/ / Language: Русский / Genre:sci_psychology

Жизнь и творения Зигмунда Фрейда

Эрнест Джонс

Эрнест Джонс (1879–1958) — известный психолог и психоаналитик, сыгравший основополагающую роль в становлении психоанализа в Англии и США, был учеником и одним из ближайших сподвижников Зигмунда Фрейда более тридцати лет. Данная книга составлена на основе написанной Э. Джонсом биографии Фрейда в трех томах и содержит обширную информацию о его жизни, научной деятельности и литературном наследии. Автору удалось совместить глубочайшее уважение к наделенной яркой индивидуальностью личности Фрейда с бесстрастным научным анализом его сложной жизни, эволюции его мышления и творчества. Книга адресована как специалистам в области психоанализа, так и самому широкому кругу читателей.

Эрнест Джонс

Жизнь и творения Зигмунда Фрейда

Краткие сведения об авторе книги

Эрнест Джонс родился в 1879 году, получил университетское образование в Кардиффе и в колледже при Лондонском университете, посещал лекции в университетах Мюнхена, Парижа и Вены. После практической работы в нескольких лондонских больницах он получает место профессора психиатрии Торонтского университета и одновременно приглашается возглавить клинику нервных болезней в Онтарио. Джонс проводит два года на Американском материке, занимаясь исследовательской работой, и по возвращении в Англию в 1913 году ограничивает свою деятельность медицинской психологией. Он играл важную роль в становлении психоанализа в Англии и Америке.

Будучи членом Королевского общества психологов, Джонс являлся почетным консультантом больницы для душевнобольных в Грейлингвелле, почетным президентом Международной психоаналитической ассоциации, Американской психоаналитической ассоциации, Британского психоаналитического общества и Института психоанализа. Он был основателем и редактором «Международного журнала психоанализа» и почетным членом многих психологических и психиатрических ассоциаций и обществ. Джонс опубликовал 12 книг и 300 научных работ, являясь редактором журнала «Социальные аспекты психоанализа», и написал трехтомник «Зигмунд Фрейд: жизнь и творения» на основе которого составлена эта книга.

Эрнест Джонс был женат и имел троих детей. В феврале 1958 года он умер.

Предисловие

Всю свою жизнь Зигмунд Фрейд решительно возражал против каких бы то ни было попыток описания его личной жизни, ссылаясь на то, что не он сам, а лишь его идеи имеют важное значение. Он говорил, что его личная жизнь не может представлять ни малейшего интереса для мира. Однако мировое сообщество не согласилось с его точкой зрения. Фрейд как личность предстает перед нами обладающим исключительно яркой индивидуальностью и громадной значимостью, можно сказать, что в наше время нет более величественной фигуры, которая вызывала бы такой большой интерес.

Чем же вызван такой интерес? Несомненно, его открытиями. Неизмеримо то влияние, которое психоанализ оказывает на жизнь Запада. Возникнув как метод лечения определенных душевных заболеваний, он впоследствии стал радикально новой и важной теорией самого разума. Ни одна из интеллектуальных дисциплин, имеющих дело с природой и судьбой человечества, не оказалась вне воздействия этой теории. Ее концепции укоренились в общераспространенном образе мышления, хотя часто в незрелой, а иногда и в извращенной форме, образовав не просто новый словарный запас, но также новый способ суждения. Отсюда и такое любопытство к личной жизни человека, вызвавшего столь существенное изменение в наших умственных привычках. Интерес к личности Фрейда объясняется также и тем, что его идеи имеют отношение к нашему собственному существованию как личностей, почти всегда оказывая на нас глубокое эмоциональное воздействие.

Кроме всего прочего, есть еще одна причина нашего интереса к жизни Фрейда, являющаяся в основном интеллектуальной или, правильнее сказать, педагогической. Она относится к тому, в какой степени биография Фрейда помогает нашему пониманию психоанализа. Подобно некоторым другим дисциплинам, психоанализ более ясно и прочно понимается, если изучается в историческом развитии. Но основная история развития психоанализа является рассказом о том, как он зарождался в голове Фрейда, ибо Фрейд разработал концепции психоанализа исключительно самостоятельно. Интеллектуальная характеристика его ранних помощников не будет слишком заниженной, если мы скажем, что ни один из них — за исключением Йозефа Брейера, являвшегося отличной от других и более значительной (чем просто помощник) фигурой, — не внес чего-либо существенного в теорию психоанализа. Помощь, которую они оказывали Фрейду, состояла главным образом в их отклике на его идеи и в образовании интеллектуального сообщества, в котором его идеи могли обсуждаться, дебатироваться и подвергаться клинической проверке. То, что всего лишь один человек заложил основы новой теории и научно обосновал ее концепции, возможно, характеризует ее не в самом лучшем свете. Но факт остается фактом, и рассказ о жизни Фрейда, об интеллектуальных трудностях, встреченных и преодоленных им, дает нам более непосредственное ощущение реальности идей психоанализа, чем мы можем получить от изучения психоанализа как систематически изложенного учения, какими бы понятными ни были объяснения. И я полагаю, что такая педагогическая точка зрения преобладает во многих институтах по подготовке психоаналитиков.

Однако имеется еще одна, самая неотразимая, причина нашей заинтересованности жизнью Фрейда. Она заключается в самом стиле и образе его жизни, в том очаровании и значимости, которые мы находим в ее легендарном качестве.

Я думаю, что часть такого очарования и значимости проистекает от той гармонии, которую мы осознаем между жизнью и деятельностью Фрейда. Его работа огромна, упорядоченна, смела и величественна по замыслам; и о его жизни мы не можем сказать меньше. В наши дни не часто случается отмечать подобную гармонию. Часто цитируемая строка одной из поэм У.Б.Йитса гласит, что «человек должен выбирать либо совершенство жизни, либо работы». Это очень современное высказывание. Йитс, без сомнения, говорит лишь о поэтах и имеет в виду, что материал для поэтического творчества и манера письма рождаются у поэтов в результате их страстей и импульсов, которые могут вызывать расстройство в их личной жизни; подразумевая под этим то, что те этические императивы, те ограничительные меры, которые создают «совершенство жизни», стоят на пути творческого процесса. Мы не сомневаемся в том, что в этом есть некая доля истины — и к тому же фрейдистской истины, — и все же мы должны видеть, сколь необычна современная тенденция делать жизнь поэта самой образцовой биографией, то есть подчеркивание различия между жизнью и деятельностью и нахождение особой ценности в «совершенной» работе, которая проистекает от «несовершенной» жизни.

А если это так, то привлекательность жизни Фрейда проистекает от более древнего предпочтения, от эстетической биографии, которая более всего удовлетворяется, когда жизнь и деятельность находятся в соответствии друг с другом; которая находит удовольствие в своей уверенности, что Шекспир был человеком благородного характера, и удовлетворяется спокойным достоинством и красотой, с какой изображен в статуе Софокл, и расстраивается такими свидетельствами мелочности, которые проявлял Мильтон. А Фрейд сам хотел, чтобы его жизнь обладала этим древним качеством. Открыто и без каких-либо оговорок Фрейд стремился стать гением, до этого признавая свое намерение стать героем. Здесь явно к месту будет сказать о том, что, подобно главному герою любимого им романа Диккенса «Дэвид Копперфилд», он родился в сорочке, что является знаком выдающейся судьбы. Он был одним из тех детей, которым эксцентричные незнакомцы предсказывают величие, основывая свое предвидение на их внешности. Фрейд сам говорил о том неоценимом, поистине волшебном преимуществе перед другими детьми в семье из-за особого отношения к нему матери: «Лица, которых почему-либо выделяла в детстве мать, обнаруживают в последующей жизни ту особую самоуверенность и тот непоколебимый оптимизм, который нередко кажется геройским и действительно создает этим субъектам успех в жизни». Он был самым старшим из семи оставшихся в живых детей — между ним и его единственным братом лежат десять лет разницы и рождение пяти сестер. Все надежды семьи были сосредоточены на нем, те великие надежды, которые еврейские семьи склонны питать относительно своих сыновей (среди евреев, которым недавно были предоставлены избирательные права в Вене, такие надежды, вероятно, были особенно сильны). Фрейд, без сомнения, тем более готов был их оправдать, что они столь полно соотносились с этосом того времени, — в середине XIX столетия все еще сохранялся идеал величественных личных достижений в науке и искусстве и пока еще не открыли, на квазифрейдистских основаниях, опасности «оказывать давление» на ребенка. Приверженность к достижению как со стороны его семьи, так и со стороны окружавшей его культуры усиливалась этическим направлением, предлагаемым традиционным образованием. Чтобы понять образ жизни Фрейда, мы должны осознать, что некогда значили для мальчиков и для образа мышления в Европе «Сравнительные жизнеописания выдающихся греков и римлян» Плутарха. Хотя, будучи евреем, Фрейд рано отождествил себя с Ганнибалом, великим семитским антагонистом римского государства, его приверженность в фантазиях к самому Риму хорошо известна. Его детские фантазии военного отличия сменились честолюбивым желанием стать культурным героем. Когда Фрейд мечтал о том, что в один прекрасный день его бюст будет установлен в парадной зале университета, он надеялся, что подходящей для него надписью будет строка из «Царя Эдипа»: «И загадок разрешитель, и могущественный царь»[1]. Античная римская и греческая традиция усиливалась английской, так как Англия являлась для Фрейда великим местом разумной свободы, и он часто выражал свое желание жить там. В пору ранней зрелости он читал только англоязычную литературу. В то время его любимым английским поэтом был Мильтон, и он восхищался Оливером Кромвелем, в честь которого позднее назвал одного из своих сыновей. Героический английский пуританизм, совместно с древним идеалом общественной добродетели, составлял, несомненно, более частную, но не менее суровую мораль его дома, помогая молодому человеку формировать представление о том, как следует прожить жизнь: непреклонно, мужественно и почетно. Может в самом деле казаться парадоксом, что, живя такой жизнью, Фрейд выдвинул такое количество терапевтических идей, направленных на указание того вреда, который наносится чрезмерными требованиями культуры к моральной жизни, и что, признавая право общества и культуры на предъявление столь высоких требований к индивиду, он все же смотрел печальными глазами на ту боль, которую надо тому претерпеть, чтобы удовлетворить все эти требования. Он наложил на себя самые жесткие ограничения и, по всей видимости, жил в соответствии с самой строгой сексуальной моралью. Несмотря на это, он высказывался за «несравнимо более свободную сексуальную жизнь», чем та, которую позволяло общество.

Особенно характерным элементом жизни Фрейда является то, что его ранние мечты о достижении славы осуществились сравнительно поздно, в зрелые годы. Такое не часто встречается в биографии гения. Конечно, справедливо то, что Фрейд, будучи молодым человеком, проявлял такие черты ума и характера, которые позволяли его друзьям и учителям питать большие надежды на его успех в жизни, на достижение им высокого профессионализма. Но ни один из них, по свидетельству, данному молодым Фрейдом, не испытывал необходимости предсказания для него необыкновенных достижений. Несомненно, настоящее достижение по самой своей природе непредсказуемо, но даже наиболее ценные работы Фрейда, созданные в начальный период его научной карьеры, неадекватны тому, что ему в конечном счете удалось свершить. Если мы возьмем случай фрейлейн Элизабет фон Р.[2] как первое ясное указание на ту область, в которой предстояло творить Фрейду, и если мы датируем этот случай 1892 годом (на этот счет имеется определенная неясность), то здесь стоит заметить, что Фрейду было уже 36 лет, и это было началом работы, приведшей его к славе.

Поздний период творческого расцвета Фрейда ведет нас к рассмотрению вопроса о том, насколько полно следует расценивать интеллектуальный гений Фрейда как его моральное достижение. Говоря это, я имею в виду две вещи. Первая имеет отношение к мужеству человека средних лет, обремененного семейными обязанностями и имеющего общепринятый взгляд на вещи и в то же время рискующего своей карьерой ради теории, являющейся анафемой для ведущих специалистов в его профессии. Эта теория считалась безнравственной не только на основании респектабельной морали, хотя уже одно это было достаточно веской причиной, но также по причинам интеллектуального свойства — идеи Фрейда подвергали сомнению научные предпосылки, на основании которых немецкая медицина достигла очень значительных успехов. Для ученых школы Гельмгольца сама мысль о том, что разум — не мозг, не нервная система — может сам по себе явиться причиной собственного расстройства и даже вызвать телесное расстройство, была хуже, чем профессиональная ересь: для них это являлось профанацией мышления. Фрейд получил образование в русле традиций данной школы, и от него ожидалось дальнейшее развитие и продолжение идей данной школы. На самом деле он никогда не отрекался от нее полностью, ибо признавал ее детерминизм, отрицая в то же время ее материализм, но то, что он действительно отверг, подняло против него бурю ярости, которую он встретил с величественным спокойствием.

Вторым моментом, который я имею в виду, говоря о моральной природе достижения Фрейда, является его собственное отношение к своему интеллектуальному вкладу. Он никогда не был им удовлетворен. Воображаемая им сцена встречи и разговора с Богом состоит в основном из его упрека Всемогущему в том, что тот не дал ему «лучших мозгов». Одна из его оценок своего интеллектуального склада ума хорошо известна: «…в действительности я не являюсь ученым мужем, я не наблюдатель, не экспериментатор и не мыслитель. Я не что иное, как темпераментный конкистадор — другими словами, искатель приключений — со всем тем любопытством, смелостью и упорством, которые свойственны людям данного типа». Вызывает улыбку ощущение Фрейдом недостаточности своих интеллектуальных способностей, и, возможно, если не относиться с симпатией к этому человеку, можно заподозрить нечто некрасивое в его жалобе — ложную скромность. Несмотря на это, Фрейд описывает действительность. Какими бы интеллектуально превосходными ни казались нам теперь разработанные им идеи, они не казались такими, когда он их постигал; его чувствами были, скорее, терпение, покорность фактам, упрямство. Гордость, в очень хорошем смысле этого слова, была характерной чертой темперамента Фрейда. Но он достиг своих открытий посредством мысли, которая испытала не меньшее смирение, чем отвагу. Скромность ученого, его смирение перед фактами являются чем-то таким, чем он часто хвастается, но те факты, которым подчинил себя Фрейд, были трудными не только в научном, но также в человеческом плане, являясь, так сказать, отвратительными, морально грязными или даже оскорбительными для личности. Не просто образованность в обычном смысле этого слова и не просто могущество разума позволили Фрейду осознать тот факт, что все рассказы его пациентов о сексуальных насилиях, совершенных над ними в детстве, насквозь фальшивы и что следует отказаться от его первоначальной теории, основанной на этих рассказах. Необходим был контроль над чем-то еще, что стояло за гневом при обмане и за огорчением при крушении теории, чтобы иметь силу задаться вопросом о том, почему все пациенты говорят одну и ту же ложь, решиться назвать ее не ложью, а фантазией, найти причину этой фантазии и заложить основу теории детской сексуальности. И потребовалось нечто большее, чем разум, чтобы он смог осуществить имеющий важное значение анализ своего собственного бессознательного.

Позднее начало Фрейдом главного дела его жизни сказалось крайне благоприятным образом на его деятельности и во многом явилось причиной того легендарного качества, которое мы в ней находим. Так как период полного расцвета творческой деятельности начинается лишь в зрелые годы его жизни, а его идеям предстояло долгое развитие, и так как ему пришлось их защищать как от враждебности мира, так и от неприемлемых модификаций со стороны некоторых его помощников, середина его жизни насыщена героической энергией, более открыто и ясно выраженной, чем в годы его становления. В середине жизни он не уступил времени ничего из своих ранних мечтаний о величии, об испытаниях, о высокой требовательности к себе; если что-либо и произошло с этими мечтами, то лишь то, что они стали более интенсивными и величественными. По мере старения он начинает ощущать огромную усталость, часто говорит об упадке сил, его все больше и больше поглощает мысль о смерти, что ясно видно из его работы «По ту сторону принципа удовольствия». Но всякий, кто читал его письма или что-либо о его образе жизни последних лет, может понять, что Фрейд до конца своих дней сохранял жизненные силы, отгоняя даже саму мысль о смерти. Об этом свидетельствует не только тот факт, что в возрасте 70 лет Фрейд предпринял радикальные изменения своей теории неврозов, изложенные в его работе «Торможение, симптом и страх» (опубликованной в Америке под заголовком «Проблема страха»[3]), а также то обстоятельство, что все человеческие отношения продолжали иметь для него огромное значение (включая то отношение, которое трудно и чаете невозможно поддерживать для многих людей преклонных лет, — его отношение к самому себе) Когда Шандор Ференци настаивал на сходстве, которое он обнаружил между Фрейдом и Гёте Фрейд сначала шутливо, а затем довольно резко отверг такое сравнение. Но оно действительно допустимо, хотя бы потому, что Фрейд, подобно Гёте, смог сохранить на долгие годы после окончания своей юности непосредственный, здоровый, творческий интерес к себе. Он слышится нам даже в его выражениях усталости и отчаяния.

Он не уменьшился даже на закате его жизни. Вот почему Фрейд интересен нам всегда — в любой период его жизни. Ожидание неизвестного — вот причина нашего любопытства. Читая о его юности, мы спрашиваем себя: «Этот младенец, этот мальчик, этот молодой человек, этот избалованный любимец семьи — неужели он действительно окажется Зигмундом Фрейдом?» Знакомясь с последними годами его жизни, мы с не меньшим любопытством задаемся вопросом: «Этот старый, умирающий человек — неужели он на самом деле останется Зигмундом Фрейдом?» Он остался, и описание его стойкости, не просто как обычного человека, но и как ученого, является описанием одной из самых волнующих историй личности.

В более поздние годы своей жизни Фрейд наслаждался — но это не то слово — триумфом, который намного превосходил все, о чем он когда-либо мечтал в юности. После 1919 года, хотя атаки на психоанализ не прекращались, они казались ничтожными по сравнению с растущим признанием теорий Фрейда. Его 70-летие публично праздновалось в Вене, вскоре последовали и другие почести. Однако его успех, о котором он сам всегда говорил очень сухо, едва ли принес ему мир и успокоение. Наряду с глубоким признанием его работы подвергались беспощадной критике со стороны противников психоанализа. Последние годы жизни стали для Фрейда самыми мрачными. Несмотря на те высокие требования, которые он предъявлял к жизни, несмотря на свою тягу к наслаждению, он давно уже относился к человеческому состоянию с горькой иронией; а теперь посредством серии событий жестокая и иррациональная сущность человеческого бытия нанесла ему удар с новой и страшной силой.

Отступничество двух его наиболее талантливых сотрудников явилось тяжелым ударом для Фрейда в этот период времени. Он никогда не относился легко к отступничеству, но разрыв с Юнгом был особенно тяжел. Подобные инциденты, иногда весьма болезненные, происходили и раньше, и Фрейд прекрасно понимал, что их невозможно избежать в совместной интеллектуальной деятельности. Эти расколы являлись не чем иным, как результатом различий в темпераменте, культуре и интеллектуальной склонности. Но отступничество Ранка и Ференци было другого рода. Оба эти человека многие годы были очень близки Фрейду, особенно Ференци, самый любимый из всех его коллег, о котором Фрейд говорил как о своем сыне[4]. Эти два очень высоко ценимых Фрейдом сотрудника задумали произвести ревизию психоаналитической теории упрощенными и экстравагантными способами, но их отступнические взгляды переплелись с очень глубоким расстройством их личностей, и один из них, Ференци, умер душевнобольным.

Тень смерти тяжело нависла над Фрейдом. В 1920 году после долгих и страшных мучений умирает от рака друг Фрейда Антон фон Фройнд, в значительной степени материально способствовавший делу развития психоанализа, к которому Фрейд был глубоко привязан Несколько дней спустя Фрейд получил известие о смерти своей прекрасной 26-летней дочери Софии, которую он часто называл «воскресным дитятей». В 1923 году в четырехлетнем возрасте умер сын Софии — Хайнц. Фрейд особенно глубоко любил этого мальчика — однажды он сказал, что Хайнц значил для него столько же, сколько все его дети и внуки, вместе взятые. Смерть мальчика явилась страшным ударом для Фрейда. Каждую смерть он переживал как потерю части себя. Фрейд сказал, что смерть Антона фон Фройнда значительно ускорила его старение, а кончина Софии усугубила этот процесс, нанеся ему «глубокую нарциссическую рану, которая никогда не заживет». Потеря маленького Хайнца окончательно сломила Фрейда, положив конец его эмоциональной жизни.

Злой рок продолжал преследовать Фрейда. В 1923 году он узнает, что у него рак t челюсти. Ему было сделано 33 достаточно болезненные операции, продлившие его жизнь на 16 лет. Это были годы боли и страданий: неудобные протезы не только доставляли массу болезненных ощущений, но и портили его лицо и искажали речь, что было труднопереносимо для тщеславного человека.

К сожалению, он не был религиозен, что, возможно, помогло бы ему справляться с его страданием. Ему также было чуждо какое-либо «философствование». Он был упрям как Иов, отказываясь от слов утешения, — даже более упрям, ибо не позволял себе удовольствия обвинять. Факт остается фактом. Человеческая жизнь является жестоким, иррациональным, унижающим делом — ничто не смягчало этого суждения. Он высказывает его так же эпически беспристрастно, как Гомер описывает события в «Илиаде».

Несмотря на все невзгоды, Фрейд полон творческих и душевных сил. Он часто говорит, что силы уходят, но это не так. Он часто говорит о своем равнодушии к работе, но работа продолжается. «Недовольство культурой», книга, значение которой нельзя переоценить, была написана им в 73-летнем возрасте. Находясь при смерти, в возрасте 83 лет, он пишет работу «Очерк о психоанализе» Он принимает пациентов за месяц до своей смерти.

Фрейд в самом деле был, как он часто говорил, безразличен к своей собственной жизни, не тревожась, будет ли он жить завтра или умрет. Но пока он жил, он не был безразличен к себе. И, как мне кажется, его героический эгоизм наверняка является секретом его морального бытия. Узнав перед смертью о том, что его друзья когда-то пытались скрыть от него то, что у него обнаружен рак челюсти, он вскричал, бешено сверкая глазами: «По какому праву?» Этот эпизод находится в далеком прошлом, намерение обмануть его вызывалось лишь добрыми побуждениями, и обман на самом деле не был совершен; несмотря на это, у него мгновенно возникает сильный гнев при одной мысли о том, что его автономия могла быть ограничена, он находит в этом глубокое оскорбление своей гордости. Мы чувствуем, что сама его способность любить проистекает от этой гордости. Ведь он подразумевает то же самое, когда говорит, что смерть Софии нанесла «глубокую рану его нарциссизму». Возможно, он подвергал критике эту черту, о чем свидетельствуют следующие его слова: «Моя жена и Аннелия испытывают горе более человеческим образом». Если его проявление любви и менее «человечно», в чем мы очень сильно сомневаемся, все же оно было замечательно быстрым и сильным. Его собственный эгоизм вел его к уважению и пониманию эгоизма других людей. Что еще могло побудить его, с его усталостью и сверхперегрузками, отвечать на все письма неизвестных корреспондентов — например, писать, да еще на английском, американке, обратившейся к нему за помощью по поводу гомосексуализма своего сына?

На протяжении всех лет «непереносимой боли» — он говорил о своем мире как о «маленьком островке боли, плывущем в океане безразличия», — он не принимал никаких болеутоляющих лекарств и только под конец согласился принять аспирин. Он говорил, что предпочитает думать в мучении, чем не иметь возможности думать ясным образом. Лишь уверившись в том, что пережил себя, Фрейд попросил снотворное, с помощью которого перешел от сна к смерти.

Фрейд нашел в Эрнесте Джонсе предназначенного ему судьбой и полностью подходящего биографа. Несомненно, с течением времени будут написаны другие биографии Фрейда, но степень достоинства любой из них будет определяться в сравнении с авторитетным и монументальным трудом д-ра Джонса. Едва ли требуется объяснять, что д-р Джонс был уникально подготовлен для такой трудной задачи. Он был связан с Фрейдом 31 год. Та роль, которую он играл в становлении психоанализа на Американском континенте и в Англии, была решающей. Из знаменитого «Комитета» — группы, которую образовал Фрейд из своих самых лучших и наиболее близких коллег для сохранения целостности психоанализа после своей смерти, — д-р Джонс был одним из двух или трех наиболее выдающихся по уму и суждению членов. Преданность психоанализу в, как говорится, самых ортодоксальных аспектах позволяла ему, по самой причине силы его преданности, поднимать и отстаивать перед Фрейдом свои взгляды на определенные вопросы теории. Его собственная знаменитость давала ему возможность судить о Фрейде с трогательной объективностью, так же как и всецело выражать свое глубокое восхищение Фрейдом. Джонс обладал во многих областях громадным запасом знаний, ему был присущ живой и ясный стиль изложения.

В определенных аспектах характер д-ра Джонса сравним с характером Фрейда. Он не имел и не стремился обладать великолепной выдержкой, присущей Фрейду; Джонс имел крайне деятельную натуру. Но он был равен Фрейду по заряду энергии, хотя, без сомнения, энергии этих двух людей находились в различных тональностях, и запись собственных достижений, равно как и отчет о себе, представленные Джонсом в его неоконченной автобиографии, показывают, сколь велик был его собственный творческий эгоизм, насколько сильна была его собственная потребность в героической выносливости и достижении.

Однажды мне довелось непосредственно наблюдать замечательные личные качества д-ра Джонса. Когда он находился в Нью-Йорке во время своего последнего визита в Америку по случаю столетия со дня рождения Фрейда, д-р Джонс согласился сняться в фильме для телевидения, а меня попросили быть его собеседником. Фильм в том виде, в каком он существует в настоящее время, длится немногим менее получаса, но он был смонтирован из очень многих кусков, снятых в течение этих трех дней. Работа в эти дни была настолько тяжелой, что я ранее не представлял себе, что подобное возможно. Очень жарким майским днем д-р Джонс и я сидели за столом в библиотеке психоаналитического института и говорили о Фрейде и психоанализе и о жизни д-ра Джонса перед чрезвычайно действующими нам на нервы камерами, осветительными приборами, продюсерами, людьми, отвечающими за интерьер (ответственными главным образом за расположение пепельницы на моем столе), гримерами и электриками. Д-ру Джонсу было 78 лет. Всего за несколько дней до своего приезда в Нью-Йорк он вышел из госпиталя после серьезной онкологической операции; во время перелета он страдал от геморроя. Несмотря на все это, он был неутомим и невозмутим. Во время перерыва на ленч он удалился в комнату, которая была отведена ему для отдыха, а также для того, чтобы он имел возможность принять своего врача, д-ра Шура, который лечил Фрейда в последние годы его жизни. Я попытался воспротивиться его предложению присоединиться к ним, полагая, что ему следует вздремнуть или, по крайней мере, отдохнуть от разговора. Но это не входило в его намерения. Д-р Шур был одним из его старых друзей, а я, как я с удовольствием открыл, становился одним из его новых друзей, и д-р Джонс, несомненно, считал, что разговор был как раз тем, что требовалось в данной ситуации. По-видимому, он согласился прилечь, но вовлек д-ра Шура и меня в оживленную беседу, длившуюся до тех пор, пока нам не пора было снова вернуться к работе. Нет ничего более утомляющего, чем попытка некоторых людей выглядеть свежими и интеллигентными в импровизированной речи перед камерой. Но д-р Джонс обладал другим темпераментом; относительно любого предлагаемого ему предмета для беседы он говорил с превосходной ясностью, прямотой и убедительностью и явно без какого-либо усилия; ему достаточно было говорить о том, что он знал и во что верил, и было ясно, что он получал удовольствие, делая это. В конце каждого рабочего дня д-р Джонс весело отправлялся заниматься любыми общественными или официальными делами, которые его ожидали, а я, едва волоча ноги от усталости, наблюдал за тем, как он идет, с ощущением, будто я познакомился с представителем вымершей расы гигантов.

Когда по приглашению американского издателя д-ра Джонса м-р Маркус и я взялись за подготовку издания биографии Фрейда, которая окажется более доступной для обычного читателя, чем первоначальные три огромных и дорогих тома, я полагаю, мы в достаточной мере осознавали всю деликатность и ответственность данной задачи. Но мы считали, что природа этой книги такова, что мы сможем сократить ее объем без уменьшения широты охвата или понижения ее реальной ценности и статуса, и мы думаем, что так и случилось в данном случае.

Определенные сокращения материала казались нам, безусловно, оправданными. Д-р Джонс крайне тщательным образом документировал свои утверждения и устанавливал достоверность своих источников; обычный читатель не нуждается в столь многих страницах представленного им научного инструментария. Без сомнения, справедливо, что данные хирургических записей о каждой из многих операций на челюсти Фрейда должны быть доступны, но они едва ли будут представлять интерес для большинства читателей. Сама по себе глава д-ра Джонса о первоначальной и оставленной впоследствии теории разума представляет несомненный интерес, однако она резюмирует объяснительным образом все то, что читатель уже узнал из предыдущего повествования. Нечто подобное можно сказать о почти 170 страницах второго тома первоначального издания, в которых д-р Джонс подводит итог и комментирует проделанную Фрейдом к 1919 году работу; но так как его стремление написать эти страницы оправданно в отношении описания нескольких эпизодов интеллектуальной жизни Фрейда, представленных, таким образом, более экономным образом, чем можно было бы это сделать в противном случае, мы сохранили определенные страницы этого обзора, перенеся их в соответствующие части биографического повествования. В третьем томе первоначального издания почти 200 страниц посвящаются д-ром Джонсом «Историческому обзору» работ Фрейда и их воздействию на различные интеллектуальные дисциплины; эти страницы представляют определенный интерес, однако они фактически являются сами по себе книгой, которая имеет отношение к изучению научной значимости трудов Фрейда, но никоим образом не является необходимой для понимания его образа жизни и характера; здесь мы также оставили определенные куски и использовали их, чтобы сделать части повествования более ясными. Письма Фрейда всегда интересны, но нам казалось, что те письма, которые опубликованы полностью или частично в приложениях ко второму и третьему томам, не образуют цельной части биографии. В первоначальном издании много места занимают приветствия и концовки в письмах; мы убрали их, кроме тех мест, которые представляют ценность. Мы сохранили все сноски д-ра Джонса, которые дают требуемую информацию, но сняли отклоняющиеся от темы повествования сноски, кроме тех случаев, когда они представляют особый интерес.

Сокращения такого рода было нетрудно сделать. Трудность, конечно, возникла там, где нам пришлось иметь дело с самим текстом. Мы на собственном опыте убедились в том, что д-р Джонс имел в своем распоряжении много больше доказательств, чем ему действительно требовалось. Кроме своего личного знания Фрейда и событий его жизни, становления психоаналитического движения и лиц, которые в нем участвовали, у него имелось множество подробной информации, которая пришла к нему как к «официальному» биографу, пользующемуся абсолютным доверием: личные воспоминания членов семьи Фрейда, его друзей и коллег и огромная масса писем и других документов. (Сын доктора Джонса пишет, что пришлось полностью переписать первый том после смерти вдовы Фрейда, так как был найден полный чемодан писем.) Биограф, находящийся в подобном положении, довольно удачлив, но также и неудачлив. Естественная жалость определяет его желание сохранить каждый отрывок информации: он чувствует себя обязанным представить все имеющиеся в его распоряжении свидетельства и по возможности обсудить их достоинства. Возьмем лишь один пример. Д-р Джонс приводит воспоминания одной из сестер Фрейда; почти всегда после этого он заключает, что она наверняка ошибается в своих воспоминаниях; нам казалось, что не было надобности включать либо ее воспоминания — которые, независимо от того, правдивы они или нет, не представляют особой ценности, — либо те причины, по которым д-р Джонс считает их ошибочными. И вообще, когда нам казалось, что д-р Джонс добавляет к своим обязанностям биографа обязанности архивариуса, мы избавляли его от принятых им на себя дополнительных нагрузок, чтобы его замечательные способности биографа могли более живо проявляться.

Вот как осуществлялся наш принцип работы. До конца нашей редакторской правки м-р Маркус и я полагались на тот литературный такт, которым, как нам кажется, мы обладаем, на наше уважение к д-ру Джонсу и восхищение его книгой, а также на наш глубокий интерес к Фрейду как к человеку и мыслителю. Наш метод являлся методом тесного и аргументированного сотрудничества. Мы по отдельности читали каждую главу, отмечая, что, по нашему мнению, может быть опущено. Затем мы прочитывали данную главу вместе, сравнивали предлагаемые нами сокращения и обычно обсуждали их в течение некоторого времени; нашим правилом было решать разногласия путем сохранения находящегося под вопросом отрывка. В нескольких местах, где наши сокращения сделали необходимыми новые перестановки, мы выполнили их, как нам кажется, в духе собственной прозы д-ра Джонса.

Лайонель Трилминг

Из первого предисловия автора

Моей целью не являлось написание популярной биографии Фрейда: несколько таких биографий, содержащих серьезные искажения и недостоверные сведения, уже было написано. Ее цель заключается просто в записи основных фактов из жизни Фрейда, пока они еще доступны, и — более честолюбивая цель — попытаться рассказать о его личности и тех жизненных переживаниях, которые привели к развитию его идей.

Данная книга не встретила бы собственного одобрения Фрейда. Он считал, что уже достаточно рассказал о своей личной жизни на многих страницах своих трудов — о чем он последствии сожалел — и что он имеет право хранить в неприкосновенности то, что осталось; мир должен пользоваться его вкладами в знание и забыть о его личности. Но его раскаяние по поводу своих откровений пришло слишком поздно. Недобросовестные люди же работали, искажая отдельные отрывки его высказываний с целью унизить его личность, дело можно было поправить, только создав более полное описание его личной и общественной жизни. Семья Фрейда с пониманием и уважением относилась к его скрытному образу жизни и сама разделяла его. Близкие Фрейда оберегали его от просто инквизиторе — той публики. Что позднее изменило их мнение в этом вопросе, так это известия о том, что людьми, которые никогда не знали Фрейда, изобретено о нем много лживых историй, постепенно аккумулировавшихся в лживую легенду. Тогда они решили оказать мне идущую от моего сердца поддержку в моей попытке представить как можно более правдивый, насколько >то в моих силах, отчет о его жизни.

Обычно считается, что великие люди по самому своему высокому положению лишаются права на привилегию, дарованную простым смертным, а именно иметь частную и общественную жизнь; очень часто то, что они скрывают от мира, оказывается имеющим такую же ценность, как и то, что они предложили миру. Сам Фрейд часто выражал сожаление по поводу того, что известно слишком мало деталей из жизни великих людей, заслуживающих пучения и подражания. Мир много бы потерял, если бы о личной жизни Фрейда не было ничего известно. То, что он дал миру, не является полностью законченной психологической теорией, философией, которую возможно потом дебатировать без каких-либо ссылок на ее автора, а представляет собой постепенно открывающийся глубочайший взгляд на эту теорию, однажды частично затуманенный, а затем вновь прояснившийся. То глубинное постижение, которое он обнаружил, продолжало изменяться и развиваться не только в соответствии с ростом его знаний, но также в связи с эволюцией его собственной мысли и взглядов на жизнь. Психоанализ, что справедливо и для любой другой области науки, может с пользой тучаться только в своей исторической эволюции и никогда как совершенный образец знания, а его развитие особым и очень тесным образом связано с личностью его создателя.

Как мы увидим, Фрейд предпринял тщательные меры для сохранения в секрете своей личной жизни, особенно ее раннего периода. Дважды он полностью уничтожал всю свою корреспонденцию, записи, дневники и рукописи. Правда, оба раза существовали веские внешние причины для такой чистки: первый раз это произошло в тот период, когда ему пришлось уйти из больницы, лишившись казенного жилья, а второй — во время очередного переезда на новую квартиру. Еще один подобный случай произошел уже в 1907 году, но был последним; после этого Фрейд тщательно сохранял всю свою корреспонденцию. Первый случай описан в приводимом ниже отрывке из письма к невесте; Фрейду было тогда 28 лет (письмо написано 28 апреля 1885 года).

Я только что осуществил решение, о котором одна разновидность людей, пока еще не родившихся, будет остро сожалеть как о несчастье. Так как ты не сможешь догадаться, кого я имею в виду, я скажу тебе: это мои будущие биографы. Я уничтожил все свои дневники за последние 14 лет, с письмами, научными записями и рукописями своих публикаций. Были оставлены лишь семейные письма. Твои письма, моя дорогая, никогда не были в подобной опасности. Все мои старые друзья и приятели снова прошли перед моим взором и молчаливо встретили свою кончину (мои мысли до сих пор заняты историей России); все мои представления и чувства о мире в целом, и в особенности постольку, поскольку это касается меня, были признаны недостойными выживания. Теперь их необходимо все заново передумать. И я набросал их великое множество. Но их количество чуть не накрыло меня с головой, как песок Сфинкс, и вскоре лишь мой нос виднелся из-под кипы бумаги. Я не мог жить здесь и не мог умереть, пока не освободил себя от беспокоящей мысли о том, к кому могут попасть мои старые бумаги. Кроме того, все, что произошло до основного события в моей жизни, до нашей встречи и моего выбора, я оставил в прошлом: все это давно уже мертво, и я не мог отказать этому прошлому в почетных похоронах. Пусть нервничают биографы, мы не сделаем их задачу слишком легкой. Пусть каждый из них будет уверен в своей правоте в собственной «Концепции развития героя»: даже теперь я испытываю удовольствие при мысли о том, как все они будут заблуждаться.[5]

Оценивая последнюю усмешку Фрейда в этой интересной фантазии, мы тем не менее питаем надежду, что его последние слова могли оказаться преувеличенными.

Задача написания биографии Фрейда является крайне непростой. Данные о нем настолько обширны, что может быть представлена лишь тщательно отобранная часть их — хотя, смеем надеяться, наиболее достоверная и нужная часть; остается еще обширное поле для более интенсивного исследования частных фаз его развития. Те причины, по которым я тем не менее уступил этому предложению, выполнения которого от меня настоятельно требовали, заключаются в том, что я единственный оставшийся до сих пор в живых из небольшого круга сотрудников («Комитета»), находившихся в постоянном тесном контакте с Фрейдом; что я был его близким другом в течение сорока лет, в тот период, который играл центральную роль в формировании того, что впоследствии было названо «психоаналитическим движением». То, что я прошел через аналогичные дисциплины, что и Фрейд, на своем пути к психоанализу — философию, неврологию, расстройства речи, психопатологию, в таком же порядке, — помогло мне исследовать его работу в преданалитический период и ее переход в аналитический период. Возможно, тот факт, что я был единственным иностранцем в этом кругу, давал мне несколько большую степень объективности, чем другим; мое уважение и восхищение как личностью, так и огромными достижениями Фрейда было чрезвычайно сильным, мои собственные склонности к обожествлению героев уже проложили себе дорогу до моей встречи с Фрейдом. А его необычная личностная целостность — выдающаяся черта его личности — была настолько поразительна сама по себе для всех тех, кто находился с ним рядом, что я не вижу большей профанации в уважении к нему, чем делать из него какой-то далекий от жизни идеализированный образ. Его желание величия несомненно в огромной степени заключается в его честности и смелости, с которыми ч боролся и преодолевал свои внутренние трудности и эмоциональные конфликты средствами, представляющими теперь для других громадную ценность.

Книга первая

Годы формирования и великие открытия

(1856–1900)

Зигмунд Фрейд в 1891 году в возрасте 35 лет.

Глава 1

Первые годы жизни (1856–1860)

Зигмунд Фрейд родился 6 мая 1856 года в 6.30 вечера на Шлоссергассе, 117, во Фрайберге[6], в Моравии, и умер 23 сентября 1939 года на Мэрсфилд-Гарденс, 20, в Лондоне. С тех пор Шлоссергассе была переименована в его честь в улицу Фрейда.

В краткой автобиографии (1925) Фрейд писал: «У меня есть основания полагать, что предки по линии отца долгое время жили на Рейне в Кёльне, что в XIV или XV веке из-за преследования евреев они бежали на восток и что в течение XIX века они проделали обратный путь из Литвы через Галицию в немецкие области Австрии». Когда нацисты провозгласили свои «расистские» доктрины, он полушутливо-полупечально говаривал, что евреи имеют, по крайней мере, такое же право жить на Рейне, как и немцы, поскольку поселились здесь уже во времена Римской империи, пока немцы все еще были заняты вытеснением кельтов на восток.

В молодости Фрейд интересовался историей своей семьи, но неизвестно, какими доказательствами он располагал, рассказывая о Рейнской области или о Кёльне, кроме исторического предания о еврейском поселении, существовавшем там во времена Рима. Казалось, что подтверждением его рассказа могло бы служить обнаружение в 1910 году фрески, подписанной «Фрейд из Кёльна», в соборе Бриксена, ныне Бризанона, расположенного в Южном Тироле. Чтобы осмотреть находку, Фрейд поехал туда вместе с братом, но был ли в действительности художник этой фрески одним из его предков или однофамильцем, установить им не удалось.

Прадеда Фрейда по отцовской линии звали Эфраим Фрейд, а деда — Шломо Фрейд. Последний умер 21 февраля 1856 года, то есть незадолго до рождения Фрейда; именно в его честь Фрейд и получил свое еврейское имя Шломо.

Его отец, Якоб Фрейд, родившийся в Тисменице, в Галиции, 18 декабря 1815 года и проживший до 23 октября 1896 года, был торговцем, занимавшимся в основном продажей шерсти. В браке он состоял дважды[7]. От первого, заключенного в возрасте 17 лет, появились на свет два сына: Эммануил, родившийся в 1832 или 1833 году, и Филипп, родившийся в 1836 году. 29 июля 1855 года в Вене в возрасте 40 лет отец женился во второй раз. Его избранницу звали Амалия Натансон (18.08.1835 — 12.09.1930). С отцом, который дожил до 81 года, и матерью, прожившей 95 лет, Фрейду самой судьбой предназначалась длинная жизнь. О Якобе Фрейде нам известно, что он был чуть выше своего сына, обладал внешним сходством с Гарибальди, имел мягкий характер и был горячо любим всей семьей. Фрейд как-то заметил, что он является копией отца не только физически, но и до некоторой степени — духовно. В его описании отец обретает некоторые черты Микобера, «всегда с надеждой ожидающего какого-либо изменения к лучшему». Ко времени своей второй женитьбы отец уже был дедом годовалого Иона и малютки Полины — детей старшего сына, которому к тому времени шел третий десяток. Таким образом, Зигмунд родился дядей — один из тех многих парадоксов, что предстояло попытаться разрешить его юному уму.

О жизни матери Фрейда в Вене и Ишле, где она, по обыкновению, проводила каждое лето и наслаждалась игрой в карты в такой час, когда большинство старых леди уже лежат в постели, автор книги сохранил множество личных воспоминаний. Мэр Ишля всегда поздравлял ее с днем рождения (который, впрочем, совпадал с днем рождения императора) церемонным букетом цветов, однако в день ее 80-летия он шутливо объявил, что отныне его полуофициальные визиты будут иметь место лишь раз в десять лет. Когда ей исполнилось 90, она отвергла предложенную в подарок великолепную шаль, сказав, что в ней она будет «выглядеть слишком старо». В 95, за шесть недель до смерти, фотография матери появилась в газете; ее комментарий был следующим: «Снимок плохой; на нем мне дашь все 100 лет». Для молодого посетителя весьма необычно звучало ее обращение к великому учителю как «мой золотой Зиги», однако известно, что тесная привязанность друг к другу существовала между ними на протяжении всей жизни. В молодости она была стройной и привлекательной, а присущие ей живость, веселость и острый ум она сохранила до конца своих дней. Мать родилась в г. Броды на северо-востоке Галиции, неподалеку от русской границы. Часть своего детства она провела в Одессе, где обосновались два ее брата. Родители переехали в Вену в то время, когда она была еще ребенком, но у нее остались яркие воспоминания о революции 1848 года и картина, изрешеченная пулями. Она вышла замуж в 20 лет, а через год родила своего первенца Зигмунда, следом за ним появились на свет еще пять дочерей и два сына: Юлиус, умерший восьмимесячным; Анна, родившаяся, когда Фрейду было 2,5 года, Роза, Мария (Мици), Адольфина (Дольфи), Паула, Александр, который был ровно на 10 лет младше Зигмунда. Повзрослев, все обзавелись собственными семьями, за исключением одной дочери, Адольфины, которая осталась со своей матерью.

От отца Фрейд унаследовал чувство юмора, проницательно трезвый скептицизм, привычку формулировать мораль, рассказывая какой-либо еврейский анекдот, либерализм, свободу мысли и, возможно, чрезмерную любовь к жене. От матери, по его словам, к нему перешла «сентиментальность». Это слово, еще более двусмысленное на немецком, вероятно, следует понимать в отношении его темперамента, со всеми теми страстными чувствами, на которые он был способен. Его интеллект являлся исключительно его собственной заслугой.

Как ни странно, но Фрейд упоминает лишь об одном дяде из пяти — по имени Иосиф. Это имя играло определенную роль в его жизни. Свои студенческие годы (1875–1883) он провел на улице Кайзера Иосифа в Вене, Иосиф Панес («мой друг Иосиф» в «Толковании сновидений») был его другом, коллегой и преемником в Институте физиологии, Йозеф[8] Брейер в течение многих лет был его учителем, который вел его по пути к психоанализу. А Йозеф Поппер-Линкеус ближе всех подошел к предвосхищению теории сновидений Фрейда. Однако прежде всего библейский Иосиф как великий толкователь сновидений был той фигурой, за которой Фрейд часто скрывал свое Я в сновидениях.

Фрейд родился с кипой черных вьющихся волос, поэтому молодая мать называла его «мой маленький мавр». Хотя его глаза и волосы были темными, его лицо не было смуглым. Он родился «в сорочке», и этот факт, как считалось, должен был обеспечить ему счастье и славу в будущем. Вот почему, когда какая-то старуха-крестьянка, с которой столкнулась его молодая мать в булочной, предсказала мальчику славу, сообщив матери, что она подарила жизнь великому человеку, гордая и счастливая мать твердо уверовала в это предсказание. Таким образом, геройское облачение плелось еще в колыбели. Но Фрейд, будучи скептиком, не принимал это легко на веру. Он писал: «Подобные предсказания должны делаться очень часто; на свете столь много счастливых, полных ожидания матерей и столь много старых крестьянок или других старых женщин, которые обращают свой взор к будущему, как только земные силы их покидают, так что предсказательница вряд ли несет наказание за свои предсказания». Тем не менее этот рассказ повторялся, по всей видимости, настолько часто, что когда в 11-летнем возрасте Фрейд услышал новое предсказание, на него это произвело некоторое впечатление. Вот как он позднее описал происшедший случай.

Как-то вечером «…в одном из ресторанов на Пратере, куда меня часто брали с собою родители (мне было тогда одиннадцать или двенадцать лет), мы увидели человека, ходившего от стола к столу и за небольшой гонорар импровизировавшего довольно удачные стихотворения. Родители послали меня пригласить импровизатора к нашему столу. Желая меня за это отблагодарить, он, подойдя к нам, составил в честь меня стихотворение, в котором пророчествовал, что я стану министром. Впечатление от этого второго пророчества я очень живо помню. Это было время как раз „гражданского министерства“; отец незадолго до этого принес домой портреты (выпускников университетов из буржуазных кругов — Хербста, Гискры, Унгера, Бергера и других, и мы осветили дом в их честь). Среди них были даже евреи, и каждый подававший надежды еврейский мальчик видел перед собою министерский портфель. Больше того: с этим впечатлением было связано впоследствии и мое желание поступить на юридический факультет, которое лишь в последний момент было мною изменено».

В сновидении, описанном многие годы спустя, он предстает членом кабинета министров, тогда как в сознательных мыслях эта честолюбивая фантазия была уже наверняка полностью забыта: во взрослой жизни его интерес к политике и формам правления был не более чем средним.

Материнская гордость за своего первенца и любовь к нему оказали гораздо более сильное, на самом деле решающее воздействие на подрастающего мальчика. Позднее он писал: «Я убедился в том, однако, что лица, которых почему-либо выделяла в детстве мать, обнаруживают в последующей жизни ту особую самоуверенность и тот непоколебимый оптимизм, который нередко кажется геройским и действительно создает этим субъектам успех в жизни». Эта уверенность в себе, подверженная лишь редким колебаниям, была одной из определяющих черт Фрейда, и он, без сомнения, прав, приписывая ее зарождение любви к нему со стороны матери. Следует упомянуть, что, как и следовало ожидать, он был вскормлен грудью.

В доме жила также старая и некрасивая нянька, со свойственной всем нянькам смесью любви к детям и строгости к их прегрешениям; она была умелой и расторопной. Фрейд неоднократно упоминает в своих работах эту «доисторическую старуху». Он любил ее и отдавал ей по обыкновению все свои крейцеры, относя, впрочем, последний факт к покрывающим воспоминаниям[9] — возможно, это воспоминание переплелось с ее увольнением позднее за воровство, когда ему было 2,5 года. Няня была чешкой, и они общались на ее родном языке, который впоследствии Фрейд постепенно забыл. Важнее другое: она была католичкой и обычно брала маленького мальчика с собой на церковные службы. Она внушила ему представления об аде и рае и, возможно, также идеи спасения и воскрешения. После посещения церкви мальчик привык читать проповедь дома и толковать деяния Бога.

У Фрейда сохранилось лишь несколько осознанных воспоминаний о первых трех годах жизни и чуть больше о шести-семилетнем возрасте, однако в своем самоанализе он восстановил много важных вещей, им прежде забытых; он упоминает, что сделал это в возрасте 42 лет. Так, из забвения было извлечено кое-что из чешского языка. Среди.(осознанных) воспоминаний лишь немногие, довольно банальные сами по себе, представляют интерес. Так, например, он вспоминает, как проник из (сексуального) любопытства в спальню родителей и как был оттуда выдворен разгневанным отцом.

В возрасте двух лет он все еще мочился в постель, и строгий отец, а не снисходительная мать, ругал его за это. Он вспоминает, как однажды сказал по этому поводу: «Не беспокойся, папа. Я куплю тебе в Нойтитшайне (ближайший большой город) новую хорошую постель». Именно от подобных переживаний в нем зародилось убеждение в том, что обычно отец представляет в глазах сына принципы отказа, ограничения, принуждения и авторитета; отец олицетворял принцип реальности, в то время как мать — принцип удовольствия. Однако нет оснований считать, что его отец был более суров, чем обычно бывают отцы. Наоборот, все свидетельства указывают на то, что он был добрым, любящим и терпимым человеком, оставаясь при этом справедливым и объективным.

Один эпизод, который Фрейд должен был помнить из-за его тяжелых последствий, полностью выпал из его памяти. В возрасте двух лет он упал с табуретки, сильно ударившись нижней челюстью о край стола. Удар был настолько сильным, что потребовалось накладывать швы на сильно кровоточившую рану: шрам остался у него на всю жизнь.

Как раз перед этим произошло более важное событие — смерть его младшего брата. Фрейду было тогда год и семь месяцев, а маленькому Юлиусу только восемь месяцев. Появление на свет брата породило сильную ревность со стороны маленького Зигмунда к матери, которая до сих пор отдавала ему одному не только свою любовь, но и свое молоко. В письме Флиссу от 1897 года он признает наличие злобных желаний в отношении своего соперника и добавляет, что исполнение этих желаний в связи с его смертью возбудило упреки в собственный адрес — склонность, которая осталась у него с тех пор[10]. В том же письме он рассказывает, как между двумя и двумя с половиной годами было разбужено его либидо по отношению к матери, когда он однажды застал ее обнаженной. Итак, мы видим, что Фрейд рано столкнулся с великими проблемами рождения, любви и смерти.

Есть все основания полагать, что самой важной личностью после родителей в раннем детстве для Фрейда являлся его племянник Йон, который был на год старше его. Они были неразлучными товарищами по детским играм, однако имеются указания на то, что их общие игры носили не всегда безобидный характер. Иногда на смену чувству любви приходило чувство враждебности. Но, несомненно, эти первые чувства были глубоки и интенсивны, по крайней мере, со стороны Зигмунда. Позднее, касаясь своих детских идеалов — Ганнибала и маршала Массены, — он писал: «Быть может, развитие этого военного идеала можно проследить еще далее в глубь детства вплоть до желания, проявившегося благодаря полудружественным, полувраждебным отношениям между моим старшим товарищем и мною». Более сильный физически Йон слыл драчуном, но маленький Зигмунд старался ни в чем ему не уступать. Даже в зрелые годы хорошо знавшие его люди порой не подозревали, как в нем бушевали страсти, скрытые за сдержанной манерой поведения.

Критически исследуя свое детство, Фрейд неоднократно указывал на то, как амбивалентность по отношению к Иону обусловила развитие его характера. «До трех лет мы были с ним неразлучны, любили друг друга, и эта дружба оказала свое несомненное влияние — как мне пришлось уже раз упоминать — на все мои позднейшие отношения к сверстникам. Мой племянник Йон претерпел с тех пор много перевоплощений, которые воскрешали то ту, то другую сторону его существа, неизгладимо запечатлевшегося в моей бессознательной памяти. По всей вероятности, он нередко злоупотреблял нашей дружбой, а я со своей стороны тоже отваживался восставать против своего тирана…» Более того: «Близкий друг и ненавистный враг всегда были необходимыми объектами моего чувства; я бессознательно старался постоянно вновь находить себе их, и детский идеал нередко осуществлялся в такой даже мере, что друг и враг сливались в одном лице — понятно, не одновременно, как то было в период моего раннего детства».

Вскоре Зигмунд узнал, что его приятель, почти ровесник, является его племянником — сыном сводного брата Эммануила, и что он обращается к отцу Якобу как к деду. Несомненно, дядей должен был бы быть не он, а более старший и сильный мальчик. Фрейд, безусловно, обладал умственными способностями, однако запутанная природа семейных отношений дала сильный толчок для пробуждающегося ума, роста любопытства и интереса. С ранних лет он был вынужден решать запутанные и в высшей степени эмоционально значимые для него проблемы. Сложность этих проблем следует подчеркнуть особо, пытаясь представить себе их воздействие на духовное развитие ребенка.

Когда позднее Эммануил заметил ему, что их семья состоит из трех поколений, Фрейд нашел данное замечание проясняющим. Оно явно совпадало с его собственными детскими чувствами. Проблема семейных отношений возникла в его голове в связи с рождением первой сестры, Анны. Это произошло, когда ему только что минуло 2,5 года. Как и почему появился этот «захватчик», с которым придется снова делить горячую и принадлежащую только ему до сих пор любовь? Изменение фигуры матери говорило наблюдательному мальчику о скором прибавлении в семействе, но не объясняло, что явилось причиной этого. Вскоре после рождения сестры неожиданно исчезла няня Зигмунда. Он узнал позднее, что она была уличена в воровстве, но не знал, что его сводный брат Филипп настоял на том, чтобы ее арестовали[11] и посадили в тюрьму, где она провела десять месяцев. Имея основания подозревать Филиппа в причастности к ее исчезновению, он спросил его, что стало с няней, и получил шутливый, двусмысленный ответ: «Sie ist eingekastelt». Взрослый понял бы это как: «Ее посадили в тюрьму», но детский разум воспринял ту же фразу как: «Ее посадили в сундук». Данный эпизод связан с изумительным анализом явно непонятного воспоминания детства, который Фрейд осуществил 40 лет спустя. Он видел себя стоящим со слезами на глазах перед сундуком, дверцу которого Филипп держал открытой. Затем его мать, красивая и стройная (то есть не беременная), входит в комнату, по всей вероятности, возвращаясь с улицы. Поначалу он предполагал, что это воспоминание должно иметь отношение к некоторому поддразниванию его со стороны старшего брата, прерванному появлением матери. Однако психоаналитический разбор данного воспоминания представил ему совершенно иную картину исследуемого эпизода. Ему недоставало матери, которая, по-видимому, ушла на прогулку, и поэтому он с тревогой обратился к своему гадкому брату, засунувшему няню в сундук, умоляя его избавить от подобной участи мать. Брат открыл крышку сундука, успокаивая его и показывая, что матери там нет, после чего он начал плакать. Дальнейший анализ показал, что сундук являлся символом материнской утробы и что его тревожная просьба к брату касалась не только данного конкретного отсутствия матери, но и более важного вопроса: не был ли посажен внутрь этой сверхважной области еще один нежеланный брат. Филипп являлся тем, кто имел отношение к сажанию людей в «сундуки», и мальчик составил свою собственную фантазию о том, что мать и сводный брат, бывшие одного возраста, вместе сотрудничали в произведении на свет нежеланной Анны.

Данное переживание имело, по всей видимости, продолжительный эффект, так как Фрейд никогда не любил эту сестру. Но он явно смирился с подобными событиями, и следующее в их ряду вызвало к жизни нежную сторону его натуры; Роза стала его любимой сестрой вместе с Адольфиной (Дольфи), его второй любимой сестрой.

Как мы видим, в глазах ребенка не было неестественным соединить Якоба с няней — две запрещающие власти. Затем шел Эммануил со своей женой, и оставались еще Филипп с Амалией, которые были одного возраста. Все это казалось ему очень стройным и логичным, однако один неудобный факт — что Якоб, а не Филипп спал в одной постели с Амалией, по-прежнему оставался. Все это было очень загадочным.

То, что мы назвали логическим разделением на пары, имело и более глубинную мотивацию. Отодвигая своего отца на второй план, он освобождал его от ответственности за соперничество в отношении матери и за зло в создании нежеланных детей. Есть все основания полагать, что сознательное отношение Фрейда к отцу всегда было отношением любви, восхищения и уважения, несмотря на то что он представлял собой власть и запрет. Любой враждебный компонент по отношению к отцу полностью переносился на фигуры Филиппа и Иона. Поэтому для Фрейда было сильным шоком, когда 40 лет спустя он обнаружил свой собственный эдипов комплекс и ему пришлось признаться себе в том, что его бессознательное выбрало совершенно отличное отношение к отцу, нежели его сознание. Не случайным является и тот факт, что это осознание пришло к нему только год или два спустя после смерти отца.

Прослеживая, насколько возможно, генезис необычных открытий Фрейда, мы полагаем справедливым считать, что самое великое из его открытий — а именно универсальность эдипова комплекса — было потенциально облегчено необычным окружением близких ему людей в семье, тем толчком, который оно дало его любопытству, а также представившейся ему возможностью полного вытеснения этого комплекса.

