/ / Language: Русский / Genre:child_prose / Series: Встречное движение

Список прегрешений

Энн Файн

Повесть «Список прегрешений» держит читателя в постоянном напряжении и ожидании катастрофы — как детектив или драма — хотя ничего необычного или трагического на первый взгляд не происходит. Тинэйджеру она задает вопросы на вырост, а взрослому читателю дарит будоражащую возможность заново пережить болезненное открытие собственной чувственности, забыв о привычном снисходительном взгляде на мир подростков.

Энн Файн

Список прегрешений

Моим сестрам

1 глава

К лету Касс изменилась. Раньше я никогда не бывал один, всегда рядом была Касс. Мы всюду были вместе — прятались каждый вечер, согнувшись в три погибели, под живой изгородью в конце улицы и следили, как Джемисон ставит стальные ловушки, чтобы потом, едва он уйдет, разрядить их; и на ферме: она кормила цыплят, пока я бился над домашним заданием, или я кормил цыплят, а она готовила уроки.

Или Касс сидела, примостившись на мешках, в леднике и вносила очередную провинность в «Список прегрешений».

К этому времени «Список» уже был внушительным. Мы начали его много-много лет назад, едва научились писать, выбрав для этого толстую тетрадь для дневниковых записей в серебряной обложке, которую тетя Нина подарила нам на Рождество. Когда я разорвал оберточную бумагу, то поначалу почувствовал досаду, хотя тетрадь и выглядела нарядной, твердой и нетронутой, даже запах бумаги еще не выветрился. Но как поделить один дневник на двоих, даже между двойняшками: что ли в начале его будут витиеватые девчоночьи почеркушки, а с конца — мои футбольные карточки?

Я напрасно волновался, Касс нашла выход (она всегда что-нибудь придумывала). Она предложила устроить соревнование «кто хуже» и подсчитывать упреки, которые бросали нам взрослые, причем не братьв расчет те, с которыми родители напускались на нас обоих одновременно, поскольку в этих случаях, как считала Касс, они вообще нас не различали.

В первый же день мне достались грязнуля, вечно все забываешь и криворукий, а Касс — задира, командирша и грубиянка. Первые записи вышли весьма корявыми: в шесть лет мы старательно давили на карандаш, выводя печатные буквы, причем Ей С еще частенько писали задом наперед, но до сих пор начало «Списка» все еще можно прочитать без особого труда.

Однако это соревнование быстро закончилось. Сравнив колонки, мы увидели, что недостатки у нас совсем разные. Касс первой принялась мухлевать: как-то утром она наклонила банку, в которой мыла кисточки, и нарочно пролила грязную воду на ковер, чтобы заслужить грязнуля и вырваться на один проступок вперед.

Касс никогда ничего не разливает, даже если споткнется. Я сразу смекнул, что она задумала, и просто взбесился! Вырвал у нее банку и принялся затаптывать мокрые пятна, стараясь втереть их поглубже.

Остатки краски выплескивались наружу огромными сверкающими каплями и попадали на все вокруг.

— Томас! Прекрати! В тебя что, бес вселился!? — крикнула мама в полуоткрытую дверь кухни. — Ты протрешь дырищу в ковре!

Но я все же сорвал план Касс, и она так и не заслужила грязнули. В тот день мы объединили наши страницы, решив общими усилиями довести счет до сотни (бес вселился стало шестьдесят шестым).

С тех пор прошло много лет. Та толстенная серебряная тетрадь давным-давно заполнена. Теперь мы пишем в маминой амбарной книге — большой красной тетради для учета яиц — мы уже на сорок седьмой странице, а на каждой странице по двадцать две строки!

Сейчас, когда мы стали старше, эта затея кажется еще интереснее. Вот только сегодня утром я подслушал, как папа ворчал: «Касс теперь вечно пялится в зеркало». Только я хотел пойти в ледник и записать это на ее счет, как, проходя через кухню, услышал от мамы:

— Ты когда-нибудь смотришь на себя в зеркало, Том? Хотя бы перед тем как выйти из дому?

И суть не в том, что они теперь ставят нам в вину совершенно противоположные прегрешения, а в том, что, родившись двойняшками, мы с самого начала словно намеренно старались расти в разные стороны — и в недостатках, и в способностях. И вот теперь что-то относится только ко мне, а что-то — только к Касс. Угоди я вдруг под комбайн, она уже никогда не сможет справиться в одиночку со скользящими узлами, не сумеет отличить больное животное от здорового или запереть двери сарая — пока я рядом, ей нет нужды учиться тому, как протащить их по рытвинам в полу.

И со мной то же самое. Если Касс сбежит с фермы, я не смогу отличить, какие ботинки мои, а какие — нет, ведь я способен определить это только после того, как она наденет свои, и не сумею поменять лампочки в коровнике, и никогда не осмелюсь ответить маме с такой же дерзостью, как Касс.

Впрочем, может, я и недолго пробуду полуличностью. Все же за прожитые годы некоторые свои недостатки я одолеть сумел. А возможно, смогу перенять и часть недостатков Касс — хотя бы самые простые, о которых нам вечно твердят.

Было время, когда мы ни одного упрека не пропускали. Собирали их в аккуратные десятки, а потом Касс (она в те времена еще ходила в отличницах по математике) чертила яркие графики. Но потом нам это наскучило, и после того как два года кряду мой неряха и эгоистка и егоза Касс возглавляли «Список», мы забросили эту затею. Конечно, с той поры все изменилось. Родители постоянно твердят, что Касс злая и грубая, а про меня — я не раз слышал — они все чаще шепчутся: «Том стал таким скрытным», а вот окрики «Прекрати шуметь, Том!» раздаются намного реже.

Мы с Касс придумали особый ритуал добавления новых проступков в наш «Список прегрешений». Мы тяжело вздыхали, пока записывали их, а закончив, я мрачно подводил итог:

— Ну вот, безгрешных не бывает. — И убирал тетрадь в два пластиковых пакета, а потом заворачивал еще и в фольгу.

— Совершенно верно, — кивала Касс. — Совершенно верно.

А потом, смеясь, она слезала с мешков, чтобы я мог дотянуться и спрятать тетрадь в тайник.

— Готово? — спрашивала она, задувала свечу, и мы отправлялись домой ужинать.

— Вы что, снова сидели в этой грязной землянке? Ну и дурачье! В один прекрасный день она обрушится вам на головы.

Касс только плечами передергивала. Дурачье-то давно красовалось на первой странице тетради, а старые попреки ее не интересовали.

— Да нет. Ледник еще сто лет простоит, — разубеждал я маму.

Так и было, ледник был построен на совесть. Он никогда не обрушится. Снаружи он похож на маленький круглый холмик, поросший первоцветами, крапивой и стелющимся плющом. Можно подумать, что здесь выбросили тележку свежей влажной земли и вся трава, что росла вокруг, просто-напросто со временем переползла сюда.

Перед входом разрослась ежевика. Много лет назад мы с Касс позволили ей вскарабкаться на кирпичную кладку, и теперь она вымахала такая густая и буйная, что летом за ней почти не видно двери. Каждый год в самом начале весны вьющиеся ползучие растения всех возможных цветов — от желтого до почти черного — сплетались крепче, чем год назад. В июне все заполоняли огромные белые чудовищные трубы вьюнков. А к июлю холм покрывался влажной густой порослью, и только стоя у самого входа, прижавшись к крошащейся кирпичной кладке, так что острые края ее кололи через рубашку, я мог хоть что-то разглядеть сквозь сучки и ветки. Но, даже стоя в двух шагах от меня, вы бы нипочем не догадались, что я вот тут рядом слежу за вами.

Ледник похож на гулкое подземное иглу, выстроенное из маленьких красных кирпичей. Вход-туннель побит и истерт дождями и ветром, но там, где коридор немного расширяется, образуя большой купол, кирпичи все еще блестящие и крепкие.

Когда-то давно ледник был намного глубже. Здесь хранили всю дичь, которую забивали в большой усадьбе. Ее переправляли сюда по реке: длинноногих оленей с испуганными глазами и груды фазанов. Пристань была тогда чуть дальше по склону. Добычу везли на деревянных санях и, обернув соломой, укладывали между огромными кусками льда, которые доставляли с севера.

А потом кто-то засыпал ледник землей. Кто бы это ни был, ему пришлось возить землю — телега за телегой — от самой рощи. Там и теперь еще можно увидеть огромную яму, поросшую сорняками. Джемисон рассказывал нам, что яму засыпали после того, как туда упала маленькая девочка, она сломала ногу и умерла: не смогла выбраться — склоны были слишком крутыми.

— Ты ему веришь? — помню, допытывался я у Касс.

— Конечно нет! Ты что, дурак? — От одной мысли о Джемисоне Касс впадала в раж. — Он все это придумывает, пока расставляет свои капканы.

Так что ледник теперь больше похож на пещеру, чем на погреб. Камни там такие же влажные на ощупь, как в заброшенных железнодорожных туннелях, и кирпичная крошка сыплется то и дело вам на волосы. Мы сами соорудили в нем пол из мешков и делили поровну свечи.

Там мы проводили большую часть летнего времени. Уходили домой лишь есть и спать. А если нас спрашивали, где мы были, отвечали: «на сеновале» или «за коровником». Если же взрослые припирали нас к стенке, утверждая, что Джемисон видел, как мы бежали к реке, мы отвечали, что играли у старого моста или лазили по деревьям в роще. Но ни за что не признавались, что были в леднике!

Я продолжаю так поступать до сих пор. Если меня спрашивают, я всегда отговариваюсь, что ходил к реке, хотя теперь я вырос, и никого уже не волнует, где я бываю.

А к Касс это теперь вообще не относится, ведь она больше почти не бывает со мной в леднике. И хотя «Список» продолжает расти, новые проступки записываю в него лишь я один (надо отдать Касс должное — большая их часть на ее совести).

Если я зову ее с собой, она всегда отмахивается:

— Не сейчас. Может быть, позже.

И я отправляюсь сюда один, надеясь, что она все же придет. Но она почти никогда не приходит. Я уже сказал вам: Касс изменилась.

Я делаю записи в конце большой красной тетради до тех пор, пока мне не становится совершенно ясно: она не придет. Тогда я убираю тетрадь назад в пакеты и снова плотно все заворачиваю. В такие минуты мне ее больше всего не хватает — ее смеха и этой ее присказки: «Совершенно верно. Совершенно верно» в ответ на мое уверенное: «Безгрешных не бывает».

Без Касс в леднике ужасно одиноко. Фольга вечно шуршит, когда я ее складываю, свет свечи падает на складки, и они отбрасывают яркие огненные отблески на кирпичную стену, а сам сверток из-за всех этих внезапных рыжих и красных бликов кажется твердым и холодным на ощупь. Я кладу его в тайник и накрываю сверху двумя тяжелыми кирпичами, последнее мерцание гаснет, словно это был костер, у которого я сидел в одиночку, а вот теперь его затушил.

Я задуваю свечу — сначала осторожно, чтобы посмотреть, как тени пляшут под сводом, где кирпичи уложены аккуратными рядами по спирали — круг за кругом. Потом — несколько выдохов посильнее, ледник теряет постепенно свою теплую округлость, и все начинает выглядеть фантастично: появляется множество выступов и странных обманчивых углублений, как в тех древних пещерах, что тянутся на мили под землей.

Я дунул слишком сильно. Пламя в испуге опрокидывается, пытается снова подняться, а потом с тихим щелчком гаснет. В леднике вновь становится холодно, темно и тесно. Мне здесь больше делать нечего, я отправляюсь следить за Джемисоном — в одиночку.

Касс так и не пришла.

Раньше-то мы следили за Джемисоном вдвоем. Так было веселее. Сказать по правде, я бы охотно бросил эту затею, но мы так долго занимались этим, что я стал относиться к слежке с тем же рвением, с каким прежде, в самом начале, Касс. А вот ей теперь не до этого.

Джемисон дни напролет убивает всякую живность. Собственно, в этом и состоит его работа здесь на ферме. И это единственное, о чем он говорит, больше от него ничего не услышишь. Касс считает, что, когда он возвращается домой, то и там душегубствует — это у него такое хобби. За такие слова ее список пополнился весьма забавными упреками вроде — злобная маленькая сплетница и стерва. Ей не раз влетало от отца, но она продолжает утверждать, что любая тварь, умершая на нашей ферме, была отравлена Джемисоном. Бывало, он еще стягивал в кухне свои сапоги, а я уже слышал ее гневный шепот:

— Помнишь ту сову из амбара? Давненько мы не слышали ее уханья. Уверена, это его рук дело.

Или вот еще однажды, даже не оглянувшись, чтобы убедиться, нет ли рядом Лизы и не слышит ли она: «Помнишь, что мама Лизы ушла от Джемисона много лет тому назад? Стоило бы рассказать об этом полиции. Может, они бы нашли тело, если бы поискали хорошенько».

Касс испытывает к этому типу такую жгучую ненависть, что не желает с ним разговаривать. А это не так-то просто: ведь мы два раза в день вместе садимся за стол, но ей это удается уже шесть лет. Если Джемисон садится рядом с Касс на скамью, она слегка отодвигается, но так, чтобы никто не смог ее обвинить в том, что она пересаживается нарочно — раз и еще раз, и наконец оказывается к нему спиной.

Всем известно, как обстоят дела, — особенно Джемисону. Он специально изводит Касс. Поджидает ее, прислонившись спиной к сушилке, при этом куртка его свисает в затхлую застойную воду, которая собирается под подставкой для тарелок. Стоит, не шевелясь, как только он умеет — слегка наклонит голову набок, будто прислушиваясь, а грязные черные космы падают на лицо. А когда мама велит Касс сесть на место, он расплывается в издевательской щербатой улыбке и усаживается прямо напротив нее.

Он подлавливает Касс, как и прочую живность.

Иногда Джемисон убивает тех, кто попадает в его ловушки. А иногда использует их на свой лад. Однажды он поймал взрослую чайку, прекрасную птицу, приземлившуюся в палисаднике у его дома ранней весной, когда дул сильный ветер. Он засадил ее в тесную корзину и держал там много часов, пока мы с Касс упрашивали его выпустить птицу, а Лиза стояла у него за спиной и чуть не плакала.

Джемисон слушал нас, усмехаясь щербатым ртом и стряхивая сор с куртки. А потом взял да и подрезал чайке крылья, так что она больше не могла летать, никогда.

— Как только вы ушли, — рассказала Лиза много месяцев спустя. — Он сделал это, как только вы ушли.

Эта чайка умерла, на вторую зиму, а до тех пор вынуждена была ковылять среди Джемисоновых овощных грядок, словно утка, которую неправильно нарисовали — слишком длинной и расцветка не та — и клевать жуков и слизняков, чтобы те не портили салат, предназначенный на продажу. А Лизе приходилось на все это смотреть!

С тех пор как Джемисон проделал это с чайкой, Касс перестала с ним разговаривать. И ни один из нас не ступал больше на тропинку, что вела к его дому.

Тогда-то Касс и придумала «слежку».

2 глава

— Том. Томас! Том!

Я неподвижно сижу на высокой стене над теплицами и жду, когда маме надоест звать меня и она начнет звать Касс.

— Томас! Где ты? Томас!

За ее спиной прошел Джемисон и бросил на ходу:

— Напрасно стараешься. У этого мальчишки давно уши заложило: чем старше становится — тем хуже.

Я чуть не сорвался, так хотелось ему ответить. Но я сидел слишком близко: они догадаются, что я был тут все время.

— Касс. Касс. Кассандра!

Она сразу высунулась из окна своей спальни.

— Я занята. Чего тебе нужно?

Я все еще не могу привыкнуть к тому, как Касс огрызается, если родители зовут ее. А ведь были времена, когда ни она, ни я не шелохнулись бы, сколько нас ни зови, — но это было еще в те времена, когда мы вместе шли по следу. Мы относились к слежке серьезно; скрючившись от холода, так что тело затекало, мы были готовы сидеть в засаде часами — под мокрыми деревьями или в залитых водой канавах, — поджидая, когда наконец пройдет мимо Джемисон, весь такой довольный. Лишь после этого мы могли пошевелиться. Джемисон использовал всякие яды, спреи, газы и ловушки, а еще у него было ружье, которое его дед оставил у себя после войны, но на которое у него не было разрешения, так что следить за ним было всегда опасно. Отец нам строго-настрого запрещал приближаться к Джемисону, пока тот работал. И он не шутил. Мы с самого начала знали: если попадемся — пощады не жди.

Но Касс считала, что это наш долг. А Лиза, хоть и не смела нам помогать, ни разу не проболталась. Так что мы с Касс разряжали смертоносные маленькие ловушки, которые Джемисон с таким старанием устанавливал. Выбивали маленькие камешки: они должны были с силой вылетать, если срабатывала стальная пружинка. Соскребали грубые серые шарики ядовитой приманки — те, что Джемисон подбрасывал в компостную кучку, и закапывали их поглубже вместе с палками, которыми их собирали и которыми рыли эту яму. С самого начала мы действовали с большой осторожностью. Мы навидались «успехов» Джемисона и не рисковали без нужды.

Весной, когда для Джемисона наступала горячая пора — и самая кровавая, — мы следили за ним день за днем. Неделями воображали себя изгоями или борцами сопротивления, партизанами или разведчиками. Помню, однажды я был даже волчонком. В те времена жизнь казалась намного веселее.

А теперь я следил за ним один. Самое ужасное — это кроты. Джемисон ненавидел кротов так же сильно, как Касс ненавидела его. Я никогда не испытывал ни к кому подобной ненависти, может, у меня дырка там, где должна входить эта злоба. Порой мне кажется, что я почти начинаю ненавидеть, но дальше этого дело не заходит. Да, я считаю, что Джемисон отвратителен. Мне не нравятся его слова и поступки. Мне не нравится, что он работает на нашей ферме: придет время, и хозяином здесь стану я, а каждое поле или лес в округе будут хранить его призрак. Не будь он отцом Лизы, пусть бы убрался куда подальше! Но все же при виде Джемисона я не закипаю от гнева. И я бы не стал день изо дня рисковать из-за него, как Касс. Не представляю, как можно так сильно ненавидеть.

Впрочем, Касс всегда была горячая голова. Злючка, звал ее отец и всегда уходил из комнаты, когда она заводилась. Зато с мамой они могли пикироваться часами, вот как в это утро в саду — Касс наполовину высунулась из окна спальни, а мама грозит ей снизу метлой.

— Не понимаю, почему я должна. Почему?

— Потому что я так сказала.

— Это нечестно!

— Послушай-ка, милочка…

Но Касс ее перебила:

— Не говори мне: «Потому что я так сказала». Я уже не ребенок!

— Предупреждаю тебя, Касс…

Я перебрался по стене поближе к Джемисону, мама и Касс подняли такой шум, что он по-прежнему меня не замечал. Джемисон не из тех, кто глазеет по сторонам, и он никогда не смотрит вверх. Я следил, как он копал — медленно и размеренно, как обычно. Заметив извивающегося дождевого червя на свежем коме земли, он наклонялся и очищал его от влажной почвы, так нежно, что можно было подумать, будто он хочет его спасти, а вовсе не собирается бросить беднягу в старое покореженное ведро у себя за спиной. Я-то знаю, на что ему эти червяки! Он использует их как приманку для кротов.

Но вот Джемисон решает, что набрал достаточно, и, тихо насвистывая, отправляется к сараю. А я остаюсь один, смотрю на ведро, и мне хочется, чтобы Касс была рядом, а не пререкалась бы без толку во дворе с мамой.

Она бы живенько соскочила со стены и, схватив это гадкое ведро, полное извивающихся скользких червей, помчалась бы по тропинке туда, где росла высокая трава. И там бы опрокинула его, чтобы все червяки медленно и тихо расползлись, кто куда. А потом бы поскакала назад, бросила бы ведро, и оно так бы и лежало перевернутое в том самом месте, где он его оставил.

