/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary

Люкс-мадера-фикус

Евгений Богданов


Евгений Богданов

Люкс-мадера-фикус

1

Как через одну точку можно провести сколько угодно линий, так и люди переваливают через какое-либо важное событие в своей жизни (а это может быть сильное потрясение, хуже того — несчастье) всяк по-своему, следуя своему вектору, в соответствии с личными качествами, складом души, особенностями характера — то есть так, как это продемонстрировал Квасов Николай Иванович, житель города Домодедово.

Таким событием — но можно сказать и несчастьем, а уж потрясением точно — стала для него раскрывшаяся тайная связь жены Юлии с сослуживцем Романом Викторовичем.

На сторонний взгляд, поведение Квасова не укладывалось ни в какие рамки, не поддавалось никакой мало-мальской житейской логике. В подобных случаях сторонние наблюдатели обыкновенно вертят пальцем у виска либо осудительно покачивают головой; иные, чаще всего это женщины, вздыхают сочувственно, сокрушенно, с потаенной грустью.

Сосед по лестничной клетке, некто с говорящей фамилией Чузыркин, пальцем не вертел, голову держал неподвижно, слегка набок — из-за «хондроза»; свое отношение к поведению Николая Ивановича выразил публично и однозначно:

— Сдвинутый.

А Николай Иванович упрямо гнул свою линию, не прислушиваясь к пересудам. Он вообще был туговат на ухо от постоянного громыхания листовым железом: работал кровельщиком-жестянщиком.

Чузыркин, давно растерявший свои ремесла, давно превратившийся в профессионального чернорабочего, слух и зрение имел превосходные и был в курсе соседских дел. В то отдаленное уже от наших дней лето многие умы в Домодедове занимала драма семейства Квасовых. Само собою, Чузыркина зазывали как очевидца. Для освежения памяти и пущей красочности изложения угощали. Чузыркин охотно шел на контакт; опрокинув стопку в щетинистый рот, нюхал указательный палец, задумывался. Убедившись, что тотчас другую не подадут, начинал рассказывать:

— Ну что… Ну, Николай, значит, крышу кроет одному в Пестрищеве, ну, это полчаса на электричке да еще пешком скоко-то. Уезжает спозаранок, фактически на восходе солнца. Юлька сидит на билютне по случаю сохранения. Ну и что же? Николай за порог — и Юлька за порог. Только он в Пестрищево, а она — в Москву, в противоположное направление. Теперь… у Николая кончаются гвозди с широкой шляпкой. Приезжает средь бела дня — Юльки нет. Он ко мне: «Юльку не видел?» Мое дело сторона, отпираюсь: мол, не видал. Перекурили это дело, он — на выход, к себе опять. А будем так говорить: курили долго, почитай пачку высмолили. Ага, он к себе, а под дверью какая-то фря в парике маячит. И с ходу на Николая: «Ты будешь Квасов?» — «Я…» — «Где твоя сучка?!» Ну, он, как водится, обалдел, отвечает: «Мы собак вообще не держим…» — «Я не про собак, я про твою жену спрашиваю!» — «Извините, я вас не понимаю». Она ему — письма, будем так говорить, штук десять, и все на бумаге в клеточку. Тычет в глаза: «На, читай! Узнаешь образец почерка?!» Николай отвечает вроде того, что в почерках не разбирается, да и темно на лестнице, и что можно обойтись без грубостей. Я на эти повышенные тона вышел, подбираю с полу один листок, а образец-то почерка Юлькин, ее рука, скоко раз жировки мне заполняла! И той самой рукой чего токо не понаписано: Ромочка, милый, дорогой, желанный, да как нам было хорошо в Пахре в тот чудесный вечер… и прочая лабуда.

Если аудитория была женская, слушательницы ахали, всплескивали руками, допытывались подробностей:

— Да кто ж она такая, в парике приперлась?

— Все бы вам знать… «Кто»… — В этом месте Чузыркин пристально вглядывался в свою стопку. Наполняли беспрекословно. — «Кто-о»! Супруга этого Ромочки! — выдохнув и понюхав палец, говорил он глубоко прочувствованно. — Юлька с ним в Москве на одном производстве служит. Он, стало быть, инженер, она лаборантка, пробирки моет… Примкнули друг к дружке еще зимой в доме отдыха. Потом его, видать, сразу послали в командировку — она давай письма ему строчить. Тоже и он безответственный человек: ты прочти да порви, так нет, берег их на свою голову! С высшим образованием, а того не знает, что от бабы хрен чего утаишь, тем более интимную переписку. Конечно, нашла! Стала пиджак стирать, а письма-то и обнародовались в нутряном кармане.

Слушательницы внимали затаив дыхание.

— …Дальше вообще кошмар. Слышу, дверь в подъезде хлопнула и кто-то бежит по лестнице, тяжело дышит. А это Юлия заявляется.

