собой коренастую лошадь бурой масти. Мириэл устремила взгляд мимо ее морды с влажными карими глазами на Николаса, державшего под уздцы еще одного коня и мула. Пока она высматривала его в воротах, он пришел с другой стороны.

– Где ты был?! – гневно вскричала девушка, выплескивая накопившееся напряжение. – Ты же обещал быстро вернуться. Я вся изволновалась!

– Я отсутствовал ровно столько, сколько было необходимо. – Его рассудительный тон был полной противоположностью ее нервному визгу. – За эти две клячи барышник затребовал бешеную сумму. Было бы странно, если б я купил их не торгуясь. А потом пришлось искать подходящую одежду в тряпичных лавках. Это тоже заняло немало времени. – Склонив набок голову, он смерил ее пытливым взглядом. – Неужто подумала, что я тебя бросил?

У Мириэл защипало в глазах.

– Разумеется, нет, – сердито отвечала она, – но торчать на коленях в грязи у могилы незнакомого человека – не очень-то веселое времяпрепровождение. – По тому, как сардонически изогнулись его губы, она поняла, что он прочитал ее мысли. Настроение от этого не улучшилось.

– Охотно верю, – согласился Николас и, почти как она когда-то в монастыре Святой Екатерины, вручил ей узел с одеждой. – Можно было бы найти и лучше, но не думаю, что в такую погоду тебе понравилось бы щеголять в кружевном платье из желтого шелка. К тому же оно стало бы привлекать ненужное внимание.

Мириэл кивнула, подумав, что кружевное платье из желтого шелка не устроило бы ее в любую погоду, поскольку в наряде такого цвета она будет похожа на ходячий труп.

Девушка развязала принесенный Николасом узел и встряхнула одежду, стараясь не думать о том, что это вещи умершего человека. Владельцы тряпичных лавок приобретали свой товар у родственников умерших. На улицах Линкольна она часто слышала, как они зазывают клиентов: «Покупаю по самой высокой цене!»

Платье представляло собой бесформенный балахон, скроенный из четырех прямоугольных кусков грубой шерсти: два для туловища и по одному на каждый рукав. Его блеклый коричневато-серый цвет предыдущая владелица оживила вышивкой: горловину, манжеты и край подола украшали перехлестывающиеся круги, выполненные ярко-зеленой нитью. К платью Николас прикупил простой кожаный ремень, еще один прямоугольный кусок зеленой материи – очевидно, платок, предположила Мириэл, – капюшон с оторочкой из овчины и накидку, еще не изношенную, но явно пережившую не одну зиму. Мириэл скривилась. Одежда, конечно, прочная и не броская, но не делает чести ее. Она понимала, что Николас выбрал мудро, но все равно была возмущена. По крайней мере, вместо кожаной полоски, лежащей словно ссохшийся черни к в ворохе поношенного тряпья, он мог бы купить ей для платка приличный обруч. Наверно, в желтом платье она и то выглядела бы привлекательнее.

– Ну, как наряд? – поинтересовался он. Мириэл содрогнулась:

– Жуть. Весь провонял дымом. Бог знает, сколько лет его не стирали. Наверно, ни разу в лохани не лежал с тех пор, как его сшили.

Николас пожал плечами:

– Нищим выбирать не приходится. И потом, ты же не на голое тело его наденешь. Твоя поддевка защитит все, что у тебя есть там под ней.

Мириэл зарделась. Он высказал вполне невинное замечание, но упоминание ее нательного белья уязвило девушку до глубины души, в немалой степени потому, что ее полотняная набедренная повязка и чулки из грубой шерсти были ничем не лучше тех вещей, в которые он предлагал, ей облачиться. Разве что чище.

Надувшись, плотно сжав губы, она взялась за подол своего монашеского одеяния и стянула его через голову. Нижняя рубашка поползла вверх вместе с платьем, грозя полным позором ее и так уже скомпрометированной добродетели, но девушке удалось, не без труда, вовремя одернуть ее.

Колючий ветер продувал насквозь белую шерстяную поддевку, которая теперь одна только и прикрывала ее тело, не считая набедренной повязки и чулок. Нагрудной повязки Мириэл не носила, ибо была сложена пропорционально и имела маленькую грудь, не нуждавшуюся в поддержке. Николас с нескрываемым удовольствием созерцал обозначившиеся под тканью округлости с затвердевшими от холода сосками.

Заметив, куда он смотрит, девушка наградила его убийственным взглядом и поспешила влезть в серый балахон. Вместе с дымом он пропитался запахами женского пота, жира и похлебки, – должно быть, прежняя хозяйка платья немало времени проводила у очага. В этом наряде вряд ли кто признает в ней беглую послушницу, подумала Мириэл, но очень уж он отвратительный. Переодеваясь, она невольно сбила с головы неплотно сидевший апостольник и, хватая его на лету, почувствовала, как холодный воздух обжег ее оголенные уши и затылок.

– Боже милостивый, – хрипло произнес Николас. – Она подняла голову. Он по-прежнему смотрел на нее, но выражение удовольствия на его лице сменилось ужасом.

– Твои волосы! Что стало с твоими чудными волосами?

Мириэл провела рукой по коротенькому ежику на голове.

– Они их остригли, – ответила она. «Они» уточнения не требовало. – Сказали, что это избавляет от греха тщеславия, сказали, это кара за распутство, за то, что я с помощью волос искушала мужчину в доме Божьем. – Голос ее звучал резко, отрывисто. Она вновь слышала скрежет ножниц, чувствовала немилосердное давление чужих рук на своих плечах. – Теперь ты и сам видишь, почему я не могла остаться.

Николас тихо выругался. Ей показалось, он буркнул что-то про «бессердечных стерв», но, возможно, она и ослышалась: слов было не разобрать. Мириэл взяла новый платок и ловко повязала его вокруг головы, изящно подоткнув один угол. Чтобы платок не сползал, она закрепила его полоской кожи.

– Ничего, волосы отрастут, – твердо заявила она, как полководец на поле боя, признающий свое поражение в сражении, но уверенный в общей победе.

– Извини. – Его взгляд выражал искреннее участие и сожаление. – Я даже представить не мог, что с тобой так жестоко обошлись.

– Они называют это жестокостью во благо, – бесстрастно сказала Мириэл, набрасывая на плечи накидку и скрепляя ее верхние концы простенькой булавкой из кости. Монашеское платье и белый апостольник она связала в узел. – Это – сегодня же в огонь. Отныне я Мириэл из Стамфорда, почтенная вдова. – Бедная почтенная вдова, неприязненно думала она, ставя ногу в сложенные чашечкой ладони Николаса, подсаживающего ее на лошадь.

Ничего, ей недолго быть бедной, если она настоит на своем.

Глава 8

Еще через два дня Николас с Мириэл прибыли в Ноттингем. День близился к вечеру, было по-зимнему холодно. Плащи защищали их от ледяного дождя, но они все равно продрогли и устали, особенно Николас. Его мучил кашель, на щеках проступил лихорадочный румянец. Последнюю милю он все больше молчал.

Мириэл ничего ему не говорила, но она была обеспокоена, понимая, что им нужно как можно скорее найти кров и пищу. Возле замка находилось несколько таверн, в том числе одна новая, открывшаяся в пору крестового похода короля Ричарда, но Мириэл, после недолгих размышлений, решила, что во всех тавернах наверняка полно солдат из гарнизона, и направилась в саксонский квартал за Хлебным рынком. Дороги еще не подморозило, и улицы утопали в обычной для поздней осени густой грязи. Из отверстий в соломенных крышах домов струился дым, народ возвращался к своим родным очагам. Мириэл смутно помнила, что на низком холме у городской стены был постоялый двор. Ее дедушка ночевал там однажды, когда на подворье у замка, где он обычно останавливался, не оказалось свободных мест.

Николас кашлянул в плащ.

– Ты знаешь, куда идешь? – хрипло спросил он. – По-моему, мы ходим кругами.

– Конечно, знаю, – раздраженно отозвалась Мириэл, – мы уже почти пришли. – Она пригнула голову, защищая лицо от дождя, хлынувшего с новой силой. – Там спальные комнаты и на верхнем этаже, и в подвале. – Девушка скрестила пальцы на мокром поводе, молясь про себя, чтобы память ее не подвела, и они нашли пристанище.

Постоялый двор под названием «Бык» обслуживал купцов и торговцев, прибывающих в Ноттингем со стороны Дерби и Стаффорда. Он вел свое существование со времен нормандского завоевания и на первых норах работал как обычная пивная, владелец которой каждый раз, когда в заведении появлялось свежее пиво, вывешивал на шесте ветку плюща. Ныне ветку плюща сменила более живописная постоянная вывеска с изображением атакующего черного быка.

Хозяином «Быка» был краснолицый англо-нормандец по имени Болдуин, с громоподобным голосом, поднимавшимся, казалось, откуда-то из самых недр его огромного, как барабан, живота.

– Да, комната у нас имеется, – прогремел он, к вящему облегчению Мириэл и Николаса. – Вот если б вы прибыли две недели назад, пришлось бы вам отказать. Была ярмарка, и все было забито постояльцами до самого потолка, – Он приказал молодому парню отвести лошадей в конюшню на заднем дворе, а мужчине постарше – снять с мула накрытый одеялом сундук.

– Долго ли намерены пробыть у нас? – спросил Болдуин, после того как зажег светильник и повел их к лестнице, выдолбленной в каменной стене в глубине помещения.

– Нет, – ответил Николас. Теперь, спрятавшись под крышей от ветра и холода, он немного оживился. – Я еду на юг по делам.

Мириэл промолчала. Пусть хозяин постоялого двора думает, будто Николас отвечает за них обоих. Чем меньше объяснений, тем легче ей будет начать новую жизнь. Она опустила глаза и сложила руки, изображая скромную добродетель, благо в монастыре она этому хорошо научилась.

– Не завидую я людям, которым приходится бродить по дорогам ради хлеба насущного, – одобрительно, тоном знающего человека заявил Болдуин. – Мне каждый день подавай пылающий очаг и домашний уют.

– Хорошо сказано. – Николас кашлянул.

Если б не пламя светильника, их окружал бы непроницаемый мрак. Под крышей подворья было промозгло и пахло подземельем. «Бык», как и большинство жилищ в Ноттингеме, отчасти был выдолблен прямо в песчанике, на котором стоял город.

– Прошу. – Болдуин вывел их через арку в комнату, оказавшуюся на удивление просторной. Выдолбленная в склоне горы, она по форме напоминала чашку. В одном углу они увидели очаг с приготовленной рядом растопкой, в потолке над ним зияло дымовое отверстие. Начиная от закругленной стены, на полу лежали на расстоянии вытянутой руки друг от друга с десяток тюфяков.

– Набиты лучшим гусиным пухом, – с гордостью доложил им Болдуин. – Без соломы. Моя жена делает их на продажу. О ней слышали даже в Донкастере.

Мириэл кивнула и озабоченно улыбнулась ему. Слуга поставил сундук возле одного из тюфяков и удалился. Болдуин зажег еще один светильник, стоявший на полке, вырубленной из песчаника.

– Здесь, конечно, не дома, но вам будет удобно, обещаю. – Подбоченившись, он обвел комнату хозяйским взглядом.

– Сейчас я, наверно, мог бы заснуть и на гвоздях, – сказал Николас.

– Значит, издалека? – полюбопытствовал Болдуин.

Николас мотнул головой:

– Я недавно перенес болезнь. – Он печально улыбнулся. – Только насущная необходимость вынудила нас с госпожой пуститься в этот путь.

– Чтобы согреться, вам нужен мясной бульон, приготовленный моей женой. Вкуснее во всех четырех графствах вокруг не найдете. Скажу, чтобы принесли.

Болдуин не преувеличивал достоинства своей жены. Тюфяки оказались соблазнительно мягкими и удобными, а покрывавшие их одеяла яркой расцветки – относительно чистыми и не очень колючими. Застенчивая девушка-служанка принесла им дымящиеся чашки прозрачного мясного бульона и небольшую корзинку пышного хлеба с золотистой корочкой. Мириэл проглотила еду в считанные минуты. После сидения впроголодь на хлебе и воде в монастыре Святой Екатерины и перекусов всухомятку на обочинах дорог эта пища была воистину манной небесной. Однако Николас, совсем обессилевший, съел едва ли четверть своего бульона и один кусочек хлеба. Потом, под обеспокоенным взглядом Мириэл, он лег на тюфяк и закрыл глаза.

Девушка стряхнула с рук крошки и, приблизившись к нему, потрогала его лоб. К счастью, он оказался холодным; жара, по крайней мере, не было. Николас дышал размеренно и глубоко. Его грудь почти незаметно вздымалась при каждом вздохе, но сам он время от времени вздрагивал во сне. Не отнимая руки от его лба, Мириэл долго и пристально разглядывала Николаса, потом, вздохнув, отошла к очагу, чтобы развести огонь. Пока ее руки были заняты делом, она размышляла.

Она попросила его проводить ее до Ноттингема, и он выполнил свое обещание. Теперь у них нет причины держаться друг друга. Она ему помеха, он желает избавиться от нее. Возможно, Николас прав. Они слишком много знают друг о друге, и, пожалуй, им и впрямь лучше разойтись в разные стороны.

Мириэл поднесла огниво к растопке и высекла искру. От матери она переняла несколько полезных навыков, в том числе умение разводить огонь, да так, чтобы пламя было ярким и не чадило. Девушка сосредоточилась на своем занятии, но, когда огонь затрещал, с жадностью облизывая сучья и щепки, ее взгляд обратился на накрытый сундук, громоздившийся подле тюфяка, на котором спал Николас. У него средств более чем достаточно на то, чтобы начать новую жизнь, а она не имеет ничего, кроме той одежды, что сейчас на ней, и в лучшем случае может рассчитывать лишь на три мешочка серебра, если Николас еще помнит про их уговор.

Покусывая нижнюю губу, Мириэл подкралась к сундуку и, стараясь не шуметь, распутала веревки, которыми он был обвязан вместе с укрывающим его одеялом, затем отложила в сторону кусок: грубой шерсти и осторожно провела пальцами по роскошной эмалевой облицовке, несколько попорченной морской солью. Тихо-тихо, медленно-медленно подняла она крышку за поцарапанный ножом засов. Бросив беглый взгляд назад, она убедилась, что Николас по-прежнему пребывает в глубоком забытьи и вряд ли проснется даже от рева труб, возвещающих наступление Судного дня. Она вольна делать все, что угодно, хоть забрать все деньги из сундука.

Эта мысль на мгновение согрела Мириэл душу, но потом она устыдилась себя. Совесть не позволит ей опуститься до подобной низости, да и к тому же денег в сундуке достаточно для обоих. Просто надо решить, сколько взять. Так, чтобы хватило и чтобы потом не мучило чувство вины.

Мириэл взвесила на ладони один мешочек с деньгами и, ощутив его приятную тяжесть, сразу почувствовала, как по телу опять разлилось волнующее тепло, будто ее обняли руки возлюбленного. Она достала чехол, взятый в монастыре, и накидала в него с десяток мешочков серебра. Теперь и она не будет бедствовать, и ему с лихвой осталось на претворение в жизнь своих планов, что бы он там ни задумал.

Отблески пламени плясали на резных стенках маленького сундука, придавая выразительность каждой линии ювелирного узора из слоновой кости. Красота заключенного в нем предмета неотвратимо влекла ее, словно песня сирены. Она сказала себе, что только разок взглянет на сказочную драгоценность – королевскую корону, но, когда открыла сундучок и развернула шелковую обертку, ей захотелось большего. Она держала корону Матильды в руке и чувствовала, как от украшенного драгоценными камнями золота ей передается величие королевского могущества. Эта корона символизировала власть, служила доказательством того, что место женщины не только у очага. Матильда, не склонявшаяся перед авторитетом мужчины, отправилась на войну, чтобы защитить свои права.

Подчиняясь внутреннему порыву, не обращая внимания на голос, твердивший ей, что она поступает безрассудно и рискованно, Мириэл завернула корону в пурпурный шелк и сунула ее в чехол, где уже лежали мешочки с деньгами.

Уже давно рассвело, когда Николас наконец проснулся, хотя сам он не мог определить, какое теперь время суток, поскольку вокруг было темно. О тлеющие красные угольки в очаге, распространявшие по комнате тепло, он воспламенил щепку и зажег светильник, потом, чтобы развеять остатки сна, потер глаза и потянулся. Во рту пересохло, в желудке было пусто. Он с отвращением оправил на себе мятую одежду и обвел взглядом пещероподобное помещение. О том, что Мириэл тоже ночевала здесь, напоминала только едва заметная вмятина на ближайшем к арке тюфяке. Не думая больше ни о чем, он покинул комнату, чтобы найти Мириэл, выяснить, какое теперь время дня, и раздобыть что-нибудь поесть.

Входная дверь была распахнута. С улицы в главное помещение постоялого двора струился хмурый свет пасмурного утра, и доносились звуки городской суеты: цокот копыт, скрип телег, звон молота кузнеца, подковывавшего двух мулов на противоположной стороне улицы. Николас устроился за одним из дубовых столов и провел ладонями по лицу. Появился Болдуин, он принес ему кувшин эля и пшеничные булочки с начинкой из грибов и хлебной крошки. Мириэл по-прежнему нигде не было видно, и Николас решил, что в это время дня она просто пошла прогуляться по знакомому городу.

– Сегодня лучше чувствуешь себя, господин? – поинтересовался Болдуин.

Николас только кивнул в ответ, поскольку жевал булочку с грибами.

– Вчера вечером ты прямо с ног валился. – Заткнув за пояс тряпку, хозяин смотрел, как его гость завтракает. – Госпожа сказала, чтоб мы тебя не будили.

Николас отхлебнул глоток пенистого золотистого эля, принесенного из холодного погреба.

– А где она сама? Болдуин удивленно моргнул.

– А ты разве не знаешь? – спросил он так, будто был уверен в обратном.

Николас мотнул головой. Его кольнула неясная тревога.

– Я только что встал, а накануне вечером мы не разговаривали.

Болдуин почесал затылок.

– Где она, сказать не могу. Знаю только, что она ушла еще до рассвета. Расплатилась со мной сполна, а моя жена дала ей в дорогу вот таких же булочек с начинкой.

– В дорогу? – Николас отставил кружку. Неясная тревога переросла в дурное предчувствие.

– Как же так? – воскликнул Болдуин, сунув ладони под мышки. Его глаза заблестели любопытством. – Утром она сказала, что ей нужно срочно ехать, но она найдет себе другого провожатого, поскольку ты, господин, еще слишком слаб. По-хорошему сказала. Она не жаловалась за твоей спиной.

– И не сказала, куда направляется?

– Нет, господин, – качнул головой Болдуин. Чувствуя, что Николас обеспокоен, он принял серьезный вид. – Но я так понял, что на юг, как ты и говорил вчера. – Он упер руки в бока. – Что-нибудь пропало?

Николас пытался собраться с мыслями.

– Нет, – быстро ответил он. – Просто для меня это полная неожиданность, только и всего. – Он не кривил душой.

– Ха, от женщины чего хочешь можно ожидать, – фыркнул Болдуин. – Вот, к примеру, моя жена. Когда она…

Николас вскочил на ноги и, не обращая внимания на Болдуина, пытавшегося выразить ему сочувствие, бросился к своей комнате. В темноте он споткнулся о ступеньку и, хватаясь за стену, чтобы не упасть, оцарапал костяшки пальцев. Чертыхаясь, облизывая ссадину, он дохромал до сундука и, сдернув с него одеяло, откинул крышку.

Облегчение, которое он почувствовал поначалу, мгновенно сменилось подозрением. Вроде бы все на месте, но нет, не все. Часть мешочков с деньгами – немалая часть – исчезла. Маленький сундучок тоже оказался пуст.

Прерывисто дыша, Николас сел на корточки. От ярости на его шее вздулись жилы.

– Вот стерва, – процедил он сквозь зубы. – Лживая коварная тварь. – Это было хуже удара мечом. Она обокрала его, обессилевшего и беспомощного.

Ведь он не раздаривает свое доверие направо и налево, но ей поверил, а она в благодарность его обманула. Николас стукнул кулаком по стенке сундука, еще больше разодрав пальцы. Как он сразу не догадался? Это же было ясно с самого начала, едва она прикоснулась к короне. Он же видел, как вспыхнули ее глаза.

– Господин? – В арке стоял Болдуин. Николас быстро накинул одеяло на сундук и повернулся.

– Прикажи слуге оседлать моего коня, – распорядился он.

– Если даже у вас с госпожой раздор вышел, тебе теперь за ней трудно будет угнаться. – Болдуин внимательно посмотрел на него. – На юг лучше ехать через ворота Святой Марии и дальше, у Бригфорда, через реку.

Николас сдержанно кивнул. Сердце по-прежнему рвалось из груди, но ярость постепенно улеглась, сменившись тихим гневом. Он твердил себе, что свернет ей шею, когда догонит, но, спешно собираясь в дорогу, он видел в воображении совсем другую картину: его руки сдавливали не ее горло, а талию, а губы впивались в ее лживый пухлый рот.

Глава 9

Мириэл покинула Ноттингем южной дорогой и по выезде из городских ворот завела беседу со стражником, чтобы тот запомнил ее. Потом она обогнула городскую стену и приблизилась к другому входу, со стороны Коровьего переулка. Там она спешилась и уговорила крестьянина, следовавшего в город, посадить ее на свою телегу, сославшись на то, что ее кобыла подвернула переднюю ногу. Теперь, если Николас станет искать ее, она замела следы, рассудила девушка. Стражник у ворот Святой Марии видел, как она уезжала, а другой стражник, у Коровьего переулка, если того спросят, вряд ли усмотрит взаимосвязь между женщиной в телеге с плетущейся следом лошадью на привязи и женщиной, которую ищут.

Мириэл была довольна собой, хвалила себя за сообразительность, хотя отличное настроение несколько омрачало чувство вины. Она сознавала, что поступила нечестно по отношению к Николасу, но ведь и к ней самой жизнь была не очень-то благосклонна. Дедушка был прав, когда говорил: нужно быть безжалостным, чтобы добиться успеха.

Теперь ей требовалось найти жилье, и, как только крестьянин высадил ее возле рынка, она продала лошадь и стала спрашивать, не сдаются ли где свободные комнаты. Поиски увенчались тремя предложениями, два из которых она сразу же отвергла, сочтя те жилища непригодными, поскольку они располагались в беднейших районах города, где семьи сдают спальные места в своих домах, чтобы хоть как-то прокормиться. Третье из предложенных помещений находилось рядом с мастерской шорника на возвышении в дальнем конце Коровьего переулка. Домик оказался скромный, но в хорошем состоянии и со всеми необходимыми удобствами.

– Он принадлежит господину Герберту Вулмэну, – поведала Мириэл жена шорника. Открыв тяжелую дубовую дверь, она завела девушку в комнату с очагом в центре, полками по стенам и деревянным буфетом. – Он – наш сосед, и ключ от дома держит у нас. Он сейчас на ярмарке тканей, а то сам показал бы тебе дом. Он живет на холме возле Буднего рынка. – Женщина махнула рукой в том направлении.

Мириэл кивнула и прошлась по комнате, разглядывая убранство. Над очагом висел начищенный до блеска котелок, рядом в ведерке лежали сухие дрова. В подсвечниках стояли свечи, на обмазанных глиной стенах сияла свежая побелка, запах которой еще не выветрился. Не такое роскошное жилье, как дом дедушки в Линкольне, подумала Мириэл, но все же лучше, чем она надеялась найти в столь короткий срок.

– Прежде здесь жил брат господина Герберта, – сказала госпожа Брайдлсмит. – Он был бездетным вдовцом и скончался в Михайлов день, мир его душе. – Она перекрестилась.

Мириэл в знак почтения тоже осенила грудь крестным знамением. В комнате ничто не напоминало о ее прежнем хозяине, не ощущалось незримого присутствия, как в линкольнском доме после смерти ее дедушки.

– Мне здесь очень даже нравится, – сказала Мириэл.

– Господин Герберт сам уведомит вас об оплате, но заранее могу сказать, что он потребует деньги вперед за три месяца, – сомневающимся тоном заявила госпожа Брайдлсмит, смерив Мириэл взглядом с головы до ног.

Девушка пожала плечами:

– Деньги у меня есть. – Она небрежно одернула юбку своего грубого серого платья. – Этот простой наряд я надеваю для того, чтобы воры не напали. Что взять с бедной вдовы?

Госпожа Брайдлсмит кивком одобрила столь благоразумную меру предосторожности, но взгляд оставался подозрительным.

– Прошу прощения, – сказала она, – но не слишком ли ты молода для вдовы?

Мириэл охватило беспокойство. С тех пор как она ступила на скользкий путь притворства, ложь гроздьями срывалась с ее уст, стремительно увлекая ее в трясину обмана. Может быть, вплетенное в вымысел зерно правды приостановит ее безудержное падение и совесть меньше будет мучить ее.

– Вы правы, для вдовы я молода. – Для пущей убедительности она промокнула глаза. – Мой муж был солдатом. Он сопровождал обоз короля Иоанна и утонул вместе с караваном в заливе во время переправы. – Девушка шмыгнула носом и отвернулась, краем глаза успев заметить, как жена шорника охнула и прикрыла рукой рот.

– Я не люблю об этом говорить, – прошептала Мириэл. – Мы были женаты всего несколько недель. – При мысли о Николасе, лежащем беспомощно на тюфяке в тяжелом забытьи, у нее и впрямь на глазах выступили слезы.

– О боже, конечно. Как я сочувствую твоему горю!

Мириэл качнула головой, якобы принимая утешение, но не находя ответных слов. В душе она ненавидела себя за то, что обманывает эту добрую женщину.

– А разве у тебя нет родных, которые могли бы позаботиться о тебе?

– Нет, – дрожащим голосом отвечала девушка. – Во всяком случае, таких с кем я могла бы жить в мире и согласии. А у мужа родственников не было. – Она опустилась на край постели у стены и отвела взор. – Я очень устала. Может, давайте я вам заплачу, и вы позволите мне остаться здесь? – Она надеялась, что женщина поймет намек и, забрав деньги, удалится.

Однако госпожа Брайдлсмит рассуждала иначе. Ее падкое до сплетен доброе материнское сердце наполнилось жалостью к несчастной юной вдове, и она настояла, чтобы Мириэл пошла к ней в дом, где могла бы погреться у очага и подкрепиться горячей едой. Отказаться девушка не решилась. Любое объяснение было бы воспринято как неблагодарность, а ей, дабы сохранить за собой право на столь удобное пристанище, требовалось заручиться расположением госпожи Брайдлсмит. Она проследовала за женщиной через узкую улочку в ее жилище – такой же дом, в котором она намеревалась поселиться, только чуть более просторный. В задымленной комнате было по-домашнему тепло и уютно. Сам шорник со старшим сыном трудились в мастерской в глубине дома, и Мириэл встретили семеро других его детей от мала до велика, которых он кормил благодаря своему ремеслу.

Госпожа Брайдлсмит с гордостью и лаской в голосе назвала девушке своих отпрысков. Их имен она не запомнила, но сами ребятишки произвели неизгладимое впечатление в немалой степени потому, что их было семеро и где-то еще ходил восьмой. Женщины рожали помногу, но редко бывало, чтобы все дети благополучно пережили младенчество или сама мать не умерла от частых родов. Самый младший ребенок Брайдлсмитов был еще грудной малыш в пеленках, самой старшей оказалась девочка-подросток с шелковистыми черными волосами и блестящими темными глазами. В шумной семье шорника царил дух дружбы, сплоченности и взаимоуважения, и это больше всего поразило Мириэл. В их величавом каменном доме в Линкольне она никогда не ощущала подобной атмосферы благополучия и надежности даже при жизни дедушки. Там властвовали гордыня и почтительность, хмурые взгляды и неодобрение. И потому Мириэл едва не заплакала, когда ей подали чашку горячего медового напитка и угостили маленькими ароматными оладьями, только что снятыми со сковороды.

К счастью, ей не пришлось много говорить, ибо Брайдлсмиты болтали без умолку. Но она и не смогла бы сейчас изобретать подробности своего выдуманного прошлого. Это было выше ее сил. Ее молчание и кривую улыбку госпожа Брайдлсмит объясняла себе скорбью по погибшему мужу, и, жалея молодую женщину, она окружала ее еще большим вниманием и добротой.

Для Мириэл это было невыносимо.

– Простите, – выдавила она. – Наверно, вы сочтете меня неблагодарной, но мне нужно немного побыть одной.

– Конечно, – сочувственно отозвалась добрая женщина. – Уж очень мы шумные, когда собираемся вместе, правда? – Она поднялась и взяла плащ. – Пойдем, я провожу. Господин Герберт не станет возражать против того, что ты поселилась, прежде чем он обсудит с тобой условия найма. Я верю тебе, и для него этого вполне достаточно. – С некоторым самодовольством в движениях она заколола свой платок. – Он считает, что лучше меня никто не разбирается в людях. Говорят, я ложь за милю чую. – Она коснулась застывшего плеча Мириэл. – Приходи к нам в гости, когда будешь чувствовать себя лучше.

Мириэл кивнула, думая, что ей еще никогда не было так хорошо, как теперь. Грудь сдавливало, распирало от потребности крикнуть в простодушные лица, что их обманывают, что она беглая послушница, завладевшая мешком дважды краденных денег и частью королевских регалий. Но она прикусила язык и проглотила крик.

Я знаю, тебе тяжело, – сказала госпожа Брайдлсмит, отпирая дверь и вручая Мириэл ключ от дома. – Моя сестра тоже была молода, когда потеряла первого мужа. Сейчас в это трудно поверить, но, попомни мои слова, ты оправишься от горя. Вновь выйдешь замуж и народишь потомство, как мое. – Она порывисто обняла девушку. – Если что понадобится, ты знаешь, где нас найти. – Наконец она милостиво удалилась, оставив Мириэл одну в опрятной холодной комнате, лишенной атмосферы сердечности и любви.

Мириэл бросилась на постель и разрыдалась, колотя кулаками по дереву, стуча пятками в истеричном плаче, еще более изнурительном из-за того, что нервное напряжение копилось в ней со дня смерти дедушки. Она ругалась, богохульствовала, металась, пока не почувствовала себя полностью опустошенной. Без сил, вся в слезах, Мириэл свернулась калачиком и провалилась в сон.

Пока она спала, мимо скромного маленького домика на бурой лошади проехал Николас, ведя за собой на поводу мула. На угрюмом лице молодого мужчины тоже отпечатались Невзгоды последних дней.

Мириэл проснулась далеко за полдень. В голове стучало, во рту пересохло. Она спустила ноги с постели и, потирая воспаленные глаза, чтобы прогнать сон и прийти в себя после нервного срыва, задумалась о своем положении. Ей очень хотелось вновь свернуться калачиком и повернуться спиной к белому свету, но она пересилила себя. Проявить теперь малодушие – значит просто посмеяться над собой. Ради чего тогда она рвалась на свободу? Ее судьба в ее руках, и нужно использовать все возможности, чтобы жить полной жизнью.

Встав с постели, она прошла на просторный задний двор с каменным колодцем посередине. Три яблони потрясали на ветру ободранными ветвями, на грядках небольшого огорода еще зеленели лук и капуста, посаженные прежним обитателем дома. Мириэл набрала ведро воды и умылась. От холода у нее перехватило дыхание, зато она сразу взбодрилась. Это также напомнило ей ежедневные омовения в монастыре святой Екатерины, и она виновато подумала, что, в сущности, ей крупно повезло.

