/ Language: Русский / Genre:love_history / Series: Любовь и честь

Возвращение лорда Рэмси

Элизабет Фэрчдайл

Юная Пруденс Стэнхоуп знала, какую опасность может представлять охваченный страстью мужчина, и научилась обороняться. Но перед лордом Рэмси она оказалась совершенно беззащитной. Что же обезоружило ее – искушенность опытного любовника или истинное чувство?

1996 ruen Н.Зворыкина52499205-2a81-102a-9ae1-2dfe723fe7c7 love_history Elizabeth Fairchild Lord Ramsay's return en Roland FB Editor v2.0 10 February 2010 OCR: Antea; Spellcheck: Велька ec906e40-67cd-102d-9ab1-2309c0a91052 1.0 Возвращение лорда Рэмси ОЛМА-ПРЕСС Москва 1997 5-87322-728-4

Элизабет Фэрчайлд

Возвращение лорда Рэмси

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Бани Махомеда были открыты Сейком Дином Махомедом, уроженцем Индии, в 1786 году в Брайтоне на Кингз-роуд (Сейчас на этом месте находится Королевский отель). В число предлагаемых банями услуг входили паровые, или турецкие, ванны и массаж. Массаж делал посетителям бань банщик-массажист, просунув руки во фланелевые рукава, прикрепленные к похожему на шатер пологу. После того как был зарегистрирован целый ряд случаев полного выздоровления посетителей бань, Махомед опубликовал работу с описанием методов своего лечения, приложив к ней список своих клиентов, среди которых было немало знатных особ. Спустя некоторое время Махомеда назначили хирургом-массажистом при короле Георге IV, страдавшем от артрита и подагры. Вильгельм IV сохранил за ним эту должность. Махомед прожил долгую жизнь и умер в 1851 году в возрасте 102 лет.

ГЛАВА 1

Брайтон, Англия, лето 1818 года

Чарльз Рэмси скорее всего никогда не встретился бы с мисс Пруденс Стэнхоуп, если бы в банях Сейка Дина Махомеда в первый день июля не отошла в мир иной леди Чайлд. И уж, конечно, он не соприкоснулся бы с ней так тесно душой и телом, сердцем и умом, не будучи ей даже представленным.

Но по воле судьбы случилось так, что в тот знойный полдень перестало биться перенатруженное сердце Эстер Вилк Чайлд, женщины необъятных габаритов, с неровным пульсом, которая, вопреки совету своего врача, упорно отказывалась от того, чтобы ей сделали кровопускание. Как дрожащее желе, эта дама втиснулась в одну из больших деревянных лоханей, наполненных холодной и горячей водой, в которых обычно рекомендовали отмокать постоянным посетителям бань.

Она казалась вполне довольной своим положением, но вдруг, схватившись рукой за грудь, произнесла несколько обеспокоено:

– О Боже! Что же это такое? – и завалилась вперед, уткнувшись лицом в турецкую ванну с горячей водой, в которой в тот момент сидела.

– Леди Чайлд! – Служителя, принесшего свежее полотенце, встревожила ее поза.

Но леди Чайлд ничего ему не ответила, ибо уже не дышала.

Испуганный служитель вытащил ей голову из воды и громко позвал на помощь, которая не заставила себя ждать – обслуживающий персонал сбежался со всех этажей, из всех закоулков бань. Потребовались усилия шестерых здоровых мужчин, чтобы извлечь почтенную леди из ванны.

Сам по себе уход из жизни леди Чайлд не свел бы лорда Рэмси и Пруденс Стэнхоуп, если бы не то обстоятельство, что весь персонал, включая и Сейка Махомеда, осуществлявшего общее руководство, помогал вынуть дородную леди из ванны и перенести ее в сухое место, где она была скрыта от посторонних глаз. Там ее вытерли, одели и даже уложили ей волосы, прежде чем вызвать врача, который, осмотрев тело, констатировал смерть леди Чайлд, после чего положил монетки ей на глаза и прикрыл лицо.

Как раз в тот момент, когда происходили эти печальные события, этажом выше Пруденс Стэнхоуп исчерпала запас воздуха в легких. С громким вздохом она откинула верх похожего на шатер полога, под которым потела в облаке пара, и глотнула обычного воздуха. Затем осторожно повернула голову, смахнула пот со лба и шепотом, так, чтобы не усилилась мучившая ее головная боль, пожаловалась своей компаньонке миссис Мур:

– Я чувствую себя, как перепревший пудинг. Что там такое случилось со служителем? Я бы хотела продолжить процедуры. Как вы думаете, он не забыл про меня?

Миссис Мур, трудолюбивая женщина, руки которой всегда были заняты вязанием, ибо она всей душой верила в то, что праздность нельзя объяснить иначе как происками дьявола, закончила считать очередной ряд петель и согласно кивнула.

– Он и в самом деле заставляет вас ждать. Я знаю, у вас болит голова, дорогая. Может быть, у этого массажиста свое понятие о времени, отличное от нашего.

Пруденс со вздохом вытянула вперед подбородок, услышав при этом, как у основания шеи что-то хрустнуло. Звук напоминал хруст раздавленной яичной скорлупы. У Пруденс было ощущение, что клубы пара, так долго ее окружавшие, проникли ей в голову.

– Возможно, миссис Мур. Он ведь, кажется, из Индии?

Миссис Мур прищелкнула языком.

– По-моему, дело не в том, что он из Индии, а в том, что он мужчина. Мужчины так же ненадежны, как и дети, вы уж мне поверьте.

– Да, мужчин, пожалуй, не назовешь людьми, на которых можно положиться, – осторожно согласилась Пруденс, хотя, будь у нее выбор, она предпочла бы возразить.

– Вечно одно и то же. Пойду посмотрю, может, мне удастся поторопить одного из этих лентяев.

Резко поднявшись со стула, на котором сидела, миссис Мур отправилась выполнять свою угрозу, не дожидаясь согласия Пруденс, чье внимание было настолько поглощено болью в плечах и шее, что ее единственным комментарием был стон.

– Кисмет?

Чарльз Рэмси услышал в голосе брата, произнесшего это слово вслух, явный сарказм. Это понятие почему-то вызвало у Руперта неловкость – почти такую же, какую почувствовал Чарльз, когда впервые увидел вместо некогда здоровой ноги младшего брата обрубок, покрытый ужасными шрамами. Ру беспокойно задвигался под его руками, но ничего не сказал, и Чарльз продолжал массировать ему плечи, на которых перекатывались твердые мускулы, ведь на них приходился вес тела Руперта, когда он опирался на свои костыли.

– Интригующее понятие, правда? – тихо проговорил Чарльз.

– Варварское понятие, – проворчал Ру. – По-моему, ты слишком туго замотал на голове эту свою чалму. Выходит, война с французами была предопределена судьбой? И то, что я потерял ногу, тоже? А как насчет потери твоего состояния? Джек и так постоянно проигрывал в карты, зачем валить на судьбу то, что он проиграл и в тот раз, когда, рискнув, сделал ставкой все твое наследство. Ба! Да я ни за что не поверю в такую чепуху!

Чарльз приложил руку ко лбу чуть пониже головного убора, осмеянного Рупертом.

– Моя голова вполне привыкла и к чалме, и к идее кисмета, Ру, даже когда речь заходит о Джеке. Жизнь – это путешествие. Любая дорожная развилка предоставляет нам возможность выбора.

– Джек – дорожная развилка? – Чарльз рассмеялся.

– Нет, Джек – это препятствие, а преодоление препятствий позволяет нам самоусовершенствоваться. Любое столкновение на пути – с хорошим ли, с дурным ли – дает возможность для роста и лучшего понимания действительности.

– Если глупость Джека способствует твоему росту и обретению большей рассудительности, то скоро ты вырастешь величиной с дом и станешь мудрее Моисея.

– Сэр, – прервал их разговор чей-то голос: в дверях, раскинув руки, стояла женщина. – Как вы можете заставлять мисс Стэнхоуп ждать так долго? – Тон у нее был негодующим.

Руперт сел под своим пологом и, раздвинув матерчатые стенки, выглянул наружу.

– Ты заставляешь ждать какую-то девушку, Чаз? Я и понятия не имел.

– Я тоже, – удивленно протянул Чарльз. Женщина, нахально стоявшая в дверях и нисколько не смущенная мыслью о том, что она могла бы застать мужчину в не совсем приличном виде, была пожилой особой с тусклыми волосами, общественный статус которой не поддавался определению. Однако весь ее вид свидетельствовал, что она не потерпит никаких глупостей от того, кого сочтет моложе и ниже себя по положению. В данный момент она выглядела очень обиженной, и по тому, как она сузила глаза, взглянув на него, Чарльз понял, что его-то она и считает обидчиком.

– Более получаса, сэр, – продолжала она сварливым тоном, покачав головой, отчего складки у нес на шее затряслись, как бородка у индюка. – Моя хозяйка, терпеливая и воспитанная молодая леди, варится на горячем пару. Она того и гляди потеряет сознание оттого, что дышит сплошным паром, лицо у нее покраснело от прилива крови, и вообще ей уже хочется надеть на себя что-нибудь приличное. Надо же и честь знать. Вы сейчас же займетесь ее массажем или я буду на вас жаловаться!

Наглое поведение женщины позабавило Чарльза Рэмси. Он знал, что нисколько не похож на английского лорда в чалме и свободном турецком халате, который всегда надевал, когда они с Рупертом посещали бани, но ему и в голову не могло прийти, что кто-то может принять его за банщика.

Рядом с ним Руперт поправил свой полог, тщательно прикрыв нижнюю часть тела. На миг их взгляды встретились – и у того и у другого в глазах мелькнуло веселое удивление.

– Тебе не следует заставлять ждать мисс Стэнхоуп, – тихо проговорил Руперт. – Кисмет зовет тебя.

Итак, Руперт подталкивал его на озорную проделку. Это развеселило Чарльза еще больше. Однако он согнал с лица ухмылку: нельзя пренебрегать судьбой и представившейся возможностью, особенно когда она так настойчиво зовет тебя. Он церемонно поклонился и указал на дверь.

– Вы проведете меня к вашей госпоже?

– Сюда. – Женщина с победным видом пошла по коридору. Юбка развевалась вокруг ее ног.

– Смотри не переусердствуй, – предостерег брата Руперт с веселыми искорками в глазах.

Чарльз не мог больше удерживаться от смеха.

– Не двигайся с места, пока я не вернусь. Руперт, пожав плечами, похлопал по обрубку ноги.

– Куда же я денусь?

«Легкомысленный Рэмси», как звали Чарльза и друзья, и недруги, не нуждался в дальнейшем понукании. Он без колебаний отправился делать массаж мисс Стэнхоуп.

ГЛАВА 2

Продрогнув, Пруденс снова задернула полог и попыталась сидеть не двигаясь. Из отверстия у ног поднимались клубы теплого пара, лишая ее возможности что-либо видеть. Ей снова стало трудно дышать. Каждый вдох требовал столько же усилий, сколько само ожидание в этой парной. Она совершенно отвыкла сидеть без движения и ждать, когда кто-то другой ее обслужит. В течение последних пяти лет жизнь Пруденс Стэнхоуп проходила совсем по другому сценарию. После смерти родителей она оказалась в положении незамужней и безденежной родственницы, вынужденной прислуживать людям, привыкшим к тому, что им прислуживают. Сейчас она сидела, сдерживая свою энергию. Мускулы ее были напряжены. Какая-то ее часть все время порывалась вскочить в ответ на приказание любого, кто был достойнее и материально лучше обеспечен, чем она, и мог с большим основанием позволить себе ничего не делать, а просто сидеть, париться и потеть.

Она толком не знала, каких результатов ждет от рекомендованного доктором Блэром массажа. Она очень надеялась, что он принесет облегчение от ноющей боли в шее и спине. Паровая ванна разогрела ее чуть ли не до самого нутра. Она буквально истекала потом от этого непривычного для нее прогревания паром. Кусок полотна, обмотанный вокруг тела приличия ради, прилип к ней, как вторая кожа. Дышала она громче, чем обычно. Окружавший ее пар был насыщен сильным и чистым ароматом трав. При любом ее движении тело соприкасалось с грубой тканью полога, под которым она парилась. В шее пульсировала боль.

– Я рекомендую курс лечения на водах в Брайтоне, – заявил доктор Блэр тоном, не допускающим возражений, глядя на нее сквозь толстые стекла очков, которые периодически сползали с его длинного тонкого носа и удерживались только на мясистом кончике.

– Брайтон? Почему Брайтон? – тут же возразил муж ее кузины Эдит, человек, которому она была обязана крышей над головой, трехразовым питанием и одеждой. – Почему не Бат или Танбридж? До Брайтона в два раза дольше добираться.

Пруденс знала, почему Тимоти усомнился в рекомендации врача, и это знание усиливало печаль, тяжким грузом лежавшую у нее на сердце. Два недавних события – выкидыш у жены Тимоти и утрата в какой-то момент самоконтроля и им, и Пруденс – накладывали отпечаток на все, что делал и говорил в эти дни Тимоти.

Доктор покачал головой.

– Ни Бат, ни Веллс не годятся, там нет того лечения, которое требуется мисс Стэнхоуп.

– Морские ванны? – процедил Тимоти, и по одному его тону было ясно, как он относится к охватившему всех поветрию лечиться морскими ваннами или питьем минеральной воды.

Доктор Блэр сморщил нос и пренебрежительно посмотрел на джентльмена, осмелившегося гак грубо оспорить его авторитет. Он не привык к тому, чтобы его предписания ставились под сомнение. Однако последнее время, а именно после выкидыша у его жены – события, конечно, печального, но с медицинской точки зрения неизбежного – сэр Тимоти Маргрейв подвергал сомнению любой его диагноз.

– Морские ванны – неплохая идея, сэр, – сдержанно проговорил доктор, – но я имел в виду другое лечение. Его с успехом применяют в Брайтоне на протяжении более двадцати лет. Принц Уэльский, как известно, прибегает к этому в высшей степени эффективному методу лечения, а также граф Эссекский, герцогиня Лидская, лорд и леди Мидлтон. Однако, если вы настаиваете на том, что мисс Стэнхоуп не следует ехать в Брайтон…

Тимоти был загнан в угол.

– Вовсе нет, – поспешно сказал он. – Я от всего сердца желаю, чтобы моя кузина получила самое лучшее лечение.

Доктор Блэр кивнул.

– Я в этом не сомневаюсь. Будьте уверены, массаж – единственный способ улучшить физическое и душевное состояние мисс Стэнхоуп. Видите ли, он успокаивающе действует на нервную систему и в то же время в высшей степени стимулирует кровообращение.

Пруденс была заинтригована. Каким образом один и тот же метод лечения может оказывать одновременно успокаивающее и стимулирующее действие? И как странно, что это индийский способ. Не так давно она читала дочерям кузена именно про Индию.

Пруденс повертела головой и прислушалась. Хруст яичной скорлупы. Движение шеей производило звук, напоминающий хруст яичной скорлупы. По сути дела последнее время она казалась самой себе яйцом – хрупким, легко бьющимся, липким внутри.

Пруденс вздрогнула, когда в комнату вошла вернувшаяся миссис Мур. За ней следовал какой-то мужчина. Исходивший от него резкий незнакомый запах, вызвал в воображении Пруденс образы далеких городов и стран, о которых она любила читать и названия которых звучали как музыка: Сингапур, Цейлон, Дели, Гонконг, Занзибар, Константинополь.

Она показывала Джейн и Джулии места с этими интригующими названиями на глобусе. Она читала им о слонах и обезьянах, львах, тиграх, носорогах, о кобрах, которых можно заворожить игрой на флейте. Будучи гувернанткой девочек, она вкладывала им в головки знания о том, как важна торговля с этими странами, благодаря которой они получают такие продукты, как чай, рис, хлопок, сахар, кокосовые орехи, какао и корица. Она учила их находить в привычной обстановке дома, где все воспринималось как само собой разумеющееся, частички этих далеких заморских стран: черное дерево, красное дерево, тиковое дерево, атласное дерево.

Она, правда, не обсуждала с ними более тонкие материи: священных коров, карму, перевоплощение, Будду, Конфуция, Шиву, Вишну и Магомета. Ее собственная страсть к романтике, тяга к неизведанному заставляли ее проводить ночи без сна, читая при колеблющемся свете свечей все, что ей удавалось достать. В ночной тиши, в часы между закатом и рассветом, легче было вообразить, как она путешествует по этим дальним странам, изучая людей, их нравы и образ мыслей, в корне отличные от того, что она знала. Чем больше она читала, тем больше угнетали ее привычное окружение – зелень сельской Англии, карты, глобусы, уроки музыки – и вероятность того, что ее ноги всю жизнь будут ступать только по английской земле.

И сейчас, подумав о том, что лечебный массаж, который сделает ей джентльмен из Индии, – это самое большее, на что она, Пруденс Стэнхоуп, может рассчитывать в удовлетворении своей тяги к путешествиям, она в определенном смысле испытала разочарование. Она ждала под своим пологом, затаив дыхание в предвкушении, подавляя какое-то томительное непонятное желание, наполнявшее ее с каждым ударом сердца.

– Наконец-то я нашла хоть кого-то, Пруденс. Его зовут Чаз. – Голос миссис Мур прозвучал слишком громко в наполненной ожиданием тишине комнаты. Стул протестующе заскрипел, когда миссис Мур снова уселась на него и принялась за свое вязание.

Клик-клик-клик – спицы отсчитывали время, скорее усиливая, чем уменьшая волнение Пруденс.

Ток прохладного воздуха коснулся ее ног, когда ступни ее открыли, убрав с них полог. Мир пришел к ней, а не наоборот.

– Будьте добры, приверните пар, и мы начнем с ног, мадам.

Простая фраза, сказанная на безупречном английском лишь с легким намеком на что-то чужеземное в интонации и манере говорить, но воздействие, которое оказал на Пруденс голос массажиста, было далеко не однозначным. Она почувствовала себя камертоном, к которому прикоснулась палочка дирижера, а его слова показались ей звуками инструмента, слышанного когда-то давно один лишь раз, и каждое слово эхом отдавалось у нее в ушах.

Испытывая сильнейшее желание слышать голос массажиста более отчетливо, Пруденс наклонилась и повернула кран, закрыв отверстие у ног, через которое поступал пар. Плотная завеса пара разредилась, и вместе с этим смолкли все звуки, кроме постукивания спиц миссис Мур, звуков, производимых падающими с ее полога каплями, и ее собственного дыхания. Она знала, в чем будет заключаться ее лечение: этот чужеземец будет прикасаться к ее телу. Но ведь неожиданные прикосновения всегда приводили ее в напряжение. Каким же образом прикосновения незнакомого мужчины помогут ей расслабиться?