— Ой-ё-ё…

— Супруга Ромочки на нее: «Явилася, потаскуха?! Натешилась с моим дурнем?!» Да как врежет Юльке в черты лица! Николай ее за руку: «Гражданка! Прекратите фулюганить!» Держит ее и к Юльке: «Юлия, тебе эта женщина знакома?» Та вся бледная, губы трясутся, кивает: «Да…» — «Кто ж она есть?» — «Романа… Викторовича жена…» — и деру из комнаты, фактически наутек. Николай за хлястик ее, завел обеих в квартиру, посадил одну на диван, другую в кресло-кровать, чешскую, с подлокотниками. Предлагает: «Давайте поговорим как люди, дело серьезное, не наломать бы дров». Я — за ними, мне как раз срочно соль потребовалась.

— Да Бог с ней, с солью! Они-то что?

— Жена Романа Викторовича орет: «Нечего нам рассусоливать! Мой тюфяк вообще в бабах ни бум-бум! Пока ему женское место на нос не наденут, сроду не догадается, чего от него надо! Это она, шлюха твоя, голову ему заморочила! Ей Москва нужна, наша квартира в центре!» Я гляжу на них, а они будто раскрашенные: дамочка эта бордовая, что твой томат, Юлька белая, а Николай почернел — как сажей опорошили. Возражает: «Мы тоже, как видите, не в собачьей будке живем. И не на выселках, а в благоустроенном городке». Тут и меня заело. Моя квартира точь-в-точь такая же и вполне отвечает любым стандартам: две комнаты, хоть и смежные, зато санузел раздельный, опять же кухня с балконом в лес. Люкс-мадера по всем периметрам. Я возьми и выскажись на эту тему. Ка-ак она разгогочется!.. Когда эта ирония у нее прошла, заявляет: «Прошу зарубить себе на носу: затаскаю по судам!»

— А-а, это она про свою квартиру в центре! — догадывались слушательницы. — Чтоб с Романом Викторовичем не разменивать!

— Не знаю, утверждать не буду. Размениваются после развода, а они фактически состоят в браке. Про развод разговору не было.

— Ну-ну, «затаскаю по судам» — а дальше, дальше-то что?

— Выскочила и дверь за собой не удосужилась затворить. Только цокот копыт на лестнице. Будем так говорить: Буденный на боевом коне поскакал в атаку. Николай голову повесил, как в той песне, про одноименного мужика. И Юлька тоже глаза в пол. Я хочу потихоньку выйти, чего мешать, а он в этот момент очнулся, глядит исподлобья, будто впервые видит. «Чего тебе?» — спрашивает. «Соли, — говорю, — хотел одолжить». Юлька лепечет: «Возьмите на кухне». И опять оба в пол уставились, фактически словно каменные.

В этом месте Чузыркин делал большую паузу, нахлобучивал шляпу, которую носил круглый год при любой погоде, и вставал с невнятным ворчанием. Однако его удерживали, улещали очередной стопкой. Чузыркин усаживался плотнее, со вкусом выпивал ее и уж более не пренебрегал закуской, давал оценку соленому огурцу:

— Огурец люкс-мадера и даже фикус! Сама солила аль покупной?

— Сама, сама, батюшка, не томи душу!

— Так на чем я остановился?

— Москвичка ускакала на кованых каблуках, а Колька с Юлькой в столбняке сидят.

— Ага. Как из столбняка вышли, я того не видал. Вот Ромочку этого — будем так говорить: Романа Викторовича — увидел на другой день. Приехал, видать, с первой электричкой. Сидит у подъезда на лавочке, ждет своей жалкой участи. Я в магазин наладился, по сигареты, ну и присел рядом скоротать время до открытия магазина. Кого, спрашиваю, дескать, ждете, молодой человек? «Юлию…» — «Это какую Юлию? Квасову, что ли?» — «Она, — отвечает, — не Квасова, а Чобану». — «Отродясь такой фамилии не слыхал». — «Она ж с Молдавии, — объясняет, — отец молдаван, мать русская». — «У нас одна Юлия проживает, и фамилия у нее Квасова». — «Ошибаетесь, — говорит, — фамилия у нее девичья по отцу». — «И на что она вам понадобилась?» — «Поговорить надо». — «А с мужем ее не желаете поговорить?» — «Не желаю, но тоже надо». — «И об чем?» Он говорит: «Вы, наверное, Чузыркин? Мне Юля о вас рассказывала». — «Ну Чузыркин». — «Вы не могли бы со мной к ним пройти? А то мне одному как-то… не то чтобы боязно, а смущаюсь».

— Знает кошка, чье мясо съела. Кроткий какой!

— Кроткий, а где прыткий слишком. «Пошли», — говорю. Самому интересно стало. Звоним в кнопку — тишина. Дверь толк — не заперто. В комнату входим, а они в той же позиции. Сидят как неживые. Ну, я поздоровался, Роман Викторович тоже что-то промявкал. Юлька вздрогнула. Николай не мигнет, не моргнет, только мычит: «Ты… ты… ты…» Угадал, что за личность со мной явилась. Встал с дивана — страшный, косматый, черный. Тут Юлька вскакивает, спиной своего Ромочку загородила, ручонки раскинула, кричит Николаю: «Не смей!» Из того, словно из шарика, весь газ и вышел. Обмяк, сел опять, усмехается. А усмешка фактически такая, бабы, как у черепа на трансформаторе под стрелой молнии.