— Вот! — сказала бы она. — Это ему наука! Живодер!

Касс надеялась бы на то, что Джемисон подумает на собак, или что он замешкается у сарая, или что эти червяки окажутся настоящими бегунами, ну, или на что-нибудь еще в этом роде. Касс часто вела себя так, словно все вокруг идиоты; но я-то не мог так поступить с Джемисоном, теперь нет.

Еще несколько месяцев назад, может, это и сошло бы. Когда он приковылял бы из-за теплицы и увидел на траве перевернутое ведро, то, ясное дело, сразу бы смекнул, что это наших рук дело.

— Негодники! — прорычал бы он. — Пакостники!

Он бы понял, почему мы так поступили. Но отец бы посчитал, что все вышло случайно — по неловкости или по недоразумению, и Джемисону пришлось бы согласиться, ведь мы были еще слишком малы, и он не мог в открытую объявить нам войну.

А теперь все иначе. Однажды вечером я увидел, как Касс вскочила, когда вошел Джемисон, и заметил, что она переросла его. А я-то вымахал повыше Касс! Значит, я не могу вести себя, как раньше. Он мне этого не спустит. Ему больше не надо прощать мне мои проделки, ведь я теперь выше его.

Конечно, в конце концов я его одолею. Это решено. Касс все время мне твердит: «Можешь забирать мою половину фермы, но только при условии, что первым делом прогонишь этого типа с нашей земли».

Так что я его уволю. И не позволю даже доработать положенный срок. Просто рассчитаюсь с ним, и все. (Не хотел бы я оказаться на месте любой живности по эту сторону от Фретли в последний месяц работы Джемисона!)

Но пока я словно скован по рукам и ногам. И ничего не могу поделать. Лишь продолжаю следить за ним. Не знаю почему. Я молча наблюдаю за ним с высоких стен и подглядываю в щели в воротах конюшни. Придумываю бесконечные сложные планы, как его остановить и спасти его жертв от гибели, но так и не осмеливаюсь действовать. Все эти бедняги обречены. Я лишь наблюдаю их гибель. И никого не могу спасти.

А Касс может, она-то девчонка! Но ее теперь на аркане не затянешь. Джемисон бы не посмел Касс и пальцем тронуть. Ему не хуже, чем нам, известно, что до самого Рождества она была выше меня и сильнее. И всегда — умнее. Но Джемисон ее бы все равно не тронул, ведь она девочка. Он знает, что отец ему этого не позволит. Если Джемисон напустится на меня, отец останется стоять в сторонке, втайне желая, чтобы я расквасил ему лицо, — все же я ему родная кровь; но он ни за что не вмешается. Он ни разу Джемисона и пальцем не тронул из-за меня, и не спровадил его. Только твердил:

— Не вставай поперек дороги тому, кто просто делает свое дело. Вот мой тебе совет, Том.

А дело Джемисона — убивать вредителей, точно так же, как чинить заборы, латать навесы и прочищать дренажные канавы. Но кроты — не вредители. Если только вы не хозяин великолепного ровненького квадратного газона, который стрижете каждое воскресенье, с которого гоняете чужую ребятню и по которому сами время от времени прогуливаетесь, ворча по поводу проплешин под бельевой веревкой и гордясь роскошными густыми зелеными участками. Тогда, если у вас поселится семья кротов и примется выбрасывать повсюду свои маленькие коричневые земляные холмики, вы, конечно, вправе считать их вредителями. Но здесь на ферме, в яблоневом саду и возле сараев, это всего-навсего кроты, я так считаю.

Джемисон время от времени высказывает за столом свои доводы. И изводит этим Касс. Она с такой яростью смотрит в тарелку, что, кажется, посуда вот-вот разлетится вдребезги.

— Их ходы тревожат корни растений, — ворчит Джемисон. — Об эти кротовые кочки сломаются лезвия моей косилки. А известно ли вам, что они поедают полезных дождевых червей?

Да он с три короба наговорит! Будто кроты его и впрямь интересуют. Думаю, он знает про них больше всех на земле. Однажды он сказал нам, что пенис крота повернут задом наперед, и даже предложил показать это, но мы убежали. Много лет я считал, что это лишь Джемисонова выдумка, пока сам не убедился, увидев трупик, оставшийся в его ведре.

Я поддел мягкий черный комочек палкой и выудил из ведра. Нельзя прикасаться к тому, что там лежало, а то сам умрешь. Никогда не забуду печальный глухой стук, с каким зверек упал на траву, мне стало не по себе и сделалось так грустно, что захотелось взять крота на руки, но этого, конечно, делать было нельзя. Вообще-то держать кротов в руках приятно. У них такие маленькие остренькие мордочки и крошечные глазки, а ушки такие малюсенькие, что не сразу и заметишь. Их короткий топорщащийся мех никуда не направлен: в какую сторону их ни гладь, они кажутся мягкими, как вода в ванне. И пищат не переставая, пока вы их держите. Так что лучше их поскорее отпустить.

Я перевернул мертвое тельце, мне вдруг сделалось интересно. Захотелось убедиться, что Джемисон наврал. Мне часто этого хотелось. Мне вообще хочется, чтобы мир ни в чем не был похож на тот, каким его видит Джемисон. Я пригладил торчавший мех, и мне сделалось не по себе, словно тем, что я вот так распластал мертвого крота, чтобы его разглядеть, я вновь могу причинить ему боль. Коготки на маленьких лапах-лопатках царапнули по шероховатой палке. Я вздрогнул и замер: оказалось, что Джемисон был прав! Выходит, теперь я должен верить ему и тогда, когда он за столом начнет снова убеждать нас, что крота можно испугать до смерти щелчком по носу или громким звуком: например, ударить чем-нибудь железным по ведру. Да что там! Достаточно просто оставить их в ведре на денек — без пищи крот долго не протянет. Возможно, он говорит правду. Наверняка не раз сам такое проделывал. Не сомневаюсь. А теперь вот травит их своей отравой из червяков.

Только посмотришь, как он ее готовит, — враз стошнит. Наверное, он ненавидит червей так же сильно, как кротов, раз так усердствует. Он посыпает червей ядовитым порошком и перемешивает хорошенько. Представляете? А затем, весело насвистывая, направляется туда, где, как ему известно, еще водятся кроты, а гадкое ведро болтается сбоку.

Любой другой давно бы уже отступился. Кого хочешь стошнит, попробуй он повторить то, что делает Джемисон. Отец бы, пожалуй, сказал: «Сколько тут кочек! Поди знай, в каких из них кроты», и просто растоптал бы их, а через пару дней посмотрел бы, где появятся новые.

Но не Джемисон! Я стою за яблоней и вижу: вот он нагнулся над землей, он не спешит. Грозный ангел мести. Он способен различить ходы кротов сквозь любую почву, так мне, по крайней мере, кажется. Он видит любую темную норку там внизу: кладовки с запасами еды и жилые отсеки. Джемисон сразу догадывается: вот тут внизу должен быть основной коридор, ведущий к воде, а это ответвление — почти не используемый ход, на который не стоит обращать внимания. Иногда мне кажется, что он точно знает, где именно там, под землей, кроты, чтобы не умереть с голоду, усердно поедают личинок и червяков.

Я подкрадываюсь поближе — от яблони к яблоне, и прячусь в высокой траве. Джемисон выкладывает у ведра свои инструменты — один за одним, аккуратно. Я знаю: он не обернется, теперь ему не до меня. Он слишком поглощен своим делом: ножницы, деревянный кол, пинцет, старая ржавая крышка от банки из-под кока-колы. Вот он насыпает внутрь еще немного ядовитого порошка — все готово к следующему шагу.

Джемисон просверливает колом маленькое отверстие до подземного хода. С этим он быстро справляется. Потом пинцетом достает первого червя и поднимает его высоко вверх.

Червяк еще живой, мне видны оба его конца, свежепосыпанные серым порошком. Бедняга извивается в воздухе, отчаянно пытаясь вновь обрести покой, вернуться в сырую темную землю. Но тут Джемисон отстригает ножницами от него кусочек и макает сырой срез в крышку от кока-колы, в ядовитый порошок. Затем он бросает червяка в проделанную ямку и подталкивает его колом — тот падает в туннель, где какой-нибудь беспечный крот скоро найдет его и съест. Джемисон аккуратно засыпает отверстие землей, собирает свои вещи и переходит на другое место неподалеку. Там он наклоняется и повторяет все снова.

— Кроты сами так поступают, — услышим мы его заверения позже за обедом, пока он отправляет в рот ложку с супом и отламывает себе хлеб из хлебницы, которую передают по столу.

Заметив презрительный взгляд темных глаз Касс, Джемисон повторит снова:

— Кроты сами так поступают.

Конечно, он прав. Кроты тоже так поступают. Они откусывают кончики у земляного червя, а потом — прямо как Джемисон — оставляют их живыми и беспомощными в своих туннелях, чтобы съесть позже.

После моей ссоры с Лизой я кажусь себе таким вот червяком. А ведь и она должна была себя чувствовать такой же беспомощной в тот день за ледником, когда я довел ее до слез. Поначалу она плакала совсем тихо, так что я даже не заметил и все продолжал задирать ее. Пусть бы кто угодно плакал, только не Лиза! И вот теперь я стою и наблюдаю за тошнотворным занятием ее отца, а когда мой желудок угрожающе сжимается, говорю самому себе: «Стой и терпи, Том. Так тебе и надо! Тебе ничуть не хуже, чем было ей. Стой и терпи».

От таких вещей не отделаться, сколько ни старайся. Мне бы хотелось все забыть, вернуться и начать лето заново. Если бы я мог! Если бы мог…

3 глава

Лето началось внезапно — сине-белый взрыв после стольких недель неподвижного тихого зеленоватого моросящего дождя. А потом что ни день — палящее солнце и выматывающая жара, так что приходилось прищуриваться, если смотришь против солнца на игровой площадке. И такое мягкое теплое ощущение внутри, словно все косточки тают. А когда после школы сидишь с книжкой на перилах автобусной остановки — так непривычно и странно, будто ты совсем в других краях — в Мексике, может быть.

В школе во время экзаменационной недели оконные рамы поднимали как можно выше. Внутрь втекал пыльный солнечный свет, и гудки грузовиков долетали до нас от самой окружной дороги. Водитель сельского автобуса, развозивший нас по домам, ездил с открытыми дверями, чтобы впустить хоть какой-то ветерок. Он хмуро зыркнул на строгого инспектора в рубашке с коротким рукавом, который вскочил на подножку на конечной остановке во Фретли и велел ему закрыть двери.

На следующий день он их снова оставил открытыми. Вечер выдался еще жарче. Я сидел на скамейке рядом с Лизой и Касс и смотрел на отражавшееся в окне осунувшееся бледное лицо Лизы, пока она глядела на дорогу и теребила пальцами запястья.

Она была очень худенькая — кожа да кости, говорил мой отец. Он шутил, что у Лизы не ноги, а стеклянные палочки, и при встрече брал ее на руки, «чтобы она не споткнулась и не разбилась». Он даже придумал особую игру — «кормление Лизы» — угощал ее кусочками колбасы, сыра и сдобного фруктового кекса. Он клал кубики еды ей прямо в рот, словно она желторотый птенец, брошенный в гнезде. Думаю, это была не просто шутка, ведь он никогда так не поступал в присутствии Джемисона. Мама тоже беспокоилась за Лизу. Я слышал, как она говорила отцу, что ее тревожат синие круги у Лизы под глазами и то, что на ней вся одежда висит как на вешалке.

Но самой Лизе было все равно. Ей наплевать, как она выглядит. Лиза не то что Касс. Она стрижет волосы тупыми ржавыми маникюрными ножницами, когда те отрастают настолько, что начинают лезть в глаза. Иногда ее волосы кажутся пушистыми, как у цыпленка (Касс говорит, что это после мытья), но чаще они торчат во все стороны. Пальцы и запястья у Лизы синеватые, будто ей холодно, но и летом и зимой она ходит в одной и той же одежде. Даже в январе не надевает шерстяное пальто, хотя мама и посылала ей с Джемисоном вполне приличные вещи — те, из которых выросла Касс. В автобусе Лиза садится у самой двери, у окна, которое никогда не закрывается полностью. Ноги ее выскальзывают из тонких домашних тапочек и касаются обледенелых кромок на полу, но она даже не дрожит. А когда летом начинается жара, Лиза, единственная во всей школе, продолжает ходить в вытянутом сером форменном свитере, как бы ни припекало. Другие девочки перешептываются, что это потому, что у ее блузки дырки под мышками, но я знаю: это вранье. Пусть мама и заставляет меня донашивать рубашки до тех пор, пока рукава не начинают врезаться в подмышки или они просто-напросто расползаются на части, но блузки Касс она меняет сразу, стоит хотя бы манжетам чуть-чуть обтрепаться.

Лиза выглядит странной, что на нее ни надень, — словно старомодная пыльная долговязая кукла. Я люблю в автобусе сидеть за ней и Касс и наблюдать за отражением в окне — следить, как меняется выражение Лизиного лица, пока Касс читает ей вслух задание по английскому, а она смотрит в окно. Дело у них движется в час по чайной ложке, потому что Лиза постоянно просит Касс повторять целые куски, но и во второй раз ухитряется добрую половину пропустить мимо ушей.

Лиза каждый раз проваливается почти на всех экзаменах. Она не говорит отцу, что ей надо их сдавать, а Джемисону и в голову не приходит спросить. Мы заметили, что мама и папа никогда не говорят в присутствии Джемисона о ее учебе. Одно время мы с Касс думали, что родители просто не хотят «вмешиваться», раз Лизе не дается учеба; но теперь поняли: все не так просто — они не хотят смущать Джемисона. Лиза как-то проговорилась, что сама пишет за отца все письма, а Халлоран, который живет в миле от них, помогает ей справляться со сложными оборотами. Похоже, что Джемисон, хоть он и просидел в школе во Фретли много-много лет, так и не выучился читать и писать. Халлоран говорит, что предлагал научить его, но Джемисон всякий раз мотал головой: «Мне эта грамота нужна, только чтобы яды готовить, а я и без того в них разбираюсь».

Потому я мог с легким сердцем заявиться домой с кучей плохих отметок: мне ничего не грозило, пока Джемисон возился с чем-нибудь на ферме. Но лишь до тех пор, пока он не закончит. Было видно, что родители пытаются сдерживаться — из тактичности. К тому времени, когда Джемисон наконец-то отправлялся восвояси, они становились красными как раки, особенно в конце года, когда ждали результатов каждого экзамена и итоговых оценок по всем предметам. Суд инквизиции заседал весь вечер: «Как ты мог так плохо сдать это?», «А что с тобой стряслось тут?», «Учительница считает, что твоя работа неровная!». Прегрешение за прегрешением — все новые и новые поступления в мой «Список». Ох, наконец-то все позади!

И вот учебный год заканчивается. Взрослые еще не привыкли к тому, что дети постоянно толкутся на ферме, и на пару деньков оставляют нас в покое, пока мы не мешаем им работать. Но так продолжается недолго. И недели не проходит, как мы уже слышим: «А Касс могла бы испечь пирог с вишней. Она ведь раньше пекла». И в следующую же секунду: «Пожалуй, мы починили бы эту изгородь уже к вечеру, если бы Том нам помог».

Мы с Касс переглядываемся через стол, нам обоим ясно: отныне нам останутся лишь редкие мгновения свободы и каждый лишний часок придется выклянчивать и выпрашивать, если только мы вообще решимся заговорить об этом. И потом — все эти бесконечные напоминания: возьмите часы, чтобы вернуться вовремя — то есть к назначенному взрослыми часу. Терпеть этого не могу! Уж лучше назад в школу, там тебя хоть не дергают, если не считать звонков, окриков и указаний, расклеенных по всем стенам.

Первые несколько деньков пролетают так быстро! Мы стараемся поскорее упорхнуть из дому, прихватив пакеты с яблоками, бутербродами с сыром и покрытыми жиром мясными остатками. Касс всегда знает, что можно взять с полок в кладовой или из холодильника, не привлекая маминого внимания. Она способна отличить сливы, отложенные на пирог, от тех, что отец просто принес накануне вечером, и хороший сыр, который взрослые приберегли до поры, от зачерствевшего огрызка, от которого они только рады будут избавиться. Она знает, какая кость может еще сгодиться к столу, а какая — уже нет. По мне все кости одинаковы. Так что я верю Касс на слово. Всегда так делал. Я сую провизию, завернутую от чужих глаз в грязное полотенце, под мышку, и мы крадучись выскальзываем из дома.

Каждое утро мы уходим так рано, что земля кажется еще серой от поднимающегося тумана, а густая влажная трава хлещет по ногам, заставляя вскрикивать — точь-в-точь как тогда, когда родители отвезли нас к морю. Мы так давно там не были, что забыли, какое оно холодное, и, почувствовав его ледяной ожог на наших ногах, завопили как маленькие.

В роще прохладно. Солнечный свет, просачиваясь сквозь ветви и листья, покрывает пятнами, словно брызгами, землю и речку, Касс и меня. Здесь никогда не бывает жарко как в печке, не то что в поле. Мы слышим рокот трактора за большими сараями и как перекрикиваются время от времени отец и Джемисон. Мы устроились на берегу у излучины реки — это за ледником у старого моста. Здесь наше место — маленький овальный клочок примятой травы, а всего в нескольких шагах прохладное темное дупло в прогнившем пне, куда можно спрятать провизию.

Касс, раскинув руки, укладывается на полотенце лицом вниз, она зубами вытягивает из него нитки, пережевывает их в маленькие мокрые шарики и сплевывает в воду. Я сижу рядом и смотрю, как эти шарики уплывают прочь, скрываясь за поворотом, и высасываю сок из одной травинки за другой. Одежда кажется тяжелой, жаркой и неудобной. Насекомые раздражают меня жужжанием и постоянным пикированием. Я отмахиваюсь от них и жду, когда появится Лиза.

Она приходит каждое утро, как только переделает все те дурацкие поручения, которые заранее придумывает для нее папаша, перед тем как отправиться на ферму. Мой отец хотя бы посылает меня чистить свинарник, кормить свиней и смазывать машины — это настоящая работа, если я ее не выполню, придется делать кому-то другому, без этого не обойтись. А Джемисон оставляет Лизе всякие дурацкие задания: смести сучки с тропинки, по которой никто не ходит, или подсчитать, сколько кочанов салата будут готовы на продажу к следующей неделе, — как будто от этого что-то зависит!

Мама говорит, что лучше бы Джемисон попросил Лизу приготовить себе еду посытнее, подшить подолы у платьев или сделать уроки. Но Джемисону, похоже, до всего этого нет дела. Порой мне кажется, что до сучков на тропинке и кочанов салата ему тоже дела нет, хоть он и поднимает страшный шум, если Лиза не выполняет его поручения. Может, ему просто хочется хоть изредка самому отдавать распоряжения, а не только выполнять чужие? Это ему нравится: раз и Лизе приходится работать — пусть она и выполняет совсем ничтожные задания, — его собственная жизнь не кажется ему уже такой тоскливой.

Так что ее частенько приходится долго ждать. Но в тот день, когда мы поссорились, Лиза пришла позже обычного. Уже перевалило за полдень, когда она наконец-то появилась. Я ждал и ждал, часами прислушиваясь к каждому шороху и каждому треску сучка, и уже почти отчаялся, а Касс тем временем лежала рядом и безмятежно спала.

