/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy / Series: Ряд случайных чисел

Золотой Лис

Елена Павлова

Рука дэ Стэн исчезла в полном составе и бесследно… Или нет? P.S. Эта часть вычитывалась не с таким тщанием, как первая, так что за отлов блох буду благодарна.

Обозначения мер и весов адаптированы под привычные для читателя. Сходство персонажей с вашими знакомыми говорит только о том, что мир очень тесен.

Глава первая

Не было бы счастья…

Сказка.

— Ну что, будешь слушать? Тогда бери ложку и ешь кашу. Вот, слушай. Давным-давно, когда ещё о на-райе и слыхом никто не слыхал, и видом не видал, а были одни сплошные райнэ, жил да был один Владетель. А владел он землями богатыми, а на землях тех райнэ жили деревнями да сёлами, да Владетелю за то оброк платили, чтобы мог Владетель тот дружину держать и от прочих Владетелей земли свои оберегать. И случилась вдруг напасть великая: стал кто-то деревни да сёла жечь вдоль реки вдоль Смородины в обе стороны от Колинова моста…

— Смородины? Я люблю смородину! Там ягодки росли вдоль речки, да? А калину я — не, не люблю! Она горькая. Её мама только когда с мёдом делает — тогда люблю! И дядя Гром любит, мама даже ругается: как придёт, так всё и выпьет! — Ника сделала такие изумлённые глаза — можно было подумать, что мама ни на кого никогда и не ругается, только на дядю Грома. — А мост калиновый — это совсем же хли-ипенький такой мостик получится — это же кустик, калина-то!

— Да нет, деточка, не росли вдоль этой речки ягодки. Смородина — это от человеческих слов "мор", "смерть". Убитая это была речка, мёртвая. Сморили речку, вот и назвали — Смородина.

— Ба-абушка, а речка… разве может умереть? — карие глаза в обрамлении густых чёрных ресниц стали совсем круглыми, белые волосы на голове нерешительно приподнялись.

— Конечно может, деточка. Речка ведь живая! В ней травки всякие растут — водоросли, рыбки плавают, жучки водяные…

— И лягушки! — расплылась Ника в улыбке, два верхних резца лопатой — уже не молочные — делали её похожей на курносого веснушчатого кролика. — Лягу-ушки! Ква! Ква! Ква! — заскакала девочка на стуле.

— И лягушки. Ты кушай! А то мама заругается. Так вот. Плохая это была речка. Бросали туда люди всякую гадость — она и умерла. А мост так назвали, потому что ни одна тварь через него перейти не могла — околевала. Ни зверь лесной, ни скотина домашняя, ни человек, если без маски защитной. Слишком ядовитые испарения от Смородины шли, все задыхались, даже до середины моста Колинового не дойдя. А уж из чего он сделан был, что мог в такой реке стоять, никто и не упомнит. И не из дерева, и не из железа — это всё в реке Смородине на глазах разваливалось, да прочь утекало. Потом, много позже, после войны уже, когда на-райе появились, много сил на эту реку было потрачено, чтобы её оживить. Она и сейчас есть. Если будешь себя хорошо вести — я тебя туда свожу порталом. Только зовётся она теперь иначе. Вайркан — быстробегущий глубокий поток. Кушай. Так вот. О чём я?.. А! Стали, значит, деревни да сёла гореть. И вот диво: не подойти было добрым райнэ к пепелищам. Вроде и нет ничего — а не пускает…

— А я знаю! А я знаю! — заскакал ребёнок. — Это же Дети Жнеца же пришли и барьер поставили!

— Нет, деточка, не было тогда ещё Детей Жнеца, они потом появились. Тогда же, когда и на-райе. Ты так не скачи — всю кашу на себя опрокинешь! Так вот. И послал Владетель троих сыновей своих со дружиною, чтобы захватили они супостата и привезли на суд и расправу. Долго ли, коротко ли, доехали они до Колинова моста, да и встали лагерем. В первую ночь пошёл дозором первый сын. Бойцов взял десяток…

— Он — как дядя Дэрри?

— Ну, наверно, да, похоже… Так вот. Взял он десяток бойцов, подошли они к мосту, постояли — и плохо им стало, так от Смородины пахло ужасно. Зачерпнули они воды Смородинской, отошли подальше, полили дрова, да запалили костёр…

— Ба-абушка! Так не бывает! Вода же гасит же наоборот! Вода же не горит же!

— Из Смородины — горела. Там уже не вода была, а неизвестно что, но горело отлично. Так всю ночь у костра они и просидели, за всё время только один райн через мост и перешёл, сначала к ним, а ближе к утру обратно. Они его и проверять не стали — не может же один человек целую деревню спалить! Лишний раз-то к реке подходить не хотелось им — уж больно там было смрадно. А наутро увидали они из-за леса столб дыма — ещё одна деревня сгорела. Стыдно им стало, что райна того не проверили, и сговорились они наврать братьям — среднему да младшему. Не было, мол, никого. Ни туда, ни оттуда. Во-от. Так и сказали — ни муха не пролётывала, ни комар не пропискивал. Да и откуда бы там комарам с мухами взяться — всё подохло давно. Такая же история в следующую ночь с дозором среднего брата случилась. Никого, кроме райна одинокого, не видали они, да и про того сотоварищам не сказали.

— Фу, какие гадкие они! Мама никому врать не разрешает! Фу! — Ника наморщила нос и энергично помотала головой.

— Твоя мама абсолютно права — врать очень плохо. Ты кушай. Так вот. Младший брат заподозрил неладное. Как же так — никого нет, а деревни горят…

— Он — как мама! — обрадовалась Ника. — Как мама, да? Она тоже всегда знает!

— Ну, не совсем. Он же точно не знал, только заподозрил. Но в дозор снарядил бойцов своих по-другому. Маски выдал им специальные, чтобы ядовитым туманом не дышать и кашлем не заходиться, да лекарством напоил, чтобы в сон не клонило. И встали они в дозор у самого моста. И прошёл по мосту райн — ни низок, ни высок, ни узок, ни широк, одет не для брани, да в шляпе с полями, а из-под неё только и видно, что длинный нос да прядь светлых волос. И подступил к нему брат младший с вопросами — кто он есть таков, да зачем на их сторону ходит. А тот и говорит:

— Сам-то кто? Представиться не желаешь? Это вы тут две ночи костры жгли? Сколько вас? В противогазах всё время ходите, или снимали? Говори быстренько, у меня времени мало!

Младший брат от неожиданности на все его вопросы и ответил. Райн подбородок поскрёб и говорит:

— Беда. Ладно, найду место. Собирай своих, на обратном пути с собой возьму. Ждите здесь. Да не вздумай гонцов отцу отправлять — и его угробишь.

Ничего не понял младший брат, давай спрашивать — куда заберёт, да зачем, да почему гонцов не надо. А райн и говорит:

— Как тебя? Иван? Вот дурак ты, Иван, и есть. И прочие не лучше! Мор по вашей стране идёт, понимаешь, дурилка картонная? Вот и жгу я деревни выморочные, надеюсь заразу остановить, чтобы хоть ко мне за реку не перекинулась. Да вот, то ли всё время опаздываю, то ли это само собой начинается — да и не удивительно, если так! Ты ж посмотри, как вы всё уделали! Вокруг каждой деревни сплошная свалка, а не лес! От леса три тощих хворостины осталось, да и те сохнут. Реку в помойку превратили! О чём думали-то? Вот зараза и идёт! Ты вокруг-то посмотри, посмотри! Да сравни, как там, а как тут! — огляделся Иван, и правда: на той стороне реки пущи да кущи, чем дальше, тем гуще. А на его-то, на Ивановой, где стоял бор — там мусор да сор, вместо леса теснины — овраг да три сушины. Он раньше и внимания-то на это не обращал, уж больно привычное было зрелище. Пригорюнился Иван, а райн дальше речь ведёт. — А раз вы тут уже три дня тусуетесь, значит, уже все инфицированы. Собирай людей, возьму с собой, лечить вас буду, дураков, иначе все передохнете дня через три-четыре. Домой к отцу вас через недельку отправлю дорогой нездешней, прямохожей. А как придёшь — мой наказ передашь: кончайте пакостить, пока все не передохли! Я ведь вглубь страны вашей не пойду, мне свои земли беречь надобно, не буду я за вами ваши помойки разгребать! И через мост этот никто на мою сторону не пройдёт, не надейтесь! Мне только ваших придурков перевоспитывать до кучи и не хватало!

— Жнец Великий, да кто же ты? — возопил брат младший.

— Владетель я сопредельный. А имён у меня много! — засмеялся райн. — Людей собери, скоро буду, — и ушёл вдоль берега. И маски у него защитной не было, и отравы он явно не боялся.

— А я знаю… — прошептала Ника, с отсутствующим видом возя ложкой по пустой тарелке. — Это дракон был, да? Последний…

— Может, и дракон, — вздохнула бабушка Рэлиа. — Ты доела? В садик пойдём? Или на взморье?

— Купаться! — радостно вскочила Ника. — Купаться, купаться! Я сейчас, бабушка! Только коврик принесу! — ребёнок, топая крепенькими, совсем не эльфийскими ножками, убежал за купальным снаряжением, Рэлиа смотрела ей вслед со сложным чувством. Она тогда так хотела вторым ребёнком девочку! А пришлось родить мальчика. И зачем только Перворождённые заставили её изменить пол плода в утробе? Напридумывали ерунды разной! Да и мальчик уже вырос и женился, скоро собственные дети появятся. Будут у бабушки Рэлиа свои внуки. Ника-то ей, если разобраться, никакая и не родня, хоть и называет её бабушкой. Сестра невестки по Утверждению, даже не по крови, и вообще полукровка. И отец у неё… ох, нет, лучше о нём вообще не вспоминать. Век бы не видала, да не получается. Тесен Мир, ой, как тесен! А дочка у него замечательная получилась! Чужой ребёнок, да, но с первого же взгляда припала Рэлиа душой к беловолосой непоседе и только одного теперь боялась — поссориться с её матерью. Вдруг запретит брать девочку? Риан, правда, уверен, что она не из таких и никогда не станет переносить какие-то свои разборки на детей — но кто её знает? Люди так непостоянны и изменчивы…

Найсвилл, корчма "Золотой лис".

Мелиссентия дэ Мирион, 28 лет.

— Райя Мелисса! Можно, я домой-то уже пойду? Там два стола-то всего и занятые. Пьяницы там эти сидят-то, как всегда! Всё равно кроме пива-то ничего заказывать-то и не будут!

Мелисса поправила, пытаясь скрыть улыбку:

— Рола! Я тебе уже сколько раз говорила: не пьяницы, а благословенные райнэ! — хоть сто раз Роле объясняй, что все клиенты "благословенные райнэ" по определению, для неё они пьяницы — и точка. И ведь в большинстве случаев права!

— Да-а! — кругленькая коренастая Рола энергично запихивала чистый противень в стойку. — Уж староста-то особенно! Уж так-то наблагословенится каждый раз — не знает, как и до дому-то донести! Благословенность-то свою неподъёмную! — Лиса не удержалась и всё-таки хихикнула. Что правда — то правда. Райн староста всегда сидел до закрытия и иногда оказывался… малоподвижен. После одного случая, когда он вынужденно остался ночевать в пустой корчме под столом, Лиса договорилась с ним, что приходить он будет исключительно с компанией, способной транспортировать его до дому в случае его безусловно и несомненно непредвиденной, случайной и досадной недееспособности.

— Да ладно тебе! У нас на утро чистая посуда есть?

— Да есть посуда-то! И на обед-то ещё хватит!

— Ну и беги тогда. Как выйдешь, табличку на двери переверни на "Закрыто", ладно? — Рола была сокровищем, Лиса это прекрасно понимала. Поняла ещё в первый день, когда впервые вошла в "Золотой лис" и стояла посреди зала, пытаясь понять, что теперь делать, и как её вообще угораздило в это вляпаться. А всё Птичка! "Какой сад, какой сад!" Сад — это, конечно, хорошо, а вот с этим как теперь разбираться? Уже своё! Снаружи двухэтажный дом выглядел гораздо лучше, чем изнутри. Стенам первого этажа из замшелых камней вообще ничего не сделалось, второй этаж, бревенчатый, внушал некоторые сомнения, но тоже вроде рушиться не собирался. Но кто же знал, что в крыше такая дыра? Снаружи было не видно! Зато видно внутри: потолок и пол просели, стена, отделяющая кухню от зала, держится, похоже, на печке и дымоходе… На второй этаж и подниматься страшно — рухнет всё это счастье, и будет у Лисы большой и некрасивый надгробный памятник. А вот пахнет здесь почему-то не так уж и плохо: мокрым деревом и яблоками. Странно. Судя по виду, должно бы вонять пылью и плесенью. М-да… Теперь понятно, почему всё это продали буквально за три клочка, да ещё и со вздохом облегчения. Птичке-то что — она сразу в сад улетела, бегает, чирикает… За спиной скрипнула дверь. О, местные интересуются…

— Здравствуйте, райя! Ох, ра-айя! О-ой! — Лиса обернулась. У вошедшей всё было кругленьким — круглые румяные щёчки, круглые от испуга глаза и рот на букву "О". Схватившись ручками за щёчки, женщина сокрушённо оглядывала мерзость запустения. Лиса нервно хихикнула.

— Добрый день, благословенная! Приятный интерьерчик, не находите? Вы не знаете, здесь бригаду ремонтников можно нанять? Какая-нибудь контора есть?

— Ма-амочка! — влетела Птичка из сада через боковой вход, хлопнула дверь, с потолка посыпался мусор, что-то угрожающе заскрипело. Птичка присела испуганно, потом заметила незнакомку, степенно приложила руку к левому плечу, склонила голову: — Райя!

— Ой, да вы с ребёнком-то ещё! О-ой! Как же вы будете-то? Здесь же нельзя жить-то, вон, сыплется-то всё! — запричитала незнакомка, сжав ручки перед грудью. Потом очень решительно заявила: — Вы вот что, райя. Вы пойдёмте-ка ко мне, вот что. Пока ремонт-то не сделают, у меня и поживёте. Нельзя здесь с ребёнком-то! А ну, как свалится что! Меня-то Ролой зовут, я вот через улицу здесь живу-то, рядом совсем. И про ремонт вам с Миразкой моим поговорить-то всё одно надобно. Он с мужиками-то на том на берегу строит что-то, всей бригадой на обед и придут, тут-то с ними и договоритесь! А ваш-то где? Мужикам-то промеж собой лучше договариваться! — Лиса, ошеломлённая таким напором, сглотнула комок в горле и непослушным губами твёрдо, будто убеждая саму себя, выговорила официально зафиксированную в документах версию:

— Пропал без вести.

— Мамочка! — Птичка уже подлетела, обхватила, тревожно заглядывая в лицо. Лиса криво ей улыбнулась, непроизвольно включая Видение. Пух, мягкие пёрышки, птенчик мой. Не буду я плакать, не бойся…

— Ох, райя! — Рола опять схватилась за щёчки. — И с ребёнком-то! И без мужа-то! Пойдёмте-ка, у меня комната-то есть свободная, там и поживёте! И пироги-то у меня спеклись только что, девочка-то поест хоть! Тут же и кухня-то вся разорена, вам и не сготовить-то ничего! Пойдёмте, райя, пойдёмте! — и Лиса сдалась. Два месяца прожили они с Птичкой у Ролы в маленькой комнатке на втором этаже. У Ролы и Мираза были две дочки, Эльмиразина и Миразора, Птичка сдружилась с обеими, и они целыми днями пропадали на речке или в саду "Золотого лиса", большом и очень запущенном, благо погода, не смотря на осень, держалась почти по-летнему тёплая. Рола оказалась старше Лисы всего на семь лет, но при этом как будто взяла над Лисой и Птичкой шефство. А Лиса и не возражала, прекрасно понимая, что, со всем своим университетским образованием, в бытовых вопросах представляет собой толстый круглый ноль. Два месяца Рола Лису и Птичку всячески опекала, иногда даже ругала — заботливо, прямо, как мама. А когда корчма наконец открылась, так же естественно пришла в ней работать поваром. Она тугим говорливым шариком каталась по кухне, успевая сделать — ну, почти всё, заодно и Лису учила готовить. И всё не натужно, без надрыва и охов, как само собой разумеющееся. Лиса на неё молиться готова была, прекрасно понимая, насколько хуже было бы и ей, и Птичке, не встреть они Ролу. Повезло, что ж тут скажешь! А в Видении Рола поставила Лису в тупик. Никогда и нигде не попадалось Лисе описание таких ощущений: сначала навалилась огромная, невыносимая тяжесть и сопутствующее ей смутное впечатление чего-то очень большого, чуть ли не бесконечного и, похоже, каменного — и вдруг всё исчезло, и не повторилось больше ни разу. Осталось только тепло, как от луча солнца — и больше никаких ощущений, ни визуальных, ни обонятельных. Это была загадка, объяснение которой Лиса пыталась найти уже восемь лет. И кое-какие намётки появились…

Рола сняла фартук, пригладила волосы перед зеркальцем, подхватила сумку с ужином для семьи.

— Пойду я, райя, поздно уже. А то давайте я пьяниц-то этих выгоню? Что они тут…

— Да ну, брось. Матч закончится, сами уйдут, — по видеошару шёл решающий матч в пинках по мячу, пинкболу, и райнэ громко "болели" под пиво. Даже странно, что их всего четверо. С другой стороны, и слава Жнецу! В паре ресторанов ближе к центру городка сегодня точно мордобой будет, и окна побьют, а мебели наломаю-ют — ух! А эти только вопят, вот и ладно.

В зале грохнула дверь.

— Рука Короны, Дело Жнеца! — донёсся до кухни громовой рык. — Где хозяин? Что "Ме-ме"? Кто "Ме-ме"? Я "Ме-ме"?!!! Ах, ты "Ме-ме"? Оно и видно! Говорили ж тебе, благословенный: "Не пей, козлёночком станешь"! Вот оно себя и оказывает, да! Кончай трястись, где хозяин, говори по-человечески, а там хоть рога с копытами отращивай — мне-то оно…

— Однако! Что за ерунда? — Лиса насторожилась, потянула из кармана передника пару плотных печаток. — Рола, посиди-ка пока здесь! Не вылезай, ладно? Мало ли что…

— Ох, райя!.. — схватилась Рола за щёки.

— Это Рука, Рола, просто надо выяснить, чего хотят. Но ты лучше посиди, кто его знает… — Лиса вышла в зал.

Непонятно как, но он умудрился грозно нависнуть над двумя столиками сразу. И то, что из одежды на нём были только сапоги и чёрные трусы, почему-то мокрые, весьма рельефно облепившие задницу, менее грозным его не делало, скорее наоборот. Уж слишком его было много. Благословенные райнэ, невнятно мыча, тыкали пальцами ему за спину, а между тем пытались отодвинуться от представителя закона подальше и казаться при этом поменьше. Что-то в этом было настолько знакомое… Но как это может быть? Лиса застыла, перчатки выпали из рук, мир качнулся под ногами.

— Гром… — сказала Лиса и сама себя не услышала — горло перехватило. Этого не может быть… Но… Она сглотнула комок в горле, глубоко вдохнула и попробовала ещё раз: — Гро-ом? — со всей силы, с отчаянной надеждой, голос всё равно сорвался, но если это не он — и наплевать…

Он резко обернулся. Невысокая, не особо стройная женщина, синее платье с глухим высоким воротом, туго повязанный по самые брови синий платок. Смотрел хмуро, не узнавая. Зато узнала она, сомнений не осталось.

— Гром, — всхлипнула она, расплываясь в улыбке. — Да мать Перелеска! — она сорвала платок, хлопнула об пол. Волосы волной упали на плечи — справа рыжие, слева седые. — Громила, ты живой? Это правда ты? — руки жили собственной жизнью, комкая и пытаясь разорвать задранный к груди передник.

— Лиса?.. — неуверенно пригляделся он. — Лиса-а? — с осознанием невозможности происходящего. — Лисища!!! — заорал он и ломанулся через зал. Оказавшийся на пути стол был небрежно откинут в сторону взмахом руки, где и закончил своё существование, слёту врезавшись в стену. Ну, хоть не в окно, и на том спасибо. Хороший был стол. Дубовый. На восемь персон.

— Громила!!! — захохотала Лиса. А он уже схватил её за плечи и поворачивал, разглядывая с разных сторон, ощупывал, вертел, как куклу. — Ай! Перестань! Ты ещё вверх ногами переверни! Сдурел, что ли? Я это, я!

— Лисища… — растерянно гудел Гром. — Живая… Вот это да-а, это супри-из! А… Дон?..

Лицо её вдруг задрожало, обижаясь и жалуясь, потекли слёзы, она всхлипнула, перебарывая давнюю, привычную уже, сто раз заплаканную боль. Помотала головой — нет, нету его.

— Ох ты! Видишь, какая штука… — Гром крепко прижал её, гладя по голове. — Ну, что ж делать-то… — потом как очнулся: — Слушай, так я ж чего! У тебя печать есть? Хоть какая — Госпиталя, Детей? Хоть в магистрат какой?

— Есть… — растерянно отстранилась Лиса. — А что?..

— Так Лягушонок же у меня там в отрубе полном! И серый никакой, и Средний ранен — так уж попали мы, да!

— Лягушонок!.. — просияла Лиса сквозь слёзы. — А?..

— Нет, только он, остальные новенькие, и, Лисища, ранен он. Плохо ранен, без сознания лежит. Давай уж…

— Поняла! — остановила его Лиса, сразу собравшись, будто и не ревела только что. — Звери есть? — Гром удивлённо кивнул. — Разгружай, у меня порталы только на людей, маленькие. Иди, снимай их, я сейчас, — Грома уже не было, только дверь грохнула, Лиса метнулась в кухню.

— Ох, райя!.. — ахнула Рола, увидев зарёванное лицо хозяйки, всплеснула ручками, схватилась за щёчки.

— Потом, Рола, потом… — Лиса вытерла слёзы кулаком, выдрала ящик кассы, схватила две печати. — Я тебе всё потом расскажу. Там нормально всё, можешь идти, — Лиса вылетела из кухни, подхватила с пола затоптанные перчатки, косынку, не глядя перемахнула останки стола, грохнула многострадальной дверью.

Рола взяла сумку, вышла в зал. Видеошар был забыт, никого уже не интересовали забитые мячи, и даже кружки стояли недопитые — удивительно! Благословенные райнэ молча пихались у окна рядом с дверью, пытаясь отвоевать друг у друга место с лучшим обзором, но выходить на улицу, чтобы посмотреть без помех, почему-то не хотели. Рола презрительно хмыкнула — пьяницы! — вышла, перевернула табличку, повернулась… Жнец Великий! Чудовища! Огромные! Чёрные! А глаза-то как горят! Да у всех разные — зелёные да красные! А клыки-то, клыки! А её-то райя с другим райном кого-то со спины у одного чудовища тащат! Ой, в крови-то весь! А у крыльца-то ещё двое лежат! Да голые-то все, в одних трусах! Ой, мёртвые наверно! Ой! Ой!

Лиса услышала какой-то придушенный писк, подняла голову. Рола сидела на крыльце, вжавшись в перила — глаза, как плошки — и пыталась запихать в рот два кулака сразу.

— Рола, они не тронут, иди, не бойся! — попыталась Лиса успокоить Ролу, но та только головой отчаянно замотала. Нет уж, пока там страх такой, она с крыльца ни ногой! Лиса неловко пожала плечами, поддерживая Лягушонка за ноги. Гром наконец подхватил обвисшее тело под спину и колени, сказал: "Всё, отпускай", пошёл к крыльцу, Лиса следом, вынимая печати.

— Гром, а что это с ним?

— Да по башке получил, видишь, какая штука… — Гром осторожно пристроил тело рядом с первым двумя, Лиса протянула ему белую печать, не сводя глаз с Лягушонка.

— Да нет, я не про то. С ним вообще не так что-то, я не могу понять. Будто… завял…

— Погас, — хмуро бухнул Гром. Лиса глухо охнула, прикрыв рот рукой, с ужасом взглянула на Квали, на Грома, помотала головой: "Скажи, что это не так!" — Да нет, давно уже, тогда ещё. Мы вас почти год искали, всё обшарили — и не нашли. Вот тогда он и погас. За неделю, да, — Гром крутил в руках печать, сопел, на скулах играли желваки.

— Но… это же… невозможно! Семь лет! Они же…

— Мне сказали — его Присяга держит. А он в Присягу не верит, никогда не верил. Всегда говорил — чушь. Хуже всего было бы, если бы ему в башку стукнуло из Руки уйти. Тогда бы уж точно — всё. Он же упрямый, я б его не удержал. Сейчас, подожди, я… — он отошёл на середину улицы, сломал печать. В портале за белым столиком девушка в белом халатике читала книжку. Впрочем, сразу вскочила, склонила голову:

— Ламарика, Дочь Жнеца! Чем могу помочь?

Гром звонко хлопнул рукой по голому плечу, дал отмашку вперёд-вниз. Отдающий приветствие Присяги в мокрых трусах Гром смотрелся незабываемо, но смешно почему-то не было.

— Ланс Громад дэ Бриз, Указательный Руки Короны! У меня трое нуждающихся, благословенная!

— Больные? Заразные? — насторожилась девушка.

— Два боевых ранения и серый маг с откатом.

— Мальчики, на выход! Форма один, — сказала девушка куда-то вбок, и кивнула Грому: — Сейчас заберём, — она опять уселась за столик, стала что-то писать в журнале. Гром отошёл к Лисе. Она сидела прямо на земле рядом с Лягушонком, держала его за вялую руку, горестно рассматривала выступающие рёбра, серое лицо, похожие на паклю окровавленные волосы, вздыхала прерывисто.

— Гром! Ужас какой! — подняла она голову. — Я ведь вас даже не искала! Я думала — вы там все… все… — она помотала головой, сглотнула подступающие слёзы. — Гром, Птичка-то со мной! Она наверху сейчас, представляешь? А он… вот такой…

— Птичка? — Гром присел на корточки, впился взглядом в лицо Лисы, скривился — Ты… после Тени? Её взяла? К себе?

— Нет, Гром, она в своём уме, в том-то и дело! Память потеряла почти всю — это да, но кормлецом не стала, школу в прошлом году закончила. Простую, человеческую. На наш счёт ей сейчас по развитию лет семнадцать. Но его она, конечно, не помнит. Это ужас, Гром, какой я себя дурой чувствую! Я тогда всего один запрос сделала, через неделю где-то после Госпиталя. Всё поверить не могла, дай, думаю, на всякий случай… Сказали — пропали без вести, я больше и не пыталась… — она всхлипнула, зажав рот рукой. Гром подгрёб её себе под бок, загудел утешающее:

— Так, видишь, какая штука, через неделю-то нас не было ещё! Мы через две только к людям вышли. Ты это, ты не реви. Видишь — обошлось вроде — ну и ладно, да.

Подошли шестеро в белых обтягивающих комбинезонах с чёрным эмблемами на груди и спине. Поклонились — райнэ!

— Мужики, мне ещё портал в Парк нужен — Зверей отправить, — поднялся и дал отмашку Гром.

— Да, конечно, — один из подошедших, скособочившись, стал копаться в поясной сумке, напарник топтался рядом. Остальные четверо сноровисто грузили тела на носилки. — Вот, пожалуйста.

— Благодарствуйте! — Гром взял печать, расписался в планшете, поданном одним из Детей, портал погас за ушедшими. — Лисища! — повернулся Гром к Лисе. — Ну что ж тут скажешь, суприз, да… Я это, я фигею, во! Ты это, ты не переживай так уж. Лягушонка я притащу, как поправится — а там уж как получится. Может, что и выйдет, да. Вот, — переминался он с ноги на ногу.

— Притащи, Громила, — тихо сказала Лиса. — Обязательно притащи. Ой, да, вот! — она вытащила из передника зелёную печать. — Это сюда, прямо перед входом. Приходите на четвёртый день к вечеру, я корчму закрою — посидим.

— Придём, Лиса. Ты уж… — он крепко сжал её плечо, кивнул и, отойдя на середину улицы, открыл портал для Зверей. — Благословенные! Извольте! — Звери чёрными тенями скользнули в большой портал, следом шагнул Гром, изумлённо покачивая головой и бурча под нос: — Мать Перелеска! Девкой стану — всё прощу! Да!

Портал погас, посреди опустевшей улицы осталась стоять, стиснув руки перед грудью, простоволосая, странно — на половину головы, седая женщина в синем, измазанном пылью платье. И вдруг согнулась, будто получив удар в живот, и на колени в пыль, и — "М-м-м!" сквозь зубы, и руками за виски, и слёзы горохом из зажмуренных глаз. Глубоко вдохнула, пытаясь пересилить начинающуюся истерику. Не удалось.

— Райя! Райя! — ожила и всполошилась Рола. — Вам плохо, райя? — она соскочила с крыльца, обхватила Лису за пояс, подняла, развернула, повела к дому на крыльцо. Лису шатало, она уже ревела в голос, ничего перед собой не видя, ничего не соображая. Рола усадила её на крыльцо, обняла, гладила по голове, повторяла: — Райя, райя! Всё ж уже ведь хорошо же, что ж вы так убиваетесь-то? — и сама уже начала всхлипывать.

Дверь приоткрылась, высунулся любопытный нос.

— Что пялишься-то? Видишь — райе-то плохо! Воды принеси лучше, чем зенками-то блынькать! — рявкнула на него Рола невесть откуда взявшимся командирским басом. Нос исчез, чуть позже из двери появился тощий мужичонка с кружкой, отдал её Роле, но не ушёл, затихарился в углу.

— Выпейте это, райя, выпейте! — уговаривала Рола. Лиса рыдала ей в колени и, похоже, ничего не слышала. Рола примеривалась и так и сяк — ничего не выходило. Мужичонка вдруг подскочил, ухватил Лису за плечи, чтобы приподнять… Лису подбросило от этого прикосновения, выгнуло назад, рот открылся в немом крике, она задохнулась, правая рука бессознательно метнулась к левому плечу, захватила мизинец чужой руки, повела на излом — но не успела. Рола воспользовалась моментом: вылила Лисе в открытый рот всё, что было в кружке. Лиса непроизвольно сглотнула, вытаращила глаза, схватилась за горло и некоторое время судорожно хватала ртом воздух. Рола подозрительно посмотрела на неё… потом понюхала кружку…

— Идиот! — заорала она и треснула кружкой мужичонку по голове. Тот ойкнул, выпустил плечи Лисы и проворно отскочил. — Дубина стоеросовая! Я тебе что сказала принести-то? — и она треснула его кружкой по коленке.

— Ай! — заорал он, скача на одной ноге. — Что ж вы дерётесь?

— Я тебе сказала воды райе принести-то! А не коньяка столетнего! Урод убогий! Пьяница! — другой коленке тоже досталось.

Лиса изумлённо смотрела на развоевавшуюся Ролу и вдруг начала хохотать, откинувшись на перила — так же неудержимо, как до этого плакала.

— Рола! Рола! — еле выговорила она сквозь смех. — Пожалей райна Горта, он как лучше хотел!

— Знаю я, чего он хотел-то! Выпить он нашармачка хотел-то! — говорила Рола, деловито охотясь с кружкой за пальцами райна Горта, торчащими из сандалий. Райн ойкал и подскакивал, спасая конечности: чтобы удрать, нужно было открыть дверь у себя за спиной, а времени на это Рола не давала. — Там, поди, все кувшины-то пустые уж, пока мы с вами здесь сидим-то!

— Райна не жалко — кружку пожалей! — ещё сильней закатилась Лиса. — Треснет ведь!

Рола остановила карающую длань на замахе, задумалась, потом озабоченно принялась разглядывать ценное имущество со всех сторон на предмет полученных повреждений. Райн Горт воспользовался передышкой в экзекуции, приоткрыл дверь у себя за спиной, юркнул в корчму и загудел через щёлку обиженно:

— Вот вы злая какая женщина, райя Рола! Кружку вам жалко, а живого человека не жалко! Разве ж можно так! И деньги мы, между прочим, очень даже на стойку положили! Как же можно райю Мелиссу обворовывать? Она к нам завсегда с понятием — мы ж не звери дикие, чтобы своим людям пакостить!

— Кружка-то — она денег стоит, — наставительно сказала Рола. — А ты-то ничего не стоишь. Потому как не человек ты и не зверь, а пьяница! — райн обиженно засопел и закрыл дверь. Рола удовлетворилась осмотром орудия производства синяков, поставила кружку на ступеньку и испытующе уставилась на Лису. Та уже почти успокоилась, вытирая передником лицо и периодически хихикая. — Вы плакать-то больше не будете? Нельзя ж так плакать-то, райя! И я-то напугалась, как вы плакали, а уж девочки-то расстроились бы!

— Не буду я плакать, Рола, — вздохнула Лиса. — Просто неожиданно очень — вот нервы и не выдержали. Я же их восемь лет назад похоронила, Рола, — она трубно высморкалась в передник. — Ну вот, теперь ещё и пьяная буду, — пожаловалась она переднику. — Я такая дура, Рола! Я же всего один запрос послала — и всё! — развела она руками. — А он чуть не умер, представляешь? Вот тот, который последний, с головой…

— О-о! А от чего же? — подалась Рола вперёд.

— От любви! — сокрушенно покивала Лиса. Её развозило на глазах — зрелище уникальное.

— Ох, райя, как же это? — хлюпнула носом Рола, всей душой сочувствуя такой силе чувств незнакомого райна.

— Он эльф, Рола. А Птичка — его Избранница. Он думал, что она погибла — и погас. И чуть не умер! А всё из-за меня!

— Да как такое быть-то может, райя! Птичка-то девочка же совсем же! Они ж вместе с Зинкой с моей школу-то кончали!

— Ох, Рола! Ты посмотри на неё повнимательней! Зина твоя на две головы за восемь лет выросла, а моя? Окрепла — да, но не выросла ведь! Она тоже эльф, Рола. Ей сто с лишним лет, Рола. Она память потеряла, и дочь она мне по Утверждению, а не по крови! Они любили друг друга… — Лиса закусила губу, сказала лицом "Вот". У Ролы лицо было на букву "О" — круглые глаза и круглый рот.

— А она-то? Она-то помнит его, райя?

— Да в том-то и дело, что нет, — вздохнула Лиса.

— О-ой, райя! Что ж теперь будет-то? А если она теперь… и не полюбит его? Тогда-то это тогда, а теперь-то это теперь!

— Вот и я про это думаю, — опять вздохнула Лиса. — Да ладно, там видно будет. Вот придут через три дня — и увидим. Беги домой, Рола, поздно уже. Смотри, муж приревнует!

— А вы плакать-то не будете больше? — нахмурилась Рола. Лиса убедительно замотала головой, выпятив губы трубочкой. — Ну, ладно тогда, — улыбнулась Рола. — Доброй ночи, райя! — она подхватила сумку, поднялась, шагнула с крыльца… Кружка, забытая на ступеньке, описала красивую дугу в воздухе и с весёлым звоном разбилась вдребезги о камни мостовой. Лиса захохотала, как ненормальная. Рола растерянно переводила взгляд с Лисы на осколки и обратно, потом тоже прыснула, прикрываясь рукой, и побежала через улицу к своему дому.

Лиса проржалась, посмотрела на изгвазданный передник, сказала "Тьфу!", содрала его, скомкала вместе с перчатками и косынкой и ушла в корчму. Улица опустела, только и остались летнему вечеру разбитая кружка у крыльца да следы Зверей в пыли на обочине.

— Райнэ! Кому налить? Чего налить? Сколько налить? — Лиса небрежно шваркнула грязный кутуль в угол. Райнэ смущённо переглядывались и мялись. За восемь лет райю Мелиссу никто и никогда не видел пьяной, и, кроме того — без платка! Даже спорили меж собой — какого цвета у неё могут быть волосы. А вот на тебе — можно продолжать спорить дальше: полголовы белые, полголовы рыжие. И какие настоящие? Да и потрясений за вечер хватило — Рука, Звери. Нет, ходили, конечно слухи — вдова, мол, бойца, мол. Но одно дело слухи, а своими глазами убедиться, что райя Мелисса с бойцами Руки накоротке — это ж совсем другое дело!

— Мы, райя Мелисса, наверно пойдём уже…

— Да? — удивилась Лиса. — Н-ну… как хотите, конечно… Просто стараниями райна Горта я теперь пьяная, а с учётом воскрешения покойников — ещё и добрая! Я их… хи-хи… восемь лет! Восемь лет по ним ревела! Как ду-ура! А они… — потрясла она ладонью. — Живы они, представляете? Вот живы, бл-лин, вот так вот! — она от души саданула кулаком по спинке стула, ойкнула, затрясла рукой. — Так что угощаю! Халява! Но-о, конечно, не хотите — не надо! — райнэ переглянулись. К райе Мелиссе все они относились очень хорошо: у неё в корчме не разбавляли напитки и не обсчитывали, даже если клиент был пьян в лоск. Как она ревела на крыльце, все слышали, и не настолько они были пьяны, чтобы не чувствовать в её бесшабашности глубоко загнанную, но не прошедшую до конца истерику. Райн староста, женатик с солидным стажем, всегда считал, что нехорошо оставлять женщину одну в таком состоянии, и руководствовался именно этими соображениями, когда сказал:

— Нам, райя, разве что пивка по кружечке…

— А… коньячку? — Лиса обследовала кувшины на стойке, нашла из-под пива, сунула под бочонок наливаться.

— Не-не-не, райя! Только пивка! — остальные райнэ невнятно, но одобрительно забурчали.

— Да и пож-жа-алуйста! — Лиса выставила на поднос полный кувшин, пять кружек и с большим сомнением на всё это посмотрела. — Райнэ! А я всё это грохну! Думаете — нет? Запросто!

— Мы сами, райя, мы сами! — замахал рукам староста. — Вы садитесь, райя, мы сейчас! — райн Горт подхватил кувшин и бодро порысил к столу, два стола сдвинули вместе, расселись.

— А вам, райя, компотику, — подсунул Лисе кружку староста.

— Почему это мне компотику? — обиделась Лиса. — Я вот… в кои-то веки… и компотику!

— Райя, вы нас давно знаете! Уж восемь лет в вашу корчму ходим, — вкрадчиво увещевал её староста.

— Знаю, — пьяно кивнула Лиса.

— Поверьте опытному человеку, райя, пиво на коньяк — оно не очень. А вы ещё и без привычки. Лучше компотику, райя, — Лиса обвела собутыльников взглядом. Они дружно закивали — лучше, лучше, это точно. Она обречённо вздохнула, изумлённо покрутив головой — вот ведь, пьяницы, а заботятся! В собственной корчме пива не дали! Смех, да и только! Она хихикнула и стала пить компот.

— Райя Мелисса! Не сочтите за наглость, но просто ужас, как интересно — вы что же, в Короне служили? — староста восхищённо поблёскивал глазками, на лицах остальных тоже нарисовался живейший интерес. Лиса помотала головой:

— Муж, — прав был староста с компотиком. Очень отчётливо это ощущается, когда головой качать пытаешься. Вот и не надо этого больше делать. Сядем прямо, глаза сфокусируем…

— О-о! Райя! — староста светился восхищением. Райн Горт, хорошо знавший райна старосту, поспешно пнул его ногой под столом, сделал большие глаза и выразительно покрутил пальцем у виска. До старосты почти дошло, но остановиться он не смог. — И что? — ляпнул он по инерции

— И всё, — подняла на него Лиса сразу помрачневший взгляд. — Не надо, ладно? Знаете, сколько коньяка надо будет? У-у-у! Я… — пожала она плечами. — Да я сдохну просто. Думаете — нет?

— Простите, райя, я дурак, — покаянно прошептал староста, потирая ушибленную ногу.

— Да ла-адно, — сморщилась Лиса. — Зато эти двое… живы. А я и не думала… И, это… — она покивала, задрав брови, — совершенно удивительно! Я ведь не сплю? — встревожено обвела она глазами благословенных райнэ. Райнэ разразились энергичными возгласами — конечно же она не спит! — Райнэ, а давайте споём! — осенила её новая идея. — Кто помнит "Перелеска мать"?

— Шуточный марш Короны? — просиял староста. — Я помню! И райн Горт помнит!

— А мы нет, — тихо прошелестел один из двух незнакомых райнэ. Лиса их не помнила, явно не завсегдатаи и под раздачу попали случайно, но ведут себя прилично, пусть будут. Для компании.

— Там всё просто, райнэ! — заторопился староста. — После второй строки нужно крикнуть "Служу Короне!", в последней стукнуть кружкой после "Короны", а после куплета добавить "Святая мать!" — встретился взглядом с Лисой, несколько удивлённой такой горячностью, смутился, заулыбался, засиял и добавил: — Пожалуйста!

Лиса засмеялась, погрозила пальцем:

— А вы тоже лис, райн староста! Не золотой, но хитры-ый!

Староста смущённо сиял, предвкушая удовольствие. Старостой его называли по старой памяти — пятнадцать лет бессменно на посту старосты цеха красильщиков, и уже восемь лет на пенсии. Жизнь пенсионера оказалась скучна необычайно, а с тех пор, как пять лет назад умерла его жена, стала и совсем пресной. Всех развлечений — сходить с райном Гортом в корчму, выпить да до дому прогуляться. Но, с тех пор, как некому стало его ругать за столь весёлое времяпровождение, даже эта скромная программа утратила больше половины своей привлекательности. А тут вечеринка, и даже с песнями! Он помнил, было здесь что-то музыкальное в первое время после открытия, но не прижилось. И уж конечно не сама райя Мелисса тогда этим занималась. Ах, как интересно!

Лиса отодвинула ширму в углу, откинула крышку клавира, уселась, сказала: "Ща, ща всё будет", пробежалась пальцам по аккордам и заиграла что-то залихватское, почти разбойничье:

Там, где прошлась Рука Короны,
Закон никто не смеет нарушать!
Служу Короне!
В Мире закон, пока на Троне
Корона (бряк!)
И Перелеска мать,
Святая мать!

Райн Горт с недоумением смотрел на ручку от кружки, оставшуюся у него в руке. И чем теперь об стол стучать? К третьему куплету райнэ уже вслушались, спелись, всё уже получалось слаженно, все как-то воодушевились, зарумянились — и тут такой облом!

Лиса колотила по клавишам, пальцы путались, получалось довольно фальшиво, но её это не смущало — зато громко! И мелодию ведь можно узнать? Можно! Вот и… А за спиной орут в четыре голоса, и всё нормально, всё нормально, вот так! Вот так! Вот так! И самой орать погромче, тогда, может, пройдёт это идиотское чувство нереальности происходящего, от которого хочется побиться головой об стену или, хотя бы, крепко ущипнуть себя, и щипать каждую минуту, потому что, как только боль проходит, опять начинает казаться, что спишь…

Там, где прошлась Рука Короны
Спокойно дети райнэ могут спать!
Служу Короне!
Жизнь хороша, когда на Троне
Корона
И Перелеска мать,
Святая мать!

На четвёртом куплете "Святая мать" незаметно преобразовалась в "Такую мать", впрочем, на общем настрое это не сказалось. На пятом куплете со второго этажа тихо спустилась Птичка. Её облик здесь был вопиюще неуместен. Бирюзовое платьице с белым воротничком, белокурые локоны водопадом, весенней зелени глаза эльфийского разреза… Она с изумлением озирала шумный бардак в углу у клавира, обломки стола в простенке между окнами в сад… Райнэ по очереди замолчали и завиноватились. Поэтому последнее "Та-ку-ю мать!" Лиса, сидевшая к залу спиной, гаркнула в гордом одиночестве и повернулась, удивлённая тишиной, едва не слетев со стула.

— Ма-аам? — осторожно поинтересовалась Птичка. Глаза её, и так большие, заняли, казалось, пол-лица. Лиса тихо, довольно захихикала в ладошки.

— Твоя мать пьяна! — заявила она, погрозив Птичке пальцем, — И бузит! — она кивнула и опять захихикала в кулачок.

— Да что ты! — саркастически хохотнула Птичка. — А я-то сижу и думаю — что так тихо в доме?

— Ага, — довольно кивнула Лиса. — У меня тут небольшая такая истерика случилась… Не-не, всё нормально, всё нормально! — замахала она руками на встревожено напрягшееся лицо девушки. — От радости, чесслово! Я тебе завтра расскажу! Всё-о расскажу! Просто, благословенные мне нечаянно коньяку вместо воды налили. А теперь я пытаюсь портер… потере… в себя придти, в общем. Очень громко, да? — виновато посмотрела она на Птичку. Та, задрав брови, повела подбородком "Ну-у…" — Нет, понимаешь, если я орать не буду, я ведь на кровати прыгать начну или на столе плясать — душа просит! — бессильно развела Лиса руками.

— Это… э-э-э… — Птичка, еле сдерживая хохот, показала на обломки стола. — Вот так? Это уже?..

— А-а-а! Не-е-е! Это не я, — расплылась Лиса в довольной улыбке. — Это был Гром, — таинственно сообщила пьяная мать, многозначительно расширив глаза.

— Гро… — поперхнулась Птичка. — Сюда что — молния ударила? — дико огляделась она. Лису согнуло от хохота.

— Нет-нет, райя, молнии не было. Только Гром, — ласково помаргивая, поспешил уверить Птичку староста, взглядом ища поддержки у остальных благословенных. Птичка недоверчиво на него покосилась и опять вопросительно уставилась на мать.

— Ох, — досмеялась та. — Я тебе завтра расскажу, ладно? Я сейчас ещё чуть-чуть побузю… побужу… на ушах похожу, в общем — и спать лягу, чесслово! Потерпите полчасика, ладно? Книжку там почитайте, что ли…

— Да Ника спит уже, бузи ты сколько хочешь! Когда-то ж надо начинать! — фыркнула Птичка. — Всё дети да работа! Сколько времени зря потеряла — подумать страшно! — ехидничала она от облегчения: зря напугалась. Всё с мамой в порядке. Ну кривая, да, но не плачет, а просто песни орёт — это самое главное. Ну, смешная очень, да, но этих райнэ Птичка помнила, при них можно, ничего страшного. Вот и ладно. Главное — чтобы не плакала, а остальное можно пережить. Больше всего Птичка боялась маминых слёз. Пожалуй, это было единственным, чего она по-настоящему боялась. — Только дом-то уж пожалей, не разноси по брёвнышку!

— Ни-и! Я аккуратненько! — заверила её Лиса.

— Пронумеруешь? Типа, брёвнышки? Ну-ну! — ехидно хихикнула Птичка, и пошла наверх, покосившись на останки стола.

— Вот вредная! — проворчала Лиса. — Эх! Не дали допеть такую вещь хулиганскую! Дайте хоть компоту, что ли. А вы наливайте, райнэ, наливайте! Только кран потом нормально заверните, а то лужа будет — и уплывёт моя корчма в далёкие края, по пивной реке к пивному морю… — пригорюнилась она.

— Райя Мелисса, а что-нибудь душевное?.. — заморгал глазками староста, опять оживший с уходом Птички: серьёзная дочь у райи Мелиссы, могла и выгнать всех, и маму спать увести — она такая, она может…

— Да душевное — оно всё тоскливое такое, — скривилась Лиса, обвела глазами аудиторию… и поняла: душевному быть. — Ну, потом не жалуйтесь, — пригрозила она и повернулась к клавиатуре. Полились аккорды по нисходящей.

"Дастся им полною мерою"
Только не сказано — чьей.
Святый мой! Я не верую.
И отзови палачей.
Сам. Я себя не помилую.
Выпью своё до дна.
Налита гневом и силою
Будет мне чаша дана.
Сам пред собою отвечу я.
Нет страшней судии
Чем в зеркале памяти встреченные
Глаза в пол-лица. Свои.

Тишина. Потом на выдохе в четыре голоса: "Ещё!" Лиса удивлённо обернулась. Спины у райнэ распрямились, плечи развернулись, а на лицах такое выражение… А глаза… Голодом горят глаза! Голодом по работе души. Тем, что накапливается от жизни в маленьком городке, в котором ничего, совсем ничего и никогда не происходит, а все великие дела, все свершения — где-то там, за горизонтом, далеко-далеко. И не было, и нет никакой возможности сбежать туда, за горизонт, потому что раньше была семья, а теперь возраст. И всё, что осталось в жизни — видеошар и выпивка в корчме с приятелем по вечерам. И даже воспоминаний о великих делах не осталось, потому что не было их — великих. Была размеренная "достойная" жизнь, в которой и вспомнить-то не о чем — день за днём, год за годом. Когда, в какой момент жизни происходит переоценка ценностей? Когда мечта о великой любви превращается в поиск того, с кем удобно жить, и кто-то заводит себе жену, а кто-то кошку? А великий подвиг — это встать утром с постели и пойти на работу — и так каждый день. И смотрят они сейчас на Лису, как на существо, той юношеской мечте причастное, каким-то образом сумевшее её воплотить. А ведь так и есть, поняла вдруг Лиса. Пусть и достался крохотный ломтик, меньше двух месяцев, пусть и обошёлся в море слёз — но у неё это БЫЛО, а у них — нет. Ни у кого. Да, Донни, прав ты был, ой, как прав, вампирюга гоблинский, подумала Лиса. Память — это огромное достояние, даже если вспоминать нестерпимо больно. А видел бы ты меня сейчас — изоржался бы, зараза! Сижу кривая в занюханной корчме (пусть в своей, но в корчме же!), пою душещипательные опусы, сонм ценителей — четыре алкаша! Зато как ценят! Лысый дроу! А ведь скажи им сейчас: "Ребята! Айда в Столицу, Дворец брать будем!" — и ведь пойдут! А может и возьмут — вон глаза-то как горят! Однако! Нет, наверно, всё-таки хорошо, что у большинства людей юношеские мечты проходят с возрастом. А если не проходят, получается… Найджел. Вот только рассадника Найджелов мне здесь и не хватало. Нафиг-нафиг! Надо им чё-нить полегше, в философию!

Укройся в сени тополей,
Попробуй стать ясней и проще,
Чем тот неуловимый росчерк
Стрижа над маревом полей.
Пусть снизойдёт не сон — покой,
А с ним и мудрая неспешность
И до того, что все мы грешны,
Дойдём своею головой.
Винить не станем никого
В смешных и глупых наших бедах
И может Вечность на беседу
Зайдёт в один из вечеров.
Одарит тайной бытия
В неторопливости беспечной
Прими, как благо, быстротечность.
Пройдём, как дождь, и ты, и я.

Староста рыдал, уткнувшись в плечо одного из незнакомых райнэ, тот его успокаивал, сам подозрительно хлюпая носом. Второй незнакомец и райн Горт сидели, тесно обнявшись, и задумчиво кивали в такт, глядя вдаль сквозь стену.

— Допивайте, райнэ, — сказала Лиса. — Извините, но мне пора спать, — и закрыла крышку клавира.

— Ах, райн Горт, какая женщина! — всплёскивал райн староста коротенькими ручками с толстенькими пальчиками. Они с райном Гортом неторопливо шли по улице. Стемнело, светляки, закреплённые на стволах деревьев, бросали на дорогу ласковый жёлтый свет. — Мне бы лет пятнадцать хоть сбросить, я бы… Эх! И ведь всё сама, всё! И девчонок своих поднимает, и такие они — не скажешь ведь, что при корчме растут! Да "Золотой лис" и корчмой-то назвать сложно — какая-то публика тут собирается, приятная такая, не находите? Даже удивительно! Как будто всякая дрянь, шваль всякая, просто… не хочет сюда идти — и всё!

— Да я, райн староста, тоже это заметил. И очень даже вам благодарен, что это место мне показали, только сюда теперь и хожу. Вы ж помните, рядом с домом у меня ресторанчик? Так и обсчитают, и накормят, обойди Жнец, неизвестно чем. И драки у них, что ни вечер — того гляди зашибут, а мы с вами уж люди в возрасте, не до того нам. Лучше уж сюда прогуляться, да в живых остаться! Вот только повариха эта, райя Рола — ну очень решительная женщина оказалась! — он на ходу потёр коленку. — А так — правда ваша, райн староста, что ж тут скажешь!

Казарма Руки Короны.

Ланс Громад дэ Бриз, ординар.

Гром стоял, опираясь одной рукой о стол, другой — на спинку кресла, и нависал над сидящим в кресле существом. Он вообще это любил — нависать. И, надо сказать, хорошо получалось. Иногда. А вот говорить не любил. Но пришлось научиться. За последние восемь лет. Да. Потому что существо в кресле только на Грома и реагировало. Ну, на родителей ещё, но до родителей дойти — это ж его ещё заставить надо. А заставляет кто? Гром. Вот то-то и оно. А такого поди — заставь! На языке мозоль получишь! Его пожрать-то заставить хоть раз в день — и то с ума сойдёшь! А уж пойти куда-нибудь, кроме рейда — вообще дохлый номер…

— Слышь, лягуха! Хватит в чернилах плавать!

— Отстань.

Существо что-то писало. Пыталось. Очень тяжело заниматься осмысленной деятельностью, когда над тобой кто-то нависает. Особенно, когда этот кто-то — Гром.

Внешностью сидящий в кресле, мягко говоря, не блистал. Если это был эльф — то очень странный эльф, гротескный, почти уродливый. Серые, висящие паклей волосы. При ближайшем рассмотрении можно было обнаружить, что они вымыты и даже расчёсаны, но это их не спасало. Пакля и пакля. Серая кожа, тёмные круги под глазами. Сами глаза цвета засохшего лишайника на камнях, будто припорошенные пылью, а во взгляде даже тоски нет — только скука и равнодушие. Смерть вообще чрезвычайно скучное состояние. Заострившийся нос, похоже, даже ставший крючковатым, бескровные губы. Сутулые плечи — почти горбатый. Не тонкие и изящные, а откровенно тощие длинные руки с костлявыми пальцами, похожими на паучьи лапки.

— Слушай, ты, жаба коронованная! Напяливай портки на тощий зад — и пошли давай!

— Гром, отвяжись! У меня работа стоит!

— Вот прямо это вот… Прямо стоит? А ты класть не пробовал? — эльф страдальчески завёл глаза. — Да нет, в смысле — положить, — пытался донести Гром своё мнение о том, что нужно сделать со стоящей работой. — В смысле положи — и пусть полежит! Она ж не этот, как его? В общем, сама не встанет…

— Громила! Отвянь от меня со своими изысками в похабщине! Мне отчёт писать надо! И так на три дня в ящик сыграл, а сдавать послезавтра — кровь из носу.

— Вставай, квакша давленая! Я тебя обещал привести — и приведу! А не то — дам по башке и принесу, понял? Потому как обещал, да! И чего сразу похабщина-то? Игрушка такая есть — вот видишь, какая штука: не вспомню никак название. Нележайка, что ли? Непокладка? Неприляжка?

— Уйди-и! — застонал эльф. — Не приляжь-ка с шилом в жопе! Неваляшка это называется! Ты отвяжешься или нет?

Гром почесал кончик носа и опять навис:

— А чем оно лучше-то? По-моему — так мои названия гора-аздо лучше. Мне вот нележайка больше нравится! Видишь, какая штука — одно дело не лежать, а тут — не валяться! Не люблю я, когда что-то валяется, нехорошо это…

— О-о-о! — застонал эльф, хватаясь за голову.

— Квакля! Я тебе хоть раз лажу впаривал? Нет! Раз я тебе говорю — пошли — значит вставай и, это, двигай. И отчёт твой я тебе сам напишу, да. Завтра. А ты подпишешь. Ты ж всё равно не помнишь, чем кончилось — по башке огрёб и лёг под кустик, такой весь тихий из себя! Вставай давай, пошли давай.

— Ну не хочу я никуда, понимаешь? Я и у родителей два месяца не был — они обижаются уже, я знаю — но не хочу! Настолько не хочу, что даже и не могу — можешь ты это понять? Отчёт — напиши, я тебе спасибо скажу. А я тогда лучше посижу — почитаю что-нибудь такое, вот тут есть у меня…

Гром с досадливым рычанием оттолкнулся от кресла, крутнулся на одной ноге, обошёл стол, опёрся сразу двумя руками прямо напротив эльфа и, глядя на него в упор, гаркнул:

— Риан Квали дэ Стэн на-фэйери Лив, Рука Короны!

Эльф вскочил, как подброшенный, кресло упало. Левая рука хлопнулась на бедро, локоть в сторону, правая стукнула по левому плечу, пошла вперёд-вниз-в-сторону, больно треснулась об стол, но всё-таки завершила движение: по кругу вверх, ребром ладони на солнечное сплетение, локоть на отлёте, будто поддерживая что-то перед грудью. На миг мелькнули краски: зелень глаз, золото волос — и все исчезло, опять приняв цвет пепла и сухого лишайника.

— Служу Короне! — гаркнул эльф, и — С-су-у-ука! Лысый дроу! Ты ж знаешь, как я это "люблю"! Я тебя счаз приложу тяжёлым чем-то! — зашарил взглядом эльф по столу, ища это "что-то", и забормотал под нос: — Ща ты у меня будешь и валяйкой, и лежайкой, и покладкой тоже будешь!

Гром нехорошо оскалил клыки.

— А если я тебе, экспонат паноптикума, раз двадцать подряд Призыв повторю — дойдёт хоть что-нибудь до тупой твоей башки? Или у тебя мозги уже, как уши, в ракушку закрутились? — словосочетание про паноптикум Гром заучил, потому что оно показалось ему хорошим, сочным таким ругательством. Впрочем, в его исполнении оно именно так и звучало…

А боевой запал у эльфа уже тем временем прошёл, он опять болезненно нахохлился. Постоял, поёжился. Свёл брови. Зябко повёл плечами.

— Что, всё так серьёзно?

— Тьфу! — Гром даже ногой топнул досадливо. — Нет, блин, фигнёй страдаю беспробудно!

— Ну ладно, ладно. Щас оденусь… — эльф пошёл к двери, на ходу развязывая халат и брюзжа: — Вечно, как кому-то чего-то — беги, Лягушонок, скачи! Пищи, но прыгай…

Найсвилл, "Золотой лис"

Вечерело, но прохлада ещё не сменила дневное летнее тепло. Над тихой, сонной улицей шептались тополя — замшелые, в два обхвата. Перед корчмой "Золотой лис" — на вывеске лис лежал на буквах, поддерживая их хвостом — мигнул портал. Перед крыльцом оказались двое, чёрная форма, золотое шитьё.

— Ну, и?..

— Давай-давай! Дрыгай лапками, лягуха!

Квали огляделся, удручённо покачал головой. "Провинция", будто было написано у него на лице. Поднялся на крыльцо. Табличка "Дни Осознания" на двери заставила его остановиться, но Гром уверенно толкнул дверь.

— Заходи давай. Это фигня, это к нам не относится.

Где-то в глубине звякнул колокольчик. Квали вяло озирался.

— Миленько. И что — хорошо кормят?

— Высший сорт! — ухмыльнулся Гром и повернул его за плечи к проходу между столами. К ним шла женщина, на ходу вытирая руки передником.

— Слава Жнецу, пришли всё-таки! Привет, Лягушонок!

У Квали медленно стала отвисать челюсть, глаза открывались всё шире… шире… шире…

Женщина с интересом наблюдала за этим процессом.

— Вывалятся, — доброжелательно предупредила она.

— А? — эльф, казалось, вибрировал от напряженного внимания.

— Глаза, говорю, вывалятся. А я сегодня не подметала — все крошки налипнут! И стульев много, между ножек закатятся — фиг найдёшь!