— Жуть-то какая…

— Николай задает вопрос: «С чем пришли, Роман Викторович?» Вот она когда жуть-то началась! Кабы сам не видел, никому не поверил бы. Этот Роман Викторович отстраняет от себя Юлию, встает перед Николаем на коленки и произносит: «Простите нас, Николай Иванович. Любовь сильнее морального кодекса. Ничего поделать с собой не можем, и мы видим токо один выход…» Николай ставит вопрос: «Какой?» Роман Викторович дает ответ. И от этого ответа у меня мороз по коже фактически по всей поверхности… — Здесь Чузыркин уже без спросу наполнял стопку, выпивал залпом и восклицал на выходе: — «Я прошу у вас ее руки».

— Руки-и?! У живого мужа?!

— Ну! Отдай жену дяде, а сам иди, будем так говорить, к тете! — Удовлетворенно переждав шум, рассказчик подкреплял повествование историческими примерами. — В старину такие случаи вообще бывали. Вспомните народную песню про Хаз-Булата. В ней тоже какой-то гад просит живого мужа отдать жену и предлагает калым по тем временам люкс-мадера-фикус. Роман Викторович калыма не предлагает, но просит самоуверенно. У Николая кровля, видать, поехала. Говорит… — На этом слове Чузыркин загадочно умолкал, испытывая нервы слушателей.

— Ну что, что он говорит-то? — теребили его.

— Вы сейчас упадете. Николай говорит: «Бери».

— Так и сказал?!

— Я же давал оценку: сдвинутый! Герой песни! Хотя в том старинном случае, если помните, конец другой. Там как дело было? Хаз-Булат ударил жену кинжалом, подхватил на руки и преподнес гаду: на, получай, морда бессовестная! А наш Хаз-Булат только башкой мотнул. Уточняет: «А вы знаете, что Юлия в положении?» Роман Викторович отвечает: «Знаю. Кто бы ни был отцом будущего ребенка, буду ребенка любить как собственного. И даже еще сильней». Николай зубами скыр-скыр, и тут я ему на глаза попал. Рычит: «Чузыр-ркин, тебе какого опять рожна?» Я отвечаю: горчицы, мол. Николай в ответ: «Пошел к чертовой матери!» Ну я и пошел. Будем так говорить, у меня и без горчицы все нутро продрало…

Теперь Чузыркин окончательно надевал шляпу.

Более его уже не удерживали в нетерпении обменяться впечатлениями от услышанного, поделиться нахлынувшими мыслями и прогнозами. Заручившись обещанием заходить еще, хозяева наспех прощались с ним, чтобы в своем кругу со смаком обсудить животрепещущий «матерьял». Где-то неподалеку Горбачев пожинал плоды необдуманной перестройки, надиктовывая оправдательные тома, где-то там же Ельцин вынашивал план разгона собственного парламента, а в Домодедове переживали коллизию четырех: одной возлюбленной пары и двух оставшихся не у дел супругов. Общественное мнение разделилось: одни болели за Юлию и Романа Викторовича, другие за Квасова и дамочку в парике.

Стало наконец известно ее имя-отчество: Людмила Федоровна.

2

Юлия была моложе своего супруга на добрых пятнадцать лет. К той поре, как выйти замуж за Квасова, ей исполнилось девятнадцать.

Николай Иванович Квасов, человек вольного и доходного ремесла, долго холостяковал, вел интересную (в разумных пределах) жизнь и связывать себя браком не собирался. Когда же увидел Юлию в том углу Домодедовского пруда, что защищен от нескромных глаз ивами и осокой, резко переменил взгляды.

Нагая купальщица была невидима для прохожих. Но Квасов в этот момент возвышался на стропилах особняка, расположенного над прудом. Особняк о двух этажах (конечно, не чета нынешним дворцам новых русских, но и не летний домик) возводил себе Михаил Скрипник, известный в криминальных кругах как Миша Скрипач или просто Миха.

Таким образом, то, что было защищено природой от алчных глаз пешеходов, с верхотуры представилось Николаю Ивановичу во всей красе. В девушке он заподозрил племянницу пенсионерки Аксиньи Павловны, бабки болезненной, сердобольной, привечающей многочисленную родню. Юлия действительно приехала из Молдавии, по-теперешнему из Молдовы, поступать в вуз.

Итак, юная красавица ступила на берег смуглой, изящной ножкой, встряхнула распущенными, доходившими до талии волосами и потянулась сладко. Затем нехотя стала пристегивать женские принадлежности. Когда уж она надела цветастый бесформенный балахон, Николай Иванович безошибочно признал в ней племяшку Аксиньи Павловны, проживающей в частном секторе.

В тот же день ввечеру, в костюме-тройке, в зеркально начищенных башмаках, гладко выбритый и надушенный, он явился к Аксинье Павловне.

