/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary

Дикость. О! Дикая природа! Берегись!

Эльфрида Елинек

Новое для русскоязычного читателя произведение нобелевского лауреата Эльфриды Елинек, автора романов «Пианистка» и «Алчность», которые буквально взбудоражили мир. При первой встрече с Елинек — содрогаешься, потом — этой встречи ждешь, и наконец тебе становится просто необходимо услышать ее жесткий, но справедливый приговор. Елинек буквально препарирует нашу действительность, и делает это столь изощренно, что вынуждает признать то, чего так бы хотелось не замечать. Вовсе не сама природа и ее совершенство стали темой этой книги, а те "деловые люди", которые уничтожают природу ради своей выгоды. Именно против них направила Елинек все богатство своего языка, полного язвительной, можно сказать даже ядовитой силы. Пожалуй, это атака на некую коалицию, существующую сейчас между так называемыми "защитниками лесов" и теми, кто в действительности этими лесами владеет. Это произведение отнюдь не милое художественное рукоделие, ничего не прибавляющее и не убавляющее. В нем одно переходит в другое и все связано со всем. Это механизм человеческой жизни. "Елинек в прямом смысле художник слова, мастер доселе невиданного масштаба. Ее языковые фантазии потрясают. В сравнении с Елинек многие ее коллеги-писательницы выглядят наивными институтками."