Конечно, определенная разница все-таки имелась. Сейчас она была укрыта с головой, и этот незнакомец не мог видеть ее лица. Они были незнакомы лично, а значит, и его прикосновения будут полностью обезличенными, ничего не значащими ни для нее, ни для него. Они не будут нести в себе заряд опасных желаний, непреодолимого притяжения. Но тем не менее при мысли о подобном методе лечения сердце ее забилось быстрее.

Ее тело предвкушало его прикосновения, ждало их с тем же нетерпением, с каким ее слух ожидал звуков его голоса. Слишком долго боролась она с желанием не только увидеть дальние страны, но и познать любовь человека, в равной степени недосягаемого. Она пребывала в смятении, пойманная в ловушку собственных недостойных желаний, особенно теперь, обнаружив, что ее желания находят отклик, когда Тимоти в нарушение всех правил приличия выразил свои чувства к ней не только в словах, но и в прикосновениях.

Пруденс чувствовала себя так, словно внутри у нее была туго натянутая пружина. Нервы были взвинчены до такой степени, что она опасалась, как бы ей совсем не развалиться под руками этого незнакомца.

Массажист встал на колени. Руки в фланелевых перчатках сжали ей щиколотку. Пруденс поморщилась.

– Расслабьтесь, – ровным голосом сказал он и, приподняв сначала одну ее ногу, потом другую, потер пятки и ступни пемзой.

От столь необычной стимуляции ноги Пруденс покрылись мурашками. Она испытала облегчение, когда пемзу отложили в сторону, но вслед за этим ноги ей стали намыливать положенным в мешочек мылом. Мешочек был сделан из кожи какого-то животного, и с внешней стороны на ней даже остался мех. Одним словом, процесс намыливания также оказал на нее, несомненно, возбуждающее действие. После этого руки в перчатках стали растирать и пощипывать ее густо намыленные ноги, делая это с профессиональной тщательностью. Пруденс хотелось уклониться от этих прикосновений. Это было совсем не то, что она ожидала.

Массажист словно прочел ее мысли – пощипывание прекратилось. Встав с колен, он взял в руку и сжал ее покрытую мыльной пеной пятку. Это прикосновение показалось ей странно интимным.

– Вам лучше всего полностью расслабиться. – Каждое его слово отдавалось у Пруденс в ушах. Голос был сладкозвучным, как мелодия флейты, способная заворожить змею.

Такой голос не внушал доверия. Мужчинам вообще нельзя было доверять, особенно очаровательным мужчинам.

Пруденс невесело рассмеялась. Во всем ее теле не было ни единой расслабленной клеточки. Напротив, она была похожа на заведенную до предела музыкальную шкатулку.

– Расслабиться? Я давно забыла, как это делается.

ГЛАВА 3

Легкомысленный Рэмси угодил в ловушку. Незнакомая женщина, лица которой он даже не видел, поймала его, как кролика, силой скрытого в ней желания. Он сжимал в ладонях щиколотку молодой леди, которую он скорее всего и не узнает, доведись им встретиться когда-нибудь на улице, и на языке у него вертелось множество таких вопросов, какие не принято задавать незнакомым людям. Еще ему ужасно хотелось увидеть остальные части ее фигуры, скрытой водонепроницаемой тканью, свисавшей с потолка наподобие сетки от москитов, хотелось погладить изящный изгиб ноги, пососать каждый розовый пальчик, воспользоваться всеми преимуществами этой необычной встречи. Но все же куда больше его занимал вопрос, каким образом столь юное создание полностью утратило способность расслабляться. С какой бедой могла столкнуться эта неопытная девушка, что впала в такое угнетенное состояние? И, словно надеясь найти ответ на этот вопрос в ее атласной коже, он начал массировать нежную плоть с прилежанием и тщанием, сорвавшими с ее губ стон удовлетворения. Было так приятно снова касаться женского тела, гладкой кожи, покрытой капельками влаги от паровой ванны.

Чарльз удовлетворенно закрыл глаза. Для него перестало иметь значение, что эта бедная молодая девушка напоминала туго натянутую тетиву, что он не видел ее лица, не знал, кто она, и что скорее всего никогда не получит ответы на вопросы, вызванные ее замечанием.

Он собирался заставить ее тело петь под музыку, какой она никогда раньше не слышала. Слишком много воды утекло со времени его последней встречи с прекрасным полом, и еще дольше не касались его руки кожи молодой англичанки. Этот массаж, затеянный как озорство, превратился после вынужденного признания мисс Стэнхоуп в том, что в ее жизни нет покоя, во встречу двух схожих душ, и физический контакт отошел на второй план.

Она хотела узнать, как надо расслабляться. И, как ни странно, в этом Легкомысленный Рэмси мог ей помочь. Будь у нее другие запросы, он был бы бессилен. У него не было пи денег, ни земли. Его титул никому не мог принести пользы. Однако из-за границы Чарльз вернулся обладателем многочисленных, хотя и своеобразных сокровищ, и одним из них было умение расслабляться. Возможно, ему не суждено увидеть лица этой строгой молодой леди, но он получит удовольствие, добившись того, что ее словно одеревеневшее тело растает, как масло, под его пальцами.

– Представьте, что вы находитесь в своем любимом месте, – начал он, – в безопасном месте, где никто и ничто не может вас потревожить.

– Разве такое место существует? – с сомнением пробормотала она.

Чарльзу понравился ее голос: негромкий и звучавший искренне, без малейшего намека на притворство или кокетство. Ее ненаигранный скептицизм заставил его задуматься. Может, она права, подвергая сомнению существование такого места. В конце концов он не мог сказать ей, что в таком месте она находится в данный момент, что он пришел, не имея намерения обеспокоить ее. Просто ее вопрос изменил его планы, напомнив, что сам он считал любую встречу возможностью лишний раз познать самого себя. Случай свел его с этой страдающей девушкой с определенной целью. Возможно, цель эта заключалась в том, чтобы, помогая ей обрести покой, он лучше осознал, как и в чем нашел собственный.

– Такое место есть, – уверенно сказал он. – Я знаю это наверняка, поскольку нашел его для себя посреди хаоса.

И это было правдой. Действительно, вернувшись в Великобританию, он обнаружил, что все унаследованное им состояние проиграно, его сестра вышла замуж за человека, который его выиграл, а младший брат только что вернулся под родной кров из Гретна-Грин с девушкой, ради женитьбы на которой он и убежал из дома. Но Чарльз все равно верил в то, что сказал Руперту. Из каждой встречи, каждой трудности можно было извлечь урок. И, что еще более важно, он твердо верил в то, что глубоко внутри у него всегда существует островок покоя и расслабленности. Вопрос этой издерганной молодой женщины, ставящей под сомнение само существование состояния покоя, создал между ними такую связь, какой он не мог предвидеть. Ему захотелось рассеять ее сомнения.

– Уверена, мисс Стэнхоуп не интересует ваше мнение, – раздался вдруг резкий голос миссис Мур. – Держите свои мысли при себе.

– Напротив, миссис Мур, – тихо возразила Пруденс. – Я в высшей степени заинтригована его рассуждениями. Продолжайте, сэр.

– Состояние безмятежности, умение отвлечься от забот присущи любому из нас, – сказал Чарльз. Руки его продолжали свои манипуляции с ее ногами. – Непроизвольно подобное состояние возникает в момент между сном и пробуждением. Умение расслабиться поможет вам вынести самые трудные испытания.

Нога под его пальцами начала подрагивать.

Пальцы массажиста нашли нежные болезненные участки. Сама Пруденс и не подозревала, что в этих местах может прятаться боль. Его прикосновения были приятными, почти эротическими. Пруденс словно плыла, подчиняясь движению его рук, массирующих ее ступни, щиколотки, икры. Ей стало тепло и дремотно, будто она снова погрузилась в клубы пара. Она отдавалась никогда ранее не испытанным ощущениям.

Дойдя до коленей, массажист прекратил массаж. Пруденс опасалась, что он поднимется выше, и от этой мысли заметно напряглась, а пульс у нее участился. В конце концов мужчинам ни в чем нельзя доверять. Впрочем, в этом вопросе она и самой себе не доверяла.

Когда же накидка снова закрыла ей ноги, она почувствовала, что выдала себя своими беспочвенными страхами.

– Скажите же мне, сэр, как попасть в это место, где ощущаешь полный покой?

Его тень выпрямилась, подошла к ней сбоку и снова взялась за занавеску. Контуры этой тени напомнили ей мужчину, которого она этим утром видела на пляже.

– Просуньте сюда руки, – скомандовал он.

Его голос вызвал у нее почти те же ощущения, что и прохладный воздух, овеявший ее грудь и живот, когда он вытянул фланелевые рукава, прикрепленные к пологу. Она просунула в них руки.

Массажист проделал с каждой рукой те же манипуляции, что до этого с ногами, касаясь их так, как никто не касался раньше – немного потер пемзой, но на этот раз не столь энергично, затем намылил ладони, суставы и запястья мылом в пушистом мешочке. После этого его руки в фланелевых перчатках, казалось, задались целью прощупать в ее руках каждую косточку. Его пальцы, словно исполняя легкую журчащую мелодию, обрабатывали каждый сустав, каждый палец, каждую линию на ладони. Пруденс снова впала в состояние, когда ей казалось, будто она плывет. Она была песчаным пляжем, а он – приливом, докатившимся от дальнего берега с целью придать ей форму.

Чарльз держал доверчиво вложенную в его ладонь руку молодой женщины и спрашивал себя, какие невидимые силы пришли в действие, чтобы дать ему возможность завладеть этими сильными, красивой формы пальцами.

Было ли это судьбой, кисметом, или, может, стараниями дьявола мисс Стэнхоуп лежала сейчас перед ним, накрытая тонкой водонепроницаемой тканью, облепившей ее влажную грудь? Ему нравилась форма этой груди, она будила в нем желание.

Проказа, затеянная ради таких вот пикантных моментов, казалась теперь, когда он массировал расслабленную руку ничего не подозревающей женщины, детской, глупой и недопустимой.

Молодая женщина пришла сюда в надежде поправить свое самочувствие. Чарльз в задумчивости массировал пальцы, ладонь, запястье, в котором бился пульс, сначала на одной руке, потом на другой. Под пальцами он ощущал твердые, словно окаменевшие, мышцы. Они были напряжены так, подумалось ему, словно женщина крепко схватилась за что-то, стараясь не упасть.

Что беспокоило мисс Стэнхоуп? Что довело ее до такого состояния, что она теперь боится упасть?

Чарльза Рэмси неожиданно растрогало то, что женщина производит впечатление человека, балансирующего на краю пропасти. Усилием воли он закрыл глаза, отгораживаясь от соблазнительного зрелища ее груди, и сосредоточился на том, чтобы снять ощущаемую пальцами напряженность ее мышц.

Она спросила его, как достичь состояния расслабленности. Что ж, он повторит ей объяснение, услышанное когда-то от турецкого массажиста.

– Представьте себе ворота, – начал он.

Ворота? Ворота, ведущие – куда? Пруденс испытывала едва преодолимое желание откинуть полог и посмотреть в глаза человеку, который дал ей этот странный совет. Его голос заставил ее вообразить заморские страны, которые ей так хотелось исследовать.

– Кому нужны ваши дурацкие ворота, молодой человек, – перебила его миссис Мур, – вы должны заняться ее шеей. Пруденс, скажите ему, что шея и плечи беспокоят вас больше всего.

Массаж рук был завершен.

– Можете убрать руки, – велел голос. Пруденс втянула руки внутрь, как черепаха.

Ткань зашуршала. Прошло не больше секунды, и она зашуршала снова – это массажист, сжимая в одной руке кусочек мыла, просунул руки под ее полог в пустые рукава, словно забрался под ее панцирь.

Его вторжение заставило Пруденс поморщиться и защитным жестом прикрыть руками грудь. Ей вдруг пришло в голову, что этот Чаз может, воспользовавшись случаем, прикоснуться к ее груди. Она вспомнила, как не так давно к ней прикасался ее кузен. Возникшие в голове картины возбудили ее, но и вызвали чувство стыда. Она прогнала их.

Когда массажист наконец прикоснулся к ней, осторожно ощупывая ее шею и плечи наподобие слепого, пытающегося найти дорогу, она сильно вздрогнула.

Руки покрылись мурашками от запястий до плеч.

Чужие руки замерли.

– Вам холодно? – заботливо спросил мужчина.

– Нет, в общем нет. – Пруденс почувствовала, что ведет себя глупо.

– Значит, вы нервничаете? – предположил он.

– Да, – со вздохом призналась она.

– Во время массажа нервничать не следует. Нужно стремиться достичь состояния…

– Расслабленности, – закончила она фразу одновременно с ним, подумав, что ее мурашки свидетельствуют отнюдь не о расслабленности.

Он засмеялся. Ей понравился его негромкий грудной смех – теплый и заразительный. Она засмеялась вслед за ним – ежик, проявивший вдруг чувство юмора.

– Вот так-то лучше, – сказал он. – При помощи смеха тоже можно расслабляться. Попробуем еще раз.

Простые слова, простые чувства. У этого мужчины все было простым – голос, манера поведения, прикосновения, и эта простота благотворно подействовала на Пруденс. На этот раз, когда его мыльные руки заскользили по ее спине и плечам, она была готова и изо всех сил постаралась расслабиться. Возможно, ни он сам, ни его прикосновения не представляли для нее опасности. Ведь он хотел только одного – чтобы она расслабилась.

– Представьте себе ворота, – повторил он.

Что же он имел в виду?

На секунду его пальцы задержались на чувствительном участке спины, от прикосновения к которому ей захотелось застонать. И именно в эту секунду его руки стали воротами, о которых он говорил, чувственными воротами в царство, где Пруденс царила, не ощущая ничего, кроме прикосновений. Она попыталась отступить, не желая стать пленницей собственной чувственности, возбужденной прикосновениями незнакомца.

Ворота. Он хотел, чтобы она представила ворота.

– Какого рода ворота? – спросила она. О Боже, его пальцы снова нащупали этот участок. Блаженство. Вот что она ощутила – чистое блаженство! Неужели он пытался соблазнить ее, как сделал это Тим, – одним лишь прикосновением?

Массажист склонился над ее плечом. Его голос, глубокий и спокойный, звучал не как голос человека, вознамерившегося смутить ее:

– Ворота, ведущие в сад.

Он дал ей время подумать, и она сумела оправиться от головокружительного ощущения, вызванного прикосновением его рук к ее плечу.

– Вы видите их? – В его голосе не было ни малейшего намека на принуждение, а лишь бесконечное терпение и спокойствие.

Пруденс не видела никаких ворот. Сейчас она плыла на дождевом облаке, обволакиваемая со всех сторон звуком голоса массажиста, покачиваясь в такт ритмичным движениям его рук, массирующих ей шею. Но внезапно, словно вызванные его мягкой настойчивостью, перед ее мысленным взором предстали ворота – старые деревянные ворота, наполовину сорванные с петель.

Она с удивлением проговорила:

– Да, я их вижу.

– Войдите в ворота и оглядитесь вокруг. Он закончил массаж одного плеча. Когда он заговорил, его голос, звучавший сначала с одной стороны, а потом переместившийся на другую, усилил владевшее Пруденс ощущение то ли парения в облаках, то ли падения в бездну.

– Что вы видите? – продолжал он.

Не желая рассказывать о странном, похожем на сон видении, завладевшем ее воображением, Пруденс ответила вопросом на вопрос:

– А что вы видите в вашем саду?

Его голос и настойчивые руки продолжали ткать волшебную сеть.

– Я вижу дикий тропический сад. В нем растут деревья, такие высокие и мощные, что кое-где они полностью закрывают небо. В моем саду есть обезьяны, прыгающие с ветки на ветку, и птицы с ярким оперением, красивые, как драгоценные камни. В центре сада стоит полуразрушенный храм, стены которого украшены старинной резьбой по камню, оскверненный недавно ворвавшимися сюда варварами.

Пруденс затихла, слушая его голос. Под его безостановочно двигающимися пальцами ее шея и плечи стали, как теплый воск. Она была свечой, а он пламенем. Она поскорее выбросила из головы это сравнение. Сегодня ее воображение то и дело подсовывало ей какие-то странные образы.

Он массировал ей основание шеи, то самое место, которое ласкал поцелуями Тимоти. Она боялась прикосновения к этому месту, но движения массажиста были совсем не такими, как она ожидала. Она опасалась, что его прикосновения чего-то лишат ее, но странным образом ощущение было прямо противоположным.

Бессознательно Пруденс начала доверять этому незнакомцу и его рукам.

– Мой сад совсем не так живописен, – пробормотала она.

– Вот как? – Он не попросил ее объяснить, и от этого она поняла, что какой-то части ее существа ужасно хочется, чтобы ей задавали вопросы.

На помощь ей пришла миссис Мур – ее спицы перестали стучать, заставив Пруденс вспомнить о ее присутствии.

– На что же похож ваш сад, дорогая? Пруденс было неловко рассказывать об этом, но и промолчать она не могла.

– Это огород, – неуверенно начала она, – обнесенный высокой кирпичной стеной.

– А дальше? – Стук спиц миссис Мур возобновился.

Пруденс хотелось говорить. Сад, который она представила, настолько отличался от сада, описанного массажистом, что ей требовались объяснения. Картина, нарисованная ей воображением, смущала и тревожила ее.

– Это так странно! – выпалила она. Глаза ее по-прежнему были закрыты, и видение никуда не исчезло. – Сад, который я вижу, страшно запущен.

– В чем это выражается? – спросил массажист. Его руки не переставали двигаться. В голосе не было и намека на недоверие или насмешку.

– Ворота почти сорваны с петель. – Пруденс слышала свой голос словно со стороны. – Грядки заросли сорной травой и плющом. В овощах копошатся вредители. Они поедают морковку и горошек. В центре сада есть фонтан с мраморным херувимом, но он не действует. Мне кажется, что этот огород никто не возделывал долгие годы. Единственное, что находится в хорошем состоянии, – это теплица, в которой растут экзотические растения: лаймы, лимоны, ананасы, бананы. Ветки сгибаются под тяжестью спелых плодов. Мне хочется дотянуться и сорвать их.

– Прополите весь огород, и все будет в порядке. – заметила миссис Мур под стук спиц. – А еще лучше наймите садовника. – И она усмехнулась собственной шутке.

Но Пруденс больше интересовала реакция массажиста.

– Почему мой сад так отличается от вашего, сэр? – спросила она.

Последовало минутное молчание. Руки, которые стали ей знакомы и которым она начала доверять, продолжали свою работу, смягчая боль в ее негнущейся спине, принося успокоение.

– Сад – символ того, какой вы видите саму себя. – Его голос был подобен музыке.

Ее первой реакцией было неприятие подобного вздора.

– Я сад? – саркастически проговорила она, чувствуя, что такой ответ огорчил ее не меньше, чем боль в спине, которую его руки, казалось, одновременно и усиливали, и смягчали.