Приведя себя в приличный вид, Мириэл надела накидку, взяла чехол и отправилась на рынок у церкви Святой Марии, раскинувшийся чуть выше на склоне холма. Рынок находился на этом месте со времен англосаксонского завоевания и не утратил своего значения даже после того, как на противоположной стороне города был сооружен замок и у подножия холма появилась еще одна, более крупная, базарная площадь. Теперь, когда до наступления темноты оставался час, торговцы убирали с прилавков свои товары. Многие уже ушли, чтобы успеть покинуть город до закрытия на ночь городских ворот.

У оставшихся торговцев Мириэл купила хлеб и сыр на ужин и маленький горшочек меда, чтобы было чем позавтракать утром следующего дня, а у аптекаря приобрела мазь от паразитов, дабы вывести вшей, перекочевавших к ней вместе с серым платьем, на которое она сменила монашеское одеяние.

Галантерейщик уже убрал почти весь товар, но при виде блеска монет согласился распаковать узлы. Мириэл выбрала две полоски кожи на ремень и пару серебряных пряжек, а также купила иголки, нитки и ножницы.

Тряпичная лавка была не закрыта, и Мириэл, поторговавшись с его хозяйкой, щуплой сухопарой женщиной, приобрела для себя шерстяное платье теплого красновато-коричневого оттенка.

– Хорошее платье, – прошамкала старушка почти беззубым ртом. – Его носила жена торговца гипсом, царство ей небесное.

Мириэл содрогнулась. Опять одежда покойницы. Скорей бы уж обзавестись собственными нарядами.

– Это тоже ничего. – Старушка извлекла из вороха тряпья платье из дорогой ткани густого сине-серого цвета и добавила: – Спереди немного подпалено, но можно поставить заплатку.

Приталенное, с широкой юбкой и нависающими рукавами, это платье было сшито по излюбленному фасону богатых женщин, у которых есть слуги для того, чтобы разводить огонь и готовить пищу. Не очень практичное, но в нем можно произвести впечатление, решила Мириэл.

– Его прежняя владелица тоже умерла? – спросила девушка, поморщив нос.

Лавочница удивленно глянула на нее и презрительно фыркнула:

– Нет, госпожа. Если уж ты такая привередливая, за это платье не бойся. Это наряд жены шерифа. Она отдала его своей горничной, после того как посадила подпалину, ну а та тоже носить не стала. С такими рукавами разве можно мешать в котле? Вот она и продала его мне.

– Сколько ты хочешь?

Женщина назвала неправдоподобную сумму. Торговаться Мириэл умела и любила. Дедушка посмеивался над этим ее даром, но и пестовал его. И сейчас она охотно вступила в торг.

Некоторое время спустя, торжествующая, раскрасневшаяся от удовольствия, с обоими платьями – синим и красновато-коричневым, – переброшенными через одну руку, она уже высматривала среди быстро редеющих рыночных рядов торговца тканями. Наконец она нашла нужную лавку, но ее хозяин уже собрался уходить. Мириэл чарующе улыбнулась, строя ему глазки, и тот, сдавшись на ее уговоры, опять выложил свой товар. Она набрала материи на два комплекта нижнего белья, а для верхней одежды купила отрез нарядной серой шерсти с вкраплениями из темно-зеленой нити. Ее взгляд с тоской задержался на рулоне мягкой материи сливового цвета, почти такой же, из которой было пошито ее любимое платье в Линкольне, но девушка устояла перед соблазном. Раз уж она представилась вдовой, значит, должна пока довольствоваться строгими нарядами темных оттенков.

Когда потемнело, а с реки потянуло вечерним холодом, Мириэл пошла домой. Из окон домов доносились запахи готовящейся пищи и горящих свечей. Она шла в потоке людей, разбредавшихся к своим очагам, и это дарило ей ощущение сопричастности. В толпе она чувствовала себя менее одинокой.

В своем маленьком домике она развела огонь и налила в котелок воду, потом, напевая себе под нос, зажгла свечи в железных подсвечниках. Пока вода грелась, она поужинала сыром и хлебом и принялась разбирать покупки. Красновато-коричневое платье будет ее повседневным нарядом, решила девушка, сине-серое – для более торжественных случаев. С иголкой и ниткой она управляется ловко, а потому подпалина – не проблема. Нижнее белье тоже шить недолго, ну а красивое платье из серо-зеленой ткани она закажет у швеи.

Мириэл со вздохом обвела взглядом маленькую голую комнату, лишенную каких бы то ни было украшений, некогда создававших домашний уют. От ее прежнего хозяина здесь ничего не осталось. Пожалуй, только опрятный вид помещения и свидетельствовал о том, что это было пристанище холостяка, не обремененного большой семьей. При этой мысли Мириэл мрачно улыбнулась. И опять здесь поселилось одиночество: изменились только пол и возраст нового жильца. Девушка тряхнула головой. Завтра же она купит тюфяк на постель и яркое одеяло, стены завесит драпировкой, полку заставит керамической посудой с зеленой обливкой, и комната из монашеской кельи сразу превратится в уютное жилье.

Теперь наступил момент, которого она ждала с огромным нетерпением. Мириэл разложила на коленях чехол и с благоговением извлекла из пурпурного шелка корону. На золото легли блики пламени, и драгоценные камни замерцали темным блеском, отражая переливы жемчуга. У Мириэл возникло искушение примерить корону, но суеверный страх удержал ее от соблазна. Только королеве дано такое право, да и то лишь милостью Божией. Но эта корона символизировала могущество, которым некогда обладала женщина. Тем она и влекла Мириэл.

Облако пара, поднимающееся из котелка, вывело ее из раздумий. Она аккуратно завернула корону в кусок шелка, убрала ее в чехол и спрятала под двумя платьями. Потом занялась собой. Ненавистное серое платье полетело в угол. Она подумала, что надо бы сжечь это одеяние, но затем решила дать ему еще один шанс. Пожалуй, она попробует поколотить его в кипятке, сдобренном средством от паразитов. В худшем случае платье сядет, но поскольку сейчас оно все равно висит на ней, как полог на кровати, то это даже к лучшему.

Раздевшись догола, Мириэл взяла ножницы и отрезала квадратный кусок от купленного полотна. При виде укусов вшей, особенно обильных под мышками и в паху, девушка содрогнулась и, смочив тряпку в воде, теперь уже почти нестерпимо горячей, принялась мыть себя.

Ее белое тело, от холода покрывшееся гусиной кожей, под энергичными движениями ее руки быстро розовело. Где-то в сознании пульсировала мысль, что вместе с грязью она сейчас смывает с себя прошлое и превращается в новую личность, которая отныне сама будет устанавливать правила. Она тщательно скребла каждую складку в паху, бездумно и без всякой стыдливости касаясь своего интимного естества, которое монахини считали греховным местом, а многие священники сравнивали с вратами ада. От пощипывания между ног в животе приятно защемило, но она не стала прислушиваться к этим ощущениям. Дом отсырел за время долгого пустования, и в комнате, несмотря на пылающий очаг, по-прежнему было зябко. К тому же еще надо было вымыть волосы – жалкую щетину на голове.

Ее голова была опущена в колодезное ведро, в ушах стоял шум от собственного прерывистого дыхания и скрежета пальцев по намыленной голове, и потому она не услышала тихий стук в дверь и мгновением позже щелчок повернувшегося ключа в смазанном замке.

Пожилой мужчина переступил порог и остановился как вкопанный. Его глаза едва не вылезли из орбит, а на шее вздулись жилы при виде обнаженного стройного тела молодой женщины. Она мыла голову, и ее маленькие груди подрагивали в такт ее массирующим движениям; с затвердевших розовых сосков стекали капли воды. Видя это, он почувствовал возбуждение – почти забытое им ощущение.

– О Господи, – хрипло произнес он, не зная, уйти ему или остаться.

Неожиданно почувствовав на себе порыв холодного воздуха, Мириэл подняла голову, прищурившись, глядя на дверь сквозь жгучую мыльную пелену, и тут же с криком вскочила на ноги.

– Нет, госпожа, нет! – Он спешно закрыл дверь и всплеснул руками, опровергая ее подозрения. – Не бойся, умоляю тебя. Я – Герберт Вулмэн, домовладелец. Госпожа Брайдлсмит сообщила мне про тебя, и я просто зашел представиться. Я не думал, что ты… что ты… – Красный как рак, он выкинул вперед руку и сдавленно сглотнул.

От потрясения у Мириэл участилось дыхание, и защелкали зубы. Она сдернула с постели отрез полотна и прикрылась им.

– Почему вы не постучали? – спросила девушка срывающимся от страха и ярости голосом. Оглядевшись в поисках орудия самозащиты, она схватила свободной рукой подсвечник и замахнулась им. Пламя свечи опалило ее жаром, оставив на коже след копоти.

– Я постучал, госпожа, клянусь. Ты должна была слышать. – Он дышал так же часто, как и Мириэл; его белая борода тряслась. На вид девушка дала ему лет шестьдесят. Судя по опоясанному ремнем респектабельному брюшку, обтянутому рубахой из очень дорогой ярко-синей шерсти, он был человек состоятельный, – Умоляю, поставь подсвечник. Я не причиню тебе зла.

Мириэл еще крепче стиснула в руке подсвечник. Ужас сменился неистовым негодованием, и только слово «домовладелец» несколько остудило ее пыл, а то бы ему не поздоровилось.

– Вы хотите, чтобы я заплатила сейчас? – спросила она с ледяной учтивостью в голосе, кулаком прижимая к груди обернутый вокруг туловища отрез полотна.

Он сглотнул слюну и, мотая головой, попятился к выходу.

– Нет, нет, можно завтра. По правде говоря, я глубоко сожалею, что потревожил тебя, госпожа.

Мириэл молчала. Застыв в гордой позе, она дождалась, когда он скрылся за дверью и повернул в замке ключ, и только потом, дрожа от холода и потрясения, поставила подсвечник на место и рухнула на постель.

Он – владелец дома, и, разумеется, у него должен быть второй ключ. Как она сразу об этом не подумала? Он может приходить, когда ему заблагорассудится, а значит, полная безопасность ей здесь не гарантирована. Хоть он и стар, кто знает, что у него на уме? Трясущимися руками она медленно вытерлась, решив, что завтра же приделает на дверь засов, дабы впредь он не мог застать ее врасплох.

По возвращении домой Герберт Вулмэн закрыл дверь и, тяжело отдуваясь, прислонился к ней спиной. Сердце едва не выскакивало из груди. Зря он так быстро поднимался в гору, зря распалял свое воображение. Мужчине его возраста это ни к чему. Однако он не мог не думать о стройной обнаженной женщине, не мог забыть, как по ее грудям струилась вода, как она гневно смотрела на него, – завернутая в полотно языческая богиня с точеными, безупречными чертами.

Прижимая руку к вздымающейся груди, Герберт доковылял до дубового буфета, где его слуга Сэмюэль оставлял для него кувшин вина и золоченый кубок. Дрожащими руками он отмерил свою дозу и осушил одним глотком, даже не успев оценить богатый тонкий вкус красного вина.

Когда Эва Брайдлсмит сообщила ему, что в доме его брата появился новый обитатель – молодая вдова, он даже представить себе не мог, что его взору предстанет столь юная и цветущая женщина. А какое упругое у нее тело! Наверняка она не выносила и не выкормила ни одного младенца. Он мог бы в том поклясться. Его жена, скончавшаяся пять лет назад, на первых порах после замужества была полногрудой пышкой, но, измученная неоднократными родами, со временем стала рыхлой и бесформенной, как мешок капусты. Он не любил ее той любовью, какую воспевают в песнях трубадуры, но за годы супружества привязался к ней всей душой и теперь тосковал без нее.

Тосковал по женскому присутствию в доме, по мелочам, которым не придавал значения Сэмюэль, хотя он был рачительным и преданным слугой.

Вино разливалось по жилам, согревая и успокаивая его. Герберт почувствовал себя лучше и опустился в резное кресло у очага. Потирая ноющие колени, он задумался, почему у нее такие короткие волосы. Может, остриглась в знак скорби по мужу, как это прежде делали женщины? Какова бы ни была причина, с коротким ежиком она казалась щемяще трогательной, как подросток, оттого-то у него и участилось сердцебиение и взыграла кровь.

Он успокоился, – проверять это не имело смысла. Но искра возбуждения в нем еще теплилась, ожидая, чтобы ее раздули вновь. Ему хотелось знать больше о «госпоже Мириэл». Откуда она родом? На какие средства намерена содержать себя теперь, когда ее мужа нет в живых? Как домовладелец он вправе это знать, и имеет все возможности, чтобы выяснить. Герберт щелкнул пальцем по металлическому кубку, отозвавшемуся ласкающим слух звоном. Завтра он преподнесет ей в подарок вино и свои извинения. Довольный своим решением, он развалился в кресле и опустил подбородок на грудь.

Глава 10

Постепенно Мириэл обустроилась в Ноттингеме. Она купила драпировку на стены и глиняную посуду с зеленой глазурью, тюфяк и ворсистое одеяло в красно-зеленую полоску. По ее просьбе плотник приделал изнутри на дверь крепкий засов, чтобы отныне никто не смог нагрянуть к ней с неожиданным визитом, как это случилось в первый вечер. Обеспечив себе полное уединение, она выкопала яму в углу жилой комнаты, опустила туда шесть мешочков серебра и корону Матильды в простом деревянном ларце, затем утрамбовала землю, а сверху раскидала солому и поставила новый сундук, в котором хранила одежду.

Кончилась осень, наступила зима – пора бездействия и коротания времени у очага в ожидании более светлых дней и ясной погоды. Несмотря на холод, беспрестанные дожди и потоки грязи на улицах, образовавшие зловонное болото у ворот Святого Петра, Мириэл чувствовала себя счастливой. По крайней мере, теперь у нее было удобное жилье, приличная теплая одежда, она могла довольствоваться разнообразной горячей пищей. Никто не поднимал ее с постели среди ночи. Никто не заставлял часами молиться, сидя на жесткой деревянной скамье в холодной часовне. Никто не хлестал ее по рукам за опоздания и медлительность. Она жила так, как ей нравилось.

Воспоминания о монастыре Святой Екатерины не оставляли ее, но с каждым днем свободы она все чаще думала о том времени как о чем-то нереальном, больше похожем на кошмарный сон, от которого она наконец-то пробудилась. Это впечатление усиливали порой тревожившие ее по ночам видения с участием сестры Юфимии, гоняющейся за ней по болоту с ивовым прутом в кулаке. Погоня была бесконечной, и, хотя схватить Мириэл ей никак не удавалось, девушке приходилось мчаться со всех ног, чтобы оставаться в недосягаемости. Иногда из какой-нибудь ямы неожиданно выскакивал Николас и, раскинув руки, тоже пытался задержать ее. Она просыпалась с воплем ужаса на устах. По телу ее струился пот, а сердце трепетало в груди так", будто она и впрямь спасалась бегством.

Днем о монастыре Святой Екатерины она вспоминала редко, а вот о Николасе задумывалась. Пыталась представить, как он повел бы себя, доведись им встретиться вновь. Воображала их разговор, сцены с выражением разных чувств – от убийственного гнева до прощения и восхищения. Первое, как она подозревала, было наиболее вероятно, и потому старалась гнать эту картину из головы. Гораздо приятнее мечтать о несбыточном – словах примирения и похвалах.

Разумеется, у нее сразу появились поклонники. Несколько холостяков из округи не преминули засвидетельствовать свое почтение молодой вдове. На их знаки внимания Мириэл отвечала холодным равнодушием, заявляя, что женщине, недавно потерявшей мужа, не пристало развлекаться в обществе мужчин.

– Ты ведешь себя очень мудро, дорогая, – сказал ей Герберт в один из своих визитов. Он регулярно навещал ее, – как правило, не столько с целью взимания платы, сколько для того, чтобы потешить себя ее обществом, в котором было отказано его более молодым соперникам. – Они добиваются тебя ради обладания твоим имуществом и телом, – изрек он, багровея на глазах.

Его забота о ее благополучии вызвала у Мириэл удивление и легкую досаду. Она догадывалась, что Герберт возмущался бы гораздо меньше, будь она уже не первой молодости.

– Пусть добиваются, это их право. Лично я не имею ни малейшего намерения вновь выходить замуж, – беспечно отвечала она, ставя в ведро лапник, купленный на рынке утром. Близилось Рождество. В доме дедушки они всегда встречали праздник с ветками остролиста, плюща и ели, а в очаг клали большое полено.

– Держите. – Она дала Герберту веточку плюща. Тот взял молоток и сапожным гвоздем прибил плющ к стене. Торговец шерстью чем-то напоминал ей дедушку. Он был одного с ним возраста, имел такую же мягкую белую бороду и такое же круглое брюшко. Как и ее дедушка, он смотрел на мир глазами старика, был привередлив, педантичен и любил, чтобы все было так, как хочет он. Однако, в отличие от дедушки, Герберт был менее циничен и по-детски эмоционален, что очень нравилось Мириэл.

После первой встречи, одинаково неловкой для обоих, их отношения заметно выровнялись. Герберт принес ей извинения вместе с бутылью вина, она благосклонно приняла и то, и другое, согласившись с тем, что им следует забыть неприятный инцидент и познакомиться заново. С тех пор Герберт обязательно навещал ее не менее одного раза в две недели, проверяя, в порядке ли содержится дом, и при этом всегда приходил с маленьким подарком – вином, коробочкой пряностей или восковыми свечами.

Для Мириэл его побуждения не были тайной, и она старалась, не обижая старика, держать его на почтительном расстоянии – задача весьма непростая, требовавшая огромного такта и дипломатичности. Это искусство она постигла за годы общения с дедушкой.

Герберт отступил на середину комнаты, оценивая плоды своего труда.

– Неужели ты намерена до конца дней своих оставаться вдовой? Ты же еще так молода.

Мириэл пожала плечами:

– Почему бы нет? – Она поправила украшение на стене. – Что даст мне супружество, кроме большого брюха и мужа, который приберет к рукам все мое имущество и меня заодно?

От изумления лицо Герберта стало до того забавным, что она едва сдержала смех. Мириэл знала, что ее прямолинейность ставит его в тупик. Он часто говорил ей, что его удивляет, почему такая молодая женщина благородного воспитания позволяет себе выражаться столь же откровенно, как солдаты в таверне. Однако это не удерживало его от дальнейших визитов.

– Должно быть, у тебя весьма нелестные представления о браке, – грубовато заметил он. – Значит, ты была несчастна со своим мужем?

Теперь Мириэл обратила на него взор, быстро перебирая в памяти все, что она говорила ему о себе в предыдущие встречи, дабы не обронить нечто такое, что противоречило бы ее прежним высказываниям.

– Это касается только меня, – сдержанно ответила она.

– Что ж, ладно. – Переминаясь с ноги на ногу, Герберт взъерошил волосы, кашлянул и глянул на нее исподлобья, словно пес, вымаливающий сахарную кость. – Если у тебя нет других планов, может, ты согласишься встретить Рождество в моем доме? Все же веселее, чем ужинать в одиночестве.

Мириэл покачала головой:

– Это было бы… Герберт вскинул руку.

– Н-не сочти мое предложение за д-дерзость, мы б-будем не одни, – произнес он с запинкой, спеша уверить ее в своих честных намерениях. – У меня соберутся друзья и знакомые – другие т-торговцы и их жены. Придет также моя крестница с мужем.

Это было сказано с таким серьезным видом, что губы Мириэл невольно дрогнули в усмешке.

– Значит, алчущих холостяков там не будет?

– Боже упаси! – воскликнул Герберт без тени юмора в голосе.

Усмешка на губах Мириэл сменилась настоящей улыбкой.

– Ну, если так, я согласна.

Наступило Рождество. Собираясь в гости, Мириэл наряжалась с особой тщательностью. Она надела серое платье с синим отливом, некогда принадлежавшее жене шерифа. Подпалина была спрятана под вышивкой в виде завитков, на рукава и подол пришиты новые оборки из серебристого шелка. Теперь это была ее собственное платье.

Свой ежик она прикрыла полотняным платком строгого серого оттенка, закрепив его на голове серебряным витым ободком. Герберту она никогда не объясняла, почему у нее короткие волосы; намекала только, что остриглась по сугубо личным мотивам. Она догадывалась, что его гложет любопытство, но спрашивать открыто он не осмеливался, а сама она, разумеется, не стремилась побуждать его к этому. Чем скорее отрастет ее красивая коса, тем лучше.

Она укуталась в зимний плащ с пушистой оторочкой из овчины, заколола его верхние концы округлой булавкой и зашагала вверх по холму к воротам Святой Марии. Дом Герберта – большое красивое строение с деревянной гонтовой крышей, сооруженное во времена Генриха II, – стоял на косогоре почти у самой церкви. Рядом находились высеченная в горе конюшня и кладовая, обращенная фасадом в небольшой внутренний двор.

Окованную железом дубовую дверь с дверным кольцом в форме головы грифона Мириэл открыл слуга Герберта, Сэмюэль. Поклонившись гостье, он провел ее в просторный зал и забрал у нее плащ. По одну сторону от очага она увидела длинный стол, застеленный скатертью из блестящего красного камчатного полотна. Беленные известью стены украшала яркая драпировка, со стропил свисали медные лампы, освещавшие комнату теплым золотистым светом. Зал полнился приятной смесью смолистых ароматов сосны и можжевельника и домашних запахов – огня, дыма и аппетитного жареного мяса.

Остальные гости уже сидели за столом, смеясь и беседуя, словно старые друзья. Заметив, что Мириэл замешкалась у входа, Герберт, сидевший во главе стола, тут же поднялся, громким возгласом поприветствовал ее и жестом показал на пустой стул по правую руку от себя.

Мириэл не без опасения направилась к столу. Герберт поцеловал ее в щеку и поспешил усадить рядом с собой. Его глаза светились удовольствием, когда он стал с гордостью представлять ее своим гостям. Натянуто улыбаясь, она бормотала в ответ любезности, а сама не могла отделаться от мысли, что ее оценивают, считают корыстной обольстительницей, охотящейся за богатством Герберта, а самого Герберта – слепым глупцом.

Среди присутствующих были торговец вином с супругой, пышной женщиной, унизавшей все пальцы золотыми кольцами, дабы похвалиться богатством мужа. Рядом с ними восседал резчик по камню, чьи гипсовые изваяния пользовались спросом во всей Англии; он пришел на праздничный вечер в сопровождении жены и тещи. По другую сторону от него расположился розовощекий торговец фламандскими тканями, за ним – вдова суконщика по имени Элис Лин, тощая женщина с орлиным взглядом, негнущейся, как палка, спиной и плотно сжатыми губами, напоминавшими горловину затянутого новым шнурком кошелька. На вид ей можно было дать и пятьдесят, и восемьдесят лет.

Последним гостем за столом оказался статный мужчина среднего возраста с жесткими белокурыми волосами, тронутыми сединой на висках и затылке, и зеленоватыми глазами, в уголках которых собирались привлекательные морщинки.

– Роберт Уиллоби, – представил, его Мириэл Герберт. – Муж моей крестницы. Я завещал ему свое дело.

Роберт Уиллоби улыбнулся, услышав такую рекомендацию, и склонил голову перед Мириэл.

– Надеюсь, я еще не скоро вступлю в права наследования, – галантно отозвался он.

Герберт фыркнул:

– Будь с ним осторожна, девушка. Красноречивость – его главное достоинство. – В его шутливом тоне сквозило раздражение.

Уиллоби посмотрел на старика с иронией во взгляде и бросил небрежно:

– Одно из главных достоинств.

– В число коих скромность не входит. – В лице Герберта промелькнула досада, – Мне очень жаль, что твоя жена не может присутствовать на вечере. Я не видел ее с Михайлова дня.

Насмешливый огонек угас в глазах Роберта.

– Если б не лихорадка, Джуэтта пришла бы непременно. Ты же знаешь, она обожает встречать Рождество в твоем доме. – Он поклонился Мириэл. – Уверен, она была бы счастлива познакомиться с тобой, госпожа Стамфорд.

– Я тоже, – вежливо отозвалась Мириэл. – Что ж, как-нибудь в другой раз.

– Думаю, это можно будет устроить. – Роберт сверкнул улыбкой, отчего Герберт нахмурился.

На ужин гостям подали жареных голубей в соусе из зелени, затем сдобренную специями сладкую пшеничную кашу на молоке и яблоки, фаршированные финиками с хлебной крошкой. Роберт Уиллоби за столом разглагольствовал о торговле шерстью, являвшейся источником благосостояния как его самого, так и Герберта. Последний, слушая компаньона, кипел от злости.

– Мы приобретаем сырье у хозяев маноров [8]и монастырей, а потом перепродаем его либо фламандским купцам, либо местным ткачам, таким вот, как Элис, они изготавливают из руна пряжу и ткань. – На его губах опять заиграла ироничная улыбка. – В общем, мы, так сказать, сборщики кошарной шерсти. [9]

Разморенная чудесным вином, Мириэл утратила осторожность.

– Мне хорошо знакомо суконное производство, – призналась она. – Я родилась в семье потомственных суконщиков. Мой дедушка всегда сам выбирал и покупал сырье.

– Вот как? – Роберт облокотился на стол и подался вперед всем телом, сосредоточив на ней все свое внимание. – И, по-твоему, какую шерсть лучше использовать?

– Ну, это зависит от того, намерены вы валять сукно или нет. Если да, значит, нужно брать настриг с короткошерстных овец, причем руно овцематок, а не баранов. Если нет, больше всего подойдет шерсть овец линкольнской породы.

Роберт слушал, кивая. Элис Лин тоже заинтересовалась. Ее суровое лицо загорелось любопытством, в глазах отразилось сомнение.

– Лично я покупаю руно лейстерской породы, – сказала она.

– Это тоже хорошая шерсть, – дипломатично согласилась Мириэл. Ее дедушка предпочитал сырье более высокого качества.

Элис задала ей несколько вопросов по существу ткацкого процесса. Несколько возмущенная тем, что ей устроили испытание, Мириэл отвечала убедительно и с достоинством. В глазах Элис засветилось уважение, суровая складка губ чуть смягчилась.

– Тебе, молодая особа, еще предстоит многому научиться, – назидательным тоном изрекла она. – Некоторым вещам можно научиться только на практике.

– Верно, опыта у меня маловато. – Мириэл тактично улыбнулась.

– Ты не упоминала, что каким-то образом связана с суконным ремеслом, – недовольно пробурчал Герберт. Он пригласил Мириэл на торжественный ужин, чтобы похвастать ею перед друзьями и коллегами и ввести ее в свой круг, но никак не ожидал, что она так скоро освоится в новом обществе и найдет общий язык с его компаньоном. Последнее его особенно беспокоило.

Удивленная его тоном, Мириэл вскинула брови:

– Но ведь вы никогда не спрашивали меня, да и вообще эта тема в наших разговорах как-то не возникала.

Герберт выдавил жалкую улыбку.

– Интересно, какие еще сюрпризы ты для меня приготовила? – Он попробовал пошутить, но в его реплике явно прозвучали собственнические нотки. Воцарилось неловкое молчание.

Чувствуя, что краснеет, Мириэл обратила к нему свое лицо:

– Вы только подумайте, как скучна была бы жизнь без сюрпризов.

– Может быть, но привычное существование спокойнее, и в пользу этого говорит многое.

– Смотря что подразумевать под привычным существованием, – тихо сказала она, вспомнив повседневное однообразие монастыря Святой Екатерины.

Герберт поджал губы и отошел, но Мириэл почувствовала, что он не одобряет ее поведение. Вскоре после этого гости начали расходиться. Элис Лин пригласила Мириэл посетить ее мастерские у подножия холма, на котором стоял замок, и девушка неожиданно для себя с радостью согласилась. Роберт Уиллоби на прощание с галантностью поцеловал ей руку.

– Я не отказываюсь от своих слов. Ты должна непременно навестить нас и познакомиться с Джуэттой.

– С удовольствием, – с теплотой в голосе ответила Мириэл.

Когда подошла ее очередь благодарить Герберта за гостеприимство, тот поймал ее за рукав платья.

– Будь начеку с господином Уиллоби, – предупредил он. – Я не уверен, что у него в отношении тебя абсолютно честные намерения.

Мириэл рассмеялась:

– Господин Уиллоби – видный мужчина и говорит красиво, но я не глупая простушка, которую легко охмурить бойким языком и привлекательной внешностью.

Герберт сконфузился:

– Просто я боюсь, как бы он не обманул тебя. Мне стыдно, что я не сдержал слова: обещал тебе рай за своим столом, а ты весь вечер терпела назойливые ухаживания.

– Он вовсе не докучал мне ухаживаниями, – возразила Мириэл. – Мы просто беседовали, а теперь он отправился домой к своей жене. – Она решительно шагнула за порог на колючий холод, уступая место торговцу тканями и его семье, ждавшим своей очереди, чтобы попрощаться с хозяином дома. Герберт, дабы не привлекать внимания, вынужден был отказаться от дальнейших увещеваний.

– И все же прими к сведению мой совет, госпожа, – напутствовал он Мириэл, провожая ее наклоном головы.

Мириэл в ответ улыбнулась и сделала реверанс, но от обещаний воздержалась.

Холодная зима неохотно сдала позиции поздней дождливой весне, а потом наступили погожие летние деньки. Волосы Мириэл отросли до подбородка. Расчесываясь на ночь, она смотрела на себя в ручное зеркальце с серебряным покрытием на обороте и с удовлетворением отмечала, что они уже настолько длинны, что даже переливаются, когда она встряхивает головой.

Ее жизнь в Ноттингеме складывалась удачно, и ей казалось, что чем длиннее отрастают ее волосы, тем лучше она живет. Часть денег короля Иоанна она потратила на покупку тридцати овцематок линкольнской породы и одного отличного барана – линдсейской. Каждую овцу она собственноручно отбирала по качеству шерсти. Для своей отары она арендовала у лорда Бригфорда богатое пастбище за рекой Трент и наняла пастуха. Герберт вызвался купить у нее руно, когда начнется сезон стрижки овец, но Мириэл отклонила его предложение. Фландрия остро нуждалась в отменной английской шерсти, и девушка знала, что получит хорошую прибыль, если продаст настриг со своих овец, но она собиралась открыть собственную мастерскую по изготовлению сукна.

Посещение ткацких мастерских Элис Лин вызвало у нее ностальгию. Шагая меж высоких вертикальных станков, она ощущала зуд в пальцах, стосковавшихся по челноку, по колючей пряже, пропускаемой между нитями основы и пробиваемой бёрдом. Ей не терпелось увидеть, как из-под ее пальцев выползает рисунок – ромбики, полоски, трехзевное саржевое переплетение. По просьбе Мириэл Элис неохотно позволила ей сплести один ряд. И хотя пожилая женщина лишь покряхтывала и хмыкала, наблюдая за стараниями девушки со сложенными на груди руками, с той поры она прониклась к Мириэл если и не дружескими чувствами, то уж, во всяком случае, глубоким уважением. А спустя некоторое время она предложила ей в пользование один из своих ткацких станков. Мириэл пришла в восторг. Пусть то был самый старый станок в мастерской Элис, не шедший ни в какое сравнение с великолепными фламандскими широкими ткацкими станками, с которыми она привыкла иметь дело в Линкольне, начало было положено, и Мириэл намеревалась дать ему достойное продолжение. Теперь ей требовалась только шерсть ее овец.

Герберт по-прежнему регулярно навещал Мириэл. Она была с ним обходительна, но сдержанна, давая понять, что уважает его как домовладельца и человека с положением в обществе, но не потерпит, чтобы он вмешивался в ее жизнь. Все его последующие приглашения отужинать с ним Мириэл решительно отклоняла, надеясь, что Герберт рано или поздно поймет намек, но тот продолжал упорствовать и стал особенно настойчив после того, как в канун дня святого Бенедикта от застоя в легких скончалась его крестница. Видимо, он полагал, что Мириэл готова броситься на шею Роберту Уиллоби, не дожидаясь, когда остынет прах его несчастной жены.