1. День снаружи

Поэма

Наступает такой день накануне зимних холодов, ничем не примечательный, когда он облачается в праздничные одежды (праздничные в его понимании, разумеется), но традиционная песнь странника не раздается из его уст, когда он отправляется в путь. Тяжело дыша, идет он по проторенной тропе. Ничему не удивляясь, поскольку дорога эта знакома ему испокон веку, шагает он наверх, туда, где гуляет ветер. Он следует зову с вершины горы. Чахлая трава за ночь покрылась инеем и прижалась к земле, теперь же с трудом выпрямляется. Скоро повалит снег, те, кто остался здесь, вдоволь им насладятся, начнутся зимние спортивные забавы. Покосились изгороди, подгнили жерди, и дыры кругом. Да им и не приходится огораживать загоны для скота, и никакой скот не ломится через них тупо и безмолвно. Нет, никто не напирает, и никого запирать не надо, кроме самих жителей. Никто не подрезает крылья праздному гуляке, и гуляет гуляка гоголем по окрестностям, помавая царственными крылами. У кого причина имеется избегать официальных лиц, а у кого — лисиц да птиц. Что ж, хозяин — барин. Нет здесь больше ни птиц, ни лисиц. Местности попригляднее тюк — да и высекут искру прибыли из своих зеленых-гор-и-тихих-долин, а этой до них ох как далеко. И до того ей, бедненькой, сноровки не хватает, что косяки гуляк богатеньких сюда не залетают. А местные всё запирают да по грошику собирают. Деревянными скелетами глядят эти жалкие изгороди, а то, что они огораживают, даже пространством-то не назовешь. Дерево — вот основная специальность этого человека, а обучался он ей в школе под названием жизнь. Мхи, лишайники да жалкие кусты — нет нигде той настоящей телекрасоты. Время разрушило всё без причины, улетучилась эссенция прожитых лет, остался лишь едкий уксус нынешней жизни. Повсюду, куда ни глянь, эта жуткая металлургия. Вредные доменные печи, которые то и дело сгорают дотла. Прокатный стан, чтобы понаделать всяких устройств. Жадных станков-проглотов. Цементный завод для пачкунов, что проезжают по федеральной трассе, — им бы только пыль серую разводить, больше они ни на что не годятся. Негашеная известь разъедает кости — в коже зверя или же в человечьей шкуре — всё едино. На кофе с пирогом пригласили его, этого человека, вот так-то! Все, что в этой местности прибрано да обустроено — его рук дело. Я лично, вот этими самыми руками, мастерил тут скамеечки всякие да мосточки мостил. Их теперь — целый лес, так что никакое лесничество не придерется, пусть экзаменуют, они у меня, как сосенки молодые, так и прут; когда безработица-то началась — что еще делать было, вот и пришлось ставить одну скамейку за другой — чем еще порадуешь приезжего-то? А недавно — нет, вы только послушайте! — мои дети от бывшей жены, причем оба, переехали в тирольские края, к Альпам поближе. Что ж, как говорится, ловкий в гору идет, а неловкий вниз колбаской катится да другим очень ловко на пятки наступает. Кстати, олимпийскую форму, ну совсем как у этих, из сборной, вполне можно достать. Она отражает красоту наших глубинных, внутренних представлений об олимпийском движении (Спорт! Спорт! Замечательно. Соединенные Штаты Америки, наше внешнее, дочернее предприятие!). Обратите на это внимание. Навстречу мне шумно обрушивается ручей, налившийся после дождей ядовитой водой. Я поднимаюсь вверх без труда, что-то тяжелое ушло прочь. Да уж, с тех пор как дети уехали, такая тишина стоит. В ушах у меня звенит от этой тишины — просто невыносимо. Осталось какое-то растительное воспоминание об ужасающем детском визге во время игры. Он: он осмелился решительно поднять руку на детей. Во многих газетах говорится, что так делать нельзя. Рука держит просветительскую брошюру для детей, с картинками. В брошюре схематично изображена нижняя половина женского тела. Похоже, самое замечательное время года пройдет без них. Никаких авансов, никаких адвентов с веночками. Ничего. Мои бывшие тесть и теща в единодушном порыве добросердечия выбрасывают на улицу все мои вещи — и вот у меня ничего нет. Дорогие книги, которые я выписывал по почте, валяются в грязи. Как долго я собирал эту коллекцию! А дело было так. Он выгнал из дому нашу дочь, а теперь сам гонимым прикидывается. Он — виновная сторона, вот пусть и убирается вон. Это наша квартира, наш дом, это наше всё. Дети были для нас всем на свете. Моя жена решила начать новую жизнь, и, как обычно, делает вид, что это обычное дело. очень мило. А он и знать ничего не знает. Природа для него — загадка, он на ней деньги зарабатывает. Что побуждает ее нагромождать камни? Мучить людей? Заставлять их выпускать открытки с ее, природы, изображением? В чем ее заслуга? Природа — это грязь, причем всюду, где бы ты с ней ни соприкасался. Да, так вот она, моя жена, и воплощает свой новый план жизни в жизнь. Я и позже лупил своих детей почем зря, когда они уже учились в начальной школе. И матушка-природа огрела меня за это своей тяжелой, как чугун, подушкой, даже соломки не подстелила. Финальное достижение моих недоумков: один до третьего класса доучился, другой — до четвертого. А теперь катись-ка подальше и общий привет — ничего твоего в этом доме нет. Кусты бузины. Еще немножко — и вверх вздымается наша дорожка: словно гора человеческого воска от гигантского осиного гнезда. Тут заявочка пришла от одного заядлого путешественника: прошу улучшить дороги, чтобы хоть где-нибудь на машине проехать можно было! Что ж, летом для приезжего дачника это будет сногсшибательным открытием неведомого, а для местного открытие такой дороги решение нешуточное, оно его и с ног сшибить может. Эта тропинка — из разряда новых приобретений, туристы на ней смотрятся как эффектные аттракционы. Он направляется в гости к одной пожилой женщине, она пригласила его на угощение. Он ничем не отличается от других прочих людей, просто он местный, вот и всё. Что касается этой пожилой женщины, то она дама из благородных, импортная, из другой страны. Она безумно мечтает хоть с кем-нибудь поговорить — на любую самую заурядную тему с самым заурядным человеком. Неважно с кем, она на всё согласна. Она, можно сказать, исключение. Немецкая румынка. И преподавала французский, пока еще хорошо себя чувствовала. Сейчас она чувствует себя плохо. Она непрерывно оглядывается, смотрит то налево, то направо, то перед собой, то выглядывает из окна. Одна из этих местных святош уроки у нее брала. Задешево. Она оказалась одна, одна за все про все. Теперь сходить в магазин за продуктами для нее настоящая проблема. Этот молодой парень кое в чем ей помогает. Шея у него как у молодого бычка, мозги молодые, руки молодые, тело безмозглое и тоже молодое. Закупает он всё внизу, в деревне. За наличные деньги парень притаскивает полный рюкзак еды и напитков. Книжечка для записи расходов болтается у него на поясе, смешливые женские руки заносят туда разные небылицы. Цифры цен — плод буйной фантазии. А разницу они кладут себе в карман, эти любительницы посплетничать по мобильнику. Пожилой женщине, этой садовнице по любви, хочется ощущать, как люди растут, своими собственными руками выращивать молодых мужчин, пусть даже диких. Ей, между прочим, за семьдесят! Рот откроет — и ее не остановишь. Кроме того, с курами у нее беда. Они — всё, что ей удалось вырастить, живота своего не жалея. Раздувшись до неузнаваемости, птички валятся замертво прямо ей в руки. Кто-то, неведомый ей, совершает форменное преступление против этих тихих краев, едва согретых дыханием живности. А коровки и бычки в ответ — ни гу-гу, молчат, не мычат, и уж подавно не телятся. Молча терпит верная, но жалкая скотина. Мала животина. Где один терпит, там и другие сдюжат, ничего с ними не сделается. Когда тебя топчут ногами, этого терпеть нельзя. Женщина хочет высказать свое мнение и пообщаться. Надо же, такая старая, а туда же, дрожью исходит от жажды сочной жизни. Венец завоевательницы на себя нахлобучить хочет. Над животными измываться нехорошо. А я-то на что? И с головой у меня пока еще всё в порядке. Я бодра и резва вроде. Но нуждаюсь в заботе и уходе. Вот она уже и не одинока, много кому на руку такая опека. Слабоумные, уже не первой свежести крестьянские дочери выползают на зов из-под спуда, из своих заповедных углов. Что ж, они неплохо сохранились в своих сундуках — эти невостребованные сокровища. Жуки, волокущие непосильную ношу камней — что за грандиозный эксперимент над неотесанной живой природой, над самим творением разворачивается прямо на наших глазах! Одна такая слабоумная («дитя пьяной ночи») по имени Люци сгибается под непосильным гнетом чужого отпуска. Ее отец сдает комнаты внаем, причем очень удачно! Кому радость — кому слезы. Тупая до предела дочь неизвестно от кого: кляча-тяжеловоз — горестно до слез. Нашла ведь, как пользу приносить, идиотка. Деревня такой мусор из избы не выносит, она его в дело пускает, деревня сострадательна, деревня сама по себе, в деревне к каждому индивидуальный подход, деревня лопнет, да не отдаст, деревня — красавица наша писаная, в деревне каждый на виду. Деревня ничегошеньки на помойку не выбрасывает! И природе от этого хорошо. Природе это на пользу. Да и природа деревне тоже на пользу, если бы к тому же еще и вода горячая из крана текла! Ничего не идет в унитаз, сперва все соки надо выжать — а как же, выдоить всё до последней капельки. Дерьма наложить мы тоже успеем — мало не покажется, и вонью оскорбим, и запахами обложим. У Люци ума мало, зато сил полно. У нее все прямиком идет в мышцы, обходной путь — через мозги — тягомотный, да и чего ради? Она работает ради Христа. Тот же, ради кого она ни гроша не получает, висит в гостиных, прибитый к своей деревяшке, весь засиженный мухами: перекрестись, деточка, ради Христа! Ох уж эти живые миниатюры! Скучные, никчемушные, никомушные! Я про детей лучше скажу: я, слышь, парню-то недавно велик купил с получки, новенький совсем, а девчонке — мебель кукольную, ну, кухня там, и с посудой — полно всего. Все маленькое такое, ну просто крошечное, да. А теперь нет у меня ничего. Читать-то мне тяжело. Буквы едва вижу, печать мелкая. Ох уж припечатало меня так припечатало, тяжестью давит со всех сторон! Полная чаша, да не каши, а помоев кухонных — вот в них и валяйся. Пусть всего у тебя выше крыши, да рылом не вышел. Нет, не так все это. Дети же мне открытым текстом говорят: нам от тебя ничего брать нельзя. Папа. Мама не разрешает. Мы лучше листьями сухими играть будем, чем твоими подарками. И я, голова-то дурная, повел их за дом, на последнюю бодрящую порку, тестю и теще детские вопли слушать ни к чему. Вопли эти кошачьи. Кто добром не понимает — тому розга помогает, дело известное. Никаких чувств я при этом не испытывал. Жена в магазин пошла. А боженька почему-то не осенил невинных деток своей защитой, ангел-хранитель спал видно. Но спокойно-то он вряд ли спал, ресницами-то помаргивал во сне, видать. Теперь новый период у них в жизни начался, на здоровье! Скулеж душераздирающий, вой этот гадкий, потом руки начал я им выламывать, меня чуть не стошнило, тьфу, ну вот и детские косточки захрустели. Сучье племя. Девчонка вперед бросается, парня собой прикрывает — мол, я старше, мои косточки прочнее, на год дольше служат! Я потом-то пожалел, но в разговорах со мной полегче надо, полегче. До моего доброго нутра еще докопаться надо! На ощупь! Девчонку эту мать к жертвенности приучила, но только ради брата, и всё (на большее-то она неспособна). Всякие там красивые слова матери, типа доверием отвечать на доверие, и привели к тому, что дочь заслонкой служить должна, брата от отца закрывать. Черт побери! Природа приседает на корточки и прячется, когда в нее нацеливаются фотоаппаратом, так что потише, не рыпайтесь. Ты глянь-ка, лошадка идет! Новый человек, сдал экзамен и стал лесником. С помощью разных умных приборов и пламенного рвения он присматривает за гектаром леса. Он не курит, так что дереву пожарной опасности не несет. А жена на этот раз за семью замками, за семью печатями. Вы по-прежнему будете любить своего старого папочку, когда уедете в чужие края? Дети всё быстро забывают, даже раны. Иисус обнажал свои раны пред Отцом своим. Мы начнем еще раз всё заново, до этого ничего не было. А что мне осталось? Да пара пустяков: мозги как у ребенка плюс детская зубная щетка с присохшим червячком пасты. Быстро чистить зубки! Давно уж эти слова здесь не звучали. В глухих лесах родилась одна популярная песня, про то, как у жены был второй муж лесник и она уехала с ним в далекие тирольские края. Я зарежу этого пропитанного смолой убийцу животных. Лучше смолоду научиться понимать, когда человек нуждается в уходе; старая женщина, там, на горе, учится понимать это сейчас. Кровоточащие раны природы и на моих ладонях — дорогой спаситель, любимый оптовик (товар оптом: людей дурачить!). Эта суетливая страна, где все куда-то бегут, убивает меня, она меня вконец достала. Дети мне не нравятся. Меня от них просто выворачивает, а в результате — полное молчание (внезапно), никаких детских голосов перед домом, где все замусорено. Молчание — как в пластиковом контейнере. Велосипед со свистом уносится прочь в чужие края. Показ мод: коляска для куклы, последняя модель в уменьшенном виде. В своей постели я ложусь на спину, ведь на теле у меня, к сожалению, следы многочисленных тяжелых увечий, которые нанес мне лес. Он, этот лес, виновен во многих ужасающе подлых деяниях, хотя внешне, он, конечно, производит впечатление, во всей своей буйной совокупности и кудрявой поступи. И все же единственным настоящим виновником нашего развода был именно он. Многие верят в чудеса. Лик Богоматери на иконе источает слезы. А для партийного босса исцеление ран — это незнакомые слова из катехизиса. Убирайся-ка ты домой, в свою вонючую нору. Люди вбивают деревянные сваи вкривь и вкось, как попало, но из кожи вон лезут, чтобы проложить прямые лыжни. Лыжник, нагрянувший из-за границы, окружен заботой по высшей категории. Потому что в городе он всем покажет плоды нашего кропотливого труда, от которого мы все израненные ходим. А другие, эти жалкие местные, привычно, без лишних слов закапывают в землю все наши оплошности, и от этой земли им лично принадлежит потом лишь маленький кусочек — размером с крышку их собственного гроба. Противники и оппоненты! Милости просим! Власти будут информированы обо всем происходящем. Как больно, боже мой! Словно бесформенный, наспех собранный воедино ком, состоящий из разрозненных частей тела, человек тяжело ступает по тропе. Пожилая женщина, стараясь незаметно раскрыть глаза пошире, ждет его. Тяжелые веки вдавливают ее в землю. Она конвульсивно подергивается от вожделения, как рыба на земляном полу. Законы лесного хозяйства строги, законы природы — нет. Прискорбна тяжкая обуза взаимопонимания, куда веселее грехопадение. Труд сладок для человека. Сладкую тайну делит женщина с начальником леса — с лесником. Тайну можно разгадать только в Тироле. Она выскочила из колеи нашего брака, как соскакивает с рельс товарный вагон. Товарищ она мне теперь никакой. Добросердечия как не бывало, теперь она честолюбива. Безработные выпрыгивают из окон третьего этажа в рабочем поселке. Скопища людей рассеиваются. Три недели назад от него ускакала жена. Природа освобождает место для внебрачных меблированных комнат! Из фекалий тоже произрастает природа. Эта женщина несет теперь на своих плечах тяжелый груз, умильно улыбающийся чужой улыбкой. Когда этот парнище к ней приходит? А вот что он сам для нее сделал, на собственные деньги, так это ванную. Он оборудовал эту ванную на половине ее родителей. Собственная ванная — это целиком и полностью его собственное сооружение. К ней бы еще сауну неплохо было пристроить. Кто его знает, а может, ее, ну, эту женщину, запаковать в универсальную упаковку и уголочки так аккуратненько завернуть? Бракованным футляром этого брака была собственность, которая принадлежит ее родителям. Теперь они ее продают. Лесную землю с моих ног смывает вода из ванной. Как мило, как тепло. Вот май настал, все снова расцвело. Фирмы посылают избранным свою рекламу. Один лесник не прочь оказался приехать. Лесника нам и не хватало. Из вечного второго (в подчинении у старшего лесничего) сразу получился первый в сердце у одной дамы (не такой красивой, как в кино). Ведь в деревне никто не станет ценить оригинал, если копия лучше. Копия — гладенькая. Глядь — а дети по воздушной глади фена[1] заскользили резво к школе. Улетели дети прочь! Там наверху — кофе с пирогом. В рюкзаке полно всякой снеди. Старая женщина вздрагивает от вожделения: молнии на небосводе (послание фирмы Иисуса Христа). Она редко видит людей, но не может обходиться без этого радостного соприкосновения, для которого старается найти повод. Он должен прийти и что-то сделать. Никаких возгласов ликования над сочащимися влагой лесами. Скотину сюда давно не гоняют. Оставшихся животных списали, бедняг всех закололи. Ножами их зарезали. Женщина всегда способна показать, что это значит — быть женщиной! Если ты женщина, тебе много что нужно. Одни наряды чего стоят! Пожилая дама бешеной привлекательности кого-то ждет, она моется, трет себя начисто с ног до головы. Никто этого не видит. Внизу она раздваивается пополам. Она готова выставить всю себя напоказ. Другой женщине чистоплотность связей на стороне приходится больше по душе, чем навоз в хлеву да свинство запачканной детской постели. Лучше в гостях да на чистом белье, чем после родов в крови да в дерьме. Лучше раз переспать, чем вечно кровью истекать. Ушла: видите ли, кафель ей такой не по сердцу, узорчик на нем не тот, а там все как надо (душ! унитаз!) и нет никаких ежедневных трений. Жилище первого сорта — вместо аборта. Ах, на альпийские луга теперь не ступает ничья нога. Настали времена: их эксплуатация временно прекращена. У нас к зарабатыванию денег отношение исключительно положительное. Пока нарыв не вскроется, боль не успокоится. Скотина-то, она с обоих концов тупая. Никто ни с кем не разговаривает. Скотина хороша, когда со стороны на нее смотришь (а не когда за ней ходишь). Рви цветочки, пока они в Красную книгу не попали. Свежий букет пышных сорняков вступает в смутный диссонанс со свиным жарким. Ребенка вырастить труда стоит. А тот чужак тоже рад-радешенек. Скот — светел. День — прекрасен. Он что-то обещает, но не обязан сдерживать обещание. Человек на тропе видит что-то неожиданное — вот радость-то, он ни о чем другом и не мечтал. Старый журнал с комиксами, прямо-таки реликт, «Медведь по имени Бусси». Вода, ядовитые химикаты плюс время — одно только время соло — произвели беспрецедентное отбеливание, вот так природа отняла у лета еще одну, последнюю добычу. Таких комиксов ни один ребенок не хватится. Природа успешно переваривает искусство. Природа побеждает. Кому это не хватает детей? А вот этому отцу не хватает сразу двоих детей. Они со своей матерью вместе давно уж, поди, добрались до тирольских краев. Взять что ли эти комиксы. Для девчонки, она до чтения охоча. И тут же он втаптывает терпеливую бумагу вместе со всеми ее бумажными ошметками в раскисшую землю, пусть будет земля — полная чаша. Дачники и самую никудышную животину готовы разглядывать как в музее. Некоторые ради этого только скот держат! Расчетливый да ушлый без колебаний превращают деревенскому жителю жизнь в ад. Они оставляют после себя тошнотворную липкую печать нечеловеческого гостеприимства. Отвратительное радушие, самоуверенное равнодушие распространяются повсеместно. Другие, хотя и по великой нужде, облегчаются у всех на виду, за ближайшей лиственницей. Тоннами расходуется ум, бумага — да уж, от этого прямо голова пухнет, только увидишь, как они возлежат на своих любимых стульях, жирдяи, свиноматки, говядина. Колбасы. Дачник (честное слово!) ждет целый год, облепленный костюмом как панировкой, жизнь его прерывается, и новой он ждет целый год. Жизнь проходит как всегда, наступают холода. Дети у меня так любили рассматривать картинки. Разум смышленых детей пробуждался по будильнику в пять утра ежедневно и сиял дивным светом, редким для этого возраста, — да, он обещал многое! Пешком часок и в автобус — скок. А теперь под стол пешком ходят по тирольской земле. Пусть земля им будет пухом. Тироль стоймя стоит, там крутоватенько. Свалятся дети с этого крутого Тироля. И не родному отцу под ноги. Отцу и в кожурке из собственной кожи неплохо живется. Тупо теребит он свою половую колбаску, на ощупь очень приятно. Заманчивый запах. К воскресенью крайняя плоть вообще закроется, срастаясь с лесной грязью, — чем не выходной костюмчик? Вы видите лодку, вон там, на воде? Эта пучина по праву носит свое бледное имя. По дну шагают окаменелые останки паромной переправы в традиционных деревенских костюмах. Их траурная процессия заканчивается в двадцати метрах от берега — зверски серьезная глубина. Кое-кто видит там ковер из человеческого воска. Орел камнем падает вниз. Его нет. Западня для детей по имени Тироль, а отец хранит верность природе. Нет, жена. Лучше детей здесь на ноги ставить! Свистать всех на подмогу! Слухи как молния полетели, мол, в постели он ни на что не годен. Болезнь суетливых рук. Ошметки рук вываливаются из ветхих зелено-бурых рукавов. Выпустите меня из своих тенет, ваше свинейшество господин Алкоголь. Зажечь на кухне все горелки! Нешуточная борьба этих детей против слабака с тощим кошельком. Папочка, пожалуйста. Из детей сначала один заглядывает внутрь, потом другой — а там и нет ничего, след простыл этой вонючей зарплаты. Ну хоть стольничек подкинь, пожалуйста. Глазом моргнуть не успеешь, а эти подлые стервятники тут как тут, так и норовят выманить очередной килограммчик денег для веселой семейки по имени Мельница, Чтобы Деньги Перемалывать. Такая мельница — соблазн для детей. А где они теперь, дети-то? В Тироле. Из отцовских клешней они вырвались, не надо, пожалуйста. Жена без особых проблем организовала им кое-что: мобильник, вот как. Мы себе такое позволить не можем. Жвачку хочешь? Словно косарь с косою, прошлась жена по всем детским пристрастиям, — нет, вы только представьте, она всё себе заграбастала! Детей вместе со шкурой, защитными покровами и мяском, всех детей целиком. А мне что осталось? Одна только чушь собачья под клешни и попадает, и погладить-то толком нечего. Я дал ей домашний очаг, и что теперь со всем этим сталось? Навоз олений они жрут там у себя в Тироле. У каждого фактически, кроме пальтеца, ничего нет на тельце, благодаря стараниям жены они по двадцать раз на дню наряды менять могут. Вот на что мои денежки-то пошли, ради которых я надрывался. Такой холод терпел — дыхание в глотке смерзалось. Девчонка появилась как чертик из коробочки, а мальчишка — как птенчик из яйца. Она ведь шьет почти как профессиональная портниха, эта чертовка, эта женка-свиноматка. Уехали дети, уехали. Смолкло чтиво в попутной небрежности огня. Да. Он поднимается наверх, на ногах у него прочные ботинки. Эти ботинки — предмет предупреждения и предостережения и никогда — предупредительности по отношению к туристам. В полуботиночках бесстыдно-бездонно швырнет его на шаткое дно долины. Раным-рано приземлился он опять у порога харчевни, все его жалкие косточки распарились от падения всем на обозрение. У местного в этой местности опыт унылый, чужаку приходится самому учиться уму-разуму. Он летит, а его посох летит у него над головой. (Как мне пройти к моим детям?) Они сваливаются людям на голову и разбиваются о мягкую обивку их тел. Ни разу ни тот, ни другой из его детей не сваливались в горную речку, признаёт отец по долгу службы. Половая палочка поневоле зажата между пальцами — единственный щипковый инструмент, струны которого он перебирает вслепую. Полный негодования, играет он на этой арфе подбрюшья. Ведь эту любезность должна оказывать ему жена! Автомобили пропахивают склон, сшибая новые стальные перила, и достать их оттуда можно теперь только мертвыми. Плачут хозяева, потея и склонившись над пропастью. Называют алкоголь коварным советчиком, а жену, сидевшую рядом, безмозглой липучей пиявкой. Многоэтажная ярость страховщиков. Сумма страховки увеличивается, собственник сидит с надутым видом. Еще много чего гибнет на дорогах, крестьянин в своей собственной шкуре да по собственной воле всем поперек дороги. Работник набрасывается на беззащитную скотину. Толкает непокорных беспутных коз. Растерянные свиньи в кургузом свинарнике. Неужто это выход — такая жизнь? От души пощекотать детей теперь тоже нет толку никакого. Сын зачинается, дочь рождается. Гора сбрасывает по своей мантии некошеные луга один за другим — прочь! На сестру врачи уже махнули рукой, у нее внутри клокочет какая-то вязкая жижа, словно прорываются наружу горячие ключи. Ни одно терпеливое животное не согреет ее своим телом, если понадобится такое. Человек шагает наверх весь пустой. Нет в нем ни опорного столба из кишок, ни теплого кровяного пирога. Будет тебе отдых, будет и кусок — пирога, пирога, не родного очага. Дорогая госпожа Айххольцер, вот я и пришел, ну, день добрый. Я сегодня провоясу наблюдения над разлагающимся туловищем сестры, но вот только зачем мне это надо? Днище и борта моей сестры дали течь, вскачь носятся с нею дети, словно с помелом. Никто не расчесывает ей волосы, когда она неистово кричит. Из нутра у нее раздается вой. Но уж наслаждение от этого угощения я не позволю себе испортить. Вкусный торт. А кофе так просто ого-го! А из того, какая нынче луна, я лично никаких выводов сделать не могу, завтра все иначе повернуться может. Местные, соседушки мои, то и дело ошибаются. Кто-нибудь случайно разок угадает, а дальше ничего у него не получается. Что, если закат красный — значит, погода хорошая будет? Но сестре-то уже ничего не поможет. Из нее просто ведрами наружу все выливается. А дети ее, покачивая головами, разбегаются во все стороны кто куда. Мама, мы пока учениками работаем, все равно же мы тебе новые внутренности сделать не можем. Мы уж лучше кубок по лыжам завоюем, чем в сиделки к тебе пойдем. Это поколение припечатано чертовой печатью, ни на что оно не годно, в точности как моя сестрица, — сквозь эту изгородь никакими тропками не проберешься, все дороги обязательно ведут мимо нее, всё невпопад. Эта тропинка уже осыпается вовсю. Мозоли путнику обеспечены. Я косточки сестрины обчистить не смогу, даже если очень захочу. Шишки-болячки зловеще расцветают у нее прямо на рыбьих плавниках. Болят оплывшие жабры. Так-то вот. Ни на что нельзя полагаться — и природа, и культура подают знаки, которые растолковать невозможно, в этом сомнения нет. Да, жестокими тропами идет наверх этот человек, его отросток хранит молчание, во всяком случае пока он не дает о себе знать. Спасибочки. Я совершенно свободен. Эх, жизнь крестьянская, только и ждешь, когда расцветет да когда соком нальется. Сгинь, сестра. Ремесленников теперича машины заменяют, ученик говорит: уж лучше я лыжи навострю, лыжи уж по крайней мере окно в мир. Снег приносит с собой кое-что особенное, ведь он холодный и пропитан альпийским ядом. Сегодня любой среднестатистический ребенок уже катается на лыжах, всем известные гладко-яркие лыжные костюмы заполняют универмаги. Пластиковые футлярчики для ног в ответвлениях бастионов торговли. При полном спортивном параде стоит ребячья молодь перед умирающей матерью, рискуя лишиться новой победы. Можно, я поучаствую в этой гонке, мамочка? Ты ведь все равно умрешь. У моей сестры рак в последней стадии. Я во всем новичок — и в лесу, и на лугу. Кубок ребенка-теленка. Медалька от спортивного союза. У нее даже мозг весь пророс метастазами. Предчувствие говорит мне то же самое. Будучи работником леса, я все свои силы направляю к единой цели. И нажимаю на курок. Сегодня машина отправляет нашего брата крестьянина на все четыре стороны. Снег лежит как примета погоды. Подсказывает, каким будет долгожданное утро. А я никаких выводов не делаю. Зима пришла, и будет она, очевидно, либо долгой, либо короткой. Каждый зверь давно научился вести себя незаметно, скрывается как может, пока не достиг промысловых размеров. Поведение животного указывает на его голод, жажду, болезнь, на то, что оно нуждается в молоке матери или носит в животе детенышей. А этому парню, который поднимается вверх пустынной тропой, поведение по большей части кажется загадкой. Ого, эти цветы — новость, привет от осени! Лету такие цветы неведомы. Мальчишка натирает лыжи воском. Он не знает, как называется этот цветок. В ночном халате своей ярости гневно взвивается отец: где мой сын, где моя дочь? Где мягкая телесная обивка моей супруги? Что служит мне теперь средством, чтобы изгнать ежедневные ужасы любого свойства. Быть одному, оставаясь со всеми. Это растение не заслуживает такого красивого имени: энциан. Даже прозвище безвременник ему не подходит. Моя сестра самое раннее через полгода, самое позднее через год превратится в дерьмо, и всё. Но ведь природа ошибается, врач тоже ошибается иногда. Решимся на этот раз ему довериться. Именно этот цветок ничтожный человечек и сломал преждевременно. Как эта особенная девочка любила природу, сынок-то больше технику любил. Дочка уже лет в пять цветочную продукцию Богоматери поставляла. А эти детские вопли во все горло. Современный шлягер, исполняемый учеником на лыжах. Бег на дальние дистанции ему дается столь же хорошо, как и скоростной спуск. Раз-два, и всё! Детская дубинка угодила в крестьянку, вокруг нее сиротливо пустеют кровати для гостей, зарастает грязью кухня, приходит в запустение молельный уголок из стружечной плиты. Она вот что говорит: неужели мужчина не может хоть разок, пусть с резопалом, — но проскользнуть куда надо? Да сын уже и так скользит вовсю. Дочка предпочитает горные лыжи, ведь на подъемнике можно познакомиться с кем-нибудь из города; для кого город и жизнь в нем — это радость, а по мне и так хорошо. Спасибо и вам. Никакой плодоносной пропашки, никакого рая для вредителей (пестициды), никаких плантаций понурых растений в ежедневном промысле в этой долине. Только толпы туристов, своих и из-за рубежа, которые с удовольствием сюда приезжают и хотят, чтобы так оно все и оставалось. Крестьянка в изнеможении, она едва руку поднимает для вечерней молитвы. Стаи птиц приносят на крыльях защитный покров материальных благ, и он повисает над деревней, и в последний момент под ним вспыхивают сверкающие брызги золотого ремесла. Торговля извлекает из этого свою прибыль. Она любовно носится с мыслями о лыжном прокате и спортивных кафе. Гулко, словно издалека, трещат стволы деревьев (зловонная земля!) от повальной удали топора. Любезный Скопидом, этот резиновый человечек, приходит к детям раз в год, как младенец Христос. Полный зависти, изгоняет он пшеницу и хочет, чтобы у него был домик с вывеской на деревянной дощечке. Тем временем сестра умирает от рака, сама не зная, как распорядиться этим безумным счастьем: на целый час она избавлена от боли. Этим же надо как следует воспользоваться! Яркие шлемы мотоциклистов вносят разноцветное оживление, однотонные любители джоггинга, пытаясь спастись бегством от старости, подражают молодежи. Еще немного пожить, ну пожалуйста! В судорогах околевают прямо на беговой дорожке. Клокоча легкими, с хрустом вламываются в кусты, где другие отдают дань любви. Дети соскребают струпья со своих школьных тетрадей, в которых все стерто начисто. Дважды в день они отравляют воздух в автобусе, который возит почту. Выбор между автобусом и неавтобусом приезжему не грозит. Ему пристало садиться в собственный автомобиль! Тропа кишкообразно сжимается и рывком придвигает человеческое угощение — вперед. И вверх! Этому мужчине придется теперь самостоятельно освоить половую дойку, по радио звучит международный язык музыки. В виде народного танца «лендлер». Беззастенчивая фольклорная мелодия служит всенародному объединению. Высокогорное плато пересекают звери, увлекая за собой свиту с фотоаппаратами наперевес. Шрамами истерзан человек, от которого сбежала жена, — где теперь мои дети, скажите на милость. Пацан мой поет современные популярные песни на неанглийском языке. До Рождества Христова этот самый английский никогда и не мог быть известен под таким вот названием. Мое единственное, мое все, отобрали да в дерьме изваляли. Ваша тетка умирает начиная с двенадцати тридцати сего дня. Вам надлежит явиться на отпевание вовремя. Вы, герои спорта. Бегуны-заучки. Трюкачи в трико. За поворотом его ждет дом Айххольцерши. Не один проходимец нарезал круги, стараясь обойти этот дом стороной. Есть такие, кому слово «торт» незнакомо. Обездоленные. Охотники несутся по плато вскачь. Языки зверей свешиваются прямо из леса. Рвота в помойном бачке. От лекарств у сестры внутри все раздулось. Она и до того была такая. Ведро все красное. Сын суетится вокруг этого пластикового дива по просьбе матери. Он приносит нечто металлическое, литое. Его кубки сияют наперегонки со смертью. Эта кровь больше не покинет своих жил! Молодой человек поднимается по тропе и одновременно избегает изменений в себе. Он стоит и идет одновременно. В этот день состояние больной потребовало кое-кого пригласить. Они врываются в дом окружными врачами и жуют жвачку горя, как коровы. Скажите, пожалуйста, где я могу с кем-нибудь познакомиться и по возможности сохранить это знакомство? Спрашивает туристка. Крестьянка пропускает один круг этой игры страданий, чтобы получить право в следующий раз бросить кости. Потом ее вновь сбивает с ног судьба несовершеннолетней дочери. Она, притихнув, тайком ждет аборта вместе с дворянками-католичками. Вот теперь она снова может вступить в игру. Направление ветра ни о чем рассказать не в состоянии, ни дорогу к санаторской гостинице указать, ни просеку, ведущую к альпийским пастбищам. А погоду этот ветер уж точно предсказать не может. Погоду крестьянин определяет по собственной одежде. Шорох в кустах выгоняет дичь на прогалину. Какой-то приезжий засовывает в ветви охапку сена, вот затрепетал листок тонкой бумаги, и молодые пихты заслоняют собой коричневые корчи пожара. Потребности отдыхающих-гуляющих направлены против искусства, таящегося в природе, причем успешно. Они в два счета сломали скамеечку, такую хорошенькую, которую мы с моим парнем соорудили. Эти летние туристы просто звери! Эти лыжные акробаты просто твари. На затопленные тропки наползают заросли диких побегов. Городские сидельцы. Киноманы. Театралы. Одни падают прямо в объятия сырых природных стихий, другим удается спрятаться. И тогда сидят они, не пытаясь рыпаться, под одеялом в крестьянском доме, из которого сами когда-то вышли. На террасах нынешних вилл уже и пятнышка не сыщешь. Здесь домик снимут, потом в другое место перекинутся. Им не приходится стучаться сначала в чужую дверь: господин наш, любезный приезжий, принесший нам благоденствие. На деревянную резьбу теперь никто тень не бросит. Никаких растений никто вблизи не разглядывает, потому что они никому не нравятся. Ни один минерал не перекочевывает с тропы в недра тирольской сумки. Ни один молоточек не обстукивает скальные породы. Слышен разве что стук складного ножа о перегородку хлева. Ни одно насекомое не отправится добровольно и радостно в стеклянную трубку с ядовитым газом. Один смотрит в трубку, у другого нет газа. Только электричество. Тогда не надо. Пожалуйста. Ни одна бабочка не проверяет, каков стеклянный аквариум изнутри. Капустниц ловят, а они ускользают между пальцами. При выборе профессии молодой человек последовал своей редкой склонности: работа с лесом. Не смотреть на солнце слишком долго. Умирающая от рака сестра помимо всего прочего уже давно страдает снежной слепотой. Ее особая примета: черные очки, даже дома, на кушетке. Грибы — в мешок. Ничто не побуждает его изучать что-либо вблизи, во всех подробностях. Никаких правил обращения с природой для него не существует, из природы черпаешь, сколько тебе надо, полной мерой. Ужасные законы тяготения опрокидывают деревья на людей. Бешеные лисы выпрыгивают прямо на тебя. Дайте ружье, пожалуйста. Громкий стрекот мотоциклов и мотокосилок царит над всем. Женщины в нарядах из синтетики радостно хорохорятся перед собственной природой, у которой они отнимают деньги. Их мужья с отупелой озадаченностью отрывают взгляд от мотопилы. Они лишь отчасти причастны. Неистово рвется с цепи собака у входа в его дом. Он отказывает в экскурсии по окрестностям туристу, который готов заплатить. Блеет какой-то рожок. От взрыва гребни гор идут волнами. С помощью купленных ими механизмов карлики этой местности приковывают природу к себе. Струи собачьей мочи льются на свинцовые травы газона. Дети нынче выглядят совсем бледными. Они едят то, что выросло у них в отравленном палисаднике. И даже почти не моют. Они копят на машину. Машина их ни от чего не избавит. Мужчина вальяжно садится в машину и едет поразвлечься на курорт в Тобельбад, а возвращается уже не с пустыми руками — со свеженькой уроженкой Филлаха на заднем сиденье. Она прекрасно заменит мне насквозь проросшую раком жену. Нет ли у этой природы в запасе охранника с законченным специальным образованием? А деревья все равно валятся. Природа стала для меня кредитором, ничто в ней не указывает на нечто определенное. В природе все сумасбродно. Нет никаких закономерностей и уж точно — никакого милосердия. Состязание туристских приютов разной категории исчерпало себя. Со свистом дышит изможденная крестьянка, она уходит от борьбы, опускаясь на холодные как лед подушки перед телевизором. Она умирает неохотно. Она тоже хочет быть молодой. Она пугается плесени на каменной стене. Всё на свете хоть что-нибудь да пачкает. Сестра уже какает под себя, лежа на смертном одре. Ее жадные до кубков отпрыски озадаченно перестилают металлическую простыню. Коричневатый запах струится вверх. Самостоятельно избранная профессия не оправдывает себя. Ты либо умеешь это делать, либо нет. Кухонный календарь зовет вдаль: виды города Вены, приезжайте и посетите ее поскорее — автобусом или на поезде. Сияет голубой небесный свод, винтики твоего тела трутся об него. Все платили охранную пошлину в пользу Красного Креста, которая предназначена для помощи беднейшим из обездоленных. Работа короеда совершенно излишня, и природа легко может без нее обойтись. У старших лесничих просторные дома наподобие крестьянских, и они принимают гостей как следует. Арендатор охотничьих угодий вместе со своими гостями стреляет по мишеням. Арендатор — единственный человек в деревне, который является крупным немецким промышленником. Когда-то он владел универмагами, но распродал их все по дешевке. Никто из местных не продал бы по дешевке универмаг, если бы он у него был. Каждый надеется когда-нибудь удостоиться чести заиметь свой универмаг. Моя жена раньше работала в универмаге продавщицей. Там она познакомилась с лесником и с искусством любить его. А это — область, полная труда и мук. Сквозь густые травы смерть с грохотом настигает оленя, вырванного из жизни услужливыми руками. Исследователи жизни животных пока ого-го как далеко. Охотник ставит всем по шкалику шнапса, и транспортировка оленя, подстегнутая напитком, совершается резво — по горам, по долам. Если у оленя есть рога, ценность его возрастает. Мясо оленя — вполне приличный животный продукт. А мы уж лучше будем придерживаться этики с эстетикой. Мясо оленя принадлежит тем, кто это мясо несет, кто носит при этом рабочий комбинезон. Неважно, кто ты есть, достаточно просто присутствовать, будь ты лесоруб или же просто нести оленя помогал — пара килограммчиков мяса тебе обеспечена. Это же считай даром. Каждый берет, сколько унесет. Старший лесник говорит, кому где в лесу встать, и прислушивается: началась ли у оленя течка. Прочие его подручные, вооружившись своими орудиями, в данном случае грузовыми транспортными орудиями, заключают природу в кольцо, не полностью, с пробелами. Свет меркнет в отдельных отсеках природы. Шурин вместе с девкой из Филлаха вот уже в который раз с хохотом проезжает на своем «опель-кадете» по засыпанной гравием дороге. Весь Филлах, как ослепленный, зажмуривается перед этой женщиной в дралоновом платье, которая живет во грехе с женатиком, — как гордо, как мускулисто пружинит под нею новый автомобиль! Какой прекрасной придорожной торговкой она могла бы стать — да и стала! Приезжие охотники стреляют по мишеням. Восторженный трепет всякой твари, будь то человек или зверь, тяжко навис над местностью. Муниципальный служащий и карнавальная особа из Филлаха едут, отрешившись от действительности и от ее позорной природы, и, словно в насмешкуу, проезжают мимо стрелков по мишеням. Заговорить с ними никто не пытается, там идет оживленное обсуждение выкорчевывания и восстановление лесов на землях собственника миллионера. Шурин расслабленно едет домой, чтобы измерить степень близости его жены к могиле, ему надо знать, какой величины гроб заказывать. Жаркая смола сочится из раковых ран этой женщины, и она больше не может исполнять должность домохозяйки, доставшуюся ей по наследству. Грубый воск любви склеил воедино жительницу Филлаха и служащего общины. Черепашьим темпом «опель» вместе с шурином и его любовью по причине возможных сплетен уезжает прочь. Шурин робеет. Особа из Филлаха глазеет. Кто-то раздвигает занавески. Мужчины ссылаются на природу, пока завтрашний результат не станет ясен из телепередач. Деревья испуганы, дикие животные жмутся к ним своими тельцами. Король универмагов в темпе организует спортивную гонку за дичью, транспортировку дичи, скоро со свистом понесется оленья упряжка! Останки зверья, волочась по земле, вырывают камни из тела этого зверя по имени родина. Немедленно появляются добровольцы. Нежные муки альпийского фена доставляют умирающей дополнительные неприятности. Да и мужу ее придется как следует повозиться с оленем. В саду старшего лесничего сливы, лопаясь, выскакивают из своей шкурки. Никого это не заботит. У этих фруктов такая тонкая кожица, все содержимое само выскальзывает. В безумном ослеплении форель сама выбрасывается на камни. Завтра мы все вместе едем в императорский охотничий замок, подручные вяло передвигаются в своих языческих традиционных костюмах (даже пуговицы сделаны из костей мертвых зверей), студенисто тащатся прочь — грандиозно, утопленники в раздутых одеждах. Они пухнут на глазах. Перевозка оленя — это затраты на кожаные штаны, на рукава традиционной тужурки, да и за подошвы башмаков заплатить придется. Подручные медленно плывут прямо под поверхностью природы, плавно колышутся волосы, рыбы деловито добывают себе пропитание в их глазницах. Никто из них не знает названий этой лесной экзотики, что находится в собственности старшего лесничего. Их имен ведь тоже никто не знает. А старший лесничий частенько ею вволю лакомится. Лакомится частенько и вволю. Миллионер не понимает, что он ест, когда его вдруг одолевает охотничий священный трепет. Всю бухгалтерию насчет живности для пропитания лесничий ведет лично. Кое-что выращивается для отстрела, например фазаны. Горы и долы растят избыток всего живого, возвращать популяцию в разумные пределы приходится с помощью отстрела. Насчет погоды на завтра я полон оптимизма. Оленьи помощники, свежеватели оленя, рубщики оленины задаются вопросом, когда им снова доведется посидеть в пивной. Черви и личинки сидят наготове в туловище большого зверя, словно они только этого и ждали. Кровь уже устала течь из раны от выстрела. Помощников-загонщиков ожидает ужас старческой беспомощности (им-то никто не окажет любезность и не пустит в них пулю до срока, выводя их из обращения), а от ужасов леса они занавесились окровавленными платками, уж постарались: занавесим окна-двери, не страшны лесные звери. Так что лес остался снаружи. Подсобные рабочие стоят с пилами наготове. Грохочет гравий на осыпях, вспениваются мелкие камешки. Земля вздыбливается перед смертельными стволами, которые направлены на нее. Земля вздрагивает и совершает еще разные резкие движения, но она под прицелом. На коньках крыш сидят деликатесы в виде птичьих тел, вроде бекасов и куропаток. Всех их лишили теплой клетки. Ружье решительно выдвигается вперед, охотник позади него. Медленно струится сквозь ночь белое сало — столь податлива может быть природа, когда стемнеет. «Опель-кадет» газует перед домом старшего лесничего. Женщина из Филлаха перепоручила свой придорожный табачный ларек в чужие руки, пока сама здесь предается любви, и теперь ни Филлах, ни финансовая выгода от ларька не покрывают сеткой морщин ее лоб — вдребезги разбилась забота. Жена еще жива, но по краям она уже умирает. Поцелуй смерти с портфелем в руках стоит перед частным домом, который так и просится в руки женщине из Филлаха. Смертельная боль, невзирая на личности, вытягивает кишки из коровы, которая неудачно отелилась. Король универмагов между делом беседует с кем-то как с равным себе, это дается ему легко, он тратит на такое общение не больше усилий, чем на уход за собственными ногтями. В его сердце есть место лишь для немногих. К кассе его сердца стоит очередь со вчерашнего утра. Надеются, что его взгляд, словно солнце, упадет и на них. Я тоже люблю пострелять, но только из фотоавтомата, говорит его жена. Некто, представляющий местную прессу (которая уже довела его до полного озверения — столько несчастных случаев со смертельным исходом довелось ему наблюдать), по-рабочему одетый, подобострастно кивает. Жена короля универмагов что-то коротко произносит. А ведь кое-кто мечтает увидеть вас в бикини, шутит он. Миллионер-охотник со звяканьем вынимает приготовленное спиртное. Лесорубы с благодарностью принимают из его рук этот ответственный напиток. Мертвая шерсть оленя, мертвая шкура косули. Уверенно и ловко идут они по бушующей местности. Содрогаясь, опустошаются вершины гор; лесорубы, обнимая свою звериную добычу, кубарем скатываются со скал, с вершин, с хребтов вниз, в долину. В смертный час стискивают они в объятиях сочный кусок добычи, который хотят принести жене. Кожа у них испачкана кровью. Жена короля универмагов красит губы — верхнюю и нижнюю. Старший лесничий подставил ей зеркальце. Мистерия под названием жизнь, как выразился кто-то по телевизору, не занимает никого, кроме брызжущей слюной банды ряженых охотников. Недалеко от того места, где они находятся, с шумом бежит по своему руслу горный ручей. Мягко опускаются звери по ту сторону ледниковых струй, гордо пружинят шеи, красиво подскакивает вымя. Ничто не украшает больше их головы. Раскаляясь добела, впиваются пилы в стволы деревьев, впиваются в кости. Спиливают с головы рога. По капельке сочится молочное дыхание коровы, она щедро дает нам то, что мы хотим. Отставания в лесничестве необходимо избежать. Кое-кто, рассуждая о растениях и животных, не подумав, считает, что одно компенсирует другое. Одно вредит другому, но и то и другое нам жизненно необходимо! Если бы у нас не было ни того ни другого, нас и самих-то давно бы тоже не было. Клокочущая смола струится из ран дерева. Охотники нерешительно тычутся в лесной бульон. Деревья отражаются в смолистом озере, наблюдатель встает и уходит, потому что слишком уж долго ничего не происходит. Ведь природа по большей части находится в покое, потому что ей хочется отдохнуть. Напившись и покачивая разгоряченными тенями, охотники избивают друг друга. Подручные, простые крестьянские парни, противозаконно сбившись в кучу, пытаются совместить направление просеки и заряда. Ведь их пригласили на простое угощение! Ни одна душа не записалась дважды на ознакомительную экскурсию по этой местности, за которую отвечает священник. Горные козы часто болеют. Чесотка и гнойные раны, повальные эпидемии и потери от инфекций. Какая замечательная причина все новых отстрелов для искусника в кожаных штанах! Уменьшением поголовья займется хладнокровный клюв хищного стервятника. Никто не виноват, бесправный человек и подавно. Молодой лесоруб знает, как распадаются кости, по опыту собственной боли. Он так и говорит. Знает боль сестры в качестве наглядного материала чужой боли. Знает воспаление легких, от которого никто не в восторге. И ноги, и руки он себе уже обжигал. Он ведь тоже всего только человек. Иногда кости ломаются, размолотые челюстями собак. Разъяренные лисы в своей гигантской разветвленной системе нор — вы бы только видели! Жительница гор (Да-да, именно вы! Такая женщина, как я, ура! Да, подойдите сюда!) шагает по снегу. Госпожа королева универмагов придирчиво рассматривает себя, потому что из колодца ее тела бурно бьет беловатый фонтан. На шее у нее висит некий аппарат. Аппарат не есть часть ее тела, он болтается на шнурке. По стопочке шнапса всему этому множеству взрослых и детям тоже. Они вдохновенно опрокидывают шнапс внутрь, за обе щеки уплетают деревенские и охотничьи колбаски, припасенные на этот случай. Потолок хозяйского дома опускается на них, кое-кто не успевает вовремя выползти из-под него и выбирается наружу сплющенным, как ноготь. Подождите, ну совсем чуть-чуть, моя сестра как раз сейчас умирает. Эти охлаждающие компрессы имеют определенное предназначение, они для определенных мест. Крестьяне с дополнительными источниками доходов (доходы не удваивают существования, а делают его вполовину меньше!), пунцовые от смущения, выскребают ковер в доме старшего лесничего — до основания, до дыр — и смываются, внутри остается приезжий гость, снаружи — загонщики и загоняемые. Спусковые крючки у охотников погружаются в болотную жижу, без жертв не обойдется. Молодой человек поднимается по тропе на цыпочках, у него настоящее духовое ружье. Это его ружье, и он им воспользуется. Со слабым щелчком разряжается этот атрибут властителя. Пара лисиц, уже обросшая хорошим мехом, так и крутилась в этом году прямо под носом в осеннем предрассветном сумраке. Их шкурки — прекрасное украшение его жилья, подтверждение его высокого охотничьего мастерства. Жена и дети, которые теперь обретаются где-то в тирольских краях, а тогда были еще здесь, сбились в угрюмую кучку, стремясь как можно слабее обозначить перед отцом свое невыразительное присутствие. Это моя личная охотничья комната, грозно заявляет отец своим дрожащим отпрыскам. И никто из вас ничего здесь не потерял! Мертвые тела лисиц плюхаются на пол, когда жена ножом снимает с них их праздничный сельский наряд. Потом шкурки вывешивают на стену в качестве украшения. Пластиковую упаковку от игрушечных тракторов, кукольные коляски, кукольные наряды — немедленно и решительно вон! Самая большая комната в доме с помощью подзатыльников и тычков очищается от этой манной каши детских пустяков. А жене надлежит только обтирать пыль и сохранять всё в надлежащем виде. На полке — максимально полная библиотека любви. Оттуда струятся заманчивые испарения. Он — любитель нижней части женского тела, это уж точно! Он знает, как избежать вопля женского зачатия. Он прочел об этом в соответствующей книге. Он внимательно разглядывает иллюстрации. Постоянно находясь бок о бок с охотой, он превратился в настоящего кабана, даже на людях, в присутствии посторонних. Сейчас он ищет себе подругу. Все разновидности женщин он теперь знает по именам. В детстве он умел различать разные травки, но не знал, как они называются. Природа посылает непонятные сигналы, а женщина — один-единственный: она слюняво поднимает уголки любвеобильных губ вверх. Изо рта у нее тонкой ниткой тянется кипящая слюна, складываясь в знак «да». Мужчину это сбивает с толку. Женщина мягкой кошачьей лапкой любви разжигает вожделение, придает ему упорядоченность, достоинство. Лисы возятся в росистой траве. Мужчина совсем одичал. Путь внутрь женщины — по какой-то трубе глубоко в теле, и попадаешь в какую-то мешанину соков — почему? Теперь она в Тироле, приходится с сожалением это признать. Внутренность женщины готова. Соитие не каждому удается сразу, но это дело наживное. Умирающий голос сестры слабой фистулой разносится по дому. Картинка в просветительской книжонке показывает: по части своего родного, потайного женщина сильно превосходит растение. С другой же стороны, она имеет с лесной порослью значительное сходство. То есть она сама ни в чем не ориентируется. Мы даем вам руководство для совершения прегрешений. Церковь, шатаясь, отворачивается. Использование этой женщины посредством трубчатого соединения, упрощенную схему которого вы здесь видите, мужчина освоит с помощью этой книги. Но он сможет и отказаться от этого, если захочет. Книга с роскошными иллюстрациями в подарочном футляре высылается по почте. Руководство проникает в тебя по одной горькой капельке — хочешь не хочешь, а последуешь ему. Что женщина, что змеиный корень на лугу — оба произрастают, подчиняясь одинаковому принципу: они для того, чтобы их кто-то сорвал, эти цветы! Этот принцип они не без труда передают последующим поколениям. Отец читает книгу, его жена в муках бьется головой о ту ступень развития, которой она не в силах одолеть. Лопается олений глаз. Этому человеку хочется, в конце концов, одолевать женщин и отстреливать дичь, вот так. Дети хотят остаться здесь! Этот желобок между женскими грудями удаляется. Мужчина поднимается по тропе и скоро выйдет наверх. Сейчас он уже почти на вершине. Женщина шлифует о камни свои вечно похотливые когти. Время от времени она окунает свои ногти в соус красного цвета. Фотоаппарат заезжей охотницы болтается на ремне, а такого ни в одной его книжке не описано. На голову нацеплен платок. Она прислонилась к «рейндж-роверу». Кузов машины прекрасно смотрится на фоне лесной дороги. Листва, шелестя, срывается с земли. Из-под нее выползают жуки. Счетчик природы включается для того, чтобы природа могла пользоваться полной свободой действий, по желобу природы катится в прорезь звонкая монетка. Песня, звучи! Любовь диктует цвет, форму, запах. С пластинки звучит имя природы и тема природы. Тема далее разрабатывается. Нет, это вовсе не жена короля универмагов. Это совсем другая женщина. Эта женщина похожа на жену короля универмагов. У моей любушки была такая же головушка и такой же платочек на ней! Женщина смотрит в полевой бинокль, а природа глазеет на нее. Природа в восхищении от всего этого внимания к себе, и сама она восхитительна. Эта женщина не сумасшедшая. Местность на месте подстраивается к запросам и формам тех, кто ее населяет. Итак, на женщине синие джинсы и походная куртка. Она проста. И вместе с тем сложна. Бутылка, которую открывают постепенно (у нее всё на вес золота — и голос, и голова). Эта женщина грешит, как птичка: редко и с удовольствием. Она еще никогда не видела, как выглядит ризница изнутри. Эта женщина — отчаявшаяся в себе система, и у нее отчаянно разнообразные запросы. Свою простоту она черпает из переполненности этим разнообразием. Она без особого усердия помешивает у себя внутри. Внедорожник стоит за поворотом тропы. Эта женщина совсем другая по сравнению с продавщицей универмага, но речь у нас постоянно идет и о той и о другой. В таком-то романе! Жена молодого человека (место жительства в настоящий момент не Рио, а Тироль) годами с бессильным скрипом сгибала рычаги своих конечностей над лотком с джемперами. При виде покупателей она выдавливала из себя «Здравствуйте!». Какие кричащие, ядовитые цвета у этих джемперов, и ведь надо же, они нравятся кому-то. Желтый цвет горчичного газа. Цианистый синий. Вот так, замерзая в окружном городе, она в конце концов познакомилась с лесником. С голодной слюной, стекающей по подбородку. Слабеющие когти мертвой хваткой вцепились в синтетический джемпер. Я как была, так и есть — продавщица в универмаге. Выдержать в пятнадцатиградусный мороз у лотка на распродаже джемперов — это уже что-то. И нет огня, который бы согрел. Но эта женщина — другая. Она прислонилась к суперпроходимому транспортному средству, сияющему, как новая монетка. Она говорит о чем-то таком, чего другие никогда раньше не слышали. Каждое ее слово — очередная приманка, которая кружит ему голову в пещере осени. Бывают дни, когда я купаюсь в крови — вот как сейчас, на этом курорте. Она что-то произносит. Она здоровается и начинает говорить. Молодой человек ломает голову над подобающим ответом и заводит речь об оленях, находящихся в особой комнате. Напряжение огненной саламандрой пробегает по верхней части его тела. Рубашка на нем тает от усилий, а он ведь хорош собой. Так сразу он ей ребенка не сделает. Эта женщина тоже красивая. Она просто распускающийся цветок. С мгновенной решимостью он следит за тем, что она говорит. Она называет его бедолагой и работником, но пусть он завтра придет, если хочет. Она уже сегодня вся пропитана этим запахом крови. Вы — как в телевизоре, со знанием дела говорит он. Какая женщина! Артистки, как правило, очень славные. На иностранных языках эта госпожа охотница тоже говорить умеет, это уж само собой! Сейчас она положит этого собеседника на обе лопатки, опрокинет его, как ведро с мусором, — надо надеть на него узду, и завтра она займется этим с большим удовольствием. От возбуждения он вообще не способен говорить, он сейчас может только толкаться и бодаться. Она ничего не хочет знать. Он ничего не может ответить. Челюсти у него трещат от непривычных усилий что-то сказать. Ей, напротив, все движения вокруг подбородка даются очень легко. Белым туманом веет ветер со стороны гор. Женщина опирается на одну ногу, а другую игриво поставила на подножку машины. Она совершенно трезва. Дело заставляет его беречь силы. Завтра он должен поехать с ними. Некоторые люди, словно ящерицы, обсасывают кожицу своих собственных слов: какая готовность к радостям жизни звучит в ее голосе! Как готовая продукция, прошедшая окончательный контроль, вылетает этот голос из гортани, никого особенно не заботя. Все, что она говорит, имеет деловые последствия. Из-под ее платка что-то выбивается — красивая желтая трава. Мертвые растения поникли, задохнувшись под ее охотничьими сапогами. В этой местности ей не нужно электричество, эта местность сама вырабатывает электричество силой воды! Вяло тикает счетчик этой местности, в знак того, что все идет на спад. Женщина громко дышит. Он говорит: я тут к столу приглашен, прямо сейчас, вот как! На кофе с пирогом — или с тортом, может. Два канюка разбивают головы о скалу. Они съели отраву. Женщина смеется, потому что этот мужчина осторожно вкладывает двусмысленность деревенского пошиба в поленницу своих слов. В эту дровяную гору фраз природного происхождения, говоря о теле и его значении для того, кто им пользуется. Внезапно он превратился в обыкновенного холопа, как жаль! Она требует подать ей руку помощи, что ж, тогда — в охотничий домик, вы сможете прийти туда завтра рано утром? У хозяйки забот полон рот: кишки уже вывешены для обработки. Связка альпинистов неторопливо бредет по плато. Никаких железок, никаких крючьев на ногах. Мужчина говорит о своем разводе. Женщина недовольно выпячивает челюсть. Ни о чем таком не хочу слышать, я хочу чувствовать. Оба смотрят на пламенеющую цепь снежных Альп. Красный свет над лесом. Солнце, давай! А теперь — отступай, топай прочь! Женщина наступает на сигарету и затаптываег ее. Раздавливая траву, она одним движением сильной ноги удаляет из своих владений, с земли, сразу несколько растений. Подземные этажи земли отвечают судорожным согласием. Мужчина показывает свою еще не совсем зажившую после перелома руку. Но легкую работу я, конечно, смогу одолеть. Женщина горячо советует ему: поезжайте завтра с нами, когда мы поедем все вместе, все остальное мы уж найдем, неважно где. А пока запомните мое имя, до завтра оно принадлежит вам. Мужчина страстно хочет, чтобы она с ним говорила, но она не говорит. Судорожное дуновение враждебности. Гусиная кожа на поверхности водах. Она просто как холодная пещера, эта женщина. Может, она богиня? Осенние птицы, явно покинутые своим творцом-производителем, оглядывают землю сверху, кровавые нити тянутся из клювов. Женщина смотрит на мужчину как на часть творения. Он обращается к ней, в глазах затаилась влага. Две лисы падают, сцепившись, касаются земли, превращаются в дымчатые комочки. Боль гонится за оленем, строит шатер для зверей, роет туннель для игры в прятки. Женщина туго завязывает платок под подбородком. Она не боится так далеко заходить в этом своем качестве (женщина), то есть не страшится необходимости исполнять эту должность. С самого рождения лучше всего на свете он знает это ущелье, мужчине это кажется необходимым утешением. Кора земли бугрится, в вечернем свете встает гора. Местность для этой женщины — театр. Лесорубы — это пехота и половые помощники (толпа торопливых, но обделенных). Безработные. Кому-то достанется этот выигрыш — безработица. Лиственничные стволы роями ос окружены. Обработчики стволов боязливой кучкой стоят рядом. Исполняя трудовую церемонию, они недовольно наклоняют свои туловища. Скоро кого-то из этой бригады уволят. Толпа свежевыученных лесорубов, вооружившись своим скудным инвентарем, которому еще явно далеко до настоящего инструмента, рассыпается по склонам. Вдоль федеральной трассы скособочились свеженькие сотовидные частные домики на одну семью. Односемьи вырастают в колонии, и для них опять нужно что-то строить, вот так и живут трудолюбивые пчелки! Сбитое машинами мелкое зверье цепляется за балконы, и кровь каплет на едва оперившиеся террасы. Сестра умирает как раз в таком доме, наполненном застойной тишиной. Если не работает хозяйка, то и никто не работает, потому что этот кто-то не может без мамы. Руки на коленях отдыхают, она ключ в замок вставляет, но больше не сгибается уже под тяжестью огромных вязанок хвороста со склона горы. Последняя трава вянет. Весь день на шоссе грохот. Хорошенький ежик окропляет асфальт. В палисаднике — свинцовая жизнь растений, то есть очень тяжелая. Дети, бледные как привидения. Но мечтают завоевать все спортивные кубки! Такой свихнувшейся окружающая среда просто не может быть! Витрины ломятся от жестяных орнаментов, точно так же, как земля от тяжелых металлов. Ученики, эти жестяные погремушки, против воли тащатся к местам своей учебы. Отец: инвалид и служащий местной администрации. Мать одета и покрыта на кухонной скамье — и на том спасибо! Опасаясь рака, ни один сосед не приходит к ней с утешениями. Болезнь заразная! Внутри сестры множатся дочки многочисленных опухолей, в серванте — кубки за лыжи, эту основу экономической мощи. На курорте в Тобельбаде одна дама из каринтийского Филлаха проходила курс лечения, отца ей больше никогда не доведется полечить. Служащий местной администрации и придорожная торговка из Филлаха, то есть эта дама, составляют величественную пару людей. Вода поступает из крана. Никакой поддержки не оказывает этот мужской кран в образе административного служащего умирающей жене. Короткий звериный всхлип, внимание. Сестра умирает и ни о ком не заботится. Никто не проявляет к ней больше никакого внимания. Сестра сейчас плачет. Мухи гадят на оконные стекла. Ток бежит по проводам. Сестра умирает. Она сидит в своей оболочке из болезненного жира, на нее смотрят лыжные кубки, дети не смотрят на нее вовсе. Эта дама из Филлаха так активна, так оперативна, так привлекательна! Для начала отправляется с детьми кататься на лыжах, чтобы хоть кто-нибудь катался хуже, чем эти чемпионы. Она даже вымыла волосы, постригла их и сделала укладку. Она самостоятельна в своей одержимости табачной торговлей, она не бросает свой ларек, скорее она бросит мужчину, который ждет где-то там. Она образцово-показательная. Она сердечная и обаятельная. Режиссура австрийской табачной индустрии доставляет ей хлопоты, как и многим другим мелким торговцам. Вода вытаскивает форель из-под камней наверх. От сестры вскоре ничего не останется, кроме горы трупных остатков. Дамочка из Филлаха избегает барышень и девушек, которые моложе ее. Она никогда не встает с ними рядом. Служащий местной администрации нашел в ней партнершу равной себе весовой категории, только вот она оказалась немного старше его. Поверхность дамочки из Филлаха уже приобрела легкую зернистость. Неужели она, эта баба, — венец творения? У мужчины благодаря этому появляется возможность на что-то претендовать, и сегодня, в этот изначальный день, он о своей претензии может заявить. Всё как всегда. Эта женщина в деревне — указатель, на котором ясно написано: моя! Снег столь же терпелив к лыжам, как вы — к плате за подъемник. Лесоруб кубарем откатывается в сторону, видя бегущего лыжника. Ему всегда приходится уступать место, когда накатывает превосходящая сила. Лыжники и лесорубы олицетворяют два темных, непонятных мне принципа труда. У тех и у других один враг — природа, эта мимоза. Супружеские обязанности муж теперь не исполняет — боится. Для этой собственницы табачного ларька я — всё на свете, она и всю наличность мне готова отдать, вот как дело-то обстоит. А для моей умирающей супруги я по большей части всего лишь номер два (олицетворяю для нее силы судьбы) и в каком-то смысле выгодная рабочая сила. Но в кои-то веки надо ведь и на танцы сходить. Только не со мной! Одна работа, и никаких развлечений с этой смертельно раненной домашней скотинкой, а так нельзя. Тобельбада курортная сила нас объединила, здоровье — наше величайшее достояние, и мы им теперь вновь овладели — я и дама из Филлаха. Курортные тени пробегают там по цветочным клумбам. Сила умирающих озаряет стены в комнатах, кому нужны там мои помои. Для моей жены ценность представляли только дети дети дети. А мне приходилось эту ценность оплачивать. Проходить медицинское обследование у доктора она не хотела. Она не могла позволить этому господину залезать к ней снизу и копаться там. Его равнодушные взгляды не должны бегать по ее внутренностям, как наши любимые лыжники — по снежной глади. И на финише он лучший, и в училище, и во всем земельном округе среди ребят своего возраста — пусть кто-нибудь попытается повторить такой успех! Господин доктор, ведь эта земля — она как будто живая. Моя дорогая филлахская подружка, я гляжу, ты неплохо нас обихаживаешь. Окровавленных святых нашей общины из окна ночного поезда не разглядишь. Вы ослепнете от обилия страданий, которые здесь увидите. Нашей маме приходится умирать в окружении кубков, ну надо же. Успех и поражение радостно ограничивают наше существование до самого конца. Хорошо все, что хорошо кончается, так, что ли? Только несчастный случай может освободить человека от ежедневного труда. Погода разбушевалась. А филлахская красотка не стушевалась, она опять заскользила довольно бодро, у нее есть духовная опора. Но пусть побережется, мой сын скользит в десять раз быстрее этой выскочки! Правда, только по снежной поверхности. Я умираю, дети, что дальше-то будет? Умный совет сейчас на вес золота. Дамочка из Филлаха в этом отношении совсем другая. Сначала — дело. Мы поженимся. Муниципальный служащий по-прежнему не может пока повернуть свою жизнь по-другому, но он нашел себе жену на всю ту жизнь, которая начнется, когда жизнь его первой жены закончится. Молодой человек — брат умирающей, и он стоит там, в ущелье, как прикованный к месту. Возле «рейндж-ровера» — женщина, на голове у нее платок, вот и всё. Он поможет им немного, там, в охотничьем домике, от этого его работа никак не пострадает. Я безработный, признаётся он. Безработный посреди природы, среди этого ядовитого развлечения, этого жестяного (и потому неподвижного) пространства. Отправлюсь-ка я на недельку в охотничий замок, — кто его знает, народятся ли у моей сестры новые дочки-опухоли в печени, в лимфатических узлах. В ее помутившемся мозгу, где живет телевидение, пока не включен телевизор. Другая молодая женщина с восторгом рассказывает о красотах в одеянии гор. Во всей полноте и разнообразии гнездится природа на каждой ветке. Некая сестра умирает естественной, но все равно огорчительной смертью. Озадаченная счастьем молодая женщина вырастает прямо из кучи булыжников, и люди в ужасе бегут в свои дома из искусственных материалов, непроницаемые для воздуха. Внешне молодая женщина такая, какой кажется, но нельзя забывать о ее должности! Она такая важная! Здесь покосившиеся от ветра невинные строения часто именуют себя домами, хотя никакие это не дома. Кованое железо, кора и кустарная деревенская резьба по дереву. Отбирайте у природы только натуральные строительные материалы, будьте так любезны! Панорамные окна верхнего этажа неумолимо следят за лесорубом и за женщиной, хотя видно отсюда неотчетливо. Эта женщина никогда бы не попала в прокатный цех, разве что на экскурсию. Она никогда не видела по телевизору американские семьи, потому что она же сама — телевидение! Купили сестре новое одеяло из чистой шерсти, а она его уже замарала. Фу, не могла поаккуратнее. Искусственные миры на картинках, которые тоже сделаны искусственно (но без тени искусства). Дети впиваются зубами в пластиковые лепешки. Кто-то просто жует деньги, другие терпеливо начищают до блеска кубки, лица. Деревья на четырехцветных плакатах. Прореха в искусстве. Разве нет? По высокогорному плато, блея и мыча, беспорядочной кучей тащатся стада. Альпинисты, сведущие в защите от холода, заливают в канистры специальную морозоустойчивую жидкость. Один ест бутерброд с колбасой и выглядит озадаченно. Как-то раз моя сестра включила инфракрасный гриль. Грубые сапоги растаптывают капканы для лис и лису вместе с капканом. Сосед практикуег сегодня то, что ему прописали и написали на листке бумаги: практическую любовь к ближнему — так, кажется, это называется за границей. Волшебная рука раскрывает рану. Перелом кости неминуемо приведет вас на курорт в Тобельбад, где на гимнастике только искры из глаз полетят от боли. Поэтому мы туда и едем. А если у вас опухоль или вывих с отеком — все равно вам лучше не станет. Смеяться, несмотря на раны, — нет, это будет очень странно. Из трещин в раны больного брызжет гной — разве сегодня кто-нибудь соблюдает стерильность? И зубы филлахской красотки, этой усердной женщины, тоже когда-нибудь сгниют. Ее высокоприбыльный ларек сегодня уже облез, он лысый как колено. Груди у нее никогда не наполнятся (и не наполнялись раньше) детским питанием, дело для нее всегда было важнее. Бедных несушек насилуют. В них кое-что принудительно запихивают, а ведь они — юдоль Господня, как принято считать. Зачем такой искусственный домик для таких естественных вещей? Дерьмо валится в специальные дырки, а потом заражает один водоем, за ним — другой. Крестьяне вываливают навоз в реку, вот такие они у нас непутевые, нет, вы представляете? Каждый без разбору выплевывает свою легочную слизь, результат досужих размышлений, прямо на чистую дорогу. Ребенку такая зараза пользы не приносит. Лыжные гонки привлекают целый поток зевак. Дикие вопли, господи, по этому потоку спокойно корабль можно пустить в плавание. Телепередачи смотрят совсем другие дети, которые понятия не имеют о свежем воздухе (он у них всегда есть). Прибегая к чужим истинам, к стыдливым приукрашиваниям — так живет крупный скотопромышленник! Во всяком случае, совсем не так, как живем здесь мы. Муниципальный служащий имеет слишком большое пристрастие к бутылке, филлахская красотка этого не потерпит, ох он у нее получит по первое число! Телевидение рисует приукрашенную картину, крадет рабочие часы из закромов природы и назад не возвращает. Все поголовно, кто родился, по мере возможности заглядывают в газету. Что новенького? Рядом с больничной кроватью — тумбочка, этот ликующий крик нужно сначала постараться приспособить к ландшафту, и только тогда он зазвучит. В этой местности царит природа. Послед прямо из животов прыгает в модные высокие детские коляски. Он громоздится горой под одеялом из кровяной колбасы, процент хлопка можно обнаружить только через лупу. Из выхлопной трубы матери рождается смутный образ ребенка и его отца (то есть облик отца, этого алкоголика и курильщика со стажем, уже сейчас запечатлелся в чертах его лица). Все свои украшения ребенок получит только в кассе. Получит свидетельство о рождении, формуляр, формулу жизни. А потом хлынет многочисленная поросль природы — оцените, сколько я их всяких знаю: камнеломка таволга альпийская роза мышиный горошек туполистный проломник пирамидальная дубровка двулистник гнидник сердцелистная шаровка альпийская ромашка черноокаймленная хризантема вульфения ластовневая горечавка чертополох альпийская крестовая трава горная рута. Молодой человек так и стоит до сих пор в ущелье на тропе. никуда не делся. В совсем юном возрасте он взвалил на себя гнет принудительной женитьбы из-за наметившегося ребенка. Дети сестры оставляют отпечатки своих ног на местах учебы уже сейчас. Но они все будут раздавлены — столь коварна иногда бывает природа. Столь неосмотрителен заправляющий ею господин и учитель. С каким удовольствием избавляется он от специалистов с дипломом, платить которым пришлось бы больше. Дети лесоруба пока еще учатся в начальной школе. Они ушли молчаливо, усыновленные лесником. Словно воздушные змеи, летят теперь эти дети навстречу леснику, орошая его резиновые сапоги едкими слезами радости. Великолепные арабески над автомобилем, забравшимся в дальние края. Двое пиявко-образных детей на шее у лесника; подумать только, бросили весь этот игрушечный хлам и полетели к новому хозяину. Скульптурный профиль лесника пока погружен во мрак. Родной отец тем временем не решается последовать приказу. Характером он слаб, а в лесу силен. У детей ядовитый лимонад скоро из ушей потечет — сколько они хотят, столько он им и покупает. Пока их тошнить не начнет. Ну кто сейчас носит нарядные туфли-лодочки, вы — нет! Какой-то турист бесплатно выходит на всеобщее обозрение в тренировочном костюме. Он выбрал натуральные волокна, чтобы они ему льстили. Но к искусству этот человек никакого отношения не имеет. Приказ любить исходит от природы, и для его исполнения нужна максимальная ловкость. Ибо: питание можно обогатить ценными укрепляющими веществами! Пока вы не совершили ошибку. И тем не менее иногда кое-кому хочется, чтобы природы не было. Потому что она кажется этим людям слишком большой. К счастью, существуют вечерние телепрограммы. Охотница женского пола, которую это не интересует, стоит возле «рейндж-ровера», ее вырывают из ландшафта; на этом месте остается дыра. Через некоторое время ландшафт заполняет дыру позади женщины натуральными материалами. Итак: ее драгоценный объем необходимо заполнить ландшафтом, а не человеком. Человека здесь было бы недостаточно. Она — не произведение искусства. Мужчина расходует краденый строительный материал. Тем самым он разрывает свою связь с природой. Но в самый неподходящий момент природа снова стучится в дверь, хочет продать свежие яйца. Зверей, населяющих этот ландшафт, часто убивают. Для этого их и выращивают. Что связывает эту женщину с той землей, на которой она стоит? Совершенно верно, охота. Новое поколение по-прежнему неизбежно подрастает. Одних отстреливают, другие гибнут сами. Гостя на широкую ногу угощают мясом из общей миски. Хоть раз побывать в гостях у главного охотника, этого миллионера, владельца универмагов. Это было бы неплохо. Можно было бы тогда взглянуть сверху вниз на этот вид. Женщина, что возле внедорожника, знает имена всякого зверья да птиц. Она и другие имена хорошо знает. Она старается оставлять оленей в живых. Сама-то она ведь тоже живет. Пальцы ног у нее скрыты под ботинками, которые никогда не теряют форму. Она приказывает, кому жить, а кому нет. Так оно и случается! Из глухих охотничьих углов доносится стон зверья. Скулит барсук. Выполнить для хозяйки — госпожи Айххольцер — легкую природную работу ради жизни и пропитания, которую пожилая женщина сделать уже не может. А он очень даже может. Обузы вымученно улыбаются с плеч того, кто взвалил их на себя. Природа в старости становится обузой. Можно растоптать жабу, если под ноги не глядишь. Тритона, найденного в гроте, переворачивают на спину и истязают, тыча в него палкой. Орнаменты отражают природу бессмысленным образом, человек в своем натиске заходит слишком далеко. Природа насмехается над любым описанием себя. Только привокзальная площадь спланирована более-менее естественно. Товарный вагон для скотины товарищ понадежнее, чем ее натуральный владелец (но не надежнее милостивого творца, который сделал все это для того, чтобы получить от свиньи на обед мясо попостнее), сельский труженик, — вы только посмотрите, как он разъезжает в своем дизельном «мерседесе»! Да, он тут. Пошатывается. Над сытными котлами природы склонились господа охотники, перед ними стоят стаканы. Эта женщина может предоставить защиту Божьей твари, не взламывая семи печатей. Она легко вторгается в природу, ворота в этот сад для нее распахнуты. А потом снова убирает руку из этого всемирного шоу (это всемирная перспектива). Она не ездит на автомобилях среднего класса, купленных на сэкономленные деньги. Ее не всегда узнают, но она здесь! Один рождается по нужде, другой — от жажды нужды (или жажды убийства?) у некоего арендатора. По замшелой стене этой женщины скользит веер лучей света и любви — то одно вспыхивает ярче, то другое. Живопись природы, как и природные гроты, говорит она лесорубу, достигла вершины своего расцвета, когда техника уже приступила к уничтожению природы. Настоящее предприятие начинается с приобретения пакета акций! Прежде чем с уст слетит первый ликующий возглас, вам придется пройти испытание охотой. Только тогда можно грязнить природу, издавая звуки, подобно тому как загрязняют ее люди. Нельзя просто так что-то взять и выбросить. Придут звери, которым очень не нравятся поздние покосы, из-за них они сена лишатся напрочь. Полюсов всегда два, в любви так дело и обстоит. Сыновья природы, вырвавшиеся из-под ее ига, потеряли теперь всякий контроль над собой. Они палят без умолку, цепляются за внутренности, за окровавленные покровы своих животных жертв. Они ползают на коленках перед романтиками. Собственными ручищами сталкивают мертвые туши со скалы. Корни волос утыкаются в череп, находящийся прямо под ними. Какой-то охотник с душой художника нацепляет на голову золотую корону. Он падает вниз в мантии из пылающего пламени. Сгорает, бормоча. Ручеек, да вот же он! Опять из невесты выпадает детский трупик. Слишком рано радовалась, слишком рано обручилась. Кувырком летит лисье отродье, оглохнув от царапнувшего слегка выстрела. Шмякнулась рядом! Как все мы. Универмаг, шутя и ласкаясь, льнет к своей любимой продавщице. Бледные джемпера с пастельной радостью скачут ей навстречу. Рвота тонкой, как рыбья кость, ниточкой тянется по вязаному акрилу. Руки продавщицы, изъеденные холодом маленького захолустного городишки (никто никого не знает, каждый одинок — так, помимо всего прочего, говорится в одной песне), тычут хозяйке акриловым флажком прямо в титьки. На этой неделе — мощная распродажа джемперов, а на следующей то же будет твориться с домашней утварью — вечный круговорот превращения цен, покупайте сейчас, платите сразу! Природа конвертируется в урода. И вы тоже что-нибудь купите, вы, дама в тирольской шляпке, полубогиня-полукорова. Охваченная недоумением, дрожит салатница, вся в оранжевом (дрожь пробирает ее от собственного цвета), распирает ее, эту субстанцию, страх разбирает ее от того, как она влияет на человека дикого и домашнего. Пластик — вот все, что вообще существует и результат всего, что когда-либо существовало, если посмотреть на всё глобально. Он может быть мягким, он может быть твердым как гранит, но праздника пользователю все равно не сулит (поскольку он — субстрат). Ведь он — будни, вот в чем дело. Продавщица громко вздыхает под фонарями холода. Положа руку на сердце, она уверяет, что говорит правду, такое качество вы больше нигде не найдете! Но что мы слышим, неужели она убеждает всех в нерушимости этой субстанции? Вы можете стирать эти вещи абсолютно всем, что под руку подвернется. Эти фальшивые деньги природы существуют не сами по себе, их изготовили люди, и тем не менее они тверды, как металл. Честное слово. И столь же долговечны. Вы прикладываете их к ногам и скользите на них сквозь природу, в которой найдутся подходящие рельсы. Вы связываете их в пучки, покрываете ими верхнюю часть тела, а натуральное сырье отдыхает, потому что теперь ему нашлась замена. Бесшумно струятся кремовые тени по плечам крестьянки, которая сегодня выходит замуж. А дом обустроили для нее мы, и он приветствует ее по праву, вытянувшись во весь рост. Чисто сработано! Какая чистенькая девка-то! Наверное, явилась сюда прямо из недр природы (вот так-то, не всё на свете можно купить). Какая красивая синтетика! В эту миску мясо и положим. Рогатые головные сооружения с завтрашнего дня грудами будут навалены на дне пропасти в долине, принадлежащей главному охотнику. Он и его гости полностью лишаются опоры, у них есть причина отправить в долину мышцы вместо себя. Мышцы эти называются лесорубами, и они, оседлав туши застреленных зверей, прямиком держат путь в кабак, ведь делать-то им больше нечего, другими словами — они уволены. Солнце запуталось в тенетах своего отражения, помощники молча посасывают шнапс. Усталость словно обнимает их за плечи. На размякших почти как каша санках стремглав съезжают они с горных вершин. Карамельный запах падали окутывает их облаком. Мысли о защите животных возникают непроизвольно. У оленя теперь оголилась голова, природа этого вовсе не хотела! Она-то знает, что звери тоже не прочь побузить. Тяжелопромышленный концерн развился почти из ничего, от истоков, как сама жизнь. Из одного музыкального телефильма кое-кто усвоил, как бывает в иных местах: где песни поют, там можешь осесть и спокойно душу отвести. Но у них в году только три недели отпуска. Изящно повязанный фартучком орнамент (арабеска) судьбы стоит сейчас прямехонько перед охотничьим домиком в Тироле и оформляет первый в своей жизни альпийский садик! Гадючье племя лесорубов дико мясорубствует под покровом утреннего тумана. Взрезает дичь кинжалами. Костяные ручки кинжалов украшены головками оленей — так материя приветствует своих родственников. Кажется, наметилось возникновение нового куска пространства. Концерн, владелица которого караулит в ущелье, пожирает пространство в губчатой бухте природы. Он жует и никак нажраться не может. Гость стоит перед джипом и тяжело дышит. Навозные мухи, жужжа, устремляются поближе. Нет, сегодня они еще, пожалуй, не при делах, работы для них нет. Ближние холмы громоздятся, образуя живую гору, которая постоянно бугрится все новыми складками, — да, и природе приходится трудиться. Гость-охотник бережно обходит препятствие посреди природы. Для обеспечения надежности своей угольной базы концерн хотел пробиться к Руру. Преуспевающие господа горнодобытчики преградили ему путь — правда, с тех пор уже много лет прошло. Сегодня концерн жив как никогда. Было бы желание — и до нефти добуриться можно. Сегодня он поддерживает политические партии. Олень, этот король леса, еще раз возвращается в исходную позицию, назад. Ловкие биржевые маневры в начале двадцатых годов помогли поставить под единый контроль обширные владения, состоящие из шахт и металлургических заводов. Эта женщина: природа для нее — всё. В природе правит гадюка, люди часто ошибочно реагируют именно так. Все прочее — либо охота, либо когда за тобой охотятся. Ради охоты лепешки тумана встают над травой. Освещают радиус обстрела над землей. Холодное солнце, какое обычно бывает в ноябре, холодно струится на заранее просчитанный участок для охоты. Мышцы громко скрипят и опадают. Эта женщина — красивая, как мне кажется. Словно выдернутая за веревочку, земля улетает из-под ног у раненого зверя. Эта женщина занимается не одной только стрельбой, но еще и фотографированием; первое уничтожает, второе предназначено для сохранения. Белокож и любознателен, восседает гость-охотник на ковре из мясных капель. Оптический прицел уставился на обозреваемое им: вправо-влево, поправочка; он по праву помогает прицелиться. Скала. Мужчина ничего не видит, он привык смотреть только на шаг вперед. Солнечный прибой, пена облаков — все это, бушуя, набегает на конвейер (отмирания — аминь): американские горы звериных окороков, подарок природы. Как хорошо, что у нас есть холодильный шкаф с глубоким замораживанием! Полная ужаса, изучает природа своих до сих пор не удовлетворенных кредиторов. Эта женщина завтра опять сядет за руль пятисотого «мерседеса», снабженного встроенным телефоном. Все ненужное она сотрет из памяти полностью. Сидя на своем высоком сиденье, она с тихим бульком отопьет из серебристого флакона. Одно хорошо получилось: что мы фотоаппарат с собой прихватили. Лопаясь, чувствительный бег зверей всасывает самое себя. Отряд бульдозеров тащит нагретые солнцем тела на теплую перину из навеки застывшего отчаяния. Шипя, срывается со склона лавина, бесстрашно мчатся охотники ей навстречу. Другим лавинам везет меньше, в пору зимнего спорта они порождают вражду не на жизнь, а на смерть между стихией и