/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy / Series: Мистическая трилогия

Лилея

Елена Чудинова

Роман «Лилея» — продолжение романа «Ларец» и вторая книга историко-фэнтезийной трилогии известной писательницы Елены Чудиновой. Герои повзрослели, их приключения становятся более опасными, так как против них теперь не только демонические силы, но и целое государство, охваченное кровавым безумием, — революционная Франция. Ужасные события вынуждают Нелли покинуть умирающего мужа и устремиться на почти безнадежные поиски похищенного брата Романа… Какой урок должны вынести читатели из трагических событий французской революции, о чем так настойчиво предупреждает автор, чем грозят нам далекие события?

Елена Чудинова

Лилея

«Белый праведник грозит Содому

Не мечом — а лилией в щите!»

Марина Цветаева

ГЛАВА I

Копыта Пандоры мягко ступали по выжженной земле. Сущий поклеп был прозвать Пандорою кобылу такого доброго нрава! Но кто ж мог знать, что стригунья, некогда куснувшая до кровавого синяка маленького Романа, вырастет в лошадь на диво миролюбивую и послушную?

Сквозь золу уже пробивались кое-где прозрачные изумрудные травинки. Казалось, лошадь и та боится ступать на эти нежные веселые ростки. Экая глупость придет иной раз в голову!

А вот и граница пожарища — крутой склон ручейка. Ручей можно перепрыгнуть, и, когда бы огонь сам не начал слабеть под благодетельными струями дождя, он не явился бы преградою. Пожар перепрыгнул бы ручеек не хуже человека, швырнул бы вперед себя на траву золотой фейерверк искр, выгнулся бы по ветру пламенем, задев те два кустика плакучей ивы, или вон ту кривую корягу. И помчался бы, поскакал дальше.

Елена Роскова соскользнула из неудобного дамского седла: вовек она не приобвыкнет к этой дурацкой штуке!

Зыбкое зеркало вод отразило то, что ему и должно было отразить: склонившуюся над ручьем молодую женщину в бирюзовой амазонке. Золотистые волосы убраны назад, только несколько непослушных прядей соскользнули на бледный высокий лоб. Серые глаза кажутся очень велики из-за синеватых теней, что проступили под ними еще в детские годы. Наискось прикрепленная изумрудная шляпа с узкими полями украшена лишь одним серым перышком. Такою изобразил ее, Нелли, нонешней весной столичный живописец.

Навсегда останется она такою — глядеть со стены на внуков и правнуков. И никогда не узнают они, чем была она взаправду. Лучше б написать ее такой, какая бывает она, когда по старой памяти наряжается в мужское платье, чтобы пофехтовать с мужем: белые кюлоты и голландская сорочка с отложным воротом, мальчишеские сапоги, распущенные по плечам волоса, шпага в руке. «Живописец бы рехнулся первой, Нелли, — смеялся Филипп. — А уж что подумали б о нашем без того легкомысленном веке потомки?» Что б оные подумали непонятно, только все одно б не узнали, что Нелли Сабурова десять лет назад прожила в мужском наряде целый год. Разве какая-нибудь правнучка одарена будет, как самое Нелли, способностью извлекать видения прошлого из фамильных драгоценностей.

Вот тогда и узнает она, примерив кольца-браслеты-фермуары, о том, как двенадцатилетняя ее прабабка о тот год повстречалася с Воинством, тайным орденом священников, узнала секрет злого самозванца Ивана Грозного, сразилась с финикийским демоном Хомутабалом. Многое поведают камни далекой правнучке…

Но тех, кто идет по жизни в неведеньи, великое большинство. И неведенье неведающих есть фундамент, на коем зиждится мирострой. Так что пусть смотрят люди на самую обычную молодую женщину двадцати двух годов в бирюзовой амазонке, каждую пуговицу коей художник выписал с таким же великим тщанием, что и бледное сероглазое лицо — тончайшею кистью. Вот она, Елена Кирилловна Роскова, урожденная Сабурова, щасливая жена и мать. Заурядная особа, каких тринадцать в каждой дюжине. А все прочее — берник!

Нелли засмеялась, и, стянув замшевую серую перчатку, разбила ударом ладони свое отражение.

Пандора, коей препятствовал повод, наброшенный на раздвоенный обгоревший ствол, тянула морду к воде.

— Сейчас тебе! — сердито прикрикнула Нелли. Так и есть, подпруга ослабла. Однако ж до дому добраться можно. Оно и хорошо, лень. К тому же уж она все объехала: ущерб от пожара невелик, как и говорил управляющий. Выгорели только рощица да луг. И то многие деревья живы под почерневшею корой. И не прошло недели, как случился пожар, не заставший хозяев в имении, а сквозь золу полезли первые живые травинки. Теперь май, все растет и лезет из земли. Никакая ночная гроза, ударившая молоньею в трухлявый дуб, этого не переборет.

Так и душа человеческая, подумала Елена, вновь пуская лошадь неспешным шагом. Пожарище — черней черного, четыре страшных года, которые им с Филиппом довелось пережить.

Когда обстоятельства свели двенадцатилетнюю Нелли по дороге в Санкт-Петербург с грядущим супругом ее Филиппом де Роскофом, для того было горькой тайною изгнание, на кое обрек его любимый родитель. Для чего понадобилось убеленному сединами ученому мужу Антуану де Роскофу взять с единственного сына страшную клятву, что никогда не воротится тот во Францию? Для чего требовал, чтобы Филипп обрел новую родину в отдаленной России?

Но уж третий год запоздалые листки газетные жгут мужу руки. Недоуменье и тревога — что за беспорядки трясут страну, сменились неизбывным отчаяньем. Воздвиглась над Францией черная тень омерзительной гильотины. Сделалась преступлением самое принадлежность к дворянству — и по улицам Парижа загрохотали тележки с женщинами, стариками и детьми, коих влекли под нож.

Нелли видела, как терзает Филиппа данная отцу клятва, такая понятная теперь: сломя голову помчался б он в ином случае на родину. Какова судьба родителей его, добровольно оставшихся пред разверстою пучиною бед? Письма перестали приходить еще о позапрошлом годе. Нету сомнения, что уж едва ли они в числе живых.

Шаги мужа сделались бесшумны, словно он превратился в собственную тень. Охочий до разговоров весельчак — он лишь отвечал на вопросы, но никогда не заговаривал первый. Взявшись было за запись хозяйственных расходов либо чистку ружья, Филипп часто забывал вдруг о начатом — и сидел неподвижно, глядя невидящим взором на шомпол или перо.

Лишь рождение малютки Платона развеяло зловещее оцепенение его души.

«А вить лоб в точности как у его деда, — проговорил он, принимая дитя на руки. — Он похож на батюшку, Нелли».

«Хочешь, наречем его Антоном?» — спросила Нелли, приподнимаясь в подушках.

«Нет, пусть будет как ты всегда хотела. Каждый должен прожить свою жизнь, любовь моя, а жизнь его деда была проникнута скорбью познания. Я не желаю сыну моему такой горькой доли. Но как же я благодарен Господу за сие сходство!» — бережно передав малютку кормилице, что стояла рядом, наряженная в кумачовый шелковый сарафан и богатую кику, Филипп опустился перед кроватью на колени и, уронивши лицо в простыни, зарыдал.

Слезы те оказались благодетельны. После рождения сына Филипп словно очнулся, хотя печаль и не покинула его вовсе.

Седло все ж съезжало. Перетянуть таки подпругу? Не стоит того, вон уж показалась крыша дома, утопающего в яркой зелени кленов.

Когда же девять лет назад Филипп увидел сие место впервые, стоял поздний сентябрь. Никакое дерево не встречает осень наряднее, чем клен. Жалкий домишко времен Государыни Елисаветы Петровны стоял несказанно роскошен в ризах листвы, переливающейся багрянцем и янтарем.

«Решено! Я куплю сию лачугу ради красоты рощи! Только что ж за название такое для поместья?»

Имение, отошедшее в казну из отсутствия наследников, звалося вправду потешно — Подовое.

«Нет уж, не надобно мне ни Подового, ни Тельного, ни Курникова, ни Кислых Квасов, — веселился Филипп. — Пусть кленовое золото даст названье моему новому жилищу. Как твое мнение, Нелли?»

О ту осень, когда Филипп, выполняя обещанье, поселился по соседству, Нелли было тринадцать лет. Однако ж ее мненья он начал спрашивать обо всем, что касалось обустройства, еще с тех времен. Сие получалось само собою.

Нелли, спешившаяся, чтобы подтянуть таки подпругу, задумчиво улыбнулась Пандоре. Что же, в ее жизни не было жгучих любовных бурь, о коих так хорошо пишет столичная стихотворица.

Тщетно я скрываю сердца скорби люты,
Тщетно я спокойною кажусь.
Не могу спокойна быть я ни минуты,
Не могу, сколь много я ни тщусь.
Сердце тяжким стоном,
Очи током слезным
Извлекают тайну муки сей:
Ты мое страданье сделал бесполезным,
Ты, о хищник вольности моей!
Ввергнута тобою я в сию злу долю,
Ты спокойный дух мой возмутил.
Ты мою свободу пременил в неволю,
Ты утехи в горесть обратил.
И к лютейшей муке, ты, того не зная,
Может быть страдаешь об иной,
Может быть, бесплодной страстию сгорая,
Страждешь ею так, как я тобой.
Зреть тебя желаю, а узрев мятуся,
И страшусь, чтоб взор не изменил,
При тебе смущаюсь, без тебя крушуся,
Что не знаешь, сколько ты мне мил.
Стыд из сердца выгнать страсть мою стремится,
А любовь стремится выгнать стыд.
В сей жестоко брани мой рассудок тмится,
Сердце рвется, страждет и горит.
Так из муки в муку я себя ввергаю,
И хочу открыться, и стыжусь,
И не знаю прямо, я чего желаю,
Знаю только то, что я крушусь.

Хороши вирши, ох, как хороши, подумала Елена, ставя в стремя ногу. Так и видишь перед собою юную девицу, растревоженную первым чувством любви, погруженную в грезы — мучительные и сладкие единовременно. А ей, Нелли, не довелось ни прятать под подушкою драгоценный трофей — какой-нито букетик либо записку, не довелось бросаться к окну при стуке подъехавшей кареты, не довелось ревновать, видя, как предмет танцует с другою на бале. Филипп вошел в ее жизнь, когда она, подросток, почитала всякую там любовь отменной глупостью. Когда полюбил ее он — Нелли не ведает по сю пору, быть может, и с самого начала, едва начал подозревать, что недоросль Роман Сабуров — переодетая девочка. Но что б то ни было, он оставался ее товарищем, ее учителем фехтования, ее другом, тая в глубине сердца остальное. Просто и ясно все и всегда было между ними.

На месте снесенной мурьи стали подыматься потихоньку стены новейшей постройки в испугавшем всю округу раковинном штиле, веселые дорожки легли между кленами, в чьей листве затаились, словно стыдясь наготы, мраморные статуи. Единственным недостатком Кленова Злата оказался недостаток большой воды — вить для русского помещичьего дому так привычен красивый пруд, исправный поставщик постного стола. Однако ж вокруг дома било много родников, чей ток Филипп распорядился направить по каменным горкам и выемкам на украшение парка.

И когда через три года строительство завершилось, было как-то уже само собою ясным, что шестнадцатилетняя Елена вступит в него хозяйкою.

А все ж прав Филипп, каждый должен прожить свою жизнь. Ну их вовсе, любовные бури, еще так ли хороши те в жизни, как в романах? У них свои были радости. Как весело было, к примеру, наново знакомиться с Филиппом в глазах родителей. Целая комедия как есть! Не во всем, правда, удавалось удерживать роль.

«Вот вить странность, Сириль, — говорила Елизавета Федоровна, как всегда полагая, что Нелли не слышит. — Девочка так дичится обыкновенно чужих, а к этому французу просто прилипла. Надобно мне поговорить с нею. В ее летах довлеет большая скромность в обращении с мужчинами. Не вовсе же она дитя».

«Пустое, мой ангел, — отвечал Кирилла Иванович. — С такою доброй улыбкою молодой человек ее появленье встречает каждый раз! Поручусь, Нелли не кажется ему невоспитанною. Славный юноша, ей же ей, славный».

Сколь щасливы были б все минувшие годы, когда б не было столько горя.

Появление Платона развеяло Филиппа в его сердечной тоске, но судьба уж уготовила новые испытания. Сколь странным было их начало!

Платону не было и трех месяцев, как Нелли засобиралась в Сабурово. Заране было уговорено, что приедет она гостить на Апостола Андрея.

Однако, когда сундуки уж заняли позицию посередь гардеробной, пришло письмецо от Елизаветы Федоровны. Принес его родительский лакей Карпушка, долголягий малый годов пятнадцати, все мечтавший в солдаты. Лакей из него впрямь курам на смех, в который раз подумала Елена, принимая письмо с поданного горничною девушкой подносика. Вот сейчас, к примеру, ускакал не дождавшись, будет ли ответ.

В следующее мгновенье мысли о Карпушке позабылись. Письмо, что держала Нелли в руках, благоухало ароматическим уксусом.

Но что из того, что маменька отстала вдруг от своего обыкновения пренебрегать духами? Разве немного фиалковой пудры на волоса — вот все, что могла позволить себе Елизавета Федоровна, ревностная приверженица естественных идей. Душить же письма она почитала дурным вкусом.

Елена торопливо сломала печатку. Письмо оказалось писано не пером, но грифелем. Развернутое, оно благоухало еще сильнее.

«Папенька твой посередь ноября затеял перестраиваться, — писала Елизавета Федоровна. — Хочет левую угольную разделить на две горницы, да двери в столовую расширить, да еще всякое. Так что, ангел мой, не в обиду, а не зову. По всему дому опилки да бадейки с известкою, а сору хоть соседям в долг давай. Уж и Романа к попадье отправила, а с твоими слабыми легкими мигом закашляешь».

Беда невелика, можно и к Рождеству приехать. Но отчего письмо надушено?

Пустяк этот впился занозою, тревожа Нелли. Ах, не отпросись Параша по каким-то загадочным своим надобностям на всю седмицу! Стало б легче, коли обсудить сие с детской подругою. Филипп не поймет, он все ж француз. Эка важность, пожмет он плечами. Женщины — создания переменчивые. Отчего бы красавице теще да не полюбить благовония? Да и к чему беспокоить Филиппа, когда только начал он приходить в себя. Кабы могла она объяснить толком, что не нравится ей в надушенном письме! А так — гиль.

Нелли держалась три дни. На четвертый не выдержала. Горничная Дашенька ушла в деревню, и Нелли, обуянная нетерпением, сама натянула амазонку. Казалось невозможным ждать девушку, невозможным оставлять записку Филиппу. Выведя из стойла мужнина жеребца Ворона, самого скорого на галопе, Нелли вскочила в седло.

Дороги до Сабурова она не заметила. Должно быть, скакала обычною дорогою, а может и нашла путь покороче.

Дворовые разбежались при ее появлении, как куры из-под ног. Несомненный испуг обуял их — в виде кого, господской дочери, что выросла на их глазах! Нелли стрелою влетела в дом.

Никаких следов строительства, о коем писала маменька, не было в нем.

Ни расширенных створок, ни известки, ни теса. Нелли бежала, распахивая двери. Родительская спальня зияла ременною основой рамы, с которой отчего-то снята была постеля. Промозглый ветер задувал внутрь, хлопая широко распахнутыми фортками. Ладонь прикоснулась к холодным изразцам печи.

«Барыня приказала, барыня, — лепетал кто-то, кого она, кажется, трясла за ворот, непонятно даже кто, женщина или мужчина. — Барыня не велела…»

Словно через мгновение Нелли стояла уже за церковью, перед двумя свежими холмиками. Первый снег едва припорошил комья сухой земли.

С инфлюэнцей слегли также две домашние девушки и кухонный мальчишка, но тех удалось выходить. Теперь Елена вспоминала, что бумага благоухающего письма как-то странно коробилась. Оттого и писано было грифелем, чтоб буквы не поплыли, когда Елизавета Федоровна вылила на свое посланье добрых полфлакона уксуса.

Маменька боялась заразы. Оттого и Карпушке велено было мчаться назад, не дожидаясь ответа.

Нелли засмеялась — но как же затейливая ложь? Никогда маменька не была на оную горазда. Даже безобидный светский обман приводил ее в замешательство. Между тем, единственная, похоже, правда в письме, сводилась к тому, что маленькой Роман отослан под крылышко попадьи, верно едва в доме стали явны первые зловещие признаки хвори. Как же она сумела все сие измыслить? Подумать только, угловую на две горницы, да сор, да опилки. Как тут можно не поверить?

Ноги сделались ровно тряпичные. Нелли сперва опустилась на колени, а затем упала в снег между двумя могилами.

Иногда из темноты появлялось лицо Параши, а следом к губам приникала чашка с горячим питьем. От питья делалось покойней, и переставало казаться, что отовсюду струится тревожный запах ароматического уксуса. Откуда-то Нелли знала, что Филипп все время рядом — днем и ночью, хотя ночь и день для нее смешались.

«Они вить не благословили меня, Филипп, не благословили перед смертью!» — Была ночь, но Нелли не лежала в постели: Филипп носил ее по комнате на руках, словно она была ребенком, а он — укачивающей дитя нянькою.

«Десятки благословений посылали они тебе на смертном одре, но будь ты рядом, телесные страдания родителей твоих умножила бы сердечная тревога».

«Роман? Где Роман?» — теперь были солнечные лучи в белом шелке портьер, и Параша спала в креслах, уронив на руку голову.

«Ему незачем видеть тебя больною, Нелли, — с мягкою непреклонностью возражал Филипп. — Он не видал родителей больными, но знает вить, что они умерли».

Платона же иногда клали ей на постелю, и от копошения в подушках и бессмысленного лепета делалось не меньше покойно, чем от зелий Параши.

Оправляясь от нервной горячки, Нелли примечала, что Филипп вновь стал собою прежним — веселым и ровным, каким был всегда, покуда не обрушились страшные вести из Франции. Не поддался он отчаянью даже зимою, когда народ втащил на гильотину самого короля, и помазанная мирром голова пала в плетеную корзину под рев толпы.

«Вот галльская кровь и возобладала над франкской, — только и произнес он, отирая тылом ладони побелевшее чело. — Франция не подымется никогда. Неспроста отец пожелал увидеть моею новою родиной ту страну, где никогда не вспенится грязная пена».

«Но вить у нас был Пугач, ты помнишь, меня могли убить маленькою, — возразила Нелли. — Только за то, что я была дворянским дитятею. Убили б и Государыню, кабы до нее добрались».

«Так в том и дело, что не добралися, Нелли, — убежденно ответил муж. — Бунты народные — обыкновенное дело, порожденное несправедливостью миростроя. Но справедливости на земле быть не может, хоть каждому из нас и долженствует к ней стремиться в своих делах. Но бунты захлебываются сами в себе там, где в людях нету внутреннего борения крови».

«Но тартары… Разве они не подмешали дурной крови нам?» — Елена спорила лишь затем, чтоб отогнать мучительное видение: венценосца, для чьей шеи нарочно была подобрана не в пору позорная деревянная колодка. Санкюлоты похвалялись безболезненностью своей адской машины. Однако ж король Людовик умирал, теша толпу своими муками.

«Русская кровь все переборет Нелли, в том нету сомнений. Лишь те могут повредить ей, кто сам не захотел влиться в великую реку. Ну да то едва ль произойдет».

Тяжелые, тяжелые годы. Но из любого пожарища прорастает трава. Теперь все станет хорошо, подумала Нелли, пускаясь через рощицу, окутанную зеленым туманом свежей листвы, напрямик. Слишком уж несправедливо, что лучшие годы их были так мрачны. Вырастет Роман, и вновь оживет покинутый за ненадобностью дом в Сабурове. Забитые досками окна заиграют вымытыми стеклами, вылезет из серого холста чехлов мебель, засверкают бронза и серебро. Пусть то станется еще не скоро, но щасливы вновь они с Филиппом сделаются скорей. А Франция… что ж, она вить далеко, и Филипп никогда не воротится на старую родину.

Грудь Пандоры раздвинула кленовые ветви. Вот и лужайка. А Роман легонек на помине.

Осьмилетний мальчик, сидючи на корточках над родником, ладил водяную мельничку.

— Лена, ты пожарище глядела? — окликнул он, не отрываясь от дела. Белые струганные лопасти разбрасывали хрустальные брызги. Кружевной ворот сорочки походил на мокрую тряпку. — Я говорил, пустое! Я вить сразу все обежал, после пожара.

— Кто ж тебя пускал? — спросила с седла Нелли. Без толку и спрашивать, как без толку сердиться на глупейшее прозванье. Если шурина Роман еще называл дядею Филиппом, не столько из почтенья к различию в летах, сколько восхищаяся фехтовальным мастерством, то сестра была у него Леной. Сперва Леней, в младенческую пору. Недостатки речи ушли, но нрав лучше не сделался. Надо ж измыслить такую несуразицу — не Алёна и не Нелли, но Лена!

Роман Сабуров с первого взгляду повергал взрослых в умиление, однако ж более пристальный второй взгляд сие чувство развеивал. Чертами лица, куда правильней сестриных, яркими синими глазами, а всего прежде золотыми длинными локонами, он напоминал ангела с живописной картины. Чего только ни делала с волосами в отрочестве Нелли, чтоб те хоть немного вились! Волоса же Романа ниспадали на плечи, играя при каждом движении солнечными зайчиками, затаившимися в их прихотливых изгибах.

Но слишком широки для ангела обещали быть прямые плечи, слишком дерзко глядели синие глаза, слишком много своеволия таил маленький подбородок. Ступня в два с половиною вершка, уже такая ж, как у самое Нелли, сулила высокий рост.

— Ось крива, вот чего, — Роман уже забыл о выгоревшей земле. Кроме воротника мокры казались полы сюртучка, а коленки панталон были вдобавок измазаны черной тиной. Нет, так не испачкаешься на усыпанном незабудками чистом ручейке.

— Ты не бегал на гать?

— Сказал же, что не побегу. — Роман нахмурился, как бы невзначай наступив ногою на черную камышину.

Заболоченная и полусгнившая дорога через болото, единственное, что осталось с тех времен, когда усадьба звалась Подовое, чинила Нелли немало беспокойства. Право, надо поторопить Филиппа все засыпать! Все ж, хоть и шутит муж, что не уберешь всего режущего, колющего, глубокого и топкого со всей округи, а слишком Роман сорванец, чтоб оставлять под боком болото.

Нелли качнула повод. Пандора, учуявшая конюшню, побежала веселою рысью.

Пожарища зарастают травою. Грядущее не сулит беды.

ГЛАВА II

Из распахнутых окошек поварни доносился веселый перестук ножей. Пахло петрушкою и тмином, сухой гвоздикой, укропом, но только не луком и не чесноком. Лук, пусть бы он хоть и от двадцати недуг, нето от семи, как сулят люди, Нелли ненавидела. Противу чесноку, если его самую чуточку, она не возражала бы, но тут уж морщил нос Филипп.

«Запах ереси», — говаривал обыкновенно он, как полагала Нелли, в шутку. Но единожды разговорился всурьез.

«Кухня, что приписывают всем без отлички соотечественникам моим, взаправду кухня южная, Нелли. Жалею, что завоевала она Париж. Стряпнею на оливковом масле и чесноком разило от очагов Альби, когда к городу подступали рати благочестивого Симона де Монфора. Северянин ест грубый хлеб с сыром и коровьим маслом, и растет высок да широкоплеч. Ну да наскучил я тебе. А мясо все ж лучше на вертеле жарить, либо в жире».

Сказать, правда, чтоб на вертел посадили двух цыплят, подумала Нелли, проходя под низкою аркой, отделявшей от подъезда хозяйственный двор. Тут и столкнулась она носом к носу с высокою женщиною, идущей навстречу. Нет, то была девушка, только взрослая: непокрытые светлые волосы, заплетенные в одну толстую косу, доставали до подколенок.

— Чтоб ты, да не в лесу средь бела дня? — Елена засмеялась.

— Хлопоты зряшные, — Параша даже не улыбнулась в ответ. Выросла она на полголовы выше Нелли. Ни следа не осталось от ребяческой ее пухлости, все ушло в стать. Но теперь уж нипочем не влезла бы она в платье своей госпожи, как десять годов тому назад. — За Амвроськой, негодником, приходила. Как меня завидел, в крапиву сбег со страху.

Скотник Амвросий, парень и прежде непутевый, с Красной Горки редко бывал трезв. Минула неделя, как Параша принялась врачевать его самыми злыми травами.

— Ну и как думаешь, сладишь с ним? — спросила Нелли.

— Ох, не похоже, касатка. Бес-хмелевик в него вошел, теперь уж до конца жизненного будет своего требовать. Хмелевика, его не заморишь, покуда сам человек жив, да и не выгонишь. Хмелевик, он в самой главной жиле селится. Иной десять годов к чарке не притронется, разумный да смирный, лучше и не надо. А в очи заглянешь — пустые очи-то. Тут сразу ясно — хоть через двадцать годов, а пойдет пить по новой.

— А что ж делать с пьяницами-то, Парашка, коли все одно с ними возиться толку нет? — заинтересовалась Нелли. — Ты ж возишься с ними.

— Только потому и вожусь, что не убивать же. А может и лучше б для иного, — Параша поправила на плече лямку травяной своей сумы из грубого полотна, недовольно хмуря светлые брови. — А все ж с Амвроськой-то я проглядела, сама не пойму, как. Вот не подумала бы, что уж он чертей видеть начал.

— А начал? — Нелли не смутило непотребное слово в устах подруги. Всякому ясно — назвать, значит позвать, да только от Парашиного зову нечисть скорей не прибежит, а ускачет подальше.

— О понедельник, мол, подходил к нему за рощей бес в человечьем обличьи, без рогов и хвоста. А с тем еще два бесенка были, да не подошли, а меж собой по-бесовски лопотали.

— Может, помстилось Амвроське? Да и в журналях пишут, нечисть пьяницам кажется не взаправдашняя, а вроде как головой воображенная. Галлюцинации называется.

— Сейчас прямо, — Параша глянула на подругу снисходительно. — Хмелевик как в человека засядет, зачинает по родне скучать. Вот и ведет кощея-то своего его же ногами на встречу родственную. Кощей хмелевика не видит, в нутре глаз нету, ясное дело. А родню хмелевикову видит. Да и где такому скудоумному, как Амвроська, столько всего навыдумывать хоть и с больной головы?

Возразить было трудно.

— А все не должен бы он, по-моему, чертей-то видеть еще, — недовольно повторила Параша. — Из полудюжины примет четырех нету. Не пойму.

— Всяко бывает, разберешься, — Нелли не казалось существенным недоумение Параши.

— Не любо мне, когда с концы-то с концами не сходятся. Ну да ладно, пойду.

Елена промедлила в воротах, не без грусти глядя в след Параше. Несправедливо свет стоит! Из трех подруг Параше, честно сказать, щастья вовсе не выпало. У нее, Нелли, есть Филипп да малютка Платон, муж да сын, а верно и другие дети будут. На что хочешь спорь, нашла свое щастье и Катя среди вольных цыган. Отчего ж урожденная склонность к чародейству, нимало не повредив дворянке и цыганке, порушила крестьянкину жизнь? Крестьянские парни обходят ведуний стороной, такая оказывается замужней, разве если дар ей открывается уж после свадьбы, как было с Парашкиной бабкой. Параша же ведает с девяти годов. Поэтому что из того, что сильна и красива ее стать, что тяжела коса, по лебяжьи плавна поступь?

Науськивает глупых поселян противу Параши и местный священник, раздражительный и сухонький отец Нафанаил. Опять она уж который год не ходит к литургии, не исповедуется. Эх, был бы здесь отец Модест, все у Параши могло сложиться иначе!

Да только где он, отец Модест, священник-екзорсист с Рюриковой кровью в жилах, добрый друг трех девочек, пустившихся на свой страх в опасное странствие? При расставаньи сказал он Нелли, что теперь путь его лежит куда-то, где мало воды, много песков да очень жарко. Быть может, из тех краев прибыл два лета спустя странный подарок, что заперт в тайнике рабочего кабинета? Непохожий на нищего нищий принес его и тут же канул, презрев приглашения гостеприимства. После известий снова не было два года, как, во всяком случае, представлялось Нелли. Но самою заурядною почтой пришло поздравление со свадьбою, а обратным адресом стоял постоялый двор в Астрахани. «Но откуда мог знать Его Преподобие, что у нас свадьба?!» — восклицала Нелли, кружась с распечатанным в небрежной торопливости листком по спальной. «Поди догадался», — отвечал Филипп, пробираясь между картонок с подарками. «Не делай из меня дуры! — Нелли топала ногою. — Откудова знал он, что свадьба нонче?» Ответом на сей вопрос новобрачный как-то особо неудачно опрокинул корзинку с миндальными орехами в розовой глазури.

Ну и ладно, для Нелли обиды нету. Люди из далекой Белой Крепости живут по закону: не говори поверх необходимого. Если Филипп знает что об отце Модесте, стало быть, отцу Модесту чего-то от Филиппа бывало надобно. Воинство не делится секретами единственно из доверия. А иначе б давно в России про них узнали.

А Филипп не зряшно, поди, ездил за эти годы три раза в столицы.

— Нелли! Чего ты окаменела, ровно Галатея! Уж минут десять на тебя гляжу из окна! — Филипп спускался по ступеням в сад.

— Галатея не каменела, но напротив ожила, — ответила Елена, покидая воротца, в которые так и не прошла.

В простом гриперлевом сюртуке, Филипп глядел куда изящней любого столичного петиметра. Парика он не носил, но при этом не походил на новомодного франта, ибо небрежно собранные пряжкою волоса не пудрил и не умащивал парфюмерным салом. Постоянное пребывание на открытом воздухе сделало их забавно двуцветными: выгоревшие почти до Неллиной золотистости сверху, изнутри они оставались темнорусы. Но солнце сыграло и худшую штуку, в который раз вздохнула Нелли. Лицо мужа было безнадежно загорелым — не помогали даже растертые с лимонным соком яичные белки, а вить говорят лучшего средства нету. (По совету Параши мазать лицо сметаною Филипп решительно отказывался, говаривая, что он не торт и в печку не полезет!) Ну и пусть, все одно для Нелли Филипп краше всех! И на загорелом лице веселей обаятельная его белозубая улыбка, светлей блеск серых глаз!

Встретившись у клумбы с туберозами, супруги взялись за руки и засмеялись.

— Куда ты шла, покуда Прасковия тебя не сбила?

— Да хотела было сказать, чтоб цыплят посадили на вертелы к обеду.

— Цыпленка по кличке Карп да цыпленка по кличке Окунь! — Росков глянул на жену с веселой укоризною. — Сегодни середа! Ах, Нелли, Нелли!

— Опять я запамятовала, — Нелли не смутилась. Коли проживешь до шестнадцати годов в дому, где безобразники Вольтеры с Дидеротами едва не заместо икон, так трудно приобвыкнуть к нормальному порядку даже и за несколько лет. — Ну ты-то хоть распорядился тельное стряпать?

— Я-то распорядился, — Филипп усмехнулся. — Как оно пожарище?

— Беда невелика.

— Знаю, уж все Роман рассказал.

— Ох уж Роман… — Нелли вздохнула.

И было отчего вздыхать. К обеду братец вышел хоть и переодетым в белый костюмчик с огромным воротником из свежих кружав ришелье, однако ж с несомненно подбитою скулою. Как пить дать, дрался с деревенскими мальчишками!

Хорош пример для Платона, думала Нелли, с улыбкою глядя, как малютка, которого только начали сажать за обеденный стол, ворочается в своем высоком креслице. Круглоглазая его рожица следовала за юным дядею ровно цветок подсолнечника за светилом.

По случаю постного дня засели после обеда не за карты, но за новомодную игру. Сосед по имению вывез ее из путешествия по Швейцарии, хотя, надобно признаться, у чинных швейцаров игра выглядела несколько иначе. На листах бумаги, разрезанных на длинные полоски, надлежало одному писать вопрос, и другому отвечать, и так вкруговую. После все листочки зачитывались. Но умные вопросы вскоре надоели, и оказалось вдруг, что куда веселей коли отвечающий вопроса не знает. Препотешно выходило, коли закрутить вопрос в трубочку, а другому игроку сказать только относящееся до него местоимение.

Играли втроем: Платон бродил промеж ног играющих, путаясь в подоле своего платьица.

— «Где живет сочинитель Клопшток?» — торжественно зачел Филипп, первый размотавший свиток. — «В погребе, между бочками с груздями».

Платон, не вполне уловивший гумор, радостно загукал вовслед за Нелли и Романом.

— «Отчего у губернаторши нрав сплетницы?» — Филипп читал пресериозно. — «Оттого, что водные приливы и отливы зависимость имеют к лунному магнетизму». «Что было зарыто давеча Пахомом на грядке с картофелями?» — «Сахарная голова».

— Мой черед! — подпрыгивал из-за стола Роман. — «Кто всех лучше готовит бланманже?» — «Царь Черногории». «Где клад сокрыт разбойника Лихтвейса?» — «В сахарнице с отбитою ручкой». «Что надобно прятать от воров?» — «Поломанные салазки».

Странное чувство овладело вдруг душою Елены. Малая гостиная, отделенная от столовой фигурною аркой, занавешенной портьерами тяжелого белого шелка, сияла послеполуденным солнцем, лучи которого струились сквозь такой же шелк оконных занавесей. Стены, затянутые гобеленовой тканью голубых тонов, уютно замыкали пространство, сплетаясь меж собою завитушками потолочной лепнины. Гордо разгуливал в тонкой как кружево клетке лазоревый попугайчик по прозванью Кошон. Роман забрался с локтями на карточный стол, грязня башмаками сиденье стула. Филипп небрежно, словно веером, обмахивался своим уже прочитанным листком. Платон, наскучивший непонятным чтением, ползал теперь по вощеному паркету, ловя ладошкою солнечный лучик. Отчего же вдруг почудилось Нелли, будто милую эту сердцу группу видит она словно бы со стороны, как если бы была она бесплотным духом, которого они не сами не могут ни услышать, ни увидеть? Отчего вдруг этот холод в сердце?

— Лена! Лена же, твой черед!

Нелли вздрогнула, словно пробуждаясь от дремоты.

— «Что всего лучше украсит новую шляпку?» — как обыкновенно с усилием разбирая быстрый почерк мужа, прочла она, переходя затем на Романовы каракули: — «Куст терновника». «Когда подадут, наконец, шоколад?» — «Когда рак свиснет».

— Здорова ль ты, душа моя?

— Отчего ты спрашиваешь, здорова.

— Нелли, у тебя листок дрожит в руке. — Филипп, торопливо поднявшись, дернул сонетку. Вдалеке зазвенели колокольцы. — Ну ее, глупую забаву ребяческую. Выпить, вправду, шоколаду, да пользоваться погожим днем! Пойдемте-ка все гулять по болоту!

— Идем на болото! — Роман спрыгнул на пол, едва не сбив с ног лакея Фому с дымящимися на подносе чашками.

— Вот место для прогулок! Отчего ж на болото?

— А поглядим заодно, с какой стороны гать засыпать, — принимая свою сугубую высокую чашку, ответил Филипп. — Давно пора, о прошлой неделе теленок потонул у вдовы кузнеца.

Елена отхлебнула исходящего паром ароматного напитка из низенькой чашечки. Старая цыганка говорила, что только потому она, Нелли, не простыла насмерть в наводнение 1783 году, что наелись они с Катькой шоколаду в оставленном хозяевами павилиончике, что плыл, несомый бурными волнами по столичным затопленным улицам. Впрямь ли шоколад так целебен? Дорого б дал Роман, чтоб оно было правда, причем чтоб конфекты были целебнее питья. Ишь, как выгребает ложечкою остаток из своей китайской кружки.

— Дядя Филипп! Идем на гать! А Лена может дома остаться, она пешком за нами плохо поспевает!

— Вот приятные слова! Да захочет ли Филипп гулять без меня? — Елена покосилась на мужа, с трудом удерживая неуместную улыбку. — Или тебя, мой свет, тож не устроит, что я за мужчинами не угонюсь?

— Прости, Нелли… Ты говорила что? — произнес Филипп тихо. Выражение удивления либо даже тревоги проступило в осунувшемся вдруг лице его.

— Говорил, сказать по правде, больше Роман… О чем ты задумался?

— Я слушал, откуда музыка? — напряженно впившись тонкими перстами в подлокотники, Филипп подался вперед. — Целой оркестр, откуда в наших краях? Неужто это в саду?

— Какой оркестр? Где? Отчего я не слышу?! — Роман кинулся к окну.

— Свет мой, нету никакого оркестра! — Кровь отлила от щек, оставляя лицо цепенеть в непонятной испуге.

— Andante non troppo… Теперь виолончель… — Филипп продолжал словно бы прислушиваться, жестикулируя теперь одною рукою, как нередко делают меломаны. — Вещь знакома, но вспомнить не могу! Нелли, разве мы с тобою не вместе сие слушали о позапрошлую зиму?

— В саду никакого оркестра впрямь нету, — надувшийся Роман, подозревая розыгрыш, вылез из шелковой занавески. — Там только Амвроська-пьяница куда-то бежит прямо по газону!

— Филипп! — Елена, приблизясь к мужу, с силою сжала его руку в своей. — Что с тобою?

— Право сам не пойму, мой друг, — Филипп де Роскоф поднял взгляд на жену: самыми привычными были его серые глаза, и нежная забота светилась в них. — Я напугал тебя? Прости! Но право мне помнилось сейчас… Да так ясно…

— Пустое! — Нелли казалось, что грозовая туча, вроде той, что ударила недавно молоньею в сухое дерево, вдруг остановилась, не выпустив суровой своей стрелы. — Ты засиделся вчера за полночь за своими книгами. Далёко за полночь, почти до петухов, ночи-то теперь коротки.

— Так идем мы на болото? — нетерпеливо воскликнул Роман.

— Ло-ло-то! — старательно повторил Платон.

— Непременно идем, Роман Сабуров, — улыбнулся Филипп, подымаясь. Рука его, сверкнув гранатовым кольцом, на мгновение прикрыла глаза.

Нелли еле удержала в груди крик: через мгновение Филипп бессильно рухнул обратно в кресло.

— Что-то я… нынче без сил… Ноги не держат… Неужто солнце ударило?

Звонки отчаянно звенели в глубине дома к великому интересу Платона, махавшего обеими ручками вослед каждой трели.

— Роман… Им толковать дольше… Беги-ко быстро за Парашею, скажи, дядя твой приболел!

— Не тревожься, Лена, я скоро! — скользнувши по комнате быстрым взглядом, мальчик скрылся в дверях.

— Что за страх ребяческой? — слабо улыбнулся Роскоф. — Экая невидаль удар солнечный. Наверное, Нелли, это я на солнце перегрелся, вот теперь и в глазах темно.

— Темно в глазах? — Лоб мужа казался обжигающе холодным. Не доверяясь ладони, Нелли коснулась его губами.

— У всех темно… кто на солнце долго был… Так что и книги ты зряшно обвинила, мой друг.

Нелли убить была готова за бестолковость лакеев, неуклюже поддерживающих Филиппа по дороге в спальню. Казалось, минул битый час, прежде, чем оказался он на постеле, освобожден от сюртука и тесной жилетки.

— Все тёмно, Филипп?

— Да… Вроде как сумерки вокруг тебя, Нелли.

Но разве при ударе солнечном не должно быть жара? Жар должен быть, наверное должен! А лоб холодный… и персты еще хладней… Нет, то не солнце. Но что же тогда?

Камердин Данила, молодой парень, меньше году как взятый в господский дом, раз другой шмыгнул было носом, стягивая туфли с ног своего господина. Однако ж зареветь в голос не посмел, чуя, что надобно бояться Нелли.

— Касатка, что стряслось с Филипп Антонычем?

Нелли вздохнула с невольным облегчением.

Параша, еще запыхавшаяся от бега, опустилась около кровати — Данила еле успел отскочить в сторону.

— Да много шуму из ничего… Прасковия, — Филипп даже не приподнял головы.

Покуда подруга уверенно щупала биенье жизненной жилы, водила рукою перед глазами Филипп и заглядывала ему в лицо, Нелли потихоньку успокаивалась. Не может ничего худого случиться в этой спальне, светлой из-за стеклянных окон до самого полу, где на украшенной слоновой костью и веселыми золотыми завитушками кровати появился на свет малютка Платон. Да и худая полоса в жизни кончилась, кончилась наверное, разве не о том она сегодни думала?

— Парашка, а Роман-то где, не побежал один на болото?

— Да нет, кого-то догонять вздумал, — отозвалась та, озабоченно ощупывая чело больного. — Эй, малый, а ну-ка в мою горенку, чтоб одна нога здесь, другая там! На подоконнице белая коробушка из бересты.

— Давай, Данилка, вишь, Прасковия власть в руки забрала. Сейчас всем на орехи будет… — Филипп говорил весело, но как-то очень тихо.

— Вот увалень-то… — проворчала Параша вослед камердину. — Слышь, касатка моя, вели Татьяне кипятку взварить, да кувшин пусть глиняный несет.

Челядь толпилась в прилегающей к спальне горнице. До чего ж этот народ любит пугаться, выть, заглядывать в двери… Ох, зла на них нету! Право, люди в трудную минуту ровно дети малые, да какой, от Романа толку больше.

Распорядившись, Нелли поспешила назад в спальню. Филипп негромко разговаривал с Парашею. О, нет! С Парашей не стал бы он говорить по-французски. С кем же тогда?

— Хорошо помню я урок о капитуляриях Карловых… — со странною настойчивостью убеждал кого-то Филипп. — Спросите хоть сейчас! «Ежели кто сожжет тело по обряду языческому, а кости его оборотит в пепел — да будет казнен смертью!»

— Парашка, да у него бред! — воскликнула Нелли. — Господи помилуй, он, верно, вообразил себя школьником на родине!

— Бред бы еще ладно… — отозвалась подруга, растирая какой-то сухой корешок в маленькой медной ступке. — Пособи-ко мне, без воды это потребляют…

Чего-то недоставало в обыкновенной деятельности Параши, и странный сей изъян не вдруг сделался понятен Нелли, помогавшей подруге сыпать щепотку бурых волоконец при помощи крошечной лжицы в рот мужу. Всегда Параша приговаривала заклинания, когда лечила!

— А чего ж ты наговор не говоришь? Или не знаешь наговора на эту болезнь? — испуганно прошептала Нелли, придерживая голову Филиппа, чтоб он не поперхнулся.

— Не болезнь то, — мрачно ответила Параша, отворачивая лицо. — Болезнь-Иродиада — злобный дух, что в человека входит по своей волюшке. На каждую Иродиаду есть заклятье.

— Он бредит, а ты говоришь не болезнь! — Нелли возмутилась. — Что же тогда по твоему?

— Отрава.

ГЛАВА III

Тихо сделалось в спальне, так тихо, что донеслось, как мычит вдали стадо, гонимое с пастбища. Звенели колокольцы, покрикивал пастушок. Мирные эти звуки сельской жизни были так привычны, что немыслимо казалось поверить в только что прозвучавшее страшное слово.

— Ты про злоумышление говоришь? — Голова мужа на локте Нелли была беспомощно тяжела, чем-то походил он на Платона, когда тот еще не научился ее держать. Теперь Филипп молчал, только уста его слабо содрогались, словно вдогонку речи. Серые глаза глядели вовсе мимо Нелли. — Кто в своем дому мог такое сотворить?

— Не знаю покуда. — Параша, приняв от Татьяны кувшин, что-то заливала кипятком в чашке. — Не трусь, негоже тебе трусить. Даст Бог, так выведем яд.

— Не верю я! — Нелли устроила беззащитную голову Филиппа в подушках. Прозрачный холодный пот, вовсе не такой, как на жаре, проступал то и дело на его челе, которое Нелли отирала своим платком. — Кому надобно злоумышлять на Филиппа?

— Я того не знаю, а ты, коли пораскинешь умом, так небось поймешь, — Параша накрыла чашку крышечкою. — Три «Отче наш» должно настаиваться, не сбивай меня теперь.

— Понимать тут нечего! У Филиппа во всей России врага нету! — Нелли, ученая подругою, все ж придержала гневный возглас, покуда та шевелила губами.

— Нету, говоришь? — Параша извлекла из короба ситечко. — А те, каменщики вольные, Дьяволу подневольные? Разве не растревожили мы тогда осиного роя?

— Скажешь тож, — возмутилась Нелли. — Им ноне такого дрозда задала Государыня, что самим быть бы живу, нето воевать.

— Нелли!

— Душа моя, тебе лучше?

— Неужто я болен, Нелли? Давно? — Персты Филиппа, сжавшие ладонь Нелли, обжигали хладом. — Право слово, ничего не помню!

— Ты был болен, а теперь станешь скоро здоров! — Нелли приняла чашку и поднесла к губам мужа. — Выпей лекарство.

— Экая гадость, — Роскоф скривился после первого глотка. — Прасковия, ты, я чаю, сушеных лягушек натолкла.

— Пей, Филипп Антоныч, без разговору! — прикрикнула Параша сердито.

— Да уж пью, пью…

Параша глядела исподлобья: когда б ни очевидная глупость такого предположения, Нелли подумала бы, что недовольство ее из того, что Филипп пришел в себя.

— Да разве ж можно?! — заполошно прошептал кто-то за дверьми в близкие покои, верней даже шепотом крикнул. Теперь Нелли поняла, что уж с минуту доносится оттуда беспорядочный топот и шум, словно ловят курицу к обеду.

— Ай!

Створки двери стукнули и на пороге явился Роман, с игрушечным пистолетом в руке. Пистолет этот, копию всамделишного, отлил недавно из олова Роскоф.

Экое он еще дитя, даже меньше, чем кажется!

— Насилу догнал, пригрозил, что пристрелю коли со мною не воротится, — Роман сунул игрушку в карман. — Надобно ж таким дураком быть, чтоб за настоящий принять. Дядя Филипп, лучше тебе?

— Еще лучше твоему дяде станет, коли ты войну в спальной не станешь устраивать, — усмехнулась Нелли. — Бегай еще где со своими сорванцами.

— Дядя Филипп, я Амвроську-пьяницу поймал, — Роман решительно шагнул к кровати.

— Нашел кого ловить, — отозвался Роскоф со слабою улыбкой.

Что б там ни было, но он уж пришел в себя, хуже не станет!

— Он тебе порошку красного в шоколад насыпал, — продолжил мальчик сериозно. — Что за порошок, сам, придурошный, не знает. В чулан под лестницею его запер покуда, надо бы допросить.

— Кто пьяницу подучил? — Роскоф приподнялся на локте.

— Ахинею несет, — с досадою ответил Роман. — Черт де попутал.

— Вот оно что! — Параша хлопнула себя по лбу ладонью. — Нукось я сама за ним схожу, за негодником. Филипп Антоныч, до донышка пей!

Нелли выскользнула следом за подругой. В смежной горнице было теперь пусто: кого из баб Параша заняла делом на кухне, а остальные люди разбрелись — благо ничего страшного больше не происходило.

— Чего неладно, Парашка?

— С чего ты взяла?

— А то я тебя не знаю! — Нелли сощурила глаза. — Филиппу лучше, а ты вроде как и недовольна…

— Мурья головка сейчас вступила, — Параша опустила голову. — Ну, корешок-то… Хуже будет еще, касатка. На время он силы дает, главное дело, чтоб отвар помог. Поможет ли, нет ли, ну да даст Бог…

Сердце словно упало в холодную воду. Осталось чувство, будто чего-то еще недоговаривает Параша, но расспрашивать дальше отхотелось…

Елена тихо воротилась в спальню.

— Ловко ты управился, мой друг, а все ж не сочти за обиду, ступай покуда к себе в горницу, — ласково говорил Роскоф присевшему на одно колено около ложа Роману. Брови мальчика недовольно сдвинулись к переносью. Из чего Филипп его гонит? Коли Роман угадал да поймал отравителя, так уж имеет право остаться при дознании. Нелли не жаловала, когда от детей строят секреты.

— Да пусть уж останется, — она потянулась потрепать брата по золотой макушке, но мальчик по обыкновению своему увернулся: ласок маленький Роман не любил. — Пусть остается, Филипп, все одно подслушает либо иначе прознает.

— Роман, я попросил бы тебя идти к себе, — произнес Филипп ровным голосом.

Мальчик ни слова не говоря направился к дверям.

— Отчего ты его услал? — спросила Нелли недоуменно. — Сам соглашался всегда, что и врагов надобно знать с младых ногтей, особо мужчине.

— Не в секретах дело.

— В чем же? — теперь уже Нелли оборотилась на дверь.

— Мне будет хуже.

Слова мужа так странно перекликались со словами Параши, что по открытым плечам Нелли пробежал озноб. Или то был холодный ветерок из окна?

— Чую, мой ангел, и едва ль ошибусь. Уж довольно ребенку на сего дни. А вот Платошу принеси, он несмышлен, а мне в радость.

— Филипп!

— Не пугайся, любовь моя. Помнишь, я приносил его к тебе, когда ты лежала в потрясении нервов, а разве ты умирала?

— Хорошо, — Нелли улыбнулась, отнюдь не избыв тревоги, через силу.

— Параскевушка, матушка, помилуй! — запричитал приближающийся к дверям фальцет.

— Кривая лешачиха тебе матушка! — Параша, распахнувши створки, втолкнула вперед себя сутулого человечишку с бесцветными волосенками и редкими зубами. Это и был пьяница Амвроська. — Моченьки нету, баринок вусмерть пистолетом напужал, думал, щас выстрелит!

Высвободив ворот из Парашиной руки, Амвроська пал на колени и принялся колотиться лбом об пол с такою силою, словно намеревался выдолбить для себя безопасную нору.

— Какой-такой черт тебе красный порошок давал? — Параша потащила голову парня кверху, вновь ухватив, на сей раз за ухо. — Тот, какого ты о понедельник видал?

— Черт, Параскевушка, черт меня у рощи достал! — жалостно заныл Амвроська. — И еще двое бесенят с ним было, ну куды уж мне тут супротив?

Ах вот оно что! Выходит не было видения пьяного! Что же было тогда? Нелли в нетерпении жгла дурня взглядом, но не мешалась, пусть уж разбирается подруга.