– Меня это возмущает, – жаловалась Мириэл Эве Брайдлсмит. Обе женщины с корзинами в руках шагали меж рядами лавок на Буднем рынке. – Я глубоко соболезную господину Уиллоби, только и всего.

– Да, бедняга. – Эва покачала головой. – Уже вторую жену похоронил. Я и первую его супругу хорошо помню. Она умерла от потницы как раз в тот год, когда на престол взошел король Иоанн. Я это запомнила, потому что в тот год мы с Мартином сыграли свадьбу.

Мириэл сочувственно хмыкнула. После Рождества она навестила Роберта Уиллоби и его жену Джуэтту. Измученная болезнью женщина была похожа на скелет – кожа да кости, в лице ни кровинки. Уже поздно было выяснять, есть ли между ними что-то общее, понравятся ли они друг другу, но Мириэл испытывала жалость и сострадание как к самой Джуэтте Уиллоби, ожидающей смерти, так и к Роберту, вынужденному беспомощно наблюдать, как та увядает… Вот так же он, должно быть, наблюдал и безвременную кончину своей первой жены.

– Просто господин Герберт тревожится за твое благополучие, – заметила Эва Брайдлсмит, искоса глянув на девушку. – Беспокойство у него в крови. К тому же, – добавила она с озорной улыбкой, – он в тебя влюблен.

– Знаю. – Мириэл скорчила гримасу и пихнула женщину локтем. – А смеяться тут нечему. Я уважаю его почтенный возраст, ценю его как исключительно порядочного домовладельца, но мне претит, что он следит за каждым моим шагом, а потом читает наставления, будто я – пятилетний ребенок. – В ее голосе послышалось раздражение. – Любая женщина, если она не слепа, скажет, что Роберт Уиллоби недурен собой. Мне он нравится, и я сопереживаю ему, но это не значит, что я от него без ума.

Эва взяла с одного из прилавков с утварью большую железную сковороду и стала внимательно ее рассматривать.

– А я потеряла бы голову, – сказала она. – Как ты думаешь – достаточно большая? – Она вертела сковороду в руках.

– Не болтай глупостей! – вспылила Мириэл. – Вас с Мартином водой не разольешь. Как бы то ни было, – фыркнула она, – я – не ты.

Эва многозначительно хмыкнула и постучала пальцами по дну сковороды. Потом сказала:

– Многие женщины спят и видят, как бы оказаться на твоем месте. Герберт богат. Ты купалась бы в роскоши, если бы вышла за него замуж.

– Как-нибудь обойдусь без чужого богатства, – отрезала Мириэл.

– Значит, у тебя есть свое? – Эва сунула сковороду под мышку, собираясь начать торг с лавочником.

– На жизнь хватает, – процедила сквозь зубы Мириэл. – И ради удовлетворения своих нужд мне незачем жертвовать свободой, вступая в брак с мужчиной, который втрое старше меня. Для полного счастья мне вообще не нужен мужчина – ни молодой, ни старый.

Эва пожала плечами и покачала головой.

– Из тебя, пожалуй, вышла бы хорошая настоятельница, – пошутила она.

У Мириэл запылали щеки. Она не знала, сердиться ей или смеяться.

– Церковь – тоже не мое призвание, – сказала девушка сдавленным голосом.

– В таком случае чего же ты хочешь? – На лице Эвы отразилось искреннее недоумение, ибо ее представления о женском счастье ограничивались заботами о домашнем очаге в угоду мужу и воспитанием здорового потомства.

– Ничего, – скупо ответила Мириэл." – Лишь бы мне не мешали жить так, как я хочу.

Эва закатила глаза, давая понять, что считает Мириэл невыносимой девчонкой, но разговор на эту тему прекратила и принялась с удовольствием торговаться.

По возвращении домой Мириэл решила, что после обеда съездит на пастбище проведать свое маленькое стадо. Ей необходимо было развеяться после полусерьезных поддразниваний Эвы и определиться со своими планами, в коих Герберту вовсе не было места. Она проживет и без мужа, даже очень богатого.

В воображении нежданно всплыло лицо Николаса – мерцающие, как море, глаза, темные волосы с золотистым блеском, кривая усмешка. Ее тело отреагировало на его образ предательски сладостной дрожью, а разум – чередой противоречивых чувств: угрызениями совести, щемящей тоской и раздражением. Как она себе постелила, так теперь и спит, и в любом случае лучше уж спать с тенью Николаса, чем с ним самим. Но мысли о нем не давали ей покоя. Ей хотелось бы знать, как он живет, чем занимается, как распорядился своим богатством. Интересно, вспоминает ли он ее? И с какими чувствами? Неужели только с презрением и ненавистью? Она поежилась, гоня думы о нем. Незачем ворошить ящик Пандоры.

Глава 11

Весна 1217 года

Он стоял на якоре в гавани Саутгемптона. Серые волны лизали его обшивку, теплый весенний ветерок теребил свернутый парус. Приземистый, с высоким надводным бортом, он заметно выделялся среди окружавших его более легких судов. И хотя в грациозности и изящности он значительно уступал своим товарищам, таким же, как он, морским скитальцам, Николас был от него в восторге.

– Ну, что скажешь? – спросил Роан де Босс, хозяин верфи, на которой был построен челн. Он сам привел его из колыбели у берегов Шельды к его новому дому в Англии.

Не находя нужных слов, Николас лишь покачал головой.

– Ход отличный. Ровно идет, плавно, осадка глубокая. – В голосе Босса, говорившего с сильным фламандским акцентом, слышалась гордость. – В первую ночь мы попали в шторм, а ему все нипочем. Скользил по волнам, как танцовщица. Немало хороших судов построил я за свою жизнь, но это – самое лучшее.

– Охотно верю, – хрипло сказал Николас и по сходням поднялся на палубу. В отличие от более легких скандинавских парусников – грациозных, мелкосидящих, с боковыми рулями и драконами на носах, – «Пандора» была большим прочным судном, приспособленным для быстрой и надежной доставки грузов. Она имела короткий корпус, высокие борта, руль располагался по центру на корме. Подобные суда нашли широкое применение у моряков Голландии, Фландрии и Балтики, где строились лучшие корабли и работали самые опытные корабелы. В Англии они тоже с каждым годом приобретали популярность, и все же «Пандора» пока еще оставалась диковинкой, привлекавшей к месту своей стоянки любопытных торговцев и судовладельцев.

Николас обследовал свое новое судно вдоль и поперек. «Перонель», парусник его отца, тоже был большим кораблем, с открытой палубой и килем, разрезавшим волны, словно нож. «Пандора» будет рассекать морские воды с мощью тяжелого меча.

– В трюм умещается до ста тонн груза, – сказал Роан, когда Николас спрыгнул в пещерную темноту под палубой. – Ты, кажется, говорил, что собираешься перевозить шерсть.

Николас пожал плечами:

– Шерсть, вино – все, за что будут хорошо платить. Роан погладил бороду:

– Порой новому судовладельцу нужно время, чтобы обзавестись заказчиками.

– Особенно если он молод и неопытен, – с улыбкой добавил Николас, искоса глянув на корабела. – Ты это хотел сказать?

Роан развел руками, выставляя мясистые мозолистые ладони.

– То, что ты молод, это верно. Но я сомневаюсь, чтобы сын Алена де Кана был недостаточно опытен.

Николас отвернулся, осматривая крепеж шпангоута. Роан внимательно наблюдал за ним.

– Мой отец строил для него «Перонель». Я с прискорбием узнал о его смерти. – Он помолчал в нерешительности. – Даже самый прочный корабль, управляемый опытнейшим капитаном, может пасть жертвой коварной волны. – Он закончил фразу на повышенной ноте, будто задавая вопрос. Николас фыркнул:

– Моего отца убили люди, а не море, – бросил он, не оглядываясь.

– Морские разбойники? – Роан кивнул: – Да, я тогда подумал, что как-то странно все это.

– Можешь и так их назвать. – Николас прошел мимо корабела на палубу. Глубоко вдыхая солоноватый воздух, он наблюдал за чайкой на мачте. В тот день, когда якобы затонул «Перонель», море было спокойным. Корабль исчез бесследно вместе с грузом и людьми, не оставив даже следов на морской глади.

– Пойдем, – неожиданно обратился он к Роану. – Выпьем за «Пандору». – Он направился к сходням. – Завтра будет время и команду набрать, и вывести ее из гавани.

Роан вразвалку, по-моряцки, зашагал следом.

– А почему такое название – «Пандора»?

– Это из греческого мифа, – ответил Николас, внезапно сощурившись. Ему по-прежнему снился корабль, носящий название «Мириэл», но он отнюдь не собирался запечатлевать свое недавнее безрассудство в прочном дереве. После того, что случилось в Ноттингеме, он всячески старался стереть из памяти образ лживой ведьмы. Поиски оказались тщетными. Она будто сквозь землю провалилась. Впрочем, имея в своем распоряжении столь огромные средства, она вполне могла себе это позволить. Гнев и горечь мешали предать забвению память о ней, но, в конце концов, он освободился от нее, оценив произошедшее с ним как один из жестоких уроков, которые преподнесла ему жизнь.

В портовой таверне Николаса хорошо знали, и, едва они с Роаном вошли, их немедленно проводили к чистому столу, на который тут же поставили кувшин гасконского вина. Немолодой торговец за соседним столом, с которым Николас был едва знаком, в знак приветствия с улыбкой приподнял кубок. Сидевшая с ним пышная красотка, явно не жена, смело посмотрела на Николаса и тут же потупила взор. Николас недолго полюбовался ее аккуратным носиком, чувственными губами и полной грудью, а потом безжалостно выбросил ее из головы. С кораблями гораздо меньше хлопот, чем с женщинами.

– За «Пандору», – провозгласил Роан. – За «Пандору», – вторил ему Николас.

Роан зажал кубок в ладонях и посмотрел Николасу в глаза.

– Ты не боишься, что она тоже может пасть жертвой морских разбойников? После смерти твоего отца на море спокойней не стало. Из-за войны между французским Людовиком [10]и регентами вашего юного короля северные воды буквально кишат грабителями и мародерами. Мне просто повезло, что я добрался до Саутгемптона целым и невредимым.

– Опасность, разумеется, существует, – здраво рассудил Николас – Но корабль не выйдет из гавани беззащитным. Я намерен взять на борт пехотинцев и лучников.

– Тебе придется искать очень дорогой груз, чтобы оправдать расходы, – скептически заметил Роан.

Николас знал, что корабел теряется в догадках относительно источника его богатства. Каны, даже в пору своего наивысшего благополучия, считались господами среднего достатка и, безусловно, не могли себе позволить такой корабль, как «Пандора». Николас поднял кубок:

– Не волнуйся. Я пробью себе дорогу в жизни. – Он вытащил из кошелька монету, чтобы расплатиться за вино. В серебре был отчеканен профиль короля Иоанна. – Жаль только, что мои родные этого не увидят, – мрачно добавил он.

Ночевал он на корабле. Завернувшись в плащ, лег на площадке с бойницами, расположенной над кормовым рулем. Парусник покачивался на волнах, тихий скрип дерева успокаивал нервы. В ночном небе мерцали, словно драгоценные камни, белые звезды. Николас пересчитал их на сон грядущий. Вон Орион, опоясанный сверкающей россыпью. Вон Малая Медведица. Вон Большая. Он знает их все как свои пять пальцев. Они – его друзья, помогают ему не заблудиться в ночном океане.

Наконец он заснул, заснул крепко и ничего не видел во сне.

На сундуке лежала горсть дорогих изящных колец, рядом – аккуратно сложенное голубое полотняное платье, сорочка с изящной вышивкой и пара желтых шелковых чулок с подвязками такого же цвета. Убрав за уши свои рыжие волосы, обнаженная Магдалена сидела на коленях в постели и сильными белыми пальцами мяла дряблое тело старика. Тот стонал от наслаждения. Она уже три года была его любовницей и знала, что ему нравится.

– Эдвин, кто были те двое мужчин в таверне? – спросила она, разминая его сутулые плечи.

– Которые?

– Ты их поприветствовал кубком.

Эдвин повернул голову, лежавшую на его руках, словно на подушке.

– Полагаю, тебя интересует тот, что помоложе? – поддразнивающим тоном уточнил он.

– Не смейся. – Ухоженные ноготки впились в его плоть, отчего он сладострастно содрогнулся.

– Дорогая, я так не выдержу.

У Магдалены едва не вырвалось, что это было бы чудом, но она вовремя прикусила язык. Эдвину необходимо было тешить себя иллюзиями, и она ему в том помогала. Такая сделка устраивала обоих: он получал удовольствие, она вела безбедное существование. Лучше уж старика ублажать, чем изо дня в день потрошить рыбу.

Дочь рыбака, она до четырнадцати лет прозябала в нищете. Потом в один прекрасный день ее увидел хозяин манора, объезжавший свой владения вместе с бейлифом. Спустя час она уже потеряла девственность, зато разбогатела на целых три пенса серебром. На следующий день лорд Ингрэм вернулся за ней, и она стала его постоянной любовницей. Эта роль не утомляла ее. Напротив, она любой ценой стремилась укрепить свое положение, поскольку у нее не было другого выхода. Она привыкла носить красивые наряды и драгоценности, есть белый хлеб с серебряного блюда и считала, что лучше уж умереть, чем возвращаться к прежней жизни. Когда спустя четыре года лорд Ингрэм неудачно упал с лошади и скончался от полученных травм, она незамедлительно нашла ему замену в лице Эдвина. Он был не барон, но человек состоятельный и ей нравился. К тому же он многого от нее и не требовал. Ее обязанности заключались в том, чтобы обеспечивать ему репутацию мужчины недюжинной силы – как в глазах окружающих, так и в его собственных.

– Мне просто любопытно, только и всего, – проронила она, пожимая плечами.

– Не сомневаюсь. Ниже, детка, а-а, вот так. – Он выделывал ягодицами медленные вращательные движения.

Магдалена выгнула брови. Эдвин явно был настроен доказать сегодня свою мужскую состоятельность.

– Он из Нормандии, – сказал Эдвин, опуская голову на сложенные руки. – Его зовут Николас де Кан. Он только что приобрел в собственность корабль – предмет зависти всех владельцев судов. Вот и все, что о нем известно.

Магдалена массировала Эдвину поясницу, а сама думала о молодом мужчине из таверны, представляя, какая у него упругая кожа, мускулистый торс, вспоминая его энергичное, выразительное лицо.

– Кстати, женщины его не интересуют, – сухо добавил Эдвин и усмехнулся – Что, рухнули твои надежды?

Магдалена испытала одновременно досаду и облегчение. Чтобы не рисковать своим благополучием, она доселе не позволяла себе увлекаться более молодыми мужчинами, но Николас де Кан произвел на нее впечатление. К тому же он, очевидно, был богат, раз смог купить такой парусник.

– Ты хочешь сказать, ему нравятся мужчины? Значит, в таверне с ним был его любовник?

Эдвин повернулся на спину, выставив вверх свое толстое брюхо, выпирающее, будто спина кита с пупком вместо дыхательного отверстия.

– Я хочу сказать, что у него нет времени ни на тех, ни на других и, чтобы заинтересовать его, нужно обладать несколько большими достоинствами, чем те, которыми располагаешь ты, дорогая. – Он схватил ее руку и положил на свой живот. – Но я всегда в твоем распоряжении. Пусть я не такой сильный, как некоторые из них, но и старому псу иногда требуется ласка.

Мысленно вздохнув, Магдалена, с улыбкой на губах, приступила к исполнению своих обязанностей.

Глава 12

Светло-карие глаза Роберта Уиллоби лучились удивлением и юмором.

– Что-о? Ты купила ткацкие станки Элис Лин? – Он положил руку на спинку пристенной скамьи в комнате Мириэл и скрестил ноги. В Ноттингем он приехал по торговым делам к Герберту и заодно навестил Мириэл, чтобы узнать, как она поживает, и обсудить с ней цены на шерсть. – Хм… ты весьма предприимчива.

Мириэл сердито смотрела на него, пока улыбка не исчезла с его лица.

– Будь я мужчиной, ты бы так не ухмылялся, – резко произнесла она. – Элис ни за что не продала бы мне свои мастерские, если б опасалась, что я загублю ее дело.

– Разумеется, – быстро сказал Роберт и пригладил усы. – Просто ты сообщила мне эту новость с таким ожесточенным видом, уже заранее готовясь выпустить когти, будто ожидала услышать от меня возражения.

Мириэл покраснела. Замечание Роберта было абсолютно верным. Поскольку ей всегда приходилось добиваться своего в борьбе, воинственность стала частью ее натуры.

– Что же тогда тебя развеселило?

От улыбки, вновь засветившейся в глазах Роберта, еще глубже прорезались привлекательные морщинки на его щеках. В Мириэл проснулось теплое чувство к нему. Если Герберт напоминал ей дедушку, то Роберт больше был похож на отца, которого она никогда не знала.

– Просто твой поступок стал для меня полной неожиданностью, – отвечал он… – Элис говорила, что ты, по всей вероятности, сумеешь вести дело, но все же ты еще так молода. – Заметив, как Мириэл втянула в легкие воздух, он поднял указательный палец – И пока ты вновь не набросилась на меня, позволь добавить, что я также преисполнен восхищения и гордости.

Девушка прикусила губу. Отвечать на комплименты ей было еще труднее, чем на критику. Она не привыкла, чтобы ее хвалили. Пытаясь скрыть замешательство, она встала и долила ему в кубок вина.

– Она решила удалиться в Лентонский монастырь. Говорит, ее старым костям будет трудно перенести еще одну зиму и она уже не в состоянии уделять должное внимание своим мастерским.

– Значит, она все тебе продала?

– Все как есть, – кивнула Мириэл.

– Должно быть, ты располагаешь недурным состоянием. – На последнем слове он повысил голос, будто задавая вопрос, и взял кубок.

– Мне хватает, – уклончиво ответила Мириэл. Она открыто посмотрела ему в лицо ничего не выражающим взглядом.

– И твое прошлое, как я понял, тоже покрыто мраком, – задумчиво произнес он. – Мы встречались лишь несколько раз, но ты всегда упорно избегала этой темы.

– Мое прошлое касается только меня, – сухо ответила она.

Он взболтал вино в кубке и отхлебнул глоток.

– Это, конечно, так, но твоя скрытность лишь возбуждает мое любопытство.

– Это твои проблемы. – Ее сердце, словно почувствовав угрозу, гулко застучало. – Ты же вроде бы пришел обсудить цены на шерсть, а не удовлетворять свою страсть к сплетням.

– О, ты разжигаешь во мне страсть не только к сплетням, – промурлыкал Роберт, да так тихо, что Мириэл решила, будто она ослышалась. Она впилась в него взглядом. От гнева, страха и еще некоего странного чувства, названия которому она не знала, у нее участилось дыхание.

– Думаю, тебе лучше уйти, – холодно сказала она. Роберт жестом выразил раскаяние:

– Я не хотел оскорбить тебя, госпожа Стамфорд. Просто пошутил – и, как вижу, не очень удачно.

Мириэл настороженно смотрела на него. Когда он говорил о разжигании страстей, голос его вызвал прилив жара в ее теле – сладостное ощущение. Она невольно представила, как целуется с ним, но тут же укротила свое воображение. Лишние сложности в жизни ей ни к чему.

– С мужчиной ты бы так не шутил, – ледяным тоном заметила она.

– Верно. Но тебе время от времени придется сталкиваться с подобным отношением. – Роберт допил вино и поставил кубок на сундук. – Ты – богатая и красивая молодая вдова, и со стороны мужчин это вполне естественная реакция. Они будут думать, что твоя жизнь бедна без того, что они могли бы тебе дать… если ты понимаешь, о чем я говорю. – Он пошевелил бровями.

Мириэл покраснела, ибо она прекрасно поняла его намек, перекликавшийся с мыслями, посетившими ее мгновение назад.

– Понимаю, – сказала она, чопорно кивнув. – Наверно, имело бы смысл нанять посредника, который вел бы за меня переговоры. – Она глянула на свои руки, стиснутые в кулаки на коленях, потом посмотрела на него из-под полуопущенных ресниц. – Но я также знаю, что лучше меня никто не защитит мои интересы. Мужчины, возможно, сочтут меня слабой, потому что я – женщина, но ведь у них тоже есть слабости, которыми не грех и воспользоваться… верно?

Глаза Роберта Уиллоби вновь засветились юмором.

– Я вижу, ты будешь грозным конкурентом.

– Деловым партнером, – с улыбкой поправила его Мириэл и отставила свой кубок. – А теперь давай все-таки поговорим о ценах на шерсть. Я хочу знать, почем ты брал с Элис за один сарплер. [11]

Спустя два дня Мириэл принимала в своих новых мастерских у подножия скалы, на которой стоял замок, тюки шерсти, купленные у Роберта Уиллоби. Старая Элис тоже была там, проверяя качество руна, которое Мириэл раздавала местным хозяйкам для сучения и прядения.

– Пойдет, – нехотя буркнула Элис, теребя в пальцах маслянистые желтоватые волокна. Мириэл расценила ее замечание как одобрение. Она вздохнет с облегчением, думала девушка, когда старушка на следующей неделе переберется в свое новое жилище в монастыре.

– Почем брала? – Элис пристально посмотрела на нее.

– По сходной цене, – уклончиво ответила девушка. Потирая липкие от жирной шерсти ладони, она пошла проведать Томаса, старшего ткача, занятого плетением светло-коричневой саржи с красной полоской. От станка, за которым работал Томас, исходил громкий стук. Нажимая на ножные педали, ткач создавал из нити основы зев, в который вводил челноком уток.

Подле него один из подмастерьев готовил для станка мотки пряжи. Жена Томаса за станком поменьше сплетала в жгут обрывки руна, непригодные для изготовления сукна.

Мириэл вынуждена была признать, что в мастерских Элис царят чистота и порядок. Старушка оставила ей процветающее производство, но по объемам изготовляемого сукна оно значительно уступало мастерским ее дедушки. Тот слыл одним из крупнейших суконщиков в Линкольне, его ткани славились по всей Англии. Мириэл решила, что поставит пару станков для выработки тканей линкольнского плетения, как только разберется во всех тонкостях своего нового дела.

Элис вздохнула, наблюдая, как Томас прогоняет из стороны в сторону заправленный нитью челнок.

– Мне всего этого будет очень не хватать, – сказала она. – Я ведь только этим и жила после смерти моего Герберта. Мы начинали на пустом месте во времена старого короля Генриха и стали лучшими суконщиками на берегах Лина.

Мириэл раз двадцать слышала подобные сантименты, но раздражения не выказала. Возможно, лет через сорок она, как сейчас Элис, будет вот так же жаловаться своей молодой преемнице. При этой мысли девушка поежилась.

– И ваши мастерские по-прежнему будут самыми лучшими. Клянусь. – Улыбнувшись через силу, она стиснула костлявое плечо старушки.

– Что ж, ладно. Я буду часто приходить.

– И мы всегда будем вам рады, – сказала Мириэл, несколько покривив душой. Она усадила Элис в углу, подала ей чашку вина и, льстя старушке, стала выпытывать у нее сотни разных мелочей. Хотя Элис была занудой, она обладала огромным жизненным опытом, и Мириэл не собиралась из ложной гордости вредить себе. Ей только не хотелось, чтобы у нее над душой постоянно стоял надсмотрщик, наблюдающий за каждым ее движением.

В ткацкой мастерской Элис с одной стороны находились жилые помещения: на нижнем этаже – зал, на верхнем – спальня, в которую можно было подняться по наружной деревянной лестнице. Мириэл уже решила для себя, что, как только Герберт вернется из поездки по сбору шерсти, она уведомит его о том, что перебирается на новое место жительства.

Весь тот день она провела в шумной мастерской и вечером вернулась домой с гудящей головой. В ушах все еще стоял стук станков, веки отяжелели от усталости, но это была приятная усталость. Она с наслаждением опустилась в кресло и осторожно потерла ноющие ступни. Элфвен, старшая дочь Брайдлсмитов, подрабатывала у Мириэл, помогая ей по хозяйству. В этот вечер она приготовила на ужин яйца с ветчиной и пшеничные вафли. Проголодавшаяся Мириэл проглотила все с благодарностью и похвалила девушку:

– В жизни не ела ничего вкуснее. Ты – лучшая стряпуха на весь Коровий переулок.

Элфвен зарделась от удовольствия.

– Я люблю готовить, – призналась она. – И вести домашнее хозяйство.

– Каждому свое, – заметила Мириэл, не испытывавшая тяги ни к тому, ни к другому. Она отослала девушку домой, заплатив ей серебряной монетой в четверть пенса, и пообещала подарить ей отрез на платок с первой партии изготовленной ткани. Потом задвинула засов и, довольно улыбаясь, прислонилась к двери.

Горячая пища восстановила ее силы. Она выпила для бодрости чашу пряного медового напитка и решила сейчас же заняться подготовкой к переезду в ткацкую мастерскую. В первую очередь она закрыла ставни, отгораживаясь от летних сумерек и болтовни соседей, которые переговаривались друг с другом, стоя у дверей своих домов. Стены сомкнулись вокруг нее, но в отгороженном пространстве она чувствовала себя покойно, как во чреве. Комната наполнилась золотистым дымом, поднимающимся от очага и пламени свечей. Несколько мгновений она наслаждалась тишиной и уютом, а потом извлекла из вырубленной в скале кладовой лопату, оттащила от стены сундук и принялась копать.

В дверь громко постучали.

– Мириэл, открой, – раздался требовательный крик Герберта. – Не может быть, чтобы ты так рано легла спать!

Девушка охнула в смятении, резко развернулась. Расходившееся сердце едва не выскочило из груди.

– Я уже в постели. У меня болит голова, – солгала она, дрожащими руками пряча лопату в сундук.

– Открой, у меня к тебе важный разговор.

– Разве нельзя подождать до утра? – Согнувшись, Мириэл быстро забросала соломой яму и поставила сундук на место, затем окунула ладони в котел с теплой водой и пошлепала себя по лицу.

– Нельзя. Открывай! – Мириэл впервые слышала, чтобы Герберт обращался к ней столь категоричным тоном. Может, он узнал о ее намерении перебраться под другую крышу и пришел отговорить ее? Только этого не хватало в довершение тяжелого дня. Судя по его голосу, отступать и внимать увещеваниям он не собирался.

– Ладно, только недолго. Голова болит. – Она отворила дверь.

Он стремительно шагнул через порог. Мириэл с одного взгляда стало ясно, что Герберт чем-то сильно расстроен. Одежда на нем была измята и заляпана дорожной грязью, белая борода стояла торчком, как шерсть ощетинившейся кошки, лицо почернело. Казалось, его вот-вот хватит апоплексический удар. Мириэл уже начала жалеть, что отворила дверь.

– Что случилось?

Герберт сверлил ее свирепым взглядом.

– Госпожа Стамфорд желает знать, что случилось. – Фамилию он произнес с издевкой.

У Мириэл похолодело в животе.

– Хотите медового напитка?

Она смотрела, как он борется с собой, сжимая и разжимая кулаки, играя желваками. Наконец он взял себя в руки, холодно кивнул и опустился на ее сундук.

Мириэл отвернулась и взяла кувшин – красивый сосуд с зеленой обливкой и горлышком в форме лошадиной головы. Чтобы успокоиться, она обхватила ладонями его холодную гладкую поверхность. Герберта, очевидно, расстроила весть о том, что она вознамерилась оставить его дом – ведь он к ней привязался. Поэтому он так расстроен. Девушка налила в чашку медовый напиток и подала старику.

– А теперь объясните, – ласково сказала она, – чем я заслужила ваш гнев?

– Ты меня обманула, – рявкнул Герберт и отхлебнул из чаши большой глоток.

– Обманула? – Мириэл вскинула брови.

Он поставил чашу на колено. Его рука тряслась мелкой дрожью, вызывая рябь на поверхности пряной жидкости.

– Полагаю, ты хорошо знакома с монастырем Святой Екатерины?

Мириэл невольно отступила на шаг, до боли стискивая в побелевших пальцах ручку кувшина.

– Значит, не отрицаешь? – На его одутловатом лице отразились одновременно торжество и разочарование.

Мириэл стало дурно. Интересно, что ему известно и как он вообще об этом узнал?

– Что я не должна отрицать? – с вызовом спросила она, как всегда, отчаянно сопротивляясь даже в безвыходном положении. – Я не совершила ничего постыдного, – На самом деле грешок за ней числился, но это касалось только ее и Николаса.

– В таком случае ты просто бесстыжая шлюха. – Вены у него на шее угрожающе вздулись, кожа приобрела сливовый оттенок.

Мириэл едва не плеснула ему в лицо остатки медового напитка. Удержалась лишь из опасения, что с ним может случиться приступ.

– Прежде чем судить других, на себя посмотрите, – презрительно бросила она. – С прошлым покончено, и я стараюсь создать для себя пристойную жизнь.

– Основанную на лжи, – прохрипел он, задыхаясь. – Я верил тебе. Думал… думал, ты порядочная, добродетельная вдова, нуждающаяся в защите.

– А я порядочная женщина. – Мириэл молча молила Господа о спасении. – И добродетельная. Не знаю, что вы слышали обо мне и от кого, но ведь одни и те же факты всегда можно истолковать по-разному. – Он злится из-за того, что она обманула его доверие, что он изначально ошибся в собственных суждениях, догадалась девушка.

Герберт резко отхлебнул из чаши и сердито посмотрел на нее:

– На бостонской ярмарке по случаю дня святого Иоанна я заключил договор на покупку шерсти у монастыря Святом Екатерины. Они рассорились со своим прежним покупателем и искали нового заказчика. – Он впился в нее взглядом. – Разрыв произошел из-за молодой монахини, сбежавшей из монастыря вместе с гостившим там мужчиной. Беглянкой оказалась Мириэл Уивер, внучка Эдварда Уивера, знаменитого суконщика из Линкольна, а гостем – случайно забредший к ним странствующий солдат по имени Николас де Кан.

Мириэл жевала губу.

– Это не то, что вы думаете.

– Откуда тебе знать, что я думаю? – Он влил в себя остатки напитка и со стуком поставил чашу на сундук.

– У вас на лице написано.

Он выпятил бороду.

– В моем лице ты можешь видеть только гнев оскорбленного ложью человека.

– Чем же моя ложь навредила вам? – Мириэл махнула рукой. – Разве я не содержу дом в чистоте и порядке, разве не плачу вовремя? К тому же я стремлюсь устроиться здесь основательно, стать уважаемой горожанкой и при этом даю работу и заработок местным жителям. – Она топнула ногой. – Разве я своим поведением хоть раз навлекла позор на вас как владельца дома, в котором я живу?

– Чем навредила твоя ложь? – страдальчески возопил Герберт, – Боже мой, девушка, ты даже не представляешь, во что это может вылиться. – Он глянул в пустую чашу. Мириэл не стала ему доливать. Ее отчим после каждой чаши становился все дурнее и противнее.

– А что стало с твоим любовником, этим Николасом де Каном? – требовательно спросил Герберт.

– Он не был мне любовником, – вспылила Мириэл. – В монастырь он попал еле живой, со страшной лихорадкой. Я выходила его, и в благодарность он довез меня до Ноттингема. Наши тела ни разу не соприкоснулись в похоти, и доказательством тому служит моя девственность!

– Твоя девственность, безусловно, принадлежит Христу.

Мириэл оскалилась, теперь даже не пытаясь сдерживать ярость.