туристом, который платит деньги. Один крестьянин лет тридцать назад чуть было не сыграл в снежный ящик, так он до сих пор избегает натуральных продуктов природы. Зимой он теперь ни под каким предлогом никуда из дома не выходит. Черный полог боли раскинулся до небес. Природная катастрофа бывает белой, она бывает сильной. Одна баварская герцогиня, например, срывается в своем джипе в пропасть и, отныне невидимкой, путешествует дальше в усмиренной ею тачке природы, но недолго. Конца ее поездке теперь не будет. У нее было одно-единственное хобби (теперь нет никакого): так ведь и производство чего бы то ни было никогда не кончается. Пройденный путь — под неусыпным оком тахометра. Ветер меняет направление, и теперь зверь учует вас много раньше. Охотник преграждает путь своим собственным телом. Вот дом, мы смотрим на него. Главный объект в нем — это пластик. Молодому человеку предстоит одолжить им на время свою субстанцию. Ему скажут, на какой срок. На этой машине он доедет до Железных Ворот и даже еще немного выше! Но потом ему придется пустить в ход ноги. Он — человек бывалый. Здешние земли повсюду испещрены слабой изморозью его шагов, которая быстро тает. Его следы слились в островки и греют землю. Все проходит, все напрасно. Охотник говорит с улыбкой, когда ему поневоле приходится узнать все о болезненном состоянии лесоруба. Эта женщина лишена сострадания, мы видим это на иллюстрации А. Пластик — замечательная субстанция, наполненная пеной сточных вод. Супруга все время только и делала, что терла посуду этой убогой щеткой. Она из кожи вон лезла. Но сейчас-то мы находимся на природе, какое волшебное скольжение, всякий охотник об этом мечтает. Улыбаясь от смущения и нежности, молодой человек указывает на виновника своей болезни — на лес: он везде — и здесь, и там. Он не нытик, он выставляет напоказ страшные шрамы. Он робеет. Владелица концерна делает из этого общие выводы о нем. С одной стороны ее интересует то, что мягко, а с другой — то, что твердо. Какой долгий путь, его не измерить птичьим полетом: от такой женщины до застывшей продавщицы универмага с ее растопыренными средствами передвижения. Кроме того, эта женщина — издалека. Она спрашивает: а что, неужели вы не видели, что дерево падает прямо на вас? Его чистой совести, собственно говоря, недостаточно для существования. Природа иногда грозит глупым смутным светом в конце тоннеля, если ей ничего другого в голову не приходит. Там, где выход, маячат головы. Все они уже затерялись в чаще (или потеряли кого-то другого, близкого, явившегося без предупреждения). За природой можно повторять всё безнаказанно. Жестоко ложатся тени на сгорбленные спины. Странные строения вздымаются вверх, в них нет ничего, что напоминало бы людей или могло бы людям пригодиться. При всей подлости, которая свойственна природе, она спокойно терпит любую руку. Капли пота в смоле альпийских деревьев. От страха человек больше не видит природу, склон такой крутой, он видит только ее мучителей в блузах подсобных рабочих. Молодую женщину такой ландшафт не пугает, она рано научилась лазать по горам. Мужчина один, без жены, без детей. Из его тела течет пенистая вода. Пугливые существа прячутся в норки, потому что им муторно и горько. Возникает впечатление, но оно ложное. Землю уже невозможно защитить от тех, кто ее использует. Они взбираются на нее повсюду. В теле молодого лесоруба копится скрипучая ярость. Он не может ставить условия. Скала в лучах солнца как будто твердеет, сжимаясь в комочек, словно горная козочка, когда ноги у нее подгибаются в суставах. Ее косточки со стуком катятся вниз по каменистой осыпи. Женщина уже не раз участвовала в восхождениях на вершину. Продавщица никогда в жизни не взбиралась даже до половины горы. Узами любви дети каждый день приковывали ее ко дну долины. Тут уж ничего не поделаешь. Эта домохозяйка никогда не воспаряла вверх. Врастают в землю ее земные покровы. Ее неплавучие ноги. В один прекрасный день возле самой своей кормы она видит купальник тигровой расцветки, подарок из города! Этой женщиной до сих пор пренебрегали, и она никогда не раздевалась в присутствии людей. Кстати: моя жена никогда не изъявляла желания последовать за мной на природу. Другие женщины неспособны быть духовными последовательницами или же вообще не следуют за тобой. Ни единой светлой искры существования не пробегало по ее жилам (по жилам той, что сейчас там). С богиней она не имеет ничего общего. К тому же — двое детей! Дыхание винтом вылетает изо рта, добрая половина ее сердца взывает к пониманию, авось хоть кто-нибудь купит эти безобразные джемпера. А вот вы, вы совсем другая, это сразу видно! Вы — утоляющий жажду цветок. Природа успешно угрожает, и поэтому человек делает на ней зарубки. Вообще человек, я так скажу, превращается в природе в груду осколков. Ему приходится выметаться из дома родителей своей жены, в который он давно уже пробрался, не платя за жилье. А эта женщина — представительница немецкого концерна тяжелой промышленности здесь, в горах. Она курит сигарету. Она не играет на губной гармошке. Развлечение, в котором вы принимаете участие, кое что значит, (но не для вас). Эта женщина не поддерживает контакта, разве только с помощью тончайших пластинок кожи, чешуек. Она есть, и ее нет. Она покачивает ногой. Она — маленькая частица времени. Мужчина пренебрег своей семьей и стоит на длинной ледяной колее. В природе редко встречаются гладкие вещи такого рода, как эта женщина, ибо природа груба. Тиссены, Будерусы, Даймлер-Венцы и тому подобные хотят, понятное дело, присутствовать в максимальном количестве мест, которые тоже ведь относятся к природе. Природа хочет, чтобы они, как шурупы, ввинчивались в ткани бухт и холмов. Природа то темна, то светла, то вся вперемешку. Между делом она вся обратилась в неописуемое отступление. Женщина издает лишь какой-то невнятный звук, это ее личная жизнь. Мужчина тупо застывает на месте. Их — двое, они и остаются порознь. День окутывает их неласковым светом. У этой женщины много ружей, но она из них не стреляет. Она лезет в звериные глаза-уши-морды своим фотоаппаратом. Природа бурным потоком бушует в их телах, и отчетливо слышны ее слова: под лежачий камень вода не течет. Природа вот уже который час кипит от усердия, чтобы угодить этой женщине. А тот мужчина, что с ней рядом, — из него мог бы натуральным образом получиться помощник для нее, ведь ноги с гордостью несут его тело. Они торгуются из-за оплаты: все, что положено кроме шнапса, принадлежит ему. Мужчина растерянно разговаривает с женщиной. Между делом он рассеянным взглядом отмечает отсутствие в деревянной изгороди опорного столба. Детей летних отдыхающих здесь уже нет, как нет и самого лета. Ох уж эти дети. Разбойники, вторгающиеся в природу, они проламываются сквозь лед, разбивают защитные покровы природы. Из очищенных от коры ветвей можно построить прекрасные ворота. На эти ворота можно повесить замок. Мужчина в своих элегантных выходных ботинках, дающих ему право выходить, скользит по привычной ему земле. Нет, надо было остаться в своей обычной рабочей обуви! Женщина распознает в нем приличного господина, так она ему и говорит, ведь господин — это не обязательно тот, кто носит дорогой портновский костюм, он может быть простым деревенским простофилей (просто филином). Каждая секунда грозит разрывом, в кипящих котлах мужчины по стенкам уже пошли трещины. Перерыв затянулся! Работа больше ждать не может. В Тироль уехала жена, да-да. Прилавок с джемперами вырождается (теперь, когда она больше за ним не стоит) в змеиное гнездо: братская могила, скотомогильник. Этот прилавок поглощает удары пульса, как вы поглощаете бутерброд с колбасой. Оттуда несутся вопли. В своей натуге продавщицы ведут себя некрасиво, они буквально выклянчивают покупательский интерес, — как напряжен от этой натуги весь механизм их жил. Они плюются. Они поглощают гуляш. А вот моя жена — только-домохозяйка. Джемпера несут в себе разнообразие красок. Для них это непереносимо. Никакая шикарная женщина носить такой джемпер не станет. Джемпера лишь внушают впечатление разнообразия, на самом деле это один одинаковый джемпер на всех, и он один просто не может быть к лицу всем и каждому. Продавщицы, как правило, не такие уж простушки, чтобы полностью доверять своему товару. Они часто мерзнут. Перед ними — сундук с застывшим кремом, залитым в различные формы. Здесь хорошего товара не предлагают. У этой женщины — натуральная расцветка, как у черной гадюки. «Кастнер & Элер» — это такая фирма. А джемпера — никакая не фирма. Они из дралона и шерсти. Бывают они и из орлона, но кто его знает, что туда входит. Внутренняя ценность предпринимательши излучает свет, но она прекрасно обходится и своими внешними ценностями. Она рассматривает мужчину, который обещает стать ее естественным помощником, потому что никакими искусственными способностями он не обладает. Он станет мячиком на потешной траектории ee игры. Она переносит тяжесть на другую ногу. Масштабы этого мужчины пока не до конца видны, для этого нужно познакомиться с ним поближе. Слухи ходят, что, мол, ему пришлось расстаться с женой и двумя детьми. И теперь снова освободилось место кое для чего. Если ударить по корпусу этой женщины, раздастся глухой звук. Соки струятся по ней так, как она хочет. Она вездесуща и осеняет собой тысячу предприятий одновременно, как Святая Троица, хотя она одна и сама по себе. Эти джемпера на прилавке превратились в чистое искусство. Искусство. Старый противник природы, заново вооруженный, заново укоренившийся и усиленный теперь оружием нерушимости. Где-то и сегодня наверняка навалены горы этих низменных обогревателей тела, где-то на кромке ландшафта, бесконечно подражающего другим местностям. На эти джемпера (разумеется, я могла бы выбрать и другие примеры) нанесен бесконечно устойчивый состав против разрушения и нападения всяких тварей. Мужчина весь испещрен трещинами, он воплощает собой тектоническую разруху высшего класса. Нет, не высшего класса. Его ведь и минералом назвать нельзя. Он не бесчувственный камень. Сейчас эта женщина не пьет минеральную воду. Но в принципе могла бы, при желании. От холода щеки приобретают различные оттенки. Женщина плотно закуталась в запутанную паутину своих жил, какой холод! Ужасно! Прекрасно! Универмаг посадил на улицу за прилавок другую продавщицу в шерстяных рукавицах. Универмаг нашпигован продавщицами. Этот магазин не из последних, и внутри так дивно тепло. Наши драгоценные покупатели. Сделав покупки, они с большой нерешительностью вверяют себя природе. Пошатываясь от своего покупательского счастья, они тут же попадают в смертельную схватку с транспортом. Еще горяченькие от всепоглощающей жажды жадного хватания. Разъяренные от кровожадности, потому что покупать им не на что. Увешанные всяким хламом, в том числе, возможно, и великолепной ниточкой жемчуга. Как слепые детеныши зверей. Эта женщина (опять-таки) совсем другая. Она не рожала детей. Бедняжка. Она еще не стала матерью. Брак она считает искусственной конструкцией, крышкой, из-под которой все время лезут отходы. Любить может оказаться затруднительно. Купить что-нибудь красивенькое гораздо приятнее. Есть такой обычай у граждан — тащить домой гору пакетов. Накупили всего на Рождество. Воды текут своим путем, то есть всегда прямо. Мужчина потихоньку набирает вес в глазах предпринимательши. Она легко могла бы купить его всего, с ног до головы, и его костюм впридачу бесплатно бы получила. Она рассматривает его плоть вблизи. Что она ему обещает? Он-де увидит и услышит такие вещи, что оглохнет и ослепнет от обалдения, — ну, что вы на это скажете? Столько-то он получит наличными. Да, все это можно выразить и таким простым способом. Отныне охотничий домик будет считаться для него островом молчания, грозит женщина. Этого она требует от него сразу. Слова ударом топора падают из ее рта прямо в природу. Охотничий домик не собор, ему нечего бояться, обещает она. И между прочим, он не из пластика сделан. Предпринимательша замечает, что он одеревенел от ее красноречия. Она повелевает им. Женщина не знает, владеет ли он, в свою очередь, искусством игры на губной гармошке. Она и сама умеет! Этот мужчина ценит предпринимательшу вовсе не так высоко, как другие мужчины, к примеру, игру в мяч. Футбол для многих по-прежнему только игра по телевизору. У этой женщины есть очки. Она никогда не теряет самообладания, она кидается на природу, как собака. Вот-вот из нее раздастся лай. Ее чувства сворой мчатся по холмистой поверхности и пересекаются, почуяв старый след. Предпринимательша не несет ответственности за несчастный случай, она заранее платит за всё с лихвой. Охотничий домик будет всем, но он не будет убежищем. Это женское тело отнюдь не дом. Ящики с пивом — это самое малое, что ему придется носить. Итак, мужчина будет нести груз последствий, женщина — ответственность. У нее есть деньги, есть это замечательное здание. Чем меньше природа подвергалась обработке, тем страшнее она выглядит. Мужчина может предъявить кое-что, обладающее похожей ценностью: свою страсть к гоночным автомобилям. У него нет того, что другие называют вожделенным документом: права, права, водительские права, да-да, я вас имею в виду! Машины бешено мчатся только в его воображении. Женщина, улыбаясь, предлагает свой «рейндж-ровер» — уникальное предложение (когда-нибудь настанет уникальный момент — и она ляжет на ложе!). Она поправляет на голове платок. Права давно уже ускользнули у него из рук. Эта дама — просто картинка. Он же, напротив, уже много лет отбирает у природы деревья. Эта затянувшаяся имитация жизни земли более не может длиться. Растения никнут уже сами. Похоже, силы природы слабеют, ее рука немеет. Ушибленные упавшими деревьями, немеют тела лесорубов, и они потерянно бродят в зарослях. Они больше ничего не едят. Мертвые, забитые виды людей вошли в моду, как торты со взбитыми сливками, нечто похожее на историю с искусственными волокнами. С тех пор как они существуют, их становится все больше и больше. Они возникают из ничего. Поэтому они такие дешевые! Земля становится от этого все тяжелее (ведь на ней возникает то, чего раньше не было). В девятнадцатом веке люди специально сооружали искусственные руины, говорит предпринимательша. Сегодня за короткий срок в руины обращается все, что красиво. К сожалению. Охотничий домик бывшего императора, охотничий домик миллионера — владельца универмагов — ограждены субстанциями, которые друг друга дополняют: каков поп, таков и приход. Здесь обнаруживается достаточно причин для веселья. В местах отдыха оживленно. Природа прессует отдыхающих, превращая их в волокна и плиты. Они идут на концерт. Женщина делает серьезное специальное предложение. Мужчина станет совсем другим. Он сделается игрушкой без стихий. Дом, в который он войдет, целиком сделан из натурального дерева и обставлен соответственно. Зверь хрипит, умирая. Этот дом, что возле каменного колодца, — тоже альпийское несчастье, он весь сделан из дерева, украденного у природы. Дом абсолютно натуральный, это хорошо видно по его повадке. Мне кажется, мужчина будет выглядеть в нем искусственно. Жена от него ушла и далеко уехала, хрустя от искусственности в своем накрахмаленном летнем платье. Иногда даже я помеха природе, признается предпринимательша. Но это ее не угнетает. Залитый кровью, падает джемпер, его обладательницу зарезали из ревности в ее собственной благополучной комнате. Это дело рук мужчины! Предмет одежды (дурацкий предмет) давно погрузили в черный с разноцветными разводами пруд, наполненный растворителями. Да, похоже, так оно и было. Вы видите перед собой предмет роскоши, который нельзя купить, а именно — мир Альп со всей его иерархией. Женщина советует мужчине мазаться кремом, когда он забирается на такую высоту. Ей кажется, что кожные покровы у него повреждены и что доля повреждений составляет до десяти процентов. Она заблуждается, потому что доля его участия равна нулю. Такое впечатление, что голова у него отвинчивается, руки тоже съемные. Детали не сочетаются одна с другой. Он разлагается живьем. Разве так обращаются с продуктами, которые дарит нам природа? Из закромов универсума тихонько выплывает комок природного устройства и природной плотности. По нему сразу видно: уникум, лесоруб. Женщина выпрастывает ладонь мужчины из-под рукава и рассматривает ее вблизи. На ней полопались швы, которые наложил какой-то противный лекаришка. Кое-кого сейчас бы стошнило. На нежных жучьих крылышках его ногтей — зазубрины. Он прост, и терять ему нечего — только собственное тело. Но ему присуща также и глубина. Например, он способен влюбиться. Можно обойти его кругом. Тем самым женщина смотрит на ту часть населения, предназначенную для развлечения, которая и тридцати лет не смогла выдержать. Она развлекается с ним. Его кожа как горная порода. На его теле есть человеческий член. По краям он немного истончился, уж слишком часто его моют. Река широка. Эта женщина с детства держалась особняком, и это значит, что она представляет собой нечто особенное. Сколь прочно врастает растение в земное царство, столь же сильно врастает капитал в политику. Асфальту душно на свежем воздухе. Его черное назойливое марево проникает во все легкие. На большой высоте даже асфальт может быть опасен. Тот, по которому обычно вы беззаботно проезжаете. Дорога засыпана щебенкой. Мои дети сразу за выездом из деревни свернули на Тироль, они поехали по неправильной дороге. Эта дорога — мягкая подстилка для погибших в автокатастрофах. Природа за эти годы достигла своей окончательной формы. Женщина с сожалением видит, как перемалываются в комиссиях, парламентах, партиях лица их членов, за это она платить не собирается! Человек должен оставаться человеком. Но его суставы неплохо было бы смазать. Мука из живых людей втирается в суставы рек и ручьев. Города тоже переполнены ею. Человекоподобные силуэты в освещенных окнах. Тысячи жучков-оккупантов, поселившихся в бетонированных норах (бедняжи). С лесом непрерывно что-нибудь происходит, но я не могу перечислить что — и простить тоже не могу. К счастью, иногда за дело берется человек со способностями и проявляет гражданскую инициативу. Предпринимательша сожалеет о гибели леса гораздо больше, чем ты или я. Она ведь получает от леса много больше, чем тот, кто участвует в производстве, для него больше прибыли производит спорт. Каждому человечку — маленькое свое. Предпринимательша гневно заявляет, что никто отныне не вправе рассчитывать на поставки дров, потому что: бедные деревья, если все стволы вывезут, ну на чем мы сидеть-то будем? Женщина сбрасывает руку мужчины со своего рукава, рука скользит вниз и падает, как лезвие. Движение, каких много, но в данном случае нежная рука женщины подает сигнал. В охотничьем домике есть электричество и еще много вещей, созданных человеком, даже телефон. Женщина походя заталкивает весь мир в одну описательную фразу. Богатство — лакомый кусочек, от которого она все время откусывает. Кто-то говорит, что облако разговаривает с ним, что вершина горы звенит, что погода разбушевалась и рычит на него, только на него! Это я называю поэзией. Женщина говорит только одну фразу о том, что ночью скала размером с мир, похоже, входила к ней в комнату. Но на самом деле она, конечно, не войдет к ней, волноваться нечего. Я могла бы раскрошить земной шар, как черствую булочку, настолько он для меня иногда бесполезен, говорит женщина. Рушатся облака, разряжаясь сернистыми вспышками. Природа, которой без оглядки можно приписать все что угодно, колышется, подобно гребню из огненной лавы, посреди комнаты. В ней самой заключены: трухлявые сучья, сухие ветви описаний и нарушений. Кто-то что-то ляпнул, не сдерживаясь. Его не накажут. Наказание мужчины — его жена, ведь он ею больше не обладает. Она сидит рядом с лесником по правую руку. У каждого процесса — свой механизм. Компания, состоящая из жены и двоих детей, робко приближается к небесной гавани. В альпийском доме, тихонько пуская пар, тушится какой-то странный корм для скота. Птицы, теряя сознание, падают повсюду, покидая воздушное пространство. Впиваясь когтями друг в друга. Падают оглушенные. Им грозит опасность. Человек — другое дело, он здоровается и ускользает. Хлопок ружейного выстрела не длиннее выдохнутой фразы. Из истощившегося котла сравнений что-то накладывают на тарелку. Этот помойный бачок (язык) никогда не подведет, потому что юмор всегда под рукой. А земля никогда не подведет, потому что навоз всегда у нее под рукой, но долго ли это еще продлится? Все может остаться так, как было уже однажды. Уже полностью разваренный описаниями предмет охватывает замешательство: природа в заторе! Эта женщина как раз находится на последней стадии отдыха. Ей остается растранжирить совсем немного времени. В хлеву творятся неслыханные зверства, совершаемые смертельно одинокими людьми в преступном сговоре с мелкими хищниками, — ведь домашний скот никогда не отдыхает. Мягкие звериные морды в поисках пропитания погружаются в кипы выцветающих бумаг, в ржавые консервные банки, в пластиковые пакеты. Женщина принимает дружеское решение. Вот у нее одно бедро, а вот другое. Между ними никогда не появятся молочно-белые головки с фиолетовыми прожилками крестьянского отродья. Она не услышит: мяуканья, кошачьих визгов врожденных идиотов — этого результата пьянства и роскошного распутства с помощью влажного члена. Вмерзнув в обманчивые покровы трижды подержанного автомобиля, влюбленная парочка, убаюкавшись, попадает в озеро. Так шутят сельские люди по эту сторону канавы (на них не найти управы, они никого не боятся, ведь они вообще чудом продолжают жить). Парочка тонет. Машину тащат, толкают, пинают — и она оказывается в воде. У здешних людей за всю их жизнь не развивается способность воображать конкретные вещи! Ведь ничего более ужасного, чем легковой автомобиль, у них нет. Влюбленной парочке суждено утонуть в своем особом бескровном челне. Стиснутые странным удовольствием (в легковушке! Удовольствие — это она, а не мы!), оба оказываются на дне озера. Под этой тихой смертью (даже звериный молодняк поднимет их на смех: они-то давно уже научились избегать заборов, по которым пропущен электрический ток) не разверзается вулкан триумфа: чувственность побеждает ходовые свойства транспорта. Он ведь даже на ручник не поставил! Изобретательные пьяницы, эти ходоки по воде, до сих пор хулиганят, плакучими ивами изогнулись они, притаившись в прибрежных кустах. Влюбленные мертвы. На дне озера безопасно и спокойно, но — внимание! — уже засуетились на берегу водолазы из военно-спортивно-рукопашной школы, для них это хорошее упражнение. А вас, господа проводники по горам, просят не беспокоиться, не обращайте внимания, это не ваша стихия. Без памяти от удовольствия, два голоса погружаются на самое дно. Из-под тернового венца домашнего надзора эта девчонка, которой хотелось только трахнуться, улетела в сырое место, и оттуда ей уже не вернуться. То-то и оно! Мужчины не могут без женщины. Такая живая бельевая резинка (женщина) растягивается от одной двери до другой, из одной комнаты в следующую. Подобно подвальным мокрицам, выползают они из-под плинтусов под батареей отопления. Они копошатся в своих воображаемых симпатиях к кому-то третьему. Они забывают, что они личности. Ни одного движения наружу. Они не решаются ни на что. И тем не менее носятся весь день туда-сюда, пока не начнут издавать звуки использованных людей. Тогда они отступают. Тот, к кому обращена их безмолвная симпатия, оказывается нисколько не лучше, чем любой другой. Ради него они выдергивают колокольные языки мышц прямо из собственного тела. Пока он для проверки втыкает в нее свое жало, ее тело падает на недавно надраенный пол, то есть падают ее внутренности. Метла и пылесос разрушают любовно созданный оазис сидячего ландшафта. У мужчины происходит семяизвержение прямо на диване, и он сожалеет об этом. Муж отправляется на кладбище незамедлительно, следом за женой. В здоровом состоянии он был поставщиком суконной фабрики. Женщина вскидывает руки. Вереща, она проламывает пол весом своего тела и падает на много этажей вниз. Ей всегда приходилось есть последней. Долгие женские вздохи не приносят ей успокоения. Крестьянка совершает преступление по отношению к ребенку, таким путем можно изменить его социальный статус. Современный ковер выглядит так, словно борется с собственным узором, но вот он успокаивается и теперь лежит тихо. Вопиющая безысходность рождения ребенка до основания разрушает коллектив. Вода падает на дома и вновь высыхает. Раны особенно сильно болят, когда холодно. Чудовище, которое когда-то было совсем безобидным, очищает спорное пространство вооруженным путем. Вот так можно пройти через всю страну, путем бегства, не иначе. Он теперь — человек-скала! Во как. Угощение резво соскакивает с буфета, веки у женщины дрожат, она беседует с кем-то невидимым, ради которого она все это делает. Врачи калечат свою профессию, лесорубы калечат себя, занимаясь своей профессией. За иностранцем гонится ружье, а виновата врачебная практика: жена у него, видите ли, умерла неправильно! Колено ему залатали кое-как. Виноват, конечно, врач! Отряд жандармов играючи щелкает затвором. Бесплотные несправедливости, непостижимые бесцеремонности, вполне определенное автомобильное коварство (нет, вы только подумайте, каждый день он оставляет машину тут и загораживает нам проезд!) — все это, словно Божья кара, обрушивается на еще недокрытую шифером крышу сарая. У виновника — свой принцип: он сбегает из собственной жилой кухни, вешается на дереве под густой листвой, не забыв предварительно застрелить брата по соседству. Он не коронован этой кроной. Даже такими телами звери не пренебрегают, две недели он провисел никчемно, а потом они его погрызли. Теперь ему кое-что досталось, напоследок: статейка в местной газете. Крестьянка плетет себе на память венок из детей. Эдакое увековечивание, доступное только женщине. Дамочка из Филлаха едет в своем «опель-кадете» не одна. Дети раковой больной, которая умирает, сломя голову устремляются прочь. Кто-то опаздывает, над этим и смеяться-то никто не станет. Никто в этих местах часов не наблюдает, за исключением фабричного гудка. Женщина тушит голубя на сковородке. Птица краденая. Рак вот уже несколько лет неустанно трудится в этом корыте под названием женщина. Теперь тесто как следует поднялось на раковых дрожжах. Щепоточка перца — и мы поддадим ему огоньку. Кроме меня, о ней и говорить-то никто не станет. Дамочка из Филлаха — особа с темпераментом, доложу я вам, говорит служащий местной администрации, который пред лицом своего начальства в муниципалитете и не пикнет, только «спасибо» да «пожалуйста». Сосредоточенно смотрит другая крестьянка через прозрачную упаковку медицинского пункта по обслуживанию новорожденных. Гигиены там больше, чем везде вокруг. Вот там они все и лежат в кроватках, эти Моники да Францы. Мозгов у них ни на грамм. Из-под своего стеклянного колпака они камнями не кидаются. Внутренности у них начинают гнить с рождения, они все облеплены зеленой плесенью. В этой упаковке царствует иней продуктовой заморозки. Горох из маленьких детей, горох из маленьких детей, а между ними — целлофан в три слоя, чтоб каждый видел, что же там такое. Такие крохотные сверточки, одних предлагают по дешевке, другие наполовину разморозились, а потом снова затвердели. Кроме этого, домохозяйке в ее жизни больше ничего не улыбается! Оказывается, даже универсам способен ее надуть. Тельце крохотное, как у кролика, лишенное кожи. Оно похоже на ту жидкость, из которой вышло. Нечто бесформенное над малолитражным агрегатом из сердцебиений. Здесь выдерживаются полуфабрикаты, в будущем неутомимые борцы (за что-нибудь незначительное — скажем, за новую люстру в гостиной), узкостопые, страшненькие, косолапые, эдакие наковальни, по которым бьют. Нет. Медсестра, кажется, слишком большую ношу взяла в охапку, схватила — и сама испугалась: что за чудище опять выродилось на ее рабочем месте? С ватным звуком шмякается на линолеум маленький крысеныш. У него два глаза — чудо природы. Ах ты маленькая волшебная куколка. Ее пол — пока невзрачное, неиспользованное пятнышко среди многих подобных. Милая палата на три койки с роженицами-автоматами, и полно жадно хапающих родильных щипцов. Здесь даже женщины могут чего-то достигнуть. На ночном столике — охапка цветов, это неопытный муж подсмотрел в телевизоре. Взял оттуда и вручил жене. Новоиспеченная родильница сердечно благодарит. Это она тоже позаимствовала в телевизоре. Научилась у одного человека с искусно уложенными волосами (который любит природу, а конкретно — большой кусок этой природы в Америке), к сожалению он теперь так далеко! Нам всем хотелось бы когда-нибудь пойти посмотреть, какого роста он на самом деле. Бабушка через равные промежутки времени, заданные приемными часами для впуска посетителей, заваливает постель хрустящими лакомствами. Она всё выгодно купила на распродаже в универсаме. Было старое — стало новое. У ее дочери беспорядочные кровотечения. Она ходит под себя, и никто ее не жалеет. Бабуля! Женщину сердечно поздравляют с той раной, что у нее внизу туловища. Сотрудницы с предприятия тоже пришли навестить. Новые горы объедков погружаются в тржину подушки. Снаряд, запущенный пуховой катапультой в восковую сырость часа рождения, а что же вылетело-то? Нечто столь же ничтожное, как и его мать. Это нечто тут же заваливают местными сластями. Дедушки смущенно роют глубокие ходы в стерильные кельи. Они являются в палату к дочке-матери с золотыми цепочками, купленными их неподкупно-сварливыми женами. Вот так и мстит тебе твоя жена, не понятое никем создание. Беспомощный родственник разламывает плитку дешевого шоколада с белесым налетом, словно хлеб на Тайной вечере (послед не отошел так, как надо). Кулон, изображающий ангела-хранителя, поблескивает на стерильном одеяле, а муж уже снова жаждет переспать с женой. А у жены еще раны саднят. Свят, свят, свят. Мать. По гигиенической одежке протягивай ножки. Стойло любви закрыто на неопределенное время. Скотское единение мужа и жены может состояться только начиная со следующей недели, позвоните еще раз в понедельник! Вот наконец-то и послед показался. Он — неотъемлемое условие здоровья матери. Он со свистом вылетает из горячего как печь ствола. О, материнский пар (дитя давно уже появилось на свет, посмотрите, ну как вам?), и эта тяжесть в опустошенной немалыми трудами утробе! Раз в жизни побыть матерью — этого достаточно. Любезно оставаться ею за стеклянной витриной, два года минимум. Но вскоре уже никто в эту витрину смотреть не станет. Отец отрясает чумную бациллу сельского хозяйства со ступней своих. Здесь скоро будет свежая выпечка для пропитания людей, приходите! Из пакетов ручьем текут паразиты. В детском саду выдали на руки ребенка, с которым случилось страшное несчастье. Он теперь не такой новый, каким был когда-то. В этом климате ничего долго не сохраняется. Чисто вымытые, теснятся в загончиках матери-коровы со своими большими (или больными?) животами. Распятый на кресте Спаситель смеется над ними. Иисус, а ты основательно прибил к кресту этих женщин. Кое-кто из них даже молится. На самом деле молитва звучит у них внутри: Господи, помоги маленькому младенцу в футляре, чтобы в холодильнике он не ложился поперек, а то выход загородит. Сделай так, чтобы и потом он не привлекал к себе бессердечного внимания. Бессердечно может завершиться подростковая дружба с девочкой, армия прежде всего! Черт побери. Откуда он ни с того ни с сего взялся, этот ощеренный убийца на мопеде? Из какого отхожего места? Тело матери падает из окна, проносясь мимо мертвого шестнадцатилетнего сына. Она уже не увидит, как ее второй ребенок окончательно превратится в раба. Сын кривит свой нож, корча мерзкую рожу. Рано начал он стыдиться своей матери. Раны заливает навозная жижа, как неразумно. Забытая, оттесненная на стариковскую половину, покачивается одна из этих матерей, уткнувшись лицом в коровью лепешку. Она смотрит обессилевшим змеям прямо в их закрытые глаза. Как жаль, что она потеряла точку опоры! Регистрационная касса звенит, скоро придет электронное подтверждение. Яд кипит в теле. Кто-то бездумно роет яму, в которую собирается свалить отходы, ему сородичи поручили. Они, его сородичи, люди ленивые. Многие каждый день, вопреки здравому смыслу, переходят через рельсы. Тускло горит фонарь. Кто-то копается в саду. А нашему муниципальному служащему теперь без нахальства никуда. Ведь он вступил в пору второй молодости, так и цветет. Зимняя вишня — самая сладкая. Палата на три койки говорит свое веское слово громко, когда речь идет о приросте населения. Животный мир кучкуется. Наседки тоже подают свои отчаянные материнские голоса, но кто сегодня станет к ним прислушиваться! Дочку хозяина после полуночи бросили на кегельбан, позже это оказалось шуткой. Все пьют. Весь вечер в пятницу — ножевые удары налево и направо. Нож дешевле пистолета. В головах у некоторых щелкают наглые расчеты на наследство. Они убивают друг друга без особых усилий. Кусачки смерти держат сестру крепко, напрасно она прижимает к себе транзисторный приемник. Позвольте, но ведь она тоже мать, несмотря ни на что! Если кто-нибудь выручил за что-то слишком много, деревня начинает гудеть вокруг него, как потревоженный улей. А если слишком мало — телефонные провода гудят от злорадства. Но телефон — не главное средство сообщения. Они не любят говорить во всякие там приборы. За мелочи сражаются не на жизнь, а на смерть. Почему, собственно? По команде в отверстиях возникают спеленутые фигурки — скулящие коконы. Одни они не могут ни на что повлиять, но они здесь. Торговля товарами по каталогам объявила их модными, что ж, дело хозяйское (коконы). Все рады приобрести что-нибудь новенькое, а платят потом. Два «я» на выбор наложенным платежом. Тут платишь сразу. Они думают, что у них есть выбор. Но их последний выход — это кровотечение в лесу; и больше ничего. Они не получат за это никакой отметки, а каталог так и останется лежать на ночном столике. В общем-то, фигурное катание — это тоже красиво. Есть на что посмотреть! Звучит как стон от боли. Да, мы правильно расслышали. Сейчас начнется осмотр мяса. Муж успевает наскоро переспать с женой. Делает то, что врач строго-настрого запретил. Плевать. Охота пуще неволи. Муж с удовольствием протискивается в теплое нутро, хотя места там мало. Вот такие нравы у него и в его кругу, оказывается. Закажет порой то, что оплатить не может, но ведь так хочется это иметь. На экране появляется певица, вся с ног до головы шитая золотом, с натугой оттопыривает подбородок. По-моему, это Аннелизе Ротенбергер. У ее ног не валяется грязное белье, как у нас дома. Вся розовая, призрачная, как облако, она удаляется и больше не поет. Юное будущее в лице молодежи окружает ее, нежное, как сливки, большое, как экран. В ее розовой глотке дрожит язычок, выталкивая наружу скребущий звук, дрожит жабо у нее на груди, никакой цветок-колокольчик так не смог бы. Титьки у нее вверху чуть ли не вываливаются из платья. Она почти голая и нисколько не стесняется, она может себе такое позволить. Одним только ртом она создает красивую музыку! Может, она с каким миллионером знакома, а может, и с самим Папой! У зрителей от напряжения искры из глаз сыплются. Какая незнакомая жизнь открывается перед ними. Ноги знаменитой певицы скрыты под платьем. Они как дубины. Следующую песню она объявляет сама, слова вылетают из ее рта. Песня звучит. Радуйтесь! Все превращаются в светлые источники чистейшей неизвестности, гадая, что же она споет дальше. Может быть, и они, телезрители, — обладатели блестящих дарований и просто не знают об этом. Они не раз стекаются к экранам, чтобы получить возможность на это посмотреть. Они встают перед живыми плоскостями экранов, чтобы вживую наблюдать певицу в огромном концертном зале. Они отправятся даже в чужие страны, если потребуется. Пенными локонами обрамляют волосы это ускользающее, допущенное к экспорту лицо. Оно исторгает крики, оно наступает, нет, оно поет, да еще как высоко забирает! Это всё — высшие точки бытия, то, что вы сейчас видите — это апогей. Неувядающие весны. Это величественнее всего на свете и простирается ввысь, это — безусловные вершины достижений в области пения. В ушах звенит. Огого! Далее люстры лихорадит от напряжения. Пластиковая плоть в глотке певицы: чисто выскоблена, со всех зазубрин снята розовая стружка. Эта женщина — высокочастотная вершина по части пения. Какие высоты, вы бы тоже не прочь до них добраться. А этот маленький ножик раскромсает сейчас все ткани во рту, вот так утекает от нас все подлинное. Такого не повторишь. Блестящий красный рот на секунду прикрывается: певица берет дыхание. И снова разевается, словно сам собой, против ее воли, потому что звуки во что бы то ни стало хотят прорваться наружу. Никакой горный ветер так не завывает, и все же эти звуки есть природа в чистом виде! Горло участвует во всем этом самым решительным и непосредственным образом, глотка — это абсолютно естественное украшение тела. Это потрясающе, многие немедленно захотели выступать так же сами или чтобы в будущем так выступали их птенчики. Лишь единиц ловко выберет импресарио таким образом, что они с легкостью на собственной шкуре будут переносить разницу между десятисантиметровыми каблуками телезвезды и своим ростом и прочно, обеими ногами будут стоять на широком лугу вкусов публики. Таков результат внутреннего опроса. Эти телезрители — мы. Мы сварливы и немилосердны. Да, мы не пользуемся милостивым покровительством начальника отдела телевизионных игр. Чтобы загореться на экране светом новой звезды, плоть должна проявить терпение — терпение и труд всё перетрут! Да. Может быть, конечно, что Папа Римский ее знает. Но Господь знает нас всех. У этой певицы все сухо и строго, всякое мнение черствеет в ее присутствии. Она поет дальше. Невероятное напряжение чувствуется в ней. Теперь и глаза у нее загораются пламенным светом. Зубы клацают сами собой, подобно скальпелю раскаленный луч ее блистательных вскриков прорезает стеклянную стену экрана (что же это за материал такой, который может столько выдержать, ведь даже в бездонном колодце вода когда-нибудь да иссякнет), а в телевизоре экран — деталь немаловажная, даже, может быть, самая важная. Народная мудрость ничего по этому поводу сказать не может, у нее свои адресаты есть. Спорт — весь, вдоль и поперек! У спорта много имен. Фигуристка сейчас коньки отбросит, подыхая в своей блескучей рыбьей чешуе, ну посмотрите же на нее наконец! Ну наконец-то. В последний момент она вывинчивается вверх из скального плена собственных костей! Она становится все длиннее, длиннее — неужели это все еще человек? Если излагать коротко, мы видим вот что: нечто неизмеримо вытянувшееся в длину и явно изящное. Вулкан, вершина которого взломана, извергающий лаву Огонь! Клык замерзшей воды, на острие которого она вращается. Да, вот она крутится, прямо перед вами. Она так напрягается, а вы только и можете, что соленые сухарики грызть! Вы лучше на нее полюбуйтесь! Она, эта фигуристка, внезапно взмывает высоко в воздух. Пытается сбросить с себя ядовитые оковы собственного тела, этот балласт. Отрешается от собственного присутствия, выстреливая себя вверх, как пробку, таким прыжком, который для вас был бы очень опасен, если бы вы попробовали его воспроизвести. И ради этого прыжка ей приходится вертеться много раз вокруг своей оси! Она легко могла бы стать феей, ее так иногда и называют. Кто сможет сделать так же. И все же что-то особенное, какое-то упорство имеется у нее в черепушке, и оно высовывается наружу — я не могу выразить это иначе, — и все знают заранее, что они так никогда в жизни не смогут! Вот так и разверзается пропасть между людьми. Теперь мы знаем: люди отличаются друг от друга в основном высокими прыжками, и один со своими доходами способен делать более высокие прыжки, нежели другой. Иногда между нами, людьми, встают самые пронзительные звуки, какие только бывают на свете. Рядом с нами вовсе не братья и сестры, выкиньте эти сусальные картинки из головы. Талантливая молодежь скоро нас обскачет, она уже опережает нас, если верить спортивному комментатору. Мы, скопище слабоумных, не замечаем перемен. Происходит раздача имен цифр номеров подносов. Кто-то добивается звания и хочет на этом уровне закрепиться. Вечные странники — эти ковыляющие прочь обледенелые кусты. Им приходится перебираться вброд, ползти с места на место. Они бродят повсюду. Крики толпы по эту сторону отзываются криками потусторонней толпы. Они пристально разглядывают друг друга, пытаясь догадаться, кто кричит злободневнее. Ослепнув от ужаса, окаменев от стыда, фигуристка падает, вывыливаясь из сверкающего платья с искусной вышивкой. Ее складные ножки попросту отъезжают в сторону от тела. Миллионы людей тут же вспоминают то время, когда она прыгала абсолютно безошибочно. Суждения толпы перед светящимся экраном, даже если это суждения миллионов, весят не больше, чем дуновение от щелчка птичьего клюва на вечерней заре. Они все потрясены. Но никто не слышит исторгаемых ими, так и не родившихся звуков. Публика — царь и бог. Они суют в уздечку свои заплесневелые морды и тянут, тянут. Вот только, пока они тянут, колеса выскакивают из-под телеги. Повсюду находятся люди, которые устанавливают слишком строгие правила движения. Эта фигуристка — капелька масла в постной каше жизни зрителей. Жизнь — настоящая страна дураков, она самолетом перелетает с континента в ресторан и ужинает там при свечах. Они вытекают из перевернутых тарелок, а потом снова обратно, страстно мечтая о смешении (то есть они хотят во что бы то ни стало смешаться с толпой участников!), эти непоседливые крикуны, но выдержки им не занимать! В них ничто не может удержаться. Вода хлещет из них потоком. У них отняли всё. Им не оставили даже то, что они видят. Они были и останутся неотесанными работягами. Они сами себя целуют в тыльную сторону ладони. Они не в состоянии преодолеть даже свежевыпавший снег толщиной всего в два сантиметра. Им не обойтись без ледяной феи, которая прилетает к ним, и тогда они путем упражнений и подскакиваний преодолевают его. Певица — совсем другая, как уже было сказано, благодаря высоте и звучанию голоса. Видя ее работу, обычные люди посрамлены. Никто не дерзнет открыто глянуть на сцену. Спокойствия они не нарушают. Странники. Никому они не могут угодить. Упомянутая певица выпускает из себя шелковую тафту, много метров натурального шелка, и ткань скользит до самой земли, скрывая то, что видеть никому не положено, — туловище мегеры, о котором никто и не подозревает. А какова, интересно, эта женщина в личной жизни, пытаются выведать шаткие муляжи человеков с помощью чтения газет. Они думают о срамной щели, которая ведь должна же где-то у нее быть. Пока фигуристка взлетает вверх и после разворота мчится опять вперед или же легко порхает задом, словно снежинка, им хочется только одного — впрыснуть свой жидкий сок в далекие от них углубления. Они не бог весть какие успехи делают в жизни. Они не хотят того, чего достичь в состоянии. Они хотят больше. Они бы ничуть не постеснялись (если бы их допустили) принять у себя этих див пения и спорта. Ну да, по крайней мере по телефону они постоянно рвутся дать совет! Они во всеуслышание советуют, за кого этим очаровашкам, этим благородным дамам выходить замуж, а за кого нет! Самим себе они помочь не могут. Они делают себе прически и потом машут вам из задних рядов (если им позволяют сидеть среди публики), их мягкие лапки ничего не поцарапают. Они предлагают неслыханные вещи, но исключительно в письмах или по телефону. Им даже не сообщают, какой приз на передаче. Если бы их поставили в снег, они бы вскорости так и замерзли. Они бы наверняка согласились превратиться в отвратительных гиен, только бы их душераздирающие крики были услышаны. У фигуристки — нет, вы послушайте еще раз внимательно — есть парочка родных родителей. Вспыхивают пламенем газетные строки, ниспровергая все устои. В какой-такой норке укроется фигуристочка, уйдя из спорта высоких достижений, чтобы ее никто больше не увидел? Нам бы очень хотелось это сейчас узнать. Тебе всегда будет чего-то не хватать, если за свои деньги ты всегда получаешь слишком мало. И клятвы слетают со свежевымытых лиц: как замечательно они приняли бы этих стопроцентно живых звезд, если бы те хоть раз поступили в их полное распоряжение! Непостижимо, почему им ничего не дают потрогать и оставить у себя. Слабые отстраняющие жесты таятся у них в рукавах. А если попытаться поточнее рассмотреть их сквозь Господню лупу, то выясняется, что внизу они наглухо зашиты! Шито-крыто, черт возьми! В большом количестве обнаруживаем мы их на пронумерованных местах, в зале, над которым нет никакой крыши, потом они уходят, и не остается никаких отпечатков бедных ног этих странников. До чего они все-таки отважны! Но ничего не приклеивается к ним надолго, ни то ни другое — вообще ничего. Они — бесконечное полотно, которое ткут без конца. Бегать по льду — это огромное физическое и нервное напряжение. Пение в наглухо закрытом помещении с грубой лепниной требует усердия и таланта. На хорошее дело и денег не жалко. Гирлянды цветов болтаются над головой певицы, она — уже в возрасте, но все равно чудо как хороша, ветерок слетает с ее уст — и прямо в сердце! Похвалите ее! Она так великолепно умеет петь, а в зале заново покрасили всю нишу, там, где сцена, — в ее честь! Она лично сама приехала. Одежды ее не пропитаны потом. Она на все лады вариирует тему труда, она в ней как рыба в воде. Она не превращается в животное, даже когда так громко поет. Вид у нее удивленный, это верно, и потом — она немного полновата. Разве вы не поняли, что ее удивляет? Промышленники прислали ей цветы! Все горше то пиво страдания, которое приходится испить зрителям, чьи места вдалеке от микрофона, но вдруг они во мгновение ока забывают все, чему когда-то учились (машинопись, программирование), — что за благословение Божье, какие высокие звуки! Да, она способна растопить камень. Какая недосягаемая звезда, но ведь вечером она снимет с себя свое платье, это точно. Как мы! Как мы! В точности как мы! Какая природная субстанция скрыта под этим священным одеянием? Может быть, птица дубонос, которая силой своего клюва способна нанести немалый ущерб? А может быть, главная вершина мира? Нет, в это не поверит никто из тех, кто видел ее на этой сцене. Когда-то она была невестой. Теперь она давно уже замужем. В любом случае по крайней мере одному мужчине доводилось откидывать ее золотые локоны. Зрители умоляют, дают советы, подают голос. Они хлопают в ладоши. Человеческий град, так это звучит. Они даже забираются с ногами на сиденья, из толпы вырывается гроза. Некоторых начинает тошнить, они полностью захвачены грандиозным голосом, звучащим сверху, и не могут больше удерживать в себе подкатывающий к горлу восторг. Это ведь уже совсем не человек, но что-то человеческое в ней все же есть, потому что она кое-что жертвует на благо детей из горных деревень. Если деньги на благое дело собирает кто-нибудь вроде такой вот женщины и она обращается персонально и к тебе, и ко мне, то мы выгребем последние крохи из наших тощих, висящих на поясе кошельков. С воем изливаемся мы, человеческий поток, из наших собственными руками изготовленных нарядов. Мы ведь утонем сейчас, осторожно! Ничего не видно, но мы, не отрываясь, смотрим на жадный агрегат. Он швыряет камни прямо нам в лицо. Мы отдаем природе нашу жизнь, а что взамен получаем? Плоскую картинку? А картинка эта, видимо, есть квитанция за пожертвованную жизнь. Мы преображаем сами себя. Мы отдаем самих себя, а взамен получаем наше изображение. Интересно, а как крепятся титьки на этой народной увеселительнице? Правильно. Местный комплект женской одежды предусматривает наличие впереди этого предмета женского гардероба, напоминающего постельное белье. Мужчины ликуют, господа, что же это означает? Для всеобщего развлечения начинается парадный выход легкой музы к зрителям. Она стоит там, вся открытая народу. Дорогие дамы и господа. А она с размахом действует, эта музыкантша. Ветер овевает ее со всех сторон, и нет на ней ни одного незащищенного места. Она как первый снег. Судорожно переполняются первые кружки с пожертвованиями. Вперед ринулись особо усердствующие в национальных кожаных штанах. Нашу резвую музу, я надеюсь, никто не счел дурочкой, говорит телеведущий. Сам-то он любит поиграть в прятки. Со своими внуками. В помойную жижу гигантского отхожего канала, где плавают, распространяя зловоние, еще вполне съедобные объедки, господа начальники с телевидения, неустанно стоя на страже своей собственной безопасности, смывают всех своих подданных (то есть нас, публику!). Долой нас! Среди публики обнаруживается доброволец. Он — горькая пилюля. Он непрерывно говорит «пожалуйста» и «спасибо». Мы все вовсе не никто! Во все горло заявляем мы о себе, мы — воля народа. Мы хотим музыкальных развлечений. Кто за это от нас чего-то потребует? Пожалуйста, побольше музыки. Эта музыка сродни нашим исконным музыкальным напевам. А нашим исконным напевам от этого ничего не сделается. Мы получаем меньше чем ничего, но неустанно требуем, чтобы вы разрешили нам взглянуть на что-нибудь новенькое. Бессмыслица какая-то. Мы примитивны, вот в чем дело, и мы это признаём. Именно поэтому мы хотим разнообразия в программах! Поэтому мимо нас должно постоянно проплывать что-нибудь неслыханно новое. Есть человек, который одновременно божество, владелец волшебной шкатулки, шеф, великий знаток людей, он же людоед, и этот человек — шеф всей телевизионной империи! То новое, что есть, он протаскивает на веревочке (игрушка жизни) через ледяные пустыни телеэкрана. Браво! Браво! Повторите, пожалуйста, все еще раз с начала! И что же происходит тогда: единая толпа теперь не едина. Хочет немедленно посмотреть что-нибудь неслыханное, но толпа во втором манеже еще не взяла в толк, что хотят те, из первого, и хочет спокойно насладиться похабщиной. Они хотят, чтобы местные актеры еще раз показали сценку про похотливого официанта. И пусть он всё сделает так же, как в прошлый раз, будьте так добры! И он делает! Он отвечает пожалуйста-пожалуйста, как вам угодно, а вы выйдите вон, кандидат от публики, которого мы все выбрали, аплодисменты. Он мелко нарезает столовым ножом кусок словесного свиного студня: он разжевывает его для них до состояния грубой каши. А остальное вы теперь сможете дожевать сами, м-м-м, как вкусно. Тысячи людей ржут как кони, ужасающее хоровое сопрано взвивается ввысь. Шарниры морд скрипят от непосильной нагрузки, будьте внимательны: некоторые органы недолговечны. Женщины подхватывают, выпевая в унисон неприличный стишок, причем про самих себя! Они уже ощутили собственную значимость: эдакие облака над пшеничным полем. Детка, детка, еще раз, и так далее. Про завлекательные отверстия у них на теле кто-то спел забавные куплеты. Так оно и было, ведь все это показывали по телевизору. Теперь уже все запели, кто там был, им ничего другого и не оставалось, кому охота добровольно записываться в аутсайдеры. Дамы среди публики, они все моментально забыли о своем увядании, превратившем их в эдакие скрепы в ветхой стене брачного союза, в гнилые орехи, и запели со всеми вместе. Гром аплодисментов! Почему они все так кричат? Как воздушные корни растений — прямую свою функцию они выполнить не могут, но жаждут хотя бы тени признания и собирают его по крохам вокруг: там, снаружи, вне горшка, ползут они на ошупь. Толпа становится органичной и оргиастической, она сплетается в единый гомонящий Венский лес. Разнообразные шутки, посвященные искусству напудривания лица, слышны в зале. Некоторые уже не смеются, ибо не кто иной, как они, бедолаги, и являются предметом этих шуток. Со скрипом, который в другие моменты свидетельствует об их обычной алчности, крошатся ветви их тела под ударами топора. Торчат кровавые обрубки. Лесоруб и кавалер оперного бала превращаются в хрустальном свете люстр в одного человека, хотя и не надолго. Вы поверили! Из народа, глазеющего на человеческую плоть, без малейшего насилия тщательно отсортировывают некую часть и обрекают эту часть на вечное воздержание. Приступайте к воздержанию уже сейчас! В сериале, посвященном неслыханным актам насилия, женщина встает на дыбы, отваживается на слова протеста, влекомая какой-то тягой (к лакомствам?), крадется — и оказывается на мгновение чем-то единым (крупно) и одной-единственной. Музыка в кадре, где отчетливо доминирует соло ударных, подсказывает: сейчас произойдет что-то неслыханное, мне кажется: там будет женщина и кто-то еще. Причем вовсе не то живое существо, которое появляется на свет, выбравшись из другого. Потому что оно не способно ни на что такое, что похоже было бы на пение или на фигурное катание. И никаких следов рукоделия мы тоже не видим, верно? Разве нет? Вы действительно не исключение, когда вы с помощью органов своего тела выдавливаете из себя нечто звукоподобное или изображаете нечто, на что можно посмотреть, — ну через козла-то вы должны уметь прыгать! Только в этом случае кандидатка еще имеет шанс (последний шанс выйти на публику) получить в знак зрительских симпатий самодельный венок, награду за многолетнюю верную службу, который повесят ей на шею. Поделитесь, пожалуйста, рецептом! Рецептом вашего коронного блюда: женщину больше интересует жизнь души, чем собственный муж, которому она принадлежит. Она любит изучать душу, копать вглубь, эта психологиня-любительница. Осмелится ли она? Откажется ли постоянно гнуть спину на мужа, который стал ей противен? Второй мужчина будет у нас изображать сына. У лошади сбоку рана на морде. Сын слишком резко дернул поводья. На деснах у лошади появляются налеты. Несчастье! А женщина уклоняется от ударов. Поэтому ей и предъявить-то нечего. Даже самая старательная кажется в глазах публики ни на что не годной, если у нее нет хобби, то есть если она не может ничем развлечь своего мужа. Ведь все вы — я имею в виду все женщины — отнюдь не певицы! Но в большинстве своем вы все рожали! У певицы вроде бы двое детей, но сверкающее вечернее платье никак об этом не свидетельствует. Он и отец, он и на работу мотается, и в доме буянит — терпение у женщины рано или поздно кончится. Устало садится он за руль почтовой машины. Руль примерзает к рукам, дети тем временем скользят во дворе по обледенелому навозу. Ребятишки падают и зубы себе выбивают всегда не вовремя. Словно напиток из искусственных эссенций, льется свет на автобусной станции на их непутевые булавочные головки. Они с размаху швыряют в снег портфели и ящички с инструментами, любят тузить друг друга, станут потом чертежниками или по меньшей мере слесарями и, когда это произойдет, забудут свое детство. Теперь они будут представлять угрозу для собственных матерей, потому что они — мужчины, так учит их история. А матери рано превратятся для них в чистой воды воспоминание (фото). С помощью винтовок они будут выдергивать жизни других людей из розеток. Добротные пристанища, вписанные в ландшафт, наледь на пороге, куриный помет в сенях, линолеум на кухне, и нигде не видно отпечатков их башмаков, следов этих подошв, мерзкого резинового профиля с ребрышками, их унаследованных от брата навозных копыт. Один лишь Господь по-прежнему проявляет к ним интерес и время от времени посматривает на них. То, что вы здесь видите, это, к сожалению, гигантская экономичная упаковка, пластиковая упаковка для домашнего пользования, яркий подарок. Просто для украшения. Вы смотрите на эту штамповку на пакете так, как другие любуются пейзажами ваших мест! А другие любуются ими потому, что каждому человеку в принципе всегда больше нравятся чужие края. Те, другие, люди, выбирающие, где получше, они даже кучу навоза превратят в красивую фотографию. А местные, те, кто живет здесь, интересуются в округе только полками с товаром. Природу они сравнивают с искусством, только так, не наоборот. Один пример. Они ее вам не отдают. Они вообще никогда бы ничего не отдавали (скорее они отдадут собственную жизнь), разве что в виде продукции из своей кладовки, где они хранят свой труд. Ягоды вы лицезреете только в виде повидла в стеклянной банке. А потребителю все равно: есть так есть, нет так нет. Есть сегодня принято курицу-гриль. Кое-что из продукции удается пристроить (в отличие от вас — вы ведь нигде не пристроены). Пьют теперь по четверть литра, в маленьких стаканчиках, а не по пол-литра и не литровыми емкостями. Они смотрят, ходят вокруг да около, прислушиваются. Вокруг да около, как люди из других мест! Живут жизнью людей с побочным заработком. Они никогда не оказываются там, где в них есть нужда, потому что вбили себе в голову, что сами в чем-то нуждаются. Чего они только не высасывают из родной земли вкупе со своей скотиной! От женщины остается много грязных следов — правда, нерегулярно, а сама она доит самок своей скотины и выцеживает молоко. Сельскохозяйственный год и связанные с ним намертво въевшиеся дурные привычки уже измеряют не тем, чем в данный момент питаются, потому что еда теперь свободно приходит и уходит, а грубо сляпанными сведениями по краеведению из телевизора. От постоянного просмотра этих аттракционов с народными танцами жизнь их не становится им понятнее. Они смотрят, но не видят. Их скотина потоком струится мимо них к аппаратам для механического забоя скота. Об убиенных здесь никто не убивается. На портьере висят никому не нужные позументы. Зато телевидение непрерывно выставляет нас на смех. Телевидение использует людей, не принося им никакой пользы. Им нет никакой пользы от того, что по телевизору будет показано: вот так танцует и поет народ. Мужчина молод. Если показывают мужчину постарше, его непременно назовут мастером загадывать загадки. Он обычно идет по дороге или же стоит. Но вот это неподвижное стояние во время передачи по краеведению он терпеть не может. То, что он видит, давным-давно ему известно. Вот и этот молодой человек, к которому мы возвращаемся, давненько мы о нем не вспоминали, так вот, он стоит на своей тропе в ущелье и испытывает нечто подобное. Маленький авторитетный ящик объяснил ему, на что ему в природе надо смотреть, а на что — нет. Телевизора у него больше нет. Теперь ему приходится ориентироваться по погоде. Женщина тем временем рассматривает горстку мелочи в своей ладони, монеткам передалось живое тепло ее руки. Мелочь у нее — от водителя почтового автобуса, путем размена (много монеток за одну купюру) она стала ее собственностью. Теперь она присвоила их себе и может сказать: мои монетки. А разменный автомат так быстро нагреться не может. Со временем он нагреется до температуры крови, как и сам человек, если ему выпадет редкое счастье родиться и пригодиться. Чужая жизнь остается человеку чужой, все равно — сидит он в машине или находится снаружи, но эта чужая жизнь может оказаться у вас в доме, и ей не надо для этого обладать умением прыгать, как пантера. Эх-ма! Из автобуса, из этого ларчика, где орут ошалевшие школьники — девочки и мальчики, тоже прет жизнь на всех ярусах этого живого карьера жизнедобычи. Автобус этот велик. То, что обеспечено в нем твердой валютой, — все это чуждо и враждебно действительности. Они делают из деревьев заборы, чтобы огородить свою собственность. Далее: из древесины делается бумага, вот она тихо опускается нам в руки. Бумага приходит к нам, вся покрытая буквами. Бумага становится газетой «Кроне» — для иностранца, случайно затесавшегося в наши ряды, это заурядная газетенка, для своих, местных, она символ большого расстояния, так что иностранцы могут не беспокоиться и отправляться с миром восвожи, понятно? Из хрустящего газетного описания картины экономики и культуры народ узнаёт, где он сейчас находится: пока — за много километров от кормушки. Мужчина предпочитает черпать информацию из красочных изданий с цветными иллюстрациями, он интересуется тем, что, собственно, представляет собой женщина. И как она выглядит. Питательные трубки позволяют умирающему набрать вес, которого он был лишен в жизни. Родильница, как ей и положено, с безнадежной радостью делает руками какие-то движения, ведь начинается время впуска посетителей. С двадцати часов до двадцати одного часа тридцати минут посещение открыто для трудящихся вроде нас. За это время она видит точное зеркальное повторение всех своих жестов, брызжет слюна, родильница вся покрыта пыльцой этих жестов, которую приносит ей пчела жизни (бабушка). Плевки попадают в ее постель. Мужчины сквозь стеклянную стену осматривают своих будущих заложников — сыновей. Замечательно! Пожилая женщина тоже отправляется за покупками. В магазин! Счастье вдвоем! Счастье нельзя купить, написал кто-то. В мужском отделении мальчишки-подростки, больные свинкой, впервые знакомятся с ядовитым посевом своего пола, который только-только нарождается. На отцовском наделе уже ни у кого поясница не болит. О них обо всех на время забыли и нигде пока не приютили. Их эпидермис в семейной упаковке выставлен всем на обозрение, но не защищен от увядания. Обратите внимание на срок годности на упаковке. Как прискорбно, что и вы к нам принадлежите! Каждому воздастся по заслугам — что одному, что другому. Все равны. Но всё же: лыжная гонка своим указательным пальцем тычет в одного (звезда скоростного спуска!) и не тычет в другого, есть надежда, что этим избранным окажешься ты. Возможно, тебе предстоит стать мастером в каких-то будущих делах. Ведь водитель автобуса тоже не всегда идеально управляет своим транспортным средством для массовых перевозок, щелк — и машину повело в сторону, и вот она переваливается через неровную обочину и кубарем выкатывается на тонкий лед реки. Всё. Гигантский жук — автобус замирает на спине, суча колесами от гнева. Через секунду, наполненную тишиной мертвого ужаса, почтовая машина выплевывает как стонущих, скрипящих зубами тяжело пострадавших, так и чудом спасшихся невредимых. Вот они, здесь, и диктор говорит об этом во всеуслышание. И только услышав слово «боль», которое диктор произносит с экрана, все они узнают себя. Это слово, как волк, вцепляется жертве в глотку. Какой-то фонтан на экране напоминает им вздыбленные от ужаса волосы. Глава правительства лично — сторонник использования катализаторов на грузовом транспорте. Почему вы так много курите? Специалист объяснит вам это в восемнадцать часов тридцать минут в передаче «Мы». Артисты (врачи) в белых халатах озабоченно говорят: ограничьте себя, пожалуйста. При этом они забывают, что их адресат и без того обладает ограниченными способностями. И публичная беседа о чем-то ничего не изменит. Они вообще не хотят ничему учиться. Толпа больных, превратившись в тугой лук собственных воспоминаний, мчится по степи сериала, действие в котором разыгрывается тоже в больнице, что внушает им одновременно и любовь, и страх. Мы смотрим фильм все вместе. Одно слово оказалось незнакомым. Кажется, «пневмоторакс» или что-то вроде того. Мы все в напряжении. Гигантская матушка-наседка, наша красиво поросшая, хорошо посещаемая страна, — увы, слишком быстро кто-то вынимает из под ее теплого брюха яйца. Приютить не значит не забыть, сколько можно это говорить? Да, мы ведь уже говорили, смерть приходит сама. Нужно просто лечь плашмя на постель и ждать. Все кандидаты — только среди нас. То, что происходит, делают не они, от них ничего не зависит. Кто-то из них, возможно, увлекается рукоделием, кто-то молится. Слово «счастье» возникает на экране крупным планом, его излучает тело матери, популярной певицы, короче говоря — личности. Этой женщине никогда не швырнут во гневе еду на стол. А вот ее замечательной публике живется несколько сложнее: поспешишь — людей насмешишь. Отбросы, которые валяются под их покосившимися от ветра палатками, называют планами. В телепередачах их всегда называют их настоящими именами. Чтобы они меняли и планы, и жизнь, пока поздно не станет. Ослепительно светятся рельсы, по которым то и другое мчится параллельно (план — слишком большой для одной жизни!), земля вся пестрит заплатками, колымага проваливается под ними в бездну. Беззаботно начинают они свое утро, которому еще суждено превратиться в день. День помаленечку сходит на нет. Ночь! Солнце, прочь! Одна размачивает последние крохи своей жизни в чашке с суррогатным кофе. Другая, совсем не похожая на нее женщина, акула, стоит, прислонившись к «рейндж-роверу». Что же она умудрилась такое надеть, что мы так отчетливо можем ее рассмотреть? Ну, шелковый головной платок, ну, курточка кожаная, мокасины, ох, муравьи одолели! Мы заняты разглядыванием, отстаньте, в самом деле! Тяжелая промышленность Германии рада видеть в ней свою представительницу в чужой стране. Другие отрасли при всем желании не могут видеть в ней свою представительницу, но и они мечтают о чем-нибудь таком ненормально красивом. Воля, пламенная, как огонь, живет в ней (да-да, вот такая она гибкая особа, вы не поверите) относительно деятельности в связи с тем живущим, который обладает одним преимуществом: у него есть живой член. А с ним можно вытворять ну все что угодно! Здравствуйте! Если смотреть в корень, то она никого не представляет, она — абсолютно уникальна. В принципе она может кого-то представлять и одновременно оставаться уникальной. Вот даже возьмем волосы, которые выбиваются у нее из-под платка: можно назвать такое прекрасным? Я думаю, вполне. Она не представляет никакие товары, обеспечивающие красоту, потому что ее саму не купить ни за какие деньги: пожалуй, подобные товары могут служить представителями таких, как она, в глазах других женщин, менее счастливых и удачливых. Лесоруб не имеет права к ней прикасаться. Его глаза доверяют то, что хотят сказать, обманчивой надежности ветра. Вечером, перед тем как заснуть, лежа в своей тюрьме из одеяла, он будет представлять себе эту женщину во плоти. Сам он лишь копия пустого места, репродукция этого ничто в четыре цвета. Его одежда не отличается цветовым разнообразием. Некая женщина показалась ему красавицей, к примеру дикторша телевидения: посмотрев на нее, мы придем к выводу, что Господь и Гёте нас покинули. Этот человек не оригинал. Его оригинал, скорее всего, утрачен. Он происходит от репродукции одной копии, он совсем не тот, каким его когда-то произвела на свет мать. Но: высокий и стройный. Был кое-кто до него. Многие, идущие следом за ним, дожидаются своего часа. Свое личное имя он ставит после фамилии, стоя там, весь на виду, в школьных коридорах жизни. Словно жарозащитным шлемом в горячем цеху, прикрывается он своей ужасной фамилией. Но и она его не защищает. Он невольно выбалтывает ее, представляясь, когда ему звонят по телефону. Свою фамилию он делит лишь с немногими. Он барахтается в одном горшке с подобными себе (у них один кровяной бульон). Имя же свое он делит со всеми людьми, которых зовут Эрих. Фамилия держит его в своей власти, не обещая ему в ближайшее время ничего хорошего. Выкрикнув свое имя в лесу жизни, он не услышит эха. Его милые родные детки носят с недавних пор другую фамилию. И жена теперь носит фамилию того егеря. А тому предстоит еще сделать себе в Тироле имя. Он там новенький. Но ему это наверняка с легкостью удастся. Так или иначе: джемпера на распродажах расхватывают там гораздо резвее. И не надо вести перепалок с властями. Его жена сможет вывести своего егеря на рынок. Он положит Тироль к ногам своих двоих приемных детей, и они затопают по этой федеральной земле в своей непредсказуемой игривой манере. Тень ложится на луга. Скалы вздыбились вдоль опушки. Как сверкающие струи кипящей воды, рвутся цепные собаки из конур соседских домов к чему-то для них неведомому. Хлопья пены летят с холок. Стоп, игры в сторону! Их пронзительный лай, подобно железному молоту, ударяет по долине. Ни одна не лает отдельно, нет, все голосят хором. Если бы у людей было точно так же и их можно было бы заставить всех одновременно тянуть в одну сторону, они бы давно уже в своей деревне шикарный крытый бассейн отгрохали! Из розеток вылетают молнии. Плавятся телевизоры, чего ни в коем случае нельзя допускать: во время грозы всё необходимо выключать. Эти ворота в мир иногда единственные, но только им придан вид жалких пластмассовых кексов, даже видна текстура, с помощью которой их пытаются выдать за деревянные. Они подшучивают над целыми семьями, эти молнии. Не надо так сильно! Невзирая на личности, они изгоняют все чуждое из приборов, а семью — из дому за дверь. Они вспоминают, что хотели переехать жить в Америку, и это последнее, что они успевают подумать. Мольбы здесь бесполезны. Никаких планов природа считай что не ведает. Кто поверит в то, что молния разметала целую семью, которая пыталась укрыться под деревом, и произошло это не далее как вчера вечером? Некоторые даже отваживаются включить утюг, невзирая на опасность. Электропровода шипят без особой приветливости. Ох уж эти гадюки бедных! Они-то уж не промахиваются. А у них даже нет никакого резервуара, чтобы наполнить себя заново. На обоях у них зачастую цветы гораздо крупнее, чем нам нравится. Но они, они сами, считают этот узорчик очень миленьким. Туалеты всегда стоят у них во дворе на самом продуваемом ветрами месте. В одном из таких туалетов уже много лет сидит одна крестьянка, я совсем недавно узнала: она стала для себя самой самым страшным пугалом, грязная и запущенная, одинокая куча гниющих листьев, единственный отброс, который здесь остался, причем в качестве пожизненного искупления. Своего мужа она зарезала ножом много лет назад. Все последующее она взяла на себя как следствие этого поступка. Каждому свое. Она стала влачить такое существование, которое довело ее до полусмерти, а выход только один: упасть лицом в холодную листву! Но только (несправедливо, вообще-то, иметь в виду непричастных) кому придет в голову забрести в уборную среди ночи, кто отважится сесть на толчок рядом с этой грязной грудой листьев? И облегчиться по полной программе рядом с этой кающейся католичкой? Болезненно сверкают в темноте ее глаза. Ее мужу выпал короткий жизненный жребий, он предпочел бы сам отправить жену в могилу. Просчитался, промахнулся. У крестьянки теперь уж не та легкая походка, что была прежде. Нижняя челюсть виснет, как у запыхавшейся овчарки. Она почти полностью вывернута наружу. Но это еще не конец. Старая стерва — вот кто она такая. Вы не согласны? Вот так оно все и идет. Некоторые уходят от нас прочь. Можно отдать всё в перелицовку. Лесоруб поспешает, но так, чтобы людей не насмешить, так его учили. Лес — не самостоятельная субстанция, и все же обнаружился человек, который находится у леса в услужении. А у него, у лесоруба, никого в услужении нет. У человечества в услужении находится, например, врач. С черным бараном по имени Бурли — он носит такое же имя, как и все бараны, бывавшие у этого хозяина, который особой фантазией никогда не отличался, — разговаривают с особым почтением. Потому что сегодня его поведут на бойню. Скоро его туша украсит собою мясную палитру деревенского питания. Хозяйки в поиске, они выбирают, что приготовить мужчинам на обед. А если забить животину — так это просто праздник устроить можно. Женщина крепко хватается за бараньи рога, слова утешения колокольчиком звенят у нее в устах. Сегодня жребий пал на этого барана. Кто-то выкапывает в земле яму, ведь на своей территории хозяин вправе делать все, что ему заблагорассудится. Глаз животного по капле выливается в ведро. Животное слепо доверялось словам человека, себе на погибель. Лесоруб доверяет лесу и с детства отваживается ходить туда один. Там с ним уже много чего приключалось. У него почти ни одной косточки целой не осталось. То, что можно сделать сегодня, он никогда на завтра не откладывает. Вера людей и зверей в то, что язык им в помощь, часто обманчива. С таким грязным воротничком жена мужа из дому не выпустит, она вся исстоналась от счастья своей единоличной ответственности. Беззвучно охая, эта женщина, крутясь волчком, оторвав ошпаренное паром лицо от котла с бельем, перекатывается из кухни, где она до сих пор была единоличной повелительницей, в гостиную. Наконец-то ей удается хлебнуть свежего воздуха. Но ничто, нет, абсолютно ничто и никогда уже не остудит беззащитную плоть, залитую щелоком. Ребенок, воплощая собою кару природы за собственное рождение, лежит, придавленный опрокинутым с плиты бельевым котлом. Вызывают домашнего врача, который в данный момент находится в своем, целиком принадлежащем ему, доме, а сам дом — в соседней деревне. Он врывается и делает вид, что ему уже кое-что известно. Сестра, превозмогая боль, поднимается и отодвигает воображаемый засов. Она уже знает, что будет с мужем после ее скорой кончины, он наверняка станет супругом дамочки из Филлаха. Боль вгрызается в ее тело, но она все же недостойна орла, который терзал бы ее печень. Она уже давно просвещена на этот счет. За окошком — тоже просветление, погода налаживается. Никакой орел ради этой женщины падать камнем вниз не будет. Смерть домохозяйки и орел — две вещи несовместные. Некоторые цветы рвать нельзя, потому что они под охраной. Уста этой женщины способны только банальным языком объяснить, что у нее болит. Взрослые дети в отчаянии ломают руки, хрустя суставами и посматривая на штакетник из лыжных кубков. Из уважения к умирающей они не будут сегодня плясать польку. Не зная, что делать, сын бросает учебу в столярном училище. Стон страдания беспрепятственно вылетает из горла матери. Больно! Витрина, набитая призами за победы в спорте и развлекательных играх, источает мрачную угрозу, пытаясь напугать самую ничтожную смерть из всех, какие вы видели. Ах, весь этот металл наверняка намного вас переживет! Вот-вот начнется федеральный юношеский чемпионат, тогда этого металла еще поприбавится. Лыжник будет выступать от своего лихого округа. А потом отправится на дискотеку. Имя его теперь на слуху. Среди туч мычащих подмастерьев (дужь в карты, они подтасовывают даже свои голоса) жребий пал именно на него. На остановке школьного автобуса в толпе гимназистов — да будьте вы прокляты, школяры! — он не более чем винтик. Но какой радостный свет робко струится из него наружу. За всем этим сараем с идиотским куполом, за стеклянной аквариумной стенкой, за разломанными фигурными перилами — ну надо же! — иностранная речь. Гимназисты хреновы. Хотят выбиться в люди, а выбьются много позже, когда станут сморщенными сушеными тыквами — но зато экстра-класса. Вот скоты. Набились под крышу остановки — зазнайки, выскочки — и воняют. Упражняются, видите ли. До небес уже вознеслись, на сто метров над уровнем моря, да еще все по-английски, по-английски! Профессия, которую они для себя выберут, сшита из лучшей королевской ткани. Одним приходится разные товары изготовлять. Другие заводами владеют или, по меньшей мере, заводные, деятельные ребята. Просто хочу полюбоваться на горы как они есть! — говорит представительница немецкого концерна, а потом говорит еще кое-что. Если бы во мне было побольше весу, я бы здесь погибла. Она переносит центр тяжести с одной ноги на другую. Вокруг нее сплошная грязь. Она перекладывает бинокль в другую руку. Можно я посмотрю от него? Он должен догадаться, кто она по профессии. Этот глазной пособник поначалу совершенно не помогает лесорубу что-либо разглядеть, но он привык: столько лет имел дело с детским пособием, знает, что это такое. Он крутит колесико и понятия не имеет, что делать. Он не узнаёт местность. Там, где-то на горизонте, крадутся лесные звери, всё как в действительности. Он на ходу сочиняет целую картину, придумывает образы, которые якобы видит. Необразованный он. Но много о себе не воображает. А для такой женщины, как она, далей не существует, для нее все достижимо, все находится на удобном расстоянии, даже Азия и Америка. Ее не раз брали с собой в горные маршруты, еще ребенком она забиралась на такие вот грандиозные пупыри земли. Ей нравится. Ее никогда не мучает нехватка кислорода, она всегда крепко стоит обеими ногами на земле — и внизу, и наверху. Она не изображает скромницу, законы сериалов для нее не писаны, вот такая она уникальная. А в мужчине уже бушуют кровяные шарики. Он не годится для того, чтобы иметь и содержать грузовик. К сожалению. Он боязливо приберегает алкоголь, ведь для вен это лучший анатом. Женщина утверждает, что она реалистка. Но она на удивление годится для чего угодно. Прекрасно. Лицо его сияет! Вот так сенсация. Женщина наклоняется к нему и видит грубую кожу, словно на горле какого-то дикого зверя. Она просто в восторге от этой находки. Куда? В дырах скапливается жидкость самого грубого свойства. Далеко внизу в укромном месте спокойно ждет совсем другая женщина в своем платье. Поездки на автомобиле тоже иногда благополучно завершаются. Но этому надо научиться. Иная поверхность кажется человеку довольно неподатливой, если хочешь высечь что-то красивое. Природа! Лесоруб без стеснения расстегивает грязный ворот (обнажая беззащитную сонную артерию) перед чем-то столь же излишним, как искра гнева Господня. Его создатели не особенно над ним потрудились, и все же: он оказался существом, напрочь лишенным поползновений проявлять насилие по отношению к самому себе. Зато она, предпринимательша, всегда готова покориться, подыграть, да нет, она сама — законченный аккорд и звучит как музыка! У нее две подмышки, два соска, две пятки, и одна щель. У нее еще много чего есть. Когда доходит до дела, она хватает его за руки, но они на удивление крепкие. Она не ищет никакого другого мужчину, кроме него. В свое время у него как у отца семейства кусок за куском срезали жизнь с тела. В своей каморке он мечется бесцельно, он пьет много. Без удовольствия. Он плывет по течению. Никто из его детей не прижимался к нему с мольбой. Он не создан для того, чтобы завести и обиходить грузовик по своему выбору. Есть люди по-своему более надежные, но все же они точно такие же, как он. Чего изволите? Маленькие головки овчарок на небольших табличках (Осторожно, злая собака!) призваны оберегать и защищать их жалкие пупки! Пятна пота на сгибах рукавов. Каждый нес такой вот маленький рюкзачок, а у девчонки еще авоська с куклой, как у взрослой. Как светло-голубой пластик, как переводная картинка с цветком, как наклейка на средстве для мытья посуды — прилипает. И держится! Женщина вся дрожит, но держится. Она растерянно держит в руках инструкцию к стиральной машине, что же ей теперь делать. Готовить ужин или не готовить? С помощью нового отца и воспитателя-дикаря (вот так Дух Святой, вот так друг святой) — раз-два, взяли! Скорее внутрь, в «опель-рекорд». Даже машина увеличилась в размерах, а ведь до того не было вовсе никакой. Люди из вторых рук в автомобиле из первых рук. Кто унижен, тот не будет возвышен или не будет услышан. Прошу прощения за это упущение. Вообще-то ведь приятно ехать в «опеле», если он у тебя есть. Женщина уже подспудно стремится подражать тирольцам в речи, манерах и прическе. Она смотрит на дуло винтовки, изобретенной господином Флобером, я не ошибаюсь? Ведь эта штука неутомима. И все же он после этого не выстрелил, это была пустая угроза, исходившая от трутня, который годами только и делал, что обжирался. Тироль мало отличается от Штирии. Тироль всегда казался лесорубу почти что свинарником, превратившимся в студень торговым супом в заграничных магазинах окружного города. Они лгут, что есть различие, которого на самом деле нет: Штирия все равно что Тироль. Как будто могут отыскать это различие. Владелец универмага (а их может быть много) выезжает на охоту. Он вновь обретает свое особенное очарование, в этом ему не откажешь. Туда они берут с собой свои шапки-невидимки, таких вы не найдете ни в одном отделе, и действуют эти шапки наоборот: ведь наряд должен делать человека видимым! Их выхватывают из общественного мнения (с линии огня) для безмятежных мгновений счастья. На девушке новое розовое национальное платье, я описываю его сейчас только в общих чертах, со светло-голубым фартуком от «Кастнер & Элер». У парня на голове искусственный лебяжий пух. Такая кульминация должна длиться дольше! На женщине кофточка, связанная матерью ей в подарок. Дом хотят продать как можно скорее, потому что родители собираются вскорости переехать в Тироль на перевоспитание. Ребенка переодевают и одновременно утешают, чтобы избавить его от ненужных мыслей. Вот такими, отлитыми в светлую пластиковую форму мгновения их ухода, он теперь впервые осознанно воспринимает детей как отец! Да только поздно. Жена: ослепительная мадонна в защитной накидке, теперь она охорашивается (потягивается-протягивается не по праву), ощущая новую массу тела, новые обязанности, новые размеры и масштабы тела — ведь она располнела. Вы только посмотрите-ка на них, а? Избитые отцом до того, что места живого не осталось (наконец-то мы от него избавились), они прижимаются к пестротканому платью матери, ища защиты. Кофточка почти из стопроцентной овечьей шерсти, и гарантия есть. Она стала чистоплотнее, чем раньше. Вечная шляпа, этот вечный спортивный атрибут егеря, он парит надо всеми тремя, как распятие в венке лучей над Белым Оленем на христианской картинке. Егерь говорит: только не ссорьтесь. Егерь одобрительно щелкает языком. Егерь, ах да, еще кое-что обезоруживающее необходимо о нем сообщить: он хочет купить имущество, оставшееся после умершего, да-да, он уже купил его. Жену и двоих детей. Егерь улетает назад во мрак. Люди кружат бесцельно, потому что не находят свободного места на стоянке. Егерь копит деньги на «БМВ». Терпеливо, эдакие целеустремленные мелкие зверьки, которых осмотрели и испытали в деле, рвутся они прочь, находясь в поле притяжения магнитной горы: егеря Хиасля. Упряжка из двоих детей в национальных нарядах и отряд тумаков, их догоняющий. Вот они и прискакали. На их крохотных копытцах — льдинки страданий, но они тут же тают в лучах егерского солнца. Скоро вновь засветит солнце, но не здесь, а где-нибудь в другом месте. Двое детей альпийских лугов, два стакана местного альпийского лимонада «Альмдудлер», какой освежающий напиток. Их отец — не отец народа. В Тироле они, наверное, станут наполовину горожанами; что было раньше, того никогда не было, потому что теперь уже всё не так. И никогда уже не будет как раньше. Ох, детишки — две фишки, два раза подряд ходить могут. Две шахматные фигурки, которые теперь наконец-то составляют единое целое и прекрасно приспосабливаются к жизни. На крыше «опеля»-страдальца — багажник с остатками барахла. Непринятый подарочный подкуп: велосипед, кукольная кухня. Даже упаковка не распечатана — мама запретила. Право возврата — как вода, истекает быстро. «Нам ничего нельзя от тебя брать, только самое плохое». Так говорили дети. На жене в последние минуты были белые босоножки на низком каблуке. Сейчас дети сядут в машину. Всё ведь позади. Но теперь повернулось вспять. Будни еще не настали. Жена оглядывается назад, на свою пылкую юношескую любовь: любовь выглядывает из дыры в пейзаже, она спряталась, вся в слезах. Фанерные щиты (даже фанера-то искусственная) на дальних лугах в местных угодьях. Невозвратимо. На противоположном берегу реки, вся промокшая, она встречает спасительную руку егеря, который давно уже рвался ей навстречу. Соблазнительные волокнистые клочья рекламы вокруг покупателя — спутника жизни. Егерь просто как-то раз разговорился с этой женщиной в универмаге, где она работала. А теперь вы видите результат. На этот раз и клей будет получше, и древесина понадежнее. Новое поселение одомашненных людей с нетерпением ждет их звонкого, как колокольчик, прибытия (температура нормальная!). Добро пожаловать. А там! Великолепные термостаты! Покупки в новых универсамах — сосиски в тесте, пачки печенья, маринованные огурчики, а то и в кружок какой-нибудь можно записаться! Например, она бы могла пойти заниматься гимнастикой. На поводу у новой природы (бездна пейзажей — сколь древних, столь и новых) — новый загон для движений, но сколько простора! Шахта для захоронения отходов и дивные новые цветы за окном, выращивание всякой живности — я во все это просто поверить не могу! От счастья она не может говорить. Огонек услады горит, пожалуй, не так ярко, как прежде. Так или иначе, на плите кипит суррогатный напиток любви. Все они невинны. Начинается пение мотора сначала машина стоит потом благополучно трогается с места едет шины шуршат по гравию ничего не остается все уходит все движется она втискивается в нетерпеливую суматоху федеральной трассы она уже одна из многих одна из большинства она теперь ничем не отличается от других она исчезла ее не было никогда.