Лиза выступила на солнце из низких кустов, что растут у реки возле моста. Она шла тихо, я ничего не услышал. Сначала я заметил лишь белую вспышку — это была ее школьная блузка. Касс скорее умрет мученической смертью, чем лишний час проходит в школьной форме, но Лизу это нисколько не беспокоит. Она носит форменную блузку по выходным и праздникам, будто это самая обычная рубашка. В тот день она надела ее навыпуск и наполовину расстегнула, но рукава не закатала. В руках она держала видавшую виды соломенную шляпу моего отца — широченное сооружение с обвислыми полями. Лиза выпросила ее у него во время прошлогоднего сенокоса, да так и не вернула.

Она шла так легко и неторопливо и казалась такой свежей и счастливой, что на миг я почувствовал себя еще более разгоряченным и сердитым — я столько ее прождал! Я следил за ней: она протянула руку и потрясла деревянный настил, словно хотела проверить, насколько он надежен.

Мост давным-давно прогнил насквозь. Отец постоянно твердит, что он вот-вот обрушится, но Джемисон порой пользуется им, когда в плохую погоду хочет срезать путь домой. Чтобы перебраться по этому мосту, надо точно знать, куда можно ступать, а куда нет, — такое рискованное это дело.

Подгнившие перила накренились над водой под опасным углом, так что на них не обопрешься, если застрянешь на пол пути. И надо глядеть в оба до самого конца, иначе не разберешь, на какие доски можно наступать, а какие могут разлететься в щепки под твоим весом.

Лиза замешкалась на первой доске, но не как я — для того чтобы прочитать придуманную Касс хитроумную считалку и быть уверенным, что начал путь «с той ноги». Вместо этого Лиза с размаху ступила на ненадежный шаткий парапет и застыла — босая, вытянувшись в струнку и разведя руки в стороны.

Я боялся, что если окрикну ее, чтобы предупредить об опасности, она испугается и упадет. У меня перехватило горло от страха. Но Касс услышала меня. Она подняла голову и, прикрыв глаза рукой от солнца, следила вместе со мной, как Лиза медленно, словно канатоходец, шаг за шагом скользила по парапету, такому пугающе узкому и к тому же так опасно прогибающемуся в самой середине, где доски, перекосившись, вздыбливаются корявой аркой.

Мы молча следили, пока Лиза не добралась до прибрежных зарослей тростника. На самом деле река неопасная и даже не очень глубокая, разве что после дождей; но все же у меня вспотели ладони, и мне все время чудилось, будто роща, Касс и я вдруг исчезли и Лиза осталась на мосту одна-одинешенька.

Она спрыгнула на надежный берег. Перебралась по мосту в два раза быстрее и проворнее, чем я или Касс, и так и не выпустила из рук свою шляпу.

— Воображала! — услышал я голос Касс у себя за спиной.

Лиза помахала нам и, пробираясь сквозь высокую траву, крикнула:

— Видели? Видели меня?

— Нет, — сказал я. — Ничего я не видел.

Я был зол, как и Касс.

— Я видела, — ответила Касс и нарочно, чтобы позлить меня, будто это не она прошептала только что «воображала», добавила:

— Это было здорово, Лиза! Просто класс!

Лиза улеглась рядом с Касс. Мы еще немного повалялись на солнышке, пока Лиза вдруг не выпалила:

— Знаете что? У меня есть работа на лето, я буду позировать Халлорану.

— Работа? Ты хочешь сказать, что Халлоран станет тебе платить за то, что ты будешь ему позировать? Мне он никогда не платил.

— Сколько? — спросила Касс.

— Четыре фунта в час, начиная с завтрашнего утра, ну и… пока не будет готово.

— Четыре фунта в час! — Касс сплюнула в воду. — Мне он никогда не платил четыре фунта в час.

— Да мне он не заплатил ни пенни!

Мы с Касс лопались от злости, а Лиза, мурлыча себе под нос, преспокойно ждала, когда мы успокоимся. Мы все позировали Халлорану. Да вся округа ему позировала, хотя бы разок — даже животные, из тех, что поспокойнее. И он никогда нам не платил. Говорил, что у него нет денег. Отец называл его скупердяем и держался с ним так, словно Халлоран прокаженный. Кидался в ближайшую канаву, едва его завидит, и предупреждал всякого, заприметив его яркую куртку в лесу:

— Не ходите той тропинкой. Лучше обойдите сторонкой, а то повстречаете Халлорана.

Халлоран — художник. Отец говорит, что такие есть в каждом приходе, ничего необыкновенного. Но у Халлорана были выставки на Старой Саксонской мельнице во Фретли, а самая большая Картинная галерея графства уже купила три его картины. Первая — мой портрет. «Печальное пугало», так ее назвал Халлоран. Не больно-то приятно было для нее позировать: он не позволял мне присесть ни на минуту! Заставлял стоять, опершись спиной о какой-то столб, который не позаботился далее как следует вкопать в землю. Тот все время качался, и это страшно действовало мне на нервы. Я спросил: может, я лучше обопрусь о дверь, но он сказал: нет. Вдобавок мне надо было стоять, растопырив руки, и не шевелиться, а ладони опустить. Халлоран настаивал на этом. Вот сами попробуйте. Это труднее, чем кажется, особенно когда длится день напролет.

— Ничего, это окупится, — успокаивал меня вечно Халлоран, когда я жаловался. Так оно и вышло — для него. Ему заплатили кругленькую сумму за эту картину, но мне он не дал ни пенни.

Говорят, потом миссис Уилер-Аркварт, купившая «Печальное пугало» для Картинной галереи, заявила по местному радио, что это лучшее изображение распятия, которое она видела с тех пор, как ее дорогой супруг, полковник Уилер-Аркварт, выставлял свое собственное полотно «В третий час»[1]. Халлоран бродил по округе, грозя выкупить назад «Печальное пугало» у филистимлян, но поскольку он уже потратил почти все денежки, сделать этого не смог. Вот я до сих пор так и вишу в том длинном зале, справа от дамской комнаты. Старшеклассников регулярно водят на экскурсии полюбоваться на меня. Не знаю, может, когда я закончу школу, им это и надоест.

А маме Халлоран нравится. Она говорит, что он надоедливый, но милый. Он высокий и худой, а взгляд у него настороженный. Халлоран лет на десять моложе отца, который утверждает, что впервые услышал его нытье, когда тот заблудился в длиннющем коридоре старой школы во Фретли. Отец говорит, что это из-за Халлорана он бросил учебу в пятнадцать лет, но мы не очень-то этому верим, хотя Халлоран любого может допечь, упрашивая ему позировать. У него есть своя тактика, как уговорить вас позировать задаром. Он подкарауливает вас и заставляет согласиться. Просто не дает проходу, пока не уступишь. А если вы попытаетесь уйти, он поплетется за вами, будет ныть и ныть, как вы ему нужны, пока вы не дадите слабину или не увидите, как за зеленой изгородью мелькнет, приближаясь, ваш автобус. Тут даже самые стойкие все же быстренько назначают время, поскольку известно, что Халлоран способен вскочить за жертвой в автобус, а потом еще и попросит заплатить за него.

— Только не подведите меня! — вопил Халлоран им вслед. — Я на вас рассчитываю.

Но большинство сразу же забывают свое обещание. Как отец. Для них Халлоран лишь помеха на пути, как половодье или расплавленная смола. Но всегда находятся и те, кто, как мама, представляют, как он ждет, разочарованный и обиженный, приготовив кисти и поглядывая, как ползут круг за кругом стрелки на часах его тетушки Сьюзан. И время от времени, когда их уж слишком доймут угрызения совести, они заходят к нему позировать. Но предпочитают все же послать кого-нибудь другого. Выбор частенько останавливается на идущих на поправку больных и мешающихся под ногами детях. «Все еще позируешь Халлорану?» — так во Фретли справляются о вашем здоровье.

Мы с Касс начали позировать, когда не ходили в школу из-за стригущего лишая и вконец допекли маму. «Оба сразу или ни одного», — твердо заявила она Халлорану, приведя нас к нему.

Халлоран взял обоих и, как выяснилось позднее, тоже подхватил стригущий лишай, что прибавило ему мрачной славы в здешних краях. Отец заявил, что если человек ради своих картин согласен заразиться лишаем — он ни перед чем не остановится; такой способен даже человека похитить, чтобы тот ему позировал, или выкопать свежий труп, привязать и рисовать, пока бедняга окончательно не сгниет. Отец затаил злобу на Халлорана с того самого вечера, когда художник загнал его в угол в «Ягненке» и он был вынужден назвать день и час на глазах у всех знакомых. Два дня спустя Халлоран заявился на ферму узнать, почему отец не пришел, как обещал, и отец проревел на все поле, где косил с самого рассвета, что, ясное дело, позирование отменяется. Неужели Халлоран сам не видит, что у него есть дела поважнее?

— Живопись — это то же дело! — крикнул ему в ответ Халлоран через изгородь. (Он не любит ходить по скошенной траве, говорит, что травинки набиваются в носки.)

Отец клянется, что ответил лишь:

— Не будь идиотом, Халлоран.

Но мама утверждает, что слышала совсем другие слова. Как бы там ни было, с тех пор Халлоран обходит нашу ферму сторонкой. Он по-прежнему бродит по нашим землям, пугая овец (мама считает, что это из-за цвета его куртки, а отец уверен, что виной всему — его дурацкая походка). Во всяком случае, отец больше не отсылает нас позировать Халлорану. Он всегда находит предлог, почему нам лучше остаться дома: учеба в разгаре, тетя Салли приехала с ежегодным визитом, рано темнеет; но мы-то знаем, что есть и иная причина.

Мне жаль, что все так вышло. Мне нравилось позировать Халлорану, и Касс тоже. Она упрашивала отца сменить гнев на милость настойчивее и дольше, чем я. Поэтому я очень удивился, услышав, как она, очнувшись от своих размышлений, говорит Лизе: «Передай Халлорану: я очень заинтересовалась, услышав, что он теперь платит своим моделям по четыре фунта за час. Скажи, это меняет дело». Не знаю, что это могло изменить. Ей-то ведь известно, как решительно настроен отец.

— Ему нужна именно я, — гордо сообщила Лиза. — Специально пришел вчера вечером просить об этом. Он собирается участвовать в каком-то важном конкурсе и уверен, что победит, если напишет мой портрет. В награду дают кучу денег. Думаю, он лишь поэтому остался, когда отец заявил ему, что я буду позировать только за плату.

Лиза опустила глаза. Мне показалось, что она покраснела. Похоже на то. Ужасно все же иметь такого папашу, как Джемисон, — стоять и слушать, как о тебе торгуются, словно ты кочан салата какой, да еще с таким бедняком как Халлоран, у которого никому не пришло бы в голову и гроша попросить. Многие сами приносят Халлорану еду, когда приходят позировать (им известно, что на угощение гам рассчитывать нечего, если сам не позаботишься заранее). Добиться от Халлорана обещания платить по четыре фунта за час — да Джемисон, верно, препирался с ним несколько часов кряду!

— Он хочет нарисовать мои руки, — сказала Лиза. — Именно мои. Мне надо будет сидеть, сложив их на коленях. Он несколько раз это повторил. — В голосе ее было смущение. Она вытянула руки, и они с Касс какое-то время внимательно их рассматривали, а потом прыснули со смеху: руки у Лизы были такие худющие и синие, и ногти обгрызены почти до костей, а два средних пальца, которые она сосала, когда была маленькой, теперь немного кривые.

— Он говорит, что они интересные.

— Интересные! — охнула Касс. — Знаем мы, что Халлоран называет интересным. Вот и про Томову физиономию он так говорил.

Они обе уставились на меня, словно я без сознания лежу за железной решеткой, а потом снова прыснули со смех), еще громче. Задыхаясь от смеха, они, обессилев, повалились друг на дружку. Можно подумать, я чурбан бесчувственный.

— Интересный! — стонала Касс. Она делала вид, будто старым грязным полотенцем утирает с щек слезы удивления. — Давай-ка устроим для Халлорана сюрприз!

Она порылась в кармане джинсов и выудила маленькую стеклянную бутылочку ярко-красного лака.

— Давай покрасим твои интересные ногти в тон его интересной куртки!

Все дразнили Халлорана за эту куртку. Она-де бесформенная и размахаистая, да вдобавок такого ярко-красного цвета, что овцы шарахаются. Ее за версту видно. Он явно выудил ее из какой-то старой корзины с театральными костюмами. Таких курток в нормальных магазинах не продают. Отец говорит, что в ней Халлоран еще больше похож на голубого, чем на самом деле, мама на это шипит ему «Тсс!» и смущенно косится на нас с Касс, а мы сидим, уставившись в тарелки с картофельным пюре, будто мы недоумки какие или глухие как пни. Тогда мама успокаивается, хихикает и повторяет снова: «Тсс! Тише ты! Откуда тебе это знать, нельзя говорить такое о людях. Халлоран замечательный юноша. Мне он нравится».

И мне тоже. Мне нравится Халлоран. Всегда нравился. Он не станет ворчать из-за того, что Лиза в первый же день, когда он начнет рисовать ее руки для того важного конкурса, заявится с алыми ногтями. Он не станет делать из мухи слона. Невозможно дразнить Халлорана, потому что его не заботит ничего, кроме живописи. Но у него в оранжерее найдется средство, чтобы смыть лак. Он сделает все аккуратно, переведет дюжину ватных шариков, а потом еще и смажет ей руки кремом.

Так что уж не знаю, чего ради они старались и почему решили, что это забавно. Касс красила неровные обгрызенные ногти Лизы ярчайшим красным лаком и при этом все время хихикала, а потом Лиза уставилась на аккуратные круглые ногти Касс. Она энергично потрясла пузырек и подняла его, так что я смог рассмотреть маленькие стальные шарики, скользящие в густой красной краске у самого стекла. Я ни разу прежде их не замечал.

— Здорово придумано, верно? — сказала Лиза, заметив, что я смотрю.

— Ничего особенного.

Я следил, как она раз за разом вынимала маленькую кисточку из горлышка пузырька и несла ее к вытянутой руке Касс и как тягучая красная краска превращалась в жирную тяжелую каплю на кончике кисточки и грозила вот-вот упасть.

— Смотри, все испортишь! — предупредил я ее. Так и вышло. Касс слегка шевельнула пальцем, чтобы сбить муравья, и капля лака упала на землю. Они обе подняли глаза и хотели было рассмеяться, как тут Касс локтем опрокинула пузырек.

— Вот видишь!

Кроваво-красная вязкая жидкость растекалась по земле.

— Видишь-видишь! — передразнила Касс. — Да что с тобой такое?

Я не знал. Откуда мне знать? Я отвернулся. На меня так просто находит — словно накатывают горячие тревожные волны; я становлюсь раздражительным, чувствую себя усталым и одиноким, и мне хочется оказаться далеко в море — будто все в мире, кроме меня, погибли, а я лежу ничком на шероховатой мокрой рассохшейся от солнца доске. Потом это проходит.

Мне захотелось дотронуться до Лизы. Протянуть руку и коснуться веснушек у нее на лице и почувствовать, каковы на ощупь ее курчавые каштановые волосы. Мне хотелось назвать ее Лиззи, как звал отец и никогда не называл Джемисон, но Касс бы подняла меня на смех. Мне хотелось узнать, какая у Лизы кожа. Как-то раз, когда я дрался с Касс, посягнувшей на мою долю орехов, Лиза закрыла мне глаза руками, и я до сих пор помню мягкий теплый мыльный запах ее ладоней и прикосновение к ее запястьям, когда я протянул руки, чтобы отвести ее пальцы.

Мне бы пришлось притвориться, будто я целую ее руку. Ее ладони снова стали бы влажными и теплыми. Мне захотелось вновь почувствовать этот мыльный запах кожи — если бы она мне позволила.

Я лежал рядом с ними, глядел на яркие расплывчатые цветные узоры в солнечных лучах, просачивавшихся сквозь листву, и думал, думал. Прошло несколько часов, Касс, лежавшая между мной и спящей Лизой, перекатывалась вслед за солнцем все дальше и дальше по колючей траве. Мне было слышно, как пальцы Лизы скребут примятую траву, и был виден кусочек кожи у нее на спине — там, где расходилась блузка, он слегка поднимался и опускался при каждом вздохе.

Когда Касс оказалась достаточно далеко от нас, я поднялся и стал смотреть на реку, а потом повернулся и разбудил Лизу.

Она удивленно села. Я прижал палец к губам, и она торопливо оглянулась посмотреть, куда подевалась Касс. Мне это не понравилось. Я знаю: она хотела удостовериться, что Касс все еще была рядом, я же, наоборот, весь день мечтал, чтобы она оказалась подальше.

Лиза обхватила колени и уставилась на свои ступни. Она ничем мне не помогала. Я видел полоски грязи у нее на запястьях и ужасный красный лак на обгрызенных ногтях. Но не смел поглядеть на ее кожу. Приподнявшись на цыпочки, я склонился над ней, надеясь, что она поднимет голову.

Касс бы не сдержалась и отпихнула меня — прямо в реку. Лиза тоже ткнула меня в живот, только осторожно. Но я еще долго чувствовал ее удар.

Я чуть выставил вперед руку, чтобы Лиза мельком до нее дотронулась. Если из этой уловки ничего не выйдет — сделаю вид, что просто пытался удержать равновесие.

— Почему ты сегодня так долго не приходила? — спросил я. — Что, работы было много? Ты опоздала.

— Ничего я не опоздала, — ответила она. — Просто пришла позже и все.

Лиза такая скрытная. Ясное дело — приходится, когда живешь с Джемисоном. И так над ней в школе насмехаются, вот она и старается не привлекать внимания и не рассказывает никому, что у них в любой день могут отключить электричество, что пятна на новеньком учебнике французского — из-за того, что в ее комнате протек потолок, и что социальный работник, зачастивший к ним после того, как сбежала ее мама, приходил вновь накануне. Лиза даже Касс не обо всем рассказывает. Я догадываюсь о многом по мельчайшим ее обмолвкам, тому, что слышу дома, и по злобному перешептыванию за моей спиной в автобусе, едущем во Фретли.

Не следовало мне расспрашивать ее.

— Но что-то же ты делала.

— Ну нет, Том. Пожалуйста!

— Точно, делала.

— Нет, не делала.

— Конечно делала. Если бы ты не была занята, то пришла бы раньше, верно? Так что же это было?

Она меня просто бесила. Полдня не появлялась, а когда наконец-то пришла, единственное, что из нее удается вытянуть, это то, что из-за позирования Халлорану она не сможет проводить со мной столько времени, сколько прежде. Она даже не попыталась изобразить сожаление!

— Отойди, Том. Отстань! Ты мне не указ. Я могу задерживаться, сколько захочу.

Я вскочил и принялся расхаживать по берегу.

— Футы-нуты, — поддразнила она меня, не вставая с травы. — Фу-фу, футы-нуты!

Я догадывался, что кажусь ей похожим на моего отца. Он тоже ходил вот так, когда сердился, и они с Касс и его бывало передразнивали — ходили за ним следом и нарочно попадались под ноги, когда он поворачивал.

Тут бы мне и остановиться, прекратить сердиться и улыбнуться. Если бы я мог! И тут — уж не знаю, какая меня муха укусила, — я вдруг перестал вышагивать, как отец, а заковылял, как ее папаша — медленной неуклюжей походкой, передразнивая Джемисона. Мы с Касс тренировались в этом долгие годы — там, где никто не видел, в леднике, но никогда не показывали этого Лизе.

Я проделал все его ужимки: как он собирает крошки с куртки, усмехается и смотрит в сторону, когда говорит вам всякие гадости, или ковыряет пальцем в ухе, а потом рассматривает то, что там выудил.

И все это время я продолжал злобно бурчать — стараясь не разбудить Касс, но чтобы Лиза услышала и поняла: так я передразнивал ужасный рык ее папаши. Я долго тренировался и страшно гордился своим достижением.