— А отчего ты решил, садовая голова, что то черти, а не чужие господа? — продолжала допытываться Параша. — Господа тож не по нашему лопочут.

— Нешто я господ от чертей не отличу? — Амвроська обиженно икнул. — Господа как перестанут по басурмански лопотать, так по-человечески начнут. Не хужей нас с тобой. А этому по-людски говорить трудно, аж язык его не слушал! Заместо «хорошо» бает «карашо», да и то невпопад! Одно слово, нечистый!

Елена с Филиппом переглянулись, начиная понимать.

— С начала начинай! — Параша с сердцем дернула его ухо.

— Убег я тот раз от тебя, Параскевушка, да в рощице упрятаться хотел. Тут глядь и выходят двое навстречу. Одеты, вправду, по-господски, хоть небогато. Главный-то ко мне: хочешь, мол, на чарку водки? А сам глядит в глаза-то так ласково, вроде и отказать нельзя никак. Отвечай, дескать, верно ль это именье Роскова Филиппа? Верно ль, что женатый барин? Давно ль женился? Тут уж ничего я сказать не мог, только что не этот год да не прошлый.

— Перед тем, стало быть, все сказал, — сквозь зубы процедила Нелли.

— Сказал, барыня, сказал голубка, все как на духу! — расслышав, выкликнул Амвроська. — Нешто черту поперечишь? А он все допрашивает, мол, есть ли у барина Филиппа Антоныча детушки? Покудова, говорю, только один сынок махонькой. А тот к бесенятам повернулся, да по колдовски бает, я аж запомнил…

— Что он говорил по-колдовски? — резко спросил Филипп, явственно превозмогая дурноту либо боль.

— Унн… дескать… унн… петькарсон! Те давай головами мотать, вроде довольные. А после вынул чертушка из коробушки бумажку, да мне в руку положил. И все в глаза, в глаза ласково глядит… Насыпь, мол, барину, человече, красного того порошку в еду али питье. А как насыпешь, разрешит тебе барин водки пить сколько хошь, да еще со скотного двора-то в поварню переведет. Очень в большую милость войдешь, потому порошок тот ворожейный. Выждал я, да насыпал в баринову чашку, как девка отворотилась. Только насыпать не успел, так-то страшно мне сделалось, так-то люто… Бросился бежать куда глаза глядят! Со страху, Параскевушка, со страху! — Амвроська принялся тереть глаза кулаками.

— Отпусти его, Парасковия, пусть убирается, — тяжело переводя дыхание, распорядился Филипп. — Нам теперь не до худого слуги.

Заслышав это, пьяница дернулся, ровно не боялся вовсе потерять ухо, и бросился к дверям.

— Да будь так добра, принеси Платошу.

Кинув быстрый взгляд на Роскофа, Параша бесшумно выскользнула из спальни.

— Не бойся, душа моя, я тебя не покину! — Филипп улыбнулся сизыми губами. — Не по силам Злу нас разлучить, то лишь в Божьей воле. Только, Нелли…

— Да, Филипп?..

— Если вдруг что, убереги Платона. Ты вить поняла, что ему беда грозит?

— А я еще говорила, у тебя де в России врагов нету! — Нелли горько усмехнулась.

— В России нету. Нелли, я уверен, отец мой уж не в числе живых. Столько благородных семейств до единого человека погублено во Франции, что уж теперь они не хотят, чтоб настоящие французы остались и на чужбине. Ради охоты на чистую кровь не лень им ехать за тридевять земель. Но Платон — продолженье рода! На него тож покусятся, Нелли! Нелли, любовь моя, убереги нашего сына!

— Обещаю, Филипп! — Нелли заплакала.

— Я на всякой случай просил, Нелли, я не уйду от тебя! Я тебя не покину так рано, слышишь? Мы еще не один десяток лет проживем щасливо, у нас будут и еще дети… Ты слышишь, Нелли?

Нелли слышала, но верила не словам, а синюшному цвету, проступающему в лице мужа. Филипп утешал ее, нету сомнения, он сам не верил себе, нето б не брал обещания.

Вошла Параша с Платоном на руках. При виде малютки Филипп с облегчением вздохнул.

— Благодарю, Прасковия, дай его сюда… Нет, руки вовсе занемели, просто положи на кровать. Сядь рядом с нами, Нелли. Право, нету человека щасливей меня, когда два драгоценных существа рядом.

Успокоенный близостью любимых, Филипп, казалось, забылся сном. Но не нес облегчения такой сон, слишком резким было дыханье, слишком стянуты нехорошим напряжением оставались члены.

Минуло полчаса, час. В комнате сгустились тени.

Неподвижность взрослых навеяла дремоту на маленького Платона. Голова его пристроилась на отцовском плече, а тельце свернулось калачиком.

— А теперь иди за Романом, — тихо сказала Нелли. Глаза ее были уже сухи. — Хоть он и мал, но надлежит ему попрощаться.

Тихонько соскользнув с кровати, Нелли сняла с киота маленькое изображение Геновефы Парижской.

— Ты здесь, Нелли?

— Я рядом. Благослови Платошу и Романа, ты вить и ему за отца. Ты удержишь икону? — Нелли приняла сына на руки и опустилась перед кроватью на колени.

— …Да… Я благословлю их… Но верь мне, Нелли, я не оставлю тебя! Просто… благословлю… на всякой случай.

С трудом приподняв маленькую иконку над спящим дитятею, Филипп что-то еле слышно прошептал по-латыни. Казалось, последние силы его ушли на то.

Да где же Параша с Романом, не успеют же!

— Роман… Подведи Романа поближе, Нелли, я не вижу его…

— Филипп!!

Тело мужа было оцепенелым, деревянным, неживым, взгляд туманился, слабое дыхание не вздымало груди. Только слабое подрагиванье губ говорило, что Филипп дышит. Вдохнул… выдохнул… вдохнул… выдохнул, что же он медлит вдыхать?

Платон проснулся и заплакал.

Нелли прильнула губами к губам мужа: дыхания не было.

Стукнула створка двери. Нелли обернулась на Парашу. Осунувшееся лицо подруги было бледно и очень страшно.

— Парашка… — с трудом выговорила Нелли. — Парашка… он…

— В горнице все кверху дном, — ни к селу ни к городу ответила Параша, даже не глядя на распростертое на постеле тело. — Романа нигде нету.

ГЛАВА IV

Спущенные тут же собаки взяли след сразу: от горницы с разметанными по ковру солдатиками, разбитым хрустальным графином и опрокинутым на бок умывальником, к распахнутому окну, к помятым дорожкою маргариткам на клумбе под ним, по аллее…

— В погоню! — отчаянно закричала Нелли, когда собачий бег оборвался свежими следами колес. Но конюхи уж и так выводили лошадей. Прохор, егерь, прыгнул в седло с болтающимся за плечом неизменным ружьецом своим. Хорошо, за пистолетами бежать некогда.

— Все вдогон, конные, пешие, все кто есть…

— Далеко не уйдут в карете, догонят, даст Бог… — Параша сжала руку подруги.

— Где ж люди-то были? — прошептала Елена с горечью.

— Да в людской все толпились, небось лясы точили, насколь барин плох, — Параша со злостью закусила губу.

— Ты проследи… как погоня… ладно? Я к Филиппу пойду. — Не чуя ног под собою, словно ступала во сне, Елена пошла обратно к дому, поднялась по ступеням, прошла сени и коридор.

В спальне все осталось по прежнему. Филипп лежал в мучительно неловкой позе, и тело его еще не остыло. Персты свесившейся руки казались теплей, чем когда был он жив. Тело отдавало тепло.

Из-за суматохи никто даже не принес простыни, чтобы укрыть тело. Непокрыто оставалось лицо, застывшее в выражении муки.

Господи, кто бы сейчас разбудил Нелли от этого дурного сна! Это не может быть явью, не может. Филипп ушел, а маленькой Роман, в минуты его мучительного расставания с жизнью, боролся с похитителями. Брызги хрусталя на мокром ворсе, опрокинутые стулья и умывальник на боку… Мальчик отчаянно сражался, один-одинешенек.

На карете не сбежать от верховых, а главное — карета, в отличье от всадника, не может свернуть в лес. Дороги наперечет, разбойники глупцы.

Елена отщипнула загнувшийся фитилек оплывшей, вовсе нецерковной свечи… Ничего, сейчас нагонят негодяев, вернут Романа, тогда можно будет спокойно сделать все, что можно еще сделать для Филиппа… Прибрать тело, позвать священника, затеплить свечи, распорядиться, чтоб сняли мерку для гроба…

Нет! Для чего, для чего ж ты говорил, что не оставишь меня, трижды повторил, что не оставишь! Трижды повторил, для чего, любезный друг? Для чего ты это говорил? Для чего обнадеживал, неужто мне и так мало горя?

Елена заломила руки. Нет, не надобно сейчас думать о том, нето она не сдюжит. Смятенье в душе, нету сил молиться. Пусть сперва воротят Романа…

Так о чем думать, когда молиться не можешь? Вспоминать, как повстречались с Филиппом впервые? Нелли была тогда в наряде мальчишки, и называлась Романом Сабуровым, а настоящего Романа Сабурова еще и на свете не было. И Катька была одета слугою, а назвалась она Платон. Уж тем боле не было настоящего Платона де Роскофа, названного в память о далекой теперь подруге. Роман и Платон, Платон и Роман, именины в один день. Филипп сказал, опасность грозит Платону, но для чего врагам Роман? Он вить никак не франк, какое дело до него гадким галлам?

Земля Франции, напоенная кровью франков, теперь опять станет Галлия, по названью ли нет, неважно. Верно вовсе мало осталось родов, в коих франкская кровь над галльской восторжествовала, либо чистых франкских, коли те могут охотиться за последними каплями по иным пределам. Но Роман-то — русский мальчик!

Неужто… Елена вздрогнула. Есть тайна, кою знать Роман мал еще, и коей родители вовсе не узнали. Он родня, хоть и не прямой потомок Царевича Георгия.

Не сходится, глупость! Коли франкмасоны галльские знают о Царевиче, так должны знать и то, что у Царевича Георгия сотни прямых потомков, там, далёко на Алтае.

Роман, как и самое Нелли, даже не Рюрикович, седьмая вода на киселе. Очень можно поверить, что те захотели по своим каким-то тайным причинам извести и род Царевича Георгия, да только тут не с Романа надобно начинать.

По всему выходит, что Роман им не надобен. Зачем тогда похищали? Ты бы должен сообразить, любовь моя, скажи мне, зачем?

Филипп уж никогда ничего не скажет. Нелли придется разбираться самой. Она разберется, коли больше некому.

Мальчишками они с Катькой нарядились тогда, пустившись за драгоценностями Сабуровых, присвоенными демоном Венедиктовым. В те давни дни Нелли обладала редким по силе даром дактиломантии. Родовые камни читала она как книгу, из них узнала и о Соломонии Сабуровой, матери Царевича. Но чтобы проникнуть в тайну жизненной силы Венедиктова, с волшебным даром Нелли пришлось поступить так, как вовсе не положено с такими свойствами поступать. Параша усилила его вдесятеро, сварив нехорошее зелье. Выпив зелье, Нелли мало не отдала Богу душу, но все ж сделалось ясным, как истребить Венедиктова, настоящим именем финикийского Хомутабала. Не через месяц и не через два, воротясь домой после расправы над демоном, Нелли стала примечать, что дар ее ослабевает. Горькое то было открытие! Раньше видения жизни предков выступали из тьмы, стоило Нелли только надеть фамильную брошь либо кольцо. К шестнадцати годам камни говорили с нею уже единожды из трех десятков попыток, она даже смогла украшать себя ими как заурядная женщина. Нет, вовсе дар не угас, такого бы Нелли не пережила, но отомстил за насилие над собою, стал слабее. Только Филипп помог ей тогда перенести разочарование.

А теперь помочь некому. Вот уже хладен под ее рукою высокий лоб, в теле не осталось живого тепла… Долго ли сидит она при свете одной лишь свечи рядом с остывающим телом? Но вить даже и с холодным и чужим Филиппом придется расстаться, отдать его сырой земле! Она бы готова вечность так просидеть, лишь бы не отдавать…

— Касатка… — тихо, словно покой мертвого можно было потревожить, окликнула из дверей Параша.

— Романа привезли?! — Нелли сильней сжала бессильную руку мужа.

Вместо ответа Параша подошла к ней, взяла другую руку подруги в свою.

— Не бойся, говори сразу! Его… убили? Нашли тело?

— Нет, живым Роман Кириллыча увезли, кому мертвое тело с собою тащить надобно?

— Отчего не нагнали? Кто посмел погоню остановить?

— Карету нашли, касатка. В полуверсте от дому стояла, там, где гать начинается. Брошенная. На том же месте человек их дожидался со свежими лошадьми. По следам видать. Людишки, понятно, лес-то чешут, да дело-то худо обернулось…

— Не худо! — бережно сложив руки мужа на грудь, Елена поднялась. — Роман живой, хотели б убить, уж убили бы.

— Ты права, касатка. Теперь не смотри только, — Параша наклонилась над телом Филиппа. Отчаянно зажмурясь, Нелли знала, что подруга закрывает ему глаза.

— Надо тебе отойти сейчас, пусть бабы приберут его.

— Бабы потом, Парашка. Бабы, поп, все потом, сейчас я, еще чуточку… Парашка, нам вить братца выручать. Поедем искать его, вдогон поедем, быть может далёко… Здесь не прознать, в какую они сторону взяли. А вот по границе проще вызнать, по горячему-то следу… Здесь, а то и там. Мальчик не иголка, не может быть, что по всему пути никто не приметит.

— По пути куда? — Параша глядела на подругу с опасеньем за здравость ее разума.

— Забыла? — голос Елены был сух. — Сама ж говорила давеча, коли пораскину, так пойму, кто злоумышляет. А я тебе что ответила?

— Что у Филипп Антоныча во всей России врагов нету!

— Стало быть во Францию нам ехать. Оттуда враги. Не пойму, зачем им Роман, коли б еще Платон, Филиппов-то сын… Про Платона они и спрашивали у Амвроськи.

— А тот что ответил, помнишь?

— Так и ответил, один маленькой мальчик у Филиппа, один сын.

— Господи-Боженька, Пречистая Матерь! — Параша застонала. — Неужто ты не поняла? Один! Платоша где был? При нас! Они влезли в дом, влезли и увидели маленького мальчонку! Одного! Роману вить тож помене годов, чем Филипп Антоныч в России прожил!

— Романа украли ошибкою?!

— Да.

— Платона здесь оставлять нельзя. — Нелли напряглась, как готовая пустить стрелу тетива. — По дороге завезем его… Завезем… К княгине в монастырь! Княгиня — она вить из наших, может статься, она в Белую Крепость весточку даст, чтоб еще лучше его сокрыли. Скажи, чтоб управляющего позвать, распорядиться обо всем надобно.

— Враз после похорон поедем, касатка?

— Нет, — спокойно ответила Нелли. — Нельзя нам трех дней ждать. Выедем через час, ну через два. Раньше утра. Филипп бы сам так мне сказал. Ему уж ничем не поможешь, а дитя надо спасти. Мне, больше некому.

Параша молча кивнула, признавая, что страшное решение Нелли единственно разумно.

— Вильгельм Карлыч со всеми по лесу рыщет, скажу, чтоб его покликали, — деловито заговорила наконец Параша. — Вещи твои сама уложу, Дашка твоя может корсеты и лучше моего шнурует, а чего в дороге надобно у ней разума нету.

Елена вновь осталась одна.

— Прости, мил сердечный друг, что не провожу тебя до погоста, — прошептала она, облобызав сведенное страданьями лицо: в лоб, в обеи щеки, и в уста. — Ты обещанья не сдержал, так хоть я обещаю — ворочусь я обратно, не сгину среди злых галлов, лягу в свой срок рядышком с тобою. А теперь прости и прощай.

Силясь не обернуться, Нелли выбежала из спальни. Знала она, обернется — не уйдет, сил не достанет.

Восток еще не заалел, а сборы уж близились к концу.

— Теперь, небось, мальчишкою не нарядишься, — печально усмехнулась Параша, укладывая белье.

— Наряд сейчас — гиль, дорожного платья хватит. У границы нужную одежу купим.

— Да какая ж нам нужна? — Параша тщилась отвлечь Нелли разговором, но разговор шел сам по себе, не мешая мыслям лететь в оставленную комнату.

— Дорогой сообразим, — отмахнулась Нелли. — В чем есть мне нельзя, знаешь поди, дворян там убивают.

Параша кинула на подругу озабоченный взгляд, но не проронила ни слова.

Платон сладко дремал на плече Параши, предутренняя тьма казалась густою, как чернилы. Небольшой сундук был уже приторочен снаружи, дорожные узлы занесены вовнутрь кареты. Данилу, Филиппова камердина, Елена пожалела, разрешив оставаться на похоронах барина. На козлах сидел Парашин брат Фавл, уж не в первый раз везший подруг навстречу событиям дороги. Вот только тогда Фавл был не теперешним степенным мужиком, а долголягим нескладным парнем, сбривавшим бороду, как подобает цивилизованному слуге модного молодого барина. А в карете их тогда было три, а не две.

— Катьке б весточку подать, втроем бы лучше управились, — заметила Параша.

— Да где ж ее искать теперь, Катьку-то?

— А помнишь, сказывала на прощанье: с первой же встречной цыганкой передайте, что надобна, хоть через двадцать годов!

— Двадцать не двадцать, а почти десять минуло, Парашка. Глупость бы теперь была эдакую почту устраивать.

А мчаться во Францию — не глупость? Мальчик, понятно, не иголка, так вить и Франция будет поболе стога сена. Роман погибнет, ей его не спасти. Словно сил недостает поднять чугунной тяжести ногу на каретную ступеньку. Куда разумней бы похоронить по-людски любимого человека, да горевать себе дома, не спуская глаз с Платона, коли хоть это дитя ей оставлено. Так она его, единственного теперь, хочет отдать в чужие руки! Куда бы разумней известить не Катьку, с которой незнамо что за десять лет могло произойти, а губернскую полицию, как бы всякая нормальная женщина сделала на ее месте. Те бы враз взялись за дело: Амвроську в кандалы, а за негодяями погоню.

И так бы и поверили они Нелли, что искать маленького ее брата надлежит во Франции! А даже и поверь они, полицейские офицеры, кто им разрешит пускаться за мальчиком в самое гадючье гнездо, в страну, что законных отношений с законными государствами не поддерживает?

Пустое, до границы не настигнут, а дале с места не стронутся. Стражи порядка годны против понятных вещей — разбоев да покраж, да корыстных убийств. Здесь же пахнет злодействами разуму людей обыкновенных недоступными. Каковы б ни были цели похитить, как злодеи мнят, единственного сына Филиппа де Роскофа, могут они быть единственно самыми ужасающими.

Нет, не объяснить сего никакой полиции. Роману вся надежда только на сестру. Он может еще надеяться, он еще жив. Роман жив, и не броситься ему на помощь, значит — предать.

Только сейчас, при качающемся свете ручного фонаря, Елена увидела, что все глядят на нее: бородатый Фавушка с козел, Параша, баюкающая на руках Платона, непривычно молчаливая челядь, застывшая на почтительном отдалении. Сколько ж простояла она эдак, взявшись рукою за дверцу? Елена решительно запрыгнула к карету.

— Не кручинься, Алёна Кирилловна, один раз мы выехали эдак, а воротилась ты благополучна.

— Бог даст, Фавушка, поехали.

В карете было темно, густой мрак плескался в стеклянных окошках. Гляди-не гляди, не увидишь напоследок любимых стен. Суждено ли ей воротиться в Кленово Злато?

— Н-но, пошли, золотые мои! Н-но, залетные!

Платон проснулся от толчка и захныкал, испуганный непривычной душной темнотою обитой брокатом коробушки.

— Негоже плакать храбрецу, негоже Бове-Королевичу, — тихонько приговаривала Параша.

Ветки зашуршали по крыше. Филипп, сердце мое, прощай навсегда!

ГЛАВА V

До Зачатьевской обители Фавушка домчал за полторы дни, хоть Кленово Злато и было к ней лишь на четыре часа ближе, чем Сабурово. Благо и дорога была ему знакома: десять лет назад Фавушка уж отвозил в обитель Парашу, переодетую в платье Нелли, тогда как настоящая Нелли с Катей остались в лесу.

Большую часть пути Елена, сама не понимая как, проспала в карете. Пробуждаясь ненадолго, дивилась она самой себе, как может спать в такой тоске и тревоге.

— Ничего, касатка, спи, — Параша заботливо кутала ее во что-то меховое. — Тело иной раз умней души, а тебе сейчас силы потребны. Ишь утро холодное, вот тебе и май-травень. Не буди маменьку, Платошенька, глянь, какая речка в окне. А по речке кораблик плывет!

И Нелли засыпала снова. Во сне не увидала она ни полноводной Чары, по течению коей ехали два часа, ни городка Беловехи, некогда показавшегося неискушенной Параше таким великолепным.

Окончательно разбудил Елену малиновый богатый звон, вослед за которым как-то вдруг выросли белокаменные стены. Был ранний вечер, на куполе главного собора играли розовые отблески зари.

— Неужто доехали? Парашка, это и есть обитель?

— Мне ль не узнать, — подруга усмехнулась.

Карета уж въезжала в ворота.

— Ты, голубка, скажи матушке-игуменье, что прибыла Алёна Кирилловна Роскова с сыном, — обратилась Параша, высунувшись, к чернице, хлопотавшей, указывая Фавушке место для экипажа. — Господи Боже, Надёженька, да никак ты?

— Я да не я, — обнимая и целуя в плечо выскочившую навстречу Парашу, ответила черница с рыжими бровями и ресницами, позволявшими судить о цвете скрытых волос. — Была Надёжа, а стала сестра Наталия, уж третий год как.

— А Марфуша тож тут в черницах? — Параша приняла на руки сердитого Платона.

— Пять лет померла, чахоткою.

Нелли не враз вспомнила, увидя стремительно поднявшуюся им навстречу пожилую даму в черном, что знакома с княгинею Федосьей только по рассказам. Отчего-то помнилось ей, что уж бывала она в этой гостиной, с иконами письма Ушакова на стенах, уж видала дородную эту особу с такими живыми черными глазами.

Параше же представилось, что обитательница кельи изменилась за десять лет мало: не враз приметила она клюку, на которую игуменья оперлась.

— Что за машкерад, дитя мое? — с волнением воскликнула княгиня. — Сотворилось что-нибудь худое? Отчего ты в крестьянском наряде? И кто твоя подруга?

К радости Параши, мимолетная улыбка скользнула по губам Нелли. Не чаяла она, что сможет Нелли улыбаться, да оно и есть чему. Вот уж дуры-то, вот попались! Однако расхлебывать теперь не Нелли, а ей.

— Благословите, матушка, да простите нас за обман, — сложив руки и склонив голову, впрочем так, чтоб все ж видеть княгинино лицо, сказала она. — Не родня я Ваша, не Елена Сабурова, а всего лишь девка Прасковия. Настоящая ж Алёна Кирилловна перед Вами.

— Владычица Царица Небесная! — Молодые глаза пожилой женщины устремились от Параши к Елене, от Елены снова к Параше. — Ну, негодницы, думаете, небось, стара мать ваши штуки разгадывать? Разуверьтесь, я еще из ума не выжила. Биться об заклад женщине да инокине не пристало, нето уж поспорила бы я, кто вас местами-то поменял! Иерей Модест все сие тогда затеял, то-то хитро выглядывал.

Подруги переглянулись: хоть как-то можно княгиню умаслить.

— Да, матушка, Его Преподобие все затеял, — кротко произнесла Елена, приближаясь с Платоном.

— Странные вещи бывают Воинству надобны иной раз, — усмехнулась княгиня. — Ну да ладно, прощаю. Сядь, Елена, погляжу на тебя, хоть обнимать и не хочу покуда, сердита. Могу и за волоса дернуть. Раздражительна я сделалась, детки, да гневлива — сие плачевные тени старости. И пойму иной раз, да сладить не могу, нет, не такова я была прежде! Хоть малютка взаправду Платон Росков? Садись и ты… Прасковия, в ногах правды нету. Вижу, что не в гости пожаловали.

— Не в гости, матушка, — голос Елены дрогнул. — За помощью.

— Говори же, — голос игуменьи потеплел. — Где твой муж, девочка?

— Он умер, но еще даже не погребен. Он в дому, в имении нашем. Похороны должны быть завтра.

— Бедное дитя! Что вынудило тебя пуститься в дорогу, какая лютая необходимость?

— Филипп не просто умер, он убит злодеями. Они же похитили Романа. Ошибкою, думая, что тот Платон.

— Вот оно что. Так то тамошние злодеи, дитя? И то, здешним сейчас не до преступлений.

Положительно, сто лет Нелли не доводилось говорить с человеком, знающим, что к чему. Последние годы ей казалось, что все, кроме нее и мужа, малые дети, которым надобно либо долго растолковывать простейшие предметы, либо выдумывать успокоительные сказки взамен истин, что могут их слишком напугать.

— Тамошние, матушка. Мы дознались наверное. И сей младенец, он…

— Здесь он в безопасности, будь покойна, дитя. Ты вить приехала его у меня оставить?

— Да, — Нелли стиснула пальцы сплетенных ладоней.

— Подойди ко мне!

Нелли опустилась на колени у кресел игуменьи. Добрые иконы современного письма, казалось, глядели на нее отовсюду, успокаивая и утешая. Похоронить бы себя и горе здесь, в тихой обители! Нет, нельзя, ничего нельзя, нельзя проводить в последний путь Филиппа, нельзя горевать, нельзя обрести покой.

Белые теплые руки ласково стиснули ее лицо. Черные глаза теперь глядели совсем близко в глаза Елены, и, коли бы она не знала ничего о горестном прошлом княгини Федосии, нынешней матери Евдоксии, она по одним только этим глазам, верно, увидела бы, что и та испытала горе.

— Ты едешь в проклятые Господом края, в места лютых беззаконий?

— Еду и прошу Ваших молитв, — твердо ответила Нелли.

— Господи, как пережить новую тяготу! — Игуменья отняла одну ладонь от щеки Нелли и на мгновение опустила в нее лоб. — Много ль с вами людей?

— Один человек до границы довезет, а там, верно, отпустим назад. Станем нанимать проводников по дороге. Матушка, возьми мы с собою хоть роту солдат, противу санкюлотов будет мало.

— Да, бедные дети, вся ваша охрана — Господь Всемогущий! — Игуменья осенила себя крестным знамением. — Но сердце противится вас отпускать.

— Я должна спешить. — Елена поднялась. — Я не ведаю, зачем злодеям мальчик, а значит не ведаю, долго ли прожить ему в плену.

— Ты не останешься передохнуть, Елена? Глупый вопрос, когда б ты могла, ты промедлила бы не здесь. Прости старуху.

— Благословите нас.

— Господь с вами, дети. — Княгиня благословила и расцеловала подруг. Губы ее дрожали, дрожали добрые белые руки. — Да воротитесь вы из страны погибели невредимыми, как Седрах, Мисах и Авденаго из пещи огненной! Да воротитесь все трое, славословя Господа! Кинь тревогу о сыне, Елена, он будет благополучен.

Но малютка Платон, казалось, не желал никакого благополучия в разлуке с маменькою. Казалось, сестрам и послушницам удалось привлечь его внимание к свежепеченным маленьким пряникам, щедро источавшим запах мене часа тому сорванной с грядок мяты. Но увидевши, как Елена и Параша садятся в карету, он с гневом швырнул надкушенный пряник на землю и затопал ножками, издавая оглушительный рев.

Карета тронулась. Рев слышался еще несколько времени после того, как фигурка дитяти исчезла в колыхающемся вокруг море черных подолов.

— Не кручинься, детское горе недолгое, — Параша незаметно отерла слезинку.

— Он вить даже не запомнит меня, Парашка, коли мы не воротимся, — Елена судорожно вздохнула. — Слишком он мал, чтоб запомнить.

— Даже думать о таком не смей! — возмутилась Параша. — Неужто не знаешь, с такими мыслями дело начинать — верный проигрыш!

— Откуда взяться иным-то мыслям, — усмехнулась Елена. — Муж отнят у меня, и без меня ляжет завтра в землю. Брат, доверенный мне сирота, канул в пучинах людского безумия: нырнуть-то я за ним нырну, да в сотню боле шансов и самой утонуть. А вот сейчас я рассталась с единственным дитятею. А все ж ты права, а не я. Кинем грусть, в конце-то концов самое худшее — будем всею честной компанией Платошу на небесах дожидаться, лет шестьдесят!

Елена рассмеялась, и Параша краем глаза отметила, как распрямились бессильно поникшие только что плечи подруги. Подбородок Нелли вскинулся вверх, глаза задорно сверкнули. Словно вновь была она отроковицею в мальчишеском платьи, со шпагою в руках и веселой готовностью противостоять безымянному в христианском мире демону Венедиктову, финикийскому Хомутабалу. Но Хомутабал был один. В далекой же сторонке теперь всяческих бесов кружит среди людей и в самих людях небось поболе, чем набрасывается на живую душу в посмертных мытарствах. Пускай, Нелли сладит, она сильная. Да и Параша ей поможет, вдвоем вдвое сил. Ах, если б Катька, как тогда, если б три их было!

— Ты только погляди!

Колеса стучали уже о булыжники городской мостовой. Словно в ответ на мысли Параши, навстречу по улице текла пестрая гурьба цыганов. Верно не без торга сегодни на площади, просто так цыганы в город не зайдут, не любят они этого.

— Ну что, станем дурью маяться?

— Не дурью маяться, а весточку слать, — возразила Параша, выглядывая из окошка. Цыган было не так и много: двое чернобородых мужчин в бархатных жилетах и шелковых рубахах поверх плисовых штанов, старуха с огромным узлом на плече, ребятишки, слишком верткие, чтобы их можно было счесть, три молодых женщины.

Не единожды за двое минувших суток подруги заводили спор о Кате. И хоть Елена и стояла на словах, что призвать ее никак невозможно, в душе ее шевелилась слабая надежда, сама собою разгоревшаяся при виде Катиных соплеменников.

Последняя из молодок отставала немного. Нето, чтоб ребенок годовичок в узле за спиною был для нее ощутимой ношей, шла она словно налегке, но то и дело любопытствовала по сторонам. Все, казалось, занимало ее — наряды недовольных таковым вниманием прохожих дам, занавешенные окна домов, собаки в подворотнях, которым эта вовсе юная мать тихонько посвистывала, проходя. Юная и живая, не старше семнадцати годов.

Елена выпрыгнула навстречу из кареты.

— Погоди, милая, мне до тебя дело!

— Ай, погадать? — гортанным голосом откликнулась цыганка: голос был старше ее лица. — Так ты, барыня, сперва ручку позолоти.

Ну да, куда ж без этого! Нелли рассмеялась и, покопавшись в кошельке, нашла двугривенный.

Монета исчезла в смуглой маленькой руке в мановение ока.

— Гадаю-то я плохо, не меня звать лучше было, — с приветливой улыбкою поведала молодка. — Хуже всех гадаю в таборе, не стоит и начинать!

— Что ж ты тогда деньги взяла, коли думала, мне гаданье надобно?

— Так впредь умней будешь, сперва спросишь, а потом решишь, вынимать ли кошель.

— Я и без того умная, мне гадание твое ни к чему. Другое дело, важное. Женщину я одну из ваших ищу, моих годов. В каком она таборе, в каких краях, не ведаю. Имя ей Кандилехо, по нашему Катерина.

С чего Нелли цыганкино лицо только что показалось живым и смышленым? Вовсе даже туповатое лицо, неподвижное. И глаза смотрят из-под повязанного черно-розовым платком лба безжизненно и сонно.

— Она ваша, да не совсем, племени лавари, что средь вас особое, — голос Елены упал. — Отец ее барон. А передать ей должно такие слова: уехала Нелли в ту землю, что родина мужа… Ах, нет… Перед тем, что Нелли замуж-то вышла за Филиппа, коего она знает. А теперь путь ей лег на его родину, одной, только с Парашею. Катерина поймет. А где будет Нелли на мужней родине, она и сама не ведает. Сие и надобно передать Кандилехо.

— Помилуй, барыня, цыганок-то на свете не перечесть, — тягуче возразила молодка. — А какие-такие лаварцы, я знать не знаю. Таборов много, баронов не мене. По всему свету мы кочуем, где ж я могу с этой твоей Катериной повстречаться да перемолвиться?

— А то я без тебя не знаю, что таборов да баронов повсюду много, — Елена не намеревалась сдаваться просто так. — И вовсе тебе незачем самой ее увидать. Только весть запомни: Нелли за Филиппа вышла, а теперь едет с Парашею на мужнюю родину. Как повстречаешь цыганку из другого табора, так ей скажи эти слова тож запомнить да и дале пересылать. Рано либо поздно, дойдет до Кандилехо.

— Дойдет, барыня-красавица, годков через дюжину, а то и скорей. Ежели тебе спеху нет, так я уж расстараюсь. Коли, конечно, лаварцев этих запомню, да имена мудреные. Эко диво, лаварцы! Может и вовсе нету таких цыган на свете.

Дитя в красном узле, до того мирно дремавшее головкою на плече матери, проснулось и загукало. Женщина посвистала ему не хуже, чем собачонке, и подобрала юбки в явственном намереньи припустить бегом.

— Отстала я от наших, барыня-красавица, прощай покуда!

Елена только махнула рукой.

— Ну, чего, сказала? — накинулась на нее в карете Параша.

— Ох, отстань от меня! Из-за тебя я вышла перед немытой дурой дура набитая. По глупости девчоночьей Катька тогда обещалась. Никто ничего не знает о ней, гиблое дело.

Некоторое время ехали молча.

Елена откинулась на подушки, в полумрак, подале от окон. Казалось, глупая выходка разбила в прах и доселе хрупкий зрак когда-то такой живой, такой настоящей подруги. Кареглазая отважная девочка Катя осталась в прошлом, в отрочестве самое Нелли. Кати боле нету. Есть где-то, быть, может, женщина двадцати с немногим годов, неизвестная и чужая.

Без Платона было в карете как-то очень просторно и тихо.

ГЛАВА VI

— Паспорт-то у меня выправлен в Губернском правлении Московском, — размышляла вслух Елена под стук колес. — После Петра и Павла-то на воды ехать хотели… Филипп тогда два паспорта раздельных сделал, говорил, мало ли, что. Вот уж прав вышел.

— Так толку-то что, касатка, в бумаге твоей? — насупилась Параша. — Сама ж сказывала, Государыня послов из той сторонки отозвала.

— На Австрию санкюлоты напали еще в прошлом апреле, — откликнулась Нелли, с грустью наблюдая, как золотые шпильки солнечных лучей прихотливо скользят в кудрявых купах кленов. А за поворотом дороги осталась заводь в желтых огоньках кувшинок! Для радости, не для горя эдакой май. — А с этого февраля еще на Англию с Голландией напали.

— Вот дурные, у самих, сказывают, такой кавардак пошел, что хлеба нету, — Параша удивилась. — Аники-воины, куда на всех лезут на пустое-то брюхо?

— Не так они и глупы, как ты думаешь, ну да не о том речь. Морем всего быстрей, да нельзя. Храбрецы англицкие никому там причалить не дают, да и верно делают. Топят корабли-то. Вот что: путь нам по суше через Гельвецию, горную страну. Там швейцары живут, они никогда ни с кем не воюют. В Австрии станем говорить, что нам только до Гельвеции, нето заарестуют.

— Это еще за что? — Параша аж задохнулась от возмущения. — Коли они с разбойниками воюют, так и мы против окаянных!

— Австрияки нас знать не знают, а военным временем лазутчиков много. Станем говорить, мол, на воды для лечения. А как границу минуем, так уж швейцарам-то дела нету, что нам во Францию надобно. Там бумагу выправим, они дадут, только заплати.

— Ну и чего они тебе дадут-то за твои деньги? Напишут, что ты не русская да не дворянка? А кто тогда?

— В Женеве очутимся, на месте и видно будет, кто я да откуда взялась.

Диву давалась Параша: казалось на все был уж у Елены готов ответ. Словно долгие дни ломала подруга голову над печальным сим странствием. Но уж таковская она, Нелли: коли ничего поделать не сможет — легко зачахнет, быстрей цветка в вазе. Но любую тяготу одолеет когда найдет, что в ее силах предпринять.

Елена же тем временем дивилась другому: словно вчера помнился ей каждый день давнего летнего путешествия в Санкт-Петербург, каждый перегон давнего зимнего пути на Алтай. Среди ночи разбуди, в подробностях живописала бы она заболоченную деревеньку Старая Тяга либо ничейный лесной балаган под Пермью! Теперь же, глядя как в окошке выше сделались тополи и привычные тесовые избы потихоньку отступили перед глиняными, ярко белыми мазанками малороссов, она откуда-то наверное знала, что скоро забудет веселые эти домики, как случайный сон. Забудет и постоялые дворы, называемые здесь корчмами, хотя держат их самые всамделешные ветхозаветные жиды. Те, что не разводят огня в субботний день, не едят свинины, а из мяса выпускают всю кровь, полагая ее обиталищем жизни. Но и всамделешные жиды забудутся как сон, сморивший ее над страницею из Ветхого Завета.

Неужели не заметит она и летящих в небо шпилей Вены? Вить это город Моцарта!

И Моцарт продолжал жить в Вене, чьи шпили смазало на день приезда марево низких облаков. Его музыку играл на скрипке убогой нищий под дождичком, на мощеной желтоватым, в самый оттенок конского навоза, булыжником улице — улице узкой, но высокой. Его музыка слышалась из роскошного золоченого оперного здания — голосами многих инструментов. Моцарта, спотыкаясь, играли детские руки — где-то за зеркально чистыми стеклами, за зарослями гераней в подоконных ящиках.

Параша приносила в карету немыслимо лакомую сдобу с марципанами и шоколадом, украшенную сахарной глазурью и разноцветными как стекляшки цукатами, щедро благоухающую ванилью либо корицей. Сдобой и питались, чтобы не тратить на обеды время по дороге.

И Елена наверное знала, что не запомнит дороги через Вену, не запомнит самое желтовато-коричневой, богато золоченой Вены под низкими облаками. Будет вовсе иначе, на всю жизнь, сколько б той ни осталось: свесившаяся с ложа рука Филиппа, сильная рука фехтовальщика, беззащитная теперь, как сломанный цветок; Платоша, исчезнувший в черном колыханьи монашеских подолов, а на другой день — похитивший Романа Париж. Так все и сохранит память, только что же сей другой день так медлит наступить? Ей пора уж пробуждаться от ненужных красивых снов!

Параша с тоскою наблюдала, как без того бледное лицо подруги делается прозрачным до голубизны, как некрасиво проступают острые косточки запястий и ключиц. Нелли всем существом рвалась вперед — Параша же зорко оглядывалась назад. Но тревоги ее покуда оставались зряшны: ни повторяющихся лиц, ни подозрительного поведения сопутников не было.

А ненужные сны делались все красивей. Вот уж мутно-зеленую, ревущую в стремительном токе Рону сжали с обеих сторон высокие стены черных камней. Все быстрей мчалась вода, а каменные стены сходились, клонились друг к другу все ближе, покуда не сошлися совсем. Рона исчезла! Мальчишка в шляпе с фазаньим перышком, верно, сынишка проводника, соскочил с козел и взбежал на образовавшийся над рекою свод, приплясывая и притопывая. Отец же, покуривая коротенькую трубочку, нимало не выразил беспокойства за сорванца.

— Здесь река Рона вовсе уходит под землю, госпожа, — пояснил он на небывалом французском, однако ж отчетливом. — Ниже она вновь выбирается на поверхность, но уж не столь свирепа, и воды ее светлее. Вливаясь в озеро Женевское они сделаются вовсе опалового цвету.

— Скоро ль Женева? — сквозь стиснутые зубы спросила Нелли.

Но и Женева осталась позади. Сидя в донельзя убогом трактире, крыльцо в каковой заменяли два положенные один на другой диких камня, а колоды на выломанном кирпичном полу служили стульями, Нелли, при свете единственной сальной плошки, читала Параше драгоценный лист веленевой бумаги.

— «Мы, Синдики и Совет града и республики Женевы, сим свидетельствуем всем, до кого сие имеет касательство, что, поелику госпожа Роскоф, датчанка купеческого сословия, двадцати двух лет от роду, намерена путешествовать по Франции, то, чтобы в ее путешествии ей не было учинено никакого неудовольствия, ниже досаждения, мы всепокорнейше просим всех, до кого сие касается, и тех, к кому она станет обращаться, дать ей свободный и охранный проезд по местам, находящимся в их подчинении, не чиня ей и не дозволяя причинить ей никаких тревог, ниже помех, но оказывать ей всяческую помощь и споспешествование, каковые бы они желали получить от нас в отношении тех, за кого бы они, со своей стороны, перед нами поручительствовали бы. Мы обещаем делать то же самое всякой раз, как нас о том будут просить. В каковой надежде выдано нами настоящее за нашей печатью и за подписью нашего Секретаря сего 10 июня 1793 года. От имени вышеназванных Синдиков и Совета — Берто».

Все, кроме двух слов, стоило в сей бумаге весьма недорого. За два же слова пришлось приплатить по иной цене. Но она, Нелли, сладила, она сумела! Нелли, робевшая дотрагиваться до денежной ассигнации даже в обстоятельствах самых что ни на есть законопослушных! Самое не ведая по какой дурости, она, передавая из руки в руку толикие, всегда краснела до корней волос, словно чем-то человека невольно обижала. Не в лавках, все ж, но в присутственных местах почти всегда. На сей же раз, чтоб подойти к сериознейшему чиновнику, ей пришлось битый час потчевать его дебелую добродушную супругу паточными россказнями о нещасной чахотошной тетушке, готовой испустить в Компьени последний вздох, узревши любезную единственную племянницу. Что сделать, правда о похищенном мальчике много уступала вракам в убедительности.

«Подумать только, душенька, мене трех лет назад русские дворяне выправляли такую бумагу решительно без опасений! — вздыхала, простодушно округляя голубые глаза, изрядная особа, чьи подбородки ступеньками сходили на необъятные перси. — Уж вовсю была эта самая революция, а из России ездили себе в Париж отдыхать, даже чаще обыкновенного ездили. Особо из франкмасонов, а кроме того и молодые холостяки. Между нами, женщинами замужними, будь сказано, вторые так сугубо безобразничать. Французы-то, знаете ли, теперь за языческую любовь, а проще блудодейство внебрачное, срам какой! От них и моды идут языческие — дамы в туалетах наподобие античных гетер… Все лучшие модистки теперь под гетер шьют… Ужасные, ужасные времена! Такая страдалица Ваша тетушка, на одре болезни посередь полного повреждения нравов! Я буду умолять моего доброго Пьера, я, душа моя, полностью на Вашей стороне… Как же тут не отойти от закону, коли настоящие бумаги теперь не имеют хождения… Рассказывают, несколько из русских пострадали, не успевши выехать, когда дипломатия с Россиею прервалась».

В результате сих взаимных излияний деньги на нужды местной благотворительности благополучно перекочевали из бумажника Елены к доброй даме.

— Самое датчанское твое имя, — с улыбкой заметила Параша, два раза ради удовольствия Нелли прослушав содержание документа.

— Филипп говорил, француз ни о ком не знает, кроме себя, — сериозно ответила та, складывая бумагу. — А имя мое подходящее, и за русское сойдет, и за немецкое. А скажи, Парашка, мы с тобою что, Фавушку-то уж отпустили? Не вижу его уж не первый день.

— Эк хватила, еще в Малороссии отпустили! Нешто вовсе не помнишь, как он теленком ревел — с нами просился?

— Да… кажется.

Нескончаемые кручи гор начинали уж утомлять взгляд путешественниц. Разверзающиеся с обеих сторон пропасти давно перестали ужасать. Дорога начала постепенно сходить в равнину.

— Оттуда надлежит подрядить проводника-француза, мы теперь на границе, — указуя рукою на ближнюю деревушку, произнес немолодой швейцар с загорелым до кирпичного цвету благожелательным лицом. — Плату положите противу моей вдвое меньшую, и той будут рады. В Лионе не избежать товарных досмотрщиков. И спаси Вас Бог, молодая дама, в странствии по этой стране без естественного покровительства мужского. Простите за праздное слово, только лучше б Вам сидеть у домашнего очага, нежели пускаться в сии пределы.

— Разве не жалуете вы ныне французов? — Впервые за весь путь случайная чужая фраза вызвала живое любопытство Елены. — Вить и здесь довлеет правленье республиканское.

— Французов ныне жалуют у нас мене, чем до революции, — лицо швейцара сделалося сурово. — Великое различие есть между равенством объединенных кантонов, а также граждан каждого кантона между собою, и равенством санкюлотов. Каждый простой земледелец, каждый честный ремесленник у нас лелеет честь родового герба своего. Мы все благородны меж собою одинаково. Французы же хотят устроить, чтобы гербов не имел никто. Таким образом все станут одинаково чернь.

Чем-то отечески добрым повеяло Нелли от закаленного опасностями лавин славного вожатого. Не хотелось переходить из его попечения под опеку молодого француза, что уж торопился навстречу, приметив карету. Еще мене хотелось, чтобы карета миновала указательный столб, чтобы копыта послушных почтовых лошадей впервые ударили о землю. Но нетушки!

— Парашка, я ноги разомну немного!

Елена, нарочно пересилив себя, выпрыгнула из кареты. Не взаправду ли боялась она, что сия поросшая дикими маргаритками и ромашкою обочина дорожная прожжет подметки ее туфель? Земля как земля, не скажешь, что на три вершка пропитана человеческою кровью. Врешь, земля, нам в тебя не лечь, ни мне, ни Роману. Мы воротимся в Сабурово, в Кленово Злато, в Россию. Я не умру, но убью.

Нелли хлопнула дверцею. Впервые за все недели пути у Параши отлегло от сердца: лихорадочное нетерпение оставило подругу.

Теченье Роны было обширно и покойно. В нескольких французских милях через реку перегибался длинный деревянный мост. Приближался Лион.

ГЛАВА VII

Платье для обеих подруг было куплено еще в Женеве. По чести сказать, даже в губернском городе Елене доводилось встречать купчих вполне модных, одетых почище некоторых дворянок. Ну да тем вить таиться не надобно было, беды мало, коли прохожий с дворянкой перепутает. Но Неллиному же виду каждый должен был думать теперь, что перед ним жена торговца либо заводчика. Посему выбран был наряд хорошего тонкого сукна (Признаки благоденствия здесь чтимы!) и мерзкого сизого цвету, точь-в-точь голубиное перо. Палевая лента стянула пребезобразный капор, в коем полностью спрятались волоса Нелли. Накидка той же ткани скрыла уж заодно и фигуру. Схожего фасону одежда — только миткалевая — досталась и Параше: не может же прислугою датской горожанки быть русская крестьянская девушка!

— С тех пор так-то не маялась, как довелось во все твое наряжаться, — тугой короткий лиф мешал Параше дышать. — В боках жмет, живот сдавило, силушки нет… Мало мне, говорила небось…

— Ничего не мало, по твоей мерке брали. Платье не сарафан! — Нелли подошла к полузакрытому занозистым ставнем окну. То был не Лион, а какой-то небольшой городок, чьего названья Нелли не запомнила. Накануне, когда карета во всю веселую прыть мчалась к древнему граду, дорогу перегородил отряд солдат, облаченных в синие мундиры. Впервые Елена видела сии мундиры вблизи: сердце невольно сжалось.

— Заворачивай в сторону, малый, на Лион дороги нет! — крикнул один из них вознице.

— Как то есть нет, три дни назад была! — заспорил тот. — Как раз я тож проезжающих иноземцев вез. С чего бы мне вдруг эдакие крюки выписывать?

— Много ты понимаешь, мужик, — с важностью ответил смуглый солдат, какой малорослый и тонкокостный, что уж в России б его нипочем не взяли в рекруты. — В Лионе сторонники короля власть взяли.

Нелли со всех сил сжала Парашу за руку в полумраке экипажа.

— Подумаешь, новость, — отфыркнулся вожатый. — Лион с конца мая за короля, а теперь уж половина июня подходит. Я и о прошлый раз белые флаги видал над домами, и ничего, проехали себе. Да и какая от королевских обида для проезжающих?

— До проезжающих нам дела нету, а Лион теперь в осаде.

— Так три дни назад никакой такой осады… — продолжал недоумевать возница.

— С вами, деревней, говорить, гороху наесться надобно, — солдат скривился пренебрежительным манером. — Чего ж, по-твоему, как мятежники взбунтовались, так в тот же день и осада? Войска собрать надо, да выдвинуться, да один путь сколько дён… Но уж теперь мы их зажали в клещи, так что привыкай, малый, к окольной дороге! Ты ее раньше накатаешь, чем мы лионцев выкурим!

Солдаты захохотали.

Не так и худо Франция нас встречает, подумала Нелли. В Швейцарии-то никто не слыхал, а такой огромный город в руках у наших, у белых. Бог даст. С этими мыслями она засыпала накануне, с ними же пробудилась.

Из гостиничного нумера открывался вид на площадь. На площади же царило, привлекая взор, похожее на церковь здание под высоким шпилем, тем не менее, она отчего-то поняла, церковью не бывшее. Нет, не о Боге, о чем-то добром, но земном, обыденном, думал его архитектор. И суетливая толчея людская, вокруг храма Божьего ненужная, здесь к месту…

— Чего они толпятся-то, день не базарный? — Параша стала рядом. — Что такое лантерн?

— Фонарь, — удивленно ответила Елена, внимательно вглядываясь в людское движенье: по нему прошла какая-то волна, рассекшая толпу надвое. — Ты, верно, не то расслышала.

Несколько человек в синих одеждах, (много синих одежд уже повидала она по дороге!), верно, были то солдаты либо городские стражники, шли к похожему на церковь зданию, ведя меж собою невзрачного старика простолюдина.

— Бабы кричали — а ля лантерн.

— На фонарь? — Елена зябко передернула плечами. — Так сие выходит повесить. Вишь, солдаты арестовали старика, а бабы орут про расправу. Люд здесь несдержан, из всего ищет себе потехи. Пустое, вон путешественницы даже и внимания не обращают.