Фрейд никогда не упоминал в своих работах жену Эммануила. Однако Полина, его племянница, имела некоторое эмоциональное значение. Любовная привязанность к ней проявляется в одном из его покрывающих воспоминаний, вытеснившем бессознательную фантазию о том, что они вдвоем с Ионом ее насилуют. Фрейд сам рассказывал, как вместе с племянником подвергал жестокому обращению эту девочку, и можно предположить, что такое обращение включало в себя некий явно либо неявно выраженный эротический компонент. «Охота вдвоем» служит первым признаком того, что сексуальная конституция Фрейда была, в конце концов, не исключительно мужской; «охотиться парами» — значит делить собственное удовольствие с кем-либо другим того же пола.

Фрайберг был маленьким, тихим городком на юго-востоке Моравии, недалеко от границы с Силезией и в 150 милях к северо-востоку от Вены. Над городом возвышалась островерхая, высотой в 200 футов, церковь святой Марии, которая славилась по всей провинции лучшим колокольным звоном. Население этого городка, насчитывавшего ко времени рождения Фрейда около пяти тысяч жителей, почти полностью состояло из римских католиков, лишь 2% населения составляли протестанты и столько же — евреи. Ребенок вскоре заметил, что его семья не принадлежала к большинству и никогда не посещала церковь, так что колокола вызванивали не братскую любовь, а враждебность к небольшому кругу неверующих.

Для человека, ответственного за благосостояние этой маленькой семьи, времена наступали более чем тревожные. Якоб Фрейд был торговцем шерстью, а в течение последних 20 лет текстильная мануфактура — основной источник дохода в городке — приходила в упадок. Как и повсюду в Центральной Европе, внедрение машин серьезно угрожало ручному труду. В 40-х годах новая железная дорога прошла мимо Фрайберга, расстроив тем самым торговлю и приведя к значительной безработице. Инфляция, последовавшая за Реставрацией 1851 года, усугубила нищету города, и к 1859 году, за год до австро-итальянской войны, город пришел уже в значительный упадок.

Все это непосредственно затронуло бизнес Якоба. Кроме того, появились и еще более зловещие предзнаменования, усиливавшие его тревогу. Одним из последствий революции 1848–1849 годов было становление чешского национализма как влиятельной силы в австрийской политике и разжигание вследствие этого ненависти чехов к немецким австрийцам, из которых в основном состоял правящий класс в Богемии и Моравии. В итоге экономический упадок в сочетании с поднимающимся национализмом обернулся против «козлов отпущения» — евреев, являвшихся «немцами» по языку и образованию; и действительно, революция в Праге началась с восстаний чехов против еврейского господства в текстильной промышленности. Отголоски этого восстания докатились и до маленького Фрайберга. Никаких реальных действий против еврейского населения пока не было предпринято, но обстоятельства свидетельствовали о приближающейся «грозе».

Кроме того, учебные заведения в этом маленьком, отдаленном и умирающем городке не вселяли большой надежды на исполнение предсказания старухи-крестьянки по поводу великого будущего Зигмунда. У Якоба были все основания считать, что для него и его семьи во Фрайберге нет никаких перспектив. Вот почему в 1859 году, когда Фрейду исполнилось всего три года, был продолжен древний путь этой семьи, а ему самому предстояло продолжить сей путь почти 80 лет спустя.

Дорога в Лейпциг, где семье предстояло жить в течение года, прежде чем она переехала в Вену, шла через Бреслау; из окна поезда Фрейд впервые увидел газовые факелы, вызвавшие у него мысли о душах грешников, горящих в аду! С этого путешествия также берет начало его фобия езды на поезде, от которой он сильно страдал почти 12 лет (1887–1899), пока не смог развеять ее с помощью анализа. Оказалось, что фобия была связана с потерей дома (и в конечном счете груди своей матери) — паникой голода, которая, в свою очередь, несомненно, являлась реакцией на некоторую инфантильную жадность. Следы этой фобии остались у него в более поздние годы в форме несколько чрезмерного беспокойства как бы не опоздать на поезд.

Спустя год, во время путешествия из Лейпцига в Вену, Фрейд случайно увидел свою мать обнаженной: вызвавший страх случай, о котором он через 40 лет рассказал своему другу Вильгельму Флиссу — правда, на латинском языке! Довольно любопытно, что он датирует собственный возраст во время этого события двумя — двумя с половиной годами, тогда как на самом деле ему было тогда четыре года. Следует предположить, что воспоминания о двух таких переживаниях наложились друг на друга.

Эммануил со своей женой, двумя детьми и братом Филиппом переехал в Англию, в Манчестер. Здесь весьма пригодились его знания в области ткацкого дела. Зигмунд завидовал брату. Может быть, именно поэтому Англия на всю жизнь осталась для него самой притягательной страной.

Согласно Фрейду, основные черты характера закладываются в возрасте до трех лет, более поздние события могут внести коррективы, но не изменить их. Именно в этом возрасте его увезли из счастливого дома его детства.

Обозревая теперь этот период в целом, мы видим, сколь мало знаем о нем, чтобы осознать его важное влияние на последующее развитие Фрейда.

Он предстает перед нами нормальным здоровым ребенком, и мы можем отметить лишь те немногие характерные черты, что отличают обстоятельства его жизни от обстоятельств жизни других нормальных детей. Их немного, но они важны.

Он был самым старшим ребенком в семье, по крайней мере в семье его матери, и поэтому в течение некоторого времени являлся центром того, что может быть названо внутренней жизнью семьи. Факт, важный сам по себе, потому что именно старшие дети отличаются в лучшую или худшую сторону от всех остальных детей. Подобное положение в семье может наполнить ребенка особым чувством значимости и ответственности, и оно же может вселить в него чувство неполноценности — ощущение себя до появления другого ребенка самым слабым и беззащитным членом своего маленького сообщества. Нет сомнения в том, что с Фрейдом произошло первое: ответственность за всех родственников и друзей стала основной чертой его характера. Столь благоприятный поворот был, безусловно, обеспечен любовью и даже, можно сказать, обожанием Фрейда со стороны матери. Его уверенность в себе достигла небывалых высот.

Вместе с тем его самоуверенность нельзя считать целиком заслугой его матери. Ее приходилось постоянно подкреплять. Хотя Фрейд был какое-то время единственным ребенком, существовал еще племянник Йон, которому по справедливости принадлежало второе место, но который, в силу парадоксальной ситуации, был старше и сильнее. Чтобы сохранять свое первенство и соперничать с ним, Фрейду требовалось много сил. Более сложные проблемы возникли, когда его осенило, что существует некто, кто матери ближе, чем он сам. Ему было менее двух лет, когда обнаружились признаки скорого появления на свет другого ребенка, и немногим больше двух лет, когда это повторилось во второй раз. Ревность к очередному «захватчику» и гнев к кому-то, кто соблазнил его мать на столь вероломный поступок, были неизбежны. Отбрасывая в сторону свое знание обстоятельств ночной жизни в доме, он отверг невыносимую для себя мысль о том, что нечестивцем мог быть любимый и совершенный отец. Чтобы сохранить к нему любовь, он заменил его своим сводным братом Филиппом, на которого, кроме прочего, у него была злость за то, что он отнял у него няню. Все это казалось ему более вероятным и явно менее неприятным.

Он нашел эмоциональное, а не интеллектуальное решение данной проблемы, но с самого начала вплоть до конца своей жизни Фрейд никогда не удовлетворялся только эмоциональными решениями. У него была настоящая страсть к постижению смысла, Вначале эта потребность понять стимулировалась внешними жизненными обстоятельствами. Его уму была задана задача, от которой он никогда не отступал, пока наконец, сорока годами позже, он не придал решению этой задачи такую форму, которая сделала его имя бессмертным.

Глава 2

Детство и юность (1860–1873)

Об этом периоде жизни Фрейда мы знаем еще меньше, чем о его первых годах. У него не было сильного побудительного мотива для изучения или описания данного периода. То немногое, что нам известно о Фрейде данного периода, было взято в основном из воспоминаний его матери и сестры и из его собственных редких замечаний, сделанных в более поздние годы. Эти высказывания создают впечатление о нем как о «хорошем» мальчике, послушном и способном к обучению. Будучи фаворитом своей матери, которая твердила ему, что он добьется в жизни чего-нибудь стоящего, он был самоуверен, обладал достаточным честолюбием, хотя долгое время оставалось неопределенным, кем он собирается стать.

Его первые годы пребывания в Вене были, очевидно, не очень приятными. Позднее Фрейд говорил: «Времена были тяжелыми, и не стоили того, чтобы их помнить».

Продолжительные воспоминания Фрейда начинаются с семилетнего возраста. Что же касается раннего периода (до семи лет), то сохранились лишь его воспоминания о пяти случаях, относящихся к этому времени. Первый случай связан с матерью. Испачкав сальными руками стул, Фрейд принялся утешать свою мать обещанием купить ей другой стул, как только он вырастет и станет великим человеком. Описанный эпизод служит еще одной иллюстрацией того, что в наши дни называют тенденцией возвращения: обещание Фрейда матери сродни его более раннему обещанию отцу купить новую постель. Эпизод указывает также на то, что любовь Фрейда была сильнее агрессии. Другой и более интересный случай Фрейд рассказывал сам. В возрасте пяти лет он со своей младшей сестрой получил от отца книжку (описание путешествия в Персию) с шутливым предложением позабавиться, разрывая на клочки раскрашенные картинки книги: участие же самого строгого отца, конечно, исключалось. Это была странная форма воспитания, но определенное действие она оказала. В дальнейшем Фрейд проследил вплоть до описанного эпизода самую раннюю страсть в его жизни — страсть собирания и обладания книгами. Еще одно сохранившееся воспоминание повествует о том, как в возрасте шести лет он услышал от матери, что все люди, включая его самого, сделаны из земли и должны превратиться поэтому в землю. Когда он выразил ей свои сомнения по поводу столь неприятного заявления, она потерла руку об руку и показала ему черные частички эпидермиса, отделившиеся в результате трения ладони о ладонь, как образцы земли, из которой сделаны люди. Испытав безграничное удивление, Фрейд первый раз в своей жизни уловил некий смысл неизбежности. Сам он говорил позднее: «Я неохотно уступал этой мысли, которую слышал впоследствии выраженную следующими словами: „Ты обязан природе смертью“».

Еще один эпизод относится к его осознанному воспоминанию о случае (умышленного) мочеиспускания в спальне родителей в возрасте семи или восьми лет, за который отец сурово отчитал его, позволив себе при этом следующее критическое замечание: «Из тебя ничего не выйдет!» Такая оценка сильно отличалась от обычной гордости отца за своего сына. Сам Фрейд позднее напишет: «Это было, по-видимому, страшным оскорблением моему самолюбию, так как воспоминание об этом эпизоде постоянно проявляется в моих сновидениях и связано обычно с перечислением моих заслуг и успехов, точно я хочу этим сказать: видишь, из меня все-таки кое-что вышло».

Первая квартира в Вене, которую семья Фрейд занимала достаточно продолжительное время, находилась на Пфеффергассе — маленькой улице в квартале (в основном еврейском), называемом Леопольдштадт. Быстрый рост семьи повлек за собой переезд в более просторную квартиру на улице Кайзера Иосифа, где Фрейды прожили с 1875 по 1885 год. Их жилье состояло из гостиной, столовой, трех спален и «кабинета» — не слишком просторно для восьмерых. У них не было ванной, но раз в две недели пара дюжих мужчин приносила в кухню большую деревянную лохань с водой и уносила ее назад на следующий день. Когда дети достаточно подросли, мать стала водить их в одну из общественных бань. «Кабинет» представлял собой длинную, узкую комнату с окном, выходящим на улицу, и был изолирован от остальных комнат квартиры. «Кабинет» предназначался для Фрейда; в нем находились кровать, стулья, полка и письменный стол. Здесь он жил и работал до тех пор, пока не стал интерном[12] в больнице; единственное, что менялось в его «кабинете» на протяжении всех лет учебы в гимназии и университете, — это количество заполненных книжных шкафов. В подростковом возрасте Фрейд даже ужинал в «кабинете», чтобы не отрывать времени от занятий. У него была керосиновая лампа для личного пользования, тогда как в других спальнях имелись лишь свечи.

Иллюстрацией того уважения, которое питали к нему и его занятиям в семье, является грустный факт, приведенный сестрой Фрейда. Когда сестре исполнилось восемь лет, мать, обладавшая музыкальным дарованием, решила, что дочери пора научиться игре на фортепьяно, и хотя инструмент находился довольно далеко от «кабинета», его звуки так сильно мешали занятиям молодого студента, что он настоял, чтобы фортепьяно убрали; и его действительно убрали. В связи с этим никто в семье не получил мало-мальски сносного музыкального образования (немногим больше в этом плане получили и дети самого Фрейда). Отвращение к музыке было одной из характерных черт Фрейда.

Предоставив первоначальное обучение Фрейда матери, отец принял на себя задачу его подготовки к поступлению в частную гимназию. Хотя отец был самоучкой, он по многим вопросам и взглядам на жизнь превосходил своих «ученых» сверстников, и успехи Зигмунда объясняются прежде всего нормальными отношениями между ним и его отцом. Фрейд рассказывал, что с 12-летнего возраста он обычно сопровождал отца на прогулках по окрестностям Вены. В Центральной Европе еще не настало время всеобщего интереса к физкультуре и спорту, поэтому прогулки, и особенно в горы, были любимым видом отдыха Фрейда после занятий. Он говорил также, что ему нравилось кататься на коньках. Фрейд хорошо плавал и никогда не упускал возможности искупаться в озере или в море. Он упоминает, что сел на лошадь только однажды и чувствовал себя в таком положении не очень удобно. Но Фрейд, несомненно, являлся отличным ходоком. В 65 лет он принял участие в любительском восхождении на горы Гарца с полудюжиной своих коллег, которые были на четверть века моложе его, и превзошел их всех в скорости и выносливости.

Единственное расхождение между отцом и сыном имело, кажется, место, когда 17-летний Фрейд, предаваясь своей естественной склонности к покупке книг, вдруг обнаружил, что ему нечем платить за них.

Отец вовсе не принадлежал к столь распространенному тогда строгому типу родителя и обычно советовался со своими детьми относительно различных решений, которые предстояло принять. Эти решения принимались на так называемом «семейном совете», одним из примеров чего может служить выбор имени младшему мальчику. На совете прошло предложение Зигмунда дать брату имя Александр, но прежде ему потребовалось подробно пересказать всю историю великих побед Александра Македонского, описывая его щедрость и воинские доблести.

Вместе с тем, несмотря ни на что, отец Зигмунда был патриархом еврейской семьи и требовал к себе соответствующего уважения. Пианист Мориц Розенталь рассказывает нам случай о том, как однажды он, споря о чем-то со своим отцом на улице, случайно столкнулся с Якобом Фрейдом, который, смеясь, упрекнул его следующим образом: «Как, ты перечишь отцу? Один мизинец моего Зигмунда во много раз умнее моей головы, но он никогда не осмелится противоречить мне!»

О религиозной подготовке Фрейда известно немного. Была, конечно, няня-католичка, и, возможно, именно ее запугивающее влияние способствовало позднее его нелюбви к христианской вере и обычаям. Его отец был, несомненно, воспитан ортодоксальным евреем, и сам Фрейд, безусловно, знал все еврейские традиции и обряды. Его дети уверяли меня позднее, что их дедушка стал в конце жизни абсолютно свободомыслящим, однако имеются некоторые свидетельства противоположного. В любом случае отец принадлежал к числу либерально мыслящих, прогрессивных людей, и представляется маловероятным, чтобы он продолжал сохранять ортодоксальные еврейские обычаи после своего переезда в Вену. С другой стороны, к 35-летию он подарил сыну Библию, в которой на древнееврейском написал следующее посвящение:

Мой дорогой сын,

На седьмом году жизни Божий дух овладел тобой, и Он обратился к тебе: «Иди, читай мою Книгу; и источники ума, знания и понимания откроются тебе». Это Книга книг; это кладезь, который выкопан мудрыми людьми и из которого законодатели узнавали статуты и права. Ты узрел в этой книге лик Всемогущего, ты услышал Его и постарался воспитать себя, и ты тут же воспарил на крыльях Разума. С того времени я до сих пор храню эту Библию. Сейчас, в день твоего 35-летия, я вытащил ее из хранилища и посылаю тебе в знак любви к тебе твоего старого отца.

Когда Фрейд говорил о том, что раннее чтение Библии оказало на него огромное воздействие, он имел в виду лишь этический смысл Библии в дополнение к своей исторической заинтересованности этой книгой. Он вырос без какой-либо веры в Бога или бессмертие и на протяжении всей своей жизни никогда не испытывал потребности в вере. Те эмоциональные потребности, которые обычно проявляют себя в юности, нашли свое выражение сначала в довольно смутных философских рассуждениях, а затем в его честной приверженности принципам науки.

В девять лет он сдал экзамен, позволивший ему посещать гимназию (Sperl Gymnasium) на год раньше обычного возраста. Там он достиг замечательных успехов, являясь в течение последних шести из восьми лет учебы первым учеником в классе. Он занимал привилегированное положение, и его вряд ли спрашивали у доски. Когда в возрасте 17 лет он с отличием (summa cum laude) окончил гимназию, отец пообещал в награду ему поездку в Англию, что и было исполнено два года спустя.

Фрейд отплатил за советы, даваемые когда-то отцом, своей помощью сестрам в учебе. Он даже установил некоторый контроль над их чтением, указывая на книги, которые им не следовало читать в силу возраста; так, например, когда сестре Анне исполнилось 15 лет, она была предупреждена относительно Бальзака и Дюма. Фрейд являл собой образец старшего брата. В июльском письме 1876 года к сестре Розе, которая была на четыре года моложе его и находилась в то время в Больцано вместе с матерью, он предостерегает ее от чрезмерных восторгов по поводу небольшого успеха, вызванного ее игрой на цитре — инструменте, ей малознакомом. Письмо пронизано житейской мудростью и содержит рассуждения о том, как неосмотрительны люди в своих сверхпохвалах молоденьким девушкам и как отрицательно это сказывается в дальнейшем на их характерах.

Вне сомнения, молодой Зигмунд был поглощен своими занятиями и являлся большим тружеником. По всей видимости, чтение и учеба заполняли большую часть его жизни. Даже друзья, которые навещали Фрейда в гимназические годы и много позднее, направлялись сразу к нему в «кабинет». Они запирались там и подолгу беседовали. Фрейд отдавал предпочтение исчерпывающим монографиям по каждому предмету в противовес кратким выжимкам из учебников — черта, проявление которой было также заметно у него и в более поздние годы, в частности при изучении археологии. Читая обширную литературу сверх учебной программы, он, однако, упоминает, что свой первый роман прочел в возрасте 13 лет[13].

У него был большой литераторский дар, и то, что позднее он стал признанным мастером немецкой прозы, является доказательством этому. Он владел в совершенстве латынью и греческим, приобрел основательные знания во французском и английском языках, кроме того, сам изучил итальянский и испанский. Конечно, его обучили древнееврейскому. Из всех языков он предпочитал английский и однажды признался мне, что в течение десяти лет не читал ничего, кроме английских книг.

В особенности он любил Шекспира, которого начал читать в восьмилетнем возрасте и потом перечитывал раз за разом, имея всегда наготове подходящую цитату из какой-либо его пьесы. Он восхищался непревзойденной силой шекспировской выразительности и еще более его обширнейшим знанием человеческой натуры. Я могу все же вспомнить несколько его странных мыслей относительно личности Шекспира. В частности, он настаивал на том, что черты шекспировского лица являются не англосаксонскими, а французскими и что его имя могло происходить от искаженного Jacques Pierre. С пренебрежением относясь к теориям Бэкона, он в более поздние годы увлекся его идеей о том, что действительным автором пьес Шекспира являлся оксфордский граф, и был сильно разочарован моим скептицизмом по этому поводу.

Нееврей сказал бы, что Фрейд почти не имел ярко выраженных еврейских черт, из которых его любовь к рассказыванию еврейских шуток и анекдотов была, вероятно, самой яркой. Но он ощущал себя в своей сути евреем, и это имело для него очень большое значение. Он обладал присущей евреям чувствительностью к малейшему налету антисемитизма и имел лишь немногих друзей среди неевреев. Фрейд яростно протестовал против бытовавшего мнения, что евреев недолюбливают из-за их более низкого по отношению к другим происхождения. В годы учебы в гимназии и особенно в университете он много страдал от антисемитизма, распространившегося в ту пору в Вене. Антисемитизм навсегда положил конец и его увлечению пангерманизмом, через которое он прошел в свои более ранние годы.

Покорность отнюдь не была присуща его натуре, так что отец, поведав однажды 12-летнему Фрейду печальный эпизод своей юности, поплатился за это тем безграничным уважением, которое сын питал к нему раньше. Отец рассказал, как когда-то один христианин сбил кулаком с его головы новую шляпу и закричал: «Жид, долой с тротуара!» На вопрос возмущенного мальчика: «Ну, и что же ты сделал?» — отец спокойно ответил: «Я перешел на мостовую и поднял шляпу». Это отсутствие героизма со стороны его идеала мужчины шокировало юношу. В душе он противопоставил поведение отца поведению Гамилькара, который заставил своего сына Ганнибала поклясться пред алтарем в том, что он отомстит римлянам. Фрейд явно отождествил себя с Ганнибалом, ибо с тех пор Ганнибал занял видное место в его фантазиях.

В своем развитии Фрейд, несомненно, прошел через милитаристскую фазу, которую он проследил вплоть до сражений с племянником в раннем детстве. Одной из первых прочитанных им книг была «История Консулата и Империи» Тьера. Фрейд рассказывает, как при этом он наклеивал на спины своих оловянных солдатиков маленькие записочки с именами наполеоновских маршалов. Его кумиром был маршал Массена, причисляемый обычно к евреям; обожествление маршала усиливалось ошибочным убеждением Фрейда, что они родились в один и тот же день с разницей в 100 лет. Затем его живую заинтересованность вызвала франко-прусская война, разразившаяся в то время, когда ему было 14 лет. Одна из сестер вспоминает, как на своем письменном столе он держал огромную карту и тщательно следил за ходом кампании с помощью маленьких флажков, имея обыкновение рассуждать перед сестрами о войне в целом и о значении различных передвижений воюющих сторон в отдельности. Однако мечты Фрейда о том, что он сам станет прославленным генералом, постепенно угасали, и последний удар по его военным мечтам был наверняка нанесен скучнейшим времяпрепровождением в период годичной армейской службы в 23-летнем возрасте, когда он уже полностью был поглощен научным исследованием.

Фрейду исполнилось 19 лет, прежде чем он впервые посетил страну своих мечтаний, Англию. Он никогда не переставал завидовать сводному брату в том, что тот имел возможность жить в Англии и что его дети выросли в условиях, далеких от ежедневных преследований, которым подвергались евреи в Австрии. О предпринятом путешествии сохранилось немного свидетельств — это рассказ самого Фрейда о постигшем его разочаровании в связи с известием, что происхождение их рода не имеет никакого отношения к Англии, да воспоминание его сестры о полном восторга письме Эммануила к отцу, где он на все лады расхваливает развитие и характер своего сводного брата. Кроме того, известно лишь, что визит в Англию еще больше усилил давнее восхищение Зигмунда Оливером Кромвелем[14] (впоследствии он назовет своего второго сына в его честь) и что разговор с братом существенно повлиял на смягчение критики относительно эпизода со-шляпой-в грязи. Фрейд признался позднее, что в своих фантазиях часто отождествлял себя с сыном Эммануила — ведь тогда бы ему не пришлось проходить столь трудный жизненный путь.

Относительно сексуального развития Фрейда в эти годы нам известен один лишь единственный эпизод. Располагая знанием о его уравновешенной зрелости и явно успешной сублимации в молодости, можно предположить, что он прошел через более спокойное развитие, чем большинство юношей.

Данный эпизод имеет отношение к его первому любовному переживанию в 16-летнем возрасте, когда он единственный раз в жизни посетил место своего рождения. Он гостил в семье Флюсов, которые были друзьями родителей и занимались текстильным бизнесом, как и его отец. Он сразу же влюбился в их дочь Гизелу — на год или два моложе его, — с которой дружил в детстве. Он был слишком застенчив, чтобы сообщить или хотя бы намекнуть ей о своих чувствах, а несколько дней спустя она уехала учиться в гимназию. Безутешному юноше пришлось успокаивать себя прогулками по лесам, фантазируя о том, какой приятной была бы его жизнь, не покинь родители сей счастливый уголок, где он вырос бы, вероятно, крепким деревенским юношей, подобно братьям Гизелы, и смог бы жениться на ней. Так что виновным во всем оказался его отец. Как и следовало ожидать, эта фантазия сопровождалась, хотя и полностью бессознательно, более глубокой, чисто эротической фантазией.

Позднее описанный эпизод соединился в его уме с важным открытием, что отец вместе со сводным братом Эммануилом имели намерение оторвать его от интеллектуальных занятий и заменить их более практическими; затем, по предположениям, он смог бы переехать в Манчестер и жениться на дочери своего брата Полине — еще одной подруге по играм далекого детства. Таким образом, Гизела Флюс и Полина отождествились друг с другом, причем любовный эпизод и сопровождавшая его бессознательная эротическая фантазия в отношении первой, видимо, оживили его более раннюю детскую фантазию об изнасиловании второй и, несомненно, в конечном счете — своей матери.

Когда он столкнулся с трудностью заработать на жизнь в Вене, он вспомнил о той другой, упущенной им возможности легкой жизни и пришел к выводу, что относительно плана его отца стоило бы еще не раз подумать всерьез. Но этому не суждено было сбыться. То обстоятельство, что молодая леди оставила его равнодушным, когда в свои 19 лет он увидел ее в Манчестере, могло явиться одним из факторов в его решении продолжать научную карьеру. Если бы чары Полины не уступали очарованию его деревенской возлюбленной, многое бы могло измениться в нашем мире.

Глава 3

Выбор профессии (1873)

По окончании гимназии Фрейд оказался во власти сомнений относительно будущей профессии. Он долго не мог прийти к какому-либо решению, но отец его не торопил, предоставив полную свободу выбора в этом вопросе. Реальность давно уже развеяла детские фантазии о блестящей военной или политической карьере. В Вене того времени для еврея из семьи со средним достатком выбор будущей профессии был невелик. Коммерция, промышленность, юриспруденция и медицина — вот, пожалуй* все области, в которых Фрейд мог чего-то добиться. Первые две сразу же были отвергнуты им по интеллектуальным причинам, хотя впоследствии, в очередной раз сталкиваясь с материальными проблемами, он иногда сожалел об этом. Испытанное им временное колебание относительно изучения юриспруденции (знание которой, по его мнению, было необходимо для будущего общественного деятеля) явилось лишь отголоском его более ранних политических амбиций. Фрейда влекло в иную область. Довольно любопытно, что единственным экзаменом, который он провалил в своей жизни, был экзамен по судебной медицине.

Итак, выбор Фрейда остановился на медицине, к которой он не питал особого пристрастия. В более поздние годы он не скрывал, что никогда не чувствовал себя в практической медицине «как в своей тарелке» и никогда не считал себя настоящим врачом. Я могу припомнить, как однажды, уже в 1910 году, он со вздохом сожаления признался в своем желании бросить медицинскую практику и посвятить себя целиком изучению культурных и исторических проблем, а в конечном счете великого вопроса о том, как человек стал тем, кто он есть. И все же, несмотря на сделанное признание, мир благодарен ему за его врачебную деятельность.

Хотя мы жили в очень стесненных обстоятельствах, мой отец настоял, чтобы в выборе профессии я следовал своим собственным склонностям. Особого пристрастия к карьере и деятельности врача я в те юные годы не питал, а впрочем — не питал и в дальнейшем. Скорее, мною двигала своего рода любознательность, направленная, однако, больше на человеческие отношения, чем на объекты природы, и которая к тому же не признавала ценности наблюдения как главного способа удовлетворения. Мое раннее знакомство с библейской историей в ту пору, когда я еще почти не владел искусством чтения, надолго определило (как я осознал много позже) направление моего интереса. Под сильным влиянием дружбы с мальчиком несколько старше меня, который впоследствии стал широко известным политиком, я также проникся желанием изучать, подобно ему, юриспруденцию и заниматься общественной деятельностью. Тем временем меня захватило актуальное тогда учение Дарвина, ибо оно порождало надежды на колоссальное продвижение в нашем понимании мира; и я знаю, что именно цитирование чудесного сочинения Гёте «Природа» на популярной лекции профессора Карла Брюля, прочитанной незадолго до выпускного экзамена, повлияло на мое решение пойти в медицину.[15]

А вот другая версия:

После 41 года врачебной деятельности мое знание себя говорит мне, что я никогда, собственно, не был настоящим врачом. Я стал врачом, будучи принужден отклониться от своей первоначальной цели, и триумф моей жизни заключается в том, что после долгой окольной дороги я снова вернулся на прежний путь. Я не помню, чтобы в ранние годы я проявлял какое-либо стремление помочь страдающему человечеству. У меня не было ярко выраженных садистских наклонностей, так что я вовсе не стремился развивать их. Я также никогда не играл в «доктора»: мое инфантильное любопытство выбирало, по-видимому, иные пути. В своей юности я испытывал неодолимую потребность понять некоторые из загадок мира, в котором мы живем, и, возможно, даже содействовать в чем-то их разрешению. Самым лучшим средством достижения подобной цели мне казалось поступление на медицинский факультет, однако затем я экспериментировал — и неудачно — с зоологией и химией, пока, наконец, под влиянием Брюкке[16], величайшего авторитета, который повлиял на меня больше, чем кто-либо другой в моей жизни, я занялся физиологией, хотя тогда она и была чересчур ограничена гистологией. К тому времени я уже сдал все экзамены по медицине, однако не чувствовал интереса к какой-либо врачебной деятельности, пока со стороны моего глубокоуважаемого учителя не прозвучало предупреждение, что ввиду моих стесненных материальных обстоятельств мне следовало бы оставить теоретическое поприще. Так я перешел от гистологии нервной системы к невропатологии и затем, побуждаемый свежими веяниями, начал интересоваться неврозами. Однако мне кажется, что отсутствие у меня истинного призвания к врачебной деятельности вряд ли нанесло большой ущерб моим пациентам. Ибо больному мало проку от того, если терапевтический интерес врача имеет ярко выраженную эмоциональную окраску. Для него лучше всего, когда врач выполняет свою работу холодно и, насколько возможно, корректно.

Такая фаустовская жажда знаний может фокусироваться на загадках человеческого бытия и происхождения или простираться до сущности всего мироздания. В случае с Фрейдом явно имело место первое. И опять же любопытство подобного рода может искать удовлетворения двумя различными способами: посредством философского рассуждения или посредством научного исследования. Мы знаем, какого способа придерживался Фрейд, но Витгельс высказывает остроумное предположение, что Фрейд, возможно, принадлежал к той породе людей, чья склонность к мысленным абстракциям настолько могущественна, что они опасаются, как бы она не взяла верх над ними, и пытаются чинить ей препятствия путем изучения конкретных научных фактов[17]. Подтверждением этому может служить ответ Фрейда на заданный мной однажды вопрос, как много философских трудов он уже изучил. Ответ звучал: «Очень мало. Будучи молодым человеком, я имел чрезмерное пристрастие к размышлению и безжалостно подавлял его».

В гётевском гимне Природа предстает как прекрасная, добрая Мать, которая щедро одаривает своих любимцев привилегией постигать ее тайны. Подобные романтические сравнения обладали в глазах юного Фрейда значительно большей притягательной силой, чем прозаическая перспектива женитьбы на родственнице из Манчестера. Материалистическим его мировоззрение не назовешь никак. Он выбрал свою профессию в соответствии со своими идеалами, невзирая на бедность или богатство, отказывая себе в житейском комфорте.

Виттельс считает, что в гимне Гёте Фрейда привлекло не только ощущение красоты природы, но и восхищение ее смыслом и целью. Будучи убежденным атеистом, Фрейд вряд ли когда-нибудь ломал себе голову относительно устройства Вселенной, однако идея, что в основе человеческих поступков лежат различные мотивы, побудительные причины и цели, многие из которых сокрыты, занимала его всегда — задолго до того, как он ее столь блестяще развил, разгадывая загадку Сфинкс. Можно предположить, что толчком к этому неутомимому поиску смысла человеческого бытия и человеческих отношений послужили те сложные вопросы, которые ставили перед ним в раннем детстве взаимоотношения в семье. Сказанное явилось бы наилучшей иллюстрацией его собственного суждения о том, что первые два иди три года жизни играют решающую роль в формировании характера и личности.

В рассматриваемый нами критический для Фрейда период начались серьезные перемены, в ходе которых произошло признание превосходства за интеллектом. Он постиг тот факт, что главным секретом власти является не сила, а понимание, красноречивым свидетельством чего служат великие научные достижения трех последних столетий. До того как попробовать приложить эту истину к человеческому поведению, необходимо, думалось ему, узнать кое-что о физическом строении человека, о том месте, которое он занимает в природе. Здесь путь был указан Дарвином, труд которого вызвал необычайный интерес в 70-е годы во всей Европе.

Однажды в разговоре со мной на тему об уравновешенности греческого идеала, его духовном и физическом совершенстве Фрейд заметил: «Да, комбинация такого рода, несомненно, предпочтительнее. Евреи в силу различных причин получили одностороннее развитие и придают большее значение разуму, чем телу. Но если бы мне самому пришлось выбирать между тем и другим, я бы также поставил на первое место ум».

Это обращение от силы к осознанию и в конечном счете от тела к духу было чрезвычайно глубоким и имело далеко идущие последствия. Несмотря на резкие нападки, Фрейд редко принимал участие в спорах, поскольку это глубоко противоречило его натуре. Подобно Дарвину и в отличие от большинства ученых он старался не обращать внимания на критику, какой бы чувствительной она ни была, продолжая свои дальнейшие исследования и добывая все новые и новые доказательства своей правоты. Он не навязывал своих идей. Он ненавидел споры или публичные обсуждения спорных научных вопросов. Поэтому на психоаналитических конгрессах после его докладов никогда не устраивались дискуссии.

С одной стороны, Фрейд отличался большой методичностью как своего мышления, так и своих привычек и обладал поистине замечательной способностью систематизировать колоссальный фактический материал. Но, с другой стороны, он довольно презрительно относился к педантичному использованию терминологии, находя подобную деятельность скучной; он никогда бы не смог сделаться математиком или физиком или хорошим шахматистом. Он легко, быстро и спонтанно писал, никогда тщательно не редактируя написанное, так как считал это пустым и утомительным занятием. Отдельные неясности и двусмысленности его текстов не раз заставляли переводчиков поломать себе голову. Однажды я попросил Фрейда объяснить, почему он использует фразу, значение которой остается неясным. С гримасой на лице он мне ответил: «Pure Schlamperei»[18]. Здесь мы сталкиваемся с проявлением одной из его главных характерных черт — неприязнью к помехам и ограничениям. Он давал волю своим мыслям, не задумываясь об упрощении их изложения на бумаге.

Мы уже отмечали раннюю склонность Фрейда к умозрительным размышлениям, которую он жестоко подавлял. Мотивом такого подавления частично являлась боязнь ухода от реальной действительности, но в основном — опасность высвобождения потока бессознательных мыслей, для которых он был еще недостаточно зрел. (Фрейду потребовались определенное время и мужество, чтобы осуществить — в возрасте 40 лет — свой самоанализ.)

Фрейд стремился к интеллектуальной дисциплине, так как наука того времени (как, впрочем, для некоторых людей еще и сейчас) ассоциировалась не только с такими понятиями, как объективность, но и с такими, как точность, измерение, строгость, — всем тем, к чему, как мы знаем, у Фрейда душа не лежала. Более того, в XIX столетии вера в естественные науки как панацею от всех мировых бед — вера, которую Фрейд сохранил до конца своих дней, — начинала вытеснять бытовавшие прежде надежды, связывавшиеся по очередности с религией, политикой и, наконец, философией. Такое почтительное отношение к науке пришло в Вену со значительным опозданием с Запада, и прежде всего, из Германии и достигло своей кульминации как раз в 70-е годы. Фрейд, несомненно проникнутый всеобщим настроем, должен был ощущать, что строгость и тщательность занимают важное место — особенно в «точных науках».

Конфликт между искушением отдаться во власть своих мыслей — и, разумеется, игры фантазии — и потребностью обуздать их с помощью научной дисциплины закончился решительной победой последней. Пользуясь более поздней терминологией, этот антагонизм можно выразить как противопоставление принципа удовольствия принципу реальности, хотя второй принцип вскоре тоже оказался наделен огромным удовольствием. Возможно, этот конфликт соответствует также противоречию между верой в свободу и верой в детерминизм — древней антиномии, которую Фрейду предстояло столь блестяще разрешить четверть века спустя. Как часто случается в подобных ситуациях, сила подавления оказалась не просто достаточной, но и, вероятно, чрезмерной. Ибо, как мы позднее увидим, если бы Фрейд не так усердно подавлял свое воображение и не воздерживался бы от напрашивавшихся, но казавшихся несвоевременными выводов, его путь к славе не был бы таким непростым.

То, что Фрейд был честолюбив в своей погоне за знанием, относясь к нему как к скрытому средству достижения успеха и власти, явствует из одного отрывка его письма к Эмилю Флюсу[19], где он жалуется на свое отвращение к посредственности и отказывается от любых разуверений со стороны друга. На протяжении всей своей жизни он отличался скромностью в оценке собственных достижений и прибегал к суровой самокритике, встречающейся у людей, ставящих перед собой высокие цели и наделенных блестящим дарованием. Однажды я рассказал ему историю о хирурге, который намеревался предстать перед Господом, держа в руках кость, пораженную раком, и спросить Всемогущего, что Он может сказать по этому поводу. Фрейд возразил: «В подобной ситуации мой главный упрек Всемогущему заключался бы в том, что Он не дал мне лучших мозгов». Это было замечание человека, который никогда не довольствуется малым.

Глава 4

Студент-медик (1873–1881)

Неудивительно, что медицинские занятия, начатые столь необычным образом, проходили и в дальнейшем столь же необычно. Впоследствии Фрейд рассказывал, как друзья насмехались над его медлительностью, считая его просто бездельником. Однако для такого промедления были очень веские основания, поскольку не все предметы увлекали его в равной степени.

Фрейд поступил в Венский университет осенью 1873 года в возрасте 17 лет. По его собственному признанию, занимался он «весьма небрежно», так как многие из предметов его мало интересовали, зато с «юношеским рвением» набрасывался на то, что ему было любопытно, но часто не имело прямого отношения к будущей специальности. Именно из-за этого он закончил университет на три года позже положенного срока.

В первом семестре (с октября 1873 по март 1874 года) Фрейд активно занимается (23 часа в неделю) изучением анатомии и химии. Недельный цикл по этим предметам состоял из 12 лекций по анатомии и 6 по химии, а также практических занятий по обоим предметам. Во время второго, летнего, семестра (с конца апреля до конца июля) Фрейд познакомился со знаменитым Брюкке, который позднее сыграл большую роль в его становлении как ученого. Помимо 28 часов в неделю, отводимых им на изучение анатомии, ботаники, химии, микроскопии и минералогии, Фрейд с присущим ему всепоглощающим интересом прослушивает курс «Биология и дарвинизм» у зоолога Клауса, а также и курс Брюкке «Физиология голоса и речи». Так прошел первый год обучения в университете.

Третий, зимний, семестр (1874–1875) характерен новой погоней Фрейда за знаниями, мало относящимися к его будущей специальности. Занимаясь по 28 часов в неделю анатомией, физикой, физиологией (у Брюкке) и зоологией для студентов-медиков (у Клауса), Фрейд находит время, чтобы раз в неделю выбраться на семинар по философии, который вел Брентано[20] (трехгодичный курс философии для студентов-медиков Венского университета был обязательным начиная с 1804 года, но лишь до 1872-го).

Первые попытки Фрейда, предпринятые им ранее относительно свободного выбора изучаемых предметов и часов, отводимых на их посещение, в четвертом семестре (лето 1875 года) приводят его к мысли о независимой линии в обучении. Он посещает полный курс лекций по зоологии (15 часов еженедельно), а не сокращенный — «Зоология для студентов-медиков». Он проходит два курса физики вместо одного, предписанного учебным планом, и продолжает посещать семинары по философии, добавив к ним еще один брентановский курс — по Аристотелевой логике. 11 часов в неделю отводились им на посещение лекций по физиологии, читаемых Брюкке.

В следующем семестре у Фрейда появляется особый интерес к биологии. Он по 10 часов в неделю проводит в лаборатории профессора Клауса, отодвинув на второй план занятия анатомией и физиологией. Кроме этого он все еще раз в неделю посещает брентановский семинар.

В марте 1876 года, после 2,5 лет обучения в университете, Фрейд приступает к первому своему самостоятельному исследованию, тема которого была предложена ему профессором Клаусом. Карл Клаус, директор Института сравнительной анатомии, был приглашен двумя годами ранее в Вену из Гёттингена для проведения реорганизации на отделении зоологии. Он особенно интересовался морскими животными, и в 1875 году ему было разрешено основать в Триесте Зоологическую опытную станцию, одну из первых такого типа в мире. Ему были выделены значительные средства, позволявшие не только вести научную работу, но и дважды в год на несколько недель посылать нескольких студентов на стажировку в Триест. Одним из первых студентов, которым была предоставлена такая возможность в марте 1876 года, был молодой Фрейд. Из этого следует, что профессор Клаус крайне высоко ценил его способности. Поездка в Триест стала первым знакомством Фрейда с южной культурой, так же как и его первой попыткой самостоятельной научной работы.

Во время летнего семестра между двумя поездками в Триест Фрейд сконцентрировал свое внимание на изучении биологии. Он посещает 15 лекций в неделю по зоологии и лишь 11 — по другим предметам (правда, кроме того, были три еженедельные лекции Брентано, посвященные Аристотелю). При изучении физиологии он впервые соприкоснулся с ассистентами Э.Брюкке, Экснером и Фляйшлем, важными для него впоследствии фигурами, а также прослушал несколько лекций по спектральному анализу и физиологии растений.

Поставленная перед ним задача имела отношение к проблеме, которая продолжала оставаться запутанной еще со времен Аристотеля. Никогда прежде не удавалось выявить гонадическую систему угря. Фрейд писал: «Никто еще не обнаруживал ни одного зрелого самца угря — никто еще не видел яичек угря, несмотря на бесчисленные попытки, предпринимаемые столетиями». Трудность такого выяснения связывалась, как правило, с необычной миграцией угря перед брачным периодом. В 1874 году доктор Сирский описал маленький дольчатый орган угря и предположил, что он представляет собой недостающие яички. Это было открытие, которое явно требовало проверки, и именно это и поручили сделать Фрейду. Фрейд проанатомировал около 400 угрей, обнаружив у многих из них орган Сирского. Микроскопические исследования гистологической структуры данного органа подтвердили вероятность, но не абсолютную достоверность того, что найденный орган является незрелым семенником. Тем не менее работа Фрейда была первой в серии подобных исследований, которые подтвердили предположение Сирского.

От только начинающего свой путь в науке человека трудно было ожидать больших результатов. Его учитель был вполне удовлетворен работой Фрейда, чего нельзя было сказать о нем самом. Честолюбивый юноша надеялся на то, что ему будет предложено продолжить исследование, в ходе которого ему удастся сделать поразительное и необычайное открытие[21].

Позднее Фрейд написал по поводу первых лет обучения в университете[22] следующее: «После трех лет обучения в университете я наконец понял, что своеобразие и ограниченность моих дарований лишают меня возможности достичь какого-либо успеха во многих областях науки, на которые я набрасывался с юношеским рвением. Так я познал истинность предостережения Мефистофеля:

Большой ли пользы истиной достигнешь,
Что, скажем, выше лба не перепрыгнешь?[23]

В физиологической лаборатории Эрнста Брюкке я наконец обрел покой и удовлетворение, а также людей, которых я мог уважать и с которых мог брать пример», — великого Брюкке и его ассистентов — Зигмунда Экснера и Эрнста фон Фляйшля-Марксоу.

На протяжении всей жизни Фрейд говорил о своем уважении и восхищении неоспоримым авторитетом Брюкке и даже о благоговении перед ним. Много лет спустя Фрейд по-прежнему вспоминал замечание Брюкке, сделанное ему однажды по поводу его непунктуальности, причем «ужасающим» данное замечание было главным образом из-за «ужасных голубых глаз» Брюкке. Эти стальные голубые глаза Фрейду суждено будет видеть перед собой каждый раз на протяжении всей жизни, когда его будет одолевать искушение пренебречь собственным долгом.

До конца своих дней Фрейд сохранял несокрушимую верность представлению о науке как об идеале интеллектуальной безупречности — служении истине. Так он ее понимал. С соблюдением другого требования науки — педантичной точности — дела обстояли не столь хорошо. Ощущать себя связанным аккуратностью и точными измерениями было не в его натуре. Напротив, это находилось в противоречии с присущими ему определенными революционными наклонностями, которые угрожали разорвать в будущем цепи условностей и принятых ограничений, — что и случилось в один прекрасный день. Однако в течение последующих десяти лет Фрейд при помощи «научной дисциплины» старался держать в узде те порывы, которые он в себе подспудно ощущал. Он прилежно учился, проводил необходимые научные исследования; однако в течение нескольких лет он приносил в жертву дисциплине свою природную смелость и воображение.

Сам Брюкке являлся идеальным примером дисциплинированного ученого, с которого, как считал Фрейд, ему следовало брать пример. Начнем с того, что Брюкке был немцем, а не австрийцем, и его аккуратность была прямо противоположной чертой венской Schlamperei[24], с которой Фрейд уже давно был хорошо знаком и на которую он взирал с добродушным презрением, возможно, смешанным с легкой, тайной симпатией.

Институт Брюкке действительно принадлежал к выдающемуся движению в науке, лучше всего известному под названием «школы Гельмгольца в медицине». Поразительная история этого научного движения началась на заре 40-х годов с дружбы Эмиля Дюбуа-Реймона (1818–1896) и Эрнста Брюкке (1819–1892), к которым вскоре присоединились Герман Гельмгольц (1821–1894) и Карл Людвиг (1816–1895). С самого начала деятельность этой группы была пронизана истинным духом борьбы со всем устарелым. В 1842 году Дюбуа писал: «Брюкке и я торжественно поклялись доказать истинность того положения, что в организме не действуют никакие иные силы, кроме обычных физико-химических; что там, где объяснение с их помощью является пока недостаточным, необходимо либо посредством физико-химического метода искать их специфический способ действия, либо предположить наличие новых сил, которые, будучи сходны по значимости с физико-химическими, присущи материи и всегда сводимы только к двум силам — притяжения и отталкивания».

В течение 25–30 лет эта школа оказывала решающее воздействие на образ мышления немецких физиологов и преподавателей медицины, стимулировала дальнейшее развитие естественных наук в других странах и находила окончательное решение целого ряда давнишних проблем науки.

Брюкке, которого в Берлине шутливо называли «наш посланник на Дальнем Востоке», опубликовал в 1874 году свои «Лекции по физиологии». (Приведенные ниже рассуждения о физической физиологии, пленившие студента Фрейда, резюмированы из предисловия к книге.)

«Физиология есть учение об организмах. Организмы отличаются от неживых материальных единиц, находящихся в деятельности, — машин — наличием способности к ассимиляции. Но все они суть явления физического мира: системы атомов, приводимые в движение силами в соответствии с законом сохранения энергии, который был открыт Робертом Майером в 1842 году, затем в течение 20 лет не признавался и наконец стал всеобщим достоянием благодаря Гельмгольцу. Совокупность сил в каждой отдельной системе остается константной. Чем меньше нам известно об этих силах, тем большее число различных их видов мы должны выделять: механическую, электрическую, магнитную, свет, теплоту. Прогресс в науке свел их к двум силам — притяжения и отталкивания. Все это в равной степени относится к организму человека»[25].

Затем в двух томах Брюкке дает подробное описание того, что в его времена было известно о трансформации и взаимосвязи физических сил в живом организме. Дух и содержание этих лекций достаточно тесно перекликаются со словами Фрейда, которые он использовал в 1926 году для характеристики динамической стороны психоанализа: «Прежде всего она сводит все психические процессы… к игре сил, которые помогают или препятствуют одна другой, друг с другом соединяются, вступают в компромиссы и т. д.»

Эволюционистская ориентация Брюкке находится в тесной взаимосвязи с этой динамической стороной его физиологии. Не только организм является частью физического мира, но и сам мир организмов представляет собой единую семью. Его видимое разнообразие есть результат дивергентного развития, которое началось с микроскопических одноклеточных — «элементарных организмов». Эта семья включает в себя растения, низших и высших животных, а также человека — от антропоида до его высшей точки развития в современной западной цивилизации. В этой эволюции жизни совершенно ни при чем никакие духи, сущности или энтелехии, никакие высшие планы или конечные цели. Воздействия осуществляются исключительно — каким-то образом — посредством физических энергий. Дарвин показал, что в недалеком будущем можно будет надеяться постигнуть то, «как» именно все происходило в процессе эволюции. Оптимисты были убеждены: Дарвин сделал нечто большее — то есть в действительности представил уже готовый ответ. Пока скептики и оптимисты спорили друг с другом, исследователи занимались тем, что составляли генеалогию организмов, заполняли пробелы, заново классифицировали таксономические системы растений и животных согласно их генетическому родству, открывали стадии превращения и за мнимым многообразием находили гомологические соответствия.

Личность Брюкке как нельзя лучше подходила к бескомпромиссным идеалистическим и почти аскетическим воззрениям, характерным для школы Гельмгольца. Он был невысоким человеком с большой и интересной головой, ровной осанкой и со спокойными, сдержанными движениями, с тонкими губами и знаменитыми «ужасными голубыми глазами». Он был застенчив, угрюм и в высшей степени замкнут. Протестант, со своим прусским произношением, он должен был казаться чужеродным телом в беззаботной католической Вене, посланцем из другого и более серьезного мира — каким он и был на самом деле. Добросовестный и неутомимый труженик науки, он предъявлял те же требования к своим ассистентам и ученикам. Приведенная ниже история вполне для него характерна. В одной из своих работ студент написал: «Поверхностные наблюдения показывают…» Брюкке перечеркнул это предложение и, написав на полях: «Нельзя наблюдать поверхностно», вернул работу. Он был одним из самых строгих экзаменаторов. Если студент не мог ответить на первый вопрос, молчаливый и непреклонный Брюкке безучастно сидел последние 10 или 12 минут предписанного экзаменационного времени, оставаясь глухим к мольбам студента и декана, который также должен был при сем присутствовать. В общественном мнении он слыл человеком холодным и предельно рассудочным. Даже потеряв в 1873 году любимого сына, он совершает неимоверное усилие над собой и своими чувствами, чтобы сохранить привычный облик. Он запретил своей семье и друзьям упоминать имя умершего сына, убрал все его фотографии и работал еще напряженнее, чем прежде. Этот человек был крайне далек от тщеславия, интриг и стремления к власти. Для способного студента он оказывался самым благосклонным отцом, помогая словом и делом, причем не только в научных делах. Он с уважением относился к оригинальным идеям своих студентов, побуждал их к самостоятельной работе и покровительствовал талантам, даже если их суждения не совпадали с его собственным мнением. Говорят, что его никогда не предал ни один из его учеников или друзей.

Нередко утверждается, что психологические теории Фрейда восходят ко времени его совместной работы с Шарко или Брейером. Напротив, можно доказать, что те принципы, на которых он строил свои теории, были им выработаны в студенческие годы под влиянием Брюкке. Освобождение от этого влияния заключалось не в отречении от самих принципов, а в достижении способности применять их эмпирически к психическим процессам, отказываясь в то же самое время от какой-либо анатомической основы. Это стоило ему тяжелой борьбы, но его истинный гений проявил себя именно в том, что на всем протяжении жизни из подобной борьбы он всегда выходил победителем.

Однако Брюкке был бы, мягко говоря, изумлен, если бы ему довелось узнать, что один из его любимейших учеников, явно обращенный в строгую веру, позднее в своей знаменитой теории исполнения желаний снова возвратил в науку понятия «стремления», «намерения» и «цели», которые незадолго до этого были повсеместно устранены. Мы знаем, однако, что когда Фрейд на самом деле вернул эти понятия в науку, он оказался способен примирить их с теми принципами, на которых его воспитали; он никогда не отказывался от детерминизма в угоду телеологии.

Осенью 1876 года, после своего второго пребывания в Триесте, когда его все еще интересовали зоологические исследования, он получает должность стипендиата-исследователя в Институте физиологии. Помещение, в котором располагался этот знаменитый институт, ни в коей мере не соответствовало ни его высоким целям, ни великолепным научным достижениям. Институт располагался на первом этаже и в темном, пропахшем плесенью, подвале бывшей оружейной фабрики. Больших комнат было всего три: лекционный зал, служивший одновременно и хранилищем для микроскопов, и две комнаты поменьше, одна из которых являлась кабинетом Брюкке. Помимо трех больших комнат было несколько маленьких комнатушек, частью без окон, переоборудованных в химические, электрофизиологические и оптические лаборатории. Там не было водопровода, газа и, конечно, электричества. Для подогрева использовали спиртовую горелку, а воду приходилось носить из колодца. Во дворе института находился маленький сарайчик, где в ужасной тесноте располагались подопытные животные. Тем не менее этот институт, посещаемый огромным количеством известных ученых и студентов со всего мира, являлся гордостью медицинского факультета.

Брюкке поощрял самостоятельную исследовательскую работу своих студентов, для тех же, кто, в силу своей неопытности или недостаточного кругозора, не мог самостоятельно выбрать тему исследования, Брюкке определял ее сам. Именно по причине неопытности Фрейда он сам посоветовал ему выполнить работу по гистологии нервных клеток.

В это время многие ученые умы, в том числе и коллеги Брюкке, ломали себе головы над вопросом о сходстве и различии элементов, являющихся «строительным материалом» для нервной системы у высших и низших животных. Данный вопрос был крайне спорным. Вероятность его воздействия на философскую и религиозную сферы сильно волновала ученых. Не заключаются ли различия в разуме низших и высших животных лишь в степени сложности? А тогда, быть может, человеческий мозг отличается от мозга какого-либо моллюска не по сути, а по количеству нервных клеток и сложности их волокон? Ученые искали ответы на подобные вопросы в надежде получить достоверные сведения о природе человека, существовании Бога и смысле жизни.

К этой обширной и волнующей области исследования принадлежала та скромная проблема, которую Брюкке поставил перед Фрейдом. В спинном мозге Amoecetes (Реtromyzon)[26], относящейся к низшим позвоночным животным Cyclostomatae[27], Рейснер обнаружил своеобразные крупные клетки. Повторные исследования природы этих клеток и их связи с системой спинного мозга результатов не дали. Брюкке поручил Фрейду прояснить гистологию этих клеток. Благодаря усовершенствованию техники препарирования Фрейд окончательно установил, что клетки Рейснера являются «не чем иным, как спинальными ганглиозными клетками, остающимися внутри спинного мозга у тех низших позвоночных животных, у которых перемещение эмбриональной трубки центральной нервной системы к периферии еще не завершено. Эти разбросанные клетки отмечают путь, проделанный клетками спинальных ганглиев в ходе всего филогенетического развития». Данное решение проблемы Рейснера было триумфом точного наблюдения и генетической интерпретации, маленьким звеном в длинной цепи результатов исследований, которые в конечном счете убедили ученых в эволюционном единстве всех организмов.

Принципиально же новым была демонстрация того, что клетки нервной системы низших животных обнаружили их неразрывную эволюционную связь с клетками высших животных и что предполагавшееся ранее резкое различие между ними на самом деле не существует.

Изучая речную миногу, Фрейд совершил важное открытие: «Клетки спинальных ганглиев водных примитивных животных давно уже были известны как биполярные, в то время как подобные клетки высших позвоночных считались однополярными». Фрейд закрыл брешь между низшими и высшими животными. «Нервные клетки речной миноги показывают всевозможные переходы от однополярности к биполярности, с Т-образным разветвлением волокон». Данная работа по своему изложению и выводам выходила далеко за рамки студенческого исследования; любой зоолог мог бы гордиться таким открытием. 18 июля 1878 года Брюкке представил отчет объемом в 86 страниц Академии; он был опубликован в «Бюллетене» Академии в следующем месяце.

Темой второго исследования, проводимого Фрейдом в летние месяцы 1879 и 1881 годов, было строение нервной системы речного рака. На этот раз Фрейд работал по собственной инициативе и полностью самостоятельно. Он исследовал живые ткани под микроскопом, используя линзы Харнака № 8 (то есть прибегнув к методу, в те времена малоизвестному и сложному с технической точки зрения), и пришел к окончательному выводу о том, что все без исключения аксональные цилиндры нервных волокон являются по своей структуре фибриллярными. Фрейд был первым, кто экспериментально доказал эту фундаментальную особенность нервных клеток. Он пришел к заключению, что ганглий состоит из двух субстанций, в одной из которых, сетеподобной, берет начало нервный отросток. В этих ранних исследовательских работах Фрейд строго ограничил себя анатомической точкой зрения, хотя и подчеркнул, что его исследования проводились с надеждой проникнуть в тайну нервной деятельности. Только однажды, в 1882 или 1883 году, в одном из разделов доклада «О структуре элементов нервной системы», подводившем итоги проделанной работы, он осмелился выйти за пределы гистологии, сказав следующее: «Если мы предположим, что фибриллы нервных волокон имеют значение изолированных путей проводимости, тогда мы должны сказать, что пути, существующие в нерве раздельно, в нервной клетке сливаются; тогда нервная клетка становится „началом“ всех нервных волокон, связанных с ней анатомически. Я преступил бы очерченные мною границы, если бы стал приводить имевшиеся тогда в моем распоряжении доводы в пользу законности этого предположения; к тому же я знаю, что имеющийся материал является недостаточным для решения столь важной для физиологии проблемы. Если бы это предположение можно было доказать, мы бы далеко продвинулись в вопросе физиологии нервных клеток; мы смогли бы тогда полагать, что раздражитель определенной силы способен прорывать изоляцию фибриллов таким образом, что нервное волокно в целом становится проводником возбуждения» — и так далее.