2. Внутри. День

История не для чужих ушей

Она живет в своем доме, ведет здоровый образ жизни и никогда бы не стала заниматься политикой. Из этого своего последнего убежища она каждый день смотрит на кусок Альп. Она принимает природу внутрь маленькими дольками. Она любит смотреть на горный массив. Перед ней открытые, гостеприимно распахнутые ворота скал, но она больше не решается в них входить. Она пишет об отвесных скальных воротах, старая поэтесса и учительница. Она воспевает других, карабкающихся туда с помощью веревок. Прислушайтесь, как ледорубы вырубают отверстия в хрупком паркете гор. Они вгрызаются в горы из-за тяги к здоровью и приключениям. Там свежий воздух, а от непогоды они надежно защищены. Великолепие ощущений там, наверху, грандиозно, как болезнь, но не выдерживает никакого сравнения с изощренностью ощущений поэта. Она нажимает особые нежные клавиши, и чувства струятся потоком. Поэтесса настраивается на волну своих ощущений и описывает скалу. Альпинист читает и ничего не может понять. Они оба трудятся над природой, используя ее как спортивный тренировочный снаряд, совершая над нею произвол. Они оба идут путем заблуждений. Природа безмолвствует, затаившись. Пожилая женщина улетает вдаль, плетя рассказ. Подсмотренное на улице она сжимает в короткие строки и маленькие мысли. Она всю ночь спит беспокойно, ее уже никак нельзя назвать молодой и красивой женщиной. Ни на одном камне от нее не осталось никаких отпечатков, даже следа ладони нигде нет. Она с избытком оказывает природе всякую мыслимую помощь, она подрезает плодовые деревья, косит серпом траву, а природа вместо благодарности делает ее все старее. Камни. Вечное существование которых у нее всегда перед глазами — как вызов и как тема. Она хотела бы никогда не умереть и старается быть с убийцей-природой на короткой ноге, надеясь как-то выкрутиться. Если ей удастся когда-нибудь вновь задышать шумно, полной грудью вбирая чуть теплый воздух утра, она еще долго будет избегать встречи с любой болезнью. Не она в подчинении у природы, а природа — в подчинении у нее, а то до чего бы мы докатились! Эти самые горы своей исключительной устойчивостью создают ложное впечатление, будто способны обмануть время. Пожилая женщина спрашивает себя: может ли здесь еще кто-нибудь выжить, кроме меня? Она одна такая. Она одинока в своем усилии изобразить крайнюю хрупкость природы, в надежде, что эта сила, которая гораздо больше пейзажа в телевизоре, не раздавит ее. Она пишет здесь свои стихи, которые уже не по праву опубликованы в антологиях и специальных журналах, — стаями всплывающие видения открытых дверей, неизменно ведущих к чисто прибранным, продуманным до мелочей встроенным кухням. Никаких призрачных загадок в белом. Она все говорит в подробностях, как есть. До сих пор каждое из ее стихотворений появлялось в печати по одной причине — чтобы отдать дань ее возрасту и ее связям с культурной элитой. Она любит рассказывать своим юным дорогим гостям о давних скандалах с участием бывших знаменитостей, которые, слава богу, уже умерли и все сплошь были ее личными знакомыми. Всех их она виртуозно пережила, даже тех, кто был моложе ее. И лучше ее. Теперь и ее будет знать и ценить публика. Она и дальше собирается пережить всех, себя пережить ей уже удалось. Ее сочинения тоже давно изжили себя, еще до того, как возникли. Каждое утро она вынимает на свет из коробочки, выложенной ватой, какое-нибудь маленькое произведеньице, отвратительное, как змея, гладкое, чешуйчатое, увертливое, — чтобы его обнародовать, и каждый, увидев его, отворачивается. Она замечает это. Всегда замечает. Она слегка уязвлена, а это вредно в старости, ибо следом за обидой тут же, как по расписанию, объявляются большие и малые боли и горести. Ее регулярно отправляемые для публикации стихи — вещь надежная. Она по-прежнему усиленно отпихивает от кормушек различных культурных организаций напирающую пишущую молодежь. Она перекрывает ей кислород, потому что хорошо знакома со всеми тамошними чиновниками — как старыми, так и суперстарыми. У них нет от нее тайн, а если и случаются, то они не в состоянии их хранить, и под пристальным взглядом пожилой дамы информация начинает по капле просачиваться из дырявых резервуаров. Она отбирает у молодых кислород, ведь им предстоит разбазарить еще немало времени и уничтожить искусство. Она считает своей главной задачей точное копирование природы. У природы и у искусства один и тот же облик, поэтому на публику можно выставить только что-то одно. Эти стихи еще будут читать — когда писательница умрет. Она превзошла все образцы, у нее прямо слезы на глаза наворачиваются, когда она читает собственные произведения. Теперь она уже старше большинства знаменитых художников, которые жили когда-либо. У нее качественное искусство, если не сказать больше. Как поэт она не похожа ни на кого из известных поэтов и хочет, чтобы ее за это наградили, оказав ей почет и уважение перед лицом общественности. Взгляд у нее пронзительный, как звук трубы. Она знает много, но не слишком много. Внезапно она оказывается посреди леса, вот она стоит и гордо собирает в корзинку стихи. Как много лет несет она плечах, а этот лес — ее вечная кулиса. Когда человек в преклонных летах, перемещение в пространстве доставляет ему трудности. Если получится, она хотела бы до конца остаться стремниной, бурным потоком, светом, даже когда кости под ее тяжестью затрещат. Она надеется получить за свое творчество несколько высших наград, но пока еще ни одной не получила. Она опубликовала много коротких произведений. Она никогда не выражалась точно. Ее творчество как охапка розог, выкинутых за ненадобностью. Природа неподвластна плану, а стихотворение о природе можно запланировать. Она смотрит на всё подряд, видит эти огромные бухты, полные неожиданностей, они кусаются, истекают кровью и кричат. Скоро она умрет и растворится в пространстве. Но пока она в состоянии сравнить природу как образец и стихотворение как результат. Образец все время меняется, зато результат выгодно отличается постоянством. Он словно заморожен, ключ речи беспомощно скрежещет в замочной скважине глупости. Она выставляет себе самой отличную оценку. Она — третейский судья, обменивающий одну травинку на другую, она берет из лесу ель и пытается повторить ее словами. Потом она кладет свои стихи на стол, и всё — какие они получились, такими и остаются. Всё. Как только готово одно, она сразу принимается за другое. Они поскрипывают, эти флюгеры. Их можно резать ножом — кровь не закапает. Поэтесса при жизни была учительницей французского и решила хотя бы в старости без этого обойтись. Она захотела забраться на высоту по меньшей мере в тысячу метров (да, так высоко!). Ее стихи станут гулким эхом, невольным красным узором на земле. Действительность! Она тоже, в конце-то концов, хочет получать выгоду от природы, как этот глупый странник. Она смотрит на какой-то камень. Она представляется себе хищной птицей, парящей высоко в воздухе. Она записывает все в разлинованных школьных тетрадках. В них она удерживает чудеса, когда они норовят ускользнуть, росистые следы на бетонных ступенях маленькой лестницы, ведущей к ее входной двери. Она нетвердо держится на ногах. Иногда у нее над головой проносятся грозы, страсти небесные. Никто не должен подумать, что у нее в душе больше ничего не происходит. Она думает о молодом лесорубе как об океанском приливе. Возле хлева раскричались птицы. Она ведь уже подобралась к вершине навозной кучи своего творчества, а там уже во все горло каркает эта бригада скорой помощи, без которой всякий человек как без рук. Ее смерть неотвратима — жаркой волной пронеслось у нее в голове. Испытать в жизни еще хоть что-нибудь, пусть даже ценой подлости. Кроме нее и спортсменов, на природу больше теперь никто не выходит. Все наблюдают ее на картинках, экранах, географических картах, пачкают своей парадной обувью великолепные красоты, и природа с презрением отшвыривает все это от себя. С тем же успехом они могут читать ее стихи. Со смехотворными воплями они теряются в лесу. А читать лучше сидя на удобных стульях. В старости мир становится теснее. Она видит леса уже неотчетливо, но знает о них всё, знает, как великолепно ладят между собой скальные глыбы, холмы и вершины. Ее вежливо просят не присылать новых стихотворений, пока старые не нашли применения. При непрерывном перемешивании возрастов природу в стихотворении сравнивают с оригиналом, а ее саму — с более молодыми женщинами. Своим творчеством она хочет задушить такие сравнения в зародыше. Разве она как художница ничего не значит? Все хотят существовать вечно, как горы, но никто при этом не ощущает необходимости обратить внимание на нее. Все эти художники, эти мойщики трупов прекрасной природы за окном, хотят, чтобы их помнили вечно, но еще больше им хотелось бы прославиться при жизни. Пожилая женщина спускается в погреб с гладким глинобитным полом, она собирается устроить лесорубу любовную ловушку. В своих произведениях она не раз описывала нелегкие усилия по возбуждению любви, а также мучительные последствия отказа от любви. Она сама не очень-то владеет этим искусством. Страсти ударяют ей в голову, оборачиваясь злобой, — ведь она до предела ожесточена естественными тяготами своего возраста. Она все больше возвращается к состоянию твари, становится все ближе к почве, превращается в нечто растительное, в налитое ядом пузо тучи, готовой прорваться градом, ожесточенное, как пашня, неделями прозябающая без дождя. Такие сравнения поэтесса внутренне ощущает как совершенно естественные, это принуждение, ибо сами собой они не согласуются друг с другом. Итак, давно сваленное в погребе барахло должно сплестись в своего рода любовную западню. Среди прочего — с незапамятных времен заброшенные сюда деревянные ведра и метлы из натуральных прутьев, косматые пучки веток, надетые на древки. Валяется там и бочка с самодельным вином из красной смородины, и она пойдет в подвал, чтобы принести ему оттуда стаканчик винца. Все точно измерено, заранее продумано, налажено ее слабыми силенками. Когда настанет подходящий момент, она заорет, притворяясь, что споткнулась обо все это и грохнулась. Он же, как беззащитная собака, с воем бросится, перескакивая через три ступеньки (на помощь старой женщине — чтобы помочь ей, целой больницы мало будет), схватит ее под мышки, приподнимет, начнет спрашивать о ее состоянии, в котором она оказалась, когда упала. Он испугается: не смерть ли это? Колеблемый малейшим дуновением сквозняка, нечаянно ударившись головой, старый человек вполне может расстаться с жизнью. Какой ужас, ему не дано будет узнать правду, и только одно обнаружится: она хочет принять его в полуразрушенном городишке своего тела! У нее совсем немного времени остается на такие вещи, как любовь и желание. Беспомощность женского тела возбуждает вожделение мужчины безгранично. Даже для восьмидесятилетних изнасилование и тому подобное может иметь благотворные последствия. У нее осталось немного времени. Никто из местных хозяев соседних участков не воспримет их как любовную пару (окончательно соединившуюся в ловушке). Они не будут посещать такие места, где их могут увидеть вместе. Это будет ее личной тайной. Но про нее и сейчас уже болтают в том смысле, что, мол, надо же, оказывается, человек ничем не гнушается. Он так молод, что у него еще и волосы не поредели, он ведь ей во внуки годится! Только зубы уже малость подгнили от пьянства и неразборчивости в еде, оттого, что он заброшен и давно уже обделен женским вниманием. Без жены он абсолютно беспомощен, так люди говорят. Она уже сейчас, хорошо это или плохо, выложит перед ним на стол сморщенные атрибуты своего женского естества, он должен вовремя научиться испытывать страх перед мерзостью, но все же не убегать от нее прочь. Во второй раз эти висячие сады женского тела, источенные временем, возможно, покажутся ему уже на порядок более цветущими. Приправить как следует пряностями — и станет съедобно. У него же никого на свете больше нет, она это прекрасно знает, у него есть только она, и всё! Жена и дети от него сбежали. Ее глаза пробегают по его телу, ох, он бы у нее как сыр в масле катался, она бы его баловала безмерно, наготовила бы всяких вкусностей! С той же неумеренностью, к которой она привыкла в своем творчестве, прежде всего относительно красок, она говорит ему всю правду. В ответ он молчит. Она будет угождать ему во всем, она отважно окунется с головой в тот маленький отрезок жизни, который отделяет ее от смерти, чтобы ради любви придать своей жизни величественный масштаб. Она с готовностью кладет перед ним свое тело, показывая все, что у нее есть и что можно показать, она отдает себя ему. Он ничего не замечает. Она использует различные уловки, чтобы всё с себя снять: вот тут ранка, тут насекомые покусали, какие-то лесные твари забрались под одежду — ей все средства хороши. Он тупо смотрит на нее, сделав брови домиком, — это всегда помогает ему думать, смотрит неподвижно, не выказывая волнения. Он получит не кота в мешке, а кошку в саване, думает она. Она — телесный пирог, израненный любовными кознями людей, весь крошащийся, эдакая мумия из музея. Но ведь старое ценнее нового, если учесть, что его изготовляли мастера старой выучки, работая со всей тщательностью и любовью. (И даже в юности оно кое-чего стоило!) Она старается разогнать по жилам последние соки. Он даже не поймет, что с ним случилось, — и все уже будет позади. Сегодня он еще и не подозревает, какие ужасы ждут его впереди: безработица, любовь. Любовь, острая, как локоть, придающий тебе значимость в толпе. Что ж, они могут начать прямо с завтрашнего дня! Только сегодня не надо! — непрерывно быть в тесном контакте, терпя естественную сеть из других людей. Он — нечто неуловимое, легко ускользающее из рук. Он — ничто. Он ничего не значит в ее глазах. Ох ты, груди у нее падают прямо на живот. Поэтесса, перед глазами которой разворачивается скальная декорация, не смотрит на эту величественную природу, глаза ее гневно скользят вниз по собственному телу, но ступни почти столь же недосягаемы, столь же неподвластны ее усилиям, как и ее ум. Старая, жирная поэтическая стряпуха, обмазывающая патокой спокойно уползающий прочь пряник природы. Она испуганно смотрит прямо перед собой. Она далека от истины — что вверх, что вниз. Она не видит больше своих ног, и голову тоже не видит, потому что разлюбила смотреть в зеркало. Зеркало показывает искаженное отражение, считает она, оно должно демонстрировать то, что у нее внутри, а не то, что снаружи. Но она по-прежнему до странности тщеславна, хотя ничего этим уже не добьется, и с удовольствием несет груз затрат на покупку платьев. Красивой она никогда не была, но не хочет, чтобы об этом кто-то в ее присутствии говорил. В гармонии с собой она может находиться, только когда готовит ему еду. Приготовление пищи для нее есть разновидность интимных отношений, в которые она вступает со своими так называемыми молодыми друзьями, которых (вдали от лесоруба) она выращивает в инкубаторах, полных образованности и спеси: она наполняет их пищей. Эти молодые бутыли. До краев. До полной-невозможности-впихнуть-еще. Таковы ее отношения с теми, кто разевает перед ней свою пасть: энергично начать за ними уход. Кто не желает сочувствовать тому, как она болеет сочинительством и жизнью, тому придется есть то, что она готовит. Она сгружает в них пишу, а взамен берет все остальное, ничего не принимая при этом в расчет. Она готова к бесконечным духовным развлечениям, но ее легко обидеть банальностями жизни. В отличие от многих других она так называемый духовный человек, и была им всегда, не она придумала это название, но оно ей подходит. Она всегда говорит, кто она такая и каким способом намеревается добиться того, чего хочет. Она даже пишет об этом. Кто смел, тот и съест. Она принимает у себя по несколько ломтиков (расположенной к философствованию) молодежи взамен пищи духовной. Они-то рассчитывали тут только свежим воздухом подышать. Она заботится об их телесном благополучии, а гости пусть обеспечивают ее духовное благополучие — таково ее требование. Она неотвратимо следует за опьяняющей ночью, как тусклый день. Надо же, она до сих пор еще здесь! Пусть придут сюда и навестят ее, все эти студенты и научные консультанты, они должны явиться, чтобы остановить для нее время. Они должны впасть в состояние философствования, нижайше взывает к ним эта старая женщина. Она частенько устраивает философские шоу с переменными участниками. Всё это студенты, ассистенты, доценты, чиновники, а также те, кто всегда из принципа отправляется мочиться на природу, ошпаривая придорожные цветы. В награду за их предварительные мысли она закармливает их всех жарким со словами: раньше это были живые животные! которые с любовью смотрели на человека. Как много в сельской местности этих бедных мертвых животных, которые всегда стоят столько-то и столько-то, но всегда неправы. Старая женщина требует: пусть ей всегда прощают все, что она говорит. Она кокетливо поворачивается спиной к глупости, прекрасно зная, что та может на нее напасть с ножом в зубах. Ее поднимают на смех, но пищу они берут всегда, эти гости из города, страдающие повышенной духовной активностью. Просто приезжают, и всё. Престарелая поэтесса изображает интерес к обсуждаемой теме, но подкарауливает только тот момент, когда можно будет рвануть с места в карьер, и тогда разговор приобретает односторонний характер (то есть говорит только она — она и больше никто), тогда из головы у нее вздымается шершавое полено, и этим поленом она лупит окружающих. Надо прогнать проявления действительности, ох, действительность, эта жирная, больная крыса. Лесоруб принесет ей сюда, наверх, все необходимые приправы для приготовления пищи. Эти философы, приглашенные на уик-энд, сидя в своих передвижных клетках, с фляжками в кармане для защиты против ее голоса, этой жалкой груды осколков, рожденной невежеством и уверенностью: конца этому не будет. Они действительно приезжают только из-за еды и питья. От свежего воздуха они, так и быть, готовы отказаться. Поэтесса вещает; она обо всем что-нибудь да знает и ни о чем не молчит, у нее ведь осталось так мало времени, гордо оправдывается она. Она говорит слишком громко. Говорит самоуверенно, во все горло, обращаясь к людям, которые хотели всего лишь немного отдохнуть за городом. Она громко декламирует стихи, возраст позволяет ей это. Ей приходится не раз кричать: «Здесь!» Она ведь существует уже только наполовину. Поэтому ей все позволено. Она фланирует между гостями. Но она вовсе не добродушна. Не добра. Она сама точно не знает, что побуждает ее писать такие глупости. Вот и сидит она, старая наседка, высиживает гипсовое яйцо, пишет и пишет, высиживает без конца, но ничего высидеть не может. Наконец гости уезжают обратно в Вену, откуда приехали. Они едут обратно во Франкфурт, где мало кто может выдержать. Она, старая дама, побывала однажды на Франкфуртской книжной ярмарке и хочет еще раз оказаться там, пока не умерла. Болтая такую вот чепуху, она тем временем мечтает о лесорубе, о слуге леса (на самом же деле не он должен обслуживать лес, а лес — его!) как о восхитительном инструменте. О струнно-щипковом инструменте, который можно пощипывать и поглаживать. Она пишет ноты, она же и исполняет. Но на охоте добыча часто ускользает. Вечером он всякий раз уходит. А должен оставаться! Но с ее молодыми друзьями из города он должен играть в прятки, должен скрывать свою материальность. Не отвешивать публичные поклоны, никаких аплодисментов. Его самого никто видеть не должен, но некоторым доведется услышать идеализированную версию по поводу этого персонажа. Она изобразит его как услужливое исчадие нашего времени, для которого образованность никакой роли не играет. Она необразованна. Она будет утверждать, что это — давняя история. От своих гостей в белом она скрывает якобы уродца, человека в образе теленка, вырезанного из дерева, неотесанного дурня. Из того немногого, чему она когда-то училась, она почти ничего не забыла. Даже французский по-прежнему помнит! В пузырчатых гнойничках ее мозгов достаточно места, в этом дешевом карманном издании головы человека. Ее ухватистая пасть разинута в погоне за лесорубом. Она не все свои мнения выставляет напоказ перед философствующими учениками (никто не должен над ней посмеиваться). Перед этими мелкотравчатыми человеческими обоями. Они решительно ничего не знают о жизни, они плотно занавешивают свои философские сады на заднем дворе. Они говорят, и всё. Природа против культуры. Культура побеждает по всем пунктам. Они горды собой, они полностью погружены в воспоминания о «Бургтеатре» и опере. Затаив дыхание, стоят перед найденышем-искусством, в родители которому набиваются (но им, как правило, отказывают). Они всякий раз говорят вслух то, что хотят сказать. В кровь разбивают голову о самих себя! Мысли! Пожилую даму они всерьез называют Айххольцершей, издеваясь над ее священным старинным фамильным именем. У бывшей учительницы течет из носа кровь, как у малого ребенка. Стоя в специальной нише, о которой пока никто не знает, она дошла до полного изнеможения. Ей мало гордости, которую она по этому поводу испытывает сама. Она хочет привлечь к себе внимание мира, мира образованных людей. Мир должен заглянуть к ней сквозь маленькие окошки и удивиться ее смехотворным страданиям. Эти люди-головастики братаются, потребляя напитки, которые сокрушительно действуют на их настроение. Глотка у них никогда не пересохнет от речей. В горле у пожилой дамы застревают мысли, которые она еще не успела сформулировать. Айххольцерша рассказывает историю о человеке, которого она знала в юности и которого сегодня знают многие, правда по книгам. Гости смущенно ерзают в сумраке на своих стульях. Она рассказывает эту историю, а самой ужасно хочется прилюдно высмеять их мысли о поэзии. Как будто ночью у кого-то с плеч последний раз сползло одеяло. Старость всегда права и повинна в войнах. Человек с годами становится все хитрее или умирает (или получает должность). Эта поэтесса — человеческое наводнение, она не может быть одна, нет, не по причине тупости и безвкусия, а из-за своих стихов — разве мыслимо остаться с ними наедине! Она бросается через дорогу и бежит прочь. Поэтесса много повидала и мало что поняла, но всегда записывала все, что увидела. В стихах, то есть правильным размером. Гниль искусства изливала свою жидкую похоть на ее уста, подбородок, грудь. Людей удивляет, когда кто-то прилагает столько усилий там, где в принципе не может быть никакого прогресса. Эта женщина — куча словесного мусора, который никогда не обретал достойную форму. Однако свои творения она облекает в стихотворную форму. Чтобы эксперты смогли вынести о них свои ошибочные суждения. Они смеются (критики), эта особая порода людей, этот слабо выраженный рельеф, эти манекены, обтянутые синтетикой или смесовой тканью. Она изготовляет сплошь рифмованную, весьма своеобразную интерпретацию Первой мировой войны и сплошь лживую — Второй. В этом последнем кабачке своей жизни она липнет к посетителям. А от них веет холодом. Она готовит еду у себя на кухне. Она вся с головой — одна черная дыра. Она жадна, но тащит всем горы еды. Скоро наступит стужа, а с нею — скука. Скоро придет пора всяких несчастий. Мужчина, которого она себе выбрала, мог бы прекрасно и подробно рассказать о несчастных случаях в лесу и этим внести свой вклад в общую беседу. Она спрячет его, но не у себя под юбками. Когда ему снова разрешено будет показаться, спиртное будет литься у него из ушей, настолько он им пропитается. И эта женщина будет стыдиться его, как когда-то другой человек стыдился ее. Его нельзя показать образованным людям, даже если она все это умело обставит. Даже ради собственной забавы. Они пытаются говорить его языком и бледнеют от неловкости. Но потом снова приходят в себя. Поскольку он где-то далеко, женщина сразу отбрасывает в сторону всякие церемонии. Она компрометирует себя и в мыслях, и как личность. Она срамит и себя, и других. Она устала и становится непереносимой. Она со своими вечно одинаковыми уроками жизни становится публичным злом, дряблым, как грязный бумажный носовой платок. Она думает о том, не заприметила ли другая женщина (может, туристка какая-нибудь?) ее Эриха-лесоруба прямо сейчас сквозь кусты, Эриха, которого она так страстно желает. Это ужасно. На ней висит столько лишнего мяса, пряма беда какая-то, но долго ли она будет такой пышной? Как повезет. Везение, и больше ничего. Может быть, она станет молиться на этого лесного человека, как на божество, — хочется в последний раз скушать кого-нибудь целиком. Он твердый, как деревянная мебель. Она будет молиться на него, Богу молиться уже поздновато. В старости религия теряет всякий смысл, а в молодости стоит поупражняться выпрашивать у Господа то и се. В больнице ей вырвут изо рта челюсть, санитары для верности постучат по ней молоточками. Челюсть не настоящая! Крепко зажмет она в кулаке последнее дыхание жизни, эту маленькую щепотку соли. Ее насильно вырвут у нее из рук, переломав все пальцы. А во что они вцепились сегодня? Непостижимо, они цепко держатся за туманный сосуд искусства, в котором полностью можно скрыть все что угодно. Ее вместе с сосудом болтает из стороны в сторону. Пока продолжается жизнь, еще есть надежда на славу и блеск. Руки у нее немеют, но сосуд держит ее на высоте. Господь Бог должен лично взять под контроль этот сложный случай. Лесоруб взывает к пустоте, умоляя, чтобы его семья к нему вернулась. Об этом не может быть и речи, поет ангельский хор во дворе. Пожилая дама едва держится на ногах, поверженная своим искусством и теми насмешками, которые отпускают другие по поводу ее искусства. Она сама не более чем ветер сплошного издевательского хохота. Конец дубинки, точнее — ее резиновый наконечник. Она незначительна, но в значительной степени окружена природой. Она стиснута ландшафтом и теми, кто среди него трудится. Говоря это, я имею в виду следующее: вот так и в таких пределах происходит все в природе, пока вы дышите! Уже в течение пятидесяти лет дрессирует она свои мысли, но они так до сих пор и не научились прыгать через обруч. Она рифмует всё подряд самым диким образом, превращая всё в помойку, она — единственная отбросовая компания, разъединенная с самою собой. Она чтит искусство и себя в нем. Она хочет, чтобы и другие чтили ее за ее искусство. Как только к ней являются мысли, она делит их на порции, поправляет и тотчас прогоняет прочь. Они становятся стихами, а стихи — это то, что сторожа и дилеры особенно любят читать в своих журнальчиках, потому что стихи кажутся им самым легким делом. Они воображают, что могут написать такое же сами, причем еще и лучше, ведь стихотворение такое же короткое и понятное, как строчки мыслей, рождающихся у них в головах. Сантехники от искусства, которые издали замечают каждую ошибку, но не исправляют, а только указывают на нее пальцем. Итак: давайте очертим круг навеки-неудавшегося! (Встать и подвергнуть похвале, ура!) Она с детства любит искусство безответно и хотела бы всю свою жизнь превратить в произведение искусства, которому нет нужды претендовать на соответствие нормам хорошего вкуса. Но искусство не отблагодарило ее за это. Оно даже жалкой косточки не кинуло ей, чтобы обглодать. Теперь, когда уже поздно, пожилая дама в отчаянии, понимая, что дело плохо кончится. Око Господне не присматривает за ней, хотя оно не упускает из виду даже животных. Она ничего больше не может придумать. Все, что она когда-либо силилась вообразить, уже пришло ей в голову и записано ею. Она чисто подмела свой участок и преградила на него вход всем, кроме издателей, которые ни разу сюда и не наведывались. Это был ее собственный клочок искусства, ее личный уголок на парковке действительности (куда мог втиснуться только малолитражный автомобиль). Никаких изнурительных болезней у нее нет. Она никак не может добиться признания у людей, которых она, в свою очередь, удостаивает своего признания. Их любви ей тоже не добиться. В старости волнует многое, но ты ничего не имеешь права открыто высказать. Вот и задача искусства такова: приходить в волнение от ничего и по всяким ничтожным поводам. Оно по меньшей мере должно быть вкусным — как фрукты. Оно слишком отстранено ото всего. А ей хочется, чтобы оно было питательно. Ее искусство никого не сердит, но и радости ни у кого не вызывает. Ее искусство мертво окончательно. Примерно в той же степени, как дамская сумочка из кожи животного, которое много лет назад прожило свою краткую жизнь. Тощее вымя искусственной коровы, к которому бессмысленно присосались ее ученики. Они не могут научиться даже элегантным манерам, жестам, которые тут же растворялись бы в воздухе. Ей приходилось уже видеть картины и более значительного успеха. Она смотрит на поэтов, которые — она сама мечтала об этом (быть таким же бледным, бородатым, важным человеком искусства!) — выступают по телевизору, выставляя на посмешище свои смутные взгляды и высмеивая других (и того и другого они хотят достигнуть исключительно с помощью собственных слов!). Эти их слова звучат так золотисто, что сразу начинают источать запах, свидетельствующий об их ненадлежащем хранении. Эти художники, совершенно невзрачные мужчины, лежат в своих постелях и беседуют со всем, что само к ним приближается. Они пишут и разговаривают одновременно. И то и другое — слишком громко. Или издавая траченные молью двусмысленные стоны. Ох уж эти чистильщики рыбной чешуи, что они вытворяют с языком! А со своими собственными взглядами! Поэт покидает свою элегантную куколку, которую он обманом засовывает всякий раз в углубления на теле других людей, тех, кому повезло меньше, чем ему. Настоящий паразит. Но из куколки появляется вовсе не милый мотылек, а тень тех упущений, которые никогда не должны повториться, столь ужасающе звучат они на бумаге. Мерзкие молодые люди содрогаются от ужаса, не имея за душой никаких тайн. Пожилая дама, презираемая хранителями парка искусства (где водятся олени и все такое), которую к тому же огрели по голове садовники из этого парка, у которых руки не из того места растут и которые привыкли сразу же выпалывать любой сорняк (они терпеть не могут сорняков!), она живет, одержимая безумной уверенностью, что каждое ее слово должно быть непременно сохранено, тогда хотя бы одно из них долетит до вершины горы, в худшем случае оно окажется там в полном одиночестве. Мыслей у нее очень много, но приходится сначала поймать их с помощью технических чудес. Да. Каждое слово, промелькнувшее у нее в голове, она складирует в записной книжке или в диктофоне. В нужный момент эти слова можно потом выдавить из этих технических собачьих конур. Пламя никогда-не-бывшего. (И все это в золотой рамочке, в ней дороже можно продать.) На каждое слово нагромождается сверху лавина камней, чтобы поднять его до уровня поэзии, и эта лавина убивает все, что ей попадается на пути. В дело идет все, ведь через века любая мелочь может неожиданно обрести ценность, подобно чучелу живого существа, которое все обделяли своим вниманием, пока этих чучел не накопилась целая дюжина. Она совершенно уверена: какое-нибудь ее слово рано или поздно восстанет и тупо воззрится на оставшихся людей. А чем иначе может старая поэтесса, страшная, как дорожный патруль, заслужить уважение тех, кто греется на солнышке на другом берегу? Это чисто женское искусство, и оно уже нашло своего спасителя: книжное издательство, извольте видеть. Само издательство еще и знать не знает, найдет ли оно для нее свободное место. Сейчас оно пока старается состроить незаинтересованную гримасу и сделать вид, что чего-то ждет. Что интересно: исповедь этой старой женщины, запутанную историю судьбы, на время соединенной с судьбой одного всемирно известного философа, могут когда-нибудь признать вполне достойной, сообразно разумному началу, таящемуся в ней, чтобы рассматривать последовательную цепь ее рассказа как своего рода роман. Как ключ к роману. Со всей присущей ей скромностью эта дама хочет, однако, предварительно вывести на этот манеж все свои стихи — собственные изделия свободной вязки, крики (!) бурно прожитой женской жизни, закамуфлированные под искусство. И только потом та часть ее истории, как она пришла тогда к философу с утра пораньше (а он — жаворонок) и улеглась под него. Она уже теперь может в стихотворной форме вписать в свои тетради историю с лесорубом, которая еще не произошла. Такое вот спаривание каждый должен обдумать в спокойной обстановке и содрогнуться. Преимущество поэзии: ей безразлично, правда это или нет. Но искусство особенно коварно по отношению к тем, кто страстно в него верит. И гнуснейшим образом поступает с теми, кто хочет зарабатывать им на жизнь. Оно не позволяет себя использовать. И на том стоит. Погода ведь тоже, как считает большинство из нас, обязана каждый день быть прекрасной. И всякий раз каморка искусства пуста, когда госпожа Айххольцер особенно настойчиво в нее ломится. Потом там тоже ничего не остается. Ее медленно отмирающее тело неуклонно стремится только вниз. Она в ужасе. Скоро она не в философских потоках начнет тонуть, а в отходах от деятельности прожорливых личинок. С каждым днем она становится на сантиметр ближе к земле. Она даже посуду не пачкает, исключение составляет готовка для Эриха-лесоруба. Времени не хватает! Хочется срочно родить новое стихотворение. Она хочет чисто по-женски, как повивальная бабка, ухватить его на руки, чтобы оно само захватило других. Облечь в слова, вытащить на свет Божий. Вот и всё. Прекрасная миссия женщины, написал бы с презрением некий критик, если бы был в состоянии разобраться во всем этом процессе. Диктофон у нее всегда лежит наготове, даже ночью — под подушкой. Искусству наплевать на время суток. И в других непредсказуемых местах запрятаны маленькие магнитофоны, всегда на ходу, с кассетами внутри, надежно скрытые от постороннего исследовательского взгляда. Каждое слово, вылетающее из ее уст, моментально улавливается, схватывается и помещается в темницу. А потом все это при необходимости разливают по бутылочкам. Силами этой строительной бригады, состоящей из одной женщины в джинсовой юбке и вязаном джемпере (старой, да удалой, стремительной, как секретарша, когда надо срочно что-то подслушать), весь этот булыжный материал сваливается в одну остроконечную кучу, которая непреодолимым препятствием встает на пути обыкновенного странника. Этот агрегат она надолго запускает и в тех случаях, когда философствующие ученики являются к ней (помимо прочих), чтобы понежиться здесь. Может статься, кто-то из них обронит слово, которое поможет обрести хребет ее стихотворению. Кто-то из этих мыслителей-первоклашек, на каждом из которых — своя этикетка. Для этого их сюда и приглашают. А еще — потому что они молодые, и значит — другие. Пожилая женщина хотела бы, во-первых, научиться понимать мир, прежде чем ей придется упокоиться в земле, под ним, и, во-вторых, соорудить строго секретное заявление о себе в модном цвете под названием искусство. Во время вечерней трапезы философов она садится во главе стола. Она осознанно выставляет себя на посмешище. А они только смеются, и всё! Философы, эти непоседы, ненадолго прерываются, а потом с новой энергией принимаются за еду и питье. Наука, прежде всего наука о природе, — это вторая и по большей части надежно замаскированная нога, на которую каждый день опирается госпожа Айххольцер. Эта нога у нее часто подгибается. Она ведь пока еще всеми своими ногами-корнями вросла в жизнь и со всех сторон окружена одной только жизнью. Эти молодые люди, читатели и ученики знаменитого философа, все что можно изучили в Венском университете — этом страшном месте. Наглые обманы и подмены (вывихи абсолютной истины!), которые им там вбили в голову, окончательно свернули им мозги набекрень. Заученные утверждения до сих плесневеют у них в теле. Сложив руки, словно мертвецы, возлежат они в своих специальных областях. С быстротой молнии, пробежавшей по воде, завершили эти молодые люди свое университетское образование и покончили с этим, получив хороший персональный результат. Усталые и отягощенные жизнью, приезжают они сюда, чтобы наполнить свое нутро. Они позорят свою хозяйку. А потом уходят прочь как ни в чем не бывало. Они входят в этот дом и выходят их него среди ночи, и ничего путного им в голову не приходит. Старая поэтесса очень ценит естественное вечернее затемнение (ночь), потому что в это время ее никто не видит и она может свободно выпускать в атмосферу клубящиеся облака своих произведений, не опасаясь, что ее засмеют. Бросает эти крохотные художественные бомбочки. Устраивает поэтическое землетрясение. Искусство воняет, да-да, воняет! И жестоко к тем, кто к нему прислушивается. Пожилая дама украдкой следит за жаркой волной в собственном теле. Как существо некоего вида она еще жива — кто бы мог предполагать. Кто, кроме нее, осмелится такое утверждать. Ей приходится ощущать всё как в замедленной съемке, и это чувство ее всегда сопровождает. Итак, она была когда-то любовницей знаменитого философа, это было как отпуск, проведенный в конюшне, которую никогда не чистят. Вдвоем пешком — в Венский лес! Лицо его теперь тоже мертво, эдакая витрина пропыленного магазина. Все товары давно проданы. Все сроки исполнения обязательств давно прошли. Его стальное мышление быстро довело ее тогда до духовного банкротства, прежде чем она научилась вытаскивать хорошие идеи из своей черепушки. Его, в отличие от нее, сегодня действительно каждый знает! Поэтому она упорно хочет добиться, чтобы и ее знал всякий встречный-поперечный. Она была тогда молода, а философ — стар. Вот так и бывает между мужчиной и женщиной: это единственная непостижимая тайна в бюрократических глубинах. Каждый из них по многу раз за жизнь превращается в свою противополояшость. Им никогда не образовать вместе одно горное плато или хотя бы один общий ручеек, текущий вдоль дороги. Его мысли хранятся теперь в книгах. Какая польза ей сегодня от того, что тогда она была моложе? Различие полностью стерлось. Она же ни в каких книгах не хранится, она лишь сохраняется под стеклянным колпаком, из-под которого она не имеет права выбрасывать никаких твердых предметов (при попытке приукрасить биографию — осторожно!). Где сегодня прекрасное юное тело, которое у нее отняли обманом, ибо она выбрала не тело, а дух — этот фантом? Пусть придет лесоруб, и тогда пошатнется лесенка под его ногой. Ценность философов может только возрасти, при условии, что они не будут слишком рано забыты. С этой женщиной дело обстоит не так. Даже, скажем честно, с ней всё наоборот. Поездки на природу, которые философ совершал вместе с нею, когда еще был в состоянии: ей находилось уютное местечко в походной сумке его образованности. Ее же собственная сумочка с впечатлениями болталась у нее на шее, больно ударяя по груди. И все они были об одном и том же: об искусстве и культуре. В Италии непременно надо купить красивые туфли, ведь это тоже культура! Поверьте! Искусством это назвать нельзя, потому что философ платил за них деньги. Быть цирковым акробатом, но, находясь на ковре, сохранять красоту — вот это желательно. Уже тогда, непрерывно преследуемая светом его ночника, она начала писать стихи. Таков был ее план. От смеха у него аж кости скелета разъехались под кожей. Она не должна была превышать его планку. С годами этот человек начал осыпать ее все более обидными оскорблениями. Ассистенты уже тогда стояли у него за спиной, тоже всегда готовые разразиться невероятным хохотом. Представители живого мертвеца, с картонными чемоданчиками образцов — всё сплошь дешевые побрякушки. Во всяком случае, многие из французов-философов и сегодня с удовольствием живут в своих зверинцах с мягкой обивкой. Могут фокусы показывать, искусственные цветы мастерить, свистят, словно сурки на альпийском лугу. Сидя за столом, могут прихлопывать мух на пластиковой скатерти. Вот так поспешно пересекают они действительность, скользя на коньках Его мыслей. Сами они никогда бы этого не смогли! Те немногие, кто знал эту женщину еще тогда, а теперь до сих пор ездит к ней на гору: господи, один только недисциплинированный грай их голосов чего стоит! Видя пожилую даму, они с почтением умолкают. В пятьдесят ее еще, собственно говоря, можно было назвать молодой, не то что сегодня, сейчас ведь ей уже за семьдесят. Столько же было тогда ее философу! Тогда он продвинулся уже гораздо дальше, чем она сейчас. Об этом стоило бы по крайней мере слегка призадуматься. Ее неведение и сегодня (причем в таких сложных жизненных вопросах) — как гладкая поверхность жидкого мыла на ее пути. Как бы ей хотелось, чтобы ее плавно и благостно подвели к новым идеям и новым замыслам, говорит она. Обрести благосостояние благодаря стихам! Многочисленные анонимные страницы свидетельствуют о том, что некий философ очень сожалел, что был знаком с нею. Эдакая коровища в посудном шкафу его желаний. В изящной упряжи его желаний. Пусть отправляется в свое стойло! И пусть сено жует, а не всякую чушь перемалывает! В ее записях он обрисован грубейшим образом. В основном — в стихотворной форме. В ее так называемой памятной книжице, и в этом — вся она: уменьшенная версия самой себя. Он же так и остался великим. Так говорят о нем официально бесчинствующие организации! И тут у нее появилась идея демократизировать поток его сознания путем бумагописания, с помощью пишущей машинки. Обращаясь ко всем! Во всяком случае, она сохранила то, что он говорил, с целью затемнения и оглупления сказанного (чтобы всех озадачить). Тогда она вела записи от руки, без машинки. Всё кое-как неправильно слепила, неровно склеила — и получилась книжечка про него. Издав ее, издатель совершил преступление. Она повисла на словах философа, как дополнительный столик, приставленный к общему обеденному столу. Он был основным горячим блюдом. Она была его плотью. Этот раз был единственным, когда философ говорил сквозь ее пишущую машинку, и это оказались пошлые, расхожие истины. Машинопись, в принципе, может соединять мысли разных людей, в том числе и верноподданных, но пишущей машинке гораздо приятнее распространять мысли властителей всего мыслимого. Это злокачественное книговидное растение (единственное среди ее недосочинений) тысячи раз пытались вырвать у нее из рук. Воспоминания, пусть даже очень пристрастные, кое-чего стоят. Но только ради бога не в стихотворной форме, если можно! Его цитаты были грозными тучами, нависшими над культурным ландшафтом, в любую минуту они могли пролиться над невинными, которые сами-то никогда не додумали бы ни одной мысли до конца за рамками телеэкрана. Она придумала месть особого рода: каждый крик ярости, направленный против философа, должен был пройти сквозь пресс ее техники свободной рифмовки (ее собственное изобретение). Она почти точно знала, что он подразумевал под своими мыслями. Она выклевала мысли из его мозгов и припечатала их машинкой, бедняжка. Считает, что теперь стала бессмертной благодаря ему, а сама занимается плагиатом. Он вовремя умер, иначе ему пришлось бы отстегать ее ремнем. Ассистенты в восхищении молчали. Они бы и сегодня не решились вот так возить по полу своих собственных женщин. Они всегда были только вспомогательным звеном. Толпа ждет от нее живого знака, доказательства того, что она жива, фантазирует пожилая дама. Взахлеб пишет она стихи о природе и о том, что наш философ мог неожиданно подумать в этой связи. Она окружает себя природой, точно так же, как философ когда-то окружал себя ею. Одна она ничего собой не представляет, ей всегда нужен был кто-нибудь, с кем можно поболтать. Ее бывший возлюбленный покорил целые континенты своими мыслями, их липкие нити долетели аж до Японии. И что-то там такое основали, какую-то школу высокомерия. Да, многие вознеслись высоко благодаря его мыслям. Одно он знал совершенно точно: все неясно и необъяснимо. (В противоположность ему Витгенштейн ясен, как все планеты, следующие строго по своим орбитам.) Да. Его существо никого не смогло привлечь на свою сторону. Издания его трудов выходят одно за другим, его идеи преподают в университете. Его слова воспроизводятся с помощью технических средств и знакомы всем — вплоть до специфики произнесения отдельных слогов. Как собака, которая со страстью вырывает пучки травы, стачивая себе при этом зубы. Его слова ценили на вес золота. Слова пожилой дамы ценны только тем, что она может сказать о философе. Он — результат ее жизни, которому она может теперь аккомпанировать на губной гармонике своей речи — пронзительно и фальшиво. Ассистенты приезжают и высмеивают ее пьяными голосами. Все, что касается ее, словно и не происходило. Пребывая у этой пожилой дамы, они могут отключить свои собственные мысли или заставить их пробуксовывать в пустоте. Здесь им нет нужды тратить энергию, здесь они закачивают ее внутрь. Они смотрят на госпожу Айххольцер, и запретное искоса поглядывает на них, стружь из ее глаз. Она была и остается тварью Божьей, и это всякий знает, она — беспорядочное нагромождение органов, слепленных из плоти. Некоторые из них ущербны. Философ для нее и сегодня повод к ее убогому существованию. Она трусливо лжет, что понимает его труды. Она пытается соединить вещи несовместные, к которым человеку все же прикасаться не дозволено, ибо: а вдруг так и должно быть? Она была его декоративным растением. Для вида она позволяет жующим ассистентам толковать работы мастера, выслушивая их простую, словно вышивка на одеяле, незамысловатую версию. Они, в свою очередь, получают от нее практические советы по жизненно важным вопросам, она берет на себя опеку над ними. Сгорая от ревности, словно для того чтобы не угасало желание жить, эта женщина энергично обрушивается на каждый надвигающийся брачный кризис в их рядах и при необходимости гасит его собственным телом. Она — настоящий рупор для оглашения деклараций. Протискивается в чужие судьбы и вбивает в них клин. Ее единственная радость: разведывательные полеты в засиженные мухами человеческие утолки, куда никто никогда не наведывался. Людям в лицо надо сказать, как они себя ведут. Она знает, как надо обращаться с женщинами, потому что она сама — женщина, и никаких других женщин знать не хочет. Как и в жизни, здесь она полное предпочтение отдает мужчинам, благодаря которым она записывает свои маленькие мыслишки на скрытый магнитофон. Женщины к ней не приезжают. Она — тайная медсестра, ее диплом висит в доме, на гвозде. Философы слушают ее, они не хотят больше быть боковыми галереями (или приставными столиками) возле покойного мастера, они хотят получить собственную должность. В университете. Или пан, или пропал. Добиться этого вы должны так-то и так-то, говорит пожилая дама. Она формулирует правило жизни, однако сама ему не следует. Завтра она собирается заманить лесоруба в любовную ловушку, а сегодня рассказывает гостям, как избежать ловушки, которую может устроить женщина, пока мужчина еще не всё выучил-защитил-сообразил. Эта женщина и вправду как большая квартира, где чего только нет, — она столько знает, причем всё испытала на собственной шкуре, что особенно ценно. Как же она заманит лесоруба, человека, чуждого культуры и ее грубых шуток, почти не умеющего писать, на свой диванчик? Может быть, развлечения ради, ей выбрать вариант полной бессловесности (беспомощный, полумертвый — вот так выглядит этот человек, он словно шкура убитой собаки): наконец-то, спасибо, нормально? Лесоруб думает как в замедленной съемке, а ест со скоростью ветра, глядя прямо перед собой. Ассистенты умеют делать и то и другое с одинаковой скоростью. Эти кудрявые головы, эти белокурые шевелюры, под которыми копошатся мозговые извилины: сожженная бумага. В нужное время извилины у них как следует заклинит, во имя их же собственной безопасности, чтобы их не стошнило, когда они сломя голову порулят вниз, в долину. Ассистенты расходятся вовсю, и это для того, чтобы в своем бывшем учителе они научились видеть человека. Старая женщина хочет в будущем видеть рядом с собой только одного человека: лесоруба. Она хочет принадлежать целиком только ему одному. А он должен принадлежать только ей! Она любит его как женщина. Она презирает его как мыслящее существо, каковым он не является. Он настолько безрассуден, что не хочет довериться ей. На лице у него ничего не написано, он неописуем, и его никогда никто не станет описывать. Он просто есть. Ни больше, ни меньше. Старуха закладывает умершие яйца своих мыслей в живую плоть ассистентов, теперь ни одна гусеница наружу не выберется. И теперь у нее одно желание: найти покой в молодом лесорубе, пока она еще на это способна. Спасибо. Ассистенты тем временем говорят всякие гадости друг о друге, как только кого-нибудь из них в данный момент нет в доме. Жилы у них на шее и на руках вздуваются от зависти и злобы. Некоторые из них уже готовятся занять плановые должности и планируют всякие университетские дела, другие пока находятся в поиске и борются против несправедливых правил, словно мертвецы в День всех святых против собственных могил, потому что не они сами их себе вырыли. Она теперь что-то вроде вдовы знаменитого философа, дерзко думает она, и поэтому принадлежит всему миру! Она — ходячий анекдот. В мужчин она верит, женщинам не доверяет, ибо знает, кто она: женщина, и женщиной суждено ей остаться. Женщины в ее глазах чужды науки, как чужд ее Господь, которому, по крайней мере, объяснять ничего не приходится. У старой женщины — мощное телосложение, и всё от полного неведения. Размышления не смогли сделать ее фигуру тоньше. Она и сегодня терпеливо верит в то, что проповедовал философ, она верит в это как в воздух, без которого не может обойтись. Вот так и бывает с философскими размышлениями: ты слишком поздно замечаешь, что тебе чего-то не хватает. Но мысли ее философа и не были для нее предназначены. Философ частенько задирал ей юбку и хватал за ноги, мучаясь невыносимой болью. Она и сейчас может составить антологию боли. Пусть лесоруб изволит ей послужить. Ей кажется, она это заслужила. Бывают редкие моменты, когда она, охваченная гневом, бросает в лицо этим паразитирующим философам, которые вконец распожались, приказ убираться вон, освободить ее дом и ее мозги. Они всегда добродушно смеются (эти раздутые опухоли!) и остаются. Берут у нее взаймы много денег. Пока учитель был жив, она была с ними любезна ровно настолько, чтобы эти умники в шляпах не уезжали сразу, и тогда ночевали они, видимо, прикрывшись этими самыми шляпами. Деньги она им взаймы частенько дает. И только искусство поэзии принадлежит ей целиком и полностью. Она не желает больше оставаться женской слушающей аудиторией, она хочет сама выступить с чем-то, что сохранится надолго, но ассистенты дают отмашку платочками и отвлекают ее. Айххольцерша — это женский вариант ее фамилии. Их интересует другое: они хотят посмотреть на специфически женские процедуры, чтобы потом применить эти знания при общении со своими немецкими, голландскими или скандинавскими подружками, когда вернутся домой. Философ был, как это обычно называют, нордическим мыслителем, верным слугой своего господина, он снискал нелюбовь лишь немногих. И то, что довелось узнать этой даме, находясь под старческим обстрелом философа, вряд ли кому-то еще доведется испытать! Она была словно корова, вломившаяся в силосную башню, корова, которая вскоре только и сможет, что бестолково тыкаться в разные места. Если бы госпожа Айххольцер не познакомилась с философом, она сейчас была бы школьной директрисой на пенсии и разыгрывала бы перед своими внучатами бессмысленный, изнурительный театр, и всё для блага этих детей. У нее болели бы зубы и ныли бы суставы. В ней бушевало бы бессмысленное тщеславие. Она уже побывала однажды не той женщиной на не том месте и сделалась от этого мелочной и подлой, и теперь у нее есть особая черта: презрение к посредственности, воплощенной в других. Но относительно ее самой приходится признать: она не очень хорошо переносила философа и его бездуховные эксперименты на живом теле. Она слишком тщедушна была для того, чтобы этот старый проказник, наблюдая ее боль, выяснил то, что хотел. Она изнемогла под грузом своих преимуществ. А что ей осталось в награду? У нее нет даже прав ни на одну из его книг, в наследство ей досталось лишь несколько писем, на которых только подпись подлинная. Она ни за какие деньги не пожелала относиться к трем четвертям женщин, то есть быть нормальной средней женщиной, хотя в принципе процентное соотношение обязывает. Она пожелала быть особенно особой женщиной. Она всякий раз промахивается, когда замахивается на лесоруба. Даже сочувствия незаметно под той ровной поверхностью, которая и есть все, что его отличает. Ты видишь его и не видишь, что в нем таится. Она кажется себе слишком толстой — может быть, это ему не нравится, думает она. Она ведь заблуждается, а он этого совсем не видит. В поэзии это называется ирония судьбы. Лес уже давно отучил его видеть, зато постоянно снабжает его органы свежим воздухом. Другие в недоумении останавливаются перед деревьями, он же казнит их, поглаживая топором. Местность, в которой он работал, на языке всемирной сети туристского терроризма называют обычно восхитительной. Эти туристы проникают повсюду, где они совершенно ничего не потеряли, вся страна живет тем, что ломает шапки перед чужаками. За всё требуют плату, только смерть обходится бесплатно, но кое-какого пота она все-таки стоит, ведь сперва нужно на гору взгромоздиться, чтобы ее там встретить. Философы лишь обхватывают головы руками в рукавицах. Если бы старая женщина не была когда-то раньше любовницей, что в здешних местах никому неизвестно (исключение: приезжие ассистенты), ей пришлось бы в смущении опускать глаза долу перед продавщицами, как делают все прочие пока живущие старухи. Она была бы растением, отнюдь не редким — старая женщина, эка невидаль. Ей пришлось бы застегиваться на все пуговицы, как делают здесь все. Ее мысли (если рассматривать ее просто как человека) неспособны даже оконное стекло разбить. Самое позднее завтра она поможет лесорубу познать некое тело. Это будет посягательством на него, на этот дышащий продукт сельского механизированного человеководства (теперь вручную уже ничего не делается). Позже, уже потом, у него действительно будут причины для печали, когда он потеряет ее вновь и уже окончательно. Он больше никому не доверяет, сторонится прежде всего егерей и рабочих лесничества. Его семья сбежала от него, и осталась у него только эта старая женщина, эта бездомная, и она платит ему чаевые, которые он по понятной причине тут же пропивает, вусмерть напиваясь. Перед смертью она хотела бы понаслаждаться и понаслаждать кого-нибудь. Тогда он будет одновременно и обманутым, и избавленным от забот о своем члене. Нужно только семя, хозяин не при чем. Поэтому она не хотела бы шутить с ним шутки, раз всё так серьезно (торг и отказ). Старая женщина точно предвидит все, что случится в будущем. Ведь она не участница нынешней жизни, она есть нечто бывшее, она — дикая охотница. Его же все прочие, кроме нее, никогда не увидят и не оценят по достоинству — ни его восхитительную кожу, ни его красивые волосы. Он ведь как заманчивые клубы тумана, весь серый-серый, с неровными краями. Старая женщина печатает свои стихи, а смерть уже нацелилась прямо на нее. Тепло в ней сохраняется только от этой единственной задачи: вручную лепить поэтические булочки. Она сидит и мается у окна, где обычно пишет стихи: она заняла это место сразу, как здесь поселилась. Его никто у нее и не оспаривал, но она все равно бросилась к окну и закрыла это место своим телом. Разметав полы своего красивого зимнего пальто. Покойный философ, явившись сюда теперь, мог бы уничтожить все, что она пишет, одним плевком. Так было и при его жизни, по необъяснимым причинам, связанным, возможно, с несказанностью и непроходимостью искусства. Она была загнана в тесную нишу маленького жизненного итога: быть женщиной и оставаться ею во что бы то ни стало! Ученики философа, навещавшие ее, хотели в первую очередь узнать всё о мастере и его дурных половых прихотях. Он был их божеством. Она была его ангелом, как он издевательски ее называл. Она — некто, кем можно пренебречь, и все же искусство описывает ее моментально. Раз — и готово! Не сразу поймешь, насколько неточно это описание. Оно подходит для многих лиц подобного ей странного вида. Философ не просто представлял свой пол, он был всем, включая свой пол! Не будем больше говорить об этом! Обломки ее нерешительных заметок падают, конечно, в основном на голову ей самой, огненным дождем на эту некрасивую старческую голову (говоря честно, без тени раздражения, она и раньше-то красотой не отличалась). Она — конечное звено в цепи чужой похоти, жалуется она как самая внимательная наблюдательница за собственной жизнью, которая до сих пор не особенно ей нравится. Она еще пытается ее как-то обтесать: в случае с лесорубом она хочет выступить как тихая активистка, если получится. Наконец-то онемев от радости. В конце концов и ей будет позволено сказать кому-то: ты больше не нужен. В лесу и на пастбище он ведь тоже уже лишний. Жаль! Или не жаль? Сейчас опять настала пора, когда ученикам философа придется выслушать неприглаженные лирические опусы о природе. Они беспомощно упираются ногами и руками. Они (и вы тоже!) слышат: сплошное нагромождение сравнений на маленьком клочке пространства не больше почтовой марки. А какая мощь таится за этими невзрачными словами! Ассистенты не в состоянии найти связь между формами этих стихов и формами природы. К каждому звуку природы приходится долить энное количество литров вина, чтобы легче было усвоить все это. Их нутро набито до отказа. Она, находясь среди этой академической публики, ищет маленькое поэтическое словцо, которое могло бы утолить ее бесконечную отхожую боль. Эта боль душит ее. То единственное не найденное слово должно занять свое место в осином гнезде слов: крохотный клапан в духовом инструменте ее ущербного таланта (этого так не хватает поэту! тем более!). Воздух при этом ускользает. Как же это тогда понимать: природу надо одолеть или воспеть? Разве здесь еще осталась природа? Ее тут слишком мало даже для поэзии. Где та самая природа, которую поэзия видит непременно столь искаженно, но продать ее стремится дорого? Как раз в этот момент извечных размышлений в ход ее мыслей грубо вламываются ассистенты. Они уже сейчас совершенно больны от навалившейся со всех сторон природы. Где тут неподалеку кофейня? Они хотели здесь, в Альпах, вступить в незримый союз со своим покойным учителем (сопровождаемый бланками почтового денежного перевода), а должны терпеть здесь бог знает что? Чтобы их опыляли гербицидами каких-то искусственных стишков? Это вредно для здоровья. Это — капканы языка, изобретенные только для того, чтобы порвать себе пасть. Молодые люди строптиво облачаются в спасательные жилеты своей философии, маленькие и незаметные, как они сами, изготовленные точно по мерке. С одеждой у них явно не все в порядке, но ведь они сюда приезжают не для путешествий по горам, а чтобы подзаправиться. На ногах у них зачастую просто теннисные тапочки! Ни искры милосердия друг к другу. Друг для друга у них не припасено ничего. Ветер никогда не обдувает их кожу. Злобно пыхтя, они толпятся в комнатах, потому что пейзажи они рассматривают теоретически, как произведения большого формата. Они лишь иногда посматривают в окно, чтобы понять, что в малой форме стихотворного произведения кажется им столь живым. Ухватившись за пример столь скованного языка, они тут же начинают упиваться своей духовной раскованностью, говорят абсолютно свободно, хотя и секретно, чтобы старуха не слышала, говорят, казалось бы, так, как бог на душу положит. Что же они видят? Престарелую любовницу, которая к тому же, извольте видеть, теперь оказалась любительницей природы и никак не может вдоволь наесться из большого кипящего котла той местности, где сама выглядит каким-то уродцем. Всё вокруг старается уклониться от ее решительной хватки. Отпрянули даже созвездия над головой! А она командует: вперед, марш! Она утверждает, что только в искусстве она раскрывает всю свою суть и ее здесь ни с кем не спутаешь. Наконец-то она может накинуть непроницаемый полог на все свои пошлости и деревянные неуклюжести (она расположилась в просторном деревянном кресле с круглым сиденьем). И тем не менее распрастывается перед ними совершенно обнаженная (в переносном смысле, разумеется, ведь это — искусство, зато все очень правдиво), как домашний скот перед закланием. К чему убивать время на горных лугах? Нет, это удел других. Родина! Приди ко мне! Немедленно! Где ты, родина? Встань передо мной, как лист перед травой, пади к моим ногам! Ты, наивняк, тупое кино! По расчетам старой женщины, философ именно сейчас, после смерти, оценил бы ее по достоинству, потому что изготовленные ею грубые наборчики измышлений рассылаются сейчас по всем редакциям без разбору. И в них внезапно всплывают призраки в своих заброшенных жилищах, где пытались подзаработать на искусстве уже многие другие, — среди этих призраков: другие известные господа и дамы (например, Томас Бернхард, которого недавно так подло предали! Но к моменту выхода этой книги все уже уладится.). Искусство — это слизь. В нем никто не чувствует себя как дома. Искусство сжимает кровь человека в одно антитело, ибо искусство в большинстве случаев направлено против тела художника. Кости начинают проглядывать сквозь кожу. Искусство коварно. И ради чего, собственно, все терзания? Ради опять-ничто. Ради никогда-не-бывшего. Философ навязал своим ассистентам (он был тогда уже в Кембридже, который известен нам из других поэтических произведений как средоточие духовной жизни во всемирной перекличке) эту старую, жирную тушу из провинции, не делая из этого тайну. Вот нацист. Нацист!!! Теперь ее нужно регулярно навещать, как оперный театр, то есть только из пиетета, забираясь туда, на вершину, где она живет. Подниматься вверх на тысячу метров. Некий фонд обеспечивает ее скудной пенсией. На что, интересно, она тратит эти жалкие денежки? Светильники роскошные устанавливает вдоль крутой лестницы, ведущей к ее дому, с лампами, которым впору украшать дворцовую люстру, или что? Яркий свет ее похоти направлен на лесоруба, она слишком грубо преследует его, расставив ловушки на всей поверхности земли. Но он все вновь и вновь приходит к ней, этот потерянный человек, поднимаясь по незаметной тропе. Ассистенты придут даже на похороны этой женщины, ведь так завещал им мастер. Невежливо прерывая ее речь, они хотят всеми правдами и неправдами выведать у этой женщины все человеческие и слишком человеческие подробности жизни старого мыслителя. Она идет вперевалку в своих испачканных свежей золой башмаках (зола у нее внутри!). Ассистенты говорят на иностранном языке науки, а старая женщина говорит вульгарным языком искусства, и это второй, ее собственный, голос. Но иногда она потом словно взбирается на некий пьедестал, и голос ее внезапно выступает из-за кожаного шаровидного тела, и она говорит на столь таинственном для всех нас языке народа, из которого она вышла. Она хочет всех вас пристыдить! С виду кажется, что она давно отвыкла от этого языка. Теперь она заявляет, что они, похоже, вообще считай что не слушали ее и считали, что она якобы не имеет к народу никакого отношения! Здесь она вне конкуренции, родилась якобы в Оттакринге, в Вене, в 1160 году. Старая обманщица разошлась вовсю и что-то уж больно разговорилась. Но ведь у нее сейчас одна цель: привлечь лесного человека, чтобы ноги сами принесли его сюда, а деньги помогут ей найти к нему подход. Лучше бы он добровольно согласился. Она выставляет редакциям счета на большие суммы, которые они должны выплатить ей за каждое стихотворение. Что пользы художнику и пророку в том, что он голодает? Что добавляет это к его доброй славе? В общении с лесорубом язык, позаимствованный у умных людей, ей не поможет: выскажешь какую-нибудь мысль — и все пропало. Итак, сколько стоит один его полный день? Она может ему заплатить, хватит на много порций пива и шнапса. Но его лезвие промахнется мимо нее, не одолеет эту скалу высокомерия. Точно так же Иисус на водах содрогнулся пред собственными ступнями — видно, не по себе ему стало, ибо никто, кроме него, настолько не владел собой. Старая женщина, которой вскоре предстоит стать настоящей злодейкой, рассказывает небылицы про своего бывшего любовника — философа. Хрустит на ней сухая кожа, это особое приспособление, чтобы ничего наружу не просачивалось. Мастер засунул ее тогда в своеобразный кожаный мешок, так что дышать она уже почти не могла, а затем регулярно накачивал ее пищей (готовил, конечно, не сам) и питьем через специальную воронку. Как растение — опять подворачивается ненужное сопоставление с величественной природой, — как срезанный цветок, который пытается вовсю сосать через обрезок стебля. Он и в старости был, что называется, оснащен по полной программе! Причем отличался шустростью, ведь съемную деталь, то, через что все вводилось, нельзя было убрать даже ночью! Ассистенты, причем как раз те, которые ни разу сюда не приезжали (может быть, путь слишком обременителен, путь к себе?), разделили со своим академическим учителем тайну его грубости, это для всех них так и называлось: тайна. Никогда никому об этом не сообщалось, и даже старую женщину всегда одергивали, чтобы лишнего не болтала. Теперь ассистенты, эти коллеги по осведомленности, обсуждают всё исключительно в своем узком кругу, вспоминают историю с шапкой (это смешная история!) и с искусственными пиявками для отсасывания крови. Истории эти до сих пор еще не стали общим местом, хотя место, где все это происходило, давно стало общим достоянием. Прочие же их высказывания плоские, как танцпол. А другого старуха, эта медсестра, у которой на все беды одно средство, не поняла бы вообще. Она из тех, кто пытается проявлять высокомерие по отношению к мнимым философским противоречиям. Она всё стрижет под одну гребенку. Все оказывается в одной куче. Она самоуверенна, как все дети народа, образцом могут служить те из них, кто не желает больше с народом знаться и к нему принадлежать. Лесоруб ее не понимает. Она дает ему время подумать, бросая эту мысль в его кормушку. Она — большая и плоская, в целом же — пустынное пространство. Больше никаких параллелей никому в голову не приходит. Они отдали основательную дань воле учителя и теперь уезжают обратно в Вену. Увозя с собой в чемодане самодельное варенье в стеклянной баночке. Живот старой женщины — нет, вы только послушайте, это интересно: весь разграблен врачами! Этими реактивными летчиками, вечно им все надо быстро-быстро, и все удалить, что там есть. Нечто вроде уборщиц, только в белых халатах и в защитных намордниках, чтобы им самим не пришлось испытать того, что терпят от них пациенты. Старая женщина внутри практически пуста, где же ей взять яду, чтобы в книжке всё описать как надо? Ведь обычно он сочится у нее из пуза, а не из головы. Вот так искусство, молодцом! Всё берет из жирного живота! Из почтения перед старостью никто не решается возражать человеку, который уже не в состоянии защищаться. Мужчины и сами-то торгуют мелким товаром (в обмен на столь же мелкую монету), они как торпеды, которым суждено разрушить то, что они же и создавали: философию, браво. Поэтесса неистовствует от ярости, голая гора с какой-то (маскировочной) порослью, что-то вроде грибов, она еще всех нас отравит! Она уже забыла, чему научилась у философа. У нее ведь в голове нет холодильника. И еще: ведь философ всё записал, так откуда же они ползут, эти мысли? И они тоже из материнского чрева, хотя это обычно отрицают! Философ прославился не по праву, но кто помнит сегодня, что основой послужили старческий дебилизм и хронические запоры, а дальнейшие построения есть грандиозное мошенничество! В конце концов, никогда не догадаешься, из каких гнойных источников черпает тот или иной мыслитель. Под конец он даже кроссворд не в состоянии был разгадать и без видимых причин начинал вдруг раздеваться перед публикой. Хихикающие гроздья добровольных помощников вешались на него и свисали с него со всех сторон. И все же: почтение, почтение и еще раз почтение перед всем этим! И причина немаловажная. Дело в том, что для оценки всего творчества на сегодня мы всегда привлекаем достижения прошлого. Даже если от всего этого осталась лишь кучка на асфальте. А вот пожилой дамы в ассортименте этих личностей нет вообще. Если ее кто-то захочет купить, придется отправиться на склад персонально за ней. Она никому не была родимым домом, а сегодня это означает: прочь! убирайся на все четыре стороны! Сегодня эта бывшая любовница уже ничего не скрывает, даже и не думает что-либо приукрашивать. Она — практическое руководство по очернению бывшего любовника. Этим она никак не может вызвать одобрение у ее сожителей по дому (съемщиков разума). При этом она сама еще и растения выращивает! А лесоруб у себя дома наверняка не одну наседку до смерти затрахал, за неимением лучшего, есть у нее такое подозрение. Она же хочет предоставить ему для его дел гораздо более качественную подстилку. Но он не был тем, кем она его считала. Он был пастухом, но не господином. Он был безродным слугой. Не удалось ему выстрелить в десятку, чтобы завоевать себе родину. Он — беднейший из бедных, и ему суждено, к сожалению, остаться лишь наброском человека. Хорошо бы когда-нибудь свозить лесоруба туда, где стоят церкви, а в них — ящики для подаяний. Когда-нибудь они вместе сядут в машину и отдадутся в руки своей счастливой судьбы. Старая женщина к этому времени совсем похудеет от своих усилий очернить и оклеветать философа. Философ все это, разумеется, перенесет с холодностью, находясь под землей, где царят строгие правила, как на перекрестке со светофором. Старая женщина не может понять, почему он не подает оттуда никаких знаков. Она снова хватается за сердце — и не находит его. Старости страсти знакомы по воспоминаниям, но только если повезет. Пища, измененная обменом веществ, иногда вытекает из нее сама. Ассистенты тоже порой удобряют ее грядки. Изо рта философа, помнится, сочилась слюна. Что же она, старая женщина, виновата? Ведь так и было, она уже ничего не может сегодня изменить. Зато она, ныне еще существующая, была тогда красивее. Задорная такая девчонка. Ассистенты уже почти спят. В своем полном кошмаров сне они еще слышат вполуха ее рассказ о том, как все выглядело в доме их учителя, когда еще не все было выброшено. Они твердо верят только в одно — в то, что ее родина — это природа. Природа — это реклама. Искусство — тоже реклама. И все, что можно о них сказать, — тоже реклама. Искусство — это реклама, пропагандирующая ведущего сотрудника и все, что его окружает. Хорошо тому, кто кругом может развесить рекламные плакаты, их яркие птицы будут манить прохожих своими бумажными крыльями. Но все же настоящих крыльев у такого счастливца все равно нет, таких, которые можно широко расправить и взмахнуть ими. Однако прежде всего следует отметить, что философ вывел эту женщину в люди, обеспечил ее жизнь, говорят ассистенты, вставляя ей палки в колеса. Разве нет? Она ведь до сих пор за счет него живет! Он взял ее из заштатной школы и путем мучений добился для нее гражданских прав (она стала чем-то вроде личности). В случае судебного разбирательства правда будет на его стороне. Всё по справедливости, в ее пользу. Она — правомочная сторона в споре, эта старуха. Природа, приложив многолетние усилия, лично построила над этой женщиной свой прекрасный купол, а она его теперь своевольно подпиливает. С помощью сплетенных в стихи и переплетенных в книги слов. Родина: скорее сюда! Ассистентам природа важнее, чем человек с его бедами, такими как, скажем, жалобы этой женщины на тот цирк, который устраивал философ. Больно было ужасно! Так что это был груз, который несла только одна сторона: да, любовь — это односторонний груз, но она никогда не есть понимание. А раз так, то, значит, ее никогда и не бывает. Ученики слушают ее, сидя верхом на стульях, погруженные в сплетни. Слухи об их учителе, словно электрические волны, пронизывают их насквозь. Они тайком передадут их дальше, для того они и приехали. Старая женщина становится все невыносимее, человечество в панике бежит от нее прочь к новой родине. Другая родина — значит, никакая, потому что всегда есть только одна. Иногда из сострадания какой-нибудь альтруист перепечатывает за нее какое-нибудь стихотворение, если у нее болит спина. Личность, лишенная самостоятельного начала, — тот, кто это делает: разве можно переписывать чужое искусство! Чужая лава струится через прореху его брюк, а он еще вдобавок весь в нее ложится, свинтус. Она присвоила таким стихам фальшивое название: грандиозное эротическое событие. Каждому приходится, нет, каждый должен хоть раз увидеть эти стихи собственными глазами. Посторонние люди говорят, что они рождены свиньей в предсмертной агонии. Прежде чем показать эти стихи, они запирают дверь редакции на ключ и прикрывают текст рукой. Они хихикают и в принципе готовы такое сожрать, но публиковать не собираются. Те, кто у власти, ежедневно накладывают на это запрет. В этой стране уличных фонарей именно им принадлежит последнее слово, и они этим вовсю пользуются. Все, что пишет в рифму эта старая женщина, они называют старческим маразмом. Никому не может понравиться такая вывернутая наизнанку форма стихов, потому что с содержанием не всё в порядке. Они собирают у себя частные коллекции этих опусов, а оригиналы отсылают назад. И смеются над ними, видя в этих стихах копии разного качества, но с одним и тем же однозначным содержанием. Возможно, эта старая женщина тем и прославится (и это — ее женская судьба!), что ее будут знать только частным образом, благодаря специализированным личным коллекциям. А в публичном академическом мнении она останется навсегда лишь невнятным бормотанием (хрюканьем?). Ученики вот уже много лет протягивают ей руки, чтобы она наматывала на них свою грязную пряжу. Она перематывает на них свою персональную компостную кучу (и это тоже чисто по-женски), сияющую в вечернем свете. Снаружи природа, удачный ее вариант, такую называют родиной, если кто-нибудь в ней поселится. Она некогда и философа поучала, эта великая учительница. Философ тогда правильно ее понял и слепил из этого твердые сырные круги: о природе и культуре. В конце жизни он в основном жил на вилле в Кюбе, где он на каждом шагу неотвратимо натыкался на природу. Каждая прогулка: ты буквально вбегаешь в нее, ты невольно встречаешься с этой особой формой произвола — природой. Шляпу долой перед этой родиной, холеной, каким тогда еще оставался Земмеринг, когда гадючье племя благородных господ сваливало туда свой навоз. Пейзажу в любом случае приходится ориентироваться на нас, то есть по нашей одежке протягивать ножки. А посреди всего этого — опухоль, которую только люди своими выделениями могут заставить расти: и это уже культура! Старая женщина хотела бы знать, из какого сосуда философ разливал свои мысли по маленьким ведеркам. Она искоса поглядывает на собственную неисчерпаемость. В этой своей функции женщина может обозвать себя катализатором, который сам себя не меняет, но способен далеко вокруг все изничтожить до такой степени, что даже атмосферное давление упадет — это своенравное настроение природы (с искусством опять-таки и температура воздуха очень связана). Внимательно следите, пожалуйста, за бичом погоды, особенно в отпускное время, — я имею в виду, будьте бдительны! За такими вот подстрекательницами (как эта женщина), которые бездумно шагают по отрогам гор. Их губы растянуты в глупой улыбке. Философ ноги об нее вытирал. Он повсюду подстерегал ее, обрушиваясь как снег на голову. А она и сегодня думает, что без ее участия ни одна его мысль не выстрелила бы в цель. При этом она была в лучшем случае повитухой, но никак не матерью уродов. Женское недоразумение, которое часто встречается (относительно личного вклада в пожизненное обеспечение глупого акта рождения). Вот так женщина зачастую выходит из игры. А наша женщина надеется, что это по его вине она сегодня не так знаменита, как он. И это тоже очень по-женски: быть меньше! Повсюду это уже состарившаяся судьба. Так или иначе, она превратилась даже в любимое занятие философа, один напрягается этим способом, другой — по-другому. С помощью шнуровок и перетяжек собственной конструкции он принялся шлифовать ее, поправлять этот неотесанный бриллиант, который он лично выломал из скалы. Всякий мужчина по крайней мере раз в жизни пытается затянуть потуже шнурок на своем подарке. Он окунул ее по привычке в сплошную сеть крепежных веревочек, чтобы она не убежала. Свою роль при этом сыграла также погода. С каким остроумием было инсценировано все это событие, оцените! Возлюбленный намеренно принялся проверять ее знания в самых изощренных областях, только куда же подевались все эти знания? Наверное, дремлют где-нибудь. Да кто из нас может с уверенностью утверждать, что знает всё? Иначе говоря: кое-кто из людей во сне знает то, что он никогда в жизни не изучал. Вот такие возбуждаемые сном знания и обнаружил возмущенный философ! Скоро вилла в Кюбе наполнилась инструментами для пыток, изобретенными самим философом, а также заказанными за границей (да, существует такая тайная, таинственная торговля по почте!), присылаемыми по частям, но затем из этих частей можно было собрать целое. Он купил для нее такое красивое специальное белье. Было бы несправедливо представлять себе это белье на ее нынешнем теле, но ведь и тогда ей было уже за пятьдесят! Одна может себе такое позволить, другая нет, все зависит от фигуры. Философ собрал специальную мебель, предназначенную ей в наказание, это верно, заказал в других землях через тайного посредника, который будет сохранять нейтралитет вне зависимости от того, что и как часто ему доведется пересылать. Таких людей теперь уже сложно найти. Итак, голова этой женщины была совершенно пуста, ухватиться не за что. Все с шумом проносится мимо. Даже в животноводстве не будут передавать по наследству такие смехотворные признаки, если уж на то пошло, говорил философ, зверея. Лучше наказание, чем порицание. И верно. Он стал играть с ней в игру, и она была обеими руками «за», а игра такая: сказать вслух фразу Канта, Лейбница, Паскаля, Палмерса или кого-нибудь еще такого же! Она должна была повторять следом за своим повелителем. Она никогда не могла повторить их сама правильно, но иногда пролетала буквально в миллиметре от истины, направляясь затем по совершенно другой планетарной орбите: женщина не в состоянии была правильно пришить вторую часть предложения к его первой части, и за это навлекала на себя неприятности. И детей она никогда не рожала. Эта женщина просто не может ни на чем сконцентрироваться, но зато она концентрическими кругами вращается вокруг своего эпицентра — мыслителя. Просто она художница с ног до головы, потому что иначе она — ничто. Дело в том, что художники — это электрические лампочки, но они загораются только когда хотят, а не тогда, когда кто-то щелкнет выключателем. Так что они ничем не могут восхищаться. Поэтому философу пришлось применить к ней другие практические методы. Ее крики раздавались на горе в жилом районе Вены и на соседних холмах с раннего утра, они неслись из их домика на природе. Ему пришлось с помощью столярных инструментов соорудить специальные деревянные козлы, используемые в качестве скамьи. Теперь у него есть все что нужно. Она завоет как миленькая. И по-прежнему вокруг родина, как называем мы место, в котором находимся и вокруг которого шныряют очертания фигур, знакомых нам лично. Теперь она пишет об этом стихи и хотела бы, чтобы на нее был спрос на рынке искусства, то есть хочет внести свой весомый вклад во всеобщее смятение. Но все не так просто, как ей кажется. Такой спрос действительно иногда появляется, но чаще всего такие вещи остаются без внимания и вышвыриваются с рынка. При этом что-то ослепительное происходит с ее душой (как у рыбы), но кто может это проконтролировать (крепкое телосложение помогло ей уже многое пережить)? Неужели никто не хочет прочитать ее эротические стихи и ощутить благодаря этому легкий эротический голод? Ученики придут сегодня к ней или же останутся там, где они есть (относится к тем, кто раньше считался активистом). Последних со старой женщиной связывает нечто такое, что они предпочли бы не разогревать на кухонной плите ее воспоминаний, но и постыдного в этом ничего нет. Скорее смущение. Философ избирал для таких услуг не женщин (которых нельзя считать ангелами), у него для этого было в запасе несколько мужчин, которые тоже не ангелы. Ведь мужчина и женщина в сущности одинаковы, только никогда не могут прийти к единству. Эти бывшие его помощники стали теперь страховыми агентами или же работают в подобных этой областях, а еще — удобный способ избежать публичности — становятся школьными учителями. На большее их не хватило. Один стал сутенером в Граце. Потом они постоянно вычищали виллу от всякого дерьма. Соглядатаев не любят. Этих навозников. От философии их отстранили, потому что мысли — не игрушки! Они предпочитают сами поиграть с кем-нибудь. Поэтесса, у которой всё уже позади, кроме любви, пытается на последнем отрезке своей жизни, как следует отсеяв все ненужное, хотя бы приблизительно описать то, что раньше было неописуемым (и не поучительным!), чтобы и другие, пусть с опозданием, могли к этому причаститься. Эта деятельница искусства в кавычках клянется, что распространяет лишь факты, ведь должна же у человека быть возможность найти для них место на бумаге. Она описывает свои страдания, потому что страдания — это пряная соль искусства. Так что страдания для искусства — как кубики «Магги». Точно. Они могут улучшить практически любое блюдо, но сегодня они уже никому не интересны, потому что все эти газетные кулинары хотят теперь долго варить суп из всего натурального, из чистой природы. Все предпочитают сами что-то испытать. Каждый считает себя важной птицей. Стихи этой поэтессы надежно зашифрованы, но уже издалека видно, как они бесстыдно поблескивают и вот-вот приветливо замелькают на экране. Она наносит вред лишь себе самой, говорят знатоки. Своему бывшему возлюбленному, упокоившемуся в вольере смерти, она давно уже не вредит. Он вне времени, а она закончилась. Искусству приходится капитулировать перед правдой, как перед жизнью. Ведь в произведении искусства живые люди могут быть подвергнуты полному изучению, а затем посажены в тюрьму. Их могут застрелить. Искусство — это черный склизкий секрет (секрет!). Всё портит, рвет одежду. И пожалуйста, на такую красивую родину не выливайте никакого искусства! На таком вот клочке бумаги — что там такое проступает? Нет-нет, не преувеличивайте — дескать, природа там проступает! Многие из принципа против искусства. Не надо распространять ложь про людей, ладно? — а то не поздоровится! Это позиция по отношению к искусству, изображающему все в точном соответствии с правдой жизни, — пусть оно лучше поумерит свой пыл, правда! Если там выведены люди, хоть и под масками, но узнаваемые, тогда пожалуйте в суд, будут пересуды, адвокаты, которые перед судом станут назойливы и захотят много денег. Пусть искусство не выставляет идеалы на позорище! И эта старая женщина недостойна того, чтобы ее вытащили на судилище журналисты, ибо вскоре ей предстоит предстать пред судией вечным и лобызать его колени. И поэтому редакторы, эти чиновники при искусстве, которые и без того идут мочиться только туда, где и так уже полно воды, надежно придерживают прекрасные стихи старой женщины в укромном месте — в своей черепушке. Надо надеяться, это так же ясно, как перелом ключицы. Редакционеры трусливо прячут эти стихи, хотя они сами, к великому сожалению, в них не выведены, — какая боль, каждый день новая боль, ведь самим себе они кажутся недостойными. Они хотят, чтобы их маленькие лужицы тоже остались на ковровом полу. Заранее дуются, ожидая прибытия ее тетрадок со стихами. Не позволяют этой женщине испытать триумф над правдой! Еще когда они жили на вилле в Кюбе, философ немилосердно высмеивал ее за эти жуткие стихотворные колбаски, которые тогда были еще довольно щуплыми, — попытка взглянуть сквозь узкую щелочку на нечто такое, что могло бы быть (все стиснуто в одну кишку, смято до консистенции пасты). Особенно при свидетелях. Но в Кембридже — мы знаем об этом из ее поэзии, от его друзей и соглядатаев (и даже в этой поэзии видна напрасная попытка спастись бегством) — глумиться над столь ничтожными и мелкими творениями, как ее стишки, было слишком хлопотно для старого, умирающего человека. Ведь этому садисту хотелось последний раз потрудиться в своей профессиональной области, и он бешено рвется вперед, из кожи вон лезет, ослепнув от яркого света собственных побуждений, спешит, вывихивая суставы мыслей. Там, в Англии, он был тих, строг и сух. Ее присутствие было предусмотрено, она была эдакой хозяйственной сумкой, которую разрешалось украшать только его рекламой. Ее искусство никогда нельзя было найти на открытом прилавке, его можно было достать только из-под полы. Она бежала в упряжке впереди философа, чтобы он, прикрывшись ею, отважился на последнее сильное жизнеизъявление. Растение-хозяин, к которому смертельной хваткой присосался паразит. Тогда он напрямую с ней уже не разговаривал, только через ассистентов и прочих помощников. Ему ни к чему было тратить на это силы, жизнь потихоньку ускользала, речь шла о том, чтобы не пропустить последние вздохи. Потом, когда последнее эхо уже стихло, ассистенты поглотили ее без остатка. С тем, что происходило в действительности, знакомьтесь, пожалуйста, в правильной последовательности, как это обычно бывает в семейной жизни, по телевизору, как вы сами живете. Вот для чего все это. Сегодня никто не осмелится наброситься на какое-нибудь из ее стихотворений, будь то критик или недоброжелатель с адвокатом на подхвате. Философ был когда-то, это было так прекрасно. На высшую ступеньку он ее с собой не взял. Он лишь постоянно старался придать ей правильную огранку, пока она не уменьшилась настолько, что уже ничего из нее выйти не могло, кроме крохотной резной шкатулки. Подарок ко Дню матери. Глядя на меховой воротник ее искусства, он лицемерно спрашивал, в чем дело: не может ли она иначе или просто не хочет. Он вообще не очень-то разбирался в искусстве. Его любимым поэтом был преуспевающий, хотя и настроенный на национальную волну (и после войны не приглушивший своего голоса) местный стихотворец, окруженный мраком и дурной славой, то есть известно чей апостол. Философа пугала дамская сумочка, набитая ее творениями. Ведь стихи-то были не такие уж плохие! Нельзя допустить, чтобы она его на голову переросла. Она должна превозносить все то, что произрастает из его головы, все скопом. Он вовсе не хотел, чтобы она вырвалась из его границ и, не дай бог, начала превращаться в нечто самостоятельное. Негодяй. Этот, придется сказать прямо, этот нацист. Ассистенты с удовольствием смотрели на нее с той точки, которую им указали. Перед их хохотом она была беззащитна. Что же такого особенного увидел в ней философ, чего другие разглядеть не в состоянии? Он сказал свое слово, а она, раздавленная, откатилась в сторону. Никто не говорит о том, что произошло там, в Кюбе, но все непрерывно думают об этом. Чаще всего об этом заговаривают те, кто опирается на одни только предположения. А его помощники в сексуальных надобностях смолкли, как дверные звонки. В распахнутых до пупа одеждах они нагло едут отдыхать в Грецию, где полно таких, как они. И только эта паучиха с толстыми ляжками, ткущая сахарную вату, упрямо плетет одно стихотворение за другим, а критики за это плетут про нее невесть что и уничтожают ее полностью. Кому охота лишать ее столь ничтожного и недорогого удовольствия — писать стишки? Поэтесса пристроилось под бочок к истории литературы, и там ее благополучно забыли. Лишь некоторые из ее круто взнузданных стихотворений, пенясь, вскипают на страницах антологий и геодинамических журнальных выродков (в основном экспериментальных творений беспокойной молодежи, изобильно дотированных) или же медленно остывают на выселках брошюр по искусству. Старая женщина готовит еду, как всегда, но об этом нужно обязательно упомянуть, и устраивает смотр своим гостям, определяя, сможет ли кто-нибудь из них стать впоследствии знаменитым, а может быть, для этого все уже готово, и если да, то почему и на каком-таком хлипком основании. Никогда ни от кого она не слышит ничего сногсшибательного. Они сами, лично, привозят свои готовые диссертации, а также с трудом вымученные доцентские работы, пробивая себе путь по академическим тропинкам без возврата или как в лихорадке добиваясь еще более высокой температуры признания. Эти люди привозят и журнальные статьи, результаты неравной борьбы с собой. Они нахальны, как кролики (и столь же многочисленны), плодовиты и ограниченны. Сила при этом всегда на их стороне. И все же они какие-то неполноценные, эти университетские люди. Женщина гордится тем, что эти дерзкие молодые люди приезжают именно к ней. Читает она мало, чтобы не закармливать себя знаниями, она хочет, чтобы в голове осталось место для вопросов, хочет задать их, когда молодые люди приедут к ней. Но она говорит непрерывно, и всякий раз, говоря «я», имеет в виду себя вместе со своим покойным мозговым акробатом (болтающимся в пустом пространстве между чувством и разумом), потому что и чувству надо отдать дань. Впрочем, чувство всегда право. Итак, их двое, тех, кто поднимает руку на уроке в школе жизни и школе беглости пальцев. Этого, по крайней мере, у нее никто больше не может отнять: она была любовницей. И ее напарник (это завоевание прежних дней, жрец гениальных и генитальных пошлостей) был из тех, кто накрепко привязывает к себе женщин, особенно таких, которые и без того добровольно лезут в петлю, даже если мужчина этого лишь с натяжкой заслуживает (и за это освобождаются от жизни). Таких, у которых слабый позвоночник вскоре начинает трещать от непереносимого груза. Ее напарник был именно таким. Кроме всего прочего он придумал для нее своего рода защитный шлем из кожи, который плотно прилегал к голове и крепился с помощью ремней. Лично изготовил по меркам, которые ему помог снять в Штирии один неразговорчивый кожевник. У философа была явная склонность к ремесленным работам, его почитатели, разглядывая сделанные им вещи, могут в этом убедиться. Старая женщина упорно хранит все, что у нее после него осталось, — а остались книги и слухи. Она была для него креслом-качалкой. Вечная чувственная женщина, как утверждают знатоки, никогда не находившие удовлетворения. Неутоленный вызов, обращенный к мыслителю-головастику, мастеру подлости и перкуссии. Для любителей печатного слова — ложь: ей наносил визиты известный философ! До этого он долго жил в Америке. Ее стихи давно уже не удостаиваются защиты со стороны реальности, да что там — они даже защиты редакторов, работающих в области культуры, не удостаиваются, тех, кто обязан лично защищать права личности, так, во всяком случае, начертано на профессиональном знамени их зависти. Им уже надоело иметь со всем этим дело. Какая же защита остается? Анонимность. Этим редакторам, которые совсем как люди, из принципиальных соображений приходится вылетать на передний план, раскачиваясь на лианах своего оглушительного оглупления. Задача литературного критика, в ее наиболее гармоничном варианте, состоит в том, чтобы спрятать под своим защитным зонтиком тех, кто может дышать самостоятельно, потому что сам бесстыдно красуется перед публикой (чтобы критику нескучно было одному стоять в сухости). Искусство (абсолютно непотопляемое, что приводило в ярость уже многих глумящихся над ним) уж само как-нибудь себя защитит. Такие зонтики есть в любом универмаге. Но что произойдет, с опаской думает старая женщина, если мои произведения не смогут добраться до равнодушной публики, которая столь же тяжела на подъем, как неповоротливая бедренная кость, если они не смогут предстать пред линзами ее глаз, чтобы люди получили возможность разглядеть их и восхититься ими? Разинув рот, она организует публичные чтения своих стишков (исключительно частным образом, в узких рамках домашних спертых запахов). Искусство — штука стойкая, оно способно столетиями пережидать в собачьей конуре, если его ничем не ограничивать. Можно было бы привыкнуть к его непосредственному присутствию. Ох уж этот найденыш по имени культура, никому-то он не нужен, каждый думает, что его нужно послать подальше (у него таких еще много народится!); отовсюду, из каждой семьи его гонят прочь, и пешком бредет он по дикому лесу, прокладывая собственный путь. Старая женщина хочет увидеть свое имя напечатанным. В последнее время ей захотелось еще кое-чего: маленького укрытия для тела, чтобы как следует отдохнуть после затянувшейся жизни. Домик для пенсионерки. Ей кажется, что именно такое пристанище для нее и есть лесоруб, который и немецкого-то толком не знает, языка, который всякое стихотворение добровольно выберет для себя. Ох уж этот культурный язык! Эта культура! Старая добрая немецкая культура! Да пошла она! Чуть было не опоздав, в последний момент жизни, родилось у женщины это желание, и она кладет руку на грудь, демонстрируя свою любовь к истине. Ее любовь — то единственно подлинное, что у нее есть (таким должно быть искусство). До того искусство и наука, эти вечные сотрапезники образованного человека, явившись ей в своих узких границах, разочаровали ее, а именно в лице своего самого выдающегося представителя. Все оказались защищены железными латами, кроме нее. Теперь она надеется найти поддержку у этой вечно жестокой природы и у ее представителя в образе лешего. И его она назад отдавать не собирается. Она получит доступ в это маленькое служебное помещение, это она обещает своей верной публике, которая читала бы ее стихи, если бы могла. Она сможет пропеть стихи и на эту щекотливую тему: дайте только срок! Когда-то она открыла знаменитому философу доступ в самое себя, и теперь ее читателям будет лестно, что им позволят в рамках визита лично посетить этот кабинет. У лесоруба есть только она, больше никого. А каждому здоровому молодому мужчине в качестве необходимого минимума нужно только одно: даму, чтобы ею обладать. Обладание порабощает другого. Лесоруб ничего хорошего в жизни не видел и ничего лучшего, разумеется, не получит. Она стара. Зато он молод. В результате все опять выровняется. Он должен оставить свой лесной покой и стать ее жертвой. Когда-нибудь каждая жертва хочет стать преступником. Он — безработный, у него полно свободного времени и днем, и ночью. Ей же всегда остается ее любимая, позаимствованная у смерти свобода отправить его на все четыре стороны. На зеленом футбольном поле любви выиграть может только кто-то один. Мяч, он круглый. Под лежачий камень вода не течет. Ценно усердие того, кто у любви в учениках, потому что прочие хотят поскорее рвануть прочь, их одолевает карьерное рвение. В искусстве точно так же: каждый раз косить надо заново. Тогда хоть видно, по чему нога ступает. Неравные меряются между собой как одержимые. Она, эта женщина, пишет стихи, в которых описывает чудовищные истязания, обрушившиеся на нее. Дуновение воздуха, словно от орды машин, проносится над головой, словно грубая сила уничтожила священную рощу. Этот слиток искусства, этот комок перьев, слишком тяжел для нее. Слишком много величия в ее стихах, такое впечатление, будто все точно так и происходило, тем самым она возвеличивает себя саму. Какая частица времени убежала от нее в неверном направлении, что она так упорно избегает простоты в своих стихах? И вообще в искусстве? Дело, мне кажется, вот в чем: события жизни слишком просты. Искусство предназначено для того, чтобы искусственно повышать и высмеивать тяжесть жизни. Впрочем, и без искусства нам иногда приходится достаточно тяжело, верно? Это — уксус в залитой кровью нише, в которой лишь статуи, и всё. Место, где царит искусство. Место, где стоит торт искусства. Для тех, кто живет правильно, так, что при этом что-то продолжается, для них все это никакое не искусство. Те, кто вообще не живет. Для них каждая строка может стать неотвратимой искрой. Кюб: конец света в миниатюре. Старая женщина создает смутные описания, в которые каждый может вдумываться, не вставая с кресла. Что ей еще терять в ее-то возрасте, задает она себе риторический вопрос и пересчитывает мелочь. Так или иначе, она не пишет правды о том, что случилось в Кюбе. Иначе она не могла бы и дальше выдерживать натиск мира и его юных дармоедов, приезжающих к ней. Она даже и сама не посмела бы тогда рта раскрыть. То, что происходило позже, в Кембридже, было ведь просто отзвуком смолкшего марша. Другие пожинают теперь плоды всего этого. В стихах этот тяжелый сгусток бесстыдного хохота можно еще как-то ухватить за волосы. Редакторы, о которых уже шла речь, сидя в своих каморках, надевают плотные перчатки, когда от этой женщины приходят рукописи со стихами, причем всегда заказным письмом, чтобы после столь долгого жизненного пути ничего не потерялось. Если она не проследит, эти редакторы сбиваются в кучки и превращают ее рукописи в документы для суда; среди них хватает критиков и завистников, которые принимают такое звучание за истинное пение самой природы, прорвавшееся наконец из невзрачной глотки этой женщины, как предсмертная лебединая песнь. Они сбиваются в эскадроны смертников, эти неуклюжие проныры от искусства в костюмах или дерзко рисунчатых пуловерах. Они идут к юрисконсульту по делам печати и в неясных выражениях формулируют свое обвинение. Относительно почты можно отметить также, что ни одно из этих стихотворений не пошло бы никаким иным путем, кроме предназначенного, хотя было известно, что они повсюду в равной степени нежеланны. Эта женщина, идя таким путем, хотела доказать редакторам, гениям и поколениям: вот так и в таком ракурсе все происходит в природе (которая пространна и любит пространство), пока все вы набираете в легкие воздуха, чтобы трахнуться. Редакторам, то есть нашим духовным тракторам, гораздо больше нравится учитывать права персонала (философов в охотничьих сапогах, еще каких-нибудь леших, хуже во всем разбирающихся, чем она сама, то есть тех, кто грубейшим образом обезображивает землю!), они ведь и сами-то не более чем обслуживающий персонал при спасителях особого сорта, которые являются собственниками газеты. Скажем, при Союзе промышленников. Они защищают мертвых, а также тех, кто проявляет пока еще слабые признаки жизни, с присущим им своеобразным рвением, не находя для этого цели более достойной, как бы внимательно они ни всматривались в полевой бинокль. Они вовсю критикуют людей: ох уж эти тупицы. Впоследствии философа тоже не должны задеть никакие ошметки, оставшиеся от женщины с ее узким горизонтом, критика и родственные ей разновидности домашних животных бдительно следят за этим. Философ — это высокий, белый, важный образец человека (сын муз?), находящийся во власти языка и народной стихии (за что власти его после войны никогда бы в тюрьму не посадили), таким он предстает перед нами на страницах биографии, изданной в известное бессовестное время. Да. Так что он теснейшим образом связан с мышлением и с подчинением и им обязан. Такой человек способен мыслить как Бог, который не испытывает в этом необходимости. Среди множества лиц, которые мелькали тогда перед его еще светлым взором, были мужчины, белые, как снега вершин, и в мундирах. Гробоносцы. До сих пор существует вокруг них густо завуалированная тайна, где-то в Южной Америке, а может быть, и гораздо ближе, в районе озера Топлиц. Там, в глубинах, они и таятся. Все хотят узнать подробности, все интересуются этим как своим хобби. В последующих легальных формах существования (до белизны выцвели черепа, насаженные на забор, ни тени личности не просачивается сквозь ощерившиеся челюсти, личности испарились) клич «Хайль Гитлер!», некогда черным по белому вписанный в университетский распорядок, полностью игнорируется. Он покоится в родной земле, в уютных уголках народного большинства. Там и фильмы соответствующие крутят. К примеру, этот проклятый «Крамбамбули». Кому только в голову пришло так думать и на такое решиться? Невероятно, что такое могло быть. Даже заграница стала вновь официально приглашать к себе философа — с некоторыми предосторожностями и преодолевая несогласие кое-каких невежд. Докладик там какой прочитать. Или кое-что из своих сочинений. И чтобы ничего от них не утаивал. За долю секунды рвение преследователей разом гаснет (вскоре их самих будут преследовать как нарушителей Конституции), превращаясь в жалобу вечного политического прихлебалы, который в области культуры вообще не имеет доступа на немецкие подмостки. Да, теперь другие на гребне волны — хотя уже и не у штурвала. Все прощено и забыто, причем теми людьми, которые сами нуждаются в прощении. Теми, которых больше нет. Ассистенты уже давно лелеют надежду, что бывшая любовница, эта оторва, скоро умрет и поток стихов, а также их попытки доказать преимущества своей осведомленности, с которыми она неустанно борется, наконец-то можно будет завалить камнями, прикрыв эту нескончаемую морену мрачных автобиографических сведений, которые какой-нибудь редактор в один прекрасный день совершенно случайно все же примет за правду (и начнет за эту правду бороться). Даже искусство не обладает столь безумной храбростью, чтобы начать говорить правду, если другие в политике, которая ежедневно готовит нам кургузую, кастрированную постель, не доверят правде даже самого ничтожного ломтика времени. Ни одной секунды жизни. Все забыто, аминь. Однажды — нет, вы только послушайте, — однажды действительно был получен некий донос. О том, что поэзию изуродовали с помощью правды. А вообще ценители искусства должны уметь отыскивать в плохих стихах какие-нибудь более серьезные недостатки — прорехи в рифмах и средствах выражения — и доказывать, почему данные стихи ни в коем случае не могут быть напечатаны. Если стихам предстоит храниться за запечатанными устами и плотно сжатыми коленками, то это только в интересах старой женщины. Многие люди в испуге зажмуриваются перед правдивым, с объективной точки зрения, содержанием такого стихотворения! А соответствующая газета вежливо требует отправить эти стихи подыхать куда-нибудь подальше, прочь с дороги! Освободить