– Я ничего не должна Христу, ибо постриг я не принимала. Мои благословенные родственники поместили меня в монастырь, потому что дома я им мешала, а милые святые сестры обрезали мне волосы в наказание за то, что я нарушила их установления. Они держали меня взаперти на хлебе и воде, ожидая, когда я раскаюсь. И при первой возможности я конечно же сбежала! – Девушка гордо приосанилась, хотя в ее глазах стояли гневные слезы. – Я ничего им не должна, – выпалила она. – Моя жизнь принадлежит мне, я буду распоряжаться ею так, как сочту нужным. И ни вы, ни кто другой мне не указ!

Удушающая ярость в лице Герберта сменилась жалостью. Он поднялся, развел руками.

– Не плачь, – взмолился он. – Я не выношу женских слез.

– Незачем было доводить меня до такого состояния! – Мириэл рукавом смахнула слезы, отвергая его утешения.

– Ты солгала мне, я разозлился, думал, у тебя был любовник. Не плачь, дорогая, прошу тебя. – Он неуклюже обнял ее за плечи и поцеловал в щеку.

Почувствовав на лице его горячее дыхание и колючее прикосновение бороды, девушка судорожно вздохнула и рывком высвободилась из объятий старика.

– Уходите, – с достоинством произнесла она. – И еще, хочу довести до вашего сведения, что я переселяюсь в мастерскую Элис. Собиралась на следующей неделе, но теперь перееду завтра же.

Герберт оторопел:

– В том нет необходимости.

– После того, что вы мне наговорили, оставаться здесь я не могу, – угрюмо промолвила Мириэл.

Герберт тихо выругался и мясистыми лопатообразными ладонями провел по лицу. Потом вскинул подбородок, собираясь с духом.

– Я еще не все сказал, – заявил он с напыщенностью городского старейшины, выступающего на площади. Подойдя к полке, где стоял кувшин с медовым напитком, он наполнил свою чашу и с жадностью отпил из нее.

Теряясь в догадках, Мириэл не сводила с него настороженных глаз.

Герберт расправил плечи:

– Я пришел сюда, чтобы получить подтверждение тем фактам, которым стали мне известны. Вообще-то я хотел сообщить о тебе шерифу и церкви, но потом передумал.

– Вы очень добры, – съязвила Мириэл.

– Нет, я сделал это из эгоистических побуждений. – Он стоял перед ней, широко расставив ноги и величаво выпятив грудь, плавно переходящую в округлый живот. – Мне вовсе не хочется, чтобы тебя в наказание за былые грехи плетьми изгнали из города или посадили в колодки, но, если по-другому нельзя, так и будет.

– Если по-другому нельзя? – повторила Мириэл с возрастающим чувством тревоги.

Держа одну руку на ремне, туго опоясывающем его живот, Герберт осушил чашу и прокашлялся.

– Я хочу, чтобы ты стала моей женой, – сказал он. – Мне надоело жить вдовцом и довольствоваться дома только компанией Сэмюэля. Нужно, чтобы кто-то вдохнул свежесть, новую жизнь в унылые стены моего жилища.

– Стать вашей женой? – Мириэл едва не захлебнулась от негодования. Его намерения ей стали понятны с первой же встречи, но Мириэл по наивности думала, что сумеет управлять им. Теперь же он имел против нее грозное оружие. – Не глупите, – резко сказала она. – Оградив меня таким образом от одного скандала, вы тем самым вовлечете нас обоих в другой. Когда женщина выходит замуж за человека втрое старше ее, праздные языки не стесняются в выражениях.

– Ну и пусть болтают, – упорствовал Герберт. – Сплетни скоро улягутся. В городе меня уважают за рассудительность. А что можно придумать разумнее, чем объединить мои предприятия по торговле шерстью с лучшими суконными мастерскими Ноттингема?

Если б Мириэл могла пошевелиться, она схватила бы сковороду и прогнала бы его прочь из дома, не думая о последствиях.

– Я не уступлю вам свое дело, – процедила она сквозь зубы.

Герберт пожал плечами:

– А я этого и не жду. Судя по слухам, ты прекрасно разбираешься в ткацком ремесле. Я предоставлю тебе полную свободу действий.

– Как же! Так я и поверила! – прошипела Мириэл. – Я хоть и девственница, но прекрасно осведомлена о вероломстве мужчин!

– Мое слово – залог моей честности, ибо я никогда не лгу, чего нельзя сказать о тебе, – выдавил Герберт.

Щеки Мириэл заалели, будто он отхлестал ее по лицу.

– Тогда почему вы хотите жениться на мне, если не из корыстных побуждений?

– Проклятая девчонка! – взревел Герберт. – Конечно, я ищу выгоды. Я ведь не святой! Разве я отрицаю, что моя торговля и твои мастерские как нельзя лучше дополняют друг друга? Но дело не только в этом. Боже мой, да если б меня интересовала одна лишь выгода, я бы уже давно женился на Элис Лин!

Мириэл насмешливо кивнула:

– А теперь мастерские Элис отошли ко мне. Как кстати! Ведь вам хочется наслаждаться мною в постели, щеголять красавицей женой перед друзьями и знакомыми, чьи супруги уже состарились и утратили привлекательность.

Она думала, что он ее ударит, и в какой-то мере далее желала этого, ибо тогда решение было бы очевидным. Однако Герберт владел собой. В одной руке он по-прежнему держал чашу, другой – цеплялся за свой ремень.

– Да, я желаю тебя, – надтреснутым голосом произнес он, стараясь не утратить самообладания. – Ни один мужчина, если он в здравом уме, не может остаться к тебе равнодушным. И, конечно, ты права, я буду преисполнен гордости, показываясь на людях с такой женой, как ты. – Он убрал ладонь с пояса и умоляюще протянул руку к ней. – Я хочу лелеять тебя, оберегать.

Мириэл прищурилась. Теперь она начинала понимать.

– От таких людей, как Роберт Уиллоби? – Его интересы тесно переплетались как с делами самого Герберта, так и с ткацким производством Мириэл.

Герберт дернул рукой.

– И от него в частности.

– Вы полагаете, я не способна постоять за себя? – Сковорода висела поблизости. Достаточно было протянуть руку и запустить сковородой ему в голову. – А разве вы не пытаетесь воспользоваться моим безвыходным положением?

– Ради твоего же блага, – убежденно заявил он.

– Меня «ради моего же блага» поместили в монастырь Святой Екатерины.

Герберт со вздохом покачал головой, будто досадуя на капризы своевольного ребенка.

– Я больше не стану с тобой спорить. Даю тебе одну ночь на раздумья. Утром скажешь свой ответ, и я буду знать, как действовать. Если согласишься, не пожалеешь, обещаю. Если откажешь, – он сердито глянул на нее из-под насупленных бровей, – ты знаешь, что будет. – Он направился к выходу, но на пороге замедлил шаг и обернулся: – Я не хочу быть жестоким с тобой, Мириэл. Клянусь, я буду тебе самым нежным и любящим мужем.

Она сжала в кулаках складки платья:

– А свататься пришел с дубиной в руке.

Герберт вздрогнул, будто от пощечины, и, не сказав больше ни слова, вышел. Мириэл схватила с крюка сковороду и со всей силы швырнула ее в затворившуюся дверь. Сковорода с гулким звуком отскочила на пол, оставив вмятину в дереве. Обессиленная, девушка повалилась на постель.

Можно было бы собрать вещи и перебраться в другой город, например в Ньюарк, но, если Герберт, как и грозился, заявит о ней шерифу, прошлое настигнет ее и там. Не исключено, что Герберт просто припугнул ее, но если нет, ее подвергнут остракизму, – возможно, как он и сказал, посадят в колодки либо предадут церковному суду.

А может, и вправду выйти за него замуж? Тогда как супруг он получит все права на нее и ее имущество. Мириэл обхватила голову руками, вдавливаясь лицом в яркое одеяло. В глазах сразу померкло. Герберт стар, ему, должно быть, за шестьдесят. Мысль о том, что она должна делить с ним постель, была ей омерзительна. Но, рассуждая здраво, она понимала, что супружеские обязанности в постели ей придется исполнять не часто. К тому же Герберт стар и от возбуждения и волнения раздувается, как жаба, так что не исключено, что очень скоро она снова овдовеет, но при этом станет вдвое богаче, получив в придачу процветающее предприятие по торговле шерстью.

Согласиться или сбежать? Мириэл опустилась на постель и, сосредоточенно морща лоб, устремила взгляд в огонь. Ей ведь удавалось помыкать дедушкой. А чем Герберт умнее его? Пусть свяжет ее узами брака, мрачно думала девушка. Она опутает его этими узами, подчинит себе и все будет делать по-своему.

Когда она уснула, во сне ей привиделась собственная брачная ночь, но тело ее возлюбленного было молодое и мускулистое. Он раскачивался и выгибался на ней, осыпая ее поцелуями и ласками, от которых ее тело наливалось невыносимо сладостной тяжестью.

Пробудилась она вся в поту, ловя ртом воздух и сжимая между ног простыню. Сквозь закрытые ставни с улицы доносились звуки пробуждающегося дня.

Глава 13

Бракосочетание Мириэл с Гербертом Вулмэном состоялось в церкви Святой Марии утром одного из августовских дней. Церемония была скромная, хотя поздравить жениха и невесту пришли многие члены купеческого сообщества. В присутствии свидетелей Мириэл с Гербертом обменялись клятвами на каменной паперти перед церковью. Поскольку считалось, что родных у Мириэл нет, под венец ее провожал господин Брайдлсмит, исполнявший отведенную ему роль с пылким энтузиазмом.

– Набираюсь опыта, – с усмешкой сказал он. – Хоть буду знать, как Элфвен замуж выдавать.

Как только на пальце Мириэл засиял массивный золотой перстень, жених с невестой вошли в церковь и преклонили колена перед алтарем для совершения обряда венчания.

Герберт, добившись того, что хотел, светился неподдельной радостью. Мириэл улыбалась через силу. Она видела, что приглашенные смотрят на них и гадают, кто же из них кого женил на себе: симпатичная молодая вдова польстилась на богатство старика, зная, что тот долго не проживет, или хитрый старик коварством заполучил в свою постель красавицу жену и заодно присовокупил к своему торговому предприятию ее прибыльные ткацкие мастерские.

Почувствовав на своих руках влажные ладони Герберта, Мириэл подавила дрожь. Мысль о предстоящей брачной ночи вызывала у нее тошноту. В глубине души она даже жалела, что сбежала из монастыря.

– Поздравляю, госпожа Вулмэн, – сказал Роберт Уиллоби, улучив момент, когда Герберт ненадолго оставил ее одну, чтобы пообщаться с гостями. В зеленоватых глазах, как всегда, пряталась насмешка. – Если б я знал, что старый лис проявит такую прыть, я и сам бы не мешкал. – Наклонившись, он поцеловал Мириэл в щеку, окутав ее терпкими мужскими запахами нарда и можжевельника.

– А если б я знала, то, наверно, бежала бы быстрее, – уныло призналась девушка.

– Так он взял тебя силой? – Уиллоби бросил взгляд на Герберта. Тот уже оставил гостей и спешил на выручку жене.

Мириэл улыбнулась, качая головой:

– Не в том смысле, что ты вкладываешь в это слово. К тому же многие уверены, что я заключила весьма выгодную для себя сделку.

– Значит, они слепцы.

Мириэл зарделась. В лице Роберта сквозило нечто большее, чем просто любезность, хотя, когда Герберт подошел и по-хозяйски взял ее за руку, он немедленно принял невозмутимый вид.

– Ты счастливчик, крестный, – сказал Роберт.

– Не отрицаю. – Тряхнув ощетинившейся бородой, Герберт крепче стиснул руку Мириэл.

– Желаю вам обоим счастья и благополучия в браке. – Роберт учтиво поклонился и смешался с толпой гостей.

Герберт продолжал пристально наблюдать за ним, пока Мириэл не ущипнула его.

– Я – не кость, чтобы из-за меня драться, – сказала она. – Он подошел просто поздравить нас. Если ты будешь подозревать каждого мужчину, который обращается ко мне, о каком счастье может идти речь?

Герберт взял ее за другую руку и развернул к себе лицом.

– Да, я понимаю. – Он вздохнул. – Мне нравится, что другие восхищаются тобой, но я не могу не ревновать. А Роберт умеет очаровывать женщин.

Мириэл тоже вздохнула, уже начиная сомневаться в том, что приняла верное решение.

В отличие от церемонии бракосочетания, которая была обставлена просто и скромно, свадебный ужин вылился в настоящее пиршество. Герберт не пожалел средств на чествование своей невесты. Он нанял целую армию поваров, слуг и бродячих актеров, и, поскольку торжество выпало на конец лета – сезон урожая, – стол ломился от яств. Кроме привычных блюд – молочных поросят и жареных голубей, гостей потчевали пышными куриными грудками в пикантном соусе и сочными пирожками, начиненными рубленым мясом с луком и специями. На столе также стояли тарелки с тушками соленого лосося и подносы с устрицами. На последние Герберт особенно налегал. Ловко вскрывая ножом раковины, он жадно высасывал их содержимое под скабрезные намеки и непристойные взрывы смеха.

Мириэл, обожавшая устриц, сейчас не могла на них смотреть. Она с ужасом думала о следующем этапе свадебного обряда. Об акте совокупления она имела смутное представление. Знала только, что орган, находящийся у мужчин между ног, предназначался для проникновения в заветную щель меж женских бедер, откуда раз в месяц текла кровь и спустя девять месяцев после оплодотворения появлялись дети, но подробности ей были неведомы. Мужчины, судя по их хвастливым отзывам, получали удовольствие от этого действа. Ей случалось слышать звуки, доносившиеся из спальни ее отчима и матери. Они стонали, кряхтели, пыхтели, охали, из чего она сделала вывод, что акт размножения отнимает столько же сил и доставляет такое же наслаждение, как толкание в гору огромного валуна.

Праздник продолжался, одно угощение сменяло другое, вино текло рекой. Мириэл ела и пила мало. Она понимала, что если напьется до оцепенения, то не будет сознавать, что с ней произойдет. Отнюдь не горя желанием обрести этот опыт, она понимала, что это необходимо.

Постепенно напиваясь, гости шумели все громче, и Мириэл, застенчиво потупив взор, попросила разрешения удалиться. Ее уход сопровождался свистом и непристойными восклицаниями. Герберта хлопали по спине и немилосердно поддразнивали. Кто-то сунул ему под нос еще одно блюдо с устрицами.

Уединившись в тишине спальни, Мириэл сняла платок и опустилась на расшитое одеяло из фламандской шерсти. Постель новобрачных была застелена новыми хрустящими простынями и усыпана благовониями, стимулирующими способность к оплодотворению. У одной стены стоял сундук Мириэл, на дне которого лежал маленький деревянный ларец с остатками серебра в мешочках и короной Матильды. И ларец, и сундук были заперты на ключи, которые Мириэл носила на себе, но она все равно нервничала. Спальня – не самое безопасное место для хранения ее сокровищ. При первом же удобном случае она подыщет более надежный тайник.

Мириэл недолго оставалась в одиночестве. Не успела она собраться с мыслями, как на пороге появились Эва Брайдлсмит и юная Элфвен, с удовольствием взявшие на себя роль ее прислужниц. Весело переговариваясь, они помогли ей снять верхнее платье из синевато-серого полотна и светло-зеленую поддевку. Пока Элфвен аккуратно складывала наряд новобрачной, ее мать взяла костяной гребень и принялась расчесывать волосы Мириэл, ниспадавшие к ее ключицам медовым покрывалом.

– По крайней мере, ты знаешь, чего ждать, – сказала Эва. Она сняла с гребня запутавшиеся в зубьях волоски и расправила постель. От выпитого вина на ее щеках играл румянец, глаза блестели.

Мириэл кивнула, но не очень убедительно. Не в силах унять стук зубов, она забралась в постель.

– Ясно, конечно, что ваш брак, прежде всего, сделка, но, уверена, вам будет хорошо вместе. Что ни говори, а мужчины преклонных лет – люди уравновешенные и надежные, – Эва стиснула руку Мириэл. – Боже, да ты холодна как лед! Ну-ка, подай сюда вон тот кувшин, – быстро распорядилась она, обращаясь к дочери.

После чаши ароматного вина Мириэл почувствовала себя лучше. Она сразу согрелась, но в голове появилась неестественная легкость.

– Все будет хорошо, – увещевала ее Эва. – Герберт, может, и не красавчик, зато у него большой жизненный опыт. Молодые мужья, хоть и красивы телом, больше думают о собственных удовольствиях, чем о женах.

– Значит, и мне следует выходить замуж за старика? – дерзко поинтересовалась Элфвен.

Мать потрепала дочь по руке:

– Это значит, что твой выбор должен быть мудрым.

Хохот и тяжелые шаги на лестнице за дверью предупредили женщин о приближении жениха и гостей, провожающих его к брачному ложу. Мучимая тошнотой, Мириэл старалась думать только о словах Эвы, назвавшей ее брак сделкой. Это просто одно из условий договора, которое она обязана выполнить, твердила себе девушка.

Герберт чуть пошатывался; белая борода лишь сильнее подчеркивала красноту его багрового, как вино, липа. Провожатые новобрачного, не более трезвые, чем он сам, помогли ему снять сюртук, шоссы и рубашку, оставив на нем только штаны-брэ, чтобы уж совсем не срамить старика. В свои шестьдесят с лишним лет Герберт был статен и упитан. Над шнуровкой штанов круглился внушительный веснушчатый живот. Грудь широкая, грудные мышцы обвисли, соски окаймляли серебристые колечки волос. Толстые ляжки постепенно сужались книзу, переходя в закругленные икры, оканчивающиеся разлапистыми ступнями с мозолистой желтой кожей на больших пальцах.

Один раз в ужасе взглянув на суженого, Мириэл уж больше не осмеливалась смотреть на него. Герберт откинул одеяло и забрался в постель подле нее.

– Будем всю ночь сеять и плести! – скаламбурил один из торговцев.

– Гоняй свой челнок по станку – туда-сюда и обратно!

– Крикни, если что: поможем вдеть ниточку в иголку!

– Все, пошли отсюда! – рявкнул на приятелей Герберт в притворном гневе. – Оставьте нас с женой в покое; а то из-за вас и к рассвету не управимся! И не подслушивать под дверью, мерзавцы!

Со смехом отпуская непристойные шутки и намеки, гости один за другим покинули спальню новобрачных и отправились вниз допивать вино и доедать то, что осталось на столе.

Герберт посмотрел на Мириэл.

– Ну вот, жена, – произнес он с наигранной веселостью в голосе, – наконец-то мы одни. Впервые за целый день.

– Да, – едва шевельнула она губами в ответ, одновременно сознавая, что Герберт нервничает и смущается не меньше ее самой. Жилка на его горле под расчесанной белой бородой пульсировала так же часто, как стучало сердце в ее груди. Чтобы освежить дыхание, он жевал анисовые зерна, распространявшие в спальне характерный аромат. Сейчас он, как никогда, напоминал ей дедушку. Отдаться ему – все равно что совершить инцест. Святая дева Мария, как же она это вынесет?

– Хочешь вина? – Герберт показал на кувшин возле сундука.

Мириэл мотнула головой:

– Я уже выпила достаточно.

– Просто подумал, что тебя это немного взбодрит. – Герберт налил себе вина и одним глотком осушил чашу, будто солдат перед боем. Его ладонь тряслась, с кисти стекал красный ручеек. – О боже, – хохотнул он. – Чувствую себя как юнец на первом свидании. Весь горю нетерпением и отчаянно боюсь опозориться.

Мириэл стиснула в кулаках сорочку на груди.

– Я тоже боюсь, – призналась она тихим несчастным голосом.

Дрожащей рукой Герберт с грохотом опустил чашу на стол.

– Не говори так, милая. Ты не должна меня бояться. Клянусь, я тебя не обижу. – Его грубоватый голос наполнился нежностью. Она невольно отпрянула, когда он привлек ее к себе. – Может, задуть свечи?

Теперь, с наступлением решающего момента, Мириэл окончательно оробела. Она намеревалась сохранять трезвый рассудок и на все смотреть открытыми глазами, но неожиданно темнота показалась ей желанным убежищем, и она молча кивнула.

Неуклюже поднявшись с постели, Герберт погасил толстую восковую свечу в железном подсвечнике и задул маленький светильник, стоявший на сундуке. Комната погрузилась в непроницаемый мрак. Мириэл почувствовала, как вновь прогнулась кровать под его грузным телом, услышала его учащенное шипящее дыхание и представила, что лежит в логове дикого зверя.

Он повернулся на бок, обхватил ее за талию и прижался к ней всем телом. Она сообразила, что он успел в темноте снять нательные штаны.

Святая Дева Мария, Матерь Божья, взываю к тебе в час великой нужды. Мириэл зажмурилась и стиснула зубы, напрягшись всем телом. Губы Герберта рыскали по ее шее, борода колола нежную кожу. Толстые пальцы распутали шнуровку на ее ночной сорочке и нырнули под ткань, лаская ее груди. Герберт закряхтел. Такие же звуки издавал отчим, предаваясь любовным утехам с матерью за пологом, скрывающим их брачное ложе. Герберт теребил ее соски, сжимая их меж указательным и большим пальцами, но Мириэл это не возбуждало. Она была слишком напугана и ничего, кроме отвращения, не испытывала.

Оставив в покое ее груди, он ощупью нашел нижний край ее сорочки и рывком задрал его к поясу. Ладонь Герберта с вожделением бродила по ее телу, а сам он охал и отдувался, будто пробежал целую милю в свинцовых сапогах.

– Сними сорочку, милая. Ты же хорошая девочка, – пыхтел он, пытаясь сорвать с нее ночную рубашку.

Видя, что Мириэл не реагирует на его просьбы, он посадил ее, словно тряпичную куклу, и стянул сорочку через голову, потом схватил подушку, подложил ей под бедра и накрыл собой ее обнаженную фигурку.

– Чудо, – бормотал он, приникнув к ней всем телом и облизывая ее груди. – Боже, какое чудо, прелесть, о боже!

Она почувствовала, как в низ ее живота тыкается взбухшая разгоряченная плоть. Герберт ерошил, терзал заветный треугольник волос, вынуждая ее выгибаться от боли.

– Раздвинь ноги, детка, пусти меня.

Этого Мириэл желала меньше всего, но она покорилась, чтобы избавить себя от назойливого царапанья его грубых пальцев.

– Вот так, вот так! – простонал он и, приподняв ее за ягодицы, притянул к себе. – Потерпи, будет немного больно.

Он принялся толчками пропихиваться в нее. Мириэл стиснула зубы, чтобы не закричать.

Внезапно Герберт замер над ней, затаил дыхание, потом сдавленно всхлипнул и стал конвульсивно сотрясаться всем телом. Живот Мириэл оросила теплая влага, и Герберт рухнул на нее.

Перепуганная, оскорбленная, Мириэл стала выбираться из-под дородного мужского тела. Тяжелое дыхание Герберта эхом отдавалось в ее голове.

– Извини, – пропыхтел он, не глядя в ее сторону и даже не открывая глаз. – Слишком быстро кончил, не вытерпел. Пять лет не спал с женщиной. Следующий раз будет лучше, обещаю.

Мириэл сползла с кровати и схватила полотенце, предусмотрительно оставленное Эвой возле кувшина с водой. Борясь с тошнотой от отвращения, она вытерла живот и бедра, переодела сорочку, затем, не в силах заставить себя вернуться в постель к Герберту, укутала плечи в накидку, опустилась в кресло у холодной жаровни, подтянула колени к подбородку, будто защищаясь, зарылась лицом в свой шерстяной плащ и разрыдалась.

Не обращая внимания на тихие всхлипы, Герберт повернулся к ней спиной и захрапел. Мириэл уныло думала, что она зря пытается подавить рыдания. Ей хотелось, чтобы он услышал ее боль, чтобы встал и обнял ее за плечи, по-отечески утешил. Но Герберт, пресыщенный вином и утомленный похотью, пребывал в глубоком забытьи. В душе она понимала, что он не услышит ее, даже если она станет выть во весь голос.

Наконец слезы иссякли. Мириэл высморкалась, вытерла глаза и попыталась спокойно осмыслить свое положение. Сколь бы ни были туманны ее представления об акте совокупления, она знала, что осталась девственницей. Герберту не удалось проникнуть в нее. А попади его семя в ее чрево, оно, возможно, дало бы всходы. Этого, слава богу, не произошло. Опыт, конечно, малоприятный, зато она узнала для себя кое-что важное. Герберт сказал, что в следующий раз будет лучше. Мириэл в это не верила, но понимала, что Герберт ожидает от нее исправного исполнения супружеских обязанностей. Мысль о близости– с ним была ей невыносима, но еще больше ее страшила беременность. Тогда придется тратить все силы и энергию на ребенка, а ей хочется только одного – посвятить себя ткачеству.

Однако сегодня Герберт, сам того не желая, подсказал ей способ обращения с ним. Мириэл задумчиво кусала ноготь.

Ей нужно получить соответствующие знания. И поскорее.

Глава 14

Я не могу отдать свой корабль в ваше распоряжение, милорд. – Николас сердито смотрел на Хьюберта де Берга. Граф Кентский, он являлся королевским юстициарием [12]и комендантом Дуврского замка. – Через два дня мне нужно быть в Бостоне.

За спинами мужчин над гаванью возвышалась огромная каменная крепость – вся в шрамах, но не сломленная за долгие месяцы осады, которую ей пришлось выдержать во время войны с французским королем Людовиком. Сейчас ее срочно восстанавливали и перестраивали. Ветер разносил стук зубил и запах каменной пыли. Северный вход одели в леса. По их шатким настилам сновали работники с отвесами и ведрами со строительным раствором.

– Это мое право, – непреклонно, но, не повышая голоса, возразил Хьюберт де Берг. Румяное лицо и тучность выдавали в нем человека, любящего сытно поесть, однако при всей своей грузности он был энергичен и проворен, как мастиф. – Я волен реквизировать любое судно в этом порту. Тебе и твоему экипажу полагается стандартное жалованье за каждый день службы, а в случае повреждения судна – компенсация. Но если ты откажешься выполнить мое требование, тебе будет предъявлено обвинение в измене.

– В измене! – только и сумел выдавить Николас. И, слава богу, что оторопь лишила его дара речи. Какие бы чувства ни отразились на его покрасневшем лице, словами он их не выразил. В Дувр он зашел, чтобы выгрузить вино и починить парус. И то и другое было сделано, и он собирался на следующий день отплыть в Бостон, но Хьюберт де Берг потребовал вывести «Пандору» в Ла-Манш, чтобы уничтожить французских пиратов.

Поглаживая бороду, де Берг смотрел на Николаса. При Иоанне он считался одним из самых важных и влиятельных баронов, теперь же, когда его назначили одним из управляющих государством до наступления совершеннолетия молодого Генриха, его могущество возросло пятикратно. Некогда он был смотрителем главной башни замка Фалэ, где принца Артура держали в заточении до того, как перевезти в Руан. Поговаривали, что де Берг приложил руку к исчезновению Артура, но тот эти слухи, упорные и справедливые, решительно отрицал.

– Николас де Кан, – промолвил де Берг, потирая подбородок большим пальцем, на котором блестел перстень с печатью его канцелярии. – Помнится, в одном из донесений под таким именем значился опасный мятежник.

Николас вспыхнул. Солдаты, сопровождавшие де Берга, насторожились, угрожающе лязгнув кольчугами. Николас глубоко вздохнул, заставляя себя успокоиться.

– Как и многие, я боролся против короля Иоанна. Его сыну я не желаю зла. И на Людовика Французского с его притязаниями в отношении этой страны мне тоже плевать. Теперь я торговец и должен зарабатывать себе на жизнь.

– Что тебе вряд ли удастся, пока французы контролируют Узкое море и Эсташ Монах устраивает налеты с Нормандских островов.

– Есть другие моря, другие порты, – возразил Николас, понимая, что зря спорит. Хьюберт де Берг заберет «Пандору», поскольку он так решил, и с этим придется смириться.

Сам де Берг мысли не допускал, что кто-то может не подчиниться его приказу.

– Подготовь судно, – без лишних церемоний распорядился он. – Плевать тебе на Людовика или нет, прошел слух, что его супруга послала ему на подмогу семьдесят кораблей со всеми необходимыми запасами. Если они дойдут, наш юный король вновь окажется в опасности. Если лее нам удастся остановить их в море, возможно, Людовик откажется от борьбы и уберется восвояси. – Он положил на плечо Николасу свою мясистую ладонь. – Ты не останешься без вознаграждения, обещаю тебе. Благородные люди, и я в том числе, помогут тебе получить выгодные заказы.

К счастью, де Берг убрал руку, не дожидаясь, пока Николас в раздражении сбросит ее, но все же тот не смог скрыть своего отвращения.

Черты де Берга напряглись от гнева.

– Сбор всех капитанов через час в большом зале. Ты тоже должен быть там. – Он развернулся на каблуках, шпорами царапая камень.

Николас смотрел ему вслед, сжимая и разжимая кулаки.

– Негодяй, – с тихой яростью процедил он сквозь зубы, потом обратил свой взор на «Пандору», подумывая о том, чтобы немедленно сняться с якоря и отплыть в направлении Бостона. Останавливало его только одно: этим он сразу поставит себя вне закона, превратится в пирата.

– Сэр? – К нему обращался Мартин Вудкок, его первый помощник, который слышал почти весь разговор. Высокий жилистый мужчина с мрачным лицом, он всем своим видом излучал спокойную уверенность.

– Слышал, что сказал его светлость? Мы должны подготовить «Пандору» к войне. – Николас искоса глянул на моряка. – Если хочешь покинуть корабль, уходи сейчас же и подальше. А то, если не найдется достаточно добровольцев, они начнут сгонять насильно всех подряд.

Мартин в раздумье водил языком по зубам.

– По словам лорда Хьюберта, в море вышли семьдесят судов.

– Они везут припасы для короля Людовика. Наверняка на судах есть и солдаты, к тому же такой большой караван не может идти без сопровождения боевых судов. – Рассуждая, Николас осознал, что в нем пробуждается любопытство, растет желание принять вызов. Интересно, как поведет себя «Пандора» в бою? Благодаря высокому надводному борту и деревянным сторожевым «фортам» на носу и корме, она имела огромное преимущество перед более грациозными, но мелкосидящими парусниками.

– Так, а Эсташ Монах? – задумчиво произнес Мартин.

– И что? – При упоминании имени, которое Николас слышал уже второй раз в течение пяти минут, у него в животе будто что-то опустилось. Эсташ Монах пользовался славой грозного морского разбойника. Он не почитал ни Бога, ни людей, но был талантливым моряком, знавшим море как свои пять пальцев. Одно время он служил королю Иоанну, за что получал солидное вознаграждение, но после громкой ссоры со своим прежним хозяином, с которым они обменялись резкими взаимными обвинениями, переметнулся во вражеский лагерь. Теперь он оказывал услуги Людовику, наводя страх на все корабли в Узком море, кроме французских.

В детстве Николас пару раз встречал Эсташа, – к счастью, на суше, где пират был менее опасен. Его отец был знаком с Эсташем, но сторонился его.

– Тот, кто продал свою душу, продаст кого угодно, – сурово говорил он Николасу. – Эсташ из той породы мерзавцев, которые улыбаются тебе в лицо, а в спину втыкают нож.

– Он будет сражаться на стороне французов? – В голосе Мартина слышался затаенный страх. Такова уж была репутация Эсташа, что простые моряки относили его успехи на счет дьявольской силы, а не удачи и большого опыта в морском деле, как это было в действительности.