Концепция единства нервной клетки и ее отростков — основа будущей нейронной теории — является, по всей видимости, собственным открытием Фрейда, сделанным самостоятельно. В нескольких приведенных выше предложениях присутствуют и смелость мышления, и осторожность в изложении; Фрейд не рискует представить каких-либо собственных утверждений. В этой связи кажутся уместными два следующих комментария. Доклад, в котором Фрейд высказал свои соображения, был прочитан им спустя четыре или пять лет после завершения исследования. Таким образом, Фрейд располагал достаточным количеством времени для размышлений. Можно было ожидать, что малая толика свободного и смелого полета фантазии, которой он столь часто давал разыграться в более поздние годы, заставит его сделать последний шаг вперед, ибо он стоял у самого порога важной нейронной теории — основы современной неврологии. В своем стремлении к «дисциплине» он, очевидно, забыл, что в оригинальном научном исследовании фантазии отводится далеко не последняя роль.

В действительности же важные положения Фрейда остались вне поля зрения ученых, и, таким образом, его имя не упоминается среди пионеров нейронной теории. К наиболее известным из них принадлежат немец Вильгельм Гис с его эмбриологическим исследованием генезиса нервных клеток, швейцарец Опост Форель, наблюдавший перерождение Валлера, возникающее вследствие повреждения или рассечения нервных волокон, и испанец Рамон-и-Кахаль с его чудесными препаратами, изготовляемыми по методу Гольджи[28] посредством пропитывания серебром. Окончательное признание нейронной теории обычно датируется 1891 годом — временем появления исчерпывающей монографии Вальдейера[29], где впервые было употреблено слово «нейрон». Этот случай далеко не единственный, когда молодой Фрейд прямо из рук упускал мировую славу, так как еще не осмеливался довести свои мысли до их логического завершения.

Научный прогресс проистекает обычно от изобретения какого-либо нового метода или инструмента, с помощью которых обнаруживают новые факты. Так, например, астрономия застыла на мертвой точке перед изобретением телескопа, а затем снова двинулась вперед гигантскими шагами. Гистологические исследования также продвинулись далеко вперед благодаря усовершенствованной методике Фрейда, модифицировавшего формулу Рейхерта при получении смеси азотной кислоты и глицерина, с помощью которой он препарировал нервную ткань для микроскопического исследования. Впервые Фрейд воспользовался смесью при изучении спинномозговых клеток речной миноги.

Несколькими годами позже Фрейду удалось сделать еще более важное техническое изобретение, применив метод окраски нервных тканей хлористым золотом. Но оба открытия Фрейда так и не получили широкой огласки, оставаясь собственностью института. Фрейд, несомненно, являлся искусным техником, ибо в своей работе о нервной ткани речного рака он упоминает о специальных исследованиях на материале in vivo[30] — довольно деликатной операции, методике которой обучился у Штриккера. Между прочим, можно упомянуть, что Фрейд сам сделал иллюстрации к своим публикациям по Petromyzon, одну — к первой публикации и четыре ко второй.

Таким образом, очевидно, что Фрейд довольно рано уяснил, что любой прогресс в науке предполагает появление новых или усовершенствование старых методов. Посредством таких методов открывают новые факты, после чего следует организация вновь открытого с уже известным в единую теорию. Теория может затем вести к размышлениям, «кокетничанью» и «игре в угадайку» с вопросами и ответами, лежащими за гранью имеющихся методов наблюдения. Очень редко случается, чтобы один и тот же человек одинаково успешно работал на всех этих стадиях развития. Достижения Фрейда в области психоанализа свидетельствуют как раз о том, что Фрейд представлял собой редкое исключение. Он изобрел инструмент, использованный им для открытия множества новых фактов, позаботился об организованной теории и отважился на смелые суждения, лежащие за гранью известного.

И все же мы должны заметить, что своеобразием неврологических исследований Фрейда являлась его приверженность анатомическому исследованию. Микроскоп был его первым и практически единственным инструментом. Казалось, что под физиологией он понимал занятие гистологией, предпочитая пассивное наблюдение активному действию. На первый взгляд это могло бы показаться странным для такого активного человека, как Фрейд. Однако, поразмыслив, понимаешь, что подобному поведению есть свое объяснение. Вспомним, что тема для первого в его жизни исследования была выбрана не им самим, а предложена Брюкке из-за тогдашней неопытности Фрейда. Не являлось ли это обстоятельство определенным «тормозом» в его самостоятельной экспериментальной деятельности, заставив на время усомниться в своих силах и возможности поспорить с тремя корифеями в этой области? Именно так и обстояло дело; однако выбранная им позиция в данном вопросе определялась прежде всего его личностными особенностями.

Предпочтение, отдаваемое Фрейдом глазу перед рукой, пассивному наблюдению перед активным действием, имеет две стороны: симпатию к первому и антипатию ко второму. Фрейду были свойственны оба чувства. О симпатии мы поговорим прямо сейчас. Антипатия же находит явное выражение в письме, написанном им в 1878 году своему другу Вильгельму Кнёпфмахеру: «Во время этих каникул я перешел в другую лабораторию и готовлю себя там к моей настоящей профессии — терзать животных или мучить людей, — и я все больше склоняюсь в пользу первого». Он испытывал отвращение к каким бы то ни было формам насилия и жестокости и избегал любой возможности оказывать давлена на других людей или вмешиваться в их дела. К примеру, при работе с невротическими пациентами он отказался от использования электричества в качестве стимулятора — метода, вполне обычного для того времени (и в последнее время вновь вошедшего в моду, правда, в несколько иной форме). Затем он отказался и от использования гипноза, охарактеризовав его как «метод грубого вмешательства». Взамен он предпочел наблюдать и слушать в надежде на то, что ему удастся распознать и действительно понять структуру невроза, а следовательно, и обрести власть над силами, его обусловившими. Французский ученый Пьер Жане, которого ошибочно считали предшественником Фрейда, избрал в 80-х годах альтернативный метод приближения[31]. Он провел несколько великолепных и очень искусных экспериментов, достигнув с их помощью ряда ошеломляющих результатов, однако они не продвинули его ни на шаг ближе к пониманию сил, вызывающих невротические процессы. Успеху сопутствовал именно пассивный метод, а не активный.

В конце лета 1879 года Фрейда призвали на годичную военную службу. В то время она требовала от молодого человека намного меньше усилий, чем теперь. Особенно не испытывали никаких тягот новобранцы-медики, которым предписывалось жить дома, а в качестве военной обязанности ходить по госпиталям. Все было бы прекрасно, если бы не страшная скука, послужившая, возможно, причиной вышедшего несколько лет спустя предписания обязать студентов-медиков заниматься непосредственно общей воинской подготовкой. Незадолго до окончания срока службы Фрейд попал под арест за то, что несколько дней отсутствовал без увольнительной. Это произошло 6 мая 1880 года, в день его рождения. Пятью годами позже на званом вечере он познакомился с генералом Подратски, которому был обязан своим арестом, но уже не испытывал к нему какой-либо неприязни, поскольку должен был сознаться, что действительно нарушил дисциплину.

Итак, первые полгода новобранец Фрейд, как и многие его друзья, боролся со скукой, посвящая свое свободное время переводу сочинения английского философа и экономиста Джона Стюарта Милля, первой из пяти больших книг, которые он впоследствии перевел. Это было подходящим занятием, поскольку Фрейд обладал особым даром переводчика. Вместо утомительной расшифровки с чужого языка идиом и всего прочего он читал отрывок, закрывал книгу и обдумывал, как бы смог выразить те же самые мысли немецкий писатель, — метод, не очень распространенный среди переводчиков. Он переводил быстро и вместе с тем гладко. Книга Милля была единственной из всех опубликованных им оригинальных или переведенных работ, которая не имела отношения к сфере его научных интересов. Этот выбор, вероятно, был обусловлен интересом Фрейда к ее содержанию, но главным мотивом, несомненно, являлась потребность убить время и, между прочим, заработать немного денег.

Три эссе Милля касались социальных проблем: рабочего вопроса, эмансипации и социализма. В предисловии Милль отмечал, что основную их часть составляет труд его жены. Четвертое эссе, принадлежащее перу Милля, посвящалось работе Гроте «Платон»[32]. Много лет спустя (в 1933 году) Фрейд признался в своем весьма фрагментарном знании философии Платона; возможно, эти отрывочные знания, которыми он располагал, были почерпнуты именно из эссе Милля. Фрейд, однако, добавил, что изложенная Миллем в позитивном ключе теория припоминания Платона произвела на него очень сильное впечатление и одно время он долго раздумывал над ней. Много лет спустя Фрейд использовал некоторые идеи Платона в своей работе «По ту сторону принципа удовольствия»[33].

Упомянутые исследования заняли в конечном счете лишь малую толику его времени, основную часть которого он посвятил изучению медицинских дисциплин. Здесь у Фрейда было много выдающихся учителей. Ряд из них — такие, как хирург Бильрот, дерматолог Гебра и офтальмолог Арльт, — являлись всемирно известными учеными, привлекавшими в Вену толпы восторженных студентов. Они давали больше, чем общепринятые знания по современной медицине; каждый в своей области, они были блестящими новаторами и будили в студентах тягу к медицинской науке. Несмотря на это, Фрейд оставался к ним равнодушен, за исключением Бильрота, восхищение которым он сохранил на протяжении всей жизни. Единственными лекциями, вызывавшими его интерес — и то лишь отчасти, — были лекции Мейнерта по психиатрии — области, представлявшейся человеку, всецело преданному лабораторным исследованиям, совершенно неизведанной.

30 марта 1881 года Фрейд сдал на отлично последние медицинские экзамены. Этому, по словам самого Фрейда, он был целиком обязан только своей фотографической памяти, которая оказывала ему с детства неоценимые услуги. Он не использовал длительных каникул для подготовки. Но «перед последним экзаменом на степень доктора пришлось поднапрячься и прибегнуть к остаткам этой способности, ибо по определенным предметам я давал экзаменаторам явно автоматические ответы, которые были точным воспроизведением текста того учебника, который я лишь раз бегло и в сильнейшей спешке прочитал». Присуждение ученой степени состоялось (31 марта 1881 года) в прекрасном актовом зале старого университета. На этом торжестве присутствовала семья не только Фрейда, но и Рихарда Флюса.

Присвоение Фрейду степени доктора медицины не стало поворотным пунктом в его жизни и даже не явилось для него большим событием. Оно принадлежало к разряду тех вещей, которые необходимо когда-нибудь сделать, — к тому же Фрейду надоело ходить в «бездельниках» и выслушивать насмешки по этому поводу. Он сразу продолжил работу в Институте Брюкке, следуя по пути, который, возможно, когда-нибудь привел бы его на кафедру физиологии. Однако оптимистичные мечты о будущем подобного рода скоро (буквально через год) развеялись.

Глава 5

Карьера врача (1881–1885)

Работа, которой Фрейд занимался в лаборатории Брюкке, долгое время занимала его пытливый ум, но не решала материальный вопрос, который стал теперь слишком актуальным. Фрейд понимал, что поправить свое финансовое положение он может, лишь занявшись той или иной формой врачебной деятельности. Однако он постоянно откладывал на потом решение этого вопроса. И для этого были достаточно серьезные основания: во-первых, антипатия к профессии врача; во-вторых, любовь к лабораторной работе, которая не только была ему интересна, но и заставляла постоянно стремиться вперед (что вообще было свойственно его натуре), обогащая тем самым сокровищницу мировых знаний.

Поэтому он решил не бросать исследовательскую работу, по крайней мере, до окончания учебы в университете. Сначала его материально поддержал отец, а затем, когда его возможности стали недостаточными, существенную помощь оказали друзья. Но жизнь за чужой счет тяготит Фрейда, и в марте 1881 года он наконец решается покончить со студенческой жизнью, сдав последние экзамены.

Однако медицинский диплом мало что изменил в его жизни. В течение следующих 15 месяцев Фрейд продолжает работать в Физиологическом институте, посвящая теперь этой работе все свое время. В мае 1881 года он получает повышение — должность демонстратора, включавшую в себя определенные элементы педагогической деятельности, которую и занимал до июля 1882 года.

В то же самое время он ведет интенсивную исследовательскую работу в Химическом институте Карла Людвига, где его друг Люстгартен был ассистентом. Однако его усилия, хотя он и питал к химии большую любовь, оказались тщетными, и позднее он говорил об этом потерянном годе как о «самом мрачном и наименее успешном годе своей карьеры».

Фрейд занимал должность демонстратора в течение трех семестров. Но в июне 1882 года произошло событие, которое положило конец его дальнейшим планам стать когда-нибудь ассистентом, затем доцентом и, наконец, профессором в Институте Брюкке и которое справедливо может быть названо одним из важнейших поворотных пунктов в жизни Фрейда. Событие, которое непреднамеренно привело его к обретению через несколько лет своего истинного призвания — профессии на всю жизнь.

Таким событием явилось твердое решение покончить с зависимым от других существованием. Фрейд оставляет Институт Брюкке и начинает заниматься врачебной деятельностью. В «Автобиографии» (1923)[34] он пишет об этом следующее: «Поворотный пункт наступил в 1882 году, когда мой учитель, к которому я питал высочайшее уважение, исправил великодушную расточительность моего отца, настоятельно советуя мне, ввиду моего плохого материального положения, отказаться от теоретической работы. Я последовал его совету, покинул физиологическую лабораторию и поступил в поликлиническую больницу широкого профиля».

Ходили слухи о том, что между Фрейдом и Брюкке произошел разрыв, но Фрейд опровергал их, утверждая, что покинул лабораторию по совету Брюкке. Брюкке действительно сохранял дружеский интерес к дальнейшей карьере Фрейда. Он был главным ходатаем за присуждение тому звания приват-доцента (и именно покровительство Брюкке в противовес сильной оппозиции обеспечило Фрейду бесценную субсидию для научной поездки в Париж).

Действительно, перспективы в лаборатории Брюкке представлялись весьма туманными. Оба ассистента были только на десять лет старше самого Фрейда, и поэтому казалось маловероятным, чтобы кто-то из них освободил для него место в обозримом времени. Относительно же конечной цели — руководства кафедрой — можно лишь сказать, что Фрейду исполнилось 69 лет, когда умер Экснер, преемник Брюкке, следовательно, даже при наиболее благоприятных обстоятельствах его мечта превратилась бы в очень долгое ожидание. Кроме того, жалованье ассистента было настолько скудным, что его едва ли хватило бы на собственное содержание, не говоря уже о возможности создать семью. Несколько скромных гонораров за публикации и университетская стипендия 1879 года в 100 гульденов (8 фунтов) являлись его единственными вкладами в собственное обеспечение. 67-летний отец, на содержании которого были жена и семеро детей, сам находился в весьма бедственном финансовом положении, так что временами ему приходилось принимать помощь от семьи жены. Свои небольшие накопления он потерял во время экономического кризиса 1873 года. Возможности опять что-то заработать больше не представлялось, но тем не менее, экономя за счет своей семьи, он щедро и с охотой помогал сыну. Отец искренне радовался успехам сына, примирившись (правда, не без сожаления) с тем, что тот не стал коммерсантом, и готов был и далее оказывать ему материальную поддержку. Справедливости ради следует отметить, что потребности Зигмунда были очень скромными: работа, книги, общение с друзьями, а также небольшая сумма денег на карманные расходы. Случались моменты, когда ему приходилось занимать деньги у друзей, но долги он платил добросовестно и даже раньше назначенного срока. Примерно в это же время он нашел великодушного покровителя в лице Йозефа Брейера, которому довелось сыграть столь важную роль в последующей карьере Фрейда. Брейер почти регулярно ссужал Фрейда небольшими суммами. Однако к 1884 году долг Фрейда стал весьма значительным — 1500 гульденов (около 125 фунтов).

Короче говоря, это обстоятельство поставило 26-летнего Фрейда в трудную ситуацию. Тем не менее у него не было каких-либо ясных перспектив относительно своего будущего. Отсутствие чувства реальности кажется столь несвойственным Фрейду, которого мы знали позднее как человека, умевшего ставить перед собой цель и добиваться ее достижения. Из его последующих свидетельств об этом времени может создаться впечатление, что только вмешательство Брюкке внезапно пробудило его ото сна идеалистического служения делу науки, невзирая на мирские потребности.

В действительности же Фрейд вовсе не питал иллюзий относительно своего реального положения, и его решение также не пришло неожиданно. С момента получения степени доктора медицины он «с тяжелым сердцем» обдумывал это решение: оставить лабораторию ради практической медицины. Однако в жизни Фрейда произошло нечто такое, что заставило его действовать более решительно. Он по уши влюбился! Более того, его избранница Марта Бернайс дала ему понять, что он смеет надеяться на благосклонность с ее стороны. В течение дня обдумав все вопросы, он приходит к заключению о необходимости покинуть Институт Брюкке.

Таким образом, нам известен истинный мотив решения Фрейда, хотя он сам, отличаясь чрезвычайной скрытностью, его никогда не упоминал. В его работах временами проскальзывают весьма негативные самооценки; иногда он называет себя негодяем, отцеубийцей, честолюбивым, мелочным, мстительным человеком, но никогда он не говорит о себе как о влюбленном мужчине (за исключением легких намеков на свои чувства к жене). Принятое решение было для Фрейда, без сомнения, очень болезненным, но он покорился неизбежности. Признаваясь Марте, сколь тяжелым оказалось это «отделение от науки», он радостно добавлял, что, «возможно, оно не окончательно». Первый шаг, который он предпринял тогда, являлся единственно верным. Ему не оставалось ничего иного, кроме как открыть частную практику. Но для этого был необходим клинический опыт в одной из больниц, которого Фрейду явно недоставало. В те времена (по крайней мере на континенте) университетское образование давало молодому врачу лишь теоретическую базу, полностью лишая его практических навыков. Для приобретения такого практического опыта 31 июля 1882 года Фрейд устраивается на работу в Венскую городскую больницу. Чтобы набраться клинического опыта и поправить свое материальное положение, двух лет, по мнению Фрейда, было вполне достаточно.

Начать Фрейд решил с хирургии, обосновывая свой выбор тем, что столь ответственная работа прикует все его внимание и даст возможность применить свои знания практически. Однако, проработав немногим более двух месяцев, он нашел эту работу слишком утомительной. Врачебный обход проводился с восьми до десяти часов утра и с четырех до шести часов вечера; с десяти до двенадцати часов утра он должен был изучать медицинскую литературу, связанную с только что рассмотренными случаями. Вероятно, его руководитель, профессор Бильрот, находился в это время в отпуске, ибо позднее Фрейд упомянул, что они не встречались.

4 октября он посетил знаменитого Нотнагеля, руководителя Второй медицинской клиники Вены, имея при себе рекомендательное письмо от Мейнерта. Нотнагель только что был приглашен из Германии в Вену на кафедру внутренних болезней, которую он возглавлял вплоть до своей смерти, наступившей спустя 23 года. Этот человек обладал мировым именем, и Фрейд справедливо полагал, что его карьера теперь зависит от благосклонности Нотнагеля. В длинном письме к Марте (в это время семья Марты находилась в Гамбурге) он дал подробное описание дома Нотнагеля, внешнего вида и манер этого человека, а также дословное содержание их беседы. Нотнагель мог располагать двумя ассистентами. Одно место оставалось еще свободным, но уже было обещано другому человеку. Поэтому Фрейд просил позволения Нотнагеля поработать в его отделении в качестве аспиранта, что соответствует в Англии приблизительно ассистенту клиники, до тех пор пока не станет возможным его назначение на должность младшего врача. Мейнерт снова ходатайствовал за него перед Нотнагелем, и в результате 12 октября 1882 года Фрейд был принят в клинику в качестве аспиранта с символическим окладом. Итак, Фрейд работал теперь в отделении внутренних болезней, возглавляемом Нотнагелем. Нотнагель был великим врачом, хотя и не таким самобытным, как его предшественник Рокитанский[35]. Его представления о медицинских обязанностях были чрезвычайно строгими. Своим студентам он обычно говорил: «Кому нужно более пяти часов на сон, тому не следует изучать медицину. Студент-медик должен с восьми часов утра до шести часов вечера слушать лекции, затем идти домой и допоздна читать литературу по специальности». Он имел великодушный и благородный характер, и его одинаково обожествляли как студенты, так и пациенты. Фрейд испытывал восхищение перед этим человеком, но не разделял его фанатической увлеченности медициной. Он потерял интерес к работе, все больше убеждаясь в мысли о неверно выбранном им поприще.

Проработав под руководством Нотнагеля до конца апреля, он 1 мая 1883 года переходит в психиатрическое отделение доктора Мейнерта, где сразу же получает должность младшего врача и жилье при больнице.

Оставив первый раз в своей жизни родной дом (не считая отъездов на каникулы и стажировки), он переезжает жить в больницу.

Его новый руководитель Теодор Мейнерт обладал не меньшей известностью в своей области, чем Брюкке в своей, поэтому Фрейд смотрел на него с таким же уважением и благоговением, как на Брюкке. Лекции Мейнерта были единственными лекциями по медицине, которые вызывали у него еще в студенческие годы интерес. В одной из своих работ Фрейд говорит о нем как о своем учителе: «Знаменитый Мейнерт, по стопам которого я последовал». Он всегда вспоминал о нем как о наиболее выдающемся гении, которого когда-либо встречал.

Фрейд разделял общее мнение о том, что Мейнерт был величайшим анатомом своего времени, но, по его собственной оценке, посредственным психиатром. Тем не менее именно при изучении расстройства, названного «аменция Мейнерта» (острый галлюцинаторный психоз), он получил яркое представление о механизме выполнения желаний, что весьма помогло ему в более поздних исследованиях бессознательного.

Фрейд работал под руководством Мейнерта в течение пяти месяцев, два месяца в мужском отделении, а затем три — в женском. Это давало ему хороший запас практических знаний по психиатрии. В письмах того времени он с восторгом отзывался о Мейнерте как о личности, «стимулирующей его больше, чем толпа друзей». Это была тяжелая работа, требовавшая ежедневной семичасовой отдачи всех сил. Однако этого времени не хватало для полного овладения профессией. Фрейд занимается дополнительно, самостоятельно штудируя труды Эскироля, Мореля и других известных ученых, но все больше и больше убеждается, как мало известно в этой области.

Месяцы работы в психиатрическом отделении принесли Фрейду большое удовлетворение. Фрейд однажды упомянул, что у него в то время появилось много хороших друзей среди врачей, живущих при больнице, и добавил: «Поэтому не может быть чтобы я был абсолютно непереносимой личностью». Фрейд пользовался большим уважением среди своих коллег, о чем свидетельствует хотя бы следующий случай. Однажды объединение младших врачей постановило заявить протест властям по поводу ужасающего состояния помещений Патологического института. Своим представителем врачи выбрали Фрейда.

1 октября 1883 года Фрейд перешел в отделение дерматологии. В больнице было два таких отделения: одно инфекционное, второе венерическое. Внимание Фрейда привлекало как раз второе из-за связи между заболеванием сифилисом и различными болезнями нервной системы. У него было много времени для работы в лаборатории, так как обход палат заканчивался в десять утра и происходил лишь дважды в неделю. Тем не менее его исследовательская работа затруднялась тем, что Фрейд не имел доступа в женские палаты.

Однообразная жизнь, которую Фрейд вел в этот период, лишь изредка скрашивалась свиданиями с Мартой у него дома. Но вскоре Марта уехала в Вандсбек, расположенный в окрестностях Гамбурга, а Фрейд вынужден был перебраться в другую комнату при той же больнице. Он регулярно пишет Марте, знакомя ее со всеми деталями своей жизни. В одном из писем к ней он описывает свое новое жилище и просит ее вышить на двух]сусках материи следующие слова: «Travailler sans raisonner»[36] (переделанное из «Кандида») и «En cos de doute abstiens tol»[37](из святого Августина). Фрейд повесил эти слова над своим рабочим столом. (Тремя годами позже, когда Фрейд начинал свою частную практику, он попросил ее вышить третье изречение, на этот раз им была выбрана одна из любимых поговорок Шарко: «Ilfaut avoir lafoi»[38].)

В конце 1883 года Фрейд вновь переезжает, добившись разрешения на занятие двух комнат.

Желание Фрейда как можно лучше и разностороннее подготовиться к будущей частной практике заставляет его 1 января 1884 года перейти в отделение нервных болезней. Возглавлял тогда это отделение Франц Шольц — человек, жадность и ограниченность которого не знали границ. Он экономил на всем: на питании (пациенты в буквальном смысле слова голодали); на лекарствах (больным назначались только самые дешевые препараты); на освещении (с наступлением сумерек врачи совершали обходы и даже проводили срочные операции при свете фонаря); даже на уборке палат (производимое время от времени их подметание поднимало целое облако пыли). От так называемых «сложных» больных Шольц предпочитал избавляться. Лечебный процесс его мало интересовал, таким образом, у врачей практически были развязаны руки для экспериментирования.

Фрейд был глубоко потрясен всем увиденным, но из отделения не ушел. Он совмещает врачебную деятельность с научной работой, выкраивая два часа в день на лабораторные исследования. В июле Фрейд получает разрешение на месячный отпуск, который он решает провести с Мартой. Но за три для до его отъезда приходит известие, что в соседней с Австрией Черногории вспыхнула эпидемия холеры. Правительство этой страны обратилось к Австрии с просьбой обеспечить медицинский контроль на границе, дабы избежать распространения заболевания. К большому огорчению Фрейда, двое его коллег, старший врач Йозеф Поллак и младший врач Мориц Ульман, вызвались добровольцами, и он остался единственным врачом в отделении. Его руководитель Шольц уже отправился в двухмесячный отпуск. Первым побуждением Фрейда было вообще уйти из больницы, уехать к Марте в Вандсбек, а затем попытать счастья где-либо в качестве практикующего врача. Но более трезвые размышления, подкрепленные успокаивающим влиянием его друзей Фляйшля и Брейера, возобладали, и он принял решение остаться. Двое новых младших врачей перешли в его подчинение, а сам Фрейд временно занял должность Шольца (скакнув, таким образом, сразу через две должностные ступени). Когда Марта попросила его объяснить значение этой должности, он кратко ответил: «Это значит, что начальник больницы разрешает тебе сидеть в его присутствии». Он вступил в новую должность 15 июля и занимал ее шесть недель.

Фрейд теперь целиком отвечал за 106 пациентов. В его подчинении находились десять медицинских сестер, два младших врача и один аспирант — доктор Штейгенбергер (бывший соперник Фрейда и преданный почитатель Марты, а теперь его верный друг и коллега). Хотя Фрейд и ворчал: «Руководить так трудно», ему нравилось занимать столь ответственную должность. Позже он вспоминал: «В эти недели я действительно стал врачом».

По возвращении Шольц упрекнул Фрейда за расточительность, но смягчился, увидев представленный ему Фрейдом отчет о проделанной работе. Однако отношения между ними были натянутыми. Фрейд ненавидел низость и не всегда умел скрывать это. 1 сентября он наконец получил свой отпуск и отправился в Вандсбек.

Весной 1885 года Фрейд получает разрешение на чтение лекций по невропатологии («на основании своих гистологических и клинических публикаций»). Он делает все возможное для того, чтобы получить звание приват-доцента (столь значительное в Австрии и Германии, но не имеющее аналога в американских или английских медицинских колледжах). Хотя приват-доцент не имел прав на посещение заседаний профессуры факультета, не получал оплаты за звание, но обладал привилегией на чтение курса лекций, как правило, по дисциплинам, находящимся вне обычного расписания. Это звание являлось не только необходимой ступенью для дальнейшего продвижения, но и подтверждением известного научного уровня его обладателя. Получить это звание весьма трудно, поэтому «счастливчик» сразу же попадал в группу избранных.

Стремление Фрейда получить это звание вполне объяснимо. Во-первых, оно значительно повысило бы его профессиональное положение и, во-вторых, поправило бы его финансовые дела, что позволило бы наконец жениться на Марте. Еще в 1883 году он пытался представить на рассмотрение комиссии диссертацию, основанную на исследованиях и публикациях прошлых лет, однако Фрейду было предложено представить диссертацию, посвященную анатомическим исследованиям спинного мозга. Фрейд с рвением принялся за работу, однако вскоре испытал сильное искушение сменить род деятельности. Дело в том, что ему было предложено присматривать за одним богатым психотическим пациентом, которому предположительно оставалось жить не более десяти месяцев (вероятно, случай общего паралича). За это время Фрейд заработал бы 3000 гульденов (240 фунтов), что означало, что он смог бы жениться на год раньше, чем предполагал. Однако это также означало навсегда покинуть больницу и оставить попытки достичь более высокого положения. Он не колебался в своем выборе, несмотря на испытываемое нетерпение относительно надолго затянувшейся помолвки, и продолжил работу. Одно время он подрабатывал чтением лекций (хотя из-за отсутствия звания законного права на это не имел), но более старший коллега сменил его в этом деле. Поэтому Фрейду так не терпелось стать приват-доцентом. Однако необходимые анатомические исследования еще не были завершены. Тем не менее, заручившись поддержкой Брейера, Фрейд обратился к Нотнагелю, чтобы узнать его мнение о возможности получения звания приват-доцента без конечных результатов анатомической работы. Великий ученый был весьма любезен и выразил уверенность в том, что Фрейда ожидает успех. Он уверил Фрейда, что будет присутствовать на решающем заседании комиссии и что обладает достаточным влиянием для положительного решения данного вопроса, какой бы ни была оппозиция. Ободренный таким образом, Фрейд подал прошение 21 января 1885 года.

На факультетском заседании 24 января была назначена комиссия, состоящая из Мейнерта, Брюкке и Нотнагеля, для рассмотрения этого прошения и сообщения своих выводов факультету. 1 февраля Брюкке так высказал свое мнение членам комиссии: «Микроскопо-анатомические работы доктора Фрейда были приняты при общем признании достигнутых им результатов. Проводимая до сегодняшнего дня проверка подтверждала их правильность. Я хорошо знаю его работу и готов подписать любой отзыв, который говорит в пользу принятия прошения кандидата; я согласен присутствовать на заседании комиссии, если такое заседание станет необходимым». Нотнагель согласился с мнением Брюкке, и 28 февраля Брюкке представил на факультетском заседании отчет комиссии, написанный им и скрепленный подписями Мейнерта и Нотнагеля.

В этом отчете Брюкке тщательно анализировал и высоко оценивал гистологические труды Фрейда. Заканчивал он следующими словами: «Доктор Фрейд имеет хорошую общую подготовку, он является прекрасным специалистом в области невроанатомии, обладает спокойным, серьезным характером, большой сноровкой, ясным видением, обширным знанием литературы, осторожным методом дедукции и даром четко выражать свои мысли на бумаге. Его открытия завоевали признание и получили подтверждение. Для его стиля лекций характерны ясность изложения и фундаментальность. В нем так хорошо соединились качества научного исследователя и высококвалифицированного педагога, что комиссия представляет на рассмотрение предложение, чтобы почтенный колледж принял его прошение о допуске к дальнейшим квалификационным испытаниям». Факультетское заседание тут же приняло эту рекомендацию двадцатью одним голосом против одного.

Хорошие новости немедленно были переданы Фрейдом по телеграфу невесте. Три месяца спустя, 13 июня, Фрейд получил приглашение на устный экзамен. Это событие поставило на повестку дня волнующий вопрос о костюме. Были куплены шелковая шляпа и белые перчатки. Помимо Фрейда было еще два кандидата на это звание. Фрейду предстояло первому пройти испытание. Ему задавали вопросы, сначала Брюкке, а затем Мейнерт, по анатомии и патологии спинного мозга, предмету, в котором Фрейд чувствовал себя как рыба в воде. Он столь блестяще отвечал, что Брюкке вышел вслед за ним из комнаты, чтобы поздравить его с отличным ответом. По окончании этой Лроцедуры Фрейд незамедлительно отправил Марте полный письменный отчет.

20 июня Фрейду официально было разрешено прочитать пробную лекцию (о чем должным образом было объявлено в газетах). Она состоялась в Институте Брюкке, в котором Фрейд «выполнил свою первую работу» и где надеялся стать ассистентом своего руководителя. «Не может ли это быть предзнаменованием того, что в конце концов мне может быть позволено вернуться к научной работе и теории? Ты веришь в предзнаменования?» — спрашивал он в одном из писем Марту. Темой своей лекции он выбрал «Медуллярные области головного мозга»; и официальный отчет сообщает, что лекция была воспринята с единодушным удовлетворением.

18 июля факультет решил рекомендовать кандидатуру Фрейда на присвоение ему звания приват-доцента по невропатологии (но для этого требовалось выполнить еще одну формальность: представить отчет из главного полицейского управления, подтверждающий его безукоризненное поведение в прошлом). Только 5 сентября 1885 года (после надлежащего рассмотрения министерство приняло решение утвердить рекомендацию факультета) Фрейд на самом деле стал приват-доцентом.

Фрейд работал в неврологическом отделении Шольца уже 14 месяцев, когда в конце февраля 1885 года директор больницы сообщил ему, что Шольц желает, чтобы он перешел в другое отделение. Фрейд заявил Шольцу протест, но напрасно; они «крупно» поговорили о своих различных взглядах на управление больницей. Поэтому 1 марта (проработав 14 месяцев под началом у Шольца) он перешел в офтальмологическое отделение, сохранив за собой свое прежнее жилье. Ему пришлось оставить чтение лекций, о чем он очень сожалел, так как, согласно его словам, он одновременно и учил, и обучался. Работа в офтальмологическом отделении была слишком далека от его научных интересов, поэтому, проработав там три месяца, он переводится в дерматологическое отделение. Однако, не успев приступить к работе, он получает приглашение одного из владельцев частного санатория для душевнобольных, расположенного в окрестностях Вены, г-на Оберштейнера, заменить на несколько недель врача, уходящего в отпуск. Фрейд получает разрешение от руководства больницы на эту работу.

7 июня он приступил к работе в санатории. Фрейд получал жилье, стол и 100 гульденов (8 фунтов). Директором санатория являлся профессор Лейдесдорф, живущий там же. Он привязался к Фрейду и позднее часто помогал ему. Это было заведение более высокого ранга, чем больница, в которой работал Фрейд. Поэтому ему ежедневно приходилось носить выходной костюм (например, среди 60 пациентов санатория находился слабоумный сын Марии Луизы, жены Наполеона Бонапарта). Фрейду нравилась здешняя жизнь. Он даже спрашивал в одном из писем Марту о том, не хотела бы она поселиться в этих местах, конечно, в том случае, если их более честолюбивые планы не сбудутся. Но пока он работал и мечтал о Марте, пришли важные вести. Чтобы объяснить их важность, нам придется немного вернуться назад.

В письме от 3 марта 1885 года Фрейд упоминает, что намеревается подать заявление на участие в конкурсе, проводимом среди младших врачей, победитель которого получит не только крупную денежную сумму — 600 гульденов (48 фунтов), но также право на научную стажировку за границей и шестимесячный отпуск без сохранения содержания. В своем письме Фрейд не дает никаких разъяснений по поводу того, как он собирался путешествовать и отдыхать в течение шести месяцев на такую сумму; к тому же перед отпуском выплачивалась только половина этой суммы, а остальные деньги можно было получить лишь спустя два месяца после окончания отпуска. Вопрос об отпуске не беспокоил Фрейда, так как в случае успеха он намеревался уйти из больницы и пройти стажировку в Париже у Шарко. Это связано с тем, что он не питал надежд добиться успеха в Вене, в которой решающей силой являлся протекционизм.

1 мая был последним днем для подачи заявлений, после чего ровно через месяц должно было состояться заседание комиссии. Претендентам давалось несколько недель для поиска поручителей. Это занятие отвлекало массу времени; Фрейд практически забросил работу в больнице. Ему уже обещали свою помощь Нотнагель и Мейнерт, а его друзья помогли получить поддержку профессора Людвига, руководителя отделения, в котором теперь работал Фрейд, и знаменитого хирурга Бильрота. Профессор Лейдесдорф, в частном психиатрическом санатории которого Фрейд проработал некоторое время, также присоединился к ним и обеспечил Фрейду поддержку Полицера, знаменитого специалиста по ушным болезням, и других. Это, однако, до некоторой степени встревожило Фрейда, так как он знал, что Мейнерт по каким-то причинам ненавидит Лейдесдорфа и может из-за этого ослабить свою поддержку в его защиту. Еще более тревожным был тот факт, что Брюкке, один из его влиятельнейших сторонников, заболел за несколько недель до заседания. Но тревоги Фрейда скоро развеялись, так как Брюкке, к счастью, успел поправиться до заседания комиссии.

Предварительно все взвесив, Фрейд пришел к выводу, что может рассчитывать на 8 голосов из 21. Это не вселяло особых надежд на успех. Но вскоре Фрейд решил, что дело окончательно проиграно, так как одним из его соперников являлся племянник влиятельного профессора Брауна. Однако неожиданно для всех внушавшего опасения племянника попросили взять свое заявление назад по причине его молодости. Заседание комиссии состоялось 30 мая. В этот день Фрейд написал следующие слова: «Сегодня кто-то другой получит субсидию». Тем не менее на следующий день он узнал, что комиссия не пришла ни к какому решению, передав этот вопрос на рассмотрение подкомиссии, состоящей из трех человек — по одному представителю от каждого кандидата (позднее третий кандидат взял свое заявление назад). Фрейд был вне себя от этого «откладывания пустой надежды».

Три недели длились споры среди ученых мужей. Интересно, что накануне заключительного дня работы подкомиссии Фрейду приснился сон, в котором не кто иной, как Брюкке, сказал ему, что у Фрейда нет никаких шансов на успех, потому что есть еще семь других кандидатов, у которых более благоприятные перспективы. Так как кроме Фрейда в семье было еще семь братьев и сестер, нетрудно понять вновь обретенную Фрейдом уверенность в успехе с помощью этого маленького сна. Он выделялся среди остальных детей не только как подающий наибольшие надежды, но также и как наиболее любимый. И некоторые угрызения совести, которые у него все еще могли оставаться на этот счет, олицетворяются в этом сновидении со строгим Брюкке. Но даже во сне, подсознательно, Фрейд знал, что может полностью ему доверять.

На следующий день Фрейд узнает, что победил тринадцатью голосами против восьми.

О, как это должно быть чудесно. Я приезжаю с деньгами и надолго остаюсь с тобой, привожу тебе нечто восхитительное, а затем еду в Париж, становлюсь великим ученым и возвращаюсь в Вену, окруженный громкой славой Мы сразу поженимся, и я вылечу всех неизлечимых нервнобольных. Ты будешь заботиться обо мне, и я буду целовать тебя, пока ты не станешь веселой и счастливой, — и мы счастливо заживем отныне.

Пару дней спустя он узнал, что победу ему принесло «страстное ходатайство Брюкке, которое вызвало общую сенсацию».

В последний день августа 1885 года Фрейд навсегда покинул больницу, в которой проработал более трех лет. Эти годы явились для него хорошей практикой по общей медицине. (Те двенадцать недель, которые он провел в Париже, были посвящены исключительно неврологии. Затем в течение трех недель он изучал детские болезни под руководством Багинского в Берлине.) Полученное им от Кассовица, руководившего в Вене Институтом детских болезней, предложение принять на себя обязанности заведующего отделением нервных заболеваний явилось также одной из причин его ухода из больницы. Важная работа, связанная с изучением детских параличей, которой занимался Фрейд в Институте Кассовица, нашла свое отражение в его неврологических трудах.

Для открытия частной практики Фрейду необходимо было пополнить свои знания в области акушерства и хирургии, чем он и собирался заняться в ближайшее время. Его работа в больнице существенно отличалась от того, чем ему приходилось заниматься теперь. Совмещение исследовательской работы с практикой позволило ему получить звание приват-доцента по невропатологии.

Таким образом, 1885 год поставил черту под столь удачным периодом жизни Фрейда. Он завершил важные исследования спинного мозга, которые вскоре должны были быть опубликованы, завоевал поездку к Шарко в Париж, где мог теперь представиться приват-доцентом по невропатологии.

Глава 6

История с кокаином (1884–1887)

Работа в больнице принесла Фрейду значительное продвижение по службе, что позволило ему улучшить свое материальное положение и занять приличное место в обществе, но не принесла ему славы ученого, о которой он так мечтал. Его честолюбие не было удовлетворено, о чем свидетельствуют его письма этого периода, в которых он неоднократно намекает на некое новое открытие, которое сможет привести его к желанной цели. К сожалению, по большей части он только дразнил себя ложными надеждами, лишь мельком схватывая суть своих идей. Только две из них, разработанные им детально, привели его ближе всего к успеху: метод окраски нервной ткани хлористым золотом и клиническое применение кокаина.

Как мы увидим, второй случай был чем-то большим, нежели просто попыткой прославиться, и проблемы, которые он поставил, заслуживают его описания.

Вот что писал о нем сам Фрейд:

Здесь я могу задним числом рассказать, как по вине своей невесты я не прославился уже в те молодые годы. Побочный, но глубокий интерес побудил меня в 1884 году получить от «Мерка» в то время малоизвестный алкалоид, кокаин, чтобы изучить его физиологическое воздействие. В разгар этой работы передо мной открылась возможность поездки к моей невесте, с которой я был в разлуке в течение двух лет. Я быстро завершил опыты с кокаином и в своей публикации довольствовался предсказанием, что скоро будут найдены новые применения этого средства. Я даже предложил своему другу, офтальмологу Кёнигштейну, исследовать возможность применения анестезирующих свойств кокаина на больном глазу. Возвратившись из отпуска, я узнал, что не он, а другой мой друг, Карл Коллер (сейчас он в Нью-Йорке), которому я также рассказывал о кокаине, провел решающие опыты на глазах животных и продемонстрировал их на Конгрессе офтальмологов в Гейдельберге. Поэтому Коллер по праву считается изобретателем местной анестезии с помощью кокаина, которая оказалась столь важной для малой хирургии; но я не держу зла на невесту за эту помеху.

Начальное и конечное замечания Фрейда наводят на мысль о том, что кого-то следовало винить. Есть много свидетельств того, что Фрейд в действительности считал виновным себя. «Я упомянул об этом свойстве алкалоида в своей работе, но не подверг его детальному исследованию». В разговоре он обычно приписывал это упущение своей «лени».

Первое упоминание темы кокаина появляется в письме Фрейда от 21 апреля 1884 года, в котором он сообщает сведения о «терапевтическом проекте и связанной с ним надежде»:

Я ознакомился с литературой о кокаине, содержащемся в листьях коки, которые жуют некоторые индейские племена для снятия напряжения и усталости. Немцы[39] испытывали кокаин на солдатах и сообщали, что он увеличивает их жизненную силу и повышает стойкость. Я раздобыл немного кокаина и попробую испытать его воздействие, применив в случаях сердечных заболеваний, а также нервного истощения, в особенности при ужасном состоянии отвыкания от морфия. Возможно, над проблемой применения кокаина работают другие; может быть, из этого ничего не получится. Но я определенно испытаю его воздействие, а ты знаешь, что, когда человек упорно стремится к чему-либо, рано или поздно он добивается успеха. Нам нужна всего одна такая удача, чтобы начать думать о собственном доме. Но не питай чрезмерных надежд, что на этот раз нас ждет успех. Как ты знаешь, темпераментному исследователю нужны два фундаментальных качества: он должен быть энергичным в своей попытке, но критичным в своей работе.

Фрейд взялся за работу, не строя никаких планов и не особенно рассчитывая на успех. «Я полагаю, кокаиновый метод окажется сродни другому моему методу[40]; менее значительным, но все же чем-то вполне приемлемым». Первым препятствием оказалась стоимость кокаина, который он заказал у компании «Мерк» из Дармштадта; вместо ожидаемой им цены в 33 крейцера (6 пенсов) за грамм кокаина с него запросили 3 гульдена 33 крейцера (5 шиллингов и 6 пенсов). Он был обескуражен. Первая мысль была о том, чтобы прекратить исследование, но, оправившись от шока, Фрейд смело заказал грамм в надежде на то, что когда-нибудь сможет за него заплатить. Он сразу же испытал воздействие пяти сотых грамма на себе. Он обнаружил, что кокаин способствует улучшению настроения и вызывает ощущение сытости, «сняв бремя всех забот», но не притупив его ум. Свойство кокаина притуплять голод навело Фрейда на мысль об использовании его как средства против рвоты.

Он решил предложить это средство своему другу Фляйшлю. Эрнст фон Фляйшль-Марксоу (1846–1891), чья дружба много значила для Фрейда и о чьей безвременной кончине он позже глубоко скорбел, являлся в то время также ассистентом Брюкке. Он был молодым, красивым, полным энергии человеком, прекрасным оратором и блестящим педагогом. Фляйшль обладал чарующими и приятными манерами, присущими старому венскому обществу, прекрасным даром собеседника. Эти качества непривычно контрастировали с его патетической ролью героя и мученика физиологии. Из-за небрежности при анатомическом исследовании он занес себе инфекцию. Ампутация большого пальца правой руки спасла его от смерти. Но продолжающийся рост невромы требовал повторных операций. Его мучили сильные боли. Тем не менее этот человек продолжал экспериментальную работу, а во время бессонных ночей изучал физику и математику, санскрит. Когда боль стала непереносимой, ему пришлось прибегнуть к морфию, к которому он впоследствии болезненно пристрастился. В разгар его мучений, последовавших за попытками освободить себя от этого пристрастия, Фрейд предложил ему использовать вместо морфия кокаин. (Это было решение, о котором в последующие годы Фрейд горько сожалел.) Причиной такого предложения послужило сообщение, которое он прочитал в «Детройтской терапевтической газете» об использовании кокаина вместо морфия. Фляйшль ухватился за новое средство «как утопающий хватается за соломинку» и в течение нескольких дней постоянно его принимал.

Фрейд проводит ряд исследований с применением кокаина, в частности использует его как обезболивающее средство при катаре желудка. Результаты использования этого, по словам Фрейда, «волшебного средства» превзошли все ожидания.

Если дела пойдут хорошо, я напишу о кокаине статью и полагаю, что он займет подобающее место среди прочих терапевтических средств, например рядом с морфием, или даже потеснит его. С ним я связываю и другие надежды и намерения. Я регулярно принимаю малые дозы этого вещества против депрессии и несварения, и чрезвычайно успешно. Полагаю, с помощью кокаина можно будет положить конец самой трудноизлечимой рвоте, часто сопровождаемой сильной болью; короче говоря, я только теперь ощущаю себя врачом, так как действительно помог одному пациенту и надеюсь вылечить его. Если дела пойдут подобным образом, мы сможем наконец наладить нашу личную жизнь и поселиться в Вене.

Он послал немного кокаина Марте для общего укрепления организма, настойчиво рекомендовал его своим друзьям и коллегам, как для личного употребления, так и для их пациентов, а также давал его своим сестрам. С современной точки зрения Фрейд быстро становился угрозой для общества. Естественно, что он и не подозревал об опасности своих действий, так как, по его же собственным словам, не обнаруживал у себя каких-либо признаков болезненного пристрастия к этому средству, как бы часто его ни принимал. (Это объясняется тем, что для развития наркотического пристрастия требуется особая предрасположенность, которой Фрейд не обладал.)

Некоторые из коллег Фрейда разделяли его точку зрения относительно применения кокаина, другие не торопились делать поспешные выводы. Например, Брейер, с его характерной осторожностью, был одним из тех, на кого это «чудо» не произвело особого впечатления.

Фрейд задумал написать и опубликовать статью о необыкновенных целительных свойствах кокаина, но столкнулся с трудностями в получении литературы по этому вопросу. Помог ему Фляйшль, дав рекомендательную записку в библиотеку Медицинского общества. Здесь Фрейд обнаружил недавно изданный каталог, содержащий полный обзор литературы по данной теме. Теперь (5 июня) он рассчитывал закончить свою статью через две недели. Он завершил ее 18-го числа, и половина этой статьи появилась в «Центральном журнале общей терапии» Гейтлера на следующий день.

Эта статья, хотя и давала исчерпывающий обзор по описываемому предмету и являлась лучшей среди всех написанных им ранее работ, по справедливости может оцениваться более как литературное произведение, нежели как оригинальный научный труд. Она отличалась хорошим стилем и простотой изложения. Прошло много лет, прежде чем у него вновь появилась возможность проявить свои литературные дарования. Кроме того, в работах Фрейда никогда больше не повторился подобный стиль, отличавшийся замечательной комбинацией объективности и личной теплоты. Казалось, что он сам был влюблен в контекст. Он использовал выражения, редко встречающиеся в научной статье, например, «восхитительное возбуждение», которое животные проявляют после инъекций кокаина, и ратовал за то, чтобы рекомендовать его «употребление», а не назначать «дозированный прием». Фрейд также яростно протестовал против клеветы, которая была опубликована по поводу применения этого драгоценного средства.

Начиналась статья подробным изложением древней истории растения коки и его применения южноамериканскими индейцами, затем давались сведения из области ботаники и технология получения кокаина. Фрейд даже сообщает сведения о религиозных ритуалах, связанных с использованием коки, и упоминает мифическую сагу о том, как Манко Капак, величественный сын бога-солнца, прислал ее людям в «дар от богов, чтобы утолить голод, укрепить уставших и заставить несчастных забыть о своих печалях». Из статьи мы узнаем, что известия об этом чудесном растении впервые достигли Испании в 1569 году, а Англии в 1596 году; что австрийский врач и исследователь Шерцер привез в 1859 году на родину из Перу листья коки, которые были посланы химику Ниманну, выделившему алкалоид кокаина из этого растения.

Затем Фрейд переходит к изложению собственных наблюдений и заключений. Он писал о «состоянии веселья и продолжительной эйфории, не отличающейся ничем от нормальной эйфории здорового человека… Вы ощущаете развитие самоконтроля, жизненной силы и работоспособности… Другими словами, вы находитесь в обычном нормальном состоянии, и вскоре трудно становится поверить, что вы подвергаетесь воздействию какого-либо средства… Длительная интенсивная умственная и физическая работа совершается без какой-либо усталости… Этим результатом наслаждаешься без каких-либо неприятных последствий, наступающих вслед за возбудимостью, вызванной алкоголем… Не возникает абсолютно никакой тяги к дальнейшему употреблению кокаина после первого приема или даже неоднократных приемов этого средства; скорее ощущается некоторое необъяснимое отвращение к нему». Фрейд подтвердил заключение, сделанное Мантегаццем, о терапевтической ценности этого средства, о его стимулирующем и одновременно анестезирующем действии на желудок, о его использовании при депрессии и т. д. Он описал свои наблюдения процесса отвыкания от болезненного пристрастия к морфию с помощью кокаина.

В своей статье Фрейд высказал предположение (которое позже было подтверждено), что кокаин не оказывает прямого воздействия на мозг, снимая влияние депрессивных факторов на периферийные участки.

В поспешно написанном заключительном параграфе Фрейд говорит: «Пригодность кокаина и его солей, применяемых в концентрированных растворах для анестезии кожных и слизистых оболочек, предполагает его возможное будущее использование, особенно в случаях локальных инфекций… Применение кокаина, основывающееся на его анестезирующих свойствах, найдет себе место и в других случаях». Впоследствии Фрейд укорял себя за то, что не продолжил исследование данного аспекта проблемы.

Психология этих самоупреков представляется более сложной. Справедливости ради стоит сказать, что посредством изучения кокаина Фрейд надеялся достичь некоторой степени известности, но не предполагал, что благодаря более тщательной и серьезной работе он мог бы прославиться уже в молодые годы. Он осознал это гораздо позже и горько сожалел о потерянном времени, обвиняя как себя, так и свою невесту. Тем не менее этот его иррационализм уходит глубоко в бессознательное. Кустарник коки привлек его внимание прежде всего своими необыкновенными лечебными свойствами и (уже как результат этого) возможностью прославиться. Нельзя забывать, что в течение многих лет Фрейд страдал от периодических депрессий и апатии, невротических симптомов, которые позднее приняли форму приступов беспокойства (до того, как он прибег к помощи самоанализа). Эти невротические реакции были обострены беспорядком в личной жизни, продолжительной нуждой и другими трудностями. Летом 1884 года он находился в состоянии перевозбуждения из-за предстоящего визита к своей невесте. Кокаин ослаблял его волнение и снимал депрессию. Кроме того, он давал ему необычное ощущение энергии и силы.

Депрессия, подобно любому другому невротическому проявлению, снижает душевный настрой и уменьшает жизненную силу организма: кокаин восстанавливает тонус. Вот что написал Фрейд по этому поводу Марте 2 июня 1884 года, узнав, что она себя неважно чувствует: «Берегись, моя Принцесса! Когда я приеду, то зацелую тебя до синяков и откормлю так, что ты станешь совсем пухлой. А если ты будешь непослушной, то увидишь, кто из нас двоих сильнее: нежная маленькая девочка, которая плохо ест, или высокий пылкий господин с кокаином в теле. Во время последнего сильного приступа депрессии я снова принял его, и небольшая доза меня прекрасно взбодрила. В настоящее время я собираю литературу об этом удивительном веществе, чтобы написать поэму в его честь».

Чтобы приблизить день своей свадьбы, он свернул с прямой стези здравой «научной» работы (по анатомии мозга) на неизвестный короткий путь — путь, который привел его к страданиям вместо успеха. Другому человеку суждено было в скором времени достичь мировой известности, направив разработки этой проблемы на благо человечества. А Фрейду двумя годами позже предстояло подвергнуться презрению за то, что вследствие своей неразборчивой пропаганды «безвредного» и чудесного средства он ввел в употребление то, что его завистники называли «третьим бичом человечества»[41]. И в довершение ко всему Фрейду суждено было испытать угрызения совести за когда-то данный своему другу и благодетелю совет заменить морфий на кокаин. Тот болезненно пристрастился к нему, что лишь ускорило его кончину.

Теперь пришло время рассказать о человеке, «отнявшем» у Фрейда славу. Его звали Карл Коллер. Он был на восемнадцать месяцев моложе Фрейда и работал в офтальмологическом отделении интерном. Его мысли были целиком и полностью сосредоточены на офтальмологии, что делало его скучным для коллег. Коллер энергично пытался отыскать некое обезболивающее вещество, которое можно было бы использовать при глазных операциях. (От применения морфия и хлоральбромида он отказался.)

В одной из своих более поздних лекций, желая выделить моральную сторону вопроса о славе Коллера, Фрейд рассказал следующий случай:

Однажды я стоял во дворе с группой своих коллег, среди которых находился этот человек. Мимо нас прошел наш коллега, испытывавший сильную глазную боль. (Здесь Фрейд рассказал о том, что такое локализация боли, но я забыл детали этого рассказа.) Я сказал ему: «Мне кажется, я сумею вам помочь» и мы все отправились в мою комнату, где я закапал ему в глаз несколько капель лекарства, которое немедленно сняло его боль. Я объяснил своим друзьям, что это вещество является экстрактом одного растения из Южной Америки, коки, которое, по всей видимости, обладает могущественными возможностями для снятия боли и о котором я готовлю статью. Один из моих коллег с необычайным интересом в глазах, Коллер, не сказал ничего, но несколько месяцев спустя я узнал, что он начал революционизировать глазную хирургию с помощью применения кокаина, делая легкими до этого невозможные операции. Единственный способ совершить важное открытие: исключительно сосредоточить свои мысли на одном главном интересе.

Фрейд начал некоторые исследования с целью определить возрастание мускульной силы под воздействием кокаина. Он пытался выяснить, является ли это субъективной иллюзией или объективной действительностью. В этих опытах он сотрудничал с Коллером. Они оба проглотили некоторое количество кокаина и, подобно любому другому человеку, отметили онемение рта и губ. Это значило гораздо больше для Коллера, чем для Фрейда.

Коллер ознакомился со статьей Фрейда в июле и в начале сентября, после долгих размышлений, воспользовавшись отъездом Фрейда в Гамбург, появился в Институте патологической анатомии Штриккера, неся в руках пузырек с белым порошком. Он сказал ассистенту Штриккера, доктору Гертнеру, что у него есть основания полагать, что этот порошок анестезирует глаз. Данное вещество они успешно опробовали на глазах лягушки, кролика, собаки и человека, а затем и на своих собственных. В начале сентября Коллер написал работу по результатам своих исследований и убедил доктора Бреттауэра выступить с докладом на эту тему (включая практические демонстрации) на Конгрессе офтальмологов, который должен был состояться 15 сентября в Гейдельберге. А 17 октября он сам выступает с этой работой в Вене перед Медицинским обществом и вскоре после этого опубликовывает ее. Лишь вскользь в ней упоминается имя Фрейда: «Кокаин привлек к себе значительное внимание венских врачей благодаря тщательному сбору материалов и публикации интересной терапевтической статьи моего коллеги доктора Зигмунда Фрейда».

Фрейд также обратил внимание на способность кокаина вызывать онемение и предложил своему другу Леопольду Кёнигштейну использовать его для смягчения боли при определенных глазных недугах, что тот добросовестно и с успехом выполнил. Он, так же как и Коллер, написал на основе своих наблюдений работу, но опоздал с ее публикацией от Коллера на несколько недель. Из-за этого ему пришлось сослаться в своей статье на рабюту Коллера и (по настоянию друзей, и в частности Фрейда) отказаться от собственных притязаний на приоритет.

Несмотря на непорядочность Коллера по отношению к Фрейду, последний оставался с ним в самых дружеских отношениях. Именно к нему и Кёнигштейну Фрейд обратился за помощью, когда потребовалось поставить точный диагноз его отцу, жаловавшемуся на ухудшение зрения одного глаза. Не кто иной, как Коллер, безошибочно поставил диагноз глаукомы и выступил вместе с Фрейдом анестезиологом в проводимой Кёнигштейном операции. Во время операции Коллер вскользь заметил Фрейду, что в данной процедуре принимают участие все лица, которым медицина обязана открытием анестезирующего свойства кокаина. Фрейд наверняка был горд тем, что смог помочь и доказать отцу, что в конце концов из него что-то вышло.

Фрейд оставался с Коллером в самых дружеских отношениях. Он был одним из восторженных его друзей, который поздравил Коллера с успешным исходом дуэли с антисемитским коллегой. Он был также крайне расстроен, когда позже узнал о тяжелой болезни Коллера. Последнее упоминание о нем содержится в письме Фрейда, в котором он поздравляет Коллера с его назначением в Утрехт и выражает надежду навестить его там, будучи проездом из Парижа.

Позднее Коллер эмигрировал в Нью-Йорк, где (как ранее предсказал Фрейд) сделал успешную карьеру. Но вернемся на несколько лет назад, когда Коллер совершил «симптоматическую ошибку». При опубликовании своей статьи он сослался на работу Фрейда как на датируемую августом вместо июля, создавая таким образом впечатление, что его статья была написана одновременно со статьей Фрейда, а не после нее. И Фрейд, и Обершгейнер заметили эту «ошибку» и исправили ее в последующих публикациях. Спустя некоторое время Коллер утверждал, что статья Фрейда появилась на целый год позже сделанного им открытия, которое в силу этого обстоятельства становилось совершенно независимым от Фрейда.