проезд, уступить место трудящимся! Этого потребовала одна газета, читатели которой — образованные слои общества, которые, как с ними ни борись, разрастаются всё вновь и вновь подобно плесени, питаясь дрожжами в виде тех людей, которые сами считают себя необразованными и неполноценными. Неважно. И от тех и от других правду лучше утаивать. От одних потому, что они в нее не поверят, от других — чтобы не дай бог не поверили. Старая женщина — настоящая беда для критиков и для тех, кто навеки остался здесь. Кто не знает ничего другого. А также для всех, кто остался после философа, его учеников. Как только в пустом воздухе возникает некая форма, стихотворение немедленно прочитывают, ища в нем содержание. Философ любил ходить в сапогах для верховой езды и в спортивной одежде. Самым разным людям он говорил ты. Прихоти такого человека обычно переносят не без удовольствия. Загадочные недра земли. Они вынесли его тоже. И могут еще кое-что вынести на поверхность. Он возносится над всеми слоями скромников в небесную высь. Он (в качестве любительского увлечения) сконцентрировал всю свою философскую мощь в один сгусток энергии ради бывшей великой Германии, вплоть до попутного исполнения тирольских йодлеров, пения народных песен и выращивания немецких овчарок. Предпочитал обитать среди природы, в домах с видом на горы! Ей, женщине, он уготовил ад. Он мертв он мертв. Свидетели теперь тоже исчезли. Смолкли, как пресловутый отзвучавший еврейский мир, именно так его с нежностью и предупредительностью называют, воспевая в честь юбилея в телепередачах. Причем как раз те, кто позаботился о том, чтобы он отзвучал! Ладно, пусть так. Такова правда, она ведь не любит говорить о себе. Язык философа обладал определенной притягательной силой, это значит, что он вдохновлял пехоту народного студенчества рейха. А после этого они пинали евреев сапогом в морду. Перед лекциями топот тяжелых сапог внизу. Слова сами собой вылетали из окровавленных ноздрей. И тем не менее, пожалуйста, учтите: вы не имеете права распространять о покойном неподкорректированные неправды, даже в том случае, если этого человека не оправдал суд. Ведь когда-то в мае все уже было, и теперь все так и осталось. Дольше всего философ прожил в доме, предоставленном в его распоряжение благодарным городом и выбранном по его вкусу на природе. Там жила с ним и его жена, та, у которой волосы узлом собраны на затылке (красивые длинные волосы, мы их так любим), в том месте, куда обычно стреляют. Эти люди и иже с ними предпочитают (всему) нахальную природу, даже если сами они давно уже чужды всякому человеческому естеству. Их всех надлежит изгнать прочь! Но ведь никто этого не делает. Они — метастазы природы, способные основательно подпортить всем остальным этот замечательный продукт, облив его желчью. Они — нацисты из нацистов, это вообще не люди. Возразите мне что-нибудь, если осмелитесь! Уже нет возможности выйти на улицу, даже тьма не стоит у вас на страже, когда они стекаются за столы в свой привычный круг, топоча по Каринтии, Зальцбургу или даже по Верхней Австрии, оскальзываясь на свежевыпавшем снегу. Когда они начинают играть в кегли человеческими головами. Эта старая женщина когда-то тоже ползала на брюхе перед таким вот фюрером верноподданных (и его бригадой), и этот фюрер мог бы сегодня стоять на одной ступеньке кое с кем из австрийских парламентариев (наших обершарфюреров). Итак, час настал: поэтесса хочет рассказать обо всем, и даже постаралась облечь свой рассказ в рифмованную форму. Трудно поверить, сколько людей одновременно видят в искусстве, в этом изнеженном существе из лебяжьего пуха, в этой госпоже Метелице, которая самое большее разок проводит слабой рукой по своему предмету, ожесточенного соперника правды. Редакторов охватывает непристойное веселье, потому что они не ошиблись: эта женщина покажет им кой-чего в лицах. Короче: философ в те годы, благодаря своей широкой известности в стране, путем побоев во имя любви на благо нации смог вырвать эту женщину у толпы, жаждущей добычи. Уже тогда он был далеко не молод. Так или иначе, он дожидался того момента, когда умрет его жена. Относительно формальностей такого рода эти камер-егеря строго придерживаются закона. Когда философ мог безо всякого труда, силой одной только мысли, перелететь через топкую низменность за много километров вдаль и вширь, включая Вену, город на Дунае. Но — решено: раз в год обязательно наведаться в Байройт, к единомышленникам! Послушать музыку Вагнера, вживую, это гораздо лучше, чем ее копия по радио, хотя она не всякому доступна (да и не всякому хочется к ней подступаться). Вагнер принадлежит нам, и на том стоим мы до сих пор. Воспарим же до спасения чести: эта старая женщина познакомилась с ним позже, уже после войны, и он был тогда одним из тех известных людей, у которых уши горели от несправедливых поношений послевоенного времени, одним из тех, в чью сторону несправедливо плевали. Толпа несправедлива, когда не пытается понять того, что находится на метр за линией ее горизонта. Но все быстро меняется. Вскоре он уже снова превратился в памятник с рельефными каменными чертами, высеченными в скале, и мимо него не пролегали пути возвышенной духовности. А скульпторами были мы все! И можем гордиться этим! Они же подделывали публикации, выдавая их за статьи якобы из тех лет, из прошлого, которое мы все хотим забыть, потому что оно окончательно ушло и образцово преодолено, и распространяли ложь ложь ложь! Все это можно было доказать, и поэтому ни у кого не возникало необходимости доказывать. Клеветникам должно быть стыдно, это им объяснили на пальцах, и некоторые даже в тюрьму попали за свои листовки. Теперь с этим покончено навсегда. Госпожа Айххольцер всегда была далека от политики и даже сегодня продолжает этим гордиться. Политика — это, во-первых, дело личное, и потом — она лжива, громко заявляет она. Редакторы все равно злятся — по причинам ничтожным, но для них непреложным. Причем именно на нее — на человека, который ничем никому не может навредить и давно считается нечистой рифмой. Как раньше философ, так теперь важные лица должны постараться понравиться элите, там, где она проживает, в горах Рюбецаля (там живут те, кто платить может много), там — их охраняемая лесная делянка, а место это сегодня, как и всегда — Германия превыше всего: ФРГ. Богатая местность, даже в долг другим дают, вот так крепко они там стоят на ногах. Подобным образом философ говорил о евреях своим студентам, среди которых вскоре все евреи исчезли, и призывал всех их к пешим путешествиям и обдумыванию жизни (чтобы мышление перепрыгивало от проблем пола к предмету, а потом обратно), чтобы трудовые усилия гармонично разделялись между верхом и низом. Ноги шагают, а голова соображает, кого измордовать. После каждой лекции кровь ударяет в голову, сначала потасовка, потом окровавленные лица евреев. Пока они не перестанут ходить в университет. Сегодня ходьба снова вошла в моду. Каких только чудес не увидишь во время прогулки! Природа! Наша природа! Между тем наш философ: судим и спасен. Он стал неотъемлемой частью философской империи, как это и бывает в университете, то есть в своей очищенной каменной форме. Поэтическое искусство тоже вряд ли сможет без него обойтись, говорит госпожа Айххольцер, которая пишет о нем стихи. Ей не следовало бы набрасываться на этого мертвого гения, часто объясняют ей редакторы, иначе однажды кто-нибудь основательно набросится на нее в какой-нибудь статье. Они не способны даже на такое мыслительное усилие: разграничить явления, особое от общего! Они слишком заняты, чтобы отсортировать пошлое, обычное. Мысль о том, что у них есть что-то общее с обычным, только вызывает у этих конфирмантов тошноту. В новых брюках сногсшибательно спортивного покроя, с карманами спереди и сзади (чтобы засовывать упреки поглубже): ведь они не хотят, чтобы их было много, каждый хочет быть уникальным, этот один уникальный и есть они! Мои поздравления! Критик немного подумал, ища помощи у себя в голове, и вот — готово, результат налицо: ведь он сам, как личность, уже произведение искусства, даже если о нем никто ни слова не сказал, — вы только посмотрите, как красиво, но непереносимо торчат пальчики у него из-под хитона. Природа — это чудо. Только, пожалуйста, никаких ужасов про мертвых! Ибо они тоже при жизни были произведениями искусства их творца, точно так же, как и этот критик. Мертвый уже не может себя защитить, громко говорит критик, чтобы доказать, что он способен на человеческие чувства, и, может быть, в следующий раз он попробует даже встать на защиту кого-нибудь живого, так, ради забавы. Итак, слушайте, еще не все потеряно, вот, этот сверхчеловечески уменьшенный масштаб, этот бог (критик тот самый, конечно) поднимается по небосклону, встав со своей кухонной табуретки, и задает точку отсчета, которая отныне должна стать общепринятой. В качестве мерила он насыпает из ведерка кучку песка. Вот такой величины разрешено теперь быть искусству, потому что он так ему предписал, он ведь тоже только человек. И другие должны теперь тоже стать такими же: человечными. Скорей всего он не успокоится, пока этого не добьется, а пока суть да дело, запрещает новую книгу Томаса Бернхарда, прекрасную книгу. (Всё уже позади, больно было или не очень?) Никто так часто не произносил слово «человек», как самые страшные нелюди. Это всем известно. Вообще надо писать только то, что всем известно, тогда никто и не упрекнет, но и не станет особенно тебя возвеличивать, возводить в ранг питательного мясного бульона. Итак, пойдем дальше, старая женщина в своих стихах внезапно (без причины) проявила сверхчеловеческую строгость к одному покойному, который ныне принадлежит всему человечеству и которого она, с ее узким умишком, не смогла ни понять, ни постигнуть даже в пределах его имени. Он же своим орлиными крылами осеняет по меньшей мере всю Вену, всю Нижнюю Австрию и Западный Бургенланд. Где в честь него уже воздвигли памятный камень. Идя по одной из лесных троп, ты волей-неволей рано или поздно натыкаешься на этот камень. Старая женщина давно уже целиком и полностью посвятила себя литературе и хотела бы успеть испытать от этого радость. Это понятно. Но можно представить себе, что произойдет, если эти великолепные стихи будут открыто опубликованы в журналах или — того пуще! — в книгах и их можно будет купить в специальном магазине. Даже этого сомнительного триумфа над кровожадным волком-философом культурные инстанции ей не позволяют испытать. Она робко жмется к собственному искусству (как постелешь, так и поспишь), как ягненок к волку. Это — волки современности, читаем мы, произведение наносит ответный удар, но только после того, как прочие пехотные подразделения ошиблись в оценке его сил. Раздуваясь от подлости и тщеславия, философ как в солидном, так и в совсем преклонном возрасте носился по песчаным дорожкам своих невообразимых прихотей. Как если бы вам всегда хотелось только маринованных огурцов! Понять вы это можете, но представить себе — никогда! Сзади волочится шлейф сторожей и обожателей, и все — с высшим образованием. Они и сегодня не дадут пропасть ничему из его гротескового и запутанного позднего наследия, даже если в нем что-то на первый взгляд говорит против него. Кто знает, когда вновь народится философ, настроенный на национальную волну, осмысливающий неопределенное и неопределяемое, и если такой появится, то ему все равно сначала придется долго учиться. Витгенштейн, о котором часто говорят, давно был бы уже благополучно забыт, если бы в чьей-нибудь столь же надежно сидящей на плечах голове появилось что-то равновесное, способное наконец-то стереть его из памяти и предать презрению. Но пока что-то, куда ни глянь, никого не видать. Такое мышление стало бы тут же всеобщим достоянием, просочилось бы в школы, оно бы расшатало все фундаменты. Письма читателей могут прийти даже из самой утонченнейшей и удаленнейшей заграницы. Всякий предпочтет чувство рассудку, как нечто известное — неизвестному. Эта женщина была тогда моложе, мы уже говорили об этом, эдакий мжистый пень в роскошном парке, никто никогда с ней и словом не обмолвился. Теперь она обращает к близстоящим целые армады слов. Всплывет ли она лично в трудах философа, или же ей придется самой с трудом вымучивать из себя воспоминания? К этой краткой формуле и сводится сегодня женский вопрос. Лучше бы она была мерцающим отсветом на гораздо более известных трудах своего друга. Я тоже не все знаю, но эта женщина совершила ошибку, когда вплелась в философа, как вышивка на чепчике. Даже ее прежняя жизнь маленькой учительницы оставалась бы лучше, какой была: одна среди многочисленных исправительниц душ. Из этой почвы она в конце концов полностью устранилась. Теперь, в этом позднем сне наяву, среди чаевых жизни, она пишет всё подряд. Редакторы перед нею как боги. Они могут объяснить суду, что место этой старой женщины — в сумасшедшем доме. Если она наконец не замолчит и не станет замалчивать то, что надо. Ей начнут понемногу угрожать тем, что покончат с двойным существованием любовника и художницы и устроят разнос ее искусству. Из лечебницы выползет жизнь без раздвоения, которой все мы опасаемся, и на ней будут серые одежды. Там окажется много других лиц, которые когда-то казались интересными. Она могла быть для мертвого философа высокой печной трубой, которая, вытягивая зловонный чад, в конце концов возвысится над ним. (Да, печные трубы существовали и раньше с его высочайшего одобрения!) Она расчленяет философа посмертно… Как-то однажды она ведь громко кричала, лежа под ним, высокая волна, которая так и не выбилась за пределы постели. Лучше быть ничем, по ошибке подумала она тогда. Это помогло. Минувшей боли уже нет, и ее можно спокойно описывать. Если что-то поддается описанию (как это нескромно — высовываться), то это уже неправда. Приведем пример. Миллионы людей были уничтожены только с помощью газа (другим же удалось спастись, я об этом не умалчиваю, я просто привожу пример), так что же, кто-нибудь сегодня ощущает их боль? Между тем это было убийство. На нас кровь всех наших братьев! Что же тут такого притягательного для многих людей? А именно — когда кто-то носит высокие сапоги, охотничий ремень и капюшон. Когда кто-то — блондин. Дрессирует собак. И так далее. На таких всегда смотрят первый раз, потом второй. И уж тогда приходят в восторг. Все так хорошо подходит одно к другому. Кинжалы и плетки здесь тоже очень к месту. Каким пронизывающим может быть взгляд! Теперь они, коих маленький ручеек, в конце концов победили. Немногие, до сих пор живущие. Из всех тогдашних мясников и изуверов. Какое всемирное коллективное заблуждение, что, мол, история правдива! Только специалисты могут такое утверждать. Утилизаторы животных давно уже вычистили все крематории, и давайте не будем больше говорить об этом, превратим все это в хобби и в удовольствие для себя. Давайте лучше купим что-нибудь миленькое, чтобы украсить квартирку! Будем радоваться тому, что как-никак живем в «музыкальной столице мира»! Вести переговоры об этих горестных могилах невозможно, вы не ослышались, история — предмет торга. Иначе уже притихших было драчунов придется согнать с их вонючих диванов. И они начнут кому-то писать и кому-то звонить. Они занимают простреленные кресла, отвоеванные у настоящих министров и их сторонников — бах-бах! Кто, собственно, придал таинственность, кто окружил ореолом святости этих преступников (этих звукоснимателей вечно одинакового баварского народного танца), эти куски мяса в человечьем обличье? Они действительно говорят «человечий» и «обличье», даже когда речь идет о соседях. А сами тем временем лежат на спине, уставившись в туннель истории. И что же они там видят? Землю, которая для них священна, потому что они родились не где-нибудь, а именно на этой земле. Все остальное — пустой звук. Все остальное их не интересует. Потому что лежит там, внизу, под поверхностью земли. Другие не смогли этого вынести, и их пришлось вынести самих. Необходимо кого-то принести в жертву, потребовала эпоха, которая, впрочем, уже миновала. И вот некто вздымается ввысь в своих смертоносных сапогах (подобный сантехнику-ассенизатору, который в робе, погрузив помпы для отсасывания грязи, выезжает на своем фургоне), на удивление исчезающему меньшинству, к которому, однако, никто не прислушивается. Кое-кто пишет в газету. Но другие по-прежнему властным голосом требуют почитания памяти Гитлера, который ведь родом из этих мест, например хотят назвать его именем парусную яхту или ввести парадные мундиры. Платят деньги за правильные, хотя и не подлинные дневники и за безделицы, которые ни у кого в душе уже не оставляют боли. Все, что касается личности, взывает к памяти немца сильнее, чем голая теория, в которую он не в состоянии верить. Но должен же быть какой-то противовес, то есть все те, которые ничего не могут изменить (во всем этом безобразии) и хотят тихонько оставить под хворостом свои собственные кучки. По порядку: чего хочет эта старая женщина, родом из тех и еще более давних времен, чего она хочет, когда в мире происходит то и се? Хочет под каким-нибудь предлогом заманить в погреб лесоруба, ни больше ни меньше, и наконец-то попрактиковаться на ком-нибудь, попрактиковаться в любви. Ему придется тогда подстраиваться под ее мерки, то есть вставать на цыпочки. Он привык к другому, но ничего лучшего ему предложить не могут. Пусть все это останется нашим частным делом! Но и относительно других пусть все будет нашим частным делом! Сильный побеждает, а слабый может, конечно, тоже что-нибудь себе выбрать, только он ничего не получит. Разве нам не приходится раздражаться, узнавая, что мыслители нации и певцы нации сегодня тоже умудряются найти себе теплое гнездышко в сердцах людей? Им, этим любимчикам, вовсе не обязательно носить при этом имена вроде Карл Хайнрих Вагнерль или что-нибудь подобное. И после войны горластое академическое большинство вновь быстро восстановило философа в его наследных правах, от даже стал членом какого-то союза. Правда, членом ПЕН-клуба он не стал. Страна вскоре вновь указала на него. Она показала его и загранице. Художники тут же бросились ему подражать, ведь художники копируют все, что приносит им доход. Начался чемпионат мира по забыванию, и мы выиграли его сначала по зимним видам спорта, причем с отличной оценкой. Никто не забудет наших бессмертных лыжных побед на той олимпиаде (помните, Тони Зайлер!). Старая дама на этом импозантном фоне тоже хочет быть событием: она поэтесса! Это ее свободный выбор. Стать такой же знаменитостью, какой был философ. Она ни с кем бы не хотела поменяться, здешний чистый воздух она ни на что не променяет. Счастье — это, наверное, единственное, кроме пищи, что она добровольно может подарить. Произведения философа сошли с конвейера его философской фабрики, и вот ей невольно приходится мчаться за ними следом, семеня, как карлик, с кувшином собственных скромных поэтических ягод в руках: вот стихи, стихи всей моей собранной в кувшин жизни! Сжав кулаки, философ свалился в ее кладовую, преступник прежних времен. Но такой человек выше скучной и дешевой сиюминутной политики. Высокопоставленные эсэсовцы и гитлерюнги (просто они не желают взрослеть, эти парни, эти земельные главари), их коротко и федерально называют бывшими, ибо только там, в прошлом, они научились жизни. Они тоже здесь. Позже им и карьеру удалось сделать — с юности привык, так и сделал. Они работают сегодня, сплотившись в один огромный отлаженный агрегат забывания, над тем, чтобы, не дай бог, никто ничего не вспомнил! И не важно, если кто-нибудь один что-то вспомнит. Такие люди нужны во все времена, чтобы человеческая община могла функционировать, чтобы могло существовать ее ядро, где растут цветы и грибы и где дома награждают за лучший палисадник. Вручение призов превращается в праздник. Ох уж эти бургомистры и депутаты со столь добродушным к ним прошлым, которое по неосмотрительности давно уже превратилось в их заслугу. Никто не стыдится их в этой стране, их в общем-то нельзя считать солью этой земли, но все же мы частенько обнаруживаем их на самом верху, как накипь. Они ведь тоже носили эти дивные сапоги с отворотами и, что для мужчины важно, роста были не маленького! Такие вот люди — из света, дождя, из кусочков льда. На заднем плане — монолитная горная цепь. Пусть мужчина не хорош собой, главное — чтоб он был мой, и характер у него должен быть масштабный, храбро обманывает саму себя старая женщина. Ведь если все будут охотниками и никто не будет дичью, то так дело не пойдет. Это всякий понимает. Всякий на своем месте и на месте своего преступления, и лучше всего, если сразу — в бургомистры! Такие люди есть. Они бросают монетку и вынимают пачку сигарет. Едут в Африку на сафари. Некоторые из них находят большинство сторонников в тех местах, куда они усердно плевали. Газеты бодро поджидают их на своих парадных смотрах и сами на них иногда украдкой посматривают. Самое лучшее, если все будет по-немецки, потому что этим языком они уже овладели. Теперь хотят овладеть и говорящими на нем людьми. Долой словенцев, долой хорватов! (Долой тех, кто всё угадывает в викторине!) И всё, что на них похоже, долой тоже! Немецкий — язык поэтов и палачей. Ты слышишь выстрел и знаешь, что охота — это спорт. Надо заранее потеплее одеться, и потом — рано встать. Старая поэтесса попыталась в своих сочинениях закрыть эту темную пивоварню, из которой и сегодня струится горькое пиво. А редакторы складывают всё в одну кучу, эти крестьянские отпрыски дурного вкуса, который они стараются привить и другим, эти прохвосты, когда-то явившиеся в город из Тироля в своих коротких штанишках. Расположившиеся целиком и полностью на противоположной стороне политического спектра (но какой именно? здесь добрый совет не помешает), образуя своего рода примечание. В одной стеклянной банке, вместе с кислой капустой и маринованной свеклой. Так или иначе, они обычно в мрачном настроении, оттого что их никто не любит слушать. Все должны стать такими, как они. Но они хотят принадлежать к крохотному меньшинству образованных людей. Они словно только что вырвались из объятий бабушки и университета. Они ведь тоже когда-то были студентами! Между тем в их хроническом непроницаемом заборе из садовых гномиков ничего ровным счетом не изменилось, эдакий миленький живой заборчик! Заборчик, который навсегда отграничивает их от больных людей у них на предприятиях. Между тем (как и на протяжении всех последних сорока лет!) снова есть только одни и не существует других. В школах Каринтии (если вы когда-нибудь слышали об этой коварной гористой земле с ее свежим летним воздухом и застольями под открытым небом) говорят в основном по-немецки, чтобы тамошние отдыхающие находили общий язык даже с детьми. Во время пресловутого каринтийского сезона свободы, когда пьяные туристы катятся вниз по прокисшим альпийским лугам, иногда очень желательно знать английский, потому что туристический бизнес этого требует. Зов золота. Эти космополиты, которые и сами привязаны к родным озерам, пользужь предпочтением, которое им оказывает природа, первыми пьют из них воду и получают право сдохнуть от редкостных болезней. Это знание (что они пользуются предпочтением) они передают по наследству своим внучатам. Они лично избраны природой, а история придала им окончательную огранку. Только истории удалось их как следует проявить, эти бледные фотографии людей. Эти немецкие громкоговорители. Сегодня они повесили на свои жадные глотки товарный знак высшего австрийского качества, этот замечательный отечественный орден, и набрасываются теперь на живых. Куда же исчезли другие, которые пока еще существуют? Они сервируют салфетки и новый набор носовых платков в таверне «Золотая серна», где они хорошо пристроены. Некоторые регулярно там обедают, ведь надо же им где-то есть. Их заработки выше, чем в среднем по стране. Бывшие студенты стали сегодня чиновниками высокого ранга и вместе со своими семьями, которые еще в детском возрасте столь же коррумпированы, как они сами, едут ровнехонько вдоль заграждения, стараясь не свалиться вниз. Все они, хотя и по разным причинам, носят костюмы с розовыми галстуками. А теперь попросите, пожалуйста (прервитесь сразу, затормозите, хотя, по-моему, это ничего не изменит!), чтобы вас сфотографировали во время занятий спортом, но чтобы вы обязательно хорошо владели этим видом спорта! Пусть вас сфотографируют на теннисном корте, там так замечательно, верно? Там вы сможете проявить себя во всей красе, только отступите от камеры на достаточное расстояние, а то не войдете в кадр. Но не наступайте, пожалуйста, на тех, кто стоит позади вас! Кстати, мне сейчас пришло в голову, что философ тоже любил, чтобы его фотографировали во время прыжков или с луком в руках. Это слово (фотографировать, делать фотокопию, снимать) — из языка рассудка (главенства), которым владел (в своих сочинениях) этот растительный, настроенный по камертону забияка ради неопределенного и вопреки разумному, и второй такой двойственной натуры не было. Ему приходилось мучить женщин, иначе он ничего не ощущал. Все мы в конце концов сделались фанатиками этого неопределенного мира, ограниченного только нашими мыслями, то есть несказанным, таким, как звук, свет, высокие деревья! Там, где наши представления заканчиваются, наша воля только начинается. Там, где заканчиваются наши представления, мы имеем право склониться перед природой, здесь действующие лица мы, а не другие. Границы природы нельзя распознать, ибо природа полна чудес и необычайно огромна. Гора, где столько снега, а? Вам это так подойдет! Посыльные владельцев, художники, директора театров, парикмахеры, владелицы бутиков (их любовницы) — все они уютно сидят внутри природы и выглядывают из своих маленьких тел наружу, в великое, в непостижимое, а потом наверх, на того великого непостижимого, которому принадлежат тысячи гектаров всего этого. Художник вынуждает природу к согласию с самим собой, она должна научиться звучать в угоду индивидуалисту (индивидуальному туристу), который сможет тогда правильно ее понять! И тогда владелец ландшафта вынуждает художника, как раз в тот момент, когда художник максимально погружен в природу, разделить с ним его точку зрения. В строю защитников леса дворяне и владельцы пивоварен борются плечом к плечу, а между тем все общество считает, что лес принадлежит ему! Ха-ха. Успех успех! Успехи этого рода поэт не может записать на свой счет. Кстати, о художнике: разве кто-то может смотреть на природу с большей любовью, чем человек, которому больше нечего делать, и человек, которому она принадлежит? А что обладает свободой, принципиальной свободой, — так это мысли, но если их начинают формулировать политики, тогда они не свободны, так утверждает пресса. Которая тоже обязана заботиться о культуре. Теперь с каждым годом все больше становится тех, кто утверждает, будто мыслит, ничего не приукрашивая, как наш философ, который думал за эту старую женщину. Все больше людей валит наверх, к старой женщине, чтобы послушать анекдоты и другие истории про покойного. Однако о стихах старой женщины они железобетонно ничего слушать не хотят. Только один человек смог нарезать для них природу на такие мелкие съедобные кусочки, как это делал бесценный покойник. Этот человек — они сами. Если они еще способны к восприятию и по этой причине достойны восприятия. Земля заселена людьми. В этой стране национальное птичье поголовье тоже вновь трудится в питомниках молодняка. Они вновь обрели желание (если они его вообще когда-нибудь теряли) стать министрами и главными защитниками страны. Пожимать всем руки. В позументах членов парламента стоять на руководящих постах, причем в своем натуральном виде, они даже губы теперь не подкрашивают. Они — личности. Перешагивают через женщин в бикини, загорающих на лугу. Облачаются в свои мерзкие шикарные наряды, чтобы открыть новое шоссе или мост. Они держат пород истых собак. Человека при виде их бросает то в жар, то в холод. Часть человечества они разорвали собственными руками либо ликвидировали другим способом. Сегодня они удовлетворяются журнальчиками с кроссвордами. Но они вовсе не бесы. Как все мы, они сверлят дырки в стене и вешают на гвоздик картины. Свернувшись калачиком, они мурлычут, приходя в умиротворенное и поэтому опять тщеславное состояние, эти сладкие плоды немецкого рейха. Потому что они совершенно незаметно созрели уже много лет назад. Они — поколения и сами разделяются на поколения. Раньше они были оснащены: фуражками, кобурами, кожаными сапогами. Они были белокурой или коричневой масти, любили далеко не всех женщин. Кожаные пальто можно купить и сегодня. Вот так и сворачивались в один клубочек: здесь — отечество на востоке, там — Отто на западе. А ведь это понятия, которые опять что-то стали значить. Они снова хотят всюду быть как дома и поэтому едут в отпуск. Они плавятся, превращаясь в публичную тень и внутри себя вполне чувствуют себя дома. Сажают голубые кусты в садике перед домом. У их жен дамские сумочки. Они тоже что-то значат. Да и их прошлое, в конце концов, стоит того, чтобы прожить его еще раз. Сбиваются в стаи и испытывают чувства, наличие которых в первую очередь приписывают природе. На эти чувства можно нашить крючки и натянуть их в гостиной, как защитные чехлы, а потом снять их, когда темп речи начнет зашкаливать при разговоре о машинах, с которыми они находят общий язык легче, чем со своей родиной. Это понятно, хотя заработать можно и на машинах, и на родине. Нужно родиться здесь, в глубинке, чтобы все это опорочить. А что до других — да пошли они к черту! Наши плоды, как уже было сказано, наконец-то созрели. Иностранцы — прочь. Тот факт, что все принадлежит нам, признан даже главой государства. Нам это гарантируют. Мы — неслыханные пользователи нашей родины. Ибо мы пользуемся ее предпочтением! Чужие — убирайтесь прочь. Туристы — добро пожаловать. Сердечно приветствуем вас, гости с деньгами! Мы сдаем себя и свои комнаты с горячим и минеральным водоснабжением. Посмотрите, посмотрите, теперь и по телевизору выступают люди, движимые нашими чувствами. Мы едины в своих чувствах. Но одними только чувствами не объединишься, приходится предлагать партнерам кое-что еще. Эти люди по-новому руководят армией и законами, чтобы то и другое развивалось правильно, то есть в их направлении. Они — настоящие старшие лесничие в борьбе с теми, кто всех бы их перестрелял. Охотники, держитесь вместе! Мыслите в правильном направлении! Чувствуйте себя дома! Пройдитесь по деревням, ведь они все давно принадлежат вам! Будьте заодно! И немедленно бросайтесь к ногам Папы Римского, когда он решится приехать к нам. А когда начнется голосование, высоко поднимите руку за Господа и его наместника на земле, чтобы вас сосчитали и поняли бы, что вас слишком мало. Подать сюда родину! Когда Святейший Отец вкатится сюда на своем папомобиле, вы уже будете почти полностью растоплены собственными чувствами (и растопчете своих противников, которые не верят в Бога и его путешественника по земле). Они лишь крохотные возвышения на земле, потому что все они встанут там на колени, ведь такая поза относится к числу обычаев в этой полезной религии. А социал-демократы тем временем терпеливо стоят у врат забвения и ежедневно (столь же терпеливо) отправляются в путь по бетонированному автобану никогда-не-бывшего. Их вожди превратились тем временем в отбросы пролетариата. Им самим стыдно должно быть, и их партии должны их стыдиться. Никто не вырезает эти болячки из тела рабочего движения, пока рабочие еще как-то способны двигаться. Знатоки всего народного, эти раковые опухоли, все разом внезапно оказались в правительстве. И принялись за дело! Раз в году они скачут вокруг языческого костра в честь летнего солнцестояния, но, завидев коммуниста, тщательно топчут его ногами. Эти неизвестно кто. У меня просто слов не хватает: ах, еще и из профсоюзов является пополнение! Эти тоже хотят когда-нибудь встать во главе, потому что им долго дурили головы на тот счет, что нужны заводилы. В конце концов и они тоже держатся за поводья. Им бы лучше со стыда посыпать себе голову пеплом. Эти праздношатающиеся на полях сражений, швыряющиеся пустыми бутылками. Фабрика стала теперь почетным местом для торжественных мероприятий. Но когда где-то в мире разгорается пожар, они, как ни в чем не бывало, едут туда (Никарагуа) и возвращаются назад, домой, эти праздные гуляки, не способные ничему научиться. Цена их славы — малая коалиция. Наконец, националисты теперь тоже оказались на великой стороне большинства и поэтому правы (да, и они валят свое дерьмо в ту же кучу). Они получают разрешение пригласить к себе заинтересованных лиц. Места национального гнездования перемещаются уже в конкурсные комиссии и комитеты, шутливо заигрывая с теми, кого они когда-то пинали ногами. Ну а потом они, разумеется, идут к русским, если на примерке оказывается, что коричневый костюмчик плохо сидит. Если обе стороны испытывают от этого удовольствие, что ж тут поделаешь? Господи, федеральный канцлер и святой нездоровый дух простирают над ними свою благословляющую руку. А если мы сами еще немного подсуетимся, соответствующий подъем охватит и широкие слои общественности! Ну так пожалуйста, что вы теперь на это скажете, дело-то уже сделано: слушайте внимательно. Бывший эсэсовец, командир эскадрона смерти, которого следовало бы держать на расстоянии не менее десяти метров от любого места обитания людей, едет с целью представительства и парадного показа, а также публичного чтения стишков от имени всех его граждан, от имени всех верноподданных заявлений и преступлений, едет он, человек из Майрхофена (Циллерталь в Тироле, лучшего адреса не найти), — так куда же он едет, интересно? В Америку, откуда к нам порой прибывает из-за океана толпа лыжников. Но что происходит потом? Секундочку. Глубоко вдохнем перед спуртом: украденные у Европы евреи, проживающие сегодня в Майами и Флориде, тут же вышвыривают его прочь: пошел вон! Здесь он как бы возвращается вспять, только теперь с позором выгоняют из страны его, а не кого другого, какая мерзкая далекая страна — не то что наша: широка, вольна, у нас олимпиада состоялась, этот золотой дождь. Фотографии и видеоролики сохранили для нас эти незабвенные дни. Это вы и так знаете. Бургомистра нашего родненького всего прям распирало от чувств: можно теперь спокойно высовывать голову в окно, ведь нас теперича реабилитировали и нам всерьез доверили ответственные посты, а жены наши теперь в мехах. Мы снова кое-что значим. Бургомистр в разумных пределах, сообразно своим меркам, зарабатывает на туристическом своенравии иностранцев. Вместе со своим сынком первый гражданин родного города Майрхофена отправился туда, где ждут его сезонные деньги, музычка там поиграла зур-зум бум-бум, как выразился бы сегодня Ницше. Этот Домашний Пригорок, как я называю его сегодня, ибо так его и зовут: Хаусбергль, тронулся в путь за океан, проявляя такое же рвение, как и прежде, когда его не смогли тронуть никакие мольбы, доносившиеся из уст людей. Он — людской прибой, который затопляет всё. Согнал детей и женщин в топкое болото, словно мух со своего стола, а ныне бодро направляется в болота Флориды, где водятся даже крокодилы и индейцы, которые и сегодня еще вполне поддаются истреблению. Домашний Пригорок! Хаусбергль! Привет. Сегодня-то он на «мерседесе» вовсю рассекает. Почетный дар от некоего капитально онемечившегося селянина, который сидит себе в конторе, тогда как другие, обладающие маниакальной активностью, вовсю пускали в ход свои хищные клыки (которые они используют только для личных нужд, обеспечивая себе пропитание, как свойственно хищникам в дремучих лесах нашей родины). Как он утверждает. Звери не виноваты, что их сравнивают с такими людьми. Это настоящие комнаты-бойни узкого предназначения, ведь где-то должна же свободно хлестать кровь. Сверху эти комнаты открыты, чтобы непогода тоже могла внести свою лепту. Иностранцы часто недооценивают погодные условия. Я еще раз повторю, если надо: Домашний Пригорок обо всем этом и знать не знал, вам нет нужды еще раз наводить справки, не надо так тупо смотреть на меня, не надо на меня жаловаться! Да-да, я имею в виду этого хозяина гостиницы смерти, этого бюргерклейстера, который оскорбительно и бесполезно склеивает общество воедино, потому что в этих предгорьях Альп ему принадлежит много земли. Кстати, это не так просто в наши дни, ведь золотых зубов сегодня наломать негде, если только ты не зубной врач по призванию или рождению. Хорошо-хорошо, он кланяется всем во Флориде, выступив со своей фольклорной композицией, отличившись сольным исполнением всяких там тирольских йодлеров-додлеров, он склоняется в низком поклоне, прямо как немецкий федеральный канцлер, и получает за это ордена и букеты. Подарки получает. Промышленники разных мастей на радостях тут же дают деньги, а потом выручают на всем этом кой-какую прибыль. Надо отметить, что город Майрхофен в Циллертале при его виде (при виде своего первого гражданина) ни разу еще не стошнило, иначе согражданам, которые, в отличие от своего начальника, никакие не палачи, давно бы уже пришлось положить зубы на полку (простые, не золотые). Сколько лет подряд держит от свой город в уверенных руках! Его каждый день приветливо встречают изделия этой горной местности (самодельная продукция для сувенирных лавок), да и весь Тироль, привольно раскинувшийся под терновым венцом, надетым на него итальянцами, вежливо приветствует его. Он — мастер своего дела, а дела его в виде трупов собственного производства штабелями сложены у него в шкафу. Это холодильный шкаф глубокого замораживания, ведь трупы-то уже старенькие, но по-прежнему свеженькие. Многие женщины подобострастно стягивают с голов платки, завидев его. Этот человек отвечает на все вопросы, даже по радио, причем без какой-либо робости, но в чисто австрийских традициях лживости. Не бойтесь, скоро все это вновь станет частным делом. Иначе бумага задохнется от ужаса. В темном лесу в окрестностях Майрхофена олени и косули красиво смотрятся среди деревьев. На подоконниках стоят ящики с цветами. Ведь за границей для такого места необходима витрина, в которой все это будет отражаться. Самому бургомистру, представителю этих мест, до того нравится этот резервуар свежего воздуха (где так удобно подзаправиться и прославиться), что, собственно говоря, все это должно понравиться и другим. Но далеко не у всех, оказывается, душа открыта нараспашку навстречу фауне и природе. И надо же, именно в этот критический момент, когда все балансирует на острие ножа, когда на карту поставлены наши отечественные арены свежего воздуха: быть им или не быть, — вот как раз в этот момент евреи, эта всемирная мафия, вышвыривают его из Америки! Какой позор. Хотя пресса все невероятно преувеличила, все было совсем не так! Как оно было, мы не знаем. Мы никак не можем этого узнать. Бургомистр и его сын (30 лет), угрожающими темпами осваивающий сферы общественной жизни, сын, который когда-то тоже ходил в обыкновенную человеческую школу, говорят в голос: дело выеденного яйца не стоит! А кому от этого польза? Австрии — точно никакой пользы. Вот посмотрите. Знающий местные обычаи житель Майрхофена молчит и подливает масла в огонь. Таких вещей здесь никто не стыдится. Бывали вещи и похуже, и то общественность их не замечала и ничего не обсуждала. Бургомистр и без того давно уже главная фигура, именно он произносит все речи на разных парадных мероприятиях, а ведь он этого не заслужил. Что было, то прошло. Что было, того не было. Он тем временем озеленил весь городок, ведь скоро нагрянут туристы на летний отдых, все ростки прошлого уничтожены. Прежнюю бедность и природную прелесть мы выкорчевали с корнем уже давно. Зато относительно туризма мы вернули в этом столетии институт рабства. Это наше достижение. Работники этой сферы (врачи об этом никогда не узнают) истекают кровью, ремонтируя фасады крестьянских домов и других заслуженных зданий. У одних высокий уровень благосостояния, другие жалуются на состояние здоровья. Туризм — это самый мощный механизм для уничтожения женщин, он заставляет целые группы людей (жен. пола) ползать на брюхе, надраивая свое крестьянское наследство в угоду совершенно посторонним людям. Это то наследство, которое всегда достается другим. Да, господин бургомистр, я призываю вас к ответу. А теперь слушайте внимательно: если евреи в США, где выступал с народными песенками этот наш общий сосед, подняли такое восстание (они явно не хотят в будущем снова нанимать корабли на свои деньги, чтобы бежать), то что из этого следует? Тогда господину командующему земли Тироль, этому высшему начальнику, который и без того уже обо всем информирован, придется срочно очистить свою мастерскую от стружек, которые всегда видны только посторонним, что смешно. Он должен срочно всё подмести и именно сейчас, не иначе, выгнать этого человека из его знаменитого ансамбля художественного свиста (члены которого и насвистывают ему художественно на ухо, какие суммы они хотели бы смыть с этой земли). Какие гнусные времена, жаль! Наша любимая тирольская земелька всякого разного натерпелась в ходе своей унизительной истории, повидала даже итальянцев, которые немцев притесняли, и поэтому от метательных снарядов все на воздух и взлетели. Как эскадра ангелов. Но если святые лыжники из-за океана не выйдут больше на своих ходких лыжах на дивный святой снег Майрхофена, нет, это даже святому не принесет никакой пользы, в стратегической-то перспективе. И нам — тоже. Поэтому нужно срочно сказать пару слов этому бургомистру, стоящему на шатких подмостках своей родины. Чисто по-мужски, как начальник начальнику. Он тогда, конечно, всё поймет и уйдет в отставку. Придется теперь с этим бургомистром разговаривать на самом высоком уровне. В противном случае в этой вашей любимой фирме, где скалы растут прямо в небо, а сыр вырастает до той формы, которая ему подобает, вам не сладить с человеком, который испытывает хозяйственный интерес к своим землякам, то есть: он хочет, чтобы они помогли ему сдать экзамен на высшую квалификацию в зарабатывании денег. Порастрясти кошельки иностранцев! Ведь этому человеку принадлежал весь тамошний туризм и все его учреждения, а также все схемы выкачивания денег, поэтому по идее он должен сам вышвырнуть себя вон, на помойку. Этого от него не может потребовать ни один человек, пишущий книгу. Потому что когда человек пишет книгу, он потерян для общества, он вынужден жертвовать любым прочим видом активности. Так что ничего не получится. Человек этот с давних пор использовал серые схемы в своих делишках, он, доросший почти до президента. Сегодня так уже действовать не получится, но долгое время благополучно сходило с рук. Журналисты могут взять его себе на карандаш. Такое вот исключение из правил. А те, кто любезно помог одному из ваших единомышленников занять место в правительстве? Это как раз те, кто на наших веселых национальных сходках вынимает изо рта свое ветхозаветное «больше-никогда» (Сколько раз нам уже доводилось это слышать? Раз? Два?), полощет его в стакане и снова вставляет себе в челюсть. Но вообще-то они не собираются возвращаться к прежним методам! На этом скользком льду опасно. Красные — так народная молва, к примеру в Форарльберге, называет таких вот борцов за полулегальные методы — эта свора, именно те, кому бы по-настоящему следовало помалкивать, хотя бы от смущения, сталкиваются на конвейере облицовщиков и танцевальных партнеров Торгового дома Австрия (имеется в виду средний класс, тот, что держит земной шарик на своих плечах) с национально-экстремистским стадом и — трах-тарарах. У них у всех возникает желание напялить защитные шлемы. Дрожат оконные стекла, когда эти ночные хищники идут по городу. Многие уже опять проявляют к ним понимание. Земля колеблется у них под ногами, община раскалывается, и посередине зияет трещина. Они ожесточенно спорят о каких-то новых приобретениях, о бассейнах, крытых саунах, о разведении грибов, об оздоровительном центре для пополнения летнего туристского ансамбля. Им в принципе все кажется слишком дорого, этим гражданам, лауреатам и прочим счетоводам. Ночь содрогается от ужаса, хотя она кое-что успела повидать на своем веку. Она знавала удары сапогом, оставляемые на память. А австрийские социалисты? Хороши: они теперь стали разговаривать с этими на своем домашнем языке! Напиваются вместе. Но эти никогда не станут надевать теплые домашние шлепанцы, собираясь покататься на саночках с этими красноязыкими (вы правильно всё прочитали, у них ведь только языки красные!). Многие это знают или хотя бы звон слышали. У красных теперь, при их нынешнем вожде, одно дело чести: не лить воду на мельницу коричневых националистов! Они теперь в нашем родном правительстве, и народ не возмущается, потому что народ знает местные порядки. Не происходит даже массового возврата партийных билетов (последнее дело) в ходе социального выцветания канала из красного в розовый. Эти новейшие, только что наросшие в ходе долгого сидения на скамье меньшинства мускулы правительства (которые набрасываются на любое меньшинство, какое только им повстречается) не позволят ни одной травинке пробиться к родному небу. Теперь они осмелели и в качестве членов коллектива фирмы «Аустриа» (гипс & надгробные плиты) выходят из своей собственной мрачной тени к микрофону. Готовят свое собственное возвращение, как обыкновенный домовый гриб, который любит расти там, где все время мирно струится вода. Особенно в сельских краях, и прежде всего в Каринтии (исключая Тироль, Зальцбург, Форарльберг, Нижнюю и Верхнюю Австрию, Штирию, Бургенланд, Вену и — что там еще? Отзовитесь! Все должно быть записано!), где туристы подпрыгивают, как форельки в воде, как только им покажешь достопримечательность. В петенциарном хозяйстве и тюремной политике, где отчетливо просматривается культура, человек, представляющий полный набор строительных заготовок для начинающих под названием «Право и бесправие — смышленому ребенку для самостоятельной сборки», разинув пасть, нагло хохочет республиканской публике прямо в лицо, прыгая через костер в день весеннего солнцестояния — разумеется, в сугубо частном кругу. Возможно, на пару с какой-нибудь девчонкой, которая родит, если сможет. Все в согласии с природой, а не вопреки природе, наше правило: работа с населением, но не изнасилование! Как минимум это касается женского контингента, самого неорганизованного из всех великих беспорядков. У хозяев дойной коровы по имени экономика всегда было достаточно времени и поводов заняться спортивными тренировками. А также — отсортировкой всякого дерьма. И на этом окончательно замыкается круг чистого повествования, и мы в последний раз погружаемся прямо в природу, пока позволяют ее закрома. На небе стоят солнце, луна и звезды, хотя и не все одновременно. Между тем случилось чудо чудное. Запрокиньте свои безобразные головки, вглядитесь! Видите? У вас и на зонтике то же самое! Немедленно посмотрите! Не смотрите больше ни на что! Это мой вам добрый совет. Не хмурьте лоб и держитесь подальше от желтой полоски посередине! Старая поэтесса, главная героиня всего этого повествовательного беспорядка, — но ведь трава тоже растет так, как ей заблагорассудится, — видит правду так, как ей ее обычно представляли, — и хватит о политике. Именно по той причине, что политики вечно правы, пусть книги на этот счет помолчат. Будущие доценты и нынешние ассистенты хотят говорить не о стихах, а о подлинной жизни философа. О том, от кого больше ничего не осталось, кроме пары кубометров сочинений да пары крепких башмаков, которым негде больше странствовать. Ассистентам больше нравится сидеть на этой горе и смотреть вдаль. Философ одной своей маленькой частицей принадлежал когда-то этой женщине, помимо своей собственной жены. Как и почему он так решил? И как удалось этой старой женщине вырваться из-под прокатного стана его мыслей, полностью сохранив свой волосяной покров (с небольшими повреждениями)? Это — прошлое, и тоже ложь. С ней еще долго не удастся покончить, ожесточенно думает она. Ей предстоит еще написать большое произведение, всего одно — и всё! Кроме того, она хотела бы хоть раз лечь в постель в объятиях любви, да так и остаться лежать, неслышно взывает она к лесорубу. Он скоро снова придет к ней на гору, ведь нужно же ему хоть раз поесть как следует. В вопросах любви она мыслит либерально, то есть больше любит думать о себе, чем о других женщинах, и больше о любви, чем о других проблемах. Лучше всё, чем ничего! Для таких мыслей она еще не слишком стара. На ней: джинсовая юбка с пуговицами спереди, блузка, вязаный джемпер. Она дожидается, пока стемнеет. Темнота — верный друг старости. Ассистенты философа скоро отправятся в Грецию, в отпуск. Они приглашают друг друга в компанию, они не могут отделиться друг от друга, кроме тех случаев, когда делают карьеру, — тогда один карабкается на плечи другого. Такие люди (а вовсе не зеркало заднего вида в вашей машине) должны объяснять вам, как устроен мир! А тогда философ не позволял этой женщине даже заглядывать в лицо миру. Теперь его бывшие ассистенты сбиваются в прожорливые отряды и, как Ганнибал, отправляются в путь через Альпы или в Эльзас, в лучшие рестораны. Доставить себе едой персональное удовольствие — сейчас это так модно! Именами ресторанов ассистенты обмениваются словно паролями, символизирующими ежегодную борьбу между летними оркестрами и сценическими площадками в Зальцбурге: Караян или ничего! Жизнь или Караян. Однако старая женщина никогда не отважится схватить за полу сзади кого-нибудь из этих молодых мыслителей. Да и они, со своей стороны, предпочтут молодую даму, которой чуть-чуть на всё наплевать. Они хотят жениться на ней и завести детей. Именно у такой женщины они выпрашивают фотографию, чтобы носить ее с собой в бумажнике. Зато старая женщина воплощает собою совместную сторону (то есть лучшую половину) искусства, но сбегающие прочь ассистенты ей не верят. Они отправились тогда на погребальную процедуру, устроенную городскими властями Вены, но давно уже вернулись оттуда. Это были похороны философа. Центральное кладбище по своим размерам почти не уступает Вене. Те, кто едва не сделался убийцами старой женщины (там, в Кюбе), стоят перед могилой, которую вырыли не они. Наплевать на политику. Один из тех, кто тоже был свидетелем ее мучений в Кюбе, послал старой женщине привет издалека — так, на пробу. На обратной стороне открытки. Такие открытки — вопрос открытый, зависит от того, какие у отправителя взгляды. Есть такие фотографии, которые почте не доверишь, и не случайно. Университетские архивы готовы заплатить целое состояние, чтобы кое-какие фотографии исчезли с лица земли навсегда. Имеются в виду разные забавные странности. Подобные пивным бутылкам, в которых как бы случайно оказывается вино. Краткий ознакомительный курс мог бы снять все вопросы навсегда: например, полезно узнать, что философ кормил старую женщину принудительно, он набивал ее едой. Как гуся. От такого ни один ребенок в Африке не умер бы с голоду. Вот так все взаимосвязано. Бедность и извращенность. Обаяние и тщеславие. Высокомерие и искусство. Кстати, точно известно, что философ был аскетом (не ацтеком! не апологетом!). К тому же он долгое время занимался спортом, как и подавляющее большинство тех, кто обретается в наших долинах. Ох уж эти проклятые ледники! После смерти философа старая женщина немедленно уехала из Вены. Госпожа Айххольцер ни минуты не желала больше находиться в одном городе с отбросами мертвеца, присланными по почте (с его ассистентами!), в городе, который и без того давно был передан в распоряжение бессмертных мастеров золотого века оперетты. Немедленно за город, на свежий воздух; ассистенты тоже все как один придерживались этого мнения, словно все они превратились в богов и имели право ею распоряжаться. Когда она будет жить за городом, мы сможем ее спокойно навещать, сможем писать о ней в тиши, сколько нам заблагорассудится, а она, надо надеяться, не напишет о нас ничего уникального. Госпожа Айххольцер и ассистенты, собирающиеся все вместе где-то в общем убежище, — это противоречит идеологии наслаждения! Причем полностью! Эта женщина — единый отряд своего пола. Она еще не слишком стара, чтобы научиться чему-то новому. Но она уже неспособна затеять ничего нового. Она до конца скрывает от лесоруба свое намерение подрессировать его. Хозяйка всегда заботится о благе других. Ее стихи никогда не бывают выигрышными номерами в лотерее литературных издательских программ, потому что их не печатают. У нее нет сердца, раз она доверяет стихам свои интимные дела! Она никогда и не была добросердечной. Но она была лихой девчонкой. Она и раньше-то не была такой уж юной. Кажется, никому и никакими побоями не удалось выбить из нее мольбы о любви. В определенном смысле женщины с трудом поддаются воспитанию. При этом она могла уютно попивать кофе и Кафку. Сидя за накрытым столом. Ее не приглашают ни на какие симпозиумы — ни внутри страны, ни за границей. И все же у каждой женщины есть эта потребность: заставить и других разделить с ней ответственность! Ее коварные фантазии еще и зарифмованы. Но они слабо удерживаются в каркасе стиха. Перед дверью туалета — отчетливые пятна от брызг. Лесоруб уже принес ей из магазина единственно действенное противоядие, которое постепенно стирает и разрушает пол, но само пятно все же остается. Как после войны, когда была устроена большая чистка, и касалась она людей, к которым раньше все хорошо относились, а теперь им совсем не хотелось страдать. Старая женщина хвастливо заявляет, что до сих пор не может постигнуть философию во всем ее объеме, и, хотя она каждый день освежает в голове свои успехи, ничего нового больше внутрь не проникает (отложения извести в сосудах!). Благодаря искусству она стала почти бессмертной. Она уже не так невежественна, как во времена философа. Слышите? Какой противоестественный крик раздался, это среди сегодняшних гостей объявился профессиональный поэт и любитель поэзии. Он выскажет о ее стихах приниженное, кособокое суждение, она склонится перед ним. Инструменты уже разложены наготове: триста штук произведений и литр вина для обмывки и запивки. И стихи для забавы. Свежеприбывший поэт (машину он на всякий случай, ради собственной безопасности, поскольку родное тело слишком для него ценно, оставил внизу) в ссоре и с самим собой, и с природой, которую он не опознает ни в своих творениях, ни в творчестве этой женщины. Но зато у него во всех подробностях описано некое дерево — ведь даже самое малое, точнее именно его, он ценит превыше всего. Он хвастается гибкостью своих бедер, которые у него как у альпиниста, а не как у обычного человека. Грубый храм природы отнесся к нему при подъеме сюда, на высоту в двести метров, крайне недружелюбно. Он должен сразу приняться за чтение (достает фляжку). Ему приходится работать, и алкоголь вряд ли свалит его с ног. Итак, они уютно сидят вдвоем. Защищаясь от бури местных политических обстоятельств, они крепко уцепились за перила искусства, они даже привязали себя намертво к этим перилам. Всегда своевременно подавать заявку на поддержку. Он (я) знает природу только как труд. И выглядит это так: бедные, изможденные мужчины в обшарпанных шапках-ушанках на покаянных головах, в гамашах из толстого сукна, в дешевых свитерах, купленных на распродаже или связанных из грубой, склизкой пряжи ржавыми спицами их жен (из бесконечной пряжи упреков, стекающих по капле), задубевшие уже тогда, когда они едва выползли из постелей, — итак, мужчины поднимаются в высокогорный альпийский лес. Какая инстанция в недрах неисчерпаемой и безрадостной природы погнала их туда сегодня в такую рань? Бедные усталые мужчины. Они — богатство этой страны, утверждает в противоречие всякому здравому человеческому смыслу национальный гимн, а именно: ее сыновья и представители. Одни сыновья идут в лес на охоту, другие растят и обиходят дичь для отстрела, как в косметическом кабинете (даже за своими собственными жилищами они так не ухаживают). Они — рабочие, правдиво сообщает народная молва. Ладно, тогда на дочерей мы и вовсе не пойдем смотреть. Мы лучше останемся сидеть в своих креслах! Есть еще и другие. На лесопилках, на строительстве дорог и при водохранилищах. Когда-нибудь все это снова порастет травой или же охрана разрушающей среды поднимет жуткий крик и начнет подавать иски. Их слово само по себе вообще ничего не значит. Их дело само по себе значит столько, сколько оно стоит, если оно когда-нибудь будет доведено до конца, но каждый из них был лишь маленьким винтиком в общей станине. Все в целом представляет собой огромное здание для всей общности людей, которое обычным нечестным людям (в диапазоне до министра!) позволило между тем персонально обогатиться. Но среди них никогда нет тех, кто это здание строил. Не ходят здесь больше коровы своей тяжелой поступью, ходят лишь туристы в своих туристских ботинках, день за днем понапрасну пытаясь отыскать в окрестностях коров. У всех рабочих есть сберегательные книжки. Начисляемые им деньги деньги деньги они даже представить себе не могут, потому что никогда не видели их все вместе, одной суммой. Устало пытаются они сосчитать на пальцах ссудный процент. Тех пальцев, которые они пока еще не отморозили и не обрубили, для этого вполне хватает. Они делают это ради своих детей, которыми их все время пугают. Они выматываются ради своих детей. Ведь детям нужны какие-то забавы, требует супруга, эта спасительница денег. Этот мешок с золотом. Пусть дети порадуются, когда придут домой, сядут на свои мопеды и, сбитые грузовиком с пьяным водителем, робко откатятся в сторону, с дороги. У всех одно общее любимое занятие: пойти поспать. Свет они знают только с одной стороны: чтобы светло было работать. Они такие же люди, как и ты, но почему же они так много пьют, ты-то ведь так не делаешь, милый мальчик и милая девочка? То, что они кроме этого отправляют в рот, не стоит тех денег, которые за это плачены, все такое жирное! По радио начинают передавать новости. Когда рассказывают что-нибудь интересное, они, заслушавшись, невзначай ломают руки и ноги. От этого у них слабеют мышцы, и им прописывают грязевые ванны. Они едут в Тобельбад и там знакомятся с продавщицей табачного ларька из Филлаха, они и любить ее начинают, потому что она совсем не похожа на жену, которая дома осталась. Причина вполне основательная: обаяние, которое излучает работающая женщина. Кроме того, она не всегда дома, как здорово. Брошенную жену они потом (в ночной тиши) назовут бесчувственной каменной глыбой, в свете слов какой-то песенки или школьного стихотворения. Вот-вот, она так же мало чувствует. Этим мужчинам зимой слишком холодно, а летом слишком жарко. Словно у них есть выбор. Погода никогда не может им угодить, в этом смысле они опять-таки сродни альпинистам. Они и сами-то серые и промозглые. Каждый день они устали уже тогда, когда другие только начинают входить в курс дела и шевелить мозгами. Их гордость — это их дети, которые по важности идут сразу следом за родным домишком и которых они почти никогда живьем дома не застают. Их одолевают заботы. Они совершенно не знают, какие разновидности забот вообще бывают (может быть, когда совершаешь экономические преступления?). Потому что они никогда смело и независимо не скрывались за границей. Больше чем на десять шиллингов в долг они в пивной взять не могут. Их единственная родина — это внутренность их дома, чего нельзя сказать об их женах, которым тоже не положено знать ни о каком ином месте жительства. Родина, в которой они работают, настроена абсолютно враждебно по отношению к ним. Женщины ходят в гости только тайком. Мужчины тем временем влетают в кегельбан как на крыльях, и все же они — не ангелы. Раз в неделю вечером стать юрким, как небесное созвездие! Подвижным и быстрым. Как тот кредит, который они получат-таки для строительства домика. Они расходуют деньги на дом своей мечты, который они всегда хотели и который можно заполучить обходными путями, благодаря телевидению, если они правильно заполнят почтовую карточку, погасят марку и пошлют. У этого домика будет даже веранда с резными деревянными перилами, в соответствии со стилем дома. А дальше происходит обмен, или обман, когда им в конце концов все же приходится строить домик самим. Они отдают жизнь, а получают взамен лачугу, где они могут держать свою жизнь взаперти. Они перетекают в свои новые дома. И оказываются все как в аду. Банк вскоре начинает поджаривать им пятки. Старая женщина, о которой мы рассказываем, понять не может, как они вообще могут дышать без культуры. Их надо хотя бы разок познакомить с культурой, и пусть тогда сами принимают свободное решение — да или нет. Не понравится — деньги назад. И вот они становятся здесь предметом культуры, все эти пьяницы горькие. Потому что стихотворение про них вот-вот появится! И еще кое-что об этих дегустаторах хозяйственной жизни: они первыми теряют работу, если ветер подует не в ту сторону. Слишком многие из них оказываются под этим стеклянным колпаком. Лес вымирает — значит, нужны рабочие руки, чтобы очистить от него землю. Став безработными, они исчезают в футлярах своих тел, которые захлопываются, как западни. Или же выходят наружу и вешаются на соседнем дереве. Тогда смерть соединяет их с их рабочим материалом. Или дерево валится на них, тогда как раньше они сами валили деревья. Они состоят из самих себя и того, что они ежедневно съедают, даже не разогревая. Они промахиваются мимо своей личной цели и цели всей экономики: сделать человека счастливым. Даже жены не могут принести им счастье. Парень уже в училище, девчонка — в школе домоводства, потом идет учиться на медсестру. Мать отправляется в больницу, где доверяет дело своей жизни и смерти совершенно незнакомым людям. И вскоре становится жертвой хирургии. Боль пожирает все ее тело. Когда все это происходит, молодые поэты сидят в некоем доме. Старая женщина иногда внезапно обнаруживает среди них гения, дурно воспитанного, который, сидя на стуле, раздает всем пинки налево и направо. Старая женщина смолкает от любви и благоговения, от новой нарождающейся мысли, которая только наклевывается: она стремится вырваться на свет, но нельзя выпускать ее слишком быстро, как муху из яйца. Которая тут же начинает поглощать пищу, еще не вполне придя в себя, — ведь яйцо было положено прямо в мясную мякоть. А мысль лучше всего будет подкормить непреходящим (неужели снова — природой?). Специалист бесцеремонно прерывает ее своими собственными мыслями. У этого мыслителя рано поредевшие волосы, вот в какой раскаленной почве им приходится расти. Гений нагло отметает всякую приветливость со стороны старой женщины, потому что ее нельзя баловать. Иначе она, чего доброго, начнет прыгать прямо в мешке, который надет у нее на ноги. Гению, как и искусству, в котором он барахтается, позволено всё, и он ничего не должен за это платить. Критику, наоборот, ничего не позволено, и пусть держит язык за зубами. Опять алкоголь дает о себе знать: у гения на кончике носа появляется капля. Госпожа Айххольцер озабоченно порхает вокруг него, опасаясь, как бы мир, не дай бог, не потерял этого гения. Это была бы абсолютно невосполнимая потеря. Ни единой крупицы не должно потеряться. Их все соберут, как по вечерам время собирают на экран телевизора. Эти великолепные пальцы! А галстук, а голова! Когда он говорит, все вокруг расцветает, словно в церкви, которую пожилые женщины украсили к празднику. Старая дама просит у него задаток мыслей впрок, и получает целую очередь в затылок, которая валит ее с ног. Молодой поэт орет дико, а пишет медленно. Он пишет мало, тем ценнее написанное. Из него по каплям сочится жидкость, и на самом деле он нуждается в дезинфекции. Он же сам дезинформирован. Зато остальных он с удовольствием информирует о состоянии своего здоровья, которое хуже некуда. Опустим детали! Скажем только: один сплошной ужас сквозил в этом тщедушном теле, опустошенном мыслями и попыткой грубейшими методами ввести в заблуждение старую женщину, и место ему было — в хорошей больнице, под наблюдением врачей. Старая женщина умоляет гения немедленно отправиться туда, ведь ее уход для него явно недостаточен. Но она не до конца уверена в своей правоте, поскольку ее оставляют в неведении. Двухлитровая бутыль с вином разбивается о камень. А что еще происходит одновременно? Лесорубу-то не позволяют сидеть вместе со всеми! Он не украсил бы это собрание ассистентов и прыгунов на дальние расстояния. Он что-то жует, примостившись сейчас, в тот момент, когда вы читаете эти строки, в своей одинокой каморке, включив свою надежную лампочку, которая еще никогда его не подводила. Но и он тоже пьет. Старая женщина с жаром думает о его мускулах, которые так чудесно украшают его тело. Старая женщина вообще непрерывно думает об этом теле, когда не думает об искусстве. Как прекрасен он будет, когда погаснет свет и он не сможет ее видеть! Кто не хочет видеть, тому дано чувствовать. Она — тесто, которое давно убежало из своей посуды. Жаль! Ее тут ничего не смущает, но его определенно будет кое-что смущать. Так думает старая женщина, изобретательно и легкомысленно характеризуя свое занятие: она говорит о двух несущих плоскостях искусства. Как всегда. О тщеславии и поисках признания. Человек хочет видеть свое имя напечатанным. На висках у нее вздуваются жилки. Ее прямо трясет от страстного желания немедленно утащить кусок молодого мяса в свою нору. Прилюдно она никогда в этом не признается. Она признаётся только в том, что ее любовником был философ, который и сегодня помогает ей своими идеями. Она накрепко вцепилась в него, и он поднимает ее ввысь, приближая к вознаграждению. Позже все будет олитературено грязно зашифровано исповедально. На глазах у широких кругов общественности, которые имеют право претендовать на жизнь художника, то есть на его биографию, как по ошибке предполагает сам художник. Теперь ее благодарят за приготовленные блюда. Найденные ими для этого слова извлечены откуда-то с помойки, но пока худо-бедно их еще можно считать пригодными. На этот счет они особо не утруждаются, поедание пищи тоже не составило для них особого труда. Они все вытирают рукавом рот, побывав у этой женщины. Льстецы, плетущие искусственные нити искусства, и мыслители, презирающие художников еще больше, чем способны презирать самих себя, сгрудились у старых деревянных мостков и, стоя парами, теми же самыми, которые они выбрали себе на этот вечер, прочищают желудки. Их рвет прямо на кусты красной смородины. Они буквально сгорают от жажды денег. Они котируются по-прежнему выше, чем то, сколько жидкости они могут в себя впихнуть. Что они воображают? Мы ведь не в парке! Они не пощадили даже прекрасные кусты вьющихся роз возле перил, все обрызгивает их рвота. Впрочем, как и их писота. А розу, между прочим, посадили, чтобы миленько сидеть и на нее смотреть, с той же целью в головы этим философам вставили и искусственные подпорки для мыслей. Госпожа Айххольцер уже остро заточила все карандаши, чтобы описать свою слоновью свадьбу с лесорубом, подсоединила к этой теме точно сосчитанные рифмы. Какое блестящее соединение двух неодновременностей! Между этими двумя участниками существует эдакий склон, как от Спасителя к народу избранному, к коему всякий хотел бы принадлежать, как справедливо отмечается в читательских письмах еженедельных журналов. Эти избранные Божьи дети (вера в Бога не дает им право покупать всё в магазинах по более дешевой цене) никогда не решатся стрелять стеклянными шариками в Папу Римского во время его визита, чтобы их тут же не ликвидировали. Из-за какого-то пустяка. Не ликвидировала толпа, которая по-прежнему твердо верит в такие смехотворные вещи, как здоровье и богатство. И: пожалуйста, позволь мне заплатить ссудный процент. Господь ведь тоже непрерывно вещает оттуда, со своего домашнего креста, и только зритель, у которого есть кабельное телевидение, может лицезреть и слышать его по всем этим программам. Айххольцерша после еды тоже грубо вытирает рот рукой, как и все остальные. Однажды, во время дальней и совершенно ошибочной поездки вместе с философом, она закричала в номере, зовя на помощь свою мать, которой тогда давно уже не было в живых. И действительно: я в женщинах люблю только свою мать, отважился тогда сказать ей философ, а она все звала и звала свою мать. Значит, теперь она повторяет эту историю в виде фарса: ведь лесоруб Эрих все же не станет называть меня матерью и обращаться со мной как с грязной половой тряпкой, с тревогой думает госпожа Айххольцер. Вилла в Кюбе сотржалась тогда от тумаков и пинков, град кулачных ударов обрушивался женщине на голову. Побои загоняли мысли в спинной мозг. Но сегодня ее, как и нас, занимает старый вопрос: что такое поэзия, на что она способна, и почему, и как часто? Сегодня она — поэтесса, признанная самой собой, но зато она не знаменита. Она знаменита своим креативно приготовленным мясом в луковом соусе. Философ как-то однажды изрыгнул приготовленную ею еду, и она должна была съесть эту рвоту в доказательство своей любви высшего порядка. Да, рабы у него были добродушные. И у них были на то веские причины. Только один пример. По поводу рояля в салоне на вилле в Кюбе ей пришло в ее четвертующую все мысли голову только одно четверостишие: а ведь это было не просто — исполнить его требование уметь играть на пианино. Для кого предназначен, ну не обязательно этот, но маленький, огонек по поводу игры на пианино? В одной из телепередач ведущий приветливо обращается к ней лично, призывая ее поучаствовать в лотерее, устроенной для наших стариков, чтобы ей тоже что-то досталось! Она ведь тоже старая. И тут же как бы невзначай сообщается о том, что американский президент, весельчак и детище рекламы, истинное творение промышленных толстосумов, хочет во что бы то ни стало сбросить куда-то бомбы. Нечто подобное происходит и с госпожой Айххольцер: ее комическая фигура призраком бродит среди поздних творений знаменитого философа. Это не совсем ничто. Дождь и сегодня стучит по крыше виллы в Кюбе, которая уже давно продана. В погребе гораздо более скромного дома готова тем временем любовная западня для Эриха-лесоруба. Эта западня настолько полна смысла, словно вот-вот им разродится. Сегодня никому из ассистентов ни в коем случае нельзя спускаться в погреб. Иначе в мышеловку попадется совсем не тот мужчина. Она будет ожидать лесоруба, и я заранее этому радуюсь, перед домом на лавочке. Сегодня ее готовку хорошо приняли те умники, которые занимают серьезные посты. В Венском университете, или же под другим аналогичным горячим философским душем. В беседе она выступает как настоящий возмутитель спокойствия, ее мыслительная щель приоткрыта лишь наполовину. Ей кажется, что если вокруг витают миллионы мыслей, то парочка из них должна долететь и до нее. Молодых людей, сидящих у нее в гостях, она именует гениями, а те в свою очередь получают за это порцию мыслительного яда при выхлопе глушителя ее вскипевших мозгов. Они поднимают старую женщину на смех. Она хочет только посидеть вместе с ними, больше ничего. Всемирная сеть спорта может помочь человеку справиться с такими вещами. Она нарушает мирную тишину гор своим правом голоса. Удостаивает каждого, кто протягивает ей хотя бы мизинец, помощи в жизни и учебе. Гости засыпают по неумолимому приказу алкоголя. Кроме того, они подчиняются приказам науки и ее руководителей в Венском университете. Это вызывает у них крайнее раздражение. Женщина, словно во сне, говорит еще что-то о своем происхождении, которое она, коли уж зашла об этом речь, выдает за более высокое, чем нужно и чем это есть на самом деле. Многие из тех, кто слушает ее рассказы о философе, считают их невероятными. Винить в этом следует ее возраст, который делает воспоминания обманчивыми. Под конец, чтобы раздевание доставляло удовольствие, мастер придумал надевать на нее одежду в десять слоев. И сегодня старая женщина, помимо лесоруба, которого она хочет тоже, желает получить Национальную премию Австрии по культуре или же премию города Вены. Кожа у нее старая и не подходит к тем молодым мыслям, которые она в себе заключает. Ассистенты не одаряют ее даже минимальным признанием, хотя бы из милосердия, за те искрометные идеи, которые сегодня сочли бы старомодными даже где-нибудь в Форарльберге или в Швейцарии. Молодой гений, ее нынешний избранник, поднятый ею над толпой, совершенно непереносимый, сидит в углу и бормочет что-то тошнотворное. Он оскорблен тем, что она беседует также и с другими, эта бабуся. На улице неожиданно прошли мимо какие-то бедно одетые люди, несколько человек, у которых похожая судьба: быть только телом, телом на всю жизнь и оставаться! Безумная острота идей блестит у умников в зрачках. Но блеск и сияние могут быть вызваны и вином. Старая женщина угощает их напоследок мясным супом. Раздачу еды она сопровождает теорией одного француза, о котором никто из присутствующих ничего раньше не слышал. Но она никому и не помешала. Все, говорит она, стало в старости ясно как день. Телевизор тянет свою собственную невзрачную мелодию, и все же миллионы людей к ней прислушиваются. С поэзией всё по-другому. Сегодня марку машины рекламируют так, словно она — готический собор. Музыка налаживает международную связь между автомобилем и собором. Стемнело. Завтрашний день будет посвящен лесорубу, лесному щелкунчику. Она находится в человеческой плоскости. Ради него эта женщина вновь станет молодой. Красивой и умной. Сейчас она пишет стихотворение — хлеб свой насущный. Искусство — этот смеющийся камень. Почему его считают столь важным, даже если и только те, кто его производит? И те, кто его критикует. Искусство не человечно, оно и не принимает человеческого облика, ему не нужно надевать на себя личину (как диктатуре). Оно берет и ничего не дает взамен. Оно дает что-то лишь тому кто им занимается. То есть искусство — это два лыжника, скользящие вниз по склону по параллельным лыжням. Искусство — как лыжи: не подозревает, куда ведет путь. Оно как намеренно оставленный включенным свет, который не стоит выключать. То, чего оно касается, немедленно обретает манию собственной значительности. Искусство заглядывает в мир, но мир не любит, когда его рисуют с натуры, и отворачивается. Искусство — это большое свинство. Оно лжет, как человеческое существо. Оно никого не любит. Оно — посреди всех нас, это означает, что для некоторых оно становится средоточием всей жизни. Мы ничего не можем купить для жизнеобеспечения искусства, тут продуктовые наборы не помогут! Вот такая это штука. Если эта старая женщина безобразна, то искусство, в противоположность ей, прекрасно. Искусство изготавливается по меркам тех, кто отваживается о нем судить, а не по меркам тех, от кого оно исходит. Кто же эти третейские судьи искусства, давайте рассмотрим их под лупой повнимательнее: это мужчины в английских дождевиках, которые натягивают свои недосягаемые дождевики на художников. У которых глаза разбегаются во все мыслимые стороны, но больше всего они любят уставиться в даль, которая им уже более-менее знакома. Испытывая недостаток в идеях, старая женщина время от времени называет себя яркой птичкой в царстве искусства (недостаток успеха заставляет мыслить это царство как вечное), экзотической птичкой, как она выражается, ей действительно очень нравится склевывать чужие зерна и тела. Особенно у молодых мужчин. Она и ее стихи ведут одинокую борьбу с другими и их стихами, которые уже опубликованы. Но все они одинаково лгут, как по писаному, мы ведь об этом уже говорили, но никто к нам не прислушался. Ее стихи прекрасны, как диетическое питание, оно для знатоков, любителей и больных. Природа — это быстро исчезающая возможность, и здесь ее собирают в стихи — плачевный конец, словно под топором корчевщиков леса. Природой лакомятся и живут многие. Например, что такое лес в прямом смысле этого слова, который она видит ежедневно? Приятное заблуждение, драгоценная неупорядоченность, которую она способна упорядочить в рифмах. Внизу лежат мертвые животные и истлевают слоями, которые они сделали из самих себя. Природа, Саргассово море страданий и трупов. Старая женщина рада тому, что она здесь. Она сама, находясь в полном сознании, переселилась сюда. Ее венская знакомая, продавщица галантерейных товаров, искренне сожалела об этом. Пугало для подражателей — судьба тех ее сверстников, которые коротают свои дни в доме для престарелых. В страхе, с оскаленными зубами, эдакая пугливая лошадь, уже без короны на голове, она бежит от быстрого времени. Джинсовая юбка — это слишком в ее-то возрасте. Лесоруб слишком молод для нее. Его жена тем временем, находясь в одной из западных федеральных земель, выбрасывает ненужные бумажки. Но Эрих исключительно лесной человек. Нет, он не принадлежит к лесной партии, которая, в отличие от Эриха, горячо заступается за разных там вальщиков и рубщиков леса. Старая женщина лелеет планы забыться в любви. Пока ее жизнь не перешла в страну забвения. Она громко произносит очевидное имя, однако не в присутствии видных гостей из мира науки: Эрих. В ее руке необходимый инструмент — мотыга. Она обнимет его, как стихотворение обнимает свой предмет. Он — рабочий. Теперь он — безработный. Его зубов никогда не касались еще специальные средства ухода. Он так красив в своих ботинках и возвышается в них, как дом, это потому, что он молод. Женщина пишет ему симпатичные длинные списки вещей, которые он должен купить, но которые ей совершенно не нужны. Только бы пришел. Из ее денег он утаивает немного — на шнапс. Она делает тайные подсчеты и обнаруживает расхождение. Она не требует назад ничего из ей принадлежащего, даже в форме скудных капель любви. Я хотела бы, чтобы через много лет моя могила была именно в том лесу, где ты работаешь, говорит женщина, надеясь, что эти слова его взбудоражат и разогреют его кровь. Ему уже (в качестве подсобного рабочего) доводилось однажды твердым лезвием лопаты рубить трупы на кладбище, в вязком песчаном грунте. Ничего особенного. Старый труп разрубали на мелкие кусочки, а сверху клали новый. Потом землей закидывали. В своей земляной яме мертвецы свалены в кучу, на них никто не смотрит. Между тем их любимые и близкие там, наверху, ходят по травке совершенно неосмотрительно и делают покупки в кредит. Почва вся нашпигована трупами. Почва окоченела, как труп, и при этом кому-то земля должна стать пухом! Эта женщина скоро превратится в ничто, но — одна маленькая подробность: ее искусство останется здесь. Она поэтесса. Выше ногу на восхождении! И вот она уже взбирается по лестнице, а потом снова вниз. Ее мысли могут по приказу (как молоко) сворачиваться и складываться в фигуры. Лесоруб — это почти искусство, ведь он почти так же красив, как скульптура, созданная рукой человека. Создатель может им гордиться. А вот кондуктор снова вышвырнул его из поезда, идущего в Нойберг, потому что он опять устроил пьяный дебош. Эта фигура набирает силу, этот наш Эрих. Письма своей покровительницы он теряет по дороге, не успев донести их до почтового ящика. Он — фигура, берущая за душу, даже, можно сказать, забирающая себе, если речь идет о деньгах, которые он требует у старой женщины. Теперь он уже совершенно обнаглел и требует настоящую машину. Но водительских прав у него нет. Просто его так далеко никто пока не отпускал. В отчаянии ломая руки, старая женщина упрекает его: он сломя голову помчится на этих ее деньгах и разобьется насмерть! А должен на ее деньги жить для нее и всегда бьгть в ее распоряжении, наготове! Она подскакивает к нему вплотную. Она говорит с ним на интимную тему. Одно она может точно: заплатить. Ей раньше за такое платили. Почему бы теперь не сделать наоборот? Он хнычет, он хочет красивую машину. Он требует этого, применяя физические усилия. Эта женщина повидала когда-то часть мира, который, разумеется, между тем сильно изменился. Если они отправятся путешествовать вместе, придется использовать общественный транспорт, ведь у Эриха нет водительского удостоверения. Она не хочет, чтобы органы опеки тратили на нее деньги, пусть тратят на Эриха, ведь он-то своего не упустит, насколько она его знает. Он мог бы ее холить, лелеять, и всем было бы приятно на него смотреть. Он не элегантен. Мир стягивается теперь вокруг нее незаметным резиновым кольцом. В центре его конечно она. Обезумев от неистовых усилий, она выбрасывает побеги в разные стороны, как растущее каучуковое дерево. К сожалению, ей приходится ютиться в развалюхе своего старого тела. В ней бушует одновременно столько разных сил, как в груди у бизнесменов в день непорочного зачатия. (Дело в том, что в этот день магазины и земельные границы Зальцбурга открываются противозаконно. Можно ли это делать? Думаю, нет. Но розничный торговый капитал легкомысленно надеется: да!) У госпожи Айххольцер, например, все ее внутренние органы в полной сохранности, возражает она своим завистникам. Редкость в ее возрасте! Но все равно ничего не получается. Эрих совершенно не заинтересован в ее внутренностях. Может, все органы из ее тела сразу вывалятся, когда дойдет до дела. Неужели у старости нет никаких прав и придется всё делать за свой счет? В любом случае, старость считает, что она всегда права. Старая женщина, как всякий добропорядочный гражданин, всегда берегла, украшала и регулярно подкармливала свои угодья. И вот готово: она — поэтесса. У нее пока все в порядке с мозгами, и ее не будут принудительно показывать по телевизору как выжившую из ума. И никакой медиум не поинтересуется, где она. Как будто она уже умерла. Она сидит себе на лавочке рядом с огоньком своего искусства, который ей приходится ежедневно раздувать заново. Между прочим, я ведь силой своего искусства могу добиться того, чтобы сейчас настало утро! Все в кровавых царапинах (следы беспечных промышленных заготовок), полукругом стоят на заднем плане стволы пихт и лиственниц. Ели разными путями уже ликвидированы. Госпожа Айххольцер остается пока в этом неопрятном доме по имени природа, зато ее внутренние помещения безукоризненно облицованы и меблированы, причем противоположностью природы: гораздо более выносливым искусством, браво! Она уже не раз читала лесорубу вслух. Он хмуро посматривал на нее, не находя в ее почти неслышном щебете никаких знакомых звуков, и страдал. Он не знает слов ни по отдельности, ни всех вместе. У этого искусства должно быть двойное дно, иначе куда же пропадает большая его часть? А он, напротив, энергично берется за то, что его окружает, если его допускают. Теперь он из-за слишком усердного употребления алкоголя стал безработным. Взамен ему стоило бы заняться сознательным созерцанием прекрасного, вот что ему советуют. А то куда смотрят его глаза? Деньги же ему не нужны совершенно, у него есть она. Эта женщина и красивые вещи, которые она ему дарит. Быть всегда только в ее распоряжении и получать за это наличными! У него больше нет семьи и нет наличных денег. Ему пришлось выехать из собственного дома, потому что это оказался не его собственный дом. Он обрубает сучья на стволах этой страны. Во дворе у старухи трава, на траве возле дома дрова, он рубит дрова посреди двора. Ест хлеб с салом и через пару лет заработает рак желудка. Она сидит в природе и пишет о природе, описывает в изящной форме столь грубый, неотесанный предмет. У нее для всего приготовлен вольер, и для лесоруба тоже стоит наготове прелестный заборчик: любовь, да-да, любовь. Цель этой любви: чтобы он не смог отправиться восвожи, к другим дамам. Субстанция ее тела, то есть то, из чего эта дама состоит, содрогаясь, кружит в воздухе, чтобы свалиться на него в любой момент. Она — просвет между стволами деревьев, намекающий на чье-то присутствие: человек, лесник — неизвестно. Она едва завидела своего Эриха, и сонная артерия у нее на шее забилась от радости. Его тело стало существенной частью ее хорошего самочувствия. Вот это человек! Этот смог бы вытряхнуть ее из искусственных туфель ее искусства, как сор! Побудить ее к гигантскому прыжку прямо в жизнь, и все это — в ее возрасте. Только теперь, приобретя опыт работы с этим человеческим агрегатом, она сможет создать великолепное старческое произведение искусства, обдумывает она свои дальние планы, заглядывая в будущее. Начинают, наконец, наполняться ее кувшины, причем отнюдь не доморощенным молоком. Но ее умение за всем этим не поспевает. На Эриха не навесишь ценник в виде стихотворения, Эрих молча будет хлебать ее ложкой, сидя в своей клетке. Никому ни слова! Она за всё заплатит, если надо. Но цену она менять не собирается. Чего он стоит, то и получит наличными. Не понравится — деньги назад. Молодому мужчине нужна независимость, а ей нужен молодой мужчина. Сейчас он пока там, в этой неизмеримой тишине, называемой бранным словом «природа», но скоро он явится из своей холодильной камеры! Уже сейчас он встает перед ней, в чистом виде плод ее воображения, подступая к самым глазам. Как тошнота. Она тихонько сидит на своей лавочке. Смотрит. Эту лавочку он сделал когда-то собственными руками, вместе со своими детьми, приходя из тогдашнего, утраченного ныне рая: из дома! Милый дом, как славно запереться в нем. Мой! Мой! Всё. Он мой! Она сняла вязаную кофту, она надеется благополучно перенести даже этот незначительный холод прошлого без защитного чехла. Как же все это будет в действительности? Каждый вечер она забирается под одеяло с электрическим подогревом. Скоро вместо этого одеяла у нее будет Эрих — всегда наготове, как в раю. Ее внешняя форма сделалась теперь совсем непривлекательной. Ее тело — это замкнутая система тщательно выдуманных болезней (просим вашего сострадания!), и эта выдумка гораздо лучше, чем ее стихи, — ведь болезни легко объяснимы, если принять во внимание ее возраст. Впрочем, ее болезни крайне разнообразны и между собой не рифмуются. Она никогда не решается выходить в лес без своих пенсионных документов: ведь пенсия много для чего может пригодиться! Приходя от этого в восторг, она перечитывает свои стихи, среди которых нет-нет да и промелькнет симпатичная кучка, достойная добротной золотой рамочки. Она так любит записывать маленькие старческие гадости, это так приятно. Свинство в одном сияющем направлении: секс, в котором она, по ее мнению, разбирается. Она знает все еще с прежних времен, когда в моде были другие технические приемы. Смолоду привыкла, а потом отвыкла. Сексуальные практики изменились, как и всё вокруг. Ей и сегодня приятно вспоминать, какие гнусности и гадости она позволяла себе со своими партнерами. Для своего времени она (как ей кажется) очень далеко переступала рамки дозволенного. И где же она нашла себе приют? В подштанниках философа, в постоянной течке! Этого не простит ей никто из тех, кто хоть раз слышал и понимает слово «философия». Она хитро утверждает, что может улучшить свои стихи, если к ней в постель заберется лесоруб. Он должен стать ее личным слугой, гнуть перед ней спину. Вчера лесоруб опять лютовал, он пристрелил косулю, просто потому, что ему так вздумалось, поддавшись минутному чувству. Вместо того, чтобы утолять ее чувства. Вечно он нашпигован орудиями убийства. А если об этом узнает старший лесничий? Она с дрожью в голосе говорит об этом Эриху, который стоит на тропе среди кустов. Вот он опять — страх перед тем, на что он может оказаться способен. Чтобы как-то унять его бушующую ярость, она начинает говорить о себе, она продолжает злить его своими причудливыми намерениями: она, мол, получает достаточно денег, их хватит на двоих! Как минимум раз в год (раньше — чаще) она ездит в город и в Культурном центре выступает перед теми, кто всегда хочет быть в центре событий, читает что-нибудь из своих скандальных воспоминаний о философе, которого знает всякий (и всякий наверняка радуется, что ему не довелось познакомиться с ним лично!). Тяжелое тепло ее тела озаряется светом лампы. Она получает свой писательский гонорар и едет обратно, домой, к Эриху. Позже, потом, я смогу купить тебе даже настоящий костюм, нежно обещает ему она. Он говорит ей о своей жене и детях, косноязычный от ужаса, прячась за свое ружье. Этого человеческого скопления и его игр больше нигде не видно. Старая женщина снова опережает его в своих мыслях, как ему угнаться за ней? В молодости самое время учиться, отвечает ему госпожа Айххольцер, желая присвоить себе его молодость. Она хочет кое-чему поучиться у его молодости. Получится ли? Она пишет стихи о любви и сама верит в то, о чем написала! Она — темный силуэт на ярко освещенной двери времени, и существует только одна дверь наружу. Она словно тень на той бумаге, которую пачкает своей писаниной. Эрих живет теперь: второй этаж, направо. Ни имени, ни таблички на двери. Ничего. В кирпичном строении, принадлежащем общине. Сооруженное для рабочих и этим рабочим на вечную память. Даже имени на двери нет, да его и так все знают, в этой комнате живет один только сон. Сам он — ничто, да его тут давно и нет. Старая женщина покрывается холодным потом от страха, что скоро тоже уйдет, а назад ей будет не вернуться. Может так случиться, что ее сон будет длиться вечно. И вот уже звери тихонько крадутся вокруг ее дома, чтобы только никто не обратил на них внимания. Здесь с недавних пор живет дикарь. Спозаранку он порой уже постреливает. Он теперь и для людей стал опасен. Кому это интересно. Кошка выблевывает на пол комочек яда вперемешку с кровью. Эрих рвет на куски лисиц, в клочья разносит барсука, бродячей собаке он отрывает правую переднюю лапу. Какой-то человек эту собаку потом пригрел. Эрих не видит, как проходит день, он отворачивается. Он под завязку накачан спиртным. Его в пивной даром угостили. Раненный жизнью и ее представителем — егерем, он, совершенно пьяный, тащится наверх к старой женщине. Он несет рюкзак. Некто вставил однажды ключ в его дверь и всё разграбил. Его жена забрала с собой всё, прежде всего детей. Старая женщина может голову себе свернуть, он ничего не заметит. Она хочет сердечно с ним соединиться: как из числа два получить число один? Люди над этим уже сейчас смеются, когда ничего еще не произошло. Всякая старуха, как известно, — самое слабое звено в цепи природы, в этой сети магазинов, торгующих по сниженным ценам. В ней каждый может совершать свои гнусности, да еще требовать за это деньги. Во всех филиалах продается одно и то же, разнообразие ассортимента ликвидировано, причем из экономических соображений: у кого много разного, тот лишь немногое из этого принесет другим! Тропинки светлыми пятнами подрагивают сквозь стволы молодых деревьев. Он вполне мог бы, прежде чем она заметит, спуститься к ее дому по так называемой верхней тропе, ведущей мимо погашенной угольной кучи. Пусть себе спокойно думает, что она его пропустила. Он, конечно, прихватит с собой ружье, а лучше бы ухватился за этого подержанного человека: старую поэтессу. Она заслонит его собой и защитит. Рядом со зданием потребительской кооперации стоит огромная организация из членов и управляющих этими членами. У них у всех в глазах рябит от разглядывания и сравнивания цен. На ходу Эрих думает о своих детях, как они там. Солнце скоро зайдет. Старая женщина торопится сказать слова привета одному молодому человеку, который должен стать ее родиной, сосудом, в котором она задохнется. На ней яркая одежда. Она влюблена и требует ответной любви. Она не может больше ждать. Однажды от резкого перепада давления она потеряла равновесие и скатилась вниз по подвальной лестнице. Это может вновь случиться с ней в любой момент. Однако: сегодня она это падение подстроит сама. Тот, кто роет другому яму. Она ощущает себя почти как девушка первой свежести, такая красивая, такая умная, но только свет лучше бы выключить. Лесоруба страстно любят, но он об этом ничего не знает, потому что сам по-прежнему страстно любит свою жену. Лесоруб как лес, в котором он ведет себя как преступник, — прежде всего он предназначен для свободного времяпрепровождения и спорта. Он просто этого еще не знает. Лес находится в состоянии клинической смерти и тоже об этом не знает. Он пока еще стоит на обычном месте, но может в любой момент исчезнуть, как сценическая декорация. Там, где раньше люди находили теплый полог, стоит сегодня тупая тишина, прерываемая шорохом химии. Некто в джинсах разрывает себя самого на части, сгорая от ярости. Солнечные лучи лежат на земле, ветви не могут больше ничего удерживать. Птицы молчат. Есть одна неудобная кое для кого телепередача про все это. Она идет в двадцать пятнадцать. Доведется ли госпоже Айххольцер это увидеть? Ветер пахнет прохладой. Все по-прежнему, все на своих местах, но очень скоро все изменится. В список Эриху она записала разные интимные предметы, самые неприличные из них — дезодорант-спрей и лосьон «Интим». Продавщицы стрельнули глазками в Эриха и со смехом предложили ему кроме этого шампунь для увеличения объема волос. Многие ездят теперь на своих машинах в пивную в соседнюю деревню, как будто тут своей нет. Пенсионерам из-за этого приходится поздно вечером крутить баранку, а им давно уже пора быть в постели. Но им кажется, что они пока еще хоть куда. Создатели этих машин для среднего класса просчитали всё (им приходилось брать в расчет самое худшее), когда проектировали их. Группы туристов теряют своих членов в том числе и в результате естественного отбора. Лесоруб лишился работы из-за пьянства. В пивных сейчас приветливым золотом сияют крышечки пивных бутылок. Это — единственное золото, к которому влечет безобидных бедолаг. Тех, кого обидели. Объявили ничтожествами. Их стерли, как едва заметные карандашные штрихи на бумаге. Эти следы на песке перед приливом. Полки в магазине все уставлены чистящими средствами и защитными порошками, всякий недуг, всякая зараза исчезнут от них как дым. Магазин за годы работы стал лучше и внешне, и внутренне и теперь может приступить к следующей задаче: сделать лучше жизнь населения. Объявляются разнообразные акции, где люди ничего не должны тратить, потому что потребительский союз одаривает своих членов даже бесплатными почтовыми марками. Праздники празднуют в те числа, когда они выпадают, а если выпадают выигрыши, их празднуют тоже. По телевизору теперь показывают по вечерам «Приключения гауляйтера» и «Страдания серой цапли». От насмешек продавщиц на языке у Эриха остался привкус, как от пресного пива. Новый мужчина при своей женщине по профессии — санитар леса. Он уничтожает вредителей и сам вторгается в чужую жизнь, как вредитель. Одно переходит в другое, и все связано со всем. Это механизм человеческой жизни. Под толщей воды видно, как кормится форель. Река угнездилась в углублении между берегами. Туристы сейчас направляются к местам ночлега. Там они найдут в кране горячую и холодную воду, а это совсем другое, различие между ручьем и водопроводом — как между чистой шерстью и акрилом. Старая женщина между тем держит себя в идеальной чистоте, и не догадаешься зачем: для больницы или чтоб жениться. В те дни, когда в округе забивают скот, она закрывает глаза и воображает кровавые картины. Дети кашляют. Еще никогда так сильно не болели. Туристы молча сидят у стены, где уже не раз лилась кровь, и едят свои бутерброды. Они в восторге от всей этой красоты, но ради нее им пришлось работать целый год. Ох уж эти перелетные иностранные птички! Крыльев-то у вас нет! Сгорая от любви, женщина протягивает вперед свои пустые руки. Лесоруб выкладывает покупки на стол на веранде. То, что помялось и попортилось, кладет на клеенку, она легко отмывается. Продавщицы брали всё с самых нижних полок, потому что Эрих не понимает разницы между «не очень» и «ничего». Все происходящее замедляется алкоголем, той мягкой подушкой, на которой Эрих каждый день отдыхает. Где пьют, там можно спокойно ложиться рядом, думает старая женщина. Эрих молчит. Женщина ставит на стол картонную коробку. Там лежит что-то такое, чего она не заказывала и никогда в жизни не видела. Это была акция — давали почти бесплатно. То ли соковыжималка, то ли терка для овощей. Продавщицы, хихикая, сунули коробку Эриху в мешок и проворно всё подсчитали. Ему придется нести это вниз, домой, и пусть ему будет стыдно. По ее просьбе он ставит банки с мясными консервами на верхнюю полку буфета. Он потягивается и поворачивается к женщине спиной. Она поспешно (неужели-ты-ничего-не-заметил?) сует руку в щель между пуговицами своей джинсовой юбки и начинает мастурбировать. Она бесстыдна, и пассивное созерцание ее не удовлетворяет. Эта женщина предпочитает активные действия. Поэты, со своей стороны, такие же бесстыдники, им тоже никогда не достаточно просто смотреть. В характере этой женщины — действие (она заключает сделки сама с собой), тогда как другие вечно только сплетничают да ерунду болтают. Она видит перед собой его спину и онанирует. Она трет себя ороговевшими, заскорузлыми пальцами, и на лице у нее уже иное выражение, не такое, как раньше. Он повернулся к ней спиной и стоит просто так, время убивает. Она думает: ведь это — мое время, за которое я плачу, и продолжает работать рукой, просовывая ее между двумя пуговицами: какие узкие воротца, но ощущения просто грандиозные от этого всовывания и высовывания. Она дает своему гостю указания, чтобы он там всё привел в порядок на буфете, а сама что есть силы теребит себя. Она пытается скрыть свое шумное дыхание за бестолковой болтовней. Совершенно неважно, что именно она говорит, важно — как. Любовная интонация звучит прекрасной музыкой. А без ее денег никакой музыки не получится. Она подается вперед и, пыхтя, встает на цыпочки. Как в момент воскресения плоти. Этот работник, он ведь все-таки живее любых столь ценимых ею печатных произведений! Тонкая струйка крови потекла у нее из носу. Она вытирает ее об кофту на плече. Лесоруб снова перерывает всё на полках, подчиняясь ее желаниям и по ее приказу. Оба едины в своих порывах и мерзостных позывах: он хочет денег, она хочет его. Ее желания не вызывают у него даже нетерпения, его мысли гуляют туда-сюда где-то далеко, в чужой семье, где его дети получают отметки по физкультуре. Иногда, совсем напившись, он зовет мать. Заводит песню, которая всякому известна. Он и жену свою когда-то так называл. Он разузнал адрес детей и оказывает любезности одной старой женщине, чтобы она помогала ему писать ответные письма. Эта старая женщина сейчас, поди, вся наизнанку вывернется. А потом что-нибудь про это напишет, что ли? Всё как везде. Любовь занимает главное место, а чему же еще-то быть на этом месте? Все так хотят. Этот посев не взойдет, уж больно земля-то иссохлась. Ниоткуда навстречу женщине не протягивается ничья рука. Наверху стоят вредные, если ими питаться постоянно, но удобные банки с консервами, которые помогают коротать время вдвоем. У женщины собралась уже огромная коллекция этих верных друзей, ведь ей приходится каждый день заказывать что-нибудь из таких продуктов, которые ей не нужны, но на всякий случай она их запасает. Она не знает уже, куда их девать. Ей приходится постоянно брать лесоруба под свою защиту. Весь остальной мир находится с ним в смертельной вражде. В данный момент его в этой лавочке больше ничего не держит. Свет падает через маленькое кухонное оконце. Мускулистая спина бугрится, такие красивые места в стихах обычно не встречаются. Эта спина отчетливо выделяется на фоне вечернего света. Старая женщина стонет уже безо всякого стеснения, не испытывая никакого почтения к его присутствию в ее жизни, где ему отведена второстепенная роль. Она готова в любой момент занять свои пальцы другой хитрой работой, если он внезапно обернется. Он, кажется, ничего не понимает. Он сделан из плоти. И вот он действительно, словно по принуждению, поворачивает к ней лицо, эту грубую заготовку для вытесывания людей (которые годятся для тяжелой работы), отвергнутую Создателем раньше, чем он приступил к серийному производству. А может быть, таких заготовок у Него просто слишком много? Всякие заготовки сгодятся — и такие, и эдакие, говорят образованные люди. Старая женщина взволнована, она показывает на него пальцем, но почему? Она выпрямляется во весь рост и чуть было не теряет разум. Он не потерял ее кошелек! Сейчас она спустится в погреб и принесет взбитые сливки для кофе, которые он заслужил. Он говорит ей спасибо-большое. Она больше не отклоняется от своего предназначенного пути, как и обстоятельства никогда не сворачивают с протоптанной дорожки. Она в смятении бросается к двери в погреб, словно спасаясь от приближающегося автобуса. Находясь в крайнем возбуждении, которое не разрешилось ни облегчением, ни радостью, она забывает, что соорудила в погребе для грядущих поколений. Словно желая подкрепить свою поэзию практическим примером: соорудила любовную ловушку из ведер, веников, лопат и тряпок. Она не зовет на помощь, как ей сотню раз представлялось в воображении, чтобы он спрыгнул вниз, чтобы в нем зажглась искра чувства. Она даже не вздевает кверху руку для молитвы и не подносит ее ко рту, чтобы не выпала искусственная челюсть. Она до конца остается чужой и для себя, и для других в этом своем художественном порыве, она не знает, что ей теперь с собой делать, каких действий требует от нее ее основная профессия. Она тихо истаивает, поглощаемая желанием неких предстоящих сил: пусть все всегда остается таким, какое есть. Она склоняет голову в сторону подготовленной ею ловушки, уже наполовину ощущая надвигающееся Ничто, которое, как это всегда случалось раньше, нагрянет неодолимо. Она ни за что не поплатилась и ни за что не наказана. Она просто приложила руку к себе самой, только пальчиком прикоснулась, а не поднимается ли вон там чей-то указующий палец, предостерегая? В конце концов, ведь и ее когда-то изготовили не без труда. Свою главу она заканчивает такими словами: молчание. На лице у нее особое выражение, которое скоро невольно угаснет. И только совсем под конец, вот ирония всей этой истории, она касается ловушки своими приближающимися ногами, которые наталкиваются на пустоту. Она спотыкается на ступеньках и кубарем катится вниз по лестнице в погреб. Причиной послужила излишняя спешка с ее стороны. Она летит, не обладая необходимым для этого умением, вниз по лестнице, и всё. Назло читателю и по неисповедимым законам искусства никто теперь не узнает, выжила ли она. Возможно, выжила, а может быть, и нет. Словно бог, человек, что-либо изобретающий, может повернуть свое творение и так, и эдак. Так как же все заканчивается? Я вам не часы, чтобы знать.