К гостинице подъехал боле чем скромный экипаж с отложным верхом. Две женщины сидели в нем. Старшая глядела богатою мещанкой, хотя грубоватое неподвижное лицо ее казалось лицом черной прислуги. Затянутым в перчатки рукам, казалось, больше подобало быть голыми и красными, выкручивать половую тряпку, а не держать на коленях сумочку, плетенную из черного бисера. Много интересней казалась младшая — изящная девушка лет двадцати. Миловидно было б ее лицо, обрамленное каштановыми пышными волосами, завитыми не куафером, но рукою самой Натуры, когда б не портившая его бледность. Лицо без румянца — признак изящной томности. Дабы лишить себя естественных розанов на щеках, многие девы потребляют уксус, и девушка, поставившая сейчас ногу на откидную ступеньку, была ничуть не бледней других модниц, однако ж что-то с ее лицом было не так. Почти сразу Нелли поняла, что. Тонкие губы девицы были бледней щек, бледней лба.

Сказавши, что путешественницы не обращают вниманья на толпу, Елена поспешила. Едва толстая бабища с корзинкою моркови на сгибе локтя в очередной раз выкрикнула пожелание увидеть арестанта на фонаре, девушка кинула на ведомого быстрый взгляд, споткнулась, едва не упала, запутавшись в своих юбках. Жалостный, пронзительный стон сорвался с уст ее.

— Неужто в том бедняге узнала она родню? — испуганно спросила Параша, свешиваясь через подоконник.

— Нето, — возразила Елена. — Старик из простых. Мог бы быть слугою, да неужто ты не видишь?

В лице обернувшегося на стон девушки тощенького старичка в кожаном фартуке выразилось простодушное недоумение.

— Чего она кричит, он ей незнаком!

— Обозналась?

Не обращая уже на арестованного внимания, девушка вынула платочек и принялась с непонятным ожесточением тереть свои губы. Старшая женщина подхватила ее под локоть, что-то, увещевая, принялась говорить на ухо.

Между тем громкий стон девушки вызвал самое основательное неодобрение в толпе. Многие смотрели на нее враждебно, а усатый солдат, отделившийся от своих товарищей, направился к женщинам угрожающим шагом. Не выпуская локтя подопечной своей, старшая принялась другой рукою рыться в сумке.

— Кабы не арестовали ее, — озаботилась Елена. Усач уж был в двух шагах, из окна можно было разглядеть крой его суконного мундира все того ж безобразного синего цвету. Вот так странность, промелькнуло в мыслях. Сейчас назвала она синий цвет безобразным, а вить всегда полагала красивым. Нет, не она полагала красивым синий цвет, таково общее мнение, разделенное ею невольно. Но что есть синий цвет? Символ Небесного свода? Но вить небо не синее, оно лазурное либо голубое. Французы не делают различия, но по-русски вовсе другое слово. Однако ж в Западной Литургии, в отличье от Восточной, не нашлось в году места для синих облачений, равно как и для голубых. Так рассказывал Филипп. А уж как отвратительно гляделась бы синяя роза! Нет, никак не прилик царственному цветку цвет, подходящий для ржаной напасти, паразита-василька! Именно василькового, самого безобразного посередь синей палитры, цвету материя, топорщась грубыми швами, облегала нестройный стан солдата. Цвет Зла! Что за гиль? О чем она, вообще, думает?

Солдат между тем разглядывал то, что протянула ему женщина — сложенную вчетверо бумагу с печатями. Печати, казалось, занимали усача больше самого содержимого документа, который тот развернул не сразу и нехотя. Лохматые бесформенные брови сошлись на переносье, солдат шевелил губами, словно бы бранился. Ах нет, просто плохо владеет грамотой.

Осиливши, наконец, содержимое документа, солдат, к удивлению Елены, поднес руку к головному убору. Обязательное движение вызвало ропот недовольства.

— Эй, Грандье, что там за чепуха? — громко крикнул солдат помоложе.

— Все в порядке! — откликнулся усач. — Эй, товарищи, здесь сказано черным по белому, гражданка Сомбрей, которую вы все видите, путешествует под особым покровительством республики! Тут подпись самого товарища Робеспьера! Всем разойтись и не докучать девушке! Да и с арестованным разберутся без вас! А ну разойтись!

Странно, что приличной наружности молодую особу охраняла подпись Робеспьера, однако ж ее поведение оставалось еще странней. Во время негромких переговоров ее спутницы с усачом, равно как и далее, девушка словно никого не замечала. Рука ее все сжимала судорожным движением платочек, все тянулась к губам, все терла их и терла.

— Может умалишенная? — Параша разогнулась.

— А Робеспьер первый защитник для убогих, — усмехнулась Елена, в свой черед отлипая от оконной рамы. — Ну да и ладно, коли злодей о ней так заботится, так нам заботы нету. Что-то мешкают с лошадьми.

— Прошу у дамы великодушнейшего прощения, — блеснул склоненной на грудь плешью вызванный вскоре хозяин. — Лошадей забрали ради революционной необходимости. Лион вить осадили, войскам много чего потребно. Ближайшая почта будет только к вечеру.

— Я так долго ждать не могу! — возмутилась Елена.

— Добрая сударыня, вить и я свою выгоду упускаю, — почтительно возразил тот. — С почтовых услуг я имею мои комиссионные, а у революционных отрядов вовсе не в обычае платить. Однако ж, по щастью, можете Вы отбыть почтою по реке: лодка не лошадь, ей по суше плыть не прикажешь. Речная дорога самая надежная теперь. Изволите взглянуть!

На стене висела гравированная карта, мутная и желтая. Некоторые линии были вовсе стерты на ней пальцами, предшествовавшими пальцу трактирщика, которым тот пустился сейчас указывать дорогу.

— По Соне достигнете Вы Шалона, а оттуда всего шестьдесят пять миль до Фонтенебло, ежели в Шалоне не получиться вдругорядь докуки с лошадьми. Приятнейшее живописное путешествие меж наикрасивейших берегов!

Что ж, приходилось соглашаться на наикрасивейшее путешествие, коль скоро некрасивого но быстрого никто не предлагал. Лодка оказалась на поверку одномачтовым корабликом, предназначенным в равной мере для перевозки грузов и людей. Для удобства последних предоставлялись лишь скамьи без спинок, набитые с двух сторон вдоль бортов. От воды нещадно сквозило, и бывалых путешественников можно было отличить от неопытных по припасенным заране плотным плащам. Новичкам наподобие Нелли и Параши приходилось кутаться кто во что горазд. Рядом с подругами расселось огромное семейство торгового сословия, при чем супротивная от них скамья досталась старику с румяным внуком пяти-шести годов. Под качанье волн старик то и дело погружался в дремоту, а стоило ему смежить веки, как дитя вытягивало с колен дедушки длинную его трость, коей принималось лупить по воде. Рассерженная явственным нежеланием Елены выговаривать чужим детям, Параша принималась громко кашлять всякой раз, как водные брызги становились слишком уж щедрыми. Старик пробуждался, и, озабоченный если не удобством дам, то безопасностью своего достояния, с ворчанием отбирал палку. Но волны баюкали корабль, и старик вскоре вновь утыкался носом в воротник, а еще через минуту другую мальчишка завладевал тростью и вращал ею в воде с таким раченьем, словно желал взбить воду до иной, более плотной субстанции. Любоваться зелеными равнинами и высокими башнями замков особого настроения не ощущалось.

Но и не случись досадных обстоятельств, плодовые сады и пасущиеся стада оставили бы Елену вполне равнодушной. Да, с французскими пределами душа ее очнулась от лихорадочного сна, а глаза вновь прозрели, однако ж ее воображением владело теперь нечто иное, чем пасторали. Лицо девушки из под Лиона то и дело возникало перед внутренним взором Нелли. Даже не миловидно, но красиво оно было, то есть имело принятые за идеал античные пропорции. Лоб показался Нелли низковат, в особенности по сравнению с ее собственным, зато как ровен, никаких упрямых выпуклостей. Крохотный округленный подбородок, и рот такой маленькой… вовсе бескровный. И этот ужас, застывший в голубых глазах! Но несомненные страдания, перенесенные девушкой, отчего-то не будили желания обнять ее, ласково расспросить, утешить… Вот странность, Нелли никак не хотела бы знать, что же случилось с нещасной девицею, какие злоключения она перенесла. Нет, определенно не хотела бы! Тогда зачем не может она о той не думать?

— Зажиточно живут крестьяне, — Параша, пользуясь тем, что старик вновь на несколько времени утихомирил шалуна, глядела по сторонам во все глаза. — Печи-то все по-белому в избах, даже вон скатерть на столе видна, право… Вишь, под горкою, дверь отворена где семья обедает, каждый из своей миски ест… Только как не сбивают они до крови ног своих в деревянных этих башмаках, в толк не возьму!

— Ты ж не сбиваешь ноги в лаптях, — Елене обрадовалась прервать окрашенные щекоткою непонятного озноба мысли о загадочной путешественнице.

— Ну, сравнила, то лапти… Там одних онучей сколько накрутишь, нога-то как в люльке… А эти выдолбленный чурбан на голое обувают, хорошо коли на вязаный чулок…

В Фонтенебло странницы без трудностей получили в свое распоряжение легкую карету. Молодой возница по имени Жано посулил достичь Парижа менее, чем в полторы сутки.

— Уж с утра видна будет издали славная гора Мартр, — обещал малый, поправляя свободною рукою немало удививший Елену головной убор: нечто совершенно похожее на ночной колпак, но ярко-красного цвету. — Вас, вижу, удивляет моя шапка, сударыня. Меж тем в Париже Вы увидите подобных немало. Она называется фригийским колпаком и теперь в большой моде. Раньше моды были среди благородных, а мы, простые люди, одевались без прикрас. Теперь иное! Красная шапка — мода революционная. Вы, швейцары (Решительно не было ясным, отчего Жано определил путешественниц как гельвецианок, никто ему подобного не говорил…) люди тож свободные, но мы, не в обиду, нонче свободнее много…

Молодецки сбив кончиком хлыста слепня с лошадиного крупа, (каковой мог бы быть и получше обработан скребницею), черноглазый Жано было замолчал, но вскоре принялся напевать.

— Свободы огненный колпак,
Повсюду держит гордый шаг,
На горе вражьим ротам.
Объемля мир, его полет
Свергает цепи, свет несет
Отважным санкюлотам!

— Касатка, неужто прощелыга что непотребное поет? — встревожилась Параша, заглянув в лицо подруги.

— Вроде того, — Елена поморщилась.

Утративши вдруг интерес к пейзажам, Параша принялась озабоченно копошиться рукою в привязном кармане. Какая сушеная лягушачья лапка оттуда явится, Нелли любопытствовать не стала — себе дороже. Параша круговыми вращеньями потерла извлеченное меж ладонями, что-то нашептывая. Затянувши раз в пятый десятый куплет, малый принялся вдруг сипеть, сперва слегка, а далее больше. У каждого из трех придорожных трактиров пришлось ему последующие два часа спешиваться, чтобы освежить горло местным вином. После третьего трактира Жано стал разговаривать почти как прежде, но уж больше не пел.

До тех пор, покуда взор не смог различать очертания отдельных зданий, Париж представился сходным с бесконечною серой грядой скал. Зеленая же гора Мартр оказалась покрытою ветряными мельницами, работавшими во всю прыть, так как день выдался непокоен.

Бег коляски сделался быстрей из-за превосходной дороги. Вскоре колеса грохотали уже по мосту через Сену, во всяком случае утомленная нагромождением высоких зданий и шумом толп Елена предположила, что то была как раз Сена, а не какая-нито другая неизвестная ей река. Есть ли другие реки в Париже? Она и не помнила.

— Вот площадь Согласия, отсюда рукой подать до Британского отеля, — тоном похвальбы изрек Жано, указуя на осьмиугольную площадь, обезображенную обломками беломраморной балюстрады. Посередь нее громоздились какие-то грязные руины. — Сударыня удивится сему печальному зрелищу. Но недолго ему огорчать глаз! Скоро здесь воздвигнется красивое изваяние работы нашего великого Давида, уж немало украсившего столицу.

— А что было ранее над этими лестницами?

— Как можно, сударыня, здесь была статуя тирана! Сколько погромили их горожане о прошлый август! На Вандомской площади стоял Луи Четырнадцатый, а здесь Луи Пятнадцатый! После из него начеканили немало монеты, — Жано засмеялся. — Поучительный вышел при том случай! Как принялись сбивать кувалдою опоры, вылез один недовольный, звали его Генгерло. И вить был парень, рассказывали, допрежь тише воды. Приторговывал на набережных со своего короба старыми книжками да картинками, вот дело для мужчины! А тут вдруг расхрабрился да громко назвал всех сволочью, подумать только, сударыня, обозвал сволочью свободных парижан! Но уж и проучили его так, что никому ввек будет неповадно! Народ у нас в столице ушлый на выдумки, увидите сами. Ребята мигом раздобыли в ближней цирюльне медный котел! Для чего котел, спросите Вы? Вот и Генгерло сперва не понял, ха-ха! А меж тем быстренько развели костер да принялись кипятить воду. Котел был мал, скорей не котел, а котелок, небось злодей был покоен, что целиком бы туда человека не запихнуть! Ничуть не печаль! Пятеро ребят ухватили негодяя, да и засунули голову в кипяток. Одну голову, вот потеха! Так и держали, покуда не сварился славный бульон! Правда уж додержать блюдо до готовности пришлось аж десятерым, так бедняга рвался и бил ногами! Старому Пурше, типографщику, разбил сапогом губу… После котелок с бульоном выпили вкруговую, все хохотали, что надо мол, подкрепить силы прежде, чем валить дальше бронзовых болванов. Да, сударыня, парижане умеют учить вежливости!

Рассказывая, Жано смеялся, сверкая ровными мелкими зубами, и два раза с лукавым видом облизнул губы языком.

Не понимая ни слова, Параша оцепенела от ужаса. Нет, не бледное лицо подруги ее поразило, лицо Елены было как раз почти покойно. Густые волоса ее несомненно шевелились, словно под тканью убора копошился воробушек либо мышонок.

В комнате на втором этаже Британского отеля, в которую Параша и не помнила, как они наконец попали, Нелли сделалось дурно. Вдвое согнувшись над тазом, спешно подставленным Парашей, она отдала дань такой тошноте, какой не испытывала ни разу, даже в те дни, когда носила Платона.

ГЛАВА VIII

Лучше в гроб, чем в смертный грех. Лучше в гроб, чем в смертный грех. Матушка, но не было ль само грехом, пусть и не смертным, твердить такое малому дитяти, пристроившемся на скамеечке у Ваших ног?

Мальчик сидел у ног, но не прижимался к коленям матери. Нельзя ткнуться, ожидая ласки, круглой белокурой головой в колени женщины, что может сказать малютке сыну: приятней мне будет увидеть тебя мертвым, чем согрешившим одним из смертных грехов. Сказать не единожды, но много, много раз.

Прочее было таким же, как у многих: бревиарий в руках матери, расстегнутый на буквице, где тянут обильный невод два коричневых брата. Востренькие черные буквы, теснящие друг дружку, где складывающиеся в слова, а где и не слишком. Сквозняк из проема, куда кое-как втиснут стекленный ставень — кто ж будет плотно подгонять раму, кою в любой день понадобиться вытаскивать вновь, теперь зима, в другой замок надобно ехать со всеми окнами и коврами. Вот и свистит сквозняк, а отодвинуться подале от окна темно, буквы сольются кляксами. Обычный урок материнский, как у дюжин других маленьких мальчиков, чьи родительницы сами довольно сведущи в науках, чтобы не доверять грамоту сына сердитому монаху.

Лучше в гроб, чем в смертный грех. Лучше в гроб, чем в смертный грех.

Другим малым отрокам такого урока толмить не зададут! Суровей такой материнский урок занятия с монахом! Монах бьет по рукам и по затылку, слова матери разят в сердце.

Матушка, матушка, мне страшно! Я не хочу лежать серым и холодным в сером и холодном каменном гробе, во тьме, когда со скрежетом надвинется тяжелая крышка! Братцы и сестрицы так лежали, но Вы над ними не плакали, матушка, неужели они умерли, чтобы не согрешить смертным грехом? Неужели смерть послушается Вас, как слушаются все, и опередит мой грех?

Матушка, я не буду грешить смертными грехами, только не говорите сих слов вновь!

Лучше в гроб, чем в смертный грех!

Матушка!

— Да проснись же ты наконец! — Параша сердито тянула с подруги перину. — Уж я будила, будила… Плачешь, мечешься, а просыпаться ни в какую!

Нелли, прикрывая ладонью глаза от солнечного зайчика, другой рукою ухватилась за теплый край. Высвободившиеся из ночного чепца пряди ее волос сами сверкали в утреннем свете солнечными лучиками вокруг сонного лица, в чертах коего Параша с облегчением сердца не нашла и следа давешнего потрясения. В чем оно заключалось, Параша не сочла умным расспрашивать, однако ж кое-какие догадки леденили ее душу.

— Вот уж сон чудной, — Нелли потянулась. Положительно, сон будто умыл ее. Знать бы, не будить, но из чего ж тогда она плакала и металась? — Мальчонка маленькой снился, годочков шести. Вроде на Платошу похож, а на Романа ни столечко. Представь только, Парашка, как смешно! Он в сафьяновых сапожках был, зеленых, а сапожки-то как лапти!

— Да ты спишь еще, полно чепуху молоть. Сапожки как лапти, курица как гагара, — Параша отошла от кровати на негромкий стук в двустворчатые двери, приоткрыв немного, приняла поднос, воротилась, бережно неся за края. На подносе источала пар чашка шоколада и золотились булочки, похожие на улиток. Их теснил ворох газетных листков.

— Ничего не чепуху! — Елена порывисто села на кровати и обхватила руками укрытые простынею колени. — Пошиты так, что все едино, на правую ногу или на левую. То есть стоптались немножко по ступням-то, не новые уже, а с иголочки-то были одинаковы! Видала б ты, как забавно!

— Говоришь, как не говорила с той поры, как ларцом тешилась, — впервые за годы Параша упомянула о том, на что наложен был неоговоренный запрет. Четырнадцати-пятнадцати годов Нелли жестоко страдала от того, что родовые камни ее замолчали. Но страдала таясь. Потому ли Параша нарушила запрет, что после гибели Филиппа и похищения Романа давняя боль сделалась не так важна? Либо другая, смутная еще причина шепнула ей, что она не огорчит подругу?

— Нето, — Елена в самом деле не опечалилась. — Когда камни говорили, я наверное все знала, кто да как. Много знала и сверх того, что виделось. А тут словно ветер чужие слова донес, либо картинку увидала. А кто на картинке, Бог весть. Просто сон. Что тут, газеты? Поглядим, что санкюлоты вытворяют. Тьфу ты, экая гадость!

От одного прикосновения к листу пальцы подернул черный налет. Вот уж, что значит в столице быть, не в глуши! До Сабурова покуда газетный листок из Петербурга доедет, так уж краска вся высохла. А тут нате вам.

— Надо ж, театры у них представляют, и хоть бы хны, — сообщила Нелли, отхлебывая шоколад, покуда Параша возилась с ее платьем. — Что дают? В театре Республики, это что еще за театр взялся такой? Новейшая пиеса товарища Марешаля «Страшный суд над королями»… В роли царицы русской Екатерины Второй публику позабавит непревзойденная комическая актриса Анжельбер… Ах, негодники! Ты подумай, Парашка, они тут смеют фарсу разыгрывать про нашу Государыню!

— Катька б сказала цыганское присловье, — Параша прилаживала к унылому платью свежие рюши. — Карла далеким плевком удал. Своего-то царя, убойцы, жизни лишили, а до нашей Матушки дотянуться руки коротки. Пусть их гогочут, от злости все. Что ты читаешь дрянь-то всякую?

— Не от безделья, — Елена нахмурилась. — По новостному листку лучше всего поймешь, где оказался.

— А что за картинки? — Параша указала вооруженной иголкою рукой.

— Где? — Елена заглянула на тыльную страницу. — Ужо сейчас поглядим… А, пустое, прожекты архитектурные… Городские ворота зодчего Блуа, да домы частные зодчего Леду… Господи, помилуй! Да сие же Финикия! Ну, где Хомутабал жил, помнишь? Погляди, ты только погляди!

Тяжелые, приземистые громады злобно взирали на подруг с бумажного листа глазками слепых, несоразмерно малых окон. Мысль зодчих, казалось, не могла высвободиться из плена прямых углов. Один из домов, сужающий по всем сторонам этажи свои, был особо безобразен, образуя нечто наподобие ступеней для ног исполина.

— Ладно б один такой больной сыскался, так вить тут же пятеро их, архитекторов-то, и все на одно лицо! Господи, и таковые-то уроды родилися в стране готической! Неужто вправду Париж эдакой гадостью застроят?

— Касатка, неужто до сей поры нам не явно, что уж мы угодили хуже не бывает? — Параша решительно вытащила газету из пальцев подруги. — Чего зря душу-то травить? С чего начнем мы в Париже в этом?

— Мы должны прознать, жив ли мой свекор. Как бы хорошо, коли вдруг жив. Уж он-то объяснил бы, для чего ребенка выкрали. — Елена горько вздохнула. — Мало надежды, ну да вдруг Божией милостью…

— Сказать, чтоб карету подали?

— Незачем вниманье привлекать, торговому сословью пешком не зазорно.

— Да ты в окно выгляни, только вёдрышко стояло, а теперь тучи набежали! Вот ж и моросит! — Параша кинулась затворять рамы. — Право, скажу запрягать!

— Нам чего важней, не промокнуть или не погибнуть? — Елена сделалась сериозна. — Чай не сахарные, а я не с дурна ума сочиняю. За домом господина де Роскофа следить могут. Пешком две женщины хоть пять раз могут мимо дефилировать, мало ль, заболтались. Экипаж дважды проедет туда-сюда, уже подозрение, зачем. Прежде, чем в двери-то колотить, нам хорошенько приглядеться надобно.

— Тебе видней, — Параша перекинула через руку две накидки с капюшонами.

Будь Нелли с Парашей в самом деле сахарными, им недалеко б оказалось суждено отойти от отеля: дождь зарядил не в шутку. Тут же обнаружилось одно неудобство улиц знаменитой столицы, и неудобство изрядное. Проезжая часть их оказалась вымощена не ровно, но скатом с обеих сторон. По мигом наполнившейся канавке посередине забурлила грязная вода, влекущая щепки, ореховую скорлупу, мятые обрывки бумаги. Сперва подруги шли было тротуаром, но водопады из многочисленных дельфин грозили окатить их до нитки. Пришлось, с риском поскользнуться, неудобно ковылять мощеным склоном, лавируя между каскадами сверху и ручьем снизу. Одно ладно, в узкой расселине бурых черепичных крыш наметился впереди голубой просвет, бегущий за гонимыми резким ветром свинцовыми облаками. Стало быть и дождю скоро конец, нето эдак можно ковылять до места дня три.

— И хоть бы народишко разбежался, так куда, — ворчала Параша.

Вне сомнения, жителям столицы ливень ничуть не мешал. Парижане скакали по улицам подобно швейцарским горным козам, что могут опереться копытом о самую незначительную выемку. Но некоторые, особенно женщины, кутаясь кто во что, не спешили, но стояли под дождем, словно бы чего ожидая. И как чудно стояли! Носом в затылок друг дружке, одна за другой, словно игру какую затеяли. Простые женщины, без перчаток, некоторые даже простоволосы. Да сколько ж их?! Двадцать, пятьдесят? Ровно хвост вытянулся длиною во всю улицу. Э, да оне не просто стоят, держатся каждая одною рукой за длинную цепь! Неужто их кто приковал? Нето, женщины держатся сами, словно бы бояться выпустить металлические звенья из рук. Нелли прислушалась сквозь шум воды, не прояснит ли толк столь противное Натуре явление.

— Уж четыре часа стоим, а, тетка Пашот? — ежась от сырости, спрашивала молоденькая востролицая и худенькая женщина в таких рваных башмаках, что было странно, как они не сваливаются с ее ног вовсе. — Меньшой у меня один в доме, как бы крысы в колыбель не залезли!

— А что им, крысам, раз плюнуть, — отозвалась другая женщина, неряшливая и немолодая. — Очень даже могут залезть. Зря, мы, Жакотта, в эту очередь встали. У Людо полновесней будет, ей-же ей полновесней!

— Да как ты смеешь, негодница, обвинять Поля, что он не довешивает? — встряла старуха в черном чепце. — Вот я на тебя донесу куда следует, знаешь, чего за слухи нынче бывает? Кто слухи распускает, а? Не знаешь? Подлипалы жирондистские!

— От жирондистки слышу, про меня весь дистрикт знает, я самая что ни на есть «бешеная»! — подбоченилась та.

Назревала драка, это и без знанья языка поняла не хуже Нелли Параша. Подруги прибавили шагу.

Длинный строй оборвался входом в пышущий жаром подвалец, украшенный над входом чугунным кренделем. В его стену и было кое-как вбито кольцо, от коего вела начало цепь. Прикрывая шалью от воды свежеиспеченный хлеб, из подвала как раз вышла женщина. Хлеб походил на кирпич, некрасиво выпеченный и тяжелый даже на вид.

— Да они за хлебом стоят! — Елена содрогнулась. — Неужто так трудно здесь хлеба добыть? В отеле-то подают, и хорошие булки!

— Подают, за полновесные-то наши деньги, — горько уронила Параша. — Сама ж сказывала, тут людям пустыми бумажками платят.

Небо прояснилось, а узкие улицы отступили перед могучими аркбутанами собора Богоматери Парижской. Будто бы не в первый раз проходит Нелли под платанами с их словно неумело слепленными из теста смешными стволами, не в первый раз задирает голову перед летящим ввысь храмом. Да и дорога ей известна, еще бы нет! Сколько раз Филипп чертил пересечения этих улиц тростью на песке, перчаткою по снегу, сколько рисовал, задумавшись, на крахмальной салфетке за обедом!

И теперь беззвучный голос мужа вел Нелли мимо маленькой часовни святой Геновефы, приземистой, возведенной «еще в ту пору, когда камни не умели летать». Округлые очертания храма были нечетки, полустерты рукою времени, напоминая те сооружения из мокрого песка, что Роман иногда еще снисходил лепить, а Платон с восторгом разрушал. Да и цвет был похож. В этой часовне Филипп поклялся некогда навсегда покинуть родину. Отец знал все, еще тогда знал.

Нелли не заметила сама, что впервые мысленно назвала господина де Роскофа отцом: здесь, на улице, где текли первые невеселые годы жизни Филиппа, семья его сделалась ей много родней, чем казалось издалека. Она не сомневалась, что сразу признает свекра и свекровь, хоть не видала даже портретов.

— Да не беги ты, уж люди оборачиваются! — Параша потянула подругу за рукав. — Остановимся, купим, что ли, у той бабы, чего она там продает.

Нелли слабо кивнула. Вне сомнения, Параша права. Вправду имеет резон задержаться возле необъятной женщины в бурой шали и сером чепце, рассевшейся на складном стульчике рядом с чугунною жаровней.

— Самый раз в сырую погодку подкрепиться горячими каштанами! — Торговка поворошила тлеющие угли железным совком, служившим ей и кочергою, и порционною ложкой. — Всего по пятьдесят франков горсть!

Нелли слышала такое не впервой, но привыкнуть было трудно. Примерно столько давали Филиппу на месяц, когда тот был студентом. Самое же дешевое угощенье в городе не может стоить больше нескольких су.

Каштаны с веселым треском прыгали на каленой решетке.

— Твоя правда, добрая женщина, дай нам по горсти, — приветливо сказала Нелли. Оставалось лишь понадеяться, что в лице ее ничего не выдает смущения: видал бы кто из знакомых Елену Роскову, стянувшую на улице перчатки и щелкающую зубами скорлупу!

Нутро каштана походило видом и вкусом на марципан, в который забыли положить сахару, если, конечно, можно представить себе горячие марципаны.

— Первые в сезоне, а уж идут лучше не надо, — усмехнулась торговка. — В старое время кто в Париже каштаны ел? Ребятишки да молодежь на вечерней гулянке, вот и все мои покупатели. А теперь все берут, даже из бывших господ. Небось каштан не хлеб, пахать-сеять не надо. Сам растет, сам в руки падает. Хотя и его нынче добывать трудней. Теперь многие собирают для себя, дома пекут. Выйдешь чуть позже, улицы ровно метлой подмели. Да и я не проста! Тут рядом дом заколочен, с большим садом. Мои младшие, Поль и Андре, еще прошлым октябрем нашли лазейку в ограде. За день мешок набирают, сорванцы!

Нелли заставила себя смотреть в направлении, указанной вооруженной совком рукой. Чугунная ограда, узор которой являл копья, соединенные гербовыми щитками — поболе в нижнем ряду, помене в верхнем, не могли скрыть высоких зарослей сорной травы. Каменные ворота никто не перебеливал по весне, по столбам змеились потеки растаявшего снега.

— Дом с таким большим садом и пустует с осени! — Нелли заставила себя раскусить еще один каштан.

— Ясное дело, что с осени! — важно кивнула торговка. — В Париже нынче пустых домов больше, чем покупателей на них. Рано иль поздно кто-нибудь приберет к рукам, а по мне бы не сейчас!

— А кто тут жил, аристократ?

Зачем и выспрашивать, зачем самой колотиться сердцем о клинок? И без того же ясно. Нет, выспросить надо, все одно надо.

— Знамо дело, аристократ, старый старик, вдовец. Вроде и тихо жил, а все ж сентябрин не пережил. Гильотина-то щелкала от зари до зари, а с четвертого числа на пятое так даже ночью при факелах. Вот молодчина, Пополь, давай сюда!

Торговка, взявши у босоногого мальчишки небольшой мешок, фунтов на двенадцать, погромыхивающий содержимым, вручила ему такой же пустой.

Подруги медленно прошли мимо ворот, запертых, с проржавевшими замками, мимо заколоченной досками калитки.

— Убили его?

— Да, господина де Роскофа больше нету, — Нелли с печальной жадностью вглядывалась вдаль, сквозь ограду. Крытый черепицею дом, штукатуренный в цвет спелой брусники, еле виднелся сквозь купы каштанов и платанов. — Здесь Филиппушка вырос. Как-то бы пробраться туда? Вдруг отец хоть весточку оставил перед смертью. Эй, погоди-ка!

Мальчишка торговки, размахивающий на бегу пустым мешком, с разбегу остановился.

— Хочешь десять франков?

— Хочу тридцать! За десять даже не почешусь! — Ничто в курносом черноглазом личике не говорило о детстве: это было лицо десятилетнего взрослого.

— Хорошо, получишь тридцать. Мать твоя говорила, будто вы с братом знаете ход в сей запертый сад.

— А на что тебе? — Мальчишка отпрыгнул на шаг. — Коли тож за каштанами, так себе дороже без твоих денег.

— Мне нужно в дом, я не зарюсь на твою добычу, успокойся.

— А почем мне знать? Дай сто, тогда поверю!

— Проведешь нас в сад, получишь пятьдесят.

— Ну ладно, ступайте за мной!

Пробежав шагов тридцать, мальчишка остановился, с подозрительностью озираясь по сторонам. Улица оставалась пуста.

— Вроде как такая ж ограда, как везде, да? — Мальчишка взялся за железный чугунный прут, подозрительно легко покинувший свое гнездо в камне. Подчиняясь маленьким грязным кулакам, три прута, скрежеща, скользнули через удерживающие их кольца кверху, объединенные малым щитком. Образовался лаз, в который мальчик уже скользнул.

— Тут в сентябре начали было ломать ограду на пики, — хвастливо пояснил он. — Расшатать расшатали, а доламывать не стали. В соседнем доме как раз оружие нашли, так все туда кинулись.

Подобрав юбки, Елена пригнулась и ступила внутрь. Потревоженная сорная трава побежала волнами. Как буйно разрослись розы, никто не подрезает ветвей. Седые одуванчики пробиваются меж камней мощеной к дому дорожки.

— Эй, деньги-то!

— Возьми. Постой-ка! Ты что, сам видал, как ломали ограду? Иначе откуда б тебе знать, что прутья расшатаны!

— А то не видал! — Мальчишка нагнулся за лопнувшим зеленым ежиком каштана. — Я ж местный, такого в дистрикте сроду не случалось, что б без меня обошлось.

— А как здешнего хозяина арестовывали? Видал?

Дом, теперь видный во всем своем уютном необычьи, наполовину барочный, наполовину просто старый, верно не раз перестроенный, приближался к ней со скоростью ее шагов.

— Да что арестовывали, я близко стоял, когда он в мешок чихнул! — Мальчишка не забывал на ходу умножать свою ношу. — Уж я знаю, как к гильотине подобраться на десять шагов! Иногда занятно бывает, страсть. Но в тот раз зря бежал со всеми. Старик помер глядеть не на что. Молчком поднялся, только перекрестился покуда рук не связали. Никто его не провожал, да и некому было. Один он жил, почти все слуги разбежались со страху. Во всем дому один старый слуга оставался, ходить за ним. Да вот смех, вышло наоборот! Как арестовывать пришли, слуга неделю в горячке лежал в своей каморке. Приходилось барину за рабом ухаживать. Сюда, на это крыльцо, вышел в эдаком атласном халате на беличьем меху да в туфлях. «Не шумите, — говорит, — мой слуга тяжело болен».

— Как звали слугу? Что с ним потом сталось? — быстро спросила Елена.

Старый добрый дом уже нависал над ними двумя с половиною своими этажами. Стекла окон были грязны, некоторые — разбиты.

— Эмиль, а может и не Эмиль. Может и Батист. Он небось все одно помер, в горячке без воды лежать — последнее дело. А сам подняться не мог, патриоты наши хотели его заодно отволочь, да первое заразы побоялись, второе решили и так в два дни загнется! Эй, гражданка, а чего в доме-то забыла? Там живого места не осталось, все вывезено да ободрано!

— Так он же заперт, — Елена держалась уже за потемневшую бронзовую ручку.

— Заперт, да не для всех! — Мальчишка скорчил рожу. — По нашей улице право на вывоз из домов казненных мебели да книг выкупил товарищ Тюваш, повар самого гражданина Дантона.

— Зачем повару книги? — Елена уже не в силах была владеть собою. Еще немного, и она себя выдаст. Глупый вопрос задан был единственно лишь бы что сказать, а не завыть волком.

— Как то есть зачем? Он всю зиму ими потихонечку на топливо торговал. И уж свои руки погрел неплохо, так сам шутил.

Махнув мальчишке рукою, чтобы отстал, Нелли устремилась в затхлый но благодетельный полумрак дома. Филипп, какое щастье, что ты тебе сего никогда не узнать! Батюшка, Ваша благородная голова упала в корзину, а драгоценные тени витавших в ней мыслей — тысячи страниц — горели зимою в жалких очагах, и плебс варил на сем огне свой луковый суп!

ГЛАВА IX

Вбежавшая следом Параша застала Нелли уткнувшейся лицом в стену темной передней. Рука ее гладила сырую штукатурку, кое-где сохранившую лоскуты некогда обтягивавшей стены кордовской кожи: казалось, она утешала дом, словно больное живое существо.

— Ты чего это скисла, как вчерашние сливки? — Параша с силою обняла подругу за плечи. — Дома горевать будем, слышишь? Опасность по дому бродит, половичками скрипит.

— Да какая тут опасность? — Нелли прошла в покосившийся высокий проем, ощетинившийся петлями от сбитых дверей. Кто только сказал, что вещи не живут и не умирают? Мертвые клавикорды у высокого окна стояли под слоем пыли, как в саване. Грязные стекла над ними, там, где не были разбиты, казались незрячими глазами. Не болен, мертв сей дом, отлетевшей его душой был убиенный хозяин. Можно настелить новые паркеты, можно обтянуть стены сверкающими драпировками, обновить роспись потолков, начистить бронзу, можно разжечь в каминах веселый огонь. Но звенящая тоскливая пустота останется звучать в комнатах и залах, по которым прошли сперва убийцы, а за ними грабители.

— Какая тут опасность? — повторила Елена. — Покойно, как на кладбище.

— Какая не знаю, а половички скрипят, — Параша словно вправду к чему-то прислушивалась. — Шли бы мы восвояси, а, касаточка моя? Нету здесь свекра-батюшки, да и искать нечего.

— Погоди, — Нелли переходила из комнаты в комнату: картины запустения сменялись перед нею как в страшном сне. Что за ящик валяется на боку посередь небольшой комнаты, отапливаемой зимою не камином, а теплою изразцовой печью? Нет, то не ящик с отломанною стенкой, как сперва показалось!

— Кукольной дом! — Елена присела рядом с игрушечными руинами среди руин настоящих. — Парашка, это ж домик Филипповых сестер сводных, тех, что умерли до его рождения! Как же он уцелел, как не пошел на дрова?

Неуклюжая игрушка сделана была с любовью, верно ладил ее не кукольник, а кто-то из домашних слуг. Боле тридцати лет тому рука маленькой Николетт де Роскоф снимала ставенки, затепляла в оловянных канделябрах крошечные свечки, рассаживала фарфоровых кукол за обеденным столом. А после грациозная, не маленькой Нелли чета, девочка обходила домик с другой стороны, подглядывала в окошки и верила в жизнь самой же сотворенных картин.

— Идут сюда!

— Небось мальчишки каштановые, — Елена все не могла оторваться от жалкого домика.

— Как бы, мальчишки, сапожищами-то! Решай скорей, как отбрехиваться станем?

Елена, все еще сидя на полу, подняла голову: округлое лицо Параши, обыкновенно приятно румяное, сделалось бледно. Приближающиеся шаги впрямь казались грубы.

Однако ж почти тут же она облегченно перевела дух: вбежал не кто-нибудь, а как раз давешний Поль со своим мешком на плече.

— Ну вот ви…

— Они здесь!! — громкий вопль мальчишки прервал Елену на полуслове. — Здесь, никуда не делись!

Следом вошли трое человек в синем, с трехцветными кушаками.

— Молодец, сорванец! — хмыкнул вошедший первым коренастый человек с почти непременными среди синих закрученными кверху усами. Отличье мундира от двух других, верно, выдавало в нем старшего, но Елена не знала санкюлотских форменных знаков. — Отвечайте-ка, гражданки, зачем это вы тайком пробрались в дом изменника?

Но ответ уже вспал на ум.

— Я хочу купить в Париже хороший особняк от казны, отчего б и не посмотреть? Разве по мне не видать, что я могу сделать таковую покупку?

— Чем докажешь, гражданка?

— А что еще можно подумать обо мне? — Елена кичливо вскинула подбородок. — Что я залезла сюда растопку воровать?

— Вас две, — не ответив, главный синий перевел мутноватый взор на Парашу. — Что ж вторая гражданка, немая?

— Она не говорит по французски.

— Вот как, иностранные шпионки! — встрял в разговор второй из солдат. — Может еще и англичанки!

— Англичанки в мешок чихнут! — Мальчишка запрыгал на одной ноге. — Скорей, дяденьки, метр Сансон сегодня еще не закрывал лавочки!

Но Елене недосуг было гадать о каком-то Сансоне. Вот оно, спасение, нельзя только пугаться, и оно в кармане, верней сказать, в сумочке!

— Не англичанки, но вашим властям не подвластны. В этой бумаге сказано, что Франция отвечает перед объединением Швейцарским за нашу неприкосновенность.

Вот оно, на веленевой толстой бумаге, свидетельство Женевских Синдиков! Как она только чуть о нем не забыла! Елена протянула бумажную трубочку военному.

— Я, что ли, грязный кюре какой, чтоб буквы знать, — огрызнулся тот. — Нет уж, гражданки, пройдемте в Присутствие, там и показывайте свои бумаги.

Выходя из ворот в окружении солдат, Нелли бросила Параше ободряющий взгляд. Бумага Синдиков, похоже, оправдывает цену одной кривой строчки. Можно ли их уличить? С собою нету ничего, кроме спасительной бумаги, да и оставленный в гостинице багаж ничем не может изобличить путешественниц. Надобно только уверенно стоять на своем: дом-де глядела в рассуждении покупки, да и все тут.

— Отчего ж было нужно глядеть дом без торгового агента? — бойко спросил молодой человек, усевшийся за обширным столом с огромной граненой чернильницею. И положительно чернильнице надобно было иметь изрядный размер, чтобы содержимого ее достало и на многочисленные кляксы, усеявшие зеленое сукно столешницы, и на пальцы молодого человека, на грязноватые его манжеты и даже на волоса, в которых он то и дело принимался скрести обломками перьев — столь энергически, что Елена отступила на шаг подале. — Покупатели досматривают дома с теми, кому поручено их продать!

— Будто я не купеческая жена, чтоб мне оказаться столь глупой! — подбоченилась Нелли. — Известно, как торговый агент покажет дом: мимо гнилой стены бегом, в лучшие горницы прямиком! Не поспеешь оглянуться, голову задурит. Нету, я уж наперед сама погляжу не спеша.

— Может оно и правда, гражданка, — молодой человек на сей раз запустил в волоса костяной нож для бумаги. — Однако ж посидите там, на скамье. Вроде бы документ твой и в порядке, а должен я найти образец Гельвецианской печати да сравнить. Где-то тут был он…

Чиновник скрылся за высокой кипою бумаг, громоздившихся тут же, на столе. Елена отошла с облегчением.

— От бесштанников отбрехаемся, кабы их вши не оказались страшнее, — весело шепнула она Параше, усаживаясь на неудобной длинной скамье, тянущейся вдоль целой стены. Еще в неприглядной небольшой зале с каменным полом и решетками на окнах стояли торцами в ряд несколько черных шкафов для бумаг, в коих копошились еще два чиновника: один стоял на верху стремянки, другой же сидел на корточках. Второй обширный стол по другую сторону черного зева неопрятного камина и узкая конторка пустовали.

Что ж, можно и проволочить время, вить печать добрых синдиков самая что ни на есть взаправдашняя! Не возьмешь, не возьмешь голыми руками Елену де Роскоф, вот вить она как благоразумна, не забыла даже, что и по-русски «санкюлот» звучит «санкюлотом»!

— Салют! — В помещение вошел еще один молодой человек.

— Салют, Анри Антуан! — Чиновник, сидевший перед стеллажом, распрямился.

— Я зовусь Луи Леон, — сладковатым голосом отозвался вошедший.

— Ладно хоть, что не Аристотель Фемистокл, как у некоторых, — сидевший за столом оторвался от бумаг. — Э, да ты сегодня еще большим франтом, чем обычно!

— Что само по себе необычно, — отозвался чиновник со стремянки, и все четверо расхохотались.

— Ну да, справил пару обнов, — Луи Антуан или Леон, как уж там его звали, картинно поправил обеими руками взбитые длинные локоны смоляного цвету. Небольшое лицо его было округло, с маленьким раздвоенным подбородком и почти женским ртом. Большие черные глаза казались красивы и, вот уж диво, даже явственно подведены для выразительности краскою. На голове сидела чуть набок высокая шляпа с султаном из желтых страусовых перьев, палевый сюртук плотно схватывал фигуру, гибкий стан опоясывал трехцветный шелковый кушак, а ноги без единой складки обливали золотистые замшевые панталоны, спадавшие на вовсе небольшие для мужчины туфли. Однако ж и на переодетую женщину юноша ничуть не походил, что-то в нем было иное, Елена не могла понять, что.

— А невыразимые-то, сидят не хуже перчаток, да и в тон им! — воскликнул один из чиновников.

— Так вить работа Медонской мануфактуры, а шил мой обыкновенный портной, Шарло, он не испортит, — молодой человек несколько раз кокетливо обернулся вокруг себя.

— Медонской мануфактуры! Шутишь! — Чернильный юноша присвистнул.

— Ничуть не бывало, купил первые штуки!

— Нутко я пощупаю! — Чернильный присел.

— Э, не запачкай!

— Да не запачкаю, не жадобься! Ишь мягко! Впрямь не хуже замши, даже нежней!

Елене успел наскучить неприятный модник, но едва она отвела от него взгляд, как почувствовала, что теперь он глядит на нее.

— А это что за женщины? Гостьи нашей Луизетточки?

— Скорей всего нет, — чернильный с неохотой оторвался от панталон приятеля и воротился за свой стол. — Датская купчиха со служанкой, едет по Женевской бумаге. Ошибкою взяли, сопоставлю печать и придется выпускать. Все чисто.

— Все не бывает чисто, друг Порье! — Щеголь мелкими шажками подошел к столу. — В каком месте их взяли, ты говоришь?

— Да осматривала дом мятежника, оказалось, купить хочет. Говорю, Сен Жюст, оставь бумагу, она подлинная!

— Похоже, что и подлинная, — с разочарованием отозвался Леон или Антуан, названный Сен Жюстом. — А это у тебя что, протокол? Дом-то чей был?

— Казненного врага народа Роскофа, из бывших, — чиновник заглянул в собственную писанину.

— Порье, ты болван! — Глаза щеголя сверкнули, а ланиты налились румянцем. — Ты хоть от начала до конца читал эту подлинную бумагу?

— Ну, проглядел, мне главное дело образчики печатей. Чего это ты разбранился, Сен Жюст?

— Твоей же собственной рукой писано, — щеголь выдернул лист из под пресс-папье и поднес его к самым глазам чиновника. — Дом французского мятежника дворянина Роскофа! А задержана в нем датская купчиха Роскоф!

Отсыревшая лепнина на потолке каруселью закружилась над Еленой: экая глупость, как она забыла?! Как она могла забыть? В любом доме Франции безопасна она с Женевскою бумагой, кроме одного единственного!

Руки подруг невольно сошлись в крепком пожатии: Параша, похоже, уже поняла все, когда имя прозвучало дважды, старательно выделенное голосом щеголя.

— Ах, нелегкая! — Чиновник хлопнул себя чернильными пальцами по лбу. — Как это я проглядел…

— А может ты не случайно проглядел, а, Порье? Может, гражданка бывшая тебе чего посулила за такую небрежность? — Щеголь улыбался.

— Да ты чего, Сен Жюст? Я минуты не был с этой бывшей наедине, спроси у Клода или у Бунье! — Чернильный оборотился к двум другим чиновникам, однако ж напрасно: оба вдруг утратили интерес к разговору. Тот, что стоял на стремянке, залез еще на одну ступеньку вверх, а второй вновь и с самым озабоченным видом уткнулся в корешки папок.

— Я ж, в конце-то концов, их еще не отпускал! — Лицо Порье скривилось, как у готового расплакаться ребенка.

— Собирался отпустить, дружище, вот-вот собирался. Ладно, я пошутил. — Щеголь хлопнул собеседника по плечу рукою в золотистой замше. — Но Неподкупный на моем месте шутить бы не стал.

— Сен Жюст, только не говори Неподкупному, я… я никогда больше!

— У Неподкупного и так много забот, чтоб знать о таких пустяках. По щастью у него есть я, на кого он может положиться. Он полагается на меня целиком. — Сен Жюст оборотился к подругам. Румянец играл на его щеках, то вспыхивая, то отливая, тонкие ноздри трепетали, словно он вдыхал приятный запах. — Вы — шпионки роялистов и подлежите революционному трибуналу.

— Когда же нас будет судить сей трибунал? — Нелли холодно смотрела сквозь щеголя, словно глаза ее брезговали прикоснуться к его лицу. Сбросив личину купчихи, она ощутила вдруг непонятное облегчение. Что ж, им с Романом суждено погибнуть. В Пугачевщину Бог уберег ее, младенца, но сколько таких же было убито злодеями! Сколь много детей и женщин гибнет сейчас — лучше ли они других?

— Трибунал? — Щегольской Сен Жюст пытался поймать ее взгляд, словно в поисках затаенного страха. — Да Трибунал только что был. Вы обеи приговорены к гильотине. Запиши, Порье.

— С чего это обеи? — Елена все глядела сквозь. — Служанка моя при чем, она вить не дворянка и в этой стране чужая.

— А кто докажет, что она служанка? — встрял теперь Порье. — Вон какая белокожая! Не о чем и болтать, с обеими все ясно.

С этими словами чиновник схватил колокольчик на длинной ручке и отчаянно заболтал им в воздухе. Вбежали двое синих солдат.

— Поместить этих роялистских шпионок в камеры общей очереди, — распорядился Порье и вновь залез в свои заляпанные чернилами волоса, на сей раз всею пятерней.

Сен Жюст все пытался поймать взгляд Елены, и тонкая улыбка играла на его женственных губах.

ГЛАВА X

«Страх не есть смертный грех. Господь Всемогущий, Ты знаешь, что уныние и гнев можно подавить, но страх возможно лишь спрятать. Человек не волен в страхе своем. Христианин, плененный язычниками, не должен явить страха под угрозою пытки. Дай мне сил, мой Сеньор, не на то, чтоб не испытывать страха, но на то, чтоб его утаить!»

Слова эти шептал высокий человек, облаченный в рубище, похожее нето на халат, нето на ночную рубаху. Странно, что их было слышно, ведь губы его еле шевелились, а он стоял, скованный цепями, в самом дальнем углу узилища, отдаленный от Нелли каменною грубой аркой. Спутавшиеся волоса его были светлы, лицо от Натуры округло, но теперь так истощено, что представлялось вострым в скулах и подбородке. В руках его была черная книга с многими закладками разноцветного когда-то шелка, затертыми перстами так, что сделались почти одинаково серы. Странно было то, что в крохотное оконце над его головою пробивался свет дня, между тем, как над головою Нелли чадил еле разгонявший ночь факел. В недоумении она повернула отяжелевшую голову назад. Так и есть, в забранных грубой решеткою оконницах плескалась мгла! Но как же так может быть?

На месте, где сквозь арку грубой кладки был виден скованный цепями светловолосый мужчина, была теперь глухая стена. Сама камера сделалась много короче.

— Где он?

— Ты о ком?

— Человек в цепях… Там, у дальней стены!

— Ты задремала, пригрезилось. Никого здесь нет, кроме нас, выпей вот воды! — Параша протягивала Нелли глиняную чашку.