— Ну, сделала работу, Лиза? Пора уже, девочка. И не вздумай убежать! Прежде чем пуститься к леднику, скакать с этой егозой Касс и ее полоумным братцем, тебя ждет еще немало работы по дому.

Я стал загибать пальцы, перечисляя — точь-в-точь как он. Я чувствовал, что Лиза, разинув рот, неотрывно глядит на меня, но не унимался.

— Во-первых, полей морковь. Ну что с того, что дождь лил все утро, никогда нельзя знать наверняка, достаточно этого или нет. Потом смахни паутину в кроличьих клетках, да смотри, чтобы ни один не убежал и не сожрал мой салат. А затем расставь склянки с ядами по порядку, начиная с самых смертоносных и мучительных. Да начисти все ловушки до блеска, слышишь? И уж когда переделаешь всю эту работенку, приведи в порядок компостную кучу, а то она развалилась, столько на нее набросали. И еще — прежде чем уйдешь…

Я понял, что натворил, только когда услышал Лизин всхлип. Я бы остановился раньше, если бы только знал!

Так, по крайней мере, я себя убеждал. Зачем вообще я это начал? Хотел посмотреть, значу ли я что-нибудь для нее? Если я могу заставить ее плакать, то могу и рассмешить. Или я проверял, могу ли я причинить ей боль — прежде чем дать ей шанс причинить ее мне?

Я не знал, что она заплачет. Я не виноват, что никак не мог остановиться. Понимаете, я ведь никогда не смотрю на Лизу. Уже давно. Не могу. Я смотрю на ее колени, локти, руки, а иногда мельком на краешек головы, когда она занята разговором с Касс и не замечает этого. Но я никогда не смотрю ей в лицо, в глаза, разве что только на отражение в автобусном окне. Я не могу — а вдруг она заметит?

Вот я и не знал, что ее щеки залиты слезами, а плечи вздрагивают, до тех пор пока она не издала тот ужасный звук. Дурак несчастный! Как я себя порой ненавижу! Я сразу остановился и попросил прощения. Но Лиза вскочила на ноги и замотала головой, а потом размахнулась и ударила меня по лицу, изо всех сил.

Я пригнулся, не смог сдержаться, и она промахнулась, потеряла равновесие, упала и ободрала колено, так что сразу потекла кровь. Мой желудок сжало судорогой — еще и еще.

Я протянул руку, чтобы помочь ей подняться.

— Лиза, — окликнул я. — Лиззи!

Она вырвала свою руку, словно я обжег ее, и метнулась прочь сквозь рощу — за ледник, к тропинке, которая вела к ее дому.

Больше она не вернулась. И с тех пор я ее не видел, ни разу. Джемисон говорит, что и не увижу, все лето. Говорит, она уехала.

4 глава

Я ждал ее вчера весь день. Был уверен, что она придет. Я дал Касс возможность улизнуть сразу после завтрака, а потом поспешил сюда один и слонялся у реки — ждал, когда Лиза закончит позировать Халлорану, придет на наше место и увидит меня. Я не взял с собой ни еды, ни книги: слишком торопился выскочить из дому. Но и на берегу мне не сиделось. А вдруг Лиза, не заметив меня в высокой траве, решит, что я не пожелал прийти, и повернет назад, а я даже не услышу ее?

Я прождал целый день. Бесконечно сплетая косички из травы. Я мучил муравьев и прочих ползающих по земле тварей, попадавшихся мне на глаза, городил им на пути всякие препоны, какие выискивал на берегу и в роще. Я пытался насвистывать разные песни и гимны, которые меня заставляли учить, и в конце концов совсем выбился из сил и уже не только не справлялся с мелодией, но и не мог свистеть вообще.

Лиза не пришла, хоть я и начинал свистеть всякий раз, когда мне казалось, что я слышу тихое ровное шуршание, с которым она пробиралась обычно через рощу. Я все ждал и ждал, хотя у меня живот сводило от голода. Ждал и тогда, когда понял: она не придет — уже слишком поздно.

Я все еще высматривал ее, когда Халлоран собственной персоной прошел с присущим только ему треском сквозь густую поросль, задевая за каждое дерево, встречавшееся ему на пути, холщовым мешком, в котором носил свои художнические принадлежности. Он то и дело ойкал и чертыхался на каждую притаившуюся в засаде кусачую крапиву, жалившую его сквозь носки, и с причитаниями отлеплял от своей драгоценной куртки одну ежевичную колючку за другой. (Отец говорит, что Халлоран так ходит по нашей земле, что способен испугать даже трактор.)

Придя в себя от неожиданности, когда я выскочил прямо перед ним из травы, он напустился на меня:

— Что ты тут делаешь? Уже так поздно. Одиннадцатый час! Ты должен был вернуться домой к ужину много часов назад. В это время ты уже давно лежишь в постели. Вот погоди: они устроят тебе страшную-престрашную головомойку, когда вернешься!

Халлоран был прав. Так и вышло, да я и сам это знал. Просто пока я не услышал это его прорицание, мне было как-то все равно. Но теперь я взял свитер и побрел прочь, мне было так тошно, что я не мог говорить или даже задаться вопросом: а что это Халлоран бродит вокруг ледника в странных летних сумерках?

Было почти пол-одиннадцатого, когда я вошел в дверь кухни и получил «страшную-престрашную головомойку», как и предсказывал Халлоран. Вот еще горестный урожай для «Списка»: беспечный и невнимательный, на-него-теперь-ни-в-чем-нельзя-положиться и жить-с-ним-невозможно. Мама даже добавила разок дорос-наконец, подразумевая, что с Касс-то невозможно жить вот уже несколько месяцев. Может быть, в глубине души она расценивала это как смягчающее обстоятельство, но если и так, мне от этого не легче. Мне не нравится, когда нас с Касс сравнивают. Слишком часто сравнение оказывалось не в мою пользу. Потом, когда родители отправили меня спать, я еще долго лежал с открытыми глазами, смакуя то, что они сказали, а главное — как.

Я пытался утешить себя, рассматривая мерцающие ночные тени на стене. Раньше Касс отвлекала меня этим, когда на меня по ночам нападали всякие страхи. «Вот эта совсем как котенок, — указывала она. — В самом деле, погляди, Том! Ну, присмотрись же хорошенько! Вон то пятно над дверью — это же ухо».

Она наседала и наседала на меня, пока я, хотя бы ради самозащиты, не вырывался из своих страхов и пытался-таки разглядеть котенка на стене. В конце концов он там всегда оказывался, смотрел на меня — толстенький и милый — и утирал лапкой усы.

— Я вижу его! — кричал я радостно. — Эта линия на стене, это ведь его спина, верно? А вон то темное пятно — кончик хвоста, который он подвернул, так?

Я оглядывался на Касс, но она не отвечала. Она зарывалась лицом в подушку от радости: вновь ей удалось меня обморочить — так же, как всегда. А когда я снова поворачивался к стене, котенка там уже не было.

Но теперь я далеко от Касс, и она не сможет разыграть меня. В один прекрасный день отец протащил мою кровать по коридору и поставил в холодной странной формы комнате в самом конце коридора, где прежде был его кабинет. Он выносил свои вещи постепенно: папки и тетради, бесконечные картонные коробки, набитые рецептами, и складывал их на чердаке в единственной комнате, где было окно. С тех пор он всякий раз бывает не в духе, когда спускается, закончив расчеты по зарплате или погашению счетов. Он говорит, у него мозги путаются от того, что он постоянно ударяется головой о балки, и он делает столько ошибок, что мог бы уже дважды обанкротиться и распрощаться с фермой. Но все же отец не возвращает мою кровать на прежнее место.

Я знаю, что если бы мы с Касс по-прежнему были вместе, то под покровом темноты, не выдержав ее настойчивых расспросов, с которыми она подступалась всякий раз, когда чувствовала, что что-то стряслось, я бы объяснил ей, почему пришел домой так поздно. Я бы рассказал про ужасную ссору с Лизой и про то, как она убежала.

И я уверен: Касс обязательно пообещала бы — прямо не сходя с места, — что как только мы проснемся, она пойдет со мной к дому Джемисона и все за меня уладит. И она бы пошла, несмотря на ту чайку и то, что не ступала на эту тропинку уже многие годы. Она всегда мне помогала, когда надо было что-то объяснить. Она умеет объяснять лучше меня, намного лучше, и знает это.

Касс всегда приходит на выручку — так или этак, даже когда не собирается этого делать. Она никогда не возмущается теми жуткими вещами, в которых я, скрепя сердце, заставляю себя ей признаваться. Ей они кажутся просто смешными, она готова выслушать что-нибудь и похуже. Она сидит на кровати, и глаза ее горят от нетерпения, и вот я постепенно и сам начинаю верить в то, что все не так ужасно. Но прошлой ночью мне от Касс нужно было не только утешение. Пусть бы она пообещала, что пойдет со мной. Она-то не ссорилась с Лизой, так что той придется ее выслушать. Касс умеет все улаживать.

Я встал с кровати и вышел в коридор. Но свет включать не стал. Никогда его не включаю. Я прошел тихо-тихо и медленно-медленно повернул ручку ее двери. Поспешишь — и она щелкнет.

Но дверь не открылась. Я подумал было, что замок заело. Я стоял в пижаме, как идиот, навалившись на дверь плечом и вертя ручку туда-сюда, хотя прекрасно знал, как она поворачивается. Ведь я столько лет сам проспал в этой комнате!

Я долго молча толкал дверь комнаты Касс и не мог поверить, что она заперлась от меня. Я и не знал, что существует ключ.

Тогда я вернулся назад и попробовал все еще раз обдумать сам. Я решил пойти к Лизе утром — не очень рано, чтобы не повстречаться с Джемисоном, но и не слишком поздно, чтобы она, закончив работу по дому, не успела отправиться к Халлорану. Я подумал, что в этом случае смогу заставить ее выслушать меня. У нее не будет иного выхода, верно?

Скорее всего, она сначала отвернется и станет теребить потертый кожаный ремешок, которым связывали створки их полусгнивших садовых ворот, чтобы те окончательно не завалились. Вот так же перебирала она их, пока Касс умоляла Джемисона отпустить ту чайку. Тогда мы в последний раз ходили туда.

Я решил не отступаться. Уж не помню теперь, что я собирался ей сказать, но знаю, что хотел все объяснить, чтобы она перестала на меня сердиться. Тогда она набросила бы петлю из обмахрившегося кожаного ремешка на столб и наконец-то посмотрела бы на меня. А потом я помог бы ей управиться с работой. Я бы сам все сделал, а она пусть бы сидела на заборе и разговаривала со мной. Закончив, мы вместе пошли бы к реке, где спит Касс, — она теперь только и делает, что спит, — и все снова наладилось бы и стало как прежде, словно мы никогда и не ссорились.

Я возьму с собой побольше вишен. Лиза любит вишни. Отец говорит, что она опустошает наш сад не хуже дроздов. Он растопыривает руки, словно пугало, бешено машет на нее и шуршит полосками драгоценной маминой фольги у нее перед лицом до тех пор, пока Лиза от смеха не может больше запихнуть в рог ни одной вишенки и начинает по ошибке глотать косточки. Я возьму вишни из большой китайской миски в кладовке, прежде чем Касс успеет спуститься и сказать мне, что это единственное, без чего не сделать бабушкин пудинг, или что-то в этом роде, что заставило бы меня вернуть их назад. Я даже положу их в новенький пластиковый пакет, а не в старый, уже мытый. Я спрячу его за резиновые сапоги — пусть полежит там, пока я собираюсь в путь. Вот как я все спланировал!

Я никак не мог заснуть. Я так боялся, что вдруг именно в этот раз пропущу тот короткий скрип, который издает дверь во двор, когда отец тянет ее по плитам пола, чтобы выйти из дома и присоединиться к Джемисону на дойке. Для него, может быть, уже и утро, но для меня это еще ночной звук, как и те, с какими мама выпроваживает котов на улицу, или отец ворошит золу в котле, или гул таинственного поезда, со свистом мчащегося мимо Фретли. Но я могу от него проснуться, если решу так накануне вечером.

Мне показалось, что я в самом деле его услыхал, я спал очень чутко. Потом послышалось что-то похожее на сдавленное хихиканье. Наверное, это одна из кошек. Мне показалось, что внизу закрылась дверь — тихо-тихо, а потом еле слышные шаги в коридоре. У меня сон как рукой сняло, я навострил уши и услыхал странные шаги на дорожке. Я понимал, что похож на кролика, который покинул укрытие и настороженно ко всему прислушивается. Этак я вот-вот услышу, как дышат коровы в хлеву!

Я перевернулся на живот и зарылся лицом в подушку. Я представил себе, как бледные тонкие пальцы Лизы с мягким шорохом проводили по сухой траве и как задралась ее блузка, которую она не позаботилась заправить, прежде чем уснуть рядом со мной. Биение пульса у меня в крови и толчки звуков в моих горящих ушах заставили меня забыть былой ночной страх: я всегда боялся, что малейший скрип моей старой деревянной кровати способен разбудить весь дом. В конце концов я так крепко заснул, что не услышал, как уходил рано утром отец.

И все же я проснулся довольно рано. Крошки отцовского тоста все еще были рассыпаны по полу возле сушилки, где он обычно стоит, глядя в окно — какая нынче погода. Чайник с его чаем возвышался на столе — полупустой и полуостывший. Выглянув в окно, я увидел, что солнце еще не поднялось над сараями и двор еще в тени. Лиза не могла в такую рань пойти к Халлорану.

Я забрал все вишни — полный мешок. Отец не запер дверь, но я не пошел через двор, а вышел через парадное крыльцо. Я нечасто им пользуюсь, но так было спокойнее.

Есть какое-то головокружительное утреннее чувство: кажется, что все замерло в ожидании и готово прийти в движение, едва появятся еще несколько человек, чтобы это увидеть. Я собирался прошмыгнуть вдоль изгороди, чтобы отец не заметил и не позвал помогать ему: поднять конец балки или придержать дверь, пока он вбивает колышек, чтобы укрепить ее, или еще что-нибудь, что может меня задержать.

Я прокрался к сараю. С противоположной стороны все было залито солнцем, крутой склон, спускавшийся к полям, казался бескрайним, а земля после двух недель засухи была такой твердой и изрезанной колеями, что я даже через ботинки чувствовал ступнями малейшую бороздку. Пока я бежал, колючее утреннее солнце било прямо в глаза, слепя меня своими яркими серебряными блестками. Я размахивал мешком с вишнями, накручивая огромные блестящие красные круги; кочки, на которые я наступал, перескакивая через кротовые холмики, репейник и комья засохшей травы — все было твердым как камень. Уж что-что, а бегал я всегда лучше Касс!

Я мчался вниз с гиканьем и криком, как всегда поступал, когда Касс была рядом. Обычно она здорово отставала. Я скатился в канаву в самом низу с той усталой, но гордой ухмылкой, с какой привык поворачиваться к ней, чтобы поддразнить ее и добавить к упоительному чувству триумфа еще и трепку, которую Касс неизменно мне задавала.

Я лежал, вытянувшись на спине, раскинув руки, в прохладной тенистой низине, устланной влажными листьями. Мое тело было подобно насосу. Стоило закрыть глаза, и я слышал, как работают механизмы: открываются и закрываются клапаны, с шумом вращаются шестеренки, со стуком падает поршень. Я лежал неподвижно и прислушивался к тому, как все во мне постепенно успокаивается; наконец все встало на свои места и угомонилось, так что я услышал обрывки звука, долетевшего с вершины холма — там стоял отец и звал меня.

Но я не взглянул наверх. Так бы он убедился, что я его слышу. Вместо этого я потянулся к мешку с вишнями и, выбравшись из канавы с мазками изумрудно-зеленых бликов, отполз к забору — в спасительный сумрак кустов, что росли вдоль тропинки, которая вела к дому Джемисона.

* * *

Бывают места тихие и шумные, тропинка к дому Джемисона была тихим местом. Мне казалось, что песенка, которую я насвистывал, разносилась во все еще тяжелом воздухе на мили вокруг и предупреждала Лизу о моем приближении, но немного погодя я тоже примолк. Я спешил сквозь сумрачные зеленые туннели из кустов и ползучих растений, которые переплелись над головой, словно нитки в игре «колыбель для кошки». Они растут здесь так давно, что их сумрак отпугнул веселые яркие цветочки, какие обычно можно увидеть вдоль любой тропинки. А может, это Джемисон напугал их, разбрызгав всякую отраву, — этакий отвратительный великовозрастный Ганзель, разбрасывающий в лесу смертоносные камешки.

Внезапно я чуть на него не натолкнулся. Я резко свернул, прошмыгнув между двумя огромными раскидистыми кустами боярышника, и оказался на полянке прямо перед его садом. Я и не думал, что тропинка так быстро кончится! Я помнил, что путь к его дому был всегда долгим-предолгим.

Джемисон склонился над каким-то ягодным кустом и следил за мясистой пестрой гусеницей, спускавшейся на край листа. Он держал наготове опрыскиватель, направив его на куст; но почему-то не торопился и наблюдал последние беспечные минуты жизни гусеницы.

Я просто остолбенел, увидев его, и ляпнул, не подумав:

— Что это ты не на ферме?

Это было неудачное начало. Джемисон обернулся. Он перестал разглядывать гусеницу, которая ползла по его кусту, и уставился на меня. Касс бы сообразила, как исправить положение, притворилась бы, будто она ничего и не говорила, тем более таким тоном. Но я этого не умел. Я стоял прикусив язык, теребя, как дурак, ремешок от ворот.

— Ты мне не хозяин, — прорычал Джемисон. — Пока что…

Залившись краской, я отпустил ремешок и уставился на него. Вряд ли мне прежде приходило это в голову. Когда на скотину нападала болезнь или взлетали цены на корма, отец произносил свою обычную шутливую присказку: «Не беда. Скоро это будет их забота — Тома и Касс». Джемисону это было не по душе. Я лелеял мечту, что рассчитаю его, а потом буду наблюдать, как он складывает свои вещички и убирается с нашей земли навсегда. Я никогда не задумывался, куда же Джемисон пойдет и что будет делать потом. Он ведь проработал на этой ферме всю свою жизнь. Он здесь родился, как и мы, мама мне рассказывала.

— Шел бы ты домой, — проворчал он немного погодя. — Нечего тебе здесь околачиваться.

И снова принялся разглядывать гусеницу. Я воспользовался тем, что Джемисон отвернулся, проскользнул между створками ворот и оказался у него за спиной.

— Лиза! Где Лиза? Мне надо с ней поговорить!

Джемисон продолжал стоять ко мне спиной, нарочно. Я чувствовал, что он сдерживается, чтобы не повернуться. Все его тело напряглось.

— Вроде ты уже достаточно наговорил моей девочке, хватит вам обоим покуда. — Джемисон несколько раз нажал ручку опрыскивателя. — Ступай-ка домой, будь хорошим мальчиком.

Он говорил со мной так, словно я был десятилетний мальчишка. Ну и разозлился же я на него за это! Я шагнул вперед и потянул рукав его грязной куртки с такой силой, что ему пришлось выпрямиться, чтобы не упасть. Тогда он повернулся и снова поглядел на меня. Мы стояли слишком близко, так что ему пришлось немного задрать голову, чтобы меня разглядеть. А я и не догадывался, как я вырос!

Злоба в его голосе поразила меня.

— Ты так обидел мою Лизу, что она полночи проплакала! Уж не знаю, что ты ей наговорил или сделал, молодой Том. Лиза мне не сказала. Но Господь тебя храни, если я когда дознаюсь! Потому что если это хоть вполовину так плохо, как я подозреваю, то я задам тебе такую порку, что не скоро забудешь, и не посмотрю, что ты хозяйский сынок.