– Что значит для вас огород? – продолжал он, и голос его был таким же успокаивающим, как и руки.

Пруденс закрыла глаза и отдалась ощущениям, рождаемым его прикосновениями. Что в самом деле значил для нее огород?

– Огород – это место скорее практичное и полезное, нежели декоративное, как, например, розарий. Он дает основные продукты питания для всей семьи.

– А вы в этих отношениях похожи на свой огород?

Вопрос был несложным, но вопросы подобного рода Пруденс еще ни разу не задавали. Что, если подумать, у нее общего с огородом?

Он задел больное место.

– Ох, – вырвалось у нее.

– Прошу прощения, – извинился массажист.

Спицы миссис Мур перестали стучать.

– Но ведь это вы и есть. Вы приносите пользу, а не только радуете глаз, и без вас нельзя обойтись. Неизвестно, что случилось бы за время болезни детей и родов миссис Маргрейв, если бы не вы. Никто другой не заботился о них с такой любовью и прилежанием.

Пруденс устало вздохнула.

– Но мой сад в таком плохом состоянии.

– А вы в настоящее время разве в хорошем состоянии? – спросил массажист.

– Нет, думаю, что нет, иначе меня здесь не было бы. Ну а что насчет плюща?

– Что в вашем представлении олицетворяет собой плющ? – Он ловко увернулся от ответа и вместо этого сам задал ей вопрос. Как, миссис Мур сказала, его зовут? Чад? Нет, Чаз.

Она застонала, когда он задел болевую точку у нее на шее. В это место ее страстно целовал Тим. Чаз снова вежливо извинился, но на самом деле ей были нужны не его извинения.

– Плющ цепляется, – сказала она, размышляя вслух, пытаясь отвлечься от боли и сосредоточиться на вопросе. – Он расползается повсюду и украшает сад. Плющ в общем-то всем нравится, если только он не вылезает за пределы отведенного под него участка. О-о, здесь больно.

– Прошу прощения, мадам. – Он стал массировать менее болезненный участок. – Вы говорили о том, что плющ – приятное растение.

– Да, пока он растет на отведенном для него месте.

Миссис Мур снова прервала свое вязание.

– Плющ задушит все остальные растения в саду, если позволить ему расти где придется, – практично заметила она.

Неожиданно глаза Пруденс наполнились слезами.

Раздался голос человека, которого она воспринимала как представителя Индии и всех дальних стран, носителя чуждой философии.

– Есть в вашей жизни что-то или кто-то, кто цепляется за вас, как плющ? Кто-то, кто вырвался из предназначенных ему пределов и душит вас до смерти?

Пруденс замолчала. Она погрузилась в раздумье, наблюдая за игрой теней на ткани полога. Странно, что эти простые вопросы в сочетании с прикосновением рук массажиста к ее спине и плечам помогли ей расслабиться душевно и физически, избавиться от напряжения, неловкости, отчаяния. Руки, массирующие ей спину, казалось, проникали в глубь ее тела и души, выявляя скрытую истину.

– Может быть, и есть, – тихо ответила она и закрыла глаза. Подступившие слезы оставили у нее на щеках две широкие влажные дорожки.

ГЛАВА 4

Пруденс Стэнхоуп вышла из влажного тепла бань Махомеда пружинящей походкой. Перед глазами у нее все еще стоял огород, нуждающийся в прополке. Усилием воли она прогнала этот образ. Оказавшись на свежем воздухе и освободившись от липкого жара бань, щупающих рук, каверзных вопросов и тревожащей душу попытки заглянуть в неизвестное, она увидела, что на улице неярко светит солнце, ласковое, как легкое прикосновение руки к ее плечам, которые все еще немного побаливали. Налетевший ветерок растрепал ее заново причесанные волосы, подхватил концы завязанного у горла шарфа, и они нежно коснулись шеи. Морские волны бились внизу о камни, и их шум показался ей голосом, зовущим ее беззаботно, как ребенок, побродить по берегу, намочив ноги в набегавших волнах. Может, спокойное удовлетворение, испытываемое ею в этот момент, и было тем недостижимым состоянием расслабленности, о котором говорил массажист? Может, она поймала его, как ловят иной раз рукой бабочку?

Пруденс в нерешительности постояла на ступенях, наслаждаясь нахлынувшим на нее ощущением. Она взглянула в направлении Нью-Стайн-стрит, где снимала комнаты, и словно увидела Брайтон в новом свете. Этот процветающий город, казалось, вырос за одну ночь из-под земли, как кучка грибов, светлый и красивый, с ровными рядами магазинов и домов кремового цвета с эркерами. Он производил впечатление такого же нереального и непостоянного, каким было возникшее у нее ощущение благополучия. Под хрупкой оболочкой внешней безмятежности скрывалась в глубине ее существа застарелая усталость. Она задалась вопросом, может ли со временем получиться так, что ощущение покоя заполнит ее целиком.

Она была рада, что последовала рекомендации врача и приехала сюда отдохнуть, хотя и сделала это на деньги человека, которому предпочла бы не быть ничем обязанной. Мысль об этом поколебала чувство умиротворения, обретенное ею этим утром в банях.

Странное ощущение появилось у нее в плечах и позвоночнике – будто отголосок умелых манипуляций массажиста и напоминание о других прикосновениях, испытанных ею в не столь далеком прошлом. Пруденс обернулась, почти ожидая увидеть за спиной Тимоти.

Конечно, его там не было, но она увидела двух джентльменов, которых Бог наградил волосами, сиявшими на солнце, как только что начищенная медь. Они стояли в дальнем конце улицы и смотрели… на нее? Пруденс огляделась, проверяя свою догадку, и поняла, что объектом их интереса была, видимо, процессия, появившаяся в дверях, из которых она сама только что вышла.

– Легче, легче, – говорил джентльмен, первым вышедший из дверей.

Его лицо выдавало в нем уроженца Индии, а костюм и белая рубашка с высоким стоячим воротничком вполне могли подойти английскому дельцу. Это был Дин Махомед собственной персоной, озабоченно отдающий приказания шестерым мужчинам, которые шли следом за ним, неся на плечах носилки с чем-то тяжелым, накрытым простыней.

Пруденс попыталась угадать, кто же из них был ее массажистом, не особенно заинтересовавшись тем, что за большой неправильной формы предмет они несут. В этот момент вялая рука свесилась из-под простыни, и Махомед обеспокоенно вскрикнул:

– Пожалуйста, соблюдайте осторожность, джентльмены, – и самолично убрал руку назад под простыню.

– О Боже! – в один голос воскликнули Пруденс и миссис Мур.

– Что же это такое? – пробормотала миссис Мур.

– Может, кто-то умер. – Пруденс не хотелось высказывать подобное предположение, но к какому еще выводу можно было прийти на основании того, что они увидели? Ее спокойствие развеялось, как дым на ветру.

Махомед, продолжавший направлять людей с ношей, чуть не наткнулся на них.

– Отойдите, миссис Мур, – рассудительно сказала Пруденс.

Услышав ее слова, Махомед обернулся и обратился к ней:

– Мисс Стэнхоуп, я не ошибаюсь? Надоело ждать? У нас выдалось весьма напряженное утро. Вы наверняка поймете, почему мы так долго не занимались вами.

Пруденс кивнула.

– Я понимаю. Вы были очень заняты. Один из ваших клиентов…

– К сожалению, да. Такое редко случается, но, с другой стороны, для моих бань – честь, что почтенная леди именно отсюда начала свое путешествие в следующую жизнь.

То обстоятельство, что умершая женщина, по убеждению Махомеда, отправилась в путешествие в следующую жизнь, почему-то утешило Пруденс.

– Эстер! – донесшийся с улицы голос не дал ей ответить. – Эстер! Останови карету! Это, должно быть, моя сестра.

Быстро извинившись, Дин Махомед переключил внимание на обладательницу пронзительного голоса, которая тоже наверняка будет огорчена сегодняшним обслуживанием в его банях.

Громко хлопнув дверцей кареты, остановившейся посреди улицы, дородная женщина с душераздирающим воплем бросилась в их сторону. Пруденс не могла не посмотреть на карету. Ее внимание привлекло лицо одного из джентльменов с медно-рыжими волосами, появившееся в окошке коляски, светлым квадратом выделявшемся на фоне темной внутренней части. Он все еще пристально смотрел, но не на продвижение процессии с телом, как она вначале предположила, а прямо на нее.

Тело леди Чайлд осторожно погрузили в карету, куда села и крайне опечаленная сестра покойной. И все это время молодой человек с рыжими волосами продолжал внимательно смотреть на Пруденс сквозь окошко экипажа. Карета тронулась, увозя свою несчастную пассажирку и ее ничего не замечающую вокруг сестру.

Молодой человек и его спутник, которых отъехавший экипаж ненадолго загородил от Пруденс, снова оказались на виду. Две почти ничем не отличавшиеся одна от другой рыжеволосых головы глянцево отливали на солнце. Один из них, пониже ростом, повернувшись, проводил глазами удалявшийся экипаж. Он и сам заслуживал внимательного взгляда. Он был красив и хорошо одет, но одна нога ниже колена у него отсутствовала. Он опирался на костыли, а обрубок ноги упирался в перекладину костыля. Однако Пруденс взглянула на него лишь мельком. Ее больше заинтересовал стоявший рядом молодой человек, у которого с ногами все было в полном порядке. Именно он, казалось, не мог оторвать от нее глаз.

Он смотрел не мигая из-под полей своей темной шляпы. Такой пристальный взгляд сам по себе вызывал беспокойство. Но еще больше выводило из себя то, что, хотя он и не улыбался, глаза его – в Пруденс готова была в этом поклясться – искрились весельем.

Губы его были плотно сжаты и не давали никаких оснований предположить, что он насмехается над Пруденс. Но в его бровях, одна из которых была приподнята чуть выше другой, было нечто такое, что наводило на мысль о затаенном веселье.

От взгляда этого незнакомца, непонятно почему потешавшегося над ней, внутри у Пруденс открылась рана, которая, как ей казалось, была залечена. Мужчины! Ей хотелось верить, что они надежны и на них можно положиться, но ей еще предстояло найти того, кому она смогла бы довериться больше, чем доверилась нынешним утром индусу-массажисту. Возможно, она поступила глупо, доверившись ему.

Мужчина на другой стороне улицы, смотревший на нее во все глаза – поведение настолько недопустимое, что даже любой школьник не позволил бы себе такого, – был загорелым до черноты, как простой труженик, но несмотря на это, Пруденс безошибочно угадала в нем джентльмена. На нем был хорошо скроенный модный пиджак, а вместо панталон – широкие, на манер казачьих, штаны. На талии был небрежно повязан необычный пояс – ярко-голубой с алым со сложным, несомненно, индийским или турецким узором.

Загорелая кожа молодого человека и необычные детали его костюма заставили Пруденс предположить, что он побывал в дальних уголках земного шара. Его пристальный взгляд подкреплял подобное предположение. Только иностранец или законченный грубиян осмелились бы смотреть на женщину так нагло.

Мужчина был высоким и держался очень прямо, что свидетельствовало если не о гордости, то о каком-то очень близком к ней чувстве. На солнце его волосы вспыхнули, как пламя разгорающегося костра. Их ярко-рыжий цвет подчеркивал затененную глубину глаз, продолжавших не мигая смотреть на нее.

Будь Пруденс в обычном состоянии, она просто повернулась бы к такому грубияну спиной. Но сегодня, когда каждая клеточка ее тела была полна жизни, чувств и обостренного восприятия всего окружающего, она не могла сразу пренебречь подобным вниманием. Было что-то несомненно притягательное в том, что она стала объектом столь откровенного интереса. Возможно ли, подумала она, что этот человек догадался о той чувственной зарядке, которую она только что получила. Может, у нее на лице ясно написано, что сегодня она бродила по саду, созданному ее воображением, наслаждаясь одновременно прикосновениями к ее телу совершенно незнакомого мужчины?

Но если он и знал об этом, стоило ли беспокоиться? Жизнь так коротка. Несчастная дама, отправившаяся в свою последнюю поездку в экипаже сестры, куда ее внесли шестеро отдувающихся мужчин, наверняка согласилась бы с выводом о краткосрочности жизни.

Пруденс вздернула подбородок и на мгновение, показавшееся ей слишком затянувшимся, сама пристально воззрилась на незнакомца. Любой другой на его месте тотчас же отвернулся бы, встретив ее ледяной взгляд.

Однако этот загорелый любопытный человек не сделал ничего подобного. Он прищурил глаза и, слегка приподняв бровь, окинул ее с головы до ног наглым оценивающим взглядом.

– Наглец! – негодующе заметила Пруденс, обращаясь к миссис Мур, которая стояла рядом с опушенной головой, хватая ртом воздух, как неожиданно выброшенная на берег рыба.

– О Господи, о Господи, я должна извиниться! Я и понятия не имела!

Пруденс, слишком раздраженная беспардонным поведением незнакомца, следившего за каждым ее движением с намеком на усмешку в глазах, не придала особого значения этим словам.

– Извиниться? – рассеянно переспросила она. – За что?

Покачав головой, она повернулась спиной к грубияну и направилась вверх по холму к их пансиону. Мысли ее вернулись к странному разговору, состоявшемуся у нее с массажистом.

Миссис Мур пыхтя следовала за ней, объясняя на ходу тоном, в котором сквозило некоторое недовольство, вызванное тем, что ей приходилось напрягаться, чтобы не отставать от энергично шагавшей Пруденс.

– Пруденс, милочка, наверное, вы рассердитесь на меня, и, хотя я не знаю, как рассказать вам об этом так, чтобы избежать вашего справедливого гнева, все равно сказать вам об этом – мой долг.

Пруденс замедлила шаги и, остановившись, посмотрела сначала на свою лепечущую Бог весть что компаньонку, потом на пролив. Вода блестела и искрилась под лучами солнца, как тысячи танцующих зеркальных осколков. Пруденс показалась самой себе похожей на треснувшее зеркало, но в то же время ее захлестывало, как оттаявший ото льда весенний поток, какое-то светлое чувство. Подобное ощущение было результатом искусства массажиста. Она чувствовала себя освобожденной, как цыпленок, вылезший из скорлупы, разбитой чьими-то сильными руками, хотя и была уверена, что все это плод ее воображения.

– Сказать что? – спросила она. Миссис Мур махнула рукой в том направлении, откуда они пришли.

– Тот мужчина…

– Какой мужчина?

– Тот, который так пристально смотрел на вас.

Она сразу завладела вниманием Пруденс.

– А что с ним такое?

Миссис Мур с трудом сглотнула, уставившись на свои туфли.

– Это он делал вам массаж.

Пруденс рассмеялась, не веря тому, что слышит.

– Что?

– Мне так жаль, дорогая. – Миссис Мур посмотрела на нее с понурым видом.

– Значит, это не дурацкая выдумка?

От сознания, что ее предали, у Пруденс сразу заболела шея. И шея, и плечи, и все те места, которых касались пальцы массажиста, словно загорелись от смущения. Защитным жестом Пруденс скрестила руки на груди. Неужели англичанин мог позволить себе столь предосудительное поведение по отношению к совершенно незнакомой женщине?

– Хотела бы я, чтобы это было выдумкой, мисс Стэнхоуп, от всей души хотела бы. Вы должны мне верить. Сейчас он одет по-другому, но это точно он. Его лицо не спутаешь ни с чьим другим.

Миссис Мур достала носовой платок. На глаза ей навернулись слезы, и ей срочно понадобилось высморкаться.

Пруденс нахмурилась, испытываемое ею чувство расслабленности мгновенно исчезло. Хмурая гримаса сменилась гневным выражением, когда, обернувшись, она посмотрела в ту сторону, откуда они пришли. Ее опять одурачили. Она доверилась этому человеку. Она доверила ему свое тело и свои мысли. Ей было больно оттого, что ее опять обманули, причем на этот раз какой-то чужой человек. Вот уже второй раз ее предавали богатые молодые люди с положением. Они не задумываясь и словно даже не понимая, что делают, унижали ее, прибегая к волшебной силе своих прикосновений, совершали надругательство над ее чувствами, произнося свои сладкозвучные, но фальшивые обещания. Пруденс увидела, что рыжеволосые молодые люди направились к Павильону.

Ярость, как дракон, расправила крылья и распрямила хвост. Пруденс захотелось налететь на них, помешать их беспечной прогулке, уводившей их все дальше от нее.

– Как можно было так ошибиться? – недоверчиво спросила она. Вопрос был обращен в равной степени и к миссис Мур, и к себе самой.

* * *

Братья Рэмси свернули на Восточную улицу, где наткнулись на принца-регента, вышедшего из Павильона на прогулку. Он выступал во всем своем величии, а сзади, как хвост кометы, тянулись его приближенные.

– Кисмет? – тихо спросил Ру.

– Безусловно, кисмет, – кивнул Чарльз.

Принц поприветствовал обоих Рэмси, остановившись в сводчатом проходе, ведущем из Павильона на улицу. Они были старыми знакомыми. Он поинтересовался, не затем ли они пришли сюда, чтобы почтить его визитом.

Чарльз ответил утвердительно и хотел было перейти к более важному для него вопросу, а именно рассказать принцу о привезенных им из дальних стран сокровищах, которые, как он надеялся, настолько понравятся принцу и его окружению, что за них заплатят по-королевски. Но, прежде чем он успел это сделать, их прервал скрипучий женский голос:

– Сэр! Вот вы, сэр. Подождите минутку. Моя хозяйка хочет поговорить с вами.

Принц с суровым видом повернул свою царственную голову, желая посмотреть на того, кто помешал его беседе.

– Кто эта особа, джентльмены, бегущая за вами не разбирая дороги? Что вы такое натворили, что она преследует вас среди бела дня?

Кое-кто из свиты принца захихикал.

– Это женщина твоего кисмета? – весело прошептал Руперт брату на ухо.

Приближавшаяся к ним женщина была не кто иная, как миссис Мур, вконец запыхавшаяся и растрепанная. Лицо у нее пошло красными пятнами, а волосы были в большем, чем обычно, беспорядке. За ней шла женщина помоложе, казавшаяся по сравнению с миссис Мур ослепительной красавицей. Она порозовела от усилий догнать их, темные глаза под копной темных вьющихся волос, зачесанных кверху, сверкали. По выражению этих глаз нетрудно было догадаться, что она в ярости. Осанка у нее была такой прямой, что казалась почти царственной.

– Это и есть мисс Стэнхоуп, плут? – потрясенно спросил Ру.

– Не могу сказать.

– Не можешь или не хочешь?

– Не могу, потому что не видел ее лица.

– А что же ты видел, скажи на милость? – Ру подавил смешок.