Как правило, предполагалось, что Фрейд, должно быть, испытал огромное разочарование, а также недовольство собой, прослышав об открытии Коллера. Довольно интересно, что это было с овеем не так. Вот что писал Фрейд по этому поводу:

Вторая полученная мною новость приятнее. Один из моих коллег нашел поразительное применение для коки в офтальмологии и сообщил о нем Гейдельбергскому конгрессу, где это сообщение вызвало всеобщее возбуждение. За две недели до того, как я уехал из Вены, я посоветовал Кёнигштейну попробовать сделать нечто подобное. Он тоже кое-что открыл, и сейчас между ними идет спор. Они решили представить свои открытия мне и попросить меня быть судьей в вопросе о том, кто из них должен первым опубликовать свою статью. Я посоветовал Кёнигштейну зачитать свою статью одновременно со статьей Коллера перед Медицинским обществом. Во всяком случае, все это на пользу коки, а за моей работой остается репутация первой, рекомендовавшей коку для венских коллег.

Фрейд же, очевидно, в то время все еще считал тему кокаина, так. сказать, только своей собственностью и поэтому не обратил особого внимания на притязания Коллера. Он продолжал экспериментировать, применяя кокаин при различных болезнях, считая внутреннее употребление этого средства наиболее эффективным. Прошло много времени, пока он смог усвоить горькую истину, что использование кокаина Коллером оказалось практически единственным ценным его применением.

Когда Физиологический клуб открылся вновь на осеннюю сессию, Фрейд получил много поздравлений за свою статью о кокаине. Профессор Рейс, директор глазной клиники, сказал ему, что это вещество «произвело революцию». Профессор Нотнагель, вручая ему некоторые из своих статей, упрекнул Фрейда за то, что тот не опубликовал эту статью в его журнале. Тем временем Фрейд экспериментировал на диабете, который надеялся вылечить с помощью кокаина. В случае успеха он смог бы жениться на год раньше и стать богатым и знаменитым человеком. Но из этого ничего не вышло. Затем его сестра Роза вместе со своим другом, корабельным хирургом, проводит ряд успешных опытов по использованию кокаина для предотвращения морской болезни, и Фрейд опять надеется на успех. Он выразил намерение проверить действие кокаина после того, как испытает головокружение, раскачиваясь на качелях, но о результатах этого эксперимента ничего не известно.

Завязавшаяся борьба между Коллером и Кёнигштейном несколько отрезвила его и открыла глаза на важность того, что произошло. Описывая это, Фрейд говорил, что если бы, вместо того чтобы советовать Кёнигштейну провести эксперименты на глазу, он сам больше в них верил и не уклонялся бы от самостоятельного их выполнения, то не прошел бы мимо «фундаментального факта» (то есть анестезии), как это случилось с Кёнигштейном. «Но меня сбили с пути таким большим неверием со всех сторон». Это было первым упреком в свой адрес. А немного позднее он написал Минне, своей будущей свояченице: «Кокаин создал мне хорошую репутацию, но львиная доля успеха ушла к другому». Ему пришлось заметить, что открытие Коллера произвело «громадную сенсацию» во всем мире.

Давайте вернемся к истории Фляйшля, которая имела крайне важное значение для Фрейда не только в связи с кокаином. Фрейд вначале восхищался Фляйшлем на расстоянии, но после ухода из Института Брюкке узнал его ниже. Например, в феврале 1884 года он говорит о своей «близкой дружбе» с Фляйшлем. Еще раньше он писал о нем следующее:

Вчера я был с моим другом Эрнстом фон Фляйшлем, которому до тех пор, пока не узнал Марту, завидовал во всех отношениях. Теперь у меня по сравнению с ним есть одно преимущество. Он был помолвлен в течение 10 или 12 лет с какой-то девушкой, которая была согласна ждать его сколько угодно и с которой он теперь расстался по неизвестной причине. Он в высшей степей ш выдающийся человек, для которого и природа, и воспитание сделали все возможное. Богатый, натренированный во всевозможных физических упражнениях, с печатью гения в своих энергичных чертах, красивый, с прекрасными чувствами, одаренный всевозможными талантами и способный формулировать оригинальное суждение по большинству вопросов, он всегда был моим идеалом, и я не мог успокоиться, пока мы не стали друзьями, и я смог испытать чистое наслаждение от его способностей и репутации.

Он обещал Фляйшлю не выдавать его «секрета» насчет того, что тот изучает санскрит. Затем последовала длинная фантазия на тему о том, какой счастливой мог бы сделать Марту человек с такими преимуществами, однако Фрейд прервал ее, чтобы утвердить собственное притязание на Марту. «Почему я не могу хоть раз иметь больше того, что заслуживаю?»

По другому случаю он писал: «Я восхищаюсь им, испытываю к нему интеллектуальную страсть, если позволительно сказать такую фразу. Его закат действует на меня, как разрушение священного храма подействовало бы на античного грека. Я люблю его не столько как человеческое существо, а как одно из драгоценных достижений Творца. И тебе совсем не следует быть ревнивой».

Но этот чудесный человек безмерно страдал. Непереносимая невралгия, изнурявшая его в течение десяти лет, добивала его. Рассудок Фляйшля под воздействием больших доз морфия стал периодически мутнеть. Фрейд получил первое представление о его состоянии во время краткого визита к нему в октябре 1883 года. «Я с полной безутешностью спросил его, куда все это могло привести. Он сказал, что родители считают его великим ученым и что, пока они живы, он будет стараться продолжать свою работу. После их смерти он покончит с собой, ибо, по его мнению, ему долго не продержаться. Было бы бессмысленно стараться утешить человека, который столь ясно видит свою ситуацию». Двумя неделями позже у них была еще одна волнующая беседа, о которой Фрейд вспоминал: «Он не из тех людей, к которым можно приблизиться с пустыми словами утешения. Его состояние в точности столь безнадежно, как он говорит о себе, и никто не может ему возразить…» «Я не могу выносить, — сказал он, — заставлять себя делать все с усилием в три раза большим, чем это требуется другим, когда я так привык делать дела легче, чем они. „Никто другой не вытерпел бы того, что я терплю“, — добавил он. А я знаю его достаточно хорошо, чтобы ему верить».

Как упоминалось выше, Фрейд впервые назначил ему кокаин в начале мая 1884 года в надежде на то, что с его помощью Фляйшль избавится от морфия, и на некоторое время данное средство оказалось очень действенным. Фрейд регулярно навещал Фляйшля, помогал привести в порядок его библиотеку и так далее. Однако вскоре состояние Фляйшля ухудшилось. Однажды, придя к нему, Фрейд не мог достучаться в дверь. Позвав на помощь Оберштейнера и Экснера, он обнаружил Фляйшля лежащим на полу в полубессознательном состоянии. Пару дней спустя Бильрот, который ранее провел несколько безуспешных операций на большом пальце его руки, попытался применить под наркозом электрическую стимуляцию; как и следовало ожидать, состояние Фляйшля значительно ухудшилось.

Фляйшль разделял оптимистическую точку зрения Фрейда на важное значение кокаина и, когда краткий перевод статьи Фрейда был опубликован в декабре 1884 года в «Сент-Луисском медицинском и хирургическом журнале», добавил туда заметку, описывающую собственное удачное использование кокаина в связи с отвыканием от морфия. Он считал, что эти два лекарственных средства являются антитетическими.

В январе 1885 года Фрейд надеялся с помощью кокаина облегчить невралгические боли Фляйшля, но, по всей видимости, из этого ничего хорошего не получилось. Однажды в апреле Фрейд просидел с ним всю ночь. Все это время Фляйшль находился в теплой ванне. Фрейд написал, что это абсолютно непередаваемо, так как он никогда не испытывал чего-либо подобного; «каждое замечание о глубочайшем отчаянии было законным». Это была первая из многих подобных ночей, которые он провел с Фляйшлем в течение следующей пары месяцев. К этому времени Фляйшль принимал громадные дозы кокаина; Фрейд заметил, что за прошедшие три месяца Фляйшль потратил на кокаин не менее 1800 марок, что означало прием целого грамма кокаина в день. 8 июня Фрейд писал, что эти ужасные дозы сильно повредили Фляйшлю, и, хотя он продолжал посылать кокаин Марте, предостерегал ее от приобретения привычки. Фрейд писал в это время:

Каждый раз я спрашиваю себя, испытаю ли я когда-нибудь в своей жизни нечто столь же волнующее или возбуждающее, как эти ночи… Его разговор, его объяснения всевозможных запутанных вещей, его суждения о людях нашего круга, его разнообразная активность, прерываемая состояниями полнейшего истощения, облегчаемыми морфием и кокаином, — все это составляет ансамбль, который не может быть описан. Но возбуждение, исходившее от Фляйшля, было таким, что даже перекрывало все эти ужасы.

Среди симптомов кокаиновой интоксикации у Фляйшля отмечались приступы потери сознания (часто с конвульсиями), сильная бессонница и отсутствие контроля над эксцентричным поведением. Постоянное увеличение ежедневной дозы приема кокаина привело в конце концов к белой горячке (с белыми змеями, ползущими по его коже). 4 июня наступил кризис. Придя в тот вечер, Фрейд застал его в ужасном состоянии, поэтому вызвал его лечащего врача Брейера. Фрейд остался у Фляйшля на всю ночь. Это была самая ужасная из всех проведенных в этом доме ночей. Фрейд полагал, что Фляйшль не протянет больше шести месяцев, однако он ошибся — болезнь Фляйшля затянулась на шесть болезненных и мучительных лет.

Весной 1885 года Фрейд прочитал обзорную лекцию, посвященную кокаину. Он указал, что, хотя медицине известно много средств, оказывающих успокаивающее действие на нервную систему, тем не менее препаратов, способных справиться с депрессией, в ее арсенале недостаточно. Использование кокаина в определенных случаях доказало, что влияние некоторого наносящего ущерб здоровью фактора неизвестной природы, воздействующего на центральную нервную систему, может иногда устраняться химическими средствами. Он признал, что в отдельных случаях болезненного пристрастия к морфию такое применение кокаина не приносит облегчения, тогда как в других случаях оно оказывается крайне ценным. Далее он отметил, что не сталкивался с какими-либо случаями пристрастия к кокаину (это было до того, как Фляйшль начал страдать от кокаиновой интоксикации): «Я не колеблясь советую применять кокаин в подкожных инъекциях по 0,03-0,05 грамма, не беспокоясь о его накапливании в организме».

Но Фрейд был далек от того, чтобы покончить с этой историей. В последующие месяцы он продолжает интенсивно работать, находя все новые и новые сферы для применения кокаина. Например, он успешно применяет его к пациентам, страдающим гидрофобией, — после того как их горло смазывалось кокаиновым раствором, они снова могли пить воду.

Однако над головой Фрейда начали сгущаться тучи. В июле в «Centralblatt fur Nervenheilkunde» появилась первая направленная против Фрейда критическая статья, написанная Эрленмейером, являвшимся редактором этой газеты. Ответ Фрейда был следующим: «Эта статья — напоминание о том, что именно я рекомендовал применение кокаина в случаях болезненного пристрастия к морфию, о чем ни разу не было упомянуто людьми, убедившимися в его ценности. Поэтому можно быть только признательным своим врагам». На медицинском конгрессе, состоявшемся в Копенгагене тем же летом, Оберштейнер горячо защищал Фрейда. Он написал статью в защиту разработок Фрейда, озаглавленную «О применении кокаина при неврозах и психозах», оттиск которой вместе с дружеским письмом послал Фрейду в Париж. Он подтвердил ценность применения кокаина в период отвыкания от морфия, ссылаясь на многочисленные случаи, свидетелем которых он был. Но в январе следующего года в статье, посвященной психозам, вызываемым интоксикацией, ему пришлось признать, что продолжительное использование кокаина может приводить к белой горячке, очень схожей с белой горячкой, вызываемой алкоголем.

В том же 1886 году со всех концов мира в Германию приходят сообщения о многочисленных случаях болезненного пристрастия к кокаину и кокаиновой интоксикации. В мае появляется вторая статья Эрленмейера против Фрейда, в которой он называет кокаин «третьим бичом человечества». Еще в 1884 году Эрленмейер написал книгу, озаглавленную «О болезненном пристрастии к морфию» и в ее третье издание в 1887 году включил то, что ранее написал о болезненном пристрастии к кокаину в своей первой статье. В конце этой книги он с похвалой отзывается о литературных достоинствах статьи Фрейда о растении кока, однако добавляет: «Фрейд рекомендует без каких-либо ограничений применение кокаина при лечении морфинизма». (Это третье издание рецензировалось не кем иным, как самим Артуром Шницлером[42], критиковавшим Фрейда.)

Человек, который пытался облагодетельствовать человечество, или, во всяком случае, создать себе репутацию врачевателя «неврастении», теперь обвинялся в том, что он выпустил зло в мир. Некоторые считали Фрейда человеком с опрометчивым суждением. И это, очевидно, был самый мягкий приговор, который могла вынести его чувствительная совесть самому себе. Он лишь еще более подтвердился из-за печального события, имевшего место немного времени спустя, когда, считая кокаин безвредным средством, Фрейд прописал слишком большую его дозу пациенту, который в результате этого скончался. Трудно сказать, насколько существенно все это повлияло на репутацию Фрейда в Вене. Позже он рассказывал, что эти события привели к «тяжелым упрекам» в его адрес. Не могло исправить положения и то, что чуть позже Фрейд с энтузиазмом поддержал «странные» взгляды Шарко на истерию и гипнотизм. Таков был тот жалкий задний план, на фоне которого Фрейд шокировал венские медицинские круги несколько лет спустя своими теориями по сексуальной этиологии неврозов.

В своей работе, опубликованной в «Венском медицинском еженедельнике» 9 июля 1887 года, Фрейд дал довольно запоздалый ответ на критику в свой адрес. Поводом этому послужила статья, написанная У.А. Хаммондом, которую Фрейд обильно цитирует в свою поддержку. У него были две линии защиты. Первая заключалась в том, что никакого пристрастия к кокаину не было (тогда) известно, кроме как в случаях болезненного пристрастия к морфию, с предположением о том, что остальные люди не могут стать жертвой такого пристрастия. Укоренение любой привычки, как тогда обычно полагали, было не прямым результатом употребления вредного наркотика, а обусловливалось некоторой особенностью пациента. В этом Фрейд был, конечно, абсолютно прав, но в то время этот аргумент звучал неубедительно.

Вторая линия защиты была более сомнительной. Вариативный фактор, отвечающий за неопределенное воздействие кокаина на различных людей, Фрейд приписал лабильности кровеносных сосудов: если давление в них стабильное, кокаин не оказывает воздействия; в других случаях он содействует гиперемии, а в некоторых — вызывает токсический эффект. Так как заранее это невозможно определить, существенно важно воздерживаться от подкожных инъекций кокаина при любых внутренних или нервных болезнях. При внутреннем употреблении кокаин безвреден, а при подкожных инъекциях иногда опасен. Фрейд снова утверждал, что случай Фляйшля (не называя его имени) является первым случаем излечивания от болезненного пристрастия к морфию посредством использования кокаина.

В русле этой второй линии защиты, которая могла быть обусловлена лишь бессознательными факторами, Фрейд совершил особенно тяжелую ошибку. В январе 1885 года он пытался облегчить боль при невралгии тройничного нерва посредством инъекций кокаина внутрь нерва. Это не принесло успеха, возможно, из-за отсутствия хирургического опыта. Но в этом же году У.Х. Холстед, знаменитый американский хирург и один из основателей современной хирургии, успешно ввел себе кокаин внутрь нервных стволов и таким образом положил начало блокаде нервных стволов. Однако он дорого заплатил за свой успех, ибо приобрел сильное пристрастие к кокаину, и потребовался долгий курс госпитального лечения, чтобы от него освободиться. Таким образом, Холстед стал одним из первых кокаиновых наркоманов.

Когда Фляйшлю был предложен кокаин, он немедленно стал вводить его себе в форме подкожных инъекций. Годы спустя Фрейд утверждал, что никогда не имел в виду этого, а прописал данное средство лишь для внутреннего употребления. Однако нет никаких свидетельств того, что он протестовал против «неправильного» употребления этого средства Фляйшлем, но есть доказательства, что сам он выступал в поддержку подкожных инъекций кокаина для случаев, подобных случаю Фляйшля, то есть при отвыкании от морфия, и, по-видимому, также их делал. Как раз его руководитель, профессор Шольц, незадолго до этих событий усовершенствовал технику ввода иглы для подкожных инъекций, и Фрейд прекрасно овладел ею. Он много раз применял ее в последующие десять лет для различных целей, и в одном из своих трудов с гордостью упоминает о том, что никогда не занес никому никакой инфекции. С другой стороны, в его сновидениях тема инъекций неоднократно встречается в связи с темой вины.

В статье, написанной им в свою защиту в 1887 году, содержится намек на то, что при применении кокаина шприц для подкожных инъекций является источником опасности. В ссылках на свои предыдущие работы Фрейд опускает любое упоминание о статье 1885 года, в которой горячо выступал в защиту инъекций. Эта последняя статья также не включена в список его трудов, который в 1897 году Фрейду пришлось подготовить для присвоения ему профессорского звания. В его архиве также нет ни одного экземпляра этой статьи. По всей видимости, знание о ней было полностью вытеснено. Что поучительно в этой истории с кокаином, так это тот свет, который она проливает на присущий Фрейду способ работы. Его великой силой, хотя иногда также его слабостью, было совершенно необычное уважение, которое он питал к единичному факту. Это действительно очень редкое качество. В научной работе люди постоянно опускают единичное наблюдение, если оно не кажется стоящим в какой-либо связи с другими данными или общим знанием. С Фрейдом было не так. Единичный факт очаровывал его, и он не мог выбросить его из головы до тех пор, пока не находил ему некоторого объяснения. Практическая ценность этого качества ума зависит от другого качества: суждения. Факт, подвергаемый рассмотрению, может в действительности быть маловажным, а его объяснение — не представлять интереса; на этом пути лежит чудачество. Но такой факт может быть до этого времени скрытой жемчужиной или крупицей золота, которая указывает на рудную жилу. Психология все еще не может объяснить, от чего зависят нюх или интуиция, которые ведут исследователя к чему-то важному, не к открытию отдельной вещи, а вещи как частицы мироздания.

Когда, например, Фрейд обнаружил в себе ранее неизвестные ему чувства к своим родителям, он немедленно ощутил, что они не являются свойственными только ему одному, и обнаружил нечто присущее всем людям: Эдип, Гамлет и другие образы вскоре промелькнули в его мозгу.

Завладевая простым, но важным фактом, Фрейд пытался доказать его универсальность или общность с другими фактами. Мысль о собирании статистических данных по каждому вопросу была для него неприемлема. За это его часто упрекали, не понимая, что так работает ум гения.

Однако данное качество можно также рассматривать как слабость. Это относится к тем случаям, когда критическая способность не выполняет своей обязанности по определению того, является ли данный единичный факт действительно важным или нет. Такая неудача наиболее часто вызывается вмешательством некоторой другой идеи или чувства, которые оказываются связанными с этой темой. В истории с кокаином имеют место как успех, так и неудача; отсюда и наш интерес к ней. Экспериментируя на самом себе, Фрейд заметил, что кокаин может парализовывать некоторый «расстраивающий элемент» и посредством этого высвобождать все его жизненные силы. Он обобщил это единичное наблюдение и был озадачен, почему у других людей это вело к болезненному пристрастию и в конечном счете к интоксикации. Он справедливо заключил, что эти люди обладали каким-то патологическим элементом, от которого он был свободен. Прошло много лет, прежде чем он смог разобраться в этом вопросе.

Но, сделав единичное наблюдение о болезненном пристрастии Фляйшля к кокаину, он неправильно связал его с подкожными инъекциями. Его чувство вины должно было на чем-либо сфокусироваться. И оно сфокусировалось на ужасной игле, рекомендация им которой теперь должна была подвергнуться уничтожению. Не многие будут отрицать, что этот выбор хорошо согласуется с объяснением, данным ранее по поводу его укоров в свой адрес.

Глава 7

Помолвка (1882–1886)

Если мы хотим составить представление о том или ином человеке, о его личности, нам необходимо ознакомиться с некоторыми подробностями его интимной жизни. Ничто не раскрывает личность так полно, как чувство любви к другому человеку.

Чувства любви и нежности строго связывались у Фрейда с семейной жизнью. Но о своих эмоциональных переживаниях, связанных с невестой, а впоследствии и женой, Фрейд никогда не говорил и не писал. Да и сама старая леди в разговорах, касавшихся первых дней их помолвки, чарующе улыбалась, воскрешая в своей памяти тот счастливый период. Информация, которую она сообщала собеседнику, носила скорее фактический, нежели эмоционально окрашенный характер. По ее словам, Фрейд был чудесным и абсолютно совершенным человеком. Только после ее смерти, в конце 1951 года, мне единственному представилась возможность ознакомиться с обширной любовной перепиской, хранившейся в семейном архиве.

Эти письма чудом сохранились до наших дней. После смерти мужа миссис Фрейд несколько раз собиралась сжечь их и не сделала этого лишь по просьбе своей дочери. После помолвки Фрейд и его невеста решили вести совместную «Хронику» с намерением сохранить для себя каждый день этого волнующего периода своей жизни и уничтожить все письма в день своей свадьбы. Однако, когда пришел этот день, у нее не хватило решимости расстаться с этим доказательством любви к ней Фрейда. Точно так же и Фрейд не смог уничтожить свой дневник, в который заносил каждый свой шаг на пути к сердцу Марты.

Как мы уже упоминали, Фрейд впервые испытал любовные муки в 16-летнем возрасте. Его увлечение было чистой фантазией, так как никаких взаимоотношений с предметом его любви — Гизелой Флюс — не было. По всей видимости, Фрейд не испытывал ничего подобного до самой встречи с Мартой, то есть около десяти лет. В одном из писем к ней он говорит, что никогда не обращал внимания на девушек, а теперь сильно платится за свое пренебрежение. Судя по всему, Фрейд не испытывал и особого физического влечения к женщинам. Рассуждая в письме к д-ру Патнему о желании молодых людей иметь больше сексуальной свободы, он тут же оговаривается, что «сам пользовался такой свободой весьма умеренно». Это не удивляет и не кажется странным, когда узнаешь о сверхпоглощенности Фрейда работой в тот период и его обширных сублимациях, проистекающих от значительного вытеснения.

Те, кто был знаком с домашним окружением Фрейда в более поздние годы, могли легко сформировать впечатление о том, что этот брак был результатом обыкновенной любви двух людей, подходящих друг другу духовно и физически. В работах Фрейда об этом нигде ничего не упоминается, кроме того факта, что они были разлучены в течение длительного периода помолвки. А малочисленные доступные данные, например воспоминания его сестры Анны, лишь вводят в заблуждение.

Насколько все обстояло иначе, видно из его любовных писем. Здесь мы сталкиваемся с огромной и сложной страстью, страстью, в которой сила эмоций, разбуженных ею, поочередно менялась, доходя до высот блаженства и вновь ниспадая до отчаяния, со всевозможными оттенками счастья и несчастья, ощущаемыми с неослабевающей силой.

Фрейд написал более 900 писем своей невесте. И это вполне объяснимо, так как они были разлучены на три года во время четырехлетнего периода их помолвки. У них вошло в привычку ежедневно писать друг другу, а случайный перерыв в два-три дня являлся таким событием, которое требовало подробного объяснения. Если Фрейд не получал очередного письма, его товарищи подшучивали над ним, говоря, что не верят в его помолвку. В то же время случались дни, когда Фрейд писал по два или даже по три письма. Краткостью изложения он не отличался — четыре страницы считались очень коротким письмом. Были дни, когда его просто захватывал эпистолярный жанр, тогда его письма достигали 12 страниц, исписанных мелким почерком. Сохранилось одно письмо, состоящее из 22 страниц. В самом начале своей переписки Фрейд спрашивает Марту, как ей больше нравится, чтобы он писал латинскими или готическими буквами, и, к огорчению его биографов, она выбрала последнее.

Перед обсуждением их отношений нелишне представить будущую новобрачную. Марта Бернайс родилась 26 июля 1861 года и была, таким образом, на пять лет моложе Фрейда. Она происходила из еврейской семьи с богатыми культурными традициями. Ее дед Исаак Бернайс служил старшим раввином в Гамбурге во время реформистского движения, которое было направлено против ортодоксального иудаизма в революционные (около 1848) годы, и боролся, не щадя своих сил, чтобы остановить его натиск. Он был родственником Гейне, и его имя неоднократно упоминается в письмах Гейне, который его называет geistreicher Mann, то есть человеком мудрым и ученым. Как раз его брату, впервые напечатавшему одну из поэм Гейне — в либеральной еврейской газете Vorwarts, которую он редактировал в Париже, — поэт выразил свою благодарность в письме не к кому иному, как к Карлу Марксу. Один из его сыновей, Михаэль, стал профессором истории литературы Мюнхенского университета, достигнув этого положения за счет отречения от своей старой веры, а позднее стал Lehr-Konsul[43] Баварского короля Людвига. Он написал большую книгу о Гёте[44]. Другой брат, Якоб, согласно еврейскому обычаю, надел траур по отступничеству своего брата. Он обучал латинскому и греческому языкам в Университете в Гейдельберге, но отказался заплатить ту цену, которую заплатил брат за звание профессора. Третий брат, Берман, отец Марты, был торговцем, и он также придерживался своей веры.

Берман Бернайс переехал со своей семьей из Гамбурга в Вену в 1869 году, когда Марте было восемь лет. Она сохранила воспоминание о своей матери, со слезами на глазах покидающей ее любимый Гамбург и успокоившейся только после возвращения в свой прежний дом. Отец Марты стал секретарем хорошо известного венского экономиста Лоренца фон Штейна; отсюда его присутствие в Вене. Холодной ночью 9 декабря 1879 года у него отказало сердце, и он умер на улице. После смерти отца его сын Эли в течение нескольких лет занимал прежнюю должность отца.

Марта Бернайс была хрупкой, бледной и довольно избалованной девушкой. Ее грациозные манеры привлекали к ней мужчин, так что в поклонниках и обожателях недостатка не было. Это давало Фрейду некоторую почву для ревности. Хотя об этом никогда не упоминается в письмах, мы знаем от самой фрау Фрейд, что до того, как она встретилась со своим будущим мужем, она собиралась выйти замуж за одного почтенного бизнесмена, Гуго Кадиша. От этого брака Марту отговорил ее брат Эли, настаивая на том, что глупо выходить замуж, если не любишь по-настоящему.

На деликатный вопрос о ее красоте Фрейд выразил свое мнение с присущей ему искренностью: «Я знаю, что ты некрасива в том смысле, как это понимают художники или скульпторы; если ты настаиваешь на точном использовании слов, тогда я должен признать, что ты не являешься красавицей. Но я не льстил тебе в том, что говорил; я не могу льстить; я могу, конечно, ошибаться. Что я хотел сказать, так это то, с каким магическим очарованием ты выражаешь себя своей манерой держаться и своей фигурой, насколько заметно в твоей внешности, какой милой, великодушной и рассудительной ты являешься. Что касается меня, я всегда был довольно безразличен к условной красоте. Но если в твоей маленькой головке еще остается какое-либо тщеславие, я не буду скрывать от тебя, что некоторые признают тебя красивой, даже поразительно красивой. У меня нет своего мнения по этому вопросу». В следующем письме его замечания были не намного более ободряющими для 22-летней девушки: «Не забывай, что „красота“ — понятие преходящее, а нам придется прожить долгую совместную жизнь. Когда привлекательность и свежесть юности проходят, тогда можно говорить о доброте и понимании, то есть о душевной красоте, а это та сфера, в которой ты очаровательна».

Марта была хорошо образованной и интеллигентной девушкой, хотя ее нельзя назвать интеллектуальной. После замужества все ее внимание было сосредоточено на семье.

Фрейд постоянно был излишне озабочен ее здоровьем и часто говорил, что у нее только две обязанности в жизни: хорошо выглядеть и любить его. В течение первых двух лет их помолвки он имел обыкновение настаивать на том, чтобы она принимала пилюли Блауда и пила вино, из чего можно предположить, что, подобно столь многим девушкам в этом возрасте, она страдала хлорозом[45].

Эли Бернайс женился на самой старшей сестре Фрейда, Анне, 14 октября 1883 года. Многие полагали, что их помолвка предшествовала помолвке Фрейда и что именно вследствие помолвки Эли Фрейд встретился с его сестрой, Мартой. На самом деле все обстояло совершенно иначе — помолвка Фрейда (17 июня 1882 года) предшествовала помолвке Эли почти на полгода.

Однажды вечером в апреле 1882 года Марта и, очевидно, ее сестра Минна навестили семью Фрейдов. После работы Фрейд обычно торопился домой, чтобы, уединившись в своей комнате, погрузиться в книги. Но в этот раз он задержался при виде веселой девушки, очищавшей от кожуры яблоко и весело болтавшей за семейным столом. Ко всеобщему удивлению, он направился не в свою комнату, а к столу. С первого же взгляда на девушку он влюбился. Однако в течение нескольких недель вел себя сдержанно и загадочно с ней. Но как только осознал всю серьезность своих чувств, поспешил изменить свое поведение, «так как любой соблазн искусственности по отношению к такой девушке был бы нетерпимым». Он ежедневно посылал ей красную розу, не венскую серебряную Rosenkavalier, но с таким же значением; каждая роза сопровождалась запиской на латинском, испанском, английском или немецком языке. Его первым комплиментом ей, который он впоследствии вспомнил, было сравнение ее с прекрасной принцессой, чьи губы были словно розы, а зубы — жемчуга. Отсюда пошло его первое любимое имя для нее — Принцесса.

В последний день мая они впервые разговаривали друг с другом наедине, бродя, держась за руки, по склонам горы Каленберг. В тот же день в своем дневнике Фрейд рассуждает о том, насколько ее чувство к нему соответствует его чувству к ней. Поводом для таких мыслей послужил, очевидно, ее отказ от маленького подарка — букета из дубовых листьев. Фрейд расценил этот жест как холодность, а дуб с тех пор стал ему ненавистен. На следующий день, прогуливаясь с Мартой и ее матерью по Пратеру, он столь подробно расспрашивал девушку о ее жизни, что, придя домой, она рассказала об этом своей сестре Минне и спросила: «Что ты об этом думаешь?» И получила довольно язвительный ответ: «Со стороны господина доктора очень любезно уделять нам так много внимания».

8 июня Фрейд застал Марту за работой над нотным альбомом для ее двоюродного брата Макса Мейера и заключил, что опоздал со своими ухаживаниями. Но всего пару дней спустя она была с ним очень мила, и, гуляя в Мёдлингском саду, они нашли сдвоенный миндаль, который венцы называют Vielliebchen[46] и который требует фанта с каждой стороны в форме подарка. Но теперь тяготение друг к другу было явно взаимным, и в первый раз у Фрейда появилась надежда. На следующий день она послала ему испеченный собственноручно пирог, чтобы Фрейд «препарировал его». Перед отправкой пирога, однако, от него прибыл экземпляр «Дэвида Копперфилда» поэтому к пирогу она приложила записку с несколькими теплыми словами благодарности, подписавшись «Марта». Спустя еще два дня, 13 июня, она обедала с его семьей, и он завладел карточкой с ее именем в качестве сувенира; поняв этот жест, она под столом коснулась его руки. Это не прошло незамеченным для его сестер, которые, несомненно, сделали собственные выводы. На следующий день, в среду, она снова написала ему несколько строк, которые, однако, он получил лишь в субботу, в день их помолвки. Еще через день они отправились на прогулку, сопровождаемые ее братом, и она сказала Фрейду, что сорвала для него в Бадене цветущую ветку липы, которую подарит ему в субботу. Ободренный этими новостями, Фрейд, который уже получил разрешение писать ей в Гамбург и привилегию называть ее по имени, попытался расширить ее до интимного «Du» («ты»). Поэтому, придя домой, он написал ей свое первое письмо, застенчивое, робкое и тщательно продуманное, прося ее о данной привилегии.

В ответ на это письмо во время их встречи в субботу в его доме Марта подарила ему кольцо, которое ранее было передано ей ее матерью. Оно было для нее велико, а Фрейд носил его на своем мизинце. Вскоре он заказал для нее точно такое же кольцо, только меньшего размера, так как боялся, что в ее семье заметят пропажу.

Спустя месяц он написал ей следующее письмо:

Сейчас у меня к тебе трагически серьезный вопрос. Ответь мне честно и искренно, не любила ли ты меня меньше в 11 часов в прошлый четверг, или в тот момент ощущала ко мне раздражительность больше обычного, или, возможно, была, как поется в песне, «неверна» мне[47]. К чему такие церемонные и вроде бы неумные вопросы? Просто появилась возможность покончить с предрассудками. В тот момент, о котором я спрашиваю тебя в письме, мое кольцо разбилось в том месте, куда вставлена жемчужина. Должен признаться, что мое сердце не испытало скорби, я не был охвачен тяжелыми предчувствиями, что наша помолвка ни к чему хорошему не приведет, а также не испытал никакого тяжкого подозрения, что в тот момент ты как раз пыталась забыть обо мне. Все это ощутил бы чувствительный человек, но моей единственной мыслью было, что следует починить кольцо и что трудно избежать подобных инцидентов.

Это случилось, когда знакомый хирург пытался помочь Фрейду справиться с ангиной; из-за острой боли Фрейд ударил костяшками пальцев по столу. А в этот самый момент Марта занималась не чем иным, как поеданием куска пирога. Довольно достоверно известно, что во время очередной ангины это кольцо опять разбилось, и на этот раз жемчужина была потеряна. Спустя год Марта подарила ему новое кольцо, также с жемчужиной. Фрейд же смог купить ей обручальное кольцо лишь в декабре 1883 года (это было довольно обыкновенное кольцо с гранатом).

Дата решающей субботы, с которой они считали себя помолвленными, 17 июня, была той датой, которую они никогда не забыли. В течение нескольких лет они отмечали 17-е число каждого месяца, но с февраля 1885 года эта дата больше не упоминается в их письмах.

Тем временем приходилось принимать тщательные меры предосторожности для того, чтобы об их помолвке никто не узнал. Множество конвертов адресовалось Марте от имени одного из ее старых друзей, Фрица Вале, чьи письма, по всей видимости, не должны были возбудить подозрений, так как он сам был помолвлен, но в правом верхнем углу на обратной стороне конверта стояла буква «М», указывающая, от кого в действительности они шли. Ее письма приходили к Фрейду не на домашний адрес, а на адрес одного из коллег Фрейда по Институту Брюкке.

С начала их знакомства личность Фрейда наверняка произвела на Марту впечатление, тем более что, к удовольствию Фрейда, она нашла его похожим на своего отца. Начиная с этого времени и далее из ее писем видно, что она преданно и глубоко его любила. Однако долгое время Фрейд был склонен сомневаться в ее любви и до конца помолвки укорял ее за то, что он называл primum falsum (главной ложью) их отношений, — что он влюбился в нее на девять месяцев раньше, чем она в него, что она относилась к нему благосклонно вопреки своим склонностям и что ему пришлось пережить ужасное время, когда она пыталась любить его, но не могла. Единственная правда во всем этом заключается, по-видимому, в том, что ее чувству потребовалось больше времени, чтобы принять ту форму страсти, которая вспыхнула в нем с первого момента их встречи (но Фрейда трудно было переубедить в чем-либо). В письме от 9 апреля 1884 года он ссылается на это как на единственную несправедливость, которую она совершила по отношению к нему, но два года спустя признает, что большинство девушек говорят «да», не будучи на самом деле влюбленными; любовь обычно приходит позднее.

Отношение Фрейда к своей возлюбленной было очень далеко от простого влечения. Это была настоящая grande passion (великая страсть). Ему пришлось испытать на себе всю силу страшного могущества любви, со всеми ее восторгами, слезами и мучениями. Она возбудила все страсти, на которые была способна его сильная натура. Если пламенное ученичество в любви давало когда-либо человеку право авторитетно рассуждать о любви, так этим человеком был Фрейд.

После очередного свидания он начинал сомневаться в своем счастье, боясь проснуться от блаженного сна. Однако вскоре Фрейд решает покончить со всеми сомнениями, он спрашивает себя, почему он не может хоть раз в жизни иметь больше, чем заслуживает.

Характерное отвращение Фрейда к компромиссам, уверткам и полумерам относительно действительной правды в полной мере проявило себя в этом самом большом эмоциональном переживании в его жизни. Их взаимоотношения должны были стать полностью совершенными; никакая неясность не допускалась. Временами казалось, что его целью было скорее соединение, нежели союз. Но он понимал, что эта цель непременно должна была натолкнуться на стену, воздвигнутую Мартой, которая, несмотря на доброту и любезность, не была образцом уступчивого послушания. Всего лишь неделю спустя после расставания появился первый слабый намек на его намерение вылепить из нее свой совершенный образ, но этому его желанию никогда не дано было осуществиться. Укоряя его за один экстравагантный подарок, она твердо сказала: «Ты не должен этого делать». Это привело к немедленным самоупрекам Фрейда за данный поступок.

Однако вскоре появились намного более серьезные причины для беспокойства. Фрейд ревновал Марту к ее двоюродному брату, к которому она питала некогда привязанность. Эта ревность подпитывалась одной из его сестер, довольно злобно сообщавшей ему, какой восторженной была Марта по отношению к некоторым песням, написанным и спетым для нее Максом. Затем Макс привел Фрейда в ярость, заметив, что Марта нуждается в любви, так что без труда найдет себе мужа!

Фрейд всегда мучил себя много больше, чем кто-либо еще. Но после этого эпизода он написал, что вполне покончил с тем настроением, в котором писал ранее, и что ему стыдно за себя.

Я спрашиваю себя, могло ли быть что-либо более нелепое. Завоевав любимейшую девушку, без каких-либо личных заслуг, всего лишь неделю спустя, как тебе хорошо известно, упрекать ее за резкость и мучать своей ревностью… Когда такая девушка, как Марта, любит меня, как могу я опасаться Макса Мейера или легионов Максов Мейеров?.. Все это было выражением моей неловкой, мучащей себя разновидности глубоко укоренившейся любви… Теперь я отряхнул все это с себя как болезнь… Чувство, которое я питал к Максу Мейеру, произошло от моего недоверия к себе, а не к тебе.

Эта мудрость, однако, не долго господствовала над ним.

Вскоре Макс отошел в тень из-за более опасной фигуры. Этим «соперником» являлся на сей раз не посторонний для Фрейда человек, а его близкий друг, Фриц Вале. Макс был музыкантом, а Фриц художником, что вызывало у Фрейда озабоченность. Фрейд имел свое мнение об их способности нравиться барышням, и ему действительно однажды сказали, что Фриц имел репутацию человека, способного увести любую женщину от другого мужчины. «Я полагаю, существует общая враждебность между художниками и теми, кто вовлечен в детали научной работы. Мы знаем, что их искусство дает им ключ к женским сердцам, в то время как мы стоим беспомощными перед этой цитаделью и должны сперва помучиться, пока подберем к ней подходящий ключ».

Фриц был помолвлен с кузиной Марты, Элизой, но долгое время являлся близким другом Марты, появлявшимся с ней в свете и помогавшим разрешать различные ее проблемы. Их отношения были чистыми и дружескими, и лишь однажды она позволила ему поцеловать себя. Более того, это случилось в тот самый день, когда Фрейд и Марта, держась за руки, гуляли по склонам горы Каленберг. Этот неприятный эпизод был позднее передан Фрейду его другом Шёнбергом, которого Фрейд заставил рассказать ему все, что он знал об отношениях Фрица и Марты. Так он узнал о высказанном Фрицем суждении о том, что его положение по отношению к Марте претерпит небольшое изменение, против чего Марта явно не возражала. Конечно, ни Фриц, ни Марта не испытывали по отношению друг к другу какого-либо серьезного чувства.

Фрейд также поначалу не имел на их счет никаких задних мыслей, хотя и находил тон их переписки неподобающим и непонятным. Затем Шёнберг заметил, что поведение Фрица показалось ему странным, когда тот разрыдался, узнав о помолвке своего друга, и с тех пор, какими бы нежными ни были письма Марты к нему, жаловался на то, что Марта им пренебрегает, а ее письма холодны.

Шёнберг организовал встречу «соперников» в кофейне для прояснения всех вопросов и восстановления их дружбы. Фриц вел себя более чем странно. Он грозился сначала застрелить Фрейда, а затем себя, если Фрейд не сделает Марту счастливой. Фрейд, находясь в благодушном настроении, в ответ громко рассмеялся. Тогда Фриц нахально заявил, что если он напишет Марте письмо, советуя ей расстаться с Фрейдом, то он уверен, что она его послушает. Фрейд пока еще не воспринимал всего этого со всей серьезностью. Тогда Фриц попросил перо и бумагу и тут же написал ей письмо. Фрейд настаивал на его прочтении, кровь ударила ему в голову; Шёнберг, который также прочел это письмо, был в равной мере шокирован. Оно содержало все то же, что и прежде: «любимая Марта» и «вечная любовь». Фрейд разорвал его в клочья, при этом Фриц покинул их с горьким чувством обиды. Они пошли за ним и постарались привести его в чувство, но он лишь разрыдался. Это смягчило Фрейда, у него самого увлажнились глаза; он схватил своего друга за руку и проводил его домой. Но на следующее утро последовало «отрезвление», и он ощутил стыд за свою слабость. «Тот человек, который вызвал у меня на глазах слезы, должен очень много сделать, прежде чем я прощу его. Он больше не является моим другом, и горе ему, если он станет моим врагом. Я сделан из более прочного материала, чем он, и, если нас сравнить, ему станет ясно, что он мне не ровня. Что касается его вмешательства между мною и Мартой: „Guai a chi la tocca“[48]. Я могу быть безжалостным».

Фрейд наконец понял истинное положение вещей, хотя Марта не соглашалась с его точкой зрения и, протестуя, говорила, что Фриц был не кем иным, как старым другом. Но теперь Фрейду было ясно, что Фриц в действительности любил ее, хотя и неосознанно. «Решение этой загадки таково: только в формальной логике противоречия несовместимы; в чувствах они прекрасно движутся параллельными путями. Спорить подобно Фрицу — значит отрицать добрую половину жизни. Меньше всего следует отрицать возможность существования таких противоречий в чувствах артистов и людей, которые не сумели подчинить свою внутреннюю жизнь строгому контролю разума». В нем заговорил будущий психолог.

Марта, однако, не соглашалась ни с одним из его объяснений. Их отношения были не чем иным, как простой дружбой, и сам Фриц уверял в этом Фрейда, когда они встретились несколько дней спустя. Возможно, ее бессознательное знало лучше, так как Марта проявляла характерную реакцию доброй женщины к несчастливому любовнику: огромную жалость. Фрейд решил, что единственное, что ему остается, — это тем или иным путем занять достаточную сумму денег для поездки в Вандсбек, чтобы восстановить нарушенную гармонию. Что он и сделал, прибыв туда 17 июля, в «день их помолвки», и пробыл там десять дней. Это было его первое посещение этого места. В письме, сообщающем о своем приезде, он добавляет: Путь венчает милых встреча, Мудреца сын это знает. Однако перед отъездом он пережил несколько ужасных моментов. Угроза Фрица приказать Марте бросить Фрейда, так как он доставляет ей мучения, породила у него сомнения относительно власти над ней Фрица, которую, возможно, он переоценивал. Это возбудило громадное опасение. Затем ее письмо, уверяющее Фрица в том, что их отношения остаются полностью неизменными, привело Фрейда в неистовое состояние духа, в котором он часами бродил ночью по улицам.

Фрейд намеревался скрыть от всех свою поездку в Вандсбек. Это было довольно трудно сделать. Так, он намеревался сообщить Эли, что отправляется пешком в то место, которое эвфемистически называлось Саксонской Швейцарией; однако там предполагалась дождливая погода, что лишало его рассказ правдоподобия. В Вандсбеке он остановился в почтовом отеле. Он собирался здесь встретиться с Мартой, но так, чтобы ее родственники ничего не заподозрили. Прошли дни отчаяния, прежде чем Марте удалось вырваться из дома. «В таких вещах женщины намного умнее мужчин», — говорил Фрейд позднее. Их немногие встречи были очень счастливыми, и по возвращении в Вену Фрейд писал, что запасся силой на сотню лет.

Вероятно, именно тогда он предложил Марте установить годичный испытательный срок для их отношений; она отвергла эту идею одним словом — «чепуха». Фрейд явно проверял ее и позднее говорил, что если бы их отношения оставались холодными и рассудительными, они определенно расстались бы через неделю навсегда.

Восстановленное счастье, однако, длилось недолго. Через неделю после возвращения Фрейда вновь одолевает ревность. В периоды прояснения он понимает, что его неверие в любовь Марты проистекает от собственного неверия в свою привлекательность, но это лишь усугубляло ситуацию. У него не было тех чар, которыми обладал Макс. Он отдал бы свою правую руку, лишь бы не терзаться мыслью о том, что Макс и Фриц были ей дороги и что он никогда не сможет их ей заменить. Это была епитимья на искупление грехов за его безразличие к женщинам в юности. Страдание было столь громадным, что он едва удержался от самоубийства. На следующий день отчаяние сменилось яростью. «Когда мне в голову приходит воспоминание о твоем письме к Фрицу и о дне, проведенном нами на горе Каленберг, я теряю всякий контроль над собой, и, будь в моей власти уничтожить мир, включая нас с тобой, и дать ему возможность начать сначала — даже рискуя, что он не сотворит ни Марту, ни меня, — я сделал бы это не колеблясь».

Пару недель спустя он писал о своей ненависти к Фрицу, которого в других обстоятельствах мог бы полюбить. И добавлял, что Марта никогда не должна пытаться свести их вместе; воспоминание всегда будет слишком болезненным. По ее возвращении в Вену 11 сентября имелись признаки того, что Фриц все еще не был готов покориться изменившемуся положению дел. Вмешался Шёнберг и в своем письме к Марте попытался прояснить сложившуюся ситуацию. А Фрейд открыто заявил ей, что, если она не порвет все отношения с Фрицем, им придется расстаться. Марта вела себя уклончиво и молчаливо; ей было жаль портить отношения с Фрицем. Но Фрейд был непоколебим, и она наконец уступила. Если бы она тогда этого не сделала (как утверждал впоследствии Фрейд), они бы расстались. Сам Фриц не давал больше повода для беспокойства. Но эта рана еще долго оставалась болезненной для Фрейда. Даже три года спустя Фрейд считал эти дни «незабываемыми».

Но место Фрица вскоре заняли двое других людей, доставлявших еще большее беспокойство Фрейду. Это были ее ближайшие родственники: брат и мать. Эли Бернайс, будучи на год старше сестры, являлся другом дома Фрейдов. Он обладал благородной натурой и талантом дарить нужные подарки. Так, например, Фрейд был ему глубоко признателен за подаренную копию с американской Декларации о независимости. Он даже повесил ее над своей кроватью. Фрейд был одно время очень привязан к нему и позднее говорил, что порвать с ним отношения стоило ему «величайшего усилия». Эли являлся редактором журнала и был расчетливым бизнесменом, поэтому его материальное положение было гораздо выше, чем положение Фрейда. После смерти отца в 1879 году он полностью содержал мать и двух своих сестер, а также помогал семье Фрейда после своей женитьбы на старшей из сестер, Анне. Он обладал менее серьезным взглядом на жизнь, чем Фрейд, который считал его чем-то вроде испорченного ребенка — самый старший ребенок и единственный уцелевший сын в семье (что соответствовало как раз собственному положению Фрейда в семье в течение первых десяти лет жизни). Однако данное суждение Фрейда было определенно ошибочным. Мать Марты, Эммелина Бернайс, урожденная Филипп (13 мая 1830 — 26 октября 1910), была интеллигентной и хорошо образованной женщиной: ее семья происходила из Скандинавии, и она владела шведским языком. Подобно своему мужу, она придерживалась строгих правил ортодоксального иудаизма и воспитывала своих детей в том же духе. Уже одно это было серьезным источником трений, так как Фрейд не имел со всем этим ничего общего и презрительно относился к тому, что для него являлось чистым суеверием. Из уважения к чувствам своей матери Марта во время шаббата[49], когда запрещалось писать, сочиняла письма тайно в саду, пользуясь карандашом, а не ручкой и чернилами. Такое ее поведение крайне раздражало Фрейда. Он называл Марту «слабовольной» за то, что она не противостоит своей матери. «Эли и не догадывается, какую язычницу я собираюсь из тебя сделать», — сказал он как-то в начале знакомства, и в целом — в практических жизненных делах — он в этом преуспел. В первом упоминании о ее матери Фрейд писал: «Она очаровательна, но отчужденна, и всегда останется такой для меня. Я ищу в ней сходство с тобой, но с трудом нахожу какое-либо. Само ее добросердечие несет в себе некую снисходительность, и она требует восхищения собой. Я предвижу, что между нами будут частые разногласия, но не намереваюсь их избегать. И первое, это из-за того, что она начинает плохо относиться к моему младшему брату, которого я очень люблю; второе связано с моей решимостью относительно здоровья моей Марты; я не хочу, чтобы оно страдало в будущем от уступок дурацкой жалости и привязанности». Двумя чертами, которые он в ней особенно не любил, были, Bo-первых, ее самодовольство и любовь к комфорту, что контрастировало с его страстью тщательного выяснения всех вопросов, какой бы болезненной ни могла оказаться эта процедура; и во-вторых, ее нежелание покориться своему возрасту и поставить интересы своих детей превыше своих собственных, что всегда делала его мать. Она оставалась главой семьи, занимая отцовское положение в доме, а, по его мнению, это была чересчур мужская позиция, на которую он безусловно реагировал отрицательно. Шёнберг, так же как и Фрейд, считал это чистейшим эгоизмом.

Фрейд явно искал неприятностей и нашел или создал их. В жизни Марты не должно было быть никакого другого мужчины, кроме него, по крайней мере в ее привязанности. Кажется, этот постулат включал в себя также и ее мать. Сама Марта относилась к матери с преданностью и строгим послушанием; решительная воля матери не казалась ей эгоизмом, а была чем-то, чем следовало восхищаться, и без каких-либо возражений. Но ее сестра Минна занимала абсолютно противоположную позицию по отношению к матери. Она не боялась открыто критиковать ее, это являлось первым связующим звеном между нею и Фрейдом. Он четко охарактеризовал этот контраст между сестрами с психологической проницательностью: «Ты любишь ее не очень сильно и как можно более внимательна к ней; Минна любит, но не щадит ее». В то время, в июле 1882 года, Эли гостил у Фрейдов (еще один знак тесной связи между этими двумя семьями). Он был таким дружелюбным и очаровательным, что Фрейду было довольно стыдно за свою скрытность. Но даже тогда он заметил, что в недалеком будущем Эли станет его «самым опасным соперником». А несколько недель спустя Эли, к которому он испытывал такое расположение, стал для него «невыносимым».

«Возможность» разрыва вскоре представилась. Александр, которому тогда исполнилось всего 16 лет, был взят Эли изучать что-то, что впоследствии могло бы стать его сферой деятельности, и, как было принято в то время, сначала ему ничего не платили. Через девять недель Фрейд (у которого были к этому свои причины) посоветовал брату попросить зарплату и оставить работу в случае отказа или даже задержки. Эли обещал начать платить ему с января (спустя два месяца), и Александр, согласно воле брата, оставил работу. Это обеспокоило Эли, и он пожаловался Фрейду, на что тот ответил в своей характерной бескомпромиссной манере. Эли передал грубость Фрейда своей матери, которая, естественно, встала на сторону сына. Марта, с которой Фрейд полностью обсудил все аспекты этого вопроса, хотя и сожалела о резкости его поведения, поддержала его. Позднее Фрейд говорил, что, не сделай она этого, он бы с ней порвал, так глубоко он чувствовал свою правоту. Однако Марта была очень расстроена разладом между ним и ее семьей и умоляла Фрейда предпринять что-либо, чтобы исправить положение. Он сделал такую попытку, явно за счет собственных чувств. Он послал фрау Бернайс объяснительное письмо относительно своего поведения. Это письмо, разорванное на клочки — вероятно, разгневанной матерью, — сохранилось. Несмотря на несколько напыщенных комплиментов фрау Бернайс, оно в целом довольно резкое и категоричное. Письмо явилось весьма неудачным проявлением дипломатического искусства, в котором Фрейд так никогда и не достиг вершин.

Однако, по всей видимости, этот инцидент вскоре был забыт, так как Эли ухаживал за старшей сестрой Фрейда. Эли находился в лучшем социальном и финансовом положении, чем кто-либо в семье Фрейда, и поэтому рассматривался как выгодная партия. Спустя год Эли был уже помолвлен с сестрой Фрейда. Зигмунд был очень этим доволен и стал с Эли более дружелюбным, признавая, что тот, должно быть, хороший парень, раз женится на девушке без средств, когда мог бы подобрать себе более богатую невесту. Эти новости подтолкнули, возможно, Фрейда и Марту разгласить свой секрет мамочке, что они и сделали 26 декабря, преподнося ей «Глюке» Шиллера. Мы не знаем, как она восприняла эту новость, но есть указания на то, что это было задолго до того, как она смирилась с выбранным Мартой поклонником без средств и перспектив на будущее и, более того, с человеком, который явно не испытывал симпатии к ее религиозным взглядам.

В письме к Минне от 22 января Фрейд писал: «Мы честно признаем, что были крайне несправедливы к Эли. Во всех важных делах он показал себя благородным и понимающим человеком».

В январе влюбленные начали вести записи о своей помолвке — чтобы перечитывать их в отдаленном будущем, — дав им заглавие «Geheime Chronik» («Секретная хроника»), полагая, что, так как они живут в одном городе, лишь немногие письма будут напоминать им в будущем об этих волнующих днях. Они писали поочередно; это была комбинация дневника и исповеди. Первая запись Фрейда содержала следующее:

Во мне скрыта некая храбрость и смелость, которую нелегко запугать или уничтожить. Когда я строго исследую себя, более строго, нем это делает моя любимая, я нахожу, что Природа отказала мне во многих талантах и даровала мне очень мало, из той разновидности таланта, который завоевывает признание. Но она наделила меня бесстрашной любовью к истине, острым глазом исследователя, правильным восприятием ценностей жизни и даром много работать и находить в этом удовольствие. Для меня достаточно этих наилучших отличительных черт, чтобы считать терпимым свое жалкое положение в других аспектах… Мы будем идти вместе по жизни, столь легко постижимой в ее ближайших целях, но такой непостижимой в ее конечной цели.

Они совместно изучали историю и поэзию «не для того, чтобы приукрасить, а для того, чтобы прожить жизнь».

В марте 1883 года враждебность Фрейда к Эли воскресла вновь и на этот раз была сильнее, чем прежде. В то время его неодобрение поведения Эли, причины которого не могут быть здесь названы, продолжало существовать и не утратило силы даже после брака Фрейда. Марта до некоторой степени разделяла его чувства. Его недовольство возросло из-за поддержки Эли решения своей матери переехать в Гамбург. Как утверждал сам Фрейд, он не пошел на свадьбу Эли с его сестрой Анной в октябре 1883 года именно по этой причине, хотя частично это можно отнести на счет его нелюбви к формальным процедурам. Все происходило, как и было положено, торжественно и шикарно. Позже Фрейд описал эту церемонию (по слухам) как «просто отвратительную»; тогда он еще не задумывался, что придет и его время пройти через это.

Восемнадцать месяцев спустя Фрейд столкнулся на пороге своего дома с Эли, пришедшим с визитом. Они молча поклонились друг другу. Тогда Фрейд, воспользовавшись отсутствием Эли, пошел навестить свою сестру, чтобы поздравить ее с рождением первого ребенка. Однако он дал ей ясно понять, что вовсе не пришел мириться с ее мужем.

В 1892 году Эли отправился в США по делам, а годом позже перебрался туда на постоянное жительство с семьей. Обосновались они в Нью-Йорке. К этому времени антипатия Фрейда заметно поугасла. Он не только помог своему шурину в преодолении финансовых трудностей, связанных с отъездом, но также оставил на год у себя в доме одного из двоих его детей, чтобы семья Эли могла устроиться в новой стране. До конца своих дней эти двое мужчин оставались в дружеских отношениях. Семейные чувства устояли, и годы спустя Фрейд принял предложение своего одаренного племянника, Эдварда Л. Бернайса, перевести и подготовить для публикации в Америке «Лекции по введению в психоанализ».

Но вернемся к более раннему периоду, когда Фрейд и Эли находились в ссоре. Фрейд более не хотел встречаться с Мартой у нее в доме, и в течение двух месяцев они виделись лишь на улице или в переполненной квартире Фрейдов. Эти неприятные обстоятельства изменились, только когда он получил собственную комнату в больнице, где Марта имела обыкновение навещать его. Фрейд потребовал от нее умерить ее нежность по отношению к другим, осмотрительнее выбирать друзей и всегда принимать его сторону в ссорах с ее братом и матерью. Фактически она должна была осознать, что более принадлежит не им, а исключительно ему. Кроме того, она должна была отказаться от них, а также от своих «религиозных предрассудков». Марта не могла ничего поделать, но молчаливо этому противилась и надеялась на более мирные времена. Но именно такое отношение молчаливого противодействия и «уклонения» более всего раздражало Фрейда: он предпочитал конфликт молчаливому уклонению.

Начал осуществляться план матери Марты, связанный с переездом в Гамбург. Шёнберг горячо протестовал против отъезда его невесты (Минны), но безрезультатно. Он говорил о фрау Бернайс как об эгоистичной старухе. Эли благосклонно отнесся к данной идее своей матери, несомненно полагая, что в ее отсутствие у него будет более спокойное существование. Мольбы и протесты Марты были не настолько энергичными, как того желал Фрейд — еще один источник разногласий, — но для нее желание матери являлось законом. В конце концов настал день отъезда, и Фрейд во второй раз был разлучен с Мартой (17 июня 1883 года), и теперь на абсолютно неопределенный срок. Марта пыталась его успокоить, говоря, что они едут лишь посмотреть и прикинуть, смогут ли там жить, а окончательное решение еще только предстоит вынести. Впоследствии Фрейд часто упоминал об этом обмане.