Подруги сидели у сырой стены, на охапках прелой соломы. Само помещение было совсем небольшим. Нелли, просыпаясь, огляделась. Одна стена, та, где ей помстился человек в цепях, была глухой, но напротив, высоко, зияли два окна на темную улицу. Крутые ступени третьей стены поднимались к двери, а четвертая, к коей прислонялись какие-то поломанные деревянные козлы, имела три вовсе крохотных оконца под потолком — пробитых, верно, во внутреннее же помещение, ибо из них пробивался свет, более яркий, чем в озаренной единственным факелом камере. Более осматривать было нечего.

— Долго я дремала? — Елена приняла кружку: вода пахла затхлостью.

— Сейчас самая предрассветная тьма.

— Выходит, мы здесь боле полусуток уже.

Елена, сделав через силу понужденный жаждою глоток, поставила кружку на пол. Странным было ей настроение своей души: вить наверное им конец. Однако ж она не боится. Либо попросту не верит, что в часах ее жизни падают последние песчинки? Единожды, в отрочестве, Нелли уже доводилось дивиться такому своему безразличию: в Санкт-Петербурге, в большое наводнение. Но тогда было иное — сколь ни опасным явилось их с Катей заточение в плывущем по бурным водам домишке, а никто все ж не обещал девочкам наверное, что они умрут. А на сей раз обещано твердо, но почему-то вновь она покойна. От старых людей доводилось слышать, что человек молодой и пользующийся неплохим здоровьем не может поверить в собственную смерть вопреки очевидному. Однако ж останется ли сие онемение души до конца? Ну, как поймет она, что дело не в шутку, уж оказавшись в тележке, влекущей обреченных на адскую гильотину? Либо на самой гильотине? Господи, дай тогда сил! Что говорил о страхе человек в цепях, только что ей приснившийся? Что-то очень хорошее, очень нужное.

Но невзирая на бесчувственность души, сердце все ж стукнуло, когда в двери заскрежетал ключ. «Дай мне сил не на то, чтоб не испытать страха, но на то, чтоб его утаить!» Снаружи грохотали шаги. Кто б ты ни был, неизвестный друг, что снишься мне в этой стране, не оставь меня!

Но синие не вошли в полуподвал, только лишь втолкнули в него молодую женщину без головного убора. Ее полураспустившиеся волоса были цвета холодной платины — в узилище словно сделалось светлей.

Сбежав против воли по ступеням, женщина или молодая девица не сумела удержать равновесия и покачнулась, но Параша, стоявшая ближе, подхватила ее под локоть.

— Благодарю Вас, сударыня, Вы спасли не меня, что не в Ваших силах, но хотя бы мои юбки, — девушка, теперь это было видно, совсем молодая, не старше осьмнадцати лет, задорно улыбнулась. Вид ее обозначал принадлежность к обществу: талья, привыкшая к корсету, теперь не нуждалась в нем, облаченная в поношенное простое платье, шея надменно вздымала кверху античного образца головку. Это было дитя Гордости.

— Подруга моя не разумеет по-французски, — Елена не смогла не улыбнуться в ответ.

— Подруга, Вы сказали, я чаю, служанка, однако ж теперь нету друзей лучше слуг, сие и мне знакомо. — Девушка окинула Елену и Парашу быстрым взглядом, не по годам вострым. — Щаслива сделать знакомство, я Диана дю Казотт.

— Я Елена де Роскоф, а это Прасковия. Мы приехали издалека.

— Однако ж Вы француженка, и даже имя Ваше мне смутно знакомо.

— Я француженка по мужу, его убили.

— Воистину, судьбы людские сейчас скроены по одному лекалу, будто у лишенного воображения портного! — Новая знакомая принялась поправлять волоса. — Все дамы потеряли мужей, все кавалеры лишились жен, все девушки женихов, все женихи невест! Да, еще все братья — сестер, и наоборот тоже, с кем ни заговори.

Положительно искрящееся это легкомыслие затронуло сердце Елены: юная Диана нравилась ей, очень нравилась. А вот познакомься они на бале — она б сочла девушку кокетливой пустельгой. Вот уж воистину не спеши судить, какой изъян характера может обернуться добродетелью!

— На правах старожила могу предложить Вам чувствовать себя вольготно и присесть на сию солому.

— Вы неудачно ее сложили, — Диана дю Казотт вновь рассмеялась, принимаясь за дело. — Глядите, надобно класть один ряд охапок вдоль, другой поперек, а потом опять, так будет куда как суше. Вам в диковину, мадам де Роскоф, а между тем я все тут знаю.

— Тут, означает — где?

— Теперь я вижу, что Вы не парижанка, невзирая на выговор. Мы в Консьержери.

Сидеть на переложенной юной Дианой соломе вправду сделалось удобнее, хотя и немного тесно втроем.

— Но разве не только что Вас схватили злодеи? — продолжала удивляться Нелли. — Ваше платье чисто и глажено, словно сейчас из дому.

— Так оно и есть, часу не прошло. Однако ж арестовывают меня с сентября в третий раз, дважды выпускали. Санкюлоты любят играть в кошки и мышки. Но теперь уж, я чаю, не выпустят, — легкая морщинка скользнула над бровями девушки. — Наигрались поди.

— Вы разумеете…

— Сударыня, мы обеи разумеем, о чем речь.

— Она говорит, что уж третий раз здесь, — оборотилась Елена к Параше, отчасти не желая длить малоприятную тему.

— Да уж я поняла.

— Как это ты поняла?

— Первое дело барышня бывалая, разумеет, что до чего, а второе — хорошего человека и без переводу слышно, сердцем, что ль.

— Понять бы, в какой части тюрьмы мы находимся, — задумчиво проговорила Диана дю Казотт.

— От сего зависит, возможно ли бежать? — живо спросила Нелли.

— Разве что уж очень повезет, — Диана вздохнула с досадою. — Сбежать из Консьежери в краткий срок почти немыслимо. В старые времена люди рыли годами ходы, так у них на то имелись в распоряжении десятилетия. А у нас — дни либо часы.

— В отроческие годы мне удалось бежать из такого места, откуда побег был едва ль возможен, — Нелли нахмурилась. — Хотя в тот раз мне помогали друзья, что остались на воле. Но здесь мы с Прасковией чужие. Мы, но не Вы. Есть ли друзья у Вас?

— Друзья? У меня? — Девушка засмеялась с горечью. — Сударыня, откуда мне теперь иметь друзей в Париже? Мои друзья — под ядрами, в осажденном Лионе, где им и должно быть теперь, в Вандее и Мене. Разве сочла бы я другом способного держать ружье мужчину, который был бы теперь не там? Здесь у нас остался единственный друг — всемогущий Господь.

— Однако ж и сидеть, сложа руки, нам не пристало, — заметила Нелли. — Мы, как сюда попали, вот что поняли. С той стороны — не другая камера, а что-то иное. Видите, там свет ярче? В окна, что наверху, можно бы заглянуть, они, в отличье от уличных, и человека кое-как пропустят, лишь бы голова втиснулась. Вот только высоко они, с козел бы можно хоть заглянуть, да козлы слишком ветхи. Падают сразу, едва встанешь на них, даже если одна встает, а другая держит, все одно падают. А вот коли вдвоем удерживать, так хоть выглянуть можно. Нутко, попробуем! Коли стоит того, будем думать, как лестницу сладить.

— Кто ростом выше, я или Вы? По-ро-ско-виа выше нас обеих, но она тяжелей!

— Парашка, гляди!

Смеясь, Нелли и Диана встали спинами друг к дружке, словно девчонки-подружки, соперничающие, кто больше вырос за недолгую разлуку.

— Она на полвершка повыше тебя будет, — Параша, казалось, понимала теперь французскую речь слету.

— Так держим доски, а она полезет!

Параша и Нелли с двух краев ухватились за доски, силясь придать устойчивость ветхому сооружению. Дерево затрещало, когда облаченные в вылинявшие атласные туфельки ножки Дианы уперлись о доски, но козлы выдержали.

— Уж не прачешная ли там, вроде щелоком тянет, — Диана осторожно вытянулась на носках, словно делая балетный экзерсис. — Нето, там не прачки, мужские голоса… Ах, вон оно что…

Ступни ее распрямились, и почти сразу девушка опустилась на согнувшиеся колени, опершись о доски одной дланью.

— Поглядела, так слезай, вмиг вить рухнет! Я чаю, потому эту развалину и не побоялись тут оставить, что… — Параша вдруг осеклась.

Диана дю Казотт бесшумно спрыгнула наземь.

— По ту сторону — охраняемый зал, лезть нам туда не для чего, — каким-то пустым голосом сказала она. — Нет ли здесь воды, я хочу пить.

Нелли протянула новой подруге кружку, подивившись при этом причудливой световой игре чадившего факела: сквозь юные черты Дианы на мгновение проступило иное лицо, ее же, но очень старое, лет осьмидесяти. Даже платиновые волоса на мгновение показались белоснежною сединою.

Диана пила медленно и долго, словно не замечая затхлого вкуса воды, удерживая кружку обеими руками. Наконец она отбросила пустой сосуд и глубоко вздохнула.

— Мануфактура… Мануфактура в Медоне, вить я знала о том… — тихо прошептали ее губы. Взгляд, казалось, был обращен внутрь, и глаза не видели ни узилища, ни склонившейся над девушкою Елены.

— Вам дурно, сударыня?

— Пустое. — Диана вскинула подбородок. — Я опечалилась, что через эти окна не удастся бежать, только и всего. Скажите мне лучше, милая мадам де Роскоф, какая надобность занесла Вас в эти края, из которых многие, напротив, бегут прочь?

Быстрота событий требовала быстрых решений. Елена не колебалась: юная Диана, несомненно, вызывала полное ее доверие. Она повела рассказ о похищении Романа, не утаивая главного, но опуская многие подробности. Не скрыла она и обстоятельств гибели свекра, не случись коей, похищение хоть как-то можно было объяснить. Теперь же ей оставалось лишь поведать и свои недоумения.

— Элен, да Вы безумны! — Недавняя слабость, казалось, вовсе оставила юную девушку. — Вы здесь того ради, чтобы спасти одного мальчика?

— По Вашему я должна допустить, чтобы сей мальчик, умолчу о том, что это родной брат мой, погиб? — Кровь отлила от щек Нелли. — А как я должна спокойно жить зная, что не попыталась его спасти?

— Один мальчик! — Гримаса боли исказила черты мадемуазель дю Казотт. — Десятки, а то и сотни мальчиков гибнут каждый день! Их связывают и топят в реках на глазах у матерей! Их подымают на штыки! В Компьени шутники даже сладили особую гильотину, маленькую, для детей! Катом при ней двенадцатилетний выродок! Разве другие мальчики чем-то хуже Вашего брата, разве они никому не братья? А мальчик, что в эту минуту недалеко от нас, мальчик в башне Тампля? Говорят, разум его тмится, он не выдержал издевательств! Но до безумия ему не дожить, тело истает раньше! Зачем Вы сюда приехали, здесь разверзлась Преисподняя, и сие не аллегория! Зачем Вы только приехали, Элен?

— Затем, что не вижу для себя иного поступка, — ответила Нелли уже без обиды.

— Между тем было надобно Вам поступить иначе. — Диана стиснула до боли сплетенные персты. — Должно Вам было оставаться в безопасности, с тем дитятею, что уцелело, брат ли, сын ли, тут уж нету различия. И стеречь его, как волчица стережет дитеныша, отставить наемные руки, спать вполуха, не спускать с него глаз! Элен, Вы щасливица, но Вы не поняли своего щастья! Один ребенок из двоих уцелел! Боле того, кровь Вашего возлюбленного не ушла в землю, Вы успели… успели…

Стыдливость помешала девушке договорить, но Елена поняла без слов: та думала о ком-то, кому не только не успела подарить сына, от кого ей даже не довелось понести, кому ей не пришлось принадлежать. Погиб ли нареченный Дианы дю Казотт раньше нее, погибала ли она раньше него сейчас — праздный вопрос, Нелли и не подумала его задать.

— Простите мою горячность, быть может она — следствие тревожащейся совести, — голос Дианы смягчился. — В отличье от Вас и многих я-то имела возможность спасти близкого мне человека… Не наверное, само собой, но подруге моей сие удалось, а мне никто не мешал за нею последовать.

— Но Вы не последовали? — тихо спросила Елена.

— Нет, — отвечала Диана еще тише. — Я не стала подражать Люсили де Сомбрей. Ее отец остался жить, а мой, мой сложил голову на гильотине.

Де Сомбрей… Что-то знакомое почудилось Елене в звуке этого имени.

— Послушай-ко, — вмешалась Параша, — коли я верно расслышала, она про ту девку говорит.

— Про какую?

— Да которую Робеспьер охранил бумажкою! Неужто не помнишь?

Перед глазами Елены явственно встало лицо девушки с губами бледней щек, странными, пугающими губами.

— Мы видали девицу по именем де Сомбрей близ осажденного Лиона. Ее путь защищала подписанная Робеспьером грамота. Но надобно ли Вам корить себя, милая Диана? Не знаю, что она сотворила, чтобы спасти родителя и стать в чести у разбойников, только едва ль Вы не имели веской причины ей не подражать?

— Ах, хотела б я иметь в том уверенность! — Лицо девушки вновь показалось немолодым, словно выцветшая порсуна, отразившая юность особы уж давно состарившейся. — Но иной раз не можешь знать, себя или другого хотел уберечь.

— Я вижу, это тяготит Вас, — Елена обеими руками дотронулась до рук Дианы. — Но даже если сие секрет, нам вить осталось жить так недолго! Доверьте мне его, вить исповедника к нам все одно не допустят!

— Тут Вы ошиблись! — Отвращение, исказившее черты Дианы, испугало Нелли. — Стоит нам пожелать, и священник будет. Присягнувший священник, Иуда в сутане! Этим есть ход везде!

— Но что такое присягнувший священник?

— Прошу Вас, извините меня, но не расспрашивайте. Стоит ли осквернять гневом последние часы жизни? Вы не знаете, и слава Богу. Вы правы, я расскажу Вам о Люсили де Сомбрей. Быть может, рассказ облегчит меня. — За стеною донесся сквозь окошки какой-то непонятный стук, Диана вздрогнула и заговорила торопливее. — Мы были подруги детства, даже судьба наша казалась сходной. Мы обеи рано лишились матерей, умерших родами, как это часто бывает. Отец Люсили, господин де Сомбрей, и мой родитель, маркиз дю Казотт, оба не пожелали второго брака. Различье состояло лишь в том, что господин де Сомбрей имел также взрослого сына, уже служившего вдали от дома, я же была у отца единственным дитятею. О, не верьте тому, кто скажет, что мужчина не может заменить матери! Нежнейшую, трепетнейшую заботу дарит суровый защитник слабому существу! Неудивительно, что оба пожилых вдовца, к тому ж соседи, сдружились меж собою. Часто, бывало, сиживали они в беседке сада за шоколадом и сериозной беседою, благосклонно взирая на шумные и глупые наши забавы. Сад располагался между нашими домами, по сути то было два граничивших сада, но калитка меж ними никогда не запиралась. У калитки я встретила Люсиль в тот вечер, в пору Сентябрьских убийств. Я стояла под сенью дерев, тревожась тем, что окна соседей расточительно ярко освещены. По скудости нынешней жизни мы уже приобвыкли к мерцанию единственной сальной свечи за стеклами. В проемах двигались тени. Не гости ли у Сомбреев? Но о каких же торжествах в этом доме могла я не знать? Я уж намеревалась тихонько подкрасться и заглянуть в окно, как увидала Люсиль, бегущую к ограде. Чепец небрежно укрывал ее распущенные косы, на плечи она по-крестьянски набросила теплую шаль. «Санкюлоты! Санкюлоты уже у нас, — выкрикнула она. — Бегите, коли успеете, они ищут оружия либо чего-то еще в папенькином кабинете! Папенька там же, с ними, нам уж не убежать!» — «Люсиль, бежим вместе! — Возразила я. — Разве в радость твоему отцу, что ты погибнешь вместе с ним?» — «А ты разве бросила бы своего?» — Я смешалась, не зная, что ответить, но обстоятельства сами разрешили наш спор. Сбитый штыком, замок слетел, ворота в наш сад распахнулись перед еще одной оравой синих. Противу ожидания, злодеи не арестовали нас вместе с родителями, мы сами умолили разрешения сопровождать их. Увы, не до суда. До гильотины, верно, было слишком далеко пешком, и негодяи устроили эшафот на старенькой конной мельнице, взгромоздив на каменный жернов большой чурбан. Площадку, по которой всегда бродила кругами добродушная лошадь, заполнила толпа, большая ли, при свете случайных факелов было не разобрать. Булыжники кое-где были уж черны от ручейков пролившейся крови. «Аристократы! Еще аристократов сюда!» — кричала толпа. Под ее улюлюканье вывели господина де Сомбрея. Он шел, словно во сне. Увидевши, как отца ее влекут к эшафоту, рядом с коим еще истекало кровью обезглавленное тело другого нещасного, Люсиль словно обезумела. Вырвавшись из рук солдат, она выскочила следом. «Добрые люди! — закричала она. — Мой отец вовсе не аристократ! Он не аристократ, он, клянусь, он простой стряпчий! Мы ненавидим аристократов!» Я взглянула на господина де Сомбрея, но он, казалось, не слышал криков дочери. «Докажи, что вы ненавидите аристократов!» — Крикнул кто-то из толпы. «Я готова доказать это как угодно!» — «Пусть сама рубит головы!» — «Да куда ей удержать топор!» — «Ребята, я придумал лучше! — обрадовался один из солдат, карауливших жернов. — Тащите-ка из домишки чашку!» — «Чашку? Зачем чашку?» Чашка уже была в руках его. Солдат нагнулся к жернову. Верно, в камне была выемка, в которой собралось довольно крови. Толпа ревела от восторга. Солдат высоко поднял сосуд с черной жидкостью. Не могу передать своих чувств, я стояла, оцепенев, даже не дышала. «Коли ты готова пить аристократическую кровь, мы тебе поверим!» Никогда не забыть мне муки безумия в лице моей детской подруги. Люсиль выхватила чашку из рук солдата, она молчала, но глаза ее кричали страшным криком. Она сделала глоток, горло ее дрогнуло. «До дна! До дна!!» — кричали вокруг. Люсиль пила. Белое как мел лицо ее испачкалось черным вокруг рта. Наконец рука ее упала, раздался звон разбившейся посуды. «Виват! Виват славной девушке! Свободу старику! Они оправданы, оправданы!» — так кричала толпа. Все обнимали по-прежнему словно не понимающего, где он, господина де Сомбрея и целовали Люсиль в окровавленные щеки. Затем оба исчезли из моих глаз, толпа сомкнулась. Между тем уже повлекли к плахе моего отца. Он шел тверже, оборачиваясь по сторонам, несомненно взгляд его искал меня, но не находил. Теченье времени странно замедлилось для меня. Казалось, все вокруг движется как в замедленной пантомиме. Люсиль только что показала мне способ спасти отцовскую жизнь. Видит Бог, Элен, я охотно отдала бы свою жизнь в обмен на жизнь родителя, но сделать много меньшего — того, что сделала Люсиль, я не была в силах. Замедлившееся время словно дразнило меня уходящей но еще не ушедшей возможностью. Нет, я не могла! Отец мой поднимался на плаху. Вот взгляд его нашел меня, он поднял руку, посылая мне крестное знамение… В следующее мгновение рука его отделилась от тела — сей жест разгневал негодяев. Дальше все случилось быстро, слишком быстро.

— Лучше в гроб, чем в смертный грех, — прошептала Нелли. — Теперь девица эта безумна. Мысль ее блуждает во тьме содеянного, словно грешник в аду. Ей никогда не отмолить своего поступка, да и едва ль она сохранила способность молиться.

— Так прибегнем же к молитве, Элен! — воскликнула Диана. — Вы или я ее прочтете?

— Вместе.

Едва ль юная дю Казотт что-либо слыхала о противоречьях между католичеством и православием. Объяснять же времени явственно недостовало. Нелли подобрала юбки, преклоняя колена в сторону Востока. Диана и Параша последовали ее примеру.

— Ave, Maria, gratia plena, Dominus tecum. Benedicta tu in mulieribus et benedictus fructus ventris tui Jesus. Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus nunc et in hora mortis nostrae.

— Богородице Дево, радуйся, благодатная Марие, Господь с Тобою. Благословенна ты в женах и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших.

ГЛАВА XI

И подтвержденьем того, что смертный час уж пришел, раздался скрежет ключа, провернувшегося в скважине, едва Нелли о смертном часе помянула.

— Бывшая дворянка Казотт, выходи!

— Была б я бывшей дворянкой, вы бы не меня убивали! — Легко поднимаясь, усмехнулась Диана.

— Мы не признаем всех этих ваших титулов, — сердито буркнул синий солдат.

— Да мне-то какое дело до ваших признаний? — Диана вновь была весела и ребячлива. — Подожди за дверью между тем, дай мне прочесть молитву!

— Опять предрассудки, — проворчал синий, но, однако ж, прикрыл тяжелую дверь снаружи.

— Вот и славно, что с молитвами мы уж успели! — Улыбка Дианы походила на порхающую розовую бабочку. — Есть и другое дело. Но прежде благодарю Вас, Элен, Вы сказали живительные слова. Лучше в гроб, чем в смертный грех!

— То не мои слова, — с трудом произнесла Нелли. Выходит, то еще не их смертный час, но смертный час одной Дианы.

— Но чьи же?

— Мне неведомо.

— Неважно. В них правда. Щастье, что они не унесли по утреннему часу огня!

Диана с силою выдернула из ржавого гнезда догорающий факел.

— Не опасайтесь, Элен, уж я-то не безумна! — С отчаянной веселостью воскликнула девушка, поймав недоумение во взгляде Елены. — Подержите-ка огонь пониже!

Елена наклонила факел, продолжая недоумевать, между тем, как руки Дианы ловко выбирали из волос немногие сохранившиеся шпильки. Встряхнув полностью освобожденной головою, девушка поймала волоса в кулак и закрутила жгутом.

— Ох, батюшки мои! — Параша зажала рот ладонью.

Треск и душный запах гари уже заполонили камеру: заведя над факелом сжавший косы кулак, Диана уподобилась на мгновение комете с огненным хвостом. Впрочем, почти сразу же она принялась сбивать ладонями пламя на голове.

Обгоревший с одного конца платиновый клок валялся теперь на полу.

— Даже рук не обожгла! — Диана походила теперь на мальчика. Волоса обгорели неровно, несколько длинных прядей уцелело. — Элен, не хочу ничего говорить, только советую и вам обеим последовать моему примеру. У ней волоса соломенные, Ваши — золотые.

— Чего тут жечь надумали? — Синий просунулся в дверь, морщась и чихая. — Пора на выход!

— Прощайте!

— Храни Вас Пресвятая Дева, милая Диана! — Воскликнула Нелли, заключая девушку в объятия.

— Нет, пожелайте, чтобы мне поскорей увидать Пресвятую! В этой жизни меня уже не надобно хранить! А хранит она пусть вас, Элен, Поросковиа, а вить я не вижу еще смерти в ваших лицах! Побоюсь сказать наверное, но… Нет, не знаю! Послушайтесь с волосами, в хорошем случае отрастут наново!

Торопливо, словно спеша ехать с визитами дальше, девушка расцеловала подруг: ножки ее легко простукали по лестнице, колыханье стареньких юбок донесло запах сушеной лаванды. Дверь захлопнулась, вновь проскрежетал ключ.

Некоторое время Нелли и Параша молчали, избегая взглядов друг друга.

Ну нет, не в таком они месте, чтобы плакать! Елена в металась по темнице в тщетном стремлении занять себя, но не находя дела.

— А все ж таки не дают мне покою окошки в соседний зал, — заговорила она наконец. — Ну как не все время там охрана. Еще в пещерах Алтайских я запомнила: куда голова протиснется, сам непременно пролезешь. Велика разница, откуда нас на казнь поволокут? А как знать!

— Козлы больно шатки, забыла? Вдвоем на них не устоять, даже коли бы кто и держал снизу, — будто о чем неважном, о невозможности вылечить хворь об один день когда надобно три, рассудительно возразила Параша. — А одному только еле заглянуть в те оконца, какой уж там пролезть.

— Дураки они глупые, сторожа здешние, — Нелли улыбнулась, хватаясь за убогое сооружение без боязни занозить ладони. Мгновенье — и козлы упали на бок, каблук с силою уперся в доски, и ножка, раз другой скрипнув в своем гнезде, отделилась. Добытую палку Нелли переломила о колено.

— Зачем ты их ломаешь-то?

— Не видишь, какая кладка неровная, стены сырость изгрызла, — отозвалась Нелли невпопад, половиня уже половинки.

— Ну ты нынче востра! — Параша в свой черед вооружилась палкою.

Вскоре перед подругами валялось уже больше дюжины вострых обломков различной толщины.

— Коли из залы раньше стража уйдет, чем за нами пришлют, наши козыри! Ну а на нет и суда нету! — ухвативши кружку, Нелли принялась легонько вбивать клинышек меж камнями.

Войди тюремщики, они б и не разглядели в полумраке устремленной к оконцу «лестницы». Когда высота оной превысила вытянутые руки Елены, она, поддерживаемая Парашей, ступила на нижние клинышки. Самым трудным было продолжать заколачивать новые деревяшки без опоры на землю, но дерево входило в изъеденный временем цемент на диво легко. Первое дело — рассредоточить вес: нога на одном колышке, нога на другом, рука выпустила третий, чтобы сунуть четвертый в щель и тут же ухватилась вновь — колотить можно и одной.

Ну как подфартит? Ах, Диана, что ж тремя-то часами ране не додумались! Ведь и треть шанса лучше, чем ничего!

Вот уже и Параша не дотягивается, чтобы ее придержать, запах щелока тревожит ноздри. Или то не щелок? Нелли была уж вровень с освещенным проемом. Много ль там стражи?

Стражи не было вовсе. Двое здоровяков в синих блузах подкреплялись, сидя на каменном столе, хлебом и сыром, запивая нехитрую снедь вином из горлышка общей оплетенной бутыли. Стол же был длинным, во все помещение, а рядом тянулось еще два таких же. Кроме столов, в зале стояли огромные деревянные корыта, в коих нечто мокло в темном растворе под гнетом булыжников.

Запахи сгустились. Пахло также и гниловатой сыростью, словно в шампиньоновой ямке, известью, отчего-то березовой корой.

Сейчас работники, какова б ни была их работа, уйдут, а охрана уже ушла! Нелли еще тесней приникла к окошку.

Гулкий топот, приближенье коего заставило одного из рабочих людей сложить недоеденное в свой узелок, меж тем, как другой, видом постарше, продолжал безмятежно закусывать, не мог не раздосадовать Елену. Вот уж некстати!

Четверо втащили на плечах плетеную корзину. Вот глупость! С чего ей помнилось, будто несли гроб? Корзина, зачем-то выкрашенная красною краской, была куда короче взрослого гроба и слишком широка для детского. Да и не бывает плетеных гробов!

— Вываливайте вон туда, к свету поближе! — Старший работник, теперь в свой через прервавший трапезу, указал рукой.

— Раскомандовался ровно бывший, лучше бы пособил, — кряхтя отозвался один из вошедших.

— Мне твое дело пустяк, а ты в моем дурак, — усмехнулся тот в усы. — Знай, таскай, стану я за тебя спину ломать. Мне, эвон, сегодни все кожи к отправке в Медон уложить надобно.

Стало быть, здесь заготавливают кожи для отправки на мануфактуру. Про какую-то мануфактуру и Диана говорила. Должно быть, рядом городская бойня. Несомненно так. А помещенье в зданьи тюрьмы арендовал какой нито предприимчивый кожевник, шкуры первично на месте обрабатывают, дабы не загнили по дороге. Даже в страшном Париже идет себе своим чередом самая обыденная человеческая жизнь.

Носильщики между тем наклонили короб над каменною столешницей.

Ноги Нелли не соскользнули с ненадежных колышков, она даже не закричала. Крик застыл в легких, как замерзает на морозе вода.

Обезглавленное тело мужчины, зияющее багряным странно ровным срезом на плечах, было облачено только в панталоны и тонкую сорочку. Светлая одежда почти вся почернела от крови, между тем, как босые ноги и обнаженные по локоть руки казались мраморными членами белоснежной статуи.

Младший из рабочих людей, меж тем, как носильщики легко волокли прочь пустой короб, приблизился к телу и принялся сдирать большими ножницами окровавленную одежду.

— Перенять бы мне, папаша Перон, твой разрез, — проговорил он. — Вроде и лезвие веду в точности как ты, а все не то.

— Пообдирай с мое, кожа пойдет соскакивать, как перчатка с руки, — отозвался усач, перебирая какие-то небольшие крючья.

Рука разжалась, ухватилась за колышек пониже. Нелли осторожно спустилась.

— Что ты там видела? — Параша наклонилась над ней, силясь помочь встать на ноги.

Нелли попыталась ответить, но крик, застывший в груди, мешал. Он не просто заледенел, но, видно, разбился на куски, острые края коих больно кололи. Нелли опустилась на колени, согнулась пополам, силясь вытолкнуть крик изо рта, дабы он дал ей вздохнуть. Немного приподнялась, нагнулась снова, приподнялась. Крик резал грудь уже не острыми осколками, а тысячею стальных игл. Перед глазами было черно, в висках стучали молотки. Крик не хотел выходить. Кажется небольшой кусочек крика ей удалось вытолкнуть. Нелли жадно пила воздух, не обращая уже внимания на раздирающую боль. Крик застрял снова. Нелли распрямилась и вновь упала грудью на собственные колени. Что-то теплое и близкое было рядом, и это тепло могло быть только Парашей. Она делала что-то странное, но сие было никак не важно. Важно было одно — вытолкнуть немного ледяного крика, вдохнуть чуть-чуть воздуха.

— Давно я этого боялась, — Параша устало отвела локтем светлую прядь со лба. Руки ее были чем-то заняты.

— Мануфактура… мануфактура в Медоне… — Кусок крика опять впился в грудь.

— Забудь! — приказала Параша, привлекая голову Нелли к себе, так же, как проделывала обыкновенно, когда заходился Платон. Для этого ей пришлось выпустить из рук руки подруги.

— Кровь, — прошептала Нелли. — Парашка, у меня… руки в крови… В крови!

— Эка я неловкая! — Подруга все укачивала ее, как плачущего Платошу. — Прости, касатка, перетерла. Надобно, вишь, когда дыханье не проходит, вот тут жать, промеж большим пальцем и указательным. Жать и тереть. Сколько ж я часов терла-то? Ссадины до крови, ну да не страшно, заживет, следа не останется на белых рученьках. Ох, давно я боялась… Грудью ты всегда была слаба, в покойницу барыню. Но не та это Иродиада, что из человека его кровь выплевывает до смерти. Это Иродиада Душильница. До смерти она редко доводит, но мучит хуже той. Но есть и на нее трава в управу. Не больно-то я ту траву люблю. Сердце от нее частит, а душа тревожится. Однако помогает она, гонит Иродиаду. Не смертное это, голубка, слышишь, не смертное!

— Экая ты смешная, Парашка, — Нелли улыбнулась. Блаженный покой окутывал ее оттого только, что грудь дышала. — Руки заживут… Болезнь не смертная… Разве нам не с часу на час умирать?

— Покуда человек жив, о живом и думать надобно. Ты спать хочешь, спи.

Нелли смежила веки и поуютней устроилась на теплых коленях подруги. Сон пришел мгновенно.

Приснилось ей то, что было взаправду, когда она носила Платона. Щасливое время, впрочем, тогда Елена почитала себя нещасной. Филипп был мыслями далёко от нее, а немецкой столичный доктор и свои бабки, казалось, втихую заключили промеж собою пари, кто придумает больше дурацких запретов. Не катайся в санях по морозу, да не читай до полуночи, да еще вина не пей за обедом!

Вовсе ненадолго, однако ж Елена впала в меланхолию самого черного цвету, и почти на то же самое время очнулся от своего тягостного забытья Филипп. Веселей он не стал, однако ж присутствовал, а не витал душою в далеких горестях. Несколько дней кряду Елена заставала какие-то переговоры с дворовыми людьми, сразу стихавшие при ее появлении. Парни и девки сделались веселы, словно в канун праздника.

Через неделю муж предложил Елене прогуляться по саду. Издали заметила она странное, сверкающее сооруженье в дальнем его конце. То был павильон, слаженный изо льда, даже не без претензии на барочный штиль.

Вблизи павильон оказался совсем мал, в половину черной избы. Однако ж, переступив порог, Елена замерла на месте, обомлела, застыла. Стены были расписаны соковыми красками и светились разноцветьем от проникающего через них яркого морозного солнца. Роспись же являла собою несомненные арабески, пусть и не слишком тонко прописанные. Человечки в красных колпаках танцовали в чашечках цветов, чьи стебли сплетались ее вензелями, летали верхом на бабочках и разводили непонятные костры, дым коих образовывал мавританские головы. Всего было сразу не разглядеть, но Елена разглядела главное — руку мужа.

Сперва она захлопала в ладоши, а потом заплакала.

«Что ты, Нелли?»

«Филипп, какой ты глупый! Вить это же растает весной, ах, как жалко, что это растает!»

«Друг мой, весьма спорный вопрос, кто из нас сейчас неумен. Плакать о том, что сей ледяной чертог растает по весне так же разумно, как о том, что когда-нибудь мы сделается старыми старичками. Порадуйся ему сейчас, и я буду рад твоим довольством. Я меньше, много меньше, чем ты того нынче заслуживаешь, радую тебя. Но пусть хоть сие сооружение приносит тебе радость. Кстати уж и доктор говорит, что как раз на такое расстоянье тебе полезно прогуливаться каждое утро».

Когда Елена устала восхищаться, они вышли на скрипучий веселый мороз. Но во сне все было по другому. Едва они с Филиппом переступили порог, как им открылось полуденное лето, с настоящими цветами и бабочками. И Платон, оказывается, уже успел не только родиться, но и вырасти старше, чем настоящий, а Роман глядел и вовсе недорослем, и оба носились в горелки с дворовой ребятней.

Гори-гори ясно,
Чтобы не погасло!
Глянь-ка на небо,
Птички летят,
Колокольчики звенят!

Роман уж догнал одну из девчонок, обнял и пребойко целовал в обе щеки. То была прачкина дочь Танюшка, — только научившаяся ходить и еще предпочитавшая, ковыляя, цепко хвататься ручонкою за подол матери, — самая скорая на ногу бегунья в Кленовом Злате. Случайно ль она позволила себя нагнать? Зардевшаяся маковым цветом девочка и не умела сдержать улыбки удоволенного самолюбия и единовременно сердилась, вырываясь, не шутя лупила Романа по рукам.

Гори-гори ясно,
Чтобы не погасло!

Дети уж изготовились было рассыпаться вновь, но тут из-за готической руины, возведенной по эскизу Филиппа там, где начинались вишни, вышел еще один мальчик.

Был он белокур, приятно округл лицом, а скромное его коричневое одеяние походило на подрясник послушника.

По мере того, как мальчик приближался, веселый гомон смолкал. Мальчик нес в руках какой-то белый цветок, лилею, быть может, если только бывают такие большие лилеи. Дети кольцом обступили его.

Мальчик кивнул головою — милостиво и величаво не по годам, и протянул рукою свой цветок Роману. Принимая цветок, Роман отчего-то опустился на колено, на мгновенье зарылся лицом во влажные лепестки, затем выпрямился, подошел к Платону и отдал цветок ему. Теперь Платон, принимая лилею, преклонил колена. Лилея скользила по рукам детей, а неизвестный мальчик улыбался, глядя за торжественным путешествием цветка.

— После такого сна и умирать весело, — улыбаясь сказала Нелли озабоченной Параше, чье лицо склонялось над ней.

И словно ответом на ее слова в замке вновь заскрежетал ключ. Дадут ли ей по дороге рассказать этот чудесный сон подруге? Вот жалость, если не получится. Обидно также и идти на казнь такой чумичкой: волоса разметались по плечам, корсет распущен, когда только Параша так ослабила шнуровку, она и не заметила.

Но смерть откладывалась вновь. В узилище столкнули молодую черноволосую женщину, чей наряд удивил было Нелли, покуда она не догадалась, что та, верно, актерка, арестованная перед представлением либо после него. На комедиантке был несомненный наряд восточной царевны, быть может весьма выразительный при свете рампы.

— Сиди тут с другими дармоедками, воровка! — грубо напутствовал ее солдат.

— Ишь разоряется за мои же деньги, — недовольно проворчала девушка, и Елена не враз сумела осознать, что та говорит по-русски.

— Катька! — страшным шепотом произнесла Параша.

ГЛАВА XII

Сколь удивительно вновь созерцать дружеское лицо после десятилетия разлуки! Оно похоже на незнакомый дом, из окна коего выглядывает старый приятель! Выглянул, спрятался, снова выглянул, не скрылся вовсе, но отступил в полумрак горницы — еле приметен… Лицо Кати-женщины, взрослой Кати, округлилось, утративши детскую ее резкость подбородка и скул. Соболиные брови, гордость давней девочки, почти сошлись в переносье властной и мрачноватою чертою. Впрочем, это было единственное, изобличавшее брюнетку даже при убранных под глухой чепец волосьях: в смуглоте Катиной кожи не было и в помине того грубого тону, что делает большую часть брюнеток как бы неумытыми, яркие губы не оттенял темный пушок, доставляющий обыкновенно столько огорчений темноволосым дамам.

— Ростом-то, ростом эко не вышла, а вить одномерками были! — Катя, в свою очередь, наслаждалась неузнаваньем-узнаваньем. — А ты-то зато, негодница, и меня пальца на три выше, обеих нас обошла! И вроде как дородства поубавилось!

— Дородство в рост утекло! — смеялась, осмотрительно зажимая рот ладонью, Параша. — А тебе, небось, теперь мальчонкою не наряжаться!

— Да уж, пожалуй! — Катя скользнула взглядом по тончайшей своей тальи, круто переходящей в округлые бедра. — Все глазам своим не верю, неужто вправду вас вижу?

— Катька, откуда ж ты взялась? — наконец обрела дар речи Нелли.

— Разве не сами весточку посылали? — молодая цыганка усмехнулась. — Нелли за Филиппа вышла, а теперь едет с Парашею на мужнюю родину. Али не так?

— Мне-то подумалось было, та молодка и не поняла ничего.

— Это вы, горгие, ничего не понимаете. С нашим куражом тайны мимо не гуляют.

— А сюда ты как попала-то? В одну камеру с нами? Уж, небось, не случаем.

— Я ж сказала, денег дала, чтоб к вам заперли. Допрежь повызнала, понятное дело, что да как. Командиры ихние любой ерунде верят. Взялась одному по руке погадать, он и рад. А уж слаб-то на цыганский глаз! Только поймала его глазами-то, как пошел все выкладывать, ровно пьяный.

— Много народу с тобой?

— Народу? — Катя вздохнула. — Долго рассказывать, недосуг теперь. Одна я здесь, касатки мои.

— Одна? — недоуменно повторила Нелли. — Я думала, твои цыганы нас отбивать станут, как на эшафот пойдем.

— Я тоже так замышляла, да иначе все повернулось.

— И как же тогда выкручиваться станем? — Нелли не слишком обеспокоилась Катиным одиночеством. Раз она тут, так уж знает, что делать.

— А нам для того толпа и не нужна. Пораскинула я мозгами прежде, чем голову в мешок змеиный совать. Зелье у меня есть одно при себе, — Катя сделала рукою опережающий жест в сторону Параши. — Не из трав зелье, зелье злое. Человек, как изопьет его, делается мертвец-мертвецом. Холодный, оцепенелый, да только все слышит-видит. Примут нас за мертвецов, сами из узилища выволокут. А там уж есть у меня человечек проследить, чтоб в землю не закопали надолго. Недолго-то придется потерпеть, ничего не сделаешь.

В подземельи сделалось вдруг совсем темно.

— Дура, ты, Катька, — с горечью произнесла Нелли. — Только себя зря загубила, а нас не выручила. Не знаешь, что они тут с мертвыми делают. Уж коли мне суждено, чтоб над телом моим надругались…

Катя попыталась возразить, но на сей раз Нелли остановила ее взмахом руки: невольное содрогание членов некоторое время мешало ей продолжать.

— Уж коли суждено, чтоб над телом надругались, — продолжила она наконец, — так уж лучше, знаешь ли, над мертвым телом, чем живой угодить в руки живодера!

— Да знаю я! Хороша б вышла, не проведав всего! — возмущенно отозвалась Катя. — Только женская кожа им не подходит для выделки, слишком тонка! Страшно через это идти на свободу, да только другой двери не прорублено. Страшно, но безопасно, я знаю!

— Фра Лоренцо, небось, тоже знал, — хмыкнула Нелли, силясь противиться тряпичной слабости, ударившей в руки и ноги. Слабость эта была страх, не ведающий удержу — только выпусти его на волю.

— Немцев не поминай зря, и без того среди басурманов сидим, в самой басурманской сторонке, — Катя принялась зачем-то распускать свою куафюру. Волоса ее, не слишком прикрытые вышитой косынкою, были распущены впереди в локоны, а частью закручены над шеей в пучок. Из этого пучка она и вытащила маленькой черный флакон из гагата, не боле двух наперстков вместимостью.

Только сейчас Нелли заметила, что Параша уж давно молчит. Лицо подруги было до некрасивого бледно, быть может оно отражало не хуже зеркала страх самое Елены.

— Разбавлять-то надобно? — Голос Параши был мягким как ветошь, как руки и ноги Нелли.

— Нет, — Катя, напротив, казалась бодра. — Тут на троих, ни капелькой больше. Не стоит тянуть, потом наговоримся, коли сейчас не струсим. Кто первый пьет, поди я?

— Ну уж нет, — Нелли разозлило слишком уж заметное подбадриванье. — Я первая.

— Вот тебе и бокал тогда! — Катя отвернула золотую крышечку флакона.

— Не соврала, не из трав, — ноздри Параши, наклонившейся над рукою подруги, дрогнули. — Кровь земли — живая часть, а мертвой не знаю вовсе.

— Ну и твое щастье, — Катя бережно капала жидкость цвета речного ила из флакончика в крышечку. Зелье было густым и стекало медленнее обыкновенных декохтов и тинктур. — Готово, как раз вровень с краями. Лучше уж из моей руки пей, разлить нельзя ни капельки.

— Уж не персты ли у меня дрожат? — Елена решительно потянулась за золотою скорлупкой. Какую такую кровь земли унюхала Параша невнятно, ей же показалось, что напиток отдает простой смолою. — Ну, подружки милые, пью Ваше здоровье!

Вслед за бравыми словами она опрокинула крышечку словно та была рюмкой, впрочем, не вполне удачно: жидкость лишь омочила язык.

Неприятный вкус, илистый, как и цвет зелья, разошелся во рту. Да подействует ли? Елене вдруг сделалось тоскливо. К чему только пытаться, все одно отсюда не убежишь. Ровно тысячу годов назад была она дома, у постели умирающего Филиппа. Тоска становилась все нестерпимей, не в силах справиться с нею, Елена хотела закрыть руками лицо, но руки не поднялись.

Затылок с отвратительным стуком ударился об пол — Катя не успела подхватить подругу, и Нелли упала как сидела.

— Господи, помилуй, быстро-то как! — Голос Параши прозвучал громко-громко, хотя она говорила шепотом. Звуки сбежались отовсюду, окутывая тело, которого Елена не ощущала. Шуршала солома, потрескивало дерево, безликими голосами перекликалась улица, где-то шагал часовой.

— Не бойся! — Лицо Кати наклонилось совсем близко, глаза твердо глянули в глаза Нелли. — Я знаю, ты меня слышишь и видишь, только показать не можешь. Страшней всего, что век не опустить, хочешь не хочешь, а гляди. Это не надолго, касатка, помни, не надолго!

— Теперь уж пускай мой черед, — произнесла Параша, которую Нелли не видела. — Зелье твое, тебе и глядеть, как пробрало.

— Да уж вижу, что лучше не надо, впрочем, держи!

— А спрятать-то ты, небось, не успеешь!

— Не успею, да оно и незачем. — Катя бережно устроила голову Елены на соломе. — Отродясь они о таких делах не слыхивали, эти синие щеглы. Примут за смертный яд. Отравились насмерть, так и какой теперь с нас спрос! Осторожней лей!

Параша, верно, не стукнулась, поскольку Нелли услышала только Катину возню с чем-то тяжелым. Затем в ее видимости явился чеканный профиль подруги, рука вскинулась ко рту, подбородок дрогнул. Лицо натянулось в напряжении мышц и словно постарело, Катя упала лицом вперед. Теперь они остались все три обездвижены, беспомощней младенца перед всякой злою волей.

Ледяное оцепенение было словно жесткие путы. Не удавалось двинуть даже перстом. Только ощутив вдруг, что прелый запах соломы, каменный дух сырости, дымовой чад с улицы вдруг пропали, Елена поняла, что дыхание не вздымает ее груди. Она закричала бы, когда б могла. А сердце? Бьется ли сердце, колотится ли в груди? Нет? Либо все-таки чуть-чуть, слабо-слабо? Телесный холод мешал прислушаться, топил сознание. Глаза видели неровный каменный свод, прямой луч света, ржавое крепленье для факелов, но вещи теряли свое названье и смысл, отражаясь в мозгу словно в бездушном зеркале. Нет, так негоже! Я — Елена Роскова, рожденная Сабурова, я Нелли Сабурова, я лежу в Парижском узилище, я стерплю, чтоб выжить и спасти Романа! Я не умерла, но оживу, когда стану безопасна. Я стерплю, я сдюжу, я останусь невредима.

Сколько времени утекло? Минуты или часы канули? Луч света сместился, теперь его не было видно. Ключ заскрежетал, скрипнули дверные петли.

Шаги прошли два шага по ступеням, затем споткнулись. Вошедший присвистнул.

— Ну дела, колпак наперекосяк! Никак самоубились? Все б этим бывшим людям назло сделать! Сбегать за сержантом, что ль?

Грубые сапоги маячили перед глазами. Когда успели войти эти люди? Неужто сознание гаснет таки? Вдруг зелья оказалось слишком много? Вдруг она все же умирает?

— Ты гляди, флакон! Яд приняли, выходит! Такую-то бирюльку спрятать в одежде плевое дело… Духи и те крупней разливают.

— Не нюхай, дурень! Должно быть крепкая отрава-то! Ишь закоченели.

— Вот я и говорю, никакого у этих бывших понятия о порядке! Ну какое им, спрашивается, различие-то? Несколькими часами позже пошли б как люди на гильотину, аккуратное дело, чик и все! Так нет, надо травиться! Ну лишь бы нарушить, а, товарищ сержант?

— Ладно тебе растабарывать… Волоките в мертвецкую!

Разум вновь ослабел, голоса зазвучали тише, предметы потеряли смысл. Нелли не враз поняла, что их мельканье означает движение. Ее влекли по полу головой по длинным нескончаемым коридорам.

Господи, как же страшно! Тело ее лежало на каменной плите, и плита была еще холодней тела.

— Одна не годится, зато другие две лучше не бывает!

— Колер, конечно, недурен, особо у этой, у дамы, но… — Щуплый красноносый человечек в гороховом камзоле приблизил лицо к лицу Нелли, близоруко щурясь, затем вдруг отшатнулся, словно в изрядной испуге. Увидел по глазам, что она жива? — Э, любезные, что ж вы мне такое предлагаете? У них же головы того, на плечах!

— Ну и что с того? Не все равно?

— Очень даже не все равно! Уж не станешь ли ты мне говорить, дружок, что эти три женщины умерли от старости?

— Солдаты говорят, потравились насмерть.

— Они скажут, только уши развешивай! — Человечек вытащил табакерку и принялся с силой забивать ноздрю. — Апчхи! Хорошо от заразы! Будто я не знаю, что в камерах делается! Опять мор, по науке сказать эпидемия? Какую я хворь на себя налеплю, покуда буду с их волосьями работать, а? Мне такой матерьял не надобен!

— Да ты глянь только каков волос! Тонкий, густой, да клиентки у тебя такие парики с руками оторвут!

За спиною плюгавца возникла вдруг Диана, подхватила одною рукой высвобожденную платиновую волну, а другою безжалостно ткнула в нее огонь. Ах, нет, то не наяву, просто сделалося понятно, зачем ей так поступить.

— Да, густой… С каждой головы по парику б вышло, а то вить возни подбирать по цвету не оберешься. Только здоровье мне дороже, дружок, в мои-то годы оно любых денег дороже. Э, нет, я калач тертый, за заразу денежки выкладывать не стану. В другой раз и беспокоить меня не стоит. Мне подавай добротный матерьял. Чтоб голова была срублена со здоровой женщины. Живые-то женщины за светлые волосы много просят теперь.

— И справедливо. Какая красота в стриженой бабе? Она за эти деньги немало отдает. — Невидимый разговорщик вздохнул. — Так не станешь волоса брать?

— Даже не уговаривай!

Вновь сделалось тихо. Неподвижные глаза Нелли глядели в неподвижный каменный потолок. Потом что-то нетяжелое взметнулось над лицом и сделалось темно.

В этой темноте сознание то меркло, то разгоралось словно огонек на ветру, и когда оно прояснялось, Нелли молила Бога, чтобы оно угасло вновь. Слишком уж страшные мысли кружили во мраке. Не было времени расспросить Катьку, но все ль она предусмотрела? Пусть тела их выносят из тюрьмы, но что, если закопают живьем в землю? Пусть члены обретут вновь гибкость, удастся ли победить сырую земельную тяжесть? Как страшно будет рваться наружу без дыхания, в слепоте, среди червей!.. Господи, как страшно! Нельзя бояться, нельзя! Страх убивает разум. Я не умру, но убью.

Шумы и шорохи, стук шагов, движенье наподобие движенья лодки — все было без зрения слишком невнятно. Елена смотрела перед собою скованными глазами, тихонько точившими слезы. Верно, лицо ее закрыто мешковиной, тьма, коли приглядеться, мелко пронизана точечками света. Будто шахматная доска лилипутов — темная точка в рамке четырех светлых, светлая в рамке четырех темных. Никогда не разглядывала она так близко фактуры ткани. Э, да разум-то проясняется! Но что сие, помнилось ей, либо веки чуть дрогнули?! Да, пятнышки света и тьмы сменились полной тьмой, объявились вновь! Нет, пальцы еще недвижимы, дыхания нет… Но как же замечательно вновь закрывать и подымать веки! Нелли развеселилась вдруг: коли услышу, что хотят закапывать в землю, а шевелиться уж смогу, так притворюсь ожившим мертвецом и напугаю их до полусмерти! Знаем мы этих, матерьялистов! В Бога не верят, а в черную кошку еще как!