Старушка посчитала его за квартиранта, подыскивающего жилье:

— И, милый. Местов у меня нетути, племяшка на все лето приехала. Осенью приходи.

— Да ты что, Павловна? — рассмеялся Квасов. — Прочисти глаза-то!

— Николай?! — ахнула старушка. — Ну проходи, гостем будешь. Глазыньки-то мои уж ничё не видят! Никак, крышу пришел смотреть?

— Какая крыша, Аксинья Павловна! Свататься я пришел.

— Осподи Иисусе! — всполошилась старушка. — Это как так — «свататься»? С ума сошел?

— Да ведь не к тебе, к племяннице твоей, Юлии!

Старушка хотела было сказать, что Юлия девка взрослая, сама должна определяться в своей судьбе, но не сказала, польщенная ролью посаженой матери и тем почетом, с каким эта роль связана.

— Так что будем делать-то? — спросила она, зардевшись и приосанясь.

— А ничего особенного, — отвечал Николай Павлович. — Ставь самовар да зови племяшку.

Дело сладили в тот же вечер. Свадьбу Николай Иванович закатил на три дня, за столом перебывало полгорода. Невеста, как и следовало ожидать, провалила вступительные экзамены, но сияла, как человек, вытянувший счастливый билетик наперекор приемной комиссии. Николай Иванович ликовал, сограждане радовались за обоих. Правда, медовый месяц был урезан до минимума: кровельщики в тот сезон шли нарасхват.

Любовь и согласие продолжались четыре года. Николай все чаще заговаривал о наследнике, Юлия старалась изо всех сил, однако безрезультатно. Сосед Чузыркин объяснял ситуацию разницей в возрасте, на что ему приводили обратные многочисленные примеры. Аксинья Павловна (уже со смертного одра) намекала на свою молодость: она понесла впервые в двадцать семь лет. Но Квасову ждать еще четыре года было невмоготу. Отношения в семье портились, нередко пустяковый разговор заканчивался размолвкой. Не желая ссориться, оба стали неразговорчивы. Любая тема могла вывести на опасную колею. Безболезненных тем становилось все меньше и меньше, и постепенно дом оказался перенаселен фигурами умолчания.

И тут преставилась Аксинья Павловна. Отпели и похоронили в Светлое воскресенье. Из Пензы приехала дочь покойной, экстренно продала домик и укатила, даже не попрощавшись.

Горе жены тронуло сердце Николая Ивановича. Ведь теперь, кроме него, у Юлии не осталось ни одного близкого человека, если не считать родственников, оказавшихся за границей. Он и сам близко к сердцу принял смерть милой старушки и был искренне огорчен. Для Юлии смерть тетушки означала гораздо больше: теперь в случае нужды у нее не стало никакого прибежища. И хотя Николай Иванович был чуток и нежен с нею, мысли о бренности бытия безжалостно указывали ему на его бездетность, на бессмысленность существования без потомства. Снова в семье стало тоскливо и неуютно.

Чтобы меньше находиться дома, Юлия устроилась на работу. В Домодедове ничего подходящего не нашлось — поступила в московский НИИ на должность помощницы лаборанта. Зарплаты ее едва хватало на дорогу и на обеды, тем не менее она выглядела жизнерадостной. Ожили глубокие, черные глаза, вернулся румянец, даже походка стала увереннее и женственнее.

Николай Иванович был против ее трудоустройства, но он по-прежнему обожал жену и вынужден был смириться.

3

События стремительно развивались. В Москве в центральном загсе рассматривалось дело о разводе Романа Викторовича и Людмилы Федоровны. В Домодедове — Николая Ивановича и Юлии Чобану. Квасовых развели раньше на полтора месяца: домодедовская бюрократия была проворнее, чем московская.

Наконец развели и Романа Викторовича с Людмилой Федоровной.

Теперь молодые любовники должны были соединиться законным браком, как, собственно, и потребовал Николай Иванович.

Потребовал жестко и бескомпромиссно.

Объявив свое требование, не укладывающееся ни в какие рамки житейской логики, он совершенно переменился: повеселел, откуда-то взялось чувство юмора — таким он представал стороннему наблюдателю.

— Да как они хоть живут-то с Юлькой после всего этого?! — поинтересовались массы.

— Вежливо живут, — удивлялся и сам Чузыркин, — фактически на «вы».

Вручая приехавшему в Домодедово Роману Викторовичу паспорт Юлии со штампом о расторжении брачных уз, Николай Иванович приказал регистрировать брак в Москве.

— Хорошо, — согласился Роман Викторович. — Но где, как вам представляется, мы будем жить?

И снова Николай Иванович потряс общественность Домодедова:

— Жить будете здесь.

— А ты? А вы? — прозвучало одновременно.

— Это моя забота, — скрипнув зубами, отвечал Николай Иванович.

Тут уж и слушатели Чузыркина согласились с его оценкой:

— Определенно сдвинутый! По всем фазам! Ему-то какой прок от этого?!

— Спрашивал. Отвечает уклончиво: дескать, не твое дело.