Я пытался ответить ему, защитить себя, объясниться. Но не смог. Что мне было делать? Внутри меня проснулась и начала, будто гадюка, разворачиваться жуткая боль. Я попытался отвернуться от Джемисона, чтобы не видеть злобного блеска его глаз. Все вокруг меня вдруг покрылось бледным нездоровым светом — сад, его дом, деревья возле дома — все закружилось надо мной, и показалось, что я вот-вот потеряю сознание и упаду в траву.

— Я должен с ней поговорить! — взмолился я. — Дай мне повидаться с Лизой.

— Нет! Не бывать этому! Довольно ты ее обидел. И не приходи сюда больше украдкой. Ты ее не увидишь. Она уедет. К своей тетке Бриджет в Линкольн, нынче же. Я не приду на ферму, пока автобус с моей Лизой не отъедет от Фретли.

— Она не может! Не должна! — я пытался найти доводы. — А как же Халлоран? — спохватился я. — Ему она тоже нужна!

— К черту Халлорана! К черту его! К черту!

Джемисон так хряснул опрыскивателем оземь, что ручка вогнулась, и на траву вытекли маленькие кристаллики. Казалось, он вот-вот расплачется, словно одинокий усталый старик. Никогда прежде мне не было жаль Джемисона, никогда!

— Придется ему обойтись без нее, — проговорил он тихо. — Но ведь и мне тоже.

Я наклонился, чтобы поднять опрыскиватель прежде, чем все его ужасное содержимое выльется под корни растений. И молча протянул его Джемисону.

— Ладно, — сказал он, печальный и опустошенный после своей вспышки. — Ступай-ка домой. Так будет лучше. Отцу сегодня понадобится твоя помощь, раз меня не будет, а вон и дождь собирается.

Выйдя за ворота, я обернулся. Джемисон стоял и смотрел мне вслед, ждал, пока я уйду, — такой жалкий перед своим жалким домишком с облупившейся краской и потрескавшейся кривой черепицей. Единственный человек, который ему был дорог, уезжал — по моей вине. Он сам так сказал.

— Не отсылай ее!

Вдруг все показалось совсем просто. Он же сам станет скучать по ней, едва отъедет автобус! Он уже по ней скучает, от одной мысли о разлуке. Он не хочет, чтобы она уезжала. И я тоже. И Халлоран. Мы все хотим, чтобы Лиза осталась.

— Не отсылай ее! Обещаю, я ее больше не обижу. Мне жаль, что так вышло. Не отпускай ее. Честное слово: это больше никогда не повторится.

Не обращая на меня внимания, Джемисон принялся выпрыскивать облака ядовитой смеси на фруктовые кусты. Впервые мне было все равно. Я бы ничего не возразил, даже если бы он колол гусениц раскаленными булавками — всех, одну за другой. Только бы он не отсылал Лизу! Листья на кустах постепенно темнели, на них оставались большие блестящие капли. Фигура Джемисона была окутана легкой светлой дымкой. Он был так взволнован, что не замечал, что опрыскивал против ветра.

Я вскарабкался на среднюю перекладину его ветхих ворот и крикнул:

— Не отсылай ее, пожалуйста!

— Она уедет. Все уже договорено.

— На все лето?

— Совершенно верно.

— Но почему? Почему?

Джемисон все качал и качал, хотя опрыскиватель был давно пуст и издавал лишь легкий свист.

— Здесь нет подходящей компании для моей девочки, — сказал он.

— Здесь есть Касс, — возразил я.

Он ответил своим резким лающим смешком. Гадкий звук. Джемисон бесцельно опрыскивал свои кусты.

Он распалялся все больше и больше. Я видел, как из-под воротника его куртки появляется свекольно-красная тень и поднимается до самых ушей.

— Что не так с Касс? — не отступал я.

— Иди домой! Убирайся!

— Что не так с Касс?

Я выкрикнул это, но у меня вырвалось хриплое рычание, больше похожее на его голос, чем на мой. От неожиданности я соскользнул с перекладины и сломал гнилую доску, на которую упал.

— Слезай с моих ворот! — заорал на меня Джемисон. — Ступай домой! Не моя забота рассказывать тебе, что и как. Нет уж! И твоим отцу с матерью тоже. Можешь продолжать делать вид, что ничего не замечаешь — она же твоя родная сестра, да к тому же двойняшка! Но я видел то, что видел, — у Халлорана, а об остальном уж догадался. Так что моя девочка проведет лето в Линкольне, от греха подальше!

— От греха подальше?

— Ступай домой!

— Касс? В доме у Халлорана?

— Предупреждаю тебя, Том. Уходи прочь!

В голосе Джемисона зазвучала настоящая угроза, тихая и пугающая, и я припустил мимо боярышника, прежде чем он бросился за мной. Тропинка еще больше была похожа на туннель: она казалась темнее и теснее и совсем заросла. Кривые корни хватали меня за ноги, когда я перескакивал через них, а колючий кустарник норовил порвать одежду. Редкие проблески неба, которые мне удавалось рассмотреть, были словно испещрены кровоподтеками и предвещали грозу. Воздух окутывал мне лицо, как тонкая влажная ткань, не давая вздохнуть. Тропинка казалась длинной-предлинной, бесконечной. Наконец я упал на ствол ясеня, что рос на краю рощи, и, задыхаясь, согнулся в три погибели.

Тишина, увеличивавшаяся по мере того, как мое собственное хриплое дыхание постепенно успокаивалось, была под стать странной неподвижности, окружавшей меня. Ничто не двигалось в роще. Даже листья на деревьях не шевелились. Время будто остановилось. Я направился к леднику. Мне надо было все обдумать. Предчувствие и покой теперь просачивались в меня, как в птиц и белок. Я пробирался медленно и осторожно и смотрел, куда ставлю ноги. Я почти добрался до места, когда заметил на земле брошенную куртку Халлорана. Видно, он ее здесь забыл.

Я замер, уставившись на нее. Вдруг рваная шелковая подкладка зашевелилась от дуновений теплого ветра. Это неожиданное движение испугало меня — ведь все вокруг казалось до жути неподвижным. Я подскочил.

«От греха, — сказал Джемисон про мою сестру. — Нет подходящей компании для моей девочки! Я видел то, что видел, — у Халлорана, а об остальном уж догадался».

И вдруг я все понял. Яркая куртка Халлорана лежит на земле как вызов перед тем тайным местом, которое я делил с Касс столько, сколько сам себя помню. Значит, Халлоран бродил тут неподалеку прошлой ночью, когда было уже слишком поздно рисовать. Он знает вечерний распорядок в нашей семье так хорошо, будто сам по нему живет. Касс запирает свою комнату на ночь и спит дни напролет.

Я застыл на месте, догадавшись, как и Джемисон, обо всем остальном, мне казалось, что я снова слышу приглушенные таинственные звуки на лестнице, шаги на тропинке, сдавленный оборванный смех, который я принял за кошачьи проделки.

Но в леднике нет никаких кошек!

— К черту Халлорана! — прошептал я слова, которые совсем недавно выкрикнул Джемисон. Теперь я повторял их для себя самого. К черту его! К черту его!

Листья затрепетали и зашелестели, словно я снова потревожил их. На руку упала тяжелая капля летнего дождя, другая — на клочок сухой земли у моих ног. Я видел, как она покатилась, точно жирный ртутный шарик, собирая пыль. А потом еще и еще — прямо мне на лицо, смешиваясь с моими слезами. Гром грохотал и глухо стонал над головой между ослепительными вспышками молний, освещавшими рощу.

Я повернулся и побежал. Я думал только о том, что это небесное светопреставление смоет всю отраву с кустов Джемисона. Но это меня не радовало. Мне было все равно, и Джемисону тоже. Он видел приближающуюся грозу и знал, что она не пройдет мимо. Я думал об этом снова и снова, пока бежал, и старался забыть про все остальное.

Тропинки, которые я выбирал, сделались ручьями, петлявшими словно ленты. Добежав до фермы, я увидел, что двор превратился в серебристо-зеленое озеро, в котором отражались огромные пугающие молнии. Я промок до костей и так замерз, что не мог унять дрожь.

5 глава

Я и сейчас все еще дрожу. Надо было догадаться переодеться, прежде чем возвращаться сюда. Я обшарил весь грязный мокрый пол в поисках свечных огарков и зажег их все, поставив по кругу, но мне все еще так холодно, что я едва могу удержать тетрадь на дрожащих коленях, а карандаш врезается в пальцы, потому что его приходится стискивать изо всех сил, чтобы он не скользил по странице.

Но зато у меня есть ключ. Я и сам не знал, что намерен делать, когда обнаружил, что стою в нерешительности у двери Касс, вместо того чтобы направиться в свою комнату. Мои сандалии оставляли все разрастающиеся темные пятна на натертом мамой полу, а капли дождя с моих волос все еще заливали мне глаза, стекая по лицу и шее на мокрую прилипшую к телу рубашку. Может быть, остановившись на пороге, я сказал себе, что должен как можно скорее добраться до ближайшего ковра. Или хотел раздобыть полотенце, а на полу в комнате Касс их всегда больше, чем в каморке для сушки белья. Она вытирает ими волосы, а потом просто бросает где придется.

Но что бы я ни думал, когда остановился, едва ее Дверь захлопнулась за мной, я понял, зачем пришел. И вот теперь я держу его в руках. Надо закопать его поглубже в утрамбованную черную землю под слоем ветхих мешков — здесь, где ни Касс, ни Халлорану не придет и в голову его искать. У меня есть ключ от ее комнаты!

Теперь-то она попалась! Вряд ли даже Касс осмелится улизнуть из дома после наступления темноты, если будет знать, что любой может постучать — тук-тук — в ее дверь, а потом просто-напросто войти и обнаружить, что одеяло откинуто, а ее самой и след простыл. Это положит конец ночным свиданиям за ледником или у Халлорана дома, где Джемисон видел то, что он видел. Касс никогда не посмеет так рисковать. А вдруг ее поймают? Разумеется, на следующее утро она может наговорить с три короба — она за словом в карман не лезет — и расписать все по-своему: «Конечно, я слышала, как вы стучали в дверь прошлой ночью! Но мне не хотелось разговаривать. Это что, преступление?» А дальше с сонной утренней невинностью заявить: «Мне приснился странный сон, будто кто-то рубит дрова прямо под моим окном. Может, это было именно тогда, когда вы пытались меня разбудить?» А если она будет раздраженной из-за постоянного недосыпа, то мы вполне можем услышать и такое: «А, так это вы барабанили мне в дверь прошлой ночью? Извините, что не потрудилась вам открыть. Я думала, что это Том».

Сочиняй, сочиняй, Касс! Ты всегда так поступаешь. Но на этот раз это тебе не поможет, потому что без ключа даже ты окажешься беспомощной. Любой, кто бы ни постучал, сможет просто открыть дверь в твою спальню и, осмотревшись, как я сейчас, увидеть, что тебя здесь нет.

Ее комната изменилась. Так уже случилось однажды, когда меня из нее переселили. Тогда Касс затолкала все мои пожитки в картонные коробки и выставила их на лестницу. Комиксы рассыпались и перепутались, мои кассеты и диски были свалены в кучу — без футляров и этикеток. Она даже не удосужилась проверить, завинчены ли крышки на тюбиках с масляными красками, прежде чем сунуть их в коробки, вот темно-зеленая краска и вытекла и испортила оба моих овечьих черепа. А еще она выбросила мои модели кораблей! Прежде Касс не раз говорила, что любит смотреть на них, как они стоят на подоконнике и словно плывут по полям, видным из окна. Теперь же она просто свалила их в коридоре с остальными моими вещами, так что, когда я свернул на верхней лестничной площадке, то случайно сбил главную мачту, которую Касс оставила торчать из коробки без всякой защиты.

А ей было хоть бы хны! Я пришел к ней, держа модель, — пусть полюбуется, что наделала, но Касс как раз стояла, балансируя в одних носках, на книжном шкафу и даже не взглянула на корабль.

— Скотч, Том, — попросила она. — Подай мне, пожалуйста, скотч. Погляди — так прямо? Прямо я его приклеила?

Я поднял голову и встретился с огромными глазами красивого вороного жеребца на плакате, который Касс, расправив на стене, пыталась удержать, чтобы тот не свернулся и не перекосился. Вздохнув, я осторожно положил модель корабля, на которую потратил столько часов, в ногах ее кровати. На подоконнике для нее больше места не было — Касс уже заняла мою половину своими идиотскими разноцветными стеклянными белочками, пластмассовыми пони и толстыми лохматыми меховыми зверушками с глупыми фетровыми улыбками от уха до уха и черными глазами-бусинами.

Отступив на шаг, я сказал: «Чуть-чуть вниз тот угол, что ближе к окну, Касс». Мне было немного жаль этого коня, правда, такой сильный и лоснящийся, он был обречен собирать пыль и выцветать на стене, глядя на стеклянных белок и плюшевое зверье. Касс успела приклеить лишь два верхних угла, как вдруг сказала: «Осторожно, Том. Я спускаюсь».

— Ты сама поосторожнее, Касс! — крикнул я. Но было поздно. Она уже приземлилась обеими ногами прямо на корму моего корабля. И хотя она помогла мне собрать все осколки и щепки со своего толстого шерстяного покрывала и я потом долго хранил их в обувной коробке, но так никогда и не пытался собрать модель снова.

А тот конь давно исчез со стены. Не знаю, что с ним случилось. Теперь там все плакаты новые — лица, лица и тела. Это все реальные люди, не упомнишь, кто из них кто, но я точно видел их раньше. Белочки, зверушки и пластмассовые пони тоже исчезли. А на трюмо Касс хранит теперь маленькие тюбики, баночки и бутылочки и странной формы кисточки, хотя я не видел у нее на веках и половины тех красок, которые есть в ее баночках, и не замечал, чтобы от Касс пахло всеми этими мускусными ароматами.

Может, она из-за этого запирает свою дверь?

Ее книжные шкафы забиты яркими журналами, на обложках — фотографии всяких девиц, похожих на Касс. Журналы такие глянцевые и скользкие, что разлетелись по полу, стоило мне только открыть одну дверцу. Пришлось их все назад заталкивать. Надеюсь, Касс не заметит, что я к ним прикасался. Еще я обнаружил у нее в шкафу комиксы про кошек. Вот не знал, что Касс любит кошек! Уж и не помню, когда она в последний раз разговаривала с нашими.

Почти все в ее комнате ново для меня. Добрая половина того нарастающего прилива беспорядка у нее на полу, по поводу которого вечно ворчит мама, состоит из одежды, которую я на Касс никогда не видел. А еще по всем стенам развешаны сельские пейзажи, каких никогда не встретишь в жизни, а по полу разбросаны тетради, обложки которых она изрисовала узорами из букв собственного имени, выведя цветными фломастерами: Кассандра — Кассандра — Кассандра — зеленым, фиолетовым, синим, оранжевым, желтым и кроваво-красным. На каждую букву у нее небось ушло не меньше часа! Неудивительно, что с домашними заданиями у нее дела обстоят все хуже и хуже.

Я даже нашел несколько писем — от школьных подруг, с которыми она распрощалась на все лето. Никому бы и в голову не пришло писать мне письма из-за того, что мы не виделись сорок два дня! Честно сказать, не помню, чтобы я вообще получал письма, разве что из библиотеки во Фретли. На одном из конвертов большое коричневое пятно — видно, след от кружки с недопитым кофе, которую Касс по небрежности на него поставила. Мне никогда и в голову не приходило взять с собой кружку наверх.

В комнате Касс странно пахло — словно в магазине на Рождество. Моя-то комната пропахла клеем. А еще там повсюду — на подоконниках, на столе, на шкафах и на стенах, а то и свешиваясь из полуоткрытых ящиков, с абажуров и дверных ручек, — болтаются разные побрякушки со всякими гам цветочками. Их десятки, они блестят на солнце, будто настоящие сокровища. Сережки и кулоны, узенькие трубочки помады, шкатулочки, покрытые эмалью, кольца и стеклянные бусы; яркий плетеный ремешок для часов и два расписных блюдца, полные иностранных монет, мерцающие стеклянные бутылочки и баночки, фарфоровые горшочки с красивыми этикетками, закладки для книг и открытки с видами, хрупкие серые сухие цветы и тугие клубки пестрой шерсти. Даже мобиль висит у нее над кроватью — восемь маленьких серебристых дельфинов, плывущих в воздухе. Ну прямо сорочье гнездо, честное слово!

Откуда у нее это барахло? И где она взяла деньги, чтобы купить все это? Украла, что ли? Или это подарки, подарки от Халлорана? И почему папа и мама ничего не замечают?

Я подошел к комоду и выдвинул неглубокий ящик, который мы когда-то разделили картонкой пополам, чтобы наши игральные шарики не перемешивались. Касс выбросила эту картонку. Теперь тут угнездилось яркое белье, я даже не знал, что она такое носит!

Я не хотел к нему прикасаться, но догадывался, что ключ где-то там. Просто я знаю Касс. Там он и оказался, в самой глубине, где никому не придет в голову искать, в одной из этих тоненьких серебряных трубочек, над которыми хихикают на переменах девчонки и передают друг другу за обедом, когда думают, что мальчишки на них не смотрят. Мягкие шелковистые ткани коснулись волосков на моей коже, когда я вытянул руку, и на миг эластик запутался в моих пальцах. Неужели они все носят такое под обычной школьной формой? Неужели мама передает это потом и Лизе?

Я захлопнул ящик и уже было направился к двери, когда заметил в зеркале свое отражение. Я выглядел таким вороватым — словно Джемисон, когда тот крадется за оградой. Я вдруг замер и задумался. Разжал руку и какое-то время смотрел на ключ, но все же не положил его назад в ящик, а лишь плотнее сомкнул пальцы.

Ненавижу смотреть в зеркало! Никогда этого не любил. Когда я был маленьким, мне на миг казалось, что это Касс там стоит, упрямая и угрюмая. Но теперь-то я так не ошибаюсь. Мы уже давно друг на друга не похожи. Вы бы и не догадались, что мы двойняшки. Но я по-прежнему не люблю зеркала. А Касс наоборот. Она перед ними всю жизнь проводит. Не знаю, как ей это удается! Я стоял и смотрел на себя, а отражение таращилось на меня в ответ — совершенно чужой человек, спокойный взгляд, серые глаза. Мне захотелось встряхнуться, у меня было то самое выражение, на которое вечно жаловался Халлоран, когда рисовал меня. Он говорил, что я слишком хорошо замаскировался. Он прав. Я так хорошо замаскировался, что меня будто и нет вовсе. Неудивительно, что он выбрал меня позировать для своего «Печального пугала». Сказать по правде, я бы и сам не узнал собственного лица в толпе.

— Ууу! — сказал я своему отражению.

Мой голос вновь прозвучал хрипло, как тогда, когда я кричал на Джемисона. Сероглазый незнакомец смотрел на меня и не шевелился, но рука его так же крепко сжимала ключ, как и моя, костяшки его пальцев тоже побелели.

Уж лучше я его зарою. Последние два огарка догорают. Остальные уже потухли, стало еще холоднее. Теперь я буду следить за Касс каждую ночь. Буду лежать и прислушиваться. И наблюдать за тропинкой в окно. А если обнаружу, что она все же улизнула, пойду за ней следом.

В конце концов, в отличие от нее, я не утратил сноровки.

6 глава

Яне позаботился принести с собой свечей. Чтобы отыскать тетрадь, мне пришлось ползать на коленях в темноте, а вокруг, отдаваясь эхом, падали — кап-кап — жирные капли, словно спустя сотни лет их наконец выпустили на волю. И только здесь, скорчившись у промозглой сырой кирпичной стены, в том месте, куда еще проникал хоть какой-то дневной свет, зеленоватый и водянистый, я смог записать новые семь пунктов в «Список» — последний гадкий урожай, на этот раз полностью мой, все слова только обо мне.