В кончиках перстов защипало, словно муравьи накусали. Нет, еще не шевелятся.

— Да где этот паршивый дом? — Совсем близкий голос, хриплый голос выпивохи, вдруг ворвался в темноту. — Ищем-ищем, вечереет уже!

— Э, Пуле, давай торопиться! — Второй голос был скрипучим и высоким. -

Тут такой квартал, что лучше не плутать ввечеру!

— Ладно каркать, вон, вывеска башмачника, медный сапог, а рядышком колодец с воротом. Приехали, стало быть! Эгей, есть кто живой?!

— Мертвых везешь, а спрашиваешь живых, дурачина? — отозвался на удары кулаками по доскам двери голос женщины.

— Пошути мне… Ты, что ли, тетка Керамбрен?

— Стало быть я.

— Стало быть с тебя должок. Коли хочешь, конечно, своих похоронить.

— Да тех ли ты мне привез, ну как перепутал?

Мешковина слетела вдруг с лица, открыв небо, похожее на реку, струящуюся в крышах-берегах узкой улочки.

— Да кто ж из них, тетка, тебе сродни? — подозрительно проговорил хриплый голос, так и оставшийся голосом, поскольку человек стоял вне поля неподвижного зрения Елены. — Все три разные, ну уж больно разные!

— Окоротись, парень! — В голосе женщины прозвучало презрение. — На два стула сел! Сам жулишь, не тебе ловить! Ладно, их я и ждала, а до прочего тебе дела нет. Вот деньги твои, как было договорено, не ассигнаты, а хорошие деньги. Сгружайте да несите в дом!

Кто-то ухватился за ноги, меж тем, как востролицый человечишко в синей блузе и красном колпаке, склонившись над Еленой, поднял ее за плечи.

— Ой, Пуле, куманек! — испуганно воскликнул он. — Покойница-то вроде как теплая! Не жива ль, чего доброго, это, слышь, вовсе иное дело, чем на мертвецах грош сшибить! На такое я не соглашался!

— Дурень ты, кум! Живое бы тело прогнулось теперь, а это деревяшка деревяшкою!

— Тож странно, куманек, ты не помнишь часом, когда они померли-то?

— Одни сутки почти миновали, а чего?

— Да ладно бы телу быть оцепенелым через сутки? А, Пуле?

— Тьфу, наскучил! — Над головой плыл теперь низкий потолок, белый в темным поперечных балках. — Доктор я тебе, что ль, знать, когда какому покойнику цепенеть надобно? Одно я знаю, живые, небось, не цепенеют, а на прочее наплевать!

— И то твоя правда!

Потолок остановился и сделался выше. Между тем щипало уже не только персты, но уши, шею, икры ног.

— Давайте, несите другую, как бы, не ровен час, не приметил кто!

— Ни тебе, ни нам такого не надо.

Сердце стучало мучительно и тяжко, но как не приметила она, когда биение его возобновилось?

— Убрались, слава Богу!

Прорезавший грудь вздох был вострее ножа, Елена не сумела удержать стона.

— Ох, пронесли черти ворованный узел! — Женщина всплеснула руками, наклоняясь над Еленой. Немолодое лицо ее в сером чепце казалось смугло, или то играл полумрак? — Еще б немного и дело раскрылось! Шевелись, небось, сейчас тело быстро оттает. Экая ж ты злая жить, милая, а вить не скажешь нипочем! Хлипкая да прозрачная, а вперед подруг оклемалась!

— Ну уж и вперед! — Весело прозвучал голос Кати, еще чуть тусклый, но исполненный бодрости.

Нелли с трудом приподнялася на локте с каменного полу, прямо на который ее и опустили подкупленные сторожа. Катя уже стояла на коленях, силясь встать на ноги. Параша лежала недвижимо.

— А с волосьями-то обошлось, а? Нето б ходить вам обеим с голыми головами!

— А почему нам, не тебе?

— Бабы на рынке говорили, им только светлые волоса нужны, в моде у них парики белокурые, как у волков овечьи шкуры!

— Катька, так ты знала про волоса?!

— Вестимо, знала! Чего раньше времени-то огорчать?

— Ну, уж этого я тебе по гроб жизни не забуду, — Нелли расхохоталась, хотя от смеха больно ломило в ребрах.

ГЛАВА XIII

— Эх, поясница моя не даст на кровать ее переложить, — подосадовала женщина, склоняясь над Парашей. — Да и вы слабые обеи. Вставайте с полу-то, вставайте, на камнях валяться — хворей набираться. Я уж не отважилась синим молодчикам велеть вас получше уложить, хоть и дурни, да мало ли.

— И то чуть не догадался один, — Нелли, присев, оглядывалась по сторонам.

Множество убогих жилищ довелось ей повидать за недели странствий, но это чем-то отличалось от прочих. В большом камине с нечищеной сто лет решеткою булькал на крюке котел, это и был единственный свет в комнате, где уже начало темнеть. Впрочем, днем едва ль было тут много светлей, чем ночью: два забранных сероватой слюдою окошка казались слишком уж малы, а с третьего, в коем пластинки давно повылетели из своих свинцовых рамок, ставень, похоже, не снимался никогда. Единственную, широченную, кровать украшал темный бархатный полог, даже в игре сполохов неверного пламени устрашающе драный и пыльный. Не хотела б Нелли его разглядывать при ярком свете.

— Да ты уж, Кандилехо, могла б поболе зелья налить. Тютелька в тютельку пришлось, без запаса.

— Да побоялась, матушка Мадлон, так оно и вовсе можно не оттаять. — Катя, к вящему изумлению Нелли, говорила по-французски, хотя и произносила дурно. — Что-то Прасковья долго не очухается, а?

— Не бось, будет жива. Всяк по-своему такое питье выносит. К тому ж вы бабы рожавшие, а она девка.

— Катька, а у тебя вправду дети есть? — Нелли поднимала руки, сгибала ноги, разминая тело, выгоняя остатки незримых иголочек. — И откуда, ты, добрая женщина, знаешь, что есть у меня сын? Что я замужняя, а Прасковья нет, это понятно, по кольцу да по убору.

— Прям тебе, по убору! — фыркнула Катя вместо той, кого назвала Мадлон. Та, меж тем, наклонилась вновь над Парашей с чашкою и тряпицей в руках. — Дети у меня есть, но мало, трое.

— Мало?! Мы ж еще молодые!

— Двадцать два года, не такая уж молодость. У других по пятеро бывает. Старший, Янко, маленькой барон цыганский.

— Будет бароном после твоего мужа? — Нелли, в отличье от совершенно успокоившейся Кати, наблюдала исподволь, как Мадлон отирает Парашино лицо мокрым полотном. Какое ж оно бледное!

— Зачем будет? Он уж сейчас барон.

— Ты разве тоже вдова? — голос Нелли упал.

— Нет же, — отмахнулась Катя. — У нас все по-другому, тебе объяснять — только запутывать. — Про Филиппушку лучше скажи.

— Не могу теперь, — сквозь зубы проговорила Нелли. — Лучше меньше сейчас вспоминать, ужо после погорюю. Мне сейчас Романа надобно найти да отобрать у них, у синих.

— Роман, твой сын?

— Платон мой сын, дома остался, ну не дома, неважно. А Роман брат, девять годов ему о прошлой неделе сравнялось, уж ты не застала.

— Девять годов? Так вот она, тень двойная на луне! Я-то в толк взять не могла все годы! — Катя покрутила головою по плечам. — Ох, задеревенела вся, мочи нет!

Параша еле слышно застонала.

— Ну, Бог троицу любит, — довольно заметила Мадлон. — Есть у меня славное винцо, пополам с водицей напьетесь, вовсе ладно будет. Слышишь, златовласая моя, все ладно с твоей подружкой! А ты, Кандилехо, чай, вовсе отошла?

— Ты знаешь ее цыганское имя? — Да, в первый раз Нелли не показалось, женщина вправду обращалась к Кате по-свойски.

— А сама я кто, по-твоему, златовласая?

На цыганку женщина ну никак не походила: серый чепец, серый передник, все самого грубого полотна, темное платье винного цвету, ни ленточки, ни колечка. Не непременно надобно цыганке быть в цыганском наряде, да только та же Катя, еще почитая себя крестьянкою, страх как любила все красное. К яркому любовь у цыган в крови.

— Цыганку и единственный цветочек выдаст, — усмехнулась Мадлон, верно поняв изучающий взгляд Елены. — Не веришь? Глянь!

Из почерневшей глиняной вазы, украшавшей каминную доску, женщина вытянула желтый цветок. Что за цветок, Бог весть, верно местный, вовсе невзрачный. Мадлон поднесла цветочек к своему унылому воротнику-стоечке… И невзрачное лицо ее вмиг переменилось от соседства с невзрачным растеньем. Словно вдвое выросли ресницы, брови дрогнули, будто изготовившиеся к полету крылья, желтые искорки засверкали в черноте глаз, словно кувшинки в омуте, темные губы капризно изогнулись…

— Нещасные мы женщины, цыганки, без украшений никак нам нельзя, — Мадлон засмеялась, а вослед за ней и Катя.

— Вот уж верно, в строгом наряде в тебе цыганки не признать, — согласилась Нелли. — Только из чего иметь столь безобидный секрет?

— Кабы я знала о том раньше, так не осталась бы одна сейчас, — Катя сделалась сумрачна. — Я здесь была три дни тому, а люди мои остановились в трактире. Пятеро молодцов со мною было, каждый на все руки. А к утру ни один не пришел. Патруль синий проходил, увидали, что цыганы сидят себе вино попивают, тут уж и перестреляли всех, прямо на заднем дворе.

— Но отчего… — Сердце Нелли упало: пять человек через нее погибли. — Дворян они убивают, а цыганы при чем?

— Не знаю, — Катя стиснула зубы.

— Дело простое, милые, — Мадлон усмехнулась. — Всяк изверг любит, чтоб за границу пределов его власти люд только с оружьем на войну ходил. А как человек без войны к соседям пойдет, ну увидит, что им живется веселей? А цыганы народ вольный, границ-пределов для них нету. С цыганами молва летит, извергам это не любо. Чаще всего в шпионстве обвинят, ну да вина всегда сыщется, была б охота. Я тут давно живу, вся улица знает, кто я. Да только соседи не донесут, боятся черного глазу, цыганского сглазу. А я, как синие власть забрали, хожу серой мышью. Ах, знала бы, упредила!

— Знать бы, где упасть, соломки подстелить, — возразила по-русски Параша, вроде бы понявшая речь Мадлон. — Я чаю, с Катькою молодцы знали, на что шли, без обиды умерли. Ох, мука-то мученическая лежать с деревянными устами, когда вокруг языками рожь молотят!

— Очнулась!! — разом закричали Нелли и Катя.

Мадлон меж тем уже развела водою розовое вино, при чем на всех трех у нее нашлась только одна оловянная кружка. Впрочем, с малолетства друг к дружке привычные, они и не думали брезговать, пустив убогую чару по кругу. Вино, вопреки уверениям, оказалось так себе, но силы подкрепляло замечательно.

— Что покойники меня корить воротятся, я и не боюсь, — Катя отерла ладонью губы. — Правду Парашка говорит, ехать сюда звала, да не упрашивала. Только одни-то мы как сладим, хотелось бы знать.

— В детстве сладили одни одинешеньки, — нахмурилась Нелли.

— Одинешеньки, как Федотка-сиротка, — усмехнулась Параша. — А батюшка, а Филипп Антоныч, а народ с Алтая?

— Так те не враз подоспели, — заспорила Нелли, сделавши еще один глоток — такой большой, что кольнуло в груди. — Может и теперь кто по дороге-то поможет! Я о другом речь веду — мы сами решили, что нам, трем, делать надобно. И теперь должны решить за себя, а там что Бог даст.

— Экой жмудский язык-то чудной, — заметила Мадлон, наполняя водою кружку вновь.

— Да не жмудь они, говорила ж я, русские, — отозвалась Катя на дурном своем французском. Положительно, Нелли уж сама смешалась, кто кого понимал и как.

— А, из Варшавы, — Мадлон, верно, впрямь почитала свое вино хорошим, коль скоро наливала придирчиво отмеривая.

— Ты мне объясни, касатка, первым делом, кому тут и на что сдался твой братец? — воротилась Катя.

— Ошибкою украли, с племянником перепутали.

— А, с Филипповым-то сынком! Враги кровные, ясное дело! — Катя сидела на полу, как, впрочем, и Нелли с Парашею, ибо в жилище Мадлон имелся только один тяжелый табурет в углу. От этого сиденья ли на полу, от того ли, что вновь было их три, Нелли показалось, что детские времена воротились.

— Не кровные, Катька, не кровные, но враги. Хуже кровных по-своему. Отчего сразу не убили, загадка. Думала было, что со свекром-батюшкой хотят на чем-то торговаться, да нет, убили господина де Роскофа. Всю голову я поломала, Катька! Покуда вить не пойму, зачем им мальчик, не пойму и другого — где он.

— Вот оно как… Погоди! По вашему мне до завтра болтать, — Катя, обернувшись к хозяйке, разразилась быстрою тирадой на каком-то глуховатом и гортанном наречии, чем-то напомнившем Нелли язык утукков. Неужто это теперь и есть ее родное? Ох, Катька, Катька! И сын у ней главней мужа выходит, и еще, поди, незнамо что.

— Хорошо, угадать тебе, допустим, надобно. — Катя уже обменялась меж тем с Мадлон несколькими непонятными скороговорками. — Только не непременно ж сидеть сложа руки, еще вить и ноги у человека есть кроме головы.

— Ну и что ж мне с пустой головой ногами делать? — ехидно осведомилась Нелли.

— Идти, — усмехнулась Катя. — Мадлон, вишь, дело говорит. Надобно идти к тому, кто твоих врагов лучше знает, чем ты. Авось он и подскажет.

— Да только кто ж таков человек? — спросила Нелли, понимая, впрочем, что кого-то ввиду наверное имели.

— Беги из кровавого города, златовласое дитя, — Мадлон опустилась на колени, и крепко обхватив ладонями голову Елены, заглянула ей в глаза. Черные ее очи были моложе грубоватого лица, но немолоды были морщинистые веки. Взгляд цыганки втягивал, словно опасная речная воронка. — Беги к бурым скалам, там хорошо на ветру. Беги в край жестокий, но не злой. Беги туда, где совы кричат днем. Там есть человек, его зовут Белый Лис. И мужики и дворяне подчиняются ему, а синие его ненавидят. Еще бы, он видит их на три аршина под землей. Если кто и может подсказать тебе, зачем ребенка украли вместо того, чтоб убить, так это он.

— К бурым скалам? Куда же это, по какой дороге? — спросила Нелли тихо.

— Пробирайтесь на Лизьё, только пешком, с лошадьми опасней, — цыганка, выпустив Нелли, поднялась. — Не доходя вас встретит человек, Кандилехо будет знать место. Цыганам мало дела, кто сидит на троне, только чинить нам зло себе дороже. Тот человек проведет вас к Белому Лису.

— Может статься, с лошадьми и опасней, — с горечью заметила Нелли. — Только вить, Парашка, Катька, нам их и взять не на что! Бумаги мои остались у злодеев. Даже кошелек отняли тюремщики. Доберемся, куда денемся, лето, но трудно будет.

— Э, не так все худо! Немного денег по дороге найдем, — Катя тряхнула кудрями. — Мадлон, ты б ей погадала, хоть на гуще кофейной, мне не с руки подруге гадать. А надо бы знать между тем про мальчонку, да какие беды грозят.

— Даже не проси! — убежденно воскликнула старая цыганка. — Другой раз бы погадала ей, да только сейчас никак нельзя. Есть сила, что даже подступаться-то к ней запрещает. И против этой силы идти — вовсе надо не голову на плечах иметь, а пивной котел.

Приятно было б и самой знать, что тебя защищает, подумалось Елене. Кто-то говорит «не умру, но убью», должно быть о том и речь. Ну да, о чем же еще? Но чья сие сила?

— Вот неладная, кого в старом башмаке несет? — Мадлон озабоченно поднялась: в дверной молоток стучал по дереву словно огромный дятел.

Подруги переглянулись, перебрасывая друг дружке досадную мысль, что чаще всего так стучат не гости.

— Тетка Мадлон, а, тетка Мадлон!!

Голос, к немалому облегчению всех, был невзрослый, девичий, хотя и по-уличному грубый.

— Иветта, ты что ли, глупая девчонка? — громко отозвалась Мадлон, даже не выходя в переднюю. — Чего молотишь, как черти горох? Не могу я тебе открыть, гости у меня.

— А солдат не позовет? — шепотом спросила Нелли. — Дети здесь доносят.

— Я часто не отпираю, — ответила Мадлон так же тихо. — Богатых женщин я пользую от бесплодия и других хворей. Кому охота, чтоб увидали? Все знают.

— Ой, тетка Мадлон, до болезней ли теперь?! — Юный голос захлебывался от возбуждения. — Такое случилось на улице Кордельеров, такое!! Просто страшная беда!! Такое горе, такое! Я уж полквартала обежала, надобно все бросать да скорей туда, нето все пропустим! Ужас, беда, кошмар!

— Да говори ты толком!

— Я и говорю, беда! Друга Народа убили! Насмерть! Ножом!! Вот злодеяние-то, а?! Тетка Мадлон, недосуг, либо ты идешь, либо уж я дальше бегу!

— Кто ж этот молодец, поймали его? — Мадлон вышла-таки в прихожую, судя по стуку, отворила верхнюю половину двери. Голос стал еще громче. Нелли, Параша и Катя прислушивались, затаивши дыхание.

— Не молодец, не молодец, девушка! Ее и не ловили, она не убегала даже! Девушка из бывших! Вот злодейка, а? В белом платьи! Вошла к Другу Народа, как он ванну принимал, очень уж лишаем мучился, бедняжка! Попросилась пустить, будто по делу, а сама пырь ножиком, да прямо в грудь! И так, Пьеро наш сказывал, чисто стукнула, что бедняжка только успел с перепугу служанку на помощь позвать, ну прачку, с которой жил! Та вбежала с табуреткою в руках, а уж он, защитник наш, лежит мертвый весь в кровавой воде!

Елена затрепетала, раздираемая восхищением и скорбью. Какая-то девушка, верно похожая на Диану дю Казотт, своими руками воротила в ад самое кошмарное из его порождений, Марата, еще более кровожадного, чем Робеспьер! Что же с нею будет теперь? Даже не пыталась бежать, принесла себя в жертву! Господи, не оставь ее теперь!

Выпалив последнюю тираду, невидимая девчонка, не прощаясь, припустила прочь, о чем сообщил стук грубых башмаков.

Мадлон, с сумрачным лицом, воротилась в комнату.

— Слышали, красавицы мои? Худо дело, надобно вам спешить.

— Ай, молодец девица! — не удержалась Катя. — Не соскучишься с вами, с голубой кровью! Верно тож вроде тебя, от дождевого червяка либо клопа — хлоп в обморок, а понадобиться негодяя прирезать, об один удар управитесь! Ну, чисто! А кто сей таков был, а, что служанку против девушки на помощь звал?

— После расскажу про всех людоедов здешних, по дороге. Мадлон, отчего ты говоришь, что спешить придется?

— А то, нет? Могут и заставы перекрыть. Хорошо, коли девица-то парижанка, а коли приехала откуда, так по той дороге лучше не пробираться! Ну да ладно, вам на Нормандию течь, уж слишком должно не подфартить, коли она прямиком из тех краев! Хотела я хлеба вам выменять в путь, да уж теперь не стоит и некогда. Денег Кандилехо в дороге достанет, только они и не надобны покуда, в харчевни заходить даже не вздумайте! Сыру кусок дам, высох он, как подметка, ну да ладно, отломила чуток и в рот, есть не садитесь, спите только когда уж ноги дальше не несут!

— Нам не хотелось бы лишать тебя последних крох, в Париже голодно! — Нелли смутилась, не имея чем отдариться либо заплатить. — Я уж говорила, что теперь лето, в деревне оно милосерднее, чем в городе! Щавелю погрызем по дороге, ягод каких…

— Полно вздор молоть, далеко на ягодах не убежишь! — Мадлон уж заворачивала в тряпицу изрядный кусок, с треть круга. — Даже темноты ждать незачем, теперь на улицах толпы да сумятица, но так будет недолго. Сил бы набраться после сна-то неподвижного, да ладно уж, дело молодое. Кандилехо, вот сыр, вот фляжка с водой да вином, собирайтесь в путь, милые, я выведу к заставе.

У Елены кружилась голова, но она умолчала, чего уж, цыганка права.

Тяжелая дверь выпустила их наружу. Улицы под высокими, в два-три жилья черными крышами, гудели словно в праздник, гудели, словно улей пчел, через который с трудом находили себе путь беглянки.

— А хоронить Друга Народа станут ночью, при свете факелов!

— Ночью-то почему?

— Вроде Неподкупный придумал! Чтоб врагам жутче было!

— А похоронят на каком кладбище?

— Не на кладбище! В саду специальный склеп выстроят! А сердце доктора послали вырезать…

— Кому сердце вырезали? Убийце? Этой, де Корде д’Армон? Живьем?

— Да нет, у Друга Народа доктор сейчас поехал сердце вырезать! Чтоб, значит, похоронить отдельно, в зале клуба!

— Ух ты, ну прям как прежде у королей!

— А что, чем мы хуже!

У Нелли гудело в ушах, лица толпы мелькали, словно в трубочке стеклянной игрушки калейдоскопа, мелькали фразы вообще без начала и конца. Подруги цеплялись за руки, казалось, толпа может разъять их словно обезумевшая под ливнем река. Как они тогда найдутся вновь? Даже вить жилища доброй Мадлон она не запомнила… Нелли одернула себя, нечего.

Множество синих мундиров сновали деловитыми иголками, простегивая праздную толпу.

— А что будет раньше, похороны или казнь?

— Похороны!

— Да нет же, надобно сперва казнить, чтоб Друг вроде как доволен был!

— Казнь, казнь вперед устроят!

— Здесь уж простимся, — шепнула Мадлон. — Кандилехо, ты к заставе путь знаешь!

— Знаю!

Толпа уж оттерла от подруг почтенную цыганку. Оглушенные и уставшие, они плыли в людском потоке, покуда последний не выбросил их на пустынную дорогу. То был еще Париж, но Париж окраинный, зеленый, с невысокими домиками и огородами у крылечек. Женщина в темной шали и чепце несла огромную бельевую корзину, неимоверно тяжелую даже на вид, от распластавшегося над ручейком строения мойки, сложенного из крупных валунов, под крышей из сизых деревяшек. Другая женщина в окне со снятыми ставнями месила тесто, а двое взобравшихся на скамью детей, верно, выпрашивали кусочек — полепить булки на свой лад.

— Как тут покойно-то! — Нелли подавила желание присесть на обочине. — Вроде и люди не безумны.

— Все равно надобно спешить, — Катя прибавила шагу.

Вскоре, повстречавшись только с тремя подводами, молодые особы миновали уже заставу.

Июльский день не спешил меркнуть, хотя миновало больше терех часов с тех пор, как подкупленные служилые доставили подруг в дом Мадлон. Окошки все чаще защищались ставнями, слышалось мычанье гонимой с поля скотины.

Дорога впереди подымалась на каменный мост, старый, облизанный ветрами словно кристалл соли коровой.

— Затаимся-ко, касатки, впереди укрыться негде, — Параша обернулась, тревожно прислушиваясь.

— А верно, неладно, — Катя вдруг опустилась на колени в дорожную пыль, прижалась ухом к земле. — Эх, земля гудит! Пешие шагают, много. Небось солдаты. Пропустим-ка их вперед!

Продираясь через чертополох и лопухи, подруги устремились в легких сумерках под своды моста. Вот уж где оказалось темно! Журчала речка, полувысохшая по летнему времени.

Пришлось ждать достаточно долго, чтобы Нелли усомнилась в правоте подруг прежде, чем над головами загорохотали сапоги. Слышалась речь, только из-под моста она представлялась невнятной.

Сапоги стучали и стучали. Что ж их так много?

Когда шаги сделались не так густы, сверху вдруг стукнуло о камень, звякнуло раз другой, и на влажный песок что-то упало.

— Тьфу, темень-то внизу! — на сей раз грубый голос был отчетлив, поскольку говоривший перегнулся через перила.

— А чего там тебе? — слова второго человека глушил ветер.

— Вишь, незадача! Фляжка моя упала, хотел уж кальвадоса глотнуть находу, да цепочка порвалась. — Говоривший, невидимый сам, все свешивался вниз. — Жалко фляжку, сбегать, что ль, вдруг да увижу?

— А бежать потом, упаришься! Брось, Ксавье!

— Нет, жалко, догоню! Ноги свои, не казенные, а фляжка оловянная, да удобная!

Елена нагнулась: рука нащупала гниловатый, но крепкий еще сук. Рядом валялась и злополучная фляжка. Мысли мчались галопом: солдат, покуда спустится, отстанет от своих. Приглядевшись, он вне сомнения их увидит, но приглядится не сразу. Надо ударить, покуда он с полусвету. Враз его не хватятся, приятель решит, что служилый ищет свое имущество. Убить и бежать через поля, прочь от дороги, в сгущающейся тьме.

В то же мгновение, как сей план действий сложился в ее голове, Катя ухватила фляжку, и, махнув рукою, чтоб не мешались, устремилась из укрытия.

Нелли зажала рукой рот, чтоб ее не окликнуть. Что она еще задумала?

— Эй, папаша! — Весело донесся Катин голос. — Не твое ли, чай? Нехорошо людей будить, прямо по лбу мне стукнуло, жди синяка!

— Эх, вот спасибо, красотка! — Разговор был уже не на мосту, где-то совсем рядышком. — А ты что тут делала?

— Да говорю же, спала!

— Одна? — В голосе скользнуло подозрение.

Приметил, что у Катьки дурной выговор! Елена стиснула мокрую ветку.

— Зачем одна? Пятеро детей со мной. Здоровы спать, пушкой не разбудишь! У тебя не найдется для деток хлеба кусочка, а, папаша?

— Ишь, придумала! Какой нынче хлеб? Весь хлеб англичане съели! — говоривший заспешил.

— А чего это, папаша, на ночь глядя столько войска на дороге? Далече поход? — крикнула Катя, уже несомненно вслед.

— Да это только головные части, тоже скажешь, много, — хмыкнул солдат. — В Нормандию, слышь, идем. Небось сутки будут батальоны подтягиваться.

— В Нормандию? Неужто англичане напали?

— Похуже. Убийца проклятая, та, что Друга Народа ножом, вишь из Кана приехала вчера. Почтовым дилижансом. Там, стало быть, самое осиное гнездо. Скоро тут на всех дорогах яблоку упасть негде будет. Ладно мне с тобой лясы точить, догонять надо.

ГЛАВА XIV

Ничего не попишешь — это был ночной кошмар, с тою единственной оговоркой, что в ту ночь они не спали.

Быть может, синих солдат и не так было много, но казалось немеряно: единственная дорога была общая с ними, а выступили, почитай, одновременно. К тому же шли синие, все пехтура, небольшими отрядами, то нагоняя друг дружку, то растягиваясь. Каждый раз, заслышав шагающие сапоги, подруги сбегали в лощины, укрывались в рощицах либо придорожных кустарниках, в сараях и под мостами. И каждый раз шел в голову простой вопрос: нукось в следующий раз столкнуться доведется в чистом поле, без единой изродки, под как на зло немыслимо яркой луной?

— А что остается? — прошипела сквозь зубы Катя. — Надо за ночь утечь подале от Парижа, днем близ него вовсе быть нельзя! Сойти с дороги, так за два часа разобьем в темноте башмаки, выдохнемся, а пройдем меньше улиты!

— И на проселки не свернуть, — подосадовала Параша. — Заплутаем!

— Ладно, авось пронесут черти ворованный узел, — вспомнила Нелли причудливое присловье доброй Мадлон. — Придется с синими дорогу делить, хорошо хоть, что не хлеб!

И все ж жутковато было, затаившись, наблюдать, как поблескивают в лунном сияньи штыки, как стелются черные тени, словно вдогон армии по обочинам бежит стая невообразимых монстров. Сапоги стучали, как лопаты могильщиков.

— Промашки только не давай,
Работать не переставай!
Живей, живей машина,
Работай, гильотина!

— заводили вразнобой хриплые голоса.

— К оружью, граждане!
Смыкайтеся в ряды вы!
Пусть кровью вражеской напьются наши нивы!

— Перекрикивали их другие, не меньше разухабистые и дурные.

Но утро все ж наступило, и застало подруг, судя по всему, довольно далеко от обезумевшей столицы.

— Гляньте вы, прям как в сказках про мужицкой рай, — Параша остановилась, нето от усталости, нето чтоб полюбоваться проступающим сквозь рассветный туман видом.

Остановилась и Катя, а Нелли к тому же поняла вдруг, что не может больше сделать ни единого шагу на подгибающихся ногах.

Там, где розовые клубы уже растаяли, лежала обрамленная кудрявой рощицей зеленая долина. Веселый ручей делил ее надвое, журча меж вязами. Вдалеке, словно не руками сложена, а сама тут выросла, стояла белая церковка, прямая как амбар, об одну колокольную башню.

— А трава-то, трава… Да от такой травы, небось, коровы сливками доятся! — Восхищенно восклицала Параша. — Стелется шелком, а цветом чистый смарагд!

Нелли вдохнула плывущие в рассветном эфире ароматы цветов.

— Нормандия… Сие Нормандия… — прошептала она, словно боялась помешать веселому щебету птиц. — Филипп сказывал, не сышешь земли благодатней и щедрее! Отдохнем-ка в храме, чай, туда нехристей-санкюлотов калачом не заманишь!

Через ручей, отчего-то, не оказалось мостика, хотя к месту для него и вела вытоптанная дорожка. Пришлось разуться и, забрав подолы, идти в брод. Ледяная вода бальзамом заструилась по усталым ногам. Однако Нелли не сумела сдержать вскрика, когда резвая рыбная молодь кинулась кусать ее щиколотки.

— Небось, не проглотят, — фыркнула Параша, торопливо выскакивая на берег.

Церковка была вовсе древней, судя крыше шалашом, крытой сизым деревом. Вытесанная из известняка, что мягок в работе, но твердеет-прочнеет с годами, она была без сомненья сложена в те столетия, когда христианские зодчие еще не умели округлять каменный свод. Сколько ж раз меняли эту кровлю, что кажется теперь старей всего зданья? Горельеф перед входом был странный, изображал епископа в полном облачении, попирающего ногою и посохом поверженного, связанного дракона. Чтобы епископы сражались с драконами, о таком Нелли слышать не доводилось. Романическое, а стало быть довольно разборчивое письмо сообщало, что сие святой Вигор.

Старые двери растворились, даже не скрипнув на своих петлях, и подруги вошли.

Все, что впитал, словно погруженная в воду губка, потрясенный взор Елены, заполнило его в одно мгновение, хотя после долго не могла она понять, как такое случилось.

Она увидела, что церковь слажена не так просто, как представлялось снаружи. Поставивши колонны чуть наискось к окнам, зодчий спрятал последних от вошедшего человека: храм был на диво светлым, но сперва непонятно делалось, откуда же идет свет, будто сам камень его источал.

Она увидела, что нету даже привычного для католических храмов органа, и никогда не было: над входом не нависали хоры. Вообще не было многого: даже скамеек, верно простые поселяне привыкли издавна стоять в Божием храме.

Она увидела длинный каменный алтарь со взятою в круг монограммою Спасителя в середине и альфою с омегой по сторонам круга. Альфу полностью видно не было — носок безобразно пошитого, облепленного грязью сапога закрывал верх буквы.

Двое синих солдат расселись на камне алтаря.

Один сидел с обеими ногами, словно на земле, другой как на заборе. На белой каменной доске меж солдатами лежали на газетном листке половина серого деревенского каравая, кровяная колбаса и луковицы.

Церковь наполнилась вдруг звуками: первый синий пил, запрокинувши фляжку, булькая вином, а второй, постукивая ножом, резал колбасу большими ломтями. Из черной в рассветных лучах резной деревянной исповедальни доносились хриплый мужской хохот и женский смех, безудержный, словно эту невидимую женщину кто-то немилосердно щекотал.

Кто-то, Катя или Параша, дернул Нелли за одежду, призывая бежать, покуда не обнаружены. Но сами ноги вросли в пол, в затертые до блеска белые плиты, кое-где принявшие в себя смиренные эпитафии могил.

Вино булькало, челюсти жевали, из исповедальни несся смех.

А затем кто-то закричал, страшным криком ярости, и как ни странно, от того, что голос был женским, крик казался еще больше грозен. Лишь на бегу Елена поняла, что кричит самое. Она бежала по гулкой церкви к алтарю, бежала к солдатам, крича и вскинув руку с растопыренными перстами, словно их венчали смертоносные стальные когти сказочной птицы.

— Прочь!! Прочь, нечисть! — Крик исторг, наконец, слова. Не важна теперь была ни своя жизнь, ни жизнь Романа, ничего не было важным, покуда мерзавцы продолжают оскорблять мощи святого, Престол Господа.

И солдаты, потерявшись, подались назад, словно боялись приближающейся молодой женщины, в самом деле боялись, полнокровные только что физиогномии сделались серы. Пивший пролил вино на грудь, но не заметил сам.

Тот, что резал колбасу, задел коленом жалкую снедь. Колбаса и луковицы посыпались на пол, за ними следом стукнул нож.

Солдат вздрогнул, словно разбуженный. Краски воротились на его щеки, а на толстых губах выдавилась ухмылка. Он спрыгнул наземь.

— Да это ж всего-то три бывшие! Чего застыл, Жано? — Рука солдата потянулась к пистолету.

— Ты сам бабенки перепугался! — Второй слезал осторожно, будто боялся высоты. — Но и то правду сказать, их бабы и ребятишки иной раз хуже мужчин. Помнишь недомерка, что прокусил мне руку до кости через мундир? Эй, там, а ну стоять где стоите, обе! Стрелять начну враз! Даже не думать бежать!

Но Параша и Катя бежать не думали, хотя и оставаться недвижимы тоже не захотели. Нелли слышала, что они, не сговариваясь, пошли к ней, навстречу синим с их пистолетами.

— Да ну их, Шарло, я, твоя воля, застрелю обеих! — Один из синих робел, второй, напротив, наглел на глазах, с каждым мгновением все лучше понимая, что перед ними всего навсего три безоружные молодые женщины. — Застрелю тех, а ты эту бей! Бешеные какие-то, надо перебить от греха!

— Да что у вас тут, белые, что ль, напали? — из исповедальни выбрался третий синий, взлохмаченный и в криво застегнутом мундире. В темноте за его спиною маячило женское лицо. Этот тоже вытаскивал пистолет.

— Простите, подружки милые, что я вас погубила, — шепнула Елена. На сердце было легко, очень легко: так или иначе, а она помешала негодяям. Лучи ясного света, струящегося через окна, набранные по бедности простою слюдой, казались сброшенными с неба дорожками. Я иду, Филипп!

— Да чего там считаться, — ворчливо отозвалась Катя.

— Стой, Жано! Как это так перебить? Надо с них допрос снять, кто такие да зачем! А ну, гражданки бывшие, сказывайте, чем вам не по нраву наша пирушка? Где этот мерзавец кюре, знаете небось, куда подевался вместе с золотыми сосудами? В ризнице шаром покати, а золото, между прочим, собственность воюющей республики!

— Да какое у этих деревенских дикарей золото? — Третий все возился со своими пуговицами, не желавшими попадать в верные петли. — Самое лучшее, серебро, а иные попы и на золоченом олове служат! Приволок наш барабанщик один раз такой кубок, уж мы и гоготали над ним! Чего это наш завтрак на полу?

— Да вот, гражданке бывшей не по нраву! Я уж тебе говорил. — Солдат теперь напрочь забыл о недавнем страхе, и забавлялся. — Честным защитникам Отечества нельзя, вишь, перекусить на этом дурацком камне! А коли твой Боженька, гражданка бывшая, не предрассудок, что ж он меня сейчас не поразит громом? А? Прямо здесь! — Солдат нагнулся за колбасою, но не поднял, упал лицом вниз у подножия алтаря прежде, чем звонкий гром утих под сводами.

С самого начала боле других сробевший синий, разинув рот от испуги, понес было ладонь ко лбу. Пять пальцев попытались сделать заученное в детстве движение, но не успели, упали.

— Проклятье! — Пистолет в руке синего дал осечку, он отскочил за раскрашенную деревянную Богоматерь, укрылся за ней, начал потихоньку выставлять наружу ствол.

Елена стояла, ничего не понимая, остерегаясь все ж повернуться спиною к оставшемуся врагу и мучительно желая увидеть, что же твориться позади.

— Неужто опять живы остались? — весело шепнула Параша. — Ну, куда до нас кошке с ее семью жизнями!

В наступившей вдруг полной тишине прозвучали шаги подкованных металлом башмаков. Их стук был строгим и неумолимым.

Последний синий все прятался за статуей, словно понимал, а может и вправду понимал, что идущий не выстрелит в ее сторону.

Стрелявший поравнялся, наконец, с Еленою, прошел вперед. Высокий ростом, хотя и не чрезмерно, молодой по осанке, он казался еще одним персонажем сна. Длинные прямые волоса смешивались с длинным же мехом короткой куртки, право, он походил на лесного духа. Ружье незнакомец нес в руке, не опуская, но и не изготавливаясь боле стрелять.

Из-за статуи грохнуло, пуля свистнула рядом с незнакомцем.

Ритм его шагов даже не нарушился. Он приблизился к Богоматери, преклонил колено, отложил ружье, а затем только зашел за постамент. Послышалась возня, затем выбитое оружие с грохотом застучало по плитам. Незнакомец показался вновь, он тащил синего солдата по полу, сжав рукою ворот мундира так, что лицо того побагровело, а глаза лезли из орбит. Синий колотил руками и ногами, вырываясь, но как-то бестолково.

Проволокши солдата к выходу, незнакомец исчез вместе с ним в дверях.

— А трусы-то решили сперва, что впрямь Гром Небесный! — усмехнулась Катя.

— И я тож, честно сказать, — призналась Параша, с опаскою разглядывая распростертые тела.

Катя, будто опомнясь, побледнела: как и все люди ее племени, она с детских лет постыдно боялась мертвецов.

Незнакомец воротился, один. В руке его был короткий клинок, лезвие коего он отирал находу большим листом лопуха.

— Господь, чаю, простит меня за стрельбу в святом месте, — произнес он, приближаясь к подругам, сцепившимся невольно за руки после того, как опасность миновала.

— Кто ты? — спросила Нелли.

Незнакомец пристально смотрел на них, но и подруги тоже могли теперь разглядеть его толком. Он был молод, немного старше двадцати годов, синеглазый и загорелый. Волоса, достигавшие перетянутого шелковым кушаком пояса, были сверху цвета соломы, а внутри темнорусы. Такой же была и небольшая борода. Зимою-то, поди, темнеет, как и Филипп…

— Меня зовут Ан Анку, — ответил он наконец.

Нелли, наслышавшаяся от мужа бретонских сказок, слегка оторопела. Не часто встретишь человека, который бы запросто представлялся Призраком Смерти.

— Ты бретонец! — воскликнула она уверенно.

— Я из Перрос-Гирека, — Ан Анку все смотрел на них, смотрел и смотрел. А затем вдруг, молча, сделал престранную вещь. Снявши свою лохматую куртку, он тщательнейшим образом вывернул ее наизнанку, а затем вновь надел.

Словно кто-то вставил в оконницы витражи. С изнанки, или то как раз и была казовая сторона? - куртка оказалась сплошь расшита разноцветною вышивкой, причудливой, как арабески.

— А синюю падаль надобно убрать, — как ни в чем ни бывало заметил он. — Негоже им тут валяться. Сперва я этим займусь, добрые сударыни, а после буду к вашим услугам. Пожалуй, найдется, кому мне подсобить. Эй ты, вылезай немедля!

Сперва Нелли и не поняла, кого окликает бретонец, но когда дверца исповедальни скрипнула, вспомнила, что там должна быть женщина.

Наряд рыжеволосой молодки, наконец, боязливо выбравшейся наружу, при других обстоятельствах мог бы изрядно повеселить. Платье из винного цвету парчи, рассталось, верно, не только с прежней своею владелицей, но и со своим китовым усом. Провисший подол был по этому поводу небрежно обрезан и кое-как подшит. Сверху был надет солдатский доломан. Все это несуразие несомненно изобличало маркитантку.

— А не убьешь? — тихонько спросила она.

— Самой худой и грязной кончины ты заслуживаешь, но убью тебя не я, — мрачно ответил Ан Анку. — И раскаяться ты не успеешь. Давай, помогай мне выносить твоих. Берись за ноги, а я за руки. Нет, сюда не подходи, я вытащу сам. Эх, через порог бы не таскать падали, да все едино храм переосвящать.

Катя вздохнула с облегчением лишь когда Ан Анку и маркитантка вытащили из церкви последнего солдата. Несколько времени Ан Анку не появлялся. А затем вошел уже один, с немалым и неудобным грузом в руках: три пороховницы, три ружья, пистолеты, всяческая оружейная мелочь.

— Ты отпустил ту женщину? — спросила Елена. — Она не кликнет синих с дороги?

— Едва ли.

По чести сказать, Нелли было изрядно стыдно: ну чего она бросилась на синих без оружия? И чтоб она стала с ними делать, ей даже в алтарь-то зайти нельзя! Или все ж, ради того, чтоб попытаться совлечь кощунников с алтаря, можно и женщине войти в алтарь? Все одно неладно. Вот уж Господь послал им в помощь странного этого Ан Анку.

— Ты назвался, а мы еще нет. Я Элен де Роскоф, а со мною мои подруги Прасковия и Катерина. Мы должны пробраться в Бретань, к человеку по прозванью Белый Лис.

— Вот оно как, молодая дама де Роскоф! Понятное дело, что вам надобно к Белому Лису. Я проведу вас лесными дорогами. Только не обессудьте, придется каждой из вас взять по ружью. Я могу не успеть начать стрельбу, когда на мне больше оружия, чем удобно. А так вы станете передавать мне заряженые ружья по-очереди, можно хоть с батальоном управиться.

— Прасковия будет передавать тебе ружья и пистолеты, а мы с Катериной и сами умеем стрелять! — улыбнулась Нелли. — Но будь нашим командиром, распределяй оружие.

Ан Анку вышел из церкви последним.

Тел синих солдат нигде близ входа не было.

— Пришлось столкнуть в овражек, — поймал взгляд бретонец.

— Здесь, я чаю, был мост, — Нелли нагнулась, чтобы разуться.

— Старик кюре его разобрал еще за месяц до своей гибели, — сказал Ан Анку. — Я еще спросил его, к чему было трудить старые кости, этот брод одолеет трехлетнее дитя. Не можешь ты представить, сын мой, ответил старик, какая мелочь иной раз решает дело. И вправду, некоторое время ни церковь ни его не трогали. Но в конце-концов до кюре добрались. Негодяи долго пытали старика, хотели вызнать место, где он зарыл церковную утварь.

Странная манера была у Ан Анку. Он никак, коли разобраться, не был скуп на слова, однако ж отчего-то казался немногословным. Быть может, так представлялось всего лишь потому, что по-французски он говорил с тщательностью чужого?

Выйдя из церкви, Ан Анку вытащил из кармана мягкую шляпу: поля крепились спереди к тулье белою кокардой. Если вдуматься, особой неосторожностью сие не было — такого, как этот бретонец, синие убьют сразу же, попадись он в руки, цвет кокарды мало что прибавлял.

Ружье на плече как-то подбавляло уверенности, идти сделалось легко. Но прежде, чем свернуть с опасной дороги на покойную лесную тропу, странники увидели впереди на лугу какой-то лежащий в траве длинный сверток пополам темно красный и ярко синий, с человека величиною. Это и оказался человек, верней то, что только что им было. Елена узнала недавнюю маркитантку.

Женщина лежала с гримасою муки в лице, раскинувши руки и ноги. Один башмак оказался скинут: споткнувшись в спешке меж корней платана, она упала, и, видать, потревожила дерево. Тяжелый сук, надломленный недавнею бурей, но до той поры как-то державшийся, рухнул на упавшую. Успей женщина подняться, отделалась бы шишкою на голове. Но лежащей острый свежий слом пропорол яремную вену.

— Вот так раз, — Катя присвистнула. — Кабы с дороги не приметили.

— Да и что с того, коли найдут? — удивился Ан Анку. — Только след пули и ножа вынудит синих устраивать погоню. Поэтому тела тех я свалил подале от глаз. А эта нам не опасна, пусть лежит, не хоронить же ее.

— Отчего б и не вырыть ямки? — нахмурилась Параша. — Негоже как-то оставлять женщину вот эдак.

— Напрасные хлопоты, — нахмурился Ан Анку. — Земля выталкивает обратно тех, кто осквернял храмы.

ГЛАВА XV

— Куртки такие только бретонцы носят, — рассказывала Параша, с каждым часом все лучше понимавшая французскую речь. — Вышивки тут на долгие долгие зимние месяцы, иной раз на три либо четыре зимы. Потому каждый бретонец снашивает за всю жизнь только три куртки. Первую вышивает ему мать, вторую жена, а третью дочь. Муж да отец, понятное дело, в жизни одни, а вот у какой женщины шесть-семь сыновей, так уж ей работа! Чтоб красоту зря не трепать, в будни-то куртки носят мехом наружу, а вышивкой щеголяют только по праздникам!

Интересно бы знать, подумала невольно Нелли, какой такой праздник Ан Анку вдруг обнаружил для себя в разоренной церкви, посреди трупов синих солдат?

Теперь они шли только лесами, чаще даже без троп.

— Ход долог, зато путь короток, — пояснил Ан Анку. Они сидели у костра, на котором булькал ловко свернутый из березовой коры котелок. Такое Нелли видала и в странствиях по Алтаю: скажи кому, не поверят, но вода закипает раньше, чем прогорит береста. — Завтра выйдем к устью Куэнона, что делит землю меж Нормандией и Бретанью. Там славная гора Святого Михаила.

— Кто ты, Ан Анку? — Единственное, о чем Нелли теперь жалела, сидя на ворохе мягкой хвои, так о мужском костюме, страх как сейчас бы оказавшемся кстати.

— Я шуан, — бретонец бережно снял котелок с огня. Пряно запахло собранными Парашей незнакомыми травами.

— Кем ты был до революции? Ты не похож на крестьянина.

— Прежде я был контрабандист. Но больше мне не сновать меж скалами по ночам, найду себе после войны другое дело.

— Что так?

— Грешно обкрадывать маленького сироту короля. Уж за прежнее Бог простит как-нибудь, Бретань не Нормандия. Сама скоро увидишь, молодая дама де Роскоф. Земля наша скудна, мы живем от щедрот моря. Только близ Морле идет плодородная полоса, ну да это ты не хуже меня знаешь. Должна, по крайности, знать, даже если провела всю жизнь в Вавилоне.

— Занятно ты называешь Париж. Нет, я не парижанка. Разве не понял ты, что мы не француженки? Прасковия вон плохо знает по-французски.

— Темно ты загнула, прости. — Ан Анку подкинул валежника в костер. — У нас многие женщины и вовсе по-французски не знают, и то ничего.

— У нас другая корона, — догадалась Нелли. — Мы присягали не Людовику Семнадцатому, а Екатерине Второй. Французов ведь делает французами король.

— Да, с той поры, как отдали мы нашу милую красавицу Анну за французского короля, — теперь Ан Анку понимал собеседницу. — Но как ты оказалась под иною короной, коли носишь имя Роскоф? Сие местечко самый морской краешек нашей Бретани. Я понял так, что ты нашим Роскофам родня. Да и зачем бы тебе здесь быть иначе?

— Да, муж мой был Роскоф, его род из этих краев. Но мы повстречались с ним в дальних землях.

— Теперь ясно, молодая дама, прости за допрос. Скоро уж мы в Бретани. Сегодни уж достигнем первых наших тайниц, во всяком случае тех, что ведомы мне.

— Достигнем… чего?

— Не умею объяснить не по бретонски, скоро увидите сами.

И в ту ночь они не только увидели тайницу, но и заночевали в ней. Это оказалось упрятанное под огромным дубом подземное убежище, в коем нельзя было встать в полный рост, но в нем было тепло и сухо. Корни дерева исполинскими ребрами подпирали стены, а в углу обнаружились огниво, трут, немалый огарок свечи, кувшин для воды и кусок копченого сала, увернутый так, что никакой зверь не почуял бы запах.

— И много ль эдаких тайниц? — с заинтересованным одобреньем поинтересовалась Катя.

— Эта пустяшная. Под нашей Бретанью все леса испокон веку в ходах-переходах. Не одних врагов в них пересиживали, Бог даст, пересидим и нынешних супостатов.

Но что за дивное диво предстало перед взором подруг в розовых бликах прохладного рассвета! Лес оборвался песками, и не враз можно было догадаться, что сие не пески, но побережье в час отлива. Сама полоса морской воды, синяя поутру, но темней небес, стояла необычайно далеко. Белые пески, кое где поблескивающие прозрачными лужицами, уходили к самому-самому окоему. Морское дно отличалось от берега единственно тем, что на берегу росла кое-где жесткая трава, кою пощипывали черноголовые овцы. Но не это вырвало из груди Елены возглас восхищения. Посередь песков возвышалась пирамидальная гора, служившая подножием прекрасного замка. Нет, то был не замок! Не крепостные, но церковные стены тянулись к небу, и не счесть было паривших в облаках шпилей. Гора казалась застроена сплошь, снизу деревнею, сверху прилепленными друг к другу часовнями, церквами и соборами.

— Что сие, Ан Анку?

— Гора Святого Михаила. Монастырь.

Ах, вон оно что! А вить Филипп не раз поминал какой-то монастырь на морской горе. Воистину, одно дело слышать, а увидеть воочию вовсе даже другое.

— Там сейчас монахи? Их не тронули синие?