Чарльз мудро рассудил, что на этот вопрос лучше не отвечать. Прелестная женщина, которая, по его глубокому убеждению, и была мисс Пруденс Стэнхоуп, приблизившись, пригвоздила его к месту взглядом. У нее были большие, глубоко посаженные глаза цвета индиго. Только сейчас Чарльз смог как следует рассмотреть их. Это были прекрасные глаза, но выражение, с каким они смотрели на него, никак нельзя было назвать прекрасным. Читавшееся в ее взгляде презрение поразило его, как удар молнии. Но в нем было не только презрение. Девушка была рассержена, мало сказать, рассержена – она была вне себя от ярости. Сила ее чувств была такова, что, казалось, их можно пощупать рукой. Недоверие, гнев, печаль, обида, сознание того, что ее предали, – все эти чувства собрались в глубине ее глаз, как грозовые тучи. Чарльзу и в голову не приходило, что его глупая проделка вызовет такие эмоции. У него возникло впечатление, что он смотрит на человека, жарящегося на медленном огне, который он, Чарльз, по легкомыслию развел.

Мисс Стэнхоуп явно была намерена при всех устроить ему разнос. Чарльз опасался, что этот поступок повредит ее репутации гораздо больше, чем его. Легкомысленный Рэмси и так уже заслужил славу человека, который ведет себя абсолютно непредсказуемо. Возможный инцидент лишь упрочил бы его не слишком хорошую репутацию. Но если по городу поползли бы слухи о беспрецедентной истории их знакомства, они наверняка подпортили бы репутацию этой молодой женщины, о которой она, видимо, заботилась. Чарльзу совсем не хотелось, чтобы его легкомыслие стало причиной загубленной репутации мисс Стэнхоуп, да и для его собственных деловых интересов было невыгодно становиться предметом новых сплетен.

Решив, как подобает рыцарю, сделать все что в его силах, чтобы обезопасить будущее каждого из них и предупредить возможный взрыв, на который молодая женщина в ее теперешнем настроении была, судя по всему, способна, он избрал единственно возможный в данной ситуации способ действий. Подойдя к мисс Стэнхоуп, он, невзирая на ее сопротивление, взял ее за руку и подвел к принцу со словами:

– Ваше высочество, имею честь представить вам очаровательную молодую леди, с которой я имел счастье недавно познакомиться. Мисс Пруденс Стэнхоуп.

– Очаровательна, весьма очаровательна. Возможно, принц в эти дни пребывал не в лучшей своей форме и суставы у него хрустели, когда он сгибался над ручками дам, но все равно он производил потрясающее впечатление. Он всегда был безупречно одет, а высокие воротнички и галстуки, которым он отдавал предпочтение, желая скрыть выступающий зоб, придавали ему определенную элегантную парадность, представлявшую странное сочетание с его отнюдь не царственной улыбкой. Мисс Стэнхоуп оказалась настолько любезной, что удержалась от явного проявления своей с трудом сдерживаемой ярости, но это не слишком удивило Чарльза. Что еще могла она сделать, став объектом внимания будущего короля Англии, кроме как присесть в реверансе и сказать несколько любезностей?

Как и рассчитывал Чарльз, она была вынуждена отказаться от своего намерения устроить ему публичную выволочку. Если не считать пары брошенных в его сторону взглядов, острых как кинжал, она вела себя с завидной выдержкой, в то время как миссис Мур поджала губы и смотрела на всех сузившимися глазами. В отличие от нее мисс Стэнхоуп продемонстрировала столь приятные манеры и свойства характера, что принц, никогда не остававшийся равнодушным к женским прелестям, с удовольствием распространил на нее приглашение на обед, которое вначале собирался адресовать только братьям Рэмси.

– Через два дня вы должны со мной отобедать, – настойчиво проговорил он. – У меня соберется небольшой круг друзей.

Рэмси приняли приглашение принца с подобающей благодарностью, но с мисс Стэнхоуп дело обстояло иначе. Она была рассержена, и приглашение отобедать в обществе тех самых людей, которые были причиной ее гнева, не могло ее не задеть.

– Как любезно с вашей стороны, ваше высочество, пригласить на обед того, с кем вы только что познакомились на улице, – проговорила она с вымученной вежливостью. – К сожалению, я должна отклонить ваше приглашение.

– О, но вы не можете отказаться, дорогая. – Принц одарил ее солнечной улыбкой и взял за руку с трогательно смиренным видом. – Тогда у меня за столом будет неравное число мужчин и женщин, а это всегда шокирует.

Смогли бы вы дважды отклонить приглашение принца, если он вцепился в вашу руку и не собирался ее отпускать, пока вы не уступите?

Пруденс Стэнхоуп не смогла. Она в изящных выражениях дала понять, что согласна, и высвободила руку. Она даже не стала возражать, когда принц сказал, что ей нечего беспокоиться о том, как добраться до Павильона, поскольку лорд Рэмси наверняка с радостью ее подвезет.

– Лорд Рэмси? – От Чарльза не укрылось замешательство молодой женщины, когда она повторила его имя. Ему пришло в голову, что она, должно быть, и понятия не имеет, как его зовут. Он снял шляпу и склонился перед ней в поклоне.

– К вашим услугам, мисс Стэнхоуп. Грозовые тучи мгновенно вновь омрачили сине-фиолетовую глубину глаз. Она открыла рот, собираясь возразить.

– Нам с вами многое надо обсудить, – напомнил ей Чарльз.

После недолгого раздумья, во время которого ее глаза словно прожгли его насквозь, она кивнула. Чарльз не сомневался, что при следующей их встрече она изжарит его на костре своего гнева.

ГЛАВА 5

Пруденс с величайшим тщанием готовилась к своей второй встрече с принцем-регентом и с еще большим тщанием – ко второй встрече с лордом Рэмси. При воспоминании об этом последнем каждая клеточка ее тела, к которому он таким непозволительным образом прикасался, вспыхивала от стыда. Ее неловкость, вызванная тем, что он ее так обманул, еще более усилилась, когда она узнала, что ее скромный массажист имеет говорящее само за себя прозвище Легкомысленный Рэмси. Об этом ей поведала хозяйка пансиона на Нью-Стайн, где Пруденс снимала комнаты. Дама эта сделала большие глаза с видом явного неодобрения, когда Пруденс сообщила ей, что через два дня за ней заедет карета лорда Рэмси.

– Неужели того самого Легкомысленного Рэмси, мисс? – воскликнула она. На лице ее было написано любопытство.

– По-моему, джентльмена зовут Чарльз, миссис Харрис, – поправила ее Пруденс.

– Именно. Его-то и называют Легкомысленным. Я слышала, он недавно вернулся из Индии и его часто можно увидеть одетым, как индус.

– Так оно и есть, – пробормотала миссис Мур.

Объясняя Пруденс, каким образом она приняла англичанина за индуса-массажиста, миссис Мур сказала, что во всем был виноват его костюм: чалма, полностью скрывавшая волосы, и халат, весьма похожий на те, что носят массажисты. Пруденс ни за что не поверила бы такому странному описанию, если бы сама краем глаза не видела чалмы. И почему только благородному лорду взбрело в голову напяливать на себя такой смехотворный костюм? Она снова стала переживать из-за того, что позволила так себя провести. Мужчина, которого прозвали Легкомысленным, способен на все. Он не пожалел усилий, чтобы обмануть ее. Ужасный человек!

Миссис Харрис недоверчиво смотрела на нее, будто в голове у нее не укладывалось, что на свете есть человек, не слышавший о Легкомысленном Рэмси.

– Все Рэмси пользуются дурной славой, мисс Стэнхоуп. Каждый из них получил какое-нибудь прозвище за свои выходки. – Она прикрыла глаза, вспоминая. – Мот, Грубиян, Распутник, Горемыка.

– Они, выходит, все отвратительные люди, раз их так прозвали? – Пруденс следовало бы заподозрить нечто подобное после того, как один из них сыграл с ней такую злую шутку. О Господи! Мерзавец всю ее ощупал. Ужасный, ужасный человек!

– Я бы сказала, да. – Миссис Харрис осмотрела Пруденс с головы до ног, словно оценивая по-новому. – У них еще есть сестра. Ее тоже как-то прозвали, но я сейчас не могу вспомнить как. Неужели вы действительно никогда о них не слышали, мисс?

– Нет, – задумчиво ответила Пруденс. – Лондонские сплетни до нас в Джиллингеме не доходят. – Осознав, что сама пытается вынести суждение о целой семье, основываясь только на слухах, и посчитав подобное поведение недостойным, Пруденс спросила: – И что же, этими нелестными прозвищами называют Рэмси только враги или и друзья тоже?

Миссис Харрис заморгала.

– Не знаю. Я никого из них не встречала. А каким образом вы познакомились с Рэмси, мисс Стэнхоуп? – спросила она, в свою очередь, и с преувеличенным интересом стала ждать ответа.

Миссис Мур, застывшая на середине узкой лестницы, ведущей в их с Пруденс комнаты, бросила обеспокоенный взгляд через плечо. На протяжении всего их обратного пути миссис Мур пилила Пруденс за то, что та приняла приглашение в Павильон. Не будь она так настойчива, Пруденс, возможно, согласилась бы с ней.

– Нам не следовало догонять этого человека, – стонала миссис Мур. – Но откуда я могла знать, что он – лорд и стоит там, болтая запанибратски не с кем иным, как с принцем-регентом? Я онемела от удивления. Но кто бы не поразился, если бы на его глазах болтали, не смущаясь, со знатными особами? Я, однако, с радостью убедилась, что вы в своем кругу можете вести себя вполне нормально. Только зачем вы согласились отобедать с принцем, моя дорогая мисс Стэнхоуп?

Пруденс надоели ее ни на минуту не прекращающиеся нытье, нравоучения и жалобы.

– А как я могла отказаться? – резко возразила она, чувствуя, что нервы у нее натянуты до предела. – Рэмси, этот ужасный грубиян, заслуживает хорошей взбучки, которую я и намерена ему дать. Кроме того, принц не принял бы отказа.

– Но, моя дорогая мисс Стэнхоуп, что вы наденете? В вашем гардеробе нет подходящего туалета для обеда в обществе принца и его свиты.

Пруденс и сама ломала голову над этим вопросом, пока они шли к пансиону. В самом деле, что же ей надеть? И что сказать, чтобы удовлетворить любопытство миссис Харрис по поводу ее, Пруденс, отношений с лордом Рэмси, прозванным Легкомысленным? Миссис Мур, казалось, затаила дыхание, с таким же, как и миссис Харрис, нетерпением ожидая ответа.

– Как мы познакомились? – повторила Пруденс, подыскивая в уме подходящий ответ. Щеки у нее вспыхнули, а живот свело от гнева, когда она подумала об истинной истории их знакомства. Пруденс не собиралась рассказывать, как все было на самом деле, но и не хотела унижаться, выдумывая небылицы.

– Меня только сегодня утром представили лорду Рэмси, – осторожно начала она. – А принц-регент предложил, чтобы я воспользовалась его каретой. Видите ли, лорда Рэмси тоже пригласили на обед в Павильон.

Глаза миссис Харрис буквально вылезли из орбит.

– Вы знакомы с принцем? Я и понятия не имела, мисс.

Пруденс кивнула и стала подниматься по лестнице.

– Не вижу никакой причины, почему вы должны были об этом знать, – заметила она.

Миссис Мур возвела глаза к потолку и подавила смешок.

– В самом деле, никакой причины, – прошипела она, когда они благополучно достигли лестничной площадки.

Проблема, что надеть на обед с принцем, оказалась почти такой же щекотливой, как и вопросы миссис Харрис. В гардеробе Пруденс было всего пять платьев. Это были лучшие из тех поношенных вещей, которыми Пруденс одарила ее кузина Эдит. Только одно платье из пяти можно было бы назвать вечерним, но и оно едва ли годилось для обеда у принца. Однако за неимением лучшего Пруденс вынула его из шкафа и подвергла тщательному осмотру.

Они с миссис Мур размышляли о его недостатках.

– О Боже! – вздохнула миссис Мур, огорченная до такой степени, что даже пропустила петлю в своем вязании. – Что же нам делать? Несчастное платье носили три года, и по его виду это сразу заметно.

Пруденс вскинула голову. У нее было мало денег. Будучи бедной родственницей, она зависела от щедрости своей кузины и в отличие от обычных наемных слуг ничего не получала за свой труд. С ней расплачивались, обеспечивая ее жильем, едой и одеждой. Конечно, ее снабдили деньгами для этой поездки, но их было недостаточно для того, чтобы позволять себе какие бы то ни было излишества. И уж, конечно, и речи не могло быть о том, чтобы заказать подходящее к случаю платье. Исполненная решимости не впадать в уныние, она заметила:

– Материал хороший, и этот оттенок голубого тоже очень хорош, хотя и вышел из моды.

– Ваша кузина тоже так думала, – кивнула миссис Мур.

Пруденс совсем не понравилось это напоминание о том, что она донашивает чужие вещи. Она и так уже опасалась, что вместе с платьями переняла слишком много других внешних атрибутов жизни Эдит. Она приехала в Брайтон, чтобы изменить подобное положение вещей. Хорошо было бы сменить заодно и одежду.

– Вырез вышел из моды, рукава тоже, но, может быть, это удастся немного подправить. Эту шенилевую отделку легко заменить, ленты тоже. С новыми перчатками и одной из этих модных кисейных шалей я буду выглядеть вполне презентабельно.

В итоге Пруденс пришлось очень много распарывать и сшивать заново. Платье получилось далеко не шикарным, но вполне приемлемым. Покупка новых перчаток и особенно красивой китайской шали истощила финансы Пруденс, но она осталась довольна результатами. Правда, ей нечего было надеть на голову: у нее не было ни жемчужной диадемы, ни крепового тюрбана, ни тока, ни плюмажа из перьев, ни французского атласного чепца.

Ее скудные ресурсы не позволяли заходить так далеко, но миссис Мур поработала как следует щипцами, добродушно заметив:

– Вам нечего стыдиться своих волос, мисс. Пока она расчесывала, завивала, закалывала ей волосы, рассуждая о том, куда воткнуть гребень, Пруденс репетировала речь, которой она намеревалась поставить на место лорда Рэмси, осмелившегося вести себя по отношению к ней, Пруденс, совершенно недопустимо. Продумав слова своей речи так же тщательно, как были уложены се волосы, Пруденс в назначенное время распахнула дверь, и все слова тут же вылетели у нее из головы.

Легкомысленный Рэмси предстал перед ней в парадном, судя по его виду, индийском одеянии. Милостивый Боже! На нем была ярко-голубая с золотом чалма и узорчатые туфли с загнутыми носами. И как мог англичанин, особенно такой ужасный англичанин, выглядеть таким удивительно красивым, да еще, судя по всему, и чувствовать себя удобно в таком невероятном костюме? Но вот Рэмси это удалось. Объясняя, почему она приняла английского лорда за банщика, миссис Мур описала Пруденс, как он выглядел в банях в развевающемся белом халате и чалме, но ее описание не имело ничего общего с тем великолепным видением, что стояло сейчас в молчании перед Пруденс. Прекрасно скроенный кафтан из молочно-белой парчи, застегнутый до подбородка, был завязан на талии широким голубым с золотом шелковым поясом. Белые штаны, настолько свободные, что хлопали на ветру, спадали на темно-голубые, украшенные кисточками туфли из камчатной ткани с загнутыми носами. Никто не принял бы это стоявшее в дверях видение за банщика. Этот джентльмен выглядел скорее как заморский монарх.

Пруденс почувствовала себя голубем, стоящим рядом с павлином. Она плотнее запахнула на себе шаль, прикрывая подновленное, но все равно убогое платье. Неужели это очередная шутка? Эта мысль рассердила ее. Неужели Легкомысленный Рэмси разоделся так цветисто для того лишь, чтобы затмить ее своим блеском?

Решив про себя, что, несмотря на испытываемое благоговение перед внешним видом Рэмси, она не позволит себя смутить и не откажется от намеченного плана потребовать у него объяснений, Пруденс расправила плечи и, пройдя мимо Рэмси, прежде чем он успел подать ей свою изящную руку, величественно проследовала к карете.

– Поскольку я, милорд, не хочу, чтобы между нами осталось какое-то недопонимание, – начала она, даже не потрудившись ответить на его радушное приветствие, – я считаю своим долгом воспользоваться этой возможностью и высказать вам свое негодование вашим недопустимым поведением при нашей первой встрече.

Она мысленно поздравляла себя с тем, что ей удалось произнести эту фразу с похвальным хладнокровием, когда из глубины кареты послышался женский голос:

– И в чем же заключалось это недостойное поведение?

Пруденс прикусила свой излишне торопливый язык. С тревожным чувством она приняла протянутую лордом Рэмси руку и, опираясь на нее, поднялась на высокую подножку кареты. Не могла же она, как бы ей этого не хотелось, стоять до бесконечности на улице с открытым ртом, делая вид, что не слышала никакого женского голоса. Слова тщательно отрепетированной речи, в которой она надеялась дать выход своему гневу, застряли у нее в горле. Лорд Рэмси, судя по его взгляду, находил ситуацию весьма забавной. Брови его поднялись и опустились, словно он без слов спрашивал ее, не нужна ли ей помощь, чтобы сгладить последствия допущенного ляпа.

Она бросила на него яростный взгляд, чувствуя себя полной идиоткой и будучи не в силах придумать подходящий ответ.

– Я вел себя недопустимо грубо, – ответил наконец Рэмси невидимой женщине в карете.

В целом это соответствовало истине. У Пруденс, садившейся в карету, перехватило дыхание. Она с растущим страхом ожидала, что за этим последует. Неужели этот разбойник выложит всю историю? До сих пор Рэмси полностью игнорировал правила поведения джентльмена из общества. В его власти было погубить ее одним неосторожным словом. Почему ей отказал язык, почему она не бросилась прочь от этой кареты, превратившейся для нее в ловушку? Ей следовало бежать, спасаться от унижения, которому собирался подвергнуть ее этот человек. Но она была не в состоянии говорить, была не в состоянии бежать.

Усевшись в дальнем углу кареты, она взглянула на сидевшего напротив мужчину. Это был мужчина с деревянной ногой, которого она уже видела раньше. Рядом с ним по-хозяйски расположилась хорошенькая темноволосая женщина с нежным, как дорогой фарфор, цветом лица. Пруденс с облегчением увидела, что оба они одеты в самые обычные удобные костюмы, похожие на ее собственный. Пруденс со страхом ждала, когда Легкомысленный Рэмси закончит начатую фразу. Внутренне она содрогнулась так же, как содрогнулась карета, когда Рэмси влез следом за ней и без тени смущения уселся рядом, расправив свои шелка. Ей показалось, что он заполнил собой все пространство карсты. Этот человек не знал стыда. Он смотрел на нее немигающим взглядом.

– Я впервые встретил мисс Стэнхоуп на лестнице у выхода из бань Махомеда два дня назад.

Пруденс с трудом сглотнула и закрыла глаза, ожидая самого худшего.