Фрейд очень беспокоился, не вызвано ли слабое здоровье Марты — ее бледные щеки и синие круги под глазами — его пылкими объятиями во время их нечастых встреч в неблагоприятных условиях. Это было первым намеком на то, что позднее он описал как невроз страха помолвленных пар. Но предстоящая разлука, связанная с ее отъездом в Гамбург, гораздо тяжелее угнетала его, нежели ее. В то время его положение было определенно печальным. Он все еще не приступил к исследовательской работе, только благодаря которой могли улучшиться его материальное положение и осуществиться его самая заветная мечта о женитьбе. Но сейчас все его мысли были сосредоточены только на Марте. Сейчас он осознал, что больше не с кем будет поделиться своими радостями и печалями. Его горечь сопровождалась негодованием по отношению к ее матери и брату, которые не приняли во внимание его собственные интересы, и к самой Марте за то, что она практически не сопротивлялась их воле. Целый месяц после ее отъезда он тосковал, не находя себе места, его глубоко чувствующая натура возвела ее отъезд до уровня настоящей трагедии. Мало кто понимал, что с ним происходило. Трудно передать тогдашнее состояние Фрейда, не ознакомившись с его письмами, которые невозможно здесь привести по определенным причинам.

Как эти двое молодых людей были не похожи друг на друга! С одной стороны, спокойствие и уверенность в своих силах; с другой — повышенная эмоциональная чувствительность, стремление к доминированию и в то же время — неуверенность в себе. Она хотела быть любимой и воспринимала его любовь как свершившийся факт. Его гипертрофированная жажда любви не давала ему покоя. Его душу терзали сомнения по поводу взаимности со стороны Марты, и он требовал от нее новых и новых доказательств ее любви к нему. Как обычно случается в таких случаях, им придумывались всевозможные испытания, чтобы проверить ее любовь. Чаще всего они были неуместными и неразумными. Главное испытание заключалось в полном отождествлении Марты с ним; ее мнений, чувств и намерений с его мнениями, чувствами и намерениями. Она не будет действительно его, если он не сможет увидеть на ней своего «клейма». С первого взгляда должно быть понятно, с кем именно она помолвлена. Тем не менее спустя год Фрейд по-иному взглянул на ее неподчинение ему. Может показаться странным, но его это порадовало, так как он увидел в Марте твердость, что сделало ее для него дороже, чем когда-либо прежде.

До тех пор пока их интересы совпадали, Марта проходила испытания хорошо, но, когда заходила речь о подчинении или отказе от своих жизненных принципов, она придерживалась собственных взглядов. Обладание, исключительная привязанность, абсолютное совпадение взглядов — все это разбивалось о «стену» твердой личности Марты. И пришло время, когда он наконец понял, что ему не удастся полностью ее подчинить. В конце концов, он менее всего хотел обладать куклой, хотя страстно желал иметь кого-либо, кто разделял бы с ним его борьбу.

Как правило, помолвленные — а также женатые — пары проходят автоматически через процесс взаимного приспособления под влиянием момента, даже не задумываясь о том, что с ними происходит на самом деле. Фрейд, напротив, с самого начала знал, что перед ним стоит трудная задача, разрешение которой требует времени и определенной последовательности. «Нельзя щадить друг друга, так как это может привести лишь к отчуждению. Если есть трудности, их надо преодолевать». Его ненависть к полумерам и поиск правды, какой бы горькой она ни была, являлись агрессивными чертами его натуры. Фрейд однажды признался, что если бы один ничего не мог найти в другом, что следовало бы исправить, то им вдвоем было бы ужасно скучно. Избранный Мартой путь ухода от неприятностей, по его мнению, мог привести лишь к разрыву. Все эти замечания были высказаны Фрейдом через месяц или два после их помолвки.

Все указывает на необыкновенное сокрытие Фрейдом своей личной жизни; мы можем предполагать, что у него были на то свои причины. Для высвобождения и проявления его чувств требовались определенные благоприятные условия. Создается впечатление, что даже в своих отношениях с женщиной, которую он так страстно любил, ему часто требовалось высказать какое-либо резкое суждение или враждебную критику, прежде чем он мог довериться себе и высвободить свои дружелюбные чувства. Глубокая мягкость и любовь часто были в нем скрыты более грубым пластом, пластом, который может создать ложное впечатление у исследователей о его натуре. К концу периода их помолвки он сказал Марте, что в действительности ни разу не показал ей свою лучшую сторону; возможно, она так никогда и не проявилась полностью. Но Марта достаточно в нем предугадала, чтобы быть непоколебимо уверенной в том, что в любой сложной эмоциональной ситуации любовь всегда будет выходить у него победителем, и это, несомненно, поддерживало ее в испытаниях, которые ей пришлось перенести.

Первые две недели разлуки в июне 1883 года были одними из худших в их жизни. Марта в полных нежности и терпения письмах соглашалась стать его «товарищем по оружию», как он того желал, но довольно ясно давала понять, что не собирается поддерживать его в нападках на ее семью. Он писал ей укоряющие письма, обвиняя ее в трусости, слабости и в выборе легких путей вместо того, чтобы храбро идти навстречу сложным ситуациям. Эти упреки достигли кульминации, когда Фрейд написал, что, если она не подтвердит, сколь оправданными были его требования, он вынужден будет признать свое поражение. Он слишком устал, чтобы продолжать борьбу. «Тогда мы прервем нашу переписку. Больше мне нечего будет требовать. Мое стремящееся к тебе сердце умрет. Тогда мне не останется ничего другого, как в жалком одиночестве выполнять свой долг, и со временем ты найдешь во мне непритязательного и заботливого партнера для жизни… Если ты не та, за кого я тебя принимал, это моя вина, что я посватался к тебе, не зная тебя». Она особенно возмущалась его мыслью о ее ослабляющем влиянии на его дух: «Женщина должна смягчать, а не ослаблять мужчину». Ее письма имели желаемый эффект. 1 июля он писал: «Я отказываюсь от того, что требовал. Мне не нужен товарищ по оружию, каким я надеялся сделать тебя; я достаточно силен, чтобы сражаться в одиночку. Больше ты не услышишь резкого слова. Я заметил, что не могу переделать тебя, и потеряю свою любимую, если буду продолжать в том же духе. Я просил у тебя о том, что чуждо тебе, и не предлагал ничего взамен… Ты определенно отказалась от наименее ценной вещи: обязательного участия, на что я рассчитывал всеми своими помыслами и чувствами, но ты осталась для меня, моя драгоценная и нежно любимая».

Фрейду удалось преодолеть трудный период в их отношениях, не доведя дело до разрыва. «Такие воспоминания делают людей ближе, чем часы, прожитые вместе в согласии. Кровь и страдания, разделенные вместе, создают самые прочные связи».

О той расстраивающей роли, которую играла бедность Фрейда в эти годы, мы узнаем кое-что в следующей главе. Бедность, без сомнения, являлась первым и единственным препятствием к его соединению со своей любимой, а также веской причиной для возражений со стороны ее семьи против их брака. Его злило, что он не всегда мог подарить ей даже дешевый подарок, но, когда появлялась возможность купить ей что-то, это становилось для него настоящим праздником, «величайшим моментом» в его бесцветной жизни. Однажды он написал ей следующее: «Я примирен с тем, что мы такие бедные. Подумай, если бы успех был прямо пропорционален заслугам индивидуума, не лишились бы мы тогда любовной страсти? Я бы не знал, любишь ли ты меня или полученное мною признание, а если бы я потерпел неудачу, моя леди могла бы сказать: „Я больше не люблю тебя, ты оказался ничего не стоящим“. Это было бы так же ненавистно, как ношение различных униформ, когда ценность человека определяется по воротничку или по груди». И снова: «Когда мы можем все делить поровну — это поэзия в прозе жизни». Фрейд, как и многие люди его времени, отличался излишней щепетильностью, особенно когда речь касалась вещей и действий, считавшихся не совсем пристойными. После одного шокирующего его эпизода он писал Марте: «Кажется, ты не догадываешься, какой я наблюдательный. Ты помнишь, как во время нашей прогулки вместе с Минной ты отошла в сторону для того, чтобы подтянуть свои чулки? С моей стороны дерзко упоминать об этом, но, я надеюсь, ты не рассердишься». Далее, сравнивая ее с цветущей женщиной античности, Фрейд заметил, что нога Венеры Милосской закрыла бы обе ее ноги. «Прости за сравнение, но у античной леди не было рук». В середине 1885 года Марта сообщила о своем желании остановиться у одной своей старой подруги, недавно вышедшей замуж, которая, как она деликатно сообщала, «вышла замуж до своего обручения». Однако контакт с подобным источником осквернения морали был строго запрещен (хотя будет лишь справедливо заметить, что Фрейд имел также и другие причины для возражения против упомянутой леди).

Но мы несколько отвлеклись. Вернемся назад, ко времени разлуки Фрейда и Марты. После двух или трех очень болезненных недель, которые последовали за разлукой, на некоторое время наступило относительное затишье. К концу следующего месяца Фрейд все еще верил в возможность возвращения семьи Марты в Вену, но теперь вовсе не был уверен в том, что хочет этого. Он понимал, что возвращение Марты вернет те трудности и неудобства, которые он теперь почти забыл. Опять придется отрываться от любимой работы, искать место для свиданий, которое может не очень подходить для этой цели. И наконец, его беспокоило ее здоровье, ухудшавшееся из-за их встреч в душных помещениях. Но он даже не мог тогда себе представить, насколько тяжело перенесет разлуку с любимой. Естественно, у фрау Бернайс не было какой-либо мысли о возвращении. Ее семья довольно удачно устроилась в Гамбурге, хотя и испытывала некоторые трудности. Прошел год, который заставил Фрейда пересмотреть свое отношение к отъезду семьи Марты. Он решил, что пора прекратить распри и заключить перемирие, но спустя несколько недель снова возобновились жестокие упреки по поводу согласия Марты на разлуку. Они сопровождались яростным возмущением против того, что он называл материальной зависимостью, имея в виду свое финансовое положение.

Восемь месяцев со дня их разлуки пролетели с быстротой недели; несомненно, Фрейду помогала поглощенность его новой анатомической работой. Но в конце февраля между ними случилась ссора, выбившая обоих из равновесия на несколько дней. Поводом для нее послужила сильная привязанность Марты к своей матери. Ревность к фрау Бернайс плюс обострение невралгии седалищного нерва да вдобавок слабые нервы Фрейда спровоцировали спонтанную ссору. Через несколько дней на смену гневу пришли любовь и нежность. Он признавался Марте: «Моя любимая, ты дожидаешься не очень легкого человека, но он, я надеюсь, не даст тебе повода сожалеть о твоем выборе».

Невралгия седалищного нерва выявила одну из характерных черт Фрейда, которая стала заметно выражена в пожилом возрасте, — его огромное отвращение к беспомощности и его любовь к независимости. Многочисленные друзья и родственники, навещавшие Фрейда во время болезни, крайне раздражали его. «Я похож на женщину перед родами и временами бранюсь на их неумеренную любовь. Я бы скорее предпочел выслушивать резкие слова, но быть здоровым и работающим; тогда бы я показал этим людям, как я их люблю».

Всего лишь две недели спустя он сообщил Марте, что считает крайне необходимым, чтобы она оставила материнский дом, и что он спросит Фляйшля, не сможет ли тот подобрать ей подходящее жилье в Вене. Ранее она отказывалась пойти на это, так как ее не устраивал никакой другой дом, кроме еврейского, по соображениям веры. Теперь же этот вопрос мог быть решен. Но Марта в ответ на предложение Фрейда попыталась ловко избежать столь серьезного шага. Сначала она написала Фрейду, что желала бы на какое-то время остановиться у своего брата, проживающего в Вене. Но, получив едкий ответ Фрейда, она сразу же отбросила эту идею. Затем она неосторожно написала, что этот план Фрейда хорош, так как уменьшит бремя забот, лежащее на плечах матери. Как будто бы все это затевалось Фрейдом из-за любви к ее матери. Последнее замечание Марты полностью выбило у него почву из-под ног, и он написал ей два яростных письма. Она сперва подумала о своей матери, а не о нем. «А если это так, то ты мой враг: если мы не преодолеем это препятствие, мы потерпим крах. Пора выбирать: или — или. Если ты не можешь ради меня отказаться от своей семьи, значит, ты меня потеряешь и разрушишь мою жизнь». И вновь этот конфликт был улажен благодаря мудрости и такту Марты.

В сентябре Фрейд отправляется к Марте, чтобы вместе с ней провести один из счастливейших месяцев в своей жизни. Марта встретила его на вокзале в шесть часов утра, это было для него как прекрасный сон. Несмотря на то что пару месяцев назад Фрейд поклялся, что больше никогда не будет разговаривать с ее матерью, встретившись с фрау Бернайс, он забыл про свое обещание и наладил с ней хорошие отношения, которые все последующее время оставались таковыми. Очевидно, Марта наконец убедила его в том, что если он ее любит, то обязан с почтением относиться и к ее матери. Положив конец «войне» с ее матерью, он значительно укрепил свои отношения с Мартой.

Время, проведенное с Мартой, усилило стремление Фрейда к постоянному союзу. Он еще не знал, что их свадьба состоится только через два года. Правда, теперь он перестал сомневаться в ее чувствах к нему и по возвращении взялся за исследовательскую работу с большим рвением. Но воспоминания о Марте и разлука с ней не давали ему покоя.

Отношение Фрейда к разлуке с любимой и связанным с этой разлукой лишениям в корне изменилось после его месячного пребывания в Вандсбеке в 1884 году. До этого было горькое негодование, направленное в основном против ее матери, но частично также и против самой Марты за то, что они на столь долгое время были оторваны (против его воли) друг от друга. Время, проведенное вместе с Мартой в Вандсбеке, изменило его взгляды на многие вещи. У него появилась уверенность в ее любви; лишь иногда перемены в настроении будили старые сомнения. Кроме того, он обнаружил, что ее мать является человеком, а не людоедом. Негодование по поводу разлуки сменилось страстным желанием соединения.

Остались где-то далеко в прошлом его приступы негодования, связанные с ревностью и неуверенностью в своих силах, теперь он любил и был любим. Но тем не менее его любовь была не такой спокойной и рассудительной, которую обычно испытывают женатые люди. Он любил эгоистично и самозабвенно, ото всех и всего оберегая предмет своих чувств. К примеру, когда пришло известие, что умирает его лучший друг, Шёнберг, Фрейд признался, что синие круги под глазами Марты волнуют его больше, чем плачевное состояние друга.

Фрейд всегда крайне беспокоился о здоровье и безопасности своей драгоценной невесты. Летом 1885 года он узнал, что она не вполне хорошо себя чувствует. «Я действительно полностью теряю над собой контроль, когда меня охватывает беспокойство о тебе. У меня сразу же исчезает ощущение реальности, и моментами меня сковывает смертельный страх за твое здоровье. Я так злюсь, что не могу далее писать». На следующий день, после получения от нее почтовой открытки, он писал: «Значит, я был абсолютно не прав, воображая, что ты больна. Я сходил с ума… Когда любишь, часто бываешь не в себе». Тридцать лет спустя Фрейду предстояло обсуждать патологическую природу состояния влюбленности: у него имелся определенный личный опыт, который мог его направлять.

Когда Марта находилась на отдыхе в Любеке и забавлялась фантазией утонуть во время купания, Фрейд на эту ее выходку ответил следующим: «Существует точка зрения, что даже потеря любимой будет казаться пустячным событием в тысячелетней истории человечества. Но я должен признаться, что обладаю прямо противоположной точкой зрения: данное событие будет означать для меня конец света, по крайней мере света, имеющего отношение ко мне. Когда мои глаза не смогут больше видеть тебя, окружающий меня мир будет продолжать существовать, а потому — что мне Гекуба[50]!» Месяц или два спустя он писал по поводу болезни своего друга Шёнберга: «Я уже давно принял одно решение, мысль о котором никоим образом не является болезненной, в случае потери мною тебя. Что мы потеряем друг друга, расставшись, полностью исключено: тебе пришлось бы стать другим человеком, а в себе я вполне уверен. Ты не имеешь понятия о том, как я тебя люблю, и я надеюсь, мне никогда не придется это показать»[51].

1885 год был для Фрейда намного более счастливым, чем предыдущий. Ему сопутствовал успех в работе, но главное — он теперь знал, что Марта его любит. Однако, отвечая в январе на замечание Марты о том, какие они теперь мудрые и как глупо они вели себя по отношению друг к другу в прежнее время, он писал:

Я согласен, что теперь мы достаточно мудрые для того, чтобы не сомневаться в нашей любви, но мы не стали бы такими, если бы не произошло все то, что случилось ранее. Если бы во время этих многих болезненных часов, которые ты доставляла мне два года тому назад и позднее, глубина моего несчастья не заставила меня понять всю силу моей любви, тогда я не достиг бы такой уверенности в нашей любви, какую имею сейчас. Давай не будем презрительно относиться к тем временам, когда твои письма скрашивали мою жизнь и когда каждое твое решение было равносильно для меня вопросу о жизни и смерти. Я не знаю, как мог бы я повести себя в другом случае; это были тяжелые времена борьбы и окончательной победы, и только после них я смог обрести спокойствие для работы, чтобы завоевать тебя. Тогда мне приходилось бороться за твою любовь, как теперь приходится бороться за тебя, и мне пришлось заслужить первое, как теперь приходится зарабатывать второе.

Так это или не так, но для Фрейда было характерно считать, что он не может ожидать, чтобы нечто хорошее пришло к нему само собой; ему приходилось тяжело бороться за все, что он получил в жизни. Его жизненный опыт, кажется, подтверждает эту точку зрения, однако он сам не всегда выбирал наиболее легкий путь.

В том же году ему удалось убедить Марту, что теперь он любит ее много больше, чем три года назад, когда едва знал ее: то, что раньше было образом, теперь стало личностью. Поэтому мир казался опутанным чарами. «В наши первые дни знакомства моя любовь к тебе перемежалась с горькой болью, затем пришла счастливая уверенность в твоей длительной преданности и дружбе, а теперь мое чувство к тебе превратилось в страстное очарование, единственное оставшееся у меня чувство, которое превзошло все мои ожидания».

Уважаемый читатель, позволю себе отвлечься на некоторое время от этой темы и рассказать две менее серьезные истории. Первое событие произошло в ту зиму, когда Марта попросила у Фрейда разрешения покататься на коньках. Фрейд решительно отказал ей, как можно предположить, не из-за страха, что она сломает себе ногу, а из-за ревности, потому что она будет рядом с другим мужчиной. Видя, что это очень огорчило Марту, он проконсультировался у своего друга Панеса о правилах катания на коньках. Три дня спустя он дал свое согласие, но при том условии, что она будет кататься одна.

Затем, шесть месяцев спустя, возникла еще одна проблема.

У нас сейчас стоит такая жара, что она даже может стать причиной для ссоры между двумя очень любящими молодыми людьми. Я так представляю себе этот процесс. Девушка сидит в углу, как можно дальше от пышущих жаром окон. Он, чья любовь даже горячее самой высокой отметки на термометре, вдруг подходит к ней и запечатлевает на ее губах жаркий поцелуй. Она поднимается, отталкивает его и капризно говорит: «Уходи, мне слишком жарко». Мгновение он стоит перед ней в изумлении, его черты выдают одну эмоцию за другой, и наконец, он поворачивается и уходит. Он уносит с собой это горькое, невообразимо горькое чувство, против которого, как я знаю по себе, он абсолютно беспомощен. Что она может думать в этот момент, от меня скрыто, но я полагаю, она бранит его и приходит к заключению: «Если он настолько мелочен, что чувствует себя оскорбленным по этому поводу, он не может меня любить». Вот что случается из-за жары.

Мы уже говорили о том, что осенью 1885 года Фрейду удалось наладить хорошие отношения с матерью Марты, которой он в каждом своем письме к Марте посылал сердечные приветствия. Оставался только Эли, и это препятствие потребовало более долгого времени для преодоления. Не то чтобы оставшаяся часть семьи Марты очень одобряла ее брак с «язычником». «Они предпочли бы, чтобы ты вышла замуж за старого раввина или шохета[52]. Мы оба рады, что этого не случилось, а родственники могут вести себя, как им нравится. Твоя семья не любит меня преимущественно потому, что я беру тебя без каких-либо придатков в виде семейных предрассудков, что более всего совпадает с моими желаниями». Фрейд справедливо гордился своим независимым поведением во всей этой любовной истории.

Перед окончанием повествования об их взаимоотношениях в период помолвки нам предстоит рассмотреть поразительный эпизод, который произошел в июне того года, за три месяца до свадьбы. Мы видели, как прогрессировало их взаимное приспособление в течение нескольких предыдущих лет и что оно достигло такой степени совершенства, какой только могут достичь человеческие отношения в таких случаях: все предыдущие сомнения, страхи, неудовольствия, подозрения и ревность исчезали одно за другим. Поэтому разразившаяся в июне серьезная ссора явилась событием неожиданным и чуть было не разрушила навсегда их надежды на брак.

Чтобы разобраться в этом, мы должны нарисовать картину душевного состояния Фрейда в данное время. Он был крайне разочарован, не получив лавров славы от своей работы по кокаину, более того, он стал объектом нападок за популяризацию нового наркотика. Все это, конечно же, выбивало Фрейда из колеи, но более всего его мучали сомнения относительно того, стоит ли ему заниматься частной практикой или нет. Ранее он считал, что с помощью частной практики он сможет решить финансовые проблемы, теперь же он не был в этом уверен. К тому же он боялся браться за это дело, считая себя недостаточно сведущим врачом. Его пугала мысль о том, что его долго откладывавшиеся планы наконец-то могут осуществиться. Возможность какого-либо нового препятствия, которое может возникнуть в последнюю минуту, вероятно, преследовала его, тем более что он пока еще не был в состоянии решить финансовые вопросы, от которых зависело все.

Ему потребовалось бы несколько лет занятий частной практикой, чтобы накопить достаточную сумму для свадьбы. Поэтому его счастье целиком зависело от денег, которыми располагала Марта. Существовала еще одна проблема — где взять деньги на обстановку дома. Пока все его попытки занять деньги терпели неудачу. В довершение ко всему в июне пришло извещение о том, что в следующем месяце он должен присутствовать на военных маневрах. Это означало потерю месячного жалованья. Так что ситуация, в которой оказался Фрейд, была в высшей степени напряженной.

Последней каплей, переполнившей его терпение и спровоцировавшей ссору, явилось сообщение Марты о том, что она одолжила половину денег, составлявших ее приданое, своему брату Эли. Понятие Фрейда о подобном займе было весьма примитивным: он считал, что банкноты будут храниться в сейфе или, по крайней мере, их положат на банковский счет. Кажется, он не был способен проводить различие между инвестицией и спекуляцией (к сведению, он ни разу никуда не вложил ни малейшей суммы до конца своей жизни). Для бизнесмена, подобного Эли, сама идея о «бездействующих деньгах» была абсолютно неприемлема, поэтому естественно, что он пустил деньги Марты в оборот. Эли находился в тяжелом финансовом положении. Похоже, удача отвернулась от него. Большинство его финансовых операций провалилось, и деньги Марты находились в большой опасности. Эта ситуация, столь обычная для бизнесменов, имела для Фрейда двусмысленное значение. Он был незнаком с различием между капиталом и деньгами в обращении; либо деньги есть, либо их нет. Поэтому ничего не понимающий в коммерции Фрейд, услышав, что у Эли затруднения, предположил самое худшее и сказал Марте, чтобы она взяла свои деньги назад. Через пару недель, кажется (Эли всегда тянул с написанием писем), пришла уклончивая почтовая открытка, которая возбудила самые темные подозрения Фрейда. Он послал Марте несколько неистовых писем, настаивая на том, чтобы она решительнее потребовала у Эли свои деньги. Фрейд даже не подумал о том, что это, очевидно, было для нее не очень удобно. Он написал Марте, что подозревает Эли в корысти. Марта тут же отвергла это как клевету. Она была абсолютно уверена, что Эли вернет ей деньги, он никогда в жизни ее не подводил, и ее лояльность к своему брату, которому она была столь многим обязана, заставила ее негодовать на резкие выражения, которые Фрейд использовал против него.

Тогда старые эмоции Фрейда, которые долгое время «дремали», прорвались наружу с большей яростью, чем когда-либо прежде. Его любимая встала не на его сторону, а на сторону его ненавистного соперника, негодяя, который расстраивает его союз с ней; и все это перед самой свадьбой, после стольких лет ожидания и лишений. Это было абсолютно непереносимым. Рушилось все: его надежды, уверенность в ее любви к нему, в ее преданности. Фрейд понимал, что практически невозможно предотвратить скорый разрыв.

Кризис разразился, когда Эли, услышав от Марты, что ей требуются деньги на мебель, предложил ей купить мебель в рассрочку под его поручительство. Вместо того чтобы категорично отвергнуть это предложение, Марта тянула с решением, хотя ей и не нравилась идея покупки мебели в рассрочку. Для Фрейда же наступил предел его терпению: зависеть от кого-либо, чьим обещаниям он не доверял, быть подверженным риску того, что в любой момент их имущество может быть описано, а его карьера разрушена. Если Марта не может видеть всю безрассудность такого предложения, думал Фрейд, тогда это действительно будет концом их отношений. Он направил ей ультиматум из четырех пунктов, первый из которых заключался в том, что она обязана написать своему брату гневное письмо, называя его в нем подлецом. Марта не пошла дальше чтения этого пункта.

Затем у Фрейда следовали угрозы, что Эли заставят почувствовать всю его ярость и что о его поведении будет доложено его начальнику. Однако, вторично обдумав этот вопрос и не ставя более Марту в известность, Фрейд написал Эли решительное письмо и поручил Морицу, будущему зятю, вручить его лично Эли, при этом объяснив ему всю серьезность ситуации. Каким-то образом Эли собрал деньги и на следующий день послал их Марте. С видом оскорбленной невинности он утверждал, что не имел никакого понятия о том, что Марта столь срочно нуждается в деньгах, что он даже не знал, что свадьба должна состояться так скоро, и что он сожалеет о грубых манерах ее будущего мужа. Марта в своем письме упрекнула Фрейда за недостойное поведение и выразила свое изумление по поводу того, что он так «взвинтился» из-за «нескольких жалких гульденов». Фрейд ответил ей, что в этом вопросе главным были не деньги, но что под угрозой находилась их надежда на семейное счастье. Ей не следует писать ему снова, пока она не пообещает ему порвать все отношения с Эли.

И на этот раз кризис миновал благодаря умному поведению Марты. Позже она признавалась, что впервые ощутила, что Фрейд может охладеть к ней, чего ей крайне не хотелось. Но она была слишком изнурена его поведением, чтобы предпринять какие-либо действия к их примирению. Она просто надеялась, что любовь к ней для него важнее всего. Фрейд же, хотя и говорил, что чуть было не погиб, скорее испытывал торжество от того, что в одиночку, без какой-либо помощи с ее стороны, победил своего врага, и ураган отшумел.

Читая эту историю, которую я изложил здесь в общих чертах, более всего ощущаешь, сколь могущественными были те страсти, которые волновали Фрейда, и как в действительности он мало походил на спокойного ученого, каким его часто представляют. Он, без сомнения, являлся тем человеком, чьи инстинкты были намного более могучими, чем у обычного человека, но чьи вытеснения были гораздо сильнее. Эта комбинация порождала внутреннюю напряженность такой большой силы, которая, возможно, является существенной чертой любого гения. И до этой истории его чувства часто не могли выбрать между любовью и ненавистью, и позже ему еще не раз предстояло испытать это вновь. Но только единственный раз в его жизни эмоции такой силы сосредоточились на женщине. Бушующий внутри него вулкан был близок к тому, чтобы с разрушительной силой извергнуться наружу.

Глава 8

Женитьба (1886)

Фрейд не только придерживался моногамного взгляда на семью, но временами казалось, что он слишком сильно любит свою избранницу. Однако со временем он осознал, что его любовь «переходит из своей лирической фазы в эпическую», поэтому он был достаточным реалистом, чтобы понять, что счастливый брак будет менее бурным, чем предшествующий ему высокоэмоциональный период. «По моему мнению, общество и закон не могут придать нашей любви большей серьезности и торжественности, чем та, которой она уже обладает… А когда ты станешь моей дорогой женой перед всем миром и будешь носить мое имя, мы пройдем нашу жизнь в спокойном счастье для себя и в честной работе для человечества, пока не закроем свои глаза в вечном сне и не оставим для всех близких нам людей дорогую память». Данное желание было полностью выполнено, хотя довольно необычно выражать такие мысли в первые недели помолвки.

Фрейд уже уведомил Марту, что ей скоро придется войти в его семью, которая должна стать ее единственной семьей. Так что приведенное им год спустя утверждение Мейнерта о том, что «первым условием в каждом браке должно быть право избавляться от своей родни», по-видимому, распространялось лишь на родню со стороны жены.

Однако большей частью картина их будущего рисовалась ему в более светлых тонах.

Все, что нам нужно, — это две или три небольшие комнаты, где мы сможем жить и принимать гостей. В нашем доме должен быть камин, служащий семейным очагом. У нас должны быть: столы и стулья, кровати, зеркало, часы, чтобы они напоминали счастливым о быстротечности времени, кресло для приятных размышлений, ковры, так что моя хозяйка дома легко сможет содержать пол в чистоте, белье, перевязанное красивыми ленточками и хранимое на отведенных для него полках, одежда по последнему образцу моды и шляпы с искусственными цветами, картины на стенах, простые стеклянные бокалы для воды на каждый день и фужеры для вина, предназначенные для торжественных случаев, тарелки и блюда, кладовая, в которую можно заглянуть, когда мы внезапно проголодаемся или неожиданно придет гость, большая связка ключей, которые должны шумно звякать. А мы можем наслаждаться столь многим: книжным шкафом, и корзинкой для шитья, и дружеской лампой. И все должно содержаться в образцовом порядке, иначе моя хозяйка дома… будет сердиться. А такой порядок вещей будет свидетельствовать о большой работе, которая совместно поддерживает дом и свидетельствует о любви к прекрасному, о дорогих друзьях, воспоминание о которых желанно, об увиденных городах, о часах, которые приятно вспомнить. Все это составляет маленький мир счастья и символизирует уважаемую гуманность.

На этой нарисованной Фрейдом картине не видно детей; огромная любовь Фрейда к детям еще не проявилась. Пару лет спустя появились другие мысли.

Сейчас счастливое время для нашей любви. Я всегда полагал, что, когда люди женятся, они более — в большинстве случаев — не живут друг для друга, как они это делали ранее. Скорее они живут друг с другом для кого-то третьего, и для мужа вскоре появляются опасные соперники: домашнее хозяйство и детская. Тогда, несмотря на всю любовь и единение, та помощь, которую один находил в другом, ослабевает. Муж снова ищет себе друзей, становится завсегдатаем гостиниц, находит обычные посторонние интересы. Но так не следует поступать.

В течение некоторого времени вопрос о свадебном церемониале был животрепещущим. Сама мысль об этом была анафемой для Фрейда; он питал отвращение ко всяческим церемониям, особенно к религиозным. Фрейд надеялся, что его собственная свадьба будет как можно более тихой и незаметной. Однажды он присутствовал на еврейской свадьбе: его друг Панес женился на Софии Шваб. Он смотрел на эту церемонию завороженный ужасом, а затем написал письмо на 16 страницах, в духе злобной насмешки описывающее все отвратительные детали этого зрелища.

Все время, начиная со дня помолвки и до самой свадьбы, Фрейда не покидала мысль о том, как бы упростить свадебную церемонию. Все его мысли были сконцентрированы на этом вопросе. Ему в голову приходили одна идея за другой. Он искал быстрый способ достижения известности, что позволило бы ему зарабатывать на жизнь посредством частной практики и, следовательно, ускорило бы его женитьбу. Но ничто не сулило успеха, кроме его гистологических исследований. Он осознавал это и поэтому следовал этим путем с рвением. Тем не менее сосредоточиться полностью на работе не давала ему мысль о его долгах. Ничто не свидетельствовало о том, что он когда-нибудь сможет жить, не беря денег взаймы. Но он продолжал сражаться, веря в то, что сможет преодолеть это затруднение. Прошло очень много времени, прежде чем это случилось. И после его женитьбы ему приходилось сталкиваться с трудностями подобного рода.

Когда-то Фрейд подсчитал, что жениться, не имея в кармане 2500 гульденов (200 фунтов), весьма рискованно. Но день свадьбы приближался, а его накопления составляли всего 1000 гульденов (это была часть тех денег, которые ему подарил пару лет назад Панес). Пришла на помощь зажиточная тетя Марты Ли Лёбиа, значительно увеличив приданое невесты.

Теперь нужно было определиться с днем свадьбы. И Фрейд предложил 17 июня 1887 года. Марта ответила согласием, что доставило Фрейду почти столько же удовольствия, как и ее первоначальное «да». Однако два месяца спустя, узнав о возможности получить субсидию для парижской стажировки у Шарко, он перенес эту дату на декабрь 1886 года. Но вскоре он вновь решает отложить день свадьбы, о чем сообщает Марте в своем письме. Это было вызвано тем, что, возвращаясь из Парижа, он решил поработать у Багинского в Берлине. Он уверял Марту, что свадьба состоится не позднее первоначально назначенной даты, то есть в июне 1887 года. Но, вернувшись в Вену в апреле 1886 года, он узнает, что его место в Институте Кассовица сохранено за ним; это известие вновь вселяет в него уверенность и надежду на скорую карьеру. Он просит Марту подождать со свадьбой до ноября. Долгожданная цель — женитьба — была почти в пределах видимости. Но сначала Фрейду надо было выяснить, сможет ли он обосноваться с семьей в Вене. По прибытии в Вену он поселился в отеле, но номер был слишком мал, и он попросил свою мать подыскать ему комнату по соседству с домом, где проживала его семья, и провел в ней неделю в то время, как подыскивал постоянное место для жилья, где он мог бы начать практику.

После столь длительного отсутствия надо было нанести много визитов и следовало «прозондировать» общую ситуацию. Брейер тепло обнял и поцеловал его, но через пару недель в разговоре пессимистически отозвался о профессиональных шансах Фрейда. По его мнению, занимаясь частной практикой, Фрейду лучше всего будет в течение первых двух лет брать небольшую плату, лечить многих людей даром и рассчитывать на 5 гульденов в день. После этого разговора Фрейд пришел к заключению, что ему лучше попытать счастья за пределами Австрии, но Брейер полагал, что это столь же безнадежно. Однако через день-другой Фрейд изменил свою точку зрения, согласившись с мнением Брейера. Другой его друг, Гейтлер, пригласил его к сотрудничеству в редактируемом им «Centralblatt for Therapie». Прежняя договоренность с Кассовицем осталась в силе, и Фрейд немедленно приступает к работе. Это не требовало с его стороны слишком больших усилий, так как он должен был появляться в институте всего три раза в неделю (по вторникам, четвергам и субботам) лишь на один час (с 15.00 до 16.00). К тому же Мейнерт пригласил его в свою лабораторию. Нотнагель был более холоден и не обещал многого, но сделал гораздо больше, чем обещал.

Фрейд заметил, что для всех этих людей был характерен определенный «образ действий», это заставило его подумать о своей линии поведения. Он решил использовать свою природную склонность к справедливости и честности: именно эту свою черту он решил взять за основу для своего «образца поведения». Если это не принесет успеха, то, по крайней мере, не унизит его.

15 апреля Фрейд переехал в дом № 7 по Ратхаусштрассе. Это был один из лучших венских кварталов, начинавшийся сразу же за великолепной городской ратушей. Он снял квартиру за 80 гульденов (6 фунтов) в месяц, включая обслуживание. Квартира была довольно большой, состоящей из холла, двух больших комнат и одной маленькой, которую Фрейд тут же облюбовал для офтальмоскопической работы. К уже имевшейся элегантной обстановке Фрейд добавил только книжные шкафы и медицинскую кушетку. Он заказал красивую вывеску на фасад дома и фарфоровую табличку со своим именем на дверь своей квартиры. Итак, все было готово для открытия частной практики.

Однако свою первую консультацию Фрейд провел в доме у Полицера. Полученный гонорар сразу же был выслан Марте в Вандсбек, чтобы она могла купить себе какую-нибудь безделицу и немного вина для веселья. Неделю спустя Фрейд провел еще одну консультацию в доме Полицера, которая принесла ему 15 гульденов. Услышав от Флейшля, что Фрейд, не имея собственных средств, собирается жениться на девушке практически без приданого, Полицер смотрел на Фрейда с недоумением.

Фрейд известил о начале своей частной практики следующим объявлением в газетах: «Д-р Зигмунд Фрейд, доцент невропатологии Венского университета, возвратился из Парижа, где находился в течение шести месяцев, и ныне проживает по адресу: Ратхаусштрассе, 7». Объявление в газете «Neue Freie Presse» стоило ему 20 гульденов. Он также разослал 200 визиток известным венским врачам. Днем начала его рискованного предприятия было Пасхальное воскресенье, 25 апреля 1886 года. Странно, почему Фрейд выбрал именно этот день, когда все учреждения и предприятия были закрепы.

С этого дня прошло уже несколько недель, и Фрейд имел возможность сделать кое-какие выводы. Он заметил, что наиболее щедрыми являлись пациенты, присланные к нему Брейером. А однажды среди его больных оказался даже португальский посол, которого прислал к нему Нотнагель. Хотя, естественно, один день практики не походил на другой и бывали дни без дохода, но в целом его дела обстояли лучше, чем он ожидал. Например, как-то его приемная была переполнена с 12.00 до 15.00. За один только июнь он заработал 387 гульденов (31 фунт) — очень приличная сумма для начинающего (это было на 10 гульденов больше, чем ему требовалось для жизни).

Фрейд, однако, все еще сомневался в своих медицинских способностях и неоднократно говорил друзьям о том, что его не покидает ощущение несоответствия его квалификации той работе, которой он занимается. Кроме всего прочего, частная практика предполагала личную ответственность врача за больного, а не совместную, как было в больнице. Неудачи становились для него настоящей трагедией. Однажды, например, он неудачно прооперировал хорошо известного актера, Хуго Тимиха. Пациент написал ему вежливое письмо с благодарностью, но больше на прием не пришел. Фрейд возвратил плату, которую тот ему послал. Он написал его невесте, что ее будущий супруг, должно быть, обладает большим чувством юмора, если решил пощадить его и не заставлять публично испытывать «чувство стыда за свое невежество, замешательство и беспомощность». На это лето у Фрейда были большие планы. Помимо частной практики, он каждое утро работал в лаборатории Мейнерта, занимаясь своими анатомическими исследованиями, которым и посвятил опубликованную в августе статью. Вечера он проводил за переводом лекций Шарко и составляя отчет о своей поездке. Он подготовил сообщение для Медицинского общества и прочитал две лекции по гипнотизму. Кроме этого, он работал в Институте Кассовица.

Однако вскоре проблем, связанных с предстоящей свадьбой, накопилось так много, что они отодвинули назад буквально все, в том числе и любимую работу. Фрейд все еще не был уверен в том, что, работая в Вене, сможет обеспечить свою семью. В начале мая он писал, что питает на этот счет небольшие надежды. К концу апреля его накопления составляли лишь 400 гульденов. Этого ему было достаточно для полуторамесячного существования. Но уверенности в том, что он прочно встал на ноги, не было.

Все мысли Фрейда в этот период были сосредоточены на финансовом вопросе. Даже в его письмах находят место сложные подсчеты. Объяснение простое — из-за своей бедности Фрейд боится потерять любовь. Помимо остатков денег Панеса, хранящихся у Фрейда, у Марты имелось 1800 гульденов (145 фунтов), сбереженных ею от ее наследства и подарка тети. Из этой суммы она нуждалась в 1200 гульденах для своего приданого, которое, по обычаю, невеста должна приносить с собою в дом. Она отдала 800 гульденов (64 фунта) на хранение своему брату, и, как мы подробно изложили в предыдущей главе, ее деликатность в требовании возврата этих денег привела к очень крупной ссоре. В конце концов, после энергичного вмешательства Фрейда к концу июня Эли выслал ей эти деньги.

Фрейд поставил перед собой цель зарабатывать 500 гульденов в месяц, которых, как он считал, должно хватить на содержание семьи. Он подсчитал, что свадьба, медовый месяц и дорожные расходы будут стоить столько же. Фрейд намеревался застраховать свою жизнь на 1000 гульденов в год, выплачивая страховку раз в квартал; а еще оставалось подсчитать расходы на обстановку, ренту, определить, сколько требуется на текущие нужды. После всех подсчетов было совершенно очевидно, что отложить что-нибудь на черный день практически не удастся. Первым делом, считал Фрейд, следовало застраховаться, причем он обещал не оставить Марту вдовой, по крайней мере в этом году. Если рента будет не слишком высокой, возможно, им удастся протянуть этот год, но без покупки мебели. Он хотел купить мебель в рассрочку, но экономная Марта испытывала недовольство от дополнительной платы, которая возникнет с течением времени, и ей, без сомнения, не нравилась идея начинать их совместную жизнь «в кредит». Насчет мебели велось столь много разговоров, что Фрейд однажды заметил: «У меня сложилось впечатление, что любая, самая прекрасная, женщина ужасна в том, что касается этого пункта, и рассматривает своего мужа как дополнение — правда, необходимое — к чудесному дому».

Фрейд тщетно пытался занять деньги у своих друзей. Отчаявшись, он написал своей будущей теще, прося ее обратиться к ее состоятельной сестре. Вначале он полагал, что 1000 гульденов будет вполне достаточно, но вскоре ему пришлось удвоить эту сумму. Однако данная просьба была неловкой и могла произвести плохое впечатление на единственную богатую родственницу, на которую все еще рассчитывала Марта. Поэтому пришлось отказаться от этой идеи.

В середине июня Фрейда захватывает новая навязчивая идея — со здоровьем Марты что-то не в порядке. Без какой-либо причины он считает, что она после свадьбы может тяжело заболеть. Поэтому он послал ей некоторую сумму денег со строгими предписаниями, чтобы Марта тратила их исключительно на свой отдых. «Если я обнаружу, что ты потратила эти деньги на какой-либо наряд, я разорву его, когда приеду, а если не буду знать, на какой именно, я разорву их все». Это, на первый взгляд, шутливое замечание на самом деле было первым признаком его гнева, который вскоре разразился по поводу ее отношения к своему брату.

На следующий день пришло письмо, в котором Фрейд говорит о том, как они будут жить после свадьбы:

Тогда я с облегчением вздохну, моя дорогая, и снова с готовностью позволю себе быть беспокойным и экономным. А если нам иногда придется пораскинуть мозгами по поводу того, где достать то или другое, какое это будет иметь значение? В конце концов, мы будем жить вместе, в условиях, далеких от откровенной нищеты, что не мешает столь многим людям любить друг друга, вместо того чтобы утешать друг друга мыслью о будущем, которое может оказаться не стоящим столь многих принесенных ему в угоду жертв. Как долго человек остается молодым, здоровым, как долго он остается достаточно уступчивым, чтобы приспосабливаться к изменяющемуся настроению другого? Ты осталась бы старой девой, если бы я позволил тебе ждать, пока смогу за все заплатить, и ты разучилась бы смеяться. Мне так не хватает тебя, потому что мы далеко друг от друга, так что мою жизнь вряд ли назовешь нормальной. Мне недостает тебя во всех отношениях, так как ты связана со мной всеми нитями: как любимая, как жена, как товарищ, как работающий компаньон, а мне приходится жить в чрезвычайно болезненном лишении. Я не могу распоряжаться своим временем, меня ничто не радует, неделями на моем лице не мелькает улыбка, и, короче говоря, я очень несчастен.

В этот момент на подвергаемую столь многим испытаниям пару обрушился новый удар. Фрейда призвали на месяц в армию, чего он не ждал, по крайней мере, до следующего года. Это означало не только определенные расходы на обмундирование и т. д., но также потерю целого месячного заработка, на который молодые очень рассчитывали. Более всего сложившимся положением вещей была озабочена фрау Бернайс, которую пугала мысль о продолжении подготовки к свадьбе в таких обстоятельствах. Она написала Фрейду письмо, которое заканчивалось так:

Не думай, что я не могу себе представить, насколько неуютна твоя теперешняя жизнь, но начинать семейную жизнь, не имея к этому средств, — значит только причинять страдания. Мне самой пришлось в течение долгих лет испытать все это на себе, так что я могу об этом судить. Я прошу и умоляю тебя не делать этого. Не пропускай мои слова мимо ушей и спокойно обожди до тех пор, пока ты не сможешь решить вопрос о средствах к существованию.

Сначала восстанови у себя хоть некоторое спокойствие и миролюбивое настроение, что в настоящее время у тебя полностью отсутствует. У тебя нет абсолютно никакой причины для дурного ^настроения и упадка духа, которые граничат с патологией. Брось все эти вычисления и прежде всего снова стань разумным мужчиной. В данный момент ты похож на испорченного ребенка, который не может действовать по-своему и поэтому способен расплакаться в надежде на то, что таким образом сможет всего добиться.

Не сердись на последнее предложение, но оно справедливо на самом деле. Прими к сердцу справедливые и сказанные с доброй целью слова и не думай плохо о любящей тебя матери.

Неизвестно, ответил ли Фрейд на письмо фрау Бернайс, но ясно одно — что это письмо не повлияло на его решение о женитьбе.

Оставалось лишь найти подходящий дом и обставить его, но и то и другое было довольно трудно сделать. Не имея кабинета, в котором можно было бы вести прием больных, Фрейд не мог рассчитывать на успех частной практики. Сама идея поселиться в меблированных комнатах наводила на него ужас. В начале июля от Марты пришла телеграмма, которая решила все проблемы: «УРА, 1250 ГУЛЬДЕНОВ ЛЁБИА!» Это был свадебный подарок от тети Ли из Брюнна. Вдобавок был еще один подарок в 800 марок от дяди Марты, Луи Бернайса, живущего в Лондоне. Несмотря на меньшую сумму, последний подарок был ей дороже первого, так как означал большие жертвы со стороны дяди. Теперь вопрос о покупке мебели был практически решен, и они смогли продолжить свои приготовления.

День свадьбы опять был перенесен, но теперь он не отдалялся, а, наоборот, переносился с ноября на сентябрь. И дело было не только в улучшении финансового положения молодых, но и в том, что в Вене разрешалось поселяться в сдаваемых квартирах либо с 1 августа, либо с 1 ноября. Несмотря на все свои усилия и объявления, Фрейд обнаружил, что подходящие квартиры встречаются чрезвычайно редко. Он мог искать жилье лишь вечерами. Эта проблема его беспокоила, так как приближался день свадьбы и нужно было куда-то привести свою новобрачную, тем более что очень скоро он должен был отправиться на военные маневры. Самое подходящее жилище, которое он нашел, освобождалось лишь в ноябре, что для него означало бы потерю практики в самом лучшем для работы месяце в году, октябре, о чем он не мог позволить себе даже помыслить. Можно было на какое-то время остаться жить в квартире, которую он снимал в данное время, сняв еще две комнаты у хозяев, но это стоило бы ему дополнительной суммы в 1400 гульденов, о чем не могло быть и речи. Наконец Фрейд нашел огромную четырехкомнатную квартиру на Мария-Терезиенштрассе, 5.

Но перед свадьбой Фрейду суждено было испытать еще один удар судьбы. Он все время успокаивал себя мыслью о том, что в Германии, где они поженятся, требовалась только гражданская церемония, так что он будет избавлен от болезненной дилеммы либо изменить свое «исповедание», что он всерьез никогда не намеревался делать, либо пройти через сложные церемонии еврейской свадьбы, к чему он питал отвращение. Теперь, в начале июля, Марте пришлось сообщить ему, что, хотя гражданский брак имеет силу в Германии, Австрия его не признает, так что по прибытии в Вену они будут считаться неженатыми. Поэтому не оставалось ничего другого, как пройти через церемонию еврейской свадьбы. Но Марта обещала сделать все возможное, чтобы облегчить для него эту процедуру. Поэтому свадьба была назначена на будний день недели, когда могли присутствовать лишь очень немногие друзья, так что это событие можно было отпраздновать в доме матери. Домашняя свадьба не требовала больших расходов на дорогие общепринятые вечерние платья. Так и было сделано.

На сборах Фрейд находился с 9 августа по 10 сентября. Возвратившись в Вену, Фрейд решает на следующий же день отправиться в Вандсбек. Но у него не было даже денег на билет до Вандсбека. Нужда заставила его занять деньги на билет у своей будущей свояченицы. Однако ему удалось купить свадебный подарок для своей новобрачной — прекрасные золотые часы. Следовало также купить коралловое ожерелье для Минны, но так как португальский посол еще не заплатил за лечение, пришлось от этого отказаться. 13 сентября в городской ратуше Вандсбека брак Фрейда и Марты был зарегистрирован (65 лет спустя Марта еще живо вспоминала, как на церемонии бракосочетания ей было сделано замечание одним официальным лицом по поводу того, что она без малейшего колебания вписала свое новое имя в метрическую книгу). За два дня до свадьбы Фрейд поселился в доме своего дядюшки Элиаса Филиппа, который должен был научить Фрейда тем еврейским молитвам, которые ему следовало в должном порядке читать по памяти во время свадебной церемонии. Наконец этот день настал. Фрейд очень волновался, когда ступал под хуппу[53], но все прошло хорошо. Кроме членов семьи присутствовали лишь восемь родственников, а затем молодые выехали в Любек.

Из Любека они прислали фрау Бернайс письмо, которое заканчивалось следующими словами: «Написано в первый день нашего пребывания в Любеке, и, как нам кажется, этот день положит начало 30-летней войне между Зигмундом и Мартой». Правда, война так и не началась, и вместо предполагаемых 30 лет совместной жизни они прожили в браке на 23 года больше. За всю их долгую совместную жизнь разногласия возникали только по поводу приготовления грибов, так что Фрейд вскоре забыл данное когда-то обещание ссориться раз в неделю.

Через пару дней молодые отправились в курортный городок Травемюнде, расположенный на Балтийском побережье в провинции Гольштейн, где и провели большую часть медового месяца. На обратном пути они на некоторое время останавливались в Берлине, Дрездене и Брюнне, где нанесли визит вежливости тете Ли, благодаря которой их брак стал возможным. Затем они отправились в Вену, куда прибыли 1 октября. Здесь друзья Фрейда тепло приветствовали новобрачную.

Марте было в то время 25 лет, Фрейду — 30. Эта пара, несомненно, считалась красивой. (Надо отметить, что Фрейд был привлекательным мужчиной с правильными чертами лица, с темными горящими глазами и хорошей фигурой. Его рост был 5 футов и 7 дюймов, а вес — около 9 стонов[54].)

Перед Фрейдом стояла нелегкая задача подготовить свою жену к трудным временам и надеяться на лучшее в будущем, на наступление которого он всецело надеялся сам. Во время первого месяца их совместной жизни, октября, на который Фрейд так рассчитывал, практика шла чрезвычайно плохо. Месяц выдался на редкость теплым, и все врачи жаловались на то, что люди предпочитают наслаждаться хорошей погодой, а не проводить время на приемах у врачей. В это время Фрейд написал Минне, что либо его летние успехи были случайными, либо таковой случайностью является данный месяц. Сам он предпочел верить последнему. За весь месяц он заработал только 112 гульденов, что было в три раза меньше требуемой суммы на текущие расходы. Так что их дела шли далеко не лучшим образом, но надежда их не покидала. Фрейд уже заложил свои золотые часы, которые подарил ему Эммануил, а теперь за ними должен был бы последовать и свадебный подарок Марты, ее золотые часы, если бы им не помогла Минна. Но в следующем месяце положение начало улучшаться.

Фрейд блаженствовал. Марта оказалась чудесной женой и хозяйкой. Она была превосходным управляющим — ей удавалось удерживать прислугу сколь угодно долгое время, но она никогда не была такой Hausfrau[55], которая живет напоказ перед людьми. Дела мужа всегда были у нее на первом месте. В первые годы их брака Фрейд имел обыкновение по вечерам обсуждать с ней свои дела, но позднее он отказался от того, чтобы слишком сильно перегружать ее голову своими идеями.

С появлением детей их брак стал по-настоящему счастливым. В одном из писем два года спустя после свадьбы Фрейд писал: «Мы живем очень счастливо в постоянно увеличивающейся непритязательности. Когда мы слышим смех ребенка, нам кажется, что это самое лучшее, что могло с нами произойти. Я не честолюбив и работаю не очень упорно». Трое детей, дочка и два сына, родились в том доме, в который молодые вернулись после свадебного путешествия. Сыновей назвали Жан Мартин, в честь Шарко (а не Лютера, как утверждалось), и Оливер, в честь Кромвеля, бывшего когда-то кумиром Фрейда. Для растущей семьи требовался дом побольше, поэтому в августе 1891 года Фрейды переехали на Берггассе, 19 (у этой квартиры было еще одно преимущество: она стоила дешевле). Год спустя Фрейд снял еще одну квартиру из трех комнат в цокольном этаже этого же дома, которую использовал для работы. В этом доме родились еще трое детей, сын и две дочери. Сына назвали Эрнстом в честь Брюкке.

Фрейд был любящим и заботливым отцом. Когда его старшей дочери было пять или шесть лет, она чуть не умерла от дифтерии. Во время кризиса крайне обеспокоенный отец спросил ее, что бы ей хотелось больше всего на свете, и получил в ответ — «клубнику». В это время года клубнику достать было крайне трудно, но он все же достал. Первая попытка малышки проглотить клубничину вызвала у нее приступ кашля, который полностью отодвинул в сторону затрудняющий дыхание пленчатый налет, и на следующий день ребенку стало значительно лучше. Ее жизнь спасли клубничина — и любящий отец.

Когда в семье появился шестой ребенок, свояченица Фрейда Минна Бернайс переехала жить к Фрейдам. Это произошло в конце 1896 года. До этого (после смерти Шёнберга, с которым она была помолвлена) Минна жила в доме одной богатой дамы в качестве компаньонки, однако никогда не считала такое занятие подходящим для себя. Девушкой она выполняла домашнюю работу с тряпкой в одной руке и с книгой в другой, поэтому неудивительно, что ее интеллект был весьма высок. Тетя Минна была остроумной, интересной и занимательной женщиной, обладавшей острым языком и необыкновенными способностями в написании эпиграмм. Она и Фрейд отлично ладили друг с другом. С обеих сторон не было сексуального влечения. Он находил ее занимательной собеседницей и по выходным, когда его жена была занята, даже приглашал ее на прогулки. Все это дало повод для злобной и абсолютно необоснованной легенды о них. Фрейд всегда испытывал интеллектуальное тяготение к женщинам с несколько мужским складом характера и поддерживал знакомство с несколькими из них. Возможно, вызывает удивление то, что «тетя Минна» никогда не помогала Фрейду в его литературной работе, например, в качестве стенографистки[56] или машинистки. Дело в том, что Фрейд никогда не расставался со своей ручкой, которой он пользовался как при личной переписке, так и при научной работе: ему явно лучше всего думалось, когда она была у него в руке.

Минна так и не покинула семью Фрейдов до самой своей смерти 13 февраля 1941 года.

Глава 9

Личная жизнь (1880–1890)

Читая письма Фрейда 80-90-х годов, можно составить представление о его жизни в этот период: постоянной борьбе с бедностью и высоких моральных качествах его друзей, но об этом мы поговорим позднее.

Отношение Фрейда к деньгам, по-видимому, всегда было нормальным и объективным. Они не представляли интереса сами по себе: Фрейд всегда был очень щедрым, когда обладал такой возможностью. Можно даже сказать, что с деньгами он обращался до некоторой степени небрежно, за исключением тех случаев, когда крайне в них нуждался для какой-либо особой цели. В первые студенческие годы потребности Фрейда были весьма скромными, лишь в покупке книг он не мог себе отказать.

В то же самое время он относился к деньгам абсолютно нормально и был далек от того, чтобы их презирать. Он прекрасно понимал, что лишь благодаря им можно иметь многое, а их недостаток влек за собой лишения. Поэтому Фрейд всегда расстраивался, когда из-за нехватки даже незначительной суммы рушились его планы. В юности многие люди смотрят проще на такие вещи, но это не относится к Фрейду, чьи желания всегда были достаточно сильными.

Первое, что он сделал спустя две недели после помолвки, так это решил обуздать многие из своих желаний, поставив «под контроль» свои действия. Он предложил Марте стать его банкиром. Он наставлял Марту класть серебро в копилку: «Металл обладает магической властью и притягивает к себе монеты; бумажки выбрасываются на ветер. Ты знаешь, я стал суеверным. Причина этому серьезная и очень печальная. Небольшое суеверие довольно очаровательно». Фрейд действительно был склонен к суеверию, о чем можно судить из его писем. Например, он рассказывал, как мальчиком выбрал в лотерее, предсказывающей характер, число 17, которому соответствовало слово «постоянство», и связывал его теперь с днем их помолвки, 17-м числом. Он посылал Марте все деньги, которые ему удавалось сэкономить. Когда ему требовалась какая-то сумма, он брал ее от Марты как бы в долг и возвращал в зависимости от финансовой ситуации. Одно время она стеснялась принимать от него деньги, но он высмеял такое ее отношение к данной процедуре и даже спросил, не желает ли она, чтобы он опять обращался к ней «фрейлейн Марта».

Кроме того, Фрейд вменил себе в обязанность посылать ей каждую неделю ежедневный отчет о своих расходах (некоторые из этих отчетов сохранились). Из первого отчета, отправленного невесте в середине сентября 1882 года, мы узнаем, что он потратил на обед, состоящий из двух блюд, 1 гульден 11 крейцеров (приблизительно 2 шиллинга), а 26 крейцеров были потрачены на сигары. Отчет заканчивался следующим комментарием: «Скандальная сумма». В другом отчете Фрейд сообщает, что потратил 10 крейцеров на покупку шоколада, но в оправдание добавляет: «Я был так голоден, когда шел к Брейеру». Однажды он написал, что одолжил 10 гульденов Кёнигштейну, но на следующий же день эта сумма была отправлена «банкиру». Спустя какое-то время ему пришлось сознаться в потере 80 крейцеров, проигранных в карты.