— Лиса, — как-то отстранённо констатировал эльф глухим деревянным голосом.

— Лиса, — согласилась женщина. — А Птичка на речке, они там целыми днями купаются. Лето жаркое выдалось…

Лицо Квали вдруг расслабилось, стало отрешенным, потом обмякло тело, начало оседать. Гром успел схватить его за плечи, но расслабленный торс проскользнул внутри одежды, руки нелепо высунулись из рукавов, колени брякнулись об пол, воротник-стойка пережал шею.

— Задушишь! — ахнула Лиса, подскочила, перехватила подмышками поперёк. — За штаны его зацепи, и давай вон туда положим!

— Не надо вон туда! На стол только для поднятия во Жнеце кладут… — растерянно отозвался Гром, — Дай-ка… — он присел, подставил плечо под живот эльфа, прихватил за ноги и выпрямился. Тело повисло, как отжатая половая тряпка.

— Тогда наверх, — Лиса повела его к лестнице. — Ты ему — что, ничего не сказал? Всё в сюрпризы играешь?

— Вот, видишь, какая штука… — Гром поправил сползающую тушку. — Я… Знаешь… Боялся я, вот что. По-моему, это вот именно оно и было — то, что так называется. Да…

Лиса даже обернулась от удивления.

— Что ты делал?

Гром почесал клыками подбородок.

— Не, я серьёзно, Лисища. Знаешь, ему, как погас, на всё плевать стало. Его даже пожрать заставить — и то проблема была. И чем дальше, тем хуже. Он читал и в рейды ходил — и всё. И, знаешь, ему, похоже, стало нравиться убивать. Он, понимаешь, даже не бешеный, а спокойный такой становился — не только бандитов, а и Пальцев жуть брала, они мне сами говорили. Сдавались нам пачками. На него посмотрят — и сдаются. А у родителей два месяца не появлялся, сам мне сегодня сказал. И сюда-то пошёл, потому что я заставил: сказал, что Призывом Присяги задолбаю…

— А-а! То есть, известие о том, что мы нашлись, могло оставить его равнодушным, ты это имеешь в виду? — догадалась Лиса. Она вынула подушку из-под покрывала, пристроила повыше. — Только сапоги с него стяни. Всё-таки я здесь сплю, и нефиг.

— Видишь, какая штука: я в последнее время не всегда уверен, что он вообще слышит то, что говоришь-то ему. А что не видит — так это точно. Вернее, видит — но не видит…

— Не воспринимает?

— Во-во! Только в рейде включается, и тогда уже крошит всех, кто не сбежал, а потом — щёлк — и выключился. И опять никакой. И я побоялся ему про вас говорить, Лиса. Вот, думаю, скажу ему, что вы, значит, есть — а он не поймёт. Или поймёт — и плохо ему станет — и что бы я делал? И — видишь — действительно плохо. Я, знаешь, вроде как прирос к нему. Смешно, да? Это, вроде, у эльфов, и в браке. А я даже не инкуб… — неприкаянно, не зная, что ещё сделать полезного, топтался Гром с ноги на ногу у кровати.

— Ну почему ж смешно? — хмыкнула Лиса. — Ты ж Палец, вас специально… того… приращивают, — она осматривала Квали — проверила пульс, оттянула веко. — Все вы Пальцы одной Руки… — задумчиво пробормотала она. — Знаешь, если это и был обморок, то теперь он просто спит. Очень крепко спит, фиг разбудишь, — заключила она уверенно.

— Да быть того не может, — не поверил Гром. — Видишь, какая штука, он же в ящике трое суток был, вчера выпустили под вечер, я его покормил — и он спать лёг, да. А сегодня и не делал ничего, только отчёт писать пытался, так я ему не дал…

— Ну, смотри сам: пульс хороший, ровный, дыхание не сбито, глазки в норме, руки тёплые. Он спит, Гром. И я бы его будить не стала: ты про такое состояние у эльфов знаешь что-нибудь? Вот и я не знаю. Может, у него организм требует. Как у выздоравливающих. Так что, похоже, мы с тобой свободны на ближайшее время, — пожала Лиса плечами.

— А может это, Лиса, может, тут посидим? Страшно мне, Лисища. Я знаю, что не может такого быть, а всё равно страшно. Может, со мной тоже что не так? — Гром обеспокоенно заморгал. Видеть Грома неуверенным — уже само по себе было событием, а испуганным — вообще ни в какие ворота, Лиса даже растерялась.

— Ну-у… я попрошу Птичку, как придёт — пусть посмотрит. Может, травы какой-нибудь посоветует. А сидеть… Ты знаешь, сколько он будет спать? И я не знаю. И чего сидеть? Лучше раздень его и засунь под одеяло. И покрывалом вот ещё закрой. А окно лучше открыть, пусть свежий воздух будет. И стул надо к кровати приставить спинкой, чтобы он на пол не слетел невзначай, если ворочаться будет. И сходи, оформи несколько дней Осознания — кто его знает, сколько он проспит? А пока пойдём, хоть вина выпьем, что ли. Я вас ждала-ждала, а вы в обмороки падаете! Безобразие! И не дёргайся насчёт себя, всё с тобой "так". Это не страх, Гром. Это называется "беспокоиться". Просто ты беспокоишься очень сильно. Но это нормально, ты и должен беспокоиться — он же твой Большой, вы связаны и, может быть, даже крепче, чем эльфы своим светом.

Как раскрасить лягушонка.

Квали проснулся. Глаза открывать не хотелось категорически. Он прекрасно знал, что там увидит. Бесцветный мир. Мир теней. Тени бывали движущимися и статичными — только этим и различались. Движущиеся пытались иногда что-то бормотать, но Квали никогда даже не пытался понять — что именно. Какую-то чушь. Иногда даже не бормотали, а прямо-таки вопили, особенно, когда он рубил их в капусту. Впрочем, несколько теней он всё-таки различал. Одна была его начальником — Замком. Для неё он должен был писать отчёты о том, сколько теней и по какой причине порубил. Забавно. По какой причине? Потому что ещё одна тень по имени Гром сказала, что они идут в рейд, и эти тени кому-то мешают в том виде, в котором есть. Типа, неудобно, надо покрошить помельче. А Квали-то что — взял да покрошил, делов-то! Квали уже понял: быстрее покрошил — быстрее отвяжутся. Гром был тенью настырной, мог даже поколотить, если Квали долго не обращал внимания на его бормотание: надо помыться, надо одеться, надо поесть, надо сходить к родителям… Родители были ещё двумя тенями, которых Квали как-то отличал от остальных. Хотя они тоже постоянно бормотали ничего не значащую чушь, но им Квали даже иногда отвечал что-то, как и Грому. Ещё две тени он видел постоянно рядом с собой в рейдах, это были, видимо, Пальцы его Руки. Пришлось их запомнить, потому что они не убегали, а крошить их было нельзя. Гром сказал, что их — нельзя. А весь остальной Мир не имел значения. Ничто не имело значения. Бездарные декорации идиотского фарса. Уже два года Квали жил в этой серой мути. Мир выцветал медленно и незаметно, пока года два назад Квали не обратил на это внимание. И остался равнодушен, просто отметив для себя этот факт. А какая разница? Может ли труп интересоваться цветом бантиков на погребальном паланкине? А Квали, несомненно, труп, просто тело пока этого не осознало. Забавно. Вампиры — живые личности в мёртвых телах, а Квали наоборот. И чтоб его это хоть как-то волновало — ха! Его вообще ничто уже давно не волновало, и не хотелось ничего, кроме покоя. Но у живого тела оставались долги — перед Короной, перед родителями. А долги надо отдавать. Надо. Корона взимала долг трупами — и это было хорошо, это он научился делать просто отлично. Кроме того, это был очень удобный и совершенно законный способ выместить свою досаду на это постоянное "надо". Гром это называет "Подёргать Жнеца за рукав". Гром смешной, у Грома есть чувства, Гром его любит. Любит машину для производства новых трупов. Забавно: не-мёртвый любит не-живого… И родители его любят. Любят ходячий труп своего сына, и даже не понимают, что он уже мёртв. Они живые, у них тоже есть чувства. И эти чувства надо уважать. Надо. Опять это "надо". У него самого, кроме глухой досады на это вечное "надо", никаких чувств не осталось. Ну зачем от него все постоянно чего-то хотят? Сплошные надо, надо, надо — а зачем? Он бы лучше посидел, а ещё лучше — полежал, и почитал бы что-нибудь. Прочитанное не запоминалось, но сам процесс дарил эфемерную иллюзию каких-то действий, участия в чьей-то жизни. А вот видеошар смотреть не мог. Бесило. Зато мог смотреть сны. Он очень много спал в последнее время. И в снах своих он был гораздо более живой, чем наяву, он даже что-то чувствовал, кроме досады. Вот и сейчас что-то такое хорошее снилось, даже досадно, что кончилось, он бы ещё посмотрел. Что-то про Лису, про… Птичку. А действительно, почему он ещё не сгорел? Неужели где-то там, внутри, ещё живёт надежда на то, что — жива! Где-нибудь! Может, он ей и не нужен — но жива! Квали замычал сквозь зубы от привычной боли в груди, всегда сопровождавшей такие мысли. Лучше вообще не думать. Надо встать, надо написать отчёт, надо сходить к родителям. Всё. Он открыл глаза… Закрыл. Попытался понять, что увидел. Открыл. Это была не его спальня. Потолок низкий, какой-то огромный платяной шкаф на полстены, у окна в углу косо стоящий подзеркальник с трюмо, под открытым окном на столике ваза с синими цветами… Синими?!!! Он рывком сел. Покрывало на кровати было глубокого лилового цвета. Остальной мир по-прежнему переливался оттенками серого. Он осторожно, почему-то стараясь не касаться руками непонятно-цветного покрывала, выбрался из кровати, подошёл к окну. Крыша соседнего дома, видневшаяся за деревьями, была синей. Внизу в саду под окном видна была клумба с синими и лиловыми цветами.

— Лысый дроу! Я ещё и чокнусь теперь… — эльф запустил руки в волосы, энергично подрал голову ногтями. Нагнулся, понюхал цветы в вазе — нет. Запахов в этом сне не было… А точно! Это, наверно, такой сон! Забавно: сон о возвращении некоторых цветов. По крайней мере, это объясняет тот факт, что чувствует он себя намного лучше, чем обычно наяву. Сон. Досадно, что не приснилось, как пахнут эти синенькие цветочки. Наяву он запахов тоже давно не чувствовал. И вкуса. Потому и к еде стал совершенно равнодушен: какая разница, что жевать, если различается оно только по степени жесткости? Он высунулся из окна, огляделся. Ничего нового не увидел. Сад, двор. Незнакомые, но для сна ведь это нормально?

За закрытой дверью в коридоре послышались шаги и голоса.

— Зря, по-моему. Проснётся — сам вылезет, чего смотреть-то?

— Да вот, видишь, какая штука, не нравится мне сильно — что ж он всё спит и спит? Я вот в щёлочку посмотрю…

— Ты с утра каждые полчаса в щёлочку смотришь! Не надоело?

Одни шаги остановились у двери, кто-то другой прошёл дальше по коридору, слышно было, как открылась дверь соседней комнаты, ходить стали там, за стеной. Квали прислушивался, сон становился интересным.

Дверь, как и полагается во сне, медленно и бесшумно приоткрылась. В образовавшуюся щель просунулась совершенно жуткая харя. Мертвенно-синим светом горели глаза, солидные клыки торчали в перекошенной синей пасти.

Эльф пискнул, сработала боевая выучка, тело само в два прыжка преодолело нужное расстояние, нога на излёте впечаталась в дверь. Дверь треснулась об косяк, с потолка посыпалась побелка, в коридоре раздался стук упавшего тела, следом понёсся четырёхэтажный мат. Квали замер у двери на полусогнутых, лихорадочно просчитывая варианты. Если эта тварь, теперь, надо думать, обозлённая ударом, сейчас вломится в комнату, придётся либо с ней драться, либо проскочить мимо и сбежать. А ещё лучше — перед тем, как бежать, запереть её в комнате. Только чем запирать-то? Или самому забаррикадироваться прямо сейчас? Сон стремительно превращался в кошмар… А тварь затыкаться и не думает. Ишь, как лается! Так ругаться мог только… Гром? Но не припомнит что-то Квали, чтобы у Грома глаза синим отсвечивали…

Хлопнула дверь соседней комнаты.

— Ты чего это?

— Да эта жаба недодавленная мне дверью по морде приложила!

Кто-то хрюкнул, потом издал полузадушенный хрип, потом:

— Хи! Хи-хи! Ну как, хи-и, посмотрел в щёлочку? Хи-хи! Всё… рассмотрел? Может, что-то пропустил? АХА-ХА-ХА-хи-и-и, — и тоненько. — Хи-и-и, — и басом: — Ха-ха-ха, у-уах-ха-ха! — и опять тоненько: — Ой, инспектор хренов, не могу! И-ихх-ха-ха-ха-ха!

Так ржать могла только… Лиса? Эльф приоткрыл дверь на волосок, прижался глазом. Не видно, блин, косяк мешает, эх, досада какая!

— Гром! — позвал он. — Это ты?

Слаженный дуэт хохота и мата стал затихать.

— Нет, блин, страшный Зверь из Парка КЭльПИ! — рявкнул Гром. — Дверь открой, придурок перепончатый!

Квали приоткрыл дверь пошире, сказал на вдохе: ХХЫАА — и закрыл. Совсем не похоже было увиденное ни на Грома, ни на Лису. У одной твари теперь по всей морде шли синие разводы, а у того, что хихикало, держась за стену, пасть была синей, а грива фиолетовой, причём только с одной стороны.

— Я хочу проснуться, — сосредоточенно сказал Квали. Иногда это помогало. Но не в этот раз. Его маневр с дверью не остался незамеченным. Смех затих. Растерянный голос Грома:

— Слушай, может он — того? На радостях?

— Да нет. Что-то здесь не так. Он же на голос нормально реагирует! А вот когда видит — пугается. Надо его успокоить как-то. Скажи ему что-нибудь привычное, ласковое. Как ты его обычно называешь?

— Ласковое? Бл-лин! Лягушоночек мой пупырчатый… Открой дверь, скотина, а то я её счаз вышибу на хрен! Он мне по морде дверью стучит, а я ему "ласково"! Я те счаз лапки в узелок завяжу — до конца дней по сортирам квакать будешь!

Это абсолютно точно был Гром! Второй монстр опять кис от смеха. Эльф чуть-чуть приоткрыл дверь:

— Гром, — сказал он, — Я то ли сплю, то ли схожу с ума, но вы оба жуткие монстры!

— Кто-о? Ты ещё и лаяться будешь, склизень лапчатый? Да я…

— Подожди, — остановил его второй монстр. — Это уже что-то. Квали, ты можешь внятно сказать, что именно ты видишь? Опиши монстров! Рога, копыта, щупальца — что?

— Цвет, — коротко ответил эльф, передёрнувшись. Вот только щупалец не хватало. Вот уж влип, так влип…

— Какой? Подожди, Гром, потом! — остановила Лиса возмущённого Грома.

— У одного вся мор… всё лицо синее, и глаза горят голубым светом. А у тебя синяя пасть и фиолетовые волосы, — Квали чувствовал себя по-идиотски. Рассказывать монстрам о том, как они выглядят — а то они сами не знают… Но этот жутик был настойчив:

— А всё остальное?

— А остальное — как всегда. Вот цветы у окна тоже синие.

— Квали! Цветы красные! Это маки!

— Ни фига. Они синие, — Квали вспомнил ещё один способ проснуться и, основательно ущипнув себя за ногу, растерянно зашипел — больно! Значит, он не спит? Или ему снится, что он больно ущипнул себя за ногу? Бл-лин!

— Погоди-ка! Ты сказал — как всегда. А как — всегда? Какое?

— Бесцветное. Я уже два года цвет не различаю. Я, наверно, с ума схожу. Но цветы синие.

— Однако. Гром? Ты знал?

— Ну, видишь, какая штука, я ж тебе говорил: видит, но, как вот ты сказала? Не это, не восперимени… — как его?

— Не воспринимает? Так. Хорошо. Дай-ка я подумаю. Подожди, не мешай, я и так все мозги отхохотала!

Воцарилось молчание, нарушаемое только напряженным сопением с двух сторон двери.

— Квали? Скажи, пожалуйста, а ещё у чего-нибудь в комнате цвет есть? Там на кровати одно из покрывал…

— Фиолетовое. Или лиловое, один фиг, — хмуро отозвался эльф. Может, через окно удрать? Дверь подпереть чем-нибудь и сдёрнуть? И что? А если тут везде такие же очаровашки бегают? Эти, вроде, хоть не агрессивны и помочь пытаются… По крайней мере, в дверь не ломятся…

— Кругом обходит Жнец золотой гордое сердце фэйери! — торжественно изрекла Лиса.

— Чё? — дуэтом откликнулись обе стороны двери.

— Двоечники! Это спектр, в школе проходили! Красный, оранжевый, желтый… Квали! У тебя проблема с глазами. Слышишь? Ты не сошёл с ума, и мы не монстры. Смотри: красные маки ты видишь, как синие. А мои волосы и покрывало, которое, кстати, оранжевое — как фиолетовые. Дошло?

Квали долго молчал. Поверить было трудно. Скорее ему просто снится кошмар. Только вот проснуться никак не удаётся.

— И я не сплю? — недоверчиво переспросил он.

— Ха! Ещё один! — фыркнула Лиса. — Я себя тоже три дня назад об этом спрашивала… Ладно, потом расскажу. В общем, нет. Ты не спишь. Но глаза тебе пока лучше просто завязать. Ты ведь эльф — поживи ушами. Со слухом ведь проблем нет? Там в шкафу на дверце шарфики висят. Завяжи глаза и подожди немножко, адаптируйся. Не торопись, мы подождём.

Квали постоял, прислонясь к стене. Синие цветы на столике у окна слегка покачивались под ветерком. Маки… По форме похожи, да. Значит, завязать глаза? Так просто. Завяжи глаза и выйди к монстрам. Чтобы они могли — что? Съесть? Мама расстроится… Да ну, фигня какая-то. Если это сон — ему вообще ничего не грозит. Если не сон — он и с завязанными глазами кого угодно уделает. Научился, слава Жнецу! Он открыл шкаф. На дверце действительно висели какие-то тряпочки. Сапоги! Надо надеть! Если придётся драться — без них кисло. Вот они, в углу. Ой, нет, штаны, штаны сначала, вот они, на табуретке, не бегать же в одной рубахе. А вот и куртка под ними нашлась. Так. Теперь тряпочка… Он с сомнением покрутил в руках бесцветную лёгкую полоску ткани, потом решительно замотал голову. Слух сразу обострился, стал слышен негромкий разговор за дверью:

— …поможет? А если нет?

— Ну не похоже это на чокнутость, не похоже, понимаешь? Встряску он, конечно, серьёзную получил, может быть, даже шок. А это последствия. При том, в каком он состоянии изначально был — ничего удивительного. Вот то, что он столько времени в этом состоянии пробыл — это да, это феноменально! Никогда о таком не читала! Но, по-любому, это всё ерунда! Ещё посмотрим, что с ним будет, когда основной ударный отряд с речки явится. Только бы опять в обморок не грохнулся!

Говорили явно о нём. Обморок? Когда это он падал в обморок? А про речку… Что-то слышал он про речку, и совсем недавно. Какая-то тень ему что-то бормотала об этом… тень Лисы… Лисы?!! Сердце бухнуло. Он вспомнил. Гром его привёл куда-то, где оказалась тень Лисы, которая сказала… сказала… Квали рванул дверь на себя. Гром замолк на полуслове.

— Разверзлась Бездна до конца,

И вышла к людям тварь Жнеца! — продекламировала Лиса. Гром напряженно сопел. Уши эльфа шевелились, сторожко ловя звуки, на сжатых кулаках побелели костяшки пальцев.

— Лиса? — хрипло спросил он. — Ты Лиса?

— Я Лиса! — тёплые руки попытались разжать один кулак. — Чесслово! Гром, скажи?

— Это Лиса, Лягушонок! — торжественным басом подтвердил Гром. — Вот, видишь, какая штука: прямо настоящая, живая Лиса! Супри-из! — расплылся он в улыбке. Ну да, точно Гром, отстранённо, краем сознания отметил про себя Квали.

— Лиса, — нервно раздувал ноздри и кусал губы эльф, готовясь услышать то, что его убьёт. — Я помню… Ты, вроде бы… Я, кажется…

— Она жива, Квали! — стиснули его кулак две маленькие руки. — И в своём уме. Она на речке, мы можем туда пойти сразу, как только ты окончательно придёшь в себя! Ну? Ну!!! — потрясли его за руку. — Ты почти двое суток проспал — не могли же мы все здесь сидеть и ждать, когда ты проснёшься!

Эльф стоял, дрожа, как натянутая струна, вслушивался в слова, такие понятные, такие желанные и… не верил. В сером Мире так не бывает! "Это сон!", вопило что-то внутри него, "Не может быть! Её схватила Тень, ты же сам видел! Если даже и жива — она кормлец, это не изменить! Ты сходишь с ума, проснись же наконец!" В груди разрослась привычная тянущая боль, но сейчас она пошла дальше, выхлестнула из берегов, затопила всё тело и скрутила его, заставив тяжело привалиться спиной к дверному косяку и попытаться нашарить в окружающем мире хоть что-нибудь жесткое и материальное, не эфемерное. Якорь.

— Нет! Нет! Нет! — Квали дышал тяжело, как после долгого пробега, слова срывались с губ нервно, отрывисто. — Я сплю. Мне надо проснуться, — эльф мотал головой и на каждое слово ритмично бился затылком об косяк. Боль вообще хороший якорь. Если больно, значит — ещё жив… — Кошмар. Это. Кошмар. Надо. Проснуться. Надо. Проснуться…

Лиса и Гром с ужасом смотрели на происходящее: эльф сгорал у них на глазах. И так серая, кожа лица с пугающей скоростью покрылась морщинами, зашелушилась, стала отслаиваться. Прядь волос вдруг отвалилась, зацепилась волосинкой за повязку и повисла, покачиваясь, над плечом…

— Да что ж это?.. — растерянно прошептал Гром. Набрал было в грудь воздуху, чтобы гаркнуть Призыв Присяги, средство надёжное, сто раз проверенное — и понял: не поможет. Сейчас уже не поможет, разве что секунды на две-три затормозит это стремительное сгорание. Лиса ощущала, как в её руках неудержимо иссыхает всё ещё сжатый кулак Квали. Мысли судорожно метались в голове. А что она может? Быстрее! Ещё чуть-чуть — и соображать будет просто поздно, процесс станет необратимым, если уже не стал…

— Ой, как плохо-то… — тихо пробормотала она. Она же не умеет, ни разу не пробовала — а на ком бы, собственно?.. "Вот и попробуй!", решительно оборвала она себя. — Гром, разорви ему ворот! Расстёгивать слишком долго! Да рви же, чего уставился! Быстрее! Потом объясню!

Гром ухватился за воротник формы, брызнули пуговицы. Квали дёрнулся было, но Лиса откинула его руки, на удивление слабые и неуверенные:

— Не дёргайся, кусать не буду! Дай сюда башку свою дурацкую… Гром! Будем падать — лови! Квали, постарайся не сопротивляться, и так себя дурой чувствую! Так. И вот так, — тёплая рука легла ему на шею, пригнула голову вниз. Квали безучастно подчинился. Ему было слишком больно, чтобы сопротивляться. Съедят — ну и пусть, зато наконец-то всё кончится. Другая рука скользнула под рубашку, легла на грудь слева под ключицей. Эльф с некоторым отстранённым удивлением почувствовал, что его вовсе не едят, а целуют, вмяв спиной в косяк двери, и поцелуй становится всё крепче и требовательней… Она вдруг больно проехалась ему ногтями вверх-вниз по шее, вторую руку сжала, тоже втыкая ногти — до боли, до царапин, — и одновременно провела ему языком по верхнему нёбу за зубами. Внутри его тела прокатилась горячая волна, ударила, расплескавшись, внизу живота и ахнула опять вверх, заставив загореться уши. Он задохнулся, резко втянул воздух — и вдруг почувствовал, что от неё пахнет компотом и дымом, и чуть-чуть духами, и она тёплая и мягкая, и он ответил на поцелуй и обнял, и всё остальное стало неважно, и было замечательно хорошо и уже совсем не больно вот так целоваться с завязанными глазами, и стоять так долго-долго, всегда…

Пока с отчётливостью подзатыльника до него не дошло, что это — не сон. Что он вполне реально обнимается и целуется… с Лисой. И это бы ещё ничего, но рядом, судя по характерному сопению, стоит Гром и наблюдает за процессом целования с живым и азартным интересом экспериментатора.

Почувствовав, как загорелись щёки, он попытался отодвинуться, но Лиса уже сама отпустила его и отступила на шаг. "А прав был Донни", подумала она, "Смущение и вправду горчит".

— Во, видишь, какая штука, я всегда верил, да! — зачарованно прошептал Гром, внимательно наблюдавший за метаморфозами внешности эльфа. — Ну вот, говорят же, что если лягушонка поцеловать — он тут же и превратится, да! — объяснил он.

— Ага, в жабу толстую, — мрачно подсказала Лиса. Почему-то резко, скачком, испортилось настроение, она чувствовала себя старой, усталой, никому не нужной. Хотелось повиснуть у кого-нибудь на шее с воплем: "Скажи, что ты меня любишь!", а потом потребовать доказательств предполагаемой любви. Дон, зараза! О таких вывертах психики мог бы и рассказать! А виснуть не на ком: Квали и так еле дышит, а Гром просто мёртв и в плане энергии бесполезен. Ладно, значит трудотерапия: надо пуговицы собрать, пока не растоптали…

— Ну да, вот, видишь, какая жаба… Да тьфу, ну чё ты говоришь-то! Не в жабу вовсе, а в этого, в принца, во! И получилось ведь, смотри-ка! Блин, Лисища! Даже и завидно мне стало!

— Да и пожалуйста! — фыркнула Лиса, оглядывая коридор в поисках последней пуговицы. Куда ж укатилась-то? Вроде и некуда здесь… — Жалко, что ли? Хоть до пяток его зацелуй — я даже отвернусь!

— Да не… Ну, я ж… Да тьфу на тебя! — насупился Гром.

— Ц-ц-ц, не-ет уж, Громила. Такие поцелуи доктор только лягушатам прописывает. И только один раз, — мрачно объяснила Лиса. — А тебе тоже превратиться захотелось? — догадалась она. Гром расстроено засопел. — Не бывает, Громила. Ты не эльф.

Квали стоял, вцепившись в косяк двумя руками, ещё и лбом упёрся в него для устойчивости. Смысл болтовни по соседству хоть и не воспринимался сознанием, но успокаивал, а вот общее состояние было безобразным. Голова кружилась, мысли бегали в каком-то чудовищном спринте, подташнивало. И запахи, запахи! Волнами, шквалом! Он уже давно забыл, как это бывает — а не такое уж это и счастье, если разобраться!

— Ребята… Чего-то мне того… Хреново…

Лиса охнула, Гром подхватил эльфа на руки, внёс в комнату, уложил на кровать, но Квали лежать не захотел — сел на край, свесив ноги, нахохлился. Лиса скатала кутуль из одеяла и подушки, подсунула ему под спину, Гром уселся рядом, придерживая его за плечо: Квали даже сидя мотало из стороны в сторону.

— Слушай, ты, конечно, это вот, молодец, да! Вон он, даже розовенький уже! Но как-то крутовато. Эвон его как мотыляет-то! Чё это хоть было-то? Ай! — Квали мотнуло вперёд, Гром еле успел дёрнуть его назад, в подушку. — Да мать твоя Перелеска! Большой! Ляг уже, а? Сзади башку опять разбил, теперь ещё и рожу надо? Вот счаз в ящик отволоку, да попрошу, чтоб недельку не выпускали!

— Где разбил? — забеспокоилась Лиса.

— Да вон шишка растёт! Он же с полной охотой об косяк-то!.. — Гром повернул голову Квали на бок свободной рукой. Квали попытался возмутиться — что ж они, гады, с ним, как с вещью прямо обращаются — но понял, что сил на это нет, и смолчал. Лиса брякнула какой-то дверцей, пробормотала: "Сейчас, сейчас", резко запахло спиртом и какой-то травой. На затылок опустилось что-то влажное и холодное, боль в голове стала утихать, вместе с ней опять ускользало ощущение реальности. Он панически заворочался, напрягся.

— Не надо! Пусть лучше… больно! — забормотал он. — Когда больно — лучше… Я с ума сошёл, да?

— Да не дёргайся ты! — кровать с другой стороны от него промялась, Лиса взяла его за руку. — Всё уже нормально с тобой! Просто чуть-чуть подождать надо! Восемь лет ждал — уж час-то потерпи! И вообще — не смей мою работу портить! Посиди спокойно, раз уж лежать не хочешь!

— Во-во! — поддержал её Гром. — Жабой стал, так и не прыгай! То есть это, принцем то есть… Вот чем стал, тем и не прыгай, да! Тьфу! — окончательно запутался он. — Короче: ляг — замри, а то свяжу, понял? — грозно скомандовал вампир. — Перестаралась ты, Лиса, да. Ведь скачет и скачет! — пожаловался он. — Чё ты с ним такое сделала-то?

— Хе-хе! — хищно хмыкнула Лиса. — А это, дорогие мои, называется "поцелуй инкуба"! — Гром невнятно крякнул от неожиданности, рука Квали судорожно сжалась.

— Ты… э-э-э… — да нет, тёплая у неё рука…

— Нет, Лягушонок, я не "э-э-э". Это просто способ управления энергией, — успокоила его Лиса. — Ты… как заржавел, понимаешь? Или, можно сказать, завод кончился. Тебе нужен был хороший толчок, пинок даже. Вот я тебе его и дала! — она хихикнула. — Как ощущения?

Но Квали юмора пока не понимал, ответил серьёзно:

— Голова кружится. И мутит.

— А нефиг потому что косяки башкой приколачивать! — заворчал Гром. — Сначала меня дверью по морде, потом сам себя об косяк! Далась тебе эта дверь!

— А повязку приподнять не хочешь? Интересно же, как подействовало. Только осторожно, одним глазом. И на нас не смотри — вдруг мы ещё страшнее стали? Опять крышу снесёт. На вот тебе цветочек, смотри уж лучше на него, — Лиса встала, раздались шаги, потом в руку Квали ткнулся прохладный мохнатый стебель. Эльф послушно приподнял повязку, приоткрыл один глаз. Мир шёл сквозь спектр. Краски плыли, переливались одна в другую, смешивались, образовывая невероятные и неприятные сочетания, находясь в постоянном, непрекращающемся и тошнотворном движении.

— Ой, ё! — он поспешно зажмурился, надвинул повязку, прижал обеими руками…

— Эт как? — переглянулась Лиса с Громом.

— Цветовая каша. И мутит очень здорово.

— Мутит тебя от голода, — предположила Лиса. Квали замотал головой, зашипел сквозь зубы — боль отдалась в затылке, но всё-таки сказал:

— Не может быть, я утром ел!

— Ага, только это утро было два дня назад. Ты ещё не понял, что ли? Ты двое суток проспал! Вот на этой самой койке, моей, кстати. А до этого три дня в ящике. Один завтрак за пять дней — это как-то печально, тебе не кажется?

— Два дня?!! — вдруг подскочил Квали, дрыгнув тощими ногами. — Лысый дроу! Отчёт же! Убьёт же! Замок же! — его мотнуло, чуть не снесло с кровати, Гром успел его ухватить и с размаху вмял обратно в подушку.

— Да что ж ты скачешь-то?! — рявкнул он. — Ожил, блин! Сдал я твой отчёт! А подпись подделал твою, уж не обессудь: Лиса тебя будить не велела. И пять дней Осознания взял — не знали ж мы, сколько ты продрыхнешь. Всё пучком, Большой, не парься! — Квали бессильно уткнулся головой ему в плечо.

— Так. Всё. Больно вы нервные, ну вас на фиг, пошла я за едой. Ролы сегодня нет, так что быстро не будет. Что угодно пожевать благословенным райнэ? — решительно встала Лиса.

— А печёнка есть у тебя? Чего-то я голодный какой-то тоже!

— Кроличья устроит?

— Да и… — махнул Гром рукой. — Только это, через мясорубку не надо, ладно? Она потом железом пахнет, противно очень. Или давай я сам попозже…

— Да уж протолку я её тебе! Будет тебе и печёнка в вине, и молоко с яйцами. Мёд гречишный, на любителя. Пойдёт? Коньяка добавить?

— Лисища! — прижал Гром руку к груди. — Я тебя вот прям люблю!

— И это правильно, — согласилась Лиса. — Как же это меня — и не любить? А тебе чего изобразить, горе луковое?

Голова у Квали уже почти совсем не болела, осталась только противная слабость. Он вдруг понял две вещи: во-первых, он был действительно неимоверно, просто зверски голоден, а во-вторых, он вспомнил, что за запах мелькнул среди прочих, когда он ещё стоял там, в коридоре. Рот наполнился слюной.

— Мяса! — сглотнув слюни, мечтательно сказал он. — Жареного! С луком! И с перцем! — он отстранился от плеча Грома и вдруг расплылся в улыбке. — И огурец! Солёный! С укропом! И вина! — он захихикал. — Напьюсь! Как серп свят, напьюсь! Или нет, не буду, и так голова трещит. Но вина хочу!

— Во! — фыркнула Лиса. — Вот теперь видно, что поправишься! Только не прыгай, понял? Сиди смирно и на цветочек поглядывай. Он должен быть красным, Квали! Не жёлтым, не оранжевым, понимаешь? И пока он красным не станет, лучше ни на что больше не смотри — опять замутит.

Гром внимательно смотрел в лицо своему Большому. Потом перевёл изумлённый взгляд на Лису. "Что?", спросила Лиса глазами. Гром нарисовал на лице улыбку, отрицательно помотал головой, показал на пальцах "восемь", беззвучно добавил "лет". Лиса осенила себя серпом, покачала головой и ушла.

— Чего это вы? — насторожился Квали. Что-то они такое делают, а он не видит! Просто свинство с их стороны!

— Любуюсь, — на полном серьёзе выдал Гром.

— Чем?

— Тобой, — эльф дёрнулся, брови над повязкой взлетели к волосам, но Гром продолжил серьёзно, почти торжественно: — Я счаз разревусь, Большой! Ты знаешь, что только что в первый раз за восемь лет улыбнулся? Я уж и не надеялся, что такое когда-нибудь ещё увижу! Это чудо, Лягушонок! Ты понимаешь, что ты Лисище за этот поцелуй всю жизнь жопу лизать должен?

Эльф сначала хмурился, но на последней фразе опять расплылся в шкодливой улыбке.

— А мне понра-авилось! — протянул он. — Вот бы ещё тебя там не было… Надо будет спросить насчёт жопы… — он захихикал.

— Лыс-сый дроу! — ахнул Гром. — И вот этот паршивец мне что-то там про похабщину вякал! А как же твоя любовь-то неземная? Чуть не сдох же, да, а теперь что?

— Неземная любовь жопу лизать точно не позволит, — весьма рассудительно сказал эльф и довольно заржал, представляя выражение лица Грома. Очень правильно представляя. Гром только открывал и закрывал рот, не зная, что ж сказать-то на такое безобразие. Потом махнул рукой. Шутит. Ожил, паршивец, и шутки шутит. Ну, и слава Жнецу. Он шумно вздохнул, слез с кровати и устроился прямо на ковре. В носу щипало, и действительно хотелось заплакать от облегчения. К эльфу на глазах возвращались краски жизни, порозовела кожа, изменился цвет волос. Он полулежал, откинувшись на подушку, крутил в руках быстро увядающий мак.

— А знаешь, Громила, я ведь почти ничего не помню, — задумчиво сказал он. — Ты вот говоришь — восемь лет, а у меня нет ощущения прошедшего времени. Как девчонок искали — помню, а после того ответа из Рио, помнишь? "Дочери с таким именем в Доме Рио не имеется". Вот после него — как заснул. Стали пропадать цвета, запахи. Еда потеряла вкус. Спал и видел неприятные сны. Причём даже не кошмары, в них хоть страшно бывает, а так… — он вяло пошевелил пальцами, показывая, как "так". — И вдруг всё вернулось, а я стою и с Лисой целуюсь! Нда! — он опять заулыбался и покраснел. — Сильное ощущение, должен тебе сказать, — он смущённо засмеялся, потом задумался. — А за последнее время вообще помню отчётливо только боль в груди, будто там зуб болит, и досаду на то, что надо куда-то идти и что-то делать. А всё остальное… Знаешь, когда просыпаешься и помнишь — что-то снилось, а при попытке вспомнить отчётливее, всё истаивает окончательно… — Гром сочувственно посопел. — Гром! А ты Птичку уже видел? — тихо и напряженно вдруг спросил эльф.

— Так… А когда? — растерялся Гром. — Я ж это… Время-то было у меня? Я ж тебе отчёт написать не дал, к Лисище приволок, а ты бряк — и в обморок. А она говорит — спишь, и не будить тебя! Во-от. Я ей печатей личных дал на всякий случай и ушёл, да. Потом отчёт писал? Писал. Потом сдавал, порталы сюда заказывал, дни Осознания выбивал, на всю Руку оформлял — вот только сегодня и пришёл, да!

— Гром! Ты не Громила! Ты Великий Таран! Быть тебе Большим! — заверил его Квали.

— Да счаз! На фиг сдалось-то оно! — нахмурился Гром. — Вот забудь прямо сразу, и не буду ни за что! Меня за эти-то два дня поворотило! И как ты столько лет такой лабудой заниматься можешь?

— А-а! Ощутил на своей шкуре прелести жизни начальства? — засмеялся эльф. — Вот то-то же! Недаром говорят: у Руки мозоли от меча на руках, а у Замка — от табуретки, и на заднице, — он сдвинул повязку и опасливо приоткрыл один глаз. Внимательно рассмотрел поникший мак. Решительно выскребся из подушки, сел на край кровати, снял повязку.

— Эй, эй! — напружинился Гром. — Не рановато?

— Да вроде… ничего… — Квали, щурясь, оглядывался. — Почти устаканилось. Ещё плывёт немножко, но голова уже не откручивается, — он покрутил головой, оглядываясь, потом уставился на Грома, заулыбался. — Знаешь, я очень рад тебя видеть! — вдруг сказал он. — И не смотри на меня, как на идиота. Я ведь очень долго тебя воспринимал, как смутную туманную фигуру. Правда, вполне материальную! — хихикнул он. — Тот подзатыльник даже при моём сумрачном состоянии оставил неизгладимый след в моей трепетной душе! И на затылке!

— Ну так… — смущённо засопел Гром. — Видишь, какая штука: жрать-то надо всё-таки! Хоть раз в день. А ты и вправду — как спал на ходу. Тебе говоришь-говоришь, орёшь-орёшь, а ты…

— Да нет, Громила, я наоборот, твоему долготерпению удивляюсь. Всего один подзатыльник! Я бы, наверно, целыми днями лупил! Все восемь лет! — развлекался Квали. — Ты мне лучше вот что скажи, — он озабоченно осмотрел свои руки. — Я очень страшно выгляжу? — он сделал попытку встать, но плюхнулся обратно, ноги были как ватные.

— Хе! Вот теперь точно проснулся! — развёл руками Гром. — Чуть не сдох, а в башке одно — как он выглядит. Одно слово — эльф!

— Ну и эльф, ну и что? Я не просто эльф, а Большой Руки Короны! — возмутился Квали. — Чем издеваться, помог бы до зеркала дойти. Я, можно сказать, к новой жизни возрождаюсь, а ты обзываешься! — он опять попытался подняться, Гром со вздохом встал, поддержал, помог добраться до зеркала, усадил на табурет. Квали уставился на своё отражение. — Кошмар… — расстроено заключил он.

— Хе! Видел бы ты себя до того, как тебя Лиса поцеловала! — "утешил" его Гром. — Ты когда в последний раз на себя в зеркало смотрел?

— А вот не помню… — озадачился Квали. — А что, плохо было?

— Вот, видишь, какая штука: ты лягушку когда-нибудь видел, которая под колесо тележное попала, а потом засохла? — обстоятельно и подробно объяснил добрый Гром. Квали представил, позеленел и сказал что-то животом. — Во-во! Вот так ты и выглядел, — подтвердил Гром, вполне довольный такой реакцией — значит, удалось объяснить. — А иногда и хуже, — добил он несчастного эльфа.

— Ох! — совсем расстроился Квали. — А?.. Она… меня видела?

— Ну-у… не знаю, не спрашивал, — пожал плечами Гром, и только тут до него дошло, почему его Большой так нервничает. — Да не парься ты! Она ж, Лиса сказала, на целительницу, вроде, учится. И не такое, поди, видала, целители-то, они много чего видят, да… А Лиса счаз пожрать тебе даст — глядишь, и оклемаешься. По садику, вон, погуляешь и совсем в себя придёшь. Как-то Лисища мощно с тобой колданула, да. Всего-то час прошёл, а ты уже на живого почти похож. Быстро у тебя это пошло, да…

— Вот именно, почти похож на почти живого. Зомби давленой лягушки: зелёненький в разводиках… — ворчал эльф, пытаясь причесаться. Но он был, конечно, не прав. Перемены в облике были разительные. Волосы — ну да, не эльфийские локоны, но уже и не пакля, и лицо ожило, будто осветилось изнутри. Перестали быть блёклыми, засияли изумрудной зеленью глаза, и кожа уже не походила на старый пергамент. Да и в движениях начала проявляться хоть и несколько неуверенная пока, но грациозность, словно обещание будущей стремительной пластики. И он больше не сутулился. Оказалось, что у него широкие, свободного разворота плечи и гордая, но не надменная посадка головы.

"Слава Призыву Присяги!", думал Гром, "В последнее время он становился таким только в бою. Ох, как я боялся! Я! Боялся! И пусть Лиса, что хочет, говорит — я-то знаю, что чувствовал! Хоть она и Видящая, а в обыкновенный страх у вампира не поверила. А это был именно страх. За тебя, Большой. Ты мне нужен, Большой. Не зачем-то, а просто, чтобы ты был. Потому что это правильно — чтобы ты был. И, если что, я бы тебя поднял. И без всяких там разрешений и прочей лабуды. Потому что ты должен быть. До суда и стирания всё равно бы не дошло, Рэлиа на-фэйери Лив загрызла бы меня собственным жемчужными зубками — я это знаю прекрасно, но всё равно бы поднял…"

— Давай-ка нашего убогого вниз стащим, — сказала Лиса, входя в комнату. — О, уже вскочил! Ну как ты? Голова не болит? — она стремительно подошла, положила руку ему на лоб извечным материнским жестом. Квали заулыбался, попытался встать, заплёлся ногами в ножках табуретки, уронил её, но всё-таки встал и почти повис у Лисы на плече — лёгкий, почти бесплотный.

— И впрямь Лиса! — Квали со счастливой улыбкой подёргал её за рыжую прядку. — Надо же!

— Да что ты? — фыркнула она. — Только сейчас заметил? Я думала, ты ещё два дня назад это понял. Как увидел — так и грохнулся!

— Я не увидел — я услышал, — объяснил Квали. — Услышал голос, который не думал больше услышать никогда. А такую чушь на полном серьёзе могли нести только ты и Донни. А потом ты сказала про Птичку — и это меня добило. А в лицо я тебя не узнал. Когда мир бесцветен, всё меняется, да ещё и после восьми лет разлуки, — пожал он плечами. — Я на Грома-то сейчас смотрю, будто сто лет его не видел! — Лиса покосилась на Грома, тот молча скривил рот в недоумевающей гримасе.

— Да-а, ну ты даёшь! — протянула Лиса, потом спохватилась: — Давай-ка всё это потом, хорошо? У меня там всё готово, можно сесть и съесть. Ты вниз-то сам сойдёшь?

— А я и до речки могу, если недалеко! — храбро выпрямился Квали, отпустив плечо Лисы. Стоять без поддержки оказалось задачей непростой, но то, как Лиса с Громом переглянулись, от его внимания не ускользнуло. — Что? — насторожился он, и как-то поблёк и выцвел на глазах. Сразу стало понятно, насколько ещё тонка и хрупка грань, отделяющая его от прежнего состояния, и насколько легко оно может вернуться.

— Нет-нет, Лягушонок! — переполошилась Лиса. — С ней всё нормально. Только, понимаешь… Она тебя не помнит… — виновато развела она руками.

— Почему?.. — эльф потерянно чуть не сел прямо на пол, но Гром успел подсунуть под него табуретку, с которой Квали тут же чуть не упал.

— Тень. Это-то хоть ты помнишь? Ну и вот. Она забыла почти всё. Её остаточное развитие оценили тогда в девять лет по человеческим меркам. Сколько это на эльфийский лад, я не знаю. Соответственно, сейчас ей семнадцать, — Квали перекосило. — Ну чего ты? Наверстаете!

— Жнец! — эльф жестом отчаяния запустил руки в волосы. — Я что — растлитель малолетних? Гром, кончай хрюкать! Это не смешно! Эльфы в двадцать лет в школу идут! В первый класс!

— Лягушонок! — застонала Лиса. — Что ты несёшь! Школу она в прошлом году закончила! Простую, человеческую. И никто даже не понял, что она эльф! Все её полукровкой считают! И тело у неё вполне, гм, сформировавшееся. По эльфийским вашим тощим нормам — так даже слишком! — захихикала Лиса. — Просто тебе придётся её по-новой, как бы это сказать — обаять, во! Но я не думаю, что для тебя это такая уж проблема!

Квали покосился на себя в зеркало, скривился.

— Ты всерьёз так думаешь? Что вот ЭТО способно кого-нибудь обаять? Издеваешься?

— Слушай, кончай прибедняться! Это ты знаешь, какой ты, когда здоровый, а в Найсвилле ни вампиров, ни эльфов, кроме нашего на-райе, отродясь не видали! Да и тот лет двадцать назад здесь в последний раз показывался. Хватит стонать! Тебе сейчас поесть надо в первую очередь, а там разберёмся! Вставай! Там остынет всё сейчас, зря я, что ли, старалась?

Глава вторая

Дела семейные.

Вниз эльфа транспортировал Гром. Он просто сгрёб болящего в охапку и поволок к лестнице, невзирая на вялые трепыхания лапками и вопли на тему: "Я сам в состоянии, отпусти меня немедленно!" Впрочем, сопротивление было быстро подавлено вреднючей Лисой:

— Если уж так хочется сломать что-нибудь, падать с лестницы не обязательно! Выбери конкретные кости, попроси Грома — он, по крайней мере, сломает только их, а не все разом! И лестница цела останется! — рыкнула она. Квали обречённо затих и дал спокойно донести себя до накрытого стола. Зато потом!..

Первый кусок мяса, зажаренного с луком, чесноком и перцем, хрупкий эльф откровенно сожрал. Еле-еле хватило ему выдержки порезать мясо на куски, а не вцепляться в шмат зубами, урча, как голодный кот. Даже Гром проникся и уважительно сказал "Ого!", но эльф его проигнорировал. И очень забавно расстроился, глядя на опустевшую тарелку. Но к середине второго куска уже начал смаковать, и огурцом захрустел, и картошечки варёной, с маслицем, добавил. И на окружающих наконец-то обратил внимание.

— Ну что, ты уже вменяем? — хихикнула Лиса. Она сидела, подперев голову рукой, и только удивлялась — куда в такого тощего всё это влезло? Подкладывать на тарелку эльфу ничего не пришлось, он всё хватал и тащил сам — и жевал, жевал, жевал… Будто год не ел, чесслово!

— Ум-гум! — утвердительно мотнул головой Квали.

— Тогда объясни внятно, чего от тебя ждать? То, что мне про тебя Гром рассказал — вообще ни в какие ворота! Просто волосы дыбом, чесслово. Вот теперь к тебе цвета вернулись, да? А крыша по этому поводу на место встанет? Хотя, если честно — не понимаю, как это взаимосвязано. Собаки, вон, живут в чёрно-белом мире — и ничего, нормально. И среди людей дальтоники есть — и вполне приличные ребята. Ты извини, что напрягаю, но вопрос животрепещущий. Как сам-то ощущаешь — можно тебя в общество невинных девиц пускать?

— Понимаешь… Мням, как бы тебе сказать… — эльф дожевал, запил вином. — Люди тоже зависят от цвета, просто слабее. У вас цвета влияют на эмоциональный фон, а у нас на психическое здоровье и даже на внешний вид. Яркий пример — дроу. Это ж тоже эльфы, а выглядят, как другая раса. И то, что мы стараемся окружать себя красивыми вещами — не прихоть, а жизненная необходимость. Заставь эльфа жить среди уродства, слушать какофонию, ощущать постоянную вонь — он либо сойдёт с ума, либо начнёт изменяться. А бесцветный мир уродлив, Лиса. Я сам до конца не понимаю, но у меня это, кажется, шло по спирали: чем меньше оставалось цвета, тем меньше меня интересовал мир — и так далее, одно за другим. И я Грому уже сказал — у меня ведь не только цвет пропал, запах и вкус тоже. Жить стало совсем неинтересно. Но бесцветность, видимо, играла основную роль. Цвет создаёт гармонию, которую не в силах создать форма, а иногда и меняет форму — визуально. Для эльфа не важно, насколько богато или бедно окружение — важна гармония. Вот тут у тебя очень симпатично! — Квали умудрялся одновременно говорить, хрупать огурцом и доедать картошку, посыпанную зеленью. У еды был вкус, цвет и запах — непередаваемый, давно забытый кайф!

— Это "симпатично", — хмыкнула Лиса, — называется "шиш в кармане"!

— Эй! Если с деньгами проблемы — только свистни, мигом пару зверей подкинем! Не вопрос! Только не мнись, хорошо? — забеспокоился Квали, даже жевать перестал.

— Да нет, сейчас-то всё нормально, — отмахнулась Лиса. — А вот на кружки к открытию у братца Ваки одолжить пришлось. Ох, он меня отлаял тогда! — засмеялась Лиса. — За то, что сначала купила, а потом уже стала смотреть, что досталось! — пояснила она. — Купила-то за три клочка. А ремонт всё, что было, сожрал, и ещё попросил. Ну, так откуда мне было знать, как нормальные люди недвижимость покупают? Нам уголовное право преподавали, а в таких делах — я ж полный ноль. Была. Да и соображала на тот момент… плоховато, скажем так. Если бы мозги на месте были, стольких глупостей бы не наделала! Ты и Птичку бы нашёл тогда ещё, может, и не погас бы. А я же её удочерила, Лягушонок! По Утверждению.

— Оп-па! — захлопал глазами эльф.

— Вот тебе и "оп-па", зятёк! — заржала Лиса. — Гром, сока больше нет, сидр будешь? Сами делаем, яблоки девать некуда!

— Сами? Давай! — Гром расслабленно блаженствовал, наслаждаясь почти семейной идиллией и отсутствием необходимости что-то говорить.

— Блли-ин! — никак не мог переварить убийственную новость Квали. — Так ты же что же — если мы, значит — это, так ты, значит… Ой, ё! — он пригорюнился было, подпёр голову руками, надкусанный пирог торчал над головой, как третье ухо. Потом вдруг воспрянул от пришедшей в голову мысли: — Слушай, так она теперь человек, что ли? По документам?

— Ну да, — пожала плечам Лиса. Квали расцвёл.

— Так это ж здорово, Лиса! Ты даже не представляешь, насколько! Да и вообще! — он вдруг принял восторженно-наивный вид: — Райн Громад дэ Бриз, — он сделал ручкой в сторону Грома, — уже успел просветить меня насчёт моих обязательств по отношению к вашей особе! — Лиса удивлённо нахмурилась, а эльф положил недоеденный пирожок, соскользнул со стула и, картинно опустившись перед Лисой на одно колено, взял её за руку.

— У-у-у! — Гром, зажмурившись, схватился за голову.

— Благословенная райя Мелиссентия дэ Вале! Позвольте просить вашего снисходительного разрешения за тот поцелуй, которым вы меня удостоили, лизать вашу жопу до конца своих дней! — с великой торжественностью изрёк Квали.

— Что-о-о? — глаза Лисы вытаращились, она вырвала у него свою руку, попыталась схватить эльфа за ухо, он увернулся, плюхнулся на зад, ойкнул и довольно заржал. — Ах, ты! Да я ж тебя! — она сдёрнула с плеча полотенце.

Трясся стол, тряслись и ползли к краю кружки. Бессильно лёжа на столе, трясся, хрюкал и подвывал басом Гром. Эльф с хохотом и верещанием удирал на карачках, петляя между столами и сшибая стулья, за ним бежала Лиса и стегала его полотенцем по тощей заднице.

Позвольте вам представить…

— А это что за хрень?

— А чем тебе не священный ключ Вэльфи Благословенной? — гордо подбоченилась Лиса.

— Эпс… — подавился Квали. Гром хрюкнул. Эльф пошёл кругом, рассматривая здоровенную деревянную бочку, водруженную на бетонный цоколь. Чуть выше днища из неё торчали четыре трубки в сторону сада, из них непрерывными бойкими струйками текла вода в неглубокие — на штык лопаты — желоба. Четыре ручейка в выложенных камушками и промазанных строительным раствором руслах разбегались в стороны и терялись под яблонями. Вдоль одного тянулась замощенная осколкам разноцветных плиток дорожка.

— Чего? — засмеялась Лиса. — Ну да, на "ключ воды хрустальной в рост человеческий" не сильно похоже. Да и с мрамором у нас как-то плоховато, знаешь ли! Как-то он денег стоит! Обошлись подручным средствами!

— Это… сами придумали? А в бочку "Источник" кидаешь, да? — сообразил эльф.

— Естественно, — пожала плечами Лиса. — Самый дешевый, на три месяца. Больше-то ни к чему, и селективность высокая не нужна — это ж не для питья. А идею Птичка подала. У них это по истории было — так она мне за зиму плешь проела! Я наизусть запомнила: "И ударила Вэльфи Благословенная в склон холма посохом своим, и забил из недр ключ воды хрустальной в рост человеческий. И разбежалась та вода тысячей ручьёв, кои до сей поры землю увлажняют и питают собою всё растущее на склонах холма Стэн." Во, видал? Ночью разбуди, блин — не собьюсь ни разу!

— Да-а! — проникся Квали.

— Ну, а техническое решение — это уже моё. И бочка, и канавы. Птичка мне вырисовывала на земле, где копать — и. знаешь, я эти ваши эльфийские способности зауважала страшно! Ни разу ни одного корешка под лопату не попало! Как-то она их убирала с дороги, напевала, бормотала — и действовало! Мы с ней вдвоём за месяц управились — и прокопали, и края промазали, чтобы землю не размывало. Вот и пожалуйста: "увлажняет и питает"! Скажешь — нет? А потом девкам счастья до конца лета хватило — кораблики по воде пускать, а потом у реки ловить — чей первый доплыл.

— Девкам? — не понял Квали.

— Да у Ролы, поварихи моей, две дочки, со старшей Птичка в одном классе оказалась — до сих пор дружат. Хорошие девчонки, правильные, — Лиса и Квали медленно шли по дорожке вдоль ручья, Гром за ними.

— Хорошо у тебя тут, — вздохнул Квали. Он всем телом вбирал льющееся со всех сторон довольство и умиротворение. Долго, очень долго он был не в состоянии это делать, даже и желания такого не возникало. С другой стороны, и слава Жнецу. Мог превратиться в чудовище, в присутствии которого вся растительность теряла бы жизнь и засыхала на глазах. Ужас какой! Эльфа передёрнуло. Такой участи и дикому лесу не пожелаешь, не то что заботливо выращенному саду — а это был счастливый сад, уговоренный, обласканный. Сад, где растения не ссорятся и не мешают друг другу жить.

— Да я тебя умоляю! Я-то тут при чём? — фыркнула Лиса. — Это Птичкина вотчина! Я только дорожку эту замостила да в паре мест скамейки воткнула — а остальное всё она! Тут уже был сад, когда мы приехали, только очень грязный, почти бурелом. А она тут бродила, напевала что-то — и понемногу стало хорошо. Ещё бы тебе тут не нравилось!

— Туплю, — согласился Квали. Чем дальше они шли, тем больше он нервничал, и вся умиротворённость, разлитая в воздухе, не могла вселить в него уверенности. Даже Лиса наконец заметила и оборвала свой рассказ.

— Лягушонок, ты чего? Что-то не так?

— Страшновато, — криво улыбнулся Квали с закушенной губой.

— Однако! — опешила Лиса и даже остановилась. — Ты это завязывай, с таким настроением с девушками не знакомятся! А тебе её ещё обая…ивать… как это сказать-то? В общем, ты не прав! — эльф виновато пожал плечами. — Ну, давай отложим. Торопиться-то некуда, — растерянно предложила Лиса. — Придёшь в себя окончательно — тогда и… Ты сегодня и так перенервничал — таких монстров жутких полдня гонял! — вредно хихикнула она.

— Ага, ага! — обрадовался Гром. — Я такой стра-ашный! — он оскалился, воздел руки со скрюченным пальцами и навис.

— Да нет, ребята, вы не понимаете… — Квали сосредоточенно пинал косо стоящую плитку на дорожке. — Я… Этот сад… Вы не чувствуете — а я вижу. Это сад счастливого эльфа, понимаете? Тогда ей было плохо, и она потянулась ко мне, я был ей нужен. А сейчас ей и так хорошо, и боюсь, что окажется — нафиг я ей сдался. Собственно, что я ей могу предложить? Постоянную трёпку нервов в ожидании меня из рейдов? Вот счастье-то неизбывное! — эльф, не поднимая головы, старательно расковыривал ногой дорожку. Гром со вздохом опустил руки. Ну, вот опять проблемы! Когда ж оно кончится-то?

— Поня-атно… — протянула Лиса. — Только вот, что я тебе скажу, Большой, — она подцепила Квали под локоть и повела дальше. — А скажу я тебе прописную истину, банальность даже. Это все знают, но почему-то никто не осознаёт. Так вот. Нужен ты кому-то или не нужен — это каждый для себя решает сам. Сам, понимаешь? Захочешь — станешь и нужным, и необходимым и единственным. Вопрос, конечно — в каком качестве? Тут, конечно, ничего заранее сказать нельзя, но, знаешь, и просто хорошие дружеские отношения дорогого стоят! Некоторые, вон, женятся, а потом всю жизнь лаются или вообще разводятся. Будешь спорить? Или тебе просто суетиться лень? — вредно поддела она эльфа

— Умная, да? — хмуро пробурчал эльф, но дальнейший спор стал бессмысленным — они пришли.

Дорожка выбежала на широкую полосу травы вдоль берега. Слева до самой кромки воды раскинулась огромная клумба, прорезанная четырьмя ручьями. У её края стояли две скамейки с высокими спинками, между ними был вкопан одноногий стол. Справа от дорожки стояли качели — две верёвки, доска, за качелями опять цветник до ограды соседнего участка. Дорожка сбегала к мосткам, идущим вдоль стены лодочного сарая. Из щели в настиле мостков торчал косо воткнутый большой зонт от солнца, из-под края зонта виднелась раскрытая книга. На неширокой полосе песка у воды стоял песчаный замок. Какой-то ребёнок, загорелый до черноты, с белыми, забранными в хвост на макушке волосами, выскребал песок изнутри через небольшое отверстие у подножия башни.

— Ребёнок… — упавшим голосом сказал эльф.