– Мне показалось, что мы уже встречались раньше. – Его обворожительный голос многозначительно затих.

Пруденс открыла глаза. Они могли «встречаться раньше» только один-единственный раз – когда он выступил в роли ее массажиста. И после этой встречи он мог узнать только ее тело, но не ее лицо. Неужели он хотел высмеять ее в присутствии этой незнакомой женщины, взиравшей на Пруденс с нескрываемым любопытством? Пруденс приготовилась к завершающему удару.

Джентльмен, сидевший напротив, не хуже ее знал, как в действительности обстояло дело. Бросив на лорда Рэмси обеспокоенный взгляд и смущенно откашлявшись, он прижался лицом к окну, будто увидел там что-то интересное, явно отказываясь принимать дальнейшее участие в разговоре.

Рэмси продолжал свои объяснения:

– Должен признаться, Грейс, я был настолько неосторожен, что пристально смотрел на мисс Стэнхоуп, пытаясь вспомнить, откуда я ее знаю.

– Пристально смотрел? – повторила Грейс. Она, как можно было догадаться по ее тону, была убеждена, что дело было не только в этом.

– Да, я на нее уставился самым непозволительным образом. Не правда ли, мисс Стэнхоуп?

Пруденс сама не могла не уставиться на Рэмси в его невиданном одеянии. Она почувствовала себя мышкой, которую поймала кошка. Он что, собирался поиграть с ней, перед тем как задушить? Ей ужасно не хотелось соглашаться с ним хоть в чем-то, настолько она была разгневана и унижена, но она все же сумела кивнуть, пробормотав:

– Да, правда, – заставив себя произнести эти слова так, чтобы они не звучали, как плевок ему в лицо.

– А вы встречались раньше? – спросила Грейс, не подозревая, какую бурю вызвал в душе Пруденс ее вопрос.

– Я не имела удовольствия быть представленной лорду Рэмси. – Пруденс постаралась, чтобы ее речь лилась так же плавно, как и речь Рэмси, хотя у нее было ощущение, что ей приходится буквально выталкивать из себя слова. – Я также не имела еще удовольствия быть представленной вам. – Она с удивлением слушала свой спокойный голос. – Я Пруденс Стэнхоуп.

– Твои манеры, Чаз, всегда были ужасающи. – Джентльмен, сидевший напротив, наконец-то оторвался от созерцания вида за окном и печально покачал головой. – Но после твоего путешествия они стали еще хуже.

– Да, это путешествие меня изменило, – призвал Рэмси.

Руперт Рэмси представился сам и представил свою молодую жену Грейс. Он произнес имя жены так, словно, представляя ее, делал Пруденс подарок. Это произвело на Пруденс благоприятное впечатление, заставив на минуту забыть, что мужчина трусливо уклонился от участия в разговоре.

Молодую миссис Рэмси было не так-то легко отвлечь от той темы, что они только что обсуждали.

– Мой муж с большим одобрением отзывается о паровых ваннах и массажах Махомеда, мисс Стэнхоуп. А на вас они тоже подействовали благотворно?

Чарльз Рэмси повернул голову в красивой чалме, чтобы услышать ее ответ. Пруденс не могла смотреть на него. Она не сомневалась, что он снова посмеется над ней, если она скажет правду. Правда же заключалась в том, что она наслаждалась его массажем, что после него она расслабилась и почувствовала себя лучше.

– Не думаю, что могу делать какие-то заключения после всего лишь трех сеансов, – осторожно сказала она. – Я чувствую себя польщенной тем, что в последние дни меня обслуживал сам Дин Махомед. Поживем – увидим, улучшится или ухудшится мое состояние после его лечения.

Руперт Рэмси кивнул, дав тем самым понять, что ему понравился ее ответ. Пруденс не повернула головы и не стала смотреть, какова была реакция его брата. Взглянув на него раз, она бы не сумела отвести глаз.

– Надеюсь, у вас ничего серьезного. – Похоже, беспокойство Грейс было искренним. Пруденс с горечью усмехнулась. Можно ли излечиться от недоверия к мужчинам, захотелось спросить ей. Можно ли это недоверие и чувство, что тебя предали, считать серьезным заболеванием?

– Мой врач считает, что у меня расстройство нервной системы, – прямо сказала она, устав от полуправды и иносказаний. – В результате меня мучают головные боли, временами немеют руки, а боль в спине и шее бывает просто невыносимой, хотя, конечно, все это не смертельно. Я надеюсь, что ванны и массаж помогут мне. Из весьма авторитетных источников я узнала, что боль легче переносить, если умеешь расслабляться. – Пруденс хотелось выплюнуть эти слова в лицо Рэмси, но она удержалась от неподобаюшего поведения. Легкомысленный Рэмси не сводил с нее глаз. Повисшая между ними напряженность была такой сильной, что Пруденс ощущала ее едва ли не физически. Грейс тоже ее заметила, и взгляд ее заметался между Пруденс и Рэмси.

– Желаю вам скорейшего выздоровления, – поспешила сказать она, стараясь разрядить обстановку. – А что еще вы собираетесь делать во время своего пребывания в Брайтоне?

– Я хотела бы осмотреть лагуны. Я слышала, как о них говорили, и подумала, что, может, найду там раковины. Хочу сделать прощальный подарок своим ученицам.

– Ученицам?

– Да. Я живу с семьей кузины и выполняю обязанности гувернантки при ее дочерях. Но… – она замолчала.

Как сказать совершенно незнакомым людям, что она стала чувствовать себя разрушительницей семейного счастья? Подобное признание не поможет ей получить новое подходящее место. Пруденс потерла виски. Сегодня вечером она совсем не могла ворочать шеей. Она отбросила мешавшую ей сосредоточиться мысль о том облегчении, которое дали ей всего два дня назад руки сидевшего рядом мужчины.

– Боюсь, я уже злоупотребила их гостеприимством, – проговорила она. Видит Бог, это было не так уж далеко от истины. – Я надеюсь найти новое место гувернантки или компаньонки. У вас нет знакомых, которые нуждались бы в услугах подобного рода?

ГЛАВА 6

Если Грейс и испытала удивление, обнаружив, что деверь не счел для себя зазорным сопровождать гувернантку на обед к принцу-регенту, то она искусно это скрыла, так же, как Чарльз скрыл свое огорчение. Мисс Стэнхоуп – гувернантка? Он бы ни за что не подумал! Она совсем не походила на гувернанток, с которыми он сталкивался в детстве.

– Так сразу ничего в голову не приходит, но я дам вам знать, если услышу о чем-нибудь подходящем, – любезно ответила Грейс.

Мисс Стэнхоуп ни разу на него не посмотрела, даже головы не повернула в его сторону, отметил про себя Чарльз. Она неизменно обращалась к Ру или к Грейс, как будто его и вовсе не было. Чарльз ничего не имел против. Он чувствовал себя неловко, зная, что обращает на себя внимание своим свадебным индийским нарядом, который надел по просьбе принца. Благоговейное изумление, проявленное мисс Стэнхоуп, когда она встретила его у дверей своего пансиона, не способствовало уменьшению его неловкости, но он не возражал претерпеть кое-какие неудобства, если это пойдет на пользу его деловым интересам. Кроме того, поскольку она на него не смотрела, он мог изучать ее сколько душе угодно. Руки и ноги, плечи и шею молодой женщины он уже знал до мелочей, но еще не привык к чертам ее лица, густым каштановым кудрям, изгибу губ и любопытной манере поднимать и опускать подбородок, который как стрелка компаса указывал на изменение ее настроения.

Она знала о проявляемом им интересе, и он чувствовал, что она знает. Он также чувствовал с трудом подавляемый ею гнев. Надо не забыть, решил Чарльз, предоставить мисс Стэнхоуп в самое ближайшее время возможность дать выход своему гневу. Ему хотелось увидеть в ее глазах какое-нибудь иное выражение, помимо отвращения.

– Я подумала, не согласились бы вы позировать мне, – предложила Грейс, объяснив, что она художница.

Это предложение привлекло внимание Чарльза. Внимание мисс Стэнхоуп тоже.

– Позировать? – недоуменно переспросила она.

– Да. Мне бы хотелось написать ваш портрет.

– Почему мой?

Чарльз чуть не рассмеялся. Почему ее? Это же было очевидно. Однако, изучая ее привлекательный профиль, копну темных волос, глубоко посаженные голубые глаза, твердый маленький подбородок, он пришел к выводу, что мисс Стэнхоуп действительно не догадывается, почему кому-то может прийти в голову мысль написать ее портрет. В выражении ее лица не было и тени притворства.

Грейс выразила словами то, что он чувствовал.

– Почему? У вас лицо просто просится на холст, мисс Стэнхоуп. Что-то в его выражении напоминает мне Мону Лизу. Глядя на вас, я не могу с уверенностью сказать, грустно вам или весело, если только вы не смотрите на Чарльза, тогда ваше лицо принимает однозначно сердитое выражение. Вы все еще дуетесь на него за допущенную грубость?

– Не подтрунивай над нашей гостьей, Грейс, – счел нужным вмешаться Чарльз, и мисс Стэнхоуп наконец-то повернулась и посмотрела на него. – Она имеет все основания сердиться на меня, – закончил он спокойно, все так же не отрывая глаз от ее лица.

Ее брови поднялись, глаза настороженно сузились. Он удивил ее, признав, что у нее есть причины для недовольства, но в ее взгляде читался скептицизм, убедивший Чарльза, что ему нелегко будет заслужить ее прощение.

А ему было нужно ее прощение. Более того, ему хотелось завоевать ее дружбу, хотелось, чтобы она снова открыла ему и душу, и сердце, как сделала это во время массажа, из-за которого так сердилась на него сейчас.

Карета подпрыгнула на ухабе, и их прижало друг к другу. Чарльз полуобнял Пруденс, чтобы она не упала на пол. Ее руки вцепились в его кафтан. Глаза удивленно расширились. Она тоже почувствовала, подумал Чарльз, что стоило их телам соприкоснуться, как между ними, словно живое, запульсировало силовое поле. Они быстро отодвинулись друг от друга. Пруденс отвернулась и потянулась к ремню, прикрепленному к дверце кареты, не желая, видимо, упасть на него при очередном толчке. Чарльз же, напротив, не так уж стремился избежать повторения чего-либо подобного.

– Что, опять чалма жмет? – с улыбкой заметил Руперт, увидев, что Чарльз поднял руку и стал поправлять свой необычный головной убор.

Грейс попыталась сдержать смех, но не смогла.

– Ты мужественный человек, Чарльз, раз надел на себя этот немыслимый костюм. – Ру пришел ему на помощь.

– Чарльз обещал принцу нарядиться в индийский свадебный костюм, а он не из тех, кто нарушает свои обещания.

– Вы женитесь? – спросила мисс Стэнхоуп в недоумении, словно подобная идея была абсолютно непредставимой.

– Да… – он собирался добавить: «Когда-нибудь», но она перебила его:

– Я бы хотела познакомиться с вашей невестой. Уверена, она должна быть женщиной величайшего оптимизма, мужества и стойкости.

Чарльз улыбнулся. Ее оскорбление было хорошо замаскированным, даже забавным, но все же это было оскорбление.

– Думаю, вы согласитесь подождать, – вежливо ответил он. – Я еще не встретил женщины, обладающей всеми этими достоинствами.

Дальнейшей пикировке помешало то, что они въехали во двор Королевского Морского павильона и слуга в ливрее открыл дверцу кареты.

Чарльз помог мисс Стэнхоуп выйти из кареты.

– Все еще испытываете желание задушить меня? – тихо спросил он.

– Боюсь, подобное действие испортило бы мои новые перчатки, чопорно ответила она. – Нам следует придумать более цивилизованный способ уладить наши разногласия.

Он согласно кивнул и протянул ей руку.

Они оказались в восьмиугольном зале, и Пруденс получила первое представление об интерьере Морского павильона. Зал со сводчатым потолком был выдержан в розовых, лиловых и красных тонах. Но они не могли задерживаться в этой необычной прихожей, за ними шли много других гостей. Их быстро провели в холл, в котором преобладали уже серый и зеленый тона, и там приняли у них шляпы и перчатки. Рэмси взял ее руку и положил себе на локоть так, словно Пруденс ему принадлежала. Пруденс успела заметить только, что основным мотивом в рисунке обоев были драконы, но больше ничего не запомнила, кроме тепла руки Легкомысленного Рэмси, ощущаемого ею сквозь шелковую ткань рукава.

Из холла через широкие двери они попали в необычайно длинную галерею, ведущую в сердце здания. Это было удивительное место. Стены были выкрашены в розовый, как персик, цвет и расписаны нежно-голубыми птицами и бамбуковыми деревьями. По сравнению с холодной зеленью холла галерея, казалось, излучала свет и тепло своей цветовой гаммой и необычной росписью. Она напоминала шкатулку для драгоценностей с диковинным узором. Пруденс не могла оторвать глаз от стен, вдоль которых в аркообразных нишах были помешены фигуры мандаринов в натуральную величину, одетых в настоящие восточные одежды. Они производили впечатление зарубежных гостей, из которых сделали чучела и выставили их на всеобщее обозрение. Она бросила взгляд на Рэмси. Может, из него тоже сделают чучело. Эта мысль ее позабавила. Он заслужил, чтобы его превратили в чучело.

Потом ее внимание привлек потолок, украшенный замысловатыми резными украшениями из бамбука, с которых свисали деревянные колокольчики. В сводчатых высотах располагались стрельчатые световые люки с цветным стеклом, которые сейчас, на фоне вечернего неба, трудно было разглядеть. Галерея освещалась китайскими фонариками, свисавшими с высоких резных столбов и отбрасывавшими на стены причудливые тени. Многочисленные зеркала в бамбуковых же, судя по их виду, рамах ловили и множили свет фонарей.

Пруденс была поражена. Она даже не заметила, что больше не опирается на руку Рэмси. Это было необыкновенное место. Такое с трудом поддается воображению.

– Ну, что вы обо всем этом думаете? – спросила Грейс.

Пруденс понравилась Грейс Рэмси. Она вела себя настолько естественно, что в ее обществе Пру не испытывала ни малейшей неловкости.

– У меня такое чувство, будто меня увезли за океан, причем мне даже не пришлось страдать от морской болезни.

Грейс засмеялась.

– Хорошо сказано, мисс Стэнхоуп. Пойдемте, я покажу вам свою любимую фигуру в этой галерее.

Грейс взяла Пру за руку и подвела к ближайшей из одиннадцати фигур, расставленных вдоль стен. Стоявшая на пьедестале в два с половиной фута высотой фигура изображала старика в замысловатом придворном восточном костюме, с мудрым раскрашенным лицом и волосами, которые казались настоящими. Старик кивал ей головой.

– Ну разве он не прелесть? – сказала Грейс. – Мне кажется, он так хорош потому, что мастер учел мельчайшие детали.

К ним подошли братья Рэмси.

– У особ женского пола, бывающих здесь, любимым развлечением стало пробежать как можно быстрее по всей галерее и добиться того, чтобы все фигуры качали головами одновременно, – сообщил Ру.

Лорд Рэмси оценивающе посмотрел на Пруденс.

– Ваши формы, мисс Стэнхоуп, позволят вам совершить подобный подвиг?

Неужели он намекал на то, что знает ее формы не только по виду? Щеки Пруденс покраснели от охватившего ее гнева.

– По-моему, вы должны быть весьма подвижны, чтобы справляться с обязанностями гувернантки, – вежливо добавил Рэмси.

Пруденс сдержалась и не сказала в ответ просившуюся на язык грубость. Она будет держаться с холодным достоинством.

– Неужели дамы и в самом деле, уподобляясь неразумным девчонкам, бегают по комнате с одной-единственной целью – заставить фигурки качать головами? – Она посмотрела на Грейс, ожидая ее реакции.

Грейс засмеялась. У нее был приятный смех, но ни по выражению ее лица, ни по ее следующей реплике нельзя было определить, как она относится к подобной забаве.

– Вы и правда выглядите проворной. Может, поднимем юбки и побежим?

Их разговор прервало хихиканье двух дам из числа приглашенных и стук их каблуков, когда они, приподняв юбки, бросились бежать по галерее. Как можно было судить по реакции находившихся в галерее мужчин, эта забава полностью завладела их вниманием. Они завертели головами не хуже китайских фигур, однако было ясно, что гораздо больше, чем кивающие головами китайские мандарины, их привлекает мелькание нижних юбок и стройных лодыжек.

Единственным мужчиной, оставшимся равнодушным к этому зрелищу, был лорд Рэмси, который предпочел наблюдать за Пруденс.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

– Поскольку делать из себя дуру мне нравится еще меньше, чем когда меня дурачат, я должна отказаться от участия в подобном виде спорта.

Ответный блеск в глубине серо-зеленых глаз сказал ей, что этот раунд она выиграла.

Однако Грейс Рэмси испортила удовлетворение, испытываемое ею от этой маленькой победы.

– Но, если иногда не валять дурака, жизнь становится чересчур скучной, правда, Чарльз?

И словно для того, чтобы придать большую весомость ее замечанию, принц-регент выбрал этот самый момент для появления перед гостями. Доверив свою величественную фигуру красивой бамбуковой лестнице в конце галереи, он начал спуск. Зная, как непрочен бамбук, и заметив, с каким трудом принц, страдавший от подагры и ходивший с обмотанной белой повязкой ногой, спускается по лестнице, Пруденс с беспокойством воззрилась на него широко раскрытыми глазами. Лорд Рэмси, который, казалось, читал ее мысли, успокоил ее, прошептав:

– Кованое железо.

Пруденс настороженно посмотрела на него. Она не доверяла своему кавалеру. Да и как можно доверять человеку, явившемуся на обед к принцу в чалме?

– Это только выглядит, как бамбук. – Он кивнул головой в странно-элегантном головном уборе в сторону лестницы, по которой принц без каких бы то ни было происшествий и даже без малейшего шума спустился вниз. – Я и сам забеспокоился, когда впервые увидел его спускающимся по этой лестнице.

Пруденс почувствовала себя глупо и смутилась. Она ожидала от Рэмси какой-то подковырки, а не этого признания основательности ее опасений. Еще больше ее озадачило то, что он счел нужным развеять их. Какая еще каверза скрывалась за этим? Она была слишком сердита на Рэмси, слишком настроена на то, чтобы выложить ему свои претензии, и не могла изменить мнение о нем из-за одного его доброго слова. Но все же она не могла просто взять и отмахнуться от его слов. Услышав их, она сразу вспомнила голос, который говорил с ней в банях Махомеда, мягкий голос, который ей понравился и которому она доверилась. Нельзя было отрицать, что сейчас она оказалась в мире, который был ей так же чуд, как и бани Махомеда, и что Легкомысленный Рэмси должен был стать ее проводником по этому миру.