— Нет, — Ан Анку усмехнулся. — Их еще не тронули. Это братья бенедиктинцы. Жаль, что у нас нету сейчас времени на молитву, но на гору святого Михаила подниматься долго.

— Это ведь в прилив остров? Сейчас так легко его достичь!

Ровный песок так и манил бежать к прекрасной горе.

Ан Анку промолчал, затем, настороженный, прислушался. Сошел с дороги, распростерся на земле, прижавшись ухом.

— Синие идут… — Шуан все продолжал прислушиваться. — Не те, что на днях высланы в Кан. Это люди Сантера. Батальон? Или рота? Что-то не пойму…

— Здесь есть где укрыться от них? — Параша, присев, приложила ладонь к земле, прощупывая ее трепет словно пульс больного.

— Да укрыться-то есть где, хоть бы и вон в том баркасе, — Ан Анку, хмурясь, указал на черную лодку, лежавшую носом на невзрачной траве, а кормою на песке. — Только как бы их остановить, они ведь охотятся сейчас за Белым Лисом.

— Остановить? Батальон? Да ты, парень, белены объелся? — негодующе подбоченилась Катя. — Как остановить батальон с тремя ружьями и одним в запасе?

— Вот и я думаю, как? — Ан Анку, наконец, поднялся. — Полного батальона там нету, хоть это и немногое меняет. А вить остановить их надобно. На прошлой неделе они выжгли дотла пять ферм, спалили постройки вместе с хозяевами. Вот что, спрячьтесь-ка в лодке все, стрельбою тут ничего не сделаешь.

С этими словами Ан Анку снял со шляпы кокарду и, бережно обернувши в платок, спрятал в кармане. Ружье и пистолеты с пороховницами он протянул подругам.

Глупое дело мешать человеку, у которого что-то на уме. Умирая от любопытства, по щастью пересиливавшего тревогу, подруги укрылись в липком от пахучей смолы трюме. Одна радость, под палубою обнаружилась изрядная щель, в которую был виден склон острова-горы и Ан Анку, застывший в ожидании со сложенными на груди руками, с колеблемыми ветром длинными волосами и недвижимым лицом.

Сколько прошло времени прежде, чем меньше подруг чуткая Нелли уловила слабый гул?

— Сколько народу в роте-то? — шепнула в самое ухо Параша. Но Нелли только шикнула в ответ: несколько синемундирников обступили Ан Анку, невозмутимого, словно по-прежнему был один.

— Эй, мужик! — Преувеличенно громко окликнул младший офицер. — Мужик, ты чего здесь стоишь соляным столпом?

— Еще б кудрявей сказал, командир! — засмеялся солдат. — Он же ни черта не понимает по-людски! Мужик, кого ты ждешь? Говори, коли ты шпион, так мы тебя расстреляем. А ты здорово похож на шпиона.

Ан Анку, по прежнему безмолвно, медленно окинул взглядом сперва одного собеседника, затем второго.

— Слишком туп для шпиона. Экая деревенская рожа! Отвечай, мужик, что ты делаешь?

— Что я делаю? — Ан Анку говорил теперь так же медленно, как и глядел. — Так как раз хочу продать принцам соли. Небось им нужна соль заготавливать мясной припас.

— Соль, где это у тебя соль, давай сюда! — встрял еще один из солдат.

— Соль под Фужером, остался добрый запас. Вам я не предложу, мне не нужны ассигнаты. Но коли бы сговориться с принцами о цене, так я бы прикатил бочонок, они, поди надолго тут.

— Принцы? Эй, мужик, где белые, которым ты собрался продавать свою соль?! А ну отвечай!

— Да у попов же, — Ан Анку принялся жевать соломинку. С чего только Нелли решила, что синие вмиг его раскусят?

— У попов? — вскинулся офицер. — Мужик, белые сидят там, в монастыре?

— Ну.

— Их много? Сколько там белых?

— Сколько принцев? — еще медленней переспросил Ан Анку. — Да человек тридцать с Белым Лисом. Но на днях подтянутся дважды по пять дюжин, вот тогда-то им и понадобятся припасы.

— Эгей! Слыхали, граждане? Белый Лис засел у попов, почитай один! Вот так удача!

— Э, нету ли тут ловушки, а, сержант?

— Пусть даже этот увалень врет, их там добрая сотня, — задумался старший. — В чем же ловушка? Коли стрельбы будет мало, мы сможем войти в монастырь, коли много, так отступим.

— А если улица от ворот узка? Там не может устроиться засады?

— Пустим вперед отряд добровольцев. Опять же, будет большая стрельба, поймем и другой отряд не пошлем. А вошедшие растекутся.

Синий рассуждал вполне здраво, и Елене сделалось не по себе. Не свалял ли Ан Анку дурака, науськивая синих на монашескую обитель? А вить Белого Лиса в монастыре нету. Давеча Ан Анку сказал, что они туда не держат пути. Скорей всего, никого там нету, кроме монахов, и не выместят ли на них злобу синие?

— А скоро ль прилив, мужик?

— Через час, поторопитесь, так поспеете.

— Десять раз успеем! Рота, вперед!

Мимо щели замелькали синие мундиры.

— Только одна рота, жаль! — Ан Анку прыгнул на палубу баркаса, лодка качнулась. — Можете выйти, дамы, теперь будет, на что поглядеть.

Никто из десятков бегущих по ровному влажному песку людей не обернулся, не увидел трех молодых женщин, глядевших им вослед. Мелькали султаны, ранцы и скатки на спинах, бойко перебирали сапоги. Как же легко им бежать, бежать к беззащитному монастырю!

Вот уж последний сапог сошел с колючей травы на песчаную гладь.

Синие фигурки раскинулись широким веером на подступах к монастырю, словно оловянные солдатики Романа. Несколько из них волокли пушку, коей, видимо, намеревались дать поближе залп по воротам. Елена с испугою подметила, что при виде кулеврины Ан Анку скривился в несомненной досаде.

Как же легко им бежать!

Или не так уж легко, песок подале от берега, верно, оказался вязким. Солдаты переходили один за другим на шаг, с трудом вытаскивая погружающиеся по щиколотку ноги. Один, к смеху товарищей, умудрился провалиться по колено. Напотешившись, трое принялись ему помогать — и тоже оказались выше сапог в песке.

— Там трудно пройти? Да?

— Тише. — Ан Анку с очень странным выраженьем лица глядел на синих. — Молчи и смотри.

Та же неприятность случилась еще с десятком солдат разом. Между тем те, что увязли первыми… они были в песке уже почти по бедра! Теперь над полосою отлива неслись уж не смешливые, но полные страха и злобы крики.

— Пушку-то как жалко, — наконец заговорил Ан Анку. — Что б им ее оставить на берегу! Хорошая пушка, мы б ее окрестили Черной Рыбой или Веселой Бабушкой, как бы она пришлась ко двору! Так нет, поволокли за собой!

— Но что… Что это?! — Не выдержала Параша. — Отчего их затягивает в песок?

— Так пески-то зыбучие… — Ан Анку задумался, словно переставши слышать отчаянные вопли, что щедро разбрасывал теперь поднявшийся вдруг ветер. — Не знаю я, как это растолковать. Ну, вроде как земли под ними нету. Бездонные они. Всегда так было тут, испокон веку.

— Ага! Монахи только плавают на лодках! — воскликнула Катя.

— Да нет же, зачем. И монахи в отлив ходят, и паломники. Только для того, чтоб по пескам ходить, надо уж либо родиться здесь, либо с проводником. Зыбучий песок надобно уметь чуять.

Одну далекую синюю фигурку затянуло по самое грудь, но остальные по-прежнему трепыхались стоя по бедра а то и всего лишь по колени, еще свободные, совершенно живые, размахивающие руками.

— Пески столь смертоносны?

— Да когда как. Иная дурья башка пройдет, не знаючи, и монастыря преспокойно достигнет. Известно, дуракам щастье. Но уж когда такая орава разом топает, тут пески начинают ходуном ходить.

Некоторые синие, не увязшие ничуть, в ужасе мчались обратно к берегу — и в свою очередь увязали.

— Нет, очень даже можно иной раз и уцелеть, — Ан Анку принялся вытаскивать из баркаса ружейный запас.

Словно в подтверждение его слов, несколько синих, верно, не вконец потерявшие со страху голову, сгрудились на неподвижном пятачке. Еще два или три уцелевших, оценивая каждый свой шаг, осторожно пробирались к ним.

Подобная же группа образовалась и вовсе вдали.

— Этим повезло, — непонятно заметил Ан Анку. — Они умрут быстро.

Смертоносный песок не с одинаковою скоростью поглощал свою добычу, теперь это было уже очевидным.

Несколько человек теперь походили на отрубленные но живые головы. Даже издали невозможно было не заметить всепоглощающего ужаса в их лицах.

Нелли забил озноб. Живьем погрузиться ледяную зыбкую тяжесть, последние мгновенья ловить солнечный свет, зная, что ослепнешь сейчас от навалившегося на веки песка, барахтаться, словно угодившая в тесто муха, еще думать, но уже терзаться лютыми мученьями удушья! И чем медленней сие инфернальное погружение, тем ужасней страх!

— Какая страшная смерть, — тихо прошептала она, но Ан Анку услышал.

— Да, смерть страшная, — глухо ответил он. — Только едва ли страшней смерти тех семерых детишек на ферме под Го-де-Прэ, которых сожгли живьем в амбаре. Тридцати дней не прошло, их души витают еще низко. Пусть детки порадуются.

Один из синих, втянутый неглубоко, пробовал выбраться лежа. Быть может, он оказался бы успешен, как во всяком случае казалось вначале, когда б не совершил роковой ошибки. Проползши с десяток футов, он оперся о песок обеими ладонями. Руки, отягощенные телом, тут же принялись быстро погружаться. В страхе солдат успел их выдернуть, но для того ему понадобилось опереться на колени и тяжесть вновь переместилась. Теперь уже погружались колени. Впавши в панику, нещасный заметался по песку, силясь найти безопасное положение, неистово крича.

Какие грязные проклятия, какие горячие мольбы, какой грубый хохот совершенного безумия и сколь по-детски жалобный плач неслись к небесам!

Не враз Елена поняла, что синих фигурок на белом песке сделалось намного меньше.

Оставшиеся на безопасных местах, группы уцелевших цеплялись друг за дружку — то ли для того, чтоб не соскользнуть, то ли попросту от ужаса. Они глядели на берег, такой безопасный и столь трудно достижимый. Один солдат показал товарищам рукою на стоявших на берегу. Ан Анку махнул в ответ шляпой.

Пушка погружалась быстрей людей, от нее уж торчал только край жерла.

Вдруг не синяя фигурка, вовсе далеко, привлекла внимание Нелли. Коричневый человечек, верно, выскользнувший из ворот, шел в направлении берега. Затем он остановился и вдруг взлетел, как во всяком случае показалось Елене, прежде, чем она сумела разглядеть в руках монаха длинный шест. Оказавшись с помощью прыжка на шесте рядом с ближним из погибавших, монах, верно, вступил в ним в разговор, и только потом, с большою осторожностью, продел человеку под мышки что-то вроде петли. Отпрыгнувши назад, к воротам, утвердившись на твердой почве, монах принялся тянуть веревку. Верно сила в нем была недюжинная, поскольку человек выскочил из песка как репка из грядки.

— Чего это монах пожалел синего? — вскинулась Катя.

— Так на то он и монах, нам не понять. Ну да монахи тож не безголовы. Найдется у братьи глубокая келейка для грешника, чтоб не вытворил ябеды. И на двух найдется, и на трех.

Последние слова Ан Анку произнес ввиду того, что рядом с первым монахом возник второй, а все жертвы песков, что могли увидеть сию сцену, теперь отчаянно тянули к монахам руки. Монах с шестом начал было примериваться вновь, но отчего-то передумал, осенил себя глубоким крестным знамением и вместе со своим товарищем пошел к воротам, увлекая обессилевшего солдата.

Новый страшный крик огласил воздух. Кричали уцелевшие на своих безопасных островках синие, и Елена не враз поняла, почему.

Исполинский черно-лазоревый вал мчался со стороны окоема, он летел по пескам как галопирующая лошадь. Он и казался лошадью сказочных гигантов, и белая пена гребня стелилась чудовищной гривой.

Там, где только что, куда ни кинь взгляд, белели пески, раскинулась водная гладь, еще волнующаяся, но уже без неистовства.

А вал делался все ближе, все выше. Словно играющая рука подхватила, подбросила синие фигурки людей, чаявших себя почти спасенными. Люди, погруженные в песок по шею, и погруженные по пояс, и погруженные по колено — в мановение ока исчезали под водой.

Вал достиг прибрежной полосы и вдруг затих, а черноголовые овцы в десятке шагов продолжали щипать жесткую невкусную траву.

Гора Святого Михаила превратилась теперь в остров, безмятежно отраженный в пучине.

Только теперь подруги взглянули друг на дружку, и каждая прочла свое волненье в лицах двух других.

— Не одну осаду выдержала Гора Святого Михаила с древних лет, — сказал Ан Анку. — Но нам теперь пора. А все ж жаль, что не довелось разжиться пушкою.

— Отчего прилив был столь быстр? — спросила Елена уже по дороге. Земля, после того, как река Куэнон осталась позади, изменила свое обличье. Травы сделались чахлы, деревья низки.

— Да он тут всегда таков. Здешние знают. Лучше тебе расспросить потом Белого Лиса, он объяснит по-господски, с наукою.

Путники шли теперь по дороге, окруженной, словно двумя высокими стенами, непролазными зарослями дрока.

— Каков человек Белый Лис, Ан Анку? — спросила Елена.

— Коли ты сама не видала, так лучше я ничего не скажу, — Ан Анку скользнул по собеседнице непонятным взглядом. — Он таков, что его слушают одновременно и Ларошжаклен и Стоффле. А это чего-нибудь да стоит. Синие знают, без Белого Лиса мы станем как без головы. Оттого так легко и повелись они на мою лесу. Надо бы и мне вырезать шест, нето я как без рук.

Колючий дрок глядел на проходящих тысячею желтых глазок. Нелли вдруг поняла, что сего дрока очень боятся синие. Мыслимо ли различить среди этих желтых цветов вороненые стволы?

— Кто рыбу обгладывал, рыбою будет обглодан,
Водою упьется тот, кто пил вино,

— запел Ан Анку.

— Канет в пучине город царя Гранлона,
Ис, многобашенный город, уйдет на дно!

— подхватила Нелли. Уж что что-что, а бретонские песни она неплохо знала.

Солнце стояло в зените. Дальние очертания леса сулили тень. Ан Анку все пел старые баллады, улыбаясь синими глазами то Нелли, то Кате, но все избегал, избегал глядеть на Парашу.

ГЛАВА XVI

По дивно зеленой Нормандской лощине бежал человек, спасаясь от собак. Был он молод, высок ростом и белокур, но одет престранно — античным римлянином, если бы римлянину понадобилось беречься от стужи и холода. Некроенное его одеяние хлопало на бегу, еще немного, и собаки догонят, вцепятся зубами в складки, собьют наземь, загрызут… Собаки отставали, покуда отставали, эти красноглазые огромные собаки с синей как василек шерстью…

Человек поравнялся с Нелли — он нисколь не запыхался, хотя бежал изо всех сил.

«Помоги мне, — произнес он спокойным, красивым голосом. — Спрячь меня в своем дому!»

Собаки приближались, огромные собаки размером со свиней, с их клыков падала красная пена.

«Но разве дом мой надежен от них? — Встревожилась Нелли. — Они никогда в нем до тебя не доберутся?»

«Доберутся, пожалуй. — Беглец глядел на нее светлыми глазами. — Только не сейчас, лет через сто, да еще с четвертаком. Быть может это только отсрочка… Но все-таки спрячь меня!»

«Бежим! — первая собака уж летела на них, подобная уж скорей кабану, с тяжелой скоростью кабана и огромными его клыками. Синяя шерсть стояла дыбом. — Бежим!!»

Не враз Елена поняла, что лежит под теплою шкурой на ложе из водорослей в просторной тайнице. От предыдущей она отличалась тем лишь, что кое-где можно было встать в полный рост.

Параша с Катей уж хлопотали о завтраке, припасы для коего оказались опять поставлены неведомыми благодетелями. От маленького горшочка точился цветочный аромат меда, но глаз больше радовала тяжелая объемистая миса.

— Ишь ты, вроде как блины! — Параша принюхалась с довольною миной. — Ржаные, что ль?

Испеченные без масла большие блины оказались суховаты, а вкус их отдавал не рожью, а, как ни чудно, гречей.

— Галеты у нас едят чаще хлеба, — Ан Анку соорудил из своего блина сверточек с медом. — Хлеб в нашей Бретани праздничная еда, а живы мы больше гречихой, яблоками да морскими гадами.

В убежище нашлась и бутылка, но не с вином, а с бодрящим и чуть хмельным напитком, похожим на квас. Елена догадалась, что это сидр.

Они по-прежнему избегали селений, но видные кое-где строения хуторов и высокие церковные башни изобличали, что строят в этом краю уже не из белого известняка, как в Нормандии, но из бурого гранита. Неподатливый к человеческим усилиям, камень вынуждал строителей делать дома поменьше и пониже, а храмы проще и строже. Казалось, вовсе недавно путники вышли из непролазной чащи, но теперь перед ними лежали справа и слева от узкой дороги крестьянские поля, каждое — огороженное вековым земляным валом, укрепленным корнями яблонь, клонящих долу отяжеленные вызревающими плодами ветви. Дрок и вереск, в коих яблони стояли по пояс, делали каждое поле как бы окруженным неприступным забором. Нелли не могла не подумать, что удобно здесь воевать.

— Синие заставляют фермеров прорубать для себя прямые просеки через поля и леса, — уронил Ан Анку. — А иначе Адские Колонны Сантера жгут фермы вместе с жителями. Но все одно, мало кто покоряется. Проходишь об один день, стоит хуторок, пройдешь через неделю — пепелище.

Через две клетки огромной шахматной доски, по которой вела дорога, сейчас как раз взбежавшая на пригорок, на поле копошились три человека. Верно крестьяне работают, подумалось было Нелли, то тут один человек поднял голову.

— Да здесь-то арапы откуда?! — охнула Параша.

Теперь было уже видно, что лица всех троих мужчин, заметивших наших путников в свою очередь, черны. Крестьянами нежданные арапы не были, во всяком случае — сейчас: все они были с ружьями. Где-то в ветвях крикнула сова, хотя совы вроде бы и не кричат днем.

— Надо мне с ними перемолвиться, — Ан Анку, который уж давно срезал длиннющий шест, даже не подумал приближаться к чернолицым. Вместо того он коротко разбежался и упруго взмыл на гибкой палке, перемахнув через заросшую дроком гряду. Вот уж он стоял посередь крошечного поля. Еще прыжок — и он уж за другой оградою.

— Эх, ловко, — позавидовала Катя.

Ан Анку стоял уже со странными людьми, что-то обсуждая по-бретонски. Даже если б ветер не относил слова прочь, Нелли едва ль бы поняла.

— Вот уж о чем Филипп не предупреждал, так что у бретонцев бывают лица как чернослив, — пошутила она, пряча растерянность.

— Так то люди из отряда Пернэ, — пояснил Ан Анку, чей толк с чернолицыми оказался весьма недолог.

— И что, это отряд берберов? Отчего у них черные лица, или это маски?

— Какое маски, охота была мастерить безделицы, — усмехнулся Ан Анку. — Такой уж у них теперь свычай: мазать лица сажею. А еще их сразу отличишь по тому, как они подсыпают в двойной заряд пороху еще и речной песок. Ружья громыхают, словно в аду!

— Но зачем?

— Да чтоб парижан пугать. И не худо выходит, должен сказать.

— А вы тут, похоже, не только за революционные непотребства не любите парижан, Ан Анку? — заметила Елена.

— Да за что их любить, — махнул рукой молодой бретонец. — Телячьи головы! Почитают себя умней всех, а сами готовы бежать стадом за всяким, кто их только больше хвалит!

— Ну, Ан Анку, думаю, никто лучше тебя еще не сказал в двух словах причины революции! — Нелли засмеялась. Невзирая на трудность дороги, ноги были легки, а грудь дышала вольно.

— Разве я зряшно говорю? — бретонец остался сериозен. — Голодно им, вишь, без хлеба, а за плугом пускай между тем ходит мужичье! Бездельничают да горлопанят, а женщины их, сказывают, сами даже не ткут и не пекут хлебов, все им подавай готовое! В лес попадут, заплутают хуже малых ребятишек. Пустой народ, право, пустой.

Столь жалкие виды Натуры доводилось Нелли видеть только разве в старом папенькином альбомце, где зарисовывал он с гарнизонной скуки окрестности Оренбурга. Деревья прижимались к земле, словно боясь чего-то, а невысокая трава еле пробивалась сквозь каменистую почву.

— Верно ветры тут все время гуляют, — уронила Параша, недовольно поправляя косу. Ее волоса, только утром переплетенные, разлохматились, поскольку голова была непокрыта. Нелли же только плотней натягивала чепец.

— Иначе б они не натыкали столько мельниц, — усмехнулась Катя.

Однако мельница, маячившая впереди, вопреки сильному восточному ветру даже не думала махать крыльями. Молоть, верно, было нечего, и хозяин заклинил нехитный механизм.

— Можем мы спокойно отобедать на мельнице старика Бурделе, — сказал Ан Анку, окинув мельницу пытливым взглядом. — Синие оттуда ушли, а у нас все одно есть там дело.

— Тебе чернолицые сказали, что на мельнице были синие? — спросила Нелли.

— Да нет же, вон, глянь повнимательней, молодая дама Роскоф. Крыло верхнее остановилось не дошед малость до флюгера. Опасность, значит, миновала, можно заходить. Кабы полным Андреевским крестом, чтоб флюгер приходился ровно меж двух верхних крыл, так означало бы — не ходите ко мне, добрые люди, напоретесь на злых. А коли вот эдак, крестом обычным, так все сюда, на помощь!

— Ну, ловко! — Катя восхищенно цокнула языком.

Вскоре уж Нелли с любопытством разглядывала, сидя за огромным столом, внутренность крестьянского дома. Прямо над столешиницею тянулась длинная полка с дырками для немудреных столовых приборов, чтоб каждый мог дотянуться до ножа и ложки своих не подымаясь с места. Выше лежали недоступным мышам рядком огромные хлебы. Казалось, в большой комнате кроме этого длинного стола да двух скамей к нему ничего и не было, поскольку прочие предметы мебели были все соединены в одну стену. Над похожей на шкаф занавешенной кроватью тянулся буфет с посудой, прочее ж образовывало огромный комод.

Две женщины в черных юбках с необычайно высокой тальею, в черных косынках, сколотых на груди под глухим воротом, но в белых смешных чепцах, тонкого кружевного плетения, укрывавших не всю голову, а только узел волос, хлопотали меж очагом и столом. Одна казалась вовсе юной, другая средних годов, обеи красивы и статны. Им помогала прелестная чернокудрая и синеглазая девчушка в домотканной рубашонке. Нелли задалась пустым вопросом, доводилось ли ей встречать на родине людей, чтоб были брюнеты, но при том синеглазые.

На столе уж стояли в большой мисе залитые молоком каштаны, лежала головка сыру и кусок масла, столь свежего, что из него точились капельки молока.

Молились перед обедом, понятное дело, по латыни, однако ж сколь неловко было ничегошеньки не понимать из застольной беседы! Мелькали, понятно, отдельные известные от мужа слова, да что толку. Между тем Нелли охотно бы поговорила с хозяйками. Проницателен был взгляд старшей, которая, только окинувши им гостей, добавила к сервировке фаянсовую тарелку, которую выставила перед Еленой.

— Отчего бы у вас, бретонцев, мужчины одеты так ярко да празднично, а женщины в черном, — сказала она Ан Анку, больше ради того, чтоб скрыть смущение. Не один раз доводилось ей в жизни есть за крестьянским столом, и давно уж она перемогла неудовольствие от пользования общей посудиной. Сама б она нипочем не стала просить для себя особой миски.

— Какой там, молодая дама, — Ан Анку намазывал масло на огромный ломоть охотничьим ножом. — У наших хозяек, а у девок и вовсе, наряды куда веселей мужских.

Нелли промолчала, однако ж не сумела сдержать взгляда, скользнувшего по крестьянке и ее дочерям.

— Да, редко им доводится покрасоваться, — усмехнулся Ан Анку. — Но мы вить прибрежные жители. У наших женщин в свычае горевать по погибшим три года. А наши мужчины погибают в море куда как чаще.

— Оне не снимают траура? — изумилась Нелли.

— Иная девушка уж и замуж пойдет и сыновей на морской промысел проводит, а платье так и лежит в сундуке ненадеванное. Что делать, родни-то много. Шутка есть у нас. Будто бы разговорились француз да бретонец. Француз спрашивает, как, де, сударь, Ваш отец умер? Утонул в море, говорит бретонец. А как умер Ваш дед, пристает француз. Утонул в море, опять отвечает бретонец. Ужас, говорит француз, на Вашем, сударь, месте, я бы никогда в море не ходил! А бретонец тогда в ответ: а Ваш, сударь, отец как почил? В своей постеле, гордо отвечает француз. А Ваш дед? Тож в своей постеле, отвечает француз, да еще больше пыжится. Ужас, сударь, говорит бретонец. Никогда б я на Вашем месте не ложился в постель!

Подруги расхохотались, но не успело их веселье стихнуть, как в горницу, тяжело топая деревянными сабо, вбежал мальчонка годов десяти, с прямыми, как у Ан Анку, волосами, спадавшими ниже шелкового кушака. В руках ребенка был погромыхивающий железом тяжелый сверток из мешковины.

— Быстро ты обернулся, Ле Ноах, — одобрительно кивнул Ан Анку. — Пойдешь со мною в море, чтоб отогнать лодку обратно?

Ребенок недовольно наморщил лоб.

— Превосходно ты понимаешь по-французски, лентяй. Я сказал, в море пойдешь? Лодку отогнать надобно, — повторил Ан Анку.

— Пойду, коли Маргерит с Барбой отпустят, я, поди, один мужик в дому покуда деда нет, — ответил ребенок, старательно выговаривая. — Ну как синие придут?

Разговор вновь устремился в русло непонятной речи, Елена догадалась, что Ан Анку спрашивает у хозяек разрешения взять мальчика с собою.

Вскоре они шли уже по широкой тропе меж вереском и дроком, а тропа под их ногами медленно шла вверх. В десяти шагах видно было плохо — над кустарниками таял туман.

— Ан Анку, отчего не только ты, но даже малый парнишка понимает по-французски, а взрослые женщины нет?

— Так вить не о чем нашим женщинам болтать с французами, — пожал плечами Ан Анку. — А бретонцу француз и в лучшие годы хоть немножко, да враг. Как же мужчине да не уметь разобрать, о чем враги судачат?

Туман разошелся вдруг в две стороны, словно занавес в театре. От открывшегося взгляду зрелища у Нелли сперло дыхание. Бурые скалы громоздились друг на дружку ровными уступами, словно ступени великанов. Белая полынь и желтый лишайник, мелкие розовые цветки камнеломки веселыми пятнами расцветили сумрачные изломы. А внизу, далеко-далеко, билась о подножия скал иссиня-черная вода. Белая птица, парившая над волнами средь обрывков тумана, сама казалась бесплотною и прозрачной, духом птицы.

— Кто это? — шепнула Параша.

— Гоэлан, — догадался Ан Анку, указав на птицу рукою.

— А этот? — Катя задрала голову вверх, восхищенно следя за мощным полетом зловещей черной птицы с желтым узором на шее.

— Корморан, — усмехнулся Ан Анку. — Довольно добры они, эти кормораны. Не обижают даже взрослый молодняк. Нето, что гоэланы — те и птенцов соседских могут слопать за милую душу.

Подруги расхохотались. Так сладостно было стоять на этом соленом ветру, что гулял посередь скал, такая надежда слышалась в неумолчном шуме бьющихся о камень вод.

Только тут Нелли приметила, что от маленького Ле Ноаха, всю дорогу бежавшего впереди, осталась видна одна шляпа. Мальчик спускался по скальным расселинам к воде.

— Идите следом, сударыни, да не тревожьтесь, опасностей тут нету, — Ан Анку, позвякивая принятым от Ле Ноаха мешком, поторопился за мальчиком. А тот уж был внизу, перепрыгнувши с камня на камень среди превышающих его рост пенных гребней, по стеночке скользнул в пещеру, в пасти коей волновалась вода.

— Ох, тебе не допрыгнуть тут, — подзудила Елену Катя.

— Незачем, — Ан Анку что-то крикнул по-бретонски.

Ле Ноах воротился наружу и стоял теперь посередь широкой лодки. Ловко орудуя единственным веслом, он подал суденышко к уступу, где находились остальные. Заправским моряком глядел он в высоких сапогах, что заменили в дорогу деревянные башмаки, в шляпе с горделиво закрепленным к тулье белою кокардою полем.

Лодка качнулась, принимая путников, Ан Анку перехватил у мальчика весло и оттолкнулся.

Вновь упал туман, крики птиц сделались громче.

— Взаправду в этой воде соль, — Параша, поднесшая к губам ладонь, наморщила нос. — Еще под святой горой хотелось мне попробовать, да не до того уж было. Небось, можно варить похлебку да не солить.

— Гадость получится, — отозвался Ан Анку, вглядываясь вперед сквозь марево.

— Ну так и не велик толк у соленой воды жить, коли соль все одно покупай.

Туман вовсе загустел, Нелли хотела бы понять, как их провожатые знают, куда держат путь. Не хотелось бы сбиться в эдаком белом месиве, зловеще горланящем тьмами птичьих голосов. Сколь ненадежны кажутся доски под ногами, когда дороги не видно!

— Женщины на мельнице тревожились, что давно не появлялся Морской Кюре, — сказал вдруг Ан Анку.

— Кто это?

— Имени мы не знаем, оно и ни к чему. Просто священник, нормальный, то есть не присягнувший. Синие ведут за ним охоту по всему побережью. Только он и не выходит на берег. А как заслышится с моря звон колокольчика, добрые люди сами прыгают в свои лодчонки и плывут на него. В море посреди скал Морской Кюре и служит святую Мессу.

— Служит Мессу в море? Но как? — Сие было столь интересно, что Нелли тут же позабыла о скользящей под тонкими досками зловещей глубине.

— Да очень просто, он на своей лодчонке, а верные на своих, а мир принимать и причащаться по очереди подплывают борт в борт.

— И синие разве не преследуют ваши лодки?

— Куда там, — Ан Анку рассмеялся. — Плавать средь наших скал — все одно что в прятки со Смертью играть.

— Иной раз покажется, будто не женщины вас рожают, а пробиваетесь вы средь этих скал на свет из земли, что та ж камнеломка. Покидают ли бретонцы свои пределы? — спросила Нелли. — И коли да, не чахнут ли вдали от них, словно растение, вырванное с корнем?

— Вестимо, иной раз приходится бывать на чужбине, — отозвался Ан Анку, что-то разглядывая в тумане, в коем, казалось, ничего и невозможно было разглядеть. — Только мы впрямь боимся разлуки с родной землей, не мене, чем древний народ египтяне.

Елена и Катя подскочили одновременно, изрядно качнув лодку.

— В том была у египтян их сила, но в том же и слабость, — спокойно продолжил Ан Анку. — Тож и с нами. Мы взяли б в три месяца Париж, когда б легко нам было бродить вне видимости колоколен родных деревень.

— Ан Анку, сдается мне, не так ты прост, как кажешься, — не удержалась Катя. — Откуда ты знаешь свычаи египтян? Даже в Библии того нету.

— Поверь, я такой же темный мужик, как иные здесь, разве что немного разумею грамоте. Да и то не редкость. А что слыхал кое-что не из Библии, а из других книг, так я ровесник сына моего сеньора. Не единожды ходили мы вместе в море, мудрено ль, что пристала ко мне малая толика из того, что вколачивали в него учителя.

— А кто твой сеньор, Ан Анку? — спросила Елена.

— Так Белый Лис, — ответил тот, странно изменившись в лице.

Тут Ле Ноах, три подруги успели только испуганно вскрикнуть, выпрыгнул вдруг через борт в море. Однако ж не утонул, но, поднявши фонтан брызгов, оказался в воде по колено.

Ан Анку поднялся в деревянной скорлупке, изготавливаясь прыгнуть на берег. Куда они приплыли? Туман растаял вдруг, открывая гряду скальных островов, поросших только низким кустарником и цепкими цветами: чертополохом, клевером, камнеломкой. Небольшой островок, к которому они пристали, не был, однако ж, вовсе необитаем. Выше по склону лепилась к скале сложенная из сколков того же бурого гранита живописная хижина без одной стены, роль коей играла самое скала. Взобравшись чуть выше хижины по склону, можно было ступить на черепичную крышу и подойти к трубе.

— А что, удобно дымоход чистить, — прозаически заметила Параша.

Взбежавши по узкой тропинке (хоть после зыбкой воды ноги и ступали не вполне уверенно), путники приблизились к скромному приюту.

В очаге дотлевали угли, изобличая недавнее присутствие человека. У стены, той, что подарила Натура, освободив немало дней человеку от борьбы с гранитом, были свалены вязанки вереска, покрытые козьими шкурами. Ну да, откуда здесь деревянная мебель, на самом-то острове ничего не растет.

Пол был выложен плитами, что могло б показаться излишней роскошью, когда б одна из плит, со свету это не враз удалось разглядеть, ни была сдвинута в сторону, открывая начало лестницы, ведущей в черный лаз.

— Скалы делают нас беспечными о своей безопасности, — усмехнулся Ан Анку, следуя вниз вослед за проворным мальчиком.

Ни тот, ни другой не подумали запастись факелами, да Нелли уже и видела далекие отсветы огня там, откуда доносился гул голосов.

Двигаясь в черном проходе, куда лестница опустилась, то ли на свет, то ли на голоса, Ан Анку, Ле Ноах, Параша, Катя и Нелли, шедшая последней, все отчетливей улавливали, что голоса сплетаются в песню.

— Пьем здоровье Его Величества!
Сдвинем бокалы, фа-ла-ла-ла!
Старые вина в изрядном количестве,
Сдвинем бокалы, фа-ла-ла-ла!

Песня теперь гремела, подхваченная камнем. Огромный скальный зал, освещенный неровными сполохами факелов, казался залом рукотворного замка. Стесненность в дереве восполняли натянутые кое-где яркие ткани и ковры, превращавшие также лежбища из ветвей в диваны и оттоманки. Строем стояли десятки ружей — дорогих, с резным ложем и перламутровыми накладками, и самых простых, старого образца.

— А тот, кто за это не пьет,
Пусть крюк в потолок вобьет!
Желаем ему удавиться,
И в ад прямиком провалиться!

Огромная ледяная колонна, с бочку в обхват и в два человеческих роста, служила службу самую хозяйственную: внизу была она обставлена кадками с рыбою, маслом, битой птицей. Пламя играло в ее хрустальных боках.

Каменная глыба служила столом, за которым и расположились на вереске люди. Крестьяне? Дворяне? По одежде было не разобрать.

Белокурый красавец, сущий Аполлон щасливой наружностью, поднимал роговый кубок: козья куртка его была накинута поверх тончайших кружав батистовой сорочки.

Бородатый мужик, мирно спавший в стороне, невзирая на весь шум, укрывался во сне парчовым камзолом.

При свете поставленной на бочонок восковой свечи в грубом подсвечнике какой-то вовсе немолодой человек столь же безмятежно делал грифелем записи в небольшую книжку.

— Пусть будут крепки полки,
С позором бегут враги!

— завел белокурый Аполлон, превосходно заметивший вошедших. 

— А мы, офицеры, Его кавалеры
Покажем друг другу отваги примеры!

— Пьем здоровье Его Величества!
Сдвинем бокалы! Фа-ла-ла-ла!

— подватили десятки голосов.

Старые вина в изрядном количестве
Сдвинем бокалы! Фа-ла-ла-ла!

— Но вон из застолья тот,
В чьей подлость душе живет!

— продолжил красавец.

Пусть, честное слово! Катится он
К круглоголовым
В Иерихон!

Голоса и своды вновь подхватили припев.

— Тысячу извинений, сударыня, — обратился к Елене красавец, отвешивая галантнейший поклон. Годами казался он едва ль не моложе ее самое. — Мы нынче празднуем и пьяны! Не хотелось портить песни! К Вашим услугам и у Ваших ног — Анри де Ларошжаклен.

— Я — Элен де Роскоф, — Елена протянула французу руку, к которой тот, тряхнув волнами льняных кудрей, склонил тут же голову. — Я должна видеть Белого Лиса.

— Ба! Да у нас нынче два праздника вместо одного! — Юноша, отрекомендовавшийся как Ларошжаклен, вправду был слегка навеселе. — Богиня из снежной страны! Мало, что мы сегодни так славно отколошматили синих… Господин де Роскоф! Вы слышите, господин де Роскоф! Ваша невестка прибыла из России!

ГЛАВА XVII

— Помилуй Господь, могу ли я поверить такому щастью?! — Стук запрыгавшего по камням грифеля показался слишком громок. Записная книжка также упала с колен стремительно вскочившего на ноги пожилого человека. Но ни шагу не сделал он к Елене: казалось, ноги его вросли в землю.

Застыла и она, странно ослабев в коленях. Недвижнее статуй, они смотрели друг на друга.

Нельзя не узнать было это высокое чело, обрамленное не русыми, как у Филиппа, но белоснежными волосами, эту незнакомую жесткую складку знакомых губ. Никогда не было у Филиппа такого пронзительного взгляда — словно на тебя не глянули, но окатили едкою, обжигающей до костей кислотой, но серые глаза, они были те же самые. Тот же твердый подбородок, те же прямые плечи. Положительно, она узнала бы его в самой многолюдной толпе!

— Батюшка!

Ноги ожили: Нелли метнулась к свекру, рухнула на колени, прижав обеими руками к лицу окрашенную крестьянским загаром руку старика, ткнулась лбом в крестьянский его наряд.

— Не верьте щастью, отец, я — вестница горя! Филипп…

— Элен, дорогое дитя мое, — де Роскоф помог ей подняться. — Не терзай себя жестокими словами, мне все ведомо. После я расскажу тебе о том. Не плачь, дитя, дай наглядеться на тебя.

Только сей час Нелли огляделась вновь кругом, пораженная тишиною. Шумное только что сборище застыло и онемело, почтительно наблюдая за родственною встречей. Но почти тут же сделалось шумно вновь, и с этого мгновения все, что творилось вокруг, почти сразу истаяло в ее памяти. Запомнилось лишь теплое ощущение привета, окутавшего подруг со всех сторон. Казалось, они воротились домой — в Кленово Злато или в Сабурово. Десятки рук заботливо обустраивали их, десятки голосов звучали в ушах…

Нелли обнаружила вдруг, что сидит на теплой козьей шкуре, а ее зазябшие на море руки греет серебряный стакан, наполненный темным вином. Катя, устроившаяся супротив, весело грызла жемчужными зубами крылышко мелкой птички. Параши видно не было, хотя ее голос, повторявший, со смехом, какое-то бретонское слово, слышался где-то рядом. Кто вложил ей в руки сей стакан? Нелли не было суждено вспомнить никогда.

— Мы было оплакали Вас, отец, — тихо вымолвила она. — Соседи в Париже рассказали, как пришли за Вами, попадались даже те, кто будто бы видал, как Вас убили санкюлоты.

— Увы, — с глубоким вздохом ответил господин де Роскоф, — те, кто заявлял себя свидетелями смерти моей, не лгали.

Он замолк, но и Елена ничего не сказала, полагая, что разъяснение странных тех слов последует.

— Нечто наподобие нервической горячки свалило меня с ног в дни сентябрьского террора, — в самом деле заговорил наконец господин де Роскоф. — Более неподходящего случая для хвори трудно вообразить! Слуги разбежались, оставался лишь мой верный лакей Жан-Батист, служивший мне больше пяти десятков лет. Как умел управлялся он на кухне, хотя таскать воду было ему уж тяжко: старый мой слуга начал сдавать раньше меня. Воды меж тем, я чаю, для ухода за горячечным больным требовалось много. Сам я, впрочем, не осознавал ни жажды, ни того, как исходил тяжелым потом, ни благотворно освежающего прикосновения к телу чистого белья. Я существовал вне бренной оболочки, заточенный в темницу собственного черепа. Страшным было сие существование, дочь моя! Некуда деться мне было от кровавых исчадий адовых, от жалких криков безвинных жертв. Но однажды муки жажды дали о себе знать. Во рту моем пересохло так, что язык, будто мускатная терка, терзал небо и десны. Мучения жажды, сколь ни удивительно, пробудили мой разум. Зрение просветлело. В изголовьи постели моей, на столике, стоял престранный натюрморт: самые маленькие графины из различных сервизов теснились в количестве не одной дюжины — серебряные, стеклянные, хрустальные, фарфоровые. Пересохшее горло не позволило речи излиться по обыкновенному своему руслу. Ждать, когда же придет Жан-Батист, я более не мог. Еле поднял я дрожащую руку, но не единожды падала она прежде, чем я дотянулся до крайнего, самого маленького серебряного графинчика. Сосуд упал в простыни, рука оказалась слишком неловкой. Однако ж пробка, плотная, но не тугая, удержала живительную влагу. Кое-как я поднес его ко рту и напился. Кризис болезни, верно, миновал, когда я томился жаждою. Весьма вскоре я вновь захотел пить. На сей раз рука дотянулась до еще меньшего графинчика, в коем оказалось вино, необыкновенно меня подкрепившее. К полудню того же дня, вить очнулся я ранним утром, я смог уже сесть на своем ложе. Не сразу недоумение начало точить мне душу: больной человек смутно осознает происходящее. Но вот начало темнеть. Никто не шел затеплить огни. Закатные лучи скользили сквозь стекла, понемногу угасая, и это явилось мне первым знаком к тому, чтобы разум пробудился. Обустраивая свой дом, я прежде всего позаботился о том, чтобы окна спальни моей глядели на восток. Смолоду ничто не радовало моей души больше рассвета, с коим я норовил просыпаться наперегонки. В моей спальне не могло быть видно заката! Я осмысленным взором огляделся вокруг. Воистину, я лежал не в своей постели, хотя и в своем дому — сосуды, из коих я утолял жажду, все были знакомы. Ложе было непривычно узко, и, как я только лишь начал ощущать, жестковато. Не враз узнал я небольшую комнату с оклеенными бумажками стенами, в коей мне редко доводилось бывать. С усилием я поднялся. Мне сделалось холодно, но я не находил халата. Какая-то одежда была сложена у кровати, но она не была моей. То оказалась суконная ношеная одежда простолюдина! Я облекся в сие странное платье, ощущая себя обитателем странного сна. Дверь вывела меня в знакомый коридор, ведущий в переднюю. Оборотная сторона двери показалась мне знакома больше внутренней. Что за странность! Я, оказывается, занедужил в своей спальне, но очнулся в каморке Жан-Батиста, в его постеле! Тревога придала мне сил: я одолел лестницу, истоптанную, свидетельствующую о недавнем грубом вторжении многих людей. Спальня моя хранила следы обыска. Халат мой валялся на разобранной постеле, но я не увидал ни обыкновенного своего костюма, ни обуви. Горькое прозрение оледенило мою душу. Опустившись на колена пред Распятием, я молился и плакал, покуда в доме не стемнело.

— Но как же не приметили лица соседи? — шепнула Нелли, сама не понимая, зачем о том спрашивает.

— Старики, прожившие бок о бок долгую жизнь, делаются похожи друг на дружку, — горько усмехнулся господин де Роскоф. — Великое сердце! Дочь моя, коли ты рада нашей встрече, молись за доблестного Жан-Батиста до конца твоих дней!

— Если Господу угодно будет послать мне внуков, то и они будут его поминать! — Пылко воскликнула Елена. — Но что приключилось дальше, дорогой отец, как оказались Вы здесь?

— Еще несколько дней, будучи слишком слаб, чтобы покинуть свой небезопасный кров, я предавался размышлениям среди сотворенного санкюлотами разгрома, — продолжил господин де Роскоф. — Был ли смысл в жертве старого моего слуги, многожды спрашивал я себя сам. Одинокий книжный путник, всю жизнь собирал я по крохам знания о французской беде, но был бессилен ее предотвратить. Сын мой безопасен, как, по крайности, мнил я в те дни, род мой продлился. Так чего же ради один старик отдал остаток жизни своей за другого? Не враз выстроились мысли мои достойным строем. Бессмысленные упреки набросились на меня, словно туча кровожадного гнуса. Ты меньше иных дал погибающей отчизне, казнил я себя, меньше тех, кого беда застала врасплох. Они, по крайности, отдали ей сыновей своих! Но как раз сей упрек и остановил лавину прочих, ибо на него откликнулось не сердце, но разум. Ты спас сына, в добрый час, ответил я себе. Но разве тебе некем его заменить, некому дать ружье в руки? И верно, тысячи прочтенных рукописей не повредили моим глазам, руки до сих пор гнули подкову. Никогда не берег я себя нарочно, однако ж тело мое ответило добром за прожитые годы. С юности брезговал я разгулом, проживаючи в столице не оставил деревенской привычки спать по ночам, изыски же гастрономии являлись к столу в дому моем только ради гостей — мне же, засидевшемуся за работой, могло быть довольно на день стакана вина да куска козьего сыру. И вот я полон сил и бодр, даже невзирая на пережитую болезнь. Что же, стало быть пора отложить перо и взяться за пистолет! Старость не страшится смерти, она несокрушима в бою. Словно помолодел я на десять лет, поняв, как поступать дальше. К тому же вспомнилось мне еще об одном секрете, что предполагал я на сотни лет сохранить для потомков. Но потомки мои имеют все, чтоб быть благополучными, довольно с них, рассуждал я.

Елена не могла не заметить, как при сих словах лицо свекра странным образом омрачилось.

— Вскоре я уже довольно окреп, чтобы без сожаления покинуть дом, — чело господина де Роскофа прояснилось. — Впрочем, прощанье с моей вифлиофикой далось не без сердечной муки. Долго стоял я, глядя, как теснятся на полках шкапов бесконечные ряды книг. Пустое! Они уже не принадлежали мне, с часу на час можно было ожидать вторжения нового, беззаконного хозяина. Десятки, сотни, тысячи волюмов! Не в платок же мне увязать даже самые нужные из них? Что не осело в голове, тому прости. Доживши до глубокой старости, я обретал иную, деятельную жизнь, труды ученого остались в прошлом. Я уходил прочь налегке. Платье Жан-Батиста послужило мне спасительным путевым листом — никому не было дела до старика, верно лакея, лишившегося хозяев своих, немало таких брело по дорогам с жалким узелком на палке! Хлеб, что я взял с собою, вышел прежде, чем я достиг Нормандии, но добрые поселяне делились со мною каштанами и молоком. С грустью примечал я, что в сельских жителях избыта прежняя простодушная привычка расспрашивать путника — без тени прежнего любопытства они пускали меня согреться у огня, хозяйки безмолвно стелили солому в самом дальнем, неприметном углу. Благослови их Господь, они все понимали! В дому старого и проверенного моего финансового корреспондента, что в силу принадлежности к торговому сословию почти безопасно проживал в своем дому на Банковской улице маленького городка Флер, я передохнул несколько дней, оставил несколько почтовых поручений и запасся оружием. Вскоре я был уже в родной Бретани, и первый же встречный крестьянин сопроводил меня в ближайший стан белых. Вот и вся моя немудреная история, милая Элен.

— Чего уж тут, право, мудреного? Книгочей превратился в воителя, — улыбнулась Елена, не отирая невольных слез.

— Но в какого воителя, дорогая мадам де Роскоф, — с горячностью произнес де Ларошжаклен. — Селяне наши почитают Белого Лиса колдуном, что видит синих на три аршина под землею, не так ли, Ан Анку?

Молодой бретонец только с улыбкою кивнул в ответ.

— И, дети, еще б мне не угадывать презренные их повадки, — добродушно засмеялся господин де Роскоф. — Хотя, признаюсь по чести, дело в Шарроском лесу и льстит стариковскому самолюбию.

— Но… Ан Анку! — Елена стремительно обернулась к недавнему их провожатому, впилась в лицо его новым вовсе взглядом. — Так ты, выходит, был хорош с моим супругом, это о нем ты рассказывал, как ходили вы недорослями в море?

— Понятное дело, о молодом господине Филиппе, — смущенно отозвался Ан Анку. — Только как же могло мне впасть в голову, дама Роскоф, что не ведаешь ты, к кому идешь, идучи к собственному твоему свекру? Я-то мнил, ты враз разобралась, что он и есть мой сеньор.

— Я пробиралась к Белому Лису, вожатому шуанов, — слабо улыбнулась Нелли.

— Воистину, жизнь человеческая много куриознее, чем может впасть в голову любому сочинителю романов, — господин де Роскоф улыбнулся было, но тут же взор его вновь сделался пытлив. — Но скажи мне, дитя, какая надобность могла из такого далека вести тебя к шуану, в котором не знала ты родственника?

Нелли не враз ответила, слишком уж долог был предстоящий рассказ. Когда она все же собралась с духом заговорить, пещеру вдруг огласил повторенный сводами зловещий крик совы.

Ей подумалось, что уж совсем скоро, заслышав сову настоящую, она будет все одно искать поблизости человека.

Следом донесся шум, свидетельствующий, что в скальный зал не без трудностей пробираются люди.

Двое мужчин вошли неудобно, полубоком, не выпуская из внимания третьего, при чьем виде Нелли невольно вскрикнула: на голове его был нахлобучен черный мешок, спускавшийся на обтянутые синим мундиром плечи.

— Ишь, санкюлота поймали! — усмехнулась Катя. — Надо думать, допросить хотят. Только глаза-то чего закутали, не отпускать же его после живым?

Нелли сие тоже не было понятным, однако ж неважным, в сравненьи во всяком случае с жалким видом синего. Здесь тебе не Париж, беспомощных стариков на расправу тащить! То-то запоешь!

Четвертым оказался не опускавший от спины санкюлота пистолетного дула парнишка, постарше Ле Ноаха, лет тринадцати-четырнадцати. В крестьянском наряде, в неизменных широченных панталонах ниже колен с узкими гетрами и шелковым кушаком, в лохматой куртке и лихо заломленной шляпе с белою кокардой, он не глядел маленьким мужиком, слишком уж изящны были его движения.