— Это не ребёнок! — засмеялась Лиса. — Это спятившее боевое заклинание тотального уничтожения! Как она мне ещё весь дом не разнесла — это только Птичку благодарить надо! Да вы не туда смотрите! Птичка на мостках под зонтиком.

— О, супри-из, видишь, какая штука… — озадачился Гром. — Ты это что же это — замуж вышла?

— Вышла, — вздохнула Лиса. — А толку? Да сейчас сам всё поймёшь. Ника, Птичка, девочки! — крикнула она. — Обедать пора! Собирайтесь!

— Мама! — вскочил ребёнок.

— Ника, Ника! Платьице накинь! — за зонтом началось активное шевеление, поднялась девушка — сарафанчик, белокурая коса, в руках какая-то детская одёжка. Ника вприпрыжку, на ходу обтирая об штанишки налипший на руки песок, побежала к мосткам. Птичка собрала платьице к проймам, опустила на поднятые руки девчушки, натянула ворот, одёрнула подол. — Молодец, беги! — нетерпеливо приплясывавшая во время процедуры одевания Ника вприскочку побежала вверх по склону. Птичка неторопливо выдернула и сложила зонт, подобрала книжку и тоже пошла наверх, из-под руки разглядывая стоящих на берегу.

— Мама, мамочка, смотри, какой я дом сделала! Во какой!

— От, да-а… От, супри-из… — Грому вдруг очень захотелось присесть. По траве, подскакивая, азартно блестя глазами и улыбаясь до ушей, к ним бежал… Донни. Да, волосы белые и прямые, клыков не наблюдается — но всё остальное! Даже веснушки полосой через слегка вздёрнутый нос — и те на месте! Только глаза карие, и ушки эльфийскими ракушками — но это, несомненно, был Донни. Только маленький. — Лиса, ты, это?..

— Да-а… Не знаю! — отмахнулась Лиса. Живой снаряд врезался ей в живот, обхватил руками, лукаво зыркнул на Грома. — Ника, детка! — пошатнулась Лиса. — Ты ж меня свалишь! Кушать пойдём? — Ника задрала голову, покивала с улыбкой, опять стрельнула глазами в Грома. — Да ты лучше на Лягушонка посмотри, — подтолкнула Лиса локтем Грома. — Настоящий лягушонок! — тихо хихикнула она.

— Чего это? Почему это? — не понял Гром.

— А брачная окраска! — тихо заржала Лиса. — Как по весне у лягушек! Гром посмотрел и тоже захрюкал.

Правда, по напряженности позы эльф больше напоминал сделавшую стойку охотничью собаку. Но цвета… Ну, что тут скажешь! Он сиял. Волосы завились на концах в локоны, и даже в ярком солнечном свете было видно, как пробегают в них радужные искры, кончики ушей горели, как красные фонарики, изумрудами переливались глаза. "Вот это и называется — одухотворённость", подумала Лиса, "Рядом с этим эльфийским воином любая человеческая красавица сейчас покажется даже не куклой, а огородным пугалом. Пожилым".

— Что вы ржёте, убогие? — покосился эльф на Грома и Лису.

— На тебя любуемся! — заржали оба. Эльф сердито засопел, но найти достойный ответ не успел — подошла Птичка.

— Райнэ! — для того, чтобы прижать правую руку к плечу, ей пришлось взять книжку и зонт в левую. — Как вы себя чувствуете? — сразу заботливо спросила она эльфа.

— Прекрасно!!! — выдохнул он. — Позвольте, я вам помогу! — он стремительно отобрал у Птички зонт, отобрал бы и книгу, но совершенно непонятным образом споткнулся о макушку зонта, который сам же и держал. Попытался опереться на него, как на трость, но тонкое навершие легко ушло в мягкую почву, равновесие было потеряно окончательно, на месте эльфа на некоторое время образовался мельтешащий клубок из невероятного количества рук, ног и зонтов. Птичка, прижав к груди книжку, дрогнула губами в улыбке, но попятилась к Лисе и покосилась на неё удивлённо. Лиса и сама недоумевала — это он так шутит? Эльфы не умеют терять равновесие… В конечном счёте, он таки умудрился не упасть, восстановил баланс, улыбнулся и сделал вид, что ничего не было.

— Ну ты даёшь! — покачала головой Лиса и приступила к процедуре представления. — Девочки! Это мои очень старые друзья: Громад дэ Бриз и Квали дэ Стэн, оба — Пальцы Руки Короны, — одеты Пальцы были, мягко говоря, не по уставу: на Громе жёлтенькая рубашечка в ананасиках и пальмочках, на эльфе чёрная форменная куртка и белая рубашка зияли дырами на месте выдранных с мясом пуговиц. Но оба выпрямились и на полном серьёзе дали отмашку. — Райнэ, позвольте представить вам моих дочерей: Патриона дэ Мирион, — Птичка поклонилась. — И Ардонника дэ Мирион, — Ника спряталась за маму и выглядывала оттуда, держась за юбку. — Ника! Ну как ты себя ведёшь? — Ника сияла улыбкой, но покидать надёжное убежище в складках маминой юбки и не думала.

— АрДОННИка?.. дэ Мирион?.. — наконец-то дошло до эльфа. Он даже встал на одно колено, разглядывая Нику. — Но… Лиса! Как?.. Это же!.. Да не может такого быть! — вдруг возмутился он, как будто Лиса пыталась его обмануть.

— Да что ты? — ехидно фыркнула Лиса. — Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю!

— Нет, это здорово, конечно, — смутился эльф. — Но… — никак не мог он поверить в то, что видит. — Ну, ты даёшь! Как обухом по голове! — поднялся он, не сводя глаз с выглядывавшей из-за Лисы девочки и изумлённо качая головой.

— Вечером, — похлопала его по плечу Лиса. — Сядем, всё друг другу расскажем… Что, Ника? — она наклонилась к дочери, настойчиво дёргавшей её за подол. — Нет уж, сама спрашивай. Подойди и спроси: "Райн Громад, а правда, что вы вампир?" — ребёнок отчаянно замотал головой и ткнулся в юбку так, что Лиса даже вперёд шагнула.

— Ну вот, видишь, какая штука: и вправду я вампир, — присел Гром на корточки. — Вот уши-то какие, видишь? У вас троих эльфийские, у мамы твоей человеческие — а у меня вампирские, да, — Ника, явно никогда не задававшаяся вопросом формы ушей, нахмурила бровки и схватила себя за уши обеими руками. Внимательно ощупала, попутно обегая глазами окружающих — точно: у мамы другие. Но мамины уши никуда не денутся, а вот этот райн может уйти. А у него какие интересные! Синенькие, с красными прожилками… — Ты, это… Хочешь — так пощупай, если интересно, — предложил Гром. — Только осторожно, не дергай! Они такие, понимаешь, тоненькие, да… — он повернулся и наклонил голову. Ухо предстало во всей красе, и Ника не устояла: шагнула к вампиру и потрогала это диво — осторожно, одним пальцем. Девочка напоминала настороженного зверька: одно резкое движение — и она опять спрячется в мамину юбку. Но Гром был спокоен, как скала, и Ника осмелела, вплотную занявшись исследованием: такая зверюшка, как вампир, ей ещё не попадалась. Гром сопел и терпел, Лиса и Птичка давились сдерживаемым хохотом, а эльф внимательно разглядывал копию Донни, пытаясь найти сходство и в поведении.

— Ррайн Грро-омад!.. — Ника держалась за Громово колено, сияя улыбкой и кокетничая по-детски. — А вот…

— А вот зубки трогать не надо, — сразу понял Гром. — Они остренькие. Ты вот пальчик-то порежешь, мама на нас обоих и заругается, — Лиса не выдержала и заржала. — А вот покатать тебя я могу, да. И ты вот что, ты меня уж райном-то не зови. Я всегда дядей Громом был. Так и называй — дядя Гром. Договорились?

— Паката-ать? Как пакатать?

— А вот забирайся на плечи — и поедем!

— Так? Вот так? Пакатать! Вай! Хо-хо-хо! — Гром встал, придерживая Нику за ноги одной рукой у себя на груди, вторую поднял, чтобы Ника могла за неё держаться. Девочка восторженно взвизгнула и захохотала, оказавшись вдруг выше всех. Прямо как на дерево залезла, только дерево ходить не умеет — вот досада-то! И сквозь ветки не больно много видно…

— Вот потом у мамы спросимся — я тебя на Звере покатаю. У меня знакомый Зверь есть, мы его попросим — он и покатает, да!

— Зверь? Он какой зверь? Зверюшка? У нас есть зверюшки — мно-ого! Ты любишь зверюшек? Я тебе наших потом покажу — их Птичка лечит, и я немножко… — пара скрылась под деревьями, Квали задумчиво проводил их глазами.

— Иди-иди, — подтолкнула Птичку Лиса. — А то заездит! Покормишь? Там суп горячий на плите и рагу в латке, с краешку стоит. А гости сытые, — ответила она на молчаливый вопрос Птички. — Разве что сидру или вина. Или молока. Квали, очнись! Опять споткнёшься!

— А? — заморгал эльф, огляделся. — Споткнусь? Обо что?

— Об челюсть! — фыркнула Лиса. — Об собственную! До земли уже отвисла! Кончай тупить!

— Ох! — спохватился Квали. — Простите, райя, возмутительно с моей стороны… Вы позволите вас сопровождать? — он уже стоял рядом с Птичкой, просительно заглядывая ей в лицо. Птичка покосилась на Лису в замешательстве.

— Вы идите потихоньку, я догоню, — кивнула Лиса, садясь на скамейку. — Поставь ещё компоту, ладно? А то мы почти всё выхлебали, только вам с Никой осталось по кружечке. — Птичка внимательно посмотрела на Лису. Ох, хитрит что-то мама. Ну, да ладно, потом.

— Райн дэ Стэн? — приглашающе повела Птичка рукой. Квали сунул зонтик подмышку и пошёл рядом, подлаживаясь под Птичкин шаг и трагически заломив бровь:

— Ох, райя, прошу вас, не надо так официально! Вам Лиса, может быть, уже сказала — мы с вашей мамой старые друзья, даже боевые, можно сказать, просто потеряли друг друга из виду. Но теперь я надеюсь часто здесь бывать — прошу вас, не надо официоза, я это очень плохо переношу, сразу глупею, просто на глазах! Сразу начинаю нести чушь и спотыкаться!

— Это как? — засмеялась Птичка.

— Вот вы не верите — а зря! У меня старший брат есть, вот он хорошо к таким вещам приспособлен — а я нет, я сразу теряюсь: все эти райнэ, на-райе, поклоны, реверансы… Нет, меня пыта-ались научить, — сделал Квали большие глаза. — "Вы позволите?" — вытаращился он, изогнувшись самым нелепым образом. — "Вы разрешите?" — возник он с другой стороны с вытянутой подобострастно шеей. — О, благословенная на-райе! — проныл он гнусным до невозможности голосом. Птичка захихикала. — Но ничего у них не вышло: я в Руку сбежал! А там, слава Жнецу, всё это никому не нужно.

— А как же — как это? — поискала Птичка слово. — Субординация?

— Ну, так это же совсем не то… — вот и их голоса затихли за деревьями. Стало совсем тихо, только чуть слышно хлюпала вода об мостки, да свиристели стрижи где-то в голубой выси жаркого летнего дня.

Лиса сидела на краю скамьи, смотрела на воду, на дробящееся в мелких волнах отражение облака, похожего на Зверя. Солнце хорошо пригревало, но она зябла, дрожь пробирала даже от слабого тёплого ветерка — а нефиг колдовать с бухты-барахты. Нашлась великая волшебница! С другой стороны — а какие были варианты? Вот то-то и оно. Она сложила ладони, потом развела их в стороны. Радуга, всегда так радовавшая Птичку, а потом и Нику, получилась совсем бледная, даже кривенькая какая-то. Эх. Что ж, думала она, наверно это и есть то счастье, которому мне надо радоваться. Их счастье. А я и радуюсь. Только почему мне так печально с этой радости? Донни, наверно, был бы доволен. Донни. Сволочь. Без страха, смущения и обиды — да, я стараюсь. Только вот не в силах это человеческих! Есть обида, есть, и с годами никуда не девается. Скотина ты, Донни! Какая же ты скотина! Ну не наврал, да — но ведь и правды всей про себя не сказал! Да ещё и погиб! Если бы ты просто ушёл — да я бы уже забыла тебя сто раз. А так — как заноза… Ох, как же хочется порой, чтоб ты был жив — как бы я тебе по морде надавала! Со щеки на щеку! И успокоилась бы наконец.

Одноухий и одноглазый чёрный кот Ухты вспрыгнул на стол, боднул Лису в подбородок, затарахтел. Мягкий чёрный мех… Иногда Лису посещала странная мысль: может, это Дон превратился в кота, чтобы быть с ней рядом? Кота притащила Ника, тогда ещё совсем маленькая, три года назад. Лиса и Рола суетились на кухне, официантка Кита бегала с заказами, Птичка была в школе, а Ника и Зора, младшая дочь Ролы, делали во дворе снежную бабу. Зоре было восемь, всего на три года старше Ники, но она уже ходила во второй класс во вторую смену, с двух часов дня. Потом приходили из школы Птичка и старшая дочь Ролы, Зина, и Ника переходила на их попечение.

Басовитый Никин рёв перекрыл все остальные звуки. Разговаривала девочка нормальным детским голоском, а вот ревела почему-то всегда басом. Рев был совершенно отчаянный, Лиса выронила нож и вылетела из кухни. Навстречу ей из бокового входа выскочила Ника. Шапка болталась на завязках где-то на спине, белые волосы стояли дыбом на всю длину, Ника мотала головой и топала ногами, повторяя сквозь рёв: "Ни-ха-чу! Ни-ха-чу!" Волосы метались вокруг головы огромным шаром, девочка была похожа на взбесившийся одуванчик на толстой ножке. К груди она крепко прижимала нечто чёрное, мохнатое, чудовищно воняющее и не подающее признаков жизни. Судя по длинному хвосту с намёрзшим на мех снегом, это был кот. Судя по запаху — недели две назад. Был. Следом вбежала расстроенная Зора и сразу затараторила:

— Тёть Мелисса! Я ей сказала же, чтобы не трогала! Он же больной совсем, и подохнет скоро, а она всё равно…

— Ни-ха-чу-у-у! — взвыла Ника басом.

— Чего ты не хочешь? — присела Лиса на корточки. Девочка прерывисто вдохнула побольше воздуху и, яростно сверкая глазами, заревела:

— Чтоб до-о-ох!

— Немедленно прекрати орать и реветь, а то помогать не буду, — негромко и жёстко скомандовала Лиса. Рёв как отрезало. Слёзы горохом катились по щекам, ребёнок дёргался, икал и вздрагивал — но молчал. — Иди наверх, в ванную. Кота как держишь, так и держи. Жди меня. Всё поняла? — Ника молча кивнула, девочки затопали вверх по лестнице. Лиса заскочила в кухню, схватила чайник с холодной водой — в баке слишком горячая, а кот ещё и намёрзся на улице, не ошпарить бы зверя впопыхах.

— Рола, скажи Ките: на полчаса только салаты, уже готовые. И мясо досмотри, пожалуйста.

— А что там такое-то, райя?

— Кот. Хорошо, если не дохлый. Но надо посмотреть, а то Ника совсем расстроилась.

Наверху Лиса развела тёплую воду в двух тазах и кувшине, в один таз бросила печать "от паразитов", рассудив, что блохи тоже паразиты. По крайней мере, тараканы, однажды пытавшиеся поселиться в корчме, передохли все и быстро.

Кот ещё дышал, но внимания уже не обращал ни на что. Он был очень занят — он умирал. Шкура с половины морды у него была содрана, видимо — от удара, и вместе с оторванным ухом болталась на тонкой полоске кожи где-то на затылке, глаз то ли был выбит, то ли вытек, короче — отсутствовал. Всё это было воспалено и воняло тухлятиной.

— Ника… — начала было Лиса, рассмотрев этот кошмар, но встретила горящий непримиримым упорством взгляд и вздохнула: — Ну, давай попробуем… — это выражение лица было Лисе хорошо знакомо, она его часто видела — в зеркале. — Разденься пока, и пальто тут оставь. Я потом почищу. Зора, а ты своё вниз отнеси и вернись, пожалуйста — поможешь мне его полить из кувшина напоследок.

Болтающийся кусок кожи Лиса отхватила ножницами. Кот даже не дёрнулся, настолько ему уже было всё равно. Блохи благополучно сдохли в первом же тазу и поплыли по воде. Во втором тазу Лиса кота сполоснула, Зора полила его из кувшина, и тщедушное тельце завернули в полотенце, оставив снаружи только голову.

— Так. Вот тебе ложечка, вот тебе блюдечко, — говорила Лиса, уложив кота на стол в комнате с недоделанным ремонтом. — Садись. Приподнимай ему губу пальцем и вливай воду вот здесь, между зубов, по чуть-чуть, по капельке. Много не лей, глотать он вряд ли будет, но хотя бы что-то попадёт — и то ладно. А я сейчас ему примочку сделаю, — Лиса спустилась в кухню, на вопрос Ролы только рукой махнула безнадёжно, но примочку из капусты с подорожником всё-таки сделала и коту под голову положила, хотя и понимала прекрасно, что подействовать она, скорей всего, просто не успеет.

— Ника, девочка, это всё, что я могу, — развела Лиса руками. — Уж очень он плох, его даже к Мастеру зверей нести бесполезно: его просто предложат усыпить, чтобы не мучился. Если только Птичку попросить, когда из школы придёт — может, она что-нибудь и придумает. Так что сиди, пои водой и уговаривай пожить ещё немножко — вдруг получится. Зора, если что — сразу зови меня, хорошо? — Ника, сопя сочувственно и упрямо, уселась опять капать воду, Зора с книжкой устроилась в кресле у окна. Кот был безучастен и недвижим. Следующие полтора часа Лиса каждые двадцать минут бегала наверх. Больше всего она боялась, что кот сдохнет прямо сейчас и прикидывала, как успокаивать Нику. Но картина не менялась. Ника, что-то бормоча, гримасничая и чуть ли не подпрыгивая на стуле, капала воду, Зора задремала в кресле. Через полтора часа, к великому облегчению Лисы, пришли Птичка и Зина.

— У тебя клиент, — "обрадовала" Птичку Лиса. — Уж не знаю, можно ли там что-то сделать, но, знаешь, попробуй, как в саду, с той старой яблоней, помнишь?

И Птичка попробовала. Они с Никой просидели над котом весь остаток дня. Птичка что-то пела чуть слышно, Ника пыталась подпевать. Зора, придя из школы, заглянула, было, наверх, но быстро соскучилась и ушла домой. Лиса еле загнала девочек в постель, пообещав, что — да, она ночью встанет, и посмотрит, и поменяет, и напоит… И ведь встала и посмотрела. Жнец Великий, на что там смотреть? Ну, дышит, да — и что? Удивительно, но утром кот ещё был жив, хотя так же безучастен. А ещё удивительнее было то, что Ника, которая терпеть не могла сидеть дома, даже не заикнулась о прогулке. Позавтракав, девочка сразу отправилась к коту, вооружившись ложечкой и кружкой с отваром, приготовленным Птичкой. Всё утро до прихода сестры она так и просидела там, прервавшись только на обед, капала отвар и пыталась петь что-то похожее на Птичкины заговоры. День практически повторился. Вечером Лиса в приказном порядке погнала девочек ужинать.

— Вот сокровище-то нашли! — ворчала она. — Прямо он без вас пяти минут не проживёт! Ешь спокойно, не давись! — прикрикнула она на Нику. — Ему, от того, что ты подавишься, лучше не станет!

Когда они втроём заглянули в комнату проведать кота перед сном, на скомканном полотенце посреди стола сидел большой пушистый зверь и брезгливо вылизывался.

— Ух ты! — ахнули все трое.

Половина морды была покрыта белой кожицей с уже начавшей пробиваться чёрной шерсткой, на месте уха темнело небольшое отверстие, а глазница затянулась полностью, будто и не было там ничего никогда. Котище подозрительно оглядел пришельцев, осмелившихся нарушить его уединение, пронзительно зелёным глазом и беззвучно разинул розовую пасть, показав клыки — то ли мяукнул безгласно, то ли зашипел.

— Кисынька… — растерянно сказала Птичка. Кот соскочил со стола, неторопливо подошёл, затарахтел, выгнул спину, стал завиваться вокруг ног. Спать легли в тот день поздно — кормили кота. Котище благосклонно сожрал все подношения, а вот отзываться согласился только на "Ухты" — видимо, это вполне соответствовало его представлению о самом себе.

Для Птички этот случай оказался весьма значимым. Она решила стать целительницей — если уж не человеческой, то Мастером зверей точно. И началось. Дом наполнился увечными зверьками, птичками… Лиса взвыла и отвела под зверинец пристройку за кухней. Что там было у прежнего владельца — тёмный лес, а у Лисы она пустовала, не могла Лиса придумать, что бы такое там устроить. Пристройка была достаточно тёплая, с окном, только вход отдельный пришлось прорубить. Но с этим легко и дёшево справился муж Ролы, Мираз. Он же сделал по просьбе Лисы маленькую тележку для принесённой Никой собачки с парализованными задними лапами. Это была Птичкина первая неудача: перебитый позвоночник она восстановить не смогла. Но собачку, названную Таратайкой, это не расстроило. Она быстро научилась передвигаться на двух передних лапах и четырёх колёсах, только бегала с трудом: её заносило на поворотах, и иногда она падала. Таратайка была по собачьим меркам уже стара и прожила всего-то года два — но прожила счастливо. Даже Ухты принял её вполне лояльно: не шипел и позволял себя издали обнюхивать. Издали. Я сказал — издали! И нечего так визжать — подумаешь, на носу царапина! Сама виновата. Сейчас, спустя три года, в пристройке был целый зверинец. Там всё время что-то пищало, чирикало, а иногда даже шипело. Ника отчаянно сочувствовала каждому новому пациенту, тщательно, совсем не по-детски ответственно ухаживала за ним в отсутствие Птички, но мгновенно теряла интерес, как только зверёк шёл на поправку. Лису сначала озадачил тот казус, но потом она поняла, что сама иногда ведёт себя так же. Были случаи…

Выздоровевших пациентов Птичка выпускала на свободу или находила, кому отдать, но пристройка не пустовала никогда. Лиса сориентировалась и приткнула туда сначала одну, а потом ещё три кроличьих клетки. Получилось очень удачно и, хотя Птичка и переживала из-за периодической гибели кроликов от руки жестокого райна Мираза, на мясе экономия получилась весьма существенная. Да и супчик из крольчатинки, несмотря на переживания, Птичка очень любила. С перчиком…

Ухты тарахтел изо всех сил, топтался перед Лисой на столе, поддавал лбом в подбородок — явно просил есть. Вот ведь паршивец! Хозяйкой признаёт только Птичку, а жрать просит всегда у Лисы! Нахал! Ну пошли-и уже. Лиса встала, подобрала ленту, слетевшую с Никиного хвоста, и пошла к дому. Ухты побежал следом.

— Лиса, мы к вечеру вернёмся! Мне переодеться бы, и Грому чего-то там утрясти надо.

— Давайте-давайте! А мы пока вам кости перемоем…

— Слушай… А ты можешь… Спросить…

— Как ты ей понравился? Вот уж за это можешь быть спокоен: спрошу обязательно! — захихикала Лиса. Лягушонок почувствовал подвох:

— Эй, эй! Мне-то потом рассказать не забудь!

— Не знаю, не знаю, — веселилась Лиса. — Это уж как будешь себя вести — там посмотрим!

— А я тебе делал интересное предложение, но ты смогла от него отказаться! И полотенцем дралась!

— Ах ты! Лягушка скользкая!

— Не надо полотенцем!

— Мам! Мы на речку!

— Стой-стой-стой! Поди-ка сюда, разговор есть! — Лиса вышла из кухни, вытирая руки. — Ну-ка скажи-ка: как тебе эльф?

— Ну ма-ам!

— Нет, ты уж извини, но я серьёзно. Иди сюда, сядь. Ты ж знаешь, я в душу стараюсь не лезть, но тут придётся. Понравился? Если честно?

— Понравился, — вздохнула Птичка, усаживаясь к столу. — Смешной.

— А если предложение сделает?

— Да ну, мам, ну что ты говоришь! Ничего он не сделает!

— Это почему это?

— … Потому.

— Как раз очень даже сделает! Ну? А ты?

— А я откажу.

— Да почему-у? — взвыла Лиса.

— Ну… Мам… Да ему скучно со мной будет! Я и десятой части не знаю того, что он! — Птичка сидела на краешке стула и сосредоточенно рвала на мелкие кусочки бумажную салфетку. На очень мелкие.

— Да и подумаешь, фигня какая! Знания — дело наживное, лет через пять сровняетесь!

— А пять лет буду жить с ним дура-дурой! Спасибо! — вызверилась Птичка.

— А мы тебя в Университет запихнём, и станешь ты умная-умной! Ты ж на целительницу собиралась идти — вот и поумнеешь! Вот уж из этих соображений отказывать — действительно глупость несусветная! Никто ведь прямо сейчас вас жениться не заставляет, отучишься — и поженитесь!

— Мам! — салфетка кончилась.

— Ну?

— Он чистокровный эльф!

— Ну?

— А я — полукровка!!! — с отчаянием припечатала Птичка.

— Кто тебе такую чушь сказал? — ахнула Лиса. — Да я этому умнику башку-то пооткручиваю!

— Никто не сказал. Мы в школе проходили скрещивание. Я сама всё поняла. Ты человек. Значит мы с Никой полукровки. Зачем я ему? Он хороший — я же вижу, ты с ними обоими без перчаток ходишь. Зачем я ему буду жизнь портить? Я же проживу совсем недолго, то есть, долго, но не долго… — она совсем запуталась, беспомощно помотала головой, но продолжила упрямо: — Для него — недолго. А он потом сгорит. И языка я не знаю, и этикета, который у них принят, — Птичка плакала. — Буду позорищем, как деревенская дура сиволапая…

— Бедная моя детка сиволапая! — засмеялась Лиса, обняла девушку, вытерла ей слёзы. — Пойдём-ка, что я тебе покажу! Я-то думала, что раньше совершеннолетия это тебе ни к чему, а вот как повернулось. Пойдём, пойдём.

Наверху у себя в комнате Лиса открыла платяной шкаф достала с верхней полки папку с бумагами.

— На-ка вот, посмотри.

Птичка уселась на мамину кровать с ногами, открыла папку. Лиса подвинула табуретку, уселась рядом. Первым лежало "Одностороннее утверждение намерений", всё в водяных разводах, но старательно разглаженное, как будто документ сначала основательно намочили, а потом прогладили утюгом.

"Я, Кэйн Берэн дэ Мирион…"

— Это папа? — прошептала Птичка, осторожно дотрагиваясь до бумаги, как до реликвии. Лиса улыбнулась краем рта:

— Ты смотри дальше, смотри.

Свидетельство о браке. Копия.

Настоящим утверждается вступление в законный брак следующими лицами:

Кэйн Берэн дэ Мирион, с одной стороны.

Мелиссентия дэ Вале, с другой стороны, в дальнейшем именуемая Мелиссентия дэ Мирион.

Утверждаются законные права и обязанности обеих сторон без условий и оговорок.

Число, две подписи, печать Утверждения, подпись Видящей.

— Дальше, детка, дальше!

Свидетельство о рождении Ники.

— Дальше!

Заявление.

Я, Мелиссентия дэ Мирион, признаю своей дочерью и утверждаю свои права и обязанности к Зайе Птахх на-райе Рио, в дальнейшем именуемой Патриона Зайе Птахх дэ Мирион без условий и оговорок.

Утверждается возраст означенной Патрионы дэ Мирион — 9 лет.

Число, подпись, печать Утверждения, подпись Видящей.

— Что это, мама? — Птичку, обычно спокойную и уравновешенную, колотила нервная дрожь. Она читала, перечитывала — и не понимала ничего.

— Дальше, смотри дальше, — кивнула Лиса. В папке остались всего три бумаги: купчая на корчму "Золотой лис", результат применения заклинания "Поиск имени по крови" и последняя:

Заявление.

Я, Патт Зайе на-райе Рио, отказываюсь признавать присутствующее здесь существо, называющее себя Зайе Птахх на-райе Рио, своим ребёнком, и отказываюсь по отношению к этому существу от всех прав и обязанностей без условий и оговорок.

Число, подпись, печать Утверждения, подпись Видящей.

— Мама, это я? Это меня?.. От меня?..

— Нет, если хочешь — можешь, конечно, потратить на эту дрянь кучу нервов. Но поверь, девочка, не стоит она того! Не стоит, не стоит! Если очень хочется, можно Квали попросить раздобыть приглашение на какой-нибудь приём — он Большой, он может. Вот там и посмотришь. Думаю, тебе одного взгляда на неё хватит, чтобы всё стало ясно.

— Но… почему?

— Ты помнишь, как мы с тобой шли вдоль ручья? По лесу?

— Но это же был сон! Нет?

— Нет. Это было почти сразу после того, как тебя захватила Тень. Прямо в Рио. Но захватила хитро, не полностью, поэтому кормлецом ты не стала. А нам удалось тебя отбить. Я думала, что только мы с тобой в живых и остались — там яма с пеплом была на всю поляну, и лес вокруг горел. Помнишь? — Птичка покачала головой. — А снилось тебе это в первый год часто — орала ты по ночам будь здоров. Так вот. Ты память потеряла почти всю, осталось только первых сколько-то лет. На человеческий манер — что-то около девяти. А тебя на тот момент замуж отдавать собирались — выгодно, надо думать. А тут такой облом! Всё, понимаешь ли, образование, весь этикет, манеры, которые в тебя сто лет вбивали — всё, как корова языком.

— Сколько лет?!! — глаза Птички уже превышали все мыслимые пределы.

— Да не помню я точно — но где-то около ста, да, — подтвердила Лиса. — А сама-то не удивлялась, как это ты, если полукровка, так легко учишься? Ты на Нику посмотри — вот она полукровка, ей сейчас семь — и что? Её только года через два-три в школу отдать можно будет! Мозг-то неразвитый ещё. А у тебя уже был нормальный, только знания стёрлись. А ты думала — ты уникум, да? — вредно хихикнула Лиса. Птичка надулась и покраснела.

— Ничего я не думала… Нет, ну думала, конечно — непонятно же… — принялась она вдруг оправдываться. — Так я эльф?

— На-райе Рио, — кивнула Лиса. — По крови. Так что никаких неудобств своей преждевременной кончиной ты Лягушонку не доставишь. А вот отказом… Это ты его не помнишь, а он тебя знает очень давно. И меня ты только как маму помнишь, а я тебя ещё по Руке Короны знаю, — забавлялась Лиса удивлением Птички. — Ты была таким хрупким, забитым существом — сердце кровью обливалось. А когда нервничала — начинала что-нибудь теребить — и в лохмотья! У тебя это до сих пор есть, только ты теперь нервничаешь редко! — засмеялась Лиса, кивнув Птичке на руки. Та взглянула и охнула: край простыни повис бахромой. — Вот именно!

— А… что я там делала? В Руке?

— Понимаешь, ты очень любила читать. А дома тебе не давали. И Квали тебе стал книжки носить, а ты приходила их поменять — и пообщаться. А потом тебя собрались замуж отдавать — тут-то Квали и задёргался. Я почему знаю — это при мне происходило. А тут эта фишка с Тенью. Жива-то ты осталась, но без памяти. О выгодном браке можно было забыть, а потратить на тебя ещё кучу времени, чтобы все навыки вернуть, твоя маменька как-то оказалась не готова. До меня это как дошло — я прямо озверела! Ты в такой передряге выжила — а она харю воротит! Понимаешь, я-то думала, что кроме нас с тобой все погибли. Ты вроде наследства мне осталась, понимаешь? Единственное, что осталось от ребят. Вот мне крышу и снесло. Значит, говорю, не нужна вам такая? Так давайте, я заберу. И забрала, дура такая.

— Почему — дура? — спросила Птичка упавшим голосом.

— Так не нашли же они нас! А он и погас! Ты не поняла, что ли, почему он здесь такой лежал? Он чуть не умер, потому что думал, что тебя больше нет! Он же тебя, как на-райе Рио искал, а ты уже дэ Мирион!

— Так это же… Как же… — Птичка прекрасно знала, как гаснут эльфы — это все знали.

— Ну да, ты его Избранница, — кивнула Лиса. — Его Присяга держала — вот и дожил! Но почти сгорел, вот ещё бы чуть-чуть — и всё. А нашли чисто случайно — да я тебе уже рассказывала, как Громила в корчму ввалился!

— И… он меня… любит?.. — по лицу Птички медленно расплывалась неуверенная мечтательная улыбка.

— А то ты не видела! — всплеснула руками Лиса. — Вся голова в радуге — где твои глаза-то?

— Ну я же не знаю! Может это не моё вовсе! — возмутилась Птичка на такое обвинение.

— Твоё-твоё! Не придумывай! В общем, вот что: подумай хорошенько. Я так уже извелась за эти годы от мыслей, что тебя ждёт. Ты по документам человек, но по крови-то эльф! Какая тебе здесь жизнь будет? За кого ты здесь пойдёшь? Я тебя научила всему, что знала сама, но, что поделать? Не знаю я ни этикета, ни эльфийского языка. Не возьмут тебя в на-райе. Тогда я тебя удочерила — а уж потом сообразила, что наделала! А когда поняла, на что тебя обрекла своим удочерением — было поздно что-то менять! Прости дуру! Но мне тогда всего двадцать лет было! Вот тебе столько через три года будет — как сама думаешь, ума много? — Лиса вдруг жалобно хлюпнула носом.

— Мамочка! — взметнулась Птичка. — Только не плачь! Всё хорошо! Только не плачь! — полетели важные бумаги на пол, никто на них и не посмотрел.

— Не буду, — Лиса поспешно отёрла щёки. — Не буду, не буду, — убеждала она саму себя. Птичка подозрительно изучила её лицо, обняла, прижалась.

— Ни на что ты меня не обрекла. Я читала про на-райе, и как они своих дочерей воспитывают — мне просто сказочно повезло! Я хоть учиться нормально могла, не то, что они.

— Ты не понимаешь, — покачала Лиса головой. — Мой самый основной кошмар — что ты влюбишься в какого-нибудь прохиндея из людей и сгоришь за считанные годы. А эльфов здесь, сама знаешь, — развела она руками. — Подумай, а? Ну, не на-райе он, да и слава Жнецу, тебе оно надо? Зато дэ Стэн. Ну, жестковат, да, зато с ним тебе и об этикете думать не придётся, чхал он на этикет, и по-эльфийски он через пень-колоду понимает. Так Рука — как иначе-то? А родители его… Я их не знаю. Да и Жнец с ними, с родителями — он их не слушал никогда, и теперь не станет, даже если они против будут. Вам с ними не жить — какая печаль? Хочешь — живите здесь, места много. Подумай, а? Подумаешь? Сама же говоришь — нравится. Сейчас-то под серпы никто не тащит, всё равно ведь в Универ тебя решили запихивать. Пожалуй, единственный плюс от того, что ты в на-райе не числишься. Видишь, как получается — вы мне оба дороги. Ты мне дочь, а он мне друг, я за вас обоих переживаю. Если ты ему откажешь, он, конечно, не умрёт, будет издали светиться — но и счастлив не будет никогда, ты же знаешь. Женится по расчёту когда-нибудь. Если женится, — они сидели, обнявшись и тихонько покачиваясь, будто убаюкивали друг друга — двадцативосьмилетняя мать и столетняя дочь. Тихо плавился и тёк за окном летний день, ветер шевелил занавеску, играл с маками в вазе на столике под окном.

— Ладно, давай всё это уберём, да беги уже — не натворила бы Ника там чего-нибудь. Что-то подозрительно тихо у нас, — наконец зашевелилась Лиса.

— Там Зора пришла, мам, они кроликам траву рвали, — вспорхнула Птичка и стала подбирать документы. — А думать я не буду, — выпрямилась она с пачкой листов в руках. Лиса помрачнела. — Раз я эльф, я соглашусь, мам, — улыбнулась Птичка. — Он смешной. И Нике он понравился.

— Слава Жнецу! — воздела руки Лиса. — Неужто уговорила! — Птичка засмеялась:

— А я слышала, как они тебя зовут: Лиса! Ты хитрая потому что, да? Но он правда хороший, я… — со двора донёсся деревянный треск и дружный рёв на два голоса. Птичка охнула, бросила документы на кровать и вылетела за дверь, Лиса подскочила к окну. Под яблоней сидели Ника и Зора, рядом валялась отломившаяся ветка. Выскочила Птичка, наскоро осмотрела девочек и стала их распекать.

— Ну, бли-ин! — Лиса уселась опять на табуретку, уткнулась в кулак подбородком. До-олго сидела, тупо глядя на разбросанные по кровати свидетельства, ни о чём не думала и ничего не хотела — ни-че-го. Хотела ничего не хотеть и ни о чём не думать. Чесслово, провести с Громом тренировку часа на полтора легче, чем вот так беседовать. Ох, девочки, девочки! Все дела сердечные — просто караул! И зачем Творец так придумал? Лопухнулся, чесслово! Размножались бы почкованием — и никаких проблем! Эх! Она нашарила в кармане передника личку Грома, сломала. Гром, голый по пояс, полировал двуручник тряпочкой.

— А? — сразу насторожился он.

— Скажи жа… Лягушонку, пусть сватов засылает, — мрачно сообщила Лиса.

— О! — заулыбался Гром.

— Вот тебе и "О!". А ещё передай: теперь не только жопу, а и башмаки мне лизать будет! Ракообразно, блин!

— О? — удивился Гром.

— Да эта балда вбила себе в голову, что она полукровка! Жизнь она, видите ли, ему портить не хочет! Весь язык стёрла, пока уболтала!

— О-о! — восхитился Гром.

— Вот именно. В общем, передай, хорошо? А я сейчас наверно отрублюсь на пару часов. Чё-то мне нехорошо.

— Э-э, Лиса, ты вот что, ты погоди, — заторопился Гром. — Ты это, давай-ка я сначала зайду, прямо счаз — разговор есть такой… А потом уж ты и того, спать ляжешь.

— Что такое? — нахмурилась Лиса.

— Да вот, видишь, какая штука… — Гром отложил двуручник и шагнул в комнату.

Дворец, Малый покой.

День клонился к вечеру. В воздухе плыли ароматы вечерних цветов, тихо лепетали листья гигантской раскидистой кроны. На искривлённом в виде скамейки стволе отдельно стоящего дерева удобно расположился эльф. Одна нога вытянута вдоль скамейки, на колене другой, согнутой, пристроена книга, локоть опирается на выступ ствола. Эльф читал книгу, курил трубку и поблёскивал свежевыбритым черепом.

Неподалёку, так, чтобы свет солнца не бил в глаза, был установлен мольберт. Эльфийка в заляпанной красками хламиде и убранными под косынку волосами писала красками.

— Сердце моё! — нарушила она молчание. — Может быть, ты всё же отрастил бы себе волосы? Тебя так трудно рисовать! Эти блики от твоей макушки — они так портят композицию…

— Счастье моё! — отозвался эльф. — Ну не обижайся, ну не хочу я! Ну я ж тебе уже объяснял! Почти тысячу лет мыл, сушил, расчёсывал, мыл, сушил — ну сколько можно-то? У меня последние десять лет такое ощущение было, что я себе этим гребнем гоблинским последние мозги выскребаю. Ты даже не представляешь, насколько хорошо я без них себя чувствую! Пусть теперь Дэрри отдувается, Венец Жнеца без волос не наденешь. А у меня теперь по протоколу капюшон — и кому какое дело, что у меня там на голове?

— А если вдруг понадобится куда-нибудь пойти? Без капюшона?

— Ну и куда, например? — вопрос остался, как всегда, без ответа. Оба знали, что идти, в сущности, некуда. Для посещения оперы или театра существовала парадная мантия с капюшоном, а в гости — к кому? В леса, родителей Риана навестить — так им дела нет до наличия или отсутствия шевелюры, а к на-райе в гости они не ходили никогда. Рэлиа не любила эти сборища, дай ей волю, она бы и дворцовые приёмы отменила — но это было не в её власти. Хоть ты десять раз на-фэйери, а четыре раза в год изволь организовать праздник. И часов пять кряду тебе будут кланяться и фальшиво улыбаться. Фу! Разговор завял. Сонно шептались листья под лёгким ветерком, чирикала пичужка на ветке.

На крыльце возник мажордом, стукнул жезлом об пол:

— Риан Квали на-райе Стэн… — взгляд Рэлиа сделался, как у побитой собаки, виноватый и испуганный, отец озабоченно нахмурился. — … на-фэйери Лив, Ру…

Маленькая крошечка власти, невинная, вернее — безнаказанная, шалость: гаркнуть Призыв и посмотреть, как сын на-фэйери дёрнется, словно марионетка, сверкнут на миг краски, и опять он станет серым, и даже не попытается шугануть, настолько ему всё безразлично. Но в этот раз не прокатило. Перед носом мажордома материализовался вдруг увесистый кулак, сверкнули зелёные глаза. "Только попробуй" — многообещающе шепнули ему в ухо.

— К-как угодно на-фэйери… — поперхнулся мажордом, сделал чёткий поворот и пошел к двери. Спина выражала почтительность, но физиономия скривилась в шкодливой ухмылке с высунутым языком. Закрыв за собой дверь, он нервно, но довольно захихикал.

— Мам, пап, привет! Когда вы его выгоните наконец? Наглый, блин, как простуда!

С мамы и папы можно было писать картину "Изумление" Папа, уже собиравшийся встать, замер в нелепой позе: одна нога на скамейке, другая уже на земле, книга упала, на губе повисла приклеившаяся трубка. У мамы из руки выпала кисть, палитра перекосилась, поползли, смешиваясь, краски. И было чему удивляться: лучезарное существо, бодро скакавшее вниз по ступенькам, походило на их сына двухмесячной давности так же, как тропическая бабочка на комара-абстинента. Принц сиял. Развевающиеся локоны переливались искрами, глаза сверкали, щёки пылали. Уши горели.

— Сыночка… — неуверенно сказала мама, роняя палитру.

Сыночка брякнулся на колено, облобызал ручку в масляной краске, попытался незаметно сплюнуть, встал, чмокнул в щёчку, улыбнулся папе и запрыгал на одной ноге, отдирая прилипшую к подошве кисточку. Отцепил, вручил маме. Та подержала её и опять уронила. Отец подошёл, встал рядом с матерью, молча и напряженно вглядываясь, будто не веря в то, что видит.

— Чего вы на меня так смотрите? — удивился Квали. Странные они сегодня какие-то: молчат и смотрят, смотрят и молчат. Да и ладно. Главное — сказать, а там уж пофиг. — Мам, пап! Я пришел сказать, — Квали набрал воздуху… и почему-то очень тихо, но со счастливой улыбкой сказал: — Я женюсь.

— Слава Жнецу! — слаженным хором проскандировали родители и удивлённо покосились друг на друга. Квали растерялся. Он ждал вопросов, возражений — чего угодно, но чтобы так…

— Что… И даже не спросите, на ком?

Мама, двигаясь, как во сне — плавно и неторопливо, взяла его за руку, прижала к своей щеке:

— Хоть на овце, сыночка! Хоть на гоблинше… — красивое лицо её вдруг жалко покривилось, и она заплакала. — Кто бы тебя ни зажёг… — всхлипывала она. — Кого хочешь… Только не как в последние семь ле-е-ет! — королева заревела в голос. Сын и муж, переглядываясь, растерянно топтались рядом, Риан обнял её за плечи, Квали гладил руки, королева рыдала. — Сна… Сначала Дэки… Дэки мой… Кто эту суку тогда пригласил? — вдруг разъярилась она. — Докопаюсь — убью! Диплома-атия! Уроды мороженые! Ненавижу! А потом ты… Я тебя семь лет каждый день хоронила-а-а! — опять заревела она.

— Мам! Ну мам же! Ну я же живой… — растерянно повторял Квали. — Ну не надо, мам! Щас я водички… — дёрнулся он.

— Не надо… водички, — всхлипывала Рэлиа. — Сейчас я… успокоюсь… — Риан крепко прижимал её к груди, шептал на ухо:

— Ну, девочка моя, Ну хватит, хватит, ну? Всё хорошо, видишь? Ну всё, всё, все живы, все здоровы, ну? И все тебя любят. И Дэки тебя любит, и Кви тебя любит, а я так просто без ума. Только не плачь! А то мы тоже сейчас запла-ачем, так и будем здесь сидеть и плакать, плакать. И я заплачу, и Кви заплачет, и Дэки придёт, тоже плакать будет. И придётся тебе всех нас утешать! — понемногу всхлипы затихли, она отстранилась, по-детски вытирая глаза кулаками.

— И… извините… Это я на радостях. Сорвалась, — Риан смотрел на неё, улыбаясь:

— А теперь радостно сходи и отмой краску с лица! А то — вдруг понадобится куда-нибудь пойти? — поддразнил он жену. — А ты прямо, как Палец в засаде! Засохнет — придётся заклинанием снимать! Помнишь, как я без бровей остался?

Рэлиа взглянула на руки, ахнула и побежала к дому. Отец и сын проводили её взглядом.

— Караул! — Квали пошёл к скамейке, зацепил ногой мольберт, подхватил, чуть не упал сам. — Вот я козёл, а? Надо было как-нибудь постепенно… подготовить…

— Дубина, — добродушно сказал Риан. — она же не из-за женитьбы ревела, а от радости, что ты опять светишься. Как бы ты её к этому подготовил? Письмо прислал? Так ревела бы над письмом. Она последние семь лет ревёт, не переставая. Спрячется где-нибудь, и давай — будто я не замечу! Знаешь, я ей иногда завидовал. Вот этой возможности выплакать страх. Я даже пробовал — не получилось, — криво улыбнулся Риан. — А я боялся, сын. Я совершенно дико боялся, что тебе станет окончательно лень, и ты уйдёшь из Руки.

— Ты знаешь, — удивился Квали, — вот ни разу в голову не пришло. А пришло бы — может и ушёл бы, уж больно всё надоело. Но не пришло. Просто существовал, как заведённый. Но мне странно это от тебя слышать. Ты ж меня наоборот всегда ругал. За мои, как ты говорил, "самоубийственные эскапады".

— Только не в последние годы. Не заметил?

— Да я и последние годы-то не заметил. Как не было, ага, — кивнул он на удивлённый взгляд отца. — Туман, — помахал он рукой перед лицом. — А Гром такие ужасы рассказывает, не могу поверить, что я такое творил. Мол, морда кирпичом, и всех в капусту. Причём, как-то странно. Помню какими-то огрызками. Мой отклик "Служу Короне!", потом несколько минут — и опять обрыв.

— Всё правильно, — кивнул Риан. — Тебя Присяга держала, не давала сгореть до конца.

— Ой, пап, оставь ты, честное слово! Эта пафосная чушь…

— Эта "пафосная чушь" позволила тебе дожить до сегодняшнего дня! Учиться ты, видите ли, не пожелал, и так наверно умный, а всё, что выше твоего разумения, записал в чушь — замечательно! Может, в дикую деревню жить пойдёшь? Там таких умных — до фига и больше! Тьфу! Очень надеюсь, что теперь, когда ты женишься, у тебя пропадёт, наконец, дурацкое желание перещеголять своего братца в идиотизме!

Квали вдруг расплылся в улыбке.

— Как давно ты меня не ругал! — сказал он тихо. — Никогда бы не подумал, что могу по этому соскучиться…

Риан молча сел рядом, обнял за плечи, на скулах заходили желваки. Квали тихо охнул в этом железном хвате, и только сейчас понял, насколько отец извёлся за последние годы.

— А когда тебя ругать-то было? — наконец заговорил Риан. — И что толку? Ты же как спал на ходу. "Здравствуй, пап, здравствуй, мам, всё нормально, я пойду". И так все семь лет. Веселенькая эльфийская династия: старший сын вампир, младший — не пойми что! Труп ходячий, зомби. Обхохочешься! А кто после вас с Дэрри наследовать будет? Так-то решили, что Трон твоим детям отойдёт, а тут и ты погас. И опять всё непонятно, что хочешь, то и думай.

— Почему моим? — не понял Квали.

— А как? Или династию ле Скайн передавать? Они направят! Весь Мир в бордель превратят, у них оно быстро! У Дэрри-то теперь детей не будет — забыл?

— Да не то, чтобы забыл, просто как-то не задумывался, — пожал плечами Квали и поднял брови, что-то соображая. — А ты зна-аешь, — протянул он. — А может и будут! Надо Лису как следует расспросить!

— Какую лису? — удивился отец.

— Да рыжую нашу. Птичкину мать, — отец очень внимательно начал приглядываться к сыну. Квали в восторге заржал, хлопая себя руками по коленкам. — Пап! Я в своём уме, честно!

— Уверен?

— Ха! — взмахнул головой Квали и больно приложился затылком об выступ ствола. — Ой! Подожди, сейчас мама придёт — я вам обоим расскажу, чтобы не повторяться. И, пап, я ещё и посоветоваться хочу — да, да, не смотри на меня так! Можешь считать, что я повзрослел, а по-моему, так наоборот — но я действительно не могу придумать, как из этой ситуации выскрестись, а виноват, между прочим, ты! Ты, ты! Кто меня заставил жить инкогнито? Они до сих пор не знают, что я на-фэйери, пусть и младший. И как я им это преподнесу?

— Ты так говоришь, будто это что-то… этакое… — удивился Риан. — Нехорошее. Наоборот, они обрадоваться должны…

— Счазз! — ощерился Квали. — Пап, ну честно: тебе нравится быть королём?

— Ну-у… — замялся Риан. Потом вздохнул. — Честно, да?

— Можешь не продолжать, — удовлетворённо кивнул Квали.

— Мне в Детях Жнеца очень нравилось, — опять вздохнул Риан. — До сих пор вспоминаю. Вот сниму мантию — вернусь обратно! — оживился он. — Не пойду я в леса — что я там забыл-то? Пойду служить. Рядовым.

— А чё ж не десятником-то? — ехидно поддел сын.

— Так… А-а… Вот так вот, да? — дошло до папы.

— Вот так вот, пап. Я бы и в Большие не пошёл, но так получилось, отказаться не смог. И Лиса так же на жизнь смотрит. И Птичка. И у меня проблемы. А ведь их ещё сюда приглашать придётся — и как я буду им объяснять?

— Я ничего интересного не пропустила? — Рэлиа успела переодеть и платье, и настроение.

— Да вот я как раз пытался выяснить, каким образом лиса может родить птичку, — серьёзно сказал Риан, заботливо устраивая жену на скамье.

— Это что — загадка? — оживлённо повернулась к сыну Рэлиа. — Нну-у… Нет, не знаю…

— Да нет, — засмеялся Квали. — Это прозвища. Просто очень подходят, у нас Гром всем прозвища даёт, и даже не специально. Просто, как скажет — оно и прилипнет. Лиса — это Мелиссентия дэ Мирион. Она Видящая, только без диплома. Мы тогда с практики её сорвали, ну и… так и не получила она его. А Птичка её дочь по Утверждению. Патриона дэ Мирион.

— Человек? Сыночка… Но они так мало живут… — жалобно прошептала Рэлиа. Она опять готова была заплакать. Только-только её младший, её Кви, практически воскрес — а теперь, что же? Как же? Люди нравились на-фэйери гораздо больше сородичей — но не в качестве приговора!

— А вот и нет! Её прежнее имя Зайе Птахх на-райе Рио, ей около ста лет, — улыбался Квали. — Но память она потеряла почти всю. В прошлом году закончила школу, простую, человеческую, сейчас собирается в Универ поступать, на травницу, а может — и на целителя. Она ещё думает. Воспитание чисто человеческое, тебе понравится, мам! Эльфийский по нулям, в этикете ни бум-бум — очень милая человеческая девушка! Отжимается двадцать раз на одной руке, фехтует, а отругать может так, что уши завянут! — захохотал Квали. На лицах родителей нарисовался живейший интерес. — Лиса её воспитывала по вампирской методе — "без страха, смущения и обиды". Знаете, это что-то!

— Рио, Рио… — вдруг забормотала мама. — Откуда-то помню я это "Рио", что-то знакомое… Ты не помнишь? — повернулась она к Риану.

— Помню, — вздохнул Риан. — Обращение в королевский суд с вялой попыткой опротестовать печать Утверждения. "Дело о незаконном изъятии ребёнка". Идиотка! На что рассчитывала? Три Дочери Жнеца в свидетелях — отдала добровольно. А она пыталась сыграть на том, что у Видящей, мол, диплома на руках нет… Ах, вот это какая Мелиссентия! Но диплом я подписывал на дэ Вале!

— Она замуж вышла… Как это ты диплом подписывал?

— Так я всем Видящим подписываю, — пожал плечами Риан. — А эту тем более запомнил, что она была единственной из них, кто в этом безобразии участвовал. Ей ваш поход был засчитан за практику в боевых условиях, и жалование повышенное полагалось, но она пропала, и поиск по крови что-то странное показал. А там не до того стало.

— И ты так про всех всё помнишь? — удивился Квали.

— Да дело уж больно идиотское было, — поморщился Риан. — Такая мерзкая баба эта Рио! Как вспомню — так вздрогну! — Рэлиа покивала с испуганными глазами. Чувствовалось, что на-райе Рио произвела на неё незабываемое впечатление.

— Жнец Великий! — вдруг дошло до Квали. — Так у тебя всё это время лежали сведения о том, что они живы! А мы с Громом где только не искали, а потом решили, что погибли все… Ой, я идио-от!

— Осознание своих недостатков — начало пути к совершенству.

— Па-ап!

— А потому что всё скрытничаете! — взорвался папа. — Старший, вон, доскрытничался! До комнатной температуры тела! Хоть бы раз откровенно поговорил — так ведь нет! Слушал, как я ругаюсь, кивал да глаза прятал! Вот почему ты ко мне не пришёл, и не сказал: "Папа, у меня жопа!"?

— А то ты сам не знал! — обиделся Квали. — Я трёх Пальцев чохом потерял и двоих гражданских — как ты думаешь, мне до разговоров было? А к тебе придёшь — ты ж сначала отлаешь, а потом только разбираться начнёшь, да и то не факт. А мне и так хреново было, чтоб твои нагоняи выслушивать…

— Мальчики, мальчики! — забеспокоилась Рэлиа. Не хватало ещё, чтобы они тут сразу и поругались! — Давайте-ка пойдём в до-ом, накроем сто-ол, а ты нам по порядку всё расскажешь, — она встала, потянула сына за руку.

— Ма-ам, — жалобно заныл сын, — Я ж на минутку! Я и сам ещё ничего не знаю, мы с Громом сегодня к Лисе собирались, посидеть, поговорить…

— Ну вот, как всегда… — у мамы задрожали губы.

— А вот мы с тобой и пойдём! — принял король королевское решение. — Ну что? Что? Сам сказал: свататься, советоваться. Вот и посватаемся. А потом посоветуемся.

— Пап, она Ви-дя-ща-я! Ты что думаешь, она Венец Жнеца не почувствует? "Здрасьте, я папа Квали! А ещё я Король-Судья, но это так, по совместительству"! Зашибись!

— Во-первых, Венец я снял пятнадцать лет назад, а мантия Судьи фона не даёт. А во-вторых, я ей врать не собираюсь, мы этот вопрос тихо обойдём. Я просто твой папа Дэмин Риан дэ Стэн, служу Короне! Скажешь, не служу? Вон, аж волос на голове не осталось, как служу! А Корона Матери — это атрибут, а не артефакт. Ну, и?

— Но, как же… — засомневалась Рэлиа. — Через два часа мне отчёт из Госпиталя принимать за сутки…

— Ой, оставь, душа моя! Он, наверно, без тебя развалится! Пусть оставят, завтра посмотришь! Я тебе уже говорил, слишком уж ты всерьёз ко всему относишься! Да и вернёмся мы часа через полтора. Нам всего-то познакомиться, да за спиной у Квали постоять, пока он предложение делать будет! Неужели тебе не интересно?

— Ой, бли-ин, заговорщики! — схватился за голову Квали. — Пап, это плохо кончится! Я и так уже голову сломал, как ей объяснить, почему я сразу не сказал, кто я такой, а теперь и вы туда же! А ты ещё спрашиваешь, почему я к тебе не пришёл! "Папа, у меня жопа!" Вот, пришёл — и что? Это ж всё равно враньё получается! Узнает — убьёт, просто убьёт! — горевал Квали. — По зубам поленом, блин… — обречённо пробормотал он себе под нос когда-то запавшее в душу выражение и расстроено задумался.

— Сыночка… — мама обеспокоенно переглянулась с отцом, — Она что… Она тебя… бьёт? — мама была близка к ужасу. Что же это за страшная женщина? Квали бездумно покивал, занятый совсем другим мыслями. Прервать невесёлые размышления его заставила глубокая тишина, вдруг повисшая над садом. Он недоуменно поднял голову. Родители стояли перед ним молча и смотрели на него с гневной жалостью, как на увечного.

— Вы чего? — не понял он. Прокрутил в памяти последние фразы, фыркнул, потом захохотал. — Бьёт, бьёт! Ещё как! — сквозь смех подтвердил он. — Полотенцем! Кухонным! По заднице! Если уж совсем достану! — родители отмерли и перевели дух. — Не надейтесь, вам не обломится! Лису достать — это талант нужен! — залился Квали, и опять приложился затылком. — Ой!

— А я тебе говорила: отрасти волосы! — вдруг сварливо окрысилась Королева-Мать на Короля-Судью.

Страшная женщина.

— Гром? А ты где это?

— Так у Лисы же, на кухне. У нас и готово уже всё, тебя ждём.

— Слушай, тут такое дело… Я с родителями.

— Это вот… Да?.. А как?..

— А никак. Свататься, — мрачно уточнил эльф.

— А-а! Ну, так и… Лиса! — заорал Гром. — Сейчас сваты придут!

— Во, как не терпится-то рептилии нашей! — ехидно отозвалась Лиса из зала. — Ну, пусть идут, что ж поделаешь, ему же хуже! Погоди, что — прямо на кухню? В этот бардак?

— Нас, райя, бардаком не проймёшь! — улыбнулся Риан, выходя из кухни. — Двое сыновей, как вы думаете? Представляете себе, что в доме творилось?

— На-райе, — прижала Лиса руку к плечу, отставляя швабру-пылесос. С радостным изумлением уставилась на бритый череп.

— Надоело, — с независимым видом погладил себя эльф по макушке.

— Радикально! — с уважением оценила Лиса. — Может, и мне так же? Всё равно в платке живу…

— Вот! — назидательно сказал Риан выходящей из кухни жене. — Вот это я называю рациональным мышлением!

— Райя, на-райе, — поклонились друг другу женщины.

— Что, решили не откладывать в долгий ящик? — улыбнулась Лиса предполагаемым будущим родственникам.

— Дело — не тело, в ящик не положишь! — поговоркой согласился папа Риан. Из кухни выскочил ужасно озабоченный, нервный и встрёпанный Квали. Сразу запахло левкоями.

— Пап, мам, Лиса! Давайте, я вас представлю…

— Ой, горит-горит-горит! — всплеснув руками, заголосила Лиса.

— А? Что, что, где? — тут же купился нервничающий Квали.

— Видимо, штаны. Видимо, у тебя, — невозмутимо предположила Лиса. — Куда ты торопишься-то? На пожар?