Она не успела разобраться в своих чувствах. Принц, на голове которого красовался каштановый парик, уселся в специальное кресло, установленное у основания лестницы, и приказал слуге провезти его по всей галерее, чтобы он смог поприветствовать своих гостей перед обедом. Он ехал по комнате в своем на удивление бесшумном сооружении на колесах, вытянув перед собой негнущуюся забинтованную ногу, а за ним шла его нынешняя любовница, леди Хертфорд, сменившая леди Джерси, которая, в свою очередь, сменила в качестве фаворитки принца миссис Фитцгерберт. Женщине шел пятый десяток, никак не меньше, но годы не совсем лишили ее красоты. Пруденс с интересом смотрела на них. Это была еще одна диковина в этом доме, полном диковин. В отношении всех своих пассий принц никогда не соблюдал принятых в обществе правил поведения, предписывающих не афишировать своих любовниц и не выводить их в свет.

У принца для всех нашлось словечко, даже для гувернантки.

– Рад вас видеть, мисс Стэнхоуп. Я не был уверен, что мне удалось убедить вас прийти. – Он взял ее за руку и задержал в своей дольше, чем ожидала Пруденс. – Знаете, кого в последний раз мне пришлось убеждать прийти сюда? Мою дочь Шарлотту.

– Вашу дочь? – Пруденс почувствовала себя обязанной пожать принцу руку. Вся страна скорбела по поводу кончины минувшей зимой принцессы Шарлотты, наступившей в результате тяжелых родов. Ребенок, который однажды мог бы стать королем Англии, родился мертвым. Говорили, что принц был безутешен. В глазах Пруденс заблестели слезы. Воспоминания о неудачных родах кузины и ее всепоглощающем отчаянии, затронувшем всех членов семьи Маргрейв, наполнили ее болью, ставшей уже знакомой, болью, словно навечно поселившейся в ее плечах и шее. – Мне жаль, если я стала причиной болезненных для вас воспоминаний, сир, – искренне произнесла она.

Принц выпустил ее руку и поморщился, иначе положив ногу. Когда он снова посмотрел на Пруденс, на его лице отражалась лишь обычная вежливость.

– Она хорошо проводила время, бывая здесь. Надеюсь, что и вы получите удовольствие.

С видом, показывающим, что разговор окончен, он повернулся к Рэмси.

– Рэмси! Вы надели для меня индийский свадебный наряд, как обещали. Повернитесь. Я должен все рассмотреть. – Голос у принца звучал чересчур оживленно.

Лорд Рэмси повернулся, называя при этом отдельные детали своего костюма.

– Кафтан, сэр, называется ачкин, а мешковатые штаны – шаровары.

– Шаровары – какое странное слово. Прямо-таки перекатывается на языке. А у пояса есть название?

– Есть. Это пояс камар.

– Замечательно. – Его высочество был в восторге. – Какой приятный цвет. Вы должны до окончания вечера рассказать нам о своем путешествии. Говорят, вы привезли редкие сокровища. Возможно, я захочу приобрести кое-что, раз я решил добавить индийский колорит к убранству павильона.

Рэмси наклонил голову.

– Буду счастлив, ваше высочество, если они вам понравятся.

Подняв палец, принц дал слуге знак катить кресло дальше, но уже через пару метров остановил слугу, приказав развернуть кресло и подвести его назад к Рэмси.

– Кстати, вы должны просветить меня в отношении невезения Джека за игорным столом. Я слышал, по возвращении вы обнаружили, что он проиграл все ваше состояние и что ваша сестра вышла замуж за того самого человека, который стал теперь его обладателем.

Пруденс была поражена. Это еще что такое? Да это почище индийского свадебного костюма!

Рэмси, казалось, нисколько не смутил этот вопрос о его сугубо личных делах. Он вежливо наклонил голову и слегка улыбнулся.

– К сожалению, все так и есть, ваше высочество. В мое отсутствие мои родные усиленно снабжали пищей для пересудов всех сплетников.

У Пруденс чуть было не отвисла челюсть, ей пришлось изо всей силы сжать зубы, чтобы этого не произошло. Принц засмеялся.

– Со мной та же история. Мы с вами два сапога пара. Кстати, говоря о парах, – Он приказал развернуть кресло так, чтобы видеть Руперта Рэмси. – Представьте меня этой очаровательной молодой леди, которую вы держите под руку так, будто это завоеванный вами трофей, Ру. Я так понимаю, мадам, этот плут убедил вас убежать с ним в Гретна-Грин.

Грейс с улыбкой сделала реверанс и, наклонившись поближе к принцу, лукаво шепнула ему на ухо:

– Вас неправильно информировали, ваше высочество. Это я его убедила.

Это признание вызвало громкий смех у всех, кто его слышал.

– Тогда нам с вами есть что обсудить, мадам. Я люблю любовные истории, – со смехом сказал принц.

Пруденс сконфуженно заморгала. Куда она попала! С какими необычными, легкомысленными и в то же время интригующими людьми свела знакомство. Проигранные состояния. Побеги из дому в Гретна-Грин ради женитьбы.

Рэмси предложил ей руку, чтобы отвести в зал, где должен был состояться обед.

– А вам нравятся романтические любовные истории? – спросил он с таким видом, будто это был самый обычный вопрос.

Они как раз проходили под псевдобамбуковой лестницей, и голос Рэмси громко прозвучал в замкнутом пространстве. Не только она озадаченно повернула голову, услышав его странный вопрос. Пруденс уставилась на Рэмси, в голове у нее был полный сумбур. Не могла же она во всеуслышание заявить, что более романтической фигуры, чем он сам в свадебном индийском одеянии и чалме, она не имела счастья презирать. Но и проигнорировать его вопрос она тоже не могла. У нее не было выбора: слишком многие слышали, как он был задан.

– Наверняка каждой женщине до определенной степени нравятся романтические истории, – наконец проговорила она.

Он кивнул, и его чалма, казавшаяся необычайно живописным дополнением его головы, качнулась. Пруденс невероятно раздражало его умение показать, что его что-то ужасно забавляет, не улыбаясь при этом.

– А каждый мужчина наверняка в юности тратит много времени на то, чтобы определить границы женского интереса к любовным романам.

Кто-то из тех, кто услышал это, засмеялся.

Пруденс не привыкла к провокационным репликам, высказанным во всеуслышание.

– Это весьма деликатные границы, сэр, и определять их надо, проявляя максимальную деликатность, – ответила она несколько натянуто, – Наверняка тому, кто не обладает подобной деликатностью и склонен легкомысленно преступать их, потом приходится долго извиняться за свое чрезмерное любопытство.

Он понял ее ехидную подковырку. Пруденс увидела это по его явной, хотя и без улыбки реакции, которая так ее раздражала.

– Действительно, легкомысленный человек, – он слишком уж выделил это слово, – склонный к легкомысленным поступкам, должен проводить большую часть жизни, либо извиняясь за чрезмерное любопытство, либо принимая поздравления по поводу одержанных побед.

ГЛАВА 7

Пройдя по низкому, узкому и темному проходу, благодаря акустическим свойствам которого все, кто шел за ними, слышали провокационный ответ лорда Рэмси, они попали в обеденный зал – огромную комнату, которая поглотила бы любое ответное замечание Пруденс. Комната вызывала удивление и благоговение. Потолок ее был настолько высоким и так красиво отделан, что взгляды всех сразу же устремились вверх.

На сводчатом потолке на фоне бледно-голубого неба было нарисовано гигантское банановое дерево, в ветвях которого свил свое странное гнездо дракон. Огромная, сделанная из серебра фигура дракона с распростертыми крыльями, закрученным хвостом и пламенем, вырывающимся изо рта, была объемной.

Рэмси наблюдал за Пруденс, загадочный и непонятный в своем необычном красивом одеянии. Чалма затеняла глаза, в которых, казалось, не было ни одного вопроса, только ответы.

– Хороша, не правда ли?

– Она? – недоверчиво переспросила Пруденс. Как он осмелился предположить, что дракон был женского пола?

Пожав плечами и ничем, кроме изогнутой брови, не показав, что ее реакция, как всегда, его позабавила, в чем Пруденс нисколько не сомневалась, он ответил:

– У нее есть потомство.

Это и в самом деле было так. В серебряных когтях дракон держал тяжелую блестящую люстру с каскадом свисающих подвесок и шестью маленькими дракончиками. Во рту у дракончиков были цветки лотоса из цветного стекла, служившие абажурами недавнему техническому изобретению – газовым лампам.

– А почему вы так уверены, что это не папа-дракон, обучающий своих отпрысков правилам хорошего драконьего поведения? Вы что, настолько хорошо знакомы с привычками драконов?

Он, казалось, обдумал ее возражение, но в конце концов покачал головой.

– Я абсолютно уверен, что этим занимается дракон-гувернантка.

– Правда? – Пруденс удалось не рассмеяться, услышав эту остроумную подковырку. Ей удалось не уставиться снова на Рэмси в его красочном одеянии. Он и так привлекал к себе слишком многочисленные взгляды. – Что ж, тогда, будучи гувернанткой, я должна исправить вашу ошибку. В искусстве Востока дракон является символом мужественности, женское начало ассоциируется с тигром.

– А так как один из них извергает пламя, а другой наделен острыми зубами и когтями, то они, наверное, постоянно воюют друг с другом, – предположил Рэмси.

Пруденс проигнорировала его замечание. Что-то, связанное с драконом, не давало ей покоя. Она нахмурилась.

– Разве на Востоке крылатые драконы не считаются воплощением зла? Почему же принц выбрал его для украшения своего обеденного зала и почему порождения этого зла держат во рту цветы лотоса, из которых вырывается пламя? Насколько мне известно, лотос и у буддистов, и у мусульман является символом поиска духовного начала посредством чувственного опыта.

Рэмси опять пристально посмотрел на нее. Глаза его сверкали.

– Лотос означает, – он многозначительно помолчал, приподняв брови, – много самых разных вещей, так же, как и дракон.

Озорные искорки в его глазах вынудили Пруденс перейти к обороне. Он смотрел на нее так, будто она затронула какой-то двусмысленный вопрос. Она и правда совсем не была уверена в том, что правильно понимает символику лотоса, зато была уверена в том, что ей не хочется, чтобы Рэмси просветил ее на этот счет.

В зале – царстве ярких огней и красок – было слишком душно, и это не способствовало созданию ощущения комфорта, равно как и понимающий взгляд Рэмси, направленный прямо на нее. Тайна злого дракона, висевшего над обеденным столом, занимала ее гораздо меньше, чем тайна несомненного интереса к ней, Пруденс, англичанина, осмелившегося появиться на званом обеде в индийском свадебном костюме. Возможно, ей следует держаться подальше от Рэмси, тогда в голове у нее прояснится. Каждой своей фразой он провоцировал ее. И почему он всегда затрагивал такие щекотливые темы? Почему при каждом его взгляде она краснела от стыда, вспоминая прикосновения его рук к своему телу? И почему он не извинился перед ней?

Пруденс отошла от своего беспокойного кавалера, решив более внимательно осмотреть зал. Вдоль стен и у окон на золотых и лазуритовых подставках стояли еще несколько драконов, на хвостах которых были укреплены газовые светильники в абажурах-лотосах. Эти драконы были практически бескрылыми, представляя более традиционное изображение китайского дракона, являющегося символом власти императора и удачи. Пруденс обнаружила, что ей хочется обсудить с Чарльзом Рэмси вопрос о том, что означает соседство двух видов драконов. Она сомневалась, что кто-нибудь другой знает о религиозной символике драконов и цветов лотоса, да до нее, наверное, никому и дела-то не было. Интересно, подумала Пруденс, знает ли принц о религиозном смысле изображений драконов, которыми он себя окружил.

Она бросила быстрый взгляд в сторону Рэмси. Он стоял у одного из декоративных восточных буфетов с ножками в виде драконов и болтал с небольшой группой гостей. Он очень напоминал заезжего раджу. Почувствовав на себе ее взгляд, он поднял глаза, уставился на Пруденс и продолжал смотреть на нее не мигая, пока между ними не проехал принц в своем кресле на колесах.

– Не все еще доведено до конца, – объяснял принц одному из гостей. Его лицо засияло от удовольствия, когда он принялся рассказывать, что еще предстоит сделать. Ничто в этом лице не указывало на то, что он умышленно повесил на потолок в своем доме фигуру, являющуюся воплощением зла. Скорее он так же, как и Пруденс, просто был увлечен чудесами дальних стран и рискнул украсить свой павильон всем, что показалось ему интересным, сделав это безо всякого разбора. Точно так же он рискнул попросить друга прийти на торжественный обед в свадебном наряде чужой страны.

Пруденс прониклась духом этой великолепной комнаты с ее бьющей в глаза роскошью. Она решила поближе рассмотреть южную часть зала, где стена смыкалась с потолком особым образом, создавая эффект шатра. Она слышала, что в Лондоне последним криком моды считалось отделывать бальные залы тканью с целью придать им вид шатров, но здесь сама стена колыхалась мягко, как свисающее полотно.

– Интересная символика, вы не находите? – Лорд Рэмси отошел от группы гостей, с которыми до того болтал. Он стоял, пристально глядя на нее, что уже вошло у него в привычку. Серо-зеленые глаза, смотревшие с выражением какого-то тайного знания, казались больше и ярче под складками яркой чалмы.

До этого Пруденс не обратила особого внимания на рисунок на стенах. Стена сама по себе завладела ее вниманием. Сейчас она стала рассматривать сплетение золотистых фигурок, образующих повторяющийся узор в верхней части стены на черно-зеленом фоне.

– Снова драконы и лотосы, – проговорил Рэмси, будто читая ее мысли.

– Драконы удачи, – тихо сказала Пруденс, – единение инь и янь.

Он поднял брови: Пруденс удивила его в очередной раз.

Пруденс с каким-то извращенным удовольствием подумала о том, что наконец-то ей удалось поразить человека, который, судя по всему, вознамерился постоянно поражать ее. Она задрала голову, чтобы лучше разглядеть стену.

– Там есть еще феникс, а вон там Сатурн среди других небесных…

– Тел, – закончил он, когда она замолчала, не договорив. По голосу чувствовалось, что он сдерживает смех. – Вот уж диковинка так диковинка, – шутливо добавил он.

Пруденс попыталась окатить его ледяным презрением. Как он смел намекать на их первую встречу? Как смел улыбаться ей, словно приглашая посмеяться вместе с ним над одним забавным происшествием, участниками которого они были? У нее перехватило дыхание. Почему же он все-таки не воспользовался этой возможностью, чтобы извиниться перед ней за свой обман в банях?

Она собралась с духом.

– Есть один вопрос, сэр, который нам надо обсудить. Я не могу дольше откладывать.

Его улыбка исчезла, глаза потухли.

– Вы хотите поругать меня за то, что я представился вам самым неподобающим образом.

– Да, хочу. Вам не следовало прикасаться ко мне так, как вы это сделали.

– Вы правы. Мне не следовало прикасаться к вам так, как я это сделал. – Он серьезно посмотрел на нее, а его слова прозвучали даже более убедительно, чем ее собственные.

Он не мог более эффектно перехватить у нее инициативу.

– Моя репутация, сэр. – Она все-таки должна была сказать об этом.

– Да, конечно. – Он, видимо, понял.

– Это единственное, что представляет какую-то ценность для одинокой зависимой женщины.

– Я понимаю.

Она ожидала всего чего угодно – возражений, наглых отрицаний, но никак не такого безоговорочного признания своей вины.

– Правда понимаете?

– А что вас смущает?

– Как может мужчина, пользующийся славой легкомысленного, понять женщину, которая заботится о своей репутации со всей возможной…

– Осмотрительностью? – услужливо подсказал он, делая вид, что хочет помочь.

Пруденс с шумом выдохнула.

– Вы можете хоть когда-нибудь быть серьезным? Как я могу верить вашим словам, если вы отказываетесь быть серьезным? Я чувствую себя скомпрометированной, милорд, скомпрометированной и преданной.

Он нахмурился.

– Преданной, мисс Стэнхоуп? Подобное обвинение очень меня огорчает. Меня самого предал недавно человек, которому я безгранично доверял. Я никогда не собирался так вас ранить.

Она горько усмехнулась.

– У меня нет оснований доверять тому, что вы говорите, учитывая обстоятельства, при которых состоялось наше знакомство. Что, это было интересное развлечение? Вам нравилось вести меня за собой, как овцу на бойню? Рассказанная вами история была, должна признать, продумана до мелочей, как и ваш костюм сегодня. Я попалась на удочку, я даже поверила, что вы на самом деле массировали мне шею и плечи.

– О! – Он моргнул, будто его ударили по лицу, потом, защищаясь, проговорил – Массаж был самым настоящим. Вы же наверняка потом убедились, что банщики делают точно такой же. Видите ли, я побывал в банях Индии, Турции и Персии и в какой-то степени изучил технику массажа.

– Ну, а остальное? Ворота? Сад?

Звук гонга прервал их становившееся все более напряженным выяснение отношений. Лорд Рэмси предложил ей руку.

– Позвольте отвести вас на ваше место.

Ей не хотелось принимать его руку, ей хотелось закончить свою обвинительную речь, хотелось услышать его извинения. Но этот загадочный человек и не думал извиняться, он лишь задавал щекотливые вопросы, бросал понимающие взгляды и улыбался улыбкой, которую многие женщины нашли бы обезоруживающей. Пруденс вызывала раздражение сама у себя. Несмотря на недостойное поведение Рэмси и свои старания оставаться равнодушной, ее влекло к этому человеку. Она слишком часто ощущала, что он подсмеивается над ней, и, будучи весьма серьезной молодой особой, привыкшей, чтобы ее воспринимали серьезно, болезненно переживала его подтрунивания.

– Скажите мне, сэр, – решительно произнесла она, игнорируя протянутую руку, – сад, о котором вы тогда говорили, был, подобно убранству этого обеденного зала, игрой фантазии? Вы придумали его, чтобы посмеяться над легковерной девушкой?

Она не стала дожидаться его ответа, не желая слышать его оправданий. Подойдя к столу, она стала рассматривать разложенные на нем карточки, пытаясь найти свое место.

Чарльз Рэмси последовал за ней. Как ни странно, он нашел карточку с ее именем быстрее, чем она сама, и, выдвинув для нее стул, ждал так долго, что она просто не могла отказаться сесть, не показавшись смешной. Когда она стала садиться, он склонился к ее плечу.

– Все было совсем не так. Вы же знаете, что не так.

Настойчивость, прозвучавшая в его голосе, поразила Пруденс.

Он сел на стоявший рядом стул.

– Не так, – выразительно повторил он вполголоса, напряженно глядя на нее. Было в его глазах какое-то неподдающееся определению выражение, вызвавшее у Пруденс желание поверить ему. Он отвлекся, чтобы поприветствовать рассаживающихся гостей, потом снова наклонился к ней. – Я огорчен тем, что вы сочли меня таким злобным и вероломным.