Обалдуй, камень, глухой, болван и предатель. Вот. Это новые пять. Я записал их аккуратно после недоразвитый. Я ничего не забыл, хотя после той сильнейшей грозы прошло уже больше недели. Тогда я закопал ключ Касс и, промокнув насквозь, попытался проскользнуть домой, но наткнулся на отца, он вернулся весь в грязи, тоже мокрый до нитки и злой как черт.

— Где ты пропадал все это время? Где ты был? — он хорошенько тряхнул меня. — Любой другой обалдуй, увидев, что надвигается гроза, догадался бы, что на всех хватит работы! Почему же тебе это в голову не пришло?

Отец швырнул мне в лицо мои резиновые сапоги и сунул в руку тяжелую лопату Джемисона. Он почти вытолкал меня из кухни и прогнал по залитому водой двору к тому самому склону, по которому я только накануне утром мчался вниз как сумасшедший.

Отец остановился внизу на лугу, где две забившиеся дренажные трубы превращали в набухающее болото всходы по другую сторону забора. Это зрелище снова взъярило его:

— Почему ты не вернулся сегодня утром? — заорал он на меня, перекрикивая дождь. — Ведь знал, что ты мне нужен! Даже камень услыхал бы, как я звал тебя с вершины холма! Вот теперь и копай, Том! Копай же! — И в перерывах между собственными яростными ударами лопатой по зарослям травы и смытой земли, преграждавшим путь воде, я услышал, как он кричит мне:

— Ты либо глухой, либо болван, либо предатель, Том. Сам выбирай!

— Обалдуй, камень, глухой, болван, предатель. — Слова звучали у меня в ушах, пока я орудовал огромной лопатой Джемисона. Я твердил их самому себе, пока работал, как подбадривающее заклинание. Я даже подобрал им мелодию и насвистывал, когда отец работал слишком близко. Я копал и копал, а звук этих слов будоражил мои мысли: обалдуй, камень, глухой, болван, предатель — снова и снова.

А дождь все лил, лил и лил. Никогда в жизни я так не промокал! До того как мы приступили к работе, у меня все болело от холода, усталости и голода, но когда мы проработали там немного, копая эту напитавшуюся водой забитую канаву, каждый мускул просто кричал, а руки, казалось, раскалились докрасна.

Но я не сдавался. Чем больнее мне было, тем яростнее я вгрызался в этот засорившийся бурьян, словно боль была не в шее, плечах и руках, а в каждой лопате перемешанной черной земли, которую я поднимал и отшвыривал в сторону.

Вскоре, однако, я согрелся. Я вспотел так, что колючий полощущий дождь меня даже радовал. И постепенно мое тело подчинилось и, преодолевая боль, начало двигаться в мерном ритме. Я копал и копал, продвигаясь вслед за отцом сквозь серый облачно-болотистый свет. Так мы вместе прочистили и расширили весь водоотвод вдоль нижнего луга, и накопившаяся дождевая вода, стекавшая по крутому склону, смогла наконец попасть в главную канаву а оттуда понеслась, бурля, вниз к поднимавшейся реке.

Тогда мы смогли остановиться. Другая канава была не так важна. Дождь поутих, но все еще моросил, пусть и тише. Но я встал перед отцом, который отдыхал, опершись на лопату, и, не говоря ни слова, откинул мокрые падавшие на глаза волосы и начал копать и вторую канаву.

Отец тоже ничего не сказал. Только вздохнул, вытащил из земли лопату и встал вслед за мной. На лице его была странная кривая усмешка, но я не обращал на это внимания. Идти первым намного сложнее: приходится пробивать землю, которую второй человек просто откидывает в сторону. Раньше я этого не понимал. А отец знал это, но ни разу не предложил поменяться местами. Время от времени он искоса поглядывал на меня, но я делал вид, что не замечаю. Я знаю: он ждал, что я сдамся, отступлю в сторонку, чтобы передохнуть, опершись на лопату, как поступал он сам, а потом пристроюсь ему вслед.

Но я этого не сделал. Я не остановился. Даже не сбавил темп, который он задал, когда был в ярости. Я продолжал упрямо работать, хоть и знал, насколько он меня сильнее и что он-то мог работать столько, сколько хотел. Мускулы рук казались натянутыми до предела раскаленными стальными проволоками. Время от времени у меня круги плыли перед глазами. Каждая лопата весила по полтонны, земля была мокрой и вся в траве. Чистить дренажную канаву на такой ферме, как наша, совсем не то, что копать клумбы в саду, знаете.

Если бы он сказал: «Ну что, хватит на сегодня, Том?» — я бы не обратил внимания. Отец знал это и оставил меня в покое. Просто продолжал копать в нескольких шагах от меня с этой его странной кривой ухмылочкой, даже после того, как обе канавы были вычищены так, как их не чистили многие годы. Он все еще ухмылялся, хотя я продержался так долго, что капли пота у него на лбу успели превратиться в клейкую серую коросту и ухмылка от этого немного застыла.

Господи, ну и видок у меня был под этой коркой черной липкой грязи! Никогда в жизни я не чувствовал себя таким усталым, но продолжал копать и копать, пока наконец отец не дрогнул и не закричал:

— Эй, Том, мальчик, хватит! Давай кончать. Я выдохся.

Я еще раз яростно взмахнул лопатой. Это меня почти убило. Не знаю, как я вообще смог поднять руки, но смог, и здоровенный ком мокрой земли взлетел вверх за мою спину и едва не угодил отцу в плечо. Тогда я тоже ухмыльнулся, словно он был Касс, которую я одолел навсегда.

— Ладно, парень, — сказал он. — Не горячись!

Но я видел, что он доволен. Я понял это по его голосу. По выражению его лица.

Так продолжалось всю неделю. Я не отставал от отца, работа за работой, и он это видел. И мама тоже. Она теперь накладывала мне тарелку одновременно с отцом и Джемисоном, а не после них, как раньше. И добавку мне давала, как и им: яйца с двумя желтками, большие котлеты и четверть пирога, и она перестала волноваться, не простудился ли я, всякий раз, когда мое «Спасибо, мама» звучало хрипло. А отец спрашивал меня: «Как ты считаешь?», так же как и Джемисона. «Покрыть, что ли, крышу этого навеса, пока дождя нет? Как считаешь, Том?»

Джемисон сидит, сгорбившись, над своей тарелкой, одинокий и в немилости. Он больше не набрасывается на хлеб, он повержен. Он даже не пытается посмотреть на Касс, тем более сесть напротив нее, он слишком скучает по своей Лизе.

Когда Джемисон выходит, мама подозрительно принюхивается. Это она первой догадалась, что Джемисон пил три дня кряду, а уже потом мы нашли под изгородью его пустые бутылки. Так что отцу пришлось послать меня заделывать течь на крыше, и я же управлял трактором всю неделю. Я никогда прежде не работал на тракторе, хотя часто отгонял его ночью на ферму. Для новичка я справился совсем неплохо, так сказал отец. По крайней мере, я не растерял свои внутренности, что уже больше, чем было бы по силам бедняге Джемисону, в его-то состоянии. Отец сердился на него. Я слышал, как он говорил маме:

— Он не годится даже цыплят кормить. Слава богу, у меня теперь есть Том, вот все, что я могу сказать.

— Угрызения совести, — объяснила Касс, когда Джемисон вчера вечером, сильно пошатываясь, пересекал кухню, направляясь домой после ужина. — Отправил свою Лизу, а теперь его совесть гложет. Он по ней скучает не меньше Тома.

Хотя отцовское «Прекрати немедленно!» было адресовано Касс, но смотрели они с мамой не на нее. Я невольно покраснел. Мне захотелось убить Касс. Она всю неделю была такой: вечно подступала с коварными дурацкими намеками обо мне и Лизе, хихикала и поддразнивала, словно и не заметила, что я украл ключ от ее спальни и расстроил ее планы.

Я так ни разу и не последил за ней, а ведь собирался делать это каждый вечер. Хоть я и ложился очень рано, но спал как убитый и просыпался лишь на рассвете, когда отец тряс меня за плечо, будя на дойку, на которую Джемисон на этой неделе ни разу не явился вовремя.

Поэтому я и собирался наведаться к Халлорану тем утром, когда отец сказал: «Возьми выходной, Том. Ты его заслужил». Я сразу решил пойти туда и посмотреть, что да как, чтобы догадаться об остальном, точно так же, как Джемисон, и вывести на чистую воду мою коварную хитрую хихикающую сестренку — раз и навсегда.

Касс, правда, не хотела, чтобы я шел. Услышав, как я говорю маме, что пойду к Халлорану и попробую выудить из него те деньги, которые он нам задолжал за яйца, Касс запаниковала.

— Я схожу. Мне нетрудно. — Она уставилась на меня. — Пусть Том остается дома. Он всю неделю работал. Ему надо как следует отдохнуть. Я разберусь с этим счетом за яйца. Мне не повредит прогуляться.

— Я сам пойду, Касс, — сказал я ей.

Не знаю, почему всем кажется, что я теперь говорю иначе, но, видимо, это так. Касс нахмурилась, но мама даже не стала ждать начала обычной перепалки, а просто протянула мне счет Халлорана.

— Все меняется в этом доме, — проговорил отец, ни к кому не обращаясь, когда они с мамой выходили из комнаты.

Едва дверь закрылась, Касс набросилась на меня, как тигрица, — она такой бывает, когда ей перечат, — и выхватила счет у меня из рук.

— Предупреждаю тебя, Том: станешь околачиваться около Халлорана, вздумаешь следить за мной — сам пожалеешь! Не у одной меня есть секреты! Я с тобой поквитаюсь!

Я не стал с ней препираться. Сказал, что все равно пойду — со счетом или без, неважно. И направился к двери.

— Ты становишься таким же, как он, — съязвила она, — со всеми своими слежками и ловушками. Только все портишь! Ты превращаешься в маленького Джемисона!

Я что было силы хлопнул дверью и помчался по двору, чтобы скорее убежать прочь. Но через открытое кухонное окно до меня еще долго долетал ее пронзительный насмешливый голос:

— Полюбуйся на себя! Ты уже почти как он, гадкий-гадкий, ничтожный Том, сующий всюду свой нос!

Совсем как Джемисон. Гадкий, сующий всюду свой нос Том. Я сразу побежал записать эти слова, чтобы они перестали вертеться у меня в голове, но вот теперь не могу это сделать: слишком они ужасные. Не могу. Никогда прежде я не записывал сюда упреков Касс, мне кажется, что если я это сделаю — они закричат на меня прямо с этих серых исписанных страниц, как будто их вывели блестящей краской, или кровью, или чем-то еще. Они навсегда засядут у меня в голове.

Так что придется заставить Касс взять свои слова обратно. Пусть признает, что это неправда. Вот пойду и найду ее прямо сейчас, даже если для этого придется отправиться за ней к Халлорану и выдержать снова ее наскоки. Я отнесу ей ключ, чтобы показать, что я раскаиваюсь, и заставлю ее сказать, что это неправда, — то, что она сказала. Она возьмет свои слова назад. Я знаю. Она моя сестра.

7 глава

Я пошел к Халлорану длинной дорогой через поля, вместо того чтобы срезать путь и пройти по старому мосту. Он и когда сухо скользкий и грязный, а уж в плохую погоду идти по нему одно мучение. Мне хотелось обойти стороной дом Джемисона. Уже больше недели прошло с тех пор, как он отослал Лизу, и хоть он мне больше ни слова об этом не сказал, пока мы работали вместе на ферме, я все еще боюсь, что не сдержусь, если столкнусь с ним на его земле. Честно говоря, Джемисон пугал меня. Горько было видеть, как он по ней тоскует, а после того, как мы нашли под изгородью его бутылки, — горше во сто крат.

Я тоже скучал по Лизе, но он-то этого не знал. Я постоянно думал о ней: я язык себе откусил! Смолчи я в тот день на реке, и не надо было бы теперь плестись по грязи к Халлорану и говорить Касс, что я раскаиваюсь, что украл ключ от ее двери и все прочее. В свой первый выходной я мог бы спуститься по тропинке, которая вела к дому Джемисона, и поискать Лизу.

Может, она бы и захлопнула дверь перед моим носом, оставив меня стоять дурак дураком на крыльце. Могла даже рассмеяться мне в лицо. А может, пусть и с неохотой, согласилась бы пойти прогуляться. Мы бы пошли через поля, почти не разговаривая от смущения. И я бы всякий раз украдкой смотрел на нее, когда она подныривала бы под изгородь, и ее настороженный взгляд пугал бы меня и заставлял хранить молчание. Так бы мы и шли — от одного поля до другого.

Но Лиза могла и улыбнуться. Тогда бы я набрался храбрости и улыбнулся ей, а она бы улыбнулась мне в ответ. А вдруг бы она так поспешно выбежала ко мне из дома, что мне пришлось бы послать ее назад — взять плащ, ведь дождь льет как из ведра? И, может быть, передавая его мне, она сжала бы мою ладонь, чтобы показать, что рада моему приходу. И позволила бы мне подать ей руку и помочь соскочить с лесенки через изгородь, как делает отец. Я прошел два поля, размышляя о том, какой путь выбрать, чтобы нам встретилось побольше таких лесенок.

Мы бы промокли насквозь. Да, это была бы мокрая-премокрая прогулка! Хлюпая по раскисшей тропинке, я то и дело попадал в лужу, и мои ботинки были все облеплены грязью. Но я шлепал дальше и про себя продолжал разговаривать с Лизой. Удивительно, но когда я добрался до дома Халлорана, то чувствовал себя вполне бодро.

Халлоран живет к западу от Джемисона, в маленьком уединенном домике, где он вырос у своей тети Сьюзан. Мне нравится дом Халлорана и все вещи в нем. Я там столько часов провел, разглядывая цветные альбомы по искусству, обернутые в толстый красный бархат — прежде это были шторы тети Сьюзан. Если Касс позировала, ей запрещено было разговаривать со мной. Халлоран расхаживал по комнате и, готовясь рисовать дальше, разглядывал Касс с разных сторон — даже ее отражение в зеркале и на полированной мебели.

Халлоран всегда предпочитал рисовать Касс. У нее был талант к позированию, так он говорил. Я же впадал в ледяное оцепенение, стоило ему только взять в руки кисть. А Касс сидела, как ей велели: подбородок поднят, глаза смотрят ровно, палец вверх — так, как он и просил, словно она совсем живая, будто вот только что прекратила смеяться и вдруг застыла на месте.

Касс так здорово позировала, что Халлоран даже разрешал ей разговаривать с ним, пока он работал. А мне — никогда. Стоило мне только кашлянуть, как он меня одергивал:

— Тсс! Еще немного! Прими, пожалуйста, прежнюю позу. Том, не мог бы ты снова поглядеть в окно!

Это раздражение никогда не распространялось на Касс. Она сидела себе и преспокойно болтала.

— Мальчишка с фермы Смитов считает, что у тебя не все дома. Думаю, это из-за того, что ты живешь вот так совсем один, у тебя нет нормальной работы и ты расхаживаешь повсюду в этой ужасной куртке.

— Ничего удивительного, что он так считает, Касс. Что ж, надеюсь, этот чудесный свет продлится еще немного. У нас здорово получается!

Я бродил по дому, перебирал разные вещицы. Вертел тяжелые медные ручки буфетов из красного дерева, проводил пальцем по завиткам узора на книжном шкафу, тер концом рукава стеклянные грани посудного шкафа тети Сьюзан до тех пор, пока они не начинали отражать солнечный свет, пуская блики по стенам. Я перечислял про себя снова и снова различные породы дерева: атласное, палисандровое, жемчужное, красное, падуб, дуб.

Потом, когда свет совсем гас, я слышал, как они складывают вещи в оранжерее, и до меня долетали легкие, но настырные упреки Касс по поводу сделанного Халлораном за день.

— Не была я такой сутулой! Я знаю, что не была. Халлоран, но почему ты нарисовал мне волосы такого гадкого грязного цвета? И руки у меня совсем не такие длинные. Таких длинных вообще не бывает. Если ты хотел нарисовать гориллу, попросил бы Тома позировать!

И она продолжала ворчать, даже не слушая сама, что говорит. А Халлоран спокойно вытирал кисти и завинчивал крышки на банках с краской. Он тоже не слушал. Я усаживался у огромного аквариума и начинал гонять вялых перекормленных рыбок вокруг любимой фарфоровой русалки тети Сьюзан — Халлоран бросил ее туда как-то вечером, чтобы им было повеселее. Я сидел и ждал, когда у Касс кончится завод.

— Не трогай, — говорил Халлоран, когда она мешала его карандаши, кисти и мелки и клала его зажимы и молоточки туда, где он бы их и за неделю не нашел. — Оставь все там, где лежит, будь добра.

— Пожалуйста, Касс, не надо! — кричал он, замечая, что она собирается его лучшим ножом открыть крышку какой-то банки. Но Касс уже нюхала бледную пахучую блестящую жидкость. Прежде чем Халлоран успевал выхватить банку, она ставила ее на место и чихала.

— Ты все расплескала на мои рисунки! — причитал он.

Касс уворачивалась от него, прячась за высокими мольбертами и сложенными в ряд холстами или за картинами, стоявшими спина к спине. Халлоран слышал предательский хруст тонких хрупких палочек черного угля и шум падающего на плиты пола каскада кнопок, но, когда он догонял ее, Касс уже черными от угля пальцами листала книги, которые он взял в библиотеке.

— Эту надо было сдать еще в октябре! — пеняла она ему злорадно. — Эй, Халлоран! А эту — в марте! — она дразнила Халлорана, и в конце концов он просил нас уйти подобру-поздорову.

— Послушай, Касс, — молил он. — Уже темнеет. Я скоро сам ухожу. Ну пожалуйста, Касс. Не пора ли и тебе домой?

Наконец без предупреждения она брала пальто и направлялась к двери.

— Только полюбуйся на этот разгром! — стонал Халлоран мне в спину, когда я удалялся за ней следом. — Полюбуйся на этот разгром!

Он никогда не осмеливался жаловаться прямо Касс. Ведь у нее был такой талант к позированию.

То же самое происходило, когда он рисовал Лизу. Касс порхала туда-сюда и то строила из-за его спины Лизе рожи, чтобы отвлечь ее, а то корчилась на полу, пытаясь принять какую-нибудь странную позу — из тех, какие она видела в книге по восточному искусству, которую Халлоран хранил на самой высокой полке в своей спальне корешком к стене. Халлоран прекрасно знал, кто поднимает такой шум, но всегда напускался на меня, хоть я и читал в абсолютном молчании, наполовину скрывшись за занавесками.

— Пожалуйста, прекрати топать, Том! Ты что, специально так дышишь, чтобы раздражать меня?

Даже когда Касс, угомонившись, находила себе какое-нибудь тихое безобидное занятие, вроде макания его драгоценных пастелей в скипидар — одну за одной, Халлоран все равно в конце концов срывался на меня. Рисовать Лизу так же непросто, как и меня. В ней есть скованность, которая на холсте превращается в одеревенелость. Халлоран рисовал ее бледное застывшее настороженное лицо и радовался, потому что был уверен: на этот раз ему удалось поймать нужное выражение, а спустя несколько сеансов вдруг вновь напускался на меня, потому что с мольберта на него глазела какая-то не дорисованная марионетка с остекленевшим взглядом, которую он прежде в глаза не видел. Халлоран рисовал нас время от времени, только чтобы доказать самому себе, что у него это получается. На самом деле он этого терпеть не мог. Иногда он чуть не плакал от отчаяния. Но продать ему удалось лишь те картины, где были я и Лиза. Людям нравились его этюды с Касс, но никто не хотел их покупать.