Один из вошедших мужчин грубым жестом ослабил завязку на мешке, покрывавшем голову санкюлота.

— Я мог задохнуться! — Синий, тут же стянувший мешок несвязанными отчего-то руками, жадно втянул воздух. — Отчего вам мало простой повязки на глаза, как всегда делают?

— Повязку на глаза честным людям надевают, — спокойно отозвался Ларошжаклен. — У вашего брата чести нет.

Недоросль, не выпуская пистолета из правой руки, стянул левой шляпу, лихо тряхнув головой. Вот те на! Небрежный узел, кое-как запиханный под объемистую тулью, рассыпался от резкого жеста. Бретонцы мужчины носят волоса едва ль не длинней женских, но отнюдь не прячут их. И было отчего прятать — в обрамленьи роскошных этих рыжих кудрей юное лицо сделалось тем, чем и было на самом деле — лицом девушки. Прехорошенькое личико, хотя теперь, незатененное полями, стало видно, что оно густо усыпано веснушками. И это при неровном-то свете факелов!

— Эх! — сочувственно вздохнула Параша. — Такого никаким пахтаньем не свести.

— Не тратьте слов, Анри, сие пустое, — господин де Роскоф, не поднявшись с места и даже не глядя на синего, протянул в его сторону руку с раскрытою ладонью.

Революционер замешкался в нерешительности, затем, словно бы против своей воли, вытащил из-за пазухи сложенную бумагу. То ли вздохнул, то ли хмыкнул, словно бы пытаясь привлечь к себе внимание, затем, не дождавшись, приблизился и, невольно нагнувшись, вложил бумагу в раскрытую ладонь.

Господин де Роскоф принялся разворачивать полученное послание.

Рыженькая девушка, пройдя несколько шагов в затылок с синим, чувствительно ткнула того дулом меж лопаток, побуждая воротиться обратно.

— Да оставь негодяя, Туанетта, он здесь чихнуть без разрешения не посмеет, — с улыбкою произнес де Ларошжаклен. — Прошу прощения у дам. Дорогая мадам де Роскоф, позвольте представить Вам мадемуазель де Лескюр. Так сказать, северной Венере — франкскую Афину.

Вид юной особы столь живо напомнил Елене приключения собственного отрочества, что она не смогла удержать самой веселой улыбки.

Однако ж мадемуазель де Лескюр лишь холодно кивнула в ответ. Брошенный на Елену взгляд ее был несомненно недоброжелателен — сие особенно ощущалось под этими наполненными непринужденным дружелюбием и сердечностью сводами.

Впрочем, не странное отношение юной девушки прежде всего занимало сейчас Елену: господин Роскоф внимательно читал развернутый лист. Ради сей бумаги сюда привели синего, коего, надо полагать, не убьют. Что ж такого могло содержаться в оной?

Постепенно и внимание остальных полностью сосредоточилось на сухощавой фигуре читающего старика. Неровное пламя подчеркивало игру резких морщин в лице его: презрение чередовалось с гневом. Наконец он поднял голову.

Елена с облегчением увидала, что на устах господина де Роскофа играет насмешливая улыбка.

— Верно не раз бивали начальников твоих в трактирах за меченые карты, — теперь он обращался к синему. — Стоило ль затевать мошенничество? Вы знали, еще б вам не знать, что сын мой покинул отчизну одиннадцать годов тому. Удалось вам пронюхать, что он уж женат. Удалось и послать убийц по следу в далекую страну. Но нынешний обман не вышел. Глупцы! Чтоб вам узнать, сколько лет невестке моей? У меня не может быть внука осьми годов от роду. Никакого мальчика вы не похищали из России, сие гиль. Ах я, старый дурак! Элен, вить я не спросил самого важного у тебя — есть ли у меня хоть годовалый внук либо внучка? Дочь моя, что с тобою?!

— Роман!! — отчаянно закричала Нелли. — Батюшка, он у них! Пусть отдадут его, Вы ведь можете заставить негодяев его отдать!

В свой черед изменившийся в лице, господин де Роскоф махнул рукою, приказывая жестом увести санкюлота. Шуаны, без слов понявшие его, увлекли синего куда-то в темную глубину пещерных ходов.

— В чем я ошибся, дитя мое? — господин де Роскоф заботливо взял Елену за руку: персты его были по-стариковски хладны, но ладонь по-молодому сильна.

— Ошиблись санкюлоты, отец, — ответила Нелли тихо. — Ваш внук-младенец безопасен, но вместо него они похитили моего маленького брата.

— Так вот за какою бедой ты пустилась вдогонку… — господин де Роскоф протянул развернутое письмо де Ларошжаклену. — Я-то мнил, что негодяи лишь затеяли разыграть очередную фарсу, когда от них дошло, что предлагается важный для меня торг. Оставь тревогу за брата, он будет благополучен.

От слов этих, покойных и властных, облегчение непременно воцарилось бы в сердце Нелли, когда бы она не видала перед собою лица де Ларошжаклена, читающего вражеское послание. Юный красавец, или то лишь чудилось ей, о, если бы чудилось, казался теперь старее самого де Роскофа.

ГЛАВА XVIII

— Мы сделаем все, чтоб вырвать мальчика из их рук! — Ларошжаклен теперь словно бы не примечал Нелли, глаза его не отрывались от господина де Роскофа. Говорил он с жаром, похожий на молитвенный. — Я немедля займусь этим, коли мы знаем наверное, что маленький пленник существует, задача облегчается!

— Да чем же, молодой мой друг? — господин де Роскоф, напротив, очень спокойный, печально усмехнулся. — Мы не можем атаковать, сие не в наших силах. Да и наверное ли мальчик в шато де Латт? Эти змеи горазды петлять.

— Но мы не можем допустить, — с пылом продолжил де Ларошжаклен, но господин де Роскоф остановил его нетерпеливым движеньем руки.

— Взгляните на сию молодую женщину, — заговорил он, кивнув на Елену. — Скольким превратностям войны она подвергла себя? Как иначе мы можем вернуть ей маленького брата? Найдет ли ответ хоть кто из всех здесь?

Ларошжаклен застонал, словно от головной боли. С тревогою в душе Нелли оглядывала озадаченные и горестные лица шуанов. Какая новая беда стояла на пороге? Что происходило? Это, казалось, было внятно всем, кроме трех подруг.

— Призовите синего, — распорядился де Роскоф.

Вскоре вслед за этим вновь привели санкюлота. Последний, между тем, казалось, уже собрался с духом и выступал уверенно. Наружность его, как только теперь приметила Елена, отнюдь не была отвратительной либо даже заурядной. Это был молодой человек, не старше двадцати годов, с небрежно подстриженными каштановыми волосами, что могли бы быть красивы, кабы им было позволено расти.

— Ответ приготовлен? — спросил он. Глаза его искали взгляда господина де Роскофа, изобличая, что оказанный прием терзает его самолюбие.

Господин де Роскоф молча протянул небольшую бумажку, на коей перед тем нацарапал наспех едва ли боле нескольких слов.

— Я им не верю, — упрямо проговорил де Ларошжаклен. — Не верю ни в чем, даже в этом! Можно ль договориться наверное с этими пиявками в человеческом обличьи?!

— Не верю и я убийцам женщин и детей, — хмуро отозвался Ан Анку.

— Так вам отвратительны наши жестокости! — от обиды молодой санкюлот забыл об осторожности. — Но разве не худшими нелюдями, не худшими злодеями были вы сами? Кто поддержал доблестного депутата Лапуля, когда он требовал отменить варварское право сеньора, возвращаясь с охоты, убить не больше двух крепостных, дабы омыть их кровью усталые ноги! Только двоих, не больше, какое великодушие! И в конце просвещенного осьмнадцатого столетия, во всем высоком собрании ни один не захотел отказаться от чудовищного закона! Вдруг да ноги озябнут!

— Меня там не было, — господин де Роскоф впервые взглянул на молодого санкюлота, и, казалось, отвлекся от своих невеселых дум. — Однако ж, окажись я в том собрании, я бы тоже не выступил за отмену сего закона.

Удивилась даже Елена, меж тем, как синий попросту онемел.

— Едва ли стоит отменять то, чего и не было никогда, — улыбнулся де Роскоф.

— Так по Вашему сие неправда, по Вашему дворянин никогда не грел ног своих крестьянскою кровью? — с недоверием спросил молодой человек.

Пора б уже догадаться, что неправда, усмехнулась про себя Елена.

— Правда, и правда горестная, — спокойно ответил господин де Роскоф. — Было то во времена короля Генриха Четвертого. Некий кавалер де Лионн был застигнут за тем, что вспорол чрево крестьянской девицы, дабы засунуть ноги внутрь. Подозревали, что то было не единственное его злодеяние такого рода. Я же склонен полагать, что оный де Лионн страдал особым видом безумия, побуждающего человека все время повторять одно и то же злодеяние.

— Для жестокостей дворянина всегда находилось оправдание!

— Король Генрих его не нашел.

— Заточил в Бастилию, мы знаем, как это делается! Удобные комнаты с гостиной для посетителей, свой стол, а там, глядишь, помилование через три-четыре месяца, стоит делу подзабыться, — усмехнулся синий.

— Кавалер де Лионн был казнен в Париже при большом стечении народу. Не обезглавлен, как подобало ему по праву благородного происхождения, но четвертован с позором.

— Того не может быть!

— Да сделайте себе труд заглянуть в городские бумаги! — с горечью произнес де Роскоф. — А уж коли лень копаться в пыли самому, так за малую толику нужную справку сделает архивариус. С этого-то события, о коем, верно, рассказывала ему в младенчестве нянька, в горячей голове того Лапуля и возник закон о двух крепостных. Нещасная Клио! Сколь мало нитей Истины вплетено в твои одеяния! Люди ткут их из бабьих сказок, пустых сплетен, честолюбивых и корыстных домыслов.

— Свои сказки есть и у вас, у белых, — не сдавался синий. — Послушаешь бывших, так как все было славно прежде! Сеньоры были отцы крестьянам, священники слушали только своего Бога! Кабы вправду все рыцарские обеты блюлись на свете, так и впрямь революции не надобно!

— Юдоль мирская полна несправедливости, — с печальным спокойствием произнес де Роскоф. — Все, что способен и должен сделать в ней порядочный человек — блюсти себя самого да, коли сталкивается с дурным делом, приложить все возможные старания, чтоб ему воспрепятствовать. Но только безумец может тщится дать грешному человеку безгрешное устроение жизни. Жизненное зло от сего умножится стократ. И оно уже умножилось.

— Сие временное положенье! — горячо возразил молодой санкюлот. — Порядок наш еще шаток, укреплять его доводится жестокими способами. Как отступит угроза внешняя, да иссякнут враги внутренние, вроде вас, шуанов, так и жестокости не станет, а укрепленные ею установления останутся на щастье людей! Я не верю, что мир к лучшему не изменишь! Мы уже половину дела сделали, уже изменили, вот только надобно дождаться, чтоб все сделалось гуманнее.

— Тут-то и выяснится, что нищета, болезни, обида слабого сильным нисколь не убыли. Но я не о том, — господин де Роскоф теперь внимательно вгляделся в лицо молодого человека, столь внимательно, что тот зябко передернул плечами, словно холод подземных сводов сгустился. — Пора уж тебе ворочаться дабы длить черное дело, за коим ты послан, юноша, но я тебя задержу малость. Твое лицо еще не изрыто пороком, и я почти уверен, что ступить на пагубную стезю тебя толкнули намеренья самые благие. Но благими намереньями, говорят в народе, и вымощена дорога туда, куда ты уже следуешь. Едва ль я сумею принести тебе пользу, но Божий промысел неисповедим.

— Неужто Вы хотите меня агитировать за короля? — молодой человек усмехнулся, хотя усмешка его получилась кривою. — Сие была бы изрядная наивность.

— Я всего лишь хочу честных ответов на несколько вопросов вовсе не секретных.

— Коли так, я отвечу.

— Верно ль то, что Верньо посажен уже в тюрьму и ждет гильотины?

Кто таков Верньо Елена знать не знала, однако ж этот вопрос отчего-то смутил синего.

— Это правда, но он ведь теперь с Роланами и Бриссо, — потупив голову, однако ж твердо сказал он.

— С Роланами? Не с теми ли Роланами, коим рукоплескал плебс Парижа? С Бриссо? Не с тем ли, что затеял первый смутьянский листок? А сам Верньо? Не он ли первый призвал год назад к свержению законной власти? Разве есть что либо общее меж сими Роланами, Бриссо, Верньо и нами, шуанами?

— Разумеется нету! — гневно взвился молодой санкюлот.

— Не было, ты хочешь сказать, юноша, — де Роскоф улыбнулся. — Теперь уж есть. Это общее — гильотина. Ты молвил давеча, что уж был бы мир и порядок на ваш лад, когда б ни шуаны. Разуверься. Запомни лучше, что я скажу тебе на прощанье. В возрасте двадцати четырех годов довелось мне, единственный раз в жизни моей, путешествовать морем дальше Ла Манша. Опытные мореходы много рассказывают о штормах и ветрах, однако ж моему пути Натура благоволила. Небо было чисто, ветры столь послушно надували паруса, будто капитан положил им за то плату, как шутили офицеры. Сущим парадизом было бы то плаванье для пассажиров, когда б ни одна досада — крысы. Гадкие твари пробовали вперед нас нашу еду, прыгали по ночам на койки, портили вещи, пугали дам и детей. Словом, от них не было спасу. «Пора, сударь, очистить судно от нечисти», — молвил мне как-то утром добрый матрос Альбер. Благое намеренье, только возможное ли? Я слышал уже, что кошки от корабельных свирепых крыс не спасенье. Скорей нещасный зверок погибнет сам. Я выразил Альберу свои сомнения. «А вот извольте поглядеть, какую мы находим на крыс управу!» — отвечал тот. Со скуки я внял его совету. Матрос велел мальчишке-юнге наловить крыс, тот и впрямь поймал дни за три много — не мене двух дюжин. Однако что толку — ведь их остались в трюмах сотни! Вдвоем они приволокли старый котел, что уже не годен был на камбузе, установили его на палубе и вытряхнули внутрь всех тварей из клеток. Сверху они прикрыли котел, но оставивши при том доступ воздуху. Я положительно терялся в догадках, меж тем, как Альбер и мальчишка, казалось, вовсе о крысах позабыли. Я же то и дело прогуливался к котлу, о стенки коего скреблись изнутри десятки когтистых лапок. Изнутри доносились шум и отчаянный писк. Я не знал, сколько могут прожить крысы без воды и пищи, однако, это было явственно дольше, чем я полагал. Я начал сожалеть о мерзких, но все же злощастных тварях — добрей было б перебить их сразу, думалось мне. Дни шли, но писк не умолкал. Наконец сделалось тихо, разве что одна или две крысы еще скреблись внутри, но уже не пищали. «Вот и сварилось без огня наше кушанье!» — засмеялся юнга, приложивши ухо к стенке котла. Они сняли крышку и опрокинули котел прямо на палубу — я заране сморщил нос. Напрасно! На досках заметалась всего одна, вполне живая, особо крупная крыса. Вид мерзостной гадины был злобен, бурая шерсть топорщилась, слипшись местами в черные сосульки, голый хвост напоминал вылезшего после дождя исполинского червя. Но где ж… Я заглянул в лежащий на боку котел: он был пуст, совершенно пуст! Холодная испарина выступила на моем челе от отвратительной догадки. «Да, сударь, сие — крыса-людоед, верней сказать, крыса-крысоед, ибо она питается собратьями своими, — с хохотом пояснил юнга. — Мы на море называем таковых — крыса-тигр. Единожды отведавши мяса своих собратьев, они не охочи ни до какой другой еды!» Меж тем отвратительная крыса, пометавшись немного по доскам палубы, стрекнула в трюм. «Она не успокоится, покуда не съест их всех, — добавил матрос. — И, верите ли, под конец станет размером с кабанчика. Когда корабль очистится, мы ее легко прибьем — неподвижную с жиру и неспособную пролезать в щели».

— К чему сия отвратительная аллегория? — Казалось, покуда длился обстоятельный рассказ де Роскофа, молодой человек обрел спокойствие. Теперь он говорил без гнева, а перед тем внимал противнику своему старательно, быть может и противу своей воли.

— Полно, Вы не глупы и получали образование, я вижу, — перейдя с «ты» на обязательное обращение, господин де Роскоф отбросил и мягкую доверительность. — Природа Зла, коему Вы служите, паразитарна. Только потому в революционном котле еще так много крыс, что собратья Ваши сыты кровью дворян, крестьян, священников и шуанов. Чем меньше нас останется, тем скорей вы оборотитесь друг на дружку. Полагаю, что сперва кто-нибудь съест Дантона — скорей всего то будет Робеспьер.

— Робеспьер и Дантон — надежные союзники против бриссотинцев, — республиканец даже усмехнулся словам старого шуана.

— В марте оба мерзавца принимали «декрет» об их Чрезвычайном трибунале, об этой шайке убийц, — невольно вмешался в поддержку врагу де Ларошжаклен. — В апреле Робеспьер выгораживал Дантона, когда того поймали за руку на казнокрадстве.

— Робеспьер пожрет Дантона, — твердо возразил господин де Роскоф. — Когда б то было пристойно, я побился бы об заклад.

— Так Робеспьер и будет крысою-тигром? — спросил Ан-Анку. Казалось, куриозный спор с синим затянул всех.

— Быть может… Быть может и Робеспьер. Но скорей всего не он. Скорей всего крыса-тигр ныне — бойкой, но мелкой крысенок, вовсе еще безвестный. Едва ль мы ныне даже знаем его имя, — вздохнул де Роскоф.

— Но что станется, когда сей тигрокрыс пожрет всех собратьев, батюшка? — Нелли казалось, что свекор рассказывает страшную, но завораживающую вместе с тем сказку. Словно все понарошку рядом с этим человеком, а она опять — маленькая Нелли, которую всесильные взрослые оберегут от любого зла. Забытое, давнее, теплое чувство!

— Не забудь, крыса-тигр не может кормиться ничем, кроме плоти себе подобных! Пожравши всех у себя, он пойдет на иных. Будет война.

— Но война и ныне идет, — сказал кто-то из шуанов.

— Та будет всемирной войной, и докатится хоть до подножий Египетских пирамид. Сие, конечно, шутка, друзья мои, но война захватит многие страны и принесет неисчислимые беды народам. Одним вить отлична корабельная крыса-тигр от тигра-человека: последний наделен разумом! Подумайте, разум человеческий в теле людоеда! Его снедает не только жажда крови, но и жажда власти. Едва ль будет странным, если он захочет почестей больших, что довлели прежде венценосцам, возжаждет трона, того самого трона, ради ниспровержения коего все и затевалось!

— Революционер не станет вожделеть о троне, я слушал безумца! — Молодой синий резко взмахнул рукою, так, словно бы в ней была сабля.

— Когда падет голова Дантона, попытайся вспомнить сии слова, юноша. Когда на трон потомков Святого Людовика вскочит крыс-людоед, вспоминать уж будет поздно. — Господин де Роскоф повернулся спиною к синему.

Двое крестьян тут же нахлобучили на голову молодому человеку мешок.

— Ну мочи нету, чтоб синего видеть, да не убить, — заявила мадемуазель де Лескюр вослед республиканцу и сопровождавшим.

— Опять ты с глупостями, Туанетта, — отмахнулся де Ларошжаклен, впрочем, ласково улыбнувшись девушке. — Можете себе вообразить, сударыни, сия особа приучила своего жеребца, Геркулеса, валить синих с ног и добивать копытами.

— Ну, и чем оно плохо? — Девушка надула губы.

— Было б хорошо, когда б твой Геркулес делал сие без своей всадницы, — возразил де Ларошжаклен, очевидно для давний спор. — Воображаешь, тебя пуля не берет?

— Я по сту раз говорила, все у меня обдумано! В мужском наряде я не охочусь! Синий видит девицу, коли я сама не поднимаю пистолет, так с чего он станет стрелять? Легкая пожива сама идет в руки! А как подойдет, чтоб стащить меня с седла, так уж Геркулес не медлит!

— Расскажешь, как добилась своего фокуса? — спросила Катя. — В обмен и я кое-чего поведаю. Есть у меня свой табун далёко отсюда.

Юная особа кивнула. Казалось, неприязнь ее относилась только до одной Нелли. С Катей, напротив, с пары слов связало их приметное взаимное понимание.

Бивак, меж тем, изрядно опустел. Некоторые из шуанов поднялись наверх, другие занялись кто чем по отдаленным закоулкам пещеры. Подруги, господин де Роскоф, Ан Анку и Ларошжаклен только и остались у ледяной колонны.

— Прошу Вас, будьте снисходительны к нашей мадемуазель де Лескюр, дорогая мадам де Роскоф, — печально сказал де Ларошжаклен. — Не судите о ней строго, хоть Вы, я чаю, привыкли к иному поведению девиц.

— Много близких у ней убито? — тихо спросила Елена.

— Почти вся семья, боле десяти человек, живыми остались только два старших брата. Бабушка, мать, отец, незамужняя тетка, четыре маленьких сестры, трое братишек, из коих младшему был год. Ну, да довольно о том. Я приношу мои извинения: надобно было раньше озаботиться тем, что особы прекрасного полу, проделавшие столь длинный путь, нуждаются в отдыхе. В своей усадьбе я предложил бы гостьям совсем иные удобства, да усадьба моя, хоть и близко отсюда, но лежит в обгорелых руинах. Однако ж в сих пещерах не столь неприглядно, как покажется на первый взгляд. Вам будет удобно в пещере, называемой нами обыкновенно Монашескими палатами. Там частенько ночуют братья либо сестры.

Нелли вправду ощутила вдруг усталость. Однако ж у нее мелькнула мысль, что обязательность Ларошжаклена вызвана отчасти тем, что он хочет переговорить с ее свекром сугубо.

Монашеские палаты оказались двумя низенькими пещерками, прилипшими друг к другу, словно две разделенных аркою части комнаты. В каждую вел при том свой ход из общей залы. Там впрямь нашлось все необходимое для отдыха и туалета. Кроватями служили даже не вязанки прутьев, а набитые водорослями тюфяки. Немало смешным показалось, что среди тюфяков из грубой саржи либо мешковины один был из гобеленовой ткани, с узором из гроздов винограда и роз. Впрочем, умываться предлагалось из кувшина замечательного севрского фарфора над деревянною лоханкой. Причудливый обиход войны!

Катя, как сорока падкая до яркого, тут же устроилась на гобеленовом тюфяке.

Утомленные путешествием, обеи подруги Елены уж через несколько минут уснули. К ней же сон пришел не вдруг. Долго лежала она в полумраке, разбавленном лишь слабым мерцанием самодельной лампадки под деревянным Распятьем, за которое заткнута была сухая веточка можжевельника. Сколь переполненной тревогами и радостями казалась ее душа! Свекор жив, Роман теперь куда ближе, чем казался все странствие, но все же так тревожно далек! Волнения Нелли утихали постепенно, словно буря на воде. На душе сделалось тихо. Веки смежились, но прежде, чем молодая женщина погрузилась в сон, на грани сна и яви, ей вновь привиделся человек, преследуемый синими собаками.

ГЛАВА XIX

Хоть уснула Нелли и позже подруг, но проснулась раньше. Немного жутким было сие пробуждение: темнота вокруг была не простой темнотою, но какой-то особенною. В дому самой глухою осенней ночью тысяча звуков обступает снаружи человеческое жилье. Ветер стучит оконными рамами и воет в трубах, а коли нету ветра, так слышней звуки скотного двора, журчит где-то вода, подают голоса ночные птицы, пробирается за своими делами малое зверье… Здесь же мрак был тяжек, словно каменный. Да он и был каменный! Многопудовый камень отделял их от всего живого. Брр, ровно в Аиде в каком!

Масло в лампадке, верно выгорело: безмолвный мрак этот был кроме того столь густ, что Елена не могла отвязаться от глупого докучного страха, будто вовсе ослепла. Разум, понятно, увещевал, что даже тоненькому лунному лучику неоткуда взяться в пещере, но сердце все же сжималось, а глаза тщетно вглядывались во тьму. И все ж откуда-то она знала, что утро пришло.

Можно было б нащупать в одежде мешочек с огнивом, да жаль было будить безмятежно спавших Парашу и Катю. Нелли предпочла на ощупь пробраться к выходу из пещерки.

Глаза так пригляделись, что в конце каменного коридора обозначился проем в пещерную залу: силуэт неправильной арки из прозрачного мрака, вырезанный во мраке непрозрачном. Никогда б не помыслила, будто кто-то кроме кошки может такое разглядеть!

Бивак шуанов был объят сном. Догорающий факел, воткнутый в расселину, чадя, озарял спящих. Однако ж людей, раскинувшихся на шкурах и хворосте, казалось теперь куда меньше, чем было накануне пирующих. Неслышно ступая меж пленников Морфея, Елена нашла давешнюю лестницу наверх. Что поделаешь, скушно одной бдеть среди спящих, да и хотелось хоть малую толику порадоваться солнечному свету. Пусть даже и когда все потонуло в густом тумане. Вот и вчерашняя хижина, люк снова не задвинут, а очаг простыл. Нелли переступила порог и ахнула.

Скальные острова, прижавшиеся друг к дружке тесно, не враз можно было и догадаться, что для человека они недоступно разделены водою и кручами, терялись в бескрайней океанской дали, черно-смарагдовой, вовсе не такой, как светло-синяя легкая вода под горою Святого Михаила. Птицы густо усеяли их верхушки своими гнездами, приветствуя нестройным хором розовые блики зари.

— Розовоперстая Эос восстала из мрака… — невольно проговорила Нелли.

— Уж не Омера ли ты декламируешь, дочь моя, судя по размеру стиха? Дурная привычка — читать поэзию в переводах! Вовсе дурная. — Господин де Роскоф, с пустым ягташем и легким ружьем на плече, казался бодр.

— Так я не знаю древнего греческого, батюшка, — Нелли украдкой скользнула глазами по своему платью. Господи, помилуй! Хороша же должна быть в глазах свекра новообретенная невестка! Башмаки вконец разбиты, походят на обрубки какой-то коряги. Платье, столько раз служившее ей ночной сорочкою, сто лет не мытые и не пудренные волоса, покрытые убогим чепцом, и, о ужас, впервые в жизни загоревшие руки! Перчатки, изорвавшиеся до дыр, она дни три назад как выбросила. Но все одно с ней никогда не приключалось такой напасти, как загар, все соседки завидовали! Так у ней, верно, и лицо загорело?!

— Похоже жили вы с супругом твоим два сапога пара, — улыбнулся господин де Роскоф. — Пройдемся немного, дитя мое, утро на редкость ясное.

— Но Филипп вить хорошо знает… знал древний греческой язык, — возразила Нелли справедливости ради, опершись на крепкую руку старика. — Это признавал даже лекарь Никодим Дормидонтович, лучший ученый в нашей глуши. Последние два года он и вовсе не вылезал из лексиконов.

— Ушам своим не верю, — господин де Роскоф вновь взглянул на молодую женщину своими пронзительными глазами. — Впрочем, еще в те времена, когда письма доходили, промелькивало в них нечто необычное. Но не в силах был я вникнуть, пытается ли он доставить удовольствие мне, перебирая сохранившиеся знанья, либо тут иное. Потому теперь расскажи мне без суеты, дорогая дочь, что могло вызвать столь глубокую перемену в моем сыне?

Белые и черные птицы кружили над волнами. Восток угасал. Елена помолчала немного, наслаждаясь соленым ветерком, а затем, собравшись, приступила к рассказу. Непросто было распутать давние события в нить связного повествования. Все ж сумела она рассказать о демоне Хомутабале, погубившем Ореста через карточную игру, о покинувшем ее медиумическом даре, об отце Модесте, тайне Царевича Георгия и потаенной Белой Крепости в горах Алтая.

— Боже милостивый, как хотел бы я оказаться там, либо хоть повстречаться да перемолвиться с этими людьми! — с молодым жаром воскликнул господин де Роскоф. — Но не надобно быть Кассандрою в мужеском обличьи, чтобы сказать, все сие — пустые мечтания! Чего не суждено, того не суждено. А все же жаль. Ох, как жаль, дитя, что никогда я тех белых воинов не увижу. Верно тот благородный аббат, благослови его Господь, научил мыслить моего повесу! В сем он оказался удачливее меня. Впрочем, не диво: в ком мы не властны, так это в собственных детях наших. Тебе покуда не понять, до какой степени мы в оных не властны, но погоди, дай вырасти моему внуку.

— Но разве не родитель лепит доверчивую душу дитяти сообразно представлениям своим о том, что хорошо, а что худо, принсипам, вкусам и знаниям? — возразила Елена.

— В чем-то да, но лишь худой родитель лепит слепок с себя. Подобье либо будет разбито, либо человек вырастет безволен. Но я не о том. Сталкиваясь с чужими детьми, мы видим, на какие тайные пружины надобно нажать, чтобы повернуть движенье души во благо. Со своим ребенком все иначе. Пружины видны, но нажать на них не подымается рука. Любовь делает нас беззащитными, а, самое досадное, бесполезными для наших детей. Как хотел бы я вырастить из Филиппа помощника своего, соратника в книжных трудах! Но он не хотел быть таковым. Натура его была иная. Впрочем, я болтаю в пустую. Ты поймешь это, лишь когда подрастет Платон де Роскоф.

Елена невольно вспомнила, как встала меж нею и родителями тайна ларца. Да, она росла сообразно велениям собственной натуры. Различье не мешает родственной любви.

— Во всяком случае теперь прояснилась мне одна темная фраза из давней эпистолы, — продолжил господин де Роскоф. — «Суждено мне было здесь узнать, дорогой отец, что Добро, по щастью, тоже умеет объединяться», так он писал мне. Неразумно было б доверить бумаге большее, вить он намекал о каменщиках. Гляди, Элен, сей час к нам будет желанный гость.

Вглядевшись туда, куда указывала рука господина де Роскофа, Елена увидела челночок с маленьким парусом, ловко пробирающийся меж камнями. Она уж поняла: глупо и спрашивать, не может ли то быть чужой. А вот черный парус над утлым суденышком оказался необычен. На черном его полотнище алело сердце, увенчанное чем-то наподобие короны. Приглядеться получше не удалось, человек, стоявший в челне, приспустил парус. Орудуя длинным веслом, он скрылся из виду, подошед слишком близко к берегу почти под ними.

— Мы уж тревожились было долгим его отсутствием, — сказал господин де Роскоф. — Надеюсь, дитя мое, что у нас с тобою будет еще время, хоть недолгое, продолжить разговоры. Надеюсь также, что ты восстановила силы телесные, ибо нам предстоит двухдневный путь.

— Куда же, батюшка?

— Домой.

Сказано сие было так просто, что Нелли поняла — пробираться им в Роскоф.

— Хотел бы я выступить ныне после обеда. Ты, верно, захочешь, чтоб твои подруги сопровождали тебя — следовательно, ты поручаешься за их умение хранить тайны. Впрочем, судя по рассказам твоим, умение то проверено много раз.

Елена согласно кивнула, приметив между тем, что быстрая мысль свекра уже перенеслась на другой предмет. Взгляд его не отрывался от неприметной тропинки, не той, по которой шли они только что, но бегущей снизу, крутой и изогнутой, как только что выскочивший из щипцов локон.

Вскоре снизу послышались шаги. Поступь была тяжела, Нелли догадалась, что идет немолодой крестьянин прежде, чем путник снова появился в их видимости: уже близко, так, что можно было разглядеть черты его округлого грубого лица, покрытого бурым загаром, неизменную шляпу с белою кокардой и привычную козью куртку. При виде господина де Роскофа он просиял добродушною улыбкой. По всему выходит, крестьянин этот — лазутчик, не напрасно же свекор за него тревожился.

— Jube domne benedicere, — незнамо с каких пирогов обратился к крестьянину по латыни господин де Роскоф, и прежде, чем Елена успела сложить в перевод немудреные слова, опустился на одно колено.

— Benedicat te omnipotens Deus.. — Подошедший возложил на голову старого дворянина ладони. Руки его были некрасивы — широки, с короткими перстами, и красны от грубой работы.

Только сейчас Нелли заметила, что наряд незнакомца, в несокрытых крестьянскою курткою частях, крестьянским не был. Некрасивый суконный камзол, украшенный лишь темным галуном, скорей напоминал наряд судейского либо счетовода. Между тем она уже, конечно, уразумела, что перед нею не счетовод и не судейской, а деревенской священник, из тех, кто сам возделывает огородик да ходит за скотиной. Что ж, и в России таких много. Городские, небось, глядят иначе, особенно в Париже. В Париже? Так что же выходит, что за столь долгий путь по Франции, она впервой видит католического священника? А вить похоже, что так. Ну да сие не странно…

— Господь послал мне утешение, отец Роже, — господин де Роскоф легко поднялся. — Сия особа — мать моего внука.

— Стало быть — вдова молодого господина Филиппа, — по-французски священник выговаривал грубо, с бретонским произношением, которое Елена уже хорошо научилась узнавать. — Да исцелит тебя Пресвятая Дева, нещасное дитя!

Елена вспыхнула было, но взгляд голубых простодушных глаз священника был исполнен такой доброты, что слова его не показались ей неуместны.

— Благополучно ли было путешествие? — спросил де Роскоф с волнением в голосе.

— Да что ж может быть благополучного в Вавилоне, — священник тяжело и шумно вздохнул. — Я воротился покуда один, да и то не надолго. Нужны деньги, вдесятеро больше, чем у нас было. Понятное дело, золото. Свои же пёсьи ассигнаты жгут им руки.

— Что же, все складывается одно к одному. Золото будет к воскресенью.

— Славное дело, монсеньор, — священник улыбнулся. — Не хотел бы я оставлять наших парней в Вавилоне надолго, уж и покидал-то с тяжелым сердцем. Пойду, передохну чуток с дорожки. А там уж мне, поди, кучу народу исповедовать перед завтрашней мессой.

— Батюшка, отчего он называет Вас монсеньором? — спросила Нелли, не без недоумения глядя в широкую спину удаляющегося священника. — Разве мы не простые дворяне?

— По французскому закону — самые простые, дорогое дитя. Но здесь свои мерки, бретонские. Род наш, как ты знаешь, врос сюда корнями, хотя он не в меньшей мере норманнский, чем бретонский. Старые семьи вроде нашей крестьяне издавна называют «принцами», а наш Морской Кюре отнюдь не чужд местных обычаев.

— Так это и есть тот самый, что служит Литургию на море? — восхитилась Нелли.

— Он и есть, — господин де Роскоф улыбнулся ее восторгу. — Наш славный Морской Кюре, священник из неприсягнувших. Приглядись к нему внимательней, ты лицезришь воистину эпического героя. Эту ладью, с Сердцем Христовым в терновом венце, нашитом на парусе, хорошо знают не только те, кто живет на самих берегах. Тебе, верно, известно, что архитектурный замысел храма уподоблен форме корабля. Но кто б знал, что в наши времена, быть может Последние, церковью взаправду станет утлое суденышко! Надобно б тебе увидеть нашу морскую мессу — хоть и затем, чтобы рассказывать о том внукам и правнукам.

— А как мне себя вести с ним? — спохватилась Нелли. — Испрашивать ли благословения? Я б очень хотела, чтобы меня благословил сей человек, да я для него, поди, схизматичка?

— Ох, дитя! — Господин де Роскоф расхохотался. — Да знает ли отец Роже о Великом Расколе? Он вить даже по-французски не читает, разбирает кое как только латынь. Дальше берегов Альбиона с одной стороны да Парижа с другой для него и земля кончается.

Но все же Елена оставалась смущена. Впервой повстречавшись с католическим священником, она невольно задавалась вопросом, как же должно обходиться с ним, на взгляд, хоть бы, отца Модеста? Вить она-то про Раскол знает… И вопрос сей выходил непростой. Крепко удержалось в ребяческой памяти, как выразил будущий муж ее намеренье перейти в православие. «Детям моим суждено стать русскими, — сказал он тогда. — Перед Богом же католичество и православие равны». Вроде бы всецело одобрил его слова тогда отец Модест. «Но подумай, Нелли, каков отец Модест — наши иезуиты с ним в сравнении — малые ребятишки! — много потом вспоминал муж. — Девяносто попов из десяти со мною бы заспорили тогда, как де можно! А он — смолчал. Важно ему было не то, что я говорю, но то, что я делаю. Он вить понимал, ничто не оставит меня в католичестве верней, чем нападка на оное! Ему же главным было уловить душу. И сколь был он прав! В остальном разобрался я после». На взгляд Нелли, Филипп разобрался даже чрезмерно. Около года его только и занимало, что расхождения православия с католицизмом. Приходилось терпеть, вить не с приходским же священником, не с губернским же архиерем было ему сие обсуждать, у тех бы ум за разум зашел. Прежде всего Филипп, надо думать за отцом Модестом вослед, ставил ни в грош настоящий год Раскола. Он свою границу проводил где-то столетья на два позже. Дальше Нелли предпочитала кивать, не вникая — обоснованьем оной границы шли какие-то рассуждения о различьи меж «филиокве» и «филиоквическим догматом». Не уставал муж сокрушаться о Расколе, словно тот случился вчера. «Подумай, Нелли, как просторен был христианский мир до тартаров! Кому было дело до Раскола, когда русская княжна была матерью французского короля! Когда б Русь не обособила кровавая саранча, как-нито все обошлось бы». «Филипп, но сколь жестоки были после войны меж православными и католиками!» — «Жестоки, но и преступны, Нелли. Преступны с обеих сторон. Вить эти войны — братоубийственные, войны детей единой древлей Церкви! Подумай, до чего дошел сей чудовищный абсурд: в Руси Московской лютеран привечали того ради, что те гонимы католиками! До Великого Петра иноземным гостям разрешали строить на Москве кирхи, но не католические храмы! Так ненавидеть братьев, чтоб привечать еретиков! Привечать разорвавших самое святое — живую цепочку рук — преемство Апостольское! Привечать губителей монашества! Вить это в голове не вмещается! И сие — на Руси, где за несколько до того столетий можно было пойти к мессе Тридентской, служимой ирландскими монахами, что в Новгороде, что в Киеве!» «Так все ж Петр был хорош? — невольно вовлекалась в разговор Елена. — Помнится, в Крепости его куда не так почитают, как у нас в России». — «Я помню, не так. Наблюдатели Крепости доносили, что София, поддерживаемая Василием Голицыным, была б на престоле не хуже. Да только ничего не меняет сие, в гишторической науке нету сослагательного наклонения, Нелли. Петр — фигура рубежа, его лицо было у России, когда она вновь обернулась к миру». — «А разве каменщики с лютерашками не при нем набежали?» — «Увы, Нелли. Возведи Россия каменную стену на манер какого-нибудь Китая — ереси было б и взяться неоткуда. Только Россия не Китай. Либо весь мир ей спасти, либо гибнуть вместе с ним». И разговор вновь сворачивал к неповрежденности всяких там догматов.

Да, хорошо было дома, зимним вечером у каминного экрана, разговаривать разговоры с мужем, пропуская половину его слов мимо ушей. Как оно все это казалось — до живой жизни ненужное вовсе. Ан нет, разбирайся теперь. Словом так: католики все ж таки братья, хоть и оступившиеся со своими догматами. И потом — их вить за Господа Христа убивают сейчас, даже бы и отец Модест сказал, что сие — свидетельствование кровью. Значит, мессу на лодках поглядеть можно, коли получится.

— Глубоко ж ты задумалась, дочь моя. — Господин де Роскоф смотрел на нее с сочувствием, ровно знал, что она думала сейчас о Филиппе.

— Не обессудьте, батюшка, очень уж для меня это все внове.

— Я знал из писем, что сын перешел в православие, и счел это правильным для него, — молвил свекор словно бы невпопад, но Нелли благодарно улыбнулась. — Однако ж поглядеть мессу в этот раз не выйдет. Собирайся да предупреди подруг.

ГЛАВА XX

С ними собрался, само собою, также и Ан Анку, хотел было присоединиться к маленькому отряду и де Ларошжаклен, да того утянул за каким-то делом Морской Кюре. Впрочем и без юного предводителя шуанов подруги готовы были чувствовать себя как у Христа за пазухою — под защитою-то двоих мужчин! К тому ж, к великой радости Нелли и Кати, на половине пути господин де Роскоф предполагал взять у фермеров лошадей. Но и еще чем-то их путь казался необычен — Нелли не сразу поняла, в чем дело. Некоторая беспечность явилась между тем в повадке Ан Анку — вовсе не таков он был в Нормандии, где все время прислушивался — не к ветру, так к земле, не к земле, так к деревьям…

— На Ла-Манше синие засели крепко, — пояснил господин де Роскоф. — Здесь же им надобно во все глаза озираться по сторонам.

— Дорого стоит поглядеть, как они лесом идут, — сверкнул зубами Ан Анку. — Штыки вперед, штыки по бокам, а сзади сужают строй. Ну ровно ёж ползет!

— Где ж ты видал ежей, чтоб ползли носом-то назад?! — подтрунивала Параша. — А по-бретонски ёж так же будет, как по-французски?

Унылые виды покоренной ветрами природы сменяли друг дружку, не балуя путников разнообразием картин. Надежда на лошадей вскоре пошла прахом — крылья мельницы застыли наискось, верхнее крыло стояло немногим миновав флюгер на башенке.

— Сие означает: опасность в дому, — вздохнул господин де Роскоф. — Похоже, невестка, подруга твоя жалеет, что не родилась в племени кентавров. Однако ж придется обойтись двумя ногами.

— А не заглянуть ли мне на ферму? — озаботилась Катя. — Вдруг подмога людям нужна? Прикинусь, будто погадать промышляю, солдатня не разберется, а с хозяевами я тихонько перемолвлюсь.

— Даже думать оставь, дитя! — строго ответил господин де Роскоф. — Первое, была б нужна подмога, знак был бы иной. Давно у нас с этим отлажено. А второе тебе надобно запомнить особо — цыганов они убивают куда как охотно. Дай только волю этим молодчикам — они б и перелетным птицам запретили садиться во Франции!

Нелли же, противу обыкновения, не жалела даже об отсутствии лошадей. К тому же юная мадемуазель де Лескюр, хоть и невзлюбившая ее не пойми по какой причине, щедро поделилась с нею и с Катей своей обувью. (У высокой Параши нога, понятное дело, была больше, хоть, увы ей, и не настолько больше, чтоб одолжиться у кого из мужчин…) Нелли ощущала себя отдохнувшей и полной сил, словно не сутки, но добрую неделю провела на острове.

Давно остался позади берег, где они распрощались с маленьким Ле Ноахом, который, кстати заметить, и не подумал отгонять лодку накануне, но заночевал в лагере шуанов. Однако ж запах соли и свежести по прежнему ощущался в воздухе.

— Проще и удобней было бы добираться по воде, — сокрушался господин де Роскоф, коему, по всему судя, неловко было, что он обрек на еще одно пешее путешествие молодых женщин. — Да море нынче не то, так можно три дни погоды прождать.

— Не тревожьтесь за нас, батюшка, мы — путешественницы бывалые и неприхотливые, — тем не менее Нелли было, как обычно, немножко не угнаться за Катей и Парашей. Заметив сие, Господин де Роскоф также сбавил шаг, предоставив тех заботе Ан Анку.

— Не зря помянул я давеча, что в предках наших были и норманны, о чем ты, конечно, знаешь, — задумчиво заговорил он. — Что есть в крови, того вовсе не избудешь, в том числе и пороков.

— Уж сколько с Филиппом прожито, батюшка, а все мне невдомек, каков же главный порок наследственный в семействе де Роскоф, — развеселилась Нелли. — Покуда и знакомство с Вами мне сего вопроса не прояснило.

— Случается в некоторых семьях, когда все члены раздирают фамильную скверну на мелкие клочки, — глубокие морщины в загорелом лице старого дворянина словно бы разгладились, когда на тонких устах заиграла мальчишеская улыбка. — Тогда порок, ясное дело, на виду. А бывает и так, что один жадоба в целом поколеньи отхватит себе все. Другим ничего и не достается.

— Значит, у Роскофов на каждое поколение порочный жадоба изыскивается? — смеялась Нелли.

— Я того не говорил! — живо отозвался старик. — Жадобы не рождалось уж лет сто с лишком! А теперь вообрази себе, невестка, каков же был тот, после кого три поколенья рождаются только лишь добродетельные зануды?

Сему разговору не суждено было продолжиться.

— Монсеньор, карета! — крикнул Ан Анку, оборачиваясь на ходу. — Минутах в двадцати, не затаиться ли нам?

— Поглядим, — господин де Роскоф тоже к чему-то прислушался.

Нелли же как всегда не могла взять в толк, какую карету они услышали: ни стука копыт, ни окликов возницы не доносилось.

— Да это почта! Наверное почта! — рассудил Ан Анку через несколько минут, когда приближение экипажа уже сделалось слышным. — Стало быть, можем и подъехать немного.

Вскоре почта вправду показалась из-за поворота. Был это обыкновенный для таких целей тяжелый но малогрузный рыдван, из тех, что поставлены на два огромных колеса, меж тем, как кузов их напоминает более всего кузнечные меха. На высоком сиденьи восседал бравого вида постилион в красном мундире и тех надутых кожаных сапогах почти до бедер, глядя на кои не понять, могут ли в них ноги сгибаться в коленях. Однако ж ничего лучше этих сапог не измыслить, когда надо вытащить колесо, соскользнувшее с гати в болото, либо перевести лошадей вброд.

— Эй, малый, сколько у тебя свободных мест? — окликнул его Ан Анку.

— Четыре найдется полных места, но да толстяков средь вас нету, — отвечал постилион. — А чем платите, ассигнатами?

— Заплатим живыми английскими деньгами, — сказал Ан Анку. — Нам в Роскоф.

— За всех возьму два шиллинга, — постилион мягко спрыгнул на землю, спружинивши на слоновьих своих ногах. — Но деньги вперед.

Получив четыре шестипенсовика, малый проверил каждый на зуб, и потом только отстегнул кожаную сыромятную занавеску, заменявшую в рыдване дверцу.

Нелли не без вздоха вспомнила экипаж, на котором ехала по Гельвеции, что уж говорить о домашних превосходных каретах. На подобном убожестве ей еще не доводилось перемещаться: обитые сверху кожей ящики для писем и посылок служили сиденьями пассажиров, принужденными располагаться визави. Место для багажа было единственно под ногами. Никаких тебе окон, свет только из щелей, впрочем, имевшихся в избытке. В полумраке она только и разглядела, что пассажиров в рыдване четверо. Два из них сидели в дальнем углу, другие, супротив — поближе к вознице.

Когда вошедшие разместились, сделалось ужас как тесно.

— Эй, любезный, не послышалось ли мне, что ты брал с этих людей плату иностранной валютой? — задиристо поинтересовался толстяк, похожий на чиновника, тот, что сидел к постилиону ближе всех.

— И верно, послышалось тебе, — хмыкнул тот снаружи, берясь за вожжи.

— Ты шутки не шути, не знаешь, чем пахнут валютные операции? — толстый чиновник налился гневом.

— Отвяжись, дармосед, — отозвался постилион. — Сам-то, небось, ничем не платишь.

Нелли, сперва усумнившаяся было в своем французском, еле удержала смех. Дармосед! Надо вить придумать! Она, однако ж, не ошиблась: толстяк — чиновник, раз едет по какому-нибудь бесплатному листу. Республиканский чиновник, надо полагать.

— Валютные операции пахнут свинцовым кляпом в пасть доносчику, — негромко уронил Ан Анку.

Молодой, судя по всему, человек рядом с толстяком, сделал движение, будто тянется за пистолетом, но старший спутник что-то сказал ему на ухо. Тот удержался. Понятно, храбрецы, вдвоем на рожон не полезете, вам бы взводом против фермы, да чтоб мужчины были в отлучке! Но вить и господин де Роскоф с Ан Анку вас поубивать не могут — тогда, поди, к почте приставят большой конвой, стало быть и постилионы не смогут подвозить своих, да и не только это, надо думать. Но никогда б она не помыслила, что могут безвредно друг для дружки ехать в одном экипаже шуаны и синие. Чудная война! А любопытно, еще два путника, они из каких?

Не успела Нелли подумать о том, как ей сделалось отчего-то не по себе. Сердце заныло, как затекшая рука, ладони сделались холодны и влажны. Отчего-то вдруг почудилось ей, будто закутавшийся в плащ человек, дремлющий в уголке, уткнувши нос в воротник, и не человек вовсе, а чудище из тех, что мерещатся в темноте дитяти. Либо мертвец оживший, либо вампир, либо вообще Медуза Горгона со змеями вместо волосьев. Больше всего боялась она в детстве как раз ее, Медузу эту! Кто взглядом-то с нею сталкивался, тот каменел. Ох! Да что за глупости такие! Надо поглядеть на путника этого покойно и выбросить из головы.

В следующую минуту поняла Нелли, что не хочет, а пожалуй что и не может поднять глаз на сего пассажира. Что за гиль! Неужто она из ребятишек трусливых, это после всего-то, что здесь, во Франции, повидала?! Нелли попробовала еще раз. Нет, не может она на него смотреть, право не может!

Что самое странное, ей уж не было больше страшно. Просто глаза глядели куда угодно, кроме противного ей угла экипажа, где уселись двое в плащах. А на второго путника, на него может она взглянуть? Непонятно, его загораживал Ан Анку, рассевшийся с ружьем между колен, наклонясь вперед.

Пожалуй, сие непослушание собственных глаз было еще неприятнее, чем настоящая встреча с Медузою. Вот вспала ей в голову эта Медуза! Но Персей и с Горгоной управился, а она не может управиться с собственными своими глазами! Персей управился с Медузой Горгоной с помощью бронзового щита своего. Ахти! Нелли тихонько, сама не ведая, почему тихонько, потянулась рукою в собственный свой карман, подвязанный под передником. Сунула руку, принялась шарить: платок носовой, а это еще что, ах, флакон с солью, футляр для ножничек… Есть!