Изобразив на лице улыбку, предназначенную другим гостям, Пруденс ответила ему также вполголоса:

– Огорчены? Представьте тогда мое огорчение. Вы ведь даже не сочли нужным извиниться за свое непростительное поведение в банях Махомеда.

– Я не извинился? – Его удивление было явно деланным.

– Нет, не извинились.

В глазах Рэмси снова заплясали веселые искорки.

– Похоже, мне придется извиняться за то, что я не извинился.

Он никак не хотел говорить серьезно. Казалось, он был на это просто неспособен. Да и она не смогла бы всерьез воспринять его в том костюме, что на нем был. Пруденс знала, что он пытался развеселить ее своим дурацким замечанием. Но она была в неподходящем для веселья настроении.

Гости постепенно занимали места за столом. Пруденс и Чарльз Рэмси не смогли бы продолжать разговор на тему об извинениях даже шепотом, а он так и не извинился перед ней должным образом, так, чтобы она почувствовала, что он действительно испытывает угрызения совести.

Легкомысленный Рэмси нервно облизал губы. Пруденс понравилось, что он выглядит слегка обеспокоенным.

– Если бы вы обязали меня, сыграв со мной в триктрак, может, я сумел бы все поправить, – предложил он.

Пруденс какое-то время обдумывала его предложение.

– Может быть, – ответила она наконец без всякого энтузиазма.

Он перегнул палку. Она больше не собиралась обращать на него внимание. Чарльз понял это, потому что, как только он открыл рот, собираясь снова заговорить с Пруденс, она демонстративно отвернулась от него и повернулась к джентльмену, сидевшему по другую сторону от нее. Его звали Понсонби, и он был известным волокитой. Она заговорила с ним о погоде. Понсонби в ответ поинтересовался, не та ли она молодая леди, чье высказывание о любовных романах он слышал чуть раньше.

– Прошу прощения, прервал Чарльз их разговор с намерением спасти Пруденс от Понсонби.

Пруденс нетерпеливо повернулась к нему.

– Да?

– А мне вы ничего не хотите сказать, мисс Стэнхоуп? – тихо, так, чтобы его не услышал Понсонби, проговорил Чарльз. – О погоде, обеде, нашем окружении.

Она избегала его взгляда. Тихо и вежливо, но с явным намеком на то, что с ним она разговаривать не желает, Пруденс ответила:

– Слишком много между нами осталось недосказанного, сэр, и светской болтовней не заполнить эту брешь.

Она собиралась снова отвернуться, но он удержал ее внимание, тихонько сказав:

– Вы имеете в виду недосказанное порицание и невысказанное извинение?

Она наконец встретилась с ним взглядом своих очень голубых в тот момент глаз.

– Да, нам еще предстоит с этим разобраться, – горячо продолжал он. – Но думаю, вы согласитесь со мной, что сейчас для этого не время и не место.

Губы Пруденс изогнулись, подбородок приподнялся.

– Но я не соглашусь. Извинение не может быть не ко времени. – И она снова отвернулась от него.

Они сидели настолько близко друг к другу, что их рукава соприкасались, объединенные обоюдным напряжением и разъединенные стеной взаимного непонимания и обид.

Раздосадованный тем, что Пруденс сначала сделала ему выговор за его плохие манеры, а теперь наказывала его, разговаривая с Понсонби, Чарльз решил, что не допустит, чтобы последнее слово осталось за ней. Когда Пруденс положила себе на колени салфетку, он незаметно смахнул ее, а потом наклонился будто бы для того, чтобы поднять салфетку с пола.

– Прощу прощения, – излишне подчеркнуто сказал он.

Пруденс повернулась как раз в тот момент, когда он выпрямлялся, и они едва не стукнулись лбами.

– Я правда прошу прощения, – повторил он с чувством.

От удивления она ослабила самоконтроль, и барьер, воздвигнутый между ними ее взглядом и удерживающий его на расстоянии, рухнул. На короткий миг ему показалось, что он может прочесть ее мысли. Она была довольна, что он извинился. Благодаря этому он понравился ей больше. Дыхание у нее участилось. Ресницы опустились недостаточно быстро и не успели скрыть то, что отражалось в глазах. Не дожидаясь, пока кто-нибудь из гостей обратит внимание на необычный для него приступ раскаяния и начнет задавать вопросы, он протянул ей салфетку со словами:

– Это ваша?

Она нахмурилась, посмотрела себе на колени, потом снова подняла глаза. Во взгляде проскользнул оттенок недоуменного разочарования.

– Да, спасибо, – пробормотала она и возобновила разговор с Понсонби, который, как опасался Чарльз, мог превратно истолковать ее намерения.

Разочарованный Чарльз сам заговорил с кем-то из гостей, однако на протяжении всего обеда, желая удостовериться, что до нее дошел смысл его последней фразы, и стремясь помешать Понсонби зайти слишком далеко, он продолжал вежливо извиняться перед мисс Стэнхоуп то за один шутовской промах, то за другой.

Когда подали жаворонков, запеченных в тесте, ветчину в соусе «мадера», телячью требуху по-провансальски и филе вальдшнепа и гости на русский манер стали передавать блюда друг другу, у Чарльза появилась масса возможностей то и дело вклиниваться в разговор Пруденс с Понсонби.

– Прошу прощения, не положить ли вам чего-нибудь?.. Могу я соблазнить вас вот этим блюдом?.. Простите, что перебиваю вас, но рыба выглядит очень аппетитной.

Время от времени он задевал ее плечом и тут же выпаливал:

– Прошу прощения. – Или: – Простите мою неловкость.

Толкнув ее под локоть, отчего она невольно высыпала себе в тарелку полную ложку горошка, он со смехом сказал:

– Я не собирался огорошить вас своими извинениями.

Каждый раз, когда такое происходило, их взгляды встречались, и каждый раз он надеялся, что она поймет скрытый подтекст его извинений. Ее глаза говорили, что она все понимает, но поджатые губы свидетельствовали, что она не желает идти на примирение. Она не хотела развеселиться и каждый раз возвращалась к разговору с плосколицым Понсонби. Все это не могло не удручать Чарльза.

Похоже, решил он, ему следует заняться делом, а не тратить время, пытаясь добиться расположения молодой леди, которая была несклонна прощать его. Рэмси прекратил свое фиглярство с извинениями и принялся расхваливать товары, которые собирался продать, каждому, кто соглашался его слушать. Собственно говоря, только ради этого он и принял приглашение на обед, поэтому-то и вырядился в индийский наряд. В конце концов, вокруг него сидели потенциальные покупатели товаров, в которые он вложил немалые средства.

Он как раз поздравлял себя с удачей, заручившись согласием четырех гостей прийти и посмотреть привезенные им сокровища, когда его внимание привлек голос мисс Стэнхоуп, напряженно зашипевшей на Понсонби:

– Сэр, у этой вилки очень острые зубцы. Мне очень жаль, но я испытываю искушение оставить на вас парочку шрамов, чтобы убедить вас в серьезности моего недовольства положением вашей руки.

Обернувшись, Чарльз мгновенно оценил ситуацию. Понсонби под прикрытием скатерти положил свою жирную руку на изящное бедро мисс Стэнхоуп. Над толстыми, как сосиски, пальцами нависла вилка, угрожая проткнуть их насквозь.

Чарльз не мог остаться в стороне от этой увлекательной маленькой драмы. С изумительным хладнокровием создав впечатление полной случайности, он задел плечом плечо мисс Стэнхоуп.

Понсонби издал вопль, сразу привлекший к нему внимание всех сидевших за столом, но быстро оборвавшийся в силу того, что две толстых надколотых сосиски были засунуты в рот, который начал энергично их сосать.

– Я искренне, от всей души извиняюсь, – тихо, так, чтобы только мисс Стэнхоуп могла его услышать, сказал Чарльз.

Положив вилку, Пруденс повернулась к нему и впервые за все это время улыбнулась без всякой сдержанности. Более того, ему показалось, что она вот-вот расхохочется. Плечи ее задрожали от еле сдерживаемого смеха. Спустя минуту ей удалось справиться с собой, и она сказала:

– Извинения приняты, милорд.

– Прекрасно, – откликнулся Чарльз, а потом сделал нечто такое, отчего глаза у Пруденс округлились. Заведя руку за спинку ее стула, он собственной вилкой ткнул Понсонби в плечо.

– Дружище, полагаю, вы должны извиниться перед этой молодой леди, – твердо сказал он, привлекши внимание Понсонби.

Удивительно, подумала Пруденс, что прикосновения одного вызывают у тебя неприятие и отталкивание, в то время как прикосновения другого притягивают и завораживают. Возможно, это объяснялось диаметрально противоположными намерениями прикасавшихся? Можно ли ощущать намерения, как если бы они были водой, стекающей с пальцев? Пруденс не знала, как ей вести себя с лордом Рэмси теперь, когда она приняла его извинения. Как относиться к человеку, который безо всякого согласия с ее стороны прикасался к ее телу, а сейчас спас ее от рук другого, собиравшегося проделать то же самое.

Гнев – не самое приятное из чувств, но Пруденс оно нисколько не мешало. Она сжилась со своим гневом. С учетом всех обстоятельств он казался вполне уместным и оправданным. Теперь, когда жар гнева сошел на нет, что должна она была чувствовать по отношению к лорду Рэмси?

Испытывая чувство неуверенности, Пруденс перестала участвовать в разговоре и сосредоточила внимание сначала на еде, а потом на ведущихся за столом разговорах, которые то затихали, то становились громче, как шум прилива. «Маленький» обед принца напомнил ей, какими скудными средствами она располагала. За столом сидели человек сорок, и изысканнейшие деликатесы сменяли друг друга. Все в Павильоне казалось Пруденс чрезмерным: люди, обстановка, блюда, которые она с удовольствием вкушала. Она наслаждалась своим пребыванием здесь, но это наслаждение казалось ей каким-то постыдным и неправедным.

У нее было ощущение, что, незаслуженно наслаждаясь этой роскошью, она предает ту полагающуюся только на собственные силы женщину, какой стала за минувшие пять лет.

В голове у нее крутились цифры – она прикидывала, во сколько же обошелся сегодняшний обед, словно пришла сюда с целью составить финансовый отчет. Она пришла к выводу, что всего было слишком много: еды, болтовни, смеха, света и тепла и бьющего в глаза богатства. Она почувствовала головокружение от изобилия, в которое окунулась, и от того, как резко изменилось ее мнение о Легкомысленном Рэмси.

Сначала она была убеждена, что он просто богатый избалованный молодой человек, привыкший поступать так, как ему заблагорассудится. Но, прислушиваясь к его разговорам с другими гостями, она поняла, что он обеспечен немногим лучше ее самой. Он старался выбраться из нужды, в которой неожиданно оказался. Его брат Джек, которого все называли Мотом, хотя и не в лицо, обманул доверие Чарльза, проиграв за одну карточную игру все, что оставалось от постепенно скудеющего состояния Рэмси.

Лорд Рэмси должен был возбуждать жалость, но этого не происходило. Он не казался ни подавленным, ни побитым. Лорд Рэмси не сдался. Он словно расцвел, столкнувшись, по его собственному определению, с вызовом, брошенным ему судьбой. Его неунывающий характер, искрометный юмор проявлялись в каждом слове, каждом жесте.

В отличие от принца, переложившего на плечи королевы и страны свои астрономические долги, накопленные в процессе переустройства Павильона, Чарльз Рэмси уехал за океан устанавливать деловые связи. Добившись этого, он старался теперь создать себе репутацию делового человека среди людей своего круга, взиравших на него с нескрываемым удивлением и впадавших в шок при мысли о понесенных им убытках и о том, что, если бы не милость божия, они тоже могли бы обеднеть. Им было трудно, осознала Пруденс, понять эмоциональную реакцию Рэмси, и в результате лишь немногие всерьез относились к его новой затее.

Да, этим вечером Рэмси произвел на нее благоприятное впечатление. Она была полна решимости отказать ему в обаянии, но он все же был обаятельным. Странно, но эта его способность смеяться, подшучивать над ней, ходить как ни в чем ни бывало в костюме, словно специально предназначенном для того, чтобы привлекать всеобщее внимание, казалась ей замечательной. Все то, что вначале раздражало ее, теперь она находила притягательным.

Ее отношение к нему изменилось. Она не могла не вспомнить тот день, когда этот джентльмен сыграл с ней довольно злую шутку, выдав себя за массажиста бань Махомеда. Тогда его голос и прикосновения заворожили ее, как завораживала сейчас способность бороться. Пруденс не хотела быть завороженной. Она считала, что слишком легко увлекается.

Мысленно она тряхнула головой. Нет, она не хотела поддаваться его чарам. Это было слишком опасно. Увлекшись мужчиной, подпав под его чары, она утрачивала способность рассуждать здраво.

ГЛАВА 8

Мужчины ушли покурить и обменяться мнениями о скачках, а женщины перешли в овальный салон поболтать о мужчинах, детях, прическах, модах.

– Гостиная для дам сейчас перекрашивается и устилается новыми коврами, – объяснила леди Хертфорд со снисходительным видом человека, которому это доподлинно известно. – Стены будут карминно-красными, ковер – двух разных оттенков зеленого с ромбовидным рисунком. У Бейли и Сондерса в Лондоне заказали султанскую софу с шелковой зеленой в полоску обивкой. Шторы и портьеры будут ей в тон.

Пруденс пришло в голову, что какими бы благами ни пользовалась в данное время леди Хертфорд в качестве четвертой признанной любовницы принца, положение ее было очень ненадежным. Любовницу можно сменить так же легко, как надоевшее убранство комнаты. Эту суровую истину следовало запомнить.

– Что такое султанская софа? – прошептала она, обращаясь к Грейс.

– Оттоманка в турецком стиле. – Грейс еще больше понизила голос и, состроив гримаску, шепнула. – Это род мебели, которая больше подходит для сералей.

Она намекала на сходство Павильона с гаремом, которое уже высмеивали в лондонских газетах самые язвительные политические карикатуристы. Пруденс не смогла скрыть своего потрясения.

– Грейс! – выдохнула она. Дружелюбно взяв Пруденс за руку, Грейс повела ее прочь от кучки женщин, столпившихся у двери, через которую они только что вошли, и рассматривающих замечательные китайские панно на стенах.

Грейс вздохнула.

– Вообще-то как художник я не могу отрицать, что подобный декор имеет определенное очарование, но все же мне больше по душе строгая красота греческих и римских форм. Обилие китайских вещиц в сочетании с турецкими и индийскими элементами в архитектуре павильона, на мой взгляд, подавляет. А вам это нравится?

Чувствуя себя гораздо непринужденнее теперь, когда речь зашла о необычном вкусе принца в отношении архитектурных деталей, а не о его столь же необычном образе жизни, Пруденс ответила:

– Вам это, наверное, покажется странным, но мне нравится. Я как будто переношусь в дальние страны. Достаточно посмотреть вокруг – и забываешь, что ты находишься в Англии, забываешь обо всем, что с ней связано.

– А у вас есть причины хотеть что-то забыть? – Вопрос Грейс прозвучал так, будто она не придавала ему значения, взгляд ее блуждал по сторонам.

Прояви она больше интереса, Пруденс лучше следила бы за своими словами, но так как она считала, что любое ее замечание будет вскоре забыто, то и ответила чистосердечно:

– А разве не у всех нас они есть? – И голос ее при этом прозвучал слишком печально.

Грейс повернулась и посмотрела на нее, приподняв брови. Пруденс прикусила язык, но было поздно.

– Думаю, что у всех, – признала Грейс. – Интересно, доверяете ли вы мне настолько, чтобы открыть свои?

Пруденс с трудом выдержала ее взгляд.

– В этой связи, – продолжала Грейс, еще больше встревожив Пруденс, – у меня есть одно предложение. Согласитесь ли вы ответить на один мой вопрос, если я отвечу на все ваши о моем девере?

Пруденс вспыхнула.

– А почему вы считаете, что у меня вообще есть вопросы, касающиеся лорда Рэмси?

– Но, дорогая моя, во время обеда я через стол наблюдала за выражением вашего лица. Я знаю, что вопросы роятся у вас в голове. Разве вам не хочется узнать побольше о том, каким образом Чарльз по вине брата потерял все свое состояние? И разве вас не мучает любопытство в отношении его сестры, которая после этого вышла замуж за моего брата? Возможно, вы уже знаете о путешествии Чарльза и его планах повторно нажить состояние? Пруденс огорчилась, узнав, что по ее лицу можно без труда догадаться, о чем она думает. Она не могла отрицать, что ее и в самом деле мучает любопытство, помня, однако, при этом, что за его удовлетворение придется платить.

– И что же это за вопрос, на который я должна вам ответить?

– Вы должны рассказать мне о вашей первой встрече с Чарльзом и Рупертом. Я уверена, что в ней было что-то необычное, но ни Чарльз, ни Руперт не хотят говорить мне ни слова.

У Пруденс не было особого желания выкладывать такого рода подробности человеку, с которым она только что познакомилась. Она натянуто улыбнулась.

– Я вынуждена отклонить ваше любезное предложение. С моей стороны было бы несправедливо соглашаться на подобный обмен, потому что мне в сущности нечего вам рассказать.

Грейс внимательно изучала ее.

– Вы не умеете лгать, мисс Стэнхоуп. Неужели правда так ужасна? Вы лишь укрепили меня в намерении добраться до подоплеки всей истории. Конечно, я разочарована. Если вы не хотите заключить со мной соглашение, мне придется, используя самые дьявольские свои методы, выведать все у моего мужа. Вы действительно уверены, что не хотите получить ответы?

Пруденс сжала губы, размышляя. Грейс могла рассказать ей то, чего не расскажет никто другой. Искушение было велико. Но в конце концов она покачала головой. Она не могла рассказать о тех скандальных обстоятельствах, при которых состоялась ее первая встреча с Легкомысленным Рэмси, о том, как он прикасался к ней, прикасался весьма интимным образом.

– Ваша цена слишком высока, – прошептала она и, высвободив руку, отошла от Грейс.

В ту же минуту та догнала ее и, снова взяв за руку, недоверчиво уставилась в лицо. Потом, обведя взглядом комнату, горячо зашептала:

– Чарльз ведь не обесчестил вас? Если он это сделал, я… – Она сжала кулаки, – я… О, я не знаю, что сделаю.

Ее беспокойство было непритворным, а готовность вступить в сражение столь горячей, что Пруденс не могла не рассмеяться.

– Вам не нужно ничего делать. Я не обесчещена. – По крайней мере не так, как вы предполагаете, подумала она. – На самом деле я испытываю, главным образом, смущение, а не какие-то другие чувства.

Грейс опять взяла ее за руку.