И так продолжалось довольно длительное время. Бедность преследовала его. Даже в письмах Фрейда 90-х годов можно встретить его слова о том, что он не знает, как свести концы с концами. Но особенно тяжелыми были для него 80-е годы. Например, в одном из писем он вспоминает следующий случай: летом 1883 года один из его друзей попросил у него в долг один гульден, обещая через несколько дней вернуть деньги. Денег у Фрейда не оказалось (так как он сам жил на 4 крейцера в день), поэтому он метался в поисках до тех пор, пока не смог занять требуемую товарищу сумму, но, к сожалению, слишком поздно. Он заметил на этот счет: «Не правда ли, мы ведем чудесную богемную жизнь? Ты, возможно, невосприимчива к подобного рода юмору и испытываешь жалость к моему плачевному состоянию?» Неудивительно, что Фрейд рассмеялся, когда Фляйшль предсказал ему, что наступит день, когда он будет зарабатывать 4000 гульденов (640 фунтов) в год. Но не всегда это было столь забавным. Например, ему было больно, когда в первый раз за десять лет он не смог купить своей сестре Розе даже маленького подарка на день рождения; это случилось после его приезда из Парижа. Какой раздражающей должна была являться мелочность, неотделимая от бедности, для Фрейда, великодушного человека с широкими взглядами.

Фрейд всегда с большим вниманием относился к своему внешнему виду, считая это непременным условием уважения к себе. Поэтому приобретение одежды при его бедности становилось настоящей проблемой. Правда, выручал его чрезвычайно сговорчивый портной (очевидно, друг семьи). Но, в конце концов, иногда приходилось ему платить, хотя и в рассрочку. Когда портной узнал, что его клиент является одним из самых талантливых сотрудников в больнице, Фрейд заметил по этому поводу: «Хорошее мнение обо мне моего портного значит для меня столько же, сколько и мнение обо мне моего профессора». Каждую обновку приходилось тщательно обдумывать; он заранее обсуждал с Мартой их финансовые возможности, прежде чем заказать новый костюм или что-то купить. По одному случаю Марта подарила ему галстук, и он был счастлив, что в первый раз в жизни имел два хороших галстука. Были времена, когда он не мог выйти на улицу из-за того, что ему нечего было надеть. Однажды он собрался навестить респектабельного друга, но дырки на его пальто были слишком большими, и ему пришлось занять пальто у Фляйшля.

Но особенно Фрейда удручало то, что он не может подарить своей невесте приличный подарок, кроме каких-то безделушек, поэтому его визиты в дом Бернайсов были такими редкими. Одно из его сновидений, которое никогда не осуществилось, состояло в том, что однажды он сможет подарить Марте золотой браслет в виде змейки. Это сновидение имело место в 1882 году, и о нем есть много упоминаний. В начале 1885 года, когда Фрейд подавал прошение о присвоении ему звания доцента, он действительно надеялся на это и уверял Марту, что жены всех доцентов носят золотые браслеты в виде змейки, дабы отличаться от других дам. В 1885 году в Гамбурге он действительно подарил ей такой, правда, не золотой, а серебряный браслет.

Не менее его беспокоила и его собственная семья. Его отцу, который никогда не был предприимчивым и удачливым человеком, было уже под семьдесят, и он часто впадал в состояние детства. Естественно, он давно уже ничего не зарабатывал, и трудно сказать, на какие средства существовала семья. Домом заправляли шесть женщин, и, когда в конце 1884 года Эммануил попытался навести в доме некоторый порядок, Фрейд отнесся к этому скептически, считая, что этого хватит ненадолго. Довольно любопытно, что Фрейд упоминает о своей матери лишь в связи с тем, что она очень любила жаловаться и что она страдала тяжелой формой туберкулеза. Болезнь матери не давала Фрейду покоя. Например, в 1884 году он писал, что все дети стараются продлить ее жизнь хоть на немного. (Фрейд был бы весьма удивлен, если бы тогда узнал, что она проживет еще почти полвека, будучи здоровой в преклонном возрасте.) Он делал для нее все, что мог; например, когда выдавалось жаркое лето, старался вывезти ее из Вены. Но часто у него не было ни гроша, чтобы помочь своей матери и семье. В такие моменты он старался не бывать в родительском доме, чтобы не видеть ужасную нищету, больную мать и истощенных сестер. Однажды он рассказывал, что, будучи в гостях, не мог есть жареное мясо, зная, как голодны его сестры. (Было время, когда большая семья Фрейд существовала на один гульден в день.)

Собственный заработок Фрейда в эти годы был весьма скудным. Начнем с того, что с апреля 1883 года Фрейд находился на больничном содержании. Ему были предоставлены комната и жалованье, столь же скудное, сколь было разве что у фонарщика. Впоследствии оно повысилось до 30 гульденов в месяц — меньше половины той суммы, которая уходила у него на питание. Довольно долго дневной рацион Фрейда составляла тарелка телятины, стоившая 60 крейцеров (6 пенсов); вечерний — солонина и сыр, стоившие 36 крейцеров. Одно время он пытался экономить время и деньги, готовя для себя сам, или, точнее будет сказать, вообще не готовя. Он купил кофеварку, а также запасся ветчиной, хлебом и сыром.

Сотрудничество в одном медицинском периодическом журнале приносило ему 20 гульденов в квартал. Однажды ему заплатили 15 гульденов за установку какой-то научной аппаратуры. На протяжении всех четырех лет работы в больнице у Фрейда были частные пациенты, что дозволялось в то время. В первые два года они присылались друзьями, в основном Брейером, но в июле 1884 года Фрейд гордо объявил, что принял первого пациента, который пришел к нему со стороны из-за «лечебных» свойств кокаина. Он заплатил Фрейду 2 гульдена. Нормальным дневным заработком Фрейд считал 3 гульдена (около 5 шиллингов), но для того, чтобы их заработать, иногда приходилось побегать по всей Вене. Однажды, после долгого лечения какого-то пациента, ему заплатили 55 гульденов. Фрейд сказал, что задолжал всю эту сумму, но что он не настолько глуп, чтобы отдать ее за долги; что у него есть более насущные нужды.

Еще одним источником дохода являлись его ученики, присылаемые в основном Фляйшлем. Репетиторством Фрейд начал заниматься с лета 1884 года, получая 3 гульдена за час. Одно время Фрейду приходилось вставать в пять часов утра, чтобы успеть дать урок перед завтраком и, таким образом, иметь больше времени для своей работы. Более прибыльными были демонстрационные лекции, которые он начал проводить в ноябре 1884 года. Обычно эти лекции читались для врачей-американцев, обучавшихся в Вене (некоторые лекции читались на английском, первая была прочитана 3 февраля 1885 года). Фрейд читал лекции по разным курсам, большей частью по клинической неврологии, но один курс был по медицинскому применению электричества. Как правило, на лекциях присутствовали от шести до десяти человек (максимальный допускаемый Фрейдом предел). Каждый курс состоял из 25 лекций и длился пять недель; он приносил ему значительную сумму в 200 гульденов. К сожалению, этот выгодный источник дохода был недолгим — всего три месяца. Но в 1886 году за перевод книги Шарко Фрейд получил 290 гульденов.

Однако всего этого было недостаточно, чтобы привести в порядок его бюджет, поэтому ему регулярно приходилось занимать деньги у друзей. Часто выручал его старый преподаватель гимназии Хаммершлаг, который сам был не намного богаче Фрейда, существуя на маленькую пенсию. «Во время моих студенческих лет он часто и без какой-либо просьбы с моей стороны помогал мне выйти из затруднений, когда я был в крайне тяжелом экономическом положении. Вначале мне было очень стыдно, но после того, как он и Брейер уговорили меня быть менее щепетильным, я сдался и согласился брать у них взаймы без каких-либо личных обязательств с моей стороны». Когда однажды Хаммершлаг получил в подарок 50 гульденов, он отдал их Фрейду, который, в свою очередь, передал большую часть этой суммы своей семье.

Однако Брейер оставался главным «кредитором» Фрейда. В течение долгого времени он практически ежемесячно помогал ему. По всей видимости, это началось в последний год работы Фрейда в Институте Брюкке, незадолго до его помолвки. В «Толковании сновидений» Фрейда есть ссылка на друга, без сомнения, на Брейера, который помогал ему в течение четырех или пяти лет[57]. Последний раз он заплатил за Фрейда его долг в феврале 1886 года. Во всяком случае, к маю 1884 года долги Фрейда достигли 1000 гульденов. По поводу этого Фрейд заметил следующее: «Мое уважение к себе возрастает при виде того, как много я стою другому». К ноябрю эта сумма увеличилась еще на 300 гульденов, а к июлю следующего года достигла уже 1500 гульденов. Фрейду никак не удавалось погасить хотя бы часть своих долгов. Много лет спустя Фрейд вспоминал, что его долги тогда достигли суммы в 2300 гульденов. До тех пор пока он находился в хороших отношениях с Брейером (долгие годы их отношения оставались превосходными), долг не особенно тяготил его, но после его разрыва с Брейером в 90-х годах Фрейд весьма болезненно воспринимал свою финансовую зависимость от бывшего друга. Брейер всегда успокаивал его на этот счет. Фрейд упоминает, что, еще будучи в хороших отношениях с Брейером, неоднократно говорил ему, что теряет к себе уважение, принимая деньги. Но Брейер настаивал, чтобы Фрейд брал эти деньги, не просто потому, что он может себе позволить такую щедрость, а так как Фрейду следует осознавать свою ценность в мире. Тем не менее чувствительная натура Фрейда не могла не ощущать некоторой боли по поводу этой ситуации. Однажды он написал: «Вероятно, Брейер считает эти займы уже чем-то постоянным, против чего я всегда возражаю». Его стремление к независимости, в том числе и экономической, было постоянным и очень сильным.

Фляйшль также помогал ему чем мог. Летом 1884 года он сказал Фрейду, что тот без какой-либо тени смущения должен брать у него взаймы столько, сколько ему требуется, и спросил, почему он одалживает деньги лишь у Брейера. «Внутри маленького и избранного круга мужчин, которые находятся друг с другом в согласии по наиболее важным вещам, для одного из его членов было бы столь же неправильно иметь мнение, отличное от мнения других, как и не хотеть принять любую возможную помощь». После этого Фрейд несколько раз занимал у него деньги. Провожая Фрейда в Париж, Фляйшль сказал ему, чтобы тот обязательно ему написал, если будет нуждаться. Фляйшль умер прежде, чем Фрейд смог вернуть ему свой долг.

Иосиф Панес, подобно Фляйшлю, помогал своим менее удачливым коллегам. В апреле 1884 года он предложил Фрейду принять от него в дар сумму в 1500 гульденов, которая позволила бы Фрейду значительно приблизить день свадьбы. Панес посоветовал положить эту сумму в банк, а проценты (84 гульдена) использовать для поездок к Марте.

Фрейд был очень благодарен другу и написал Марте, что, возможно, они приступают к написанию второго тома их интересного романа под названием «Большие надежды» после «Крошки Доррит». Действительно, все это походило на главу из романа Диккенса. «Не правда ли, чудесно, что богатый человек ищет способы исправить несправедливость нашего рождения и незаконность собственного благополучного положения?»

Во всяком случае, Фрейду не удалось сохранить эти деньги. Ему приходилось не раз оплачивать из них свои расходы в Париже и Берлине, и к концу его поездки эта сумма уменьшилась на треть.

В ноябре 1883 года дядя Марты Луи Бернайс пообещал ей и ее сестре присылать ежеквартально 50 марок, но, так как в его намерение входило помочь, косвенным путем, их матери, большая часть этой суммы шла именно ей. Вскоре умерла какая-то родственница бабушки по материнской линии, оставив Марте 1500 марок. А спустя пару недель сестра матери, Ли Лёбиа, обещала Марте и Минне в приданое по 2500 гульденов (200 фунтов) каждой.

В своих работах Фрейд неоднократно упоминает о своей потребности иметь близкого друга и ненавистного врага[58]. Это драматическое высказывание содержит в себе определенную долю истины. Он был способен как на страстную любовь, так и на ненависть, что не исключало перехода одного в другое, но делаемый из этого иногда вывод о том, что подобные эмоции занимали большую часть жизни Фрейда или были характерными чертами его личности, неверен. Я знаю лишь пять или шесть примеров проявления таких эмоций. Также неправильно было бы сказать, что с ним было трудно ладить или дружить. Фрейд никогда не стремился кому-то понравиться или тем более угодить; напротив, с первого взгляда он даже казался довольно грубым. Но, с другой стороны, он был таким человеком, о котором можно сказать, что чем больше ты его знаешь, тем больше он тебе нравится. Во всяком случае, его многочисленные дружеские связи на протяжении всей его жизни говорят сами за себя.

Фрейд осознавал тот факт, что при первом знакомстве не всегда производил на людей хорошее впечатление.

Я считаю серьезной неудачей, что природа не наделила меня чем-то таким, что привлекает людей. Когда я оглядываюсь на свою жизнь, то вижу, что в основном отсутствие данного качества не позволило мне вести радужное существование. Мне всегда требовалось много времени, чтобы завоевать себе друга, и каждый раз, когда я встречал кого-либо, я замечал, что вначале некоторый импульс, который ему нет надобности анализировать, ведет его к недооценке меня. Это вопрос взгляда, или чувства, или какого-либо иного секрета природы, но это оказывает крайне неблагоприятное воздействие на другого. Компенсирует же все это лишь мысль о том, как крепко все те, кто стал моими друзьями, привязаны ко мне.

Из его друзей старшего поколения самой важной фигурой был профессор Хаммершлаг, который учил Фрейда в гимназии Священному писанию и древнееврейскому языку. Фрейд сказал о нем: «Он многие годы трогательно меня любил: между нами существует такая секретная симпатия, что мы можем говорить об интимных вещах. Он всегда считал меня своим сыном». Фрейд был также высочайшего мнения о жене Хаммершлага: «Я не знаю лучших и более человечных людей или людей, столь же свободных от каких-либо низких мотивов». Годы спустя Фрейд назвал свою младшую дочь в честь дочери Хаммершлага и еще одну свою дочь — в честь его племянницы, Софии Шваб, на чьей свадьбе с Иосифом Панесом он присутствовал.

Его друзей можно разделить на две группы. К первой относились те, с кем он познакомился во время своей медицинской и научной работы; в основном это были люди несколько старше его. Вторая группа, к которой относились 15 или 20 человек, образовала так называемый Bund (союз). Они имели обыкновение собираться раз в неделю в кофейне Курцвейля для беседы и игр в карты и шахматы. Временами они вместе гуляли по окрестностям Вены в компании девушек.

Среди товарищей по «союзу» находились Эли Бернайс, Игнац Шёнберг, три брата, Фриц, Рихард и Эмиль Вале, так же как и три брата Гизелы Флюс — Рихард, Эмиль и Альфред. Дружба с последними тремя восходила к годам жизни во Фрайбурге, так как они переехали в Вену в 1878 году, намного позже переезда туда семьи Фрейда. Первым трем названным лицам суждено было сыграть важную роль в жизни Фрейда в течение ближайших лет. В начале 80-х годов его лучшим другом был Шёнберг; с двумя другими отношения не ладились.

Никто в семье Фрейда не знал, где и как ему удалось так хорошо выучить испанский язык. Эта тайна раскрылась в письме, написанном Марте по случаю его встречи со своим школьным другом, Зильберштейном, которого Фрейд не видел в течение трех лет. Он был закадычным другом Фрейда в гимназические годы, и они проводили вместе все свободное время. Они вдвоем изучали испанский и даже разработали собственную мифологию и тайные слова, в основном заимствованные у Сервантеса. В одной книге они вычитали философский диалог, шедший между двумя собаками, которые лежали перед дверью госпиталя, и присвоили себе их клички. Зильберштейн был Берганзой, а Фрейд — Сципионом, и тот имел обыкновение подписывать письма своему другу: «Tufidel Cipion, pero en el Hospital de Sevilla»[59]. Они основали научное общество под названием «Academia Cartellane» и в связи с этим написали огромное количество беллетристики, составленной в юмористическом духе. Когда они выросли, их интересы разошлись и прошлое было забыто; его друг стал банкиром.

Игнац Шёнберг уже был помолвлен с младшей сестрой Марты, Минной Бернайс, в ту пору 16-летней девушкой; поэтому он должен был стать близким родственником Фрейда. Они с нетерпением мечтали о будущем счастливом квартете. Фрейд однажды заметил, что двое из этой четверки, Марта и Шёнберг, — вполне хорошие люди, а двое других, Минна и он, — необузданно страстные и не столь хорошие: первых вполне устраивали общепринятые нормы жизни, вторые хотели следовать своим собственным путем. Шёнберг, однако, был уже болен туберкулезом, довольно распространенной в то время болезнью. Так как большинство людей выздоравливало от этой болезни, его состояние вначале не воспринималось очень серьезно. Он был одаренным и серьезным человеком, однако довольно мрачным, а также нерешительным. Летом 1883 года его состояние ухудшилось. В апреле 1884 года профессор Монье Уильяме пригласил Игнаца Шёнберга в Оксфордский университет для совместной работы над подготовкой Санскритского словаря. За эту работу ему было предложено 150 фунтов в год. Он уехал туда в мае, сразу же после получения своей университетской степени. В Оксфорде дела не ладились, и его здоровье ухудшилось до такой степени, что через год ему пришлось покинуть Англию. Он поехал в Гамбург, чтобы увидеть Минну в последний раз, а затем в Баден, находящийся неподалеку от Вены. Фрейд осмотрел его там в июне и нашел его случай безнадежным; его гортань была уже поражена болезнью. В это время Шёнберг разорвал свою помолвку, не желая более связывать Минну. Фрейд написал об этом Марте, говоря, что они поступили бы по-иному в подобной ситуации; ничто, кроме смерти, не разлучило бы их. Шёнберг умер в начале февраля 1886 года.

Фрейд остро переживал эту потерю. Эта смерть была не первой среди близких Фрейду людей. Однажды летом 1883 года он был шокирован, услышав, что его друг, доктор Натан Вейс, коллега по работе в больнице, повесился в общественной бане всего лишь десять дней спустя после своего медового месяца. У него был эксцентричный характер, и Фрейд, возможно, был единственным близким ему человеком.

Из друзей, старше Фрейда по возрасту, наиболее близким оставался Брейер. Он был единственным евреем среди них. Это был человек, о котором психолог сказал бы, что он очень близок к «норме», — редкий комплимент. Письма Фрейда свидетельствуют о теплых взаимоотношениях между этими двумя мужчинами и о больших достоинствах Брейера. Его образованность, широкий диапазон знаний, практический ум, мудрость и, превыше всего прочего, его тонкое понимание были качествами, которые освещались снова и снова.

Фрейд постоянно навещал дом Брейера и рассказывает о том, каким счастливым и спокойным чувствовал себя в его стенах; они такие «дорогие, хорошие, понимающие люди». Фрейд с нежностью относился к молодой и приятной жене Брейера и назвал свою (старшую) дочь Матильдой в ее честь. Разговаривать с Брейером было «подобно сидению под солнцем», «он излучает свет и тепло». «Он такой жизнерадостный человек, и я не знаю, что он видит во мне такого, чтобы быть со мной столь добрым». «Он — человек, который всегда меня понимает». Возможно, самое лучшее из того, что Фрейд говорил когда-либо о нем, было сказано в самое тяжелое время, связанное с болезнью Фляйшля. «Брейер опять вел себя великолепно в деле Фляйшля. Недостаточно характеризовать его, говоря о нем только хорошее; необходимо также подчеркнуть отсутствие в нем чего-либо дурного».

Брейер едва ли когда-либо пытался влиять на Фрейда. Тот часто обращался к нему за советом, например, насчет своего решения специализироваться в неврологии, относительно подачи заявления для участия в конкурсе на получение аспирантской субсидии, за помощью по поводу деликатных проблем Шёнберга и Минны и т. д. Брейер всегда угадывал действительное отношение Фрейда и ободрял его в его решимости, однако не принимал активного участия в разрешении данной проблемы. Когда он не соглашался с Фрейдом, он имел обыкновение выражать свое несогласие одним словом. Так, когда Фрейд хотел вступить в протестантское «вероисповедание»[60], чтобы иметь возможность жениться без сложных еврейских церемоний, которые он столь ненавидел, Брейер просто пробормотал: «Чересчур сложно». Перед тем как отправиться в месячный отпуск в Вандсбек в 1884 году, Фрейд попросил дополнительно у него 50 гульденов. «Брейер спокойно ответил: „Мой дорогой, я не собираюсь ссужать их вам. Ведь это приведет лишь к тому, что вы возвратитесь из Вандсбека без пенни в кармане и с кучей долгов своему портному, в состоянии ужасного похмелья“. „Мой дорогой друг, — ответил я, — пожалуйста, не нарушайте мой предприимчивый образ жизни“. Но это не помогло. Со стороны Брейера очень любезно и заботливо не просто отказать мне, но самому быть озабоченным моим благоразумием, но тем не менее я раздражен». Однако несколькими днями позже Брейер зашел к нему и принес эти деньги, сказав, что хотел лишь сделать небольшой перерыв, не имея какого-либо намерения его ограничивать.

Брейер часто приглашал Фрейда с собой на прогулки. Иногда они уходили так далеко, что им приходилось проводить ночь за городом. Однажды они оказались в Бадене и Брейер выдал Фрейда за своего брата, чтобы тому не пришлось давать официанту на чай. Но наиболее Фрейду запомнились те дни, которые он провел на даче, снятой Брейером в горах Зальцкаммергута. Фрейд был настолько потрясен красотой этих мест, что написал об этом в своем дневнике.

Совершенно иные чувства Фрейда к Брейеру переполняют письма 90-х годов. От них веет горькой враждебностью и раздражительностью. Правда, Фрейд никогда не выражал эти чувства ни в одной из своих публикаций, где всегда высказывался о Брейере в духе похвалы и благодарности. Отсюда следует заключить, что Фрейд изменился более, чем Брейер, и что причина этому должна быть скорее внутренней, нежели внешней.

Теперь пришло время сказать кое-что о состоянии здоровья Фрейда в эти годы. Иногда он ощущал недомогание, а в апреле 1885 года переболел оспой. Фрейд перенес эту болезнь довольно легко, но сопровождающее ее состояние отравления было, по всей видимости, тяжелым. Перед этим, осенью 1882 года, Фрейду Нотнагелем был поставлен диагноз легкой формы брюшного тифа. Большее беспокойство причиняли «ревматические» боли в спине и руках. Время от времени (а также в более поздние годы) Фрейд жаловался на судорогу руки при письме, но он писал так много, что это вполне могло являться невритом, а не проявлением невротичности. Ранее у него был плечевой неврит, как у его отца в молодости. В марте 1884 года Фрейда приковал к постели приступ левосторонней ишиалгии[61], и он не мог работать в течение пяти недель. Однако двух недель, проведенных в постели, оказалось достаточно для выздоровления. «Утром, когда я лежал в постели с очень неприятными болями, я мельком взглянул в зеркало и ужаснулся своей растрепанной бороде. Я решил больше никогда не болеть ишиалгией — отказавшись от роскоши быть больным — и снова стать человеческим существом». Поэтому он оделся, сходил к ближайшему цирюльнику, а затем зашел к некоторым из своих друзей, напугав их своим видом.

Фрейд страдал тяжелой формой катарального ринита (о чем многие люди, переносящие простуду легко, не имеют представления) и от постоянных осложнений по поводу свища. Как писал Фрейд в письме своей свояченице, такие заболевания отличаются от тяжелых болезней лишь по их лучшему прогнозу. Когда 20 лет спустя Лу Саломе написала оптимистическую лирическую поэму, в которой утверждалось, что ей хотелось бы прожить тысячу лет, даже если бы они не содержали ничего иного, кроме боли, Фрейд сухо заметил: «Первая простуда заставила бы меня отказаться от такого желания».

В августе 1882 года он тяжело заболел ангиной, из-за чего в течение нескольких дней не мог ни говорить, ни глотать. По выздоровлении его охватил «гигантский голод, похожий на голод животного, проснувшегося после зимней спячки», и неукротимое желание увидеть Марту: «Ужасно интенсивное желание, ужасное — едва ли подходящее слово, лучше сказать, сверхъестественное, чудовищное, страшное, гигантское; короче говоря, неописуемое влечение к тебе».

Всю свою жизнь Фрейд был подвержен приступам мигрени, абсолютно не поддающейся какому-либо лечению. До сих пор неизвестно, является ли это заболевание по своей природе органическим или функциональным. Следующее замечание Фрейда предполагает первую причину: «Казалось, будто боль исходила извне; я не считаю себя больным этой болезнью и стою выше ее». Он написал эти строки, будучи физически очень слабым, чтобы стоять, однако ощущая полнейшую ясность ума. Это напомнило мне о подобном замечании, сделанном им много лет спустя, когда я жаловался ему на сильную простуду: «Все это чисто внешнее; нутро человека остается нетронутым».

Однако эти беспокоящие недуги причиняли ему намного меньше страданий, чем психологические затруднения, которые беспокоили его начиная с подросткового возраста в течение последующих 20 лет. Мы не знаем, когда началось то, что позднее Фрейд назвал своей «неврастенией», но она, несомненно, должна была усилиться из-за отрицательных эмоций, связанных с его любовными терзаниями. Но что любопытно, так это то, что своего пика она достигла спустя несколько лет после его женитьбы. Основными ее симптомами являлись частые желудочные расстройства, сменяемые запорами, функциональную природу которых он тогда не осознавал, а также бросавшаяся в глаза угрюмость. Последний симптом, естественно, повлиял и на его любовные дела. При невротической угрюмости Фрейд часто терял всякую способность к наслаждению и ощущал чрезмерное чувство усталости.

Обычно в такие дни он связывал свое плохое настроение с заботами и тревогами. И действительно, когда читаешь его дневниковые записи, становится ясно, что он подвергался чрезмерному перенапряжению. Но в то же самое время он отмечает, что все его беспокойства «волшебным образом» исчезают в компании своей невесты. В такой момент ему казалось, что у него есть все, что нужно, и что все его беспокойства исчезнут, если только он будет придерживаться скромного и приносящего чувство удовлетворения образа жизни. Но его предсказание о том, что все будет в порядке, как только они поженятся, не осуществилось.

Хотя я наделен от природы крепкой конституцией, последние два года я был в неважном состоянии; жизнь была настолько трудной, что на самом деле требовалась твоя радость и счастье твоей компании, чтобы поддерживать меня здоровым. Я подобен часам, все механизмы которых пришли в негодность, так как не чинились в течение долгого времени. Так как моя персона стала более важной даже для меня самого, после завоевания тебя я теперь больше думаю о своем здоровье и не хочу себя изнашивать. Я предпочитаю обходиться без своего честолюбия, производить меньше шума в мире и считаю, что лучше быть менее известным, чем повредить свою нервную систему. Остаток своего времени в больнице я буду жить подобно язычникам[62], скромно, изучая обычные предметы, без какой-либо погони за открытиями или за достижениями глубин. То, что нам требуется для нашей независимости, может быть достигнуто честной равномерной работой без гигантских усилий.

Неудивительно, что длительные лишения и болезни временами вызывали у Фрейда чувство зависти к другим. Однажды он присутствовал на вечеринке в доме Брейеров. И вот что он написал по этому поводу Марте: «Ты не можешь себе представить, каким яростным сделало меня присутствие столь большого собрания юности, красоты, счастья и веселья после моей сильной головной боли и нашей длительной тягостной разлуки. Мне стыдно сказать, что в таких случаях я очень завистлив; я принял твердое решение не присоединяться к любой компании, где находятся более двух человек, — во всяком случае в течение нескольких лет. Мне действительно неприятно там находиться, и я ничем не могу наслаждаться. Сам этот случай был очень приятным: на вечере присутствовали в основном девушки от 15 до 18 лет, и некоторые очень хорошенькие. Я так же подходил для них, как холера».

Его расположение духа было явно неустойчивым, и, когда дела шли хорошо, оно могло быть заметно эйфорическим. Тогда он испытывал «великолепное наслаждение от хорошего самочувствия». «Работа идет прекрасно и является многообещающей. Марта, я сейчас настолько пылкий, в настоящее время все во мне так напряжено, мои мысли столь острые и ясные, что удивительно, как мне удается хранить спокойствие, когда я нахожусь в компании». «Так как я наслаждаюсь хорошим здоровьем, жизнь кажется мне такой солнечной». «Жизнь может быть столь очаровательной». Но его настроение могло быстро меняться. 12 марта 1885 года он пишет: «Я никогда не чувствовал себя таким бодрым и здоровым», а в письме, датированном 21 марта: «Я более не могу этого выносить».

Его угрюмое настроение не может быть отнесено к подлинной депрессии в психиатрическом смысле этого слова. Что удивительно, так это отсутствие какого-либо признака пессимизма или беспомощности. Наоборот, мы снова и снова находим в его записях абсолютную уверенность в конечном успехе и счастье. «Мы все преодолеем», — неоднократно повторяющееся его выражение. «Я могу видеть, что мне незачем беспокоиться о конечном успехе моих попыток; это лишь вопрос времени». Фрейд в целом являлся большим оптимистом, чем обычно считается. Когда казалось, что война между Австрией и Россией еще раз воспрепятствует его надежде на женитьбу, он говорит: «Давай вглядимся в будущее, чтобы увидеть, что из всего этого выйдет. Ничего страшного, это всего лишь каприз судьбы, которая может лишить нас нескольких лет нашей юности. На самом деле ничто не может на нас повлиять; в конце концов мы соединимся и будем любить друг друга еще больше, так как столь глубоко ощущали лишение. До тех пор, пока мы в добром здравии и я знаю, что ты жизнерадостна и любишь меня, никакое препятствие, никакая неудача не могут повлиять на мой конечный успех, а могут лишь отсрочить его».

Теперь мы можем обратиться к любимым занятиям Фрейда. Он был заядлым читателем, несмотря на свою сверхзанятость. Сначала он надеялся пробудить интерес Марты к своей работе и зашел в этом так далеко, что написал для нее общее введение в философию, которое назвал «Философские начала». Затем последовало «Введение в науку» Гексли, которое, вероятно, не имело большого успеха. Он не смог убедить ее овладеть английским, в то время как для него чтение английской литературы являлось главным средством отдыха от работы. С другой стороны, Марте доставляло удовольствие обсуждать с ним хорошие романы. Она неплохо разбиралась в немецкой литературе. Они часто цитировали друг другу поэтические строки из Гёте, Гейне и Уланда. Время от времени Марта писала письма в стихах; однажды и Фрейд попытался сделать то же самое. В своих письмах к ней он цитировал Бёрнса, Байрона, Скотта и Мильтона.

Любимым подарком Фрейда была посылка книг, как Марте, так и ее сестре. Среди них можно упомянуть произведения Кальдерона, «Дэвида Копперфилда» Диккенса, любимого автора Фрейда, «Одиссею» Гомера, книгу, которая очень много значила для них обоих, «Доктора Лютера» Фрейтага, «Коварство и любовь» Шиллера, «Римские папы, их церковь и государство в XVI и XVII столетиях» Ранке и «Новые веяния» Брандеса. Из последней указанной здесь книги ему больше всего понравилось эссе о Флобере и менее всего — эссе о Милле. Хотя Фрейд получал огромное наслаждение от чтения «Истории Тома Джонса, найденыша» Филдинга, он не считал эту книгу подходящей для целомудренного ума Марты.

Фрейд часто высказывался по поводу разных книг. Он называл «Тяжелые времена» жестокой книгой, которая оставила у него такое чувство, как если бы его с головы до ног выскребли грубой щеткой. Довольно любопытно, что он не очень высоко отзывался о книге Диккенса «Холодный дом»; стиль ее умышленно был тяжеловесным, как и в большинстве последних работ Диккенса, в ней было слишком много манерности.

Фрейд также упоминает, что читал «Освобожденный Иерусалим» Тассо, произведения Готфрида Келлера, романы Дизраэли, «Ярмарку тщеславия» Теккерея и «Миддл-марн» Джорджа Элиота[63]; эта книга ему крайне понравилась, и он нашел ее освещающей важные аспекты его взаимоотношений с Мартой. Книга «Даниэль Деронда» изумила его знанием интимной жизни евреев, о чем «мы говорим лишь между собой». Среди более легких произведений он наслаждался Нёстроем, Фрицем Рейтером и «Томом Сойером» Марка Твена.

Среди книг, которые произвели на него глубочайшее впечатление, по крайней мере в те годы, были «Дон Кихот» и «Искушение святого Антония». «Дон Кихота» он прочитал в первый раз во времена своего отрочества. Теперь его друг Херциг подарил ему роскошный экземпляр этой книги с иллюстрациями Доре, о которой он так мечтал. Ему всегда чрезмерно нравилось это произведение, и, перечитывая «Дон Кихота» он находил эту книгу очень занимательной и самой забавной из всех известных ему произведений. Он послал книгу Марте, сопровождая свою посылку следующими словами: «Не находишь ли ты крайне трогательным читать о том, как великий человек, сам идеалист, выставляет на смех свои идеалы? Пока нам не посчастливилось понять великие истины в нашей любви, мы все время походили на знаменитых рыцарей, живущих в призрачном мире, неверно истолковывающих самые простые вещи, превращающих банальности во что-то величественное и редкое и поэтому представляющих из себя печальный образ. Поэтому мы, мужчины, всегда с уважением читаем о том, какими однажды были и какими частично остаемся по сегодняшний день».

«Искушения» будили более серьезные раздумья. Он начал читать эту книгу во время путешествия в Гмунден в компании Брейера и закончил на следующий день.

Я уже был глубоко тронут величественной панорамой, а теперь, в добавление ко всему, попалась эта книга с ее очень сжатым способом выражения мыслей, которая с непревзойденной живостью втискивает в голову индивидуума весь дрянной мир: ибо она представляет на рассмотрение не только великие проблемы знания, но также действительные загадки жизни, все конфликты чувств и побуждений; и она подтверждает наше смущение перед загадочностью, которая царит повсюду. Действительно, эти вопросы постоянно присутствуют в этой книге, и каждому следует всегда о них помнить. Вместо этого человек каждый день и каждый час ограничивает себя узкой целью и привыкает к мысли о том, что беспокойство об этих загадках является задачей особого часа, в надежде на то, что эти загадки существуют лишь в эти особые часы. Затем однажды утром эти загадки внезапно сваливаются на голову человека и лишают его спокойствия и хорошего душевного настроя.

Разговор, затрагивающий творчество Джона Стюарта Милля, дал начало открытому выражению его взглядов на место женщины в обществе. Относительно своего перевода эссе Милля, сделанного им в 1880 году, он писал следующее:

В то время я бранил его безжизненный стиль и невозможность найти хотя бы одно запоминающееся предложение или фразу[64]. Но после этого я читал его философский труд, который очень остроумен, написан живым слогом и метко эпиграмматичен. Он, возможно, был сыном своего века, которому лучше других удалось освободить себя от господства обычных предрассудков. С другой стороны — и это всегда сочетается с его свободой от предрассудков — во многих вопросах ему не хватает ощущения абсурдности; например, в вопросе о женской эмансипации, да и относительно всего женского вопроса. Я вспоминаю, как перевел в этом эссе важный аргумент о том, что замужняя женщина может зарабатывать столько же, сколько и ее муж. Мы, несомненно, согласны, что управление домом, забота и воспитание детей требуют всего человека и почти исключают какой-либо заработок, даже при упрощенном домашнем хозяйстве, освобождающем женщину от уборки, чистки, готовки и т. д. Он просто забыл обо всем этом, как и обо всем другом, касающемся отношений между полами. Поэтому в данном вопросе Милль всецело выходит за рамки того, что свойственно человеку. Его автобиография настолько не в меру щепетильная или неземная, что из нее никоим образом нельзя догадаться, что человечество состоит из мужчин и женщин и что существующее между ними различие крайне важно. На всем протяжении рассмотрения им данного вопроса ни разу не всплывает мысль о том, что женщины отличны от мужчин— мы скажем не меньше, а скорее больше— противоположны мужчинам. Он находит в подавлении женщин аналогию с подавлением негров. Любая девушка, даже без избирательного права или без умения разбираться в законе, чью руку целует мужчина и ради любви к которой он готов отважиться на все, может надлежащим образом с ним обращаться. Это действительно дурная мысль — посылать женщин на борьбу за существование так же, как мужчин. Если, например, я представлю себе свою ласковую нежную девушку соперником, это просто положит конец моим словам, которые я говорил 17 месяцев тому назад о том, что люблю ее и умоляю удалиться от борьбы в тихую спокойную деятельность в моем доме. Возможно, что изменения в воспитании могут подавить все нежные характерные черты женщин, нуждающихся в защите и, несмотря на это, таких всепобеждающих, и что они смогут тогда зарабатывать на жизнь подобно мужчинам. Также возможно, что в таком случае будет неоправданным оплакивать исчезновение самого лучшего, что может предложить нам мир, — нашего идеала женственности. Я полагаю, что любая акция по реформированию закона и образования разобьется перед тем фактом, что задолго до того времени, когда мужчина смог зарабатывать себе положение в обществе, Природа предопределила женскую судьбу посредством красоты, очарования и нежности. Закон и традиция должны много дать женщинам, в чем им прежде отказывалось, но положение женщин не может быть иным, чем оно есть: в юные годы — очаровательная возлюбленная, в зрелые годы — любимая жена.

В молодости Фрейд, как истинный житель Вены, часто посещал театр. В Вене представления часто давались в дневное время. Но на третьем десятке лет, когда Фрейда одолела бедность и появилось много работы и других забот, с этим увлечением пришлось практически расстаться. В его письмах упоминается всего о нескольких таких посещениях. Когда в Лейпциге он встретился со своими сводными братьями, они решили сопровождать Фрейда, отъезжающего на родину, до Дрездена. В столичном театре они посмотрели «Эстер» Грильпарцера и «Мнимого больного» Мольера; Фрейду эти спектакли не понравились. В Париже он несколько раз посещал театры, несмотря на свои финансовые затруднения. «Царь Эдип» с Монетом-Салли в главной роли произвел на него глубокое впечатление. Затем он посмотрел, по его мнению, чудесный спектакль «Тартюф» Мольера, в котором играли братья Кокелены. Однако место за 1 франк на верху галерки вызвало у него сильнейший приступ мигрени. Следующей увиденной им пьесой была «Эрнани» Гюго. Все дешевые билеты были проданы, Фрейд долго сомневался, стоит ли покупать билет за 6 франков, но потом все же решился и купил. Впоследствии он утверждал, что никогда не тратил с такой пользой деньги — настолько превосходным было это представление. Вместе со своим другом Даркшевичем он ходил слушать оперу «Фигаро», ему крайне не понравилось отсутствие в ней оркестровки; ту же оперу в другом исполнении он позднее слушал в Вене в компании Марты.

Все эти вещи он посмотрел в парижском «Комеди Франсез». Но самое большое удовольствие он получил, наблюдая за игрой Сары Бернар в театре «Порт-Сен-Мартен»:

Как удивительно играет Сара! С первых же реплик, произнесенных ее вибрирующим голосом, мне показалось, что я знал ее всегда. Ничто из ее слов не показалось бы мне странным; я сразу поверил ей во всем… Я никогда не видел более комичной фигуры, чем Сара во втором акте, когда она появляется в простом платье, и все же вскоре перестаешь смеяться, ибо каждая частица этой маленькой фигуры живет и очаровывает. А к тому же ее лесть, и мольбы, и объятия: просто невероятно, какие позы она может принимать и в какой гармонии играет у нее каждый мускул, каждый сустав. Любопытное создание: я могу представить, что ей не требуется проводить никакого различия между обычной жизнью и жизнью на сцене.

В письмах этих лет Фрейд упоминает только о трех операх: «Кармен», «Дон Жуане» и «Волшебной флейте». Последняя опера ему не понравилась: «Некоторые арии просто чудесны, но вся вещь тянется довольно скучно, без каких-либо по-настоящему индивидуальных мелодий. Действие очень глупо, либретто абсолютно ненормальное, и вся вещь просто несравнима с „Дон Жуаном“».

Его перспективы на стабильный заработок в Вене оставались неопределенными, поэтому Фрейд неоднократно думал об отъезде из Вены. Вопрос о том, как скоро он сможет жениться, был для него самым важным, но мы знаем, что, так или иначе, у него наблюдалось крайне выраженное амбивалентное отношение к Вене. Сознательно он ее проклинал — здесь не было его любимого «собора», а лишь «эта отвратительная башня Святого Стефана», — и он снова и снова высказывает это чувство. Но бессознательно что-то удерживало его в Вене, и именно бессознательное одержало верх.

Впервые мы слышим о подобных мыслях пару месяцев спустя после его помолвки:

Я страстно желаю независимости, чтобы иметь возможность следовать своим собственным желаниям. Меня все более волнует мысль об Англии, с ее умеренной индустрией, благородной преданностью общественному благу, упрямством и обостренным чувством справедливости среди ее жителей, горением общего интереса, отблески которого можно видеть в газетах; все неизгладимые впечатления от моей поездки туда семь лет тому назад, которые оказали решающее влияние на мою жизнь, пробудились во мне во всей своей яркости. Я вновь засел за историю этого острова, за труды тех мужей, которые были моими настоящими учителями, — все они англичане или шотландцы; и я вспоминаю самый интересный для меня исторический период, эру пуритан и Оливера Кромвеля, по величественному памятнику того времени — поэме «Потерянный рай», в которой еще недавно, когда не чувствовал уверенности в твоей любви, я находил утешение и покой. Не обосноваться ли нам там, Марта? Если это действительно возможно, давай подыщем дом, где лучше представлено человеческое достоинство. Быть похороненным на центральном кладбище в Вене является для меня самым худшим из всего, что только можно вообразить.

И в конце концов он нашел свое последнее пристанище не на этом страшившем его венском кладбище, а в его любимой Англии.

Через год возобновилась его страсть к путешествиям. На этот раз желаемой страной была Америка, где многие немецкие ученые находили свой дом. В ноябре 1883 года он воодушевляется проектом, который представил для тщательного рассмотрения Марте; он говорил, что действительно серьезно настроен на этот счет. Он закончит работу в больнице к Пасхе 1885 года, займет у своих друзей достаточно денег, которых им хватит на год, женится на Марте в Гамбурге и немедленно отплывет с ней в Америку. Однако она холодно отнеслась к этому проекту. Она была полностью согласна сопровождать его в этом рискованном предприятии, но опасалась, что в случае неудачи он будет мучиться угрызениями совести за то, что подвел своих друзей. Эммануил, чье мнение он также спросил, хотел, чтобы Фрейд поехал в Манчестер. На некоторое время этот проект был отложен, однако он не оставлял мысли Фрейда. Несколько месяцев спустя Марта сама возвратилась к этой теме, написав следующее: «Я слышала, что американцы ощущают нехватку анатомов мозга[65]. Не поехать ли тебе туда? Давай подождем, пока они предложат тебе кресло профессора». Его единственным ответом было: «И с тех пор они живут, счастливые и высокочтимые, в Соединенных Штатах». Минна высказала умное предложение, что им следует оставаться в Австрии до тех пор, пока слава Фрейда не достигнет Америки, тогда американские пациенты побегут к нему и он будет избавлен от хлопот по поводу работы, переехав туда. Это предсказание оказалось правдивым, хотя для его осуществления потребовалось еще 30 лет.

Перемежаясь с сомнениями о будущих перспективах, следуют и взрывы оптимизма. Так, 2 февраля 1886 года Фрейд пишет из Парижа: «Я ощущаю в себе такой талант, который вознесет меня „на самую вершину“».

Тема эмиграции время от времени продолжает просачиваться в их переписку. Даже за четыре месяца до свадьбы Фрейд все еще не был уверен в том, сможет ли зарабатывать на жизнь в Вене. В день своего тридцатилетия он писал: «Если только ты станешь будить меня по утрам поцелуем, мне будет все равно, где мы находимся, в Америке, Австралии или где-либо еще».

На протяжении большей части своей жизни Фрейд страдал от различных степеней Reisefieber (тревоги перед отъездом из дома), которая в наиболее острой форме проявилась в 90-х годах. Временами он называет ее фобией, чем, конечно, она не являлась, так как подобное чувство никогда не удерживало его от поездок. Возможно, оно было противовесом его огромной любви к путешествиям. Для этого имелось несколько причин: его удовольствие при отъезде из Вены, его радость при виде новых сцен и обычаев и его поиски прекрасного, созданного либо природой, либо руками человека. Он говорил о своем «детском удовольствии быть где-либо еще» и надеялся, что оно никогда его не покинет.

Фрейд был настолько очарован Парижем, где он обучался у Шарко зимой 1885/86 года, что задача выбора становилась для него особенно трудной. Само название этого города имело нечто волшебное. Много лет спустя Фрейд писал: «Париж был тоже долгие годы целью моих стремлений, и счастливое чувство, охватившее меня, когда я впервые попал в мировой город, показалось мне ручательством за то, что и остальные мои желания исполнятся».

В течение первых шести недель Фрейд жил в отеле «Де ля Пэ» в Латинском квартале, в двух минутах ходьбы от Пантеона. Он сдал снимаемую там комнату, когда 20 декабря отправился в Вандсбек. А по возвращении из Вандсбека он переехал в отель «Де Брезиль», находившийся на улице Гоф. За комнату в отеле «Де ля Пэ» он платил 55 франков в месяц, а за свое новое жилище уже 155 франков, правда, в эту сумму входило и питание. В начале своего пребывания в Париже он питался дважды в день, платя каждый раз по два франка. В общей сложности у него в то время уходило на жизнь около 300 франков в месяц, включая сюда покупку книг и сумму, посылаемую им в помощь своей семье.

Поначалу Фрейд был ошеломлен шумной парижской жизнью, жизнью города, в котором насчитывается «пара дюжин улиц, подобных Рингштрассе, но вдвое ее длиннее». Во время дождя улицы становились такими грязными, что римское название этого города казалось хорошо обоснованным — Lutetia, грязный город. В первый день своего пребывания там Фрейд ощущал себя настолько одиноким, что, если бы не его солидный внешний вид, он мог бы потерять самообладание и разрыдаться на улице. В его первых письмах из Парижа звучат нотки одиночества и тоски по Марте. «Я здесь подобен человеку, высаженному на необитаемом острове в океане, и страстно жду того времени, когда должен приплыть корабль, который восстановит мою связь с миром. Ибо ты — весь мой мир, а корабль иногда забывает появляться». Однако спустя некоторое время он начал привыкать и со временем нашел этот город «величественным и чарующим», говоря о его «волшебстве» и даже проявляя «патриотизм в отношении Парижа». Он послал Марте длинное географическое описание этого города, собственноручно иллюстрированное. В Лувре он первым делом ознакомился с древнеегипетским и ассирийским искусством (но нигде не упоминает, что когда-либо ходил посмотреть живопись). Зато он очень скоро открыл для себя музей Клюни. Он побывал на кладбище Пер-Лашез. Но более всего его потряс Нотр-Дам. В первый раз в жизни он по-настоящему ощутил, что находится в храме. В своих письмах он также упоминает, как дважды (5 и 11 декабря) поднимался на смотровую площадку этого собора, и много лет спустя сказал, что это место стало любимым местом его посещений. По его словам, только после этого он действительно прочувствовал дух произведения Виктора Гюго «Собор Парижской богоматери», о котором до этого не слишком лестно отзывался, но теперь его мнение о нем изменилось, и он предпочитает чтение этой книги занятиям невропатологией. Он даже приобрел фотографию этого собора.

Его впечатление о французах было менее благоприятным. Слова «высокомерный» и «неприступный» часто встречаются в его письмах. Мы можем приписать многое в этом суждении чрезмерной чувствительности Фрейда. Его разговорный французский оставлял желать лучшего, несмотря на четыре урока французского языка, которые он взял перед своей поездкой в Париж. Поэтому, когда только было возможно, он говорил по-английски или по-испански. Языковой барьер не всегда позволял ему понимать смысл речей своих коллег. Кроме того, немецкий акцент являлся в то время лучшим паролем для французской обидчивости. Генерал Буланже только что стал военным министром и собирался начать шовинистическую кампанию, известную теперь под названием «буланжизм». Жилль из Туретты, знаменитый невролог, пространно рассказывал Фрейду, какую страшную месть они собираются устроить Германии, на что Фрейд ответил, что он еврей и не является ни австрийцем, ни немцем.

Люди в целом также возбуждали его подозрение и опасение. Торговцы «обманывают с холодной бесстыдной улыбкой». «Все вежливы, но враждебны». «Мне не кажется, что здесь много порядочных людей. Так или иначе, я один из немногих, и это заставляет меня чувствовать себя одиноким». «Город и люди жуткие; они кажутся сделанными из другого теста, чем мы. Я полагаю, во всех них вселились тысячи демонов. Вместо „месье“ и „Voila l'Echo de Paris“ мне слышится, как они визжат „A la lanterne“[66] или „A bas dieser und jener“[67]. Это народ психических эпидемий и массовых истерических конвульсий». Даже женская половина не искупает их грехи. «Едва ли можно преувеличить уродство парижских женщин; ни одного хорошенького лица».

Но Шарко компенсировал все. Фрейд использует слова благодарности, очень схожие с теми, которые он написал семь лет спустя в пылком некрологе о Шарко. Он может быть «поразительно стимулирующим, почти возбуждающим». «Я полагаю, что изменяюсь в громадной степени. Шарко, который одновременно — один из величайших врачей и человек, здравый смысл которого — знак отличия гения, просто-напросто разрушает мои замыслы и концепции. Много раз я выходил с лекции как из собора Парижской богоматери, с новыми впечатлениями для переработки. Он полностью поглощает мое внимание: когда я ухожу от него, у меня нет более желания работать над собственными простыми вещами. Мой мозг перенасыщен, как после вечера в театре. Принесет ли когда-либо его семя плоды, я не знаю; но что я определенно знаю, так это то, что никакой другой человек никогда не влиял на меня столь сильно». Уже один этот важный отрывок оправдывает заключение, что Шарко сыграл значительную роль в повороте Фрейда от невролога к психопатологу.

Не вызывает никаких сомнений, что Шарко произвел на Фрейда огромное впечатление, Однажды Шарко поздоровался с Фрейдом и высказал дружелюбное замечание. Фрейд так писал об этом: «Несмотря на свое стремление к независимости, я очень горжусь этим знаком внимания, так как Шарко не только тот человек, которому мне приходится подчиняться, но также тот человек, которому я с радостью подчиняюсь».

Его описание внешнего вида Шарко сообщает нам следующее: «Когда часы пробили десять, вошел М. Шарко, высокий 58-летний мужчина, в цилиндре, с глазами темными и необычайно мягким взглядом, с длинными зачесанными назад волосами, гладко выбритый, с очень выразительными чертами лица: короче говоря, это лицо мирского священника, от которого ожидают гибкого разума и понимания жизни». Такое впечатление сложилось у Фрейда, когда он впервые увидел Шарко 20 октября 1885 года.

Мы узнаем, что мадам Шарко была полной, невысокой, живой, милой женщиной, однако с не очень яркой внешностью. Говорили, что ее отец владел многими миллионами. Шарко содержали роскошную резиденцию на бульваре Сен-Жермен. Фрейд посещал их шесть раз: три раза он был включен в число приглашенных, и трижды — индивидуально как переводчик лекций Шарко.

Фрейд был очень обрадован, когда получил приглашение на вечерний прием в дом Шарко. Он надеялся, что это поможет ему поближе познакомиться с Шарко. Надлежало явиться при полном параде, то есть во фраке. Долго промучившись со специально купленным для этой цели белым галстуком и так и не сумев его завязать, Фрейд надел свой старый, черный, который привез с собой из Гамбурга. Позднее он не без удовольствия услышал, что и Шарко не справился с подобной процедурой и что ему пришлось призвать на помощь свою жену. Перед этим вечерним приемом Фрейд испытывал значительный страх. Он боялся, что допустит какой-либо промах. Но все прошло хорошо, и он остался доволен.

Следующая встреча с Шарко состоялась 2 февраля также в его доме. На ней присутствовали 40 или 50 человек, о которых Фрейд едва ли что-либо знал. Вечер был утомительным. Но третий вечер более чем вознаградил за неудавшийся второй. Он был самым приятным из всех, которые Фрейд провел в Париже. Это был званый обед. Среди видных гостей находился Альфонс Доде. «Выдающаяся внешность. Небольшая фигура, узкая голова с кипой черных вьющихся волос, длинная борода, приятные черты лица, сильный голос и чрезмерная живость в движениях».

Перед отъездом из Парижа Фрейд попросил Шарко подписать купленную им фотографию, но Шарко подарил ему другую со своим автографом. Он также дал Фрейду два рекомендательных письма в Берлин. 23 февраля 1886 года[68] Фрейд уехал из Парижа. Больше он никогда не видел Шарко. В июле 1889 года Фрейд вновь приехал в Париж, но Шарко в это время находился в отъезде. А в августе 1891 года, возвращаясь из Москвы, где он проводил консультации, Шарко остановился в Вене, но на этот раз Фрейда в городе не было.

Ранвье, знаменитый гистолог, также удостоил Фрейда своим вниманием, пригласив на званый обед. Вне больницы Фрейд встречался с немногими людьми. Он зашел к Максу Нордау с рекомендательным письмом, но нашел последнего самовлюбленным тупицей и отказался от мысли продолжать это знакомство. В это время в Париже находились два кузена Марты, и Фрейд несколько раз встречался с ними. Но там также находились два его закадычных друга. Первым был русский дворянин Даркшевич, с которым он познакомился в Вене и с которым сотрудничал в своем исследовании спинного мозга. Другим был его венский знакомый Рикетги, который успешно практиковал в Венеции. Он любезно предложил Фрейду свой дом, в котором молодые после свадьбы могли бы провести свой медовый месяц (но, когда пришло это время, повторного приглашения не последовало). Он приехал в середине ноября и также посещал демонстрации Шарко. Чете Рикетги Фрейд понравился, и, так как у них не было собственных детей, он чувствовал себя в их доме Schnorrer'oм[69], предаваясь фантазиям о наследовании части их состояния. Они были довольно забавной парой, и Фрейд позже рассказывал о них различные истории. Например, однажды они зашли пообедать, как им казалось, в ресторан, а затем обнаружили, что это публичный дом высшей категории.

Фрейд был одержим мыслью о богатстве, отсюда и многочисленные его фантазии на эту тему. Так, он мечтал, что когда-нибудь остановит несущуюся лошадь, после чего из экипажа выйдет высокопоставленная особа со словами: «Вы мой спаситель, я обязана вам жизнью! Что я могу для вас сделать?» В то время он сразу вытеснил эти мысли, но много лет спустя вновь их вспомнил, любопытным путем обнаружив, что ошибочно приписывал эти мысли персонажу из «Набоба» Альфонса Доде. Это воспоминание было раздражающим, так как из-за него ему пришлось снова вспомнить свою раннюю потребность в покровителе, которую он яростно отвергал. «Досадно в этой истории то, что вряд ли есть еще другой круг представлений, к которому я относился бы столь же враждебно, как к представлениям о протекции. То, что приходится в этой области видеть у нас на родине, отбивает всякую охоту к этому, и вообще с моим характером плохо вяжется положение протеже. Я всегда ощущал склонность к тому, чтобы быть самому дельным человеком».

Стоит рассказать еще один эпизод, происшедший с ним в Париже. Родные попросили его навестить жену их семейного врача, проживавшую в Париже на улице Бло (в квартале торговцев рыбой), что он и сделал. «У этой несчастной женщины есть десятилетний сын, который после двух лет учебы в венской консерватории завоевал там высший приз и был признан крайне одаренным. Затем, вместо того, чтобы скрытно подавить эту инфантильную необыкновенную одаренность, его несчастный отец, который работал как вол и дом которого полон детей, посылает мальчика с матерью в Париж обучаться в консерватории и завоевать еще один приз. Только подумай о расходах, разлуке, крушении семьи». Имя этого ребенка, который избежал подобной пред назначаемой ему судьбы, было Фриц Крейслер!

Фрейд уехал из Парижа 28 февраля 1886 года. Ему предстояло еще дважды побывать в нем снова, в 1889 и 1938 годах.

О Берлине было сказано много меньше. В этом городе, конечно, Фрейд ощущал себя в более привычной обстановке, но его разочаровала работа местных неврологов. «In meinem Frankreich war's dochschoner»[70]. «Среди невропатологов я вздыхаю также, как в свое время Мария Стюарт». Они были далеко позади Шарко, и сами признавали это. «Сравнение с ними показывает мне величие этого человека». Мендель был единственным, кого он как-то выделял, но Мендель сожалел, что Шарко направил свое внимание на такую трудную, бессодержательную и ненадежную тему, как истерия. «Вы понимаете, почему следует сожалеть, что самые выдающиеся умы должны биться над разрешением самых сложных проблем? Я не понимаю этого». Однако Фрейд установил с Менделем хорошие отношения и начал делать извлечения из венской неврологической литературы для его журнала «Neurologisches Centralblatt».

Посещение берлинского Королевского музея возбудило в нем ностальгические воспоминания о Лувре. «Самыми интересными экспонатами там, несомненно, являются (точно соответствующие оригиналу) пергаментные скульптуры, фрагменты, представляющие битву богов и гигантов, — очень живые сцены. Но дети, которых я вижу в клинике, значат для меня больше, чем камни; я считаю их, и вследствие их размеров, и по тому, что они большей частью хорошо вымыты, более привлекательными, чем их взрослые экземпляры — пациенты».

Время от времени Фрейд описывает внешние события, и некоторые из них представляют значительный интерес. Летом 1883 года в Венгрии состоялся суд по поводу позорного «ритуального убийства», за которым с напряженным вниманием следил еврейский мир. Фрейд обсуждал психиатрический диагноз главного свидетеля. Естественно, он был обрадован успешным разрешением этого дела, но не питал надежды, что это в значительной мере поможет ослаблению преобладающего антисемитизма.

У Фрейда неоднократно было что сказать на тему народа (das Volk). Однажды он серьезно задумался на этот счет во время представления «Кармен».