Осторожно укрывая вещицу ладонью, Нелли вытащила оную на белый свет. Невзирая, впрочем, на все ее хитрости, одного она не учла: маленькое зеркальце, поймавши пробившийся в кузов лучик, порскнуло солнечным зайчиком. Нужды нет! Лицо незнакомого уже отражалось в ее руке. Молодое лицо, черноглазое и смуглое, с высокими скулами. Ничем даже не страшное.

— Ну, нашла место-то в зеркало глядеться! — шепнула ей Катя. — Темно как в бочке.

— Да вроде соринка в глаз попала, — ответила Нелли, краснея. Ума она, право слово, лишилась во Франции в этой! Кто б знал, какими она глупостями мается. Лучше уж, чтоб никто и не знал.

Рыдван трясся по ухабам, сопутники мирно дремали, и те, что сбоку, и те, что визави. Господин де Роскоф сосредоточенно размышлял о чем-то невеселом. Небо в щелях сделалось померанцовым, в кузове потемнело. Говорить при посторонних было мало о чем с руки. Сперва на правое плечо Елены опустилась голова Параши, затем в левое уткнулась Катя. Ан Анку вдруг содрогнулся всем телом, сильно, словно по нему пробежала судорога: она поняла, что молодой бретонец тоже крепко спит — не выпуская из рук ружья, продолжая чутко прислушиваться. Часто видала Нелли, чтоб так вздрагивали во сне гончие. Но наблюдать, чтоб человек спал эдаким беспокойным охотничьим сном, ей не доводилось. Рядом с ним спящим было так же покойно, как рядом с бодрствующим. Только они со свекром вдвоем и бдят посередь сего сонного царства, подумала Нелли прежде, чем веки ее смежились.

— Эгей!! — почти сразу, как она задремала, грубо крикнул кто-то, как показалось, в самое ухо. — Конечная станция! Прибыли в Роскоф!

Нелли едва продрала глаза. Два синих чиновника суетливо собирали свои вещи. Тех же попутчиков, один из которых столь нелепо ее смутил, в кузове не было — верно сошли раньше. Когда только успели? Постилион отстегнул и рванул кверху полог: ослепительное рассветное сиянье наполнило убогий экипаж. Выходит, они ехали целую ночь.

Выскользнув из рыдвана, Елена увидела, что постилион остановился прямо на главной площади. Городок, подступающий со всех сторон, походил на рассвете на торт из жженого сахара. Золотисто-коричневые домики, из тех, что мигом превращаются в маленькую крепость, так и напирали со всех сторон. Сразу откуда-то сделалось ясно, что городок — вовсе невеличка, не больше русской деревни. Этим сие напомнило Белую Крепость — и оттого сделалось еще уютней на душе. Меж тем все было, как у больших. Справа стояла крашенная почему-то в голубой цвет гостиница «Англетер» — со смешными башнями фасада, вроде замковых и под вострыми крышами. Из чего «Англетер?» Слева, чуть подале, вздымалась церковка, гранитная как и домишки, с уже привычной круглой наружной башней выше колокольни. Куда как уступала она легким светлокаменным храмам Нормандии, а все ж была хороша.

— Эх ты!

Нелли обернулась вслед за Катиным восхищенным возгласом. Супротив церкви, в узеньком проулочке меж домами, открылся вдруг океан. Свинцовый и могучий, был он совсем близок к площади — он бился о городок в двух дюжинах шагов. Огромные шоколадные валуны вздымались из воды прямо под берегом. Нелли увидала вдруг двух девочек годов двенадцати, в одних рубашонках, как козы прыгавших над водою. Вот подруги уже взобрались на верхушку самого большого валуна — одна уселась свесивши ноги, принялась поправлять разлохмаченные косы, а другая выпрямилась во весь рост, вглядываясь куда-то вдаль. Алое солнце, выскользнув из-за тучки, вдруг окатило ее светом как из ведра, сделавши белую рубашонку прозрачной, вылепило точеный силуэт юной фигурки. От непонятного восторга у Нелли стеснилось дыхание. И какая такая надобность заставила девчонок этих на самом рассвете скакать по камням под набережной? Поди узнай, какие дела у двенадцатилетних, так они и скажут. Ровно собственным детством повеяло.

— Вижу, дитя мое, наш Роскоф пришелся тебе по душе, — господин де Роскоф улыбнулся какой-то молодою улыбкой. — Да и могло ль быть иначе? Знаешь, как говорят у нас? Бретань будто рвется в море, да никак от Франции отцепиться не в силах. А Роскоф вовсе на краешке Бретани. Люблю и я сие родовое гнездо. Муж твой куда как любил проводить здесь летние свои вакации, ну да сама, небось, знаешь. Однако не замедлим.

— Батюшка, здесь нету синих? — спросила Нелли. Больно уж смело вышагивали по пустым еще улочкам свекор и Ан Анку. Жизнь, впрочем, пробудилась уже за каменными заборами двориков. Хозяйки скликали кур, доносились домашние звуки: стук дверей, скрип ножевого точила, шорох выбирающей уголь лопатки.

— А к кому ж, по твоему, крючки приехали? Понятное дело, присутствие тут есть, а сидят в нем санкюлоты. Только их мало — но довольно для того, чтоб в случае забаррикадироваться да дождаться подмоги. А она не замедлит, коли с почтою не придет в срок казенных бумаг. А вот устанавливать свои порядки — нет, для того их не достанет.

— Так это тогда пол беды!

Господин де Роскоф не ответил.

— Адские колонны Сантера проходили здесь месяц назад, — негромко проговорил Ан Анку. — Вот уж был их праздник.

Теперь уж и Елена сама заметила, что не все дома ожили поутру. Калитки в каменных оградах были кое-где обуглены и выбиты. И потом, пора бы уже гнать коров. Однако ж мычания не доносилось ни с одного двора.

Они проходили мимо церкви, окруженной маленьким кладбищем за невысокою оградой. Не без удивления Елена приметила теперь, что высоко на стене неуклюже выбит в неподатливом граните корабль — не более достоверный, чем рисовал обыкновенно Роман. Напоминанье, что Церковь — корабль, в небеса уносящий?

— Здесь не Морле, земли куда как скудные, — заметил направленье ее взора Ан Анку. — Живем, чем море пошлет. Рыбу так рыбой, англичан так трофеями. Все дар Господень.

— Оттого ж и двор постоялый — «Англетер»? — хмыкнула Катя.

Площадь они миновали, и теперь сделалось понятным, что Нелли не ошиблась в размерах городка: улицы были коротки. За ними уж виднелись поля артишоков.

— В наш дом мы не зайдем, — сказал господин де Роскоф, сворачивая в узкий проулок. — Опасно, да и разорен он так, что глаза б не глядели. По щастью есть здесь у нас дома поплоше и непригляднее.

С этими словами господин де Роскоф засунул руку за водосточную трубу домика, в полной мере плохенького и неприглядного. В руке его блеснул громадный ключ работы, поди, домашнего кузнеца.

Парадная дверь была с крыльцом, ступенек на семь, только вот вели оне не вверх, а вниз. Впрочем, иначе и не понять бы было, как в первом этаже распрямится не карла. Второе жилье было только с тыльной стороны дома, маленькое, небось в одну горницу размером.

— Сие было обиталище дяди моего, Дени де Роскофа, — со странной усмешкою уронил Еленин свекор.

Они прошли в помещение, мало чем отличное от жилищ простого люда: прямо от двери шла кухня, служившая и столовой. Синим грабителям едва ли было, на что тут польститься: оловянная и глиняная утварь, крашенная черной краскою старомодная мебель, неудобная даже на вид. Ни единой книги, впрочем, едва ли книга могла бы составить объект алчности санкюлотов.

— Здесь ничего не менялось с тех пор, — сказал господин де Роскоф, снимая свою шляпу. — Дядя, кстати сказать, был неграмотен. Ну да пустое. Ан Анку, обратися покуда к долгу гостеприимства, насколько вообще способен оказать таковое молодым женщинам холостяк, к тому ж в условиях военных. Мне же есть разговор с моей невесткою.

— Хорошо, монсеньор! — весело отозвался шуан. — Сдается мне, что еще один бочонок того славного сидра, что принц Ларошжаклен прошлый раз зарыл во дворе под водорослями, превосходно нас дождался.

— Или ты хотела бы восстановить силы, дитя мое? — Господин де Роскоф пытливо взглянул на Елену.

— Я спала в экипаже, едва ль есть время спать больше. Я в распоряжении Вашем, батюшка.

Буковая крутая лесенка, по которой поднялись наверх господин де Роскоф и Нелли, нещадно скрипела. Они оказались в небольшой горнице в два окна. Оба эти окна открывали, как увидала она, едва господин де Роскоф снял ставни, океан, переливающийся оттенками ртути и индиго, хризолита и свинца. Ради такого вида можно стерпеть и многоугольную черную мебель, и скрипучий пол!

— Окна эти из города не видны, — пояснил господин де Роскоф. — Нужды нет сидеть в темноте. Комната мала, неправда ль? Даже меньше, чем должна бы быть, только этого не видно. Гранитные дома наши так кривобоки и неуклюжи, что сие мудрено заметить. А вот кого хотел я показать тебе при дневном свете.

Следуя указанью руки свекра, Елена подняла глаза. Со стены глядел на нее запечатленный живописцем конца прошлого столетия мужчина лет тридцати пяти в трехчастном парике и черном камзоле с блондами. Лицо сего показалось ей знакомо. Нет! Чужое лицо, но схож с Филиппом ровно старший его брат. Еще б знать, какого цвету волоса его под черными чужими космами. Скорей всего вить темнорусы. Таков же, должно быть, был в младые годы и господин де Роскоф. Только ни у Филиппа, ни у господина де Роскофа не было столь неприятной складки губ, слишком тонких для человека молодого. Взгляд его был не меньше пронзителен, чем у свекра, только во взгляде господина де Роскофа ни разу не примечала она эдакой холодной обжигающей злобы. Взгляд свекра тоже захватывал на три аршина под землею, да только как-то иначе. Катька бы сказала, что у этого глаз дурной. Полно, не фантазии ли сие беспочвенные? Сей предок — кавалер двух орденов, хоть она и не знает каких. Почтенный, быть может, человек.

— Таким я его не видал, — сказал господин де Роскоф. — Моя ребяческая память рисует человека средних лет. Ну да что о том. Поторопимся.

С этими словами сделал он нечто странное: приставил высокий черный табурет под картину, влез, взялся за раму. Рама растворилась как оконная створка, открывая черный провал.

— Следуй за мною, невестка.

Нелли поняла уж, что стена двойная, с тайником. Однако ж портрет, а был он в полный рост, доставал нижней рамою по пояс господину де Роскофу. Меж тем почти сразу в проеме скрылись его плечи, а затем и макушка. Не на корточках же он уселся в тайнике? Нелли влезла на табурет.

Вот так на! Вниз уходила лесенка, притом не деревянная, как во всех почти французских домах, но каменной кладки.

— Дядя Дени был хитер, как все исчадия адовы взятые разом, — донесся под нею голос гоподина де Роскофа. — Когда подозревают вход в подвал, простукивают и досматривают первый этаж дома! Кому придет в голову лезть на второй? Осторожней, дитя мое, ступени очень круты в темноте.

— Но разве во втором жилье не могут искать не подвала, а простого тайника? — Нелли, подбирая юбки, находила каждую ступень ногой. Шею сломать тут вправду плюнуть раз.

Господин де Роскоф отчего-то рассмеялся.

Они стояли в обширном подвале, верней сказать — винном погребе, поскольку многочисленные, но небольшие бочки лежали в несколько рядов в дубовых своих пазах. Видимых окон под потолком не было, однако ж свет в подземелье откуда-то проникал очень тонкими лучами, которых, во всяком случае утром, было довольно, чтобы рассеять мрак.

— Что ж за вино такое секретное тут хранится?

— Попробуй испить, узнаешь, — хмыкнул господин де Роскоф. — Не бойся, открой кран.

— Во что ж я стану тут наливать сей таинственный напиток?

— Да хоть в ладони.

Нелли решительно повернула кран. Из бочки ничего не полилось. Меж тем была она несомненно полною — рукою даже не качнуть.

— Кран неладен.

— Поглядим, чем можно поправить дело. Нет, дитя, не берись за другую бочку, она такова же.

Господин де Роскоф взялся за днище, каким-то образом щелкнул железным ободом — и деревянный круг оказался в его руках. Что-то начало падать на пол, или сыпаться, но во всяком случае не проливаться. Солнечный лучик скользнул по полу. Тяжелая груда под ногами свекра сверкнула в ответ. Елена ахнула.

— Золото?! Батюшка, все это — золото?

— Во всех бочках, — господин де Роскоф прошел по усыпавшим землю монетам словно по мусору. — Каперское золото, Элен де Роскоф. Наследство проклятого Богом Дени.

ГЛАВА XXI

— Дени был меньшим братом отца моего, — начал господин де Роскоф, когда они уселись на груде высыпавшегося из бочки металла: больше сидеть было не на чем. — Однако ж духовного поприща никто от него не ожидал. С малых лет мальчик являл нрав столь дикий и необузданный, что дед мой не уставал благодарить Господа за то, что не этот отпрыск возьмет на себя ответственность за фамильное достояние и судьбы многих людей. Местный кюре хоть режь отказался давать ему уроки, в школу же сам дед побоялся Дени определить в рассуждении, что его там засекут до смерти в тщетных попытках исправить. Единственною, быть может, хорошей чертою мальчика был живой интерес к морскому делу. Понадеявшись на оный, родитель с четырнадцати годов определил мальчика во флот. Каково же было горе деда, когда довелось ему узнать, что три года спустя юноша дезертировал. След его затерялся в портовых притонах. Семь лет о Дени де Роскофе не было ни слуху ни духу, и за эти годы опечаленный родитель его отошел в мир иной. Сколь же изумлен был мой отец, когда однажды поутру слуга доложил, что его просит принять младший брат. Ожидая худшего и надеясь всем сердцем на лучшее, отец поспешил в гостиную прямо в халате. Человек, без смущения расположившийся в комнате, было показался ему незнаком. Был он смугл как гишпанец, и не враз брат понял, что сие — загар, слишком густой для наших краев. Одет он был дорого и щегольски, однако ж наряду не доставало умеренности и вкуса. «Где был ты все эти годы, Дени?» — воскликнул отец, раскрывая объятия. «В Новом Свете, Симон», — с усмешкою отвечал тот. «Так что ж воротило тебя из сих сказочных краев? — спросил отец, уже переборовши волнение. — Сложно мне поверить, будто тебе вдруг захотелось повидать родню». — «Меж тем это правда, — отвечал авантюрист, ибо все обличало в Дени авантюриста. — В некоторой мере, во всяком случае». — «Объяснись, брат». — «Меня воротила сюда война за Гишпанское Наследство. Дело обещает быть веселым, да и надоело мне жариться на Карибской сковородке. Побывать в пекле я и после смерти успею». — «Ты хочешь сражаться под командованием де Турвиля?» — спросил отец, предпочтя не замечать дурных слов: к тому ж слова человека бывают часто хуже его дел. «Никак не хочу, — поморщился Дени. — Потому-то я и вспомнил о родственных связях. Симон, мне нужен изрядный заем». — «Для чего надобны тебе деньги?» — «Не бойся, брат, не для игры в кости. Эких же ты, однако, обо мне мыслей. Хочу я снарядить собственный корабль. У одного купца как раз выставлен в доке такой, каков мне надобен. Зовут его «Петух Нанта», и по всему судя, сей петушок в хороших руках будет бойцовый. Он пообходился в пяти рейсах, однако ж еще нов. Я хотел фрегат, но сей корвет будет даже лучше фрегата. Надели меня деньгами, Симон, хотя бы на основной взнос». Отец мой был ввергнут в сомнения. С одной стороны, как я уже упомянул, Дени глядел авантюристом, следовательно — жестоким и алчным негодяем. Стоит ли множить во сто крат силу такого молодчика? Но вить была и другая сторона. Противу Отечества ополчились англичане с голландцами, а с ними вместе и многие из германцев. Нам же союзниками — Гишпания с Италией, да много ль с того толку? Военная слава гишпанцев канула в Лету. Италианцы ее сроду в водных баталиях не стяжали. Не лучше ль оборотить жестокий нрав и корыстные цели Дени к пользе Отечества? «Ты, верно, размышляешь, что тебе с того проку, Симон? — дядя на свой лад понял колебания отца. — Но ты, я слыхал, надумал жениться. Флибустьеры меж тем не женятся, разве что на рее посредством петли. Твои наследники сделаются когда-нибудь и моими». — «Мы слишком молоды оба, брат, чтобы о том загадывать, — оборвал его отец. — У меня еще вовсе нету наследников. Но я помогу тебе с покупкою корабля». Вскоре корвет был куплен, к немалому удовольствию Дени, который тут же выправил себе патент на каперство, и затем от него снова долго не было вестей. Я не утомил тебя столь нудным рассказом, дочь моя?

— Что Вы, батюшка! — с живостью возразила Нелли. — Я только в романах читала о пиратах, а тут вдруг такой в своей родне!

— Ах да, Империя Российская слишком мало граничит с морями, чтоб пиратство в русских семействах было явлением заурядным. — Господин де Роскоф непроизвольно привычными движеньями разминал перстами свое колено. Болит, небось. Если уж Филиппа, в его-то годы, колени давно мают… Что поделать, фехтованье сушит сустав изнутри. Никакого лекарства от сей «дворянской хвори», как называет таковую досаду Параша, быть не может. — Во Франции же редко какая семья не держит подобного скелета в шкафу. Дива нет в том, что Дени де Роскоф был пират, но он был пиратом на диво удачливым. Единственным, что удручало моего отца, были слухи о чудовищных жестокостях, а сии слухи составляли свиту его славы. Я называю пирата пиратом, никакие патенты не могут прикрыть сути стервятника, дочь моя, и чаю, что гнусное явление каперства рано или поздно будет избыто в цивилизованном мире. Но опущу тут два десятка лет. Успел я родиться, осмыслить мир, потерять отца. Существование дядюшки Дени, уже удалившегося на покой и перестроившего этот самый домик в родном Роскофе, не слишком занимало меня до того дня, как был я вызван из Парижа к одру его болезни. С немалой досадой оторвался я от своих штудий. Из какого пустяка он зовет меня? Дядю я видал всего год тому, он был крепок и бодр. Да и с чего бы не быть крепку и полну сил мужчине, едва перевалившему за сорок пять годов? Возраст отнюдь не стариковский. Тем не менее я поступил так, как велела обязательность к старшим. В Роскоф я прибыл поздним вечером, но однако ж, отправив вещи со слугою домой, поспешил к дяде. В деревне ложатся спать рано, но еще издали я заметил в окнах свет, точившийся через ставни. Мне отворил какой-то старик слуга в халате и ночном колпаке, верно я поднял его с постели. Дряхлый старик, растерявший все зубы — я подумал еще, что дядя не зря слывет прижимистым. Не много проку от такого лакея, да верно дешево он обходился. Свеча в оловянной плошке в руке старика дрожала, разбрасывая тени по стенам.

«Антуан, племянник, я рад, что дождался тебя, — прошамкал он провалившимся ртом. — Уж не чаял свидеться».

Я застыл как вкопанный. Этот обтянутый кожею череп, этот беззубый провал рта, эта слабосильная рука! Нет, я не узнавал в дряхлом старце дядю Дени, разум мой отказывался верить подобному жуткому преображению.

«Ты удивлен, племянник, — дядя усмехнулся со смутно знакомою физиогномической ужимкою. — Не будь глупцом. К чему стоять в сенях, пройдем к огню, я совсем озяб».

Я проследовал за ним к камину.

«Я немало постранствовал по свету, — продолжил он, укутавшись в меховую накидку. — В краях, где не живут белые люди, живут черные хвори. Такие нам здесь и не снились, посему та, коей я подвержен, не имеет названия ни на одном европейском языке. Имя гадины на родном ее наречии покажется тебе бессмысленным кряканьем и свистом, посему стоит ли ее называть?» — «Давно ль Вы больны, дядя?» — произнес я наконец: язык мой заплетался от столь сильного потрясения. «Лет двадцать пять, — отвечал он со смехом. — Тебе непонятно? Еще бы. Сия хворь долго тлеет в теле, но вспыхивает всепожирающим пожаром. С чего б иначе я перестал ходить в море сорока трех годов от роду?! Тогда я заметил первые признаки ее гнусного пробуждения. Но пустое, у нас нынче ночью немало дел. Мне вить остались считанные часы, Антуан».

Сие казалось странно, невзирая не ужасный вид свой и слабосилие, дядя казался вполне бодр. В те годы я полагал еще, что умирающие непременно лежат в постеле своей, если ж человек ходит — до смерти далёко. Однако ж я не стал прекословить.

«Еще когда ты был ребенком, я обустроил в сем дому тайник, хоть и бывал в нем нечасто, — продолжил дядя, прикладываясь к стакану с ямайским ромом, его излюбленному отвратительному напитку. Но мне так лучше даже «синяя погибель» англичан. — Не дождись я тебя, он мог бы стоять столетия не потревожен. Ни единая живая душа не знает о нем. Еще бы! Я убил троих своих молодчиков, что, будучи до пиратства подмастерьями строителей, помогали мне его ладить. Да что ты вздрагиваешь как девица, Антуан? Нашел о ком жалеть. Это были такие же мерзавцы, как я сам».

Не чинясь долго, дядя провел меня в то место, где сейчас мы с тобою стоим, невестка.

— Так сие — плоды каперских предприятий? — спросила Нелли.

— Думаю, и просто пиратских тоже. Тогда здесь все было так же, как сейчас, только вот я был примерно твоих лет. Слухи о каперском золоте Дени де Роскофа всегда жили в Бретани. Покажется ли тебе странным, что алчные санкюлоты возжелали его? Здесь — годовой бюджет доведенной ими до нищеты страны, да только я сомневаюсь, что сие золото полностью бы в него вошло. Дантон вор.

— Батюшка, они хотят получить сие злато выкупом за Романа?! — разгадка на мгновение ослепила Нелли. Как же все теперь ясно.

— Да, дитя, это одно из их условий. Представь, сколько пушек они отольют на него, оборотив эти сокровища против нас? Экой я неловкий, успокойся, Элен!

Господин де Роскоф отчего то протягивал ей свой носовой платок. Но вить она не плакала!

— Перевяжи руку, дитя, мой рассказ еще не закончен.

Теперь Елена увидала, что впилась ногтями глубоко в ладонь: по руке стекали струйки крови. Маленькой Роман — и пушки, из коих убьют сотни других маленьких Романов, ружья, из которых их застрелят, новые гильотины, порох, пули, фураж — все, без чего голодная война слабеет. Господи, за что Ты послал такой вот выбор?!

— Ты получишь брата, но они, они не получат каперского золота. Верней сказать, они получает его, но… Проследуем далее, я вить говорил тебе, что Дени де Роскоф был адски хитер.

Сраженная ужасными мыслями, Елена даже не озаботилась спросить свекра, куда далее можно следовать в глухом подвале. Между тем господин де Роскоф принялся колупать своим карманным ножом известку вокруг большого камня в стене. Та подавалась легко, верно ее основательно изъела сырость. Когда углубления вокруг камня сделались довольно глубоки, господин де Роскоф просунул в них ладони.

— Много ль убыло у меня сил за долгую жизнь? — усмехнулся он, подаваясь назад. — О прошлый раз сия дверь отворилась вовсе без усилий.

Теперь Нелли увидела, что камень немного выступил из своего углубления. Господин де Роскоф выпустил его из рук, переместился так, чтоб выдавливать дальше сбоку. Вскоре камень вывалился наружу, открывая темный лаз.

— А вот теперь нам огонь понадобится, — господин де Роскоф защелкал кремнем. Огарок свечи, извлеченный им из кармана, уютно разгорался. Оберегая пламя ладонью, старик протиснулся в проем. Нелли последовала за ним.

— Мы не под домом, но под водою.

Нелли вскликнула от изумления: помещенье, где они теперь находились, не было рукотворным. Пещера, да, еще одна бретонская пещера. Такие же бочки, что и в подвале, только немного большие размером и много большие числом, громоздились повсюду, уже не притворяясь, что хранят вина.

— Любую добычу Дени вкладывал в золотую монету, — хмуро уронил господин де Роскоф. — Бог весть, отчего драгоценные камни не казались ему надежным помещением капитала. Теперь тебе внятно, я чаю, отчего столь развеселило меня твое предположенье, что охотники за сокровищами старого капера стали б искать тайник в комнате? Все, кто слышал о каперском золоте, знают, что его очень много. Однако насколько его много, они не представляют. В отличье от прочей береговой братии, Дени не был подвержен мотовству. Во второй же год плаванья на «Петухе Нанта» он захватил фрегат «Аскот», который почти не повредился в бою. Трофей он нарек… Хоть бы табаку нюхнуть, право слово, невестка, я вить мог бы сего не говорить. Даже Филипп того не знал. Словом фрегат был назван «Малютка Антуан». Верно он, на свой манер, хотел выразить брату признательность.

Никак не подумала б Нелли минуту назад, что столь скоро сможет рассмеяться. Присоединился к ее смеху и господин де Роскоф, и она с благодарностью поняла, что случайною своей проговоркой он на самом деле хотел ее подбодрить.

— С двумя кораблями он легко добыл себе третий, — продолжил старый дворянин, разжигая от свечного огарка витой факел, жутко старый на вид. — Словом, потихоньку сложилась под его началом classicula, удобная для малой водной войны. Доля Дени шла теперь с нескольких кораблей, но едва ль это был единственный источник его обогащения. Он держал под рукою своей все побережье — о многом я могу лишь догадываться. Но осудишь ли ты меня, что сделавшись наследником, я не стал входить во владение сим наследством? Мы и без того в избытке имели все, что надобно нашему сословию. А надобно ему одно — чтоб другие сословия освободили нас от труда за кусок хлеба, и мы могли заботиться только о благе Отечества. К чему иметь больше? А вить это богатство добыто не самым лучшим путем, так я рассудил.

— И были правей правого, батюшка! — горячо воскликнула Нелли. — Но Вы не роздали сих сокровищ бедным, стало быть, Вы имели цель, для коей их сохранили.

— Я смолоду страшился того, что случилось теперь, — ответил господин де Роскоф. — Как знать, быть может пройдет три или четыре столетия прежде, чем лилеи герба вновь расцветут и заблагоухают. Я решился приберечь это злато на нужды священного монархического установления. Оно — достояние монархии. По щастью, его много. Оно обильно расходуется теперь на войну, но не иссякает.

— Небось народ ломает головы, где сокровище. А оно под самым жильем пирата!

— Ну, это как раз очень в духе Дени, дитя мое: мало кто подумал бы, что несметные свои сокровища он спрячет в собственном дому…

— И он решил в случае чего расплатиться малой их частью, чтоб не добрались до большего! — У Нелли изрядно отлегло от сердца.

— Добровольно отдать двенадцать бочёнков золота?! — Господин де Роскоф вновь развеселился. — Да он бы помер от одного такого предположения! Нет, старый пират вправду решил в случае грабителей расстаться с тем золотом, что наверху. Но оторвать от себя не всегда означает отдать другому. Но довольно загадок, взгляни туда.

Он указал факелом. Теперь Нелли увидела, что к одной пещере примыкает другая. Однако же вход в нее был перекрыт обитой металлом дверью, несокрушимой даже на вид.

— Дверь я запаял свинцом, чтоб презренное содержимое той пещеры не было доступно. Надеюсь, я сделал это крепко, — господин де Роскоф, словно бы проверяя крепость, пнул дверь носком сапога.

— Так что же там, надеюсь — не еще одни бочки? — поинтересовалась Елена.

— Немало отвратительных подробностей пиратской жестокости довелось мне услышать, когда я сидел у смертного одра дяди, — вместо ответа начал господин де Роскоф. — Надобно сказать, что он слег через три дни, как показал мне тайник, а умер спустя еще неделю. Так вот никогда не оставлял он в живых не только команду захваченного судна, но и мирных пассажиров. Но один раз он изменил своему правилу. Средь пассажиров голландского брига оказался немолодой англичанин, назвавшийся Раймондом Фламелем. Понятно, что на деле его звали как-то иначе. Эти двое сумели столковаться промеж собой! Самая нечистая жажда на свете — жажда золота — снедала обоих. Но один отбирал золото у других, меж тем, как другой искал секрета его добычи из ничего. Да, я говорю о злощасном философском камне. Многие ль обратили вниманье на то, что за домом в отсутствие Дени де Роскофа стал приглядывал какой-то старикашка. Я сам в детские годы часто видал этого Раймона, но он казался любопытному мальчику нелюбопытен! Крысиная мордочка, пегие волосенки, блеклые глаза да старый дядин камзол, висевший мешком на тщедушном тельце. Помню, он все жевал губами, словно говорил сам с собой. Право, он казался пустым местом. Меж тем сей невзрачный человечек ставил опыты в тайной своей лаборатории все эти годы, а дядя исправно поставлял все, что было для таковых потребно. Надо полагать, сие устраивало обоих.

— Так он что, сотворил сей камень?! — Нелли аж подпрыгнула на месте. — А Вы его взяли и замуровали, вот бы посмотреть! А все это золотище, оно хоть капельку умножено от камня? Я так сразу и поняла, что уж слишком его много! Хорошо, что про философский камень не прознали санкюлоты!

— Сотворить химеру невозможно, — резко возразил господин де Роскоф. — Сие сокровище добыто все естественным путем, насколько, конечно, можно назвать естественными грабеж, вымогательство, проценты от сомнительных предприятий и прочее, о чем неохота даже упоминать. Но что хоть о Раймонде Фламеле не слыхали безштанники, это и вправду благо, иначе сложно бы мне было с ними торговаться.

— Так он ничего не открыл, — Нелли почувствовала себя злокозненно обманутой.

— Нельзя сказать, что совсем ничего, — свекор усмехнулся. — Скажем так, он не открыл философского камня. Но воротимся назад, мне надобно кое-что проверить. Тогда ты все и увидишь сама, а лучше единожды увидать, чем сто раз услышать.

Снаружи, верно, был погожий денек, приближающийся к полудню. В первой сокровищнице, куда они поднялись, стало значительно светлей. Только золото больше не сияло в дневных лучах. Монеты на земляном полу словно потемнели. Право потемнели, за какой-то час!

— Посмотри, посмотри…

Начиная понимать, верней сказать — начиная не понимать по-настоящему, Нелли опустилась на пол. Перед ней лежало небольшое количество какой-то трухи, похожей на хлопья сажи. Золота не было.

— Плотные днища бочек пропитаны особым составом, — господин де Роскоф от души веселился. — При соприкосновении со свежим воздухом золото тает, если не промыть его другим средством, кое осталось за запаянной дверью. Дядя Дени назвал такое золото «ржавым». Заметь, невестка, ржавое золото имеет самую настоящую пробу. Никто не назовет его фальшивым! Да оно и не фальшиво ни в коей мере. Как убивался алхимик, сделавши случайно столь нелепое открытие, вроде как в насмешку над самим собой! Своего рода открытие наоборот, чтоб не сказать закрытие! Но Дени сумел найти и ему применение. Думаю, изрядно злорадствовал он, воображая, как деньги тают на глазах тех, кто покусился на его достояние. Вот это «ржавое» злато негодяи и получат в обмен на мальчика. Только надобно хорошо все высчитать, чтоб через час после обмена быть вне пределов их досягаемости.

— Так им и надо, пусть бесятся! Ох, дорого б я дала, чтобы увидать их подлые физиогномии, когда золото начнет таять!

— Боюсь, что у меня не будет возможности тебе рассказать об этом, — мягко сказал господин де Роскоф.

Нелли ощутила вдруг ледяной холод в ногах.

— Но откуда ж Вы сами сие сможете увидать, батюшка? — тихо спросила она.

Некоторое время господин де Роскоф молчал, казалось, размышляя о чем-то вовсе далеком, никак не относящемся к ее вопросу.

— Видишь ли, Элен, — наконец произнес он. — Каперское золото, верней то, что они сочтут таковым, не единственный пункт выкупного перечня. И по второму вопросу мерзавцев никак не удастся обвести вокруг пальца.

— Чего же они еще хотят? — с усилием спросила Нелли, уже зная ответ.

— Чего же, как ни моей головы, — сказал господин де Роскоф.

ГЛАВА XXII

Сказать было нечего, до того нечего, что Елена как-то отстраненно подумала, что эдак можно онеметь и навсегда. Один выбор не состоялся, но вместо него явился другой, стократ худший. Если б себя могла она предложить взамен! Да зачем нужна она санкюлотам, глупость. И мыслимо ль предположить, что свекор на таковую замену согласился бы, даже если б вдруг согласились синие. Они, понятное дело, здорово б отчаялись сейчас, узнавши, что в руках их вовсе не единственный драгоценный внук господина де Роскофа, а всего лишь его маленький свойственник. Им не понять, что для такого человека, каков ее свекор, сие мало что меняет. Важно единственное: старики должны спасать детей, хоть бы и ценою жизни. Все верно, все правильно. Но отчего же столь невозможно вымолвить хотя бы слово?

— У тебя лицо загорело, ровно у крестьянки, Элен де Роскоф. А нос к тому ж облупился. По щастью в этом дому, хоть он и скромен, ты сможешь привести себя в пристойный вид.

Суровое сие замечание прозвучало столь убедительно, словно господин де Роскоф в самом деле только что — при свете-то дряхлого факела начала столетия — разглядел ее загар.

Нелли бросилась на шею старику и громко заплакала, как плакала в детстве, когда разбивала колено либо ломала куклу.

— Полно, друг мой, полно, вишь, я тебе волоса запачкал, — господин де Роскоф гладил ее по голове, как когда-то отец. Ничего общего нету меж двумя этими людьми — ее отцом и отцом Филиппа, но для сердца ее они одинаковы. Хотя нет, общность есть — дворянская честь и дворянское благородство. Это важней, чем глубокие познания господина де Роскофа и плен заурядных предрассудков, в коем жил Кирилла Иванович Сабуров. Это самое важное.

— А волоса у тебя куда как хороши, — продолжал свекор. — На них глядя трудно не заподозрить в тебе нашей доброй франкской крови. Поведаю тебе сериозно легкомысленную примету Скончания Дней: станет рождаться совсем мало блондинок. Только по этому признаку я сейчас у утешаю себя, что теперь еще не конец. Воротимся в дом, дитя.

В дому сделалось за недолгие часы их отсутствия так уютно, словно в нем жило изрядное семейство. Параша месила тесто в необычной квашне, верно вытащенной из чулана. Была та в форме корыта и на высоких ножках — выше стола. По краям были приделаны непонятного назначения толстые доски. Катя деловито ощипывала невесть где и когда добытую курицу, Ан Анку возился с весело разгорающимся очагом. Каменный пол сверкал теперь чистотою, на столе громоздились две головы сыра, короб с мукою, кусок свежего масла, обернутого в лист лопуха.

— Любо, — Параша сняла с пальцев последние ошметки и одним движением сдвинула доски над корытом. — Внизу квашня, сверху доска. Опара подымется, муки добавил и наверх выложил. Тут же и разделывать потом. Дома такое бы соорудить как воротимся.

— Типун тебе на язык, — Катя смахнула сгибом руки перышко с лица. — Разве можно заране говорить, что воротимся?

— Выпей доброго этого сидра, дама Роскоф, — Ан Анку окинул Нелли проницательным взглядом. — Я чаю, ты устала.

— Разве Ларошжаклен не для себя его заначивал? — Нелли слабо улыбнулась.

— Мнится мне, он не будет в обиде, — Ан Анку умехнулся.

Нелли неохотно приняла протянутый ей оловянный стакан, отпила, не различая что пьет. Однако ж сил прибыло. Она сделала второй глоток, уже наслаждаясь бодрым терпким вкусом. Верно скоро уж научится она разбираться в сем напитке не хуже, чем в винах.

— Думаю, обратно надобно добираться под парусом, — господин де Роскоф также с удовольствием принялся подкрепляться напитком. — Вы вить повезете с четверть мешка настоящих монет для нужд отца Роже. Да и мальчику, я чаю, еще не по силам такое изрядное пешее путешествие.

Казалось, господин де Роскоф нимало не сомневался, что обратно они поедут вместе с Романом. Ах, Роман, братец мой, сколь же хорошим человеком тебе должно вырасти, коли за жизнь твою плачена такая цена!

— Прогуляемся-ко на наше кладбище, невестка, я покажу тебе семейные могилы, — господин де Роскоф поднялся. — Ухаживать за ними тебе не доведется, но хоть раз поклониться надлежит.

Ан Анку зачем-то протянул ей два маленьких оловянных кувшинчика, в один из которых перед тем плеснул воды из стеклянного графина, в другой — молока.

— Возьми, я тебя научу, зачем сие, — кивнул господин де Роскоф.

Золотисто-коричневая церковь с выбитым на стене неуклюжим корабликом была в двух шагах от дома пирата. Они прошли на кладбище.

— Жены моей здесь нету, — говорил господин де Роскоф, пробираясь между плитами. — Верней, не упокоились здесь обеи мои жены, та, кою боготворил я в младости, и та, с коей прошел рука об руку долгие годы. Оне в Париже. Первая и была парижанкою, как ты, поди, знаешь, а вторую трудно было перевезти на родину в смутные дни. Но вот мой отец.

Елена подошла к могиле, неудобно удерживая в руках сосуды. Пониже латинской эпитафии, каковую затруднилась она перевести, в камне было выбито небольшое углубление.

— Наши местные свычаи немного дики. Сюда надо налить молока либо святой воды, чтоб накормить душу. Праведной душе нечего делать над камнем могилы, да и в земном пропитании она едва ли нуждается. Однако ж в Бретани надлежит быть бретонцем.

— Так наливать молока или воды? — слабо улыбнулась Нелли.

— На твое усмотренье, невестка.

Нелли наклонила кувшинчик с водою: святая вода, быть может, полезней душе чем обыкновенное молоко? Несколько брызгов попало на руку. Чтоб святая вода не пропала, она поспешила слизнуть ее с пальцев. Вода отчего-то оказалась соленой.

— А рядом — моя матушка.

На сей раз Нелли отчего-то показалось, что лучше налить молока.

— А вот и сам старый капер Дени, — видя замешательство Елены, господин де Роскоф усмехнулся. — Его б, я чаю, лучше всего было угощать ямайским ромом. Ну да чего нет, того нет. Мнится мне, немного святой воды грешнику тож не повредит.

Так двигались они от могилы к могиле, покуда кувшинчики не опустели. Долгим было сие шествие, поскольку господин де Роскоф рассказывал обо всех понемногу. Что-то Нелли знала от мужа, что-то было ей впервой.

Не сразу заметила она, что солнце давно миновало зенит.

— Я оставлю тебя ненадолго, хочу помолиться в церкви.

— Хорошо, батюшка.

Нелли осталась одна среди могил. Вокруг, за низенькой, по колено, каменной оградкою, городок жил своей жизнью. Девчонка несла корзину зелени — уж не та ли, что привиделась на рассвете среди камней и воды? Теперь она глядела заурядною — в черной юбке с высокою тальей, с укрытыми черной же шалью плечами, в старых некрасивых башмаках. Женщина болтала со стоящей на тротуаре соседкою, свесившись из растворенного окна. И все ж на маленьком кладбище было тихо, ровно незримая стена, много выше настоящей, проведенная рукою самое Смерти, отдаляла сей клочок земли от мира живущих. Тот всадник, что так торопится, вроде как и не слишком громко выбивает копытами искры из мостовой. Быть может, Смерть, ласково играя с Нелли, чуть сжала ее уши своими бесплотными ладонями? Это была добрая Смерть, она заставала людей в собственных их постелях, она подходила к изголовью старшей сестрою Сна. Она могла быть штормом и волною, но не ведала обличья человека.

Путник лихо спешился, повертел головою в поисках коновязи, обошелся суком платана. Прежде, чем он решительно направился к церкви, Нелли узнала Анри де Ларошжаклена.

— Щаслив Вас видеть, мадам де Роскоф, — крестьянская шляпа с белою кокардою взметнулась, описав круг в воздухе. — Белый Лис с Вами?

— Отец в церкви. Не станем тревожить его, он выйдет сейчас, — не узнавая бесцветного своего голоса произнесла она.

— Я не смею мешать его молитвам, — де Ларошжаклен говорил таким же пустым голосом, что и она самое. Нелли поняла вдруг, что ему столь же больно. Что-то еще было в его взоре, ищущем ее глаз, что-то непонятное. Он словно искал ее утешения.

— А я перенимаю здешние обыкновения, — она попыталась улыбнуться, указывая ему кувшинчик из под святой воды. — У нас в России не делают поилочек на могилах. Девять дней после смерти, правда, ставят на подоконницы блюдечки с водою, но не с освященной, с простой.

Ларошжаклен зачем-то принял из рук Нелли пустой сосудец, тут же отставил его на ближнее надгробие, задержал ее руку в обеих своих.

— Как же стыдно иной раз, что ты до сих пор жив — в особенности когда видишь эдакую вот беззащитную маленькую руку, созданную единственно для неги и жизни безмятежной — столько между тем испытавшую.

Ну, достается ей нонче с двух сторон! Дался же им этот загар! Ну да, загар, а еще ссадины с царапинами, да и ногти, хоть и чисты, конечно, но не слишком блистают полировкою. Ему, вишь, стыдно, что она загорела, так надо, чтоб и она застыдилась. Нелли разулыбалась было уже непритворно, но тут Ларошжаклен сделал престранную вещь.

Наклонившись над рукою, он поцеловал ее. Да, в самом деле поцеловал, а не просто склонил над рукой голову, как принято в пристойном обществе. Прижался на мгновение губами, она ощутила его горячее дыхание на костяшках своих пальцев. Доводилось и прежде ей какое изредка выносить от не слишком комильфотных соседей помещиков. (Иной уж так обслюнявит руку, что хоть платок прилюдно вытаскивай!) Но все в манерах де Ларошжаклена изобличало человека воспитанного самым тщательным образом, даже вольности, каковые он допускал иной раз, вроде той допетой до конца песни, были именно теми вольностями, что допустимы от персоны баснословной изысканности. И вдруг такое.

— Я напугал Вас, Вы вздрогнули. Простите.

Ларошжаклен поднял голову. Недоумение Нелли тут же уступило место беспокойству. Уж не болен ли он?! Глаза сверкают, как в лихорадке, на ланитах проступил яркий румянец.

— Пустое, друг мой, — мягко произнесла она. — Мы все не в себе теперь. Но, коли может пройти через свои испытания батюшка, так и нам должно быть твердыми в своих.

В притворе послышались шаги.

— Вы здесь, Анри? Для чего? — с суровым недоумением спросил господин де Роскоф.

— Я примчал к Вам с отрадной вестью. Все обернулось проще, чем мы предполагали. Лилея уже в пути. Тайная экспедиция покинула Париж.

— Благодарение Господу, я умру теперь весел, — господин де Роскоф осенил себя крестным знамением. — Да поможет Он также спасти теперь двоих детей — одного мальчика для Франции, и другого — для моей семьи. Отряды де Лангля и Лё Гри осталися в столице?

— Они сделают все невозможное, что свыше их сил, ибо невозможно почти ничего.

— Amen, идемте в дом, друзья мои.

— Я… я догоню вас обоих сейчас, батюшка!

Темная церковь вовсе не походила изнутри на ту, где они повстречались впервые с Ан Анку. Изнутри она оказалась такой же, как снаружи — простой и бесхитростно строгой. Вот она, кажущаяся обыденность здешней жизни! Священника-то нету — убит либо служит мессу где-нибудь в пещерах. Нелли подошла поближе к алтарю.

Привычные слова молитвы не шли с уст. Долго ли стояла она, преклонив колена? О чуде хотела она просить — но вправе ли их семья чаять чуда? Чем лучше они других, гибнущих вокруг? Разве само по себе не много, что вся юная поросль — Платон и Роман — целы невредимы? Она хотела сейчас просить Господа, чтоб спасен был не только Роман, но и господин де Роскоф. Но господин де Роскоф, она знала, не одобрил бы такой ее молитвы. Она не вправе молиться о его спасении за его же спиной, когда он решил иначе.

Нелли беззвучно заплакала, закрывши руками лицо.

«Крепись духом, я уже в полушаге от тебя!»

В храме никого не было. Нет, ей всего лишь помнилось на мгновение, что привычный призрак — светловолосый высокий человек в старинных своих одеждах — выступил ей навстречу из-за колонны.

А все же на сердце стало светлей.

Зато темней сделалось в доме, куда она воротилась следом за мужчинами. Верно Ан Анку успел все рассказать Кате и Параше. Но надобно признать, успел он не только это: посередь кухни громоздились теперь бочки с золотом. Хоть и невелики они, да поди изрядная маята была катить их по лестницам, особенно вверх. Впрочем смутно припомнилось ей, что в стенах тайного хода виднелись какие-то скобы, быть может для крепежа веревок. У старого разбойника капера, поди, все продумано.

— Заставил бы я их таскать все в мешках на своем горбу, да нужды нет, чтоб о тайнике знали, — хмыкнул Ан Анку. — Пусть думают, что монеты подвезли снаружи.

— Глупости сочиняешь, — проворчал господин де Роскоф. — Деньги тают через полтора часа, как их из бочек вынуть. В добрый час, друзья мои, пора прощаться. Негоже выказывать живые наши чувства презренному врагу.

— Благословите, батюшка, — Нелли опустилась на колени.

— Эх, в доме-то ни Распятия, ни иконы. Давно уж вывезли от синих подале. — Старик осенил Елену крестным знамением — непривычным, всею ладонью. — С Богом, дочь моя, вырасти мальчиков достойными высокой дворянской доли. Ты молода, коли встретишь достойного человека, не гляди назад. Слишком велика убыль хорошей крови, надобно ее восполнять. Сие не измена, но жизнь.

— Клянусь Вам сейчас, батюшка, никогда не стану я женой другого! Ни един не сможет заменить мне Филиппа.

— Неразумное дитя. Поступай как знаешь. Поцелуй от меня моего внука.

Следом за Нелли к де Роскофу приблизился Ан Анку.

— Благословите, монсеньор, — молодой шуан замялся. — И простите мне…

— Браконьерство-то? Да уж всегда прощал. Или ты вправду думал, не знаю каков волк моих косуль таскает? С Богом, дитя мое.

— Благословите, добрый мой друг, — де Ларошжаклен был в полной мере безмятежен, как человек, потерявший все. — Когда б Вы заменили мне отца несколькими годами ране, я чаю, из меня вышел бы толк.

— Сохраните свою шальную голову, Анри. С Богом.

— Благословите, монсеньор, — Параша низко наклонила светлую голову.

— Могла б и по-бретонски сказать, мнится мне, что тебе сие уж проще французского. Благослови тебя Господь за верность, дитя, это высшая добродетель человеческая. За то же и тебе, юная кочевница, пошли Всевышний радостей.

Катя, последняя, поднялась с колен.

— Они тож идут морем, из береговой крепости де Латт, где, верно, и держат мальчика, — господин де Роскоф подошел к окну. — Туда они перевезли его из Фужера. Скоро, поди, должны быть. А, помяни нечистого, он и тут.

Нелли подбежала к окну. Небольшое, судя по парусу, судно, шло к берегу в лучах молодого заката.

ГЛАВА XXIII

Как было не вспомнить теперь бретонского поверья, что умершие души отбывают от сей земли по водам океана, хоть им обыкновенно путь не к мысу Фрэель, а на Альбион! Никогда не избыть ей этого прощанья с умирающим, что бодр и полон жизненных сил!

За окном вдруг заухала сова. Как из чего-то поняла Нелли, эта сова была ребенок.

— Да уж знаем небось, — сквозь зубы процедил Ан Анку.

Ларошжаклен непроизвольным движеньем проверил за поясом рукояти пистолетов.

Ан Анку вышел на крыльцо, оставивши дверь распахнутой.

Синемундирников, вошедших вскоре в его сопровождении, оказалось четверо. При виде бочек, загородивших кухню, шедший впереди не сумел сдержать возгласа изумления.

— Суденышко не затонет, рвань? — кошкою фыркнула Катя. — Небось и меди для вас столько же был бы подарок.

— Я сержант полубригады Жерон, — главарь синих глядел на господина де Роскофа со смешением робости и торжества. — Нас всего шестеро на боте, как и был уговор.

— Хорошо, — кивнул господин де Роскоф. — Грузите золото. Но когда загрузите, с мальчиком сюда ворочаются только двое.

— Погоди, сержант, — влез в разговор один из солдат, ражий детина годов двадцати пяти. — Надо б хоть одну бочку сразу вскрыть, на выбор, еще золото ли это? Больно уж его вправду много.

— А как тащить дырявую? — огрызнулся его начальник. — Вскроем на месте, перед тем… Ну, перед тем, как мальца высаживать.

— Поторапливайтесь, я не хочу, чтоб внук мой лишнюю минуту был с вами.

— Да уж, лучше нам и вправду поторопиться. Берись, ребята!

— Чтоб вам пупок развязало, — пробормотала вослед первой паре синих носильщиков Параша. В пожелании явственно звучала некоторая доля обещания.

— Ну, мочи нету, — охнул третий, отрывая свой край от полу.

— Да ладно кряхтеть, — его напарник налился кровью бурак-бураком. — Я бы… ох, всю жизнь такое добро… таскал, лишь бы к себе… а не в обратную… сторону.

Из окна не было видно, где причалил бот, однако ж, по всему судя, совсем рядом: налегке синие возвращались довольно скоро.

Некоторое время белые стояли безмолвной группою у окон. Не доставало лишь Ан Анку, что, верно, проверял все ли ладно снаружи.

Вот уж маленьких бочек осталось семь, пять, четыре. Верно и впрямь золото людям легче носить, чем какой иной груз. Вот уже последний бочонок стоял там, где недавно вздымалась целая гора.

Хорошо, однако ж, что попрощаться довелось раньше. Синий сержант остался на месте, когда взмокшие солдаты потащили последнюю свою ношу прочь. Он вытащил было трубку и кисет, передумал курить, убрал обратно. Кажись и руки трясутся.

Только сейчас почуяла Нелли, что на кухне весело и кисло пахнет свежим хлебом. Ну да, когда они уходили со свекром на кладбище, Парашка как раз его замесила. Вон они, большие хлебы, на длинной полке над столом. Хлеб ес