— Тьфу! — расслабился Квали. — Вот вечно ты…

— Истинно говорю тебе, Лягушонок: я вечна, как и всякое зло! На-райе, пожалуйста, пройдите в сад, — обратилась Лиса к родителям. — Мы стол туда вынесли, а то здесь сейчас душновато. Я сейчас закончу и приду, тогда и познакомимся, хорошо? Лягушонок, перестань психовать, сделай милость, и проводи людей… э-э-э… гостей. К столу. М-м-м? — Квали одарил Лису мрачным взглядом и повёл родителей в сад.

— А почему "Лягушонок"? — тихо поинтересовался отец.

— А потому что Квали, — вздохнул Квали.

— И что? На древней речи… — начала мама.

— Да знаю, мам — досадливо отмахнулся сын. — Ты мне сколько раз уже говорила, "светлый", да. Только вот на человеческом так лягушки квакают. Ква-ква.

— Лягушки — ква-ква? — мама была обескуражена.

— Мам, ну что ты, честное слово… У людей же уши иначе устроены!

— Ох, да, я и забыла… Но, сыночка, я с людьми в последний раз лет пятьсот назад дело имела. Конечно, забыла, как же ты хочешь? Да ещё такую ерунду: ква-ква, надо же! — Рэлиа вышла вслед за сыном в сад, где на замощённом плитками пятачке стоял накрытый уже стол и три стула. Расселись. Рэлиа сразу включилась в диалог с садом — очень интересно, совсем не похож на дворцовый, а в другом она за последнюю пару веков и не бывала. Только в Лесах у родителей Риана, но это не считается, там всё и так понятно.

Над столом покачивались ветки яблони, уже с завязями. Тихо журчали ручейки, заходящее солнце золотило серые брёвна второго этажа, сверкало в окнах. Дом казался удивительно… устойчивым, что ли. Более материальным, чем всё остальное. Постоянным. Рэлиа впервые пришло в голову, что для мало живущего человека, наверное, важно иметь вот такой вот надёжный и крепкий дом, психологически важно. Не то, чтобы она смогла внятно сформулировать эту мысль, но почувствовала — да, почувствовала причину, по которой люди так стремятся сделать долговечными хотя бы вещи, которые их окружают. Она всегда жалела людей, а нянюшку свою не забудет, наверно, никогда. Существо, которое её вырастило. Единственное существо, которое её любило тогда, в детские годы, и которое любила она. Родителям, на-райе Гата, не было до неё никакого дела, а потом, когда отец так нелепо погиб, а мать сгорела за пару месяцев, на-райе стала тётушка, которой тоже не было до Рэлиа никакого дела. Нет, её бы в конечном счёте, конечно, "пристроили" бы замуж — зря, что ли, столько лет муштровали Рэлиа гувернёры и учителя, — но за кого? Это же чистая случайность, что один из Детей Жнеца обратил внимание на большеглазую девочку в затрапезном платьишке — и не скажешь, что дочь на-райе. А потом было сватовство, и тётушка, как опекун, дала согласие, а потом выяснилось, что жених — на-фэйери Риан, наследный Принц-на-Троне. Ох, как тётушка зубами-то скрипела! На её-то разряженную и раскрашенную дочурку Риан даже и не посмотрел! А Рэлиа тогда испугалась. Как же она сможет? Она же ничему, кроме правил этикета, и не обучена, по большому-то счёту. Вряд ли умение петь романсы, танцевать и вышивать гладью найдут применение во Дворце! Там что-то посерьёзнее надо — дипломатические способности, хитрость, изворотливость… Но Риан смог. Её Риан оградил её от всех дворцовых дрязг, он такой! Свои личные качества Рэлиа в расчёт не принимала — ей столько лет твердили, что она глупая и неуклюжая никчемушница, что сложно было не поверить. А то, что вся дворцовая прислуга в ней души не чаяла за её доброту, внимание и почти материнскую заботливость, до сих пор вызывало в ней удивление — а что она сделала-то? Она просто ведёт себя так, как привыкла дома. И зря Риан так говорит, никто ей на шею не садится. Просто у всех есть проблемы, а Рэлиа теперь королева, и кто же легче, чем она, с этими проблемами может справиться? Интересно, а эта девочка какая? Нет, Рэлиа, конечно, согласна, она на всё согласна — лишь бы её Кви было хорошо. Но посмотреть-то хочется… Вот эта Лиса — очень бойкий человек, да. Как она Кви разыграла — Рэлиа и в голову бы не пришло… "Горим-горим", вспомнила она и хихикнула. Но Лиса — Видящая, значит, у неё университетское образование, не ляпнуть бы что-нибудь от большого ума… И она воспитывала Избранницу Кви. Что же могло получиться? Судя по саду, что-то неплохое. Рэлиа вдыхала запахи влажной земли, примятой травы, и чувствовала — да, здесь спокойно и радостно живёт эльф. Сад доволен и спокоен, значит эльфу здесь хорошо. Но посмотреть очень хочется…

С крыльца спустился Гром, таща пару стульев, за ним шла Лиса. Она переоделась в штаны на верёвочке и свободную блузу с глухим воротом. В руках у неё были две кружки и кувшин, подмышкой зажаты две палки с гардами и рукоятями. Квали вскочил, свалил стул, подхватил его, поставил, споткнулся о другой, забрал у Лисы кувшин и чуть не уронил, ставя его на стол. Лиса переглянулась с Громом, мрачно покивала, поджав губы. Гром молча задрал бровь "Я же говорил". Лиса сгрузила кружки и палки, одёрнула блузу.

— Ну вот, на-райе, теперь можно и познакомиться.

Квали опять вскочил, нечаянно поддал коленом по столу снизу, звякнули кружки, взвизгнула Рэлиа. Гром и Риан еле успели подхватить кувшины, Лиса молча завела глаза. Квали, удивлённый и раздосадованный своей постоянной неловкостью, изобразил что-то вроде улыбки.

— Давай я сам, хорошо? — с мягким нажимом сказал Риан, возвращая кувшины на стол. Квали со вздохом опустился на стул. — Райя Мелиссентия, вас нам представлять нет нужды, Квали нам о вас уже рассказал. Это моя жена, и мать этого оболтуса, Тани Рэлиа на-райе Стэн. А я, позвольте представиться — его отец, Дэмин Риан на-райе Стэн. Квали не далее, чем час назад, обрисовал ситуацию, и мы решили сразу же вас и навестить. Может, мы и неправы были в своей поспешности, но я всегда считал, что лучше не откладывать дела на потом. Никогда не знаешь, чем обернётся промедление.

— Ну, да, наверно, вы правы, — пожала плечами Лиса. — Но в данном случае отложить всё же придётся, — Риан удивлённо нахмурился. — Квали, мы с тобой сейчас выйдем во-от на ту лужайку и станцуем вот с этими "мечами", не возражаешь?

— Зачем это? — растерялся эльф.

— Надо, — твёрдо сказала Лиса, эльфа скривило. Опять "надо"! Да ещё и перед родителями. Вообще бред какой-то! — Вообще-то, это идея Грома, и я хотела, чтобы и воплощал её он сам, но он меня переубедил.

— А завтра никак? — Лиса покачала головой. — Да в чём дело-то? — не понимал Квали. Лиса вздохнула.

— Я бы тебе сказала — так ты же не поверишь! Вот давай сначала спляшем, а потом я тебе объясню то, что получится. Если мы с Громом ошибаемся — да и слава Жнецу. Но откладывать это, ты уж извини, нельзя. Это серьёзно, Лягушонок, я не шучу. И вообще — кто-то мне что-то там обещал. Мне озвучить? — Лиса, ехидно прищурясь, указала эльфу глазами на родителей. Рэлиа растерянно переводила глаза с сына на Лису и обратно. Кажется, она его шантажирует! Но зачем? И чем?

— Ну, ты, блин… — обиделся Квали.

— Ага. Я блин, — согласилась Лиса. — Лови, — она бросила ему "меч". Он попытался поймать, промахнулся, палка упала. — Вот именно, — заключила Лиса, выходя из-за стола. Они вышли на лужайку, ограниченную забором, стеной дома, клумбой у крыльца и столом.

— Защищайтесь, на-райе! — отсалютовала Лиса, и танец начался. Рэлиа вцепилась обеими руками в плечо мужа, оба напряженно следили за плавными, текучими движениями, внезапно переходящими в несколько быстрых, резких, едва уловимых — и опять начиналось плавное кружение. Гром сидел расслабленно, посасывал вино через золотую трубочку. А Квали… Квали понемногу начал недоумевать. Бой затягивался. Где она так натренировалась? Но человека нельзя так подготовить, он всё равно уступает эльфу в скорости, раньше её вообще хватало на два-три выпада…

— Дерись! — рыкнула Лиса. — Не спи, а то отлуплю! — она начала вполне знакомую эльфу комбинацию, только вот сегодня Квали не успевал, не успевал, не успе… Палка Лисы чувствительно ткнула его в живот, эльф выругался и согнулся.

— Бац! Ты убит! Ещё? Квали, ещё раз говорю: это всерьёз, понимаешь? Бейся в полную силу, иначе не поймёшь!

Салют, и всё по новой.

— Ну давай же, давай… — приговаривала Лиса сквозь зубы. — Я же человек, да ещё и баба, ну? — она с разворотом упала на колено, "меч" ушёл из-под руки назад, в многострадальный живот эльфа. — Ты убит. Ещё? — Квали даже зарычал, но упрямо выпрямился. Он даже остервенел! Он сам научил Лису этой связке, но ей всегда не хватало скорости, а теперь она на неё же его и подловила!

— Давай! — танец возобновился. Квали бился уже в полную силу, выкладываясь, как в бою и… не успевал.

— Ма-ам? — раздалось вдруг у Лисы за спиной, рука её дрогнула, а Квали в очередной раз не успел отреагировать, и "меч" со всей дури пришелся эльфу по скуле. Будь меч настоящим, у Квали снесло бы полголовы, а так его только развернуло ударом, он пробежал пару шагов, споткнулся, извернулся и упал всё-таки на бок, а не ничком. Сел, растерянно потрогал скулу, с удивлением увидел кровь на пальцах. Лиса же в ярости обернулась.

— Ты в своём уме, девочка? — прошипела она. — Ты что творишь? Ты рехнулась — на такой скорости под руку говорить? Он бы сейчас без глаза остался! — и махнула рукой. Бесполезно. Птичка её не слышала. Она стояла на крыльце, схватившись за щеки, и видела только Квали, сидящего на земле и недоуменно ощупывающего своё лицо. — Иди, лечи теперь, что смотришь! — фыркнула Лиса. Это Птичка услышала, спорхнула с лестницы, подлетела, присела рядом, зашептала, побежали с пальцев на рассечённую скулу голубые искорки. Квали блаженно замер. Он согласен был получить ещё сколько угодно таких ударов, если потом его будет лечить Птичка.

— Перестань улыбаться, ну, пожалуйста! — умоляюще прошептала целительница. — Ведь шрам же останется! — она о нём заботится! Квали расплылся ещё шире. — Уйду сейчас! — обиделась Птичка. Квали постарался убрать улыбку, насколько смог. Получилось плоховато. Птичка досадливо зашипела, но не ушла. Лиса сдёрнула съехавшую косынку, отошла к столу, с грохотом брякнула на середину "меч" и залпом выдула кружку компота.

— Уф-ф! — вытерла она вспотевшее лицо косынкой. — Извините, на-райе, но это было необходимо. Вот Птичка его в порядок приведёт, и я всё объясню.

С момента появления Птички Рэлиа, не отрываясь, следила за ней, жадно вглядывалась — и радовалась всё больше и больше. Какая хорошая! Совсем не похожа на бледных дочерей на-райе, да они рядом с ней жалкими замухрышками выглядеть будут, вон, мускулы-то какие! Не хуже, чем у Кви! И она, Жнец Святой, она загорелая! И ей это идёт! И, кажется, начинает светиться! Вот прямо сейчас! Видимо, от того, что Кви пострадал… Ой, какая хитрая эта Лиса! Она на это и рассчитывала, так ведь?

Дверь крыльца тихонько скрипнула, сначала появились стоящие от интереса дыбом белые волосы, потом личико Ники.

— А эт-то что такое? — возмущённо ахнула Лиса. — Птичка, солнце моё, это как понимать?

— Ну мам, мы у Зины засиделись! Рола новый видеошар купила, большой, больше, чем у нас. Ника про зверей передачу смотрела, никак её не оторвать было! — поднялась Птичка. Ника тем временем выбралась на крыльцо: босиком, в ночной рубашечке ниже колена.

— Дядя Грро-ом! — восторженно расплылась она в улыбке при виде своей большой новой игрушки и собралась соскочить с крыльца.

— Куд-да босиком! — рыкнула Лиса. Ника резко затормозила и заскакала на месте, держась за перила.

— О-о! Вояка моя пришла! — довольно пробасил Гром, вставая из-за стола. — А что же ты не спишь-то ещё? Смотри-ка, солнышко-то садится уже, и мама ругается!

— А мы ножки мыли мне, вот! — Ника вытянула ножку и покрутила ступнёй. — Видишь, вот какие! Чистенькие теперь совсем! А были такие гря-язные! — растопырила она пальцы свободной руки. — Пятки такие чё-орные! А потом Птичка ка-ак побежала! А мне же интересно тоже же! — болтала девчушка уже на руках у Грома, обнимая его за шею. Рэлиа затаила дыхание. Ой, какая! Не эльф, это понятно, слишком широкая кость — но именно о такой дочке Рэлиа всегда мечтала.

— Извините, на-райе, непредвиденные обстоятельства, — развела руками Лиса.

— Ничего-ничего, — начал Риан.

— Очень… хорошие обстоятельства! — перебила его Рэлиа и смущённо заулыбалась под взглядами обоих.

— Да не такие уж хорошие, — сморщилась Лиса. — Нет, может и удачно: вы и Птичку вот увидели, но… Понимаете, мы с Громом собирались скормить вашему сыну весьма горькую пилюлю, — тихо объяснила она. — Расстроится он, скорей всего, очень сильно, и не при Птичке бы это делать. Ни к чему это. Я их специально в гости услала, потом Птичка должна была Нику спать уложить — мы бы за это время как раз управились, а тут вот как получилось, — ага, сообразила Рэлиа, значит, неправильно она подумала. Ничего такого Лиса не планировала. Ох, этот Дворец! Въелся намертво, теперь в любом поступке любого существа сразу пытаешься отыскать двойной смысл, хитрую предусмотренность, чуть ли не заговор. А они… просто живут, и у них в жизни случайность — норма. И Рэлиа вдруг ужасно захотелось пожить вот так — случайно. Хоть пару дней, пожалуйста! А не по регламенту, когда каждый день расписан чуть ли не по минутам, и случайность — это чрезвычайное и, чаще всего, неприятное происшествие. Вот Риан как-то умеет обходить эти жёсткие правила, и Рэлиа, благодаря этому, сегодня здесь — и вот, пожалуйста, целое приключение! А она так и не научилась, и жизнь приходится вести размеренную и довольно скучную. Хотя в последние несколько лет эта размеренность была спасительной для неё. У неё просто не было времени горевать и переживать от души, приходилось большую часть времени держать себя в руках. Но — как же она от этого устала! Может и прав Риан, и она действительно слишком уж всерьёз воспринимает свои обязанности? С другой стороны, один раз не проследишь, другой пустишь на самотёк — ведь от рук отобьются! Ох, как трудно одной! Ей бы помощницу, Принцессу. А Дэки теперь не женится. Дэки. У неё теперь и язык не поворачивается в глаза назвать так своего старшего. Он-то по-прежнему называет её мамой, а ей даже неудобно перед ним за то, что — не чувствует она больше его своим сыном. И прячет глаза при разговоре, чтобы он этого не понял, потому что это несправедливо, он ни в чём не виноват. Это не неприязнь, нет, он очень мил и любезен, но ощущение чужеродности как возникло у неё в первый момент, так и не прошло за восемь лет. И ничего с этим не сделать. Даже Перворождённые признали за ним право остаться на Троне, а вот она с собой справиться не может. И называет его Дэрри, а вначале даже пару раз сбилась на "вы". Ужас. Он, правда, не обиделся, только удивился, но ей было очень неудобно. Зато Кви теперь вот-вот приведёт эту девочку. Вот и будет у Рэлиа помощница! А что? Рэлиа попыталась мысленно увидеть Птичку при Дворе — и чуть не расхихикалась. Да-а, такой вежливо нахамить не удастся. Это Рэлиа первые годы краснела и терялась, не зная, что ответить. А эта… А она просто даст в глаз, поняла вдруг Рэлиа и всё-таки хихикнула, представив себе как на-райе Дилл впечатывается в колонну.

— Что с тобой, душа моя?

— А представляешь, подойдёт к ней на-райе Дилл. Ну, к Птичке, — прошептала Рэлиа мужу на ухо. Риан представил, и тоже заулыбался.

— Да-а… — протянул он. — Бланш на полморды обеспечен… — Рэлиа радостно закивала. Тем временем все собрались у стола, подошли Птичка с Квали и Гром с Никой на руках.

— На-райе, моя дочь Патриона дэ Мирион, — просто сказала Лиса. Птичка поклонилась, Риан встал. — Девочка, это родители Квали, на-райе Дэмин Риан дэ Стэн и Тани Рэлиа дэ Стэн. А вот это чудовище, — она пощекотала розовую пятку Ники, девочка довольно взвизгнула, — зовут Ника. Твой больной уже здоров? Может, ты всё-таки уложишь это стихийное бедствие? — обратилась она к Птичке.

— А… А потом? Мам, а можно, я потом опять выйду? — слегка порозовела, но не потупилась Птичка.

— Ну-у, как хочешь, конечно… — засомневалась Лиса. — Но вряд ли тебе интересно будет. Уж ложись лучше спать, птичка моя. Завтра ребята всё равно опять придут — наобщаетесь ещё, — улыбнулась она, прекрасно понимая, чем был вызван вопрос Птички.

— Ну ладно, — вздохнула Птичка. — Но ты долго не сиди, а то Роле опять тебя будить придётся.

— А мы завтра закрыты, так что завтрак на тебе! — "порадовала" её Лиса. — Я после такого "весёлого" денька вообще не знаю, сколько просплю! И за молоком ещё сходить надо, поставщик только послезавтра придёт, а мы почти всё выпили. С утра у Липового моста продают, на нашей стороне…

— Да знаю, — опять вздохнула Птичка. — Ладно уж, тогда спокойной ночи, на-райе, — поклонилась она. Ей хором ответили, Гром отнёс Нику на крыльцо, твёрдо пообещал ей, что он обязательно-обязательно завтра придёт и был милостиво отпущен.

— Ф-фу-у, словно дрова возила! — уселась за стол Лиса. — На-райе, может, мы наконец чего-нибудь выпьем? Так, это компот, это вино, кому чего? За знакомство, на-райе? Ну, вот, теперь можно разговаривать.

— Так, может, объяснишь, всё же, за коим гоблином ты мне эти фокусы показывала? — потрогал Квали розовую полосу на скуле.

— А ты так ничего и не понял?

— Ну… Ускорилась ты как-то…

— Это не я ускорилась, Лягушонок, — вздохнула Лиса. — Это ты замедлился, — Квали протестующее дёрнулся, но Лиса подняла руку. — Не подпрыгивай, вон, Гром тебе подтвердит. Собственно, он мне это и сказал. Да я и сама заметила. Ты всё роняешь, спотыкаешься — будешь спорить? — Квали поник. — Я предложила Грому с тобой попрыгать, но он сказал, что это уж совсем караул будет, с ним у тебя и боя не вышло бы, ты просто улетал бы наземь каждую минуту, и всё. В общем, решили посредством меня обратить твоё внимание.

— Вам удалось, — хмуро пробурчал эльф.

— Ну, хоть не споришь, и на том спасибо. Значит, и сам заметил, но решил, что так сойдёт. Так вот, понимаешь, судя по всему — не сойдёт. Я не знаю, сколько времени это состояние будет у тебя продолжаться. И никто не знает. И в рейды тебе сейчас путь закрыт, — Квали возмущённо дёрнулся, но Лиса не дала себя перебить: — Квали, это не игрушки! Если уж я тебя отлупила — что будет в рейде? Стоит тебе туда сунуться — и тебя убьют. Сразу. Если тебе уж так хочется в сноп Жнецов под обмолот — и флаг бы тебе в руки, но с ней-то тогда что будет? — кивнула она на освещённое окно на втором этаже. — Она не под присягой, Квали! Она сгорит, Квали! Сразу!

— Да прямо так уж и убьют… — начал было Квали. Лиса вышла из себя, треснула ладонью по столу и заорала, гневно сверкнув глазами:

— Прекрати, тварь убогая! Ибо сказано в писании: "И жатва его всегда из лучших". Из лучших, понимаешь, дубина? Много-много раз там это сказано. Для таких тупых, как ты! Кто для неё сейчас лучший? — кивнула она на окно. — Вот тебя первым и скосит Серп святой Жнеца Великого! А следом — её! Если тебе на неё плевать — нефиг было знакомиться! Убедился, что жива — и до свиданья! — она отвернулась, негодующе фыркая и бормоча себе под нос что-то совсем нелестное про тупых женихов и эгоизм эльфов, вошедший в поговорку.

Эльф сосредоточенно ковырял пальцем дырку от сучка в столешнице.

— Но почему так получилось, Лиса? — поднял он несчастный взгляд. — Ведь наоборот, я себя прекрасно чувствую!

— Я пыталась понять, Лягушонок, — кивнула Лиса, остывая. — Долго думала, почему так получилось. Знаешь, есть у людей такая болезнь: лунатизм. Они во сне ходят. То есть, он спит, а тело может пойти прогуляться. Причём гуляют они по весьма странным местам. По крышам, по забору могут, вот, вроде этого, — махнула она рукой на забор в полтора роста, отделявший сад со стороны улицы. — И пока он спит — всё нормально. А вот если его разбудить, так он брякнется и костей не соберёт. Сходства не чувствуешь? Ты спал, Лягушонок, а мы тебя разбудили, ты и ё… Упал, в общем.

— Но я же себя нормально чувствую! — запротестовал Квали.

— Квали, ты тлел 8 лет. Как ты думаешь, потеря цвета у тебя почему произошла? Запаха, вкуса? А слух остался? А я объясню. У тебя организм отключал всё, без чего в принципе мог обойтись, чтобы хоть как-то функционировало всё остальное. Потому что на всё сразу его уже не хватало. Ты сгорал. А мы тебе всё взяли и включили, почти насильно. И ты хочешь, чтобы у тебя всё прошло без последствий, да ещё и в одночасье? Не бывает. Хоть тресни. А в результате пошёл функциональный сбой: всё работает, но мощности не хватает.

— И сколько это будет продолжаться? — Квали понимал, что она права, но как же не хотелось в это верить!

— А я знаю? — развела руками Лиса. — С того света ещё никто не возвращался! Ты первый!

Квали треснул кулаком по столу, вскочил, свалив стул, и стремительно исчез, будто растворился в глубине сада. Рэлиа попыталась вскочить, но Риан положил руку ей на плечо и покачал головой. Она вздохнула и опустилась обратно.

— Знаете, райя, похоже, вы правы, — Риан, всё это время внимательно слушавший Лису, задумчиво крутил кружку по столу. — Он сегодня у нас дома был удивительно неловок. Головой пару раз приложился, как минимум. И мольберт свалил, и просто чудом сам не свалился.

Гром вдруг засопел и тяжело поднялся.

— Пойду-ка я, это, присмотрю, — объяснил он. — Видишь, какая штука, глупостей бы не наделал, да.

— Вина прихвати, пилюлю запить, — хмыкнула Лиса. Гром ушёл, прихватив початый кувшин вина и кружку. Повисло молчание. Без неловкости, просто каждый осмысливал произошедшее.

— Скажите, райя, а… вы здесь давно? — спросила наконец Рэлиа.

— Вы про сад? — поняла Лиса. — Восемь лет. Птичка молодец, я даже не ожидала, здесь очень запущено было. Из-за сада и купили. Вышли из портала прямо перед надписью "Продаётся". Я стояла и думала, вот, есть же богатые люди, кто-нибудь купит такой дом огромный. А Птичка прямо прилипла к дырке в заборе, и вдруг говорит: "Ма-ама! Там такой са-ад!". В мэрию чисто ради очистки совести зашли — узнать, сколько стоит, да языком поцокать. Нет, сколько-то я бы у брата могла бы занять, но не очень много. А оказалось, что стоит сущие клочки с ниточками, вообще ни о чём. Я тут же и купила. И влетела! — Лиса захохотала. — Дом-то изнутри полуразрушенным оказался, — объяснила она. — Два месяца ремонт делали, по первому снегу уже открылись. До сих пор вспоминать не хочется. И по ребятам я тогда ревела всё время, Птичка со мной намучилась. До сих пор моих слёз, как огня боится. Просто в ужас приходит. Отличный способ стать мелким тираном, — хмыкнула Лиса. — А потом выяснилось, что я ещё и беременна, и совсем стало весело.

— Так Ника посмертный ребёнок? Но в этом случае полагается довольно большое пособие! — удивился Риан.

— Ага, — кивнула Лиса. — По предоставлении свидетельства о смерти мужа. А Дон считается пропавшим без вести.

— Но есть же срок, после которого…

— Десять лет, на-райе, — невесело усмехнулась Лиса. — Был бы он человеком, было бы три года, а так десять. А что я человек, и для меня десять лет — это вполне солидный срок, закону как-то наплевать. Да в моём случае что год, что десять, я всё равно ничего не получу. Даже и обращаться не буду. Представляете, придти и заявить: "У меня посмертный ребёнок от вампира ле Скайн, дайте денег!" — Рэлиа тихо вскрикнула и зажала рот ладошками, у Риана отвисла челюсть, в воздухе резко потянуло гиацинтом и диким шиповником. Лису это не удивило. Вполне ожидаемая реакция, что-то, вроде этого, она и имела в виду. — Вот именно, на-райе! Да на меня пальцами показывать будут! Ведь сразу решат, что нагуляла от кого-нибудь, а замужеством прикрыть пытаюсь! Даже экспертизу по крови не станут проводить, пошлют куда подальше — и всё. Все же знают, у вампиров детей не бывает. Скорей всего, иск подавать пришлось бы. А я не хочу Нику в это болото макать, грязью обмажут, потом не отмоешься, — брезгливо поморщилась Лиса.

— По-овторите… пожалссста… — внятно говорить с отвисшей челюстью оказалось очень неудобно, а вставать на место она не желала. — Что вы… только что… сказали?..

— Грязное, говорю, это дело, все эти тяжбы да разбирательства.

— Не-е-е… — зажмурившись, помотал головой Риан. — Ребёнок… от кого?!! Ваш муж?.. — гиацинтом и шиповником уже просто разило.

— Донни дэ Мирион ле Скайн, — удивлённо пожала плечам Лиса.

Риан вдруг вскочил, попытался запустить руки в волосы, волос не нашёл, схватился за уши, подёргал. Заходил, скорее, забегал по полянке, бормоча: — Вот оно что! Вот он о чём!..

Рэлиа сидела, сжавшись в комок, будто боялась спугнуть внезапно вспыхнувшую надежду.

Риан шагнул к Лисе, упал перед ней на колени, молитвенно сложив руки, в глазах плескалось безумие. Лиса опасливо попыталась отскочить вместе со стулом, чуть не свалилась. Однако! Взбесились они, что ли? Оба сразу!

— Райя! Я умоляю вас! Всем, что есть святого! Я… Я вам посуду буду мыть! Пол! Весь! Всю жизнь! — сбивчиво заговорил он. — Только скажите, КАК? Как вам это удалось?

— Родить? — не поняла Лиса.

— От вампира, райя! Как? Прошу вас, если вас смущает моё присутствие, я уйду! Но расскажите моей жене! Райя! Ваша дочь считается человеком, её дети будут числиться полукровками, на-райе стать они не смогут. Мы не против, напротив… э-э-э, тьфу! В общем, пусть их, лишь бы Квали был счастлив! Но наш старший сын по несчастной случайности стал вампиром. Мы не можем иметь других детей, наша квота исчерпана. И получается так, что внуков на-райе у нас нет! И не будет! Прошу вас, райя, как вам удалось? — Риан с трудом сдерживался, чтобы не схватить Лису за плечи и вы-тряс-ти из неё такие нужные сведения. Не-мед-лен-но! Но сдерживался. То, что эта райя — Видящая, он не забывал ни на секунду.

— Серп Жнецов, святой и светлый! — всплеснула Лиса руками. — Да не знаю я! — Риан осел на траву со стоном отчаяния. Рэлиа всё так же зажимала рот ладошками, по щекам мелким бисером катились слёзы. — Нет, я вам расскажу всё, как было, пожалуйста, но я действительно не знаю. Может, вы поймёте, а у меня только подозрения. Понимаете, Дон мне предложение сделал где-то через неделю после знакомства. Я ему говорю, ты что — дурак? Я, так, на минутку, Видящая! А он меня уговаривает: ты, говорит, зря так, ты посмотри, я неправильный! И действительно, неправильный оказался. Вампиры обычно, как что-то холодное и металлическое воспринимаются, часто острое, режущееся, а он в Видении оказался этаким пушистым котом. Чёрным. А я всё равно сомневалась. За вампира замуж — это ж бред! А потом так получилось — баню мы затеяли. Промокли, промёрзли, изгваздались — дожди тогда шли постоянно. Ну, вот. Мужики в первый жар пошли, и с вином. А он и заснул на полке. А они кривые уже были, и внимания не обратили при выходе, что его-то с ними и нет. А я на полок тоже не заглядывала, когда пришла. Париться не собиралась — так, помыться просто. А он и проснулся. И пришлось мне за него замуж выходить! — улыбнулась Лиса. — Правда, всего замужества мне около месяца досталось, — улыбка стала кривой и увяла. — Вот и вся история, — пожала Лиса плечами, взяла кувшин и стала разливать вино в кружки.

— Баня? Баня… — кусал губу Риан, сидя на траве. — А… Райя, а вы не помните, сколько времени они в бане пробыли? До вас?

— Вот уж не знаю! — затрясла головой Лиса. — Часа два, может три.

— Значит, баня… Три часа…

— А может, ящик, — опять пожала плечами Лиса. — Я туда на четыре дня загремела. Через три дня после взрыва. А может, это Дон такой единственный и неповторимый. А может — всё это сразу. Вы поймите, на-райе, уж кто-кто, а я над этим много думала. Пришлось. Слишком много неизвестных. Сколько времени они там были, при какой температуре, какое вино пили — ведь нельзя угадать, какой именно фактор сыграл решающую роль. Дальше, я — Видящая, я — человек, а с вашей расой это может и не получиться. А кроме того, на-райе, ещё вопрос, чего хочет он сам, ваш сын. Вы попробуйте заставить вампира сделать что-то, что он считает неправильным! Или отказаться от того, что он, наоборот, считает правильным! Не семь, а сто семь потов сойдёт. И ведь сделает по-своему! — треснула она кружкой по столу.

— Вы очень мужественная женщина, райя, — тихо сказал Риан. — Простите, я знаю, что это дурной тон, но — сколько вам лет?

Лиса насмешливо фыркнула, сморщив нос:

— На-райе! Вы чрезвычайно обходительны, но лучше называть вещи своими именами. Мужества во мне отродясь не бывало. Впрочем, женственности тоже не наблюдается. Я мужиковатое хамло с высшим образованием. И какие-то изменения не предвидятся, не с чего. А что касается лет — двадцать восемь, на-райе. Хотя иногда мне кажется, что я глубокая старуха. Я Видящая, а это, знаете ли, располагает к весьма своеобразному взгляду на мир.

— А вы не хотели… Не пытались найти кого-нибудь, ну… — замялась Рэлиа. — Может, вы смогли бы найти кого-нибудь такого же и ещё раз выйти замуж… — совсем смутилась на-райе.

— На-райе, я и так всё ещё замужем! Только через два года вдовой стану! — фыркнула Лиса. — Может, даже богатой! Дон мне тогда — выходи, говорит, за меня, я богат! А я ему по морде съездила. Не смей, говорю, меня покупать, говорю! — засмеялась Лиса. — Чем-то это мне тогда таким… меркантильным казалось, нехорошим. Вот, как два голодных рта на руках оказались, живо научилась клочки собирать по ниточкам. А кроме того… Не грозит мне замужество, короче, — беспечно махнула Лиса рукой.

— Но почему, райя? — судорожно стиснув руки перед грудью, наклонилась к ней через стол Рэлиа. — Только не обижайтесь, вы были так добры и откровенны, вы дали нам надежду, скажите же! Может, мы тоже сможем вам хоть чем-нибудь помочь?

— Боевые шрамы, на-райе, — спокойно улыбнулась Лиса. — Ящик спас мне жизнь — но и только. Со следами глубоких ожогов он ничего сделать не сумел. Там был взрыв. Мы с Птичкой оказались в ямке, причём она подо мной, её не задело. А у меня… Плечи, спина до поясницы, руки сзади выше локтей — как лежала, так и… Правда, волосы мне ящик вырастил! — хмыкнула Лиса, взлохматив рыжую сторону головы. — За что очень благодарна, а то сверкала бы почище, чем вы, на-райе! Мне и брить только с одной стороны пришлось бы! — улыбнулась она Риану.

"Жнец Златой Великий! Как хорошо, что я не успела её спросить, зачем она так нелепо красится! А она, наоборот, не красится, это седина!", с ужасом поняла Рэлиа.

— Но, райя, можно же сделать косметику, — залепетала она. — Там, в Госпитале, прекрасные специалисты, весь двенадцатый корпус, у них есть такие разработки…

— Есть, — перебила её Лиса. — Только стоят их услуги столько, что по второму разу поседеть можно. По крайней мере, в моём случае.

— Райя, если только в этом дело — мы оплатим! — обрадовалась Рэлиа. — У нас много, очень много денег!

— Нет-нет-нет! — замахала руками Лиса. — Вы просто не представляете… Если я соглашусь, у вас станет мало, очень мало денег, — засмеялась Лиса. — Но спасибо. Но не надо.

— Этого не может быть, — поднялся с травы Риан. — Вы Видящая, вам не солгали, но, видимо, объяснили как-то не так. Или вы что-то не так поняли. Вам, как гражданскому лицу, пострадавшему при боевых действиях Руки, полагалась вполне солидная компенсация. Её вполне должно было хватить…

— Всё я "так" поняла, на-райе, — устало сказала Лиса. — И компенсацию получила, и её хватило бы, да — а что потом? Про работу по специальности можно было забыть. Птичку я на тот момент уже удочерила, и какая из меня Видящая — с ребёнком? Присяги я так и не дала, диплом не получила — а! — махнула она рукой. — Работы нет, жить негде. К родителям моим обращаться я по любому не стала бы, а уж жить с ними — тем более. Короче, выбор: либо лечение, либо деньги. Я выбрала деньги. И слава Жнецу! Что бы, интересно, я делала, такая вся красивая — с двумя детьми на руках, и без каких либо перспектив на работу и жильё? А так — да, декольте не оденешь, зато это ко мне нанимаются на работу, а не наоборот. Зато я — райя Мелисса, а не поломойка Тия. И дети мои в Университете учиться будут, а не коз доить. А если и захотят подоить — это будет их собственный выбор, а не жестокая необходимость. Вот, как-то так. Я давно не переживаю на тему внешности, на-райе! Мне и так безумно повезло: вокруг меня люди, до которых я могу дотрагиваться… скажем так, без последствий. Ника только иногда током бьётся, но несильно. Но её взяла на себя Птичка, так что проблемы, как бы, и нет. А теперь ещё и ребята оказались живы. Поверьте, это невероятно много, это вам скажет любая Видящая! И, поверьте, я в состоянии должным образом ценить такое везение.

Повисло молчание. Риан и Рэлиа неотрывно смотрели на Лису, только сейчас до конца представив — как это: жить, когда возможность просто коснуться другого существа, просто пожать руку, не говоря уже о том, чтобы обнять собственного ребёнка, становится величайшей ценностью.

— Но… райя, может быть, за несколько лет состояние улучшилось? — откашлялся Риан. — У меня есть медицинское образование, райя, вы позволите — я посмотрю? — он спрашивал, но в голосе автоматически прорезалась королевская непререкаемость. Почему-то возникало желание повиноваться сразу и без раздумий. Лиса удивлённо взглянула на него: "Однако! Мне бы такие способности!"

— Да пожалуйста! — она распустила завязку у локтя блузы, задрала рукав, выставила локоть. Риан шумно втянул носом воздух и нервно сглотнул. Лиса иронично скривилась, опустила рукав.

— Но… Как вы выжили, райя? — ошеломлённо прошептал Риан. — Вся спина… Болевой шок…

— Вот-вот, в Госпитале то же самое говорили, — кивнула Лиса. — И отвечу так же: не знаю. Но больно не было. Совсем. Ни тогда, ни потом. Как… не знаю, как чужое всё было. И только через год чувствительность вернулась. А как, почему — тёмный лес. Собственно, мы с ребятами сегодня как раз собирались друг другу байки сказывать, кто как выжил. Но теперь не получится, наверно. Поздно уже совсем. А где это они застряли, кстати? — озаботилась она. — Не нравится мне это. Может, сходим — поищем? — эльфы с сомнением оглянулись на густой сумрак сада. С освещаемой окнами лужайки он казался совсем непроглядным. Риан приготовился щёлкать пальцами — творить светляков. — Да не надо, — остановила его Лиса. — Я сейчас фонарь принесу. Заодно и вина налью ещё, тут уже пусто. У меня для вашего сына ещё одна пилюля заготовлена, надо скормить! — хмыкнула она, подхватила пустой кувшин, опустевшие тарелки, и ушла в дом.

Погас последний луч заката, и ночь раскинула крыла. Стих ветер, замер сад недвижно, ночною свежестью дыша. На клумбе перед домом проснулись те цветы, что спали днём, и бабочки ночные потянулись на этот аромат. Как кружевная белая вуаль над клумбою повисла невесомо в свете окон.

Риан побродил по лужайке, поднял забытый Квали "меч", задумчиво сделал пару выпадов, потом подсел к Рэлиа, обнял её за плечи.

— Там всё очень-очень плохо, душа моя. Целителю там работы на пару лет с перерывами, чтобы не убить. И обезболивание, скорей всего, будет пробивать. Никогда такого не видел. Я не понимаю, как она выжила, да ещё и девочку спасла.

— Сердце моё! — Рэлиа взяла его за руку. — Я себя такой дурой чувствую! — Риан усмехнулся, но промолчал. — Знаю-знаю, но я тебе много раз говорила, что не понимаю, что ты во мне нашёл, — Риан бережно коснулся губами её виска. — Нет, ну послушай! Я её хотела спросить, зачем она так красится, представляешь? А она… Мы ей кругом обязаны, ты понимаешь? Я стольким до сих пор только моей нянюшке обязана была, но её не вернуть, — она потрясла головой, заглянула мужу в лицо. — Но этой-то человечке мы помочь можем?! Придумай!

— Легко сказать — придумай! Она же денег брать не хочет, ты же слышала! — Риан сосредоточенно возил палкой по столу, выписывая одному ему видимые узоры.

— Значит, надо дать так, чтобы она об этом не знала! А как она Кви-то скрутила! — вдруг захихикала Рэлиа. — Нашёл серп на камешек! Мы с тобой всё воспитывали, да отчитывали — а она взяла и отлупила! Вот не было её восемь лет назад, отлупила бы она Дэрри — глядишь, и не было бы ничего… — они переглянулись. Одна и та же мысль пришла в голову обоим.

— Она же не знает… — начал Риан.

— Ну так скажи! — засмеялась Рэлиа. — Ну, отлупит тебя полотенцем! Переживёшь!

— Да, — хмыкнул Риан. — Полотенцем, это бы неплохо. Лишь бы не чем пожёстче!

Этой ночью верхушка правящей династии сидела за простым дубовым столом в саду заштатного городишки и заговорщицки хихикала.

Из-под яблонь к столу вышли Гром и Квали. В опустевший кувшин эльф доверху напихал светляков и шёл, освещая дорогу Грому и себе, получившимся фонарём. Шли в обнимку, издали их можно было бы принять за пару. Макушка Квали едва доставала Грому до плеча, локоны обрамляли лицо смутно сияющим ореолом. Тонкокостный, гибкий — если бы не ширина плеч, его можно было принять за девушку. Гром рядом с ним казался тяжелым и неповоротливым — очень обманчивое впечатление. Поддавшиеся этому впечатлению, как правило, испытывали острое разочарование. Очень острое. Но недолго. Как правило, это разочарование становилось последним, что они испытывали. Гром был откровенно некрасив. Чёрные, прямые, коротко стриженые волосы, плотно прижатые вампирские уши, тяжёлая квадратная нижняя челюсть. Слишком тонкий нос с широкими ноздрями, узкие губы, близко посаженные глаза. На лице его как бы навечно застыло выражение брезгливого удивления несовершенством Мира.

Квали был тих, задумчив, но не мрачен.

— А вот и мы, — пробасил Гром. — А Лиса-то где?

— Пошла за фонарём, мы вас уже искать идти собирались, — отозвался Риан. — Где бродили?

— Да мы на берегу… — Квали уселся, сунулся в кувшин, налил себе вина. — Посидели, ребят вспомнили… — отхлебнул и уставился на родителей: — Ну и как вам будущие родственники? — с тщательно скрываемой тревогой спросил он.

— Я впечатлён! Я сражён! Я убит! — потыкал себя палкой в грудь Риан. — Где вы таких берёте, скажи пожалуйста?

— Так это… Людные места знать надо, да! — благодушно отозвался Гром, потягивая вино через трубочку. Риан дёрнулся: из уст вампира это прозвучало довольно двусмысленно.

— О, пришли! — на крыльце появилась Лиса с фонарём в одной руке и кувшином в другой. — А мы вас уже искать собирались. На-райе, Гром, а вы кушать не хотите? Там ветчинка есть ещё, сыр, ну и всякое такое, только порезать надо… — все протестующее замычали. — Нет? Ну, как скажете, — она пристроила фонарь на ветку яблони и села.

— Ну, как ты? — внимательно посмотрела она на Квали. — Осознание без осложнений?

— Без, — кивнул Квали. — Только почему именно сегодня? — покосился он на родителей. — Завтра никак нельзя было?

— Нельзя, — жестко отрезала Лиса. — Ты в Руке не первый день, сам бы мог понять. Вот завтра поднимут всех по тревоге, и все твои дни Осознания накроются… Накроются. И ты накроешься. Я тебя уже один раз похоронила — хватит! Я тебе ответила? — Гром одобрительно кивал на каждое слово.

— Вот, видишь, какая штука: я ж тебе то же самое и говорил, да.

— Ты не так говорил.

— Ну, так я ж и не Лиса! — развёл руками Гром.

— Ладно. Понял. А может, я в Мизинцы перейду? Они в боях участвовать не обязаны, — с надеждой взглянул на Лису Квали.

— Ага. И когда все пойдут в рейд, ты мирно сядешь чистить картошку, — кивнула Лиса. — Себя-то не обманывай! Ты же не удержишься!

— Бл-лин, — вздохнул Квали. — Непременная отставка?

— А вот это решай сам, — покачала головой Лиса. — Можешь, конечно, взять длительный отпуск, если дадут. Или уйти к Детям. Или вообще на повышение — Замком, — Квали дико на неё уставился. — Не хочешь? Ну и как хочешь, твоя карьера накрывается, тебе видней. Но я вообще-то хотела тебя попросить сопровождать Птичку.

— Куда? — насторожился Квали.

— Она тебе говорила, что собирается поступать в Универ? — Квали кивнул. — Вот. Я тебя очень прошу, поезжай вместе с ней. А ещё лучше, если ты вместе с ней туда поступишь. Подожди, не вставай на дыбы! Послушай меня! То, что она чистокровная, видно сразу. Но, при этом, она не на-райе. Мы, конечно, не бедствуем, но и не богаты. А теперь сложи всё это вместе. Она будет единственной чистокровной эльфийкой на весь Универ среди богатеньких сынков на-райе. Её заклюют, Квали! Она может обматерить, может дать в морду, и крепко, а вот ответить на пакость, завуалированную под комплимент, не сможет. Потому что я этого не умею. И её, соответственно, научить не смогла. Я безумно счастлива, что ты воскрес, Лягушонок! Учиться она решила твёрдо, а я в ужасе была от того, что ей предстоит. Если там попадётся кто-то такой же, как её мамаша — кошмар девочке обеспечен! Ты же знаешь, как это бывает.

— Он не знает, — вздохнула Рэлиа. — Нам так и не удалось уговорить его пойти учиться.

— А-а-а! Так ты действительно двоечник! — засмеялась Лиса.

— Ничего я не двоечник! — возмутился Квали. — Просто мне там делать нечего было! Я всегда в Руку хотел, с детства! Гром! Вот, скажи им, я что — фиговый Палец?

— А? Не-е, ты чего, Большой? Я ж тебе всегда говорил, отличный ты Большой, От Жнеца Большой. Но, вот, видишь, какая штука, как оно обернулось-то. Лисища-то правильно говорит, да. Никак тебе теперь.

— Хорошо, хорошо! Не двоечник! — подняла Лиса руки. — Но тогда — тем более. Ты вот о чём подумай: вот она выучится, будет зарабатывать, а ты? Хорошо, если этот твой тормоз пройдёт, а если нет? Что ты умеешь, кроме как бандитов гонять? Будешь у Птички на шее сидеть? Квали, — её голос сделался вкрадчивым, — вы сейчас всё равно не поженитесь, она ещё целый год будет считаться несовершеннолетней. А если ты поступишь, вы всё время сможете быть вместе, даже на занятиях! И я буду спокойна: если ты будешь рядом, к вам уж точно никто не полезет! Лягушонок! Я честно признаю — это шантаж. Но попробуй сказать, что у меня плохой рычаг для нажима! Послушай, я же не требую, чтобы вы получали учёные степени! Три года, диплом в кармане, профессия в руках — и слава Жнецу! Вы ведь оба взрослые, у вас мозги тормозить не будут!

Рэлиа, не сознавая этого, изо всех сил сжимала под столом руку Риана, и думала: "Ну, уговори! Ну, уговори!" Как! Жнец Великий, как она этого хотела! Эта невозможная женщина на её глазах творила что-то невероятное! Её твердолобый сыночка Кви, которого просто невозможно было ни заставить, ни уговорить (весь в папочку!), вроде бы поддавался!

Квали хлопнул ладонью по столу:

— Но через год поженимся!

— Чтоб мне облысеть! — мгновенно осенила себя серпом Лиса.

— Уболтала, красноречивая! — проворчал Квали. Рэлиа перевела дух. Оказывается, она не дышала — забыла, наверное. — Ну, бл-лин, ты… Лиса, одним словом… — покрутил Квали головой.

— На том стоим! — Лиса довольно скалилась.

— Ну теперь-то можно, наконец?

— Что можно? — не поняла Лиса.

— Руки просить! Вот родители пришли специально, как ты думаешь — зачем? — ткнул Квали пальцем в родителей.

— А-а-а! А я и забыла! — хихикнула Лиса. — Виноват, дурак, исправлюсь! Мне как — встать, да? — она вышла из-за стола, оправила блузу и приняла величественный вид: выпрямилась и гордо задрала подбородок. — Проси! — милостиво разрешила она.

Квали опустился перед ней на одно колено, родители встали у него за спиной. Рэлиа мечтательно улыбалась. Сегодня невероятный день! Её Кви ожил, и из Руки уйдёт, и ей не придётся постоянно переживать, не случилось ли с ним чего-то непоправимого! И он идёт учиться! А выучившись, станет лечить, а не убивать — такое неподходящее для эльфа занятие уйдёт в прошлое! А теперь у неё и внуки будут! Совсем скоро, лет через пять! Свои, родные, а не каких-то там племянников! А может, и у Дэки будут дети. У этого, как его, у Донни получилось, может и у Дэки получится? Ох, хорошо бы! Только вот… Какая семья на-райе согласится на такие эксперименты со своей дочерью, даже с тем, чтобы породниться с на-фэйери…

— Благословенная райя Мелиссентия дэ Мирион! Разрешите мне… — торжественно начал Квали. Гром вдруг хрюкнул. Лиса взглянула на него и тоже затряслась, всё ещё пытаясь сдержаться. Квали сначала не понял, потом до него тоже дошло. Через секунду все трое ржали самым непристойным образом. Родители удивлённо переглянулись. Их сын стоял на четвереньках в травке и икал от смеха. Лиса плюхнулась на стул, вытирая слёзы, Гром подвывал басом.

— Мне нравится ваша семья, на-райе! — всхлипнула от смеха Лиса. — Вы все такие интересные предложения делаете! Ох!

— Интересные предло… Па-ап? — Квали развернулся, сел на траву и воззрился на отца.

— Ну-у… — папу вдруг страшно заинтересовало что-то высоко в тёмном ночном небе. Рэлиа спрятала улыбку в ладошку.

— Хи-хи-хи! — опять зашлась Лиса. — Ох. Ладно. Давайте попробуем ещё раз, — она встала, оправила блузу, выпрямилась. На этот раз речь Квали хоть и прерывалась иногда судорожным хихиканьем, но была благополучно доведена до конца.

— Риан Квали дэ Стэн! Я, Мелиссентия дэ Мирион, в присутствии твоих родителей, даю тебе разрешение на брак с моей дочерью Патрионой Зайе Птахх дэ Мирион по достижении ею совершеннолетия, через год. На этот год даю тебе разрешение ухаживать за нею… До полного удовлетворения обеих сторон, — вдруг закончила она откуда-то выскочившей казённо-юридической формулировкой и растерянно замолчала. На этот раз первым заржал Риан, но его быстро поддержали.

Разлили по кружкам последний кувшин, выпили, и родители Квали засобирались домой. Риан отозвал Квали в сторону.

— У вас совесть-то есть?

— А что? — не понял Квали.

— Да ты на неё посмотри, она же на ногах не стоит! Бери Грома и пошли! Только уберите всё.

Квали покосился на Лису и кивнул.

— Лиса, мы тоже, наверно, пойдём, поздно уже. Гром, стол затащишь?

Риан и Квали взяли стулья, Гром, ухнув, подхватил стол, Рэлиа унесла кувшины, Лиса и моргнуть не успела, а о вечере с друзьями напоминала уже только примятая трава. Хоть и удивилась Лиса такой поспешной ретираде, но возражать не собиралась: устала за день ужасно, и поспать после обеда не удалось. Пришёл Гром и озадачил, какой уж там сон! Сидела и думала. А теперь впору упасть и уснуть, прямо тут, на травке.

— Райя Мелисса, было очень приятно с вами познакомиться, — поклонился Риан. — Надеюсь, вы, как Видящая, понимаете, что это не пустые слова, я действительно рад нашему знакомству. Квали, Гром, проводите нас! — распорядился он. Квали нахмурился, явно собираясь возразить, и Риан возмущённо задрал бровь: — Я что, должен ПРОСИТЬ? — лысый дроу, ну почему так неудобно устроен Мир! То, что он Король, действует на всех, кроме собственных детей! Как просто бы жилось на свете, но для них, для сыновей, он всего лишь папа! И получается вдруг, что какая-то там Лиса имеет на сына на-фэйери больше влияния, чем родной отец-Король! Нет, слава Жнецу, конечно, что это вот такая Лиса, а не кто-нибудь "поинтереснее". Но, всё равно, обидно. А главное — неудобно.

— А… Да, папа. То есть, нет, конечно нет, — сообразил Квали. — Лиса, мы завтра к вечеру обязательно будем, а может, и раньше! — Гром стиснул её плечо могучей лапой, мигнул портал, Лиса осталась одна.

Сняла фонарь с ветки, подобрала упавший "меч" и встала посреди лужайки, глядя в небо. Луна, вернее месяц в первой четверти, уже взошла, но стояла низко, прячась за лесом. Опять это странное чувство — будто она умела летать, но почему-то разучилась. И сильнее всего накатывало в ясные лунные ночи, вот как сегодня. А ночь роскошная! Тихо-то как! Только где-то лает собака, далеко, на том берегу. И запахи, совсем непохожие на дневные, прогретые солнцем и перемешанные ветром. В ночном безветрии тянутся они лениво и неспешно, каждый сам по себе. Вот речная сырость, а это цветы с Птичкиной клумбы. Птичка осенью уедет, надо няню Нике искать. Чем старше Ника становится, тем чаще бьётся током, Лисе уже сложно не передёргиваться, когда приходится самой её мыть или причёсывать. В других случаях перчатки спасают, но мытьём и волосами в перчатках не займёшься. А Ника обижается, не понимает, почему мама с ней в перчатках играет. Ничего, подрастёт — поймёт. А пока надо няню. Но теперь всё будет проще и легче. Теперь есть на кого опереться, кроме братца Ваки. Хороший человек братец Вака, но больно уж любит читать нотации. Постарел, что ли? Да не настолько он и старше. Хотя, Лиса себя тоже молоденькой не чувствует. Но брюзгой братец стал отменным. А как он орал, Жнец Великий, как он орал, когда Лиса ему сказала, что Донни дэ Мирион — Средний Руки Короны! Нет, что вампир — так и не сказала, а то ещё хуже было бы! Но Ваке и этого хватило. И оговорился он очень любопытно, пока орал. Казалось бы — оговорка, а попал прямо в точку, бывает же? Как он его?.. А, да, "хладнокровный труп". А Лиса тут же и сказала, что теплокровный труп, вообще-то — большая редкость и ещё большая неприятность, особенно по жаре. Вот тут-то братец и разошёлся вовсю. И шуточек-то она казарменных нахваталась, и циник-то она, и ещё много чего наговорил. Чуть не поссорились. А Квали и Гром не брюзжат и нотаций не читают. Лиса вспомнила отца Квали и прыснула. Бритый эльф! "У меня медицинское образование" — ха! Знатно его перекосило при взгляде на её шрамы! А он ещё не всё видел! Сама она давно научилась не поворачиваться к трельяжу спиной без одежды. Был бы жив Роган, вот его Лиса могла бы попросить что-нибудь придумать. Но от него остался только пепел у стены, там, в Рио. Тьфу, не хочу! Завтра. Всё завтра. Придут ребята, сядем, всех вспомним… Лиса решительно ушла в дом и заперла за собой дверь.

Луна всё выше поднималась из-за леса на гладь небес, и вскоре весь сад притихший залила молочно-белым дымным светом. Таинственные тени резкие от всех стволов легли на травы и цветы, и лишь пласты тумана от реки по саду плыли, как живые.

Ухты вылез из чердачного окошка на крышу, потянулся основательно, спрыгнул на козырёк крыльца, прошёлся, посидел на краю и бесшумно канул в лунный сад. Весь вечер было очень шумно, а у него сегодня ещё масса дел.

— Гром, ты тоже зайди, — Квали и Гром прошли за Рианом в его кабинет. Король пошарил на столе, нашёл бланк, заполнил, шлёпнул большую печать Короны, подал сыну.

— Что это, пап? — Гром смотрел эльфу через плечо, удивлённо задрав брови. — Заказ от Короны? Неограниченный лимит? Зачем, пап?

— Она изуродована, мальчики. Она проболталась благодаря Рэлиа, а я практически заставил её мне показать. Так вот. Я, ребятки, в Детях был, на чуму ходил, много чего видел. А тут мне плохо стало.

— Да про кого ты, пап?

— Да Лиса ваша, кто ж ещё? — подосадовал Риан на их непонятливость. Ещё большую досаду вызывало то, что он никак не мог выкинуть из головы локоть Лисы. Нечто в белых и неестественно розовых буграх, перевитое синими и красными жилками… Такое просто не имеет права на существование в Мире, где живёт Риан! А Риан не сможет нормально себя чувствовать, пока знает, что вот там, в Найсвилле, живёт женщина с такими руками и спиной! Тьфу, так и стоит перед глазами! Обойди Жнец, ещё приснится! Он подавил подступающую дурноту усилием воли. — Короче. Завтра пойдёте в Госпиталь, предъявите это, — он показал на бумажку. — Затребуете самого сильного целителя на выезд. Запомните: косметика, глубокие шрамы от ожогов, так и скажете на рецепшен. А Лисе скажете, что это ваш знакомый и оплачивать ничего не надо. От денег она отказалась, значит, будем действовать исподтишка. А мага предупредите: протреплется, что это заказ — сам убью. Так и скажите — Король обещал!

— Пап! Какое нафиг "протреплется", "исподтишка"! Она же Видящая! Сразу поймёт — врём! И обидится. И будем мы втроём пятый угол искать. Грому хорошо, он вампир, он по потолку уйдёт, а мне как?

— А вы не врите, — спокойно посоветовал Риан. Гром и Квали хлопали глазами. — Она Видящая, но не всезнающая, мысли читать не умеет. Возьмите мага, познакомьтесь, подружитесь. И оплатите. Или сначала оплатите, а потом подружитесь. И идите к ней. А врать не надо. Это плохо — врать. Ясно? Всё, брысь. Послезавтра расскажете. И отчёт мага с рекомендациями мне на стол.

Гром и Квали шагнули в портал Казармы, как пришибленные.

— Вот, видишь, какая штука… И ничего нам и не сказала… — растерянно сказал Гром.

— А когда? Она ж меня воспитывала… Методом научного тыка. Мордой в стол, да по зубам поленом…

Глава третья

Безымянный

Утром следующего дня на рецепшен Госпиталя обратились две ничем не примечательные личности.

— Райнэ! Чем могу служить?

— Доброе утро, благословенная. Ознакомьтесь, пожалуйста.

— О! Заказ от Короны? Много народу? Заболевание? Заразное? — нахмурилась девушка, изучая печать.

— Нет-нет, райя, пациент всего один, и о заражении речи нет. Просто тяжелый случай. Шрамы от ожогов, обширные, нужна косметика.

— Это 12-й корпус, благословенный. Пациент лежал у нас? — Квали кивнул. — Тогда будьте любезны, имя и примерное время поступления, я сделаю выписку из истории болезни.

— Восемь лет назад, месяц Радости, Лиса, ой, то есть, Мелиссентия дэ Вале, ой, то есть, дэ Мирион. Она замуж вышла, никак не привыкну к её новой фамилии, — объяснил Квали подозрительно нахмурившейся девушке. Она просверлила его взглядом, он растянул губы в милой улыбке. Она ещё раз осмотрела печать Короны, потыкала пальчиком в панель видеошара, нашла нужный раздел, через пару мгновений на подставке сформировался плотный белый квадрат. Она протянула его Квали, он взял, и уставился с недоумением:

— Райя! Но… Тут ничего нет!

— Естественно, благословенный! А что вы хотели тут увидеть? А-а, вы, наверно, в первый раз? Это конфиденциальная медицинская информация. Прочитать это может либо сама райя дэ Мирион, либо целитель с допуском к работе и соответствующей лицензией. Как я понимаю, вы не райя дэ Мирион, и лицензией не располагаете? — насмешливо покосилась она на Квали.

— Э-э-э, нет, мы, скорее, по другому ведомству…

— 12-й корпус — через три аллеи, по левую руку. Будьте здоровы.

Парочка откланялась и отправилась в странствие по просторам Госпиталя. Первые шесть корпусов Квали пролетел рысью, таща за собой Грома на буксире: в аллейках выгуливали кормлецов, эльфа замутило, и он несся вперёд, стараясь не смотреть по сторонам. Гром, наоборот, с интересом крутил головой и принюхивался.