Касс заявила ему однажды:

— Знаешь, в чем дело, Халлоран? Все эти картины, что ты пишешь с меня, уж больно слащавые.

Халлоран побледнел, а потом стал красным, как его куртка. Она в самую точку попала! Надо отдать ей должное, она знает, как задеть вас за живое, Касс-то. Вот и меня она теперь так подцепила, в конце концов.

— За живое, за живое, за живое, — распевал я во всю глотку, перекрикивая шум дождя. Маршевый шаг мне не больно удавался, грязь так облепила ботинки, что носки постоянно скользили. Но я шел вперед и вперед.

Они, наверное, услышали меня за мили, но, когда я наконец пробрался сквозь простыни серого дождя, переливавшиеся через Халлорановы водосточные трубы, и остановился на пороге оранжереи, чтобы очистить мои облепленные грязью ботинки о ступеньку, можно было подумать, что я подкрался к ним на цыпочках: никто не обратил на меня внимания. Почему Касс делала вид, что не замечает меня, — ясно, но уж Халлоран мог бы прокричать мне «Привет!» с кухни. С ним-то я не ссорился.

— Привет, Халлоран! — крикнул я, стаскивая мокрую куртку. — Халлоран!

8 глава

Я знал, что они там. Темное пятно куртки Халлорана мелькало то и дело по другую сторону матового стекла двери, пока он со звоном выкладывал ложки и блюдца на поднос для чая. И я слышал, как сзади в кладовке одну за другой открывали крышки коробок из-под печенья в поисках кусочка засохшего кекса.

Я повесил свою мокрую куртку сзади на мольберт и, услышав вдруг звук капель, падающих у моих ног, бросился спасать его карандашные рисунки из маленьких лужиц, возникших по моей вине. Это все были руки. Руки. Сжатые руки, указующие руки, сведенные куполом, сложенные горстью, молящие, гладящие и спокойно лежащие на коленях.

Мне больше всего понравились те, что гладят: старинная бархатная грелка для чайника тети Сьюзан смотрелась замечательно, словно свернулась как кошка под тонкими ласкающими пальцами. Я положил рисунок сверху и пристроил всю пачку на мольберт с начатым новым наброском — руки, сложенные на коленях, — унылыми серо-коричневыми красками дождливого дня.

Мне этот рисунок совсем не понравился. Руки лежат на юбке, безвольные и жалкие, как будто новорожденные котята на старой тряпке. Легкий синеватый оттенок — словно сплетенные пальцы замерзли — практически единственное, что отличало пальцы от серых блеклых колен. Я не успел прочесть условия конкурса, которые Халлоран прикрепил на угол мольберта, видимо, чтобы подбодрить себя, поэтому решил, что он зря тратит время.

Со слов Лизы я понял, что это какой-то особо важный конкурс. Но до того, как я коснулся пальцами толстой серой пергаментной брошюры и углядел твердые рельефные ярко-синие подписи всех этих титулованных попечителей, увидел, как львы огрызаются друг на дружку поверх ярких гербов на обложке, я и не догадывался, насколько он важный. А когда я ее открыл, то понял наконец, почему Халлоран расщедрился, предложив Лизе четыре фунта за сеанс, хотя сам так беден, что не может оплатить даже счет за яйца. Если Халлоран выиграет один из этих призов, он сможет заплатить Лизе вдесятеро больше и все равно еще долгие месяцы будет как сыр в масле кататься!

Но ведь он может и не выиграть. Это огромный риск: Джемисон-то будет околачиваться рядом, каждый день подсчитывая Лизины часы и причитающиеся ей денежки. Отец говорит, что Халлоран ни перед чем не остановится, если ему нужна модель, но, думаю, не такая уж для него потеря, что Лиза уехала в Линкольн. Особенно если взять в расчет ту ужасную картину на мольберте. Но он, похоже, был уверен в себе. И уже заполнил анкету участника. «Руки на коленях», написал он, и ниже — «Девочка, мотылек и свеча».

Я посмотрел где же это? Я надеялся, что эту-то картину он сделал повеселее, чем «Руки на коленях», — ради его же блага. Но удивительное дело — я нигде не мог ее найти. Я раздвинул два прислоненных друг к другу холста, выдвинул ящик, обошел вокруг мольберта — куда ни глянь, везде рисунки с Касс. Касс, и ничего кроме Касс. Здесь и там — повсюду, куда бы я ни повернулся. Касс смотрела на меня, видела насквозь и улыбалась.

Оранжерея Халлорана была, как и прежде, наполнена рисунками с моей сестрой, но почти все, за редким исключением, были для меня в новинку. Я застыл в смущении. Я не сразу понял, что все эти месяцы она продолжала позировать ему, ни слова не говоря ни отцу с мамой, ни мне.

Касс чудная. Я поворачивался снова и снова и смотрел по сторонам. И Халлоран тоже чудной. Слова Касс задели его за живое и, видимо, вышибли его из привычной колеи. Эти портреты уже не были слащавыми. Они были великолепными!

Вот Касс у полки для цветочных горшков. Халлоран нарисовал ее как девушку из булочной, протягивающую мешок с хлебом, так что край прилавка врезается ей в живот. На лице ее ни тени скуки. У меня даже дыхание перехватило, честно. По выражению ее лица никто бы не подумал, что она только что под покровом темноты украдкой сбежала из дома, чтобы позировать для этой картины, и что если отец поймает ее, то на кусочки разорвет.

На той картине, прислоненной к двери, Касс была изображена завернутой в одно из банных полотенец тети Сьюзан, ее голые ноги лежали на сиденье шаткого плетеного кухонного стула, а лицо было наполовину скрыто прядями гладких мокрых волос. Не эта ли картина так поразила Джемисона? Не она ли подтолкнула его домыслить остальное и решить, что моя сестра неподходящая компания для его Лизы? Сам я ничего не замечал. Чем дольше я смотрел на картину, тем больше она мне нравилась. Касс выглядела такой розовой и распаренной, и, похоже, полностью была поглощена разглядыванием пальцев своих ног. Капельки воды на плечах казались такими круглыми и блестящими, что я вдруг протянул руку и потрогал одну — захотел проверить, все ли еще она влажная.

Я нашел ту картину — «Девочка, мотылек и свеча» — в углу, завешанную рваными кусками старой простыни и повернутую к стене. Я перевернул ее, присел, опершись спиной об аквариум, и стал рассматривать.

Снова Касс. Касс со свечой на этот раз, основание свечки воткнуто в грязное треснутое блюдце. Она присела на колени, словно собирая разноцветные блики руками и ловя исходящие от свечи круги тепла — вот так же Джемисон ловит дроздов. У Касс то же самое выражение лица, какое бывает у него, когда обессилевшие крылышки наконец перестают трепыхаться или когда его сеть оплетает крошечное бьющееся тельце и оно не может больше двигаться. Выражение, с каким Джемисон ловит добычу, нельзя назвать жестоким, скорее сосредоточенным. Вот и Касс смотрела так же.

Она ждала, не шевелясь, чтобы мотылек подлетел ближе. Следила за тем, как он выпорхнет из темноты, чтобы поймать его в ладони прежде, чем хрупкие крылышки опалит жар свечи, прежде, чем она услышит короткое тихое шипение, когда бедняга влетит в пламя. Я разглядывал кирпичную кладку за спиной и над головой Касс Халлоран нарисовал ее широкими петляющими штрихами так, что голова начинала кружиться, — и мне казалось, будто я снова рядом с ней в холодной глубине ледника.

Это была замечательная картина! Я окунул пальцы в аквариум и стал наблюдать, как две последние оставшиеся золотые рыбки нехотя отплывают к стенкам.

Так вот чем они тут занимались! Картины. Вот что они делали за ледником в ту ночь. Халлоран тащил туда свой огромный холщовый мешок, чтобы работать над картиной, изображавшей Касс, — самой лучшей его картиной, которая, как он надеялся, принесет ему деньги и время, чтобы рисовать еще. А все мои подозрения — чепуха на постном масле! Касс была права.

Я оказался копией Джемисона — с этим моим выслеживанием и вынюхиванием. Я даже украл ее ключ!

Я так устал от самого себя! Мне было так стыдно! Я опустил руку глубже в воду и так скрючил пальцы, что они стали похожи на пальцы Лизы — руки-крюки. Дождь мерно стучал по стеклянной крыше, а я сидел и думал обо всем этом. Касс не сказала отцу, что по-прежнему ходит сюда. Но с другой стороны, отец запретил ей только из-за этой глупой стычки с Халлораном во время прошлого сенокоса. А Касс ведь пыталась ему объяснить. Я вновь услышал ее голос, так же ясно, как будто это было вчера:

— Если мама продает Халлорану яйца, почему я не могу позировать ему? Модели ему нужны намного больше, чем яйца.

Я оглянулся на все эти картины, которые он с нее написал, и подумал, что Касс права. Нельзя ее винить. Если бы я вступился и поддержал ее, когда она старалась переубедить отца, может, нам бы и удалось заставить его изменить свое мнение. Все могло сложиться иначе для нас обоих.

Но Касс пришлось справляться одной, без меня. Я, видимо, слишком был занят слежкой за Джемисоном или сидел в леднике и аккуратно заносил ее дневные перепалки с родителями в «Список». Упрямица и спорщица я записал несколько раз, а она тем временем боролась в одиночку, вот и проиграла.

Мне следовало прийти ей тогда на помощь. Так что если теперь все изменилось и она решила проводить свои дни и даже ночи, позируя Халлорану, — это не мое дело и уж тем более не Джемисона, так же как мои дни и ночи больше не ее забота.

Ну а если бы мои подозрения подтвердились — что с того? Разве для меня это что-нибудь изменило? Сидя там, я вовсе не был в этом уверен. Не могу я быть ей и братом, и тюремщиком одновременно! Мне надо сделать выбор и признать, что не так-то много в мире людей, подобных Халлорану, полностью поглощенных тем, как нарисовать лицо и тело. В следующий раз это может быть кто-то другой, вроде меня. Кто-то, кому, если уж быть честным до конца, моя сестра нужна так же, как мне нужна Лиза.

Я долго сидел там и думал. И даже не слышал, как открылась дверь кухни. Когда наконец вошел Халлоран и увидел, как я глажу кончиками пальцев холодную кремовую кожу фарфоровой русалки, он ничего мне не сказал. Такой он, Халлоран. За это он мне и нравится. Он просто поплотнее закрыл за собой дверь, подошел и встал рядом.

Я кивнул в сторону двери, которую он так осторожно закрыл:

— Она там, верно?

Он не сразу мне ответил, потянулся к полке, набитой всякой всячиной, за кормом для рыб и стал кормить своих последних рыбок.

— Та, которая тебе нравилась больше других, умерла, — сказал он. — Касс тебе говорила?

— Касс мне уже давно ничего не рассказывает.

— Ну извини.

— Ты их, наверное, перекармливаешь, — буркнул я.

Халлоран поспешил закрыть банку с кормом. Когда он убирал маленькую картонную коробочку на полку, я впервые заметил сверкавший золотом небольшой рисунок моей любимой рыбки. У него поди не один день ушел лишь на то, чтобы нарисовать все эти мерцающие чешуйки! Наверное, он хранил рыбку в морозильнике, когда не рисовал ее.

— Ох, Халлоран! Как ты мог?

— Она не возражала. Она была уже мертвой.

— А что ты с ней сделал потом?

— Выбросил в сад, что же еще?

— Ох, Халлоран!

Я представил, как, точно вспышка, падают блестящее мягкое пузико и все эти чешуйки, и услышал шелест листьев в том месте, куда она упала. Все расплылось у меня перед глазами от подступивших слез.

— О, господи, — пробормотал Халлоран, — ты же собираешься быть фермером! Когда же ты вырастешь! Даже Касс больше не поднимает шума из-за таких пустяков.

Я посмотрел на него с упреком и хотел отвернуться, но он ухватил мой подбородок своими длинными пальцами. На какой-то миг я в ужасе решил, что Халлоран собирается поцеловать меня, но он лишь притянул мое лицо ближе к свету.

— Ты изменился, — пробормотал он. — Она говорила, что ты изменился.

Я высвободился из его пальцев.

— Я хочу с ней поговорить. Поэтому и пришел.

— Она не выйдет. Она не хочет разговаривать с тобой. Говорит, что все еще слишком на тебя сердита.

— Тогда ты ей скажи. Скажи, что мне жаль.

— Я уже говорил. Этим самым и занимался.

— Так пойди же и скажи снова!

— Если ты хочешь.

Он направился в кухню.

— Все в порядке, Сливка? — услышал я его приглушенный голос из-за двери с матовым стеклом. — Нашла то вкусное шоколадное печенье в этих банках? Том все еще хочет поговорить с тобой, знаешь, Сливонька. Бедняга, он в таком состоянии…

Я заткнул уши. Не хотел этого слышать. Я не мог смириться с тем, что эти нежные звуки, словно ласковое обращение к животному, как будто хотят успокоить перепуганного жеребенка, — все это — ради меня, ведь оставь это мне одному, и я все снова испорчу, как обычно. Сливка, назвал ее Халлоран. Сливонька! Если он посмел называть так мою сестру и все же вышел из кухни живым, то может и змей заклинать. Единственный, кого болван вроде меня мог назвать таким имечком, — это крот, один из тех, что погибли в ужасном ведре Джемисона.

Это было невыносимо! Паршиво чувствовать себя неотесанным олухом. Но еще и кругом виноватым — это чересчур! В ярости я вскочил на ноги.

— Мне надоело быть вечно во всем виновным! — проорал я ей через дверь. — Надоело! Слышишь? И мне плевать, если ты все еще сердита. Я тоже сердит, если хочешь знать. Но я больше не стану следить за тобой. Я прошу прощения. Прошу прощения. Прощения! Вот! Теперь я это сказал и не стану больше повторять. Так что если хочешь, чтобы я с тобой больше никогда не разговаривал, оставайся там. А если нет, то лучше выходи побыстрей и скажи это!

У меня не хватило духу остаться, а вдруг она не выйдет? Я натянул свои грязные ботинки и бросился бежать. Когда я перемахивал через калитку, до меня долетел голос Халлорана:

— Браво, Том! — кричал он мне вслед сквозь проливной дождь.

9 глава

Я уже говорил вам, что бегал я всегда отлично, лучше, чем Касс. Несмотря на ветер и дождь, которые, словно мокрые простыни, били со всей силы мне в лицо, я притормозил всего лишь раз — когда пробежал поворот и сбавил бег, чтобы не столкнуться с Джемисоном.

Он шел, покачиваясь, неуверенной походкой вниз по той же самой тропинке. Я догадался, что Джемисон выбрал этот путь потому, что он ведет к той короткой тропинке через мост. Но он опаздывал уже на несколько часов, и я знал, что если отец увидит его, качающегося, или заметит предательски выпирающую бутылку в кармане рабочей куртки, он скорее уволит его, чем допустит до работы на ферме.

Я отступил с дороги. Я привык по возможности избегать встреч с Джемисоном, но когда он вот так расклеился после Лизиного отъезда, я почувствовал свою вину и ответственность, поэтому вместо того, чтобы просто пробежать мимо по какой-нибудь узкой тропинке, я пошел по краю поля — в этакую погоду!

Джемисон ничего не заметил, я уверен. Такой дождь любого промочил бы до костей и ослепил бы даже быка. Джемисон не мог слышать, как я перебирался через ворота. Я и сам почти себя не слышал. Ветер, метавшийся кругами в кронах деревьев и с пронзительным воем слетавший вниз, оглушил меня, а потом, взмыв со свистом вверх, оглушил и его. Я пробирался сквозь грязь и бьющую по ногам мокрую траву и дважды едва не свалился в дренажную канаву — ту самую, что мы расчистили с отцом, по ней теперь мчались к вздувшейся реке пенистые серые водовороты.

Посевы были прибиты к земле. Даже верхушки частых плетней, мимо которых я проходил, накренялись к земле под порывами ветра. Ветви деревьев сгибались так, что почти касались меня, и ужасно скрипели, как будто привидения, вышвырнутые с поезда-призрака.

Порывы ветра пугали меня. Я ненавижу штормовой ветер. Ненавижу, когда деревья сгибаются до самой земли так, что у меня от ужаса перехватывает дыхание: ведь ствол не может гнуться бесконечно — того и гляди треснет, расколется, и вся эта тяжеленная мокрая туча листьев обрушится. Я ненавижу штормовые ветра с тех пор, как та чайка приземлилась в саду Джемисона — с того дня у нас все пошло наперекосяк. Но и до этого мне от них делалось не по себе. Я их не переношу с тех пор, как однажды ночью в грозу мы с Касс видели сквозь залитое дождем стекло, как уютное полное гнезд дерево прямо перед окном нашей комнаты (тогда мы еще жили вместе) с каждым порывом ветра превращалось в жуткую ни на что не похожую черную руину; помню, что каждый треск и скрип казался мне тогда настоящим стоном.

— Оно не сломается, — я вцепился в пижаму и повторял сам себе снова и снова, — оно не сломается. Не сломается…

Я и сам в это не верил, но шептал довольно громко.

— Сломается, — сказала Касс. И тут же с треском, подобным пистолетному выстрелу, ближайшая тяжелая ветка треснула, словно сучок. Теперь, оглядываясь назад, я снова вижу ломкую порванную черную кору и крошево белых, похожих на личинки, щепок, рассыпанное по земле. Я знаю, что ветка была уже мертвой, но, даже годы спустя, все же верю, что это Касс заставила ее сломаться.

Я больше не ребенок. Если понадобится, могу работать и в бурю, но я не люблю их. Поэтому, когда я добрался до конца рощи, то, вместо того чтобы пойти дальше по тропинке на ферму, свернул и направился к леднику. Я раздвинул мокрые заросли ежевики, и град капель брызнул мне в лицо. На миг они меня ослепили, так что я не сразу разглядел Касс. Она сидела, вытянув длинные ноги, в туннеле, что вел от входа, и поджидала меня.

Я споткнулся об нее, упал, ударившись головой об стену, и плюхнулся со всего размаху в грязь.

Касс так резко вытянула из-под меня свои ноги, что пряжка на ее ботинке зацепилась за мою куртку. Я попытался отцепить ее, но от падения у меня так все болело, что в конце концов я остался сидеть, прислонившись к кирпичной стене, куда Касс меня отпихнула. Я тер голову и тяжело дышал, а она тем временем отцепила себя от меня, оторвав при этом одну из моих пуговиц.

Она ничего не говорила, а я сдерживал подступившие слезы, но вот боль улеглась, и я смог вновь открыть глаза.

Касс смотрела на меня с презрением и отвращением.

— Больно, — пробормотал я: наша старая присказка, чтобы оправдать замеченные другим слезы.

Только я это ляпнул, как тут же пожалел: так глупо это прозвучало — малодушно и по-детски. Ну и пусть: хочу и плачу!

Насмешка не исчезла с ее лица. Я почувствовал, как злость вскипает во мне, поднимаясь из глубины, страшная злость на мою сестру Касс: что она вообще тут делает в туннеле? Вечно она тут как тут, стоит мне дать слабину или расплакаться! Никогда не упустит ни одного моего унижения! Почему она не побежала на ферму? Как догадалась, что я поверну после рощи и приду сюда? Ну почему она столько обо мне знает? Не желаю я, чтобы кто-то так хорошо меня знал, — все мои страхи и то, куда я побегу, чтобы от них спрятаться. Я хочу оставить при себе свои секреты, как и Лиза. Не нужна мне двойняшка, и сам я никому двойняшкой быть не желаю!