Далее последовало новое непредвиденное событие: якобы за три дня до регистрации брака Юлии и Романа Викторовича бывшая его супруга Людмила Федоровна выкрала у него паспорт Юлии и разодрала в клочья.

Несчастный жених примчался к Николаю Ивановичу с этой ужасной вестью.

Чузыркину удалось подслушать фрагмент их разговора. Роман Викторович сказал:

— Боже мой! Что делать?..

— Ситуация под контролем, — заверил его Николай Иванович.

Город терялся в догадках: что он имел в виду?

А Николай Иванович, прихватив бутылку, отправился к участковому Соламееву. В течение суток Юлии был выправлен новый паспорт, лучше прежнего: без омрачающих пометок о вступлении в брак с Квасовым и расторжении такового.

Регистрация состоялась в срок.

Накануне Николай Иванович забрал нехитрые свои пожитки, в основном кровельный инструмент, и освободил жилплощадь молодоженам.

Не успели домодедовцы переварить все это, как на них обрушилась другая новость, еще более сногсшибательная, чем все прежние: Николая Ивановича арестовали.

И вот выяснилось, что еще месяц тому назад против Квасова возбуждено уголовное дело по краже оцинкованного железа. Поначалу Николай Иванович проходил свидетелем. С заводскими ханыгами договаривался его наниматель. Ханыги должны были перекинуть железо через забор; задача Николая Ивановича была только забрать его в нужном месте и в нужный час. Но не повезло: в том же месте и в тот же час проезжала милицейская патрулирующая «канарейка». Взятого с поличным Николая Ивановича продержали до утра в ИВС, потом отпустили, взяв подписку о невыезде за пределы города. Наниматель сумел отмазаться, а Николая Ивановича по ходу следствия сперва переквалифицировали в соучастники, затем в главные обвиняемые.

Следствие закончилось, Николай Иванович был взят под стражу.

К тому времени Юлия разрешилась девочкой. Приблизительно за неделю до суда, будучи еще на свободе, Николай Иванович подстерег ее с детской коляской у молочной кухни. Пока Юлия забирала свои бутылочки, он, судя по свидетельству очевидцев, припал к коляске, с мукой всматривался в красное, с сыпью, личико новорожденной — видимо, искал сходство с собой или с Романом Викторовичем. Юлия, увидев это, прижала пальцы ко рту, на ней лица не было.

Кто отец ребенка, она и сама не знала, и тайна эта умерла вместе с девочкой, когда Николай Иванович находился уже в колонии.

Сколько дали ханыгам-вохровцам, стерлось в народной памяти. Николаю Ивановичу дали восемь лет, без конфискации: кроме инструмента, у него ничего не было, все нажитое он перевел на Юлию.

На суде участковый инспектор капитан Соламеев клялся, что выведет на чистую воду истинного преступника, но так ничего и не смог добиться: плетью золотого обуха не перешибешь.

Вопрос жилья у Николая Ивановича, как он невесело пошутил в зале суда, решился автоматически на ближайшие восемь лет.

4

Продолжу с того места, как он, отсидевший от звонка до звонка свой срок, попал в поле моего внимания. Прошлой весной я снял дачу в Белых Столбах, причем за цену намного ниже, чем номер в доме творчества «Переделкино». В объявлении было сказано, что дача представляет собой половину дома с отдельным входом, с технической водой из крана и магистральным газом. Не стоит говорить, как я был доволен, однако скажу: весьма.

Один мой знакомый, доктор наук, подрабатывающий извозчиком, за умеренную плату отвез меня со всем необходимым имуществом, как выражаются художники, на пленэр.

Хозяином дачи и был Чузыркин. Несколько лет назад он получил этот дом в наследство. Квартиру в Домодедове он сдал внаем и переехал сюда на постоянное жительство. Теперь уж он отказался и от разнорабочей деятельности, сделался куроводом. Огородиком занималась его жена, молчаливая, угрюмая женщина. Детей у них не было. Возможно, причина ее молчаливости и угрюмости в этом и заключалась: не было детей — не было и внуков, большого утешения в пожилом возрасте. Позже я догадался, что Чузыркина она не любила смолоду, оттого и не завела детей. Однако решиться в свое время на смелый шаг, подобно той же Юлии, не хватило духу, а потом было поздно. Душа ее представляла тайну, которую никому не приходило в голову разгадать, тем более толстокожему, ограниченному Чузыркину. По моим позднейшим предположениям, тайна ее состояла в том, что душа у нее тонкая, романтичная, по нелепой случайности вселившаяся в чужое тело, такое громоздкое и некрасивое, — это мучило ее всю жизнь. Справедливости ради надо сказать, что на самом деле она вовсе не была так дурна, как ей казалось. Бывали минуты, когда ее можно было бы назвать хорошенькой, особенно когда на ее смуглых щеках вдруг загорался румянец и глаза вспыхивали небесной голубизной. К сожалению, случалось это все реже; я был свидетелем такого преображения лишь однажды: речь шла о Николае Ивановиче, каким он был восемь лет назад.