– Бог его знает, – пожал плечами Николас в ответ на тревожный вопрос помощника. – Он меняет хозяев чаще, чем шлюха задирает свои юбки. А ты что предпочитаешь? Выйти в море или сесть в тюрьму с перспективой быть повешенным?

Мартин помрачнел:

– Да уж, выбор небогатый.

– Верно, – согласился Николас – Но ничего другого нет.

На рассвете следующего дня «Пандору» загрузили оружием. Настил надстроек на носу и корме обложили по периметру камнями разных размеров. Те, что поменьше, предназначались для метания из пращи, другие нужно было швырять двумя руками. Сухой трюм заполнили глиняными емкостями с известковым порошком и связками стрел для лучников, которые поднимались на корабль непрерывным потоком. Арсенал дополнили копьями, дреками и грудой круглых щитов старого образца – больших и маленьких.

Николас смотрел на свой торговый парусник, до отказа наполненный оружием и воинами. Его терзало дурное предчувствие, но он ничем не выдавал своего смятения. Мартин, с выражением гордости и тревоги на лице, перекрестился.

– Да поможет нам Бог, – сказал он, – ибо дьявол наверняка за французов.

Николас лишь крякнул в ответ. На собрании капитанов накануне вечером Хьюберт де Берг сообщил, что у него есть сведения, что силы французов возглавляет Эсташ Монах. При этом известии несколько капитанов сразу же отказались вывести свои суда в море, но де Берг пригрозил, что им отрубят головы, а их корабли будут конфискованы в пользу короны.

– Эсташа Монаха испугались?! – ревел он. Вены на его шее вздулись так, что казалось, будто она опутана синими червями. – А не подумали, что будет, если Людовик Французский получит подкрепление? Не подумали, сколько невинной крови будет пролито из-за вас?

Напористостью и громким голосом Хьюберт де Берг, хоть и не без труда, сломил сопротивление непокорных капитанов.

– Перед нами поставлена задача, – сказал Николас своему помощнику. – Как и ты, я предпочел бы не ввязываться в это дело, но, если мы хотим выбраться из передряги целыми и невредимыми, придется постараться. Если испугаемся «Дьявола» и обратимся в бегство, он нас уничтожит. – Он хлопнул Вудкока по костлявому плечу. – А если победим и де Берг наградит нас, как обещал, я куплю еще один корабль, и мне понадобится хороший капитан. Подумай об этом.

Мартин прокашлялся:

– Вам, сэр, незачем пытаться меня подкупить. Я готов выполнить свой долг.

– Это не подкуп, я знаю, что ты не подведешь. Дул южный ветер, когда они подняли свой единственный большой парус и покинули безопасную Дуврскую гавань. Под килем рябила синяя вода – более густое отражение ясных небесных просторов, по которым гулял ветер. Флотилия Хьюберта де Берга – шестнадцать больших кораблей – коги и нефы, [13]все до единого во всеоружии, – и двадцать судов поменьше, не столь мощных, с матросами и воинами – вырвалась в открытое море, словно табун резвых скакунов, под развевающимися флагами на мачтах и надстройках. Тридцать шесть кораблей неслись навстречу каравану из семидесяти судов, груженных провиантом и оружием, и сопровождающим их десяти боевым кораблям, призванным крушить и топить любого, кто посмеет покуситься на их подопечных или бросить вызов им самим.

Французов англичане обнаружили с северной стороны от полуострова, на котором располагался Кент. Стройными рядами они направлялись к устью Темзы.

Щурясь на ветру, Николас стал считать вражеские парусники. Их оказалось ровно столько, сколько указывалось в донесении разведки. Николас почувствовал, как застучало в груди сердце, словно барабан, а ладони увлажнились, когда он проверил, хорошо ли закреплен меч на поясе.

Французы тоже заметили английские корабли. Издалека до Николаса донесся их издевательский смех. Горстка парусников, идущих против ветра, не вызвала у них больших опасений, ведь ими командовал сам Эсташ Монах, да к тому же англичан били в Узком море все кому не лень. Готовясь к бою, они стали убирать паруса, но спокойно, без суеты.

Улюлюканье и язвительные насмешки зазвучали громче, когда Хьюберт де Берг распорядился увести флагманский корабль с линии прямого столкновения с противником. Было видно, как на ближайшем из французских судов скачут матросы и показывают непристойные жесты.

– Ничего, сейчас посмотрим, кто кого, – тихо сказал Николас. Что-то шевельнулось у него в животе, – скорее от нетерпения броситься в бой, а не от тошноты. – Мартин, разворачивай судно.

– Слушаюсь, сэр. – Мартин сложил ладони рупором и принялся выкрикивать приказания.

– Стрелы и известь наготове, господин Сораль? – обратился Николас к командиру воинов, занимавших позиции на возвышениях возле двух надстроек «Пандоры».

Сораль поправил ремешок шлема и указательным пальцем провел под носом. По его щекам струились розовые ручейки пота.

– Да, наготове. Только я не понимаю, почему вы спрашиваете. Ведь мы идем в противоположном направлении.

– Вовсе нет. – Не успел Николас ответить, как «Пандора» дернулась и начала делать поворот через фордевинд, вздымая пенящийся фонтан брызг. Ее парус наполнился ветром, и она вдруг понеслась к французским кораблям, словно взбесившаяся лошадь.

– Видишь, мы поймали их ветер. – Николас злобно ухмыльнулся – Теперь у них нет места для маневра.

Сораль поспешил прочь, на ходу выкрикивая команды. Николас стоял на носу «Пандоры», прикрывая ладонью глаза. Сильный ветер рвал на нем одежду и норовил свалить его с ног, и ему, чтобы не упасть, пришлось ухватиться за трос.

Впереди корабль под командованием Филиппа д'Альбини поравнялся с первым французским судном и начал атаку. В воздухе засвистел рой стрел, врезающихся в дерево, разрывающих парусину и плоть. Улюлюканье сменили панические крики и душераздирающие вопли. После двух последующих залпов, нанесших еще больший урон, французы подняли паруса и попытались спастись бегством.

Навстречу англичанам, с шипением разрезая носом пенящиеся волны, стремительно понесся огромный неф, над рулем которого на деревянной платформе развевалось знамя с геральдической лилией. С клыков головы дракона на его носу стекали жемчужные капли воды. Приблизившись вплотную к менее мощному, чем он сам, судну Ричарда Фицджона, шедшему перед «Пандорой», французский корабль накренился к нему, и его воины обрушили на англичан град стрел.

– Боже, да он же идет на таран! – Остановившись возле мачты, Николас в ужасе смотрел на разворачивающийся перед ним бой. Французская стрела пронзила плечо одному из английских воинов. Тот сдавленно вскрикнул. – Держать курс! – закричал Николас.

Французский корабль врезался в маленький неф. Затрещало дерево, между двумя судами море вздыбилось белыми языками. С парусника на парусник полетели абордажные крюки, в летней синеве засверкала сталь мечей. Начался рукопашный бой. Ветер разносил победоносные кличи за короля Генриха и за Людовика вперемешку с нечеловеческими воплями. Бежать было некуда. Убивай – или убьют тебя либо утонешь в море.

«Пандора» быстро перерезала путь французскому судну, и люди капитана Сораля принялись обстреливать врага камнями и известью. Глиняные горшки разбивались о пояс наружной обшивки и верхнюю палубу, окутывая французских матросов и воинов едким облаком белой пыли. Ослепленные, задыхающиеся, они не могли ни защищаться, ни бежать. Готовясь к бою, паруса они забрали на гитовы, а тяжелый груз – лошади и разобранная на части огромная камнеметательная машина в проеме открытого трюма – лишал корабль маневренности.

Вскоре французский флагман оказался в окружении четырех английских судов, прицепившихся к нему дреками. Наглотавшиеся извести люди Эсташа были не в силах оборонять свой корабль.

Николас перепрыгнул через туго натянутый трос дрека на французский корабль. Зажатый со всех сторон, неф кренился и плясал на воде. Николас обнажил свой меч, но бросился с ним не в атаку, а стал рубить такелаж, которым крепился большой парус. Мартин Вудкок кинулся к нему на помощь, орудуя абордажным топором. Вдвоем они подкосили все несущие фалы и, отскочив в сторону, обменялись довольными улыбками. С грохотом, напоминающим чудовищный раскат грома, парус рухнул вниз огромным удушающим покрывалом, похоронив под собой все, что находилось на палубе.

После этого бой шел недолго. Французы сдались, флаг с лилией под громкий хохот англичан сорвали с кормы, разодрали и растоптали. Видя, что флагманский корабль захвачен, остальные суда французской флотилии пустились в беспорядочное бегство. Многих из них ликующие англичане взяли в плен.

От известковой пыли у Николаса слезились глаза. Стараясь не тереть их, часто моргая, он уже собрался было вновь перебраться на «Пандору», но еще один чей-то победоносный крик заставил его обернуться. Из трюма вышли капитан Сораль и владелец четвертого английского корабля Стивен Трейб. Они вели коренастого моряка могучего телосложения с загорелой лысой головой, обрамленной сзади у основания черепа белесыми волосами. Лицо его покрывали оспины и шрамы, выпуклые голубые глаза слезились.

– Вот он! – громогласно объявил Стивен Трейб, кривя губы в язвительной усмешке. – Величайший мореход и пират северных морей и величайшее дерьмо на свете. Смотрите внимательно, все смотрите. Перед вами Эсташ Монах собственной персоной. Теперь он не такой страшный, верно?

Стоя между двумя людьми, крепко державшими его под руки, Эсташ передернул плечами и окинул презрительным взглядом столпившихся вокруг англичан.

– Плевать мне на твое мнение, – надменно фыркнул он. – Ибо если я дерьмо, то каждый из вас стоит не больше горшка с мочой прокаженного. Не будь мой корабль перегружен, я бы даже связанный разделался с вами. – Повернув голову, он плюнул в лицо Трейбу. – А ты, Трейб, и сам пират, вонючая рыбешка, питающаяся объедками.

Трейб покраснел до корней волос, потом побледнел. Рывком выдернув Эсташа из тисков Сораля, он повалил пленника на колени и обнажил свой меч.

– Выбирай, – глухо произнес он. – Где тебе отрубить голову – на бревне требюше [14]или на поручне? Ну, чертов изменник?

– Фантазия у тебя просто куриная, как и мозги, – саркастически заметил Эсташ. – А что скажет Хьюберт де Берг, когда узнает, что ты убил меня, отказавшись от выкупа в десять тысяч марок и от обещания присягнуть на верность королю Генриху?

Воцарилось гробовое молчание. Все знали, что Эсташ изменник и для него присягнуть на верность новому господину – все равно что пересесть за другой стол в огромной, переполненной трапезной, и все же люди не верили своим ушам. Да и названная сумма в десять тысяч марок тоже повергла их в шок.

Трейб фыркнул:

– Хьюберт де Берг одобрит мое решение. – И прежде чем кто-либо успел остановить его, он взмахнул мечом и одним точным движением опустил его на шею пленника. Голова и тело одновременно рухнули на палубу. Матросы в ужасе отскочили, уклоняясь от летящих в разные стороны брызг крови. Николас почувствовал, как; к горлу подступила тошнота, и сглотнул слюну. Ему не раз приходилось участвовать в жестоких сражениях, не раз случалось убивать, спасая собственную жизнь, но он знал, что, в отличие от некоторых, никогда не привыкнет к виду смерти, никогда не разовьет в себе склонность к убийству. По окончании боя он обычно испытывал ликование от того, что перехитрил противника, вышел целым и невредимым из схватки, но сама резня его не вдохновляла.

Трейб поднял обезглавленное тело Эсташа и, не обращая внимания на хлещущую кровь, швырнул его за борт. Оно плюхнулась в воду и вскоре исчезло под зеленой волной. Одобрительно крякнув, Трейб развернулся, взял копье у одного из солдат, насадил на железный наконечник голову Эсташа с застывшей на лине отвратительной ухмылкой и водрузил ее на носу корабля. Стекавшие с нее капли крови разбрызгивал морской ветер.

Испытывая отвращение, Николас поспешил вернуться на «Пандору».

Глава 15

По случаю победы англичан в Дувре устроили грандиозное празднество. Большинству крупных французских кораблей удалось целыми и невредимыми уйти от погони в Кале, но многие суда поменьше были захвачены вместе с грузом. В результате Людовик лишился подкрепления и вынужден был расстаться с надеждами на завоевание Англии.

Кроме лошадей и стенобитного орудия, Эсташ вез на своем паруснике несколько сундуков денег и рулоны шелка, предназначенные для нужд королевского двора. Хьюберт де Берг распределил трофеи между участниками сражения. Николасу достались мешочек византинов [15]и отрез огненного шелка. Половину денег он раздал экипажу, а шелк решил продать в Бостоне. Ткань была роскошная, но он не хотел оставлять ее у себя: слишком мрачные раздумья она навевала.

Голову Эсташа Монаха выставили на всеобщее обозрение на стене дуврского замка. Николасу казалось, что поглазеть на страшный символ жестокости и поглумиться над ним пришло все население города. Эсташа в городе ненавидели. Он погубил немало английских судов и многих моряков, большинство из которых были уроженцами Дувра. Атмосфера в порту царила праздничная, таверны были битком набиты ликующим народом.

Как капитан одного из судов, пленивших Эсташа, Николас присутствовал на чествовании в замке, где участников торжества усердно потчевали вином и медом. Он пил и пил, пока не почувствовал, что голова идет кругом. Он силился вычеркнуть из памяти эпизод казни, пытался забыть, как Стивен Трейб отсек Эсташу голову и насадил ее на копье; но это никак не удавалось, так как в честь Трейба, объявленного героем дня, постоянно поднимали тосты.

Устав от пирушки, Николас извинился и, нетвердым шагом покинув зал, пошел искать уборную, чтобы облегчиться. Несколько общественных уборных, встроенных в толстую стену, находились на втором этаже. Сырой каменный сток усиливал тяжелый запах мочи и испражнений. Затаив дыхание, Николас как мог быстро справил нужду и поспешил прочь. Но не направился в зал – его уже тошнило от пиршества, – а стал бродить по лабиринтам замка, исследуя укромные уголки и лестницы, сквозь бойницы вглядываясь в темноту, откуда слышался рокот моря.

В конце концов, на нижнем этаже он набрел на часовню. Это была не величавая королевская часовня, а маленькая, скромная молельня, предназначенная для воинов гарнизона. Николас замешкался у входа. В светильниках мерцали свечи, мягкий золотистый полумрак манил его. Утром, перед выходом в море, священник отпустил ему грехи, но он чувствовал, что еще не закончил свой разговор с Богом. Он должен был поблагодарить его за то, что выжил, должен был помолиться за души тех, кто погиб.

Ступив в темноту, он перекрестился, рукой, утратившей твердость от вина, зажег свечу и опустился на колени перед алтарем. Подняв голову, Николас обнаружил, что он в часовне не один. Рядом, преклонив колена, молилась какая-то женщина. Она обернулась к нему. Он увидел бледный овал лица и медный блеск косы, выглядывающей из-под нижнего края платка. На щеках женщины сверкали слезинки. Она судорожно вздохнула, пытаясь справиться с рыданиями. Ее черты показались ему знакомыми, но, возможно, он и обознался.

– Прости, что помешал, – произнес он заплетающимся языком.

Она качнула головой:

– Ты не помешал. Я уже ухожу. – Она выпрямилась, поднявшись с колен плавным телодвижением. Ему сразу бросились в глаза ее рост, изгибы пышной фигуры.

– Надеюсь, не из-за меня.

– Нет. Я уже помолилась. – Тыльной стороной ладони она отерла лицо и посмотрела на него. И тогда Николас вспомнил. Эта статная женщина была любовницей Эдвина Легрена. Корабль Эдвина, «Сен-Жером», тоже принимал участие в сражении, но Николас не помнил, чтобы видел его маленького тучного хозяина на пиру в замке.

– Эдвин умер, – объяснила она, словно прочитав его мысли, и шмыгнула носом в льняной платок, который вытащила из рукава.

– Умер? – Николас наморщил лоб. Насколько он знал, была только одна серьезная схватка – та, в которой участвовал он. Остальные французские корабли бежали, словно птенцы, которым насыпали под хвост соли. – Как это случилось?

– В море его хватил удар, когда он повел свое судно в атаку. – Она опять шмыгнула носом. – Его матросы говорят, что он вдруг рухнул на палубу как подкошенный.

– Мне очень жаль. Я видел его вчера перед сражением. Он выглядел крепким и здоровым.

– Да, он был здоров. – Ее глаза вновь наполнились слезами, губы задрожали в улыбке, – Более чем обычно.

Николас не знал, что сказать, и просто смотрел на нее задумчивым и сочувственным взглядом.

– Его отвезут домой, к жене, – сдавленным голосом продолжала она. – Люди считают, что я жила с ним, потому что он богат, но дело было не только в деньгах.

– Я в том не сомневаюсь, – смущенно пробормотал Николас.

– Разумеется, трудно поверить, что у шлюхи может быть сердце, – презрительно бросила она, догадавшись, о чем он подумал. – Что ж, наверно, ты прав, и свое сердце мне тоже следует упрятать поглубже, чтоб больше никто не смог докопаться до него и причинить ему боль. В конце концов, надо же зарабатывать на жизнь.

Зашуршав юбками, она обдала его мускусным запахом своих духов и поспешила из часовни. Николас вскочил на ноги и пошел следом. Нагнав женщину, он неловко схватил ее за руку и повернул к себе лицом.

– Мне трудно подобрать нужные слова, тем более что после двух кварт гасконского вина я еле ворочаю языком, – с сожалением сказал он. – Отношения твои с Эдвином Легреном – это твое личное дело. Я тебе не судья. Мне очень жаль, что он умер, и я вижу, что ты искренне горюешь о нем.

Ярость в ней утихла, она обмякла всем телом, лицо ее сморщилось.

– Извини, вспылила. – Она качнулась, и он крепче стиснул ее руку, опасаясь, как бы она не упала в обморок, и одновременно надеясь, что этого не случится, ибо сам он едва держался на ногах.

Мимо протопала компания бражников, искавших уборную. Походя они подбодрили Николаса похабными выкриками, а его спутница получила от них несколько выгодных предложений.

– Видишь, – сказала она, устало взмахнув рукой, – желающих хоть пруд пруди.

Николас сдвинул брови. Мысль о том, что эти бражники могут использовать ее, возмутила его, но он сознавал, что и сам сейчас пьян. Он туго соображал, мысли путались.

– Тебе нужен надежный ночлег?

Она глянула на него:

– Ты что-то предлагаешь?

– Только место для ночлега, – быстро ответил он, – ничего более… – И добавил: – Я серьезно. Никаких обязательств.

Кусая нижнюю губу, она пристально смотрела на него и раздумывала над его словами. Хоть вино и притупило рефлексы его организма, все же он невольно начинал реагировать на ее близость. Ощутив жар в паху, он поменял положение, перенося тяжесть ее тела на свое бедро, ибо не хотел, чтобы она подумала, будто он говорит одно, а подразумевает другое.

– Никаких обязательств, – повторила она, чуть прищурившись, потом хмыкнула и решительно выпрямилась. – Так куда мы идем?

К тому времени, когда они добрались до «Пандоры», Николас уже был весь во власти вина. Поднимаясь по сходням на корабль, он думал только о том, как бы не свалиться в воду. На палубе он показал в сторону деревянной надстройки над кормовым рулем, предлагая своей спутнице переночевать там.

– Одеяла в трюме, – сказал он, старательно выговаривая слова, и неопределенно махнул рукой куда-то в глубь корабля.

– Разберусь, – улыбнулась она.

Он кивнул и направился к другой надстройке, на носу корабля, но потом вдруг остановился и обернулся, едва не потеряв равновесие.

– Я ведь так и не знаю, как тебя зовут.

Она улыбнулась шире, отчего в уголках ее чувственных губ появились ямочки.

– Магдалена. Хотя я сомневаюсь, что ты вспомнишь это утром.

– Магдалена, – повторил Николас заплетающимся языком, потом еще раз произнес по слогам: – Маг-да-лена.

Спал он неспокойно. Ночью его посетило потрясающее эротическое видение. Сильные пальцы ласкали его тело, гладили бока и живот, массировали бедра, заставляя его со стонами извиваться. Пальцы сменило нечто обволакивающее и эластичное. Оно засасывало и сжимало его плоть, не оставляя в нем ничего, кроме неистовой чувственности. Чужие руки взяли его ладони и поднесли их к большим упругим грудям с твердыми, как бутоны, сосками, застывшими на ночном ветру. Их кожа была как прохладный шелк.

– Бог мой! – охнул он и открыл глаза. Чьи-то пальцы накрыли его губы.

– Лежи спокойно, – прошептала Магдалена. – Это мой подарок.

– Я не…

– Хотел, – перебила она его, плавно поднимаясь и опускаясь на нем, даря ему нестерпимое наслаждение, от которого он выгнулся, будто тугой лук, а потом лопнул, стремительно погружаясь в экстаз и забытье.

Пробудился он утром с раскалывающейся головой и пересохшим ртом. Это было обычное состояние похмелья, наступающее от злоупотребления гасконским вином, которого он выпил на кварту больше, чем следовало. Он осторожно сел, жмурясь на солнце, стоявшем уже высоко над горизонтом. Сидевшая на мачте «Пандоры» серебристая чайка сверлила его холодным взглядом. Кажется, он что-то должен вспомнить, подумал Николас, со стоном потирая ноющий лоб.

Потом он увидел на палубе женщину. С чашей в руке она шла к нему. Она была уже одета, ее голову покрывал аккуратно заколотый платок.

– Обычная вода, – сказала она, – но, говорят, это отличное лекарство от похмелья.

Пробормотав слова благодарности, он взял у нее чашу.

– Ну, – с едва заметной улыбкой на губах промолвила она, – помнишь, как меня зовут?

Он с жадностью сделал несколько глотков, утоляя жажду, и взглянул на нее поверх чаши. Сама того не ведая, она дала ему подсказку, и ответ в его голове всплыл сам собой.

– Магдалена, – с иронией в голосе отозвался он. – Надо признать, для меня это подвиг, ибо я не уверен, что помню даже свое собственное имя.

Она добродушно рассмеялась:

– Ты вчера хорошо набрался.

Он кивнул и допил воду.

– Это точно, судя по тому, как гудит голова. – Он прищурился от яркого света. – Правда, кажется, твое имя – не единственное, что отложилось в моей памяти за минувшую ночь, – медленно проговорил он. – Ты приходила ко мне ночью. Это сон или было на самом деле?

Стыдливый румянец залил ее шею и лицо.

– Думай как хочешь.

Николас уткнулся носом в пустую чашу, рассматривая мокрые разводы на глазурованной внутренней поверхности. Из-за похмелья он туго соображал. Эдвин умер, думал он, и теперь ей нужен новый опекун. Он вполне мог бы подойти на эту роль. Минувшей ночью он убедился в этом.

Подняв голову, он увидел, что она смотрит на него.

– Надеюсь, это был не сон, – осторожно сказал Николас. – Помнится, ты говорила что-то про подарок, поэтому я не стану оскорблять тебя, предлагая деньги.

– Это правильно. А то бы пришлось швырнуть их тебе в лицо.

Он не нашелся, что еще сказать, не знал, как отвергнуть ее так, чтобы это не прозвучало как прямой отказ или грубость.

– Я рад, что ты осталась, – наконец произнес он, – и с удовольствием встретился бы с тобой еще раз, но я – не Эдвин и не намерен предлагать тебе соглашение на тех же условиях, что и он.

Она подбоченилась:

– А разве я просила?

– Лучше сразу внести ясность.

– Ты хочешь меня, но я тебе не нужна. Что ж, ладно. – Она отвернулась.

– О, ради бога, Магдалена. – Он повысил голос, отчего в голове застучало еще сильнее.

Она глянула на него через плечо. Он ожидал прочесть обиду и раздражение в ее лице, но увидел на ее губах ироничную усмешку. Она кокетливо повела плечом:

– Зачем же кричать? Я ведь сказала: ладно. Меня это устраивает. Спасибо за ночлег. Если понадоблюсь – по любому поводу, – она выгнула тонкую бровь, – найдешь меня в «Красном кабане»… но в следующий раз это уже будет не подарок.

С этими словами она пошла прочь. Николас хотел было кинуться за ней, но сдержал свой порыв. Магдалена права, решил он. Он хочет ее, но она ему не нужна. Таким образом, он сохраняет свободу, не связывая обязательствами ни себя, ни ее.

Заслышав стук шагов по палубе, он поднял голову и увидел направляющегося к нему Стивена Трейба.

– Только что столкнулся с твоей гостьей, – с улыбкой сказал Трейб, махнув рукой в сторону сходней. Несмотря на то, что накануне он тоже выпил немало, взгляд у него был на удивление ясный. – Теперь понятно, почему ты так рано покинул пиршество. Я бы тоже ушел.

Николас с осторожностью поднялся на ноги. В затылке неприятно закололо.

– Чем могу служить, господин Трейб?

Моряк обнажил зубы в пиратской ухмылке:

– Пока ничем. Я шел на свой корабль и по пути поднялся сюда. Просто хотел поблагодарить тебя за участие в пленении Эсташа.

Николас отвел взгляд, оправляя на себе рубаху.

– Не стоит благодарности, – сухо отозвался он и, не сдержав накопившееся в нем возмущение, добавил: – Если б я знал, что ты казнишь его без суда, я бы не стал бросать свои дреки.

– Он получил по заслугам, – возразил Трейб. – Суд был быстрый, жестокий и справедливый. – Испытующе глядя на Николаса, он втянул в легкие воздух, будто собираясь сказать что-то еще, но передумал и зашагал прочь, бросив на ходу: – Теперь все владельцы английских судов будут спать спокойней. Его следовало покарать, и я рад, что сделал это.

Когда шаги Трейба стихли, Николас судорожно вздохнул. Он не видел разницы между Эсташем Монахом и Стивеном Трейбом. Оба были беспринципными пиратами, попирающими всякие законы нравственности. Король умер, да здравствует король.

Помощь, в которой нуждалась Мириэл после первой брачной ночи, пришла с неожиданной стороны.

Прислонив свою палку к стене, Элис Айн сидела на лавке возле мастерской и грела на теплом утреннем солнце свои старые кости. Мириэл принесла ей вина и из вежливости поинтересовалась, как старушка обустроилась в монастыре.

– Уж больно там тихо, – раздраженно отозвалась Элис. – И слишком много монахов.

Мириэл спокойно отреагировала на ее вспышку. Если б Элис не ворчала, она сочла бы, что старушка серьезно больна. Интересно, уныло думала она, долго продлится ее нынешний визит?

– А как ты, моя девочка? Довольна своим замужеством?

– Вполне, – осторожно отвечала Мириэл.

Элис грубовато хмыкнула и влила в себя вино с быстротой и сноровкой бывалого воина. От щуплой старушки благородного происхождения такого трудно было ожидать.

– Подожди, вот пойдут дети, один за подол держится, другой – в пузе, – тогда по-другому запоешь.

Мириэл едва сдержалась, чтобы не отвесить оплеуху своей мучительнице. Проницательная ведьма, как всегда, била в самую точку. Мириэл допила свое вино, но продолжала стоять, надеясь, что Элис поймет намек и удалится.

Но старушка и не думала уходить.

– Я знаю, что это такое, моя девочка. Врагу не пожелаю. – Она демонстративно посмотрела на кувшин и, когда Мириэл не отреагировала на ее немую просьбу, встала и сама наполнила свою чашу.

– Откуда вам знать? – спросила Мириэл. – У вас же нет детей.

Элис провела языком по зубам:

– Теперь нет, но я рожала, когда была так же молода, как ты. Четверых выносила, одного за другим, года не проходило. Еле выжила. – Она проковыляла назад к лавке и осторожно опустилась на нее. В увлажнившихся глазах сквозило ожесточение. – И, опережая твой вопрос, сразу отвечу: все до единого умерли. Один во время родов, двое от сыпного тифа, еще один от занозы, вызвавшей нагноение.

– Мне очень жаль. – Мириэл вдруг почувствовала себя ничтожной и мелочной. Как она могла быть так резка с Элис?

– А чего жалеть-то? Это мое горе, не твое. – Она осушила вторую чашу вина, и ее землистая кожа начала розоветь. – С утратой детей смириться невозможно, – продолжала пожилая женщина. – Ты рожаешь их в муках, и когда они подрастают, боль становится только сильнее. Будто тебе в сердце вонзили нож. И когда смерть настигает их не ко времени, нож в сердце остается навечно. Оно истекает кровью. – В ее голосе слышались горечь и жгучий гнев.

У Мириэл сдавило горло. Она готова была обнять Элис за хрупкие плечи, но знала, что та ее оттолкнет.

– Не смей меня жалеть, – вспылила Элис– Я и раньше жалость не терпела, и сейчас не стану.

– Я вас не жалею, – солгала Мириэл с сипотой в голосе. – Я… мне просто не хотелось бы, чтобы подобное случилось со мной.

– Случится, никуда не денешься, – безжалостно сказала Элис– Поди уже беременна.

Зная, что такое невозможно, Мириэл тем не менее в панике прижала ладонь к своему плоскому животу.

– Нет, – ответила она. – Я точно знаю. У меня месячные начались два дня назад.

– Ну, может, раз или два пронесет, но все равно не отвертишься… если только ты не бесплодна или знаешь, как оградить свое чрево от семени мужа.

Мириэл пристально посмотрела на Элис.

– А вы знаете такой способ? – с надеждой спросила она. Ее не прельщала идея искать совета у городских шлюх или у какой-нибудь опытной женщины сомнительной репутации, а к таким, как Эва Брайдлсмит, она и подавно не посмеет обратиться.

В глазах Элис вспыхнули тусклые насмешливые огоньки.

– Знаю несколько способов. Выносив и похоронив четверых, я, в конце концов, решила, что игра не стоит свеч. – Она протянула Мириэл свою чашу. – Ну-ка, налей мне, девонька. Я еще не ухожу, да и ты, я вижу, уже не очень-то горишь желанием избавиться от меня.

Глава 16

Осень 1218 года

В Линкольне Аннет Фуллер помешивала кипящее на тихом огне рагу из баранины; попробовав кусочек, она добавила еще вина из стоявшего рядом кувшина. Найджел обхаживал выгодного покупателя, который, возможно, будет обедать у них, а этим своим блюдом она особенно гордилась. И по праву. Внешне оно выглядело как обычное тушеное мясо, но вкус имело потрясающий. Таким блюдом не стыдно попотчевать и короля… или богатого итальянского торговца, прибывшего в Англию для закупок саржи и камвольной ткани.

Флорентийский торговец Гвидо обычно посылал своих посредников, но в этом году он приехал лично. Он направлялся в Ноттингем на большую осеннюю ярмарку, а по пути наведывался и в другие города.

Аннет оставила рагу томиться на огне, а сама принялась наводить чистоту в комнате, хотя в том не было необходимости. В помещении царил безупречный порядок: на полу – ни одной выбившейся соломинки, очаг вычищен, столовое белье кипенно-белое, аж блестит. Пряный аромат рагу не перебивает нежного благоухания сухих лепестков роз.

Когда Аннет нервничала, домашним хозяйством она занималась с особым усердием. Заказ господина Гвидо им был нужен как воздух. В последнее время их дела заметно пошатнулись. Со смертью ее отца многие его клиенты стали покупать сукно у других производителей, а после побега Мириэл из монастыря Святой Екатерины и последовавшего скандала они лишились и поставок первосортного руна, которому Найджел пока не мог найти достойную замену. Проклятая девчонка. Почему она не захотела быть послушной дочерью? «Вся в тебя», – подсказал ей внутренний голос, и Аннет с еще большим старанием принялась полировать крышку сундука.