3. Снаружи. Ночь

Пленительная проза! Умеренные цены!

Неужели это предстоит и ей, этот страшный конец всех тварей? Истекающий кровью олень на носилках. Она не будет смотреть в ту сторону, ведь она теперь уже знает, как это будет. (Охота.) Но доказательством чего ей быть сегодня? Одинокая женщина, то есть прибежище для страждущего, и надо же, представляет некий концерн во всей его красе. Обузданная и взнузданная, сидит она в загоне своего бюро. Ее глаза устремляются вдаль, простирающуюся за забором дома старшего лесничего, и редкие кузова машин вспыхивают перед нею как живые в лучах заходящего солнца. Что прочим недотепам дает искусство, эта безудержная провокация посредством чего-то крайне несовершенного, чему тем не менее не так-то просто подражать, то дает ей окружающая природа. С утра все живое пойдет своим естественным путем, только темп несколько ускорен рукой человека. По поводу природы следует заметить еще одну вещь, на случай, если кто захочет описать ее на бумаге для тех людей, которые еще никогда ее по-настоящему не видели: если искусство говорит так, природа говорит нечто совсем другое. К ней подходит шофер, взращенный и обученный у чужих людей, со своими двумя ирландскими овчарками, у которых жизнь сложилась примерно так же, как у него. Все они спокойно стоят, замерев перед концом дня. Становится холодно. В саду у старшего лесничего последний раз за этот день выстрелили по мишеням.

Все владельцы собрались, только вот владения их по большей части остались дома, доверенные чужим людям, которые исключительно бережно их обихаживают, например посредством восковой политуры. Перед домом лесничего, мимо окон, любовно украшенных цветами (даже кактусы там есть) шныряют, избегая смотреть по сторонам, пряча глаза так же, как продукты в свои кошелки и корзинки, женщины из деревни, одна за другой. Швы на их бюстгальтерах и других корсетных изделиях устало сбегают по их широким спинам, эти каиновы печати, пометившие людей, которые никогда не попадут в гламурные журналы. Они и в свои-то собственные причудливые тела не помещаются, и эти тела не очень-то им подходят. Страдают болезнями, о которых постоянно говорят, но всех их возможных последствий не осознают. Врачи их обманывают А они всё носят продукты из магазина. С ними разговаривают, не понимая их. Глаза их блуждают, они заранее напуганы, они старательно избегают смотреть на сад лесничего. Никто добровольно не соглашается о них думать, кроме надписи на надгробной плите. Иногда в целях экономии они заказывают эту надпись еще при жизни (заодно, когда умирает муж или ребенок).

В доме у лесничего красуется гора искусно нарезанных ананасов — заказ, привезенный из города специально для жены лесничего, бывшей студентки консерватории, которая научилась энергично ухватывать самую суть прекрасного, то есть энергично хватать самое прекрасное, если получится. В свое время ее постоянно захватывало что-нибудь прекрасное, она всегда может это подтвердить. Собственники охоты, наверное, этому рады, они тут же роняют сигаретный пепел прямо в желтые иностранные плоды. Домохозяйки, пробегающие снаружи, легкая увядающая добыча времени (добыча слишком раннего увядания), не ускользнули бы от взглядов охотников, но те привезли с собой в качестве провианта своих собственных жен, среди которых есть даже бывшая киноактриса! Такая штучка, вся из себя нежная. Она знает длинные, узкие имена вещей, которые ей принадлежат. А деревенские женщины легонько пошатываются от прикосновений, которые не им предназначаются. Они воображают разные невероятные вещи. Эти жирные куски сала на завтрак. Эти толстые ломти хлеба. Стужа! Лютая стужа! Сюда приехала владелица одного концерна, она здесь, под естественным куполом дня и пейзажа. Это симфонический концерт природы, говорит ей типичный представитель местной общины.

Она хорошо вписывается в эти места, словно для нее здесь предусмотрели точно вымеренное место. Над лугом порхают незнакомые детские голоса, вперемешку с то и дело раздающимся: опять опоздал! Этот ландшафт — чудо красоты, даже вконец обозленные клерки в бюро притихли, теплая влага внезапно заструилась у них из глаз, — ах, если бы можно было три раза в год ездить в отпуск! Замечательно. Кондор ты или кондитер — неважно, надо взлететь ввысь и хоть раз спокойно посмотреть на мир сверху чтобы все наконец сделалось маленьким и ускользало бы вдаль, едва протянешь руку. Завтра они поедут на внедорожниках наверх, к охотничьему домику. Выскочки со вчерашнего дня караулят у входных дверей или поочередно подсылают своих детей туда, под заградительный огонь кустов и грядок старшего лесничего. Авось окажут благодеяние, подарят малышкам денежку. Но они лишь понапрасну тратят нервы на этих господ.

Хозяин охоты, король универмагов, с любовью целится из винтовки ручной каринтийской работы (изготовлена в Ферлахе), голова его полна чудес, выдуманных им уже давно для своих универмагов. Эта голова, точнее это лицо известно миллионам людей из газет и журналов. Эта его любовь имеет крайний характер (я имею в виду, она крайне хорошо заметна как снаружи, так и внутри). В одной из машин звонит телефон. Собаки вместе с шофером должны отправиться в гостиницу и ждать там, таково распоряжение. Голос предпринимательши повышается на полтона, словно она собралась отшвырнуть себя куда-нибудь подальше, к морю. Она приехала сюда, чтобы отдохнуть в горах. Завтра дичь начнет истекать кровью. Сегодня женщина явно хочет, чтобы ее это растрогало. Сама она не стреляет, она только снимает фотоаппаратом. От беспомощности она почти окаменела, ведь если уж что не связано с ее профессией, так это: исцелять и помогать. Она ведь застрахована здесь от рисков гораздо меньше, чем ее дом в Тессине!

Дочь столяра тащит домой из магазина две тяжелые сумки с уцененными продуктами. Фарш до сих пор сочится застарелой кровью, эта дешевая, эта благословенная мягкая еда. Этот ребенок в общем-то не робкого десятка, но сейчас он замер, оторопев, перед чужим забором (который он видит каждый день), словно ему вот-вот предстоит стать жертвой убийцы. Там эти важные господа, какой страшный разрыв с миром создает страх! Завтра они снова уедут, и мы помашем им на прощанье.

Жена лесничего удаляется под защиту своей кухни и совершенно успокаивается. Две служанки то и дело путешествуют от плиты к холодильному шкафу и обратно. Непостижимые для них люди толпятся под сводами этого дома. Таких они видят здесь не чаще, чем раз в два года. Или на экране, который есть наша защита и опора. Иногда их берут наверх, на альпийские луга, вместе с обслуживающим персоналом. Там они в лучшем случае моют посуду и копаются в убитой дичи. Поехать бы с ними опять! С этими ангелами смерти, которые в экстазе, подобно горящим гранатам, взрывают звериное мясо.

Им принадлежит все, что они хотят. То, что они видят, принадлежит как минимум их друзьям, которые приехали вместе с ними.

Жена лесничего смущенно скалит зубы, не веря глазам своим. Киноактриса вдруг с испугом замечает погоду, которая, как ей обещали, может к утру еще проясниться. Этот дом не ее собственность, более того — ей такой совершенно не нужен, и все же она, отяжелев, не хочет его покидать. Она пьет из изящного граненого стакана. С улицы слышны голоса молодых людей, — сидя на своих мопедах, они бросают наглые взгляды, красноречиво говорящие о жажде завоеваний. Но этот берег заминирован. Эти люди собрались сюда, чтобы убивать. Но срок их жизни тоже истечет. Предпринимательша замечает кое-что, но не тебя. И ни к чему говорить об этом вслух.

Она коченеет в покое. До последнего момента ей пришлось все время работать. Вдруг распахивается дверь к спасению, и молодой человек, которому она много часов назад, кажется, что-то обещала, оказывается на пороге, предлагая себя, нелепый, как бетонная свая. Он хочет сыграть неблагодарную роль обманутого насчет своего члена, то есть завтра поехать с ними, чтобы помочь! Предпринимательша стоит, как царский скипетр, немногие обнаженные места его тела явились для нее полной неожиданностью: эдакое средоточие всего, ведь многие оскверняли и обагряли кровью это когда-то дивное место. Оно — красивая цветная картинка на консервной банке, а содержимое уже, наверное, подернулось ядом разложения. Здесь, на природе, взросло необыкновенное, приспособленное для развлечений растение. Ну-ка, подбодрим его, подстегнем, ведь он вечно пасся где-то в задних рядах! А он-то, он чуть сознание не теряет в присутствии этой женщины, забывая свое предназначение здесь, в суматошном механизме леса. Она заговорила с ним, не прибегая к посторонней помощи. Она должна стать для него новой родиной, страстно мечтает он. Цвет его лица кажется ей необычным. Ну хорошо. Жена лесничего, отправляясь за последними припасами, которые наверняка никому не понадобятся, гордо несет на голове свою новую шляпу, неотъемлемую часть ее гардероба. Тоже неплохо. На мгновение она небрежно поворачивается спиной к хозяевам и к развалинам этого ландшафта. Король универмагов, погрузившись в знакомые ему материи, поглощает жаркое из свинины. Попутно он прочитывает несколько немецких газет. Его жена, напившись, нервно расстегивает на груди застежку, обнажая порог своего тела.

У предпринимательши нет решительно никаких предрассудков. Вот она стоит у забора и небрежно, по кусочкам, поглощает время, которое принадлежит лесорубу, — правда, тот и сам не знает, как им распорядиться. Какие у безработного могут быть дела? Исходя из каких-то смутных соображений, он умоляет ее освободить для него в ее зале местечко. До сих пор он был дикарем, а теперь хочет стать вроде егеря: егеря, они и жену увести могут, и в лесничестве скандалом всего добиваются. Он хочет вломиться в лес с какой-нибудь славной бабенкой во славу своей воли. Она рассеянно соглашается пустить его завтра наверх, на подмогу остальной обслуге. Пожалуй, он ей уже нравится: как красиво он устроился в своем теле, типичный случай, когда человеку приходится все время на все смотреть, но в самом себе он нашел уютное местечко, откуда ему удобно на все смотреть, и все тоже могут смотреть на него. Неужели жизнь сама выплюнула этого бедолагу из своего бездонного чрева? И вот он упал прямо к ней на ладонь, этот обесцененный залог. На ней джинсы. Еще пару лет, и он станет таким же мерзким и опустившимся, как все. Он получит немного денег в качестве аванса (по тарифу, который существует для загонщиков) и сможет себе что-нибудь купить. По-деревенски неуклюже, как это обычно бывает на телеэкране, несколько человек в странных одеяниях, иначе не назовешь, ползают по дому лесничего, телевидение по сравнению с этим поступает много хуже, оно в момент отрезает у человека много метров жизни. Киноактриса со скуки уже третий раз переоделась, муж все это одобряет: этот вооруженный до зубов нужник, для охраны которого были снаряжены целые роты со всех городов и весей! Эрих-лесоруб получает аванс наличными, как щелчок по чреслам. Он смотрит на эту красивую женщину: может, она настоящий вулкан, таких вот, которые недотрогами притворяются, надо побаиваться, как сломанных электроприборов. А может, она — та вожделенная родина, наконец-то счастье привалило? Какое интересное человеческое существо! Вот как они, оказывается, выглядят вблизи, когда не через стекло смотришь. И, конечно, всякие органы там у нее внутри живут, как в той книжке с картинками, которую он себе заказал, — разные нелепости на кровяных ниточках, которых он еще никогда вблизи не видал, у жены-то ему ничего не удалось рассмотреть (она всегда все от него скрывала). Неужели это тоже женщина? Чтобы посмотреть, пришлось бы ее разрезать, ведь внутрь человека не заглянешь.

Он падает к ее ногам, как торба, но никто его не ловит. Удивленно она протягивает изогнутые руки ему навстречу (как трава под дождем), его шатает от спиртного. Он напился для храбрости. Тем временем хозяин охоты, эдакая прожорливая гора, в Европе ему конкурентов нет, похваливает свиное жаркое, благодушно, но бездумно. Он заглатывает уже третью порцию, и бывшей студентке консерватории вдруг кажется, что она снова вернулась в большой город, словно частица ее самой повторяется. Вернулась туда, где ярко горят люстры и где искусство вливается в слушателей через все щели. Ах, как это было замечательно. Гостям подливают еще вина. Наверху киноактриса рассеянно затыкает пробками принесенные с собой бутылки. Она отпивает и тут же открывает следующую бутылку, потому что предыдущая ей не приглянулась. Ее платье, на сегодня третье по счету, совершенно измято. Пьет она торопливо, вот так и происходит в деревне опрощение нравов. Ухоженная мебель — все добыто с трудом, по случаю — хозяйки дома (ей тоже пришлось собрать все свои чувства в комок, она тоже ранима, это живое воплощение культуры, которое теннисная ракетка творца забросила во тьму) вся запорошена сигаретным пеплом. Кругом расставлены пепельницы, но никто не решается сказать об этом гостям.

Вечерний почтовый автобус, это великое событие на широких просторах деревенского каменного века (потому что теперь у каждого имеется как минимум одна машина), вокруг которого, едва он успевает остановиться, начинают увиваться толпы людей, как вокруг музыкального стереоцентра, — все это люди второго сорта (женщины, старики, калеки), — с разбегу берет последний поворот: последняя радость дня. Скоро начнется первая пьяная драка возле пивной. Автобус хорошо запечатлевается в памяти у всех, так что вплоть до раннего утра его никто не забудет, прежде всего потому, что уже в шесть тридцать он отправится отсюда обратно. А на улице так холодно. Ноги загребают гравий мостовой. Парнишки из училища, подмастерья, продавщицы из соседней деревни, все словно пыльным мешком ударенные, те, у кого прожорливые обстоятельства все снова и снова сжирают деньги, накопленные на машину, едва только соберется небольшая кучка, — все они, вялые от одинаковости каждого дня, вываливаются в распахнутые автоматические двери. Торопливо, как застигнутые врасплох воры, они разбегаются кто куда, на все четыре стороны. Женщины — чтобы добраться до своего обладателя, мужчины — чтобы поскорее улизнуть от своих лучших половин, пока по причине нагрянувших болезней не окажутся полностью в их руках. Так пожелала природа в этой части света, при всем ее многообразии у нее явно скудная фантазия. В полиэтиленовых пакетах с ручками счастье торопится мимо, радостно спешит на день рождения дешевый набор лыжного снаряжения! Или набор постельного белья, по которому ползут ядовитые узоры, отважно сплетаясь в единую сеть, словно хотят любой ценой остаться на полотне. Все это продавалось по дешевке, «суперакция», это мы уже проходили. Склизкие упаковки со свадебными подарками отхватили сразу три семейства, считая, что хорошо знают жениха с невестой и их болезни. Поэтому и подарки у них как две капли воды — одинаковые. Выбор товаров на деревенских просторах скуден, зато ландшафт предлагает богатую палитру перемен, на которую может претендовать всякий, где бы он ни жил. Бывает светло, а бывает и темно. То холод случается, то тепло. Некоторых перестает волновать безумие супермаркета, из которого они возвращаются (из каких христианско-социальных бездн вытаскивают они свои цены?), и тогда подступает страх перед руганью и побоями пьяных мужей. Или же они, как в народе говорится, крепко держат этих пьяниц под каблуком своих рваных домашних туфель. Тени ложатся на землю. Уже вечер, и первые сумерки уже безжалостно оттеснены назад, чтобы стать последними. Тучная добыча привычного, когда эти женщины в последний раз разглаживают на коленях свои юбки и фартуки. Эти женщины совсем не такие, как в кино, другие, не похожие на привычную домашнюю жвачку, которую показывают по телевизору каждый вечер. Их мужья приходят с работы домой. Они чуть не падают от усталости, но, переступив порог, тут же сминают в лепешку трехколесный велосипед младшенького, в приступе буйного гнева, в бессмысленной ярости, потому что не в состоянии освободиться от налипшего на них размякшего дня, который уже позади, но коварно застрял где-то в рукаве, как у себя дома. Опять эта грязная скатерть, вся в пятнах. Неужели им завтра придется начинать всё сначала? Но как? Сейчас они бессмысленно тратят на сущее ничто те минуты, которых им однажды позже будет не хватать. По-деревенски вылизанные окна таращатся, выглядывая из своих альпийских крепостей, маленькие, еще меньше, меньше некуда. Взгляд не находит ничего, кроме привычного. Все сухо и чисто.

Киноактриса словно одеревенела от алкоголя. Ей здесь постоянно, как бы невзначай, что-то навязывают. Как лестно для хозяйки, что ей оказана такая честь. Вокруг нее, вокруг этой давно не вкушаемой пищи большого города, растет зависть зависть зависть: ее-то, родимую, сельские жители никогда не обуздывают, они ее с удовольствием демонстрируют. Они придерживают язычок только перед владельцем, надеясь, что в один прекрасный день он всё потеряет. Примерно шесть часов вечера. Супруга короля универмагов непрерывно рассеивает свой объем, который во много раз вырос (она без труда оккупирует территорию во много раз большую, чем та, что нужна для какой-нибудь сенокосилки, наступив на нее своей золотой туфелькой). Она все растет и растет, ведь ей не приходится работать где-нибудь в деревнях, в конторах, в кассовых залах, которые рассчитаны на низкорослых. Она улетает от себя самой, как шелковый пеньюар. Она — жена человека, у которого даже царапины отбрасывают тень. Словно лес, который пешком не обойдешь, киноактриса окутывает почти весь дом собой и своим запахом, а тем временем ее муж, король, поглощает внизу жаркое, приготовленное персонально для него. Король мал, как золотник, да удал, он всё может. Оба, и муж, и жена, ласково заговаривают с хозяйкой, и та, обезумев от счастья, мчится в свою спальню и начинает неистово себя ласкать, чтобы понять, сон это или явь.

Владелица концерна в последний раз за сегодня открывает свой дипломат, что-то окончательно укладывает туда, потом снова защелкивает замок и передает дипломат шоферу. Ближайшие три дня она целиком посвятит охоте. Она с упоением погрузится в смерть зверей, эта фотохудожница! Олени и лани покатятся к чертовой бабушке. Эта женщина может быть частным лицом, потому что вообще-то бывает и официальным. Ровный, чистый небосвод, который в это день нам довелось сначала увидеть по телевизору («Австрия-картинка, то есть страна, которая является нам то живьем, то как собственное изображение»), заставляет ее на мгновение замереть от счастья, когда она выходит из дома, чтобы подышать. Великолепно! Как много людей не могут увидеть это именно сегодня! Почувствовать! Огненное земное царство во всей его привлекательности! Верно, бедняки не владеют той землей, на которой стоят, но разве это необходимо, чтобы наслаждаться? Нет, не в этом дело, просто они наслаждаются иначе, чем мы. Какая величественная крыша, эта природа, и как усердно приходится большинству людей отчищать свои башмаки, после того как они на нее ступили. Ведь квартирки у них маленькие, но чистенькие. Охранять природу: нет никакой другой земли, кроме этой, и неважно, что в нашем отечестве она в общинном пользовании. Там, внизу, в могилах, старики и дети, лежат рядочком и покоятся с миром, вот так и с ландшафтом на нашей планете: он то богат, то беден.

Обретя твердость в ходе своей служебной деятельности, и не только по отношению к просителям, тридцатилетний муниципальный служащий выходит в этот момент из своей машины под названием «гольф», которой вряд ли воспользовались бы игроки в гольф, ибо она определенно маловата, чтобы положить туда спортивную сумку и ракетки. Брюки из шерстяной ткани туго обтягивают его распухшие от сидячей работы члены. Волосы мелкими сероватыми локонами обрамляют лицо, и, распираемый тщеславием, он согласился бы пол подтирать собственными кишками, только бы ему позволили поставить ногу на следующую ступеньку карьерной лестницы. Стоя на этой ступеньке, он практически сможет выглядывать из чердачного окошка. А оттуда можно каждый день наблюдать, как жена гладит ему рубашки. Чтобы хоть кто-нибудь обратил на него внимание, он сегодня ставит машину недалеко от дома лесничего, за много километров от собственных привычек, собственного дома и собственной жены, которая нужна ему так же, как мастерская — его дому. Она спасает его от голодной смерти! Она полностью окружает его собой, чтобы на других женщин он вообще и не смотрел. Какой он тогда ласковый, прямо как ручной зверь, запертый в собственном садике! Он, гордость своей жены, способен одним движением руки спустить ее вниз по подвальной лестнице, если она по скудости своей не угодит ему жарким из легкого. Словно вампиры, сосут они друг из друга кровь и соки, и весь этот тарарам, на который люди так падки, нам показывают потом в виде сериала для семейного просмотра. Они смотрят на точное подобие друг друга. Они созданы по образу и подобию друг друга, как страховая контора, которой приходится брать за образец случаи из жизни, чтобы выставить счета по издержкам и долевой прибыли. Скоро, лет эдак в семьдесят пять, они смогут даже завести собственных детей!

Какая пропасть между ними и правдой, и до чего хорошо умеет телевидение в эту пропасть падать!

Телевидение реалистичнее, чем они, но они все равно храбро пытаются ему подражать. Завтра этот служащий снова примется порождать формуляры и принимать в своей служебной каморке человеческие развалины, которые год за годом за что-нибудь борются (за свою собственную подъездную дорожку к дому, за пристройку маленького гаража к дому и т. п.), отвоевывая то, что, получив, они никогда не смогли бы по достоинству оценить. Каморка мала, как ручеек, но если учитывать расход бумаги, то она — как хищная река. Сально ухмыляясь, он злоупотребляет своим служебным положением и в рабочее время занимается стрижкой ногтей. Вот так люди увеличивают свою жизнь за счет других и умудряются даже еще кое-что себе отрезать! Завтра пули полетят в зверей — с каким удовольствием этот чиновник поприсутствовал бы при этом! Звери, умирая, будут падать на землю, споткнувшись, как о препятствие, о собственное тело, податливо опадающее со скелета. Хотелось бы ознакомиться с этим зрелищем. Хозяева земли сегодня по-прежнему под надежной крышей, принадлежащей жене лесничего, — как величественно возвышается она над своей собственностью, с каким триумфом собственники, находясь там, облачаются в свое дорогое снаряжение. Таким людям не обязательно уродиться рослыми, они созданы не для прыжков в высоту. Они ни о чем другом не думают, кроме как о ближайшей минуте, даже самая ничтожная частица этой минуты принадлежит им, а сколько других людей тратят на них куда больше времени, которое им, правда, оплачивается. Наслаждайся жизнью, ибо она коротка. К ужасу деревенских жителей, они выглядят точно так же, как и всякие прочие люди. Ничто не омрачает их деяния, ничто не омрачает их дарования.

Эти на время разлученные со своими (частными) владениями, доставленные в этот близлежащий уголок на своих личных самолетах люди, внешне привлекательная компания, внутри которой только что опять затеявшая переодевание киноактриса играет роль светила, собрались сюда ради своего свободного времени, а также ради того, чтобы уничтожить свободное время жены лесничего. Но ведь ей самой это нравится. Хоть их и мало, но в них заключаются столь многие, что, перечисляя разнообразные виды их деятельности, описать этих людей невозможно, это получится, только если упомянуть звякающие атрибуты, находящиеся в их личном пользовании. Различные марки вина одна за другой выскакивают наверх из подвального хлама, остатки со дна выливают. Это стервятники, вокруг которых глянцевые журналы разбрызгивают специфический запах, стягивая горло чиновничьим женам литыми железными обручами. Жены тут же требуют себе от своих мужей чего-нибудь похожего, только по более дешевой цене. Телеэкран советует им не дурить и отправиться любоваться природой, но для наблюдения природы — этой гадючьей породы — существует (во имя денег) богатый ассортимент устройств, на которых можно ехать, попутно наслаждаясь природой. Так жить! Так держать! Итак, неважно — во дворцах или на собственных островах, для каждого рослого взрослого, едва он проснется, это было бы раем! Досягаемое таит в себе одно-единственное противоречие: кусочки меха, украшающие их шерстяные пальто в самых заметных местах, облицовка из натурального дерева у них в квартирах, малолитражки, укрытые в самодельных гаражах, построенных в кредит, или в крохотных пластиковых капсулах. Они охраняют все, что не противится их охране. Никаких норм не существует. То, что попросту принято, не отличаясь простотой, в массовом порядке проговаривается с помощью СМИ и тем самым проводится в жизнь. А здесь просто сельское местечко, в котором собирается эта первосортная поросль, эти флотские команды, эти человеческие эскадры (нет, не экскременты, не гнойники, не фурункулы). Как в глянцевом журнале, который может купить в киоске любая девчонка. Фотографы-любители, вооруженные слишком примитивной оптикой, тайком изготовляют снимки, сотканные из нитей света. Жена лесничего или ее муж, перетекая через край пухлой пеной своей краткосрочной значительности, прогоняют этих барышников прочь, а у тех нет крыльев, чтобы раскинуть их вширь. И рассеяться они могут только дома, у себя в спальне. Поникнув от стыда, они даже окно в машине опустить не решаются, решительно отчаливая в обратный путь.