— Блин, Громила, кончай сопеть, меня стошнит сейчас! — не выдержал Квали. — Вот приди без меня и гуляй, сколько хочешь!

— Так, видишь, какая штука: занятно очень! — простодушно объяснил Гром. — Я ко второму корпусу изначально прикрепри… — как это? Приделан, в общем. По группе крови, да. А они, смотри-ка, все пахнут по-разному, группы эти. Наверно, и на вкус… Большой, ты чего? — Квали, Большой Палец Руки Короны, хладнокровно резавший бандитов в рейдах, позеленел и помчался галопом в аллею, где не видно было кормлецов. Диким Зверем проломил он аккуратно подстриженные кусты живой изгороди, там его и вывернуло. — Ты это, ты, видать, съел чего-то не того утром, да. Вот придём, надо магу этому сказать, пусть и тебя тоже полечит, что ли… — топтался, заглядывая через изгородь, искренне недоумевающий Гром.

— Гром, ты с-су-ука! — обречённо простонал Квали, отчаянно воняя левкоями. — При чём тут "съел"? Я на эти… блин, овощи теплокровные и смотреть-то не могу, а ты — "на вкус", умпф! — он опять чуть не согнулся. — Ну, папенька, ну удружил… — бормотал он. — Вот на хрена я под бандану уши и патлы запрятывал, а? Теперь только идиоту не понятно будет, что я эльф! Конспираторы, десять дроу тебе в подпол! От меня теперь, наверно, разит, как из парфюмерной лавки! — он расстроено стащил с головы бандану и вытер ею взмокший лоб.

— Ну-у… ну, извини… Я ж не знал, что ты так… того… этого…

— Гром, я тебя очень люблю, ты классный мужик, и Палец отличный, только, прошу тебя, не рассказывай мне ничего об ЭТОЙ стороне твоей жизни! Я о ней знаю, об этом все знают, и никому это не мешает, сколько знаю вампиров — все отличные ребята, а ты вообще самый замечательный, но носом тыкать не надо, ладно? Одно дело — бой, а тут… Извини…

— Не, ну, бой — оно конечно, что ж — бой… — забасил успокоившийся Гром. — Ты это, чего "извини"? Я ж ничего, я не обижаюсь. У каждого, как говорится, хоть один дроу в подполе сидит, да, — философски закончил он. Квали хотел было ему сказать, что поговорка имеет ввиду совсем другое, но махнул рукой. Проехали. Тем более, что 12-й корпус был перед ними. На первой двери довольно обшарпанного вида красовалась табличка "КАНЦЕЛЯРИЯ".

Квали задумчиво уставился на неё.

— Нам сюда, что ли, Большой?

— А фиг знает. Пойдём-ка, посмотрим, что у них ещё есть. Вон там ещё две двери.

Следующая дверь оказалась наглухо заперта, и между плиток крыльца росла трава — дверью явно не пользовались. Табличка на третьей двери сообщала: "Дежурный маг"

— О, то, что надо! — обрадовался Квали.

За двойной дверью обнаружилась комната, поделенная поперёк чем-то вроде прилавка. Комната, длинная и узкая, скорее была отгороженной частью коридора. В дальней стене за прилавком виднелась ещё одна дверь. Окон не было, стены оклеены обоями в цветочек, под потолком неизменные светляки. В углу на столике — спиртовка, чайник, чашка и сборище баночек. У прилавка стул, стол, на столе стопка журналов для записей. Посадочных мест для посетителей было не видно, как, впрочем, и самого дежурного мага.

— Хорошо дежурит, да! — хмыкнул Гром и набрал, было, воздуху, но Квали вовремя его дёрнул за руку:

— Не вздумай!

— А чего?

— Гром, "Рука Короны, дело Жнеца" — клич Руки Короны.

— Ну? А-а-а! Ага. Всё, понял. А мы сейчас вроде как и не… Ага. Эй, теплокровные! — заорал Гром. Эльф позеленел, Гром повернулся на резко усилившийся цветочный запах и понял, что ляпнул всё равно что-то не то. Поразмыслил и исправился: — Тьфу! Извини, Большой, случайно получилось! Эй, благословенные! — опять заорал он. — Есть кто тёплый, тьфу, живой есть кто?

— Громила, — слабым голосом сказал Квали, обмахиваясь банданой. — Если б я тебя не знал, я б тебя убил! Ты нарочно?

— Так, видишь, какая штука, Большой: это вот всё наш разговор, да, — всерьёз огорчился Гром. — В голове-то крутится, вот так и получается.

Эльф тяжело вздохнул, но сказать больше ничего не успел.

— Иду, иду уже! — дверь в дальнем конце пропустила в комнату мага. Был он коротко стрижен, одет в балахон, когда-то бывший белым, и просторные штаны. Всё вместе напоминало пижаму. На ходу маг что-то спешно дожевывал. — Что такое?

— Добрый день, теплокров… — начал Квали, сам себя оборвал и злобно зарычал в сторону. Заставил себя успокоиться и начал ещё раз: — Здравствуйте, благословенный, — эльф изобразил невозмутимость, маг подозрительно на него посмотрел, но ничего не понял. Да и не пытался: тут на что только ни насмотришься. Ну, псих, ну, бывает. Лечиться, поди, пришёл. Да и на здоровье, лишь бы деньги были.

— Я вас слушаю, райн, на-райе?

— Нам нужен целитель на выезд, благословенный. На косметику.

— Сейчас, сейчас, — маг уселся к столу у барьера, открыл один из журналов на закладке. — Какого рода косметика?

— Шрамы от ожогов, благословенный, — Квали почувствовал себя в своей стихии и, окончательно придя в себя, журчал, как ручеёк.

— Угу, угу. А примерная площадь поражения? Три сантиметра, пять?

— Вся спина, благословенный.

— Эк… — подавился маг и, оторвавшись от журнала, исподлобья посмотрел на посетителей. — Райнэ, — с расстановкой сказал он. — Это… очень дорого.

Гром решил вдруг внести свою лепту в переговоры. Он опёрся на жалобно крякнувший барьер и навис над магом.

— А нам пофиг, — доверительно сообщил он. И улыбнулся. Маг сгруппировался и приготовился к спринтерскому рывку за дверь. Совсем чокнутые посетители, пусть охрана разбирается, почему защита на двери не сработала. — Да не-е! — ещё шире улыбнулся Гром. — Во, смотри, какая бумажка красивая! — сунул он под нос магу бланк с печатью Короны. Маг зацепился взглядом за "неограниченный лимит" и блаженно поплыл. Квали кивнул Грому: "Теперь я".

— Благословенный, — вкрадчиво сказал он. — А не могли бы мы решить один вопрос в частном порядке?

На лице мага жадность некоторое время боролась с долгом. Долг взял верх.

— Нет, — сказал маг с неподдельным сожалением. — Заказ Короны только через канцелярию, — и, душераздирающе вздохнув, протянул бланк обратно.

— Ах, нет, райн, вы меня неправильно поняли. Оплата работы, конечно, официально, но, может быть, за небольшое личное вознаграждение вы окажете нам небольшую личную услугу? — маг осторожно обрадовался. — Видите ли, райн, мы не знаем здесь никого, а вы, несомненно, имеете сведения о здешних обитателях, — ласково журчал Квали. — Нам не нужен абы какой целитель, райн, нам нужен очень хороший, лучший даже, и притом такой, который умеет хранить не только врачебные тайны. Может, вы согласитесь за коготок, — Квали внимательно следил за своим собеседником, улавливая малейшие изменения выражения лица. — Даже за два, нет, за три. Да, за три. Уговорить этого лучшего и неболтливого мага поработать по нашему заказу? Если он в ближайшие дни занят — не страшно. Мы подождём. Только сможете ли вы его уговорить? — строго дозировано, чтобы не оскорбить, а только задеть самолюбие, засомневался ученик старого Монти.

— Да я… Да, фух! Да конечно я могу! — запыхтел маг. Возможность практически "за так" получить целых три когтя привлекла его чрезвычайно. — А-а? — он выразительно пошевелил пальцами.

— Я дам вам задаток, райн, один коготь. И ещё два, если нас устроит специалист, которого вы нам пришлёте. И даже добавлю, если он нас очень сильно устроит. Я умею быть благодарным, поверьте!

Оклад за полтора месяца уже в кармане, прикинул маг, даже если врёт и ещё два когтя не отдаст — и поспешно закивал.

— Пройдите в канцелярию, благословенные! Если выйдет заминка, подождите, будьте любезны, — маг исчез.

— А не подавится, тремя-то когтями? — возмущённо засопел Гром.

— Зато постарается! Ты — меня? Учить будешь? — фыркнул эльф. — Он бы и за два согласился, но прислал бы приятеля, чтобы тот заработал на заказе. А вот за три он сделает так, как я попросил.

— Так, откуда ж ты знаешь, может, он и сейчас приятеля пошлёт?

— Не-ет, Громила. Вот если бы я ему сразу все три отдал — тогда да, мог бы. Гром, я в Мизинцах больше двадцати лет пробыл, я тебе, может, и объяснить-то толком не сумею, почему всё работает именно так. Чувствую. Вот так мало, а так — уже много. А почему — фиг знает. Вот смотри, как получается: дал я ему всего один коготок, а требовать могу уже на три, понимаешь?

Гром уважительно выпятил челюсть.

В канцелярии было окно, барьер был выше, стоял вдоль, а не поперёк, и в нём была калитка. У стены под окном обнаружилась длинная скамья для посетителей. В остальном комнаты ничем не отличались, даже обои были такие же. За барьером сидел бодрый вампир в деловом костюме.

— Райн, на-райе, — поздоровался он. — Что вам угодно?

— Нам угодно это оформить, — подал ему Квали бланк, дождался, когда лицо вампира станет похоже на букву "О" и удовлетворённо кивнул. — Нам на выезд. Косметика. Медкарта у нас на руках.

— Э-э-э, да, — отмер вампир, лихорадочно прикидывая, сколько можно будет слупить с целителя уже за то, что он его порекомендует, и кого бы на это подписать. — Я мог бы вам…

— Не стоит, нужный нам человек сейчас подойдёт, — Квали милостиво улыбнулся и сел на скамью, вытянув тощие конечности.

— Слушай, упрямый! — наскакивал мелкий и молодой на старого и грузного. — Это заказ Короны, понимаешь?

— А я не хочу, понимаешь? Я в последний раз отсюда пять лет назад выходил, понимаешь? И то не по своей воле. Мне, вот, открытого окна хватает. Для свежего воздуха. Не хо-чу.

— Это Корона, понимаешь? Всё равно выяснят, что ты лучший, и затребуют, только сначала всем по шапке дадут, что сразу тебя не направили! И ещё сказали, чтоб не болтал. Кого мне просить-то? Эту свиристелку, что ли? — молодой презрительно ткнул пальцем себе за спину. — Ведь через день весь Госпиталь в курсе будет — что, куда, кому и как. И в какой позиции, понимаешь?

— Ну, блин! Ну ты настырный какой!

— Ну, сходи хоть посмотри! Издали, в щёлочку! В канцелярии они сидят. Не понравятся — ну, придётся этого придурка, понимаешь, посылать.

— А сам чего ж не хочешь? — огрызнулся старый.

— Так сказали ж луч-ше-го, понимаешь?

— Тьфу, блин, драный гоблин! Ладно, схожу, посмотрю, что там. Понимаешь!

Он спустился на первый этаж, дошёл до канцелярии, никого не встретив по дороге — хорошо-то как! Приоткрыл дверь, заглянул — и отпрянул, зажмурившись. Опять! Опять они ему мерещатся! Блин, опять на ночь кошмар обеспечен! Он давно затворился в келье, встречаясь только с пациентами, потому что слишком часто совершенно незнакомые райнэ казались ему ребятами, которых… которых он убил. И приходилось извиняться, уверять, что нечаянно обознался… А ночью приходил кошмар. Он опять стоял в растерянности и с омерзительным чувством бессилия наблюдал, как друзей затягивает портал, на верную смерть затягивает, а он не успевает ничего сделать, понятно уже, что не успевает, потому что упущены те самые мгновения, когда можно было их выдернуть. А теперь поздно. Он сам выложился до конца, навешивая на Тень "Симфонию солнца", чтобы уж наверняка, чтобы тот гад не ушёл. Там никто не мог выжить. Никто. Не мог. Он помотал головой, будто отгоняя воспоминания, и решил ещё раз взглянуть — надо же посмотреть, кто там на самом деле. В этот момент Гром повернулся к Квали — и к двери — лицом, и старый Роган почувствовал, как слабеют и подгибаются ноги, а внутри всё оборвалось, и расплылся, став нечётким, Мир перед глазами.

— Ребятки… — беззвучно прошептал он, — ребятки… — он тяжело оперся на ручку двери, она стала открываться внутрь, он невольно сделал шаг в комнату и опустился на колени, цепляясь двумя рукам за дверную ручку — ноги больше не держали…

Гром и Квали успели соскучиться, но ещё не начали подозревать, что их пронесли. Дверь по их сторону барьера вдруг открылась. Грузная фигура в сером балахоне шагнула в комнату и стала бессильно оседать на пол, намертво вцепившись в дверную ручку.

— Что за?.. — вампир вскочил, перегнулся через барьер, Квали и Гром метнулись к человеку, подхватили под руки и, развернув, усадили, прислонив спиной к двери. Свалился с головы капюшон. Совсем старый, морщинистый и седой человек, глаза закрыты, текут по щекам слёзы. Бормочет что-то:

— Ребятки… Простите меня, ребятки… Простите…

— Мастер Роган! Вам плохо? Зачем же вы вышли? Серп златой, святой и светлый! — вампир легко перемахнул барьер в упоре на руку, подскочил к старику, стал считать пульс на запястье.

— Роган? — вдруг сообразил Гром и пристально вгляделся в старика. И вдруг схватил его за плечи, затряс и заорал: — Роган! Роган, старый пень! Так ты не сдох? А мы думали — сдох! А ты не сдох! Квали, это Роган, десять дроу мне в подпол! Да мать Перелеска! Роган, зверюга! У! — он облапил его, притиснул, отстранился и опять затряс. Вампир вначале дёрнулся было на защиту подопечного, но быстро понял, что это радость встречи, а не попытка убийства, и только удивлённо наблюдал за этими манипуляциями.

Квали сел на пол и занялся истерикой.

— Хи-и, это наш бывший Безымянный, хи-и, — объяснил он вампиру. — Мы его, хи-и, восемь лет назад похоронили, хи-хи-и. Гром, перестань его трясти, у него что-нибудь отвалится, хи-и, хи-и. Я свихнусь с вами, хи-и… Или уже, хи-хи-хи-хи-хи! Кончай уже его по полу валять, давай на скамейку посадим.

— Позвольте, — вампир аккуратно отодвинул Квали, явно только на то и способного, что идиотски хихикать, сидя на полу. Они с Громом подхватили мага и устроили его на скамейке. Гром уселся рядом, поддерживая Рогана, чтобы он не упал.

— Он и есть тот, кого вы ждали? — поинтересовался вампир.

— Э-э-э… Видимо, да, — всхлипнул Квали.

— Но, похоже, помощь нужна сейчас самому Мастеру, — оценил ситуацию вампир. — Я бы не рекомендовал в таком состоянии…

— Нет-нет, — Роган открыл глаза. — Я… ничего… Я… Ребятки, это правда вы? — он, как слепой, бережно и осторожно провёл рукой по щеке Грома, будто боясь, что тот сейчас развеется в воздухе.

— Ну, так, видишь, какая штука… — всерьёз озадачился Гром, зачем-то поковырял в ухе, почесал кончик носа. — Да вроде да.

Роган закрыл лицо ладонями и закачался.

— А я был уверен, что всех вас убил, — глухо сказал он. — Был уверен — и не верил, не хотел. О-ох…

— А мы думали, что это ты — того… — кивнул Гром.

— Мы даже не искали тебя, — виновато сказал Квали. — Я видел пепел у стены, я думал, это ты…

— Это Найджел, — поморщился Роган. — Под рикошет попал. Если бы он меня не отвлёк, ничего бы и не было, я бы вас вытащил. Успел бы. Вот он точно — того.

— А и слава Жнецу, — пожал плечами Квали. — Проблема ходячая! Сам дурак! Сказано было дома сидеть — нет, опять полез! Подвиги ему!

— Райнэ, может, вы и мне что-нибудь скажете? — решил вмешаться вампир-администратор. — Мастер Роган? Как я понимаю, вы берёте этот заказ?

— Да, дружок, да, конечно, оформи на меня, — опомнился Роган. — А кто это там у вас? — наконец сообразил поинтересоваться он.

— Супри-из! — расплылся Гром в довольной улыбке.

— Лиса, Роган! — не хуже него просиял Квали.

— Жива?!!!

— И Птичка жива, Роган. Мы поженимся через год!

— Ступает Жнец Великий с серпом своим по полю своему. Несчётно на поле колосьев, но только зрелые снимает он с нивы, оставляя прочие до времени своего. И жатва его всегда из лучших, — зашептал Роган, беспрестанно осеняя себя серпом по двум сторонам лица, по щекам опять поползли слёзы.

— Слава Жнецу! — хором гаркнули остальные трое.

— Ребятки! — счастливо всхлипнул Роган. — Вы себе не представляете, что это для меня…

— Представляем-представляем! Мы Лису с Птичкой когда? Меньше недели назад нашли! Гром наткнулся, совершенно случайно! Слушай, давай уже пойдём отсюда! Я жрать хочу — не могу! Спокойно сядем, всё тебе расскажем. Тебе тут ещё что-нибудь надо? Ну и пошли. Только вот в одно место заскочу по дороге.

Дежурный маг был весьма доволен началом дежурства. Он любовно рассматривал небольшую монетку. На одной стороне Венец Жнеца Великого, на другой отпечаток лапы, похожей на кошачью. Не соврал на-райе, и зашёл, и накинул, да как накинул! Целую лапу! И даже предыдущий коготь не отобрал! Почаще бы заходил! На лапу можно месяца три ни хрена не делать, только пить, есть, да по девочкам гулять! И маг предался сладким грёзам.

Корчма опять была закрыта. Завсегдатаи подходили, видели табличку "Дни Осознания", и со вздохом разочарования отправлялись восвояси. Но эта не ушла. Она настойчиво заколотила в дверь, подёргала ручку звонка, опять застучала. Птичка выглянула в глазок, откинула засов.

— Здравствуй, Рола. Только тс-с-с! — прижала она палец к губам. — Мама ещё спит. Пойдём на кухню.

Ника выскочила из кухни, увидела Ролу, Птичка замахала на неё руками, погрозила пальцем. Девочка, улыбаясь, запрыгала на пороге, выплёскивая неизрасходованную на крик энергию, а как только дверь кухни была благополучно закрыта, заскакала вокруг Ролы:

— Рола, Ролочка пришла,

Будет каша хороша!

— Ах, ты, болтушка-то! — засмеялась Рола и достала из принесённой корзинки пирожок: — На-ка вот, возьми-ка!

Ника ухватила пирог двумя руками, понюхала, зажмурившись, и забуксовала: что-то надо было ещё сделать… Она стрельнула глазами на Птичку и тут же вспомнила:

— Спаси-ибо! — и опять на Птичку "Всё?". Та кивнула одобрительно. Ника расцвела, забралась на табуретку и занялась лакомством, болтая ногами в такт жеванию.

— На здоровье, вот умница-то! — умилилась Рола и переключилась на Птичку: — Я-то забеспокоилась уж совсем! Райя-то говорила: на день закроемся, а уж четвёртый день-то пошёл! Думаю — случилось что?

— Да нет, Рола, ничего плохого не случилось, — улыбнулась Птичка. — Просватали меня, Рола! Через год замуж выйду!

— Ох! — схватилась Рола за щеки. — За этого? — мотнула она головой куда-то наверх.

— За этого! — кивнула Птичка.

— Хороший?

— Хороший! — засмеялась Птичка.

— Ой, он бедный, у крыльца-то лежа-ал! И в крови-то ве-есь! Поправился?

— Поправился! И родителей вчера приводил — официально руки моей просил. У мамы. Они та-ак хохотали в саду — я даже проснулась! Мама заглянула перед сном, а я и не сплю. Она мне всё и рассказала. А осенью мы с ним в Университет поступаем. На целителей учиться будем, оба. А из Руки он уйдёт. Так мама мне вчера и сказала: "Нефиг моей дочери нервы трепать!"

— Ох! А как же Ника-то без тебя будет-то?

— Мама сказала — будет няню нанимать.

— Ох, страсти-то! Кто ж с ней справится-то? Она ж только тебя да райю слушает-то!

— А тебя я тоже слушаю! — возмутилась Ника. — Ты хорошая потому что. И дядя Гром хороший. Он мне Зверя обещал. У него Зверь знакомый. Такая зверюшка. Я ему вчера наших зверюшек показала, ему понравилось! А он мне теперь свою покажет, да-а!

— Ох, на-адо же! — впечатлилась Рола.

— У нас всё хорошо. Рола, ты не беспокойся, — кивнула Птичка.

— Да и слава Жнецу, и пойду я тогда. Попозже зайду, с райей-то поговорить мне, всё одно, надобно. Закрой-ка за мной дверь-то!

Рола ушла. Птичка напоила Нику молоком — запить пирог, и они тоже ушли, на речку. Птичка прихватила с собой бутерброды, пару Ролиных пирожков и кувшин компота, и к обеденному времени девочки домой не пришли. А Лиса спала, поэтому Лягушонку никто не открыл, сколько он ни стучался. Он отнёсся к этому философски и махнул через забор. Ну да, он забыл, что не настолько ловок, как прежде, да, зацепился штанами и брякнулся враскат — но ведь ничего же не сломал? Он летел к своему счастью, он твёрдо знал, что счастье его ждёт. А если и извалялся в чём-то по дороге к счастью своему — не так уж это и важно, не правда ли? На то оно и счастье!

Спой, светик…

Лиса проснулась к шести вечера. Самочувствие? Омерзительное. Настроение? Отвратительное. И ведь ничего так уж и не болит. Вот рука, разве что. А почему? Ага, синяк. Значит, всё-таки, достал Лягушонок. Ага, и вот тут достал. Уй! И вот тут. Но это и всё. А чего ж так фигово-то? Вот так бы и лежала, и лежала, и не шевелилась. Не-ет, расслабляться — это ещё хуже. Надо встать и расходиться, в первый раз, что ли, вставать не хочется? А ну-ка, быстренько собрались и — хоп! — вста-ли… Ой, нет, легли, легли, легли…

Голова неожиданно закружилась, подкатила тошнота. Даже испарина прошибла. Ох, ни фига себе! Да что ж такое-то? Вроде и не пила вчера… А-а-а! С Лягухой же целовалась! Точно. Да нет, не должно бы так подействовать. Поела от пуза, выспалась — должно было всё компенсироваться… или нет? Блин, Донни тоже хорош: сначала целовал, потом объяснять пытался. Можно подумать, она что-то соображать способна была после его поцелуев… Может, вообще не вставать? Но тело очень внятно объяснило возможные последствия. Надо, райя, надо. Вот туда, будьте любезны, в конец коридора. Лиса осторожно села, потом встала, по стеночке добрела до ванной, долго плескалась, пытаясь привести тушку в рабочий вид. "Тушка" — это от Донни, это Лиса у него подцепила. Она вообще всегда, с детства ещё, с лёгкостью необыкновенной подхватывала всякие словечки и выражения от тех, с кем общалась. Потом и не вспомнить, что от кого. Но "тушка" — это точно от Дона. Дон, зараза, поцелую научил, а что с последствиями делать? Ну, хоть понятно, почему такое радужное состояние. В смысле — всё плывёт и переливается. Наверно, Лягушонок вчера примерно так же себя чувствовал. Ох. Она туго перевязала голову платком и сползла в кухню. В корчме было пусто, гулко и пыльно. Прогорим, блин, с этими посиделками. Все клиенты разбегутся, четыре дня уже закрыты! На столе обнаружилась корзинка с пирожками — Рола заходила! — и два трёхлитровых бидона молока — Птичка купила, вот молодец-то! Есть не хотелось, но Лиса насильно запихала в себя пирог, запила молоком, посидела, уныло глядя на холодную плиту. Встала — "Ох!" — напихала в плиту поленьев, разожгла, поставила кастрюлю с костями на бульон, залила водой. В благословенных лесах Перворождённые, говорят, фруктами питаются — и им хватает. А у нас — попробуй-ка, покорми яблочками! На третий день тебя самоё съедят! Нашим эльфам супчик с мясом подавай — и побольше, побольше!

С охами и вздохами, до слёз себя, несчастную, жалея, ползала Лиса по кухне, пытаясь сготовить обед. Любое действие вызывало такое отвращение, что приходилось себя постоянно уговаривать. Давненько ей так плохо не было, даже после коньяка от щедрот райна Горта похмелья не случилось, повезло — а тут, прямо, хоть ложись и помирай.

Она уже обжаривала лук на рагу, когда забрякал колокольчик. Ну кому неймётся-то? Висит же "Осознание" на двери — и катитесь вы… в другое место! Колокольчик не унимался. Издав душераздирающий стон, Лиса потащилась к двери. На крыльце обнаружился Гром в компании какого-то старика.

— Привет, Лисища! — Гром улыбался во все клыки. Ишь, довольный-то какой! — Чё это с тобой?

— Хреново мне, Громила. Щас сдохну, — мрачно пообещала Лиса. — Заходите, а то у меня лук подгорит. Если ты Лягушонка ищешь — посмотри на речке. Если он здесь, то он там… В общем, девки наверняка там, а он, наверно, с ними. Я его не видела — спала, вот недавно только встала. Да заходите вы уже! Дверь на засов закрой, ладно? — Гром несколько обескуражено кивнул, и Лиса убрела в кухню. Что за старик, зачем старик, с какой стати Гром его приволок — да пофиг абсолютно, привёл — пусть сам и обихаживает. А у Лисы сегодня день Осознания. Ага. Очень правильно кто-то название дал: целый день, чтобы осознать собственный идиотизм и поскорбеть о его наличии у данной конкретной особи. Вот так выложиться — и ради кого, если разобраться? Ради эльфа, которого она знает пару месяцев, по большому-то счёту. Ну да, и ещё восемь лет воспоминаний. И как-то забылось за эти годы, что этот улыбчивый и галантный душка-обаяшка — вообще-то каратель, то есть хладнокровный убийца на окладе. А кроме того, весьма жесткий командир и расчётливый манипулятор, иначе — два клочка ему была бы цена, как Большому. Хотя… Птичке, зато, счастье. Но, наверно, всё можно было сделать как-то по-другому, позвать целителя, пока Квали ещё спал, рассказать и показать. Глядишь, и не пришлось бы самой выкладываться… А, ладно. Что теперь-то думать. Всё уже сделано. Без страха, смущения и обиды, вот так-то. Она успела вовремя, лук уже начал подгорать. Так, скидываем в латку, солим, заливаем водой. Всё! Счастье-то какое! Можно сесть и ничего больше не делать. Как закипит, в сторонку сдвинуть, где жар поменьше — и можно вообще опять спать завалиться. Не в состоянии она сегодня гостей принимать.

— Лиса! Да ты посмотри хоть, кого я тебе привёл-то! — влез в дверь кухни Гром, подталкивая перед собой грузного старика. Старик не то, чтобы упирался, но смотрел как-то виновато. — Супри-из! — надо же, довольный-то какой! С чего бы это? Лиса помнила: Гром, если что-то себе в голову вбил — ни за что не отстанет, протестовать бесполезно, поэтому послушно уставилась на старика в упор. Она его знает? А ведь правда, есть что-то знакомое…

— Роган? — неверяще прошептала она. Старик расплылся в улыбке и саданул кулаком Грому под ребро — от радости, не иначе.

— Узнала! А? Ага! Узнала ведь, что я тебе говорил! — он гордо задрал подбородок, как будто в этом была его личная заслуга.

— Роган, Жнец Великий! Что с тобой стало? Ты же не старый, я помню! Как?.. — Лиса даже про свою хворь забыла, настолько разительна была разница между Роганом в её памяти и нынешним. И даже встала и шагнула к нему, и тут же об этом пожалела. Голова закружилась, замутило, она поспешно опять опустилась на такую надёжную и устойчивую табуретку у стены. — Ох! Извини, я уж лучше посижу.

— Что это с тобой? Перебрали вчера, что ли? — строго взглянул Роган на Грома. — Ты ж говорил, что не пили? — Гром возмущённо запыхтел.

— Да нет, просто фигово мне чего-то. Как отравилась: голова кружится и мутит. А может температура, но я не мерила.

— И почему, интересно? — подбоченился Роган.

— Лень, — совершенно честно и исчерпывающе ответила Лиса.

— Так. Давай-ка я тебя посмотрю. Давай-давай, от стенки-то отлипни и боком сядь хотя бы, — а вот это уже был прежний Роган, если не внешне, то по поведению.

— Может, не на-адо? Может, я лучше спать пойду? Посплю, оно и пройдёт… — сморщилась и заныла Лиса, но заёрзала на табуретке, поворачиваясь боком к стене.

— Вот и молодец, вот и умница, — целитель размял руки, встряхнул кистями, описал ими, не прикасаясь, сложную кривую вокруг головы и тела Лисы. И отступил. — Та-ак, — протянул он зловеще. — И чем, страшно спросить, занималась вчера юная райя?

— Ну вот, только воскрес, а уже ругаешься! — застонала Лиса. — Много чем занималась.

— "Много что" не выкачивает энергию до нуля! Кто здесь был вчера кроме них? — резко кивнул Роган на Грома, так и стоящего в дверях.

— А-а, значит, всё-таки оно, — поняла Лиса. — Не-е, — вяло покаялась она. — Это не. Ты думаешь, это меня кто-то? Нет. Это я дура. Как всегда. Как всегда мне больше всех надо, вот и… А! — слабо махнула она рукой. — Ты не думай, я уже всё-о осознала, чесслово.

Роган не удовлетворился столь исчерпывающей информацией и перевёл хмурый взгляд на вампира.

— Ну так это… Родители были Лягушонковы, — отозвался Гром. — А Лиса ничего такого и не делала, мы ж тебе рассказывали. Она, вот, сначала Лягушонка в порядок приводила, потом…

— И как это она его "приводила"? Ну-ка, ну-ка? Этого вы мне не рассказывали! Поподробнее, пожалуйста!

— Ну, так… Сначала поцеловала, потом отлупила…

— Та-ак, — сложил Роган руки на груди. — И кто тебя научил "поцелую суккуба"? — яростно засопел он. Роган был зол.

— Донни, — вздохнула Лиса.

— А каким образом потом восполняется энергия, он тебя не научил? — ядовито спросил Роган. Он был очень зол.

— Роган! Но это же был Квали! — сморщилась Лиса. До Грома начало доходить, он тихо хрюкнул. — Ну, как ты себе это представляешь? — покосилась на него Лиса. — Он же полудохлый был, он у нас на глазах сгорать начал, думать некогда было. Что ж мне его — прямо сразу в коридоре раскладывать? Да он бы тогда со стыда уже сгорел! Гром, кончай ржать, у меня в голове отдаётся! У него же любовь, светлые чувства — а тут такая проза…

— Гы! Вот уж не знаю, гы! — радовался Гром. — Ты пока мясо жарила, он о-очень жалел, что я там рядом-то стоял, гы-гы-гы!

Роган грузно заходил по кухне, всплёскивая руками.

— Рука дэ Стэн в своём репертуаре! Сначала делаем, потом думаем, что теперь делать с тем, что наделали! Осознала она, скажи на милость! И что с этим осознанием делать прикажешь?

— Я умру? — довольно равнодушно поинтересовалась Лиса.

— Ну!.. Ты, блин!.. Да тьфу!.. — окончательно потерял способность к связной речи Роган. Он размахивал руками, шипел и плевался, пытаясь выразить свое бесконечное возмущение безголовостью некоторых Лис, которые безответственно относятся и к своему здоровью, и к нервам Рогана, и к процессу обмена энергией, и вообще… безобразие! И Грому надлежит выпороть её немедленно! Чтоб впредь всяким Лисам безголовым неповадно было кривыми ручками в магию соваться!

— А чё я-то? — оторопел Гром.

— Ро-оган, ну как ты не понимаешь? — вяло отбрехивалась Лиса. — Ты ж помнишь, какой из меня маг: никакой. Дон со мной целый месяц возился, а дальше радуги дело так и не пошло. А такую штуку я вообще в первый раз сотворила, то, что с Доном — это не считается, ты ж понимаешь. Я боялась, вдруг вообще не получится — ну и ухнула по полной. — Роган свирепо на неё запыхтел. — Ну не сердись, — повела на него очами, полными раскаянья Лиса. — Зато он живой. А я… ну… Ну и ладно, ну и потерплю, — совсем тихо договорила она.

— Ах, бедная! Терпеть она будет! — скривился Роган, сложив ладони с ехидным умилением. — Да уж подкачаю я тебя, но если ты! Ещё раз! — он сунул ей под нос кулак. Лиса виновато закивала. — Сядь прямо, — он зашёл ей за спину, опять встряхнул кистями рук. — Могла бы сообразить хоть чуть-чуть себе оставить, раз уж восполнять изначально не собиралась, — ворчал он. — Как вода в песок теперь уходит всё, что качай, что нет…

— Очень страшно было, Роган. Даже Гром занервничал, — Роган недоверчиво взглянул на вампира, тот активно закивал, выпятив нижнюю челюсть для большей убедительности. — У него ведь кожа с лица на глазах сползать стала, и волосы осыпаться начали. Ай!

— Что?

— Голова заболела! Ой! — Лиса схватилась за виски.

— Сейчас-сейчас, — засуетился Роган. — А так?

— Всё равно ноет, — прислушалась к себе Лиса. — Не очень, но есть.

— А вот тут я уже ничего сделать не смогу. Если "обезболивание" навесить, так оно всё, что я тебе подкачал, в момент сожрёт. И так-то надолго не хватит, дня на полтора от силы. Я ж говорю — как в песок. Не знаю… Хотя… Сейчас-то он где? Пациент твой?

Лиса даже подскочила:

— Не вздумай! Он не знает ничего! Громила, и ты молчи! Утоплюсь, нафиг! Благо река рядом!

— Вот-вот! Это очень хорошая идея! — оживился Роган. Гром и Лиса уставились на него с удивительно одинаковым выражением лица. — Да нет, — хихикнул Роган. — Я не про то. Река — поток энергии, а Квали эльф и, вообще-то, должен уметь этой энергией управлять. Тебя надо положить в воду, а он пусть уговорит реку с тобой поделиться.

— Да у него с магией ещё хуже, чем у меня! Он всё время говорил!

— А это и не магия. Это их эльфийское свойство. Ну, или Птичка пусть попробует.

— Ага, а Ника тем временем дом по камушку разнесёт, — закивала Лиса. — Нет уж. Только ты сам ему объясни, что делать надо, ладно? Только смотри, не проговорись, почему… А долго лежать-то? Я долго не смогу — я утону! И замёрзну… Может, не надо?

— Ну, тогда пойди и трахни его! — потерял терпение Роган. — Чего ты от меня-то хочешь? Даже если я тебя через день подкачивать буду, голова-то не пройдёт! Так и будем с тобой развлекаться, пока луна не сменится, а до новолуния ещё три недели! Устроит?

— Вот блин! — осознавать последствия своего эксперимента целых три недели почему-то не хотелось. — Тогда надо мне какой-нибудь подголовник плавучий сообразить. Я на воде лежать долго не умею…

К лечению рекой Лиса подошла основательно. Шерстяные носки, рейтузы, толстый свитер. Некоторое время задумчиво крутила в руках меховую безрукавку, потом решила, что это, всё же, перебор. Проблему плавучести решили просто: Гром доломал столешницу от погибшего в неравной схватке стола, всё ещё ютившуюся в углу кухни. К самой широкой доске привязали верёвку, примерили, "как будет сидеть". Лиса, держась за голову, покорно сносила "эти издевательства". Голова у неё после вмешательства Рогана больше не кружилась, зато болела. Не сильно, но постоянно. Как раз настолько, чтобы Лиса каждую минуту помнила о наличии головы в организме и носила её на плечах бережно и плавно, как таз с водой. Обойди Жнец, качнёшь — тут-то мозги и расплещутся…

На речке царила идиллия. Квали качал Нику на качелях, а между её взвизгами успевал что-то рассказывать Птичке, бурно размахивая руками. Птичка ахала и хохотала.

Роган был представлен, Птичка поахала и похихикала над странным нарядом мамы, после чего обе юные райи отправились обедать в сопровождении Грома, потому что Ника тут же залезла к нему на плечи: "Ну пажалуста, ну пакатай!" Гром для вида посопротивлялся, но отказать прекрасной райе не смог. Роган тем временем объяснялся с Квали, отозвав его в сторону, эльф чесал в затылке и сомневался в своих способностях.

— Да ты пойми, это не магия, — терпеливо нудел маг. — Это ваше эльфийское свойство, а как это работает, никто до сих пор не понимает. Вы вот, например, можете от растений напрямую энергию собирать и некоторое время даже существовать на ней, а человеку она годится только чтобы температуру высокую сбить, и то опосредовано, через амулет или печать. А у Лисы другое дело, ей просто подзарядка нужна. В реке энергия первозданная, она лучше всего подойдёт. Ты попробуй, у тебя само собой получиться должно, вот увидишь!

— Да попробовать-то… — Квали покосился на Лису. Она безучастно сидела на скамейке, бережно уложив голову на стол. — А, давай!

То, что так ладно получалось у Грома, у них троих получаться не хотело, хоть убей. Доска елозила по спине Лисы, как попало, пару раз крепко приложила её по затылку, после чего процесс был весьма громко озвучен, и участники узнали от Лисы много нового о себе, своих талантах, противоестественных склонностях и последствиях бесконтрольного межвидового скрещивания. А так же об этом были извещены все интересующиеся на обоих берегах реки. Наконец, привязали и опробовали на мелководье.

— Ну, держит? Не тонет ведь?

— Не… перекашивается, м-м-мама! Буль-буль…ь!

— Так ты ноги-то в стороны, в стороны! И руками-то, руками! — суетился Роган. На берегу суетился.

— …ь! Мне и так хреново! Можно, я в кровати помру? Там сухо хотя бы, чесслово! Кончай ржать, ушастый, убью сейчас! — Лиса стояла по колено у берега посреди взбаламученного ила, с неё потоками лила вода, с плеча свисали водоросли.

Квали ну прямо очень ей сочувствовал, но перестать был не в состоянии. Правда, ржать он тоже больше не мог — только тоненько и тихо повизгивал, корчась на боку и держась руками за живот, да ножкой подрыгивал от восторга неизбывного. "Смейся-смейся, я тебе ещё устрою, погоди!", принялась вынашивать злобная Лиса план мести будущему зятю за разыгравшееся чувство юмора.

Дело пошло на лад, когда великие конструкторы сообразили, что не обязательно лежать на спине, под головой-то всё равно доска. Прихватили Лису к доске куском верёвки за плечи подмышками крест-накрест, и конструкция обрела устойчивость. На длинной верёвке медленно отбуксировали её к концу мостков и слегка отпустили по течению.

— Блин, — жаловалась конструкция. — Надо было подушечку прихватить, морда-то об доску расплющивается! И к ногам бы пару дощечек не помешало! Тонут!

— Ничего-ничего! — очень довольный тем, что всё вроде начало получаться, Роган подтянул верёвку и стал привязывать к столбику мостков, даже песенку забубнил себе под нос: — Если вы свалились в воду, и не тонете давно, Это не закон природы, это значит… — он замолчал, вывязывая какой-то хитрый узел.

— Но-но! — возмутилась болтающаяся на верёвочке конструкция. — Попрошу без намёков! — Роган только засопел.

— Ну что, что значит? — не выдержал Квали.

— Магия! — поднял палец перед его носом Роган. — Всё, твоя очередь! Дерзай! — он тяжело плюхнулся на мостки и расслабился.

Квали сполоснул лицо, улёгся на мостки и опустил кисти рук в воду. Он совершенно не представлял, что нужно делать, но раз Роган сказал, что всё само получится, значит так оно и будет. Рогану Квали верил, отличным Безымянным был Роган, а теперь, выходит, лучший целитель Госпиталя. Ну-ка, как он сказал? Поток энергии? Хорошо, вот он, этот поток, течёт, значит, себе, течёт… И вдруг он действительно почувствовал себя частью этого потока, слился с нескончаемым движением. Река… нельзя сказать, что она была большой, или очень большой. Она просто была. Она была всем, она была везде, она была всегда. И ей не было никакого дела до трёх козявок у одного из её бесконечных берегов. Козявок у берегов всегда много. А одна ещё и полудохлая. Ничего. Помрёт — не пропадёт, съедят какие-нибудь другие козявки. Так всегда бывает.

— Не-е-е, — замотал головой Квали. — Это не то, надо наоборот!

Так, ещё раз. Река… Нет, Квали. Да. Квали большой, очень большой, больше, чем река. И река потекла сквозь него, потоком своим вымывая всё ненужное, лишнее, принося новое, свежее, чистое. Поток был нескончаем и неудержим. Струи сплетались, расходились, закручивались. Ага, так намного лучше! А мы вот эту струйку отделим и вот сюда направим… вот сюда, вот сю… Блин, не получается!

— Подтяни Лису поближе, — стараясь не потерять сосредоточение, каким-то не своим голосом скомандовал он Рогану, — и левее, мне туда не дотянуть, — Роган поспешно стал подтягивать и перевязывать. — М-м-м… — складывалась у Квали в голове мелодия без слов, — м-м-м… — Из-под ладоней его потянулись вниз по течению две полосы воды, казавшейся белой от мелких пузырьков. Вода как будто кипела, хотя пар не шёл. Полосы исчезали под доской. — М-м-м… — тянул Квали практически на одной ноте.

— Лиса! — громким шепотом окликнул Роган. — Что-нибудь чувствуешь?

— Не-а! Только спать хочется. И, знаешь, вода всё-таки тёплая!

— А и хорошо, и ладно, ну и спи, — отозвался Роган. — Главное, на бок не поворачивайся! — и он уселся поудобнее. Его тоже разморило на солнышке. День катился к вечеру, тишину нарушало только негромкое мычание Квали, да свиристели стрижи над рекой, да волны тихо шлёпали о столбики мостков.

Сколько так прошло времени, никто из них потом сказать не смог. Роган очнулся, скорей всего, от вечерней прохлады, а может — от наступившей тишины. Квали спал с мечтательной улыбкой, руки всё ещё были опущены в воду, из-под ладоней всё так же тянулись полосы, но направление их сбилось. Одна уходила далеко вниз по течению и упиралась в излучину противоположного берега. Другая вдоль верёвки уходила под развесистый куст, покачивавшийся на воде. Лисы видно не было. Роган вскочил, подёргал Квали за ногу. Эльф блаженно вздохнул и завозился, поворачиваясь на бочок.

— Ах, зараза! — маг зачерпнул рукой воды, плеснул Квали за шиворот.

— Ой! — подскочил тот. — Ты!.. — Роган молча показал ему на куст. — Ой, ё… — растерянно протянул эльф. Роган ткнул пальцем дальше по течению. Там в излучине стояла роща тростника. Блестящие коленчатые стволы толщиной в руку поднимались ввысь на три человеческих роста и заканчивались пышными коричневыми метёлками. Стволы вминались и врастали друг в друга, для листьев не хватало места. — Ой, ё! — зачесал Квали в затылке. — Перестарался я чего-то… слегка… Чё ж делать-то? А Лиса-то где?

— А я знаю? — нервно огрызнулся Роган. — Давай вытаскивать, может, она ещё там?

Они отбуксировали куст вдоль мостков, дружно сказав "Ух", вытащили на песок и, с опаской ничего не найти, заглянули в середину. О радость! Лиса действительно оказалась "там". Из доски снизу рос огромный пук корней. Во время роста они стелились по течению, и тело Лисы оказалось основательно ими оплетено. Собственно, видна была только голова и руки Лисы, и то с трудом: с верхней стороны доски между пальцами правой руки и сквозь пряди волос проросли уже довольно толстенькие веточки со здоровой, сочной и густой листвой. Лиса безмятежно спала, подложив под голову левую ладошку.

— Трендец, — прокомментировал Квали. — Только топором. Или пилой. Спой! Спой! — заорал он шепотом на Рогана, размахивая руками. — Само получится! Вот, блин, получилось! Спел, блин!

— Мда… — сконфужено поскрёб щёку Роган. Лиса вдруг заёрзала, зашарила, не открывая глаз, вокруг себя рукой, нащупала край Рогановского балахона и потянула его на себя, пытаясь закутаться в него, словно в одеяло. — Эй, эй! — ухватился Роган за своё одеяние.

— А? — открыла глаза Лиса, попыталась повернуть голову и взвыла: косынка свалилась и, видимо, утонула, волосы переплелись с выросшими ветками и держали вмёртвую. — Мама! — осторожно сказала она, скашивая глаза в безнадёжной попытке заглянуть себе за спину. — Мужики, вы здесь хоть?

— Здесь, здесь! — заторопился Роган. — Ты лежи-лежи, Квали перестарался малость, сейчас за топором сбегает, и вытащим тебя!

— Так верёвки-то развяжите сначала! — Роган досадливо хлопнул себя по лбу. Точно! Она же привязана! Верёвки пришлось разрезать: мокрые узлы затянулись и не развязывались, но у эльфа за голенищем нашелся нож, и участь пут была решена на раз. Проблему с волосами тоже решили при помощи ножа. Квали обрезал ветки у самой доски под аккомпанемент воплей: "Ай! Ай! Ухо! Ухо же! Рука моя, рука, пальцы, пальцы! Да не вы Пальцы, а мои пальцы!", и, хоть голова Лисы теперь и напоминала клумбу, но, по крайней мере, обрела свободу. Только вот толку от этого не оказалось никакого. Когда Лиса уперлась руками в доску, пытаясь подняться, обнаружилось, что покинуть свежевыращенную колыбель она может только нагишом. Тонкие корни и веточки проросли сквозь рейтузы и свитер, потом стали толще и разветвились, и теперь отдавать свои приобретения не собирались. Квали, хихикая, отправился за одеждой к дому, Роган уселся рядом с Лисой.

— Кто-то мне недавно что-то говорил про Руку дэ Стэн… — ехидно заметила Лиса, улегшись обратно на лиственное ложе.

— Ну так… Ну и Рука. Ну и дэ Стэн. Ну и вот, и как всегда, — забурчал Роган и не выдержал, заржал, махнув рукой. — Но ведь подействовало же! Голова не болит?

— Оправдывайся-оправдывайся! Как на меня наезжать — так в полный рост, да? А что сам такой же — так это вроде и ничего, да? — вредничала Лиса. — А, кстати, откуда ты взялся-то? И почему ты… — она неловко замолчала.

— Страшный? — спокойно спросил Роган и кивнул. — Я знаю, состарился. Я был уверен, что всех вас убил, вот и… Плохо мне было. Я в Госпитале живу, если совсем худо становится — так хоть сразу откачивают. Ну и работаю там же, целителем. Там меня ребята и нашли. Сегодня утром.

— Интересно, а чего это их в Госпиталь понесло? — Роган открыл рот. — Не ври! — предупредила Лиса. Роган закрыл рот. Он уже и забыл, как это с Лисой общаться: ещё и не сказал ничего, а она уже знает, что ты соврать собираешься. — Да не напрягайся, я уже поняла: папа Риан протрепался про мои ожоги. Да?

— Ну… да, — вздохнул Роган. — А что за ожоги-то? Это… тогда?

— А когда ещё? — пожала плечами Лиса. — И ожоги, и поседела. А ящик мне нормальных нарастил, рыжих. Так и хожу, серединка на половинку, а краситься лень, всё равно никто не видит, в платке же всё время. А матушка Квалина вчера, похоже, решила, что это я так специально! — фыркнула она.

— Да где ты там поседела? И не видно ничего! Вот я — да, во! Весь! А у тебя — чего там, три волосины седых, ой, я поседела!

— Ты издеваешься, три волосины? А вот это что, по-твоему? — возмутилась Лиса, вытаскивая из-под головы прядь волос. И вытаскивая… и вытаскивая… Прядь оказалась неимоверно длинной, волнистой, и сочно-рыжей. — Ох и ни фига себе… — вытращилась Лиса, теребя перед глазами собственные волосы. Потом, что-то сообразив, схватила себя за плечо, но сквозь толстый свитер ничего прощупать не смогла. Роган наблюдал за этой лихорадочной деятельностью с недоумением. — Роган! — перевела на него совершенно сумасшедший взгляд Лиса. — Роган, режь!

— Чего? — попытался, не вставая, отскочить Роган.

— Свитер режь! — страшным голосом скомандовала Лиса. Роган заморгал. — Да разрежь ты этот свитер гоблином грёбаный! — заорала Лиса. — На спине разрежь! Роган! Вылезу — убью! Кончай тупить, ну? Режь немедленно!

— Да режу, режу! — Роган обошёл куст, чтобы добраться до Лисьей спины, и стал пилить ножом толстую пряжу.

— Ну? Ну? — чуть ли не подпрыгивала Лиса.

— Что "ну"? Рубашка, зелёная.

— Роган, ты что, дурак? — неожиданно спокойно, но очень напряженно спросила Лиса. — У меня седина исчезла, я хочу знать, что со шрамами на спине, ты это в состоянии понять?

— А-а! Так ты бы так и говорила! — дошло до Рогана. — А то "режь!" Резать, знаешь, много чего можно… — бормотал он, стараясь не задеть ножом кожу. — Ну вот, спина.

— А шрамы?

— Да где?

— Да на спине! Ослеп, что ли? — орали они друг на друга.

— Да нет тут ни фига! — окончательно вышел из себя Роган. — Шрамы-кашрамы! Нету у тебя никаких шрамов!

— Нету? — дрогнувшим голосом переспросила Лиса и всхлипнула.

— Тебя это так расстраивает? — растерялся маг. — Ну, хочешь — сделаем! Делов-то! Да хоть сейчас! Но зачем?

— Дурак! — нервно засмеялась Лиса и опять всхлипнула. — Не надо мне, придумал тоже! Просто… я с ними восемь лет жила, и ещё не дошло, что их действительно нет… Точно нет? Совсем? Ты посмотри! — опять забеспокоилась она. — Там и на плечах было, и руки тоже!

Роган, наконец полностью уяснив ситуацию, принялся кромсать свитер. За этим глубокомысленным занятием и застала их Птичка.

— Мам? Квали сказал… Ой! Ой! Ха-ха-ха! — при виде декорированной ветками головы Лисы Птичка не смогла удержаться от хохота.

— Во-от, — заворчала Лиса, вытягивая ноги из рейтуз. — Вырастила! С матери какая-то древесина последние штаны сняла, а ей смешно!

— А я думала, ты себе специально кокон свила! Вылупляйся! Бабочка!

— У меня крылушков нету, — мрачно отбрехивалась Лиса.

— А может, ещё тут посидишь? Глядишь, и выросли бы? — хихикала Птичка. — А то давай приделаем!

— Себе приделай! Стрекоза! Комар-переросток!

Роган слушал беззлобную пикировку за спиной и думал о том, как ему не хватало этого все те долгие-долгие годы, что он провёл в добровольном заточении в келье Госпиталя. Все годы, что он был целителем, только целителем, и брался за самые сложные, самые безнадёжные случаи, чтобы хоть немного уменьшить огромную тяжесть снопа Жнеца Великого, взваленного судьбой ему на плечи. Неподъёмного снопа в пять колосков.

Стемнело. Нику едва удалось уложить: она требовала, чтобы "дядя Гр-ром" читал ей сказки.

— Это любовь! — беспардонно ржала Лиса. — Лет через тридцать оженим!

— А что? — басовито гудел Гром. — И женюсь! Эльф в зятьях у тебя есть уже, теперь и вампир будет! Вояка девка боевая, пристрою в Руку, да!

— Я тебе дам — "в Руку"! — Лиса потащила с плеча полотенце.

— Спасайтесь! Ужасное боевое полотенце в действии! — дурашливо заорал Квали, и они с Птичкой, хохоча, ссыпались по лестнице.

— Пусти-ка, — Роган отстранил Лису, положил ладонь на лоб недовольно надутой Ники и сказал: — Ты же совсем спишь, деточка!

— И ничего я и не… — глаза Ники закрылись, она подложила руку под голову и ровно задышала.

— Где ж ты раньше был? — шепотом взвыла Лиса. — Это ж целых семь лет ежевечернее шоу было: "Ника идёт спать"!

— Да-а, Лиса, видишь, какая штука! Вот за кого замуж-то ходить надо — за Серых, за Безымянных, да! — поделился мудрым соображением Гром и немедленно получил полотенцем пониже спины.

— Она подумает, — пообещал Роган, пряча улыбку, и подтолкнул Грома к двери. — И, несомненно, выберет правильное решение. Времени много, так что… — он взглянул на Лису и не удержался, хихикнул. Лиса стояла с открытым ртом.

— Ах, ты! — наконец опомнилась она. — Опять "замуж"? Убью!

Квали сидел на краю вытащенного в сад стола, болтал ногой и языком, Птичка под его болтовню резала хлеб. Оба обернулись на топот по лестнице, дверь распахнулась, грохнувшись о перила, с крыльца, нервно хихикая, соскочили Гром и Роган. За ними неслась Лиса с полотенцем на замахе. Все трое забегали вокруг стола. Птичка пискнула и упала животом на хлеб, Квали перекатом завалился на спину, поджав ноги — прямо в блюдо с сыром спиной. Нарезав несколько кругов, карусель остановилась. Гром и запыхавшийся взъерошенный Роган, готовые сорваться с места, с одной стороны стола, с другой Лиса ловила глазами момент.

— Так. — Птичка выпрямилась и стряхнула крошки с передника. — Знаете, что? Всё, конечно, замечательно, но без вас здесь было ТИХО! — сверкнула она глазами. — Слезь со стола! — вдруг рявкнула она на Квали не хуже Лисы и воткнула нож в буханку, пригвоздив её к столешнице. Эльф скатился Грому под ноги, вскочил, и вдруг все четвёро, дав отмашку, гаркнули:

— Служу Короне! — и захохотали, восхищённые собственным единодушием.

— Ну, знаете!.. — фыркнула Птичка, гневно раздув ноздри тонкого носика, и решительно ушла в дом.

— Упс, — развела руками Лиса и мотнула Квали головой. Тот изобразил ужас перед неминуемой расправой и собрался уже идти утешать обиженную, но Роган вдруг заполошно завопил:

— Ай, ай! Стой, стой! Не шевелись! — эльф испуганно замер в позе, для человека невозможной — на полушаге, только глазами зашарил вокруг в поисках неожиданно возникшей опасности. Лиса и Гром тоже быстро стрельнули глазами по сторонам. Что происходит? Роган неторопливо подошёл, снял со спины эльфа два прилипших куска сыра и тут же сунул их в рот. — Фщё, шпасибо! Мовефь идти — прочавкал он. Квали обалдел от такой наглости.

— Ну, ты вообще-е! А в глаз? — Роган сосредоточенно жевал.

— Псих! — поддержала эльфа Лиса. — Что ж ты так орёшь-то? — Роган жевал. Квали сплюнул и ушёл в дом.

— Да ладно вам! Очень кушать хочется, — извинился ему вслед Роган и искательно посмотрел на стол. — Лиса, а может, сядем уже? — в последний раз он ел утром, после прихода ребят в Госпиталь, и есть хотел зверски. Привык уже, за восемь-то лет безвылазного пребывания в своей келье, к регулярному питанию.

— Ладно уж, живи, несчастный! — сжалилась Лиса над голодающим. — Но ещё раз про "замуж" — и всех убью! Сваты хреновы! Так, чего у нас тут нет?

— Вина! — сразу среагировал Гром. — И сидру, есть у тебя ещё?

— Хоть залейся. Пошли тогда, поможешь донести. А ты садись пока, голодающий, не жди. И буханку дорежь заодно. Может, тебе супу погреть? — Роган замотал головой и принялся сооружать монументальный бутерброд. Он уже забыл, что можно настолько проголодаться. Эх, вспомним молодость!

— Лисища, а где ты такое вино берёшь? Никогда такого не пробовал.

— А что, плохое? — бордовая струя, распространяя терпкий аромат, лилась в кувшин из небольшого бочонка под стойкой.

— Нет, наоборот, хорошее. Но нигде такого не встречал, да.

— А я не беру. Я "Источник" покупаю, на три года. А держу два. Мне братец объяснил, там селективность к концу использования резко снижается. А так — нормально.

— Так дорого же? — удивился Гром. Он примерно знал, сколько это стоит, когда не казённое.

— Окупается, — отмахнулась Лиса. — Ты прикинь: портал на Базар, потом найти что-то приличное, транспортный портал, сама погрузка. А хранить где, если партию брать? Я ж не столичный ресторан, у меня всего семь столиков, зачем мне? А нарвёшься? Пробовала — вино, привезла — уксус. И доказывай потом! Нет уж, так надёжнее. Ну, да, за восемь лет вкус всё-таки изменился, потому такого больше ни у кого и нет. Но ведь неплохо? Держи, пойдём, — Лиса выставила на стойку третий полный кувшин.

Со второго этажа им навстречу спустились Квали и Птичка. Она ещё дулась и смотрела укоризненно.

— Лиса! Нас простят за учинённое буйство и помилуют, если ты разрешишь её благословенности посидеть с нами в саду! — Птичка ткнула его в бок кулаком и сверкнула глазищами. — Ну, неблагословенности! — хихикнул он.

— Вредина! — прошипела Птичка.

— Да сиди, пожалуйста, — пожала плечами Лиса. — В конечном счёте, ты тоже там была. Только так: начнёшь реветь, или переживать, что я реву — пойдёшь спать. Договорились?

— Почему это ты будешь реветь? — сразу насторожилась Птичка.

— Ну, мало ли, расчувствуюсь не по-детски, — хмыкнула Лиса, вручила всем по кувшину и отправила в сад.

— Ну-с, кто первый? — все уже себе налили, закуску по тарелкам разложили, можно было начинать. — Роган, давай ты? Ты уже что-то съел, остальные голодные. Ты рассказывай, а мы есть будем!

— Да ну, чего там… — попытался увильнуть маг. — Я уже ребятам рассказал, ничего со мной такого не было, исключительного.

— Но я-то не слышала! — возмутилась Лиса. — А кроме того, про "ничего не было" — наглое враньё! Ну, Роган, ну я ж кто? Смеёшься?

— Ну… Эх… Ну, вот… — запыхтел Роган. И сдался. — Ладно. Вот.

Как оно было.

— Я, честно говоря, сгореть должен был, — начал Роган. — А в живых остался по чистой случайности. Помните, мы тогда печать нашли? Без подписи? Ну, когда нас староста в деревне попросил банду разогнать, а потом Чавчиком рассчитался?

— А-а, точно, было что-то такое! — кивнул Квали.

— Слушайте, извини, перебью, а кто-нибудь знает, что со свинкой стало? — вылезла Лиса.

— Так в Парке Чавчик-то, да, — оторвался Гром от сидра. — Он с нами оказался, я его потом в Парк Зверей и отвёл, куда его девать-то было? Видишь, какая штука, в дом-то мы и не ходили больше, в аренду сдали, ему жить негде и оказалось, да. Здоровая такая животина выросла, потом как-нибудь сходим, посмотришь.

— Здорово! — обрадовалась Лиса. — Извини, Роган, давай дальше!