Общение мое с Чузыркиным началось с конфуза. Поскольку я считал себя единоличным хозяином половины дома, то тотчас же и выкинул в выгребную яму грязную банку со скорлупой, по всей видимости куриной. И оказалось, поступил опрометчиво: Чузыркин собирал яичную скорлупу как минеральную подкормку для кур.

— Неужто этот идиот выбросил? — возмутился он, стоя у края ямы.

Я сказал, что сделал это я — по неведению. И поинтересовался, о каком идиоте идет речь.

— Да об этом, о Николае, о Квасове, — сердито сказал Чузыркин.

— Но тут нет никакого Николая Квасова, — удивился я. — И не должно быть по условиям нашего с вами договора.

— Да его фактически, будем так сказать, и нету… — замялся куровод. — Он у тебя в зимней кухне базируется.

Зимняя кухня была заперта на ключ, пользовался я летней, расположенной на веранде.

Излишне говорить, что информация о неведомом сожителе мне решительно не понравилась.

— Да ты не переживай, — поспешил успокоить меня Чузыркин. — Он тихий, особенно когда из ИТК вернулся.

— Из ИТК?!

— Из исправительно-трудовой колонии. — И, не зная, чем еще положительно охарактеризовать, прибавил: — А уж когда впадает в оцепенение, его вообще не слышно. Лежит и курит. Что с него взять, с ненормального…

— Он еще и ненормален? — механически переспросил я, задумываясь. О чем — объяснять излишне.

— Ну да! — ухватился за вопрос Чузыркин. — Ведь он такое отчудил восемь лет назад — все Домодедово на ушах стояло!

И тотчас принялся излагать драматическую историю влюбленной пары и двух оставшихся не у дел супругов.

Услыхав имена действующих персонажей, в частности Юлии и Романа, я по ассоциации вспомнил название шекспировской пьесы — в том его виде, как оно было впервые переведено на русский: «Роман и Улита». Улита — Джульетта, греческий вариант — Юлия; Роман — Ромео. Да и страсти в драме Юлии и Романа — не говоря уж о Квасове и Людмиле Федоровне — по своему накалу показались мне тоже достойными темперамента английского драматурга.

Вдруг Чузыркин прикусил язык. Во двор вошел незнакомец — высокий, седой, коротко стриженный, лет пятидесяти. Одет он был в серый костюм в полоску и вишневый галстук, в одной руке нес дипломат, перехваченный проволокой, в другой — пластиковый пакет, скорее всего с продуктами. Увидев нас, сухо поздоровался, достал с притолоки самопростейший ключ и отомкнул дверь, как я понял, в зимнюю свою кухню.

Чузыркин, сославшись на дела, улизнул к себе, а минут этак через десять незнакомец вышел во двор уже в спортивном трико и с мокрыми волосами. Теперь морщины на его загорелом лице были сложены в самую что ни на есть приветливую улыбку, глаза смотрели ясно, доброжелательно.

— Не буду темнить, — произнес он сиплым, прокуренным голосом. — Я Квасов Николай Иванович. Можно просто Коля.

Он протянул ладонь, покрытую ороговевшей кожей, по твердости не уступавшей наждаку.

Я назвался одним именем, без отчества и фамилии, пожал «наждак».

— Чузыркин сказал, что тут будет жить не то профессор, не то продюсер, а я гляжу — нормальный мужик, — заметил он. — У нас на зоне таких уважали. Так ты профессор или продюсер?

Я тоже не стал «темнить», честно сказал: писатель.

С достоинством откланявшись, он скрылся за дверью кухни. Вскоре оттуда послышался богатырский храп.

— Теперь фактически неделю ты его не увидишь, — заверил меня появившийся вновь Чузыркин. — А то и две. Ну разве что ночью, когда в дежурный магазин пойдет. Или поутру — в туалет. Так что живи, будем так сказать, спокойно!

Спокойно ли, беспокойно ли — ничего другого мне и не оставалось, деньги по неопытности я заплатил вперед.

Одичав в Москве без живой природы, лишенный радости мышечного труда, я с азартом взялся за обустройство быта. С утра до вечера, да и ночью тоже, мысли мои витали не вокруг фабулы и сюжета давно задуманного романа, а исключительно вокруг дачных преобразований. Я размышлял, как усовершенствовать люфт-клозет, что предпринять, чтобы дверь на веранду отворялась плавно, без скрежетания о половицы. Разделочный столик возле плиты сколочен был на живую нитку — следовательно, нужно было укрепить столик. В починке нуждались и стулья, и табуретки. Также надо было зашить хоть бы тем же штапиком щели в стенах веранды, перевесить светильники, прибить крючки, заменить прокладку в водопроводном кране — да мало ли дел в хозяйстве!.. Я вкопал стол под яблоней, установил скамейку, наладил уличный рукомойник. Чузыркин, поначалу ревниво отнесшийся к моей самодеятельности, смекнул, что она ему только на руку, и, когда я удачно вписал каменную ступеньку к хозяйственному сараю, удостоил искренней похвалы:

— Люкс-мадера и даже фикус!