Большинству все это уже известно, потому что все они читатели и зрители. Пьяная киноактриса, за которой скоро потребуется пригляд, а пока она еще сама за себя в ответе, стоит перед хозяйским зеркалом и расцарапывает себе лицо специальным электрическим прибором. Ей уже прожигали кожу лазерными лучами против старения. Но не бойтесь, любви это не помеха, она живет где-то глубже! Король универмагов, в котором она живет и который на ней женат, углубляется в жаркое. Он зажигает в душе жены лесничего тайное беспомощное пламя. Он — ее очаг, галерея во внутреннем дворике ее тела. Он подчеркнуто высоко ценит ее кулинарное искусство, которое, подобно горячему абажуру струит над столом свой свет. Он еще не слышал, как она играет на пианино. Никто не сжалится над хозяйкой, которая, как угасающий звук, отбрасывает на пол отсветы своего пламенного усердия. Бедные ее ноженьки. Кстати, киноактрису скоро наверняка стошнит. В чашке дробится жидкость, которая во время подъема по узкой деревянной лестнице остывает и тяжелеет. Кое-что вежливо отодвигают в сторону. Все посыльные живут в гостинице. Это очень мило. Трофеи в виде рогов каких-то овцеподобных животных — для украшения и питья — водопадом струятся по стенам. Головы карпатских медведей и муфлонов уже засунуты в багажники «мерседесов», капли крови вприпрыжку скатываются на дно фирменных автомашин. Кровь давно застреленных зверей, которые даже после смерти остались при своих владельцах, пузырится, дополняя полное безобразие этого мертвого дома. Вся свора скоро уляжется спать, а завтра, подозреваю, конечно, вновь пробудится. Находятся люди, которые помогают ей подкрепить силы. Жена лесничего считает свой дом какой-то священной базиликой, но эта базилика лишь временная, сиюминутная палатка для таких вот василисков, разбивающих зеркала силой своего взгляда. Завтра они все уедут. Завтрак спокойно ждет в холодильнике. Соседи ищут себе огорчений и в большинстве своем благополучно их находят. Сквозь слезы пялятся они через забор. Не делая скидки на малолетних и на их совсем иначе распланированные жизни (однако и здесь действующим лицом становится автомобиль, возникающий повсюду, где тропа жизни не слишком крута и не слишком камениста), они рассказывают своим детям о вежливости инакомыслящего по отношению к своему кредитору и о том, какой косой угол существует между бытием и неимением.

Актриса идет, держась за стенку, и поспешно сосет из бутылки. Ей ведь даже принадлежит остров, а далеко не всякий человек есть остров. Ей совершенно ни к чему так выпендриваться, многие до сих пор помнят, откуда она в один прекрасный день появилась, из ничего, и в этом месте пришлось как следует поискать, чтобы такую найти. Да, она существует в действительности!

Какая-то продавщица универмага, в муках, отвернув лицо, пунцовое от смущения, вот уже третий раз за час проходит в своем новом костюме мимо этого лесного форта — дома лесничего. Капли пота стекают за воротник блузки из чистого шелка. А внутри, в доме, король универмагов уютно, по-домашнему, развалился, прислонившись к стене. Каждый, кто хочет, может к нему присоединиться. В его универмагах короли — это покупатели, продавщице эту мысль внушили давно, когда она была еще ученицей продавца. Эти тщедушные членистоногие, на которых совершенно нельзя положиться — от них одни огорчения (сегодня они покупают зеленые вязаные жилетки, а завтра им такие уже не нужны) — и которые тут же разбегутся, если отнять у них положенные им две распродажи в год. Дело обстоит так: король универмагов и есть король, одно его драгоценное имя об этом неоспоримо свидетельствует. Он ведь своим покупателям начальник, он заботится о том, чтобы у них было все, что они хотят. Он до крайности озабочен их благом, их блаженством. С молчаливым мужчиной, с этим лесничим, он сейчас ведет серьезные беседы о состоянии леса. Мастер своего дела (присмотр за зверями, уход за деревьями) наказан штрафной курткой из грязно-зеленого сукна. Ему придется пропустить несколько обходов своего участка. Он осторожно ощупывает ногой почву. Здесь — его стихия, ему выпало счастье кое-что возразить своим критикам. Никто не сердится. Король универмагов стал на время таким же человеком, как и я. Погода заботит его не меньше, чем источники государственного финансирования, он весь сосредоточен на этой теме. Он всегда умеет целиком сконцентрироваться на одном деле. Словно копыто, прикасается он сейчас к земле, с пронзительной, хорошо разыгранной покорностью. Погода в любом случае сильнее меня, признаёт он. Лесничему и раньше временами попадались такие люди, оторванные от человечества бесчисленными банковскими операциями. Тем временем на берегу озера строится личная часовня. У зрителей в глазах темнеет от этого надгробного монумента: чего только не построишь, когда денежки есть. В минуту смерти король универмагов порадуется, что у него есть такая часовня. Ярко белеют в лесу звериные косточки, а в погребах таится роскошь их вин. И во всей своей природой дарованной жизнерадостности и живости среди ветвей деревьев засели дети, пытаясь заглянуть сверху в сад лесничего, а зимние птицы уже кружат над их головами. Посторонним вход запрещен. Со всех сторон вход преграждают полиция и личная охрана. В саду только что стреляли по мишеням. Теперь и в них кто-нибудь выстрелить может! Наблюдателям, которых прогоняет и спугивает авторитетная рука, остается только бежать обратно, к своим собственным мрачным секретам, туда, где над очагом томится и скворчит их тоска. Хозяйка молотит кулаком по стволам: лишь ей одной, пусть и в приглушенном варианте, довелось наблюдать, как бесчинствует в ее комнатах актриса. Неиссякающий доход деревенских людей нескончаемым потоком течет мимо угодий лесничего. Все заботятся о чужих делах, чтобы превратить их в свои, но со своими собственными делами они никогда не справятся, они даже церковный-то налог не в состоянии вовремя заплатить. Озверев, судорожно дергаясь, как те, кем всегда пренебрегают и никогда не кормят досыта, владелица табачного киоска заводит спор не на живот, а на смерть с женой железнодорожника о цвете платья у какой-то королевы. Этот спор — дорога с односторонним движением, и результат неясен. Теперь они разбрелись по своим кухням и стали сами себе королевами.

Шофер уводит обеих овчарок на очередную прогулку, переведя их через посыпанную гравием дорогу. Его хозяйка, предпринимательша, выдрессировала его так, что он весь нацелен на величие приказа, которого ждет в любую минуту. Случившиеся на дороге сельские жители приветствуют собак, как освободительную армию, внезапно все почему-то именно на примере этих собак начинают понимать тварей и их досадные желания. У них теперь в хлеву и одной-то коровы не найдешь ни у кого. Затюканные деревенские собаки, кошки и уж подавно — свиньи (в темных загаженных клетушках, в которые животные еле втискиваются) не достойны защиты деревенских жителей, ведь сами-то они, не имея самостоятельного дохода, защищены только своими пенсионными выплатами. Позже шофер сможет заказать себе в трактире жареное мясо с луком и, как человек, много всякого повидавший, стать предметом всеобщего внимания. Позади него зияющая прорва деревни выплевывает все новых и новых мужчин. Но не такие уж они и новые сами по себе. Их жены понапрасну оголяются у себя дома, чтобы отвлечь своих мужей от мысли отправиться в пивную. Как всем им понять тот свет, который исходит от дома лесничего? Как только они хотят его ухватить, он просачивается у них между пальцами, сквозь которые они на всё смотрят. Потом жены садятся перед телевизором, чтобы всё рассмотреть вблизи и устыдиться. Их единственное завещание — это их потомство, которое словно произошло от простейших земных форм. Эти водительницы одноколейного транспорта, мужья у них ведут себя гораздо более многоколейно! Покупают все новые цацки, чтобы нацепить их сверху на глупые крышки своих двигателей. Они кричат, чтобы лучше видеть и чтобы видели их, но уже слишком поздно, и они с размаху врезаются в твердое подножие своей домашней горы, прямо перед въездными воротами, и кровь хлещет у них из носу. И тем не менее каждый день все видят их опять. Предпринимательша, зевая, разминает себе ноги и руки с помощью гимнастического упражнения, которое можно выполнять прямо за письменным столом. Красивая, как платье, идет она к забору. Она стоит там, как внезапный освежающий выстрел в утреннюю рань, который, вспыхнув, разрывает день на две половины. Она управляет действительностью и ее доходами, но — как бы это получше выразить — ей не хватает трубопровода, ведущего к ней самой: то есть у нее моющееся тело, но кожа плохо переносит воду (страх растаять?). Эта женщина совсем не такая громада, как, к примеру, та продавщица в своем новом костюме. О предпринимательше мечтают клерки в своих комплексных бюро, где они проводят все свое время, постоянно озабоченные все новыми инструкциями, которые приложены к их хобби. Потому что в свое личное свободное время они оживают. В свое свободное время они вживаются! Вживляют в себя бутерброды с колбасой. В их женах сущность женской притягательности им никогда не открывается. Лесоруб, красивый, как в кино, исполнитель своей собственной роли, протягивает руки к этой женщине. Она представляется ему истинной и осязаемой, как лик Мадонны в церкви. Какая благодать эти обои в изящных цветочках, которые можно взять самому, протянув руку (нужно только знать меру, чтобы не преступить границы целого). Эрих сразу предлагает себя, он хочет поехать наверх, на луга. По-серьезному-то он места не займет и весит не тяжелее снежинки на капоте. Женщина смотрит на него — а почему бы и нет? Ей, пожалуй, все равно — подумаешь, еще одно пятнышко на коже лица. Зато у него есть исполнительный орган.

У него нет дома; то, куда он может отправиться, это меньше, чем дом. На завтра его определили в машину, где он будет проводить время в обществе багажа. Загрузили туда и оружие. Он — один из тех, с кем ее отцы жестоко обходились. Один из тех, кто выбрал забывчивость, чтобы не идти по пути отмщения. Она же, наоборот, всё запоминает. Она тяжело обвисает, эдакая складчатая катастрофа, вот такой выходит она из своего бюро, что в стеклянном дворце в центре города, беспомощная, как мокрые кусты. Всесильная и неуклюжая одновременно. Содрогаясь от отвращения, поднимается она по лестнице. Как сбросить с себя эту мерзкую холодную плоть? Эти сети, до отказа наполненные одним только жареным черепом. Больше всего ей хотелось бы вырвать из себя все органы. Человеку требуется хотя бы немножко счастья. Порой после еды она засовывает два пальца себе в глотку. Этот способ она использует, чтобы сохраниться в непомятом виде, очистить ансамбль своего тела вплоть до несущих конструкций. Понятно, ведь ей недоступно то, что многим другим, если вы со всех сторон оцените социальное положение этих других, безразлично: излишний вес. Едва выбравшись из оболочки своего автомобиля, где никто не мог ей докучать, она тут же принимается дезинфицировать дом лесничего самым дотошным образом. Эти древние стены, способные вызвать дикие крики восторга у знатоков деревенской старины, — идеальное прибежище для грязи. Она очищает всё, кроме себя самой. Из багажника вынимаются огромные упаковки ваты; жидкие очистительные средства, ядовитые, как крысиный помет, вызывают у нее рабочий зуд от пальцев до кончика языка, она делает свое дело основательно, но беспощадно. По ее распоряжению шофер выстилает все ящики и шкафы чистой бумагой. После этого она принимает решение вообще не распаковывать свою дорожную сумку. Поверх столь леснически и княжески застеленных постелей она велит постелить свое собственное белье. Будь ее воля, она бы каждый день меняла и собственную кожу, которой уже многие с нетерпением дожидаются, чтобы надеть ее на себя или хотя бы примерить. А она на них неплохо смотрится! Она властвует над тысячами людей в экономической сфере, подобно главному выигрышу в лотерее. И при этом она находит все новые предлоги, чтобы никому лично не протягивать руку. Быть женщиной — постоянное помахивание колом гигиены. Над ней вечно кто-нибудь униженно склоняется. Поставщики подают ей пальто и шумно дышат в ее нестриженый затылок. Все это обилие крови, пульсирующей в разветвлениях сосудов, — оно рвется наружу, в жизнь, словно семя, которому тоже хочется потрудиться. Иногда оно прорывается, иногда нет. Яростно кипит посев несчастных обделенных в ее пререзервативном домике.

Завтра над местностью повсюду задернется кровавый занавес. Королю универмагов это очень на руку, он — скромный потребитель своего жаркого и своего вина, но в любую минуту готов подняться над самим собой. Он становится таким, каким его в данный момент хотят видеть. В обычной атмосфере он человек простой, для человеческих опытов не очень подойдет: что в нем такого особенного? В первую очередь он борец за природу и за ее дальнейшее существование, с тех пор как избавился от своих универмагов. Горячее всего он выступает за дальнейшее существование своих лесов. Он ведь, по сути дела, простой крестьянин. Но он хотел бы и сам продолжать существовать, причем со всеми удобствами, а значит, и все вокруг него должно оставаться таким, как сейчас. Это ему по нраву. Природа постоянно меняется, но в целом заинтересована в том, чтобы ее увековечили. То же самое и он считает для себя подобающими условиями. Он считает, что условия существуют прежде всего для него. Он ест себе и пьет, эта откормленная свинья с коронованным рылом. Он целует руку женщинам, общается с министрами и правителями, если он в настроении. Жареные голуби сами в рот к нему летят. Чтобы он спину гнул?! Да никогда! Только в одном случае — если прицеливается в благородную дичь, которая спасается от него, убегая огромными табунами. Противоречия обостряются во всей своей невинности, становясь пожизненными. Теперь лесоруб, и в этом есть оттенок унижения, прижимается, ища опоры, к жесткой узде старшего лесничего. Когда он, Эрих, пропал и перестал выполнять свою работу, этот человек собственноручно грубо прогнал его. Сегодня Эрих давит на предпринимательшу своим традиционным костюмом. Он весь с ног до головы зеленый, как нильский крокодил. Восторженно жмется к ней (он, как и любой мужчина, уже начал отличать вожделение от настроения) под тем предлогом, что дорога узкая и машина отдавит ему пятки. Шутки такого рода он отпускает слишком уж часто, и женщина не знает, что делать. Она отскакивает назад, хотя между ними забор. Над дорогой клубится пыль, поднятая каким-то «опель-кадетом», которого земля как-то терпит, и еще миллионы таких же вытерпит. Один из этих бесчисленных и безобразных находится здесь в своей обычной ежедневной поездке, которую он вполне мог совершить и без водителя. Вязаная дорожка со спущенными петлями день изо дня ведет его от грубо слепленного из бетона и камней домика мелкого крестьянина к крупной столярной мастерской в соседней деревне и назад. То, что внутри этой машины скрывается, вреда здоровью, во всяком случае сегодня, не наносит. Спасибо большое. Несколькими метрами дальше, перед табачным ларьком, две старухи, которым нечем заняться или же нечего покупать, поскольку их пенсии на это не хватит, начинают переругиваться на своем мягком местном диалекте. Дело яйца выеденного не стоит. Единственное, что еще может выбить из них какую-то искру жизни, это их ежедневный рацион питания и симптомы тех болезней, которые он вызывает. Они почти ничего уже не воспринимают. Свое тело они взяли в пожизненную аренду, а потом та глина, из которой они сделаны, заберет это тело обратно. Слава богу. Они из тех, кого спустя годы после смерти разрубят лопатами на куски подсобные рабочие муниципальной службы, если комья их мертвых тел чересчур хорошо сохранятся в песчаной почве. В жизни они всегда принадлежали к числу уязвимых, запуганных. Их всегда держали дома взаперти, а во дворах у них обязательно сидели в конурах цепные собаки. Одних не пускали наружу, других внутрь. Они спокойно разденутся догола перед включенными камерами, столь мало они в их возрасте обращают внимания на причуды современной действительности, и за это камера наложила на них проклятие презрения к морщинкам их тягот. Для этих старух великолепная картина пространства не более чем ящик, в котором, как в их собственной кухне, где теперь хозяйничает невестка и без всякого на то права непрерывно то включает, то выключает свет, что-то происходит, но они не имеют к этому никакого отношения. Это — ничто, и всегда было ничем. Им приходится заставлять своих внуков громко, а потом еще в два раза громче разъяснять им происходящие там, в ящике, события в правильной последовательности и по мере важности. Содержание фильмов и сериалов, которые они сейчас смотрят, долетая до них со скоростью и резвостью речи, то есть еле-еле, застревает в поверхностных слоях их слоновьей кожи.

Лесоруб Эрих, с уверенностью коммивояжера погрузившийся в свои новейшие мечты и вожделения (не задумываясь о грозящих опасностях), направляется в свою комнатку, где из крана течет только холодная вода. Он не может больше тратить мысли на свою семью, во всяком случае в данный момент. С ним приключилось наваждение, со всеми признаками телесного заболевания. Никто не учится на ошибках прошлого. Эта женщина, она выглядела так, словно явилась плодом расточительства своего творца, так прекрасно может быть только что-то совершенно излишнее. Об ее значимости для экономики он и не подозревает. Концерн, озаряющий ее лучистым сиянием, он никогда в жизни не видел. Порыв воздуха подхватил ее волосы — словно ветви, затрепетали они на ветру. Какое удивительное вместилище для жизни! Да и там, внутри, куда втягивается дым ее сигареты, наверняка все ящички так симпатично обклеены. Эрих вот что решил: смелость города берет! Там, вверху, на горе, уж он своего не упустит. Он и все книжки про женственность да про телесность прочитал, которые по почте тайно выписывал. Маскарадный костюм и личина вожделения так же лихо на нем сидят, как штирийская шапка по праздничным дням. У него нет даже своего дома, чтобы там укрыться. Чтобы заглянуть к нему в гости, то есть чтобы сказать наконец «да», этой женщине придется врасти в землю, как ползучему плющу. Она как на фотографии, только у нее еще есть глубина. У этого деревенского парня меньше священного трепета перед телевидением как средством искусственной информации, потому что для него не существует другого мира, кроме того, который есть здесь, и начиная с шести часов вечера он продолжает в нем находиться, да-да, у него просто нет этого аппарата для глазения по имени телевизор. Кредиторы до порога пивной его провожают, проходу не дают. Земля знает только надругательство ее обитателей над природой и ужас природы перед ее обитателями: этими низкорослыми, обтесанными со всех сторон существами, этими ошибками цветового разрешения, а теперь еще и природная их среда гниет прямо у них под ногами! Через дыру в земле они наверняка все молча вывалятся из этого мира, этот механизм уже объят пламенем, и прародительницы всего растущего, насмерть изуродованные, немедленно останавливают его ход. Нравы и порочные обычаи этих существ, в частности те, которые они проявляют в своем жилом обустройстве, становятся все грубее, с тех пор как они научились жить планомерно, и каждые несколько лет все, что им раньше было дорого, заменяют на новое на кредитной основе. Все, что их окружает, отслаивается, как кожа у змеи, только они сами остаются прежними. Шагая домой, Эрих громко кричит от радости. Сейчас он больше всего хотел бы заставить свой детородный орган заработать на полную мощность, как это в разрезе показано в книжке.

Предпринимательша пылает отвращением. Среди своего полупереваренного желания она с издевкой ищет хоть что-нибудь съедобное. Нет, ничего не годится. Запах щекочет ей горло. Такой уж фасад она себе выбрала. Запрет на привязанность к кому бы то ни было — это тяжело. Лесоруб — совсем не тот, с кем можно создать идеальную пару. Никаких глубоких чувств она не зажимает в свой железный кулак. Она смотрит на низину прямо перед собой и слышит, как вдали громко смеется и покрикивает лесоруб. Аванс отправился в пивную вместе с ним. Завтра, когда прозвучат настоящие выстрелы, у него уже ничего не останется. От этих неплохих, частным образом заработанных денежек, — остановись, жестокое время! Хочется потратить деньги раз, а потом еще раз. И лучше всего — те же самые деньги, но на другие вещи. На деревенских улочках — редкое, но оправданное оживление, ведь многие питают почтение к вышестоящим, а сейчас у нас гостит авторитет (который представляется им в виде капсулы или таблетки, то есть очень маленьким, но сильнодействующим), гостит в наших стенах, ведь верно? Они воображают, как из земли забил фонтан денег, подобный нефтяному, прямо посреди деревни. Почему арабы со своей нефтью живут настолько лучше нас? И лесничему повезло, он подвел этот фонтанчик прямо к своей постельке. Там, у него, живет эта кинодива, король универмагов живет, и еще всякие подобные люди с разрисованными лицами, местные не хотят быть похожими на них, для местных это слишком ярко. И в деревню, потолкаться среди людей, гости не выходят, хотя им явно есть чем похвастаться. Из страха перед прибылью деревенские предпочитают остаться такими, какие они есть, зато здоровыми и довольными собой. Когда будет призовая викторина, они уж свое возьмут, тогда и их по телевизору покажут. При таких деньгах этим толстосумам должно казаться, что эти деньги им по праву причитаются. Местные каждый день тратят пять шиллингов на газету с викториной.

Мужчины, которых не позвали вывозить оленьи туши, уже сейчас, пока в ведрах у других, кому больше повезло, не заколыхались оленьи потроха, опускают глаза и высоко несут знамя обиженных. С улыбкой смотрят из-под своих смерзшихся ресниц, которые служат носовыми платками для их оскорбленных глаз, почти узревших Господа, но жалость короля универмагов они вызвать не в состоянии. Вскоре после этого они опять смотрят на дно стакана и в будущее своих семей, которые они способны прокормить и сами, без всяких там миллионеров, как им начинает казаться. Другие, получив аванс, пропивают его в том же месте. Завтра кое-кто из тех, кого наняли, не вовремя (и после невообразимых непотребств) забудутся пьяным сном и потеряют работу, а с нею и удовольствие. Они сегодня заранее неприветливы, как и вся округа. Одно из платьев актрисы, которое кто-то краем глаза невзначай увидел около полудня, но не в состоянии был вразумительно описать увиденное, — кожаное платье с какими-то причиндалами, волшебно светящееся бликами своих пуговиц, собрало деревенских женщин в оживленный кружок. Вид этого платья молва уже чудовищно исказила, с тех пор как о нем впервые зашла речь. Рассказчица, уже сама не зная в который раз, стоит перед своими подругами, как бригадир строителей перед безответственными членами своей бригады. По ее речи заметно, что меркой прекрасного для нее служит кино, но вот только к чему ей эту мерку приложить? На улице быстро темнеет. Хозяин питейного заведения, крепкого телосложения, носится туда-сюда с напитками в руках, яростно возмущаясь налогами. Когда входит шофер с овчарками, морская волна тишины резко взмывает вверх, а потом расступается, как в Библии, и шофер проходит ее насквозь. К стойке. Там уже к этому моменту много чего пролито, и сейчас всё срочно подотрут. Собаки слушаются так, словно они — это один человек, который встал рано утром и собирается ехать на работу. Но одновременно происходит и кое-что другое, сжимаясь в некий гул, вернее — в туннель, из которого прочие слабаки не могут найти выхода. В деревне есть всякие колеи, но лишь немногие умеют ездить по ним с мало-мальским удобством.

Хорошо побыть среди своих, которые все, как один. В воскресенье происходит укрепление семейных уз, чтобы женщины не смогли уклониться от родов. Эти несознательные, не принадлежащие ни к каким комитетам, которые могли бы за них заступиться. Зато по телевизору всякие непосвященные рассуждают о жизни эмбриона, который хочет жить. Да, и семя живет, ничего удивительного, ведь даже в пустыне есть жизнь! И только природа подыхает. Защитники жизни, обливаясь потом, молотят каменных политиков, чтобы высечь у них слезу жалости к тем беспомощным, что не могут существовать вне матки. Но тут наготове защитники леса: беспомощнее всякого эмбриона — дерево, которое в этой местности, падая, убило уже немало людей. И это месть природы несмышленышам. На владельцев леса еще никогда в жизни ни одно дерево не падало. Но именно они громко плачутся в газетах, пугая, что скоро, может статься, ни одно дерево вокруг них не зашумит. Зачем и на чем ему тогда настаивать, этому господину графу, господину князю, господину вождю? Под теплым одеялом озелененной скуки им ради забавы в голову приходит природа, вот там они хотят заложить парк, чтобы люди ходили в нем по кругу. Неимущим не нужно спортивного снаряжения, даже в катании на санках они не находят удовольствия, им нужны только их прямые косточки, которые они ломают, словно сухой хворост. Плача, смотрят жены на их мертвые тела. Ладони потеют у них от страха перед настоятелем кладбища, которому нужно платить кладбищенский взнос. Сберкнижки покрываются плесенью в их потных руках. Никто не реагирует на их вытье. Бедные женщины, маленькие вместилища (ибо женщина внутри полая) в самой середине, внутри других, более объемистых шкатулок, одна помещается в другую, и ничего-то в них нет, только нечто легкое, позванивающее и постукивающее: это желудочки их сердец, которые должны биться для других, ради денег и добра. У них в хлеву совсем нет или почти нет скотины, которой они могут питаться по большим праздникам и которую они обихаживают без малейшей любви. Они ногами пинают плоть, которая целиком от них зависит. Неужели они так свой характер проявляют? Как сорвавшиеся с гвоздя плакаты, треплются их шкуры на ураганном ветру перед грозой, сено гниет у них на глазах. Единственная корова за ночь лишилась запасов корма. Дети этого усталого племени людей копошатся повсюду, облепленные кислым соком сна в непроветренных каморках под крышей (самая красивая комната — это чисто прибранная супружеская спальня, с ритуальной куклой на обрызганной соком жизни двуспальной кровати, только врачу доводится видеть ее в деле. Дети — не что иное, как отбросы тела, денег сжирают — что скотина сена, но даже натуральную стоимость своей плоти не окупают), а по утрам прыгают в жадное чрево почтового автобуса. Сидячие места положено уступать трудящимся женщинам — раздраженно расталкивающим всех косолапым медведицам, ранним посетительницам кладбища и покупательницам. Сидячие места — единственное, что эти женщины вообще в жизни могут завоевать, поэтому они защищают их от вонючего нашествия чужого молодняка. Мужчины тем временем проезжают мимо в своих машинах. Вот и хорошо, поэтому пусть все так и будет. У них почти ничего нет, поэтому их видно насквозь.

Предпринимательша, эта охранная колонна в честь победы над чумой, стоит в заранее протопленной комнате, смертельно измученная собственными муками. Она пренебрегла блюдами, заранее любовно приготовленными хозяйкой из полуфабрикатов, покрытыми чем-то отталкивающе чужим, и впихивает в себя булочку с сосиской, обернутую бумажкой. Запивает красным вином. Вот-вот ее стошнит. Больше всего на свете она хотела бы сейчас запереться, встать под струю воды, распустив волосы, как защитный полог, и чтобы только в ноздрях пузырилась грязная пена. Она ощущает слабый, но назойливый запах собственного тела, ее надежного пристанища. Неужели именно сегодня комок, застрявший у нее в груди, вырвется наружу, в мир? Что ему доведется там испытать? Он сразу превратит ее в одну из тех женщин, которым необходимо оперативное вмешательство. Ее пальцы на мгновение нежно сжимаются. От лесоруба не исходило угрозы, он был полон достоинства, неважно кем насажденного. Такой большой внешне, а внутри — неуловим, странный тип. Как хорошо, что они навсегда останутся чужими друг другу. Она ощупывает чужую мебель, к которой совершенно равнодушна и которую она не купила бы ни за какие деньги, хотя стоимость ее не волнует. Другим такая обстановка кажется идеалом. Она — мифическое летучее насекомое, предмет слухов над туманным колоколом, накрывшим деревню в утренних сумерках, после того как мужчины выехали на охоту и опорожнили кишечник без посторонних глаз; она — бабочка особой разновидности, моль, перелетающая из одной освещенной кухни в другую, такие желания объединяют женщин! По-деревенски слякотно становится пальцам этой женщины, из которой получилась бы неплохая учительница игры на скрипке. Ее руки солидарны друг с дружкой, одна знает, что берет, другая знает, что ничего отдавать не должна. Лестница поскрипывает. Кому-то слишком тихо на земле. Счастье улыбается нам. Кинодива пьяным голосом требует что-нибудь болеутоляющее, уздечка криво свисает у нее с головы, она ведь сама привела себя в это крытое стойло, к королю универмагов, сколько лет уже прошло. Теперь она — его наследница. Король универмагов разочаровался в государстве и его налоговом законодательстве. Он превратил политиков в слуг с человеческим обликом, которых он кнутом и пряничными «порше» побуждает будить отечественную промышленность. Теперь он разочаровался и в них. Ниточка удачного брака размоталась до конца. У слуг этой страны слюна начинает капать с языка, когда они слышат в новостях, сколько другие зарабатывают на их месте, просто потому, что они есть! В качестве уполномоченных. Представляя их, тех, которые сами кого-то представляют. Как это происходит? Информация просачивается между полосами, потому что какая-то газета подловила ветер совсем не с той стороны. На самом деле слуги, то есть работники, работают в лесу, чтобы их законные представители могли насладиться лесом. Завтра на своих эксклюзивных автомобилях подъедут: министр, ландрат и всякие другие люди, слепленные из галантерейных товаров (наподобие концерна), и тоже отправятся на охоту. Они представляют собой сплоченный круг важных персон и привезли свой личный обслуживающий персонал, так, безделицу, — этот персонал, весь вместе взятый, не составит единого человеческого отражения. Сюда позвали политиков, чтобы они провели здесь свое свободное время, и эти люди приедут. С политической точки зрения они все заодно: принудительные кормильцы самих себя. Стоя среди трупов зверей, напоминающих им о том, сколь близко бродит смерть от человека, который не стремится вовремя насладиться, они получат указания в денежном выражении. Здесь они смогут однажды почувствовать себя свободными от обязательств, ведь именно здесь они и возьмут на себя свои истинные обязательства. Они будут на полном обеспечении у короля универмагов. Предпринимательша отвечает, что хочет ненадолго прилечь, и тут же ее привычно рвет в облицованном цветастым кафелем туалете, который она сама и загадила. И даже нет надобности создавать шум. В туалете предсказуемо и неописуемо пахнет яблоком. Эта женщина могла бы извергать из себя детские головы, и все равно у нее никогда не было бы ощущения, что она похудела хотя бы на грамм. Ей так хотелось залезть себе в глотку и вырвать из себя пищевод, желудок, кишки. Да, женщине тяжело дается нести ответственность. Поэтому она не хочет слишком много носить на себе. Сколько живорожденных зависят целиком и полностью от ее решений, целый концерн таскается за ней по пятам. Женщин иногда называют королевами: в данном случае это действительно так. Подумайте о том, что другие, обладающие гораздо меньшим весом, в этот момент проецируют на стену цветные снимки своих отпускных путешествий, пламенно охваченные очарованием этих копий, как будто оригиналы пережитого ими имеют хоть какое-то значение. Это те служащие, которые могут позволить себе дальние путешествия, а вдали от них, словно в другом, параллельном, замкнутом мире, живут те, кто управляет ими точно так же, как они управляют своими автомашинами. Один волосок на голове этой предпринимательши, в пересчете на соответствующие деньги, стоит больше, чем целый отель, в котором посетителей обслуживают на высшем уровне. Благодаря хорошо замаскированным агрессивным действиям на бирже и умно организованным махинациям Х-пакетами акций концерн, во главе которого она в этой стране находится, вырос до крупнейшего смешанного концерна, находящегося в частном владении. Долевое участие было распределено между детьми и внуками, и составилась страна «Лего», которую сегодня уже невозможно разобрать на кубики. Но те, кто в ней работает, не составляют никаких долей, они — просто частички. То есть они даже не созданы в виде целого.

Предпринимательша бродит по дому лесничего, хотя нельзя сказать, что она потерялась. Нет, себе самой она не в тягость. Но на нее со всех сторон что-то давит. Объятая необъяснимым ужасом (перед этим домом, который три дня подряд моют неизвестными ей жидкостями), она растопыривает руки, словно вертясь волчком. Она даже к себе самой боится невзначай прикоснуться. Теплая лампа какого-то обморочного состояния мягко опускается на ее голову. Снизу, с первого этажа, слышно, как король универмагов ласково ловит свою жену и ее коленки, и внутренности у него весело подрагивают от съеденного жаркого. Однако для простоты они сразу закрывают за собой дверь. Чтобы оградить их от газет и глянцевых журналов, охранники их тел патрулируют дом, шагая взад и вперед, и записывают номера проезжающих мимо автомобилей. Скоро для надежности прибудет и конная жандармерия, чтобы вмешаться сразу, как только что-то случится. Ох уж эти частные лица, свободные, как земное царство, в котором они раскинулись до самого небесного свода. В сундуках и просто завернутые в пергаментную бумагу потаенно превращаются в гниль деликатесы из дорогих центральных магазинов столицы. Слишком много всякой всячины, беззаботно нахватанной по причине человеческого усердия, беспорядочно растерзанные хребты лосося, к которым едва прикоснулись, но следы пищевого разложения уже заметны. Жена лесничего, бесконечно одинокая в своем костюме, украшенном пуговицами из оленьего рога, как здесь принято, позвякивает бусами и цепочками, которыми обложена ее шея, — она тоже на время стала важной птицей! Сейчас она сядет за пианино, чтобы это вошло в анналы. Она успешно сдала выпускной экзамен и после этого сразу и строго по прямой провалилась вниз, на самое дно. Приходится громко попросить тишины, после чего ее пребыванию за роялем (публика, которая не упорядочена, подобна хаосу композиций, неутешительное непотребство) немедленно протрубили отбой. Никаких теплых слов не досталось на долю ее прежнего таланта, теплых настолько, чтобы под ними, как под несушкой, можно было спрятать яйцо надежды. С улыбкой на устах умолкает она, получив распоряжение. От жаркого осталось еще больше половины, хотя король универмагов, казалось, готов был слопать его вместе с комнатой. Хозяйка от смущения наготовила и подала слишком много блюд. Разгневанные стоят тем временем звери в лесу; расцвеченные вечерним солнцем, горят края крыльев промысловых птиц, выращенных в клетках на потребу человеку, сквозь прутья клеток смотрят они в пропитанную ядом воздушную высь, где их завтра расстреляют. Завтра или, самое позднее, послезавтра будет сломлена гордость горных козлов и оленей! С помощью дюймовой линейки. Люди воцарятся над ними, в зависимости от величины рогов звери будут что-то значить или не будут значить ничего.

Предпринимательша (какой бесполезный мотив в такой приятной фабуле) стоит в своей натопленной комнате перед еще большей горой яств и напитков, завернутых в бумагу. Она опять запихивает в себя еду. Съестное ненадолго задержится в ее организме, оно лишь дожидается транспорта, чтобы отправиться в обратный путь. Она пьет красное вино. Она ощущает запах своего тела, который становится все беспокойнее. Ей что-то кричат сквозь дверь, в замочную скважину, через это отверстие, за которое никто не борется. Она отвечает все так же стоя, ни к чему не прислоняясь. Другие сейчас, в этот удобный час, ибо стемнело, меняют отпускные фотографии на свою меру времени, измеряемую жизнями, мера за меру. Жизнь — на жизнь в альбоме, чтобы наконец-то настал конец. Или показывают все это на стене, на экране, в луче яркого света, как будто с ними происходили неземные события. Мы, все прочие, оберегаем наших детей от падения на землю, подкручивая лампы и поршневые затворы. Передвигаем телеантенны, если изображение от нас ускользает, и, украсив себя перьями вечно обделенных, подходим к телеэкрану, потому что там сейчас показывают фильм, не имеющий отношения ни к одному из австрийских политиков (у них головы не цветные). Короли универмагов попадаются поодиночке, мы же составляем единый ансамбль. Дети то и дело выскакивают из деревенских женщин наружу, как будто и без того нет избытка в таких, как они. Они вынуждены облачаться в одежду, которая легко стирается, их платья как фотообои: выглядят неповторимыми, когда их покупают, а потом, когда захочется, их можно восстановить из негатива (то есть из того, что меньше чем ничего). И дети у них выглядят словно яблоки, сорванные с них. Они вклеивают свои фотографии в альбомы друг друга, а иногда вырезают из журнала жен тех, кому даже нефтяной кризис по барабану, и приклеивают их рядом с собой, потому что якобы вненше похожи на них. Как в шутку сказала соседка. Не успев завести нового знакомого, они тут же хотят навсегда остаться у него в альбоме, — кто знает, пройдет ли еще кто-нибудь мимо.

Предпринимательша носит джинсы, как большинство людей, которые научились ценить практичную одежду, потому что никаких излишеств не могут себе позволить. Но у этой женщины — свои причины! Некоторые жители в деревне отличаются беспричинной патологической жадностью, как одна мамаша, которая хочет купить абсолютно всё, но не для себя, а, как ни странно, исключительно для детушек! Однако же единственный избыток, которого она до сих пор добилась, — это сами дети. Как подкошенные падают они налево и направо, настигнутые несправедливой судьбой посреди уличного движения. В больнице, на станции интенсивной помощи при травмах (конечной станции!), им вырвут сломанные ребра. Этим выродкам, у которых глаза больше, чем мозги, а кулаки — величиной с холодильник. При вскрытии это очень заметно.

Повернувшись лицом к толпе покупателей у лотка, продавщица внезапно осознает свое положение: их много, а она одна, и с этого момента она — хозяйка и мать, одна против всех. Предпринимательша, которая вечером действует настолько разумно, как другие и с утра не в состоянии, сует себе два пальца в рот, чтобы пища вышла обратно наружу. Между тем ее концерн, многоголосый концерт деньгоотмывочных машин, без ее благосклонного вмешательства уговаривает союзы, партии, правительство и парламент. При этих уговорах в пух и прах будут разнесены сложно уложенные и напомаженные прически большинства вкладчиков. Голова предпринимательши склоняется над вылизанным хозяйкой туалетным умывальником. Она плохо прикрыла дверь, и хозяйка хватается за сердце — боже мой, а ведь она использовала исключительно свежие продукты. Жена лесника начинает осознавать свое положение, и ледяной страх перед охотниками и их машинами сковывает ее грудную клетку, в которой до сих пор жили хозяйственные порывы. Неужели это пищевое отравление?! На середине жизненного пути для женщины существование вообще мало-помалу становится все мрачнее. Унитаз со смывом был встроен в старинный дом как результат великих жертв и кредитов, дополнительная внутренняя постройка в старых стенах кайзеровских времен. Старший лесник — фигура весомая, когда речь идет о его личном мнении и об ущербе, нанесенном лесному массиву. Он попросил у политиков лишь умеренные суммы, чтобы назавтра те могли во всех смыслах воспарить к небесам. Там, наверху, в замке под названием Хорст,[2] причем в этом мирном мужском имени нет ничего особенного, кроме его, возможно, несколько скрипучего звучания (но ведь все намерения можно считать столь же мирными, как деньги, когда они в банке лежат!), они будут вести серьезные дискуссии о поддержке одной из крупных местных партий и ее крупных членов, представляющих единственный и единый клан факсимилистов (точные копии людей). Политики при этом начнут разбухать, как сухофрукты, которыми они и являются. Если их обложишь влажной салфеткой из денег. В мгновение ока они раздуются, намного превосходя свои обычные размеры, даже если съели всего лишь один шницель в трактире, где для вида братались с избранным народом по своему выбору, то есть со своими избирателями. Каждой протянутой им рукой (с деньгами) они моют другую свою руку и при этом никогда не обмочатся. Нацисты! Нацисты! Преступники, сами протягивающие руку преступникам. Для этого они даже летят куда-нибудь далеко на самолете. Пройдохи, которые кое-как владеют своим родным языком, а иностранные языки полностью отвергают, потому что их не понимают. Они ничему не учились, но именно они — важные шишки. Книга их души прочитана до последней страницы, известно каждое слово, но до сих пор никто не знает, что у них на уме. Они думают одно, а потом говорят совсем другое, безнадежно, по макушку, по самую шляпу запутавшись в хитросплетении своих сугубо личных желаний. Она, эта шляпа, тут же слетает у них с головы, но голова остается на плечах. И эти доморощенные выродки в виде партийных программ, столь плоские, что кажутся нарисованными, назавтра ради забавы примутся убивать все живое, в котором для поддержки своего забавного существования они вовсе не нуждаются. Мясо убиенных они по сходной цене сбудут рабочим, которые его транспортируют (сами-то они стоят много, много больше!). Охота не является главной целью их путешествия, в которое их вот уже много лет неодолимо влечет и в которое они устремляются из столицы своей земли на своих «мерседесах». Деньги (сияющий плод на дереве, с которого, впрочем, свисают, помимо этого, терпеливые корреспонденты разных газет, пытаясь заглянуть в рюкзак, в котором, по идее, должно виднеться название этих соблазнительных плодов): мои дорогие, маленькие мои денежки! Крупные чиновники из правительства начнут завтра, вне всяких сомнений, выцарапывать тебя из башен замка Гральсбург, принадлежащего королю универмагов, пока все ногти до крови не сорвут. Голосами, срывающимися от безумной алчности, они примутся докладывать королю, для каких целей им абсолютно срочно нужны денежные поступления: один хочет приобрести небольшую парусную яхту, другой — спортивный самолет для своего очень подверженного перепадам возраста и погоды сына, который нынче встрепенулся и обратил свой взор на девочек. А эти великолепные, грандиозные по своей материальности вещи они, наши отважные путешественники на плотах по водным и воздушным стихиям (под этим их наименованием я подразумеваю следующее: опора, на которой они стоят, плоская и очень ровная, но в любую минуту может опрокинуться. Деньги за очистку сточных вод они уже давно и стремительно скушали и теперь хотят еще — аппетит приходит во время еды!), хотят добыть, если уж на то пошло, своими собственными руками, этими гигантскими экскаваторными ковшами, занимаясь непрерывным витьем гнезд (сгребание без созидания), причем эти ваньки-встаньки, взрастившие в себе полный иммунитет по отношению к их собственной игрушке под названием «рабочие», эти картонные марионетки собираются оттяпать очередные денежки исключительно от того, что никому не нужно, что остается, то есть извлечь их из отходов, из крошек от съеденного пирога!!! Браво!

Предпринимательша беззаботно носит свои джинсы, все прочее прочитайте, пожалуйста, где-нибудь в другом месте, в еженедельных журнальчиках, к примеру, которые исходят желтизной от зависти, а бумага в них коробится от внутреннего жара, и в это же самое время в городе двое отягощенных роскошью, негодных ни на что негодяев-негоциантов — министр-святоша и ландрат-оборотень, запоздало проросший посев полусгнившего семени той генерации чиновников, которые, как генераторы, снова и снова вбрасывали свое потомство в политику, пока в конце концов один из них там не укрепился и в эту политику не вцепился, — итак, эти двое инкогнито (спокойно, не бойтесь, друг друга они всегда опознают!) встречаются для анонимного обсуждения положения дел. Бог им судья, понятное дело. Эти абстракции, эти отрекшиеся от нас, совершают такие мерзости, что даже не отваживаются сообщить приятелю, с которым со времен Союза учащихся средней школы они на «ты» и с которым они поделили пополам свою партию, коды своих номерных счетов. Эти полоумные головы, которые летают повсюду, взращивая разные чудовищные мерзости, эти политики — чего они ждут от нас? В качестве продукта природы и кровавой эксплуатации альпийских лугов: красивые женщины в элегантных нарядах, которые, словно жительницы другой планеты, отличаются от жены, которая ждет их дома, — пожалуйста, вот вам результат. Эта женщина в свое время финансировала их обучение в университете, а поэтому сегодня и впредь будет держать их всех железной хваткой. Но они, эти отравленные окислами азота болтуны, давно уже научились с разбегу овладевать дочками и даже внучками своих сверстников, чего их запутанная религия, таинствам которой они — свят! свят! — столь же исправно причащаются, как привычному стаканчику вина, от них не то чтобы всегда ожидала, но к чему она, судя по всему, относится терпимо.

Однако, прошу внимания, киноактриса, о которой провинциальные гномы высшего разряда наверняка иногда что-нибудь читали в записных газетенках своих супруг, которые те либо выписывают, либо берут почитать, высунулась из окна дома лесничего и, совершенно пьяная, бессмысленно щелкает дорогим фотоаппаратом, ни на что особенно не нацеливаясь. А предпринимательша, словно ее главное предназначение — припадать к земле, безо всякого интереса и положенной вежливости уставилась на расстилающийся перед нею ландшафт, которому строительство нового фабричного поселка может принести как счастье, так и смерть. Эта женщина настолько не привыкла к жизни, что ей волей-неволей приходится верить в экономику. Не так давно она сделала попытку начать политическую карьеру, но ее бортовой навигатор, насквозь изъеденный паразитами, уже при самых первых шагах ошибся, и она приземлилась совсем не на том крыле партии, где было надо. В ее личной собственности находится многое, но она мало от этого имеет. Другие наслаждаются пением птиц или картиной впадения одной реки в другую. Никакой выгоды не видит она и в собственном теле, которое, как вечно мокнущая, незаживающая рана некоего рыцаря, с большой неохотой соглашается оказывать ей поддержку, — вечно она на что-нибудь натыкается или подворачивает ногу. Эта телесная оболочка своего рода завеса, прикрывающая грязные (и неприличные) процессы и образ действий: а как славно и сердечно обволакивает она других. Вот они подходят ближе, словно притянутые магнитом, женщины, которые защищают себя грандиозными прическами и макияжем. В качестве утешения ей дано вечно женственное, ведь она далеко не безобразна. На приемах она в упор разглядывает красоток, смотрит, как они трепещут своими сияющими хищными крылышками, но они так бессильны, что достаются мужчинам. При этом она поднимается выше любого человеческого языка, причем в большей мере, чем поэзия, когда подписывает свои приказы в письменной форме. Она не может отвлечься от себя, то есть от себя отказаться, чтобы наладить взаимосвязь с кем-нибудь другим, а ведь в этом и заключается вся тайна любви! На эту весну малых форм искусства она не решается и ей себя не доверит. Если то, что о ней болтают, правда и она абсолютно опростилась и оболванилась от жадности, то с виду этого совсем не скажешь. Она заранее должна быть уверена в том, что победит. Поэтому она умеет держать себя в руках, чтобы держать в руках других. Она никогда не согласилась бы идти следом за кем-то, потому что большинство людей идет за ней. В то время как она сама быстро правит вниз по течению, позванивая ею самой зажженными фонариками: атрибутами, данными ей женственностью, которым все, естественно, отдают дань. Киноактриса — розочка рангом поскромнее, со своими набившими оскомину пролетарскими замашками и обрядами (монетами и нарядами), одним только своим взглядом она может заставить тесто подняться. Она — хорошая пара своему счастливчику-мужу, который поставил на правильную лошадку. Она как пряность (со сногсшибательным эффектом). Она хочет кувыркаться в роскоши, да, у нее, собственно говоря, хорошая жизнь. Королю универмагов не приходится инвестировать в нее свой труд. Поэтому он может полностью отдаться биржевым трансакциям. Женщина как таковая есть любовь (именно это она символизирует в кино) и создана для любви. Тяжелый случай — женщины из окраинных районов, живущие поневоле, они годятся лишь для того, чтобы запихнуть в пригородные поезда и автобусы свои костюмчики и пальтишки, в которых они самую капельку покрасовались, пытаясь изобразить божество для друга жизни. Под топором труда опускаются те, кто когда-то наверняка был красивым ребенком! Они не замечают ничего и заслуживают того, что из них получается: ничего. Киноактриса, еще до того как она начала карьеру жены, выиграла конкурс красоты. Король универмагов знает ее с семнадцати лет и до сих пор еще не утомился. Из-за агрессивности, которая активизирует его, как пронзенное ракетами небо, он до сих пор еще не поменял эту женщину на другую. Другую он наверняка забил бы до смерти. И вот киноактриса, пошатываясь, бредет по своему игровому полю — могущественная моль, хищная стрекоза, — спотыкаясь о рулоны шелка. Тушь для ресниц сбегает у нее по щекам.

И вообще: сегодня председатель профсоюзов и его подручные сравнивают (как другие сравнивают женские груди), например, цены и то, что рабочий за них может купить, а также за какую цену можно купить рабочего.

Предпринимательша доверила свои бумаги шоферу и теперь жалеет, что ее пальцам нечего ласкать и щупать — нет ни компьютерных распечаток, ни диаграмм — всего того, к чему она привыкла, сама того не замечая. И действительно, именно в этот момент многие, словно по команде, пьют кофе, ведь они делают это каждый день. Они едят пирожное «линцерторте», ведь это лучшее из всего, что они знают. Они заслоняют собой вечерний свет, фактура у них для этого достаточно грубая, но распадающаяся фруктовая плоть мягка, и в ней время от времени тихо детонируют желания, забавляя власть имущих. Но и эти желания, конечно, малы, они беспомощно мечутся в этих омраченных человеческих головках. Они не знают нужных формул общения, потому что не общаются с важными лицами. Выпрашивают, притихнув от капитальных неудачных вырубок под корень, которые поставили под удар и их семьи, что-нибудь совсем новое, с иголочки, только для себя лично, но ведь совсем нового на свете быть не может, потому что их телегерои уже давно это носят или давно в это играют! Они идентифицируют себя со своими героями, но со своими соседями по квартире предпочитают быть на ножах. Их способности на всю жизнь засунуты под навсегда заброшенное сукно муниципального дома, в котором они родились. Но им никогда не позволят заглянуть под это сукно и увидеть там самих себя, ибо эти предохранительные меры ввел председатель профсоюза, начисляющего им зарплату, и промышленники всегда готовы с ухмылкой сбросить этого председателя с поста. Чтобы обеспечить этот естественный кругооборот, представители профсоюза бьют по голове защитников природы, желающих обеспечить круговорот в природе, чтобы сохранить рабочие места, которые безработным все равно никогда не достаются.

Порой, когда бедные быстро едут и кажется — ветер вот-вот начнет обдувать им лицо, как когда-то их родная мамочка, если бы между ними и доброй матушкой-природой (тем же миром, но в более мелком масштабе) не было препятствия в виде оконного стекла, они вскрикивают, потому что перед капотом внезапно выросла и тут же пропала под шинами некая фигура. Но на самом деле пропали они сами: серьезное правонарушение! Им приходится сдать свои водительские права, этот билет в страну счастья, который нельзя купить, и остается только застрелиться, но не у себя в конторе, чтобы грязи вокруг не наделать. Куда там, ведь, идя на работу в контору, они даже стараются каждый день надевать новую одежду, создавая иллюзию ненадеванного, а значит — несгибаемого.

Сейчас с предпринимательшей поговорить нельзя — почему нельзя, вы узнаете из газет. Раз ситуация вынуждает, поговорите-ка вы лучше с собой! Уже сегодня, до раннего утреннего выезда на охоту, эта женщина лишилась способности к какой бы то ни было ласке. Она с содроганием отдергивает руку от собственной шершавой кожи. На шелковой блузке под мышками у нее пятна пота, она уже два дня ее не меняла, и это слишком даже для человека, который повсюду задерживается ненадолго. Всё не так, как описано в книге, которую вы читали: что, мол, эти люди высокого полета, которые сами себя сделали, строги и просты в своих повседневных привычках. Может быть, оно и так, потому что чего не бывает. Тут всё наоборот: эта женщина уже сама ощущает свой запах, а это сигнал к насильственным действиям против себя самой. Хищник против хищника. Ее пищевод клокочет от горячих и священных рвотных масс, которые скоро выстрелят из этого ствола вверх. Кое-кто уже ложится спать. Спокойной ночи. Справные бодрячки в своих кротовьих норках, брошенные в пучину жизни, с маленькими головками, которые они то и дело высовывают наружу, тесно прижимаются теперь друг к дружке — эдакий маленький военный лагерь, который в любую минуту, например по сигналу любви, может встрепенуться и броситься в бой. Во сне из них текут ручейки, но реальных дел от них требовать не приходится. Сами же они постоянно требуют, чтобы другие для них что-то сделали. Возьмем, к примеру, финансовое ведомство. Его сотрудники удобно устраиваются по холмистым берегам денежного русла универмагов, широко разевают искаженные страданием рты, из которых берут очередные выплаты по кредитам, но когда же произойдет погашение платежа? Они низко сгибаются от смущения, но их тоже сгибают в дугу. Они все мастера поговорить, пообщаться, эти подмастерья, только что закончившие учебу, которых завтра уволят, потому что подоспели новые, необученные кадры, которые зато стоят дешевле. У них у всех одинаковая судьба. Одна на всех. Встают за кустами и писают всласть, это значит, что они наконец-то демонстрируют, чьего они поля ягода. Их видят, их слышат. Смотрят друг на друга трезво, приветливо, что-то потрескивает у них за впалыми висками, где уже намечается голубоватый очерк дырочки от пули или же след веревки на шее из-за ссоры с соседями (на карту поставлена вся их наличность!). Они ведь с ног до головы залиты слезами. Они устали от самих себя. Они — бесчисленные лишние.

Предпринимательша распахивает глаза в мир, состоящий из света, который ее не ослепляет, ей даже не нужно, чтобы ее показывали в кино, такая она уникальная, и к тому же очень богатая! Из прошлого ее концерна уже давно не всплывают истребленные и обойденные. Разумеется, она тоже знает историю и ее жителей: она лжива! Но если она все-таки существует, то правдивой сделали ее другие, так называемые предшественники (которые тоже уже умерли, но на фотографиях сохранились!). Она сама к этому отношения не имела и в правдивость этой истории не верит. Ей принадлежит авторство лишь современных приказов. Она всегда сверяется с бумагами. Чем бы она ни занималась, она всегда справляет собственную нужду на бумажном поворотном круге, она имеет дело только с этой вялой массой. Она — грузовик с прицепом. Бумага, белая-белая! Она хочет, чтобы бумага работала и на нее, это подневольное, это ангельское дитя на празднике Тела Христова, с терновым венцом власти на голове с удручающе разнообразными прическами. Как же ей совместить с собой власть — и ночь? В оболочке из собственного запаха. С нее на время сняты ее обычные функции, сейчас надо взять на себя все ужасы отпуска, к которым она оказалась не готова. Что делают богатые с отходами своего безделья — они швыряют пустые бутылки в море. Развлекаясь, человек особенно одинок, поэтому любит приглашать гостей. Мертвые звери выкатятся завтра из своих самодельных убежищ, и под прекрасной сенью природы их отправят к месту сбыта, положив на маленькие тележки с соломенной подстилкой. Работники уже имели с этими тележками дело и по праву относятся к ним недоверчиво. Со стен будут криво ухмыляться черепа. Они умрут не во имя голодающего человечества, для которого по всему миру собирают излишки, нет, два политика, король универмагов и еще несколько подобных им лиц даром отдадут их местным жителям. И политикам тоже кое-что дадут, чтобы потом можно было на них положиться и они в решающий момент смогли бы покинуть народ свой.

Предпринимательша сворачивается в клубок, как эмбрион, она принюхивается даже к своей промежности — да, надо мыться. Она противится изо всех сил, ни за что не хочет идти в хозяйскую ванную, всю увешанную новыми полотенцами. Она застыла в исходной позиции, одинокое войско без войны. Завтра она будет делать то же, что и все, кто, к счастью, является охотником, а не гонимой дичью (ох и травля же завтра будет!), ибо в своей профессиональной жизни они все насмерть затравлены, такая гонка постоянно! Непостижимым образом оказавшись в этой местности, оторванная от альпийского бастиона своего письменного стола, который остался в нескольких часах езды отсюда, она смотрит сквозь решетчатый оконный переплет, чтобы узнать, какая погода. То есть делает точно так же, как делаем мы, люди, получающие сведения о ней только из бумажных источников. Мы листаем журналы, собирая сведения про нее и ей подобных. И при этом она совсем рядом. Хотя бы один из подчиненных ей бы сейчас не помешал. Может быть, под каким-нибудь предлогом еще раз вызвать сюда шофера, который ей сейчас совершенно не нужен? А где, интересно, резвые собачки? Вот бы кто-нибудь еще раз постучался к ней в дверь. Киноактриса сейчас вовсю развлекается со своим королем, который под воздействием жаркого и вина, развалившись прямо на полу, дал волю всей своей грубости, которую до сих пор он чуть придерживал и которая просматривалась в выражении его лица, дожидаясь своего скорого часа (грубости, вышколенной многочисленными успешными арийскими приватизациями еврейской собственности, которые, правда, давно остались в прошлом и поэтому — вранье). Для него всегда зеленый свет и свободный проезд. Этот человек снимает обувь царственными движениями, никто на свете так не умеет; даже если непреодолимые желания его сильно подгоняют: на такое способен только миллионер, и поэтому вам никогда не быть миллионерами. Многое этому человеку безразлично.

Владельцы здешних земель рыдают от гнева, но, конечно, не настоящими кровавыми слезами (у них и так есть кому кровь пустить), видя следующую картину: их собственность, изъеденная кислотой, уже не возносит кроны свои к звездам! К этому огромному ситу, через которое безучастно падают на землю сигналы погоды. Эта собственность крепко вцепилась в землю, готовясь к осаде, которую устроят члены профсоюза лесорубов и доходяг: ох, отведают дубинок зеленые демонстранты! Зададут они этим любителям природы! Ножи складные из рукавов достанут! Скажите, пожалуйста, где здесь выход? А везде, они ведь здесь не у себя дома. Это, к несчастью (о природа, ведь это твои колючие козни!), квартира управляющего лесным владением. Люди, которые здесь живут, готовы умереть за лес, если понадобится. Раньше они отдавали жизнь за его владельца. Так человеческая любовь перешла на нечто неодушевленное и поэтому, конечно, несравненно более любимое, но, если рассуждать дальше в том же направлении, она распространилась и на эмбрион, который, в общем-то, жив, но еще не до конца готов. Напротив: лес живет уже тысячи лет, и поэтому он сегодня окончательно готов, дошел до ручки! И за то, и за другое приходится бороться: один живет себе, горя не знает, в матке, маленький астронавт, как утверждает гинекология, плавает себе в своей влажной капсуле, и на экране его (как и лес) можно узнать сходу, даже будучи дилетантом. Он может быть гинекологом и христианином, причем одновременно, да вдобавок еще иметь свой дом в Испании! Он утверждает, что хочет якобы бороться за жизнь вообще, но на самом деле выступает только за свою собственную, он хочет завести себе второй дом, для охоты, ну, скажем, в Канаде. Этот кретин, этот знаток женщин, этот олень на лежке. Нельзя уничтожать будущую жизнь, заклинает этот хорошо оплачиваемый агент, представляющий шефа своего концерна по имени Иисус (он до сих пор в высшей степени актуален!), которого они, кстати говоря, тоже укокошили, как хвастливо заявляет этот белый медик-обманщик. Если вы будете на все это смотреть, он вырвет вам сердце напрочь — ни нашим ни вашим. Зато ему — всё. И мебель он вам не оплатит! Но лес должен восстать во всей своей прежней силе и свежести, это — единый процесс очищения, чтобы потом можно было прогуляться по нему с ребенком. Чтобы ты ощутил мощную тень леса над своей бессильной и бесшовной головой (природа слепила тебя из остатков). Может быть, это ночь. Гинеколог имеет с нами дело в такой последовательности: Бог, исчадие (женщина), послед. По случаю одной из телевизионных дискуссий он звонит в свой внутренний колокольчик, оповещая: уже поздно, без пяти двенадцать! Пора спасать тех, кто еще просится наружу, чтобы все они хлынули в этот мир и стали бы его примерными слушателями. Они нуждаются друг в друге и зависят друг от друга. Один — с этой стороны, другой — с противоположной. Людей, о которых здесь идет речь, невозможно тронуть словами, даже если эти слова говорит специалист. Короли универмагов плевать хотели на таких вот агентов жизни, которые сами едва торчат из собственных карманов. Но публично они заявляют совершенно другое, когда их слушают их же лакеи, то есть телевизионная публика. Короли хотят безудержно тратить себя, погрузившись в паутину своих вожделений. Ради водотока истории они бурят в земле дыры, и в этих дырах предстоит поселиться существам, которые будут гораздо хуже всех тех своих предшественников, с которыми они столь жестоко обращались. Существование, словно рюкзак, должны влачить на своих плечах те, чье имя случайно пропустили при чтении Книги жизни. В ответ на это другие (газета утверждает, что это агенты, переодетые студентами, — и ведь живут за наш счет!) вопят: да здравствует природа! трижды да здравствует! Будь здорова, природа! Трижды здорова, как здоровые задние колеса той телеги, в которую они впрягаются: коммунизм. Якобы. И чтобы все это было мгновенно! И студенты, не успев выучиться, оказываются втрое здоровее всех неуверенных, этих бессовестных, как только речь заходит о лесе и его сохранении, которым удается скопить только на машину для среднего класса, какую их классу иметь просто не положено. Их дети: служат делу выращивания зародышей и уродышей. Студенты до поры до времени прислушиваются к своей совести. Кто сам не хочет воскреснуть и жить, того насильно заставляют, чтобы он смог восхищаться прекрасным, которое ему не принадлежит. Вы слышали о последней новинке? — уже сейчас неродившееся, в окаменелом состоянии, помещают в горький соляной раствор его будущего положения: речь идет о служащем, и обо всем, что предлагается, чтобы помочь ему (курсы повышения квалификации), и обо всем, что сюда относится. За это ему придется всю свою жизнь слушаться других. Годами велась борьба, годами ему расчесывали редеющие волосы, чтобы он мог жить на земле, зарабатывать деньги и исходить злобой.

Но вернемся к главному! Теперь мы, непроштемпелеванная почта, наконец-то прибыли на место, и нас ввезли в некий высокий дом, в здание по меньшей мере столь же страшное, как больница.

Теперь настало утро, и отправление на охоту может начаться прямо сейчас. Берлога старшего лесничего распахнута для входа и выхода. Двигатели под эксклюзивными капотами ворчат почти неслышными голосами. Кто-то уже выехал вперед. Другие приедут только завтра. Несколько машин остановились рядом в ожидании, они словно облиты сахарной глазурью (заботливой рукой жены лесничего). Ей есть чего у них попросить. Вот-вот в путь отправятся внедорожники. Вертолеты здесь редки. Шофер предпринимательши тащит через дорогу два рюкзака из чистой кожи. И еще сумку с камерой. Министр и ландрат — привилегированная персона земельного уровня — уже прибыли и в данный момент распахивают свои намордники, позже распахнут и грудные клетки навстречу друг другу, чтобы каждый видел, что другой не приготовил для него дулю в кармане, где-нибудь за горой. Их взаимные требования давно согласованы, как и прочие пожитки, которые стоят рядком, с соблюдением строжайшей субординации (им не в чем будет признаваться перед следственной комиссией!). Всякий раз, когда распахивается дверь, потоки холодного воздуха прибивают их друг к другу; ласковая влажность дома лесничего, буржуазная благопристойность, среда, из которой они оба вышли, теплой струей омывает им лодыжки. Их благосклонно-властные голоса, которые при необходимости могут стать резкими, как шорох тростника на озерном берегу, если, не дай бог, прибьет к берегу какого-нибудь нерадивого подчиненного, как в дурном сне, гремят у них из глоток, постоянно смачиваемых алкоголем, привычно, как квадратные деревенские дворы. Что бы они ни делали, они думают не только о себе либо только о себе. Беседуя, они думают о грандиозном подарке с воспитательным значением, об этой денежной помощи партии, которую они принимают в невероятных условиях высокогорной секретности и вместе отвезут домой, прямо в свои бездонные глотки. Насчет этого у них в мыслях только хорошее, и они с полным знанием дела и чистой совестью учтут пожелания королька, если речь зайдет об оправдании и обсирании надежд граждан.

Жена лесника безумно устала от своих неосуществившихся снов о власти в эту ночь, а теперь все опять куда-то от нее уезжают. Рассеянно угнездившись в своем жуткого вида сельском рабочем пальтеце (гнездышко для совсем невзрачной птички), она на мгновение широко распахивает глаза, прощаясь с роскошными своими мечтами, и теплые слезы, последние обмывки пошлых комплиментов, текут у нее по щекам, по ее достойному жалости лицу. Она прячется за занавесками. Издалека она замечает здание, в котором она могла бы быть хозяйкой, у нее уже был случай, тогда это был концертный зал и Венское музыкальное общество, она уже почти их получила, оставалось только руку протянуть. И надо же, именно она промахнулась и попала прямиком в природу, к старшему лесничему. Вот и получила. То есть ничего не получила.