— Ага. Ну, вот. В общем, печать эту мы тогда так и не сдали, она у меня в кармане так и валялась. А там я стоял, пытался "сетью" этого гада через портал накрыть, а он файерами отстреливался, и один таки я почти пропустил. Балахон он мне прожёг, зараза, в кармане дыра получилась, печать, видимо, и выпала. Я, когда шагнул, её ногой раздавил, и так удачно, что портал открылся. Сзади. А тут как рвануло! Меня в этот портал и вымело. Головой приложился, и привет. А потом оказалось, прямо к самому Госпиталю меня швырнуло, к главному входу. Нашли быстро — а что толку? Голова пробита, аккуратно так в край ступеньки затылком вписался, да ещё откат здоровенный, без магии полторы недели просидел. А потом так в Госпитале и остался, — скомкал конец рассказа Роган. — Вот и всё.

— Врёшь, — уверенно сообщила Лиса.

— Вру, — вздохнув, согласился Роган. Помолчал, решаясь. — Я, ребята, жить не очень хотел. Вернее, совсем. Не хотел. Я… В общем… Покончить я с собой пытался. Два раза. Если бы магии не лишился — получилось бы, а так — откачали. И на контроль поставили, — он задрал рукав. Под кожу запястья была вживлена сломанная печать, между половинами пульсировала синяя жилка. Он неловко, как-то виновато пожал плечами, одёрнул рукав. — Я и из кельи почти не выходил, вы мне постоянно мерещились. Очень… неудобно было. А потом… ночью… во сне… опять там оказывался, — тихо закончил он, не глядя на друзей. Почему-то было невозможно посмотреть им в глаза, будто рассказал о чём-то постыдном. Будто попытка смертью заглушить чувство вины была непозволительной роскошью или недостойной слабостью. А может, так и есть? Иначе — почему ему сейчас так неловко?

— Теперь не врёшь, — деревянным голосом сказала Лиса и прикусила дрожащую губу. Все долго молчали. Лиса встрепенулась, быстро разбулькала вино по кружкам, подняла свою: — Роган! — жестко позвала она. — Ро-ган! — дождалась, когда он поднимет на неё глаза и с расстановкой сказала: — Роган! Это. Уже. Закончилось! Мы живы, Роган! Забудь!

Роган прерывисто вздохнул и как будто проснулся. И даже улыбнулся, хоть и криво. И сказал "Да!" И кивнул. И выпил. И стал жевать мясо.

— А со мной всё просто! — дожевал свой кусок Квали. — Я не участвовал!

— Это как это? — удивилась Лиса.

— Это так это! Мы с Громом свалились прямо на мага этого, а у него уже второй портал был открыт, чтобы с добычей смыться. Мы в него вцепились, чтобы не ушёл, а тут ка-ак даст! То, что ты навесил, — кивнул он Рогану. — Мы так втроём туда и улетели, и всё, дальше только Гром знает, а я пас. Очнулся уже в ящике. Потом узнал, что меня Громила почти две недели на себе по лесу тащил.

Лиса вопросительно уставилась на Грома.

— Ну, вот, видишь, какая штука, ну и тащил, да, ты ж сам-то не шёл, — флегматично согласился Гром и опять уткнулся в кружку.

— А этот, маг-то?

— А он шею себе свернул. Нас, того, протащило, да перевернуло, мы ж свалились на него. Ну и… вот, да.

— А поподробнее можно? — начала выходить из себя Лиса. — Из тебя прямо клещами тянуть каждое слово надо!

Гром со вздохом отставил кружку.

— Ну, Лисища! Ну, видишь, какая штука, плохо я рассказывать умею. Да и не было так-то ничего. Упали, да. Этот того. Я думал, и Большой тоже. Головой-то стукнулся он, кровища вокруг… Потом смотрю — не, дышит вроде. Ну, я его взял, — он показал, как он взял. — И пошёл. И дошёл. И всё. Да.

— Подожди, а как вышло, что у вас печатей при себе не было? И, позвольте, в корчму недавно вы опять-таки без печатей ввалились? Что за нафиг в этом Мире?

— Ну, так… сгорели печати-то. Нас же накрыло, а потом уж швырнуло. Одежду пожгло. И нас так слегка. Волосы.

— Мать Перелеска, так ты его голого, что ли, нёс? — ахнула Лиса.

— Не, у этого, у мага, плащ целым оказался. Ну, почти. Мы ж на него упали. Получилось — прикрыли, да. Только ему уже без разницы. Вот и завернул, да, — ох, не любил Гром рассказывать, не любил. Одно дело — ругаться, там сразу находились нужные слова, и получалось складно и доходчиво. А вот так рассказывать он не умел, слова сразу терялись, получалось неуклюже и непонятно. Ну, как он расскажет, как, очнувшись, чуть не выпил своего Большого, потому что весь камень посреди болота, на котором они очутились, был залит кровью из раны у Большого на голове, и запах этот застил сознание, не давал ни о чём думать? А кровь нужна была срочно, потому что Гром обгорел сильно, регенерация забрала массу энергии, а маг был мёртв, и кровь его на тот момент уже свернулась и не годилась ни на что. И как Гром в первый момент не мог понять, откуда столько крови вокруг, потому что на погибшем ран не было. А потом понял, что у Большого под коркой спёкшихся волос на голове большая рваная рана, которая всё ещё кровила, и кровь всё не останавливалась, и Грому пришлось её зализывать, и его всего аж трясло, и клыки не убирались никак, было очень неудобно. И как выскочил откуда-то сбоку Чавчик, и Гром взял его на взгляд, и стоял над ним, не зная, что делать, потому что был Чавчик свинкой упитанной, жирненькой, и как добраться сквозь слой сала до артерии — совершенно было непонятно. А убивать его Гром не хотел, совершенное это было бы свинство — убить Чавчика, и глупость несусветная: кто знает, сколько они будут идти, но это Гром уже потом сообразил, а тогда — просто не хотел убивать, неправильно это получалось. И как нашёл всё же место за ухом, и проколол ногтем, и пил, и щетинки противно щекотали губы, и пахло… свиньёй, но он пил, потому что было надо. И как долго, мучительно раздумывал, что же делать дальше, а это было очень непривычно и неприятно, он очень давно ничего не решал и отвык совсем, разучился. Слишком долго ответственные решения за него принимали другие, и теперь соображалось с трудом, решать — это так тяжело, столько всего надо учитывать! Но он всё же сообразил, что "поиском по крови" их уже не найдут: с вампиром это вообще бесполезно, а по крови Большого — уже нашли бы, времени-то много уже прошло. Или не успели ещё, вот-вот появятся? Как действует "поиск", он вспомнить так и не смог. Не оттого, что память плохая, а просто потому, что никогда этого не знал. Никогда он всерьёз такими вещами не интересовался. Рядом всегда находился кто-то знающий, зачем же ещё и Грому? Потом долго высчитывал — идти за помощью одному, оставив Большого здесь, или это неправильно. И решил, что правильно — идти с Большим, но опять долго думал, в какую сторону, и собрался идти на юг, но туда было никак, сплошная топь, и пришлось в обход на запад. И как он потом шёл и нёс их, и Большого, и Чавчика, завернув в плащ, потому что Чавчик по такому болоту идти не мог, он бы утонул. Гром и сам чуть не утонул, и чуть не утопил всех, оступившись с коряги и ухнув в "окно", а потом долго отмывал Большого в ручье, вытекавшем из болота, от липкой болотной дряни. А потом была ночь, и Гром знал, что холодно, но огонь развести было нечем, и Большого колотило, а Гром его согреть не мог, потому что сам был холодным, мёртвым и бесполезным. И тогда он замотал Большого в плащ вместе с Чавчиком, и тот его грел, а Гром закинул этот узел через плечо и пошёл дальше, потому что в темноте видел вполне нормально. А на следующий день он пытался Большого напоить кровью, потому что больше есть было нечего, а Большого рвало, его и от воды рвало, и от крови рвало, и просто так, ни с чего, и Гром понёс их дальше. А на третий день к вечеру Большой стал бредить, и стал очень горячим, и Гром совсем растерялся, выпустил Чавчика, и тот побежал следом, жалобно повизгивая. А Гром намочил обрывок плаща в ручье, вдоль которого шёл, и всё укладывал Большому на лоб, и нести Большого дальше пришлось не за спиной, а на руках, потому что тряпка всё время сползала, и её приходилось всё время поправлять, а Большой метался, вырывался и орал что-то бессвязно. А ночами Чавчика всё равно приходилось тащить на себе, в темноте поросёнок не видел, а останавливаться на ночёвку было ни к чему — костра-то всё равно не было. А для этого пришлось оторвать ещё пару полос от плаща, иначе не получалось привязать Чавчика на спину. А тот будто понимал, и даже не сопротивлялся. И каждое утро Гром пытался накормить Большого кровью Чавчика, и он её даже пил, но потом его всё равно выворачивало, но хоть от воды тошнить перестало, а вот жар не проходил, и Гром начал бояться. Да, похоже, именно тогда он испугался в первый раз, ему было очень, очень плохо. Он вдруг подумал, что Большой может умереть, и ему, Грому, придётся тогда его поднять, потому что — как же? Как же можно иначе? Остальных вот уже нет, как же это, чтобы и Большой тоже совсем не был? Это было бы уж совсем неправильно. А потом прошла уже неделя, и Гром стал бояться ещё больше, потому что у Чавчика была совсем не та кровь, на ней нельзя было жить долго, а Большой и так потерял много крови, и забрать у него ещё было всё равно, что убить. И как ему всё-таки пришлось сделать этот глоток, потому что прошло уже девять дней, а они ещё никуда не вышли, и как трудно было сделать именно один глоток, а не десять, и даже не два. И как через два дня они всё-таки вышли: вампир в набедренной повязке из папоротника, шатаясь, тащил на спине тюк, испятнанный запекшейся кровью, следом бежал отощавший поросёнок, и сначала от них шарахались, а потом вышли мужики с дрекольём, а он всё рычал: "Рука Короны, Дело Жнеца! Печать! Живо печать в Госпиталь, пор-рву, ур-роды!" И уроды наконец поняли, и свет портала, такой бледный днём, и белые стены Госпиталя. А Лягушонка уже собрались уносить, но он вдруг очнулся, и увидел Грома, и узнал, и прошептал: "Мама! Маме скажи!" "Да кто мама-то? Кто мама?" — бросился к нему Гром. "Мама… Рэлиа, Рэлиа дэ Стэн" — и опять отрубился, а Гром подумал, что он умер, и ему стало очень плохо, и всем вокруг тоже стало плохо, потому что Гром стал ломать мебель, и вообще… расстроился сильно. Но ему смогли всё же объяснить, что Лягушонок жив, и выживет, и всё нормально, и успокоили. А на следующий день он пошёл на холм Стэн, и стал искать маму Квали, Рэлиа дэ Стэн. И спрашивал у всех, кто попадался, а на него совершенно дико смотрели и ничего не отвечали, и Гром не понимал — почему, и всё спрашивал, потому что Лягушонок его попросил, и не мог же он просто повернуться и уйти, хотя уже очень хотелось. И как в конечном счёте его отвели во Дворец, и к нему вышла эта эльфа с сумасшедшими глазами и остановившимся лицом, и всё, что он смог сказать, глядя в эти глаза, это "Да жив он, жив, видишь, какая штука!", и успел-таки подхватить, когда она вдруг упала, как будто внутри у неё сломался какой-то стержень, который только её и держал. И как она рыдала у него на руках, и её никто не мог успокоить, а потом появился Король-Судья Риан на-фэйери Лив, и оказалось, что это его жена. А Гром сначала его не узнал и ещё и отпихнул. Дай, сказал, райе поплакать, не видишь — плохо ей от радости! Тьфу, дурак! Ну как он им это всё расскажет? У него и слов-то столько не наберётся, да и помнить-то не хочется всё это, не то, что рассказывать. Он бы с удовольствием забыл, только вот не получается. И страх свой за Лягушонка, который так и остался с ним навсегда, и за эти восемь лет никуда не делся, и ужасные глаза мамы Рэлиа, ожидавшей услышать известие о смерти второго сына. Эх! Да.

— Подожди, две недели… — соображала Лиса. — А что ты ел?

— Ну так… Чавчика и ел, — пожал плечам Гром. — А один раз его, — кивнул он на эльфа.

— А-а-а! Так вот с чего ты меня тащил! — захохотал Квали. — На чёрный день! Запасливый ты мой!

— Ну так… у меня рёбра-то того, как мы летели, видишь, какая штука, — принял подколку всерьёз Гром. — Там бы оба и остались, да.

— Да ну, Громила, я же шучу! — засовестился эльф. — Всё я понимаю, чего это ты? Если б не ты…

— Так, стоп-стоп! — подняла руки Лиса. — Это вы потом выясняйте, кто, кого, зачем и почему. А неделю назад куда вы печати подевали?

— Ты будешь смеяться, — опять хихикнул Квали. — Нас обокрали, представляешь?

— Что? Руку? — обалдел Роган.

— А им разница была? Мы в рейде были, закончили уже, тут кто-то, Серый, по-моему, предложил на озеро податься. Так, Гром? — Гром кивнул. — Ну вот, мы одёжку на берегу сложили, Звери плещутся, а тут кто-то заорал, мы из воды выскочили, а там уже всё стырили и портал уже закрыть пытаются. Серый портал как-то удержал, даже, видимо, расширил, потому что Звери тоже прошли. Так и получился у нас второй рейд за день, совершенно случайно. В общем, помню только, что злой я был до изумления, и меч у меня чужой в руках был, неудобный жутко. А потом тресь — и всё. Дальше опять только Гром знает. — Лиса вопросительно уставилась на Грома.

— Ну так… добили мы их, — пояснил Гром, — только Вальт, Серый наш, за… это, устал, в общем. И портал не удержал, погас портал-то. И остались мы, в чём были. Я хотел сначала печати поискать, но там такая каша была… Затоптали всё, пока рубились, видишь, какая штука. А тут Звери сказали, что город рядом совсем, они такое чувствуют. Ну, я ребят на них погрузил, и доехали. На Зверях-то оно быстро, да.

— Так это что выходит: у нас под боком банда обитала? — опешила Лиса. — Но у нас тихо было…

— А ты вспомни: в деревне той тоже чисто случайно лагерь обнаружили, — напомнил Квали. — Они рядом с лагерем на промысел не ходят, умные! — нехорошо ухмыльнулся он.

— Да-а, ребята, весело живёте… — уважительно покивала Лиса.

— Ха! А как ты думаешь, с чего я в Руку пошёл? Когда у нас скучно-то бывает? Сама-то вспомни! — фыркнул эльф. Он обнимал Птичку за плечи, и ничто не могло испортить ему настроение. — Ты уже давай — сама рассказывай! Почему мы вас не нашли, уже понятно, мы искали на-райе Рио и дэ Вале, а вы уже обе на тот момент были дэ Мирион. Кстати, вот с этого и начни, очень интересно, когда это ты за Дона замуж вышла!

— Это не для детей, — сделала Лиса постное лицо.

— Да ладно! — вредно скривился Квали.

— Дура была, вот и вышла. Отстань. Не хочу, — помрачнела Лиса.

— Да нет, Лиса, я не просто так….

— Я твоим родителям уже всё, что надо, рассказала. А ты маленький ещё. Всё, закрыли тему, хорошо? А то вообще рассказывать не буду.

— Вредная! — но тут Гром пнул его ногой под столом, внимательно на него посмотрел и, так, чтобы Лиса не видела, показал увесистый кулак. Квали сначала удивился — чего это он? — потом дошло и стало очень стыдно. Бодро расспрашивать вдову, как она вышла замуж… Похоже, у него не только на двигательной системе тормоз образовался. — Извини, дурак, заткнулся, — виновато покаялся он. Лиса слегка удивилась сговорчивости обычно настырного эльфа, но и вздохнула с облегчением. Это было только её, и делиться она ни с кем не собиралась. Да и слишком сложные это были чувства, она и сама-то не могла никак решить для себя, что это такое. С одной стороны, она тосковала по Дону, бережно, как скряга, перебирая в памяти те дни, что провела с ним рядом. И благодарность к нему тоже присутствовала. Он научил её танцевать, пусть и с мечом, но научил же? И радуга в руках, подаренная им, не потускнела от времени. С другой стороны — он ей даже имя своё настоящее не сказал, соврал, скотина! Убила бы, чесслово! Донни, как же! А Кэйн Берэн из Донн Дроу не хотите? А она тоже хороша: в руках ведь "Утверждение намерений" держала, а что имя другое, от обалдения даже внимания не обратила! Да что там имя — даже про расу свою ни разу не заикнулся! Только по заклинанию поиска имени по крови и узнала, кто он такой на самом деле! Хорошо ещё, что то, первое "Утверждение" с каплей крови Дона на Печати сохранилось, не сгорело. А свидетельство о браке осталось в том домике. Лиса даже не знала названия деревни, как-то так получилось, что и не спросила даже ни разу — а где она находится? А потом и спрашивать стало не у кого. Зато первое "Утверждение", хоть и вымокло, но осталось у Лисы, и она смогла этим воспользоваться. Надо же было выяснить, почему у Ники волосы так странно себя ведут. Не в Лису же ребёночек такой интересный уродился: чуть что — и вся голова дыбом в буквальном смысле слова, как шерсть у волка на загривке. Лиса сначала решила — оборотень, и, пока не сообразила оплатить заклинание поиска, не спускала с Ники глаз каждое полнолуние. Сказки — сказками, а вдруг… А сколько ревела? Ведь узнает кто-нибудь, сообщит на-райе — отберут, сразу отберут! И будут "исследовать". Они же, блин, учёные, им же, блин, интересно! А может, потом и уничтожат. Её ребёнка! Её Нику! Оказалось — нет, не оборотень, но легче не стало. Дроу-полукровка — это неслыханно, кому сказать — не поверят! Хорошо хоть цветом кожи дочь в Лису пошла, а то какая бы жизнь была суждена девочке — подумать страшно! Скотина Донни!

— Ладно, — собралась Лиса с духом. — Слушайте. В общем, на вылете из той воронки меня от всех оторвало. Брякнулась серьёзно, чуть дух не вышибло. Встаю — и слышу, Дон кричит: "Лиса!", и в меня что-то большое, тяжелое кинул, оно меня с ног сшибло, покатились мы вместе и свалились куда-то. Тут и грохнуло. И боль такая по спине, по рукам — я и не подозревала никогда, что может быть настолько больно. И вырубилась.

Пэр Ри ле Скайн, восемь лет назад, другой континент.

Совершенно дикая острая боль скрутила его внезапно и катастрофически не вовремя. Судорога была настолько сильна, что кожистое яйцо, которое он собирался положить в инкубатор, лопнуло у него в руках. Секунды три ушло на то, чтобы сквозь пелену боли понять — боль не его, со спиной всё в порядке. Ещё два удара сердца, и стало ясно: это не чьё-то атакующее заклинание, а что-то совсем другое, магии не чувствовалось. После этого он прошипел сквозь зубы формулу отведения и передачи. Ближайшим подходящим объектом оказалась его лучшая, давно уже прирученная ящерица-несушка, свернувшаяся в своём углу. Она только что снесла то самое яйцо, которое он раздавил, и теперь собиралась отдохнуть. Она заверещала от неожиданного "острого" ощущения, повалилась на спину, хлеща хвостом и разнося лабораторию, потом опять перевернулась и бросилась, куда глаза глядят, пытаясь убежать от боли. Глаза глядели на тот момент в стену, и помещение сразу превратилось в веранду: стена была сплетёна из довольно тонких стволиков, и ящерица унесла её с собой на шее, как импозантный воротник.

Поминая дроу, гоблинов и их потомство от противоестественных связей, Ри смыл с себя яичную массу и стал соображать — а что это, собственно, было? Вырисовывалась какая-то энергетическая связь, но не атака, и вектор уходил практически отвесно вниз. Он наскоро просканировал недра — и ничего не нашёл. А это могло означать только одно: то, что он испытал — это отголосок ощущений той девчонки, Тии, оставшейся на том материке. Только отголосок… Высь и крылья! Если вот это отголосок, то, похоже, эта девочка крепко влипла! И надо срочно что-то делать, а причин этому две: во-первых, как только ящерица сдохнет, а она сдохнет быстро, потому что от боли не соображает ничего, Ри опять получит те же ощущения обратно. Если, конечно, Тия к этому времени ещё будет жива, что, судя по силе боли, вряд ли. И это вторая причина. Он обещал. Обещал вернуться и отдать ей память о том дне. А если он сейчас промедлит, возвращаться будет не к кому. А если честно — всё это была ерунда. Он просто не хотел, чтобы она умирала. Если совсем честно — она была единственным действительно светлым его воспоминанием за очень долгий срок.

Тию за прошедшие годы он, как ни странно, вспоминал довольно часто. С досадой и неловкостью — первую часть знакомства, и с большим удовольствием — вторую, особенно то, что было там, на скальном карнизе, гм… Он пытался представить себе, какой она стала, даже иногда мысленно, в воображении, разговаривал с ней. Он испытал тогда настоящий шок, обнаружив в двенадцатилетней девчонке, в "удачном экземпляре" — личность, способную прощать и сочувствовать. И только на этот шок он и может списать это безумие: предложение совместного полёта. Он и раньше переносил разумных, но при этом не поддерживал с ними контакта, как-то было ни к чему. А с ней контакт возник, будто сам собой, и настолько сильны были её восхищение и азарт, настолько остро и правильно чувствовала она и полёт, и его самого, что у него окончательно снесло крышу, и он показал ей брачный танец. Тот самый, "Когда двое становятся одним". Надо же, как неуклюже это звучит на её языке. Но сути не меняет. Они стали "одним", вот за это он теперь и расплачивается.

И расплачиваться надо быстро, иначе будет поздно. Значит — портал. А он ещё ни разу не пробовал открывать портал на другой материк. Эх, нет хуже — делать что-то в первый раз из-за срочной необходимости! Обязательно чушь получится! Блин, блин, блин, драный гоблин! Маяк — фигня, вот её память, в камне, лучшей привязки и быть не может. Вектор — вот он, прекрасно чувствуется. И что мы видим? Это портал? Ри с большим недоверием рассматривал дыру в земле, разверзшуюся у его ног. Портал получился крохотным, в него с трудом можно было просунуть либо руку, либо голову, плечи уже не пролезли бы. А ещё в нём светилось небо. Небо под ногами. Только где-то далеко внизу сквозь дымное марево виднелись перевёрнутые, как бы растущие вниз, обгорелые ветви какого-то дерева. И что с этим делать? Из портала тянуло кислой гарью, палёным мясом, а энергию он жрал с неимоверной скоростью, Ри прямо чувствовал, как она утекает в никуда. Ну ладно, рискнём. Ри решительно встал на четвереньки и сунул голову в дыру. Вестибулярный аппарат взвыл и отказался работать. Дезориентация была полной. Тело утверждало, что хозяин стоит, опустив голову ниже уровня земли, а голова чувствовала, что она, наоборот, торчит ИЗ земли, а тело, видимо, осталось без опоры и сейчас упадёт. Естественно, Ри судорожно, совершенно рефлекторно вцепился в края портала и, естественно, тут же и получил всё, что за такую глупость причитается: кто же в здравом уме такое делает? Одно дело — за внутренний край рукавом задеть, а схватиться, да с полной охотой, да голой ладонью — законы физики, они и в магии законы физики. Заряд оказался таким "бодрящим" — аж искры из глаз, в буквальном смысле! И с волос, и сами волосы дыбом встали. Ри испытал настоятельную потребность высказать всё, что он думает, что и проделал, сидя рядом с порталом, тряся головой и рассыпая искры. И на дракхе высказал, и по-эльфийски, и на древнем таинственном языке жестов, которого никто не понимал, но все охотно пользовались. А толку? Но теперь он, хотя бы, знал, чего ожидать.

Он опять просунул голову в портал, и на этот раз понял, что смотрит не в ту сторону. Голова его торчала из склона невысокого бугорка, и с этой позиции он видел только небо, дым и опалённые ветки дерева. С макушки бугорка на лицо падал лёгкий рассыпающийся пепел. Он встал, обошёл портал и сунулся с другой стороны. Да! Вот теперь он видел! И стало сразу не до капризов вестибулярки, потому что прямо перед ним ничком лежала его Лиса-Мелисса и умирала у него на глазах. Половина головы, спина и руки до локтей представляли собой сплошную открытую рану. Плоть не запеклась, не покрылась пузырями — она просто испарилась под страшным жаром магического — в этом не было сомнений — удара огромной мощи. Кости лопаток казались обглоданными, неровными и неправильными, влажно поблёскивали обнаженные рёбра, было видно, как между ними, за позвоночником, под белёсой плёнкой плевры ходят лёгкие и бьётся сердце. Неровно, с перебоями — но ещё бьётся. Ри даже зубами заскрипел. Нет! Не хочу! А рукой не достать. Вроде близко — а не достать, только если кончиками пальцев. Да и действовать на ощупь в такой ситуации — просто идиотизм какой-то! Что же делать? Вот так торчать тут и смотреть, как она умирает? И тело подсказало ему решение. Голова поднялась на полупрозрачной студенистой шее, правая рука тоже стала голубым студенистым червяком и пролезла в портал, поддерживаемая левой, чтобы не цепляться за края. На конце сформировалась ладонь. Только не упустить сосредоточение, не упустить себя, не дать себе скатиться в полную бесформенность и бездумность! Иначе огромная амёба перетечёт в портал и просто сожрёт эту аппетитную биомассу… нет, нет, это не биомасса, это Тия, это его Лиса-Мелисса, не смей, не смей, скотина! Было неимоверно трудно одновременно поддерживать портал, удерживать своё тело в этом промежуточном состоянии и пытаться при этом нарастить плоть на уже агонизирующее тело. А наращивать надо было много, но не из чего. Если использовать её же тело — раны, конечно, закроются, но сама Тия будет обессилена и, конечно, погибнет здесь, потому что от слабости не сможет двигаться. Ри сделал всё, что было возможно: отключил ей нервные окончания, чтобы снять болевой шок, поставил фильтр на носоглотку, чтобы не задохнулась в дыму, восстановил кровеносную систему — так, как ему представлялось правильным. На восстановление мышц и кожного покрова материала явно не хватало, слишком много крови она потеряла, пока он разбирался со своей болью, порталом и взбесившимся чувством равновесия. Энергия утекала стремительно. Когда у него начало темнеть в глазах, он понял — не успевает. Долго думать было некогда. Он модифицировал свои зубы и прорезал ими свою студенистую "руку" у самой кисти. Полупрозрачная голубая кровь дракона потекла на раны, но растекалась неохотно, норовила собраться в лужицы. Он поспешно разравнивал её пальцами, разгонял, промазывал края ран, наращивал тонкие стяжки сухожилий — на полноценные мышцы его крови не хватило бы, а так она, хотя бы, сможет двигаться. Одновременно он грубо, по-хамски, вломился в её энергетику — извини, Тия, но некогда, некогда! — и не расчистил, а, скорее, прорубил два новых канала, чтобы организм её смог принять его кровь, чтобы не произошло мгновенного отторжения. Что-то шевельнулось под телом Лисы, что-то живое, что-то небольшое. Ребёнок? Да, но не человек — эльф, задыхается в дыму. Не понимая — зачем он это делает, Ри набросил дыхательный фильтр и на него. Потом, он обдумает это всё потом — что он делает, зачем, и почему именно так. Последним усилием, отдавая последние крохи энергии, он пролонгировал заклинание обезболивания и рывком выдернул себя из портала. Портал закрылся, Ри потерял сознание.

Когда он очнулся, была ночь. Сколько он так лежал — сутки, двое? По крыше тихо шелестел дождь. Ящерица, вынося стену, задела за стояк. Он покосился, кровля провисла, и Ри лежал теперь в солидной луже. И это было замечательно, это была хоть какая-то, но энергия! Боли не было. Это значит… Он напрягся, пытаясь уловить слабые сигналы жизни с той стороны, и осознал, насколько плохи его дела. Он был выкачан до донышка, так он никогда ещё не выкладывался! И подосадовал на самого себя. Ой, дурак! Ну ради кого, собственно? Подумаешь, девчонка какая-то, а ты теперь сдохнешь, тебе-то никто не поможет, нет тут никого. Всё пытаешься в собственных глазах быть честным-благородным? А кому оно нужно-то? Было бы перед кем выделываться — а то ведь перед самим собой! Ведь никто никогда не узнает, да и дела никому нет — хороший Пэр Ри, или плохой! Сказал бы себе раз и навсегда: я мерзавец — и как хорошо было бы жить! Удобно и необременительно. И даже делать ничего для такого реноме не надо — просто быть равнодушным, не обращать внимания… Как он и жил до встречи с Лисой-Мелиссой. Долго жил, почти три тысячи лет. Мерзавка Тия! Зацепила, выдернула из такого удобного состояния. Так хорошо, так просто было относиться ко всем, как к материалу для опытов, и спокойно заниматься этими своими опытами — без излишней жестокости, но и без сочувствия. А теперь он сдохнет. А истинной причиной его смерти будет желание выглядеть "хорошим" в собственных глазах. Только в собственных, потому что никто никогда об этом не узнает… Смешно! Он хрипло и слабо захихикал, до конца осознавая абсурдность своего поведения. Лежит этакий морализатор в луже и философствует о нравственности, Напоследок. Потому что, похоже, это всё. Скоро для него все вопросы останутся в прошлом, у трупов стремления к философии не наблюдается. Он проверил себя на магический потенциал. Да-а… Это даже не ноль, это минус. Обидно, что всё кончится вот так, ничем. Те два яйца в инкубаторе были очень многообещающими, его ДНК в них, похоже, прижилась, а теперь ему не удастся опробовать свою теорию на новорожденных ящерках. Инкубатор… Инкубатор? Инкубатор — это магия! К дроу в гору этих ящериц, я жить хочу!

Путь до инкубатора оказался долгим. Эти четыре шага он ползком преодолел только к рассвету, ещё три раза теряя сознание, и каждый раз, приходя в себя, всё с большим трудом понимал, что произошло, и где он находится. Слабенькое, зато долгоиграющее заклинание подогрева дало ему силы с трудом подняться на ноги. Инкубатор погас. Ри пощекотал пальцем кожистую скорлупу. Из этих яиц уже никто никогда не вылупится. Простите, ребята, но себя я люблю больше! Он сгрёб в кучу всё, что могло гореть, очень осторожно, чтобы не потратить больше необходимого из и так скудного запаса магии, поджег, и сделал себе яичницу из двух несостоявшихся потомков. За едой он опять раздумался. Почему же он всё-таки так неосмотрительно выложился? Всё-таки, не характерны для него такие поступки, прямо самоотверженность какая-то, граничащая с глупостью! И ладно бы — спасал Лису, так ведь и ещё какого-то эльфёныша мимоходом от удушья в дыму спас. Он хорошо себя знал — совсем это было ему не свойственно. Вот глупость сделать — это он может, это всегда пожалуйста! А подвиг — нет, это не его, что себя обманывать-то? Тогда почему он так забылся, совсем не думал о себе? Азарт хорошо сделанной работы? Тоже не похоже. Что-то там было такое, что он заметил, но оно прошло мимо сознания на тот момент. Ну-ка, ну-ка, вспоминаем… Что-то было не так в энергетическом рисунке, что-то постороннее… А-а, так она беременна! Вот всё и объяснилось. Ни фига он не хороший, и ничего от него не зависело. Голос крови — только и всего. Дракон всегда будет защищать и спасать свою беременную женщину и своего ребёнка, даже ценой собственной жизни — это сильнее любого интеллекта, это инстинкт, непререкаемый закон жизни. Позвольте… Свою женщину?! Своего ребёнка?!! Но это не его ребёнок, это вообще эльф, и беременна Лиса не от Ри! Но она беременна. А эльфёныш явно был вместе с Лисой, явно был как-то с ней связан, и задыхался у Ри на глазах от дыма. Но… Но… Так, приехали… Додумался, блин, философ, докопался, доанализировался! Ри ошалело затряс головой. Потом, вздохнув, смирился. Ну, что ж, значит так тому и быть, против голоса крови не попрёшь, бесполезно. Если его тело, его кровь, признали Лису своей — разум бессилен. Осталось выяснить, что думает по этому поводу сама Лиса. Но… не сейчас. Через двенадцать лет. Какой ты станешь, Лиса-Мелисса? Да ещё новые энергетические каналы, которые пришлось тебе пробить… И во что ты, всё-таки влипла, а? Хоть всё бросай и лети выяснять! Но… нет, никак. Он не сможет остаться в стороне, он обязательно начнёт вмешиваться, помогать, оберегать, и неминуемо раскроется. А вот этого-то и хочется избежать. Он столько сил положил, чтобы о нём забыли, и что же — всё зря? Да и время, время. Неизвестно, сколько он провалялся без сознания, плюс сутки на перелёт — бесполезно ему лететь. Если там что-то произошло — оно уже произошло. Нет, никуда он не полетит. Вместо этого нужно, во-первых, найти источник энергии для стационарного портала на тот материк. А во-вторых, обдумать тот факт, что Дар у Лисы уже просто обязан был проявиться, но, тем не менее, она ждёт ребёнка. И что это значит лично для него? А это значит… Что его опыты с инкубатором накрылись! Окончательно и бесповоротно. Ага, вот этим самым и накрылись, правильно. И замечательно, что накрылись! Надо делать совсем не то и не так! Решение лежало на поверхности, а он всё что-то придумывал, измысливал! Ну, спасибо тебе, Лиса-Мелисса! Ведь что бы могло получиться, если бы его опыт, обойди Жнец, удался? Ри даже расхихикался, представляя себе сценку из жизни драконов лет через триста-пятьсот:

— Ну, я полетела, милый. А ты — будь любезен! — и муж покорно лезет в гнездо, ибо сказала на заре времён Мать драконов Мелиссентия:

— Что ж ты, придурок, не мог живородящую ящерицу для опытов найти? Вот теперь сам свои яйца и насиживай!

Да-а… Надо будет это хорошенько обдумать. А сейчас — добыть еды, а потом спать, спать и восстанавливаться. Всё ещё впереди!

Найсвилл, Лиса.

— В общем, очнулась я, и такой страх сразу продрал — вообще караул! Подо мной что-то живое шевелится, а я на нём лежу, представляете? Я как подскочила! А там Птичка! Ёрзает и бормочет что-то, то ли спит, то ли без сознания, но глаза закрыты. Я сразу всё вспомнила, давай оглядываться, прямо так, на четвереньках — а не видно ничего. Мы с Птичкой в ямке неглубокой, а вокруг дымина-а! Как не задохнулись, пока в отключке лежали — не знаю. Дышать, в принципе, можно, но в горле, сволочь, першит люто, и воняет гадостно, дикой кислятиной такой. А главное — дальше вытянутой руки ни фига не видно, так, силуэты невнятные. А глаза жрёт — мамочки мои! Сразу слёзы навернулись! Ну, я сразу поняла — пал по лесу пошёл, один раз видела такое, только не в таких масштабах. Во-от. На коленки поднялась, оглядываюсь, а помню, что больно было. Плечами этак повела, поёжилась — у меня весь перёд от куртки и рубашки и отвалился, и на локтях повис. Вот от кисти до локтя — ещё рукав, а дальше — полоска тряпочки. Оно, видать, на каких-нибудь трёх ниточках держалось, а как я плечами-то повела — оно и отпало. И я стою, как дура, на это пялюсь… И не больно, главное! Вообще, совсем не чувствую ни спину, ни руки, только стягивает так, ну, знаешь — когда кожа пересушенная после мытья. Во-от. На фиг, думаю, линять отсюда надо, за пояс хвать — а задних-то карманов и нет! Передние, там где кремень, соль и фигня всякая — на месте, пояс сам цел, зараза, а карманы, где печать, деньги, документы — как корова языком! Я прямо взвыла! Такая паника была, — махнула Лиса рукой. — Всё, думаю, тут я и останусь. В компании с кормлецом. Что ты не кормлец, у меня и мысли не возникало: я на тот момент на тех, кого Тень захватила, по уши насмотрелась! — кивнула она Птичке. — Во-от. Что вас никого нет, я сразу поняла: если бы хоть кто-то остался — уже бы вытащили. А ты всё ещё без сознания лежала…

— Я… в сознании, — вдруг прошептала Птичка, неотрывно следя за собственным пальцем, которым развозила по столешнице каплю компота. — Я глаза открыть боялась. Лес… кричал… — её передёрнуло. Квали представил себе, ЧТО эльфийские уши могли услышать в опалённом лесу — и ему стало нехорошо. Мириады не погибших сразу, а только искалеченных огненной бурей насекомых, мелкие зверьки, задыхающиеся в дыму в собственных норах, деревья, вопящие на свой лад от боли в обожжённых ветках, стволах и корнях… Он покрепче обнял Птичку за плечи, будто пытаясь защитить от этой памяти. Она благодарно вскинула на него глаза и опять уставилась в стол. — Я думала, сон такой страшный. Мне и потом снилось, здесь уже.

— Ага, — кивнула Лиса. — Года два по ночам орала. Сначала — чётко раз в два-три дня, Как днём понервничаешь, так и… На второй год уже редко, но тоже случалась. А разбудишь тебя — ты и сказать толком не можешь, что снилось. Только и говорила: лес. Я вас из-за этого и в лесок местный никогда не водила — мало ли, может ты вообще леса боишься. Впала бы в истерику — и что с тобой делать? Вот только четыре года назад в первый раз и рискнула — помнишь, как ты поганок в первый раз набрала? Целую корзину, умница моя старательная! — Птичка смущённо засмеялась. — А я стою, и не знаю, как тебе и сказать-то, что это поганки: ты такая счастливая была, что целая корзина… — Лиса удручённо покачала головой. — А ты мне заявила, важная такая: "Ну и что! Это хорошие поганки! Красивые!" — очень похоже изобразила она Птичку. "Ну, ма-ам!", хихикнув, протянула та. — А что, действительно, очень симпатичные поганки были! Так бы и съела! — засмеялась Лиса. — Да ладно, ладно, не буду! Ну вот. А тогда… Я тебя хорошо понимаю, Роган. Я там всерьёз собиралась лечь и сдохнуть. И виноватой в вашей смерти чувствовала как раз себя! Ведь, не вцепись я в Птичку — всего этого не произошло бы!! Ты бы погибла, да, — кивнула она дочери, — а остальные живы бы остались.

— Я бы не остался, — спокойно улыбнулся Квали.

Глава четвертая

Лисий квест. Восемь лет назад.

Всё было в дыму. Удушливом, тяжелом, кислом. От костра или от печки такого запаха не бывает. Шёл низовой пал. Если бы не два месяца сплошных дождей, здесь бушевал бы лесной пожар, а так — пропитанные водой мох и прочая растительность пригасили яростную атаку огня, свели её вниз, под почву. Впрочем, неизвестно, что хуже. С деревьев вокруг поляны взрывом сорвало всю листву, мелкие ветки, опалило кору. Чёрными остовами стояли они в свете зарождающегося утра. Многие деревья упали, поляну окружил вал выворотней, кое-откуда поднимались, извиваясь, тонкие струйки дыма. И тихо было, так тихо, как не бывает в лесу. Всё, что могло хоть как-то передвигаться, улетело, уковыляло и уползло как можно дальше от страшного места. Тишина смерти висела над поляной. Да и поляны больше не было. Большая её часть превратилась в огромную яму со спекшимися в чёрную стеклянистую массу краями, до середины наполненную лёгким рассыпающимся белым пеплом. Невысокий вал такого же пепла окружал края ямы, им же было запорошено всё вокруг, как снегом. От малейшего ветерка поднимался он и летел, летел всё дальше в лес, и оседал там, будто пытался скрыть под собою следы произошедшей здесь трагедии.

За невысоким холмиком старого выворотня на краю поляны зашевелилось что-то живое. Поднялась, шатаясь, нелепая фигура: сзади чёрная, спереди белая, с одной стороны головы свисают рыжие волосы, другая сторона чёрная, голая, опалённая. Запястья соединены какой-то тряпкой, провисающей до земли, глаза панически шарят вокруг. Заправила свисающую на глаза прядь за ухо, попыталась нащупать на другой стороне головы сползшую, как она думала, косынку… Лихорадочно ощупала бугристую безволосую поверхность. На лице отразился ужас. Схватилась за пояс сзади, пытаясь нашарить карман с печатями… И не нашла ничего, кроме самого пояса, задубевшего и покоробившегося от жара, но ещё целого. Целого! Как насмешка! Что ей в этом поясе? Исчезли задние карманы, пропала печать, пропала надежда убраться отсюда к дроу в гору, к гоблинам, куда угодно — только отсюда! Бессильно уронила руки, сгорбилась. Опять огляделась. На валу пепла вокруг ямы сквозь дым виднелось что-то чёрное, странной формы. Лиса шагнула в ту сторону, наступила на свисающие с рук остатки куртки, чуть не упала. Расстегнула манжеты, стряхнула обгорелое тряпьё, опять попыталась шагнуть — и еле смогла отшатнуться, вовремя отдёрнув ногу. Почва просела от лёгкого нажатия, пахнуло жаром, посыпались искры. Лиса присела, огляделась, выдернула изо мха высохшую, но всё ещё крепкую палку и стала тыкать ею в землю перед собой. Медленно обойдя таким образом выгоревшую изнутри проплешину, приблизилась к обгоревшему предмету. Осторожно дотронулась, охнула, упала рядом на колени. Этот огарок, больше похожий на обгорелый обрубок бревна… Это, воняющее палёным мясом, нечто… Это был Донни — всё, что от него осталось. Ни ног, ни рук — только лёгкий белый пепел. Но самым страшным было то, что под этой ноздреватой горелой коркой Донни ещё был жив! Вампира очень сложно убить. И там, внутри, слепой, глухой и безгласный — он всё ещё жил, всё ещё чувствовала Лиса в Видении пушистый чёрный мех. Она долго сидела там, бездумно покачиваясь, и никак не могла понять — что за звук она слышит. Потом дошло: это выла она сама, на одной ноте, протяжно, как собака над хозяином. Осознав это, она сразу замолчала и попыталась начать соображать. Выходило плохо, да не очень-то и хотелось, если честно. Все погибли, все! А сама она обгорела так, что непонятно, как вообще может двигаться — она уже ощупала руки и спину, куда смогла достать. Даже если она сможет найти воду, хотя бы воду — через пару дней её убьёт общее воспаление, такие ожоги опасны именно этим. Лиса помнила, на лекциях по судебной медицине им это рассказывали. Корка трескается, в раны попадает инфекция — и, если рядом нет мага-целителя, человек обречён. Так зачем дёргаться? Какая разница — умрёт она здесь или отойдя в сторону? А Птичка… Птичка теперь кормлец, она и не поймёт, что умирает. Ей уже всё равно. И Лисе всё равно. И ребятам. Им-то уж точно теперь всё равно. Как им повезло! Они — уже, а Лиса — всё ещё… И Донни всё ещё, но это ненадолго. Лиса знала это совершенно точно, хотя и не могла бы сказать, откуда у неё это знание. Не так уж долго она общалась с вампирами, да и вопросами такими никогда не задавалась. Но знала. Вот встанет солнце — и он рассыплется, догорит: магии-то у него совсем не осталось, иначе шла бы регенерация. А что-то незаметно, чтобы она шла. Но, зато, гада этого они таки грохнули. Сами полегли — но грохнули, это точно. И это хорошо. Можно умирать со спокойным сердцем. Мысли ползли ленивые, равнодушные. Даже думать было лень. Вот тут, рядом с Доном, она и останется. Это ненадолго. Воды нет. Еды нет. Скорей всего, к завтрашнему утру у неё уже будет жар, она потеряет сознание — вот и всё. Зачем суетиться? Кому она нужна? Нет таких на свете. Братец Вака, наверно, расстроится, но тоже не слишком. Проживёт без неё братец Вака.

Лиса настолько погрузилась в апатию, что не сразу обратила внимание на шорох и шевеление за старым выворотнем. Только когда над краем его показались полные ужаса глаза, она вышла из ступора и начала опять воспринимать действительность.

— Птичка? — не веря самой себе, тихо спросила Лиса. И встретила непонимающий, не узнающий взгляд. Но разумный! Не может быть! Её тащила Тень, как же она могла сохранить рассудок? Но кормлецы не испытывают страха, а Птичка явно в панике!

— Птичка, это я, Лиса, ты меня понимаешь? — Лиса старалась говорить медленно и тихо, чтобы ещё больше не напугать застывшую от страха девушку. Если она сейчас сорвётся, побежит в панике, куда глаза глядят — даже легконогость эльфийская не спасёт её. Первая же яма с палом — и всё. Против огня эльфы бессильны, огонь — не их стихия.

Птахх не могла отвести взгляд от ужасной фигуры. И хотела бы — но не могла. Всё вокруг было плохо, но эта… это… было чудовищным, невообразимым! Это, наверно, и есть Сухота, которой её пугает нянюшка, когда Птахх плохо кушает! А Птахх ей не верила! А вот — пожалуйста! Да-да, наверно, это она и есть: голая по пояс, обгорелая, и сидит в дыму, в куче пепла рядом с головешкой. И космы с одной стороны, как пепел, белые — всё, как нянюшка рассказывала! Наверно, это и есть её царство, где повсюду дым и пепел! Ужас, ужас! Вот Птахх сейчас отвернётся — она и бросится! Ой, она ещё и говорит что-то! Ой, как страшно!

Лиса лихорадочно соображала. Понимания в глазах Птички она ни клочка не видела, ни ниточки, узнавания тоже. Только страх. Что это значит? Ну, да, выглядит Лиса нынче не очень, наверно, сама себя бы испугалась, но голос-то узнать можно?

— Птичка, — ещё раз попробовала она. — Птахх! Ты меня узнаёшь? — нет, не так. — Ты меня помнишь?

— Ты… Сухота? — дрожащим шепотом отозвалась Птахх.

— Кто? — опешила Лиса.

— Сухота, отпусти меня! Я буду хорошо-хорошо кушать! — горячо и безнадежно взмолилась Птахх. — Я и кашу буду, и молоко! С пенками! — обречённо всхлипнула она.

Упс. Так, с Сухотой потом разберёмся. А вот с пенками — это что-то очень знакомое. "Хорошо кушать" — это… это… ребёнок. Ага. Так вот как на неё Тень подействовала! Лиса перестраивалась на ходу. Так, чего хочет, как правило, напуганный ребёнок? Вот именно. Только бы не заревела. Дети — они все одинаковы, начнёт — не остановишь.

— Птахх, ты хочешь к маме? — мягко, вкрадчиво начала Лиса. Птахх быстро-быстро закивала. — Хорошо, значит, пойдём к маме. Только вот, видишь, какая штука… — и задохнулась. Гром, Громила! Пепел. Лёгкий, белый. Всё, что осталось. И дурацкая присказка. Как глупо, нелепо… Ухватила себя за нос, сморгнула слёзы. Нельзя. Дети, да? А сама что, лучше? Упрямо встряхнула головой. Всё, всё, потом, потом. Только фразы стали получаться короткими, рубленными из-за кома в горле. — Тебе самой отсюда не выбраться. Мне придётся тебя выводить. Видишь, какое всё горелое? Это опасно. А я выведу. Пойдёшь со мной? К маме? — мысль о том, чтобы лечь и умереть рядом с Доном как-то незаметно вылетела из головы.

Птахх медлила. Как нянюшка говорила? Сухота схватит и внутри поселится. И будет грызть, грызть изнутри.

— А ты… во мне селиться не будешь? — со слабой надеждой на благоприятный ответ спросила Птахх.

— Нет, — решительно и очень твёрдо сказала Лиса. — Я ни в коем случае не буду в тебе селиться! — что бы это ни значило, Птичка явно этого боялась. Значит, будем отрицать.

— А… а почему? — даже почти обиделась Птахх.

— Ты недостаточно плохо кушаешь, — авторитетно заявила Лиса. Она уже сориентировалась. Обещание хорошо кушать и Сухота — в общем, всё понятно. — Вот, если бы совсем не кушала, тогда да, другое дело! Но ты же кушаешь? — Птахх опять мелко закивала. — Вот и не буду я в тебе селиться! Ни за что! — гордо отвернулась Лиса, окончательно войдя в роль.

Птахх несмело обрадовалась. И не такая уж страшная эта Сухота, и бросаться не собирается. И разговаривает спокойно, и даже не ругается, что Птахх уже всё платье извозила в пепле и золе.

— А… мама… далеко? — рискнула она спросить.

— Далеко, — кивнула Сухота. — А ты портал открыть не можешь? — вспомнила Лиса. Где-то она слышала, что эльфам не нужны печати, они и так могут открыть портал в хорошо знакомое место. Печати — это для людей. Но надежда тут же угасла: Птичка замотала головой.

— Это же в шко-оле! — виновато потупившись, прошептала она. — Вот я пойду в шко-олу, там меня научат и порта-алы делать, и та-нцам, и на клавире играть, — явно повторяла она чьи-то слова. Лиса разочарованно вздохнула. Облом.

— Хорошо. Значит, ножками пойдём.

— Пойдём? — Птахх огляделась. Дым стелился пластами, как тут поймёшь, куда идти? — А… как?

— А ты послушай-ка — не слышно ли, чтобы где-нибудь ручеек журчал? У тебя ушки хорошие, должна услышать.

Птахх послушно закрутила головой, и вскоре кивнула.

— Там, — показала она рукой.

— Далеко? — Птахх растерялась. Далеко — это сколько? Криво пожала плечами. — Ничего-ничего. Нормально, не переживай. Вот туда и пойдём, — кивнула Лиса.

— А… к маме? — губы Птахх задрожали, лицо покривилось.

— А мама ещё дальше, чем ручеёк, — нашлась Лиса. — Пока идём, пить ведь захочется? — Птахх, подумав, нерешительно кивнула. — А воду-то нам нести не в чем, — развела руками Лиса. — Смотри-ка: у нас ничего и нет такого, куда налить! А если вдоль ручья идти — хоть попить всегда сможем. Понимаешь? — Птахх всерьёз задумалась. Похоже, правду Сухота говорит. Пить уже хотелось, и сильно.

— Ну… пойдём, — согласилась Птахх и шагнула уже наверх, собираясь подойти к Лисе.

— Стой, стой! — испугалась Лиса. — Не ходи, я сама к тебе подойду! Смотри, что здесь! — она потянулась далеко вперёд и ткнула палкой в землю между собой и Птичкой. Тонкий слой прогоревшей изнутри почвы обрушился, оттуда, прямо Птичке в лицо, пахнуло раскалённым воздухом, взлетел клуб дыма. Птичка ойкнула, присела и замерла, озираясь в новом приступе страха. — Сейчас я подойду, не бойся. Главное, не двигайся с места. Сиди там, не шевелись, — бормотала Лиса, идя по собственным следам в пепле, но, всё же, прощупывая почву палкой — на всякий случай. Путь благополучно закончился, Лиса присела на корточки, не дойдя пары шагов до Птахх. Та затравленно сжалась, только пальцы шевелились, превращая в нитки кружево рукава. — Да ты не думай, я не злая, — миролюбиво сказала Лиса. — Сейчас осмотримся и пойдём, — она окинула взглядом дно неглубокой ямки, спасшей им жизнь. Во время дождей сюда собиралась вода, из-за этого пал и прошёл мимо. Правда, сейчас воды не было, попить не удастся, зато вот это… Это уже здорово! На мху лежала передняя часть перевязи со скаткой из плаща! И на конце что-то болтается! Верхняя часть ножен, а в ней… О! В ней уцелел кусок меча, с гардой и рукоятью! Видимо, перевязь съехала при падении, остальное даже не сгорело, а испарилось — иначе расплавленный металл стёк бы в остатки ножен, сжёг их, и, застыв, сделал бы бесполезным то, что осталось от меча. А так — получился довольно нелепый, но, в их положении, весьма полезный предмет. Сброшенные раньше куски одежды Лиса тоже подобрала и, первым делом, привычно завязала себе голову останками рубашки. — Всё, что есть… можно есть… — бормотала она, — а что не годится, всё равно пригодится…

Покрутила в руках перёд куртки, приложила к голой груди, подумала. Закинула рукава вокруг шеи, застегнула спереди один манжет на пуговицу другого, получилось что-то вроде детского слюнявчика, заправленного в штаны. Очень большого слюнявчика. И хорошо, а то не жарко как-то. Плащ сложила наискось и замоталась в него, как в шаль: крест-накрест на груди, потом на спине по поясу, и завязала концы на животе. Вот так ещё лучше. Руки практически голые, ну и фиг с ним, зато остальное прикрыто. И, видимо, при этом перестала так уж ужасно выглядеть, потому что Птичка, до этого наблюдавшая за ней с явным страхом, перестала затравленно сжиматься в комок и немного свободнее уселась на макушке бугорка. Правда, теребить кружева не перестала. Нет, уже не кружева, даже не бахрому — ниточки. Нервничает.

— Ну, что? Я готова. Давай теперь на тебя посмотрим. Встань, пожалуйста, — Лиса постаралась, чтобы это была именно просьба, а не приказ. Птичка послушно поднялась. Лиса расстроено вздохнула. Домашнее платьице до щиколоток, голубое, всё в рюшах, оборках и кружевах, с несколькими нижними юбками. Синие атласные туфельки на тонкой и гладкой подошве. По коврам в таких ходить хорошо, по паркету. А по лесу… Беда. — Ты только не обижайся, ладно? Но ты в этом идти не сможешь, — участливо сказала Лиса. Несмотря на её старание говорить мягко, у Птички опять задрожали губы. — Детка, ты пойми: у тебя платьице очень красивое, но ведь цепляться будет за каждую ветку! Надо из него тебе что-то вроде штанов сделать, подобрать как-то! Давай так: нижние юбки мы с тебя снимем и возьмём с собой, а верхнюю юбку разрежем и вокруг ног тебе закрепим, чтобы она идти не мешала! А иначе ты всё время падать будешь! Ну, как, согласна? — и Птичка, вдруг, на удивление легко согласилась, и даже не расстроилась гибели наряда. Лиса слегка удивилась, потом поняла: не помнит Птичка этого платья, потому и не жалеет. Вот и очень хорошо! Нижних юбок оказалось две, причём пришитых. Отрывать их Лиса не рискнула, боясь, чтобы не треснуло само платье, пришлось пилить остатком меча. Птичка процедуру перенесла спокойно, даже с интересом, что Лису очень порадовало. Верхнюю юбку Лиса по здравом размышлении резать не стала: подол оказался таким широким, что всю Птичку можно было бы завернуть в него два раза, ещё и осталось бы. Вместо этого оторвала оборку от нижней юбки, разорвала на ленточки и, продёргивая их в дырочки кружев, подвязала Птичке юбку так, что получились смешные, пухлые штаны с белыми бантиками на щиколотках, под коленями и на бёдрах.

— Во, какая ты у меня теперь модная! — довольно сказала Лиса, закрепляя последнюю верёвочку, самую широкую, на поясе. Птичка отставила ножку, осмотрела и даже несмело хихикнула. — А теперь ножку давай. Да ты сядь! Вот. Ага, — Лиса принялась мудрить с туфельками, обматывая их безжалостно разорванной нижней юбкой. Ткань не даст подошве скользить. Есть, конечно, риск зацепиться, но скольжение опасней. Лиса помнила университетские выезды в лес и уроки выживания. Какая-то там была забавная схема крепления на стопе для отваливающейся подошвы… Кажется, вот так. Нет, вот так. От щиколотки вперёд, оставляем свободные петли, пропускаем верёвку под стопой накрест, теперь опять накрест наверху в оставленные петли и завязываем. — Вот так. Ну-ка, потопай? Нигде не жмёт? — Птичка покрутила ножкой. Действительно, нигде не жало. Лиса оторвала оборку от второй юбки, — Давай-ка я тебя на верёвочку к себе привяжу, — решила она. — Чтобы мы с тобой не потерялись, — объяснила она Птичке. — Здесь дыму уже немного, прогорело уже всё, что могло, а ты посмотри, что там дальше делается.

Действительно, дальние деревья будто плавали в молоке. Ветра совсем не было, и дым не поднимался вверх, а стелился по земле, плавая пластами на уровне пояса. А вот если начнётся ветерок, хотя бы лёгкий, в дыму будет всё.

— Ну, что, пошли? — Птичка кивнула. Лиса огляделась в последний раз. Взгляд упал на чернеющий среди пепла остов Донни. "Прощай, Донни", подумала Лиса… и вдруг поняла, что не уйдёт отсюда без него. Ни за что. Он ещё жив. Она… Она отнесёт его… "Куда?", попытался сопротивляться рассудок. "Куда ты сама-то дойдёшь? Да ещё с грузом?" Но это было сильнее рассудка. Куда донесёт, туда и донесёт. Но у него, хотя бы, будет шанс. Здесь, на открытой солнцу поляне, у него этого шанса нет. День, вроде, занимается пасмурный, но хватит и одного луча солнца. Она отнесёт его в тень и положит на рыхлую сырую землю. У воды. Да, именно так.

Лайм уже давно всё понял. Собственно, как умер — так и понял. О, да, теперь он знал, почему каждый укушенный инкубом должен быть поднят во Жнеце. Он теперь до фига всего знал. Он бы теперь лекции мог читать — и по магии, и о линиях судеб, и о многом, многом другом — но не мог. Он теперь ничего не мог. И уйти не мог. Как пообещал Дону, что будет с ним, блин, так оно, блин, и вышло. Кровь, те несколько капель, что достались Дону при укусе, привязала дух Лаймона намертво. Его кровь в теле Донни была ещё жива, и будет жива ещё долго — у вампиров очень медленный метаболизм. Лайм не смог бы выразить на каком-нибудь языке, как именно постигает он происходящие вокруг Дона события, не существовало ни у эльфов, ни у людей таких определений. Но, каким-то образом, он всё воспринимал. И не мог ничего сделать, ни помочь, ни помешать. Да и не хотел ни мешать, ни помогать, хотеть он тоже не мог. И обозлиться не мог — все эмоции умерли вместе с телом. Только бесстрастно констатировать собственную глупость. Ему было абсолютно всё равно, только безумно скучно. Интеллект без тела — что может быть скучнее? Когда произошёл взрыв, и Дона накрыло, срывая защиту, Лаймон уже было решил, что сейчас освободится и сможет уйти. Это сулило новые знания и впечатления, а может и новую жизнь — кто знает? Но Дон не погиб окончательно. И тем каплям, которые теперь принадлежали Дону, было не всё равно. Дон хотел быть. Зачем-то ему это было нужно, почему-то небытие представлялось ему неправильным. И не собирался он отказываться от бытия, насколько бы оно ни было некомфортным. И своей упорной жаждой существования вынуждал Лайма что-нибудь предпринять, и немедленно. Закон "Принуждения по крови", безразлично констатировал Лайм. Если бы он мог, то испустил бы тяжелый вздох. Так, а что, собственно, он — бесплотная электромагнитная матрица, слепок сознания, удерживаемый здесь магией крови, может в данной ситуации?

Конкретно Дону помочь нечем. А вот там… А что это там? Какая-то привязка, очень слабая, но есть. А-а, это волосы, его волосы. Браслет, который он заказал для Дона. Какая забавная схема энергетики у этой особи. Два открытых канала, никакого сопротивления. Входи, кто хочет, делай, что хочет. Кто-то над ней поработал. И не Донни, слабо ему. Не тот уровень. Сознание заторможено, это хорошо. В сознание всё равно не пробиться, Лаймон уже пытался пробиться к Донни, и не раз. Пытался, чтобы объяснить, что именно Дон должен сделать для того, чтобы Лаймон смог уйти. Но Донни оказался закрыт наглухо, ни одной лазейки, вещь в себе. Даже к тем каплям крови доступа не оказалось. Кровь могла управлять Лаймоном, а он ею — нет.