Чернь дает выход своим импульсам, а мы обкрадываем себя. Мы делаем это для того, чтобы сохранить свою целостность. Мы экономим свое здоровье, свою способность к наслаждению, свои силы: мы бережем их для чего-то, сами не зная зачем. И эта привычка постоянного подавления природных инстинктов придает нам характер изысканности. Мы также более глубоко чувствуем и поэтому не осмеливаемся многого от себя требовать. Почему мы не напиваемся? Так как неудобство и стыд похмелья доставляют нам большее «неудовольствие», чем удовольствие от того, чтобы напиться. Почему мы не влюбляемся вновь каждый месяц? Так как при каждом расставании от нашего сердца отрывают кусок. Почему мы не заводим дружбу с каждым встречным? Так как потеря этой дружбы или любая неудача, случившаяся с другом, больно на нас отразится. То есть мы стремимся скорее к тому, чтобы отвести от себя страдания, нежели к тому, чтобы получать удовольствие. Когда эта попытка удается, те, кто ограничивает себя подобным образом, сродни нам, навечно связавшим себя друг с другом, которые терпят лишения и стремятся друг к другу, сохраняя данное ими слово, и которые, несомненно, не перенесут тяжелого удара судьбы, лишившего их самого дорогого: людей, которые могут любить лишь однажды. Все наше жизненное поведение предполагает, что мы будем защищены от явной нищеты, что для нас всегда имеется возможность все более освобождать себя от бед нашей социальной структуры. Бедняки, простые люди, не могут существовать без своей толстой кожи и своего беззаботного поведения. Почему бы им и не обладать такими сильными желаниями, когда все беды и несчастья, которые имеются в природе и обществе, направлены против тех, кого они любят: почему должны они презирать минутное удовольствие, когда их не ждет ничего другого? Бедные слишком бессильны, слишком уязвимы, чтобы у нас возникло желание подражать им. Когда я вижу людей, доставляющих себе удовольствие, отбрасывающих в сторону всякую серьезность, мне кажется, что это является их компенсацией за полнейшую беззащитность против всевозможных налогов, эпидемий, болезней и плохих условий нашей социальной организации. Я не буду далее развивать эти мысли, однако можно представить, что народ совершенно иначе любит, рассуждает и работает, чем мы. Психология простого человека до некоторой степени отличается от нашей. У бедных гораздо больше естественных чувств, чему нас. И только в них еще не погибли страсти, которые продолжают изменять бытие, жизнь, которая для каждого из нас завершается смертью, то есть небытием.

В этом отрывке высказаны в зародыше те идеи, которые нашли свое полное воплощение полвека спустя, особенно в его труде «Недовольство культурой». Следует заметить, что австрийские крестьяне, которых Фрейд имел в виду в этом отрывке, в значительной мере отличаются от любого другого соответствующего класса в других странах и в другие времена.

В его письмах встречается много житейской мудрости и психологической проницательности. У Марты была одна приятельница, которая после трех лет колебаний согласилась на помолвку, но вскоре после этого нашла подтверждение своим первоначальным сомнениям и разорвала помолвку. Марта высказала несколько унижающих замечаний о ее поклоннике Фрейду, и вот его комментарий:

Эта смелая девушка высоко держит голову и принимает решение, которое требует некоторой храбрости. Но, дорогая, когда ты ее увидишь, ты наверняка не выскажешь ей искренне, какое плохое мнение сложилось у нас об этом ухажере. На это есть несколько причин. Во-первых, мы выглядели бы глупо, после того как тепло поздравили ее с ее выбором. Во-вторых, она наверняка не станет тебя слушать, ибо я очень хорошо могу себе представить, что она сейчас чувствует. И больше всего ей приходится защищаться от чувства стыда за то, что она тепло относилась к этому недостойному человеку. После ее решения разорвать с ним последует реакция, в которой в полной мере начнет проявляться результат ее попытки его полюбить. Тогда любое унижающее замечание со стороны незнакомого человека лишь будит дружеские воспоминания о поносимом человеке, который, несмотря ни на что, имеет в женских глазах то огромное достоинство, что он искренне и страстно ее любил. В-третьих, дорогая, вспомни м-ра X и как теперь выглядят те люди, которые в подобном положении оскорбляли при нем женщину, тогда им брошенную, которая теперь стала его женой. Очень многие из подобных прерванных помолвок позднее восстанавливаются, и я делаю Сесилии очень большой комплимент, говоря, что не думаю, чтобы это было вероятным в ее случае. Поэтому, дорогая, храни сдержанность, нейтральность и осторожность и учись у меня, как надо быть полностью откровенным с единственной, а с другими не то чтобы неискренним, а просто сдержанным.

Мы находим у Фрейда лишь три замечания относительно общественных деятелей, все три в связи с их смертью. В первом он выразил свое мнение, что Бисмарк, подобно кошмару, тяжко угнетал весь континент: его смерть принесет всеобщее облегчение. Это вполне могло бы быть абсолютно объективным политическим суждением, но, возможно, здесь уместно вспомнить, что отец Фрейда родился в тот же год, что и Бисмарк (1815), и что Фрейд однажды спросил своего друга Флисса, не могут ли его многочисленные расчеты предсказать, который из этих двух людей умрет первым. И действительно, фигура Бисмарка обладала поэтому для Фрейда, возможно, по только что указанной причине, особым очарованием. Когда в июне 1892 года этот великий человек посетил Вену, Фрейд предпринял несколько попыток, чтобы его увидеть, но самое большее, что ему удалось, — так это мельком увидеть его спину, прождав два с половиной часа на улице. Такое поведение выглядит крайне нетипичным для Фрейда. Еще более интересным в этой истории является то, что отец Фрейда был настолько пылким почитателем Бисмарка (по причине объединения Германии), что, когда ему потребовалось перенести дату своего рождения с еврейского календаря на христианский, он выбрал для себя день рождения Бисмарка[71]. Так что было много связующих нитей между Якобом Фрейдом и Бисмарком.

Второе замечание довольно странным образом касается испанского короля Альфонса XII. Фрейд заметил, что его смерть произвела на него глубокое впечатление, и затем добавил, что причиной этому, несомненно, послужило то, что Альфонс был первым королем, которого он пережил. Он заметил далее: «Полнейшая тупость наследственной системы видна по тому факту, что вся страна приходит в расстройство из-за смерти одного человека».

Третье замечание было вызвано трагической гибелью баварского короля Людвига II, которая также потрясла Фрейда. Правда, в этом случае Фрейд сожалел и о гибели королевского врача Гуделера, которого он знал как хорошего анатома мозга. Но он говорил. что Гуделер был прав, рискуя своей жизнью в попытке спасти тонущего короля.

Во время своего пребывания в армии летом 1886 года Фрейду в течение месяца пришлось находиться на маневрах, проводимых в Ольмюце, небольшом городке в Моравии. Но вскоре его перевели офицером медицинской службы в ландвер[72]. Фрейд не был свободен от военной службы до конца 1887 года. У него было звание Oberarzt (обер-лейтенант медицинской службы), но в ходе службы он дослужился до звания Regimentsarzt (полковой врач).

Эта деятельность требовала больших усилий и очень утомляла даже крепкий организм Фрейда. После подъема в 3.30 утра приходилось маршировать до полудня, после чего следовало выполнять саму медицинскую работу. В своих письмах Марта советовала ему не заниматься маршировкой во время жаркой погоды, быть осторожным и по возможности не слишком усердствовать.

Хотя фраза «сыт по горло» еще не была в ходу в то время, само представление об этом было хорошо знакомо. То, что данный опыт не усилил восхищение Фрейда военной профессией, наглядно выражено в письме, которое он написал Брейеру к концу своей службы.

1 сентября 1886 года.

Уважаемый, друг, Я едва ли могу описать, каким приятным сюрпризом, явилось для меня узнать, что Вы навестили мою маленькую дочурку и были к ней, как здесь выражаются, очень «добры». Пусть в награду за это Вы проведете чудесный отпуск, с превосходной погодой и неизменно хорошим настроением.

А меня надолго загнали в эту отвратительную дыру — я не могу придумать никакого другого слова, чтобы описать это место, — и я работаю над черными и желтыми[73]. Я читаю лекции по гигиене: их очень хорошо посещают, и они даже переведены на чешский язык. Меня пока еще не держат на «казарменном положении».

Единственной достойной упоминания вещью относительно данного городка является то, что он кажется расположенным не столь далеко, чем это есть на самом деле. Часто для того, чтобы добраться туда, надо маршировать три или четыре часа, и есть моменты, когда в нас дня я оказываюсь настолько далеко от городка, что до него уже никак невозможно добраться. Совсем как Пауль Линдау, который в рецензии на роман, описывающий события в средние века, заметил: «Большинство из моих читателей вряд ли задумывались о том, что было такое время, как середина четвертого столетия», так что я тоже могу спросить, вспомнит ли какой-либо честный гражданин, что нам приходилось вставать между тремя и половиной четвертого утра. Мы все время играем в войну — однажды мы даже осуществили осаду крепости, — а я играл роль армейского врача, раздавая записки, на которых указаны ужасные раны. В то время как мой батальон атакует, я лежу в каком-то каменистом поле со своими подопечными. На них дурацкая амуниция, да и командование не лучше, но вчера проезжавший мимо нас генерал крикнул: «Резервисты, где бы вы были, если бы носили яркую амуницию? Ни один из вас не выжил бы».

Единственной терпимой вещью в Ольмюце является первоклассное кафе с мороженым, газетами и хорошей кондитерской Подобно всему другому, на обслуживание в ней оказала влияние военная система. Когда двое или трое генералов — я ничего не могу с собой поделать, но они всегда напоминают мне длиннохвостых попугаев, ибо млекопитающие обычно не одеваются в такие цвета (кроме задних мест у бабуинов), — сидят вместе, вся группа официантов окружает их, и для них более никого не существует. Однажды в отчаянии мне пришлось прибегнуть к помощи хвастовства. Я схватил одного из них за заднюю часть фрака и заорал: «Посмотри сюда, я тоже могу когда-либо стать генералом, поэтому принеси мне стакан воды». Это помогло.

Офицер является несчастным созданием. Каждый завидует своим коллегам, задирает своих подчиненных и боится старших его по званию; чем он выше по званию, тем он более их боится. Мне ненавистна сама мысль о том, чтобы на моем воротничке указывалась моя стоимость, как если бы я был образчиком каких-либо товаров. Но тем не менее в этой системе есть свои пробелы. Недавно здесь находился командир части из Брюнна, и, когда он пошел в бассейн, я был изумлен, заметив, что на его спортивных трусах не было знаков отличия!

Но было бы неблагодарным не признать, что военная жизнь с ее неизменным «должен» очень полезна для исчезновения неврастении. Она полностью исчезла у меня в первую же неделю[74].

Вся эта вещь подходит к концу; и через десять дней я поеду на север и забуду об этих четырех сумасшедших неделях.

Я не занят здесь ничем научным. Любопытный случай дрожательного паралича, о котором я недавно рассказывал вам, внезапно снова имел место, и этот человек клянется, что ему здорово помогли инъекции мышьяка, которые я ему делал.

Я извиняюсь за эту глупую болтовню, которая каким-то образом вышла у меня из-под пера, и с нетерпением жду того времени, когда впервые смогу зайти к Вам в Вене со своей женой.

Преданно Ваш, д-р Зигмунд Фрейд

Мы можем завершить эту главу некоторыми описаниями, сделанными Фрейдом о себе, не забывая, однако, что самонаблюдение не всегда является лучшим примером объективности. Он страстно стремился к независимости: это слово постоянно у него встречается. Фрейд неоднократно утверждал, что не является честолюбивым или лишь в очень незначительной степени. Это, несомненно, справедливо в смысле социальных амбиций или даже профессионального ранга как такового, но он всегда питал сильное желание совершить что-либо стоящее в жизни и, более того, что-либо, что будет признано таковым. Он главным образом представлял себе эту цель в форме научного открытия. Начиная свои анатомические исследования, он писал: «Я совсем не считаю легкой задачу привлечь мировое внимание, ибо мир является толстокожим и малочувствительным». Но такое признание его труда, как представляется, никогда не являлось чрезмерной потребностью в славе. «В действительности я не был честолюбивым. В науке я искал удовлетворения, предлагаемого ею во время исследования и в момент открытия, но я никогда не был одним из тех, кто не может вынести мысли, что может умереть, не оставив свое имя высеченным на скале». «Мое честолюбие удовлетворилось бы исследованием для понимания чего-либо о мире в течение долгой жизни».

Объяснение, которое он дал Марте относительно своих случающихся время от времени вспышек гнева, было, без сомнения, корректным. «Так как меня переполняют всевозможные яростные и страстные желания, которые не могут проявиться, они грохочут в моих внутренностях или еще выпускаются на волю против тебя, моя дорогая. Если бы только у меня была какая-либо желаемая деятельность, где я мог бы рискнуть и выиграть, я был бы мягким дома, но я принужден проявлять умеренность и самоконтроль и даже доволен такой своей репутацией». Однако его работа, даже если она испытывала его терпение, подчиняла Фрейда самодисциплине. «В медицине используешь наибольшую часть своего интеллекта для избежания того, что непрактично, но это очень спокойный путь учиться быть разумным».

Буржуазная посредственность и рутинная скука вызывали у него отвращение. «Едва ли наша жизнь будет столь идиллической, как ты ее рисуешь. Даже если я стану доцентом, меня не ждет чтение лекций, и моей Марте, урожденной немецкой фрау профессорше, придется обходиться без ее чудесного положения. Меня это также не устроило бы. Я все еще имею внутри себя нечто дикое, которое пока что не нашло какого-либо должного выражения».

У Фрейда был тот тип ума, который утомляется от успехов и стимулируется трудностями. Сам он говорил: «Неудача (в исследовательской работе) делает человека изобретательным, создает свободный поток ассоциаций, рождает одну мысль за другой, в то время как его успех наверняка свидетельствует об определенной узости мышления или тупости, заключающейся в том, что то, к чему постоянно возвращается данный индивидуум, уже было достигнуто и что он не может создать никаких новых комбинаций».

Пару лет спустя, когда он отведал вкус некоторого успеха, он написал следующее:

Ты действительно считаешь, что я с первого взгляда произвожу приятное впечатление? Сам я очень в этом сомневаюсь. Я полагаю, что люди замечают во мне нечто странное, а это в конечном счете происходит оттого, что я не был молодым во время своей юности, и теперь, когда начались мои зрелые годы, я не могу делаться старше. Было время, когда я желал только учиться, являлся честолюбивым и каждый день огорчался, почему Природа в одном из своих милостивых настроений не наложила на меня печать гениальности, как она это иногда делает. Теперь я уже давно знаю, что я не гений, и более не понимаю, как я мог желать быть им. Я даже не очень талантлив; вся моя способность к работе, вероятно, заключается в свойствах моего характера и в отсутствии какого-либо заметного интеллектуального недостатка. Но я знаю, что подобный сплав очень благоприятен для медленного достижения успеха, что при благоприятных условиях я мог бы достичь большего, чем Нотнагель, по отношению к которому чувствую свое превосходство, и что я, возможно, смогу стать равным Шарко. Это не означает, что я стану таким, так как не располагаю столь благоприятными условиями и не обладаю ни гением, ни силой, чтобы создать их себе. Но возвращусь к предыдущей мысли. Мне хотелось сказать нечто совсем иное, чтобы объяснить, откуда берется моя неприступность и резкость по отношению к незнакомым людям, о которой ты говоришь. Все это лишь результат недоверия, так как мне столь часто приходилось испытывать, как простые и плохие люди дурно со мной обращались, это будет постепенно исчезать по мере того, как мне не нужно будет так сильно их опасаться, по мере достижения мною более независимого положения. Я всегда утешаю себя мыслью о том, что люди, находящиеся ниже меня по положению или на одном со мной уровне, никогда не считали меня неприятным, а так полагали лишь те люди, которые стоят выше меня или в каком-либо отношении являются вышестоящими по отношению ко мне. На меня это может быть не похоже, но тем не менее с начала моих занятий в гимназии я всегда находился в страстной оппозиции к своим учителям, всегда был экстремистом и обычно расплачивался за это. Зато когда мне удалось добиться привилегированной позиции стать во главе своего класса, когда мне оказывали общее доверие, им больше не приходилось на меня жаловаться.

Ты знаешь, что обо мне однажды вечером сказал Брейер? Что он обнаружил, какого бесконечно смелого и бесстрашного человека я скрываю под маской своей застенчивости. Я всегда так и считал про себя, но никогда не осмеливался сказать это кому-либо. Мне часто казалось, что я унаследовал всю страсть наших предков, с которой они защищали свой Храм, и что я с радостью мог бы отдать свою жизнь великому делу. И, обладая всем этим, я всегда был таким беспомощным и не мог выразить бушующие страсти даже словом или поэмой. Поэтому я всегда подавлял себя и считаю, что люди должны были во мне это заметить.

Глава 10

Невролог (1883–1897)

В середине сентября 1883 года, как раз перед тем, как работа Фрейда под руководством Мейнерта близилась к завершению, он зашел к Брейеру, чтобы узнать его мнение насчет возможности стать разносторонним специалистом, но, пока он собирался поднять этот вопрос, Брейер сам сделал это. Для Фрейда поводом к этому разговору послужила недавняя смерть подававшего надежды в области неврологии д-ра Вейса. Фрейд объяснил ситуацию. Он считал, что обладает некоторыми серьезными положительными чертами характера, но небольшим талантом и что у него более нет особых честолюбивых планов, помимо желания жениться. Если он свяжет себя с неврологией, то будет привязан к Вене и ему, возможно, придется еще долгое время «кормить обещаниями о свадьбе» свою невесту, в то время как если он получит всестороннюю медицинскую подготовку, например, сможет оказывать помощь при родах, лечить зубы и переломы, то наверняка обеспечит себе стабильный заработок и спокойно сможет уехать «в провинцию, Англию, Америку или на Луну». После раздумья Брейер дал ему мудрый совет выбрать нечто среднее, то есть продолжать текущую работу и практиковаться в новых областях медицины. Поэтому на следующий день Фрейд попросил директора больницы включить его имя в список ожидающих вакансии в отделении болезней нервной системы и печени (!), а в настоящее время предоставить его опеке больных сифилисом.

В течение 14 месяцев (с 1 января 1884 года), которые Фрейд провел в отделении д-ра Франца Шольца, у него были возможности, хотя и не столь большие, как ему бы этого хотелось, изучать органические нервные заболевания. В письме от 1 апреля 1884 года он писал: «Я постоянно говорю о себе своему шефу как о невропатологе в надежде на то, что это улучшит мои перспективы». Позднее Фрейд говорил, что Шольц являлся в то время «дряхлым и слабоумным». Но хотя с чисто профессиональной точки зрения он не представлял для Фрейда большого интереса, его старческая леность имела, по крайней мере, то преимущество, что он не вмешивался в работу врачей, находившихся в его подчинении, предоставляя им полную свободу действий. Поэтому у Фрейда была возможность заниматься преподавательской деятельностью. Вот что он говорит об этом:

Постепенно я стал разбираться в этой области; я научился столь точно определять местонахождение пораженного участка продолговатого мозга, что патологоанатому нечего было добавить; я был первым в Вене, кто послал на вскрытие пациента с диагнозом острого полиневрита. Молва о моих диагнозах, подтвержденных биопсией, вызвала ко мне наплыв американских врачей, которым я читал на ломаном английском курс о больных своего отделения. В неврозах я ничего не понимал. Когда я однажды представил своим слушателям историю одного невротика с фиксированными головными болями как случай ярко выраженного хронического менингита, все они в справедливом критическом возмущении от меня отшатнулись, и моя преждевременная педагогическая деятельность на этом закончилась. В свое оправдание могу заметить, что то были времена, когда даже крупнейшие авторитеты в Вене обычно диагностировали неврастению как опухоль мозга.

Три клинические публикации Фрейда датированы периодом, связанным с работой в четвертом отделении больницы. Джелифф, который сделал обзор неврологических работ Фрейда, говорит о них как об «образцах хороших неврологических выводов». Первая касалась случая заболевания 16-летнего подмастерья сапожника, который поступил в отделение 7 января 1884 года с кровоточащими деснами, мелкими кровоизлияниями на нижних конечностях, но без каких-либо других симптомов, кроме симптомов, указывающих на цингу. Однако на следующее утро он впал в глубокую кому и в тот же вечер умер. В течение дня, когда шло его тщательное обследование, неожиданно проявилось много других симптомов, ставящих врачей в замешательство, включая такие, как глазодвигательный паралич, рвота, отклонения в реакции зрачков и общий полупаралич. Был поставлен диагноз менингиального геморрагия, косвенно влияющего на базальные ганглии, и аутопсия полностью подтвердила этот диагноз.

Вторая публикация описывала случай молодого пекаря, которого Фрейд наблюдал с 3 октября 1884 года до его смерти 17 декабря того же года. Фрейдом был поставлен диагноз эндокардита с пневмонией вместе с острым полиневритом (спинным и церебральным) — все это подтвердила аутопсия, проведенная Кунрадтом.

Третья рассматривала случай мышечной атрофии с любопытными сенсорными изменениями, и Фрейд поставил диагноз сирингомиелии, очень немногие случаи которой были известны в то время. Пациент, 36-летний ткач, находился под наблюдением Фрейда в течение шести недель начиная с 10 ноября 1884 года, а затем покинул больницу.

В 80-х и 90-х годах электрогальваника и электроиндукция были распространены не только в диагностике неврологических заболеваний, но еще больше в их терапии. Фрейд рано ощутил потребность приобрести знания по этому предмету. С марта 1884 по июль 1885 года Фрейд предпринимал различные исследования в этой области совместно с несколькими коллегами: Беттлхеймом, Гейтлером, Пловицем и другими. Единственными темами, упоминаемыми Фрейдом в этой связи, были: изучение процессов электропроводимости нервномышечной системы под воздействием электрического возбуждения нерва, а также проведенное вместе с Кёнигштейном исследование электровозбуждения зрительного нерва. Однако он никогда не опубликовал ничего по этой тематике. Представляет интерес высказанное им замечание в период лечения своего первого частного пациента электрическими процедурами. Фрейд считал, что в подобных случаях лечат больше воздействием своей личности, чем инструментами.

Но, вероятно, не следует слишком подробно останавливаться на деятельности Фрейда в клинической неврологии, так как в основном его внимание в этот период было обращено к гистологическим исследованиям. В течение двух лет, которые Фрейд провел в лаборатории Мейнерта — с лета 1883 года по лето 1885 года, — он проделал большую исследовательскую работу. Подобно всем научным работникам, Фрейд хорошо осознавал всю значимость техники — аналогичным образом он проявил себя в студенческой работе — и теперь предпринимал многочисленные попытки открыть новые методы исследования нервной ткани. Две из них оказались удачными. Темы для них Фрейд почерпнул из мимоходных высказываний Флексига, являвшегося основным соперником Мейнерта. Этот факт, возможно, и положил начало отдалению Мейнерта от Фрейда.

Фрейд приступил к работе в этом направлении через две недели после перехода в новую лабораторию; он был уверен, что в случае успеха звание доцента ему обеспечено, но это оказалось не столь простым делом. В октябре Фрейд задался идеей, которая, как он считал, должна была принести ему удачу (на это суеверному Фрейду указывало то, что подаренное ему Мартой кольцо разбилось). Он заимствовал мысль, высказанную мельком в 1876 году Флексигом, что, вероятно, можно окрасить нервную ткань раствором хлористого золота. После нескольких недель экспериментов с помощью своего друга-химика Люстгартена Фрейд добился успеха и написал ликующее письмо, как если бы все трудности, связанные с его карьерой, были теперь преодолены. Собрав нескольких своих друзей, он заставил их поклясться, что они будут хранить секрет этого открытия, а затем даровал им разрешение пользоваться этим новым чудесным методом в их работе. Так, Голлендеру было позволено пользоваться этим методом для работы, связанной с мозгом, Люстгартену — для исследования кожных тканей, Эрманну — для работы с надпочечной железой и Горовицу — для изучения мочевого пузыря. «Таким образом, я распределил различные части тела подобно главнокомандующему». К концу месяца он был готов применить этот метод в своей работе.

В феврале он услышал, что Вейгерт изобрел новый метод окрашивания нервной ткани, поэтому поспешил отправить «Предварительное сообщение» о своем открытии в «Centralblatt Jur die medizinischen Wissenschaften», приберегая расширенный вариант статьи для журнала Пфлюгера «Archiv jur Anatomie und Physiologie». Он также поручил своему другу Фляйшлю послать его работу Ферриеру в Лондон для публикации в журнале «Brain» (именно эта работа оказалась первым трудом Фрейда, который прочитал автор данной книги). Он написал эту работу на английском, но попросил одного американца ее отредактировать.

Фрейд был крайне доволен успехом своего метода, который давал ему «удивительно ясную и точную картину» нервных клеток и волокон. В то время этот метод произвел некоторую сенсацию. Даже были пожелания о публикации этой работы на чешском, итальянском и русском языках. Однако последующие исследовательские опыты, проведенные разными учеными, дали весьма противоречивые результаты: в одних случаях были получены отличные результаты, в других — более сомнительные.

Под руководством Брюкке Фрейд ранее исследовал клетки спинного мозга, той части нервной системы, которая все еще представляла для него наибольший интерес, но для того, чтобы сделаться невропатологом в широком смысле этого слова, необходимо было продвинуться дальше. Поэтому теперь он начал исследование продолговатого мозга. Много лет спустя, комментируя свои медицинские попытки объяснить патологический страх нарушениями в деятельности продолговатого мозга, Фрейд с иронией писал: «Продолговатый мозг — очень серьезная и прекрасная вещь. Я очень хорошо помню, сколько времени и труда я посвятил его изучению много лет тому назад. Однако сегодня я должен сказать, что не знаю чего-либо, что казалось бы мне более неподходящим для психологического пок ^мания страха, чем знание тех нервных путей, по которым следуют его возбуждения».

Фрейд сосредоточенно работал над изучением структуры продолговатого мозга в течение двух лет и опубликовал три работы на эту тему. Структура этого чрезвычайно сложного органа небольших размеров, в котором сосредоточено огромное количество нервных трактов, была в то время очень плохо изучена и вызывала много споров. Для того чтобы проследить волокна, проходящие через продолговатый мозг, до их связей в другом месте, требовались большая сноровка, терпение и точность. Особого внимания в исследованиях Фрейдом этой малоизвестной области заслуживает принятый им метод. Уже в ноябре 1883 года Фрейд мечтал об абсолютно новой технике для исследования более тонкой структуры центральной нервной системы. Он уже принял во внимание замечание Флексига о возможности окраски нервной ткани раствором хлористого золота, и, по крайней мере в его руках, этот метод давал намного более ясную картину, чем какой-либо другой. Теперь он воспользовался другим и намного более важным открытием Флексига; а именно тем, что процесс формирования миелиновой оболочки нервных волокон головного и спинного мозга происходит не одновременно, а в определенной последовательности. Это давало надежду на дальнейшую помощь в дифференциации. Он считал, и справедливо, что этот метод был намного эффективнее широко распространенного в то время метода — изучать большие серии последовательных срезов, — и весьма скептически относился к сделанным на его основе заключениям. Это эмбриологическое открытие Флексига стало путеводителем для поиска анатомических взаимосвязей. Поэтому он заменил взрослую структуру мозгом плодов, где поначалу видно лишь несколько миелинизированных проводящих путей вместо «неразборчивых картин поперечных сечений, которые позволяют сделать едва ли что-либо большее, чем поверхностный топографический обзор». Затем, сравнивая срезы зародышей на различных уровнях, можно было непосредственно наблюдать ход и связи нервных проводящих путей, о которых можно было только догадываться в их зрелом виде. Обнаружилось, что самые ранние структуры продолжают существовать и никогда не погибают, хотя становятся все более сложными в ходе развития. Для этой цели он сначала использовал мозг котят и щенков, а затем их же мозг в зародышевом и младенческом состоянии.

Фрейд опубликовал лишь часть своих текущих исследований по продолговатому мозгу; к тому времени, когда они были закончены, он перешел к более сложным клиническим проблемам.

Первая из трех его работ, посвященных корешкам и связям слухового нерва, появилась в «Neuwlogisches Centralblatt» в июне 1885 года. Материалом являлся продолговатый мозг эмбрионов от пяти до шести месяцев, когда слуховые волокна уже миелинизированы. Вторая работа была опубликована в том же периодическом журнале в марте следующего года. Ее целью было проследить (сверху вниз) нижнюю мозжечковую ножку.

Третья работа была напечатана в августовском и сентябрьском номерах специального отологического журнала за 1886 год и снабжена несколькими иллюстрациями. Она давала детальное описание происхождения связей слухового нерва, но основной смысл этой работы заключался в показе Фрейдом того, что ядра пятого, восьмого, девятого и десятого (чувствительных) черепномозговых нервов с их тройными корешками на всем протяжении являются гомологичными задним корешкам ганглиев спинного мозга. Он даже обсуждал маршрут, выбираемый этими ядрами в их движении наружу, достигаемом спинными ганглиозными клетками, и детально иллюстрировал это в случае слухового нерва.

До 1886 года отношения Фрейда с Мейнертом оставались все еще дружелюбными. Времена научного расцвета последнего уже миновали, поэтому для него было довольно трудно свыкнуться с новыми методами и идеями в анатомии мозга, особенно в силу того, что его собственные интересы переключились на клиническую психиатрию, и, возможно, он завидовал молодому Фрейду, который легко владел этими методами и явно был подающим надежды ученым. Реакция Мейнерта на эту ситуацию была жестом покорности. Он приговаривал себя к психиатрии, а Фрейд должен был заменить его в анатомии. «Однажды Мейнерт, который ранее предоставил мне доступ в его лабораторию, даже в тот период, когда я по-настоящему не работал под его руководством, предложил, чтобы я определенно посвятил себя анатомии мозга, и обещал передать мне свою лекторскую работу, так как чувствовал себя слишком старым, чтобы справляться с новыми методами. Я отказался от этого в тревоге от величественности задачи; возможно, также, что я уже догадывался, что этот великий человек никоим образом не был столь дружески расположен ко мне». Очевидно, Фрейд опасался этого предложения также потому, что тогда он должен был бы возобновить бесполезную академическую карьеру, от которой он недавно отказался, и ожидать маловероятной очередности на пути к профессорскому креслу в университете; обжегшись, дуют на воду.

Затем осенью 1885 года состоялась Поездка Фрейда к великому Учителю Шарко, который находился в зените своей славы. Никто до него или после него не оказывал такого влияния на неврологический мир, и быть его учеником считалось знаком отличия. «Сальпетриер» можно было справедливо назвать Меккой неврологов. Шарко шествовал через старые палаты больницы для хронических случаев, комментируя каждый случай болезни нервной системы и давая ему название в ярко выраженной патриархальной манере. Он был великой личностью: любезный, добродушный, остроумный, но выделяющийся среди других своим врожденным превосходством. Оценивая значение Шарко, о котором Фрейд писал после его смерти в 1893 году, он говорил о том волшебном влиянии, которое излучалось его внешностью и его голосом, о его благородной прямой манере общения, о готовности, с которой он предоставлял своим ученикам в их распоряжение все возможное, и о его дружелюбности по отношению к ним на протяжении всей его жизни. «Как преподаватель Шарко был просто великолепен: каждая из его лекций по своей композиции и конструкции представляла собой маленький шедевр; они были совершенны по стилю, каждая фраза производила глубокое впечатление на слушателей и вызывала отклик в уме каждого из них; лекции Шарко давали пищу мысли на весь последующий день».

Фрейд привез с собой рекомендательное письмо от Бенедикта, венского гипнотизера, и, возможно, Шарко мог запомнить его имя через Даркшевича, бывшего ранее учеником Фрейда, который подарил Шарко много печатных трудов Фрейда за год до этого. Шарко принял его очень вежливо, но более не оказал ему какого-либо личного внимания, пока Фрейд, который неуютно чувствовал себя в Париже и по этой причине был готов вернуться в Вену, не послал ему следующее письмо, которое составила по его просьбе мадам Рикетти.

Уважаемый профессор,

Так как в течение последних двух месяцев я нахожусь под впечатлением от Вашего красноречия и так как меня в высшей степени интересует предмет, который Вы трактуете столь совершенным образом, мне пришло в голову предложить Вам свои услуги для перевода на немецкий язык третьего тома Ваших «Лекций», если Вам все еще нужен переводчик и если Вы согласны воспользоваться моим трудом. Относительно моей способности проделать эту работу нужно сказать, что во французском языке у меня имеется только моторная афазия, а не сенсорная. Я дал образец своего немецкого стиля в моем переводе тома эссе Джона Стюарта Милая.

Посредством перевода первой части третьего тома «Лекций», которая охватывает те новые вопросы, которые были подняты и разъяснены Вами, сир, я хочу оказать услугу своим соотечественникам, для которых эта часть Ваших исследований является менее доступной, чем другие, и с выгодной точки зрения представить себя немецким врачам.

Мне остается только объяснить Вам, сир, почему я позволил себе написать Вам, в то время, когда мне столь повезло, что я имею возможность разговаривать с Вами, имея разрешение присутствовать во время Ваших посещений больницы «Сальпетриер». Я написал Вам для того, чтобы избавить Вас от неприятности при отказе мне, к чему — сознаюсь откровенно — я почти что готов, так как весьма вероятно, что Вы уже наделили этими полномочиями, которые я позволяю себе просить у Вас, кого-либо другого, или Вы можете решить отказаться по какой-либо другой причине. В этом случае Вам придется только ничего не сообщать мне, и я надеюсь, что Вы радушно извините эту просьбу и будете считать меня испытывающим неподдельное восхищение,

искренне преданным Вам, д-ром Зигмундом Фрейдом.

Пару дней спустя Фрейд написал письмо, говоря, что переполнен радостью сообщить, что Шарко дал согласие на перевод им лекций, которые уже появились на французском языке, а также тех, которые еще не опубликованы. Четыре дня спустя он договорился о публикации их у Дойтике в Вене, а месяц спустя послал Шарко часть перевода. Фрейд всегда был очень способным переводчиком и быстро закончил данный том. В своем предисловии от 18 июля 1886 года он выразил удовлетворение тем фактом, что перевод на немецкий появится на несколько месяцев раньше французского оригинала. Он появился в 1886 году под заголовком «Neue Vorlesungen uber die Krank-heiten des Nervensystems, insbesondere uber Hystehe» («Новые лекции о болезнях нервной системы, в частности об истерии»). Шарко выразил ему свою благодарность, послав в подарок собрание всех своих работ, в кожаных переплетах, со следующим посвящением: «A Monsieur le Docteur Freud, excellents souvenirs de la Salpetriere. Charcot»[75].

В своих письмах Фрейд дает живое описание внешности и манеры поведения Шарко. Он противопоставляет его теплоту и огромный интерес к пациентам «холодной поверхностности» венских врачей. Уже спустя неделю после прибытия в Париж Фрейд мог говорить, что ни в одном месте не смог бы научиться столь многому, как у Шарко. Фрейд должен был многому научиться в неврологии на богатом и на самом деле уникальном клиническом материале, представленном в «Сальпетриере», освещаемом крайне содержательными высказываниями Шарко. Но незабываемые впечатления оставили у Фрейда высказывания Шарко на тему истерии, тему, которую мы вскоре будем подробно обсуждать.

Фрейд привез из Парижа литографию, на которой Шарко изображен величественно стоящим перед своими ассистентами и студентами. Пациентка, чей случай демонстрируется им, стоит в полубессознательном состоянии, поддерживаемая за талию рукой Бабински. Вот что пишет об этом старшая дочь Фрейда: «В детстве эта литография необыкновенно меня привлекала, и я часто спрашивала отца, что случилось с пациенткой. Я всегда получала ответ, что пациентка была „слишком сильно прибита“ своей глупой моралью. Взгляд, с которым он глядел на эту картину, оставлял в моем сердце впечатление, несмотря на то что я была в то время очень маленькой девочкой, что она вызывала у него счастливые или важные для него воспоминания и была дорога его сердцу».

Когда Фрейд приехал в Париж, анатомические исследования все еще занимали его ум больше, чем клинические, и вначале он пытался продолжить их в лаборатории «Сальпетриера». Шарко и Гуинон достали ему для этой цели мозг нескольких плодов. Затем последовало исследование, которое Фрейд хотел сделать по нисходящей дегенерации любимого им спинного мозга. В то время он ничего не публиковал по патологии, но в своей монографии о детских церебральных параличах, которую он написал пять лет спустя, описал свое исследование того случая, который вверил ему Шарко. Это был случай женщины, которая находилась в «Сальпетриере» с 1853 года, страдающей от гемиплегии и других симптомов. Фрейд дал замечательно точный отчет об обнаружениях при аутопсии. Это очень детальный отчет о склерозе, произошедшем в результате эмболии более чем 30-летней давности.

Фрейду не понравились условия, созданные для лабораторной работы в «Сальпетриере», поэтому 3 декабря он объявил о своем решении уйти из лаборатории. Это практически явилось концом его исследовательской работы и началом чисто клинической деятельности. В одном из писем он привел семь убедительных доводов в пользу этого решения, однако с оговоркой, что в его намерения входит возобновить свои анатомические исследования в Вене. Можно предположить, что основной причиной принятого им решения явился интерес к психопатологии, который развил в нем Шарко. Но имелись также и личные причины. Через год после своей помолвки Фрейд начал ощущать определенный внутренний конфликт между своей поглощенностью «научной работой», под которой он всегда подразумевал лабораторную работу, и своей любовью к Марте. Он говорил, что временами ощущал, что первое является сновидением, а последнее — реальностью. Позднее он уверял Марту, что ее единственной и серьезной соперницей всегда была анатомия мозга. Вот что он написал ей из Парижа по этому поводу: «Я давно уже знал, что моя жизнь не может быть целиком отдана невропатологии, но то, что она всецело должна быть подчинена любимой девушке, стало для меня ясно только здесь, в Париже». Это было за неделю до того, как он ушел из лаборатории в «Сальпетриере». Объявляя Марте об этом решении, он добавляет: «Ты можешь быть уверена, что я преодолел свою любовь к науке там, где она стоит между нами». Все это имело также свои практические аспекты, как и эмоциональные. Фрейд очень хорошо понимал, что супружеская жизнь может предполагать только клиническую практику.

В конце февраля 1886 года Фрейд уехал из Парижа, но по пути домой провел несколько недель в Берлине, изучая детские болезни в клинике Адольфа Багинского (так как понимал, что другой такой возможности, очевидно, не представится). Причиной этого интереса явилось то обстоятельство, что у Фрейда не было перспектив (возможно, по причине его национальности) занять подобающее место в Университетской психоневрологической клинике Вены (и ему это действительно никогда не удалось), тогда как педиатр Макс Кассовиц (1842–1913) предложил Фрейду перед его отъездом в Париж место заведующего новым неврологическим отделением, которое открывалось в первом Государственном институте детских болезней. Это было старое заведение, основанное в 1787 году при императоре Иосифе II, но в тот момент оно модернизировалось. Фрейд занимал эту должность в течение многих лет, работая три раза в неделю по нескольку часов в день, он внес много ценного в неврологию.

В течение последующих пяти лет Фрейд был поглощен семейными заботами, профессиональной деятельностью и переводом книг Шарко и Бернгейма. Единственной опубликованной им за этот промежуток времени была работа, посвященная наблюдению гемианопсии у двоих детей, соответственно двух и трех лет (1888). До появления в печати этой работы ничего подобного на данную тему не издавалось.

Вслед за этой работой в 1891 году появилась первая книга Фрейда «Афазия». Он уже читал лекции по этому предмету в Физиологическом клубе в 1886 году, а также в университете в 1887-м; более того, он написал на эту тему статью в «Handworterbuch der gesamten Medizin» («Энциклопедический медицинский словарь» 1881–1891) Вилларе. Фрейд счел своим долгом посвятить первую книгу Брейеру, который являлся главной его опорой на протяжении самых трудных лет жизни и который также предложил ему то, что оказалось «ключом» ко всей его последующей работе. Однако благодарность не являлась единственным мотивом Фрейда; он надеялся таким образом завоевать хорошее расположение Брейера и был разочарован, что по какой-то непонятной причине она произвела на него неблагоприятное впечатление.

Большинство изучающих труды Фрейда согласятся с его собственным суждением о том, что это наиболее ценная из всех его неврологических работ. Она дает нам первое достоверное впечатление о том Фрейде, которого мы знаем в более поздние годы. Этой работе присущи тщательное обоснование, ясность изложения, аргументированность, беспристрастность и хорошее расположение материала, что станет столь характерным для его последующих работ. Фрейд, которому теперь уже 30 лет, не является более скромным студентом, а предстает как опытный невролог, который может разговаривать конфиденциальным тоном с известными учеными на равных, а любая критика их доктрин, какой бы опустошительной она ни была, высказывается в вежливой и сдержанной манере.

Эта книга имела подходящий подзаголовок «Критическое исследование», так как в основном заключалась в радикальной и революционной критике доктрины афазии Вернике-Лихтгейма, в то время почти повсеместно принятой. Фрейд был первым, кто осмелился на такой шаг. Однако книга не сводится к чистой критике, так как Фрейд выразил в ней собственные взгляды.

После открытия Брока в 1861 году зоны в лобной извилине левого полушария, повреждение которой вызывало моторную афазию (тяжелое расстройство функции речи), и Вернике в 1874 году зоны в височной извилине левого полушария, повреждение которой вызывало сенсорную афазию (неспособность понимать речь), неврологи столкнулись с задачей объяснения многих частичных и смешанных разнообразных проявлений подобных расстройств, которые можно было наблюдать. Возникали приводящие в замешательство комбинации неспособности говорить спонтанно, повторять слова за кем-либо другим, читать слова, будучи в то же время неспособным читать буквы или, наоборот, не понимать слова на недавно выученных языках, хотя все еще понимая материнский язык, и так далее. Вернике и следом за ним Лихтгейм нарисовали схемы предполагаемых связей речевых центров и гипотетически предположили, что различные части этих центров, где происходит поражение, отвечают за ту или другую комбинацию афазических расстройств. Чем больше таких расстройств наблюдалось, тем более сложными становились диаграммы, пока птолемеевская ситуация не призвала Кеплера для ее упрощения. Это Фрейд и взялся сделать. Детальный анализ опубликованных случаев показал, что при отражении этих расстройств на выстроенных ранее схемах связей наблюдаются внутренние противоречия, после чего Фрейд имел смелость подвергнуть сомнению всю основу этой доктрины, а именно: что различные виды афазий могут быть объяснены посредством того, что называлось подкорковыми перерывами ассоциативных волокон.

Его сомнения поразительно подтвердились бы, если бы он знал, что произошло с Бастианом, крупным английским авторитетом в области афазии, всего лишь через год после опубликования его книги. В неясном случае афазии Бастиан гипотетически предположил мельчайший перерыв между предполагаемыми ассоциативными волокнами, расположенными под корой головного мозга, но, когда аутопсия обнаружила огромную кисту, которая разрушила значительную часть левого полушария головного мозга, он был столь ошеломлен, что ушел из госпиталя.

Вместо этой мельчайшей локализационной схемы Фрейд внес на рассмотрение совершенно отличное функциональное объяснение. Признавая, что поражение трех основных центров (моторного, акустического и визуального) будет иметь результатом моторную афазию, сенсорную афазию или алексию (словесная слепота) соответственно, он предположил, что все другие подразновидности такого вида расстройств следует объяснять различными степенями функционального расстройства, проистекающего от (более или менее) пораженной области. Делая это, он опирался на доктрину «диссолюции» Дж. Джексона, согласно которой более поздно приобретенные или менее важные способности повреждались быстрее, чем более фундаментальные, и проиллюстрировал это положение многими примерами.

Он лишил «центры» Брока и Вернике их полумистического смысла самодействующих факторов и указал на то, что их важное значение является чисто анатомическим, а не физиологическим, и обусловливается лишь их окружением, в первом случае моторными областями мозга, а во втором — входящими волокнами из акустических ядер. Поэтому эти центры являются не чем иным, как узловыми точками в общей системе.

Все это явилось ступенью на пути освобождения Фрейда от более механистических аспектов школы Гельмгольца, в духе которой он был воспитан. Затем он пошел далее, подвергнув сомнению понятие, базирующееся на учении Мейнерта о том, что идеи и воспоминания следует изображать связанными с различными клетками мозга. Он показал психологическую последовательность развития речи и чтения, приобретения слов и понятий и протестовал против смешивания физиологических явлений с психологическими. Он назвал наименования объектов самой слабой частью нашего лингвистического аппарата, часто поэтому страдающего в первую очередь. Этот дефект был назван им асимволической афазией, таким образом заменяя находящееся в употреблении обозначение Финкельбурга на том основании, что тот не проводил различия между наименованием объектов и их узнаванием. Дефекту в последней способности Фрейд дал теперь название «агнозия», этот термин остался до наших дней, а также и сделанное им различие. Эхолалию в афазии он рассматривал просто как признак асимболии[76].

Возможно, самая жестокая критика пришлась на долю доктрины его старого учителя Мейнерта о том, что кора головного мозга заключает в себе «проекцию различных частей тела». Он показал ошибки в гистологической анатомии, на которых базировалась эта теория.

Эта книга Фрейда не имела большого успеха, несмотря на то, что столь многие из ее заключений в конечном счете получили подтверждение. Для этого еще не пришло время. Джелифф отмечает, что почти все исторические обзоры по афазии опускают какое-либо упоминание об этой книге. (Единственное исключение, кажется, составляет книга Гольдштейна «Vber die Aphasie», 1910.) Из 850 напечатанных экземпляров было продано всего 257 в течение девяти лет, в то время как остальные сгнили от времени. Ни в одной из библиотек Великобритании нет ни одной копии этой книги. Авторский гонорар Фрейда составил 156 гульденов (12 фунтов 10 шиллингов).

Теперь мы подошли к последним неврологическим исследованиям Фрейда, сделанным им в особом отделении Института детских болезней Кассовица. Девять работ датированы этим периодом, одна из которых — о гемианопсии в раннем детстве — уже упоминалась.

Следующая работа, также опубликованная в 1891 году, является монографией в 220 страниц (с указателем из 180 названий), написанной совместно с другом Фрейда, доктором Оскаром Рие, педиатром, который ассистировал Фрейду в его отделении. Именно по этой работе имя Фрейда наконец-то запомнилось — и до сих пор помнится — неврологам всего мира. В ней были тщательно, со всевозможных точек зрения разобраны случаи односторонних параличей у детей, а также подробно рассмотрены 35 случаев заболеваний. Впервые был дан полный обзор истории и литературы по этому предмету. Затем следовали анализ индивидуальных симптомов, патологическая анатомия, отличительный диагноз и лечение. Это первоклассный клинический учебник.

В этой работе впервые описан новый синдром «хорееподобный парез». Это такое состояние, в котором движения, подобные движениям при хорее, замещают собой односторонний паралич, который следовало ожидать. Далее указывается, что многие случаи того, что на первый взгляд представляется эпилепсией у детей, принадлежат к изучаемой здесь группе заболеваний, даже если нет действительного паралича. Авторы высказывают сомнение по поводу точки зрения Штрюмпелля о том, что острый полиомиелит может вызвать мозговую гемиплегию, хотя они предполагали, что более широкая концепция предыдущего условия приведет к открытию общей этиологии*.

Два года спустя Фрейд опубликовал короткую статью, посвященную изучению загадочного симптома — гипертонии нижних конечностей, — обнаруженного примерно в половине случаев ночного энуреза[77]. Тогда он был далек от какого-либо знания психологической природы этого состояния.

В том же (1893) году он опубликовал еще одну монографию по детским параличам, на этот раз по диплегиям центральной нервной системы. Как и в предыдущих случаях, она была опубликована в институтском «Архиве неврологии», редактируемом Кассовицем. Она явилась дополнением к предыдущей монографии, так что теперь были исследованы все формы параличей у детей. Многое в этой монографии было основано на работе Литгла тридцатилетней давности, один экземпляр которой Фрейд однажды показал мне в своей библиотеке.

Пьер Мари, ведущий невролог Франции и во многих отношениях последователь Шарко, в своем обзоре монографии Фрейда по церебральным диплегиям в детстве сказал: «Эта монография несомненно является наиболее полной, аккуратной и продуманной из всех тех, которые к настоящему времени вышли в свет по запутанной проблеме церебральной диплегии в детском возрасте, о которой так мало известно». Мари был редактором нового «Revue Neurologique», и, вероятно, именно по его просьбе Фрейд написал по-французски суммарный отчет о запрашиваемой монографии, который появился в первом номере этого журнала.

В 1895 году Фрейд опубликовал короткую заметку об особой и безвредной болезни бедренного нерва, от которой сам страдал в течение двух лет, поэтому он поделился собственными наблюдениями. Незадолго до этого Бернхардт описал это состояние, которое с тех пор называлось его именем, но Фрейд заметил, что гораздо раньше наблюдал подобное состояние у нескольких пациентов.

Теперь Фрейд считался ведущим авторитетом в области детских параличей, поэтому вполне естественно, что Нотнагель при подготовке Большой медицинской энциклопедии предложил Фрейду написать раздел «О детском церебральном параличе». Вероятно, считая, что он уже сказал все, что хотел, на эту тему, и теперь более интересуясь психопатологией, Фрейд явно тяготился данной просьбой и с большим трудом смог заставить себя выполнить это поручение. Самой утомительной работой являлось для него составление библиографии и указателя. Вся работа (составлявшая 327 страниц) являлась исчерпывающим трактатом, который Бернард Сакс охарактеризовал как «мастерский и исчерпывающий». Швейцарский невролог Брун в недавнем обзоре литературы говорит, что этот трактат до сих пор занимает прочное место в современной неврологии. Он пишет: «Монография Фрейда представляет собой самое глубокое и полное описание детских церебральных параличей, которое когда-либо было дано… Можно составить впечатление о непревзойденном мастерстве по собранию и критической переработке в этом трактате огромного клинического материала по тому факту, что одна его библиография занимает 14,5 страницы. Этого великолепного исследования достаточно, чтобы навсегда обеспечить имени Фрейда место в области клинической невропатологии».

Концом активного неврологического периода у Фрейда можно предположительно считать его некрологическую заметку о Шарко, которая была опубликована в сентябре 1893 года. Этот некролог без каких-либо оговорок выражает огромное восхищение Фрейда человеком, «чья личность и чья деятельность постоянно вносили вклад в науку». Со своей обычной щедростью Фрейд приписывает Шарко шаг, «который стяжает ему вечную славу как человеку, первым прояснившему проблему истерии», — фраза, которую в наши дни мы можем рассматривать как явное преувеличение. Отношение Шарко к истерии являлось очень сильным побудительным стимулом — психологи называют это «санкцией» — для Фрейда, и он остался благодарен Шарко за это.

Глава 11

Период Брейера (1882–1894)

Доктор Йозеф Брейер (1842–1925), чье имя часто связывают с ранним периодом жизни Фрейда, был не просто известным венским врачом (как о нем иногда пишут), но также и знаменитым ученым. Фрейд описал его как «человека богатых и универсальных дарований, чьи интересы простирались далеко за пределы его профессиональной деятельности». Являясь учеником Эвальда Геринга, он провел большую работу, посвященную изучению физиологии дыхания, описав рефлекс регуляции дыхания с участием блуждающего нерва. Последующее обнаружение Брейером полукружных каналов и установление их роли стали прочным вкладом в научное знание. Он стал приват-доцентом в 1868 году, но в 1871 году занялся частной практикой и отказался от предложения Бильрота выставить свою кандидатуру на соискание звания профессора. В мае 1894 года он был избран членом-корреспондентом Венской академии наук; его кандидатуру предложили Зигмунд Экснер, Геринг и Эрнст Мах — люди с международной научной репутацией.

Брейер был преданным приверженцем школы Гельмольца, о которой мы уже ранее говорили. Среди писателей он выше всех ставил Гёте и Фехнера. Он был одним из самых уважаемых домашних врачей в Вене и являлся семейным врачом Брюкке, Экснера, Бильрота, Хробака и других высокопоставленных людей.

Фрейд впервые встретил Брейера в Физиологическом институте в конце 70-х годов XIX века. Их интересы и взгляды на жизнь во многом совпадали, поэтому они вскоре стали друзьями. «Он стал, — пишет Фрейд, — мне другом и помощником в трудных условиях моего существования. Мы привыкли разделять друг с другом все наши научные интересы. Из этих отношений, естественно, основную пользу извлекал я». В первые годы их знакомства Фрейд находился с Брейером, а также с его женой, которой он восхищался, в самых дружеских и близких отношениях. Позднее они дружили семьями. Старшую дочь Фрейда назвали в честь жены Брейера.

С декабря 1880 по июнь 1882 года Брейер лечил фрейлейн Анну О.[78], чей случай был признан потом классическим случаем истерии. Пациентка была очень одаренной девушкой 21 года, которая развила множество симптомов в связи со смертельной болезнью своего отца. Среди этих симптомов были спастический паралич трех конечностей с контрактурами и отсутствием чувствительности, тяжелые и сложные расстройства речи и зрения, отвращение к пище и сильный нервный кашель, который явился причиной вызова к ней Брейера. Однако более интересным являлось наличие двух особых состояний сознания: одно вполне нормальное, а другое — как у капризного и беспокойного ребенка. Это был случай раздвоения личности. Переход от одного состояния в другое сопровождался фазой самогипноза, после которой она просыпалась свежей и умственно нормальной. К счастью, фаза абсанса имела у нее место во время визита Брейера; и вскоре у нее вошло в привычку рассказывать ему о неприятных событиях дня, включая пугающие галлюцинации, после чего она чувствовала облегчение. Однажды она рассказала детали зарождения одного своего симптома, и, к великому изумлению Брейера, после этого разговора симптом полностью исчез. Постигнув ценность такой процедуры, пациентка продолжала рассказывать об одном симптоме за другим, называя эту процедуру «лечением разговором» или «прочисткой труб». Между прочим, в это время она могла говорить и понимать только по-английски, забывая свой родной, немецкий язык, а когда ее просили почитать вслух из итальянской или французской книги, делала это быстро и спонтанно — на английском.

Спустя некоторое время Брейер дополнил эту вечернюю процедуру, погружая ее каждое утро в искусственное гипнотическое состояние, так как множество материала начинало становиться ошеломляющим. В течение года, день за днем, он терпеливо наблюдал эту пациентку, отказываясь от многих других предложений. Благодаря его проницательности и таланту на вооружении психотерапии появился новый метод, который Брейер назвал «катартическим». Он связан с его именем и до сих пор интенсивно используется.

Фрейд рассказал мне более полно, чем описал в своих работах, об особенных обстоятельствах, заставивших Брейера расстаться со своей пациенткой. По всей видимости, Брейер развил у себя то, что в наши дни называется сильным встречным контрпереносом к этой пациентке. Он так увлекся ее случаем, что вскоре его жена начала ревновать его к этой больной. Она не проявляла открыто своей ревности, но стала замкнутой и выглядела несчастной. Прошло немало времени, прежде чем Брейер разгадал подтекст такого ее поведения. Результатом явилось его решение завершить лечение. Вечером он объявил об этом Анне О., которая чувствовала себя теперь значительно лучше, и пожелал ей спокойной ночи. Но вскоре за ним прислали вновь, и он нашел ее в крайне возбужденном состоянии. Пациентка, которая, по его словам, представляла собой внесексуальное существо и у которой на всем протяжении лечения не возникало какого-либо намека на эту запретную тему, находилась теперь в родовых муках истерического рождения ребенка (pseudocyesis), местного завершения ложной истерической беременности, которая незаметно развивалась в ответ на оказание помощи Брейером. Хотя Брейер был сильнейшим образом шокирован, ему удалось успокоить пациентку, прибегнув к гипнозу. Он выбежал из дома в холодном поту. На следующий день он вместе с женой уехал в Венецию, чтобы провести там свой второй медовый месяц (именно там была зачата его дочь, которая почти 60 лет спустя покончила с собой в Нью-Йорке).

У бедной пациентки дела шли не так хорошо, как можно было предположить из опубликованного Брейером отчета о ее болезни. Имели место рецидивы, и ее перевели в медицинскую клинику на Гросс-Энцерсдорф. После годичного перерыва в лечении этой пациентки Брейер признался Фрейду, что она абсолютно расстроена умом и что он желал бы, чтобы она умерла и избавилась от своих страданий. Однако она неожиданно пошла на поправку. Несколько лет спустя Марта рассказывает, как «Анна О.», которая оказалась одной из ее старых приятельниц, а позднее ее родственницей по линии брака, неоднократно ее навещала. Днем она чувствовала себя очень хорошо, но с наступлением вечера все еще страдала от галлюцинаторных состояний.

Фрейлейн Берта (Анна О.) была не только высокоинтеллектуальной девушкой, но также обладала весьма привлекательной внешностью и индивидуальностью; когда она находилась в санатории, то воспламенила любовью к ней сердце лечащего ее психиатра. За несколько лет до своей смерти она сочинила пять остроумных некрологических заметок о себе. В тридцатилетнем возрасте проявилась очень серьезная сторона ее натуры, и она стала первым социальным работником в Германии, одной из первых в мире. Она основала одно периодическое издание и несколько институтов. Большая часть ее деятельности была посвящена защите и эмансипации женщин, но забота о детях также занимает видное место в ее жизни. Настоящим подвигом можно назвать ее поездки в Россию, Польшу и Румынию для спасения детей, чьи родители погибли при еврейских погромах. Она никогда не была замужем и осталась очень набожной.

Фрейд крайне заинтересовался случаем Анны О., что случилось вскоре после завершения ее лечения Брейером в июне 1882 года; чтобы быть точным, 18 ноября. Этот случай настолько отличался от всего его опыта, что произвел на Фрейда глубокое впечатление, и он имел обыкновение снова и снова детально обсуждать его с Брейером. Когда он приехал в Париж, примерно три года спустя, и встретился там с Шарко, то рассказал ему об этом случае, но он заметил мне: «По всей видимости, мысли Шарко были в это время заняты чем-то другим». Поэтому Фрейду не удалось возбудить интерес Шарко к этому случаю. Кажется, безразличие Шарко на некоторое время охладило его собственный энтузиазм по поводу данного открытия.

Как мы упоминали ранее, наиболее сильным впечатлением, которое произвело на Фрейда учение Шарко, были его революционные взгляды на тему истерии, которая действительно являлась темой, больше всего интересовавшей Шарко в то время. Уже один тот факт, что такой крупный невролог был столь серьезно озабочен этой темой, сам по себе являлся поразительным. До этого истерию считали либо предметом симуляции, либо, в лучшем случае, «надуманной болезнью» (что, по всей видимости, значит почти то же самое), на что ни один уважающий себя врач не стал бы тратить время, или еще особой болезнью матки, которую можно было лечить и которая иногда лечилась посредством удаления клитора; блуждающая матка также могла быть перемещена назад на свое место посредством валерьянки, запаха которой она «не переносила». Теперь же благодаря Шарко истерия стала очень «уважаемой» болезнью нервной системы.