Предпринимательша: кончик языка, горячий от отвращения, сам собой высовывается у нее изо рта, она ни с кем не здоровается и никому не передает приветов. Она корчит странные рожи, как дикий зверь в непроходимом лесу, в своей норе. Всю ночь она, не раздеваясь — ибо, даже несмотря на то что кровать была застелена ее личнь постельным бельем, она не решилась принять душ, — простояла у окна, сохраняя полную неприкосновенность, то есть оставаясь единственной и наивысшей точкой среди окружающего. Она старалась ни к чему в комнате не прикасаться. Прижимала к себе свою одежду, как любимого человека. Иногда она вообще не может умываться. Стульчак унитаза, обработанный каким-то едким чистящим средством, она сплошь обложила салфетками и проклятиями. Позже хозяйка будет вспоминать ее как женщину исключительной, о, исключительной скромности, а уборщица зайдется кашлем от ядовитого запаха в ванной. Предпринимательша, выходя на улицу, надевает головной убор, а все остальные (чтобы оказать ей почтение) поспешно стягивают с голов свои шапки.

На деревенской улице вдруг стали расцветать группки любопытных, которым как раз именно сейчас почему-то нечем заняться, все — в плащах из кожзаменителя, странная это одежда: плагиат кожи! И на ней — трещины разочарования. Они и щепотки пороха не стоят, эти люди, им приходится оставаться в живых, тогда как другим разрешается убивать. Они крутятся как бешеные вокруг своей оси, живые мишени, выбракованные образцы. В лучшем случае из всех, кто ими зачат, только один получит известность, но серийное производство людей по их меркам невозможно. Так бессильно и бесполезно только петухи кукарекают. Забитая скотина падает на землю. Грубый студень с чмоканьем ложится на утренние тарелки, но человек, которому пора исполнять свою работу, отправился смотреть, как живут богатые в своем богатом царстве. На дне кружек — остатки кофе. Оружие сортируют, считают, составляют вместе. Подручный набрасывает на себя связки оружия, как защитный плащ. У обочины поднял голову ручной домашний зверек — и тут же испуганно спрятался. Тело киноактрисы не среагировало на зверька, ведь ее ведет под руку муж, луч света внутри собора, разве может что-нибудь случиться? Солнечные очки занавешивают ее лицо темнотой. Деревенские лазутчики охотятся за каждым знаком, достойным внимания, — слабосильная команда гимнастов и недосягаемые для них объекты. Да они бы и ухватить-то их не успели. Охотники только что были здесь — и вот их уже нет. Из какой-то машины торчит вытянутая рука.

Вот стоит управляющая несметными ценностями. Перед нею полукругом стоят те, для кого важны внутренние ценности, то есть те, кто берет чаевые, это — народное радио с его маленьким радиусом: родина! Австрия региональная. Позже они, гонимые священником, с мокротой откашляют свои прегрешения, оставшиеся без последствий, и потом умрут, причастившись церковных таинств, исполнив свой последний долг перед Господом, да и вся их жизнь сплошь состояла из долгов. Ну, а кто же там спускается к нам с горы? Это Эрих, лесоруб. Скорый суд. Он и предпринимательша невзначай оказались лицом к лицу — нет, это чей-то недосмотр! И не тень ангела осеняет их своим крылом. Предпринимательша не прочь пойти навстречу своей вчерашней прихоти и не прогоняет его прочь: пусть идет себе с ними! Лесоруб ломает руки, а потом на секунду застывает в воздухе, словно щелчок кнута, набор готовых деталей, из которых, наверное, можно было бы составить другую композицию (композицию жизни), да, он на все готов, то есть — он наготове! Эта женщина уже дает ему косвенные указания, как надлежит вести себя в раю. Ни в коем случае (то есть только в каком-то определенном случае, про который она скажет отдельно) нельзя к ней прикасаться. Помимо этого, его фантазии никаких границ не предписано, за исключением границ молчаливой природы. В его мозгах — полный фарш: так как же, она хочет его или она хочет его работу? Он не в состоянии отделить одно от другого. Для того ли он нужен, чтобы отобрать у леса дичь? Тащить на ручной тележке артезианский номер с оленем, такой своеобразный горский юмор? Министр и его министрант, человек из регионального правительства, — оба уже здесь, кормятся линиями жизни из своих карманных фляжек, раздулись до невероятной жизнерадостности, разлагающаяся падаль, дни напролет лежащая на солнце. Каждый из них по отдельности стоит троих, если учесть, сколько они могут съесть, то есть их объем, — что ж, ради бога, но, по правде говоря, если каждого из них вытащить из шелухи природы, то он представляет тысячи людей, которые на них полагаются! Вся Австрия смотрит сейчас на них как на людей, которые, наложив запрет на теле- и фотосъемку, жестко предохранили себя от того, чтобы общественность видела их здесь в компании одного из столь могущественных людей, что он при жизни воздвиг себе мраморный памятник в виде сакрального сооружения (персональный автобус для Господа и Девы Марии), где люди могут петь каждое воскресенье. Чтобы люди привыкли и после его смерти уже по праву возносили ему хвалы до небес. Деньги и люди водопадом будут перетекать с одной биржи на другую (как дичь), там, на горе, посреди бушующего счастья вершин, рядом со зверями, чьи головы сплошь покрыты ранами. Эти толстосумы — они теперь всё могут купить!

Первая машина уже отправилась. Захватчики, которые здесь живут, сельские жители, эти легкие как перышко лишайники (такие же вредные для леса. Тихонько давят все своим ничтожным весом, но пользы никому не приносят), они робко жмутся друг к дружке, сбиваются в жалкую шаровидную человеческую кучу, а головы отворачивают в сторону, инстинктивно устремляясь прочь от венценосных небожителей. Это означает: благодаря их персональному присутствию цены в универсамах наконец-то будут увенчаны мудро рассчитанными скидками! Сельские жители, эти ничтожные покупатели, думают, что если они не видят, то их тоже не видят. Делают вид, что собрались здесь ради важной цели, то есть чтобы просто поглазеть. Старики вообще ни капли не стесняются — что им грозит, ведь фруктовая вода жизни давно уже вытекла из них через швы и щели, заменившись дымом самых дешевых сигарет и копченым салом грубой деревенской выделки. Они хотят посмотреть и разевают свои тощие глотки — ведь киноактриса, под надежным руководством, пропахивает насквозь шеренгу беззлобных глазниц. Вот руки, они ей в тягость, словно свисающий полевой бинокль, она улыбается, эдакая приветливая школьная подружка. Когда-нибудь она получит в наследство одного только имущества значительно больше, чем все их воздушное пространство, причем в обход государства, которое короля универмагов невольно, но больно обидело. Ее посев всегда дает всходы.

Предпринимательша всё еще, как и раньше, разговаривает со своим шофером и с милыми собачками, но уже начинает страдать от присутствия человеческого реквизита, который находится вплотную к ее полному испарений костюму. Эрих здесь. И останется здесь. Предпринимательша до сих пор так и не переоделась, но натянула сверху толстый вязаный свитер. Машины быстро заполняются людьми, солнечное затмение наполняет день (красавчики уезжают, ого-го!), наползает облако, свет гаснет. Острый запах пота, исходящий от женщины, продукт страха, впитывается в мягкие сиденья специализированного транспортного средства. Ее новый, только что купленный попутчик, сияя, как ружейный патрон, прижимается к ней, и вокруг становится все светлее, светлее, светлее. Деревня заметила эту парочку, но высоки ли будут оценки? В телеигре включают и выключают свет, это называется фототест. Многие пробовались, но выбрали мало кого. Они — валюта, которая конвертируется исключительно в труд. В лесорубе они никогда в жизни не примечали ничего такого, что выделяло бы его среди всех прочих как человека, никакого ценника особого на нем не было. Теперь он сидит рядом с этим видением по имени женщина. Он картинно опускает глаза, как его научили в школе. В то время как местные выползают из своих жилых щелей, всматриваются в окна машин и пытаются поймать взгляды пассажиров. Было высказано благоразумное пожелание, чтобы на их кровавое предприятие их не сопровождал духовой оркестр. Хозяйки усаживаются рядком на краю луга — плохонькие ручки у их кошелок, невзрачные и неудачные на них одежки. Пошучивая, взбирается лесничий на свое сиденье, грязно-зеленая гора брезента, который даже воду отталкивает. Машина трогается, хвост непотребных зевак (но частых потребителей), которые впервые в этом году испытывают такой пик воодушевления, в голос будут утверждать потом, что все произошло слишком быстро. Овечье блеяние толпы. Министру, скрытому под шапкой-невидимкой, никто так и не смог всучить ни одного, даже самого жалкого, прошения! Веер людей на улице брызнул во все стороны, земля предостерегающе развернулась под колесами, дорога петляет, она сразу пошла круто вверх.

Жена лесника после отбытия всей своры еще долго стоит у забора, предлагая себя возможным любопытствующим, — ведь теперь людям сойдет и она, этот второй сорт, но они и так видят ее каждый день, узнавая сразу по кроваво-красным полосам на хозяйственной сумке, где они плечом к плечу добывают в магазине пропитание. И все же: ее «я» — поэзи-я! И у нее в груди бьется сердце, воспламененное жаждой богатства, но местные не видят в этом пульсирующем биении ничего особенного. Она как все, и со скупыми словами приветствия, которые даже не долетают до ее внутреннего слуха, деревенская толпа рассеивается, не оставляя следов. Сзади, за поворотом, деревня, сотканная из печальной бесформенности, оседает вся как есть, окутанная пылью и бензиновым тленом. Торговля забрасывает первые удочки товаров, сплачивая ранних домохозяек в непроницаемый клубок разговора, в котором даже имена людей (эти интимные подробности) не очень-то просматриваются. Бюро подтасовок широко распахнуло свои ворота: даже цвет платья киноактрисы большинство запомнило неверно. Они ворошат своими вилами события, ворочая их и так и эдак, а потом возвращаются к гораздо более мрачным, пронзительным судьбам своих взрослеющих детей. Сильные мира сего устремляются навстречу своему охотничьему счастью, и вот уже свежий перелом руки, заработанный в лесу, обретает подобающую ему значимость, затмевая бледнеющие фотографии тех, кто держит этот лес в своих ежовых рукавицах (а также лесопилки, производство досок, мебельные фирмы), тех, кто из обычного невидимого круга перешел в обычный зыбкий и ненадежный круг нашего восприятия. Цена килограмма яблок снова стала важнее тех, кто устанавливает ту цену, за которую можно купить самого этого привередливого покупателя.

Утепленный клочьями густого подлеска, лес тесно смыкается вокруг лесовозной дороги, для въезда на которую требуется особое разрешение. Полноприводные внедорожники с ревом расщепляют ландшафт на две равноценные половины, причем обе в равной степени принадлежат федерации. Федерация — это мы. Но скоро будет граница, за которой начинаются сумрачные просторные земли короля универмагов. Здесь заканчивается произвол государства, частные гонцы отправляются исследовать состояние леса, студенты лесной академии берут пробы почвы и обливаются горючими слезами. Молодым людям, из которых родители вырастили очаровательно мягких игрушечных зверей, крепко достается от исполнительной власти своей страны, трещат годичные кольца их непутевых голов. Они перетащили свои пожитки в хайнбургские заливные луга и стали мирно жить в своих заманчивых палатках, испытывая обманчивое ощущение безопасности, пока с холма не спустилась венская полиция и не спустила на них собак. Вот уроды! Они, видите ли, не потерпели бы даже, чтобы у них дома туалет был в таком состоянии, в каком оказались эти луговые тряпичные домишки, в которых еще вдобавок кто-то неверным голосом под гитару песни распевает. У них что, музыкального центра дома нет? Король универмагов вглядывается в свое царство: еще три крутых поворота, и тогда пихты, ели и лиственницы — это уже его собственность! Подошва горы, эта темная махина, подтягивает охотников к себе поближе. Они ввинчиваются в нее, поднимаясь все выше и выше; усталое осеннее солнце, этот скупо отдающий лучи мяч, брошенный над самым горизонтом, не светлее, чем капелька пота, выступившая на небе, падает на капоты и крыши машин. Рядом с ними слева и справа опускаются вниз туманы. Цель достигнута, они добрались до так называемых Железных Ворот, отсюда уже нет возврата; кстати, дальше путь закрыт для любых частных автомашин — неважно, есть у них спецпропуск или нет. Табличка на скале гласит: частному транспорту проезд запрещен! Въезд закрыт! Угроз хоть отбавляй. Упорные, сопровождаемые несметными суммами тяжбы с земельным правительством и лесничеством привели к тому, что они согласились оставить эту дорогу доступной для горных туристов, но на транспорт здесь наложен строгий запрет, машинам позволено брать под свою резиновую защиту лишь федеральную трассу, если уж им так нужна природа. Ох уж эти власти! Отпечатки их подошв — вот то единственное, что они имеют, когда стоят перед троном роскоши и величия.

Слева от ворот — охотничья сторожка, там живет смотритель, потом — скрытый от посторонних глаз родник, еще немного — и мы оказываемся совсем наедине с собой, в наших частных владениях, нежно оцепленные живучими заборами с колючей проволокой, окутывающими нас подобно женским волосам. Здесь нам не страшны ни электричество, ни электрон, ни атом. Здесь лучезарно сгрудились скопления живых, хотя и частных благ для ублажения короля универмагов и его гостей, необозримое море природы любой степени зрелости и распада. Срок годности, эта крайняя демаркационная линия, которую назначила нам природа, вы можете прочитать снаружи на упаковке. И теперь они, эти короли в своих областях, приступают к незамедлительному потреблению своей собственности: экономика, природа, культура. Культура представлена очаровательной киноактрисой, которая требует подать ей что-то из косметички, и ее требование тут же исполняется. В целом же она легко обозрима, как степь, не ограниченная делами и действиями, которые она когда-либо затевала. Ее муж, напротив, с ранней юности поспешает с одного места действия на другое. Панорама прекрасна. Небывалый испуг таится в хвое тишайших пихт. Машины составлены вместе наподобие крепости и похожи на ружейную пирамиду. Король универмагов берет слово, и оно в деталях тут же подтверждается двумя студентами, которых для этого прихватили с собой. Состояние королевского леса давно изучено, и мнение о его до ужаса плачевном состоянии подтверждено. Это не его вина, он вкладывает невероятные суммы в сохранение и восстановление лесного массива, но результаты подсчетов столь же безрадостны для неугомонного сердца владельца, как и все это государство в целом. Пасквили из-за границы, возможно с Востока (направление — Пасха), прилетают каждый день, надо закрыть для них воздушное пространство! Они агрессивны, как русские, и ядовитее, чем естественные надобности ребенка из рабочего квартала. Король изрыгает проклятия, расстегивая ширинку, он даже не отходит в сторону и грубо мочится прямо в мох. При этом он ни на мгновение не перестает ругаться. Подданные судорожно кивают, кто-то делает большой глоток — пьет из родника. У этого человека глотка луженая, он сразу бутылку заглотить может. Марочного вина. Король расточает угрозы. Он угрожает государству, закону, ответственному за лес министру и многочисленным прочим ответственным лицам, которые его нормам не соответствуют. Внизу, в мрачных закоулках других ландшафтов, кровно обиженные за отравленный ландшафт высоко над головой поднимают культями своих рук транспаранты, чтобы экологическая политика стала наконец-то транспарентнее. Их мнение едино под этим свинцовым небом! Им отдают справедливость и воздают по справедливости. В общем-то, все ведь выступают за это, то есть за то, за что другие, ибо уже видят, как их прекрасная родина (Земля!), ее родные болота, ее грандиозные колыбельные низины затягиваются неровной ядовитой пленкой. Они вынуждены терпеть ракеты! Там, где когда-то мама тащила их за руку, вздымается в небо вонючая свалка отходов от индустриальных опухолей, этих фурункулов на теле Земли, которые прорываются сквозь прозрачную пленку лесной защиты наподобие кратеров, увенчанные гнойной головкой. Кто же непрестанно внушал им, что они должны защищать все, чем владеют? Все по праву и в полном составе принадлежит им, этим футбольным фанатам, плоским, как заплаты (к тому же они всегда принадлежат к каким-нибудь союзам, во всяком случае им, как заплатам, всегда приходится к кому-то липнуть). Все принадлежит им, тем, кто бессмысленно ликует и, обезумев от телевизора, тупо терзает в клочья свои кухонные фартуки (разве по ним не видно, что за миллион они могли бы прекрасно выглядеть?). Они пытаются жаловаться, поют гимн бессильных лимонадных головок, но как только раздается песнопение вечерних новостей, они тут же умолкают, чтобы не упустить гнилостного запаха мертвечины из-за границы, куда они сами время от времени наведываются, и еще — спортивные новости! Разве они могли бы выжить, не имея возможности постоянно наблюдать, как все новейшее, к которому они непричастны и не могут взять его с собой, выметается из человеческого рта, под которым красуется галстук с вручную завязанным узлом: вылетает порох, не стоящий выстрела, — их завтрашняя судьба, которую уже сегодня мастерят в своих домашних мастерских такие, как король универмагов; из обрезков ткани и кожи. Этот богатей оплачивает министров, которым положено представлять их, несчастных, так почему он не оплачивает прямо бедняков, ведь они бы запросили гораздо меньше. Зато их количество — гораздо больше, вот и выходит баш на баш.

Предпринимательша, выглядывая из своей гладкой статуэточной оболочки, смотрит на красивые ландшафты. Красота, этот яркий конус света, падает на невинные поля и пастбища. Милая девочка, так ты, оказывается, не только покупаешь журнальчики, ты им еще и веришь! Стоит же ступить на землю Австрии хоть где-нибудь, и ты узнаешь, что внешняя видимость не важна, а ценность такой вот женщины не измеряется миллиардами шиллингов. Внешнее впечатление — это оттопыренный карманчик, это то, что многие не по праву напяливают на себя для тепла. Предпринимательша смотрит на частную дорогу, которая построена для таких как она и им подобных, им же и посвящена, и ей нет смысла вылезать из машины и углубляться в эту местность. Совсем рядом она видит поросшие зеленью выдающиеся вперед (и в ее сторону) колени лесоруба. Выдающийся вид. С момента отправления он, одетый в свою лучшую куртку, ни единого раза не решился обернуться. Его дыхание шумно перемалывает воздух, который от зловонного пота этой женщины стал совсем липким и противным. Посреди внутреннего балагана ее организма вкривь и вкось пролегли дорожки набухающих кровью сосудов — похоже, вот-вот что-то начнет здесь расцветать, так нам кажется. Ох уж эта флагманша! Она и этот мужчина не решаются посмотреть друг на друга, каждый лишь, дразнясь, высовывает кончик языка из своей персональной комнаты ужасов. Страна тем временем спокойно пишет про себя в рекламных проспектах: здесь каждый может заниматься любым видом спорта, каким захочет. Женщина хотела бы сейчас задать тон, настоять на каких-нибудь мерах или манерах, но оцепенела в оторопелом молчании. Итак, вот они, друг и враг, и подъемники уже заработали. В природе природы есть одно свойство: она снисходительно относится даже к самому противоестественному совокуплению. Но всему, что находится за пределами отношений осла и лошади, на этой зыбкой трясине действительно абсолютно нечего делать.

Киноактриса улыбается, ее габариты и вес раз и навсегда определены Господом. За это она в свое время получала призы. Агкоголю не дано ее разрушить, каждую ночь она регенерирует, эта Белоснежка, — какой соблазн для стороннего наблюдателя! (Ведь все прочие — это цирковые артисты на канате жизни, им приходится следить за тем, чтобы не свалиться вниз.) Она выбирается из машины и сходу, без разбору делает несколько снимков, в том числе пытается в шутку сфотографировать своего писающего мужа, который смеется и, закрываясь от объектива, протягивает к ней руку, словно хочет ее ударить. Те, чье призвание — объективная подача информации, к счастью, не были сюда приглашены. Возмещение убытков они проедают сейчас внизу, в трактире. Великолепие владельца Альп сомкнулось вокруг них прочным морским узлом. А король универмагов все рокочет, этот добродушный барабан, — в конце концов, он из той гулкой породы людей, которая добилась для себя дворцов, тогда как другие живут в закутках. Его жена тем временем обнаруживает на земле крохотное растеньице, щелк — и она тут же радостно поглощает его фотоаппаратом. Она еще обращает внимание на разные мелочи, но ей все равно. Это растеньице — натуральный налог с природы, которому она своей рукой, рукой власти, обеспечивает значительность. Вот какое дикое дуновение может коснуться простого сорняка, мы же, пожалуй, лучше поучаствуем в веселой загородной вечеринке. Министр и его министерские приспешники, лопаясь от деревенской спеси, заключают пари, споря о том, кто в качестве собственника этой местности был бы более узнаваем: в одном за километр все узнают обманщика, в другом за два километра видно дойную коровку, во всяком случае — человека продажного. Они действительно своим трудом добывают каждый грош, который им удается выжать. Здесь, на природе, их истинный дом, и пусть-ка король универмагов устелет им эту колыбельку мягкой подстилкой! Потолще постелешь — крепче поспишь! Со спокойной-то, туго набитой совестью! Предпринимательша закашлялась со страху. К ее борту только что притиснулся скалистый берег лесоруба. Что притягивает ее к таким вот мрачным ярмарочным слугам? А этот ведь, похоже, до сих пор верит в «Чудо любви» — так называется одна из выписанных им по почте книжонок, то есть верит в чудо между человеком, который всех партнеров отсылал прочь, и любым другим, который ничем не отличается от любого другого нелюбимого (или недалекого). Лесоруб с необыкновенной точностью помнит (у него ведь в голове много свободного места, ему даже туристскими проспектами его не надо занимать) все свои просветительские книжки с обильными иллюстрациями и скупыми пояснениями, которые он покупал, и теперь, сидя с бледным как мел лицом, решает повернуться к этой женщине. Она дорога ему как фотография. Он открывает рот, загорается лампочка, просвечивающая его насквозь. То, что он произносит на местном диалекте, быстро сбивающемся на невнятный лепет деревенской улицы, тут же возвращается ему в вежливой форме. Женщина подобрала эту вещицу с земли, но использовать ее не может. И вот он снова покоится в полной тишине, как курорт Бад-Гаштайн. Ощущая пустоту, предпринимательша обхватывает обеими руками собственное тело и начинает саму себя убаюкивать. Что остается думать мужчине? Что она хочет защититься от него, как от телевидения? Волосы предательски падают вниз, окутывая ее опущенную голову, они мокры от пота, среди паутины волос торчит ухо, как у неживой. Как будто оно ей не принадлежат. Под глазами, которые сейчас вообще не видны, в ее вялой коже начинает вить гнезда старость. Нет, в матери лесорубу она не очень-то пока годится. Обоим нашим драгоценным начальникам (министру и тому, другому), по крайней мере, согревает задницу веселое ржание в их персональных конюшнях. Чего они ни капельки не боятся, так это возраста, потому что с годами собственности у них будет все прибавляться.

Страна (Австрия) иногда через годы отдает то, что засосала в трещины своих ледников. Люди зачастую менее милосердны. В большинстве своем они ничего не хотят отдавать.

Эрих-лесоруб погрузится в эту женщину по самый передок, и она его щедро вознаградит, ведь он не из тех, кого здесь хоть кто-то знает. Значит, и не разболтает никому. Правда, от него можно ожидать еще чего-нибудь неподобающего, ну и пусть, радуется женщина предстоящему всем известному природному занятию. Король универмагов и киноактриса валяются в упоении и в окружении друзей на горном склоне среди валунов. Они сияют, подставив себя под солнечный трансформатор. Потом вдруг перестают улыбаться и принимаются неясно ощупывать милые стволы, которые обнажил ядовитый кислотный дождь. Кора их мозга еще плохо осознает масштабы разрушения. Внеплановая прихоть промышленности и неразумная транспортная алчность частных лиц — всё больше, всё быстрее, всё выше вверх — уничтожили собственность этих людей, и им не стыдно. Газеты заламывают руки, как мы перед посещением зубного врача. Единство рабочего с его купленным на личные накопления автомобилем необходимо разрушить, пусть снова учится ходить пешком, пусть поработает ногами, ведь хлеб свой насущный он зарабатывает руками. Зачем им нужны все эти транспортные фургоны, когда на ногах у них туристские ботинки? Они не знают, что удовольствие можно доставить и другим путем и что они доставят удовольствие другим, топая пешком посреди отбросов жизни. Как бы далеко они ни уехали, они не получат никаких впечатлений, если не умеют получать их дома. Ведь должен же кто-нибудь им это сказать, этим теням, которые на дружелюбных им ландшафтах из разряда «образ Австрии» не оставляют никаких своих следов!

Оба политика всю жизнь лгали, а потом подсчитывали выручку. Теперь король универмагов рассчитывает на них. Министр отправляется к нему, рассчитывая повысить свою номинальную стоимость. При необходимости позже можно взять в посредники прокурора. Оба — первейшие лица на службе у государства! Кошельки висят у них на поясе, лучшие ягоды соберут они в эти кошельки — обещают они друг другу при встрече. Одним щелчком разворачивается знамя утра, а ведь для большинства людей что сегодня, что завтра — один черт. Все с нетерпением ждут предстоящей стрельбы, в прекрасной уверенности, что их род не вымрет; что и происходит: они всё прирастают и прирастают, как членики некоторых низших тварей. Они стараются не уходить далеко от своих машин, чтобы не улизнул спонсор, с которым они хотят поторговаться, а дома мускулы промышленности и местная казна уже ждут своей тайной подпитки. Они, водоносы прилежания, отщипнут сначала хорошенький кусочек, ведь и их семьи хотят хорошо жить, ради этого, в конце концов, они и взнуздывают свои нервы и свой ум. Скоро дело будет сделано, и тогда они выскочат из-за барьера и взорвут к чертям собачьим молодежный центр, чтобы на этом месте устремился в небеса новый торговый центр. Тем, кто никогда не находится в центре внимания, нужны для успокоения души такие центры, где они могут выпустить пар, то есть пустить прогуляться свои денежки, потому что их опять-таки нужно отправить в люди, ведь люди лучше смогут найти им применение, чем они. По воскресным и праздничным дням пусть они тоже будут распахнуты настежь, эти античные портики! Долой закон о закрытии магазинов! Горячий привет.

Лесоруб доверительно, как это обычно описывают в романах, прижимается бедром к гордой ноге предпринимательши. Подобно горячей грязи, тепло ее кожи проникает сквозь ткань его брюк. Не всякий, кто ощущает потребность в любовной схватке, едет в поисках удовлетворения на высоту две тысячи метров. Некоторые вообще этот климат не переносят. И поэтому им приходится ехать в Италию или Грецию. Эта женщина сейчас опять спрячет голову под крыло. Здесь, где она совсем одна и предоставлена сама себе, перед ней встает все тот же старый как мир вопрос: женщина есть женщина. Но с какой целью? Никого особенно она не заботит, эта архитекторша странных двойственностей. Она сжимается под ударами копыт своей природы, доверяя себя международному суду чувств. Потом, позже, она сумеет надежно укрыться от этого лесоруба, для которого она сейчас значит уже больше, чем его скудная родина, а именно как источник денег и как замена матери (то есть кормилица и учительница языка). Ее собаки ей пока дороже, чем такой человек, как этот. Но сейчас, в этот момент, одолеваемая мимолетной силой чувства (это означает: под воздействием закона природы двоих влечет друг к другу с того момента, как они начнут приближаться друг к другу), она набрасывает на Эриха, этого лесного работягу, колпак затмения, колпак благоволения. Он отпускает грубую шуточку, от которой когда-то покатывались его друзья на лесоповале. Его дети благодаря добрым усилиям егеря смогут когда-нибудь поступить в университет, если захотят, — это значит, им никогда не придется куковать среди необразованных работяг. Вот он, прогресс и его бесчеловечная личина! Предпринимательша замирает. Она, похоже, хочет во что бы то ни стало поваляться в грязи этого маленького деревянного козлика: она-то ведь, в отличие от него, давно уже возвысилась, и к ней прислушиваются, куда бы она ни обратилась, хихикает кинодива, присосавшись к серебряной охотничьей фляжке, и, крепко стоя на земле, все время растет ввысь, не боясь позора случайных встреч.

Всем сесть в машины, мы едем дальше, командует владелец универмагов. Им предстоит проехать последние метры по высокогорной тропе, которая едва видна, но для внедорожников это, похоже, не проблема, — до охотничьего замка, который высится на краю крутой скалы, усеянной островками эдельвейсов, неприступное орлиное гнездо, куда с трудом вручную протянули электричество, это универсальное средство взаимопонимания между народами. Один только громоотвод стоил целого народного достояния. Обслуживающий персонал и часть гостей прибыли сюда еще два дня назад, чтобы застелить постели, натопить печи для прибывающей публики, придать суровым залам тепло и уют и прибрать все до того, как заговорят орудия. Невероятно высокий, грубый забор с колючей проволокой оплетает со всех сторон эту лисью нору, электронные ловушки для людей окончательно и навсегда исключают случайные визиты горных туристов и заключают горных владельцев в кольцо принудительного общения между собой. В домике охранника, сверкающей стеклянной шкатулке, рассчитанной на одну персону с собакой, где понатыкано встроенных микрофонов, экранов, громкоговорителей, где стройными рядами выстроились на крыше сторожевые прожектора, а в окна вставлены бронированные стекла (охранник не знает, куда ему сначала смотреть!), сразу просыпается радостное оживление. Личная охрана бесцветными глазами смотрит на свой подъезжающий мясной рацион, на который она, вопреки естественному инстинкту, в минуту опасности должна набрасываться. Все готово. Восхитительное здание, некогда возведенное бывшим императором во всей его необыкновенной, изысканной простоте, со временем превратилось в альпийскую крепость исключительно отталкивающей прочности (для отталкивания в основном инакомыслящих, но также и всякого сброда из числа курортников). Посторонним (то есть тем, чье дело — сторона) вход категорически запрещен. Об эти скалы бьются волны владельцев, то есть один занимается тем, другой этим — кому что в голову придет. Тогда как мы всегда можем делать только то, что позволяет нам кошелек. Здесь проходит холодный фронт, электрические фонтаны раздавят всякого, кто прикоснется к этой собственности. Эта горная пушка направлена против законов, по которым движется вагонетка жизни: она в куски разорвет дерзкого альпиниста, только клочья волос полетят. Здесь платят, как при посещении старинной базилики, только гораздо больше! Можно долго бить себя по лбу, по горлу, а также в грудь и все-таки не получить разрешения остановиться здесь для короткого привала. При императоре все было иначе, между охотничьими сезонами на эту территорию пускали людей, которые тогда, правда, именовались друзьями природы (члены Союза во имя цивилизации). Здесь никого не позволяли отшвыривать, как мусор! Владельцу больше всего понравилось бы, если бы жители этой местности проносили себя самих упакованными в пластиковые пакеты: да, он один из владельцев, их поток вздымается ввысь и разбивается о скалы вон там, в вышине (где никто не осмелится поставить свой личный домик, да еще на взятые взаймы деньги: ох уж эти полные луны с их призрачным, отраженным светом! Предпочитают казаться, а не быть!). Совершенно всерьез хотят суметь сохранить свою разновидность людей! Для этого король универмагов во многих столицах завел анонимные адреса, а также целый собственный остров в океане (я верно говорю?), это его собственная тактика по обеспечению наивысшей безопасности. Так вы его практически не отличите от его смертельных врагов, которых насильственно выселили, прежде чем он вообще смог ступить атлетической ногой своих денег в этот ареал. В крайнем раздражении от того, что вышвырнул на ветер деньги, уже потраченные на сохранение своих лесов. (Но кто в состоянии остановить дожди? Если кто и смог бы, то только он.) Дождь, этот бедный родственник покойной природы, демонстрирует раны, которые он нанес деревьям. Все изъедено, многое обломано. Теперь достаточно сильного порыва ветра, и природа рухнет, как коррумпированный министр после своего разоблачения. Владелец универмагов от ярости прикладывается кулаком к затылку своей жены. Когда в очередной раз разверзнутся тучи (хуже: при плавном падении снежного нападения), дымка этих лесов — как хороши они когда-то были! — будет окончательно сорвана с земли. Внимание, минута молчания: король нервно переступает порог своего горного филиала, все мысли уже обращены к убийству. Посыльных наизнанку выворачивает от ужаса, когда они видят, как у него внезапно испортилось настроение. Старшего лесничего и его помощников, которые могут прийти на помощь лесу, немедленно собирают на совещание: что делать? Даже если лесничий, разинув рот и раскинув руки, встанет под этот промышленный производственный дождь, он все равно не удержит дар Божий, проливающийся с неба. По привычке помахивая ресницами, киноактриса уставилась в объектив фотоаппарата. Она собирается выпустить фотоальбом «Ты и лес», для нее этот путь расчистят и подготовят. Как всегда полная оптимизма, когда речь идет о ее будущем, она, при параде, спокойно смотрит в лицо ключницы. Она из тех, кто терпимо относится к причудам своих грозных мужей, как будто они всю жизнь такие и были. Идеальный брак, трогательный, как у американского президента! Эти люди понимают друг друга с полуслова. Ничего серьезного!

Скоропортящийся звериный товар, искусно размножившийся ради спортивных целей, продирается сквозь заросли. Их гибель в горячем потоке кишок и жил предрешена. Дичь выращивают исключительно для того, чтобы пострелять, она уничтожает леса и в конце концов сама обрекает себя на окончательную утилизацию, гласит круговорот природы и ее пользователи. Министр и земельный политик крутятся вокруг друг друга в радостном предвкушении и возбуждении, они только что узнали о сроках передачи им сада, переполненного деньгами. Они окружают друг друга, как свежая зелень. Весь парламент и даже вся пресса в любой момент к их услугам. Для них придумают особые цветные обозначения (те находчивые умельцы, которые откапывают скандалы, а потом за наличные деньги, выплачиваемые владельцем газеты, умело о них забывают). Нам только тогда разрешат подать голос, когда всё напечатают в газете. Эти (обаятельные) обиралы должны поститься оба. Короля универмагов фотографировать нельзя — значит, он сам катапультировался из человеческого общества! Нельзя давать возможность преступникам опознать его по его божественному облику, этого сына человеческого. Но оба политика уже давно сделали себе свои фотографии и начинают пускать в ход свои маленькие страшные рычаги. Но что это за новые условия, порожденные прихотью короля и столь трудно выполнимые? Часть спонсорских денег должна пойти на надежное сохранение природы? Что это означает? Они и без того сохраняют эту великолепную природу — путем продажи земельных участков на берегах озер, продажи вилл, пастбищ, горных круч и склонов гор (горам на позор) — от грязных лап тех, кто, не говоря ни слова, собирается их просто эксплуатировать. Что же можно еще такого придумать, кроме запрета на вход и использование? — этого привета для богатых. Таблички ничего не стоят. Надо огородить и обозначить маркировкой те места, куда больше никогда не должна ступить нога нечестных людей, ефрейторов армии безымянных: природный парк! природный парк! Музеи, где природа сохраняет саму себя, искусственное построение среди всего, что выросло в дикой природе. И там будут бродить уже не только избранные, но и совершенно нормальные, которые стали избранными еще до того, как начала складываться их судьба. В которых можно читать, как в открытых книгах, и быстро управиться с этим занятием. Любители карабкаться по скалам толпами будут покидать последние заповедные скалы, освободив их, наконец, от своих следов: и тогда одни будут закрыты на замок в своих парках, чтобы другие могли беспрепятственно и без посторонних наслаждаться своими горными владениями и управлять ими! Одного взгляда на леса общего пользования и леса частного пользования достаточно, чтобы предвидеть, что нас ждет: скальная пустыня, выцветшая, вымершая. Как говорится, равнение на флаг!

Обоим политикам придется вскорости перенести свои задницы, с помощью которых они обычно должным образом выполняют свою работу, на лесную поляну, чтобы обсудить с миллиардером последние детали своего будущего. В лесу их никто не услышит, через эти зеленые окошечки ничего наружу не проникнет. Они здесь без свидетелей, но их слова постоянно свидетельствуют об их дурных намерениях, которые они с помощью королевских миллионов хотят немедленно претворить в жизнь. Кроме того, загрунтованные и заминированные гигантскими для любого человека суммами, будут подняты и окончательно благополучно решены вопросы розничной торговли и ее несправедливого законодательного регулирования (раннее вечернее закрытие магазинов — идеал домоседа! Отменить!). Покупатель — король. Оба политика, столь грубо третируемые общественностью (назавтра в газетах появится информация даже о цвете их галстуков, но ни слова — о цвете полученных ими купюр), от радости чуть не по земле готовы кататься, а также обниматься, готовы подтянуть природу к глазам и прижать ее к себе: значит, и из нее можно извлекать прибыль! (Скоро они смогут завести чудо-катера и загородные дома за счет высокой стоимости охраны природы и промышленности!) Скоро они гусиным шагом, значительно раньше срока предварительной договоренности, отправятся к указанному им месту встречи, где они в указанное время вольют в себя красное питье вампиров, а вскоре после этого отдадут указания своим подчиненным. В конце концов, существует прямое телефонное сообщение между этим замком и внешним миром, почему бы и нет? С присущей им предупредительностью они спорят теперь о материальной проспекции этой проблемы: кто сколько и кого еще мы должны оклеветать? Тайные деньги злорадно дожидаются в своей священной обители. Все давно привыкли к тому, что люди за них проламывают друг другу череп. Оба бравых охотника возьмут с собой по ружью, чтобы с помощью этого мужского атрибута замаскироваться под мужчин. Словно отправляются на обычные поточные мероприятия! Но для охоты, как известно любому ребенку, теперь уже поздновато. Оружие придает политикам и их любимому занятию безобидный оттенок добродетельности и молодости, в их любимой цветовой гамме (красной), которого не могут добиться нормализованные сограждане, даже если на каждом шагу будут разбрасывать вокруг себя стреляные гильзы. К сожалению, по крайней мере жене всё видно, все его подлые дела написаны у него на лбу.

Поскольку публичная часть оказалась исчерпана, то есть публика смолкла, соответствующие лица (они хотят соответствовать той картинке, которую безнадежные с бьющимся сердцем вырезают из журналов и прибивают гвоздями к бледным стенам своих мансард) обращаются к своим особенным любовным отношениям и необходимым для этого спортивным снарядам: руки предпринимательши, как на шарнирах, подскакивают и вытягиваются вперед. Она зажимает лесоруба в тиски, словно никогда больше не собирается его отпускать. Капли пота дымятся у нее на верхней губе. Она думает, что такой лесной человек функционирует как автомат, в который бросают монетки (словно он запрограммирован на определенное время): быстро, просто и не пересчитывая после того, как дело сделано, все свои перышки. Потом кто-нибудь может на джипе спустить его вниз. Награда будет бренчать у него в кармане. Ему нужны только выдержка и сдержанность. Вид спокойно возвышающихся перед ней горных вершин, неколебимо стоящих на своих привычных местах, где их всегда можно обнаружить, успокаивает ее и позволяет заглянуть внутрь себя, в пропасть своего живота. Лесоруб смущенно жмется к стене. Удивительно прекрасное должно сейчас произойти: он так хочет наконец-то, наконец-то оказаться у себя дома (то есть у кого-то другого, кто движим силой капитала)! Мысленно и словесно он отправляется на поиски денег и счастья, этих акул его родины. Его рука, рука бессильного мужчины, легче пылинки, покоится на плече предпринимательши — привет! Рука наливается тяжестью, давит на плечо. Она поспешно прижимается к ней щекой, и так они замирают, являя собой недвижную картину. Тон создает музыку (неважно что, важно — как), лесоруб задает почти церковный мотив. Лопатки у женщины сжимаются коротко и как будто по ошибке, словно ей холодно, и потом снова расслабляются. Смелость города берет, кратко говорит книга Эриха словами, которые идут не из его сердца, но какая трагедия сокрыта в них, пусть маленькая! Женщина начинает невольно что-то шептать, хотя это совершенно не нужно. Эриху нужна свобода действий, но ведь сам-то он совсем не свободен. Он вот-вот упадет, как подрубленное дерево. Такие женщины, как на рекламном плакате, быстро могут сбить с толку, это миражи, созданные промышленностью, то есть стараниями людей. Оба, вместе со своими печальными фигурами, бросились друг к другу, потоки кожи ниспадают с них как в преисподней (нет, лучше: как в симфонии!), — цирковая палатка, у которой внезапно сломалась опорная мачта. Менеджерша отворяет ближайшую к ней дверь, своего рода шлюз. Посыльные в униформе сжимаются в кучу, буквально выворачиваясь наизнанку, и исчезают, становясь невидимыми. Прекрасно вышколенные, высоко ценя свое ежемесячное жалованье, они, размягчившись, словно лужа рвоты, набрасывают непроницаемый полог полного молчания на эту грандиозную делегацию из двух персон. Команда посыльных бежит с сумками, чемоданами, ружьями, стараясь укрыться от чужих взоров где попало, только чтобы никто их не видел. Они тут же удалятся в комнаты для слуг, пока их не вызовут с помощью колокольчика. Головы оленей смотрят со всех стен. Киноактриса тоже улыбается, прикрывшись сумочкой, и отправляется немного прилечь. Прочие же гости, наоборот, вместе со своими закадычными друзьями — учеными, промышленниками, деятелями культуры — отправились на прогулку. Замок замер. За каждой дверью — убранная комната, скошенный луг. Сегодня дичь еще будут подкармливать и обихаживать, а завтра грянут винтовочки. Слабейшие, как водится, падут первыми, за ними и сейчас больше не ухаживают. Хозяину охоты достанутся лучшие, самые выгодные выстрелы, и уж люди знают, что делать, если он, не дай бог, промахнется. А гостям позволено будет убивать только ту дичь, которую он им по доброте своей оставит.

Лесоруб в своей обертке из рвотного сукна наконец-то умолкает. Перед собой он видит живую картину, настоящее Евангелие, словно из красивого журнальчика. По подъездным дорогам маршем идет государственная полиция, насмехаясь над разнообразными причудами миллион раз миллионера; чаевые уже ожидают их с нетерпением, отмеренные в промилле алкоголя, точно так же, как их состояния — всего лишь какая-то несчастная промилле от состояния короля универмагов. Лес! Мой милый лес! Палая листва в лесу! Предпринимательша хочет одного — быть колымагой, погружающейся в топкую грязь действительности, то есть ощутить самой макушкой власть чувств. И немедленно! Давать объяснения для нее — мука. Разве этот проинструктированный не знает, что у нас сегодня в эротической программе? Уже много лет ее территория раскрывается только для абсолютно чуждого, но, надо надеяться, обладающего ориентацией на местности. Для такого, что она лишь кратко, но сердечно приветствует. А потом все это вновь исчезает. В противоположность надежному домашнему животному (а также домашней хозяйке) она доверяет только тому, кого не знает и с кем не должна знакомиться. И наоборот, кто не знает ее из СМИ? Этот образ, который, подобно солнцу, восходит над растительностью (точно так же, как и уверенность, что такие всегда побеждают!). В жизни она этому лесорубу даже службу в рядах своих телохранителей не доверила бы. Но теперь она страстно желает доверить ему себя, при условии, что потом его, вместе с его вознаграждением, удастся сбыть вниз, в долину. Сегодня же! Она никак дождаться не может. Его милое имя она знать не хочет, опасаясь чувства, что она его уже где-то слышала, боясь повтора слышанного. Эта безумная пустая суматоха! Игра в вопросы без ответов, лучше вообще не спрашивать. Что же это такое, этот скошенный лужок (она видит его насквозь) начинает что-то такое придумывать, мол, он потерял жену и сколько-то там детей, их украл какой-то человек, который состоит на лесной службе, боже мой, где ему найти замену, в такие-то времена? Он разучился в минуты отчаяния взывать к Божьей Матери, даже Папа Римский так делает, а он нет, но тут возникло это волшебное видение, прямо перед ним! Как ее полная противоположность, дьявол в женском образе, но точно он этого не знает. Лишь немногие предприниматели имеют основательные причины (рационализаторские!) отказаться от пота своих подчиненных, а эта съемщица огромного дома скорее сбивает сама себя с толку, но себе не покоряется, короче — она крепость, которая хочет, чтобы ее покорили. Словно капли дождя текут от страха по ее телу, небрежно срывает она с себя одежду. Скорее, скорее. Пока не поздно. У вальщика и загонщика чувство такое, будто разверзлась перед ним земля: неужели цветные картинки в книжке могут быть такие живые! Только сначала он должен быть уверен, что все бюрократические процедуры соблюдены, этот карманный калькулятор, маленький да удаленький! Так что за этим последует? Конечно, его и потом, после этого, будут рады видеть (так ему и надо!), поэтому хочет отсосать побольше водички в свой бассейн. Много! Еще больше! Женщина рассеянно называет какую-то примерную сумму, словно молнией раскалывая небосвод, то есть уровень ее слуги (уровень его сознания). А слуга уже ничего в этот день не понимает. Он хочет, чтобы ему разрешили остаться при этой женщине, но хочет получить гарантии еще до того, как окажет ей свою крохотную услугу. Есть опасность, что награду свою он получит следующей ночью, а она будет уже далеко. Лесоруб упорно рассматривает себя, как место, откуда происходят чувства. Он именует их цифрами в порядке поступления, не зная их настоящих названий. Потому-то оно чувством и называется, что оно для тех, кто совсем не хочет или не может ничего слышать. Его жена, его родные детки! Их у него забрали, они словно в воздухе растаяли! Но он, ясное дело, не против зачать снова, чтоб хотя бы разок свидетельство жизни его самого было! Он не боится этой женщины, убеждает он себя. На практике же происходит следующее: она уже стягивает с плеч блузку и на своем далеком от него, бешеном языке желания требует чего-то такого, что совершенно сбивает его, до сих пор одетого, с толку. Она насмехается над ним, чего он ждет, все уже и так разогрето донельзя. Не надо ради нее ничего особенного придумывать, но все должно происходить быстро, чтобы они, скрученные воедино, как мятый носовой платок, превратились здесь, в этом гнездышке, в одну целую фигуру. И тогда, после этого, она сможет наконец-то помыться и оденется во все новое, как она привыкла: все старое выбросит, и вот тогда можно будет идти охотиться на диких зверей. Орлиное гнездо охотничьего замка смотрит своими бойницами в долину, фигуры охранников из государственного, межгосударственного и частного ведомств шныряют по тропинкам, собаки идут рядом. О, если бы в дичь было так же легко попасть, как в эти светящиеся зеленоватым, тяжеловатым светом окна! Лесоруб не более чем стружка в этом изысканно отшлифованном здании, он по непонятной причине опасается, что его уничтожат. Как, за что ему цепляться? Разве это не точно такая же женщина, как многие другие? Что она от него хочет? Чего она вообще хочет? Хочет быть всемогущей? Быть репродукцией телесного цвета, изображающей праздничную крепость по имени телевидение? Он смотрит на кое-как раскинувшуюся на полу женщину. Она вся в нетерпении, это заметно, эта мастерица своего дела, но сегодня надо заниматься особенным делом: личным. Скоро лесоруб будет отложен в сторону. Пенистые шапки ее нижнего белья топорщатся на ковре. Сейчас ей придется закурить сигарету, потому что этот лесоруб до сих пор не делает никаких попыток превратиться в такую лечебницу, куда она могла бы отправиться, чтобы ее там пощадили, как дичь в загоне для молодняка. Ведь его-то самого тоже никогда не щадили, как красноречиво говорит ей его судьба. Сейчас он доскажет ей всю свою жизнь до конца. Пусть повесит куртку на этот крюк, или нет, ей все равно. Если лес умирает, то умирает и человек, и их не жалко, считает женщина. После нас хоть потоп, потому что гнилые корни не могут больше удерживать воду. Эти обитатели родины, которые здесь живут, скажем, этот слуга — ведь этот лесоруб всего лишь ее слуга, как уже давно невольно обещает его имя, — предпочли бы прикрепить к своим телам кольца и петли: им только нужно узнать, где их место, там и надо их привязать покрепче. Земельные угодья их родины им не принадлежат, они принадлежат собственникам, которые награждают их шнапсом, шоколадом и печеньем за работу по переноске и загонке: оленя нужно спустить вниз, но им самим подниматься запрещено. А вот и мясо из пушки: раньше они и сами бывали пушечным мясом!

Предпринимательша нарушила естественный ход военных действий, она стала тянуть мужчину к себе. Он напружинивает спину, как будто хочет, чтобы она высохла, и неловко теребит рукава своей куртки — может, его самого хотят превратить в собственность? Он, в общем-то, ничего против не имеет, только бы ему объяснили, кого слушаться, если будет поступать сразу несколько приказаний одновременно. Женщина хватает сумочку из редкостной звериной кожи и роется в бумажнике — опять наличные кончились! Нет, вроде хватит. Может, он ждет, что ему доплатят за свежевание звериных туш, притом наличными. Или его нужно ободрить в материальном плане, и тогда дело пойдет? Она не понимает масштаба его запросов: сотни это или тысячи? Может быть, потом, когда все кончится, он перестанет ссылаться на убогие обстоятельства своего рождения? Она поспешно ищет на ощупь кнопку возле кровати, кнопка на месте. Она, разумеется, функционирует, свидетельствуя о строгости законов этого дома. Однако что же говорит ей в ответ естественный гражданский закон непривлекательной бедности, явленный в этом человеке? Снаружи ничего не заметно. У него, как это обычно бывает у мужчин, начинает с губ капать темная слюна отговорок, все быстрее и быстрее. Вот так подцепила чудище! Слишком черствый кусочек, чтобы проглотить сразу. Он должен ее обнять! Ну ведь могут же когда-нибудь встречаться совершенно разные миры, как на Евровидении (певцы и публика, то есть победители и побежденные), которое сводит различные телеканалы на основе двух международных систем ценностей: спорт и музыка. Почему он колеблется, ведь эта возможность его не убьет! Родина! Вот она! Любовная диктаторша или, если можно так выразиться, диктофон, ведь как только она что-то говорит этому мужчине, ему тут же приходится отвечать эхом, ровно так, как в лесах родины: она определяет его положение, полицейская чиновница похоти. Вот она лежит, как собака на диване, и хватает его, о боже, прямо под жесткими лучами зимнего солнца. Вокруг нее — горные массивы платьев с этикетками, на которых написано ее имя и по которым люди могли бы узнать, чье платье, но этого не требуется, ибо эту женщину все узнают и так, всем знакомы ее фотографии. Она протягивает руки вперед, ведь должен же там кто-то быть, не только воздух. Мужчина хочет теперь полностью раскрыть свою маниакальную тягу к дому и семье. Он тупо хочет получить обратно то, чем раньше обладал, ему далее разрешают (раз он хочет пококетничать) приврать немного. Он бросается всем телом вперед и прячет свою курчавую голову у нее под белыми крыльями, с помощью которых предприниматели обычно разыгрывают из себя ангелов. Он по-прежнему говорит, как это все долго (кажется ей), рассказывает ей о своей исчезнувшей семье, у него даже нового адреса нет! Они все уехали. Все переселились. Женщина должна прямо сейчас, здесь, на этом самом месте (которое ему было бы очень по душе, если бы он был честен! так много комнат, и все так чисто!), стать заменой потерянному: в виде себя самой. Такое впечатление, что универсальный строительный супермаркет распахивает свои ворота: для каждого там что-то найдется, у кого много чего есть, тот раздаст всем понемногу. Лесоруб хочет, чтобы вечером после работы, которой у него нет, он пришел в чисто прибранный дом, которого у него тоже нет. Он уже заговорил о будущем, но и своего настоящего, даже на уровне россказней, не знает. Он думает, что наконец-то ухватил за хвост свою судьбу, а на самом деле держит за плечи эту удивленную женщину. Он в отчаянии (слишком поздно!) теребит одеяло, которым прикрылась предпринимательша, эта женщина, которая наконец-то разразилась нескончаемым смехом, и он падает на него, как куски льда, гася все мысли в голове. Женщина отбрасывает одеяло в сторону и принимается теребить своего слугу, как веточку. Она смеется не переставая. Он теряет равновесие и, сделав несколько невольных шагов, падает со всей своей деревенской неуклюжестью прямо на нее. Все его деревенские собратья, которые позволяют себя перекраивать только потому, что им врачи так велят, в это мгновение впервые в жизни все как один посмотрели просветленным взором на вершины гор, размышляя, насколько завтра потеплеет. Одного из них избрали, его выделили. Но ничего выдающегося он, конечно, с ее телом сделать не может. Очень ненадолго оба главных героя идут навстречу своим прихотям, неистово теребя друг друга за волосы и за разные части тела, лаская всё подряд, что попадается под руку.

Мужчина не успел еще до конца освободиться от своих семян и зародышей, но уже начал умолять, чтобы его не отправляли прочь, пожалуйста! Предпринимательша, незаменимая в своей ярости, безжалостно рубит на нем сучья, обвивается руками и ногами вокруг своего партнера, — как она обрадуется, когда он наконец исчезнет! Еще совсем чуточку повариться в жирном супе любви, а потом она сможет в конце концов помыться. В неодолимых конвульсиях смеха, которые усиливаются от его недоуменных взглядов и непроизвольно рвутся наружу, она теребит пуговицы на его рубашке, которые пришивала еще прежняя жена, нитка светлее, чем нужно, такие рубашки тысячу раз продавались во всех филиалах (их обладатели тоже совсем не редкость). Женщина смеется. Лесоруб в постели кричит, обиженный младенец, к которому мама никак не подходит, а ведь такой взрослый дядька, забравшийся в незнакомые веси, где даже егерь значит больше, чем он, хотя в целом егерь для предпринимательши вообще ничего не значит. Лесоруб с силой вырывается из рук женщины, срывает с гвоздя свою куртку, бежит к двери — и наружу, все-таки здесь он скорее дома, чем там. Где его и поджидают замечательные живые кордоны из охранников, люди с обрезами на плече, из которых в любую минуту может раздаться громкий звук, если надо. Внезапно он оказывается на войне, но далеко не орденоносец, лучше бы он умер раньше!

Моторы ревут, джипы и «БМВ» перегораживают дорогу, собаки рвутся с цепи, кожаные ошейники вот-вот лопнут. Сквозь беспорядочные крики птиц слышны кукольные голоса из радиотелефонов. Лес цепенеет от висящих в кронах деревьев видеокамер, бликующих биноклей, ласково светящихся, как влюбленные звериные глаза; мундиры мелькают в чаще, которая, дразнясь, бесполезно впивается в рукава, как косуля в ивовые ветки. Увертливые машины неторопливо петляют меж больных стволов. Собственники наконец-то все собрались в замке и хотят, чтобы теперь им никто не мешал. Специальный человек, одного вполне достаточно для мирного времени, следит за тем, чтобы все так и было, и сортирует людей на две группы: да или нет. Высшее дворянство сидит, готовое к отстрелу живых существ (и всегда готовое к тому, чтобы с помощью разноцветных журналов показать, что образ их жизни недосягаемо далек от образа жизни домохозяек, которые копят деньги на эти же журнальчики, экономя на своем собственном питании и питании своих близких), на своих наследственных высоких стульях, изготовленных из того же простого дерева. Они называют себя простыми крестьянами. Так преследователи скрывают свою сущность от дичи. Всё хорошо видно, но звери их не опознают, потому что они всегда смотрят только прямо перед собой. Сверху виднее, это опыт поколений подсказывает. Между тем миллионы людей подписываются под народными чаяниями, мечтая о красивой природе, которая принадлежит миллионерам, которые тоже подписываются, — ведь речь идет об их исконных владениях! У них под ногами — верная земля, которая никуда не может сама от них убежать. Она принадлежит им, а над ними — осадок, человеческие дрожжи, которые в воскресенье хотят вместе со своими семьями прогуляться на свежем воздухе, ничья рука не удерживает их на земле: вот они и разгуливают по знаменитым заливным лугам, которые опять-таки принадлежат государству, а оно может строить, где хочет. Они достойны того, что им выпадает на долю. Должны существовать простые крестьяне, иначе в шахматы не сыграешь. Должны существовать простые крестьяне, они нужны Райффайзенбанку для дивидендов, а с помощью этого банка крестьянин снова сможет купить себе трактор. Крестьянин живет себе припеваючи на горе из мяса, а его дети, к которым относятся гораздо хуже, чем к скотине, все как один страдают легочными заболеваниями. Впрочем, природа вообще жестока. Звери — и те должны давать молоко!

Из деревни прибывают загонщики и транспортировщики оленей, они хмуро взбираются по дороге к замку, их делят на отряды и загоняют в каморки, чтобы выпустить, когда надо, в качестве статистов. Этих заместителей и скотопредставителей. Тех по-настоящему страшных и жестоких людей, которые велят специально выращивать для себя дичь, чтобы потом разнести ее в клочья. Чтобы каждый выстрел попал в цель. Внезапно эти столяры, сантехники и лесорубы оказываются перед обыкновенной стеной, но из бронированного стекла. Оказываются отбросами заражающего землю бросового общества, то есть — конец! Запихивают всё в пластиковые мешки, которые намного переживут своих прежних владельцев. Солнце, покажись! Природу, среди которой им предстоит жить круглый год, они помнят совсем другой! Помнят, например, как они лежали под лавиной. Тогда они вообще ничего не видели, а теперь на них смотрят сквозь прицел. Может быть, сегодня дичь — это они? Ружейные стволы нагло торчат им навстречу. Дуло кажется им оком Господним. Гости, съехавшиеся на охоту, защищены таким образом ото всех стихий, даже с воздуха их строго охраняют. Их, а также их милосердные сердца, заставляющие их жертвовать в пользу нуждающихся. Благословенны они пред Господом, говорит священник, они под надежной защитой. Мы не имеем права переезжать через заградительную линию. Зато, случается, переезжают детей (а также гусей), когда они бросаются врассыпную. Когда едет колонна. Кто жертвует, тот и решает, как будут тратиться эти деньги. Кто считает по-другому, тот ерунду говорит. Тореро и его местный матадор: то есть министр и ландрат (оба — штампованные изделия одной и той же партии), оба стоят посреди островка безопасности площадью во много квадратных метров как вкопанные и дожидаются короля универмагов, как и договаривались, а вот и он, без каких бы то ни было знаков отличия (ведь его и так всякий знает!), кроме одной отличительной черты — его склонности к природе, к природе, которую он превратил в свою собственность. Неважно, среди зверей или в лесу, — под своей маленькой крышей из естественных волос этот человек по-прежнему кипит яростью, возмущаясь тем, как уничтожают лес промышленные и человеческие выхлопные газы, — картиной, которую он весь день вынужден наблюдать. Что станется с его владениями? Скоро придется до самых Высоких Татр ехать, чтобы поохотиться. Неужели дело жизни и уровень жизни — пустые слова? И при этом лес принадлежит нам всем, он нам нужен, чтобы отбрасывать на нас тень и чтобы делать из него бумагу, и мы стоим себе в тени, читая про детей Солнца.

Двое личных охранников в пуленепробиваемых жилетах стоят на некотором расстоянии, обеспечивая безопасность своего шефа и самых важных почетных гостей. Нелегально, как огненное море, и почти столь же быстро бежит вперед обезумевший лесоруб. Не останавливаясь, он пролетает через многочисленные хитрые контрольные пункты, из которых на него сквозь стекло глазеют грубые верзилы. Он на виду, он под прицелом, облава началась. Уже разнообразные специализированные бригады взяли след, трезвонят телефоны в отдаленных сельских жандармских участках. В трубках ругань. Собаки устремляются вперед. Путь каждого отдельного человека определяется здесь в зависимости от путей и желаний короля универмагов. Лесоруб стрелой летит по лесу, который удивительно похож на тот, где он когда-то денно и нощно трудился. Нелепая суконная птица, он пытается стереть из памяти то, чего никогда и не было. Так случается с большинством людей, они забывают раньше, чем вообще начинают жить и чему-то учиться. С досадой пинает он трухлявое дерево, ему приходит на ум второй шанс, который он мог бы получить завтра. Он сначала обрадовался, потому что во второй раз уже так глупо себя не поведет! А она, конечно, уже опять поджидает его, эта женщина, сладкая, но опасная. Вот такими словами он говорил бы про нее наедине с собой. Он жизнерадостно (да уж, теперь-то ему легко быть радостным!) перепрыгивает через многочисленные препятствия. Совсем близко завывает мотор машины, по лесу среди бела дня шарят прожектора. Так много народу еще никогда не садилось ему на след, да еще такие важные люди, из города! Даже из-за границы. И технику гонят, только еще ракеты тактические не начали выпускать. Миллионер и двое местных карликов вполголоса, но очень уютно беседуют о назначении денег и о хорошем чутье насчет прибыли, которое всегда спасает миллионера, — даже немецкие министры кое-что получат от промышленников в подарок! Эти люди строят свои стратегии, как футбольные тренеры (как и этим тренерам, им народ тоже всегда говорил бы под руку если бы ему позволили!), а кое-какие деньги им удастся даже оставить себе, они заранее этому радуются вместе со своими семьями. А от остатка они опять себе что-нибудь откусят! На этих откушенных рождественских веточках висит их радостное будущее, висит вилла, моторная лодка, никто не отважится собственноручно выдавать обществу своих же соглядатаев и сотрапезников. При нашей-то демократии! Они прекрасно знают, где, на какой елке висит их звезда, эти частные владельцы! Иисус, явись, и ты, солнце, тоже!

Личная охрана этого приватье — я назову их просто и грубо: хорошие наблюдатели за людьми, — встает в стойку, ибо она всегда наготове, если пока не удалось себя проявить. Они засекли неизвестный летающий объект. Игрушечный голос в радиотелефоне недоуменно спрашивает сам себя: как этот простой крестьянский парень пробрался на запрещенную территорию, в зону? Этот преступник. Хозяин охоты об этом происшествии вообще ничего знать не должен; если взяться за дело с умом, то опытные люди взведут курки и проучат навсегда этого убийцу в зеленой куртке. Между тем наверху личные повара, ни о чем не подозревая, уже приступили к работе, скоро готов будет изысканный обед — блюд будет целое море (да еще на бесценном фарфоре), на любой вкус. А до обеда три властные натуры (двое во всяком случае себя таковыми считают) немного поразомнут ноги на своих собственных угодьях. Официальная денежная часть уже почти завершена, остается только уточнить детали. И что, в этот момент кого-то пристрелили, или как? Личная охрана немедленно, без подготовки, занимает командные позиции и выкрикивает предупредительные слова, очень напоминающие звериный лай, который человек во взволнованном состоянии никогда и не поймет. У него сейчас совсем другие заботы. Ведь этот человек совсем не привык, чтобы что-то касалось его лично. Лесоруб выскакивает на прогалину, превратившись из пламени в горящий куст во власти своей судьбы, побуждаемый тоскливыми, хотя и не очень прозорливыми порывами внутри своего скудельного сосуда. Он мчится, неверная цель, все дальше сквозь лес. Какое волшебное видение в шелковой блузке ему явилось! Он хотел бы рассказать об этом всем и каждому, потому что среди многих он один оказался избранным. В следующий раз он не будет так бояться! Потому что уже привыкнет к своему счастью. В упоении от этой отнюдь не высокомерной радости он видит, как впереди возникла группа из трех человек, и все люди знаменитые, я чуть было не сказала, что они явились в двухмерном объеме, потому что их можно было счесть видениями, если совсем не ожидаешь их встретить. Это означает, что важнейший их параметр, а именно их глубина, до сих пор оставался скрытым от публики! Они беседуют между собой серьезно, выражая какие-то надежды, и смотрят на лесоруба широко открытыми глазами: да это чужак! Наглец, негодяй! Как он сюда попал? Он не из наших. Может быть, турист, но здесь ему не место. Эрих, дровосек, услышал, как кто-то, какой-то паразит на этой лесной земле, грубо окликнул его, но он не видит никого и не понимает, что ему говорят. Он сжимает кулаки и вскидывается: кто там, серьезный противник или просто-напросто бугорок, боевая ракета или просто послышалось? Кто-то что-то сказал? Кто хочет помешать его счастью, отнять работу, разозлить его? Кто хочет его унизить? Солнце, ничтожное светило, выйдешь ты, наконец?

Эрих в шутку поднимает над головой кулаки, — чего он хотел, этот лесной человек, может побороться, или он решил, что в кино снимается, но тут он был вырван из жизни и отправлен в мусорную корзину. Шутку с кулаками никто вокруг него не понял. Для одного кулак — это рабочий инструмент, для другого — спортивный снаряд. Неужели сейчас будет драка всерьез? Олень поднимает вверх голову, отягощенную рогами. Природа может назначить предел развитию! Эрих, весь в зеленом, встал, готовый к бою, который ему не сужден. Он и противника-то своего как следует не видит. Так, тень в кустах. Не понимает он и слова, которые обращены к нему: руки вверх! Он еще успевает во все горло посмеяться над трусливыми людьми, которые боятся честно выйти сразиться с ним. От него еще раз что-то требуют, что — он не понимает. Он подскакивает вверх, в небо, хотя и не очень высоко. Жизнь требует разнообразных бессмысленных усилий от тех, кто готов их приложить. Охранник стреляет, потому что нервы не выдержали, и еще потому, что вовсе не хочет лишиться своей работы. Раздается выстрел, и один из нас с вами падает вниз, падает под тяжестью собственного веса сначала на колени, потом на четвереньки, потом заваливается набок. Опять упал представитель большинства, и никто этого не замечает, ибо на условиях жизни большинства это вообще никак не скажется.

Может быть, он услышал слишком много лишнего в переговорах властителей дикой природы, то, что слышать был не должен. То, что было предназначено не для него. Полумертвый, плоский, как фреска, он истекает кровью в траве на прогалине.

Говорят, это был несчастный случай.

Говорить-то мы все мастера.

Меньше знаешь — крепче спишь.

А теперь, солнце, давай, жарь, чего ждешь!