Николай Иванович признаков своего присутствия не подавал. Чузыркин ворчал все более недовольно:

— Сколько можно в оцепенении находиться!

Седьмое или восьмое утро моего дачного времяпрепровождения ознаменовалось гирляндами вывешенных на просушку пиджаков, брюк, рубашек, всевозможного исподнего, простыней, пододеяльников (кажется, висело и само одеяло).

Ночью до меня доносились какие-то звуки, связанные с водой: что-то булькало в зимней кухне, переливалось из емкости в емкость, что-то, похоже, жамкалось и шлепалось с сырым чавканьем. Во сне я не понял природу звуков, теперь же все встало на свои места.

Неутомимая прачка Николай Иванович махал косой у забора, выкашивая под корень живописные лопухи, великолепную крапиву и какие-то буйные, рослые зонтичные растения. Недельная щетина на его запавших щеках посверкивала под солнцем, отчего лицо не казалось небритым, а, напротив, как бы облагораживалось серебряным обрамлением.

— А-а, сосед! — проговорил он ясным, веселым голосом. — Что так рано?

Я посчитал неудобным объяснять, что вышел по малой нужде, и пожал плечами.

— «Купца» будешь? — предложил он, втыкая косу черенком в землю.

— А что это? — заинтересовался я.

— Это крепкий чай, но не чифир. Только что заварил, настаивается.

— Спасибо. — Я отказался и сказал, что наловчился заваривать чай с мятой и смородиновым листом.

— Вот это зря, — улыбнулся Николай Иванович, — чай такими добавками оскорблять нельзя. Либо трава, либо чай, третьего не дано. Ну так как?

— В порядке эксперимента, — ответил я, всю жизнь заваривавший крепчайший чай и только сейчас узнавший его подлинное название.

К чаепитию присоединился и наш хозяин.

— В Домодедове был? — спросил у него Николай Иванович.

— Сегодня собираюсь.

— Когда?

— Где-нибудь к вечеру. Раньше девяти моих квартирантов фактически не бывает. Они магазин держат.

— Как съездишь, сразу ко мне, — попросил Николай Иванович.

— Доложусь, — обещал Чузыркин.

5

В тот вечер, наломавшись с непривычки на огороде, я лег рано и скоро выспался, иначе бы не услышал их разговора. Пора сказать, что мою комнату с зимней кухней соединяла легкая дверь, загороженная с моей стороны платяным шкафом. Слышимость была стопроцентная.

— Что так поздно? — спрашивал Николай Иванович.

— Электричку ждал, авария была на линии.

— Ну, как они?

— За первый квартал получил сполна. Согласно условиям договора.

— Да я не про твоих квартирантов спрашиваю! — перебил Николай Иванович.

— Юлию видел, Романа Викторовича не дождался. Домой приезжает за полночь.

— Ну что Юлия? Как хоть выглядит?

— Вроде как не в себе, глаза блестят. Но трещит без умолку. И только от нее и слышно: Ромочка то, Ромочка это, да какой у Ромочки бизнес прибыльный!

— А какой у него бизнес?

— Знамо какой: тут купить, там продать, здесь опять купить. Машину себе завели, «жигули-девять», экспортный вариант.

— Чем она больна, Чузыркин?

— Что-то, кажется, с головой. На ломоту жаловалась.

— Может, ей какое лекарство надо? Я бы достал.

— Сиди, «лекарство»… Роман Викторович ей любой пирамидон достанет: хищник капитализма.

— В квартиру к ним заходил?

— Заходил. Угостила чаем. А за стеклом в серванте каких только напитков нет, и все люкс-мадера-фикус. Не поднесла…

— Обо мне спрашивала? — дрогнувшим голосом задал трудный вопрос Николай Иванович.

— Фактически нет. Как сказал, что ты вернулся и временно у меня бытуешь, так сразу на другое поворотила: про мой дом, про курей, про бабу мою, про ее здоровье.

— За тобой в шкафике у меня бутылка. Налей себе. Мне не надо, из оцепенения вышел. Утром с первой электричкой поеду в Михнево. Возводить стропила.

— Ты ж не плотник! — Чузыркин зазвенел посудой.

— У напарника на подхвате буду. Он плотник. Стропила поставим, железо начнем стелить. Тогда он у меня на подхвате будет.

— Не могу в одиночку пить. Нейдет. Давай позовем писателя.

— Да он спит, поди.

— Николаич! — прибавил голоса наш хозяин. — Ты спишь?

— Да нет, — прокашлялся я, — бодрствую.

— Заходи к нам, вместе пободрствуем.

Я уже знал, что от Чузыркина, когда он в настроении пообщаться, не отделаешься ни под каким предлогом, и покорно пошел на зов. К тому же донимал вопрос: почему Юлия ничего не спросила про Николая Ивановича, почему увела разговор в сторону? Неужели настолько он стал безразличен ей? Что-то не срасталось в этой истории. Может, Чузыркин сознательно исказил правду в интересах самого же Николая Ивановича, чтобы не строил планов, не обольщался насчет бывшей своей супруги?