– Да, вся в меня, – с горечью повторила она вслух. Интересно, как бы сложилась ее судьба, если б она убежала из дома с тем менестрелем? Наверно, погибла бы где-нибудь в канаве от голода и холода. Но чем такая участь хуже той жизни, которую она ведет теперь? Мириэл воспользовалась выпавшим ей шансом и сбежала с солдатом, которого полюбила. Аннет вдруг с ясностью осознала, что злится на дочь из зависти. И это была полная, беспросветная глупость.

Со слезами досады на глазах Аннет вернулась к котелку с мясом. Громыхнула дверь, и она, виновато вздрогнув, резко повернулась, встречая мужа. Он пришел один. Его лицо было темнее тучи.

– А где господин Гвидо? – спросила она. – Разве он не придет на обед?

Широким шагом Найджел прошествовал в комнату.

– Нет, – процедил он сквозь зубы. – Говорит, что хотел бы повидать других суконщиков.

У Аннет внутри все опустилось.

– Он пообещал, что купит нашу ткань?

– А ты как думаешь? – прорычал Найджел. – Этот скользкий негодяй вел себя слишком уклончиво. Сказал, что не может принять решения, пока не посмотрит другие мастерские, но это значит, что меня послали к черту. Будь у нас хоть какой-то шанс, он сейчас был бы со мной.

Аннет судорожно сглотнула. Она знала, что Найджел возлагал большие надежды на сделку с Гвидо.

Он прошел мимо нее, походя пнув котелок. Аннет отскочила, уклоняясь от обжигающих брызг выплеснувшегося бараньего рагу.

– Но почему? Ведь прежде он всегда покупал сукно у нас.

– Не он, – рявкнул Найджел, – а его посредник. – Дойдя до стены, он развернулся и зашагал обратно. – Видела бы ты его самого. Лезет в каждый угол, рассматривает немытую шерсть, пересчитывает каждую ниточку на ткани через какое-то круглое стекло. – Он плюнул в солому.

Аннет поморщилась.

– Но ведь твое сукно – самое лучшее в Линкольне. Он посмотрит другие мастерские и вернется к нам.

Найджел крякнул и впился зубами в ноготь большого пальца.

– Он и в Ноттингем хочет съездить, на ярмарку.

– Ну и что? Там у тебя тоже нет конкурентов.

– Теперь есть. Вот, взгляни. – Он вытащил из кармана квадратный лоскут шерсти и швырнул его жене. – Один из наших погонщиков купил эль [16]этой ткани на берегу Лина. Как наше лучшее сукно.

Аннет смотрела на красную материю в своих руках. Эта ткань была гораздо лучше той, что производили они. Переплетение более тонкой работы, сама шерсть более высокого качества. Такое сукно ткали в их мастерских при жизни ее отца, но она не посмела сказать это Найджелу.

– Тогда предложи ему цену, от которой он не сможет отказаться.

– Нет, – вспылил Найджел. – Я не позволю загонять себя в угол.

Зато готов сам себя туда загнать. Аннет мысленно вздохнула, внезапно почувствовав себя неимоверно усталой.

– И как ты поступишь?

– Что-нибудь придумаю. – Он пожал плечами. Ее отец принял бы решение сразу и, не откладывая, начал бы претворять его в жизнь. Но Найджел – не ее отец, и хватка у него не та.

– Положить тебе рагу?

Он мотнул головой и, выхватив у нее из рук лоскут шерсти, зашагал к выходу.

– У меня нет аппетита.

Она вздрогнула и закрыла глаза, когда он хлопнул дверью. Уже не в первый раз Аннет пожалела о том, что не отправилась вместо Мириэл в монастырь Святой Екатерины. Так было бы лучше для всех. Она убрала котелок с огня и сняла с колышка на стене свой плащ. Обычно она посылала на рынок кого-то из слуг, но комната была отравлена гневом Найджела и ее собственным страхом. Ей не хватало воздуха. Наказав одной из женщин следить за огнем в очаге, она взяла ивовую корзину и вышла из дому.

На рынке толпился народ. Аннет бродила меж лавок, словно привидение. Она понятия не имела, что из еды ей нужно купить, поскольку, отправляясь на рынок, не проверила запасы. Ей не терпелось поскорее покинуть дом.

Знакомые приветствовали ее, и она отвечала им улыбкой, находя для каждого нужные слова, но взгляд ее был обращен внутрь себя, в сознании властвовала пустота. Ей не хотелось думать, потому что раздумья непременно заставили бы ее понять, что она в безвыходном положении, и это вселило бы в нее панику. Пока она играла роль расторопной домохозяйки из почтенной семьи и верила в собственное благополучие, на душе у нее было спокойно и уютно. Но вот ее вера поколебалась, грозя и вовсе исчезнуть, и она была в смятении.

Шафран, нужно пополнить запасы шафрана. Аннет остановилась у прилавка торговца пряностями, чтобы купить горсть темно-желтых нитей, а заодно и корицу, которую она использовала, когда варила садовые груши. Торговаться не хотелось, но она пересилила себя. Свою роль нужно играть до конца, и к тому же, если Гвидо не станет заключать с ними сделку, им придется жить более экономно.

На дороге за ее спиной, поднимавшейся к замку и собору, забили барабаны и загудели волынки.

– Это к шерифу приехали бродячие актеры, – с усмешкой заметил торговец, подбоченившись.

Аннет медленно обернулась, и ее рука, укладывавшая в корзину шафран с корицей, задрожала. По дороге шли, приплясывая, бродячие актеры в ярких костюмах кричащих цветов – красного, желтого, синего. Четверо мужчин, четыре женщины и двое детей. Одна из женщин жонглировала булавами, другая крутила разноцветные ленты на палочке, один из ребят, стуча в барабан, вытанцовывал вокруг нее. Аннет смотрела во все глаза, и ее с таким трудом выстроенный мир рассыпался на части. Мужчина, возглавлявший шествие, двигался по-кошачьи непринужденной, грациозной поступью. Он был высокий и стройный. Его лоснящиеся янтарно-белокурые волосы заметно поредели, на загорелом лице пролегли будто прорисованные писчим пером глубокие морщины, но Аннет знала, что, если он глянет в ее сторону, она вновь почувствует себя четырнадцатилетней девчонкой.

– Госпожа Фуллер?

Она не слышала оклика торговца пряностями, не слышала прозвучавшего следом его испуганного крика, когда он попытался схватить ее, но не успел. Ступая на дорогу, прямо под колеса с грохотом катящей на нее телеги, она не видела ничего, кроме мужчины с солнечным сиянием в глазах и своих собственных пляшущих ног.

* * *

Мириэл наливала вино итальянскому торговцу и краем глаза наблюдала за ним. Гвидо прибыл в Ноттингем, чтобы продать красный шелк, выкрашенный в мастерских Флоренции, и купить английские ткани – саржу, камвольную материю и серж.

Мириэл провела итальянца по своим ткацким мастерским на берегу Лина, с гордостью – на то она имела все основания – демонстрируя ему первые тюки их сукна линкольнского плетения, изготовленного из руна самого высокого качества и выкрашенного в теплый зеленый и густой серовато-красный цвета.

– Мне очень трудно устоять перед вами, госпожа Вулмэн, – сказал Гвидо, принимая от Мириэл чашу с вином. Его черные глаза сардонически блеснули, но, перехватив сердитый взгляд Герберта, он быстро принял Серьезный вид. – Вы изготовили на продажу превосходное сукно. Оно ничем не хуже того, что я мог бы купить в самом Линкольне. Правда, последнее время качество материи, которую предлагает мой тамошний поставщик, несколько не удовлетворяет моим требованиям, а вы и цену просите вполне доступную.

– Тогда что же вас удерживает? Эсташа Монаха нет в живых, так что морских разбойников можно не опасаться. – Голос у Мириэл чуть срывался, но это было вызвано не тем, что с ней флиртовали. Она привыкла к подобным заигрываниям со стороны заказчиков-мужчин. Взволновало ее другое: главным производителем знаменитого линкольнского сукна красного и зеленого тонов был дом Эдварда Уивера, который ныне возглавлял ее отчим – неумелый или, во всяком случае, весьма посредственный хозяин.

Гвидо выразительно пожал плечами:

– Я – деловой человек и должен все как следует взвесить, прежде чем принять решение.

Мириэл кивнула, поджав губы:

– Разумеется, вы должны заботиться о собственной выгоде, но я тоже пекусь о своих интересах. К полудню завтрашнего дня мне нужно знать, намерены вы купить мою ткань или нет, ибо у меня стоят в очереди другие заказчики.

Она подала Герберту чашу с вином и, коснувшись плеча мужа, одарила его чарующей успокаивающей улыбкой. По существу она вела себя с ним так же, как с дедушкой. Восхищала его своей энергичностью и молодостью, развлекала остроумием, терпеливо выслушивала его пустую болтовню, врачевала его больные ноги в горячей соленой воде, позволяла ему с гордостью щеголять собой.

Постельные обязанности, в которых она не была искусна, удовольствия ей не доставляли, но кое-какие хитрости она знала. Элис Лин, подобрев после третьей чаши вина, в красноречивых выражениях поведала ей некоторые секреты супружеской жизни. В результате Мириэл теперь удавалось держать Герберта в постели если уж не на расстоянии вытянутой руки, то хотя бы не подпускать его к себе ближе, чем на длину ладони. К тому же, по мере того как они притирались друг к другу, его старческий пыл постепенно угасал, сменяясь спокойной привязанностью, редко озаряемой вспышками настоящей страсти.

Гвидо допил вино и одобрительно цокнул языком, хваля его тонкий вкус.

– Мадонна, я обязательно сообщу о своем решении завтра утром, прежде чем выйдет срок, – провозгласил он, ставя чашу на дубовый буфет.

Мириэл кивнула:

– Можно узнать имя вашего суконщика в Линкольне?

Несколько удивленный, итальянец ответил ей. Мириэл нервно вздохнула и покраснела.

– По вашему лицу я вижу, что вы знакомы с ним, мадонна?

– Да, я знаю эту семью.

– Вы слышали, какое несчастье произошло с его женой, нет?

У Мириэл похолодела спина. Ей пришлось напрячь колени, чтобы устоять на ногах.

– С его женой? – глухо повторила она.

– Она бросилась под колеса груженой телеги и скончалась прямо на улице, – сообщил итальянец, сопровождая свою речь выразительной жестикуляцией. – Без всякой причины. Он очень расстроен.

Стараясь придать своему лицу выражение вежливого участия, Мириэл стиснула в складках платья кулаки, так что ногти врезались в ладони.

– Воистину печальная новость, – выручил жену Герберт, грузно вставая со стула. – Когда пойдем в церковь, обязательно помолимся за него и за упокой души его дражайшей супруги. А теперь прошу нас извинить. В последнее время мое здоровье пошаливает, я стал быстро уставать.

– Конечно, конечно. – Гвидо спокойно поднялся. Если его и удивило столь неожиданно резкое завершение встречи, будучи опытным дипломатом, он этого никак не показал. – Я приду завтра утром, мадонна. – Он поклонился Мириэл, потом Герберту.

Мириэл проводила гостя до двери и позвала его слугу. Натянуто улыбаясь, она осыпала итальянца любезностями, хотя позже не вспомнит ни слова из того, что сказала. Когда он ушел, она вернулась в комнату и тяжело, словно дряхлая старуха, опустилась на пристенную скамью.

– Моя мама, – проронила она и прижала к губам ладонь.

Герберт налил вина в свою чашу и поднес ее жене.

– Мне очень жаль, девочка. – Он неуклюже потрепал ее по застывшему плечу. – Вдвойне тяжело, когда слышишь прискорбную весть из уст чужого человека, который просто решил поделиться с тобой сплетней.

Мириэл пригнула голову к коленям, зажала ее руками и сцепила пальцы, собравшись вся в комок, такой же тугой, как и мучительный узел, завязавшийся у нее в животе.

– Мне казалось, я ее ненавижу, – тихо призналась она, – оказывается, нет, но выяснять это теперь поздно: она умерла.

Герберт сел на скамью подле нее. Дерево заскрипело под его тяжестью. Он обнял жену и привлек к себе.

– Поплачь, если хочешь, – сказал он, похлопывая ее по спине, словно мать свое дитя. – Лучше излить свое горе.

– Я не хочу плакать, – ответила Мириэл, часто моргая. – Что мне это даст? – Она высвободилась из объятий мужа и вскочила на ноги, словно кошка, ища утешение в себе самой. – Все слезы в мире не воскресят ее и не загладят моей вины.

– Это верно, но, возможно, тебе станет легче, – заметил Герберт с лаской и печалью в голосе. – Когда моя Сибил умерла, я выплакал, должно быть, целое ведро слез, и мне полегчало. Поставь свечи, помолись. Господь услышит тебя.

Мириэл тихо фыркнула и покачала головой. Она просила Господа покарать ее отчима, и он покарал, но неоправданно жестоко. Сама она теперь никогда не будет знать покоя.

– Господь все слышит слишком хорошо, – сказала Мириэл.

Гвидо скупил у Мириэл все сукно и прислал своих посредников с новым заказом. Она с удвоенным усердием взялась за работу, потея в мастерских с раннего утра до позднего вечера, в тяжелом труде топя свое горе, сожаление и чувство вины. Благо причина была уважительная – октябрьская ярмарка в Ноттингеме. В город стекались торговцы со всех концов страны, и если Мириэл и прежде не сидела без дела, то теперь она просто выбивалась из сил, чтобы заполнить товаром свою лавку. Работали все дети Брайдлсмитов, кто хоть мало-мальски умел сучить пряжу. Явилась на помощь и старая Элис, а сама Мириэл трудилась допоздна. Каждый вечер Герберт приходил в мастерские и уводил ее домой ужинать. Она едва не засыпала над тарелкой. Сочувственно хмыкая, качая головой, он помогал ей раздеться и укладывал ее в постель, словно малое дитя. Он понимал, что ею движет, но для себя решил, что после ярмарки положит этому конец. Ему нужна жена и подруга, а не это истерзанное существо, занимающееся бессмысленным самоутверждением.

Вечером накануне открытия ярмарки Мириэл все еще находилась в мастерской, при свете свечей осматривая напоследок свое производство. Скоро явится Герберт. Проверив, как движется работа на каждом станке, она направилась к тюкам материи, приготовленным для продажи на ярмарке. Она потрогала мягкую ткань, водя пальцами по ворсу, который собственноручно подрезала ножницами. Выйдя со своим товаром на рынок, она быстро завоевала первенствующее положение, и это служило некоторым утешением маленькому потерянному ребенку, которым она, в сущности, оставалась за внешним фасадом трудолюбия и уверенности.

Желая побаловать это несчастное дитя, Мириэл оставила станки с тюками сукна и, взяв с полки светильник, спустилась по каменной лестнице на склад в задней части мастерской. Неровное золотистое пламя выхватило из темноты тюки шерсти и крашеной пряжи, запасной фламандский станок и рядом груду челноков. Запахи камня и руна смешивались с ароматом восковой свечи.

Мириэл подошла к большому дубовому сундуку у дальней стены помещения. Сундук был дешевый, грубой работы; в таких многие женщины хранят дома лишние горшки или одежду. Сама она держала в нем веретена и разновесы из камня, глины и кости. Ничем неприметный сундук, никто не обратил бы внимание на то, что он гораздо больше, чем предполагает его внутренний объем.

Мириэл опустилась на колени возле сундука и поставила светильник на пол. Проведя ладонью по внешней стороне дна, она нащупала маленький деревянный колышек и повернула его. Распахнулась откидная крышка, прикрывавшая небольшое потайное отделение. Мириэл осторожно вытащила из тайника корону королевы Матильды и извлекла ее из шелковой материи. Давно уже не держала она в руках корону. Темнота пещерного помещения, озаряемая пламенем светильника, лишь усиливала охватившее ее благоговение. Она словно поклонялась святыне в храме.

Неожиданно для себя Мириэл стала разговаривать с короной как с живой. Шепотом поведала ей о своих сожалениях и страхах, о своих нуждах и честолюбивых замыслах. Рассказала о своих успехах и о том, что еще намерена сделать, дабы укрепить свое положение. Сообщила ей о смерти матери и о своей печали, призналась, как горюет о том, что могло бы быть, но теперь утрачено навсегда. Драгоценные камни сверкали, словно глаза дракона, жемчужины сияли, будто тончайший белый шелк, золото мерцало красным огнем.

Ослепленная блеском короны, Мириэл не сразу сообразила, что вспышки на золоте – это отражение пламени, причем не ее светильника. Резко обернувшись, она увидела, что полыхает корзина с пряжей в главном помещении мастерской. Огонь затрещал, в нос ударил смрад горелой шерсти. Вскрикнув, она быстро завернула корону в шелк, сунула ее в тайник и кинулась наверх. В глазах сразу защипало, они наполнились слезами, в горло забился едкий дым. Она схватила стоявшую у двери бадью с водой и залила горящую корзину, затем, давясь кашлем, взяла метлу и принялась забивать распространяющееся пламя.

В проеме появился силуэт мужчины, заслонившего скудный сумеречный свет, льющийся с улицы.

– Не стой как пень, – раздраженно бросила ему Мириэл, решив, что это пришел кто-то из соседей. – Помогай или беги за помощью.

Мужчина шагнул в мастерскую и остановился перед ней, сжимая кулаки. Мириэл взглянула в красивое и недовольное лицо бывшего отчима и испытала потрясение как от удара.

– Найджел! – выдохнула она. – Так это ты поджег, негодяй!

Он вытаращился на нее, и на искаженном от ярости и ненависти лице отразилось изумление.

– Проклятая ведьма! – взревел он. – Как я сразу не догадался, что это ты вознамерилась погубить меня. Все делаешь назло. Мало того, что опозорила семью, так теперь еще и хлеб у нас отнимаешь.

– Ты мне никто! – дерзко отвечала Мириэл. – А хлеба ты сам себя лишаешь, потому что ни черта не смыслишь в ткацком ремесле. Сам во всем виноват. – Со слезами ярости и горя на глазах, застилавшими видимость, она ткнула в него метлой. – Даже мать не смог уберечь!

Он проворно отпрыгнул в сторону.

– Она умерла по воле Господа, – хрипло возразил он. – А ты к моей Аннет отношения не имеешь. Ты – подкидыш. Тебя следовало удушить при рождении! – Он взял со стола тюк шерсти и двинулся на нее.

Мириэл вооружилась метлой, как дубиной, и, чтобы не подпустить его к себе, стала двигаться вокруг тлеющей корзины. Она пыталась позвать на помощь, но горло осипло от дыма, из него вырывался только кашель. Должен же кто-то заметить огонь и прийти на помощь.

Найджел бросился вперед, вышиб из ее рук метлу и повалил на пол, придавив своим грузным телом, а концом рулона норовя зажать ей рот и нос, чтобы лишить ее воздуха. Изловчившись, Мириэл изо всей силы ткнула его кулаком в горло.

Он отпрянул, ловя ртом воздух. Мириэл ухватилась за торчащий конец ткани и вскочила на ноги.

– Убью, гадина! – прохрипел Найджел, вновь кидаясь на нее.

В темноте завязалась драка. Мириэл кусалась и царапалась, отбиваясь, словно дикая кошка, но Найджел не сдавался. Одной рукой он нащупал ее горло и стиснул его.

– Мать честная! – воскликнул от двери Герберт, когда роговой фонарь в его руке высветил из темноты ужасную сцену. Подняв тревогу, он кинулся на помощь жене, хватая с крюка на стене ножницы для стрижки ворса.

Найджел отшвырнул Мириэл в сторону и повернулся лицом к новому противнику. Она отлетела на один из ткацких станков и, ударившись головой о деревянную раму, рухнула на пол как подкошенная.

– Грабят, убивают! – крикнул Герберт и ткнул ножницами в темный силуэт перед ним. Острые концы продырявили Найджелу сюртук и рубашку, полоснув его по боку, но рана оказалась пустяковой. Найджел пнул коленом Герберта в живот и, когда тот согнулся, тяжело пыхтя и отдуваясь, бросился прочь из мастерской и растворился в сгустившихся сумерках.

Мириэл с трудом встала на четвереньки. Ее тошнило, на затылке вздулась шишка размером с гусиное яйцо. Где-то рядом стонал Герберт. Потом он вдруг издал странный булькающий звук. Ее ослепил яркий свет, чья-то сильная рука обхватила ее за плечи. Она взвизгнула и попыталась вырваться, но движения ее были вялые, как скрученная пряжа.

– Успокойся, все хорошо, помощь подоспела. Никто тебя не обидит, – увещевал ее звучный голос Роберта Уиллоби. – Что здесь произошло?

Мириэл качнула головой, тут же загудевшей, словно там скопился рой пчел.

– Он пытался поджечь мастерскую и убить меня, – медленно произнесла она. Собственный голос донесся к ней будто издалека. Слова давались с трудом. Лицо Роберта расплывалось перед глазами, в животе крутило.

– Кто, кто пытался тебя убить?

Ее губ коснулся холодный край какого-то сосуда, и в саднящее горло полилась обжигающая терпкая жидкость. Она подавилась и закашлялась.

– Мой отчим. Он меня ненавидит.

– Твой отчим? Мириэл поджала губы.

– Это личное дело, – сказала она и смежила веки, одолеваемая одновременно тошнотой и усталостью. – Долго рассказывать.

Роберт Уиллоби, чуть прищурившись, задумчиво посмотрел на нее.

– Но, возможно, стоит попробовать, – пробормотал он.

Его голос, неясный и приглушенный, прозвучал как будто издалека. Она не хотела его слушать и стала искать спасения в темноте, погружаясь в ее бездонные глубины. Роберт похлопала Мириэл по лицу, пытаясь привести ее в чувство, но она лишь застонала и обмякла в его руках.

– Отнесите их обоих домой, – распорядился Роберт, обращаясь к старшему ткачу. Тот стоял рядом, в волнении потирая свою бороду, – Возможно, госпожа Вулмэн, когда придет в себя, сумеет нам объяснить, что произошло, но сейчас нам остается только позаботиться о том, чтобы здесь ничего не пропало, и предупредить стражу.

– Да, сэр, – ответил ремесленник, явно испытывая облегчение от того, что нашелся человек, не растерявшийся в этой ситуации. – Я перенесу сюда свой матрас и останусь здесь на ночь, – на тот случай, если негодяй решит вернуться.

– Госпожа поправится? – спросила жена ткача в наскоро накинутом на голову платке, обрамлявшем ее побледневшее лицо.

Роберт взглянул на Мириэл, которую держал на руках. На ее гладкой коже проступали синяки, ресницы в свете фонаря отбрасывали на лицо бархатистые тени. – Думаю, да, – с заботливой нежностью тихо сказал он.

Очнулась Мириэл от шума ветра, гудевшего в трубе и стучавшего ставнями. По комнате гулял холодный сквозняк, теребивший драпировку на стенах и грозивший затушить пламя ночной свечи.

Она села и тут же ощутила в затылке острую боль, вызвавшую у нее тошноту. Сглотнув слюну, она осторожно приложила ладонь к ушибу, проверяя, велика ли шишка. В горле болело, будто она пила огонь. Руки и ноги были как чужие; казалось, их сначала оторвали, а потом кое-как пришили. Она была в нижней рубашке, но без платка. Ее верхнее платье аккуратно висело на вешалке, под ним стояли башмаки.

В сознании, словно рыбки в мутном потоке, замелькали обрывки неясных воспоминаний – короткие серебристые вспышки, перемежаемые пустотой. Она была в мастерской. Увидела отраженные в золоте отблески огня, потом, откуда ни возьмись, появился Найджел и…

– Святая дева Мария, – охнула она и кинулась к ночному горшку. Согнувшись над ним, она тужилась вхолостую, содрогаясь от рвотных спазмов. В глазах колыхались пятнышки света, рыбок скопилась целая стая, и она вспомнила все до мельчайших подробностей. Раздался быстрый топот шагов.

– Я же сказал, чтобы ты не оставляла ее одну! – отругал кого-то Роберт Уиллоби.

– Простите, сэр, – ответствовал ему напуганный голос Элфвен. – Я только отошла за новыми свечами.

И опять рука Роберта обхватила Мириэл за плечи.

– Спокойно, спокойно, – увещевал он ее.

Мириэл судорожно вздохнула. Спазмы прекратились, но теперь ее била дрожь; она почувствовала смертельную усталость. Роберт довел ее до постели и напоил пряным медовым напитком.

Мириэл посмотрела на него. От переутомления у него под глазами образовались мешки и резче обозначились морщины, тянувшиеся от ноздрей к уголкам рта. А почему он здесь, в ее спальне? Эта мысль поразила ее словно удар грома.

– Где Герберт? – дрогнувшим голосом спросила она.

Роберт уткнулся взглядом в постельное покрывало, затем глубоко вздохнул и взял ее ладони в свои.

– Мне очень жаль, Мириэл, он умер. В мастерской у него начался приступ. Мы принесли его домой вместе с тобой, но он скончался прямо на пороге. Нам не удалось спасти его. Сейчас он в церкви Святой Марии, лежит перед алтарем. – Роберт стиснул ее пальцы. Его взгляд выражал грусть и сожаление.

– Герберт умер? – прошептала Мириэл. Она увидела его в воображении, словно наяву. Довольный и умиротворенный, он стоял среди тюков шерсти, сложив руки на своем большом животе. Потом она вспомнила, как он, озабоченно хмуря лоб, сказал ей, что бегством она от прошлого не избавится, ибо, куда бы она ни перебралась, оно всегда будет следовать за ней. – Не может быть, – выдохнула она.

– Мне очень жаль, – повторил Роберт.

Мириэл высвободила из его ладоней свои руки и с трудом встала с постели. Комната перед глазами запрыгала и закачалась, но она храбро просеменила к вешалке и взяла свое верхнее платье.

– Что ты делаешь? – изумился Герберт.

– Пойду к Герберту. Преклоню колена у его тела, – отвечала она слабым, но решительным голосом.

– Но ты же больна. Тебе нельзя вставать с постели!

– Пойду. Это мой долг.

Роберт хотел было возразить и осекся, когда она обратила к нему свое лицо. Взгляд ее был затуманен от боли, но лицо выражало непреклонную решимость.

– Это мое горе. И мое право, – сурово добавила она. – И ты не посмеешь мне запретить.

Он вздохнул и, тряхнув головой, тоже поднялся.

– Нет, госпожа, не посмею, хоть и считаю, что ты ведешь себя безрассудно. По крайней мере, позволь хотя бы проводить тебя. Ты ведь еле на ногах стоишь. Тебе нужно на кого-то опереться.

Она коротко кивнула, стараясь держаться с достоинством, но не смогла нагнуться, чтобы надеть башмаки, и была вынуждена прибегнуть к помощи Роберта и Элфвен. В сущности, она даже была рада, что Роберт вызвался проводить ее. Без поддержки его сильной руки ей было бы трудно дойти до церкви Святой Марии, хотя та находилась совсем близко от дома.

– Шериф приказал разыскать грабителя, устроившего пожар в твоей мастерской и напавшего на вас обоих, – сообщил Роберт, выводя ее на пронизывающий осенний ветер и свободной рукой придерживая шляпу на голове. – Теперь он обвиняется в убийстве.

Холодный ветер обдувал лицо Мириэл, рассеивая туман в ее голове, сменявшийся гулкой пещерной пустотой.

– Он хотел поговорить с тобой, но я сказал, что ты пока не в состоянии отвечать на вопросы. – Роберт чуть наклонился, заглядывая ей в лицо. – Я не сказал ему про твоего отчима. Решил сначала спросить тебя.

К счастью, они уже подошли к церкви, и это избавило ее от необходимости дать ему немедленный ответ. Мысли метались в опустошенном сознании. Что она говорила про отчима? Что выдала о себе? Насколько можно доверять Роберту Уиллоби?

Церковь полнилась сиянием светильников и пламенем свечей, мерцавших в каждом углу и в каждой нише, озарявших синюю накидку гипсовой статуи святой Марии, плясавших бликами на крашеных колоннах из песчаника с вычурными завитками. Тридцать лет назад, во время мятежа, поднятого сыновьями старого короля Генриха, церковь была отдана на разграбление, и теперь это был новый собор, сооруженный на развалинах нескольких прежних храмов, некогда стоявших на этом месте.

Герберт лежал на похоронных дрогах перед алтарем, в окружении пылающих свечей. Его руки, сжимавшие деревянный крест, были сложены на груди. Он был все в том же зеленом одеянии, в котором скончался, и в своих старых поношенных башмаках. Челюсть его была подвязана, волосы и борода – расчесаны.

На мгновение Мириэл вновь увидела себя на коленях у гроба дедушки в линкольнском соборе. Живот ее напрягся, она плотно сжала губы и сглотнула слюну.

– Зря я привел тебя сюда, – прошептал ей на ухо Роберт.

– Это не ты, я сама так хотела. – Трясущимися руками Мириэл зажгла свечу и опустилась на колени возле дрог.

Роберт перекрестился и преклонил колена подле нее.

– Он имел свои недостатки, но человек был хороший, мы дружили с ним, – сказал он. – Он должен был умереть в своей постели, а не так.

Мириэл склонила голову над сложенными в молитве ладонями. Присутствие Роберта Уиллоби она ощущала как прикосновение тяжелой руки.

– Я плохо соображаю, в голове сумбур. Что я говорила тебе про отчима? Не помню ни слова.

– Что это он напал на вас и что это длинная история.

Она прикусила губу.

– Не хочешь рассказывать?

Мириэл искоса глянула на него, всматриваясь в волевое, мужественное лицо, изрезанное глубокими морщинами. Взгляд у него был твердый и уверенный, как у человека, привыкшего добиваться желаемого. А у нее сейчас не было сил сопротивляться.

– Обещаешь, что не пойдешь к шерифу?

– Разумеется, нет. – Его тихий голос дрожал от возмущения и гнева. – Убит один из старейшин города, мой родственник по линии моей покойной жены. Ты сама чудом осталась жива. И ты хочешь, чтобы я молчал?

– Тогда я не стану ничего говорить. Скажу, что не помню.

Он издал гортанный звук, поднялся с колен и отошел.

Мириэл попыталась молиться. На восковом лице Герберта колыхалась тень свечи. Он погиб из-за нее, и теперь уже, сколько ни раскаивайся и ни кори себя, его не воскресить.

– Ладно. Что бы ты ни рассказала, клянусь, твои слова останутся в этих стенах. – Роберт Уиллоби вернулся к ней. Он мрачно хмурился. По всему было видно, что он не рад собственному решению.

Мириэл колебалась, прикидывая, можно ли ему довериться, но не способна была ни сосредоточиться, ни собраться с мыслями. В конце концов, она глубоко вздохнула и смиренно махнула рукой.

– Мой отчим – Найджел из Линкольна, ткач и сукновал. Правда, он не такой искусный ремесленник, каким был мой дедушка Эдвард. Мы ненавидели друг друга, постоянно ссорились, он меня бил. В юности мама зачала меня вне брака от одного бродячего музыканта, за что Найджел глубоко презирал меня. Поэтому я…

Она замолчала, потупив взор. Незачем рассказывать ему все как есть.

– Поэтому я сбежала из дому, а Герберт приютил меня. – С края дрог свисала пола туники Герберта. Мириэл затеребила в пальцах колючую зеленую шерсть, будто это давало ей утешение. – Остальное тебе известно, господин Уиллоби. Герберт был хорошим мужем и знал о моем прошлом. Глубоко заблуждались те, кто думал, будто я одурачила глупого старика. На самом деле он прекрасно, гораздо лучше меня самой, понимал, на что идет. – Мириэл покачала головой. – Я не ставила перед собой цель разорить Найджела, но не отрицаю: мне было приятно, что я могу утереть ему нос… до сего времени.