Ну, что ж, здесь всё достаточно просто. Зайти в подсознание, и… что? Образы, ему каким-то образом нужно создать образы, которые потом выйдут на уровень сознания и послужат стимулом к действию. Цепочки ассоциаций. Они и так есть, просто надо скомпоновать. А это он, как раз, может. Это, пожалуй, единственное, что он может. Ну, допустим, вот так. Огонь — жар — солнце — жар — распад — боль — пепел — слёзы. Дальше. Тень — прохлада — вода — прохлада — сырая земля — приятный запах — расслабление — радость существования. И обе цепочки свести к Дону, если, конечно, они не враги. Нет, не враги, это же та самая особь, с которой он в последнее время возился. Но она сильно изменилась энергетически, Лаймон её даже и не узнал сначала. Интересно, кто это её так? Вроде бы, никто здесь не появлялся, или Лаймон что-то пропустил? А, вот след от портала. Сильный был пробой. Интересно, кто это такой крутой? Ну, ладно, больше он всё равно ничего не может сделать. Подействует — будет хорошо Дону, не подействует — будет хорошо Лаймону. Кому-нибудь всегда хорошо, когда другому плохо. И это вовсе не значит, что тот, кому хорошо — плохой. Просто так уж получается.

Лиса решительно опять раскатала остатки юбок. Донни оказался совсем лёгким, лямки, которые Лиса скрутила из оставшегося куска оборки, совсем не резали плечи. И запах почти перестал чувствоваться после того, как Лиса замотала Дона в несколько слоёв ткани. Птичка стала опять опасливо коситься, но ничего не сказала, и послушно пошла вслед за Лисой.

— Птахх, птичка моя, постарайся идти за мной точно след в след, хорошо? Сбоку может оказаться такая же яма, понимаешь? — и они пошли. Даже чтобы просто уйти с поляны, им пришлось четыре раза возвращаться по собственным следам и искать обходной путь, потому что выжженная палом земля превратилась в сумасшедший лабиринт, и они заходили в тупик. Потом они вышли к поваленному дереву и пошли по его стволу — это было проще, чем прощупывать почву перед каждым шагом. Ствол был огромный, почти в два обхвата, но гладкий, и Лиса шла осторожно, боком, а Птичка семенила следом, с интересом оглядываясь. Земли отсюда видно не было, из дыма там и тут торчали сломанные, ободранные ветки, и Птахх казалось, что они идут высоко, очень высоко над землёй, А потом они продирались сквозь ветки кроны, а потом ствол кончился, а пал — нет. Здесь, где земля не была в один момент высушена взрывом, пал шел медленно, боролся с сыростью почвы, но шёл. Дым валил здесь отовсюду, ел глаза. Лиса хотела сначала сделать повязки на нос и рот, но потом с удивлением поняла, что только глаза и страдают. Да, в горле изрядно першило, и запах дыма чувствовался, но дышать они обе могли достаточно хорошо. Одно было из рук вон плохо: Птичка опять испугалась. И сильно. Она ещё на стволе начала испуганно озираться и хныкать, и пытаться зажать уши, а спустившись со ствола на землю, уже ревела в голос, цеплялась за Лису и норовила пойти рядом, сбоку, а не сзади. Что-то говорить ей, а, тем более, кричать на неё, было бы абсолютно бесполезно, это Лиса хорошо понимала. Это была паника, но, хоть за Лису цепляется, а не пытается убежать — и то хорошо! Несколько раз Лиса останавливалась, обнимала Птичку, пыталась её успокоить и, когда та начинала сквозь рёв связно отвечать, просила послушать — где ручей. Больше всего Лиса боялась начать ходить кругами. В таком дыму направление и так терялось сразу, а им ещё и приходилось всё время менять его, следуя за прихотливыми изгибами пала. Лисе уже казалось, что они идут вечность, что никогда не кончится этот дым и задыхающийся рёв Птички. И вдруг они вышли. Нет, дым ещё плыл вокруг, и пахло кислой гарью, но под ногами зачавкало. Болото. Они стояли на краю, впереди сквозь дым проглядывали худосочные деревца, тускло отсвечивала болотная тёмная вода.

— Водичка! — всхлипнула Птахх.

— Эту водичку нельзя пить, девочка, — расстроено вздохнула Лиса. — Она гнилая, от неё очень-очень заболеть можно. Ты послушай — где ручеёк наш? — расстраиваться было от чего: если тот ручей, что слышали чуткие эльфийские уши, вытекает из этого болота, не много им от него пользы будет. Вода-то в нём будет та же, вонючая, гнилая, болотная… Но умыться они смогли. Лиса натоптала во мху ямку, туда натекла относительно чистая, отфильтрованная мхом вода, и они долго плескали себе в лица, смывая засохшие дорожки слёз. Дальше пошли краем болота, хотя он и забирал круто влево от нужного направления. Но направо было ещё хуже. Там даже сквозь дым было видно далеко, там лежала тускло взблёскивающая под пасмурным небом топь с редко торчащими кочками. Незаметно поднялся встречный ветер, несильный, но постоянный. Дым стал стремительно редеть, и через некоторое время они смогли вдохнуть чистый воздух, от которого не першило в горле. Птичка постепенно успокоилась и даже оживилась.

— Сухота! — подёргала она Лису за штаны. — А какого на-райе это сад?

— Это не сад, Птичка, это лес. Здесь нет на-райе.

— Нет? Совсем-совсем? А как же оно всё растёт? Кто ему поёт?

— Да никто тут не поёт. Птички разные, разве что. А растёт… Ну, как растёт… Как может, так и растёт, — в свою очередь удивилась Лиса. — Куда семечко упадёт — там и вырастет. Если сможет.

— Но это же… оно же… Если не вырастет — оно же… умрёт? — Птичка опять собралась плакать.

— Птичка, солнышко моё, нам бы самим не умереть, — вздохнула Лиса.

— Сухота, а чего ты меня птичкой зовёшь? — уже раздумала плакать Птичка. Нашёлся вопрос поинтереснее.

— А ты похожа на птичку, — улыбнулась ей Лиса. — Маленькая и чирикаешь. А вот чего ты меня Сухотой зовёшь? Я не Сухота, я райя Мелисса. Мелиссентия дэ Мирион.

Девочка некоторое время раздумывала, критически оглядывая Лису, а потом удивила её несказанно. Замурзанное существо в косынке из обрывка нижней юбки и нелепо подвязанном платье, вдруг церемонно прижало руку к левому плечу и представилось:

— Зайе Птахх на-райе Рио!

— Да знаю я, — засмеялась Лиса, но ответила на поклон. — Молодец. Так и надо. А теперь послушай-ка опять, правильно ли идём? Нам не сбиться бы, хоть к вечеру дойти.

Они шли, не останавливаясь. Местность стала повышаться, болото осталось позади, по правую руку потянулась невысокая скальная гряда, покрытая мхом и поросшая папоротником. Задержались они, и то ненадолго, в черничнике. Съели по две горсти ягод — и сбежали от комаров. Стоило остановиться — и налетела туча кровососов. Осень осенью, а комар, пока жив, кушать хочет. Что будет к ночи, Лиса даже представить себе боялась. Тем более у воды. Сожрут, как есть сожрут. А Птичка совсем успокоилась — дети легко принимают правила игры. К маме — было бы неплохо, да, но вокруг было так много нового, никогда не виданного! Всё здесь было ей очень интересно, вопросы сыпались из неё, как из дырявого мешка. Что это за дерево? А это какая птичка кричит? А эту травку едят? Нет? А почему? А это что? Гриб? А его едят? А почему сырым нельзя? Пахнет-то вкусно. Лиса терпеливо отвечала, а они всё шли, шли… Троп здесь не было, даже звериных, ноги увязали во мху, сыром и глубоком, постоянно приходилось перелезать через полусгнившие стволы упавших деревьев. Постепенно даже Птичка утратила обретённое было оживление, перестала забегать вперёд и шнырять по зарослям папоротников.

К ручью, вернее — неширокой речке с каменистым дном, вышли во второй половине дня. Лиса валилась с ног, шла уже только на силе воли и упрямстве. Узел с тем, что осталось от Дона, показавшийся таким лёгким в начале пути, оттянул плечи до боли. Птичку тоже пошатывало, хотя и перенесла она дорогу не в пример легче. Обе сразу бросились к воде и пили, пили, пока в животе не забулькало. Только тогда отвалились на бережок. Комаров, на удивление, здесь почти не было. Видимо, сдувало ветром с открытого места. Небольшой выдающийся мыс, на самом краю у воды — куст ивняка, неширокая полоса галечника.

— Дальше сегодня не пойдём, — сообщила Лиса. — Сейчас отдышусь, и будем лагерь делать.

Птахх молча кивнула. Она так устала… Она ещё никогда так не уставала. И есть очень хотелось. Она с нежностью вспомнила кашу. И молоко. С пенками. Сейчас бы она всё-всё съела, и уговаривать бы не пришлось. Глаза слипались. Спать хочется… Даже больше, чем есть…

Лиса покосилась на задремавшую Птичку. Кто бы мог подумать, что ещё четыре дня назад вот эта самая Птичка аргументировано доказывала Рогану, что святая Афедора Гривская, без сомнения, всего лишь персонификация идеи. Не могла же всего одна женщина, да ещё и человеческая, совершить революцию в мировоззрении вампиров! Нет, конечно, вероятнее всего, какая-то Афедора действительно жила, но нельзя же бездумно… и так далее, и ещё на полчаса. Роган спорил, даже злился: Афедора была его любимой исторической фигурой, Гром всё порывался что-то сказать, но его не слушали, отмахивались, а Лисе стало скучно их слушать, и она ушла спать. А теперь — вот, пожалуйста: Сухота, молоко с пенками… Что с ней теперь будет? Опять сто лет муштры? И Квали рядом уже не будет. Бедная девочка! Но вытащить её надо по-любому. Недаром же она совсем не пострадала физически — знак судьбы, чесслово! Обошёл её серп Жнеца, да и Лису тоже только краем задел. Острым, правда, краем. Ну, пусть не вытащить, на это Лисы, наверно, не хватит — но хоть научить, как выжить в лесу! Немножко смешно, да: человек будет эльфа учить жить в лесу — а что делать? Если эльф — домашний ребёнок, который леса и в глаза не видел, одни инстинкты, да и те, если верить Лягушонку, наполовину атрофировавшиеся. Вот, например, этот ручей — явно не тот, который Птичка услышала там, на поляне. Слишком далеко. Значит, всё-таки, закружили они в дыму, и шли дольше, чем могли бы. А говорят, что уж эльф-то в лесу не заблудится. Перворождённый — может быть, и нет, а на-райе — запросто. Вот тебе и инстинкты! Ничего, научить — дело нехитрое, с этим Лиса справится… за оставшееся ей время. Относительно перспектив на продолжительность собственной жизни Лиса не обольщалась абсолютно. У неё есть завтрашний день, может быть — послезавтрашний, но это и всё. Надо успеть натаскать девочку, тогда она, может быть, и дойдёт до жилья. Успеть дать ей шанс выжить. Шанс неверный — кто знает, куда выведет в конечном счёте этот ручей? Может, и не к жилью вовсе, а опять в болото. Или, обойди Жнец, в дикую деревню. Но об этом Лиса даже думать не хотела. Всё, что от неё зависит — она сделает. Даст шанс. И Дону надо дать шанс. Вот этим и займись, лежать-то долго можно.

Лиса, кряхтя, поднялась, подхватила узел и отошла за куст ивняка на берегу. Вот здесь, где глина, у корней. Тут мягко и сыро. И тень целый день будет. Размотала тряпки. Опять тошнотворно пахнуло горелой плотью. Лиса упрямо закусила губу, посидела с закрытыми глазами, медленно дыша через нос. Ничего-ничего, она справится. Правда, закопать не сможет — нельзя рисковать единственным обломком меча, больше-то ничего нет. А руками яму копать — не в том она состоянии. Зато веток нарезать можно и завалить. Эх, Донни, Донни… Как же ты так? Такой умный, такой хитрый — и так глупо… А если?.. Сумасшедшая идея мелькнула в её голове. Лиса критически стала разглядывать руку, прикидывая, в каком месте рана доставит меньше всего неудобства, и решила, что в любом месте неудобства будет до фига. Вывернула локоть, разглядывая чёрную запекшуюся корку. Ну конечно, всё уже потрескалось, сукровица сочится вовсю. Но… не больно. А так? А и так… Значит, тут и будем резать. Зачем она это делала, на что надеялась — она не смогла бы объяснить, как и то, зачем принесла его сюда. Нет, конечно, была мысль, что, если они всё-таки выйдут… и если она будет знать, где он лежит… и если Дон к тому моменту не рассыплется в пепел… можно ведь будет попробовать вернуться и вытащить его! Нет? А может, вот она сейчас ему нальёт, он и… И всё станет хорошо… Попробовать-то надо? Она, настороженно сопя, каждый момент ожидая всё-таки почувствовать боль, поддела обломком меча корку на ране. Больно не стало, но и кровь не пошла. "Да, мать Перелеска!", злобно прошипела Лиса, наклонилась над тем, что было, по её прикидкам, головой Дона, и резанула от души. Кровь потекла неуверенной струйкой, закапала с локтя в обугленную дыру рта. Мало, мало, что ж ты не течёшь-то, зараза такая? Лиса обжимала руку, сгоняла кровь к порезу, но текло всё равно вяло, неохотно. Может, в ней и крови уже не осталось? Но хоть не больно, и на том спасибо, а почему, кстати? Да ладно, не больно — и слава Жнецу. Несмотря на кажущуюся пористость поверхности, кровь не впитывалась и быстро заполнила углубление — а рот ли это был? Вот сейчас уже через край польётся… Хватит. Понятно уже, что не получилось. Лиса оторвала очередную полосу от юбки, замотала руку — заживлять раны она так не научилась, как Дон ни старался. Посидела, с угасающей надеждой глядя на останки. Нет. Ничего не происходит. Кровь так и стоит, и не впитывается. Ну, что ж… Она вздохнула, поднялась и пошла резать лапник. Недалеко, на подходе, видела она упавшую ёлку — как раз подойдёт. Надо Дона завалить и для них с Птичкой на подстилку нарезать. Земля сырая и холодная, нельзя на ней спать. Сейчас ещё ничего, а ночью без лапника будет очень плохо, даже у костра.

Нарубив и наломав целую охапку, она увязала её в тряпку и вернулась к кусту на берегу. И выронила всё, что принесла: под ивой ничего не было, ни следа. Только, может быть, более ровная поверхность глины на небольшом пятачке. "Дон…", тихо прошептала Лиса. Бездумно опустилась на принесённый лапник. Вот и всё, ничего не осталось. Всё зря, он всё-таки рассыпался пеплом, и никакого шанса она ему не дала. Это был глупый самообман, что она ещё может для него что-то сделать, просто дурацкая привычка бодаться до последнего. Она долго так сидела — без мыслей, без желания двигаться, только покачивалась тихонько, глядя на бегущую воду, на отсветы пасмурного дня на волнах. Сидела бы и дольше, но Птичка вдруг вскрикнула и заплакала. Лиса испуганно вскочила, метнулась из-за куста.

— Девочка, что? Что? — обняла она Птичку, уткнулась в макушку. Пух, мягкие пёрышки, птичка моя… И нежный запах фрезии, такой неуместный здесь, запах из другой жизни. Жизни, которая была так недавно, ещё вчера. И разревелась наконец. И никак не могла остановиться, только и удалось, что не начать выть и вскрикивать.

Как ни странно, на Птичку это подействовало отрезвляюще. Вернее, это испугало её куда больше, чем сон.

— Сухота… райя, райя, не плачь, райя! Я не буду больше, я уже не буду! Я не плачу уже! — торопливо принялась уверять Лису девочка. Хрупкие ладошки с тонкими пальчиками скорее размазывали, чем вытирали слёзы у Лисы со щёк, но делали это очень энергично. — Ой, ты поранилась, да? Больно, да? Я один раз палец порезала, тоже больно было-о… — тряпка на локте таки протекла кровавым пятном.

— Сейчас, девочка, сейчас. Это — нет, это не больно. Ничего, ничего, сейчас пройдёт, — забормотала Лиса, мысленно давая себе подзатыльник. Распустилась! Права не имеешь! Покивала, погладила Птичку по голове, отошла к воде, умылась, давя последние всхлипы, напилась. Постояла. Обернулась. — Давай-ка лагерь делать. Я лапника нарезала, на нём спать будем. А за дровами надо сходить. Пошли? Сделаем костёр, ночью греться будем. Ты когда-нибудь видела костёр? Вот сегодня увидишь. Это красиво, тебе понравится.

Птичка поднялась и кивнула, совсем как взрослая — серьёзно и печально.

Пока собирали хворост по округе, нашли семейку белых грибов. Очень Лиса им обрадовалась. С солью на палочке над костром — всё не так живот подводить будет! А ещё надо проверить одну идею насчёт Птички — вдруг получится!

С лагерем разобрались быстро. Лиса нашла место, где низкий берег оказался подмыт паводком, и получилась в берегу пещерка — не пещерка, а так, выемка. Туда и сложили лапник — чем не спальня. Притащили на берег пару довольно толстых лесин, и перед пещеркой на полосе галечника, почти у самой воды Лиса сложила нодью — всю ночь гореть будет. А пара охапок хвороста — грибы испечь, да на огонь полюбоваться. Плащ Лиса с себя сняла — ночью укроются. Мало ли — день пасмурный, вдруг ночью дождь пойдёт. Сама замоталась в остатки нижних юбок. Нести в них всё равно больше было нечего. Получилось забавно — что-то вроде пелерины. Зато руки тоже закрыты, и длина подходящая. Вот так. А теперь…

— Птичка, девочка, подойди-ка! — присела Лиса на корточки у края воды. Конструкция, сплетённая из веток и перевязанная обрывками тряпок, вершу напоминала слабо. Будь Лиса рыбой — ни за что бы в такую гадость не полезла. Да ещё и без прикорма. — Позови-ка нам пару рыбок сюда! Да зови тех, которые побольше!

— Рыбок? — Птичка заинтересованно уставилась в воду. — А… зачем?

— Мы их съедим, — совершенно честно сказала Лиса.

— Ты их… убьёшь, да? — упавшим голосом спросила Птахх.

— Но кушать-то хочется? — Птахх вздохнула. Кушать хотелось. — А у нас всей еды — по два гриба на нос. Это они сейчас большими кажутся, а как пожарятся — там и не останется ничего, — Птахх опять вздохнула. Как-то это было нечестно. Она рыбу позовёт, та ей поверит — а её убьют. Нехорошо. Она даже не задумалась, а как, собственно, она будет "звать" рыбу. Лиса так уверенно её попросила… — Давай вот как сделаем: зови хищную рыбу. Она других рыб ест, а мы её съедим! Так справедливо? Как ты считаешь? Вот, смотри: мы её съедим, а мелкие рыбки живы останутся. И смогут вырасти. А так она бы их съела. Считай, что ты их спасаешь от смерти. А? — это звучало разумно и справедливо, и Птахх решилась. Да и есть хотелось не на шутку.

У четырёх щук вдруг возникла абсолютная уверенность в том, что вот там, у берега, есть очень много вкусной еды. Серым торпедами вылетели они из камышей, чтобы не упустить, чтобы успеть… И вдруг, подхваченные сеткой из прутьев, были выброшены на берег.

— Надо же! Сразу четыре! Одновременно! — восхитилась Лиса.

Рыбы орали в ужасе, задыхаясь без воды, и бились на траве. Птичка зажала уши и зажмурилась.

— Убей их… уже! — всхлипнула она. Лиса сначала удивилась, потом поняла: уши, эльфийские уши! Эх, придётся головы отрезать — щука очень живуча, просто так не оглушишь. А жаль, без головы неудобно над костром держать на палочке…

— Всё, девочка, всё уже, — присела она рядом с Птахх. — Знаешь, лучше их по одной подманивать, раз тебе так… неприятно. Но, боюсь, другой еды у нас с тобой в ближайшее время не будет, — сочувственно развела она руками. — Привыкай, а что делать? Или мы — их, или наши косточки кому-нибудь достанутся. Что поделать, дружок, все кого-то едят. И я, почему-то, предпочитаю, чтобы ела я, а не меня! — улыбнулась она. Птичка печально вздохнула, но согласно кивнула в ответ. Она тоже не хотела бы, чтобы её кто-то ел. — Вот и ладно. Пойдём, буду тебя учить костёр разводить. Смотри, вот это кремень.

Грибы Лиса порезала, посыпала солью и пристроила с краешка, туда, где жар небольшой, а рыбу по очереди припекла на открытом огне. Подгоревшая кожица легко отвалилась, и они с Птичкой съели двух щучек, снимая мясо с костей и слегка присаливая. А там и грибы поспели. Птахх ела и удивлялась. Никогда она не думала, что можно есть вот так: без тарелок, вилок, когда еда в лучшем случае нанизана на прутик, а то и просто лежит на широком листе речной травы! И вкусно! Очень! И никто не ругает за то, что она вся перемазалась в саже, и в рыбе, и вообще непонятно в чём! Здорово! А костёр — это очень красиво! И он поёт! Непонятно, о чём, и очень тихо — но завораживающе! Вот так бы и смотрела, и слушала, смотрела и слушала… и смотрела…

Лиса прикрыла уснувшую Птичку краем плаща и легла рядом. Ныли ноги, плечи, а вот спины и рук она по-прежнему не чувствовала. Даже и думать не хочется, что там делается, на спине. И так ясно, что ничего хорошего. Ну и ладно, ну и наплевать. Значит, судьба такая. Она старалась плакать потише, чтобы не разбудить Птичку. В огне костра ребята опять вставали перед ней — и осыпались пеплом, пеплом, пеплом… Нет, нет, ей нельзя думать об этом, нельзя, нельзя. У неё Птичка. Надо думать о другом, о другом. Надо думать, как им повезло с Птичкой. Во-первых, тепло и нет дождя. Во-вторых, уцелел карман с кремнём и огнивом, у них есть костёр и еда. В третьих, они нашли воду… Она уснула, а слёзы всё текли, текли…

К утру сильно похолодало. Всё-таки осень. Костёр почти прогорел, и проснулась Лиса от холода. Небо было ясное, день обещал быть солнечным. Ёжась от холода, Лиса выбралась из-под плаща, запихала в костёр остатки хвороста, поплескала водой в лицо. Веки опухли от слёз и дыма, и глаза-то не разлепить! Спешно привела себя в порядок. С головы всё сбилось, и тряпки, что на себя намотала, тоже надо поправить, а то Птичка опять Сухотой называть начнёт. Ни к чему пугать несчастную, ей ещё и так достанется. Блин, всё в сукровице, и не постирать: на себя-то больше накинуть нечего.

Птичка завозилась под плащом, попыталась укутаться, но вскоре села, сонно хлопая глазами. Конечно, одной-то холодно! Огляделась, не понимая, где находится, накуксилась. Потом увидела Лису и успокоилась. Даже улыбнулась и пискнула:

— Привет!

— Привет! Выспалась? — улыбнулась Лиса. — Сейчас поедим и пойдём.

— К маме? — просияла Птахх.

— К маме, — уверенно соврала Лиса.

Перед уходом зашла за куст ивняка, постояла. Сказала про себя: "Прощай, Донни. Земля тебе пухом, вода тебе шалью. Не скучай, скоро свидимся". Даже слёз уже не было. Только спокойное знание того, что осталось сделать, пока ещё жива.

И они пошли. Сначала по полосе галечника вдоль воды, потом, некоторое время, по верху, потому что внизу стало топко. По верху идти оказалось очень трудно: заросли дикого паслёна обвивали стволы осины и ольхи, сверху свисали гроздья чёрных глянцевых ягод, есть которые сырыми было, к сожалению, нельзя. На земле же плети паслёна образовывали пружинистую подушку, в которой ноги Лисы запутывались и застревали при каждом шаге. Даже Птичка, лёгкая, как перышко, периодически спотыкалась. Поэтому, как только топкое место кончилось, сразу опять спустились к воде: русло, всё-таки, расчищалось паводком, там меньше приходилось перелезать через поваленные стволы. Зато начались большие камни. Птичка легко скакала по камушкам вдоль берега. У Лисы так не получалось, ей приходилось пробираться между ними. Тяжело, но наверху было ещё хуже.

— Так. Как тебя зовут? — натаскивала Лиса Птичку.

— Птичка!

— Нет! Это я тебя так зову!

— Зайе Птахх на-райе Рио! — распевала Птичка, скача по камешкам.

— А меня как зовут?

— Райя Мелиссентия дэ Мирион! Я помню, райя!

— Так. А теперь слушай меня внимательно. Я могу заболеть. Ты же видела, какие у меня голова, спина и руки? Не реви! Не реви, а то я тоже начну! Вот. Если я заболею, ты пойдёшь дальше, понимаешь? Не реви! Ты обязательно должна дойти. Тогда ты и меня спасёшь.

— Спасу? — хлюпнула носом Птахх. — Как рыбок?

— Спасёшь, — припечатала Лиса. Ну, соврала, да. А и наплевать, гниль от вранья вырасти всё равно уже не успеет. Лиса просто не доживёт. Никто её спасать, конечно, не почешется, очень надо! Что Птичка — ребёнок, поймут молниеносно. Отправят девочку к маме — и на том спасибо. А что там ребёнок лепечет про какую-то райю, которая где-то там валяется, никто, конечно, слушать не будет. Лиса достаточно хорошо представляла себе маму Птички по Птичкиным же рассказам, чтобы иметь основания для таких умозаключений. А Дети Жнеца — они, конечно, спасатели, но, в основном, во время эпидемий. А ради одного больного человека, в лесу, то есть, не представляющего из себя угрозы массового заражения… Маловероятно. — Ты придёшь, и скажешь: "Я Зайе Птахх на-райе Рио! Дайте мне, пожалуйста, печать к Детям Жнеца!" Повтори! Не реви, а повтори!

Птичка жалобно хлюпала носом, но повторяла. Мозг, выхолощенный прикосновением Тени, впитывал всё, как губка. Птичка запоминала всё слёту, с первого раза.

Разносилась по осеннему лесу разудалая песня. Исполнялась на два голоса, "а капелла". Один голос довольно низкий, хрипловатый и запыхавшийся. Другой — явно не человеческий, звонкостью и чистотой тембра больше похожий на птичью трель.

Сидит гоблин на горе
Страховидно!
Куча мусора в норе —
Как не стыдно!
Плюх.

— …ь! За… эти камни…е! Упс…

— Райя! Ой, вставай, райя! Больно? Да? Ох!

— Не, ничего, нога по камню соскользнула, — запыхтел хриплый. — Верша, верша-то наша цела? Ага, ну и ладно, а то не хочется опять сидеть-плести. Давай дальше!

Кормит гоблин комаров
Страховидно!
Потому что без штанов
Как не стыдно!

Когда солнце стало переваливать к закату, Лиса начала присматривать место для ночёвки. Такой удобной вымоины, как накануне, найти не удалось, зато нашлись два больших камня, стоящие рядом и немного нависающие. Подойдёт, решила Лиса. Пара обломков стволов нашлась тут же, на берегу. Видимо, бывшие топляки, вынесенные паводком на берег, серые, без коры, прожаренные солнцем до звона, они должны были хорошо гореть. Один, правда, застрял между камней, и пришлось попотеть, чтобы его оттуда выцарапать. Потом Лиса отправила Птичку собирать хворост, а сама пошла наверх резать лапник. Так проще, чем объяснять эльфу, что ёлочка не погибнет от того, что у неё срежут четыре нижние ветки, а вот эльф может простыть, если поспит на голой земле. Это там, на жарком юге, Перворождённые могут себе позволить спать под кустом, а здесь, на севере — фигушки. Так они здесь и не живут. Да и там, судя по рассказам, не под кустиком ночуют.

Костёр Птичка разжигала сама под надзором Лисы. Получилось с третьего раза. Лиса Птичку нахвалила, та даже смутилась, но и нос задрала. И рыбу подманивать взялась уже без вздохов. Ну, жалко их, да, но… уж больно они вкусные! Белых грибов на этот раз не нашли, а остальные, в изобилии росшие вокруг, Лиса опасалась есть после приготовления таким варварским способом. Поэтому приманенных щук было шесть, но одну отпустили — мелкая, щурёнок ещё, пусть живёт. Зато одна здоровенная попалась, Птичка даже испугалась, какие у неё оказались зубы, и даже жалко её не было — сразу видно, тварь злобная, хищная и беспринципная. Её и съели первой.

Пока шли, Лиса падала несчётное количество раз, из них два раза в воду. За день она так и не высохла и долго досушивалась у костра. И так и не досушилась. Ночь прошла для неё безобразно. Она мёрзла в волглых тряпках, ныли ноги, ушибы и ссадины — всё, кроме ожогов. Долго не могла заснуть, а когда всё-таки заснула — приснилась какая-то совсем уж дрянь, и вспомнить-то противно.

Утром Лиса еле встала. Скулило всё, каждая мышца — кроме ожогов, голова кружилась, подташнивало. Жар, поняла Лиса. Она с трудом запихала в себя одну рыбину — надо. Две скормила Птичке. И они пошли. В этот день Лиса уже не пела. Ещё чаще оступалась на камнях, падала. Высказывала, всё, что думает по этому поводу, потом спохватывалась — Птичка же слышит, и замолкала, но сказанного не воротишь.

— Детка, ты не слушай, что я, когда падаю, говорю. Это я ругаюсь, очень злобно, тебе не надо такие слова знать, — наскоро провела она воспитательную работу. И получила закономерный результат:

— А какие надо? Я же тоже злая… иногда… — бесхитростно спросила Птичка, чем и повергла Лису в изрядную задумчивость.

— Ну-у… Можно сказать: "ах, какая досада!"

— Ах, какая досада! Какая… досада… — попробовала Птичка и решительно замотала головой: — Нет, райя, это не то совсем! Вот ты как скажешь — сразу так… чувствуется… Хоть и непонятно…

— Ай, ладно. Знаешь, оно само как-то находится, что сказать. Проехали. Но лучше не повторяй. А сейчас лучше скажи-ка мне ещё раз, что ты делать будешь.

— Я скажу: " Я Зайе Птахх на-райе Рио. Дайте мне, пожалуйста, печать к Детям Жнеца!" — чётко отбарабанила Птичка. Она уже смирилась с тем, что скоро окажется одна, и ей даже этого хотелось. Хотелось спасти райю и стать… героем! Герой — это тот, кто всех спасает! Она сможет! Сможет, сможет, Лисе удалось её в этом убедить.

— Молодец! Только это уже потом. А сначала?

— А-а… Если деревня — попрошу проводить к старосте, а если город — в магистрат. Я помню, райя!

День тянулся… тянулся… Они шли… шли… И вышли к болоту. Лиса чуть не завыла от разочарования, но потом сообразила: нет, это просто поворот реки. Теперь другой берег был высоким, а на их берегу впадина. Просто надо обойти. Идти напрямик через болото Лиса не рискнула — как бы возвращаться не пришлось. Пошли краем. И оказалось, что поступили правильно: к ручью вышли неожиданно, настолько резкий был поворот русла. Берег опять поднялся, поверху тянулись колючие заросли малины и ежевики, к сожалению, уже без ягод. Осень. Вот, если бы летом… Спустились к воде. Здесь ожидала небольшая радость. Камни кончились, вдоль воды лежала довольно ровная полоса глины и песка. Идти стало легче, но Лисе становилось всё хуже, перед глазами всё плыло, голова кружилась всё сильнее. И с ночёвкой им не повезло. Ни камней, ни пещерки в берегу. И никакого лапника. По берегу рос начинающий желтеть лиственный лес. И ни одной ёлки в пределах видимости. Они прошли ещё немножко… и ещё немножко… бесполезно.

— Встанем здесь, — решила Лиса, останавливаясь у подножия трёх стволов ольхи, росших из одного корня. Вместо лапника безжалостно нарубила мечом подроста. Выкладывалась, не думая о последствиях. Какие там последствия! Это было всё, она прекрасно это осознавала.

— Птичка, девочка моя. Послушай внимательно, что я тебе скажу. Если я завтра не встану — не пытайся меня разбудить. Поешь и иди, поняла? Ты дойдёшь, ты молодец, ты всё уже умеешь! Рыбу поймала? Поймала. Костёр развела? Развела. И не забудь нарубить подстилку на ночь, а то тоже заболеешь и не сумеешь меня спасти. Поняла? — Птичка кивала. Она помнит, райя ей уже столько раз всё повторяла! — Пояс возьмёшь с собой, плащ тоже не оставляй, ты без него замёрзнешь. Смотри внимательно на берега. Если от берега отходит хорошая тропа — проверь, есть ли следы колёс или обуви. Если нету — это звериный водопой, не ходи по ней. Когда найдёшь жильё, не забудь завязки с ног снять, и хоть чуть-чуть себя в порядок привести, а то не поверят же, что ты дочь на-райе! Всё запомнила? Повтори!

Спать Птичке было очень тепло. Её райя была очень горячая. И утром не встала, как и говорила. Птичка собрала свою часть подстилки и завалила райю ветками — сама придумала! Так теплее! И ещё нарезала, и поверху уложила, чтобы стекало, если дождь пойдёт. И ольху попросила с райей силой поделиться — по чуть-чуть от каждой, они бы и не заметили. Но деревья были дикие, несговорчивые, и Птичке, скрепя сердце, пришлось им приказать. Тут, они, конечно, испугались и послушались, но им теперь будет плохо. Но райю жальче, чем эти упрямые деревья. Райя хорошая, а деревья эти совсем незнакомые. Одну рыбку Птичка оставила райе — вдруг проснётся, две съела, и побежала вдоль ручья, распевая бесконечную песенку о глупом гоблине, которой её научила её райя:

Смотрит гоблин, что схватить
Страховидно!
Чтоб с костями проглотить
Как не стыдно!

Без райи можно было двигаться гораздо быстрей! А лес, пронизанный солнцем — такой замечательный! И вот эти вот летают, блестящие — а, стрекозки! И запах! Такого в парках и садах не бывает — так райя сказала! Пахнет мхом и смолой, и от ручья — тинкой, и… и… дымом! Да, а вот и тропа! А вот следы — всё как райя говорила! Она всегда правильно говорит, её райя! Только надо её скорей спасти, а то она… умрёт, её райя. Быстрей надо, быстрей!

Во второй половине дня Птичка нашла тропу со следами колёс и побежала по ней. Птичка торопилась, Птичка летела! Ножки в жалких опорках, оставшихся от нарядных атласных туфелек, мелькали над тропой с невообразимой для человека скоростью. Только бы успеть, только бы успеть! Ну, конечно, она всё забыла!

Из леса по тропе на деревенскую улицу выскочило косматое существо с полубезумным взглядом. О том, что это не взбесившееся животное, говорили только нелепо намотанные на тело тряпки, меньше всего напоминавшие хорошенькое домашнее платьице. Вцепившись мёртвой хваткой в первого попавшегося мужика, чудовище пронзительно завопило: "Дайте мне печать, там райя моя Мелисса помрёт сейчас!" — и заревело. Мужик в панике отпихивался и осенял себя серпом. Существо село прямо в пыль на дороге и, продолжая горько плакать, повторяло: "Райя… Печать!" Вокруг с опаской собрались деревенские. Пахло существо странно — костровым, не домашним дымом, рыбой и цветами. Наконец позвали старосту. Он, мужик бывалый, сразу признал эльфийскую барышню, бормотания её не разобрал и решил, что её ограбили. Так и вышло, что вместо Детей Жнеца вызвана была Рука Короны на ограбление несчастной на-райе злобными бандитами.

От огромных чёрных Зверей, мягкими тенями выскальзывающих из портала, сельчане прыснули в стороны стайкой воробьёв. Смотрели из-за заборов, затаив дыхание, старались запомнить всё-всё, чтобы потом ещё долго в разговорах на ярмарках небрежно упоминать: "да вот в аккурат, когда Звери-то к нам приходили…", и чувствовать себя бывалыми и значительными.

Хмурый Большой-полукровка выдал старосте печать взамен использованной и подошёл к ревущему в пыли чучелу. Эльфёныш, ребёнок совсем, сразу понял он, и аж зубами скрипнул. Бандиты, одно слово! Как же он ненавидел эту человеческую шваль! Детей, суки, ловят! Да ещё и эльфийских, да ещё и девчонок! Они же… Блин! Они же совсем беспомощные, хуже человеческих! Он-то знает, как на-райе своих дочерей воспитывают, дома навидался! Сто лет с мачехой ругался из-за сестрёнки! Ну и что, что мать другая — отец-то один, всё равно — сестра! Так, благодаря ему, она хоть драться умеет, если что — отобьётся. А эту, видать, научить было некому. Серпа Жнецова на этих бандитов нет! Как поизмывались! Вон, вся грязная, в царапинах, одета не пойми во что, бедная! Как ещё сбежать-то сумела? Повезло! Или помогли?

— Где? — грозно сопя, спросил Большой, имея в виду бандитское гнездо.

— Там! — хлюпнула Птичка, имея в виду место, где осталась Лиса.

— Дорогу покажешь? — Птичка мелко закивала.

— Поехали!

Вот так и получилось, что ложь стала правдой.

— Я абсолютно точно знала, что умираю, но, знаете, почему-то никаких эмоций по этому поводу не испытывала. И ни по какому другому тоже. Как будто наблюдала со стороны. Так стало хорошо, спокойно, и не болело уже ничего. И за тебя я не волновалась совершенно, — кивнула Лиса Птичке. — Собственно, я сделала всё, что могла — и всё, аут. А потом очень удивилась, что я жива и в ящике лежу. Не ждала, чесслово. Ну вот. Объяснили мне, чего-куда-зачем, иду я по коридору, вдруг слышу — такой знакомый рёв! Тут дверь ка-ак распахнулась, и ты меня прямо забодала! Прямо в живот головой — и ревёшь, как корова недоенная! Я тебя спрашивать — а ты: "Меня мама голимой называе-ет! Я ей не нужна-а!" Ребята! — покрутила Лиса головой. — Я так озверела! Вы не представляете! — Ребята переглянулись. Представлять себе озверевшую Лису никому не хотелось. Как-то раз видели, спасибо, хватит! — Я-то думала, что ты давно дома, и всё нормально, а тут… Блин! Я и зашла. Сидят три Дочери и фифа эдакая. Ты вот говорил, что вам красивые вещи жизненно необходимы, — повернулась Лиса к Квали. — Так вот на этой их навешано было — как ходить-то могла? Только что в носу серьга не торчала! И рожа ки-ислая такая! Здрассте, говорю, благословенные! Позволите поучаствовать в избиении младенцев? А ты не поняла, — ухмыльнулась Лиса Птичке, — напыжилась и говоришь: "Райя, ты их уж не бей! Им же больно будет!" — Птичка захихикала. — Ага. А фифа эта, матушка твоя и говорит, прямо лебедь умирающий: "Так это и есть та, якобы, Видящая, которая пытается подсунуть мне этого голема?" Я обалдела так слегка, говорю, райя! Опомнитесь! У вашей дочери был контакт с Тенью, чудом кормлецом не стала, какой, к дроу в гору, голем? Моя дочь, говорит, была прекрасно воспитана и образована, и могла исполнять более двух тысяч романсов и баллад, а не срамные песенки про Мать Перелеску и гоблинов без штанов! — Гром хрюкнул, Птичка покраснела и, засмеявшись, спряталась за спину эльфа, а Роган очень оживился:

— Это которая "Страховидно — как не стыдно"? А мы тоже пели!

— Ага, та самая. А ругается, говорит, ваше изделие, как пьяный лепрекон! Даже голем может вести себя прилично, но каков мастер — таков и результат! — Квали счастливо заржал и прижал к себе совсем смутившуюся Птичку. — Вам смешно, а меня аж затрясло! На-райе, вежливо так говорю, вы хотите сказать, что этот ребенок вам не нужен? Она только фыркнула. Ну, думаю, погоди, сейчас я тебя напугаю! Попросила у Дочерей три листа бумаги, составила "Отказ" по полной форме и ей подсовываю: "Не соблаговолите ли подписать, благословенная?" Я уж не знаю, что эта дура пыталась своим спектаклем выдурить, ведь понятно же — поиск имени по крови — и всем всё ясно!

— Королевскую пенсию она выдурить пыталась, — поморщился Квали. — В лучшем случае.

— Всё гораздо хуже, ребятки, — вздохнул Роган. — Если бы ей удалось доказать, что Птичка — бесхозный голем, ты, девочка, считалась бы уже не её ребёнком, а её собственностью. Со всеми вытекающими последствиями. — Птичка испуганно прижалась к Квали.

— Ох и ни фига себе! — охнула Лиса. — Да-а, обходит тебя Жнец, — кивнула она Птичке. — Ну вот. О чём это я? А, да, эта фифа берёт и подписывает! Знаете, она, видимо, откуда-то знала, что у меня диплом не получен, вот мы с ней и забодались — кто кого переблефует! Я-то её напугать хотела, чтобы она Птичку гнобить перестала, а вот чего она упёрлась — честно говоря, не знаю. Доказать, что я самозванка? Не знаю. В общем, и палец мне подставила под мою печать, и всё с улыбочкой этакой. А я — что ж, блефовать, так до конца! И все три экземпляра пропечатала! Ребята, я, чесслово, просто напугать её хотела! Думала — вот щёлкнет что-нибудь у неё в голове-то, когда печать на бумагу ляжет! А печать-то и сработала! Вот уж тут у всех щёлкнуло — будь здоров! У Дочерей глаза, как тарелки, фифа аж икнула, а ты успокоилась сразу, и говоришь: "Райя! Пойдём, хоть рыбки наловим, а то есть хочется!" — Лиса захохотала. — Ну, в общем, ушли мы вдвоём. Сходили, поели в столовой, документы оформили, я уже и уходить собралась. Тут-то ты мне истерику и закатила! Я-то думала — тебя на удочерение отдадут каким-нибудь бездетным на-райе, есть такие. А ты — ни в какую! Уж и Дочери тебя уговаривали, и старшая смены прибежала, и психолога детского притащили — не помнишь, нет? — Птичка помотала головой. — Ты за меня мёртвой хваткой держалась, а их ногами отпинывала, очень ловко, кстати! И орала, Жнец Великий, как ты орала! А главное — ЧТО ты орала! Вот всё, что у меня вылетало, когда я падала — ты ВСЁ запомнила, даже интонации мои были, я себя, как в зеркале, увидела! И всё чистым, звонким эльфийским сопрано, с отличной дикцией! Если ты дома так же излагала, знаешь… У всех на-райе, наверно, уши в ленточки поразвились! — Гром хрюкнул в кружку, подавился, Роган принялся стучать ему по спине. — Смейтесь, смейтесь, мне тогда весело не было! Ни работы, ни жилья, и ты орёшь. А потом думаю — значит, судьба. Как мне тебя Жнец вручил, так, значит, и будет. И удочерила. Денег нам накидали — мама моя! Сначала счёт открыть предлагали, но я не понимала же в этом ничего, да и сейчас не особо, взяла наличными. Ушли мы с тобой порталом на Базар, оделись в какой-то лавочке, потом в ближайший магистрат пошли. Там говорят: "Вам куда?" А я и думаю — а фиг знает, последнее время как Жнец за руку ведёт, пусть он и решает! И, закрыв глаза, ткнула пальцем в карту. И попали мы сюда. А тут прямо перед входом очутились, и написано: продаётся. Ну, и купили. Так и живём. Вот так вот!

— Да-а — протянул Роган. — Это уметь надо! Вот ведь лепишь одну глупость на другую, а в результате что-то ведь получается толковое! Никак не пойму: ты дура с уклоном в гениальность или умна до идиотизма?

— Я упрямая, Роган, — поведала Лиса великую тайну. Роган собирался ещё что-то сказать, но зашевелился Гром.

— Ты, это вот… Ты мне вот что скажи. Ты мне про Дона скажи.

— Он рассыпался, Гром, — кивнула Лиса. — Ничего не осталось, даже уголька ни одного не лежало. Всё в пепел.

— Не-е, ты погоди. Ты вот скажи: там солнце было?

— Нет, пасмурно было, я всё время боялась, что дождь пойдёт.

— А серебро?

— Да какое серебро, ты сдурел? — опешила Лиса. — Не было там серебра! Откуда?

— А положила ты его на сырую мягкую землю, ага? И ещё и крови дала? Так ты говорила?

— Ну… да… — пожала плечами Лиса. — А… и что?

— Да вот, видишь, какая штука, жив он, да, — спокойно, даже буднично как-то заявил Гром и опять уткнулся в кружку.

— Гром… — Лиса с помертвевшим лицом крепко взялась за край стола. Гром со вздохом отставил кружку.

— Ну, видишь, какая штука, не рассыпался он, а закопался. Ты ему крови дала, он и смог, да. А теперь лежать будет, пока целым не станет. Ну, понимаешь — мать сыра земля, — сказал он так, будто это объясняло всё. — Лежать там будет. Долго. Потом восстанет, да.

— И он там… восемь лет… — Лиса поднялась, будто собираясь немедленно бежать туда, где под слоем речного песка и ила лежит Донни, но тут и ей настала пора грохнуться в заурядный бабский обморок. Впрочем, совсем уж не упала — Квали подхватил, усадил, Роган засуетился, Птичка захлопотала…

— Сколько? — первое, что спросила Лиса, придя в себя.

— Чего? — удивился Гром. Именно на него требовательно смотрела Лиса.

— Ты сказал — долго лежать будет. Сколько, Громила?

— Ну так… лет пятьсот, — пожал плечами Гром. — А потом восстанет, и грохнут его тут же. Насовсем уже, да, — и, увидев напряженные взгляды всей компании, счёл за лучшее объяснить: — Встанет-то он диким уже! Без крови слишком долго, вот крышу-то ему и снесёт. Охотиться начнёт, выпивать до смерти — вот и грохнут его. Он и сейчас уже может… того… этого… — очень наглядно изобразил он Донни, который "того".

— А… в Госпиталь? — не сдалась Лиса.

— Не-е, ящик его растворит просто, — пообещал добрый Гром. — Слишком, как это, разрушений много, да. Вот разве что самим попробовать… Но, видишь, какая штука: это тихо надо, без шуму. Нельзя вампиров из земли поднимать, запрет есть на это. Дикий же! Вдруг упустим! Съест кого…

Совещание преступной группировки, собирающейся начхать на Закон Короны, затянулось далеко за полночь. И Присяга не покарала злоумышленников — на саму Корону никто не посягал, никаких признаков предательства хитроумное заклятие не почувствовало. А чем могло грозить Короне спасение Донни дэ Мириона, которому Принц-на-Троне приходился сыном во Жнеце — этого Присяга ощутить не могла. Не предусмотрены были в ней такие тонкости. Выехать решили через день — суток должно было хватить на приготовления.

Дворец. Покои Принца-на-Троне.

— Дэки, детка, здравствуй, милый! — жеманство явно было неумелым и наигранным, но очень старательно изображалось.

— Здравствуй, здравствуй, крошка Кви! — пробормотал Принц, прилежно изучавший какой-то документ, и вдруг удивлённо вскинул голову: — Жнец Великий! Неужто ожил? Гляди-ка, и впрямь! Привет, Квакля! Вау! Шикарно выглядишь! Да ты влюбился! Ну, ва-аще-е! Ну-ка, покажись-ка! — он уже стоял рядом, Квали даже не заметил, как это произошло.

— Да иди ты в баню! — надулся Квали. — Так не честно! Почему ты всегда угадываешь, что это я?

— Ну, братец, ну не твоё это, — мягко посочувствовал Дэрри. — Не сильна в тебе женская составляющая.

— Да, да, я корявый и мужиковатый человекообразный выродок, напомни мне это ещё раз!

— Ты очень симпатичный мужиковатый выродок, — мурлыкнул Дэрри, завладевая одним из локонов Квали. Эльф ошалело отскочил.

— Ну, блин, ты совсем уже… обвампирился! — Дэрон довольно заржал и уселся на край стола, сложив руки на груди.

— Что стряслось, Квакля? — уже серьёзно спросил он.

— Ты мне сначала скажи… — Квали, озабоченно нахмурившись, начал сосредоточенно отколупывать завитушку с края стола. Завитушка была выращенная, а не приделанная, и не поддавалась. — Скажи мне, брат мой, а насколько ты законопослушен?

— Это допрос? Корона недовольна Большим Кулаком? — сразу стали холодными глаза Дэрри, лицо застыло.

— Что ты несёшь?.. А-а-а, ты ещё не знаешь? Я уже не в Руке, Дэрри. Потому и пришёл, — вздохнул Квали.

— Ты… что? — не поверил услышанному Дэрон. Он не представлял себе, что должно случиться, чтобы Квали — Квали! — ушёл из Руки Короны. Небо-то висит ещё, не обрушилось?

— Что-что… — досадливо буркнул Квали. — Что слышал. Ушел я из Руки. У тебя рапорт лежать должен. Зато женюсь, — смущённо улыбнулся он. — Через год. — Дэрри долго молчал, переваривая новости. Мысли весело резвились в голове и высыпались через уши.

— Да-а… — протянул он наконец. — Ошарашил! А при чём здесь моя законопослушность?

— А ты мне сначала ответь, Большой Кулак. Я теперь лицо гражданское. Расскажу тебе, а ты меня и заарестуешь! — искоса взглянул на вампира Квали.

— Блин! Заинтриговал! — засмеялся Дэрри. — Садись, рассказывай, сейчас вина притащу, или ты теперь и не пьёшь, жених?

— Ага, счазз! Не дождёшься! У меня будущая тёща корчму держит, бэ-э-э — показал он брату язык.

— Ну ни фига себе, нахал! И тут тепло устроился! — возмутился Дэрри, выставляя на стол бутылки. — Мог бы и с собой принести, раз так! А на тему законопослушности… Скажу тебе по секрету, как-то у меня с этим… плоховато! — засмеялся он. Потом свёл брови. — Понимаешь, всем этим законам уже больше шести тысяч лет. Ситуация давно изменилась, а законы остались те же. И… В общем, периодически натыкаешься на то, что устарело это. А может, просто я дурак ещё. Вот отец, он как-то умеет всё это так вывернуть, чуть ли не наизнанку, и обойти. Не нарушить, а обойти, понимаешь? Аккуратно так. И всё выходит правильно, будто так и надо. А у меня не получается.

— А чего ты хочешь? Тебе лет-то сколько? Двести восемьдесят три? А папеньке почти тысяча, чему-то можно научиться было?

— Может и так. А может, это от того, что я, всё-таки, уже не эльф. Ладно, это всё труха. Давай, наливай и рассказывай!

Три бутылки и две смеховые истерики спустя Дэрри уяснил ситуацию.

— Короче, тебе нужны Звери и координаты вызова Руки Короны восьмилетней давности.

— Не вызова, а возврата.

— А вот с этим облом: боя не было, поэтому, скорей всего, место не фиксировалось. Значит, так. Пять Зверей будет завтра утром — я иду с вами. Не хлопай очами, пушистик, а то влюблюсь!

— Тьфу! — возмутился Квали. Дэрри заржал.

— Ну, не пугайся так, я ещё помню, что ты мой брат! — развлекался он. Восемь лет назад, пока брат ещё не погас, любимая забава была при встрече вот так братца разыграть! Покупался на раз, и сейчас купился! — Короче. Я иду. Донни дэ Мирион… У меня свои причины, скажем так. А в архивах сам копайся. Я тебя туда проведу, а уж обратно порталом уходи, меня не дёргай. У меня — вон, отчётов невпроворот, а завтра меня не будет — ещё прибавится, — тяжело вздохнул он.

— А что у тебя там такое?

— Да ну… — досадливо махнул рукой Дэрри. — Ты вот мне скажи, чего им не хватает, а? Библиотеки бесплатные, школы бесплатные, Корона оплачивает. Если село маленькое, школы нет — на-райе школьными печатями обеспечивает, чтобы любой ребёнок мог учиться! Любой! Каждый! А если есть способности — тестирование на магию бесплатное! Печати Детей Жнеца бесплатные, Руки Короны тоже. Филиалы Госпиталя в десяти городах, в магистратах целители сидят — всё иждивением Короны! Налогами не давим, извини, десять процентов — это тьфу! А что квота на трёх детей — а у эльфов на двух, и что? А ле Скайн вообще всего одно поднятие в год на всю расу разрешают, исключение только для экстренных, вот, как у меня, и то считают, что это очень много! Вот что их туда несёт? Нет, ты посмотри, посмотри! Весь север — дикие деревни! Там зима по полгода, там даже ординарам не в кайф — а они лезут!

— Ну, братец, видимо, им везде хорошо, где нас нет, — хмыкнул Квали, разглядывая карту.

— Да кой на фиг, хорошо! У них же даже мусорных порталов нет, ты бы посмотрел, как они всё вокруг своих поселений уделывают! А умерших они не сжигают, а хоронят, ага! Закопают и пшеницу посеют сверху! Типа, сноп Жнеца! Это надо всё так извратить? Ты понимаешь, не пепел в землю, а просто труп! И всё идёт в грунтовые воды, оттуда в колодцы, и пожалуйста — чума! А порох? Это ещё похлеще! Вот, смотри: опять изобрели! И в один подвал сложили. Рвануло, блин — полдеревни, как корова языком! Вот на хрена им порох, объясни мне, дураку? Кого воевать-то?

— Да брось! Ты вспомни, отец рассказывал — они его каждое столетие открывают, а то и чаще.

— А этот?! — порывшись в пачке донесений, хлопнул Дэрри об стол пухлой папкой. — Свою деревню вооружил, три соседние под себя подмял, чем не на-райе? И оброк собирать попытался, нормально? Два Замка задействовать пришлось, пока угомонили! Действительно, прямо как война. Нет, я понимаю прекрасно: большая часть этих мужиков — из банд, которые мы либо просмотрели, либо упустили. Но женщины-то как туда попадают? И рожают ведь, по пять, по шесть детей! Голодают, детей хоронят — и новых рожают! Где мозги-то у баб у этих? Ни Госпиталя, даже филиалы все южнее, ни школ. Магия, Квали, магия у них под запретом, представляешь? Никаких целителей, только травничество! Если ребёнок, обойди Жнец, способности проявляет, они его изгоняют, представляешь? Ты не знал? А попадают они, естественно, в банды! А мы потом самоучек отлавливаем! А они ведь озлобленные уже — как же, весь Мир против них! Пойди такого убеди, что стирание личности — вовсе не обязательное наказание, если он самоучка, а не отступник! И бьются до последнего. А самим лет пятнадцать-двадцать. Дети, брат, дети! Ну ладно — взрослые уроды, да и хрен бы с ними, но детей-то своих они зачем на такую жизнь обрекают? У них же даже книжки — редкость, да, лысый дроу, даже видеошаров у них нет! Бред! А если пожар? Даже Детей Жнеца не вызвать, если что. А сколько среди них калек!

— Калек? — переспросил Квали, — А что это такое?

— А, ну да, ты с Детьми не общаешься… Это, братец, когда нет ног — одной или обоих. Или рук. Или глаз. А какие у них зубы-ы… О-о-о! — завёл глаза Дэрри. Квали скривился, позеленел и запах. Его чуть не стошнило, но он взял себя в руки. Жнец Великий, как же хорошо, что он не пошёл в Дети Жнеца! На такое любоваться! В бою отрубить конечность — да запросто, но раненых же в ящик отправляют! Да, потом — на рудники, но сначала вылечивают, и не только от ран. Квали это знал, потому что сам видел. А если бы не это знание — смог бы он, Квали, так спокойно отсекать руки, ноги, уши? Понимая, что теперь этому, и так мало живущему, существу придётся доживать свой короткий век… калекой? Да ни фига бы он не смог…

— Ты продолжай, продолжай, — вскинул он глаза на брата. — Знаешь, что будет? Грязно здесь будет. Убирать задолбаешься! — пообещал он. — Ты ещё поподробнее расскажи! Как они такими стано-овятся….

— Да по-разному, — не уловил сарказма Дэрри. — Неудачный перелом, обморожения, мало ли что. Но у нас печати-то в любой дыре есть, и бесплатные — и всё нормально. А у них, я ж говорю, и печатей-то нет. Сами, всё сами, а в результате… — досадливо махнул он рукой. Квали передёрнуло от мысли, что может получиться в результате. — А печать в такой деревне будет, только если Зовущий до них доберётся, да ещё и уговорить сможет, чтобы взяли! А очень часто не берут, хорошо, если просто отказываются. Иной раз чуть ли не собаками травят, или в дубьё берут! Приходится порталом линять сломя голову! А пару лет назад был случай — и портал открыть не успел. Сообщил, что подходит к деревне, координаты засекли, а потом только Позвал один раз — и тихо. Хорошо ещё, Слышащий опытный сидел, сразу тревогу поднял, наши туда и ломанулись.

— И что? — нахмурился Квали.

— Да что… — досадливо махнул рукой вампир. — Пока портал слепили, то да сё… Разбежались к нашему приходу, как крысы. Пустая деревня.

— Да я не про деревню. Зовущий-то как?

— Да вроде откачали. Кому-то я тогда пенсион подписывал, видимо он и был. Чего ты хочешь — я их по именам не помню, у меня их полторы тысячи, и все из рейдов не вылезают, мне уже впору городских из магистратов подключать — не справляемся! Ну, да, зимой тихо, деревни эти друг от друга отрезаны — так ведь и Зовущему зимой не пройти! И, если голод, мор или пожар — трендец деревне. Весной, уже по координатам, навещаем тех, кто от печатей отказался. Пять-шесть деревень и хуторов за зиму в ноль — норма. А за лето столько же новых находим, а иногда и больше. Казалось бы, головой подумай, и на юг переселись, земли-то свободной много — нет! Мы лучше залезем на север, обморозимся, изуродуемся, изобретём порох и сдохнем от чумы — лишь бы от эльфов и ле Скайн подальше! Знаешь, когда нам лекции в Универе читали по методике воздействия, всё казалось таким простым… Ну почему люди такие идиоты?

— Так и оставили бы их в покое! Пусть живут, как хотят — глядишь, сами перемрут, — пожал плечами Квали. Дурнота понемногу проходила. Надо забыть побыстрее это неприятное слово, "калека" — бр-р-р, ужас какой! А главное — выкинуть из головы яркие и объёмные картинки людей, живущих без рук и ног — бывает же такое!

— Хочешь на моё место, пушистик? — ядовито оскалился вампир. — Без писка уступлю, сыт по горло! Я сейчас с трудом понимаю, как отец пятьсот лет на этой должности просидел. Меня, брат — меня! — тошнит, а я ведь вампир! Ни фига они не передохнут, живучие, как… как люди! Если вспомнишь, Перворождённые когда-то так и сделали — и чем кончилось? Если их не трогать, через полсотни лет у нас соседнее государство появится, и соседство будет весьма неприятным, уверяю тебя! Потому что населять его будут грязные, тупые и невежественные скоты. Причём, весьма упорные в своём невежестве! Они свою серость, тупость и необразованность будут возводить в достоинство, холить и лелеять. И считать магию злом, и нас всех заодно называть монстрами. А потом изобретут огнестрел и объявят нам священную войну. Войну добра со злом! И добром будут, конечно, они! Всё уже было, братец. Мир это уже видел. И горящие библиотеки, и серебряные пули. Идиоты, поголовно! — Принц досадливо махнул рукой и залил расстройство вином.