Планы за Николая Ивановича выстроил сам Чузыркин:

— Будем так говорить: тебе, Николай, скоро полтинник стукнет, а у тебя ни кола ни двора. К зиме я тебя выселю, сестра приедет из Барнаула. Эта половина дома за ней записана. И куда ты пойдешь?

— Сниму угол где-нибудь, не переживай.

— Дурак ты, я за тебя переживаю! — Чузыркин выпил, понюхал указательный палец и продолжал: — Квартиру в Домодедове давали на тебя и мать. Мать померла, царство ей небесное, но твои-то права на жилплощадь остались! Вот я и говорю: пусть Роман Викторович купит тебе однокомнатную квартиру или хотя комнату с общей кухней. Деньги у него имеются. Не захочет добровольно, подавай в суд. Как ты думаешь, Николаич, выиграет он процесс?

— Выиграет, — подтвердил я, — если все будет по закону.

— Вот за это и выпьем! — сказал Чузыркин, звякнув стаканом о мой стакан.

— Не буду я судиться, — угрюмо сказал Николай Иванович.

— Так, может, и не потребуется? Может, он добровольно пойдет навстречу?

— Видеть его не могу, — произнес Николай Иванович сквозь зубы.

— Поручи мне, — вызвался Чузыркин, захмелев что-то уж очень быстро (видать, Юлия все-таки поднесла), я с ним переговорю!

Николай Иванович промолчал. Потом выразительно взглянул на ручные часы — без браслета, без ремешка — лежавшие на столе.

Поняли мы его правильно и поднялись.

Прощаясь, Чузыркин подвел итоги:

— В общем, Николай, в ближайшее время тебе предстоят два неотложных дела: купить ремешок к часам и хотя бы комнату с общей кухней.

К концу дачного сезона Николай Иванович осуществил только первое: купил кожаный импортный ремешок.

Однажды я осторожно спросил у него про второе дело.

— Кажется, есть подвижки, — просто ответил он. — Подписались с напарником на большой заказ. Крыша громадная, со сложной конфигурацией. Денег хватит на комнатенку. Потом, может быть, расширюсь.

* * *

До отъезда в Москву я стал невольным свидетелем еще одной сцены из его личной жизни.

В кухне у него плакала женщина — тихо и безутешно.

— Коленька, милый, прости меня… — прорывалось сквозь слезы, — любимый мой… я все испортила… прости, если можешь… вцепился в меня как клещ и не отпускает… я его сразу же невзлюбила… как узнала от Людмилы Федоровны, что паспорт мой он сам порвал… тогда, перед регистрацией… все во мне так и перевернулось… Коленька, Коленька, что же мы наделали, любимый мой…

— Скоро светает, Юлия, — послышался голос Николая Ивановича. — Уходи, не хочу, чтоб тебя здесь видели. И не приходи больше! Никогда! Слышишь?

Женщина перестала плакать, тяжело, глубоко вздохнула:

— Как скажешь, любимый мой.

Мне очень хотелось увидеть ее: для целостности картины недоставало ее портрета.

Я метнулся к окну. Утро было туманное, с трудом угадывались очертания яблонь и кустов смородины. Юлию я так и не разглядел, лишь услышал, как лязгнула металлическая калитка.

Николай Иванович опять на неделю выпал из бытия.

Несколько раз приезжал напарник, стыдил, усовещивал, звал работать, пока не перехватили выгоднейший заказ. Николай Иванович лишь усмехался, посылал его за бутылкой.

В конце сентября зарядили дожди, и знакомый мой доктор наук вывез меня в Москву со всеми пожитками.

Всю эту зиму я не раз возвращался мыслями к летним моим знакомцам. И вот на днях позвонил Чузыркин.

— Добрый день, — сказал я с недобрым предчувствием. — Что случилось?

— Будем так говорить: готовь телегу зимой. Как ты нынче? Приедешь ко мне на дачу? Или искать клиентов?

— Ничего не могу сказать. Позвоните в марте-апреле.

— В марте позвоню. Апрель меня не устраивает. Договорились?

Я сказал, что договорились, и спросил, как поживает Николай Иванович.

— Опять на баланду сел твой Николай Иванович. В настоящее время прозябает в следственном изоляторе.

Выходит, мое предчувствие оказалось небезосновательно.

— В чем его обвиняют?

— Тайна следствия. Но не в хищении матерьялов, как в прошлый раз.

— А как Юлия? О ней ничего не слышно?

— Юлия тут, неподалеку. На той стороне поселка.

— В психушке?! Как она там очутилась?!

— Тихо помешалась на почве ужаса. В декабре ее Романа Викторовича застрелили. Версия такая вроде: перешел кому-то дорогу в бизнесе. Но болтают всякое. Тогда же Николая арестовали.

— Ну и дела…

— Да уж! Люкс-мадера-фикус. Но в больших кавычках.

Говорить было больше не о чем — я положил трубку.

И тем самым поставил точку, через которую можно провести сколько угодно линий.