В некрологической заметке о Шарко, написанной семь лет спустя, Фрейд одному Шарко приписал честь прояснения проблемы истерии. Делая это, он явно преувеличил значение этого открытия, когда сравнил его с освобождением сумасшедших пациентов от цепей Пинелем — что также имело место в «Сальпетриере» — в прошлом веке. Учение Шарко, несомненно, оказалось успешным в утверждении более научного отношения к истерии во французских медицинских кругах и — самое главное — в самом Фрейде. Во всех других местах на континенте оно имело небольшое влияние, а в англосаксонских странах вызвало даже отрицательную реакцию.

Тем не менее многое из того, что демонстрировал Шарко, не могло пройти незамеченным и внесло прочный вклад в науку. Он провел систематическое и исчерпывающее исследование проявлений истерии, которое сделало диагностику этого заболевания более точной, а также показало, что многие болезни, приписываемые другим причинам, на самом деле являлись болезнями истерической природы. Он также подчеркнул существование такого же заболевания у лиц мужского пола, которое, будучи теперь классифицировано среди нервных болезней, не вызывало больше недоумения. Кроме всего этого (и это явилось его самым важным вкладом в науку), он продемонстрировал, что в подходящих для этого субъектах он может посредством гипноза вызвать истерические симптомы, паралич, дрожь, потерю чувствительности (к органам) и т. д., которые в мельчайших деталях совпадали с подобными им симптомами спонтанной истерии, что было продемонстрировано на его других пациентах и что в средние века в целом описывалось как одержимость бесом.

Все это означало, что, какой бы неизвестной ни была неврологическая основа истерии, сами ее симптомы могут излечиваться и сниматься посредством одних только представлений. Они имеют психогенное происхождение. А это открывало дверь для побуждения медиков исследовать психологию пациентов, со всеми теми разветвляющимися результатами, которые были получены в течение последнего полувека. Это ставило саму психологию на совершенно новую основу, отличную от предыдущей академической, и делало возможными открытия относительно более глубоких слоев психики, которые нельзя было бы получить никаким другим путем.

Поэтому весной 1886 года Фрейд возвратился в Вену, переполненный всеми этими открытиями. В арсенале его знаний было столь много нового и интересного, о чем он собирался рассказать. Он прочитал доклад о гипнотизме перед членами Физиологического клуба 11 мая и еще раз тот же доклад перед членами Психиатрического общества 27 мая; эти выступления не могли улучшить его отношения с Мейнертом, для которого гипноз являлся анафемой. 4 июня он должен был прочитать «Доклад о стажировке» перед членами Gesellschaft der Arzte, но программа заседания была столь насыщенна, что его выступление было отложено на осень.

15 октября 1886 года он прочитал доклад, озаглавленный «Об истерии у мужчин», на заседании этого общества, председателем которого был фон Бамбергер. Об этом знаменательном событии Фрейд позднее говорил как о своей «обязанности проинформировать общество» и что это причинило ему так много огорчений. Он представил отчет о группировке Шарко истерических симптомов в четырехфазных припадках: типичные визуальные, сенсорные и моторные расстройства и истерогенные зоны. Это делало возможным распознавать многие отклоняющиеся от стандарта случаи заболеваний посредством их разнообразных приближений к страндартному типу. Такое выделение определенных признаков изменяло господствующую концепцию истерии как тонкой симуляции. Согласно Шарко, не существовало никакой связи между этой болезнью и генитальными органами или какого-либо отличия между ее проявлениями у мужчин и женщин. Фрейд описал случай травматической истерии, которая последовала после падения человека со строительных лесов, этот случай он сам наблюдал в «Сальпетриере». Наконец, он упомянул предположение Шарко о том, что некоторые случаи травм позвоночника после несчастных случаев на железной дороге могут носить истерический характер, точку зрения англо-американской школы, которая опровергалась в то время в Германии. Это последнее дополнение, которое было ненужным для основной темы, не было дипломатическим, так как у неврологов был довольно законный интерес ко всяким поражениям нервной системы, которые часто приводили к судебным разбирательствам.

Невролог Розенталь открыл дискуссию замечанием, что мужскую истерию, хотя она сравнительно редко встречается, неплохо распознают, и описал два таких случая, которые он исследовал 20 лет тому назад. Психический шок, даже после легких поражений, часто вызывает истерические симптомы, которые, по его предположению, возникают в результате физической травмы коры головного мозга. Мейнерт говорил о случаях эпилептических припадков, следующих за травматическими переживаниями, и охарактеризовал их как эпилептоидные. Он иронично добавил, что было бы довольно интересно, если бы доктор Фрейд пришел в его клинику и продемонстрировал на подходящих для этого случаях симптоматологию, которую он привел по Шарко. Бамбергер сказал, что, несмотря на все его восхищение Шарко, он не может найти ничего нового во всем вышесказанном для венских врачей. Мужская истерия хорошо известна. Он сомневается в ее травматической этиологии. Лейдесдорф был уверен, что во многих случаях железнодорожных травм позвоночника органически поражается центральная нервная система. Встречались пациенты, страдающие от раздражительности и бессонницы после мелких происшествий, но эти симптомы приписывались больше шоку, чем истерии.

Описывая позднее это собрание, которое, по всей видимости, произвело на него очень тягостное впечатление, Фрейд говорит о своем «плохом приеме» и часто указывает на то, как глубоко он был оскорблен. Отчет об этом обсуждении вряд ли подтверждает его мнение, хотя, безусловно, в нем отражена холодность приема. В действительности в тех обстоятельствах Фрейд не должен был рассчитывать на другой прием, так как он был бы аналогичным и в любом другом медицинском собрании.

Мейнерт довольно справедливо предложил Фрейду подтвердить свои слова, представив случай мужской истерии с типичными симптомами Шарко[79], но, как только он находил подходящие случаи в Венской больнице широкого профиля, старшие врачи, заведующие этими отделениями, отказывались разрешить ему использовать их больных для любых подобных целей. Один из хирургов начал даже сомневаться в классическом образовании Фрейда, спросив его, знает ли он, что слово «истерия» произошло от греческого Hysteron (матка) и что одно это по самому своему определению исключает мужской пол. Однако вскоре благодаря помощи д-ра фон Берегсзази, молодого ларинголога, ему удалось где-то найти требуемого пациента. Это был случай заболевания мужчины 29 лет, сталевара, у которого после ссоры с братом развилась классическая истерическая гемианестезия с типичными расстройствами зрения и цветоощущения. Этот случай демонстрировался перед Венским медицинским обществом 26 ноября 1886 года; врач Кёнигштейн, офтальмолог, сделал доклад о глазных симптомах этого больного 11 декабря. Экснер председательствовал.

Рассказывая об этом эпизоде почти 40 лет спустя, Фрейд все еще испытывал некоторое огорчение. «На этот раз меня наградили аплодисментами, но затем перестали мной интересоваться. Впечатление, что „компетентные специалисты“ отвергли мои новшества, нерушимо утвердилось у всех; со своими теориями об истерии у мужчин и о возможности вызывать истерические параличи посредством внушения я оказался отброшенным в оппозицию. Когда вскоре после этого передо мною оказались закрыты двери лаборатории по анатомии мозга и в течение семестра я не сумел найти места, где мог бы выступить со своей лекцией, я ушел из академической жизни и из объединений. Уже целую вечность я не появлялся в Венском медицинском обществе».

Его конфликт с Мейнертом не прекращался. В 1889 году Мейнерт опубликовал в «Wiener Klinische Wochenschrift», в противовес теории самовнушения Шарко в качестве причины истерических параличей, свое анатомическое объяснение этого явления, которое резко отвергалось Фрейдом в подстрочном примечании в журнале «Poliklinische Vortmge» как «полностью неадекватное». Согласно Мейнерту, ошибка, лежащая в основании объяснения Шарко, заключается в том, что он просмотрел существование малой ветви внутренней сонной артерии, хориоидальной артерии! Очевидно, его враждебность к Фрейду была связана с тем, что Фрейд солидаризировался с Шарко. Он насмехался над «любовью Фрейда поучать его» (Мейнерта) и добавлял: «Я нахожу его защиту суггестивной терапии тем более примечательной, поскольку он уехал из Вены (в Париж) врачом с совершенным знанием физиологии». Он явно ощущал, что Шарко совратил Фрейда со строгой и узкой тропы чистой науки.

Фрейд описал эту историю в сокращении в «Автобиографии», говоря, что Мейнерт закрыл перед ним двери своей лаборатории по его возвращении из Парижа в 1886 году. На самом деле это могло случиться лишь шесть месяцев спустя, после возвращения Фрейда из свадебного путешествия, так как Мейнерт тепло приветствовал Фрейда по его возвращении из Парижа и пригласил его и всех его учеников (которые могут появиться у Фрейда) работать в своей лаборатории. И Фрейд работал в ней на протяжении всего лета. Однако их отношения начали осложняться после майских лекций Фрейда по гипнотизму и его доклада, посвященного изложению взглядов Шарко, который он прочитал в октябре. Но мы не знаем, вспыхнула ли эта вражда внезапно или накапливалась постепенно; все указывает на последнее, на это указывает и сам Фрейд, рассказывая о своем посещении Мейнерта во время его болезни. Кроме того, когда Фрейд говорит о том, что в течение целого года ему негде было читать лекции, это относится лишь к его клиническим демонстрациям, но данное затруднение нельзя бесспорно приписать Мейнерту, так как два его ассистента имели большие права на это, чем Фрейд. В действительности дело обстояло иначе. Фрейд читал в это время лекции по анатомии, и они хорошо посещались.

Летом 1886 года его жизнь была ограничена работой в Институте Кассовица (три раза в неделю), переводами и обзорами научных публикаций, а также частной практикой. Основными его пациентами являлись невротики, что неотлагательно ставило на повестку дня вопрос о терапии, который не был столь актуальным для ученых, занимающихся научно-исследовательской деятельностью. Свои первые попытки в этом направлении Фрейд сделал, следуя учению Эрба, прибегнув к ортодоксальной электротерапии. Кажется странным, что в то время он полностью доверился известному ученому, так как уже был знаком с более многообещающим катарсическим методом Брейера; пренебрежительное отношение к этому методу Шарко явно повлияло на его выбор. Однако это продолжалось не слишком долго. «К сожалению, я скоро убедился, что соблюдение этих предписаний никогда не помогало, то, что я считал результатом точных наблюдений, было плодом фантазии. Прискорбно было обнаружить, что работа первого лица в немецкой невропатологии имеет не больше отношения к реальности, чем какая-нибудь „Египетская книга сновидений“, которую продавали в наших дешевых книжных лавках, однако это помогло мне еще в какой-то мере избавиться от наивной веры в авторитеты, от которой я до сих пор не был свободен».

Тем не менее в течение 20 месяцев он использовал электротерапию в совокупности с различными вспомогательными средствами: ваннами и массажем. (Иногда он прибегал к этим методам даже в начале 90-х годов.) Но с декабря 1887 года он все чаще начинает использовать в работе с пациентами гипнотическое внушение. Этот метод давал хорошие результаты, так что теперь Фрейд получал от работы не только удовлетворение, но даже ощущал себя в некоторой степени «чудотворцем». Еще будучи студентом, он присутствовал на публичном гипнотическом сеансе Хансена и, наблюдая, как загипнотизированный человек был приведен в состояние смертельной бледности, поверил в реальность гипноза. Перед своей поездкой в Париж он знал об использовании гипноза в терапевтических целях и, возможно, сам пытался лечить этим методом больных в частном санатории Оберштейнера. У него был большой опыт по применению этого метода в лечебных целях, полученный им еще в клинике Шарко. Поэтому он время от времени пользовался этим методом с самого начала занятий частной практикой; например, он упоминает о лечении гипнозом итальянской пациентки, у которой всякий раз начинался конвульсивный приступ, если кто-то произносил слово «яблоко» по-немецки — Apfel, или по-итальянски — Рота. В Германии Мёбиус и Гейденгайн серьезно относились к гипнотизму, однако большинство врачей и психиатров все еще считали его надувательством или даже чем-то худшим. Обвинения по этому поводу были частыми и достаточно резкими. Сам Мейнерт, например, писал в 1889 году, что гипнотизм «низводит человека до состояния животного без воли и рассудка и лишь ускоряет его нервное и психическое расстройство… Он вызывает искусственную форму отчуждения». И что было бы большим несчастьем, если бы эта «психическая эпидемия среди врачей» получила распространение.

Фрейд выступил в защиту гипнотизма с присущим ему пылом. Время от времени он делал книжные обзоры для «Wiener Medizinische Wochenschrift», например, книги Митчелла «Лечение определенных форм неврастении и истерии» и книги Оберштейнера «Неврология». Оба обзора сделаны в 1887 году, а в 1889 году он написал отзыв о книге по гипнотизму Фореля. Именно Форель дал ему ранее рекомендательное письмо к Бернгейму. Он использовал этот случай, чтобы в резкой форме дать отпор Мейнерту, который отозвался о Фрейде как о «всего лишь гипнотизере». Фрейд же утверждал, что является неврологом, готовым лечить всевозможные заболевания методами, наиболее подходящими для лечения этих заболеваний. Что касается едких замечаний Мейнерта на тему гипнотизма, процитированных выше, Фрейд прокомментировал их следующим образом:

Большинство людей вряд ли предполагают, что некий ученый, который в некоторых областях невропатологии достиг значительного опыта и проявил острое понимание[80], по всем другим проблемам проявляет полнейшее непонимание. И конечно, хотя уважение к величию, в особенности к интеллектуальному величию, принадлежит к лучшим свойствам человеческой натуры, но оно должно отходить на второе место, когда речь заходит об уважении к фактам. И не следует стыдиться признать это, когда приходится отбрасывать в сторону всякую надежду на поддержку такого авторитетного ученого в защиту собственного суждения, основанного на изучении фактов.

Однако Фрейд обнаружил, что ему не всегда удается целиком или достаточно глубоко погрузить пациента в гипноз.

Чтобы усовершенствовать технику гипноза, летом 1889 года я поехал в Нанси, где провел несколько недель. Я наблюдал трогательного старика Льебо, когда он работал с бедными женами и детьми рабочих, был свидетелем удивительных экспериментов Бернгейма с больничными пациентами, и на меня произвели сильнейшее впечатление возможности мощных духовных процессов, которые все еще оставались скрытыми от сознания человека. Чтобы иметь возможность обучаться, я уговорил одну из своих пациенток отправиться со мной в Нанси. Это был случай благородной, гениально одаренной истерички, которая попала ко мне, потому что с ней никто ничего не мог поделать. С помощью гипнотического внушения я добился, чтобы она могла вести достойное человека существование, мне удавалось вновь и вновь приводить ее в норму. Правда, спустя некоторое время она каждый раз возвращалась в прежнее состояние, но я в силу своего тогдашнего неведения объяснял это тем, что в ее случае гипноз никогда не достигал степени сомнамбулизма с амнезией. Теперь несколько раз за нее принимался Бернгейм, но тоже ничего не мог поделать. Он добродушно признался мне, что добивался больших терапевтических успехов с помощью внушения лишь в своей больничной практике, но не с частными пациентами. Я имел с ним много вдохновляющих бесед и взял на себя перевод на немецкий язык двух его книг о внушении и его лечебном воздействии на пациента.

Здесь содержится любопытная ошибка, ибо Фрейд уже опубликовал год тому назад первую из двух называемых здесь книг под заголовком «Hypnotismus, Suggestion und Psychotherapie» и снабдил ее обширным предисловием. Он даже опубликовал большой отрывок из этой книги в «Wiener Medizinsche Wochenschrift». В декабре 1887 года, за 18 месяцев до того, как он посетил Бернгейма, он договорился об издании этого перевода.

В предисловии к книге Бернгейма (1888) Фрейд детально рассматривает недавно возникшее противоречие между нансийской школой (Бернгейм, Льебо и др.) и саль-петриерской школой (Шарко). В целом он защищал последнюю. Особенно его волновало следующее: если можно показать, что состояния гипноза могут вызываться внушениями со стороны врача, тогда критики вправе заявить, что то же самое справедливо для симптоматологии истерии. (Бернгейм сам довольно открыто склонялся к такой точке зрения, а Бабински ее отстаивал 20 лет спустя.) Если так, то тогда в этой болезни мы потеряем всякое ощущение действия обычных психологических законов, которым Фрейд приписывал величайшую ценность. Он привел великолепные аргументы в защиту своей точки зрения, что этого не может быть с истерией: схожесть описаний в разные века и в разных странах сама по себе подтверждает это.

Что касается гипноза, он считал, что в основном это явление чисто психологическое, хотя некоторая, например нервно-мышечная, сверхвозбудимость, по всей видимости, является физиологической. Обсуждая эту аномалию, он сделал проницательное замечание о том, что непосредственные внушения со стороны врача следует отличать от более косвенных, которые скорее представляют собой явления самовнушения и зависят от особенностей нервной возбудимости индивида.

Вскоре подобное однообразие повторяющихся внушений начало надоедать Фрейду. Четыре года спустя он в резкой форме выразил свое недовольство этим методом: «Ни врач, ни пациент не могут до бесконечности терпеть это противоречие между полнейшим отрицанием расстройства при внушении и вынужденным его признанием вне внушения». Он убедился, что за явными симптомами расстройства скрывается много секретов, и его не знающее отдыха воображение старалось постичь их суть. Позднее он писал, что с самого начала применения им гипноза он пользовался этим методом не только для проведения терапевтических внушений, но также для того, чтобы проследить глубже историю симптома, то есть применял катартический метод Брейера. В «Очерках об истерии» он сообщает, что впервые применил катартический метод на фрау Эмми фон Н., чье лечение он начал 1 мая 1889 года (через 18 месяцев после начала использования им гипноза в медицинских целях). Как и можно было ожидать, в этой первой попытке применения глубокого сомнамбулизма он не достиг какого-либо глубинного проникновения. В действительности, Фрейд, по-видимому, чересчур полагался в этом лечении на терапевтическое внушение и, как и обычно, комбинировал его с массажем, ваннами и отдыхом. На примере этого случая он убедился в том, что причиной, по которой столь многие благотворные воздействия гипнотического внушения скоропреходящи, является то, что они вызывались пациенткой для ублажения своего врача и поэтому имели тенденцию к скорому исчезновению по прекращении контакта. Заметим далее, что в то время Фрейд все еще полностью находился под влиянием учения Шарко о важном значении психических травм в симптоматологии истерии. Согласно этому учению, перенесенное в детстве потрясение (например, брат бросил в сестру жабу) может явиться причиной возникновения у человека фобии. Идея о личных мыслях (желаниях) неприемлемого содержания была впервые записана лишь три года спустя.

В 1892 году вышла статья Фрейда, сообщающая об успешном излечении больной посредством гипноза. Это был случай женщины, которая хотела кормить своего ребенка грудью, но не могла этого делать из-за различных истерических симптомов: рвоты, нервно-психической анорексии, бессонницы и возбуждения. Двух сеансов гипноза оказалось достаточно, чтобы устранить все негативные симптомы (то же самое произошло год спустя после рождения ею второго ребенка). В этой статье Фрейд главный акцент делает на вероятность существования у его пациентки так называемых «антитетических мыслей», которые мешают осуществлению сознательных намерений. Он интересным образом сопоставил их образ действия соответственно при неврастении и истерии. В первом случае человек осознает наличие конфликта, который ослабляет его силу воли, но он тем или иным способом умудряется осуществить свое намерение. Для истерии характерно неосознавание человеком такого противодействия, однако он находит свою волю полностью блокированной (как в представленном случае) какими-либо телесными расстройствами, вызываемыми антитетическими мыслями. Фрейд не начал здесь какого-либо исследования на тему о том, чем являются эти мысли или почему вообще существует противодействие, мешающее осуществлению сознательных намерений. По предположению Фрейда, если «антитетические мысли» и существуют, то проявляют себя существенным образом в моменты возбуждения или истощения. Истощение много больше ослабляет «основное сознание» (Я), чем это делают «антитетические мысли», чуждые и противоположные этому «основному сознанию», мысли, которые часто полностью от него диссоциированы. Здесь есть намек на учение Брейера о том, что невротические симптомы зарождаются только в особом психическом состоянии (в его «гипноидном состоянии»), что Фрейд просто описывает как состояние истощения.

Мы подошли теперь к самому важному вопросу — о переходе от катартического метода к методу «свободных ассоциаций», от которого берет свое начало психоанализ. Только посредством изобретения этого нового метода Фрейду удалось должным образом проникнуть в ранее неизвестную сферу бессознательного и сделать свои глубокие открытия, с которыми навечно связано его имя. Изобретение этого метода явилось одним из двух великих подвигов Фрейда в его научной жизни, другим великим подвигом стал его самоанализ, посредством которого он научился исследовать раннюю сексуальную жизнь ребенка, включая знаменитый эдипов комплекс.

Общепринято думать, что для совершения великим гением важного открытия необходима ослепляющая вспышка интуиции, и история науки изобилует драматическими сообщениями о подобных случаях. Возможно, случай Фрейда разочарует тех, кто привык восхищаться гениями, которых постоянно «озаряет». Хотя Фрейд и обладал, если так можно выразиться, сверхинтуицией и сохранил это чувство и в зрелом возрасте, есть веские причины полагать, что в рассматриваемый нами период (особенно между 1875 и 1892 годами) его развитие было медленным и трудным. Этот период, по-видимому, характеризовался тяжелым, болезненным прогрессом в его знаниях. Упорно работая изо дня в день, он шаг за шагом шел к своим открытиям. Сильное впечатление произвело на Фрейда описание Шарко своего принципа работы — снова и снова пристально изучать факты, пока они не начинают раскрывать свои секреты; такой принцип работы во многом соответствовал собственному отношению к работе Фрейда. Однако справедливо можно заметить, что в начале 90-х годов все чаще и чаще «срабатывает» его интуиция. Одно открытие следует за другим. Его внутренний настрой и богатая интуиция, подкрепленные упорнейшей работой и тщательным обдумыванием, вели ко все более глубокому научному осознанию. Именно в начале 90-х годов, по всей вероятности, начинается самый творческий период в его жизни. Летом 1895 года, спустя три месяца после опубликования «Очерков об истерии», Брейер пишет в письме к их общему другу Флиссу: «Интеллект Фрейда поднимается к своей высшей точке. Я с изумлением смотрю на него, как курица на ястреба».

Не существует точной даты открытия Фрейдом метода «свободной ассоциации». Мы можем лишь сказать, что Фрейд постепенно подошел к своему открытию (между 1892 и 1895 годами), работая над его усовершенствованием и очищением от вспомогательных средств — гипноза, внушения, настаивания и задавания вопросов, — которые сопутствовали этому методу вначале. Но возможно распознать некоторые стадии, через которые прошла эволюция данного метода, и мы предпримем попытку указать эти промежуточные стадии.

В «Очерках об истерии» описаны два случая, датированные 1892 годом. Их исследование проведено на совершенно ином уровне, чем в упомянутом выше случае фрау Эмми, которое было проведено тремя годами раньше. Несомненно, Фрейд приобрел значительный опыт применения катарсического метода за эти годы. Но он не мог погрузить в гипноз многих из своих пациентов, по крайней мере, настолько глубоко, насколько это казалось ему тогда необходимым, и поэтому такие пациенты считались неподходящими для катарсического метода.

Это явилось одним из мотивов, побудивших его искать какой-либо новый метод, который не зависел бы от гипнабельности пациента. Другим мотивом к такому поиску явилось его глубокое постижение природы самого гипнотизма. Он узнал, что — как, например в случае фрау Эмми — терапевтическое улучшение зависит от личных взаимоотношений между пациентом и врачом и что оно часто пропадает при постепенном исчезновении такого контакта. Однажды пациентка внезапно бросилась ему на шею, к счастью, это непредвиденное осложнение было прервано появлением прислуги. Это укрепило Фрейда в мысли о том, что то особое отношение, которое является столь эффективным в терапевтических целях, имеет эротическую основу, либо скрываемую, либо явно выраженную; 20 лет спустя он заметил, что феномен переноса всегда представлялся ему непоколебимым доказательством сексуальной этиологии невроза. В отличие от Брейера, испугавшегося в подобной ситуации, Фрейд считал, что данная проблема представляет общий научный интерес, но поэтому тем более желал освободить себя от маски гипнотизма. Годы спустя он объяснял, как гипноз маскировал важные феномены сопротивления и переноса, существенно важные черты психоаналитической теории и практики. Это, несомненно, явилось главным мотивом его отказа от гипнотизма и решительного перехода от катартического метода Брейера к психоаналитическому.

В одном случае, а именно в случае фрейлейн Элизабет фон Р., не поддающейся гипнозу, лечение которой он предпринял осенью 1892 года, он тем не менее был полон решимости продолжать лечение. В этой явно безнадежной ситуации его ободряло когда-то высказанное замечание Бернгейма о том, что испытываемые в гипнозе состояния лишь на первый взгляд забывались впоследствии и что можно вызвать воспоминание о них в любое время, если только врач будет достаточно энергично настаивать на том, что пациент их помнит. Фрейд предположил, что это должно быть в равной степени справедливо для забытых воспоминаний при истерии. Поэтому он испробовал то, что назвал техническими приемами «сосредоточения», «что позднее я развил в метод». Случай фрейлейн Элизабет был первым случаем, в котором он отказался от гипноза и воспользовался этими новыми приемами; интересно также, что это был первый случай, который принес ему научное удовлетворение. Фрейд назвал этот метод «психическим анализом».

Вот в чем он заключался. Пациентку, лежащую на кушетке с закрытыми глазами, просили сосредоточить свое внимание на конкретном симптоме и постараться воскресить в памяти все воспоминания, которые могут пролить свет на его происхождение. Когда у пациентки ничего не получалось, Фрейд обычно чуть нажимал своей рукой на лоб пациентки и убеждал ее, что теперь к ней, несомненно, придут некоторые мысли или воспоминания. Иногда, несмотря на это, на первый взгляд, ничего не происходило, даже при неоднократном наложении руки на лоб. Но где-то после четвертой попытки пациентка начинала говорить, что ранее пришло ей в голову, но со следующим комментарием: «Я бы сразу могла сказать вам это, но мне казалось, это было не то, что вы хотели услышать». Такие исследования укрепляли его уверенность в своем методе, который на самом деле казался ему непогрешимым. Он давал пациентам строгую установку игнорировать любую критику и выражать любую мысль, даже если она кажется им не относящейся к делу, не имеющей большого значения или слишком неприятной. Это явилось первым шагом к его более позднему методу свободных ассоциаций.

Некоторое время Фрейд все еще был склонен убеждать, настаивать и задавать вопросы, что казалось ему трудной, но необходимой работой. Однако в одном случае с пациенткой фрейлейн Элизабет последняя сделала ему замечание, что своими вопросами он мешает свободному потоку ее мыслей. Он понял ее замечание, и это помогло ему сделать еще один шаг к свободным ассоциациям[81].

Начавшись однажды, эта процедура постепенно становилась все более свободной. Фрейд не отказывался и от применения гипноза как от терапевтической меры, правда, лишь на определенных стадиях лечения, вплоть до 1896 года. Но чем более Фрейд утверждался в том, что ослабление сознательной критики неизбежно приведет к важным воспоминаниям, тем меньшую он ощущал потребность в побуждении, настаивании или направлении мыслей пациента. Поэтому постепенно он отказался от понуждения пациентов, а также от наложения руки на лоб. В своей книге «Толкование сновидений» (1900) он все еще выступает в защиту закрывания пациентами глаз во время сеанса, а в 1904 году он заявляет, что это также не является необходимым. Но от горизонтального положения пациентов во время сеансов (как это было и во время гипнотических сеансов) он не отказывается, до сих пор такое положение считается желательным. Однако в течение долгого времени Фрейд продолжал использовать симптомы (болезни пациентов) как отправные точки для ассоциаций, и эта привычка еще более усилилась, когда он занялся вопросом анализа сновидений.

Глава Фрейда о психотерапии в «Очерках об истерии» обычно считается первой публикацией, знакомящей с психоаналитическим методом. Тем не менее он все еще называет свой метод «катартическим методом Брейера», хотя часто говорит о «психическом анализе». В этой главе есть замечательная фраза: «Многое будет достигнуто, если нам удастся преобразовать истерическое бедствие в обычное несчастье».

Термин «психоанализ» впервые использовался Фрейдом в его работе, опубликованной на французском языке 30 марта 1896 года, а на немецком — 15 мая 1896 года; обе эти работы были отправлены им в печать в один и тот же день (5 февраля). 7 июля 1897 года Фрейд заметил Флиссу, что его метод начинает следовать по собственному пути. Такой автономный путь психоанализа, без предыдущих отправных точек, стал одной из его поразительных черт. Годом позднее (1898) Фрейд говорит об усовершенствованиях в этом методе, после которых полностью в нем утвердился. Мне кажется, что начиная с этого времени можно говорить о том, что метод свободных ассоциаций действительно стал свободным.

На первый взгляд, этот предпринятый Фрейдом шаг может показаться странным, ибо он означал замену систематического и целенаправленного поиска слепым и бесконтрольным блужданием без какой-либо определенной цели.

Так как этот шаг явился самым решающим в научной жизни Фрейда, естественно, интересно узнать, как он был сделан и благодаря каким причинам. По этому поводу кажутся уместными четыре соображения. Мы уже настаивали на том, что это был постепенный процесс, а вовсе не мгновенное озарение. Некоторые пациенты, когда Фрейд просил их оживить воспоминание тех обстоятельств, при которых начались их симптомы (особенно когда они находились в состоянии психического расслабления), не могли сосредоточиться, блуждая в своих воспоминаниях. Фрейд научился не прерывать этот поток мыслей, как сделали бы большинство врачей, благодаря своему терпению и чему-то пассивному в своей натуре, которое радо было отказаться от непрестанного контроля или вмешательства в мысли пациента. Это явилось решительным переходом от более раннего давления и убеждения.

В то время Фрейд придерживался принципов причинности и детерминизма, столь резко выраженных в школе Гельмгольца, которые оказали господствующее влияние на его раннюю научную дисциплину ума. Вместо того чтобы не принимать во внимание отклоняющиеся ассоциации как случайные, несвязанные и бессмысленные, как делали другие, Фрейд интуитивно чувствовал, что должен быть некий определенный фактор, даже если он не проявляет себя явно, направляющий и определяющий течение этих мыслей. Он убеждался в этом, замечая, что время от времени у пациента возникала мысль или воспоминание, которые раскрывали смысл предшествующей вереницы мыслей.

В начале своей практики он обнаружил явное нежелание со стороны пациентов вспоминать что-то, что было для них болезненно или нежелаемо. Такое противодействие он назвал «сопротивлением» и вскоре связал его с «вытеснением», которое привело к тому, что определенные воспоминания были заменены симптомами. По-видимому, было не столь трудно высказать предположение о том, что подобные окольные блуждания без цели являются выражением этого сопротивления, попыткой не допустить возникновения важного воспоминания, и все же эти ассоциации в конечном счете шли по пути, связанному с важным воспоминанием. А это оправдывало его терпение в следовании самым внимательным образом и в мельчайших деталях за ходом мыслей пациента.

Более трудным для понимания и, возможно, более поучительным, чем предшествующие рассуждения, является следующее. Когда Фрейд принял на веру действенность метода свободных ассоциаций, он руководствовался в этом, по его словам, «неясной интуицией». Теперь у нас есть ключ к разгадке источника такой интересной интуиции. Случилось так, что один автор по имени Людвиг Берне в 1823 году написал статью с захватывающим внимание заголовком «Искусство в три дня стать оригинальным писателем». Она заканчивалась следующими словами: «Отсюда вытекает практическое правило. Возьмите несколько листов бумаги и в течение трех дней записывайте на них все, что придет вам в голову. Пишите все, что вы думаете о самих себе, о ваших успехах, о турецкой войне, о Гёте, об уголовном процессе и его судьях, о ваших начальниках, — и через три дня вы изумитесь, как много кроется в вас совершенно новых, неведомых вам идей. В этом и заключается искусство в три дня стать оригинальным писателем».

Фрейд говорил, что Берне был одним из его любимых писателей, захвативших его внимание. Когда ему было 14 лет, ему подарили собрание сочинений этого писателя, и только эти книги сохранились у него от юношеских лет. Полвека спустя Фрейд вспоминал многие места из этой работы. Вероятно, это поразительное высказывание Берне отложилось в голове Фрейда и спустя 20 лет сыграло свою роль в решении Фрейда не ограничивать «свободную игру мыслей» своих пациентов.

Понятно, почему Берне столь много значил для юного Фрейда. Берне являлся удивительным человеком, и, без сомнения, его взглядам на жизнь Фрейд симпатизировал не только в юности. Людвиг Берне (1786–1837), который в 1818 году выбрал себе этот псевдоним вместо собственного имени Леб Барух, был идеалистом, борцом за свободу, честность, справедливость и искренность и всегда противостоял угнетению. Он играл некоторую роль в германской Freiheitskrieg (освободительной войне) против Наполеона, но выступил против наступившей там впоследствии политической реакции. Он некоторое время жил в Париже и встречался там с молодым Гейне. Ему не нравился легкомысленный цинизм последнего. Когда Фрейд посетил Пер-Лашез, он искал там лишь могилы Берне и Гейне.

Первое, что заметил Фрейд в своей попытке проникнуть в глубь воспоминаний своих пациентов, так это то, что они не останавливались на начале появления их симптома или даже на травматическом «патогенном переживании», которое могло послужить причиной данного симптома, но вместо этого настойчиво требовали продолжать свои воспоминания еще дальше, в последовательных сериях ассоциаций. Научное образование Фрейда заставило его считать эту причинную цепь воспоминаний разумно обоснованной, даже если сначала были не ясны отвечающие за это реальные факторы. Воспоминания продолжали углубляться, восходя к детству, и вскоре Фрейд заметил, что в этом содержится некоторое объяснение старой полемики относительно значения унаследованной предрасположенности, с одной стороны, и приобретенных (патогенных) факторов — с другой. Это был один из тех вопросов, по поводу которого он сам колебался. Теперь он начинал осознавать, что ранние переживания, в комбинации или без, с наследственностью, образуют предрасположенность.

Патогенное воспоминание, определенно имеющее отношение к развитию симптома, но явно банальное само по себе, как было обнаружено, оказывает свое (травматическое) воздействие, если только оно становится связанным по смыслу с некоторым другим, более ранним, переживанием (или отношением), которое не являлось ни травматическим, ни патогенным: оно составляло «предрасположенность», необходимую для того, чтобы данное более позднее травматическое переживание стало патогенным. Такой способ реакции на более позднее травматическое патогенное переживание в связи с более ранними переживаниями пациента он назвал «регрессией», и ему сразу стало ясно, что он сделал важное открытие.

Фрейд отмечал, что заметное количество важных воспоминаний имело отношение к сексуальным переживаниям, хотя вначале не мог извлечь каких-либо общих выводов из этого факта. Это был факт, к которому он не был подготовлен и который его удивил. Однако после того как его внимание было однажды пробуждено в этом направлении, он начал умышленно добиваться сведений о сексуальной жизни своих пациентов, что явилось, как он вскоре обнаружил, привычкой, оказывающей вредное влияние на его практику.

Все более явные доказательства той значительной роли, которую играют в неврозах сексуальные факторы, усилили уверенность Фрейда в том, что он случайно напал на важную тему. Сперва он гордился тем, что абсолютно спонтанно сделал это открытие, однако много позднее одно воспоминание напомнило ему о трех любопытных случаях, которые, несомненно, оказали на него влияние и направляли его мысли, в то время как сам он никоим образом не осознавал этот процесс. В 1914 году он дал яркое описание этих рассматриваемых нами случаев, из которого мы можем привести здесь существенные моменты. Первый из этих случаев следует отнести к самому началу его карьеры в качестве «молодого врача в больнице», так как второй случай, связанный с Шарко, произошел, по его словам, «несколько лет спустя», следовательно, первый случай имел место где-то между 1881 и 1883 годами. Не кто иной, как Брейер, заметил ему тогда относительно поведения одной пациентки, что подобные случаи всегда связаны с «тайнами алькова». Следующим случаем было услышанное им объяснение, которое Шарко очень эмоционально высказывал своему ассистенту Бруарделю по поводу того, что определенные нервные расстройства всегда являются вопросом «la chose gknitale». Третий случай, по словам Фрейда, относящийся к 1886 году, связан с гинекологом Хробаком, которого Фрейд считал, «может быть, самым выдающимся из наших венских врачей». Витгельс говорил, что у него в лекционном зале стояла большая вывеска со следующими словами: «Primum estпоп посепе»[82]. Прося однажды Фрейда принять пациентку, страдающую непонятными припадками страха, муж которой был абсолютным импотентом, Хробак добавил, что единственный рецепт от таких страданий — неоднократные приемы нормального пениса — невозможно прописать в этом случае.

Фрейд рассказывает, что вышеназванные врачи впоследствии отказались от своих слов, и, по его мнению, Шарко, вероятно, сделал бы то же самое, если бы только суждено ему было снова встретиться с ним. Фрейд справедливо добавляет, что совсем не одно и то же — высказать один или несколько раз какую-нибудь мысль в виде беглого замечания или отнестись к ней серьезно, понять ее буквально, устранить все противоречащие подробности и завоевать для нее место среди других признанных уже истин — это приблизительно так же отличается одно от другого, как легкий флирт от законного брака со всеми его обязанностями и трудностями.

Фрейд сам был до некоторой степени шокирован этими явно циничными высказываниями, не приняв их всерьез. Насколько полно он вытеснил из своей головы какое-либо воспоминание об этих высказываниях на многие годы, иллюстрируется следующим отрывком из статьи, написанной им в 1896 году: «Я замечу только, что, по крайней мере в моем случае, не обладал заранее каким-либо мнением, которое позволило бы мне выделить сексуальный фактор в этиологии истерии. Те два исследователя, будучи учеником которых я начал заниматься этой темой, Шарко и Брейер, явно не обладали предрасположенностью к подобной идее; на деле они испытывали к подобной теме личное отвращение, которое я первоначально разделял с ними».

Теперь Фрейд занимает все более оппозиционную сторону по отношению к своим «уважаемым» коллегам. Он уже пережил немало нападок с их стороны за то, что в 1886 году поднял вопрос о мужской истерии и важном значении травматических патогенных переживаний. Многих ученых мужей настораживало его «подозрительное» отношение к гипнотизму и повышенное внимание к сексуальным факторам при неврозах. Богатый опыт в последнем вопросе, на который он ссылается в своей работе об этиологии невроза страха (1895), показывает нам, что осознание важности этого вопроса должно было начаться несколькими годами ранее. Его позиция в данном вопросе казалась многим вызывающей. Он осознавал, что возглавил революционный поход за переворот в принятых в медицине воззрениях, или, во всяком случае, разделяемых ведущими медиками Вены, но не собирался отказываться от своей точки зрения.

Однако одновременно с этим в нем все еще оставалась юношеская потребность в поддержке и зависимости, которая заставила его с готовностью искать возможности соединения своих сил с силами какого-либо другого коллеги, находящегося в более устойчивом, чем он, положении. Первым человеком, к которому он обратился, естественно, был Брейер.

В конце 80-х — начале 90-х годов Фрейд постоянно стремился оживить интерес Брейера к проблемам истерии или, по крайней мере, побудить Брейера поведать миру об открытии, которое сделала его пациентка, фрейлейн Анна О., но встретил сильное сопротивление со стороны Брейера, причину которого поначалу не мог понять. Хотя Брейер был намного выше по положению и на 14 лет старше Фрейда, именно Фрейд (впервые в своей жизни) полностью взял руководство в свои руки. Постепенно он догадался, что причина нежелания Брейера публиковать открытие Анны О. была связана с его расстраивающим переживанием с ней. Тогда Фрейд рассказал Брейеру о случае, происшедшем с ним, когда его больная в любовном порыве бросилась ему на шею, и объяснил, почему неприятные происшествия такого рода следует рассматривать как результат феноменов переноса, характерных для некоторых разновидностей истерии. По всей видимости, это оказало успокаивающее воздействие на Брейера, который воспринимал свое собственное переживание подобного рода более личным образом и, возможно, даже укорял себя за неправильное обращение со своей пациенткой. Во всяком случае, Фрейду в конечном счете удалось добиться сотрудничества Брейера при условии, что тема сексуальности будет оставаться на втором плане. Этот рассказ Фрейда о своем случае явно произвел глубокое впечатление на Брейера, ибо, когда они совместно готовили «Очерки об истерии» для печати, Брейер специально отметил в связи с феноменом переноса: «Мне кажется, что нам обоим следует обнародовать это самое важное из всего, что мы собираемся открыть миру».

Первой их совместной печатной работой явилась статья под названием «Психические механизмы истерических феноменов», опубликованная в январе 1893 года в «Neurologisches Centralblatt»[83]. Вслед за ней через два года последовала хорошо известная книга «Очерки об истерии» (1895), дата выпуска которой обычно считается началом психоанализа. Содержание книги было следующим: открывалась книга их совместной вступительной статьей, затем разбирались пять историй болезни, потом — теоретическое эссе Брейера, и заканчивалась книга главой по психотерапии, написанной Фрейдом.

Первая история болезни была историей пациентки Брейера фрейлейн Анны О., благодаря которой появился катартический метод. Остальные четыре случая описывали истории пациентов Фрейда. Первый и последний из этих случаев, а именно случаи фрау Эмми и фрейлейн Элизабет, уже упоминались нами. Вторым шел случай английской гувернантки мисс Люси, симптомы которой, как оказалось, зависели от вытеснения ею запретной любви к своему нанимателю. Именно на примере этого случая (1892) Фрейд впервые проследил, как активный процесс вытеснения неприемлемого представления приводит к заместительному соматическому возбуждению (конверсии). Конверсия полностью отлична от пассивного страдания при травме, получаемой человеком при несчастном случае. Третий случай истерии описывал трогательную историю 18-летней девушки, Катарины, с которой Фрейд столкнулся в одной из гостиниц в Верхних Альпах. Узнав о том, что Фрейд является врачом, девушка обратилась к нему с просьбой помочь ей избавиться от симптомов тревожности. В единственной беседе, которую имел с ней Фрейд, ему удалось открыть причину ее беспокойств и, по всей вероятности, облегчить ее страдания.

Нельзя сказать, чтобы эта книга была хорошо принята в медицинском мире[84]. Враждебная рецензия знаменитого немецкого невролога Штрюмпелля, кажется, особенно расстроила Брейера, в то время как Фрейд, по его словам, готов был рассмеяться, глядя на проявленное им отсутствие понимания: «Уверенность в себе Брейера и его силы к сопротивлению не являются столь же сильно развитыми, как все остальное в его умственной организации».

В различных кругах, и не только в медицинских, на эту книгу обратили большое внимание. Один из отзывов о ней настолько выделяется своей проницательностью и предвидением, что заслуживает упоминания. Он появился в «Neue Freie Presse», ведущей ежедневной газете Вены, 2 декабря 1895 года под заголовком «Хирургия души» («Seelenchirurgie»). Его автор — Альфред фон Бергнер, профессор истории литературы и одновременно директор Венского Императорского театра; кроме того, в венских литературных кругах он был известен как поэт и критик. Он с восхищением и пониманием оценил истории случаев, представленные в этой книге, а затем предсказал следующее: «Мы смутно постигаем идею того, что однажды может стать возможным приблизиться к самому глубокому секрету человеческой личности… Сама эта теория, — продолжал он, — на деле является не чем иным, как разновидностью психологии, используемой поэтами». Далее он привел отрывки из произведений Шекспира и описание расстройства леди Макбет, связывая ее состояние с «неврозом защиты».

Из напечатанных 800 экземпляров книги лишь по истечении 13 лет было продано 626. Авторы получили гонорар, составивший 425 гульденов (по 18 фунтов каждый).

Надо заметить, что не научные разногласия, существовавшие между авторами этой книги по вопросу теории истерии, привели к разрыву их отношений, и даже не плохое принятие их книги. Их отношения испортились летом 1894 года. Причиной разрыва послужило Нежелание Брейера поддерживать Фрейда в его исследованиях сексуальной жизни пациентов или, скорее, в его далеко идущих заключениях. То, что расстройства в сексуальной жизни являются важнейшими факторами в этиологии и неврозов, и психоневрозов, являлось доктриной, которую Брейеру нелегко было «переварить». И не одному ему!

Однако Брейер довольно странно колебался. Правда, он никогда не соглашался с тем, что сексуальные расстройства являются неизменными и специфическими причинами невротических расстройств, однако никогда открыто этого не отрицал. Например, в главе «Теория», которую он написал для «Очерков об истерии», встречаются следующие строки: «Сексуальный инстинкт, несомненно, является самым могущественным источником продолжительных увеличений возбуждения (и, как таковой, неврозов)…» «…Что такой конфликт между несовместимыми мыслями вызывает патогенный эффект, это вопрос ежедневного опыта. Он главным образом является предметом мыслей и процессов, относящихся к сексуальной сфере…» «Такое заключение (о предрасположенности к истерии) уже само по себе подразумевает, что сексуальность является одним из основных компонентов истерии. Однако вскоре мы увидим, что роль, которую играет сексуальность, намного важнее и что она самыми различными способами способствует образованию болезни…» «Многие и самые важные из вытесняемых мыслей, которые ведут к (истерической) конверсии, имеют сексуальное содержание». В тот месяц, когда появились «Очерки об истерии» Фрейд писал своему другу Флиссу: «Ты с трудом узнаешь Брейера. Снова испытываешь к нему симпатию без каких-либо оговорок… Он полностью изменил свое отношение к моей теории сексуальности. Это теперь совершенно другой человек, чем тот, к которому мы привыкли». И снова, всего несколько месяцев спустя на собрании Doktorenkollegium (Докторской коллегии) Брейер тепло отзывался в защиту работы Фрейда и выразил свое согласие со взглядами Фрейда на сексуальную этиологию неврозов. Однако, когда Фрейд впоследствии поблагодарил его за это, он отвернулся от него со словами: «Я не верю ни одному слову в этой работе». Естественно, их отношения и дальнейшее сотрудничество стали невозможными. 20-летней дружбе был положен конец.

Одни их научные разногласия не могут объяснить ту горечь, с которой в 90-х годах Фрейд писал о Брейере Флиссу. Когда вспоминаешь, как много значил Брейер для Фрейда в 80-х, — его щедрость, его понимание и симпатия, исходящая от него комбинация жизнерадостности и интеллектуальной стимуляции, — произошедшее впоследствии изменение отношения к нему Фрейда действительно поражает. Если ранее нельзя было услышать ни слова критики в адрес «совершенного» Брейера, то теперь не говорилось ни слова о его положительных качествах, более того, Брейер стал раздражать Фрейда. Тем не менее, как мы уже говорили, разрыв между ними не был внезапным, они отдалялись друг от друга постепенно, шаг за шагом. Поэтому неудивительно, что в апреле 1894 года, когда их отношения были еще достаточно дружескими, Фрейд обратился к нему за консультацией по вопросу своего здоровья. Но к началу осени этого года они окончательно разошлись. Основное изменение в чувствах Фрейда произошло весной 1896 года, именно в это время он сближается с Флиссом. В феврале он писал Флиссу, что далее невозможно ладить с Брейером, хотя всего неделю спустя Фрейд признался, что ему больно думать, что Брейер ушел из его жизни. Год спустя он радовался тому, что больше не сталкивался с Брейером; одна встреча с Брейером могла заставить его эмигрировать. Нет надобности приводить здесь резкие слова, произнесенные в это время Фрейдом в адрес Брейера.

Как раз в эти годы Фрейд находился в наиболее революционной, как интеллектуальной, так и эмоциональной, стадии развития. Тот бойкот, которому он подвергался, вызвал в нем открытое сопротивление. И когда он больше всего испытывал потребность в товарище, который мог бы помочь ему в этой борьбе, единственный человек, обладавший для этого достаточным интеллектом, а также направивший Фрейда на этот путь, удалился от борьбы.

Возможно, разрыв между ними произошел бы раньше, но здесь сыграли роль личные обстоятельства. Очевидно, Фрейда тяготило чувство долга перед Брейером. Материальная зависимость от Брейера не давала ему покоя. В начале 1898 года Фрейд сделал первую попытку выплатить часть своего долга. Брейер считал эти деньги подаренными Фрейду, поэтому отказывался принять их. Он лишь согласился взять часть суммы за оказанную им медицинскую помощь одному из родственников Фрейда. По всей видимости, Фрейд понял такую позицию Брейера как попытку сохранить свое покровительственное отношение к нему и резко протестовал против этого. Два года спустя он заявил Флиссу, что с удовольствием полностью порвал бы с Брейером, но не может этого сделать из-за старого денежного долга.

Следует упомянуть о том, что однажды Фрейд сказал об испытываемой им потребности в периодических переживаниях интенсивной любви и ненависти, которая еще не была смягчена посредством его самоанализа.

Его сексуальные исследования, которые явились причиной столь многих неприятностей, начались с наблюдения частоты, с которой анализ истерических, а впоследствии навязчивых симптомов вел к прошлым болезненным сексуальным переживаниям, многие из которых можно было назвать травматическими. Будучи поражен важностью этого фактора в классических типах психоневрозов, Фрейд заинтересовался той ролью, которую этот фактор может играть при других формах невротических расстройств, — формах, которые тогда объединялись понятием «неврастения».

Общее представление об этом понятии, введенном Бердом 30 лет тому назад, было действительно чересчур обширным, и Фрейд полагал, что сможет осуществить нозологическое прояснение этого вопроса путем изучения не только симптоматологии различных случаев, но также их специфических этиологических факторов. Он дал полное описание симптомов, характерных для состояния, которое предложил назвать «невроз страха», вместе с чертами, отличающими это состояние от неврастении, с одной стороны, и от истерических фобий — с другой. Уже к 1893 году Фрейд пришел к существенным заключениям по этой теме; в своем частном письме в 1892 году он писал: «Не существует неврастении или аналогичного невроза без расстройства в сексуальной функции», а в феврале 1893 года дал полное описание невроза страха. Эти описания были им сформулированы в начале 1894 года и опубликованы в январе 1895 года, за несколько месяцев до выхода в свет «Очерков об истерии». Эта работа явилась его первым независимым трудом по психопатологии.

В результате своих наблюдений Фрейду удалось установить, что при любом тщательном исследовании пациента можно обнаружить сексуальные этиологические факторы, которые различаются при двух состояниях; это послужило основанием для разделения им этих состояний. При неврастении наблюдалось недостаточное облегчение от сексуального напряжения, в основном получаемое посредством некоторой формы ауто-эротических действий. Уже в 1892 году он утверждал, что «отклонения в сексуальной жизни составляют единственную необходимую причину неврастении». При неврозе страха[85] не имело места облегчение от невыносимого количества неразрешенной энергии сексуального возбуждения, самыми распространенными примерами чего являлось расстройство, вызываемое практикой coitus interruptus[86], и расстройство, возникающее во время помолвки целомудренной, но страстной пары.

Объяснение, предложенное Фрейдом относительно своих клинических открытий, представляет огромный интерес в связи с его личным развитием. Он всегда ломал себе голову над старой проблемой взаимоотношений между телом и разумом, и прежде всего питал надежду, строго придерживаясь принципов школы Гельмгольца, установить физиологическую основу умственной деятельности. Как мы позднее увидим, в течение 1888–1898 годов Фрейд прошел через период напряженной борьбы, прежде чем решил отказаться от мысли привести в соответствие соматическую и психическую деятельность. Зарождение этого конфликта в его уме можно осознать в его теории невроза страха. Это была подходящая сфера для таких раздумий, так как немного найдется проблем, столь же фундаментальных для проблемы тела и разума, как проблема страха.

Сущность его объяснения заключалась в следующем: когда сексуальное напряжение, возникающее внутри тела, достигает определенной величины, это ведет к образованию сексуального желания, либидо, с различными сопутствующими мыслями и эмоциями; но когда по какой-либо причине этот естественный процесс сдерживается, то это сексуальное напряжение «трансформируется» в страх. Нижеследующее представляет собой выделенное курсивом утверждение в его первой работе: «Механизм невроза страха следует искать в отклонении телесного сексуального возбуждения, спроецированного из психики, и в аномальном использовании этого возбуждения, обусловленного этим отклонением». Он настаивал на том, что страх имеет соматическое замещение и что ни страх сам по себе, ни любые сопутствующие ему соматическое проявления (сердцебиение, потоотделение и т. д.) не поддаются психологическому анализу.

Обсуждая вопрос о том, почему именно страх возникает в результате такой блокировки, Фрейд указал на то, что сопутствующие соматические проявления страха (учащенное дыхание, сердцебиение, потоотделение, прилив крови и т. д.) представляют собой проявления, сопровождающие нормальный коитус. В письме, написанном год спустя, он заметил также, что страх, который проявляется как страх удушья, не имеет психического значения и может становиться выражением любого накопленного физического напряжения.

По всему этому легко проследить ход мыслей Фрейда. Он был готов оставить физиологию ради своих открытий и теорий, подтвержденных его клиническими наблюдениями. Однако он пришел к выводу, что психопатология тех случаев, которые он называл актуальными неврозами[87], может быть объяснена (хотя бы частично) физиологически.

С клинической точки зрения (актуальные) неврозы должны обязательно ставиться рядом с отравлениями и такими расстройствами, как базедова болезнь. Они являются состояниями, вызванными добавлением или лишением определенных токсически действующих веществ, которые либо вырабатываются внутри тела, либо вводятся в него извне, — короче говоря, они являются химическими расстройствами тела, токсическими состояниями. Если бы кому-либо удалось изолировать и продемонстрировать эти гипотетические вещества, имеющие отношение к неврозам, ему не нужно было бы ломать себе голову по поводу такого контраста с точки зрения медицинской профессии. Однако на данный момент мы не видим какого-либо пути приближения к этой проблеме.

Годы спустя в разговоре со мной он предсказал, что со временем станет возможно лечить истерию с помощью химических препаратов, обходясь без какого-либо психологического лечения. Но в то же время он настаивал на том, что сперва нужно до предела исследовать психологию и добиться продвижения в биохимии. Он также предостерегал своих учеников от того, что называл «флиртом с эндокринологией».

Фрейд провел очень интересное сравнение между неврозом страха и истерией, которое объясняет, почему два этих состояния так часто встречаются вместе. Он назвал первое состояние соматическим дубликатом второго. «В каждом из этих состояний происходит отклонение возбуждения в соматическую область вместо психической ассимиляции этого возбуждения; разница заключается просто в том, что при неврозе страха возбуждение (в замещении которого невроз выражает себя) является чисто соматическим (соматическое сексуальное возбуждение), тогда как при истерии возбуждение является чисто психическим (возникшее вследствие конфликта)».

Так как тема «актуального невроза» не встретится более в нашем повествовании, уместно добавить здесь кое-что о ее последующей судьбе. Крис утверждает, что до 1926 года токсикологическая теория страха Фрейда оказывала доминирующее влияние на психоаналитическое мышление. Это заявление требует уточнения. Конечно, справедливо, что и нозологическое описание Фрейдом этих двух неврозов, и описание им специфических этиологических факторов (которое никогда не подвергалось сомнению), и все его теоретические объяснения находили регулярный доступ в психоаналитическую литературу и в психоаналитические толкования. Но все это оказало также довольно плохую услугу Фрейду, так как не было сделано никаких попыток клинического применения по его описанию. Причина заключалась в том, что никому не удавалось найти именно такой же случай, который описал Фрейд. Когда я однажды сказал об этом Фрейду, он ответил, что ему также более не встречался подобный случай. В своей «Автобиографии» (1925) он писал: «Впоследствии у меня более не было случая возвратиться к исследованиям „актуальных“ неврозов; никто другой также не продолжал эту область моей работы.

Оглядываясь сегодня на полученные тогда мною результаты, я могу охарактеризовать их как первую, грубую схематизацию, очевидно, более сложного комплекса явлений. В целом они и сегодня еще представляются мне правильными».

Что же действительно осталось — и навсегда — из наблюдений Фрейда, посвященных неврозу страха, так это установление им неотъемлемой взаимосвязи между расстроенной сексуальностью и патологическим страхом (то есть страхом, превышающим реальную опасность). Можно спорить по поводу точной природы этой взаимосвязи, но его эмпирическое наблюдение устояло.[88]

Возвращаясь к теме психоневрозов, области, в которой Фрейд впервые ощутил важное значение сексуальных расстройств, мы можем с уверенностью отметить, что этот взгляд Фрейда неизменно подкреплялся его четырех- или пятилетним опытом, прежде чем он впервые публично выразил эти мысли в работе, озаглавленной «Защитные невропсихозы», появившейся 15 мая и 1 июня 1894 года (до его первой работы о неврозе страха). В этой работе Фрейд заметил, что в случае истерии основными неприемлемыми для личности мыслями являются сексуальные (у женщин). А что касается невроза навязчивых состояний, патогенная мысль всегда, согласно его исследовательскому опыту, была сексуальной природы, но, возможно, существуют и отличные случаи, с которыми он не сталкивался.

В 1895 году он в течение трех вечеров (14, 21 и 28 октября) выступал перед венской Doktorenkollegium с докладами об истерии. Его работа, озаглавленная «Uber Hysterie», была вполне откровенной. Например, он утверждает: «У ранее здоровых мужчин невроз страха коренится в воздержании; а у женщин он происходит главным образом от coitus interruptus». Во второй лекции, посвященной в основном теме «вытеснения», утверждалось, что «любая истерия основывается на вытеснении, всегда с сексуальным содержанием». Он также заявил, что в его лечении гипноз не является обязательным средством. В следующем (1896) году произошло некоторое дальнейшее развитие этих идей. В марте этого года появилась четвертая, написанная им по-французски, работа в журнале «Revue neurvlogique». Она посвящена в основном оспариванию преобладающей во Франции точки зрения на то, что наследственность является существенной причиной всякого невроза. В данной работе Фрейд категорически утверждает, что специфической причиной всех неврозов является некоторое расстройство в сексуальной жизни пациента: текущее расстройство при «актуальном неврозе» и расстройство в прошлой жизни при психоневрозах. Более точно, причина истерии заключается в пассивном сексуальном переживании до половой зрелости, то есть в травматическом совращении; это заключение основывалось на полном анализе 13 случаев. К такому переживанию склонны дети в возрасте трех или четырех лет. Фрейд высказывает предположение, что подобное переживание, происходящее в возрасте восьми или десяти лет, не приведет к возникновению невро