— Не такие уж и идиоты: порох-то изобретают регулярно? — хмыкнул Квали, прилежно изучая карту, висящую за креслом на стене. — Страшно далёк ты от народа, Принц-на-Троне, не понимаешь ты простых устремлений человеческих! И нечеловеческих — тоже!

— А ты вот прямо весь такой понятливый?

— Ага, я вообще жутко проницательный! — Квали всё смотрел на карту, висящую на стене, и настроение его стремительно поднималось, обещая достичь вскоре небывалых высот. — Вот скажи мне, братец, а не уволил ли ты недавно своего секретаря за нерадивость?

— Не за нерадивость, а за наглость, — фыркнул Дэрри. — То, что он сын на-райе, ещё не даёт ему права… А ты откуда знаешь?

— А я ещё и не то знаю, — радовался Квали. — А об увольнении ты его заранее предупредил, так? Недельки эдак… ага, за две?

— Да что такое-то? — нахмурился Дэрри.

— Знаешь, сомневаюсь я, что при всём идиотизме и извращённости ума, люди будут называть свою родину Большими Ягодицами!

— Что-о? — подскочил Дэрри.

— А вот, — ткнул Квали в карту пальцем. — А вот тут Сраная Горка, Углежопы… — откровенная паника на лице брата заставила Квали согнуться от хохота. Дэрри лихорадочно листал реестр с названиями и сыпал проклятиями на эльфийском, шипя и цокая, как белка.

— Слушай, помоги! — взмолился он. — Там рядом даты стоят, называй мне их, я тебе правильные названия продиктую! Вот карандаш, переправь, а?

Квали, хихикая, стал помогать брату. Кроме Больших Ягодниц, Красной Горки и Углежогов, нашлось ещё шесть названий, которые обиженный помощник Принца попытался вписать в историю.

— Какие у них названия корявенькие, даже если не коверкать, — заметил Квали, опять устраиваясь в кресле. — Как-то глупо звучит: "Филоменика дэ Грибки", или "Эльдариния дэ Углежоги".

— Так у них такого и нет. Так только круглых сирот называют. У них же название места рождения и имена не связаны, даже фамилий нет, не знал, что ли? Ну, ты даёшь! Это у тех, что под на-райе сидят, фамилии имеются, чаще всего — по месту рождения. А дальше — как у нас, зависит от того, кто в чей Дом переходит. Это лично тебя не касается, поскольку ты дэ Стэн, кто ж тебя отпустит? А обычно второй сын уходит в дом к жене и берёт её фамилию. Челюсть-то подбери? А ещё мне фыркаешь, что я ничего не понимаю!

— Слушай, а точно, — вдруг сообразил Квали. — Я ж на том и погорел, что Лиса фамилию сменила. Туплю.

— Вот, кстати, про эту вашу Лису! Что у вас там произошло? Позавчера я к отцу заходил, ночью уже. Как я понимаю, он от тебя только что вернулся, довольный такой был. Сказал, что нашёл новую дворцовую Видящую, только она, мол, об этом ещё не знает. Видимо, Лисе твоей собирался это предложить. Но как-то мялся. И что-то такое странное он сказал, на тему полотенца и дров, я не понял. А вчера с утра — уже всё наоборот: мать опять ревёт, а он вообще заперся. И никаких объяснений, ни от неё, ни от него.

— Не знаю… — удивился Квали. — Всё нормально было… Посватались, поржали, пожрали, выпили. Вроде, все друг другу понравились. Ничего такого не было, — пожал он плечами. — А на тему Видящей Короны… Не хотел бы я присутствовать при этом разговоре, — хихикнул он. — Думаю, что тема полотенца будет развёрнута слабо, скорее уж действительно дрова в ход пойдут!

— Да, блин! У вас что — коллективное помешательство? Ты о чём вообще? — заморгал Дэрри.

— Дэрри, Лиса до сих пор не знает, что наша семья на-фэйери, — вздохнул Квали. — И я абсолютно не представляю, как ей об этом сказать. С одной стороны — ничего страшного, просто не сказали, и всё. А с другой… Вот скажи, тебе было бы приятно, если бы существо, с которым ты общаешься, оказалось не тем, за которое ты его принимал? Дураком бы себя не почувствовал? Ну, и некоторые другие нюансы… Получается, что мы ей наврали, понимаешь? А она Видящая, она сама врать не может, и от других вранья не терпит. Обидно ей, что все могут, а она нет.

— Да что у вас за Лиса-то такая страшная? — удивился Дэрри. — Ну, подумаешь, обидится, ну, поорёт на тебя немножко…

— Вот как обидится, тут и подумаешь! — не согласился Квали. — Сам-то подумай: она мне тёща будущая! И обязан я ей по маковку. Она и Птичку вытащила, и меня, считай, из-под самого серпа Жнецова увела! А сама оба раза чуть концы не отдала. И без всякой задней мысли, просто она так дружбу понимает. А тут — на тебе, мы ей, оказывается, "не сказали". Как бы ты на её месте себя чувствовал?

— Вы все рехнулись! Да любая на-райе…

— Она не на-райе, Дэрри! Как ты думаешь, с какого перепугу отец её Видящей Короны назначить хочет? Из родственных соображений или по знакомству, что ли? Она и Жнецу морду набьёт, если он ей соврать попытается! — печально вздохнул эльф. — Ой, чую я, полотенцем не обойдётся. А ты завтра смотри — не проболтайся! И постарайся от Лисы подальше держаться, что ли. Всё-таки, Венец Жнеца, не шуточки, вдруг почувствует. Не хочу я с ней объясняться, брат, ой, как не хочу. Тем более — завтра. Пусть папенька отдувается, он всю эту кашу заварил — пусть сам и кушает!

Глава пятая

Страсти по вампиру.

— Солнце моё, ну, что ж ты хочешь? Я ж не девочка уже! Сколько лет-то прошло? — Лиса расстроено разглядывала себя. Форменная куртка Руки, которую Дэрри взял на складе, не сходилась на груди, а штаны грозились разрезать Лису пополам при первой попытке сесть.

Все скучковались на кухне, совершенно безотчётно: в зале на полу лежал завёрнутый в одеяло кормлец, соседство для Лисы неприятное, а для Квали неприемлемое. Роган оккупировал единственную табуретку, придвинул её поближе к бочке с сидром, тут же нацедил себе кружечку и стал вполне доволен собой и жизнью. Гром и Дэрри устроились прямо на кафельном полу, Квали сидел на разделочном столе, болтая ногами, Лиса стояла посреди кухни, пытаясь стянуть куртку на груди и застегнуть хоть одну пуговку.

— Ну-у… я могу, конечно, взять ещё один комплект, но оформление займёт некоторое время… — задумчиво разглядывал Дэрри обтянутый штанами зад Лисы. — Может, тогда на завтра перенесём?

— Ага-ага, так я и буду кормлеца каждый день уворовывать! — сварливо заворчал Роган. — Издеваешься? Сегодня-то чуть с Громилой не засыпались, а завтра могут и поймать!

Квали молча страдал. Это он дал брату размер требуемой формы — по памяти. Оказалось — зря. Не память подвела — размер изменился! Ох, эти люди! Всего-то восемь лет — и такая разница!

— Да что я — штанов с курткой не найду? — не поняла проблему Лиса.

— Видите ли, райя, Звери могут просто отказаться вас везти, если на вас не будет формы, — огорошил её Дэрри.

— Это как это? — брат Квали ей, в принципе, понравился. Довольно симпатичный вампир, и чем-то неуловимо похож на Донни, только уж больно официальный он какой-то. Не просто вежливый, а будто замороженный. Ничего, оттает.

— Видите ли, одно дело, когда кто-то приходит в Парк КЭльПИ по приглашению или на экскурсию. Там Звери могут по собственной инициативе предложить покатать понравившееся им существо. А сейчас они на работе, и имеют полное право отказаться иметь дело с гражданским лицом, — объяснил Дэрри. — Будь на вас форма, у них и вопросов не возникло бы. А так… — пожал он плечами.

— Да ну, бред! — возмутилась Лиса. — Если уж разумные — всегда же договориться можно! Гром, это ты, вроде, с ними разговаривать умеешь? Объясни уж им? Или давай я попробую! Как ты с ними говоришь? Как-то этак специально?

— Так… ну-у… Говоришь — и всё. Если хотят — отвечают, — порадовал Гром обилием информации. — Если ты услышать можешь. Вот здесь, — постучал он себя пальцем по лбу.

— Норма-ально! То есть, могут просто молча послать, а я даже и не услышу… Нахалы! Ну, щас я с ними поговорю! — вознегодовала Лиса и, возмущённо фыркая, выскочила из кухни — переодеваться. Дэрри проводил её взглядом, слегка подняв брови. И что Донни в этой человечке нашел? Да и остальные с ней носятся, тот же братец. Ну, безбашенная, да, так у братца талант — таких вокруг себя собирать! А так — прямая, мужиковатая даже, открытая, как ладонь… Хм, а что-то в этом есть такое… Дэрри ле Скайн задумался со странной улыбкой.

Лиса выскочила во двор. Печати Роган исправил ещё вечером, теперь порталы открывались сюда, а не перед входом в корчму. Слишком много внимания привлекло бы к себе появление Зверей на тихой улице Найсвилла, а как раз внимания-то и хотелось бы избежать.

— Э-э-э, благословенные! — решительно начала Лиса. — Могу ли я просить вас о снисхождении? Мне ребята сказали, что без формы Руки вы со мной дела иметь не пожелаете. Но с этим облом: форма есть, только мне в неё не влезть — мала! — Звери переглядывались и искоса посматривали на Лису. Она чувствовала себя уже круглой дурой, но упрямо продолжила: — Может, кто-нибудь из вас всё же согласится везти меня в таком виде? — она растянула штанины в стороны. — Не, ну правда, я в форменных даже сесть не могу, они лопнут нафиг! В лес же едем, комары-то голую, это, сожрут, короче! Вот буду сидеть — и чесаться, чесаться… — Лису несло, она сама это чувствовала, но остановиться не могла. В голове возникали отчётливые красочные образы, и она тут же воплощала их в слова. Звери пофыркивали. Интересно, как она с их точки зрения выглядит…

— Довольно забавно, — раздался у неё в голове насмешливый баритон. — В смысле, выглядишь.

— Ой… — Лиса покраснела. Это он мысли читает, что ли?

— Ты всегда громко думала, — хмыкнул голос. — Но не слышала. Ты очень изменилась с тех пор, как кормила нас яблоками. Да не парься ты, ничё в твоих мыслях нет такого ужасного. И не такое читывали! — один из Зверей скользнул к Лисе на мягких лапах, склонил голову, фыркнул, смерил Лису с ног до головы ярко-синим глазом с вертикальным зрачком. — На заду пряжек нет? — неожиданно строго спросил он.

— А… Э… Нет! — зачем-то схватилась Лиса за штаны сзади. В душе стремительно нарастало восторженное ошаление. Наверно, именно от такого чувства щенки носятся за собственным хвостом. Это так здорово, когда вокруг все большие и добродушные! Или хотя бы один.

— Ну и ладно. Я Тихий, — сообщил Зверь, отходя к остальным.

— А… Ага… — Лиса была со всем согласна. Пусть будет тихий, громкий, красный, зелёный — лишь бы повёз! Зверь задрал морду и заржал, голос в голове тоже захихикал.

— Дура! — беззлобно сказал Зверь. — Полное имя Тихий Ужас, но мы сокращаем. Дошло?

— Да! — Лиса улыбалась от уха до уха. — А ты… вы…

— Меня, конечно, много, но не несколько, не стоит убеждать меня в обратном. Да, я тебя повезу. И завязывайте уже со сборами, достало здесь торчать. Цветы невкусные, яблоки зелёные! Тьфу!

Лиса взглянула на останки Птичкиной клумбы (ой, влетит вечером от доченьки!) и, хихикая, поскакала по ступенькам.

— Согласился, согласился, бе-бе-бе! — она показала Дэрри язык

— Проспорил! — заржал Квали. — Гони коготь, Дырон от бублика! Я тебе говорил?

— Это вы ещё и спорили? На меня? Свинство какое! — возмутилась Лиса, откидывая крышку ларя с прошлогодними яблоками. — Кстати, Тихий просил поторопиться. Достало их тут торчать, так и сказал!

Спокойно воспринял её слова только Роган, всецело занятый сидром. Гром невнятно крякнул, Квали откровенно завистливо охнул, Дэрон недоверчиво вскинулся:

— Райя… Вы… Зверь назвал вам своё имя? Сам?

— Ну, да, а что такого-то? — Лиса выпрямилась, придерживая карман анорака, набитый яблоками. — Он нас, оказывается, тогда ещё возил, восемь лет назад. Помню, говорит, твои яблоки! Я им тогда почти весь урожай скормила! — расплылась Лиса в улыбке. — А чего это вы?..

— Яб-ло-ки??!! — с непередаваемой интонацией пробормотал Дэрри. — Имя Зверя — за… яблоки? — а такое выражение лица Лиса несколько раз видела. У кормлецов. Вот точь-в-точь, ага.

— Да чего вы так на меня смотрите-то? — Лиса даже напугалась. — Это… плохо? Нельзя, да? — Дэрри тихо взялся за голову.

— Так, видишь, какая штука, — отмер Гром. — Ты ж его теперь позвать сможешь. По имени, да.

— Ну, да, — всё ещё не понимала Лиса. — Естественно, могу.

— Лиса, ты его откуда угодно можешь позвать по имени — и он придёт, понимаешь? Куда угодно. Откуда угодно. В любое время, — тихо объяснил Квали. — Не понимаешь? Звери мало с кем разговаривают, а имена свои называют и того реже. Просто знать, как их зовут, недостаточно. Только если Зверь сам назвал тебе своё имя — тогда работает. Ты не представляешь даже, что получила! Ты не представляешь, сколько народу об этом мечтают — и не получают. Почему, ты думаешь, в Парк Зверей КЭльПИ вход для большинства народу закрыт? Всё не просто так! Туда бы толпы шлялись в надежде, что с ними заговорят, а там, глядишь, и имя скажут! Я где-то читал, что Перворождённые знают всех Зверей по именам, но почему-то однажды отказались от общения с ними. Без объяснений, как всегда. А кроме них сейчас во всём Мире всего шестеро таких, кто может назвать имя Зверя. Ты седьмая. Вон, Гром со Зверями постоянно общается, но по имени не знает ни одного! — Гром шумно вздохнул, Дэрри сидел с отрешенным лицом. Куда катится Мир! Он мечтал об этом всю жизнь, сколько себя помнит! Он сбегал в Парк при каждой возможности, помогал дежурным Зовущим, чистил, расчёсывал гривы, чего только ни делал! И ни один Зверь не сказал ему ни разу ни полслова! Да, ему говорили, что нужно ещё иметь способность услышать, но как же трудно было смириться с тем, что у него, наследного на-фэйери, этой способности нет. И вот… Какая-то Лиса… Какие-то яблоки… Офонареть!

— Ничего себе! — прониклась наконец Лиса серьёзностью момента. — То есть, вот так позову — и он тут же и появится?

— В течение пяти минут, — кивнул Квали. — Никто не знает, как они это делают. Это не порталы, это что-то другое. Но появится. И убьет любого, кто посмел тебя обидеть. Считай, что тебя удочерили. Гордись, рыжая!

— Гордюсь! — кивнула Лиса. — Со страшной силой. А теперь не соблаговолят ли благословенные переместить свои задницы к Зверям на спины и поехать уже хоть куда-нибудь? Пока Звери от скуки не озверели? Завидовать можете в процессе поездки, разрешаю!

Опять открылся портал на краю лесной деревушки, опять следили из-за заборов сельчане за тем, как перекатываются мышцы под коротким чёрным мехом гигантов, мирно несущих на спине всадников. И опять, как и восемь лет назад, несколько деревенских подростков решили пойти служить в Руку Короны, когда вырастут. Всё равно кем, лишь бы взяли! Ведь тогда им можно будет подходить к этим невероятным Зверям? Ведь можно же? На одном, вон, даже женщина сидит — и ничего, нормально! Она Мизинец, наверно. Миркин сын, когда в отпуск приходил, рассказывал, правда, что Мизинцы в боях не участвуют — а вот, пожалуйста! Врал, точно врал! Небось, это именно его не пускают, он всегда слабаком был, удивительно даже, как в Руку-то взяли! Но уж если его взяли — их-то точно возьмут!

По лесной тропе добрались до ручья. Звери напились, зайдя по колено, и зашлёпали вверх по течению с кажущейся неспешностью. Огромные лапы почти без всплеска уходили в воду. Лиса вспомнила, как шла с Птичкой, поминутно оскальзываясь на камнях, сколько раз падала… А на спине Тихого её даже не трясло, как на диване сидишь. Она уже и забыла, за восемь-то лет, как это оно — на Звере ездить. Но как это у них получается? Дно-то как было каменистым, так и есть…

— Тихий? — негромко окликнула она. Вдруг он занят своими звериными мыслями и говорить не захочет.

— Да ты не говори, ты думай, у тебя здорово получается. Ярко так, даже лучше, чем вслух! С ощущениями! — хихикнул в голове баритон. — Как иду? А кто тебе сказал, что я по дну иду? Ух ты, какая оторопь! Даже с цветом! Нет, не по воде, а между слоёв. Сейчас покажу, — у Лисы возникла не картинка в голове, а, скорее, ощущение верхнего, тёплого и податливого слоя воды, и нижнего — холодного и упругого. — Поняла? А речушка славная, и рыбка есть. Только мелко здесь очень, не поныряешь.

Ух ты, здорово! Лису опять захлестнула эйфория. Вот ещё интересно… Но, может, лучше не спрашивать?

— Смешная ты, всё-таки! — насмешливое добродушие взрослого и сильного — очень взрослого и очень сильного — существа. Настолько взрослого и сильного, что может позволить себе быть насмешливым и добродушным в любой ситуации. Очень похоже… на Дона. Вот только последние восемь лет ему, наверно, совсем не смешно. — Да не парься ты, всё пучком у вас будет! А почему раньше с тобой не разговаривали… А потому же, почему и с остальными. Нас почти никто не слышит. Но ты нам теперь будто сродни, с тобой разговаривать легко, как между собой получается. Не въезжаешь? Чтобы нас слышать, каналы связи должны быть открыты. У большинства они закрыты наглухо. И ты была закрыта. А теперь — всё нараспашку, оч-чень в кайф! Я ж говорил, ты здорово изменилась. И думаешь ты прикольно — такие образы — я тащусь! — захихикал Тихий.

Лиса растерялась. Каналы связи? Изменилась? Когда это? И почему?

— А вот это уже секрет! И не мой! Подрастёшь — узнаешь! — изгалялся Тихий. Лиса обиделась и мысленно отшлёпала маленького такого, но вредного Тихого большим таким полотенцем. Любимым, в розочках. Вдруг дружно зафыркали все пять Зверей.

— Да счаз! Этого проныру тряпочкой не проймёшь, надо чё-нить поосновательней! Дубиной его хорошей надо! Вон, на бережку подходящая валяется! — это был уже другой голос! Идущий впереди Зверь с Дэрри на спине вдруг обернулся и подмигнул Лисе изумрудным глазом.

— Отвянь, Утренний! Это мой человечек! Раньше думать надо было! Своего вскрой и советы давай! — огрызнулся Тихий.

"Мой человечек" даже на фоне общего обалдения произвёл на Лису весьма сильное впечатление. Ну-ка, ну-ка? Это что — я уже чья-то собственность? Нефигово! А меня спросить не забыли?

— Ну какая собственность, ну чего ты? Просто я теперь… отвечаю за тебя, что ли. Позовёшь — я приду. Пригодится когда-нибудь. И вообще, завязывай возмущаться, мне в голове щекотно!

Лиса чувствовала, что он не то, чтобы врёт, но что-то недоговаривает, но углубляться не стала — заинтересовал другой вопрос. Утренний — а дальше? Туман? Отлив? Ветер?

— Кошмар он Утренний. И мой. Вечный, — недовольно буркнул Тихий.

Значит, Утренний Кошмар? Нормально! Ласково, ничего не скажешь! И что же — у всех такие имена? Весёлые?

— Нас так назвал Создатель, — вдруг очень строго, даже торжественно вмешался Утренний. — И не нам это обсуждать. Ему виднее было, как назвать свои творения.

А Создатель-то кто?

— Дракон, конечно! Чё, не знала? Он создал нас для Властителей растений, но они больше к нам не приходят, и к себе не зовут, — в голосе Тихого впервые прорезалась настоящая грусть. — А те Властители, что ещё бывают в нашем Парке, со временем выродились и нас уже не слышат, как вон тот, на Ласковой. Слышат только некоторые, но с ними так тяжело говорить. Не в кайф совершенно. А между собой уже скучно. А с тобой клёво, ты прикольная! — Лиса скорее почувствовала, чем услышала ещё четыре отклика согласия. Голова шла кругом. Они, что, все меня слышат?

— Мы тебя чувствуем, сестрёнка! — звучное контральто обдало лаской. — Ты такая яркая, живая! Мы всегда будем тебе рады! Заходи в Парк, поболтаем!

— Пошли все на фиг! Моё! Не дам! — Тихий потянулся вперёд и цапнул Утреннего зубами за ляжку. Тот подскочил от неожиданности, остальные Звери дружно заржали, закинув морды. Квали удивлённо повернулся к Грому. Тот успокаивающе замотал головой:

— Не, ничего. Это они так, между собой.

Лису совсем разморило от обилия впечатлений и влажной истомы леса. И спина Зверя мерно покачивалась, как колыбель. И чувство полной безопасности и общего благополучия, неизвестно откуда взявшееся, но настойчивое до уверенности… Лиса задремала.

— Лиса! Эй! Ты говорила — поворот русла! Да она спит, полюбуйтесь! — восхитился Квали. — Вот это нервы! Я уже весь издёргался, а она дрыхнет, как ни в чём не бывало! Зверь, разбуди её, пожалуйста!

В голове у Лисы взыграли трубы и забухали литавры.

— Ай! — подскочила она с ещё закрытыми глазами. — Что ж ты, злыдня, делаешь-то? Имя оправдать решил?

— Лиса, посмотри: место то? Или дальше? — не дал ей возможности развить тему Квали. Лиса зевнула, огляделась.

— Здесь, — решительно кивнула она. — Вон там ёлка поваленная, с которой я лапник рубила, я со Зверя вижу. Тихий, опусти меня, пожалуйста! — Зверь вышел из воды, припал на передние лапы. Лиса соскользнула на землю и сразу оказалась по пояс в начавшей уже подсыхать на корню траве. Прошлась, оглядываясь. Куст ивняка за восемь лет превратился в два довольно солидных дерева, всё остальное будто бы и не изменилось. От костра не осталось и следа — смыло паводками, а вымоина в берегу осталась, даже стала больше.

Со Зверей сняли поклажу, Лиса скормила им последние яблоки из кармана, и они, пофыркивая, отправились бродить вверх по ручью, за поворот. Дэрри с Громом устроили кормлеца на травке под кустом и уселись рядом, тихо переговариваясь о чём-то своём, вампирском. Гром подсунул кормлецу бутылочку, но питаться тот не захотел, соску выплюнул. В лесу идиоту, похоже, нравилось, он довольно гукал басом и пускал слюни. Квали и Роган сортировали кладь, её оказалось неожиданно много. Захватили и еды, и питья, и для себя и для кормлеца, и Рогановские прибамбасы в одну сумку не влезли. Лиса присела под ивой, там, где когда-то попрощалась с Доном.

— Привет, Дон, — тихо сказала она. — Говорят, ты ещё жив.

Эйфория, охватившая её при общении с Тихим, постепенно проходила. Возвращались неуверенность и даже опустошенность. И чувство вины. Но, Жнец Святой, она же не знала! Она и подумать не могла, что Дона ещё можно вытащить! С другой стороны, а как бы она могла это сделать — одна? Ну, что-нибудь придумала бы… или нет? Спор с самой собой как начался позавчера, так его и не удавалось никак прекратить, Лиса устала уже от этих мыслей. Вообще последнее время нервы сдали, она то рыдает, то ржёт, как ненормальная. Но это как раз можно понять. Мир перевернулся буквально на глазах. С грустью вспоминать погибших друзей превратилось для неё в не очень хорошую, но привычку. А теперь они живы, да и Дон того гляди оживёт, и, как ни странно, отсутствие привычной уже печали привело не к безудержной радости, а к потере душевного равновесия. Лиса никак не могла отделаться от ощущения нереальности происходящего. "Совсем истеричкой скоро стану", вяло подумала Лиса, следя взглядом за наглой стрекозой, будто повисшей в воздухе прямо перед лицом, "Надо взять себя в руки. Подумать о чём-то совершенно другом, к делу не относящемуся. О гардеробе, например. Я теперь вполне себе ничего, можно и сарафанчик напялить, а не глухую стоечку. Вот такого цвета, как эта нахалка с крылышками. Надо на Базар сползать, присмотреть себе что-нибудь этакое. И слава Жнецу, а то Дон сейчас воскреснет, хороша бы я была… Тьфу ты, опять туда же! Не про Дона надо, а про фасон!" — но мысли упорно сворачивали на текущие события.

За спиной у неё Роган, копаясь в сумке, мурлыкал, как всегда, что-то про магию. Песенка была бесконечной, список событий и ситуаций, подвластных магии, поистине впечатлял. Лиса даже помнила несколько куплетов, но у Рогана всё время находились новые, которых она ещё не слышала.

Если твёрдый и упрямый, Если мухи налетели,

Деревянный, как бревно Лезут в двери и окно, Даже на свиданьи с дамой — Не пугайся, в самом деле

Это значит — магия… Это просто магия…

— Покажи мне, пожалуйста, где ты точно его оставила, — сзади подошёл Квали с какой-то бумажкой, компасом, раскладной линейкой и здоровенным транспортиром в руках. Лиса, не задумываясь, показала прямо перед собой. Квали спрыгнул с невысокого бережка на полосу прибрежной глины и начал вычерчивать что-то, глубоко процарапывая палкой линии, обрывая попадающиеся корешки и постоянно сверяясь с записями на бумажке.

— А что это будет? — спросила Лиса только для того, чтобы не оказаться безучастным зрителем.

— Пентаграмма, — пропыхтел Квали, моментально извозившийся в глине по уши. Форму он предусмотрительно перед этим снял — хитрый, блин! — и ползал по берегу в чём-то непрезентабельном. Поня-атно, почему багажа завались! Полгардероба, поди, приволок! Одно слово — эльф!

— Да ты особо ровно-то не старайся, — подошёл Роган. — Главное, чтобы линии замкнуты были, да углы почётче.

Роган весь позвякивал и побрякивал, Лиса удивлённо обернулась. На шее, на поясе, на запястьях и лодыжках Рогана висело неимоверное количество медальончиков, висюлек, амулетов, и ещё неизвестно чего. В руках он крутил цельнометаллический серп желтого металла. — Ух, ты! — Лиса сразу потянулась посмотреть, но Роган проворно спрятал его за спину:

— Кыш! Ишь! Это ритуальный, свячёный, а ты прямо так и хватаешь!

— Жадина! Ну и не надо! А что это вообще такое-то? — кивнула Лиса на художество Квали.

— У-у-у, — покрутил маг головой. — Ты не представляешь, в какие архивы я вчера лазил! Три тысячи лет, ребятки! Три с лишним уже, как этим никто не занимался! Ага, вот такие, оказывается, вампиры примерные ребята. Именно столько времени прошло с последнего дикого поднятия. А серп я стырил, — неожиданно смущённо хихикнул Роган. — В храме при Госпитале, ага. Да не насовсем, не смотрите так уж. Потом обратно положу. А как вы хотите, такую штуковину фиг сделаешь, Это ж ритуальная магия! Там и поститься надо, и вина ни-ни, и эти, как их, бдения — во!

— Да-а, — засмеялась Лиса, — И впрямь жестоко!

— Милая моя! — всплеснул руками Роган. — Полгодика так проживёшь — а там уж и серп не нужен будет, петлёй обойдёшься! — Лиса не стала возражать, похоже, маг знал, о чём говорил.

— Фу! Вроде, всё, — разогнулся Квали.

— Ага-ага, — оживился Роган и кивнул Грому с Дэрри: — Давайте сюда, ребятки, начнём уже! — он как будто помолодел, глаза азартно блестели. — А ты куда? — отловил он собравшуюся тихо смыться Лису. — Не-е, ты погоди, я в тебе ещё дырку делать буду! Что "Ой!"? А как ты хочешь? На чью кровь вызывать-то будем? Кормлеца — это он уж потом, как поднимем, хавать будет, а начинать-то с тебя придётся. Уж на тебя у него привязка точно есть!

— Роган, слушай, а ничего, что солнце?.. — вдруг вспомнила Лиса.

— А я-то тут на что? — возмутился Роган. — Нет, ну ты вообще уже, ты лучше молчи уже! — раскипятился он. — Я уже и так уже… да! Вот! Ну куда ж вы его в одеяле? — взвыл он. — Разверните, убогие! Ведь в воде стоять придётся, а потом кровища хлестать будет! Где я вам ещё одно казённое одеяло возьму? — он суетился, кипятился, распоряжался, покрикивал, и добился того, что разнервничался даже Гром.

Наконец, разобрались. Роган встал над пентаграммой на невысоком берегу, на самом краю рядом с ивой. Справа от него сидела Лиса с навешенным на левую руку обезболиванием. Напротив них по щиколотку в воде стояли полуголые Гром и Дэрри, держали на весу раздетого до трусов кормлеца. Квали отогнали подальше, чтобы всё не испортил. Эльфу было с одной стороны противно, и даже жутковато, с другой — страшно интересно. Он пошёл на компромисс сам с собой: ушёл выше по течению и сел боком к компании, чтобы и смотреть можно было краем глаза, и отвернуться, если что.

Роган вытащил из кармана голубоватый брусок и, вытянув руки перед собой, начал шаркать по нему серпом мерными затачивающими движениями. Слова речитатива вплетались в шелест металла по камню, были такими же скрежещущими и шипящими. Постепенно, то ли с бруска, то ли с серпа на пентаграмму начали падать искры, под ними линии её начали светиться и разгорались всё ярче. Даже солнечный свет не затмевал этого голубоватого сияния. Всё это странным образом завораживало и убаюкивало, поэтому, когда Роган прошипел: "Руку давай!", Лиса не сразу поняла, что от неё требуется.

— Руку-у! — взвыл Роган не своим голосом.

Он резанул ладонь Лисы концом серпа, и потянул её за руку вперёд, стараясь попасть капающей кровью в центр светящейся фигуры. Лиса чуть не слетела вниз, на пентаграмму.

— Всё, отвалибегомчтобятебяневидел! — он заживил порез одним жестом и продолжил речитатив. Лиса шустро убралась, проделав первую часть пути на четвереньках. Враз прошли у неё и сонливость, и завороженность. Роган её напугал. Таким она никогда его не видела, и очень не хотела бы увидеть когда-нибудь ещё. Это был не целитель, и даже не боевой маг — это был кто-то другой. Кто-то чужой и чуждый, равнодушный и отстраненный. Кто-то, кого интересовало только то, что он делает. Который, не задумываясь, может уничтожить того, кто возымеет наглость помешать ему заниматься тем, что он делает. И счастье ещё, что она дала ему правильную руку, с заклинанием. Он не стал бы разбираться, Лиса это откуда-то знала. Он просто вспорол бы ей ладонь по живому, а она бы и пискнуть не посмела, не то, что руку отнять и облаять. Да и сейчас мало не показалось, вон, взмокла вся. Не от боли — от страха. От совершенно необъяснимого страха. А она-то всегда думала, что храбрая. Даже, когда умирала — и то не боялась. Ну, умирает — и что? Но то, что сейчас могло сделать с ней это существо, которым стал вдруг Роган, было хуже смерти, Лиса этого не понимала, но чувствовала, что так оно и есть. Животом чувствовала, звериным инстинктом, взмокшей спиной. И прикосновение ЭТОГО Рогана — да полно, Рогана ли? — обожгло леденящим запредельным холодом, до плеча прострелило. Вон, до сих пор рука, как чужая, даже кости ноют. Лиса присела рядом с Квали, постепенно отходя от пережитого потрясения и унимая дрожь, они молча переглянулись, сделав большие глаза, и стали ждать развития событий. А его-то как раз и не было. Роган всё так же тянул свой шипящий речитатив-скороговорку, сыпал искрами на пентаграмму и, похоже, уже начал уставать. Но не сдавался. Или не мог остановиться? Дэрри и Гром застыли напротив него двумя изваяниями, между ними над водой гукал кормлец.

Наконец, когда Роган уже совсем охрип, начало что-то происходить. Пентаграмма стала вдруг подниматься, откидываться на одном луче, как крышка люка, и оттуда, из-под земли, поднималось вместе с ней что-то большое, бесформенное, облепленное илом и оплетённое рвущимися корнями. Волна тяжелого запаха придонной гнили долетела даже до Лисы и Квали. Эльф позеленел и зажал нос, к тяжелому зловонию нелепо примешался запах левкоев. Дэрри и Гром, заранее проинструктированные Роганом, среагировали молниеносно. Гром чиркнул ногтем сверху вниз кормлецу по шее, вскрывая артерию, брызнувшая под действием "источника" кровь окатила его фонтаном. Вампиры синхронно шагнули вперёд и подсунули гукающего кормлеца спиной вперёд поднимающейся из-под земли фигуре. Тварь припала к ране с урчанием, даже отдалённо не напоминающим ничто человеческое.

— Уходите, уходите! — махал Роган вампирам, но тех будто сковало кровавое зрелище, рефлекторно высовывались и опять убирались клыки, рычание рвалось из горла. Роган плюнул и отбежал к Лисе и Квали с неожиданным для своей комплекции проворством.

— Это… не Донни… — прошептала Лиса, не сводя глаз с кровавой вакханалии и мотая головой, как заведённая. Ей никто не ответил. Фигура менялась на глазах, росла. Вдруг распахнулись кожистые крылья, сбив с ног обоих вампиров, и опять сомкнулись, укутав кормлеца. Грома и Дэрри падение в воду отрезвило, они отбежали к остальным.

— Горгулья… — Лиса попыталась, не вставая, отползти за Рогана. Глаза у неё сейчас были как раз такие, о каких она всегда мечтала: большие и выразительные.

— Не… — Гром тоже не отрывал глаз от монстра. — Это эта, мышка, да.

— Вотт эт-та?.. Мы… Ох!..

— Да цыц вы! — яростно рыкнул Роган. — Потом!

Монстр вдруг отшвырнул от себя кормлеца, к счастью — не в ручей. Кровь продолжала хлестать из шеи, но идиоту это не мешало. А вот падение ему не понравилось, и он захныкал. В ответ на это "мышка" распахнула трёхметровые крылья, закинула уродливую голову с красными глазками и… Зашипела? Засвистела? У Рогана и Лисы заложило уши, а эльф и вампиры просто покатились по земле с воплями боли. А зверюга несколько раз подскочила на кривых задних лапах, хлопая крыльями, и тяжело оторвалась от земли.

— Уйдё-от! — заорала Лиса, вскакивая на ноги. — Уйдёт же! Да мать твоя Перелеска! Кис-кис-кис, блин, как тебя? — заметалась она по берегу. — Цыпа-цыпа!.. Куть-куть-куть! — но монстр уже упал в ручей, спеленатый магической сетью Рогана, и бился там, как огромная рыбина.

— Ф-ф-у-х! — шумно выдохнул маг. — Ребятки, вытащите-ка его!

— Ты ему пасть заткнуть можешь? — Квали опасливо приоткрыл уши. — Или чем он так орёт?

— Уже! — устало кивнул Роган. Он был опустошен. Ни за что, никогда он не взялся бы за это, если бы хотя бы предполагал, ЧТО ему придётся испытать. Ни ради дружбы, ни ради бессмертной и легендарной любви — ни за что! Ох, не зря такие экзерсисы были объявлены вне закона! Когда заклинание перехватило управление над телом, и он вдруг понял, что не может остановиться, пока хоть что-то не восстанет из-под земли, или пока не кончатся силы — все, полностью, до смерти — кто бы знал, как он испугался! Такого страха он ещё не знал! Это была полная потеря себя, вместо него действовал кто-то другой, чудовищно спокойный и равнодушный. И сильный. Гораздо, намного сильнее некоего Рогана, который имел наглость к этому сильному воззвать. По сравнению с которым этот Роган, лучший целитель Госпиталя Короны и неплохой боевой маг, был жалким недоучкой и… Да засранцем просто, чего уж там. И чего ему стоило заставить себя говорить с Лисой, а не чиркнуть её серпом по горлу, как настаивало заклинание! Так, именно так добывалась три тысячи лет назад кровь для подобных ритуалов, и серп помнил это. Драный гоблин, он же мог просто её убить! А ребята бы и не попытались остановить его, думая, что так и надо, всё так и должно происходить. Цена доверия. И только когда эта тварь впилась в кормлеца, Рогана отпустило, и он смог худо-бедно придти в себя. И ещё неизвестно, отпустило ли полностью, и не аукнется ли это когда-нибудь в самый интересный момент! А самое досадное, что ничего ещё не кончилось. Может, это и Донни, но что им теперь с вот таким Донни делать? Эта пьяная от крови мышь совершенно невменяема! Как заставить её перекинуться?

Он залечил порез на шее кормлеца, Лиса и Квали помогли отмыть его от крови и завернуть в одеяло. После этого Лиса внимательно посмотрела на Рогана и молча выдала ему бутылку коньяка. Роган так же молча к ней присосался. Потом вынул из мешка записи и углубился в изучение, но бутылку так и не отдал. Вампиры вытащили отчаянно бьющегося монстра из ручья и принайтовали всё к той же иве. Дерево тут же попыталось пойти погулять, пришлось отвязывать и искать что-нибудь поосновательней. Привязали к мощной берёзе, со стороны леса, чтобы и не смотреть на это счастье. Сели. Квали посмотрел на Лису и вдруг захохотал.

— Кис-кис! — ржал он. — Цыпа-цыпа! Ой, не могу!

— Так ушёл бы, думаешь — нет? Обидно же! — засмеялась и Лиса. — Столько трудов, и всё впустую! Вы мне лучше вот что скажите. Гром! Это — мышка? — кивнула она на берёзу, за которой беззвучно бесновалась пойманная тварь, и вопросительно уставилась на Грома.

— Ну так… да, — пожал плечам Гром. Дэрри и Квали смотрели недоумевающее. А в чём дело-то?

— Ребята, вы серьезно? Мышки, они ж — во, — показала Лиса что-то, размером с котёнка.

— Так мы-то — во! — развёл руки Гром.

— Масса тела, райя, — вступил Дэрри. — Можно и "во", только летать это "во" не сможет. Разве что ползать. А может, и ползать не сможет. Вода же не сжимается, а у нас в теле её хоть и меньше, чем у живых, но не настолько. Там плотность совершенно чудовищная получится, можно, конечно, посчитать, но лень. И так понятно, что толку не будет. А скорей всего при такой попытке оно просто рванёт. Разность давлений.

— Оу, — дошло до Лисы.

— Ага! А на меня двоечником обзывалась! — мстительно зыркнул на неё Квали. — А сама?

— Как у глубоководных рыб. Быстрый подъём — и одни ошмётки по поверхности, — закончил Дэрри.

— Да, я уже поняла, спасибо, — поморщившись, кивнула Лиса. — То есть, это всё-таки Донни? Мы не какого-то чужого монстра из ямки выковыряли?

— Так… Дон это, да, — удивился Гром. — Видишь, какая штука, шрам у него от серебра на крыле, я помню, при мне схлопотал.

— Ну, тогда ладно, — смирилась Лиса и закопошилась в мешке с припасами. — Ребята, а может, костёр разведём? Когда там Роган что найдёт… У меня мясо с собой жареное, погреть можно! А вам — вот печёнка в красном вине, а вот рыба в белом. А молоко я брать не стала, скисло бы, — выдала она вампирам по бутылке. Они старательно взболтали смесь и присосались. — Может, сходите за дровами, как поедите? Тут рядом ёлка упавшая, можно веток наломать. Нет, так-то ничего, на солнышке, а вот башмаки я промочила, пока дурака купали. Хоть и тепло, а ноги подмерзают.

— Нда… — Квали задумчиво почавкал таким же мокрым сапогом. Вот запасной обуви он не захватил. А зря. Братцу с Громом хорошо, они сапоги сразу скинули. Дэрри высосал полбутылки и аккуратно завинтил крышку, Гром отдал свою пустую Лисе, и они ушли за кусты добывать дрова. Квали въелся в бутерброд с ветчиной, хлюпая мокрым сапогом в такт челюстям. Рогана это наконец достало. И так всё скверно, никаких упоминаний о каком-нибудь другом способе воздействия на поднятую тварь, кроме уничтожения, найти не удаётся, а тут ещё это хлюпанье! Убил бы!

— Подите сюда, — хмуро буркнул он. Лиса и Квали подошли и встали. — Да сапоги-то снимите, — досадливо поморщился маг. Всё им объяснять надо! Сапоги были поспешно сдёрнуты. Роган сделал движение рукой, будто разделяя что-то с чем-то. Вода послушно выступила на поверхность кожи и стекла на землю. Маг сразу отвернулся и опять уткнулся в тетрадь, взмахнув рукой — "свободны".

— Во, круто! — обрадовался Квали, схватив сухую обувь — Спасибо!

— Ага, спасибо, — тихо сказала Лиса, задумчиво смерив глазами спину Рогана. Коньяка в бутылке уже меньше половины, и без закуски, ну-ну… И что-то радости в голосе не чувствуется у мага нашего… — Роган, может, бутербродик?

— Потом, — буркнул маг и опять хлебнул коньяку — будто воду пил. Кажется, всё очень плохо, или Лиса уж совсем ничего не понимает. А спрашивать… Он, вроде, пришел в себя, но Лисе не скоро удастся забыть, если удастся вообще, инфернальный ужас, продравший её ознобом во время заклинания. Не будет она его спрашивать. Тем более — задавать вопрос, который так и лезет в голову: "Роган, а ты — всё ещё ты?" Хотя очень хочется…

— Я, наверно, всё-таки не прав, — Квали с удовольствием влез в сухой сапог и притопнул. — Надо мне будет хоть человеческой магии поучиться. Вот же: мелочь, а приятно!

— Ну, меня-то вылечил, — отвлеклась от невесёлых мыслей Лиса. — Даже седину согнать удалось.

— Так это ж не магия! Мне Роган объяснил — это наше свойство, врождённое. А вот так, — покрутил он ногой, — я не умею. То, что на реке было — это любой эльф и без обучения может, мне ведь даже петь не пришлось. Вот заклинания эльфийские — это караул, это не для меня. У меня слуха нет, — объяснил он в ответ на недоуменный взгляд Лисы. — Эльфийского, в смысле. Музыкального. Нет, с твоей точки зрения — есть, и даже хороший, а с точки зрения нормального эльфа — я фальшивлю совершенно безобразно, мама расстраивалась всегда. Слушай, а попить чего-нибудь есть? Не выпить, а попить?

— А эльфийские обязательно петь надо? — Лиса достала бутылку с компотом и кружку.

— Ага. А я фальшивлю. И получается совсем не так хорошо, как могло бы быть. Нет, можно, конечно, и просто проорать — но получится совсем не то, полной гармонии не будет.

— Но лучше-то станет? — заинтересовалась Лиса.

— Ну-у… Смотря что считать лучшим. На эльфийский взгляд, если гармония не достигнута — и пытаться не стоило, зря силы тратил, природу беспокоил. А на человеческий… Не знаю. Но по-другому станет. Наверно.

— Ты что, ни разу не пробовал? — удивилась Лиса.

— Ну-у, один раз… А потом нет. Слишком, как тебе сказать, не то получилось, — вздохнул Квали. — Да и на фига?

— Так интересно же! — возмутилась Лиса. — Неужели не интересно хотя бы узнать, что ты можешь? И Птичка, между прочим, ничего не пела и даже не орала, в смысле — у нас в саду. Так, бормотала себе под нос тихонько — и всё у неё получалось. И не по-эльфийски, заметь! А Тихий, пока ехали, обозвал вас всех и тебя в частности "Властителями растений" Здорово? Ну-ка, давай, изобрази! Всё равно делать нечего. И нет тут никого, не опозоришься! Давай-давай!

— Бульк! — подавился Квали компотом. — Давай, не надо? Властитель растений — ха! Это знаешь, как голосом владеть надо? А мне и напевать-то никогда не давали. Всех бесило.

— Ну во-от, когда тебе ещё такой удобный случай представится? Все свои, всем на твои таланты глубоко пофиг. Растений целый лес, тренируйся, сколько хочешь!

— Да? — Квали обвёл взглядом поляну. Гром и Дэрри на середине поляны срезали дёрн под костёр, Роган, отвернувшись от всех, шелестел записями. — А что, а давай! Счаз мы тут всё переделаем! — загорелся эльф, вскочил и прислушался. — Сейчас, только тон нащупаю, тут довольно высоко получается… Ай… Ай… — попробовал он в разных тонах. Дэрри обеспокоенно обернулся, и даже привстал, и даже попытался что-то крикнуть — но Квали уже запел, хлопая в такт и притопывая ногой:

Ай, йай, ай йа хэйла, ай йа хэйла, ай-йай-йай!

Лиса захихикала. Она никогда не думала, что Большой может так верещать каким-то невообразимым фальцетом:

Ой, йой, ой йо вэйло, ой йо вэйло, ой-йой-йой!

Бесшабашные "Ай-я-яй" и "Ой-ё-ёй" летели вглубь леса, рикошетили от стволов и скакали по веткам. Квали, самозабвенно прикрыв глаза, орал во весь голос, передёргивал плечами и сиял улыбкой. Лукавые, ликующие, радостно-бесстыжие звуки вдруг заставили Лису покраснеть. Она не понимала слов, так же, как до этого — заклинания Рогана, но что-то отзывалось на них, глубинное и первобытное. Животное. Даже Роган оставил тетрадь и обернулся. А лес… Мрачный и сыроватый смешанный лес, с покрытой слежавшейся прошлогодней листвой почвой, стремительно преображался. С деревьев опадали сухие ветки, ещё на лету превращались в облачка мелкой трухи и оседали на траву. Полусгнивший валежник рассыпался и исчезал, истаивал. Тонкие, чахлые деревца подроста делались ниже, но при этом крепче. По земле выстлалась тонкая тёмно-зелёная лесная трава, из которой били фонтаны папоротника, и проглядывали мелкие белые и синие цветы на хрупких ножках. В других местах, где тени было ещё больше, и для травы солнца не хватало совсем, раскинулись роскошные ковры многоцветного мха. Берег ручья превратился в сад. Куда-то делись жесткая осока и уныло шелестевший тростник, вместо них высоко и пышно поднялись влаголюбивые цветы. Таволга поднялась выше человеческого роста, жёлтый ирис, калужница и масса других, более ранних и более поздних — всё зацвело одновременно и яростно, словно боялось не успеть показать себя — здесь и сейчас. Воды за ними видно уже не было, вдоль берега шла сплошная стена цветов, запахи кружили голову. Зато слышно было, как изменился сам ручей. Может, поменялось положение камней, может — вода приобрела сознание, но журчание струй теперь явственно складывалось в мелодию — неуловимую, радостную и прекрасную. Лиса и Роган, как загипнотизированные, встали рядом с Квали. Оба молчали, затаив дыхание, и смотрели, смотрели… У Лисы слёзы навернулись на глаза. Роган глубоко, освобождённо вздохнул. Казалось, он стал выше ростом и даже помолодел.

— За-аткни-и-ис-с-сь!!! — вдруг раздался срывающийся на свист выкрик за их спинами. Квали споткнулся на середине куплета, недоумевающе огляделся. Все трое будто очнулись.

— Убьё-о-ош-шшь-с-с-с! — вампиров била трансформация. Грома на два такта: мужчина — летучая мышь — мужчина. Дэрри на три: мужчина — брюнетка — мышь — мужчина — брюнетка… Вокруг валялись клочья одежды, лопнувшей при появлении крыльев.

Квали замер в растерянности, Лиса тоже стояла столбом, оцепенев от недоумения. Только Роган бросился к бьющимся на земле фигурам, стал делать какие-то пассы — бесполезно, абсолютно бесполезно. Темп нарастал, тело не успевало. Пошёл разнобой: одна рука, вместо другой — крыло, голова женщины, потом наоборот — тело женщины, кривые лапы мыши. Ещё быстрей, ещё мельче: до локтя рука, дальше несформировавшееся крыло… Было уже ясно, чем это кончится. Понимание неотвратимости конца и собственной неспособности хоть как-то помочь привело Лису в бессильное бешенство. Она зарычала.

— Я… Я не хотел… — Квали упал на колени, с ужасом глядя на дело рук своих. Даже не рук — голоса. — Я ж только… лес…

— Прис-с-сы-ыв-с-с!!! — раздался стон от старой берёзы. Голос на середине сорвался на свист, потом перешёл в грудное контральто, потом опять на свист. — Прис-с-сяга, крети-и-ин-с-с-с!!! Полнос-с-стью!!

Квали вскочил, не раздумывая, и метнулся к Грому.

— Ланс Громад дэ Бриз, Указательный, Рука Короны! — рявкнул он, опять срываясь на фальцет от волнения. И, без передышки, не дожидаясь результата: — Риан Дэрон на-райе Стэн на-фэйери Лив, Большой Кулак, Рука Короны!

Темп трансформации стал замедляться, и Роган засуетился над вампирами. Видимо, теперь в его пассах был какой-то толк. А Лиса, услышав последний призыв, медленно сложила руки на груди и окаменела. Значит, брат, да? Дэ Стэн, да?

Квали бросился к берёзе.

— Донни дэ Мирион, Средний, Рука Короны!

Никакого эффекта. Последовательность трансформации была уже не видна — это было уже неуловимое глазом мельтешение почти не связанных друг с другом частей. Было ясно, что вот-вот это всё просто распадётся клочьями, рассыплется, как те гнилушки в чаще леса… — Донни дэ Мирион, Средний, Рука Короны! — ещё раз отчаянно проорал Квали.

— Не поможет, — ядом из голоса Лисы можно было, не напрягаясь, отравить полконтинента.

— А? — Квали не мог оторвать глаз от того, что было Донни.

— Ага. Не поможет, — второй половине континента предлагалась глубокая длительная заморозка. Очень глубокая и очень длительная. — Кэйн Берэн. Дэ Мирион. Ле Скайн. На-фэйери Донн Дроу, — самая невезучая, случайно оставшаяся в живых часть населения могла, пожалуйста, из соображений гуманности, утопиться в кислоте. Или повеситься, это уж по желанию, но побыстрее, пока Лиса сама этим не занялась. Надежда? Да, конечно, а как же? Надежда на быструю смерть — это тоже надежда.

Квали, не задумываясь над смыслом, поспешно повторил за Лисой всё сказанное, выкрикнул "Рука Короны" и, когда мерцание прекратилось, а в тенётах повисло нечто непонятное, но уже материальное, бессильно осел в траву. Подскочил чем-то очень довольный, хотя и озабоченный, Роган, снял путы и опустил рядом с эльфом на землю обнаженное тело мужчины с головой летучей мыши и одним крылом. Крыло медленно — медленно, какое счастье! — превращалось в руку. Роган застыл с закрытыми глазами, только губы шевелились, проговаривая формулы удержания и поддержки заклинания.

— Ребята, я не хотел! — прошептал Квали. Он с несчастным видом смотрел, как Дэрри, охая, натягивает чудом уцелевшие штаны. Гром всё ещё лежал без движения. — Я… только лес хотел… Как же это?

— Трепетный мой! — голос был хриплым и едва слышным, но пять кило снисходительного ехидства на каждое слово — о, да! — это был Донни! — А ты никогда не думал, почему под протекторатом оказались именно ле Скайн, а не наоборот? Это ж надо додуматься — Песнь Созидания для трёх вампиров! Пташка певчая! Ох! Роган, хватит, чем так лечить — лучше добей!

— Цыц мне тут! Философ! Сначала оклемайся, потом лекции читай! — с необыкновенным для него добродушием шикнул Роган. — Вот сейчас как взлечу — будешь знать у меня!

— Да-а! Посмотреть, как ты взлетишь — для этого стоит жить! — слабо хихикнул Дон, но тут же тихо болезненно взвыл и закашлялся. — Слышь, ты, целяка страшная! Обцелячил со всех сторон уже, уймись! Дай пожрать лучше! И прикрой меня чем-нибудь, мне сейчас только хорошей дозы ультрафиолета и не хватает! — говорил он тихо, но вполне отчётливо, язык не заплетался.

— Сейчас-сейчас! — засуетился маг, вытащил из кармана чёрный свёрток, встряхнул, разворачивая, и пнул эльфа коленом в бок: — Большой! Хватит страдать, помоги-ка! За плечи приподними. Ага-ага. Теперь ноги. Ага. И вот там прикрой. Вот так, — теперь Донни весь был обёрнут чёрной тканью, даже над головой оказался козырёк от прямых солнечных лучей. Под голову ему Роган подсунул свёрток с формой Руки, как раз для Дона и запасённой.

До эльфа вдруг дошла некоторая неправильность ситуации. Вот Дон. А… Лиса? Почему она… Квали обернулся к Лисе и встретился с ней взглядом. И тут же об этом пожалел. Очень стало неуютно. Кто бы мог подумать, что взгляд этих карих глаз, обычно такой тёплый, может излучать арктический холод. Квали съёжился. Так можно смотреть… Так ни на что нельзя смотреть, если не собираешься немедленно отнести это что-то на помойку и вымыть руки. С мылом, в горячей воде. А она смотрела. И молчала.

— Лиса! — Квали страдальчески поморщился. — Я… объясню!

— Да что ты? Ну попытайся, зятёк! — слово прозвучало, как трёхэтажный мат. — Только не поздновато ли? А может, и не зятёк? — Лиса явно была в бешенстве, но говорила негромко и удивительно спокойно. — А вот интересно, если б ты сегодня не прокололся — когда бы ты собрался поведать мне столь незначительный факт своей биографии? На свадьбе? Или и сватовство твоё — такая же лажа? Она ведь теперь человек по документам, чего стесняться-то? — Донни завозился в своём коконе, но Роган сделал большие глаза и замотал головой. Квали побледнел и выцвел, только уши горели от стыда.

— Да Лиса же! Всё не так! Я не вру! Ну посмотри, ты же Видящая!

— А зачем врать? Можно просто промолчать, так ведь? Оч-чень удобно! Ещё и "родителей" притащил! К чему был этот фарс, Квали?

— Да это действительно родители! И не фарс! Ну, как ты можешь обо мне так думать?

— А я и думать должна только так, как угодно на-фэйери? — скривилась Лиса в ядовитой ухмылке.

Эльф закрыл горящее от стыда лицо руками, замычал и закачался. Потом сел, где стоял, и сказал со спокойной обречённостью:

— Я им сразу сказал, чем это кончится…

Поскольку голос никто не повышал, Дэрри пропустил основную порку мимо ушей и обратил внимание на происходящее, только когда Квали с потерянным видом опустился на землю. Сработал рефлекс — младшего братика обижают! Непорядок! Братца Кваклю мог обижать только он, Дэрри! Ну, ещё родители — но тут он был бессилен. А остальные идут лесом в баню!

— Райя? Может, не стоит в таком тоне говорить с одним из правящей династии? — обратился он к разъяренной Лисе, как привык осаживать зарвавшуюся дворцовую прислугу: этакая смесь снисходительно-доброжелательного с воспитательно-назидательным. — Он хоть и младший, но, всё же, на-фэйери.

Гром, собиравшийся встать, и уже стоящий на четвереньках, сказал "У-у-у", лёг обратно и прикрыл голову руками. Квали отчаянно затряс головой и замахал руками…

— Нельзя? — медово улыбнулась Дэрри Лиса. — И думать нельзя, и говорить нельзя — вот беда-то! А сделать можно?

Принц часто и охотно общался с дамами из самых разных слоёв общества, и, как правило, инкогнито. Из-за этого самого инкогнито приходилось иногда и по физиономии получать. Когда ладошкой, а когда и ногтями — всякое случалось. Но теперь с ним случилась Лиса. Ни придворным этикетом, ни военной подготовкой явление под названием "Лиса" не предусматривалось, да и многократная трансформация не пошла Принцу на пользу. Поэтому прямой без замаха в челюсть он всё-таки пропустил, запнулся об лежащего на травке кормлеца, и цветущий куст шиповника с радостным треском веток принял полуголого Принца в свои колючие объятия. Квали болезненно зажмурился, Роган охнул, Донни тихо заржал, дёргаясь под тряпкой.

— А у тебя ещё морда цела только за счёт того, что ты болен! — развернулась Лиса к эльфу. — Тебя сейчас бить — себя не уважать, а до этого я, в отличие от некоторых, ещё не дошла! Но я надеюсь, — оскалилась она в многообещающей улыбке, — что ты скоро поправишься! — Дон опять захихикал. — А ты порадуйся пока, я с тобой дома поговорю! — сверкнула она глазами в его сторону. Дон обескуражено затих. — На-фэйери! — взмахнула Лиса руками. — Вокруг одни на-фэйери, прям сплошняком, аж плюнуть некуда! Тьфу! Срань Жнецова! — смачно плюнула она, решительно развернулась и пошла в лес, раздраженно шипя сквозь зубы. Квали дёрнулся было вслед, но Роган ухватил его за штанину.

— Стой-стой! Пусть погуляет! Ага-ага. Авось, успокоится.

Гром выглянул из-под руки, обследовал Мир на наличие в нём Лисы, не обнаружил и поднялся на ноги. У него, в отличие от Дэрри, одежда уцелела вся, потому что "на природе" Гром предпочитал гулять в свободных чёрных трусах до колен. Он бы и их с удовольствием снял, но почему-то это казалось ему неправильным, и трусы он стоически терпел. Они даже остались целы, только сползли вниз. А вот от принесённого хвороста осталось две кучки праха.

Говорящий куст неподалёку сыпал отборным матом, рычал и нервно тряс ветками. Гром обошёл страдающее бешенством растение со всех сторон, рассмотрел. Подобрал свою куртку, одел, натянул ворот на голову и нырнул в цветущие недра. Куст заговорил уже на да голоса, у него явно начиналась шизофрения. Потом последовал рывок — и Гром выпрямился, держа за пояс штанов взвизгнувшего Дэрри.

— Ну ты… — Гром опустил Принца на траву и постучал себя по лбу. — Это ж… Лиса. А если б палочкой?

— Какой ещё палочкой? — возмущённо прошипел Принц, разглядывая испещрявшие грудь царапины и пытаясь когтями выдернуть шипы. Роган поспешил ему на помощь с пинцетом и занялся изрядно ободранной спиной — большинство шипов воткнулись именно туда.

— Так… А! — махнул рукой Гром, глядя на на-фэйери, как на убогого и скорбного разумом. Отошёл к Дону, кивнул ему и сел рядом. Дон опять захихикал и задёргался.

— Лиса — хищник мелкий, но свирепый, — радостно поведал он.

— Как это ты вчера сказал — "поорёт"? — задумчиво припомнил Квали вчераш