Но злость быстро прошла. Я тер голову и колено и ждал. Вскоре знакомое ощущение поражения всплыло и захватило меня — я всегда чувствовал, что Касс может все сделать лучше меня — все, что захочет. Вот посудите. Я считался лучшим бегуном. Собственно говоря, это единственное мое преимущество. Но стоило мне дать кругаля по полям, и пожалуйста — она заявилась сюда раньше меня!

Я прислонился к кирпичной стене, все еще тяжело дыша, чтобы скрыть свое унижение.

— А ты времени зря не теряла, — сказал я ей и добавил, чтобы поддеть ее: — Сливонька.

Для того, кто спешил сюда, чтобы зарыть топор войны, она держалась не больно-то дружелюбно. И даже «Сливонька» не заставило ее улыбнуться. Она так на меня посмотрела, будто никогда прежде этого словечка и слыхом не слыхивала.

— Поганый из тебя брат, Том! Поганый!

Я посмотрел на нее, ничего не понимая. Ее крик все кружил вокруг меня. Поганый! Поганый! Поганый! Поганый! И эхо не ослабевало, а наоборот, все набирало силу и ярость. Ее лицо, искаженное гневом, казалось отвратительным в зеленом сумраке подвала. Она с болью заламывала длинные узкие пальцы, они извивались, как черви в ведре Джемисона. Никогда прежде я не видел, чтобы пальцы могли так извиваться, — просто жуть!

— Касс…

Но она уже вскочила на ноги.

— Меня от тебя тошнит! — крикнула она мне в лицо. — Тошнит, слышишь? Тошнит от твоих вечных взглядов и ожиданий. Тошнит от твоего постоянного вынюхивания. Кончай это! Кончай всю эту слежку! Когда ты рядом, я не чувствую себя самой собой. Ты повсюду. Ты будто у меня под кожей! Ты должен отпустить меня, Том. Можешь ты это понять? Отстань от меня! Дай мне уйти!

Она ударила меня по руке, которой я попытался ее удержать. Ударила со всей силы, а потом оттолкнула и выбежала из ледника.

Я опустил руку. Ветер снаружи моментально стих, и в неожиданно воцарившейся тишине я слышал, как Касс продирается сквозь кусты и траву, а потом с реки донесся короткий громкий скрип и треск ломающегося дерева, затем — громкий всплеск, словно где-то там в это же самое время что-то разломилось навечно, как мы с Касс.

Я встал, отряхнулся, как собака, и поковылял по туннелю вглубь, шаря в карманах в поисках спичек. Я зажег одну, и только когда ее слабый колеблющийся огонек набрал силу и замер, увидел нашу тетрадь — вся в грязи, со сломанным корешком, она лежала на полу в том самом месте, где, видимо, сидела Касс, когда услышала, что я вернулся.

— Предупреждаю тебя, Том, — сказала она мне этим утром. — Не у одной меня есть секреты. Я тебе отплачу!

И вовсе я не шел за ней к Халлорану! Это она шла за мной. Она кралась за мной сюда, дождалась, чтобы я ушел, а потом прошмыгнула внутрь, вытащила кирпичи и развернула фольгу — искала свой украденный ключ. А тетрадь, наверное, упала и раскрылась, вот она и уселась читать все то, что я записал в конце, — все до словечка, всю историю. А я-то тем временем, дурак дураком, отправился за ней к Халлорану! Я смотрел на все эти рисунки рук Лизы: указывающие и гладящие, извивающиеся и сложенные куполом, ее кривые пальцы ни с чьими не спутаешь — они ни на чьи не похожи, потому и были так нужны Халлорану, — но у меня не хватило ума понять, что в кухне-то с Халлораном была Лиза! Лиза, а не Касс! Выходит, это я Лизе так отчаянно кричал через дверь. Там была Лиза. А Касс была все время тут. Читала. Она прочла все, что я написал о Лизе, даже мои самые тайные мечты. И все, что я написал и про нее: как я рылся в вещах в ее комнате. И про все те грязные намеки Джемисона на ее счет.

Джемисон! Ведь это я его видел совсем недавно ковыляющим по короткой тропинке к старому мосту! Я вспомнил тот треск, звук удара и всплеск, но на этот раз все прозвучало для меня иначе — так вот что это могло быть: пьяный крик ужаса, когда прогнившие доски проваливались под ним!

Я затушил спичку и выскочил из ледника. Еще не добежав до берега, я услышал перекрывающие порывы ветра короткие отрывистые лающие призывы о помощи.

Джемисон барахтался в разлившейся реке, сила течения и холод воды заставили его протрезветь, и теперь он молотил руками как сумасшедший, изо всех сил стараясь удержаться на плаву. Он не умел плавать, но, похоже, ему все-таки удалось немного сдвинуться. Пока я сбрасывал ботинки, Джемисон, кажется, справился с самым быстрым течением и пытался добраться до берега. Судя по всему, шансы на это у него были.

Я снял куртку и стянул два свитера, но не бросился в воду и не попытался спасти его. Как и Касс, которая с каменным лицом стояла в сторонке, наблюдая за ним, я стал ждать: а не справится ли он сам? Ведь Джемисон такой сильный. Я видел, как он поднимал тюки. К тому же он был в такой панике, что я вряд ли бы смог спасти его. Он бы меня утопил, а следом и сам быстренько пошел ко дну.

Его руки молотили, как сбесившиеся водяные колеса. Я следил за его борьбой: он постепенно приближался к берегу, преодолевая бурлящий поток. Наконец отчаянным усилием ему удалось дотянуться и ухватиться за пучок темных скользких камышей у ног Касс.

Она не пошевелилась, чтобы помочь ему. Далее руки не протянула. Стояла как парализованная, а Джемисон тянул и тянул камыши, пока не оказался так близко, что ноги наконец нащупали дно, тогда он стал подниматься из воды.

Он поднялся перед ней, дрожа и покачиваясь, — огромная серая мокрая махина, словно мертвец, вылезающий из могилы, и, подавшись вперед, вдруг схватил ее.

Тут Касс очнулась. Но не затем, чтобы помочь ему. При его прикосновении ее, видимо, охватила паника, потому что она вдруг отпихнула Джемисона назад в воду. Стараясь отодрать его царапавшие землю когтистые пальцы, она принялась наступать туфлями на его отчаянно цеплявшиеся руки, а увидев, что он все равно выбирается на берег, набросилась на него и попыталась оттолкнуть его перекошенное от страха лицо — назад в воду.

Джемисон стонал и рычал, но Касс продолжала толкать его, молотя по любой части тела, которая поднималась над водой. Она боролась с ним, как дикая кошка, отдирая его мокрые пальцы от своей одежды, отталкивая его назад, пока, в отчаянии и ужасе, не ударила его слишком сильно, и он, изогнувшись, не упал навзничь, раскинув руки. Лицо его искривилось, кровь из его носа разбрызгалась по траве, туфлям Касс и воде. Я подбежал к ней и оттащил на безопасное расстояние от края, но она успела все же отпихнуть его здоровенное бесформенное тело назад в реку. Невероятно! Она спихнула Джемисона назад! Касс столкнула его обратно в реку!

Тело Джемисона вновь начало погружаться в воду. Но тут его куртка надулась и перевернула его. Он проплыл мимо нас, измотанный и окровавленный, и его снова подхватило течением.

Я что было духу припустил по берегу и добежал до пристани раньше его. Я оперся коленями о самый дальний столб и откинул с глаз мокрые волосы. Когда Джемисон приблизился, я протянул ему руку. Его глаза выпучились, и лицо блестело от натуги. Он отчаянно тянулся ко мне.

Я наклонился как можно дальше над водой.

— Давай! — крикнул я ему. — Попробуй плыть, Джемисон! Попробуй! Попробуй плыть, Джемисон! Пожалуйста!

Возможно, из-за ветра и бурлящей воды он не мог расслышать моих слов, но, похоже, мой крик придал ему силы держаться, так что, барахтаясь и брызгаясь, он все же приближался ко мне.

Я так вытянулся вперед, что, казалось, вот-вот упаду. Я протянул ему руки:

— Ну же, Джемисон! — кричал я. — Молоти ногами! Молоти!

Он молотил и молотил, из последних сил. И вот мои пальцы почти коснулись его. Доски под моими коленями зашатались, это сзади подбежала Касс. Одной рукой она обхватила меня за пояс, а другой уцепилась за деревянный столб, так что я смог податься еще чуть-чуть вперед и поймал наконец слабеющие пальцы Джемисона.

Течение сразу же оторвало его, но когда он проплывал, вертясь, мимо меня, я снова ухватил его за руку, на этот раз крепче, и удержал. Касс изо всех сил тянула меня назад, а я тянул Джемисона, вытаскивая его мокрую тушу из сильного течения.

Вместе мы выволокли его на берег.

Лицо Джемисона было так близко, что я вдыхал его дыхание. Мы протащили его по мосткам, словно это был мертвый кит. Я держал его обеими руками.

— Поднимайся! — шептал я ему в ухо. — Ну же, Джемисон! Поднимайся!

Никогда я не таскал такой тяжести. Мы тянули что было мочи и пытались перетащить его через край. На полпути мы вдруг его упустили, он в панике вытянул руку и ухватил пригоршню волос Касс. Но мы не выпустили его, пока он наконец не оказался благополучно на досках.

Касс ничего не видела и не могла высвободиться. Она скрючилась рядом с ним, в глазах ее стояли слезы. Мне пришлось повозиться, чтобы расцепить его крепко сжатые пальцы.

Я потянулся, чтобы вытащить его ноги, которые все еще болтались в воде. Вместе мы откатили Джемисона подальше от края, и он лежал, постанывая, ничком на досках, пока Касс и я, прислонившись к столбам, пытались отдышаться.

Я стер пот с глаз. Касс была белая как мел, она совершенно вымоталась.

— Пойду схожу за подмогой, — сказал я ей.

Открыв глаза, Касс в ужасе покосилась на Джемисона.

— Я пойду, Том. Пожалуйста!

Она не хотела оставаться с ним один на один, ясное дело. А вдруг его надо будет потрогать или помочь чем.

Только недавно, там у его ягодных кустов, я сам видел, как он едва не плакал, так что не забыл еще, каково это! Мне было жаль Касс. Лучше уж увидеть в таком состоянии того, кого любишь, а не того, кого ненавидишь. По крайней мере, тогда можно хотя бы протянуть руку и потрогать — жив ли. И не придется вот так просто стоять и смотреть. Бедная Касс так долго ненавидела Джемисона! Каково ей видеть, как он лежит, дрожа от холода, страха и опьянения, испачканный и беспомощный, словно гигантский крот, безжалостно выброшенный из его ведра.

— Ладно, иди ты, Касс. Иди ты.

Я протянул ей руку, она крепко ее пожала и поднялась на ноги. А потом неуверенно побрела по доскам. Я подождал, пока она скрылась за деревьями, затем попытался как следует встряхнуть Джемисона, чтобы тот встал на ноги. Я накинул ему на плечи свою куртку и, крепко держа его, словно он был слепой или придурковатый, повел прочь от пристани, вверх по склону к леднику, подальше от ветра.

Там-то и отыскала меня Лиза, она была бледной, хотя бежала всю дорогу от дома Халлорана, и еще больше побледнела, когда увидела нас вместе, прислонившихся к кирпичной стене и прижавшихся друг к другу, чтобы согреться. Лиза взяла руку Джемисона, а я взял ее руку, и мы тихо ждали, пока не пришел мой отец и не принес фляжку с бренди и чаем и одеяла. Честя Джемисона за глупость и пьянство, он повел его назад по тропинке на ферму.

Прежде чем пойти за ними, я осторожно вынул из рук Лизы неиспользованный билет на автобус до Линкольна, который она нервно мяла.

— Значит, ты не уехала.

Она покачала головой.

— Халлоран просто снял тебя с автобуса, верно?

Она кивнула.

— И ты даже не спорила.

Она даже не спорила. Может, ей вообще было все равно. Наверняка она просто сошла с ним с автобуса, даже не задумываясь, что делает. Ей было все равно: провести ли неделю сидя, не шевелясь, на стуле, сложив руки на коленях, позируя Халлорану, или отправиться навестить тетю Бриджет в Линкольне. Нельзя назвать это похищением (хотя отец, узнай он об этом, именно так бы и сказал). Просто Лиза вся в этом. Она такая.

Ей все сойдет с рук, я уверен. Не думаю, что отец обратил внимание на ее внезапное возвращение, а Джемисону вообще мозги отшибло. Тетя Бриджет не пользовалась телефоном. Она уже много лет глуха как пень. А если она напишет, что давненько не видела свою племянницу, Лиза просто пропустит этот кусок, когда станет читать письмо вслух своему отцу. Наверняка они с Халлораном сочинят какой-нибудь подходящий ответ, под которым Джемисон, не ведая, что творит, нацарапает свою неумелую подпись.

Я чувствовал себя злым и усталым. Я посмотрел на Лизу. Мне все равно, что она такая безразличная. Это моих чувств не меняет, поверьте, я пытался. Но мне было бы намного проще, если бы Лиза была другой. Порой мне хочется, чтобы она была больше похожа на Касс. По крайней мере, моя сестра знает, что для нее важно, и добивается этого. Иногда я думаю, а будет ли Лизу вообще что-то волновать?

Я вернул ей билет до Линкольна и посоветовал:

— Лучше сожги.

Я чиркнул спичкой. Лиза поднесла билет к огню. Когда бумага вспыхнула и осветила ледник, она потянулась к тетради, которая все еще лежала, мятая и грязная, на полу.

— Что это, Том?

— Ничего. Просто список.

— Список чего?

Я не ответил, она взяла тетрадь и отнесла ее к выходу из туннеля.

— Неловкий, — прочитала она, — глупый, грубый, неуклюжий, ершистый, угрюмый… Что это, Том?

Я пожал плечами и смущенно отвел взгляд.

— Список прегрешений.

— Чьих прегрешений?

— Моих. Моих и Касс. Касс и моих.

Содрогнувшись, она бросила тетрадь назад в грязь.

— Ты тоже лучше это сожги, — сказала она.

10 глава

Лиза права. Прошлой ночью я лежал без сна и думал об этом — она совершенно права. Я должен сжечь «Список». Больше он ни на что не годится. Я пришел сюда сегодня утром и, пролистав его, страшно рассердился: страница за страницей одни оскорбления! Оскорбления и ничего больше. Наши слабости рассыпаны, словно горошинки перца. Вспыльчивая — это что, о Касс? Медлительный — а это обо мне?

Ненавижу этот «Список»! Ненавижу его! Почему я вел его так долго? Мне следовало давным-давно порвать его. Или спорить с ними, как поступала Касс. Прежде я думал, что победы ей даются легко — во всем. Но теперь, просматривая тетрадь, я убеждался, что и ей было непросто. Дерзкая и непослушная, упрямая и трудная, неловкая и действующая на нервы. Этим заняты последние двадцать страниц. И так продолжалось изо дня в день — неудивительно, что ей надоело вести свой список!

Касс все же умеет постоять за себя, признаю. Если они ей говорят:

— Касс, неряха, не разбрасывай вещи по комнате. Ты что, хочешь, чтобы кто-то их за тебя убирал?!

Касс тут же готова к отпору:

— Не понимаю, почему. Это моя комната, так ведь? Я убираю ее, когда считаю нужным. И никого не прошу делать это за меня.

И вот пожалуйста — теперь родители больше не цепляются к ней по пустякам. И у нее в комнате все так, как ей хочется. И носит она то, что хочет. И делает то, во что верит. Она постепенно учится жить своей жизнью.

А я? Я все принимал. Молчал и позволял им обрушивать на меня все их попреки, от которых уже совсем продыху не стало. В конце концов они загоняли меня в эту злосчастную сырую нору в земле, где я записывал все в толстую тетрадь для учета яиц.

Поэтому-то я и продолжал вести ее один. Это помогает — еще как! «Список» копил все мои недостатки, проступки и слабости, я хранил их, как коллекцию черных усыпленных мотыльков, приколотых аккуратными рядами. После того как я заносил их в «Список прегрешений», они уже больше не могли подняться и порхать вокруг моей головы.

Но теперь это бесполезно. Нет смысла хранить их дольше. Теперь я знаю: то, что о тебе говорят другие, невозможно приколоть, как сухих мертвых мотыльков. Я не могу стереть те слова, что сказала обо мне Касс, так же как она не может взять их назад. Они будут висеть над моей головой вечно — пока я сам не поверю, что это уже неправда.

Поэтому я тоже собираюсь измениться. Мне это будет сделать труднее, чем Касс. Всегда так было. Но я справлюсь, я уверен — так уверен, что отдал вчера Касс ее ключ и в обмен получил ее улыбку, а сегодня сожгу «Список прегрешений» — в знак того, что нет пути назад, никогда. Все, что я написал на последних страницах, тоже будет уничтожено, но это неважно. Все равно больше рассказывать не о чем.

Я принес вниз в ледник последнюю свечу. В ее пламени я сожгу все — страницу за страницей. В огне свечи тонкая серая бумага будет светиться теплым приветливым розоватым светом. Я подожду, пока оборванный неровный край почернеет, словно по волшебству, и землянисто-коричневые полосы протянутся поперек, уничтожая написанное, — все эти равнодушные четкие голубые линейки, которые как будто говорят: Эта бумага не для удовольствий. Помни: она тебе для того, чтобы записывать упражнения по французскому, учитывать проданные яйца или вести список своих собственных недостатков. И ни для чего другого! Не для того, чтобы рисовать в ней бледное болезненное лицо той, о ком ты; думаешь, или писать свое имя, обводя каждую букву цветным орнаментом.

Страница вспыхнет. Усики тонкого серого дыма закружатся в воздухе, а золотые с синим основанием языки пламени оживут и заставят меня аккуратно вращать пальцами страницу. Эта чернота — темный разрастающийся ожог, резкий очищающий запах которого точно горит старый хворост — будет ползти по бумаге, сминая и сжимая ее, пока жар, добравшись до моих пальцев, не заставит меня выпустить страницу и бросить ее на фольгу, лежащую рядом.

Я буду смотреть, как она светится этими живыми оранжевыми брызгами, а потом сворачивается, чернеет и остывает. Тогда я сдую хрупкие останки на пол ледника. Возможно, они тихо зашуршат, протестуя, словно прошлогодние опавшие листья. Затем я вырву другую страницу — еще и еще, и так избавлюсь от них навсегда.

Сперва я сожгу тетрадь для учета яиц, а потом примусь за ту огромную серебряную тетрадь для записей. Я буду сжигать ее страница за страницей, с конца до начала — все наши проступки, слабости и недостатки. Год за годом — все те слова, что мы записывали аккуратными колонками, и не стану их перечитывать напоследок. Как и Касс, я с этим покончил. Я буду следить, как движутся тени на кирпичной стене — лихорадочный танец прощания с каждой страницей, — но думать стану о другом.

Сжечь обложку окажется не так-то просто. Она все такая же твердая и блестящая, как и много-много лет назад, когда ее подарила нам тетя Нина. Вот бы она удивилась, узнав, что мы до сих пор хранили ее, да еще так заботливо! Но и этому настал конец. Тонкое серебристое покрытие покоробится, сморщится и, отделившись от твердой картонной основы, вздуется и пойдет пузырями. И пусть я обожгу пальцы, пока буду жечь ее, но в конце концов от «Списка» ничего не останется.

Я посмотрю вниз на те два кирпича, под которыми мы так долго ее хранили, и буду знать, что тетради там больше нет. А Касс? Она и не заметит пропажи.

Да и я вряд ли стану по ней тосковать. С тех пор как бедняга Джемисон слег на время, на ферме полно работы, так что я нечасто буду сюда заглядывать.