– Значит, это дело рук твоего отчима. Найджела из Линкольна, – уточнил Роберт, прищурившись.

Мириэл поборола новый приступ тошноты:

– Он намеревался уничтожить производство, отнимающее у него заказчиков. Он не догадывался, что эти мастерские принадлежат мне, пока не увидел меня. А когда увидел, пришел в бешенство… вспыльчивость у него в крови.

Они оба замолчали. Тишину церкви нарушал лишь тихий голос священника, молящегося перед алтарем. Потом зазвонили колокола, призывающие к заутрене. В окна церкви забрезжил рассвет.

– И если шерифу станет известно об этом, тебя привлекут к ответственности вместе с твоим отчимом, – заключил Роберт, испытующе глядя на нее. – Народ узнает, что жена Герберта в действительности – беглая дочь со скверной репутацией.

Мириэл склонила голову.

– Я предпочла бы избежать подобной огласки – как ради себя самой, так и ради памяти Герберта, Люди будут с жалостью называть его одураченным старым глупцом, а меня заклеймят своекорыстной распутницей. И то и другое далеко от истины.

– А что есть истина, раз у каждого она своя?

Он выгнул брови, выражая тем самым, то ли искреннее любопытство, то ли сарказм. Она это не могла определить, да и не стремилась.

– Думай, как хочешь, – устало ответила Мириэл. – У меня больше нет сил что-либо объяснять.

– Еще один вопрос – Он оперся подбородком на кончики пальцев сложенных в молитве ладоней. – Где ты взяла средства, позволившие тебе играть здесь роль богатой вдовы, если ты беглянка?

Она посмотрела на него:

– Я прихватила деньги с собой.

Не опуская бровей, он отвечал ей пристальным взглядом.

Мириэл покраснела:

– Они предназначались для меня. Каждой девушке полагается приданое. – Пусть думает, будто она обокрала собственную семью. Объяснение вполне приемлемое, исключающее любые другие вопросы о ее прошлом.

Уголки его рта дернулись. Он нагнул голову, пряча улыбку за сложенными молитвенно руками. В скором времени насмешливость исчезла с его лица, морщинки вокруг глаз и губ разгладились, и его черты застыли в напряженности. Такое выражение появляется на морде хищника, наблюдающего за своей добычей.

Глава 17

Лето 1219 года

Императрица, величавый стройный неф с головой дракона на носу, сооруженный по образу и подобию своих скандинавских предков, стоял на якоре у речного причала Бостона рядом с «Пандорой» и небольшим когом, носящим название «Божья благодать», который только что вернулся из Фландрии, куда он доставил английскую шерсть, а домой привез готовые ткани, сундук редких пряностей и набор изысканных кубков из позолоченного серебра для одного из заказчиков Николаса.

Хьюберт де Берг сдержал свое слово, и после морского сражения близ Сандвича и казни Эсташа Монаха выгодные заказы потекли к Николасу рекой. Прибыль от них была столь высока, что ему удалось приобрести еще два корабля. Большой неф, быстрый и элегантный, де Берг часто использовал в качестве курьера. Николас возил на нем эмиссаров к шотландскому побережью, плавал в Скандинавию и Нидерланды. На вырученные средства он заказал Роану четвертый парусник таких же размеров, как «Пандора».

Сейчас Николас стоял на причале, наблюдая за разгрузкой «Божьей благодати».

– Море довольно бурное для июня, но ему это не помеха, – сказал Мартин Вудкок, которого Николас назначил капитаном. – В Антверпен мы прибыли раньше времени, – Он обнажил в улыбке зубы, ослепительно белые на фоне его загорелой кожи. – И домой вернулись быстрее, чем ожидали. – Кто-то закопошился у него под туникой. Морщась, моряк сунул руку за пазуху, и из-за ворота его рубахи показалась пушистая мордочка крошечного щенка черно-белого окраса. – Весь груз в целости и сохранности. – Внезапно он вскрикнул: – Ах ты черт, вот мерзавец! Помочился на меня!

Николас от души расхохотался и покачал головой:

– Никак не пойму, чем эти зверушки так нравятся женщинам.

– Ха, а я так вообще женщин никогда не понимал! – ответил Мартин, вытирая ладони о тунику. – Взять хотя бы мою Элисон. А вон и она сама! – Он помахал женщине, спешившей к нему по причалу с корзиной в руке.

Николас ухмыльнулся, наблюдая, как Мартин Вудкок подбежал к жене, сгреб ее в объятия и крепко поцеловал. Вот таким и должно быть возвращение домой, подумал он. А его встречать некому. Магдалена осталась в Дувре; он по собственной воле избрал для себя одиночество. Ему некогда ухаживать за женщинами; все его усилия направлены на то, чтобы создать себе отличную репутацию и увеличить свое благосостояние. О женщинах ему случается задуматься лишь в такие вот редкие мгновения, когда у него появляется возможность сделать передышку и посмотреть, как преуспевают на этом поприще другие мужчины.

Хьюберт де Берг не раз намекал ему о своей готовности подыскать для него богатую жену из знатной семьи, благодаря которой он получил бы на суше такую же власть, как и на море. Николас притворялся глухим. Богатые жены, как правило, имеют аристократические привычки и кучу неуживчивых родственников. Корабли заменяют ему и любовниц, и возлюбленных, и жен. А когда у него возникает потребность в женском обществе, он всегда может рассчитывать на Магдалену.

Его недолгие раздумья были прерваны появлением рослого мужчины, облаченного в тунику из дорогой синей ткани. За его плечами развевался отороченный мехом плащ, густые светлые волосы переливались на солнце.

Николас повернулся к нему и поклонился – церемонно, но без подобострастия. Они были люди равного положения, достойные друг друга.

– Господин Уиллоби, – сказал он, – вы прибыли точно ко времени.

Торговец шерстью улыбнулся, сверкнув крепкими ровными зубами.

– Как и ваше судно, господин де Кан. – Он бросил довольный взгляд на палубу небольшого парусника, где царила суета. – Вы привезли товары, которые я просил?

Николас жестом показал на сундук, уже стоявший на причале:

– Кубки и пряности вон там. Рулоны материи, что вы заказывали, сейчас выгружают.

Уиллоби кивнул:

– Ладно, посмотрим. – Он погладил бороду. – А как другой мой заказ?

Николас приставил к губам сложенные рупором ладони и окликнул своего капитана. Мартин оставил жену и подошел к ним. В крупных ладонях моряка барахтался щенок.

Глаза Уиллоби просияли, но, услышав цену, названную Николасом, он чуть нахмурился.

– За собаку! – вскричал он. – Бог мой, целый фунт за щенка! Неужели эти маленькие зверушки стоят дороже перца?!

Николас пожал плечами:

– Собачки, подобные этой, пользуются большим спросом, их очень трудно найти. Мечта каждой женщины. Если вас не устраивает цена, на этого пса у меня уже есть четыре других покупателя. Так что…

– Нет, нет. Я беру его, – сказал Уиллоби, сдержанным жестом подтверждая свою готовность, – Это подарок для дамы, и, если с его помощью мне удастся заручиться ее благосклонностью, я буду считать, что потратился не зря.

Николас начал улыбаться, но, перехватив сердитый взгляд торговца, быстро прикрыл рот рукой.

– Вы не о том подумали, – ледяным тоном произнес Уиллоби. – Я намерен жениться на ней. Надеюсь, со временем она даст свое согласие. – Он забрал щенка у Мартина Вудкока и спрятал его под свой плащ.

Николас склонил набок голову:

– Надеюсь, подарок ей понравится.

Уиллоби чопорно кивнул в знак того, что не держит на него обиды.

– Когда вы отплываете со следующим грузом?

– Послезавтра, как только заполним трюм и дождемся прилива. К концу недели вашу шерсть уже будут обрабатывать на ткацких станках в Брюгге.

– Вот почему я обращаюсь к вам, – сказал Уиллоби. – Есть другие капитаны, которых я мог бы нанять за меньшую цену, но, ни один из них, насколько мне известно, не может сравниться с вами в быстроте и надежности.

– Я тоже доволен нашим партнерством, – отозвался Николас, пожимая протянутую руку торговца.

Проводив Роберта Уиллоби задумчивым взглядом, он вздохнул свободнее.

– Я рад, что он не считает нас своими врагами, – пробормотал Мартин.

– Ты тоже почувствовал? – Николас глянул на своего капитана.

– Да, сэр. У этого человека большие аппетиты, и он привык удовлетворять их сполна.

– Надеюсь, его невеста знает это, – насмешливо сказал Николас.

Надгробие на могиле Герберта в церкви Святой Марии было изготовлено из лучшего алебастра, добытого на Челластонском карьере. Руки Герберта были сложены на груди в молитвенном жесте, ноги покоились на камне, высеченном в форме мешка с шерстью. Его лицо с аккуратной ровной бородой изобразили более худым и привлекательным, чем оно было при жизни; гипсовые волосы с выбивающимися концами отлили по местному образцу.

Мириэл была довольна памятником. Герберт и в смерти сохранял достоинство, изваяние соответствовало его общественному положению, а качество материала и исполнения свидетельствовало о том, что вдова покойного уважает и чтит его память.

Положив на гробницу букет свежих синих ирисов, Мириэл покинула церковь и прошла на залитое солнцем кладбище. Все вокруг пестрело красками нарождающегося лета. Погода стояла ясная, в воздухе еще не висело пыльное марево, еще не было духоты более поздних месяцев лета. Мириэл взбодрилась.

Ее ткацкое производство продолжало процветать. Она наняла двух новых подмастерьев; ежедневно несколько горожанок приходили в ее мастерские и пряли на веретенах шерсть, обеспечивая нитками ткачей.

Роберт Уиллоби унаследовал часть торгового предприятия Герберта и теперь взял на себя все заботы по сбору шерсти на кошарах и выгонах. Торговал он главным образом с Фландрией, но лучшее руно всегда оставлял для Мириэл, следя за тем, чтобы ее станки не простаивали ни дня. В сущности, думала она, одновременно с благодарностью и смутным беспокойством, после смерти Герберта он стал ей добрым внимательным другом – всегда оказывается рядом, если ей нужна помощь, но никогда не навязывается. Того и гляди, она утратит бдительность и попадет в полную зависимость от него.

Возвращаясь домой из церкви, она увидела, что он поджидает ее на улице – как всегда, улыбающийся, холеный, безупречно одетый, с аккуратно уложенными волосами и расчесанной бородой. Мириэл тоже улыбнулась ему в знак приветствия – правда, настороженно.

– Рано ты вернулся, – заметила она. – Я думала, ты еще в Бостоне.

Он взял ее руки в свои и стиснул их:

– Я быстро управился. Нашел отличного капитана для перевозки шерсти. У него крепкие надежные суда, доставляют товар без задержек, всегда приносят прибыль. – Он поцеловал ее в щеку. – Ты сегодня восхитительна.

Мириэл поблагодарила его за комплимент, довольная тем, что он обратил внимание на ее внешность. Пусть ее вдовьи одежды, которые она носит из уважения к памяти Герберта, и невзрачных тонов, зато скроены они из самых изысканных тканей и по самой последней моде. Сегодня она надела платье из темно-зеленой саржи, украшенной кремово-зеленой тесьмой, и скромный платок из обесцвеченного полотна.

– На ужин останешься? – спросила она. Вопрос был чисто формальным. Роберт всегда ужинал с Гербертом, когда бывал в Ноттингеме, и не было причины предполагать, что он нарушит традицию и откажется делить трапезу с его вдовой.

По приходе домой Мириэл наказала Сэмюэлю с Элфвен готовить ужин, а сама налила вина себе и Роберту. Роберт взял свою чашу и вышел во внутренний двор с небольшим участком, засеянным травой, и фруктовыми деревьями, на которых уже завязались плоды.

Сад был тщательно ухожен, в нем появились новые насаждения.

– После смерти первой жены Герберт запустил сад, – сказала Мириэл, присоединяясь к нему. – Я начала приводить его в порядок незадолго до кончины мужа. Подумала, что было бы хорошо поддерживать здесь жизнь в память о нем. А мне самой всегда нравилось ухаживать за растениями.

Они поговорили немного о расположении клумб, обсудили, где посадить цветы, каких оттенков, с какими запахами.

Роберт бросил на нее ревнивый взгляд, но Мириэл не заметила.

– Ты его любила, да?

Мириэл устремила взор на заросли жимолости с кремовыми и золотистыми цветками.

– Да, – тихо ответила она, внезапно почувствовав жжение в глазах. – Но не той любовью, какой он ждал от меня. Он хотел быть мне мужем, а я всегда относилась к нему как к своему дедушке.

Роберт кивнул.

– Это вполне понятно, ведь он был гораздо старше тебя, – угрюмо заметил он. – И все же ты была ему хорошей женой.

Мириэл покачала головой:

– Он умер из-за меня.

– Вздор, – решительно заявил Роберт. – В его смерти повинны обстоятельства, алчность и коварство злого человека.

Мириэл промолчала, продолжая смотреть на цветущий сад. Чувство вины тяготило ее сильнее, чем скорбь.

– А Найджел из Линкольна поплатился за свои грехи, – добавил Роберт, поведя плечами, и осушил свою чашу.

– Что ты имеешь в виду?

– Он погиб. Пал жертвой разбойников с большой дороги, – сухо, без всякой интонации в голосе объяснил он.

У Мириэл на затылке зашевелились волосы.

– Погиб? Откуда тебе это известно? Роберт пожал плечами:

– В Бостоне услышал. Вести об убийствах торговцев в пути быстро доходят до тех, кто путешествует теми же маршрутами. На него напали на слифордской дороге – отобрали деньги, перерезали горло. Люди теперь ездят по двое, по трое, дабы избежать подобной участи. Может, ты сочтешь меня безжалостным, но я скажу так: его постигла кара Божья.

Мириэл внезапно стало холодно и дурно. Она доковыляла до беседки, окутанной благоуханием бледно-розовых собачьих роз, и опустилась там на скамью. Найджела она никогда не считала своим родственником, ненавидела его лютой ненавистью, но все же он был членом ее семьи. Теперь же у нее никого не осталось. Никого, кто любил или ненавидел бы ее. Она почувствовала пустоту в душе.

– По крайней мере, теперь ты можешь не опасаться, что кто-то выдаст твое прошлое. – Роберт сел рядом с ней и взял ее руки в свои ладони. – Боже, да ты холодна как лед. Прости, я и не думал, что тебя это так расстроит. Мне казалось, ты обрадуешься.

– Я потрясена, – призналась Мириэл. – Одно дело – желать кому-то смерти, другое – когда твое желание услышано. Боже милостивый, даже не верится.

– У тебя слишком мягкое сердце. – Он поцеловал ее в лоб, обнял за плечи и привлек к себе.

Мириэл приникла к нему – так же, как в ту ночь, когда узнала о смерти Герберта. Она чувствовала его силу, сердце в широкой груди Роберта билось уверенно и ровно, и это дарило ей ощущение надежности и покоя.

Роберт был человек проницательный и терпеливый. Он мог бы воспользоваться своим положением, но не стал торопиться. Время подоспело, рассудил он, но момент не самый подходящий. Поэтому он дождался, когда она вновь возьмет себя в руки, потом встал и откланялся, сказав, что ему необходимо позаботиться об одном маленьком дельце, но позже он обязательно вернется и поужинает с ней.

* * *

Мириэл сама открыла ему дверь. Внешне она казалась собранной и спокойной, пряча за фасадом безупречности безысходное отчаяние. Она прокляла свою семью, и ее родные умерли. Теперь ей не с кем бороться, кроме себя самой.

С застывшей улыбкой на лице она отступила в сторону, пропуская Роберта в дом. Тот с наслаждением вдохнул аромат готовящейся в котелке свинины и дружелюбно кивнул Элфвен и Сэмюэлю.

– Тот капитан, о котором я упоминал, – начал Роберт, – по моей просьбе привез из Фландрии миниатюрную собачку.

– Что привез?

– Маленькую собачку, чтоб в рукаве носить. – Из глубин своего плаща он достал щенка и вложил его в руки вздрогнувшей Мириэл. – Это то самое «дельце», о котором я должен был позаботиться.

Охнув от неожиданности, она едва не выронила маленькое существо. Казалось, весь щенок – это уши и хвост, которым он завилял с неимоверной быстротой, когда потянулся к ней и своим розовым язычком принялся яростно облизывать ее подбородок. Смеясь от восторга, все еще потрясенная, Мириэл тотчас же прониклась к песику горячей любовью.

Роберт наблюдал за ней с довольным выражением на лице.

– Кличку придумай сама. Всю минувшую неделю его называли просто «щенок» или еще как похуже, когда он гадил в неподходящих местах.

– Чудесный песик! Даже не знаю, что сказать! – Привстав на цыпочки, она отблагодарила Роберта поцелуем, на время позабыв и про осторожность, и про свои душевные тревоги.

– Я знал, что он тебе понравится. – Роберт обнял ее за талию, прижал к себе на мгновение и, тут же деликатно убрав руку, отдал свой плащ невозмутимому Сэмюэлю.

Ужинали Мириэл с Робертом в саду, под сенью самой раскидистой яблони. Солнце было жаркое, но милостивое; время от времени его заслоняли небольшие белые облака. Мириэл и Роберт пили приятное крепкое вино, лакомились мягкой свининой, приправленной специями. Мириэл кормила щенка с руки кусочками мяса, пока животик у того не надулся как барабан. Насытившись, песик свернулся клубочком под лавкой и заснул.

– Я назову его Уиллом, – провозгласила Мириэл, переводя взгляд с щенка на мужчину, подарившего его. – Сокращенно от Уиллоби.

Роберт насмешливо фыркнул:

– Не каждый мужчина может похвастаться тем, что у него есть тезка среди собак.

– Ты оскорбишься еще больше, если я скажу, что тем самым хотела сделать тебе комплимент, – поддразнила его Мириэл.

– Меня не так-то легко оскорбить, хотя предупреждаю: я принимаю строгие меры против тех, кто покушается на мое достоинство.

– О более. – Мириэл вытаращила на него глаза, прижимая к губам палец. После прискорбного известия о насильственной смерти отчима вино, вкусная еда и то счастье, которое она испытала при виде подарка, быстро вскружили ей голову, ибо в этих маленьких радостях она искала избавления от своего отчаяния.

Роберт тоже смотрел на нее, указательным пальцем медленно водя по ободку чаши.

– Никаких мер против тебя я принимать не хочу, – сипло произнес он, – но одно заветное желание у меня есть… Я мечтаю станцевать с тобой свадебный танец.

– О боже, – повторила Мириэл.

– Так думал и я. Она же овдовела всего лишь девять месяцев назад, говорил я себе, она тебе откажет. Ты – крестный сын Герберта по линии покойной жены, ты был его компаньоном. Как можешь ты думать об этом сейчас, когда после его смерти прошло совсем немного времени? – Поднявшись из-за стола, он подошел к ней и сел рядом – настолько близко, что она ощутила жар его тела. – Я считаю себя рассудительным человеком и горжусь этим, но, сколько б я ни спорил сам с собой, какие бы доводы ни приводил, избавиться от этого желания я не в силах. Мириэл, я прошу твоей руки.

Она покачала головой, но от этого воздействие винных паров лишь усилилось.

– Молчи, прошу тебя, – взмолилась Мириэл. – Я не готова тебя слушать. Прошло так мало времени.

Отклонив ее протест, он взял руки Мириэл в свои ладони.

– На самом деле это вовсе не глупость, как кажется на первый взгляд, – настойчиво продолжал он. – Мы восполним пустоту, образовавшуюся в жизни каждого из нас, и наш союз пойдет на пользу нашей торговле. У нас с тобой слишком много общего, мы очень нужны друг другу. Этого нельзя не учитывать. – Он выпустил ее руки, но лишь для того, чтобы взять ее за плечи. – Клянусь, я всегда буду нежно заботиться о тебе; ты ни в чем не будешь нуждаться, никто никогда тебя не обидит. Только скажи «да», Мириэл.

Он прижался к ней губами в требовательном поцелуе. От него пахло вином. Странные ощущения возникли в ее теле. Казалось, все ее существо засасывает куда-то, тело размякло, расплавилось. Когда он отстранился, дыша, как после долгого бега, она слепо последовала за ним, но потом резко выпрямилась, глядя на него глазами загнанной оленихи.

– Скажи «да», – повторил он сквозь прерывистое дыхание. – Если у тебя есть хоть капля жалости, Мириэл, ответь мне согласием.

Она сглотнула слюну, противясь одуряющему соблазну похоти и вина. В вороте его рубахи поблескивали жесткие колечки золотистых волос. От него исходил запах сильного самца, и этот запах обжигал ее словно пламя.

Она могла бы противостоять его напору, но он заранее обеспечил себе победу, умело нащупав все ее слабые места. Он проявлял к ней дружеское участие, помогая бороться с одиночеством, в знак преданности подарил ей маленькую собачку, дремавшую сейчас под скамьей, и, как искусный тактик, выбрал точное время для завершающего шага.

Встав со скамьи, он преклонил перед ней колено.

– Я не рыцарь, – ответил он, – но ты – дама моего сердца и навсегда останешься ею независимо от твоего ответа.

Такое признание мечтает услышать каждая женщина. Так сказал бы трубадур, по-рыцарски падая к ногам королевы. Возможно, в далеком прошлом вот так же объявлял о своей любви менестрель, преклоняя колени перед юной дочерью Эдварда Уивера. У кого бы ни позаимствовал Роберт эти слова, его речь, сопровождаемая шелестом согретых солнцем листьев, глубоко запала в душу Мириэл, изгнав из нее последние сомнения.

Она коснулась золотистых с проседью волос Роберта и прошептала:

– Разве смею я отказать?

Глава 18

Вторая свадьба Мириэл, за исключением некоторых моментов, стала повторением первой. Поскольку она лишь недавно сняла траур, а сам Роберт тоже был вдовцом, свадебная церемония была пышной, но без бурного веселья. Мало кто осудил их. Большинство считали, что Мириэл была Герберту хорошей женой, и единственным ее недостатком они называли молодость. Почему же ей вновь не выйти замуж? Это вполне естественно. Как естественно и то, что ее выбор пал на Роберта Уиллоби. Верно, он старше Мириэл на двадцать с лишним лет, но ведь не на сорок, как Герберт. Лишь Элис Лин несколько омрачила торжество, пробормотав кисло, что только круглая дура прыгает из огня да в полымя.

Мириэл не была уверена, что Герберт одобрил бы ее второе замужество. Он никогда не скрывал, что рассматривает Роберта Уиллоби как соперника в любви, и Мириэл старалась не давать ему повода для ревности. Теперь подозрения Герберта подтвердились. Она стала госпожой Уиллоби, хотя до сих пор и сама толком не понимала, как такое могло произойти. Однако что сделано, то сделано. Ее мучили сомнения, но сожаления она не испытывала.

На этот раз не было шумного ритуала у ложа новобрачных. Вдвоем с Робертом они покинули свадебный пир и отправились в его дом на другом берегу Трента, в Бригфорде. Мириэл куталась в теплый плащ, ибо дни становились короче и вечерами было уже холодно. Она сидела на гнедой кобыле за спиной Роберта и потому могла смотреть лишь вправо или влево, и странная мысль пришла ей на ум. Они направляются в одно место, а смотрят в разные стороны, вдруг подумала она и поежилась.

Выехав за городские ворота, они последовали тропой, ведущей через большое пастбище к мосту, за которым лежал Бригфорд. Позади, на образованной песчаником возвышенности, сиял, словно медь, в последних лучах заходящего солнца замок. Под ним простирался город – тростниковые и гонтовые крыши, застилаемые голубым дымом топящихся очагов. У Мириэл возникло искушение спрыгнуть с лошади и бегом возвратиться назад – в знакомый уют. Боже, зачем она здесь?

Словно почувствовав ее настроение, Роберт чуть развернулся в седле и накрыл ее руки своей ладонью.

– Что-то ты притихла, любовь моя. Мириэл выдавила улыбку.

– Яне привыкла ездить в заднем седле, – с запинкой ответила она.

Он внимательно посмотрел ей в лицо.

– Теперь уж недалеко, – ласково сказал он, сжимая в своей широкой ладони ее пальцы. – Скоро будем дома.

Мириэл сглотнула слюну и кивнула. Его подбадривающие слова не нашли отклика в ее душе. С приближением конечной цели их путешествия она нервничала все больше.

Роберт убрал руку и пришпорил кобылу. Через четверть мили он въехал во двор большого бревенчато-каркасного дома и натянул поводья. К ним подбежал слуга и взял под уздцы лошадь. Роберт снял Мириэл с седла, словно пушинку, и бесстрастно поцеловал ее в губы, затем схватил за руку и повел к дому – в той же манере, что его конюх вел в стойло лошадь.

Из открытой двери дома на улицу, где уже стемнело, падала дорожка света. Роберт подхватил Мириэл на руки и перенес через порог.

– Теперь ты моя, – победоносно провозгласил он, пинком захлопывая дверь. – Вся моя.

Услышав хозяйские нотки в его довольном голосе, Мириэл испытала тревогу, а при мысли о том, что она должна лечь с ним в постель, ей и вовсе стало дурно.

Для них были оставлены вино и еда – изысканный ужин: холодный пряный цыпленок, пшеничная каша с луком и бобы, заправленные растительным маслом и уксусом. На десерт им приготовили медовый творожный пирог и фруктовый компот из яблок и инжира. В ведре с ледяной колодезной водой охлаждалась бутыль вина. Мириэл взглянула на стол и поняла, что ни еда, ни проявленная забота не радуют ее.

– Боюсь, я не голодна, – с виноватой улыбкой призналась она.

– Этого не может быть. За свадебным столом ты не съела ни крошки. – Роберт взял с блюда ломтик пряного цыпленка, откусил половину, а остальное сунул в рот Мириэл. – Попробуй, как вкусно.

Мириэл думала, что подавится. Тонкий аромат быстро распространился во рту и проник в ноздри. Она не представляла, как проглотит этот кусочек, когда ей с трудом удается сдерживать рвоту.

Роберт взял из ведра бутыль с вином и наполнил два кубка.

– За нас, – провозгласил он, отхлебывая большой глоток.

Она проследила за мощным сокращением мышц на его шее, затем пригубила из своего кубка и с горем пополам проглотила вместе с вином кусочек цыпленка.

Роберт опустил кубок и взглянул на нее.

– В чем дело?

– Ни в чем. – Она попыталась улыбнуться, но все ее тело медленно коченело от страха.

– Неправда. – Он поставил вино на стол и обнял ее. – Ты дрожишь как осиновый лист, любовь моя. Неужели ты меня боишься?

Она посмотрела в глаза льва.

Могучего, неукротимого, опасного. Поздно. Она по собственной воле вошла в его логово, изображая из себя львицу, хотя на самом деле чувствовала себя испуганным ягненком.

– Я девственница, – прошептала она. Слова давались ей с трудом, потому что в горле образовался тугой комок. – Герберт ни разу не воспользовался своими супружескими правами в полной мере.

Роберт прищурился, но в его глазах не было недовольства. Губы изогнулись в чувственной улыбке. Он смерил ее взглядом с головы до ног.

– Значит, ты невинна.

Мириэл вскинула голову.

– Я знаю, что от меня требуется, – с вызовом заявила она, пряча свой страх за надменностью, но Роберт только еще шире заулыбался.

– Не думаю, – тихо произнес он, погладив ее по щеке.

Морщась, Мириэл безуспешно пыталась найти удобное положение в седле. Они с Робертом путешествовали уже второй день и сегодня находились в пути с рассвета, надеясь прибыть в Линкольн до наступления ночи.

Тряска в седле вызывала почти нестерпимую боль в ягодицах. Ныла поясница, в мышцах бедер ощущались спазматические рези. Ее второй муж был во всех отношениях человек крупный, энергичный и падкий до плотских наслаждений, которым он предавался с ненасытной алчностью и подолгу – один раз перед сном и один раз по пробуждении.

Мириэл искоса взглянула на мужа. Он ехал подле нее с беззаботным видом. В его жестких золотистых волосах и бороде искрилось солнце, на губах играла добродушная улыбка. Он заверил ее, что со временем она привыкнет к половому акту, который следует воспринимать не как мучительную обязанность, а как выражение любви, уважения и источник наслаждения, вопреки церковным учениям по поводу последнего.

К голосу церкви Мириэл никогда особенно не прислушивалась, но на основе собственных наблюдений и опыта заключила, что половой акт более необходим и приятен мужчинам, а женщинам он доставляет – в лучшем случае – одни неудобства. На обещанное удовольствие она не уповала. Ее страшила беременность, страшили роды. А ведь когда ребенок появится на свет, о нем нужно будет заботиться, он будет зависеть от нее и ее саму свяжет по рукам и ногам. Мириэл прикусила губу и нахмурилась. И страхи ее очень скоро станут реальностью, если Роберт и впредь будет так же регулярно пользоваться своими супружескими правами. Он не станет довольствоваться малым, как Герберт; таким образом можно удовлетворить лишь крошечную часть его плотских аппетитов. Роберт стремится к безраздельному обладанию, а безраздельное обладание в его понимании – это непременно проникновение в нее.

Год назад, когда у нее с Элис состоялся откровенный разговор на эту тему, старушка посоветовала ей во избежание зачатия класть глубоко во влагалище пропитанный в уксусе комочек овечьей шерсти, но Мириэл сомневалась, что сумеет вытерпеть прикосновение такого едкого вещества, как уксус, к нежным тканям ее интимной плоти.

И все же Роберт ей нравился. Он был вежлив и щедр, дарил ее своей любовью, был ей надежной опорой. Когда он целовал и обнимал ее, она наслаждалась его нежностью и ощущением полной защищенности.

Как и она сама, Роберт любил диктовать свою волю, но даже в спорах он оставался добродушным. Она не могла представить, чтобы он поднял на нее руку, как Найджел. В сущности, думала Мириэл, ей грех жаловаться на судьбу: она нашла себе хорошего мужа.

Роберт перехватил ее взгляд и, улыбаясь, вопросительно вскинул брови. Мириэл покачала головой.

– Я просто радуюсь своему счастью, – объяснила она, иронизируя над собственными мыслями, но Poберт не уловил насмешки в ее голосе.

– Надеюсь, в той же мере, что и я. – Он перегнулся к ней со своего коня и коснулся ее ладоней. Уилл, восседавший на загривке ее лошади, оскалился и зарычал.

– Ну вот, привез в дом соперника, – весело заметил Роберт, но морщинки в уголках его глаз были неестественно напряжены. Мириэл стало ясно, что идея с собачкой была хороша в свое время как средство достижения поставленной цели, но теперь она быстро изживала себя. Роберт предпочитал крупных собак с большими клыками, отражавших его мужскую сущность. Вертлявые коротышки в его понимании существовали для забавы, чтобы гонять их и пинать. Но этого малыша он, конечно же, не тронет, рассудила Мириэл.

– Это точно. – Смеясь, она потрепала песика по несуразно огромным черным ушам. – Что ж, впредь будешь более осмотрительным при выборе подарков для меня.

– Ха! А ты еще ждешь подарков?

– Разумеется. – Она глянула на него из-под ресниц. Ей нравилось флиртовать с Робертом, потому что он сразу становился внимательнее к ней и восприимчивее. Главное, это следовало делать либо на улице, либо на людях, дабы у него не возникло искушения немедленно потащить ее в постель.

– И что бы ты хотела?

С глубокомысленным видом закатив к небу глаза, Мириэл принялась перечислять:

– Голубое платье, золотое колье, набор чашек из зеленого халцедона, вышитую дорожную сумку, фламандские гобелены, по золотому кольцу на каждый палец…

– Все, все, сдаюсь! – Роберт со смехом выставил перед собой ладони.

Мириэл улыбнулась мужу, забавляясь вместе с ним, но потом вдруг погрустнела.

– Но главное – ощущение полного удовлетворения, – задумчиво произнесла она.

– Значит, тебя что-то не устраивает? – Роберт перестал смеяться, на лице появилось озабоченное выражение.

Мириэл глубоко вздохнула про себя. Как же она не увидела ямы, зияющей у ее ног? Возможно, Роберт любезен и щедр, но он ожидает взамен похвалы и благодарности.

– Нет-нет, не подумай, что мне с тобой плохо, – быстро проговорила она. – Никогда я не была такой счастливой, как сейчас – Она действительно почти счастлива, а по сравнению с прошлыми невзгодами ее теперешняя жизнь вполне благополучна. – Просто, на мой взгляд, состояния полного удовлетворения потому так трудно достичь, что оно измеряется не только мирскими благами. Иногда приятно просто посидеть спокойно и ничего не желать.

Роберт хмыкнул и расслабился в седле; черты его смягчились.

– Тебе это скоро наскучит, любовь моя. Ты ведь по натуре такая же, как я. Мы с тобой перестанем желать только тогда, когда умрем.

Мириэл промолчала. Бесполезно объяснять ему, какое это наслаждение, когда есть возможность удалиться от суеты. Он не поймет, да и она не верила, что сумеет убедить его. Возможно, в чем-то и они похожи, но в сущности – очень разные люди.

Странно вновь оказаться в доме, где она родилась, в ткацких мастерских и сарае для хранения шерсти, которые были гордостью и отрадой ее дедушки. Еще более странно видеть всюду пыль и запустение. Из работников остались всего один ткач и один подмастерье с четырехлетним стажем, запасы руна почти на исходе, четыре из шести станков простаивают.

– Значит, исполнители шерифа все-таки отыскали тебя, госпожа Мириэл, – сказал Хэм, старший ткач. Она помнила его здоровым сильным мужчиной, но теперь один его глаз закрывал мучнистый нарост – это, должно быть, и стало одной из причин ухудшения качества изготовляемой здесь материи, на которое жаловался итальянский торговец.

– Отыскали меня? – При слове «шериф» у нее гулко забилось сердце. Корона Матильды и мешочки с серебром так ясно встали перед глазами, что ей показалось, будто и другие видят их, и ее охватил безрассудный страх. Что, если Николаса поймали? Вдруг он все рассказал и теперь шериф выслеживает ее?

– Ты – наследница дома и мастерских, – объяснил ткач. – Если бы тебя не нашли в течение одного года и одного дня, все это отошло бы графу Линкольнскому. – Он отер сероватую верхнюю губу. – С тех пор как умер старый господин Эдвард, здесь поселилось горе. И это истинная правда, да упокоится его душа.

От облегчения у Мириэл едва не подкосились ноги. Ее и в самом деле искали, но ради ее же блага. Ее тайна не раскрыта.

– Я узнала, что мама и отчим умерли, потому и приехала. – Она глянула на Роберта, стоявшего чуть позади нее. Тот с задумчивым видом рассматривал мастерскую. – Упокой, Господи, их души, – почтительно добавила она и перекрестилась.

Хэм пробормотал то же самое и повторил ее жест.

– Значит, ты останешься здесь, госпожа? – С надеждой в глазах он воззрился на нее, чем очень напомнил ей Уилла, вымаливающего объедки со стола.

– Пока нет, – ответила Мириэл, – Мы направляемся в Бостон, а оттуда на корабле – во Фландрию. – Увидев, что он сник, она пожалела его и добавила: – На мое сукно большой спрос, так что эти станки тоже скоро заработают. Обещаю.

Старый ткач кивнул, но продолжал печалиться.

– Монастырь Святой Екатерины больше не поставляет нам руно, – доложил он. – Продает шерсть какому-то торговцу из Ноттингема.

– За шерсть и пряжу не беспокойся, Хэм, – живо сказала Мириэл, избегая смотреть на мужа. Торговцем из Ноттингема был Герберт, и после его смерти дела перешли к Роберту, но он не догадывался о ее связи с монастырем. – Хорошую шерсть достать не проблема. Месяца не пройдет, как я налажу работу этих станков.

Хэм опять вытер рот.

– После гибели господина Найджела мы ни разу не получали денег, – сказал он.

Мириэл поджала губы. Она чувствовала, что Роберт за ее спиной скрипит зубами от раздражения.

– Зайди ко мне завтра до того, как мы уедем. И парень пусть придет. – Она показала на подмастерье.

– Спасибо, госпожа. Я знал, что, если вас найдут, вы поступите с нами по справедливости.

– Я ценю справедливость, – сказала Мириэл с едва заметной улыбкой. – Мне самой немало приходилось страдать от незаслуженных обид, так что я стараюсь не обижать людей.

Роберт раздраженно крякнул и, покинув мастерскую, зашагал по мощеному двору к дому.

Мириэл повернулась, собираясь последовать за мужем. Хэм поклонился ей:

– Мы с Уолтером никогда не верили во все эти россказни, что болтали про вас, госпожа Мириэл. Всем известно, что вы с господином Найджелом ненавидели друг друга.

– Что за россказни? – Наверно, лучше было бы не спрашивать, но ее одолевало любопытство.

Хэм зашаркал на месте, прокашлялся:

– Говорили, будто в монастыре вы своевольничали так же, как и здесь. – Его обветренные щеки потемнели, он уперся взглядом в пол, в некую точку перед его стоптанными башмаками. – Будто согрешили с гостем под крышей обители, а потом сбежали с ним…

– Подлая ложь! – На лице Мириэл выступил гневный румянец, она выпрямилась. – Ничего подобного не было!

– Мы тоже так думали, – сказал Хэм, по-прежнему глядя в пол. – Но потом монастырь перестал поставлять нам шерсть, и господин Найджел проклинал вас на чем свет стоит.

Мириэл плотно сжала губы.

– А мама что говорила? – Очевидно, «Да, Найджел», – с горечью подумала она.

– Ничего, госпожа. – Хэм почесал кончик носа и робко посмотрел на нее. – Вообще-то нет, вру. Господин Найджел напился и перед всеми нами в мастерской заявил, что какова мать, такова и дочь, и тогда госпожа Аннет не выдержала и сказала, что вы совсем на нее не похожи, ибо у вас хватило смелости убежать с любимым человеком.

– Так и сказала?

– Да, госпожа.

Мириэл сглотнула слюну и отвернулась; горло внезапно сдавило от слез. Как мало они знали, как плохо понимали друг друга, но теперь ничего уже не исправишь.

В доме Элфвен уже растопила очаг и поставила на огонь котелок. Камни все еще источали сырую затхлость, в воздухе роились пылинки, но, по крайней мере, благодаря пылающему очагу дом начал постепенно оживать.

Уилл кружил по комнате, обнюхивая углы, изучая незнакомые запахи. У Мириэл стучало в голове. Ей хотелось одного – лечь в темном закутке и положить на лоб холодный лавандовый компресс.

У Роберта, однако, были другие планы. Не обращая внимания на Элфвен, будто она была неодушевленным предметом мебели, он заключил Мириэл в свои объятия.

– Я и понятия не имел, что ты из такой богатой семьи. Надо же, у вас даже каменный дом, – шутливо произнес он.

Мириэл равнодушно пожала плечами. Сейчас ей не хотелось говорить о родных и оценивать размеры своего наследства. Пришлось бы преодолевать слишком много подводных течений.

Не дожидаясь от жены ответа, Роберт носом сдвинул платок с ее шеи и, целуя, положил ладони ей на ягодицы, прижимая ее к себе.

– Интересно, а постель здесь удобная? – пробормотал он.

Мириэл зажмурилась при мысли, что ей придется опять терпеть его исступленные ласки.

– У меня там саднит немного, – сказала она. Он обжег дыханием ее ухо:

– Этого следовало ожидать. Скоро привыкнешь. – Роберт стиснул ее груди. – Смажь немного гусиным жиром, чтобы мне было легче. Не отказывай, дорогая. Я целый день только и думаю о тебе.

Мириэл выдавила улыбку:

– Давай, может, сначала поужинаем и освежимся, Роб? – Она назвала мужа ласкательным именем и погладила его бороду, чтобы добиться своего. – Я так проголодалась и устала с дороги.

Он помял ее ягодицы и наконец, сокрушенно вздохнув, убрал руки:

– Как скажешь, дорогая. Честно говоря, я и сам готов съесть целую лошадь.

Мириэл захлестнула волна облегчения, но беспокойство не исчезло: она лишь отсрочила момент нежелательной близости.

Они сели ужинать. Сама трапеза была скромная – ветчина, яйца, хлеб и сидр, – а вот посуда, из которой они ели и пили, была изысканной: оловянные тарелки и серебряные с позолотой чаши.

– Во Фландрии наймешь опытных ткачей, а старика придется уволить, – заявил Роберт, промокая хлебом остатки солоноватого жира и яичного желтка на тарелке.

– Почему? – Мириэл удивленно вскинула голову. – Хэм начал работать здесь еще до моего рождения.

– Вот именно. Он уже отработал свое. Неудивительно, что у твоего отчима дела шли так плохо. Старик ничего не видит, а какой толк от слепого ткача? – Он сунул в рот хлеб и принялся энергично жевать.

– Он обладает знаниями и опытом, которые может передать другим. Он может выполнять операции, не требующие особой зоркости.

Роберт покачал головой. Проглотив хлеб, он вытер салфеткой рот и руки.

– Тебе следует очиститься от хлама и начать здесь все сначала. Твои фламандцы не согласятся работать с ним: от него будут одни только неприятности. Он возомнит себя петухом на навозной куче, – на том лишь основании, что проработал здесь дольше всех.

– Хэм не такой, – возразила Мириэл. От возмущения у нее начинало гореть лицо.

– Поверь моему опыту, дорогая. Я занимаюсь торговлей двадцать пять лет, – дольше, чем ты живешь на свете. Одно дело – соблюдать честность в делах, другое – идти на поводу у своего сердца. Уверен, твой дедушка согласился бы со мной, будь он сейчас с нами.

Мириэл сдвинула на край тарелки остатки остывшей еды. Она была возмущена и – в немалой степени – встревожена. Она допускала, что Роберт прав, но мириться с его хамством не считала нужным.

– Он здесь, во мне, – отвечала Мириэл. – И я не верю, что он вышвырнул бы Хэма на улицу. Если я должна полагаться на твой опыт, позволь мне следовать и своему чутью.

Роберт откинулся в кресле и опустил веки.

– По сути, я вправе ничего тебе не позволять, – сказал он. – По закону ты – моя жена, и все твое имущество теперь также принадлежит и мне. Я вообще не обязан считаться с твоим мнением. Если захочу, могу ограничить твою свободу очагом и постелью и назначить своего человека надзирать за ткацким производством.

Мириэл побелела.

– Ты не посмеешь! – воскликнула она. От потрясения и ярости у нее закружилась голова. – Я скорее убью тебя!

– Ладно, не кипятись. – Он добродушно махнул рукой, словно урезонивая капризного, но любимого ребенка. – Я всего лишь обратил твое внимание на факты, причем весьма существенные. Немногие мужья дали бы своим женам такую свободу.

– Я уже начинаю жалеть, что не осталась вдовой. – Мириэл бросила салфетку и встала из-за стола.

– Ну, будет тебе, любовь моя. – Роберт тоже поднялся и двинулся на нее. – Я же пошутил, хотел посмотреть на твою реакцию, а теперь понимаю, что лучше б молчал. Конечно, раз этот ткач так много значит для тебя, пусть работает.

– Так и будет, – холодно ответила Мириэл, поворачиваясь к мужу спиной. Его снисходительный тон был невыносим.

Роберт взял ее за плечи и стал нежно их потирать, потом нашел губами ее шею, пощипывая ее и покусывая, щекоча ее нежную кожу своими колючими усами и бородой.

– Не сердись, Мириэл, будь лапочкой, – пробормотал он.

Лапочкой Мириэл меньше всего хотелось быть, но она слишком устала, чтобы продолжать пререкаться. Роберт продемонстрировал весьма противные стороны своей натуры, и она не желала изведывать всю глубину их мерзости.

Поэтому она позволила ему подхватить ее на руки, отнести в спальные покои на верхнем этаже и положить на кровать, на которой умер ее дедушка и где прежде спали ее мать с Найджелом.

От негодования она была так вся напряжена, что он, кряхтя и отдуваясь, с трудом проник в нее даже после того, как она обильно смазала влагалище гусиным жиром. Прикусив губу, Мириэл смотрела через его плечо на стропила и, цепенея под мощным натиском каждого его нового толчка, мысленно приказывала ему поскорее кончить и отчаянно молила Господа уберечь ее от зачатия.

Мириэл случалось пару раз путешествовать с дедушкой по морю. Те события отложились в ее памяти как чудесные приключения, каждое мгновение которых было преисполнено восторгом. Погода была изумительная, и она часами простаивала на носу корабля, вдыхая свежесть соленых брызг и следя за игрой солнечного света на гребешках волн.

И теперь она с радостью взошла на борт парусника, хотя лил дождь и летний порывистый ветер взбивал море в неприглядную серую пену. Уилл, возбужденно виляя хвостом, носился по палубе и обнюхивал углы.

Роберт наблюдал за женой и ее питомцем со спесивой улыбкой на лице.

– Подожди, вот выйдем из гавани. Сразу по-другому запоешь, – сказал он.

Мириэл пожала плечами. Она не говорила и не собиралась говорить ему, что ей доводилось плавать на корабле. Спесь быстро с него слетит, когда он увидит, что она куда лучше него переносит качку.

По трапу она поднялась на небольшую надстройку над рулевой нишей. Ее зубчатые стены были разукрашены красными и желтыми полосами, в одном углу развевалось знамя с весьма нетрадиционным гербом, изображавшим сундук с откинутой крышкой. Наверно, потому что это – торговое судно, решила Мириэл. На причале двое работяг спускали на лебедке в трюм тюки шерсти.

– Как называется корабль? – спросила Мириэл у Роберта, вслед за ней поднявшегося на надстройку. Он щурился, защищая глаза от косых струй дождя.

– «Пандора». Мне сказали, что имя взято из греческой легенды о некоей глупой женщине, открывшей ящик, который лучше было бы не трогать.

Мириэл мысленно вздрогнула. Теперь ясно, что символизирует открытый ящик на знамени.

– Да, я знаю легенду о Пандоре, – тихо отозвалась она.

Стоя у нее за спиной, он обхватил ее плечи тяжелой рукой и прижался к ней всем телом.

– Ты не перестаешь удивлять меня. Большинство женщин сроду не слышали ничего, кроме уличных сплетен, а твоему уму позавидует любой мужчина.

Мириэл заскрежетала зубами и расплылась в чарующей улыбке. Она не могла определить, сделал ей Роберт комплимент или хотел унизить ее, но в любом случае его слова вызвали у нее раздражение. Название судна напомнило ей о Николасе, и она задумалась о нем. Интересно, чем он занимается? Она очень боялась – и не без основания, – что он и есть капитан этого корабля. Ведь он говорил ей, что родился в семье моряка, да и название у парусника необычное. Большинство торговых судов именовали в честь святых, к которым можно было обратиться в трудную минуту. Все остальные корабли носили воинственные названия – «Дьявол», «Волк», «Дракон» и тому подобное, – унаследованные от их скандинавских предков.

Роберт вдруг встрепенулся:

– А вот и капитан.

На палубу по сходням поднимался высокий угрюмый мужчина тридцати двух – тридцати трех лет с коротко остриженными каштановыми волосами, стоявшими надо лбом торчком. При виде щенка его большой, плотно сжатый рот раздвинулся в улыбке. Мириэл испытала одновременно облегчение и разочарование. Как бы она повела себя, если б капитаном корабля оказался Николас де Кан? И, главное, как поступил бы Николас, увидев ее? Что ж, хорошо, что это не он.

Мужчина сгреб песика в свои длинные руки и забрался вместе с ним на надстройку, где Роберт представил его жене как господина Мартина Вудкока.

– Значит, малыш пришелся вам по душе, – сказал он, передавая ей Уилла.

– Я его обожаю. – Мириэл на мгновение прижала к себе песика. Тот завилял хвостом и своим маленьким розовым язычком лизнул ее в щеку. – Лучший подарок в моей жизни. – Она бросила на мужа ласковый взгляд. Несмотря на многие сомнения и раздражение, она все же доверяла мужу: он умел дарить ей радость, вот и песика привез.

Роберт довольно улыбнулся.

– На это денег не жалко, – сказал он.

– На меня или на собаку?

– На обоих, разумеется. – Он поцеловал ее и погладил песика против шерсти. Уилл обнажил свои маленькие острые клыки, его грудка затрепетала. Роберт предусмотрительно убрал руку, но продолжал натужно улыбаться.

Мартин Вудкок откланялся, сославшись на дела. Спустя час, когда уровень воды в заливе Уош поднялся, груженная шерстью «Пандора» покинула гавань Бостона и взяла курс на фламандский порт Антверпен.

Обрадованный заверениями Мириэл в том, что скоро работа в мастерских возобновится и он не останется без заработка, Хэм Ткач праздновал счастливое избавление от нищеты в пивной «У госпожи Гильды» в Потайном переулке. Заведение это чистотой не отличалось, но эль здесь подавали самый лучший на много миль окрест, и побаловать себя отменным свежим пивом сюда всегда приходили толпы народу.

Хэм удовлетворенно икнул, смотря на мир сквозь золотистую пелену. Он был пьян и из-за этого стал видеть еще хуже.

– Во как, поработаю еще несколько годков, – похвалялся он перед своим подмастерьем Уолтером. Тот влил в себя столько же кружек, что и его наставник, и теперь едва не клевал носом за столом.

– Кнешно, поработать. – Юноша уткнулся губами в край своей кружки.

– Многому я тебя научил, верно?

– Еще бы.

– Я знаю госпожу Мириэл. Она меня не вышвырнет… и муж у нее, кажется, порядочный.

– Ага, прядошный, – услужливо повторил юноша и, уронив голову на стол, закрыл глаза.

Хэм неуклюже поднялся из-за стола и, пошатываясь, вышел из пивной на темную улицу под моросящий дождь.

В отдельных домах по обеим сторонам от заведения Гильды мерцали огоньки, освещавшие грязные лужи и глинистые рытвины, но перед глазами Хэма стоял сплошной туман. Прожив всю жизнь в Линкольне, дорогу к пивной Гильды он знал, как свои пять пальцев, поскольку последние сорок пять лет дважды в неделю топал по ней туда и обратно, и потому, хоть он ничего и не видел перед собой, ноги сами понесли его домой. Хэм затянул песню:

Я напился, я напился, Хэм стал пьяный от вина. Эй, сестрица, Уолтер, Питер, Вы тут пейте, ну а я…

Допеть Хэм не успел. Когда он нетвердым шагом перебирался через глубокую выбоину от колес телеги, кто-то тихо подкрался к нему сзади. Только тогда Хэм сообразил, что ему грозит опасность, когда чья-то мускулистая рука обвилась вокруг его шеи и стиснула горло, так что он не мог петь, а потом и дышать.

Ноги у него подкосились, и он повалился в грязь. Нападавший упал вместе с ним, но легче Хэму не стало. Его горло уже не сжимали, а настойчиво, безжалостно давили на него. Вязкая жижа залилась ему в рот и ноздри, а потом и в открытые глаза. Над ним сомкнулась кромешная тьма.

На рассвете из города со скрипом выкатила телега мусорщика, груженная зловонными отходами и соломой из линкольнских сточных канав, уборных и навозных куч. Никто не обратил на телегу особого внимания. Никто и не подумал поискать под грудой испражнений, дохлых собак и старой соломы труп Хэма Ткача, пропавшего минувшим вечером. А если у кого такая мысль и возникла, он тотчас же от нее отмахнулся. Сам мусорщик поручил сгрузить отходы с телеги в мусорную яму своему временному помощнику. Что глаз не видит, не ляжет пятном на совести, а за два шиллинга серебром любой согласится отвернуться и не заметить то, что видеть не надобно.

Когда телега была опустошена, мусорщик, посвистывая, вернулся в город – его помощник исчез по дороге, – оставив труп Хэма Ткача гнить в его беспокойной могиле.

Глава 19

Осень 1219 года

Мириэл стояла в своей ткацкой мастерской в Линкольне и наблюдала за работой трех фламандцев. Ян и Вилгельм были братья, Герда, ширококостная женщина с русой косой, была женой Яна. Мириэл ее визгливый хрипловатый смех напоминал стрекот сороки. Все трое отлично знали свое ремесло и всячески старались угодить хозяевам. В их родном Антверпене среди ткачей царила жестокая конкуренция – шерсти для станков не хватало. Дома их ремесло находилось в полной зависимости от руна и пряжи, поставляемой из Англии и Испании. Здесь же сырье всегда было под рукой, и гибель от голода казалась далекой и нереальной перспективой.

Работая, они весело переговаривались по-фламандски; их громкие голоса перекрывали шум станков, производивших тонкое сукно в синюю, красную и зеленую полоску с такой скоростью, что Мириэл едва верила своим глазам.

Подмастерье Уолтер заряжал пряжей очередной станок. Вид у него был угрюмый, он даже не пытался принять участие в шутливой беседе фламандцев.

– Так ничего и не слышно о Хэме, Уолтер? – участливо поинтересовалась Мириэл, останавливаясь возле юноши.

Он замешкался под ее пристальным взглядом:

– Нет, госпожа. Говорят, он скорей всего упал в Уитем, [17]а река из-за дождей вышла из берегов. У бедняги не было шансов выжить. – Он обнажил зубы. – Ну почему я не проводил его домой в тот вечер? Старый черт не видел дальше своего носа, да еще и набрался не хуже меня.

Мириэл ласково тронула парня за худенькое плечо.

– Ничьей вины тут нет, – твердо сказала она. – Я наказала отслужить молебен за упокой его души, где бы она ни находилась.

Она также послала мешочек серебра жене Хэма и намеревалась и впредь регулярно поддерживать ее деньгами, но об этом знали только она сама и несчастная женщина. Благоразумие требовало от нее осмотрительности. После скандала с Робертом по поводу Хэма она пришла к выводу, что ради сохранения мира в семье ей следует меньше откровенничать с мужем. По отношению к ней Роберт неизменно проявлял щедрость, но в делах он крепко держался за свой кошелек и был крайне безжалостен.

– Значит, по-вашему, его нет в живых, да, госпожа?

– Скорей всего, да, но что теперь об этом говорить. Послушай, у нас кончается зеленая пряжа. Сходи-ка в красильню, посмотри, готова ли новая партия у мастера Джека.

– Иду, госпожа. – Уолтер резво вскочил на ноги и почти бегом покинул мастерскую, словно пытался обогнать свои мысли. Мириэл вздохнула и, покачав головой, заняла его место за станком, чтобы завершить начатую операцию. Она представила, как он сидит здесь и предается размышлениям: руки работают, а в голове роятся догадки и подозрения.

Мириэл понимала, что бесполезно строить домыслы относительно исчезновения Хэма. Старый дурак напился и свел счеты с жизнью. Она не сомневалась в его смерти. Хэма слишком хорошо знали в городе, чтобы он остался незамеченным, а в силу своего плохого зрения далеко уйти он не мог. К тому же старик обожал свою жену и не стал бы мучить ее неведением и тревогой.

Роберт отмалчивался по поводу исчезновения старого ткача и даже тактично воздержался от замечания, что это и к лучшему, за что Мириэл была ему благодарна. Ей уже случалось несколько раз спорить с мужем, и она обнаружила в нем опытного и коварного соперника. Он никогда не терял самообладания, не впадал в ярость, да и вообще голос повышал крайне редко. Своего он добивался такими средствами, как извращение фактов, запугивание, лесть, и еще тем, что она в свое время принимала за обычную рассудительность. Правда, ему каким-то образом всегда удавалось так повернуть разговор, что виновницей спора оказывалась, как правило, она, и даже если ей случалось настоять на своем, ее не покидало ощущение, что победил все равно он.

Сосредоточенно щурясь, Мириэл вставляла в станок красновато-коричневую нить. У нее ныла спина, в животе бурлило. Утром, поднявшись с постели, она обнаружила, что у нее начались месячные, и с чувством глубокого облегчения отправилась на поиски льняных подкладок. Вопреки усердным трудам Роберта она все еще не была беременна. Роберт при этом известии лишь пожал плечами.

– На все воля Божья, – сказал он, потрепав ее по плечу. Слышать подобное заявление из его уст было весьма странно, поскольку Роберт придерживался того мнения, что Господь помогает тем, кто помогает себе сам.

По крайней мере, на время месячных она избавлена от домогательств мужа. Хоть ее тело и несколько приспособилось к его энергичной манере совокупления, она по-прежнему воспринимала свои супружеские обязанности в постели как тягостное бремя. А вот его поцелуи и объятия вне брачного ложа доставляли ей огромное удовольствие. Мириэл нравилось сидеть с мужем перед очагом, склонив голову к нему на плечо и обсуждая с ним события дня, когда он гладил ее, словно кошку.

Едва она успела зарядить станок, в мастерскую вернулся Уолтер с корзиной зеленой пряжи. Следом за ним вошел Роберт в новой шляпе из линкольнского сукна, сидевшей чуть набекрень на его русой шевелюре. На шляпе колыхалось в такт его шагу павлинье перо. Он был коренаст и чуть тучноват, но благодаря легкой походке в движении казался гораздо более стройным.

Фламандцы мгновенно прекратили болтовню и, поднявшись со своих мест, поклонились ему. Улыбнувшись, он жестом разрешил им продолжать работу и подошел к Мириэл.

– Дорогая. – В знак приветствия он поцеловал ее в обе щеки и затем в губы. – Сегодня вечером у нас будет гость. Я обещал ему отменный ужин и интересную беседу за столом.

– Гость? – Мириэл взглянула на мужа. Это сообщение ее не обрадовало. Спина сильно ныла, и она по опыту знала, что боль усилится. А среди знакомых торговцев и заказчиков Роберта встречались очень утомительные люди.

– Капитан корабля, – объявил Роберт. – Он перевозил груз с пряностями вверх по реке; я встретил его на рынке.

Мириэл чуть расслабилась и улыбнулась. Мартин Вудкок ей нравился, и устроить ему хороший прием было бы даже приятно.

– Тогда мне придется самой идти на рынок, – сказала она, ловким движением отстегивая кошелек с ремня мужа.

Тот вытаращил глаза и выпятил грудь, но потом вздохнул и неохотно улыбнулся.

– Он ведь и твое сукно переправляет во Фландрию, – заметил он.

– Но пригласил-то его ты, а я должна позаботиться об «отменном ужине», – парировала Мириэл, покидая мастерскую.

Николас сидел на перине в «Ангеле» в комнате на верхнем этаже. Мешочек серебра стал залогом того, что ему не пришлось делить постель и комнату с другими постояльцами, кроме тех, кого он выбрал сам.

– Что он собой представляет? Этот торговец, пригласивший тебя на ужин? – полюбопытствовала Магдалена, пряча свои полные веснушчатые груди под свежей льняной простыней. Ради путешествия в Линкольн с Николасом она на время пожертвовала регулярным заработком в «Красном кабане» в Дувре.

– Влиятельный торговец шерстью. Он нанял «Пандору» для перевозки своего руна, так что дела он ведет в основном с Мартином, но я с ним тоже иногда встречаюсь. – Он встал с постели, на которой они недавно целый час занимались любовью, и вытащил из своего дорожного мешка свежую льняную рубашку.

С восхищением взирая на его стройную фигуру, Магдалена убрала за ухо шелковистую прядь своих рыжих волос.

– Богатый?

Николас надел рубашку и насмешливо посмотрел на нее:

– Очень. И всегда вовремя платит. – Он взял тунику. – К сожалению, его приглашение не распространяется на мою спутницу.

Магдалена надула губы:

– Ты просто не хочешь знакомить меня ни с кем, кто мог бы мной заинтересоваться.

– Да брось ты! – расхохотался Николас – Ты хорошо меня знаешь, я тебя тоже!

Она насупилась, ее лоб обезобразила неестественно глубокая складка, но потом она улыбнулась и, схватив один из валиков, подпиравших подушки, швырнула в него.

Николас увернулся и погрозил ей пальцем:

– Нечего ворошить постель – это ничего не изменит. К тому же Роберт Уиллоби – женатый человек.

– Все они женаты, – презрительно бросила Магдалена. – Ты, моя любовь, единственное исключение среди моих клиентов.

Он фыркнул, застегивая ремень:

– Я сочту это за комплимент. А хотел я сказать вот что: Уиллоби женился совсем недавно, причем на женщине вдвое моложе его. По словам Мартина, она богата, умна и красива, и торговец души в ней не чает. Так что даже если ты явишься перед ним обнаженной, он вряд ли обратит на тебя внимание.

Магдалена задумчиво покусывала кончик указательного пальца.

– В таком случае постарайся соблюдать приличия, – промурлыкала она. – Не хватало еще, чтоб ты вернулся ко мне оскопленным в наказание за то, что пялился на чужую собственность.

– Это исключено, – уверенно отвечал Николас – Я не падок до женских чар, сколь ни велико было бы искушение. Деловые отношения гораздо надежнее.

Он склонился над кроватью, целуя ее в губы. Магдалена выгнула брови.

– Я стараюсь угодить, – сказала она с нотками сарказма в голосе, который он счел нужным проигнорировать.

Большинство богатых людей, которые могут позволить себе столовое белье, любят застилать обеденный стол белыми скатертями из плотного полотна с вышивкой по краю. Однако Мириэл выбрала скатерть из египетского хлопка – тоже плотную, с вытканным по ней арабским узором. Только она была не белая, а нежного яблочно-зеленого оттенка, создающего идеальный фон для кубков и блюд из позолоченного серебра и недавно приобретенной чаши для полоскания пальцев в форме рычащего льва, которыми она сервировала стол в главном помещении дома. Свисающие с балок медные светильники отбрасывали на накрытый стол мягкий свет, усиливаемый блеском золоченого серебра канделябра на толстом каменном подоконнике.

Мириэл поставила на стол блюдо с молотыми пряностями и отступила на несколько шагов, любуясь законченной сервировкой. Идеально. На большое разнообразие блюд времени у нее не хватило, но она сделала, что могла. Да и Мартин Вудкок, насколько она его знала, не выносил церемонности и во вкусах был прост. Похлебка из цветной капусты и сыр с пышным хлебом, тушеная свинина в соусе из меда, горчицы и сидра и пирог с творожно-изюмовой начинкой удовлетворят любой аппетит и в то же время не оставят ощущения пресыщенности.

Довольная собой, Мириэл отправилась переодеваться. Домашнее платье она сменила на шелковый наряд густого зеленого цвета с облегающими рукавами. Роберт предпочел бы видеть ее в платье с экстравагантными нависающими рукавами, которые были в чести у знатных дам, но Мириэл такой фасон не признавала, считая его в одинаковой мере непрактичным и неудобным. Широкие рукава монашеского одеяния она возненавидела еще в монастыре, и ей тем более не нравилось путаться в складках ткани, волочащейся по полу.

В пояснице ощущалась ноющая тяжесть, будто кто-то затачивал тупой нож о ее тазовые кости; нестерпимо резало за глазами. Она выпила винный настой пиретрума, снимающий боль, и поменяла подкладки, добавив еще один слой. Элфвен накрыла рыжевато-каштановые волосы Мириэл скромной вуалью из кремового шелка и закрепила ее на голове обручем из чеканного золота.