– Я так рада это слышать. Не то чтобы я радовалась вашему смущению, но из всех братьев Руперта мне больше всего нравится Чарльз, и мне бы не хотелось, чтобы мое мнение о нем в корне изменилось. Видите ли, я твердо решила добиться того, чтобы он и Майлз, мой брат, поладили. Ну а теперь в качестве компенсации за свой нажим на вас с целью узнать то, о чем я больше никогда не стану вас спрашивать, я, ничего не требуя взамен, расскажу вам, каким образом Чарльз лишился своего состояния. Это произошло по вине его брата Джека, безответственного игрока, которому было доверено вести финансовые дела Чарльза, пока он был за границей, стараясь наладить контакты с Ост-Индской компанией и добиться для себя преимущественных прав в отчаянной попытке поправить свои уже пошатнувшиеся дела.

Хотя Чарльз не курил и не интересовался скачками, время, проведенное им вдали от мисс Стэнхоуп, не пропало зря. Еще двое из гостей принца обещали заскочить к нему и взглянуть на привезенные им из Индии и с Востока вещи. Принц по-прежнему проявлял интерес. Он объяснил, что подумывает обновить убранство нескольких комнат в Павильоне в индийском стиле с тем, чтобы они гармонировали с новыми резными каменными ширмами, которые он намеревался добавить к декоративным колоннам снаружи Павильона, и с дополнительными куполами и минаретами, запланированными для крыши.

Войдя в салон вместе с другими мужчинами, Чарльз немедленно отыскал глазами мисс Стэнхоуп. Она увлеченно разговаривала с Грейс. На лицо ее падал теплый розовый свет ближайшего китайского фонаря. По мнению Чарльза, мисс Стэнхоуп была самой привлекательной женщиной в комнате. Значение проблемы установления новых деловых контактов сразу возросло во много раз.

Может ли безденежный мужчина начать ухаживать за нищей горничной? Нет, не горничной – гувернанткой. Окруженный невероятной, бьющей в глаза роскошью, Чарльз Рэмси стоял, мрачно размышляя о том, как мало он может дать любой женщине, даже самой бедной.

Однако, если женское сердце можно было завоевать богатством, стоило ли его вообще завоевывать?

Чарльз не стал решать эту задачу. Он обещал мисс Стэнхоуп сыграть партию в триктрак. Возможно, когда их головы склонятся над доской, он сможет подобающим образом извиниться.

– Мисс Стэнхоуп, доска для триктрака ждет нас. – Сдвинув чалму, он указал в направлении желтой гостиной, куда направлялись многие гости. Там для их развлечения были установлены карточные столы и столы для триктрака.

Во взгляде, который она на него бросила, было что-то новое. Она больше не сердилась на него, но дело было не только в этом. В глубине голубых глаз светилось какое-то потаенное знание, свидетельствующее, что она вдруг осознала, что он из себя представляет. Он и не догадывался, что замеченное им выражение, которое сторонний наблюдатель счел бы действующим на нервы, в точности повторяло выражение, которое, глядя на него, каждый раз видела мисс Стэнхоуп. Чарльз спросил себя, о чем говорили между собой Пруденс и Грейс. Наверное, обсуждали семейство Рэмси.

Мисс Стэнхоуп просунула ему под локоть руку без смущения и колебаний, к которым он уже привык.

– Мы будем делать ставки, милорд? Предупреждаю, у меня нет с собой свободных денег.

И слава Богу, подумал Чарльз, потому что у него тоже их не было.

– Может, сыграем на время? – предложил он.

– Время?

– Да. – Он начал объяснять, что имеет в виду, с каждым словом находя свою идею все более привлекательной. – Проигравший расплачивается часом своего времени.

– Времени? Времени для чего? – В ее глазах опять появилось настороженное выражение.

Он пожал плечами.

– Времени, которым выигравший может распоряжаться по своему усмотрению.

Она, нахмурившись, молчала, пока он усаживал ее в кресло у стола, стоявшего поодаль от других.

– Например? – спросила она наконец.

– Например, если вы выиграете первую партию, вы можете распоряжаться мной в течение часа. Можете велеть мне целый час раскладывать пасьянс, что я ненавижу. Или потребовать, чтобы я отвез вас куда-то, или был вашим кавалером, или бегал по вашим поручениям. Или вы могли бы, – предложил он шутливо, – потребовать, чтобы в течение целого часа я просил у вас прощения.

Она поджала губы.

– Я все поняла, – коротко сказала она. – Я допускаю, что могла бы извлечь какую-то пользу, выиграв у вас, но что, скажите на милость, станете делать вы, выиграв час времени у гувернантки?

Он ничего не ответил, лишь посмотрел на нее, смущенный тем, что она задала такой вопрос. Неужели она говорила серьезно?

Под его взглядом Пруденс почувствовала себя неуютно. Ресницы опустились на зарумянившиеся щеки.

Чарльз хотел было взять ее за руку, но передумал. Вместо этого он взял чашечку с костями и высыпал кубики из слоновой кости себе на ладонь.

– Уверен, вы многому могли бы меня научить, мисс Стэнхоуп, – тихо проговорил он.

Она подняла на него глаза, зрачки которых стали огромными.

– Вы обижаете меня, предположив такое. Он на миг прикрыл глаза, катая в ладонях кубики.

– А вы обижаете меня, немедленно предположив, что я руководствуюсь какими-то низменными мотивами. Вы же должны согласиться с тем, что двое незнакомых людей многому могут научиться друг у друга.

Она сидела очень прямо, настороженно глядя на него.

– Должна, вы думаете?

Наклонившись вперед, он протянул ей один кубик.

– Неужели вам ничего не хочется узнать обо мне? Или Грейс просветила вас по всем вопросам?

Моргнув, она отвернулась. Он попал в цель. Его рука с кубиком так и осталась висеть в воздухе.

– Будете делать первый ход или бросим жребий?

Она в нерешительности уставилась на его руку.

– А что бы вы хотели узнать обо мне, милорд?

Он положил руку на стол. Что бы он хотел узнать о ней, о чем мог бы без опаски спросить прямо?

– Среди всего прочего мне хотелось бы выяснить, почему в вашем саду не растут розы, – сказал он наконец.

Господи, как бы ему хотелось, чтобы она вечно смотрела на него так пристально! В ее взгляде читалось сомнение. Как бы ему хотелось наблюдать, как сомнение сменяется доверием!

Она вытянула руку ладонью вверх.

– По справедливости, надо бросить жребий, чтобы определить, кто будет ходить первым.

Он вручил ей кубик, зажав другой в руке.

– Значит, играем на время?

Пожав плечами, будто это не имело для нее большого значения, она кинула кубик.

– Как хотите.

Они играли уже третью, последнюю, партию, когда лорд Рэмси начал удваивать ставки. Первые две они сыграли очень быстро и в полном молчании. Слышался лишь стук костей в чашке и шашек, переставляемых по доске. Они были примерно равными по силе игроками. Каждый выиграл по партии, искусно, по мнению Пруденс, закрыв все ходы для фигур другого. В третьей игре преимущество с самого начала было на стороне Рэмси. Раз за разом он выбрасывал более высокие очки. Пруденс как раз решила, что ввиду столь явного преимущества ей следует перейти к защите, когда Рэмси взял тяжелую серебряную кость с перекладины в центре доски и поместил ее на обрамлявшую доску рамку.

– Удваиваю ставки, – спокойно объявил он.

– Удваиваете время? – Она была искренне озадачена его желанием выиграть у нее время. – Наверное, вы могли бы провести свое с большей пользой, нежели растрачивая его в моем обществе.

Уголки его рта тронула улыбка, брови приподнялись.

– Вы отказываетесь продолжать игру? Пруденс резко вздернула подбородок.

– Я еще не проиграла. Продолжаем. Удача вернулась к ней. В двух двойных бросках она набрала большое количество очков и сравнялась с Рэмси. В пылу игры Пруденс забыла об осторожности.

– Я удваиваю ваши ставки. – Она передвинула тяжелый кубик на четверку. – Желаете выйти из игры?

Он даже не попытался сдержать улыбку.

– Выйти из игры? И отдать вам четыре часа моего драгоценного времени? Ни за что!

Прежде чем сделать следующий ход, он, словно дразня ее, вновь удвоил ставки.

Пруденс с беспокойством смотрела на серебряный кубик. Восемь часов. Как она будет распоряжаться восемью часами времени этого мужчины, если выиграет? А она должна выиграть, ибо в случае проигрыша Бог знает что ей придется делать в течение этих восьми часов. Оставив кубик лежать на прежнем месте, она сосредоточила усилия на том, чтобы побыстрее продвинуть свои фигуры.

В спешке она стала невнимательной. За один ход две ее незащищенные фигуры были съедены. Удача ей изменила. После двух бросков она не смогла вернуть в игру ни одну из своих фигур. Когда же наконец одна из них вновь вступила в игру, Пруденс безнадежно отстала от Рэмси. Он одержал победу с огромным преимуществом. Она же не только не съела ни одной его шашки, но и не смогла ввести в игру свою вторую шашку.

– Триктрак, – прошептала она, пораженная. – Никогда еще я не проигрывала с таким результатом.

Рэмси откинулся на стуле, изучающе глядя на нее.

– Хорошо, что мы играли не на деньги. Мне бы не хотелось обобрать вас до нитки.

Она сделала над собой усилие, чтобы казаться спокойной.

– А мне бы еще меньше хотелось оказаться обобранной до нитки. Но теперь вы будете вынуждены терпеть мое общество в течение восьми часов, если, конечно, пожелаете.

Он покачал головой, не отводя взгляд от ее лица. Таким образом, обрадовано решила Пруденс, он дает ей понять, что прощает ей ее проигрыш, показывает свое нежелание обременять ее, но он вдруг сказал:

– Я не согласен на восемь часов, мисс Стэнхоуп. На самом деле вы должны мне двадцать четыре.

– Двадцать четыре? – выдохнула она, не веря своим ушам. – Но как это может быть? – Еще не договорив, она поняла, в чем дело. – Триктрак утраивает счет, – прошептала она в один голос с Рэмси, сказавшим в ответ такую же фразу.

Он изучал ее, явно забавляясь. У него были основания для веселья. Боже милостивый! В какую авантюру она ввязалась на этот раз?

Приподняв брови, он наклонился вперед. Взгляд скользнул от ее глаз к губам и обратно.

– Итак, что мы будем делать в течение этих двадцати четырех часов, мисс Стэнхоуп?

ГЛАВА 9

«До встречи, мисс Стэнхоуп».

Пруденс поднялась по ступенькам пансиона миссис Харрис. В ушах у нее звучали прощальные слова Чарльза Рэмси. Она была должна ему двадцать четыре часа. Он мог не сомневаться, что они снова встретятся. Но какое занятие на двадцать четыре часа может придумать человек, преспокойно расхаживающий в чалме? При мысли об этом пульс Пруденс участился. Тихо закрыв за собой дверь, она поднялась в комнаты, которые занимали она и миссис Мур, и закрыла вторую, отделившую ее от лорда Рэмси, дверь. Колени у нее дрожали, когда она прислонилась к этой надежной деревянной преграде.

Что же они будут делать в течение этих двадцати четырех часов?

Подумав об их расставании, она словно заново почувствовала на талии тепло его руки, когда он обнял ее, помогая выйти из кареты, а рука, обтянутая новой перчаткой, казалось, загорелась от жара его прощального поцелуя.

Этот легкомысленный молодой человек, прикасавшийся к ее обнаженному телу в таких местах, в каких никто к ней не прикасался, убедивший ее, что в ее силах вообразить сад, в котором она сможет расслабиться, этот человек выиграл у нее двадцать четыре часа ее времени. Что же он попросит ее сделать в эти часы, которыми сможет распоряжаться так, как ему захочется? Пульс Пруденс словно сошел с ума. Попытается ли он прикоснуться к ней? Поцеловать ее? От этой мысли сердце ее застучало как бешеное. Вздохнув, она завела руки за спину и принялась расстегивать платье. Вильнула бедрами, и платье соскользнуло на пол. Сбросив вечерние туфли, она переступила через платье. Весь вечер она, не желая признаваться в этом даже самой себе, мечтала о прикосновениях Легкомысленного Рэмси. Странно, что она не могла избавиться от этой мысли, хотя из всех мужчин, с которыми ее знакомили, один только Рэмси не позволил себе прикоснуться к ней неподобающим образом – в этом умозаключении она, конечно, не учитывала их первую встречу наедине. Понсонби грубо схватил ее за бедро. Принц и двое из его приближенных задержали ее руку в своей дольше положенного при церемонии представления. Еще какой-то гость, имя которого она забыла, пьяно набросился на нее, когда вся их компания выходила из Павильона. И Чарльз и Ру Рэмси с похвальной быстротой встали на ее защиту.

Только один момент приходил ей на ум, когда она думала о Рэмси и о воздействии на нее его прикосновений. Это было, когда он протянул руку за спинкой ее стула, собираясь ткнуть Понсонби вилкой. Прохладное шуршание его шелкового рукава при соприкосновении с ее кожей было – она не могла этого отрицать – ей приятно. Закрыв тогда глаза, она с наслаждением вдохнула запах его одеколона – запах сандалового дерева – и испытала чувство вины. Она не отстранилась от него, снова открыв глаза, хотя он наклонился так близко, что она могла бы пересчитать все коричного цвета ресницы, обрамлявшие серо-зеленые глаза.

Он заметил, что она смотрит на него, и вопросительно поднял одну бровь. Она, вспыхнув, опустила глаза. Правой рукой он ухватился за край стола, а левую завел ей за спину. Эти сильные, загорелые, знакомые с физическим трудом пальцы, лежащие на белой скатерти, прикасались к ее телу, исследовали, ощупывали его. Что бы она сделала, если бы его рука, а не рука Понсонби стала ласкать ее под столом? Порочность собственных мыслей обеспокоила Пруденс. Подобные мысли доведут ее до беды.

Тряхнув головой, Пруденс наклонилась и стала развязывать подвязки на чулках. Только сейчас она заметила на полу рядом с платьем белый бумажный квадратик. Кто-то просунул ей под дверь записку. Она подняла записку и подошла к окну. Лунного света было вполне достаточно, чтобы она могла прочесть ее, не зажигая лампы. Слова плыли вверх со страницы, словно шепот в темноте:

«Пру, не удовольствовавшись твоими письмами, я решил приехать в Брайтон и своими глазами посмотреть, как идет лечение, прописанное доктором Блэром.

Мне повезло: я снял комнату прямо над твоей.

Тимоти».

Пруденс нетвердой походкой отошла от окна, руки ее дрожали. Тим здесь? Он находится прямо над ней в эту самую минуту? Он отправился в Лондон по делам в тот же день, когда они с миссис Мур уехали из Джиллингема в Брайтон.

Мысль о том, что он последовал за ней, и о всех последствиях его приезда лишила ее сил. Подойдя к кровати, она упала лицом вниз на пуховую перину и обняла ее, как любовника. Потом, задыхаясь, перевернулась на спину и испуганно воззрилась в потолок. Он здесь, чтобы увидеть ее. Это была прекрасная и ужасная новость. Пруденс страстно хотела увидеть Тимоти. В мечтах она представляла, как он приезжает в Брайтон и они проводят время только вдвоем, но разница между мечтой и реальностью была слишком велика. На Пруденс мгновенно обрушились воспоминания, которые она подавляла неделями в попытке забыть собственное недостойное поведение.

Однажды поздно ночью он поймал ее в коридоре, одетую только в тонкий хлопчатобумажный халат и прозрачную ночную сорочку, которую отдала ей Эдит, после того как беременность изменила ее фигуру. Пруденс не слишком-то беспокоилась о том, приличный ли у нее вид, когда вышла из своей комнаты и направилась в комнату, где лежали медленно выздоравливающие после болезни дети. Была глубокая ночь, и у нее были все основания предполагать, что только она проснулась, услышав плач раскапризничавшегося ребенка.

Предполагать что-либо, не зная наверняка, – вещь, как она убедилась, весьма опасная.

– Пруденс, милая моя Пруденс, потанцуй со мной, любовь моя. – Язык у него немного заплетался. Поймав ее за руку, он притянул ее к себе, дохнув на нее бренди.

– Я не твоя любовь, кузен, – запротестовала она. Дыхание у нее сразу стало неровным, а сердце забилось быстрее, когда он, держа ее в объятиях, увлек подальше от детской и от ее комнаты и поближе к своей.

– Но ты правда моя любовь, Пру. – Несмотря на бренди, у него хватило ума говорить шепотом. – Ты меня любишь. Я знаю. Я видел это в твоих глазах. – Он наклонился к ней и заглянул в глаза своими покрасневшими и мутными глазами. – Да! – Он кивнул. – Любовь и сейчас там.

Ее удивило, что он знает об этом. Она и правда была влюблена в Тимоти Маргрейва, но считала, что хорошо скрывает свое недозволенное чувство. Она и муж кузины иногда обменивались взглядами, но больше никогда ничего не было.

Но сейчас он был готов пойти дальше, это было очевидно. Воспользовавшись ее удивлением и отсутствием сопротивления, он довел ее, кружа в танце, до двери своей комнаты. Здесь он остановился и поцеловал прямо в губы. Она ощутила на его губах вкус алкоголя. Значит, он опять пил в пабе «Касл», где после неудачных родов жены проводил большую часть вечеров.

– Ты думала, я не знал? – хрипло прошептал он ей в ухо.

Она затрясла головой, стараясь противостоять рукам, которые, нежно погладив ей спину, спустились к округлости ягодиц.

– Нет-нет, ты не должен! – запротестовала она, прижимаясь спиной к стене.

– Я знаю, я небезразличен тебе, – наслаивал он. – Я наблюдал, как ты ухаживала за Джейн и Джулией во время их болезни, как ухаживала за Эдит после ее неудачных родов. Я видел сочувствие в твоих глазах, когда твоя кузина отвернулась от меня, будто я был виноват в обрушившемся на нас несчастье. Не отворачивайся от меня и ты, милая Пруденс. – Он поднял руку и погладил ее по щеке. – Не отказывай мне в любви, которая, как факел, горит в твоих глазах.

Он нежно прижал ее к стене, гладя по волосам и пристально глядя в глаза, слегка при этом покачиваясь. От его слов и прикосновений все внутри у нее словно разрывалось на части.

Это была правда. Он был ей небезразличен. Ее тянуло к Тиму с того самого дня, как кузина Эдит представила ее своему красавцу мужу. Он был настоящий ангел. Нельзя было не любить его. Любой бы согласился, что Эдит с Тимом были прекрасной парой. Они великолепно подходили друг другу по характеру и темпераменту. Пру нравилась атмосфера согласия и счастья, царившая в их доме. Она даже завидовала ей. Она стала мечтать о том, чтобы найти себе мужа и помощника, похожего на Тимоти.

Ей нравилось, как он разговаривал со своими дочерьми Джейн и Джулией. Он сидел у их кровати в самые тяжелые дни их болезни и читал им книги или пел песни, пока Пруденс меняла уксусные компрессы, призванные снизить температуру, или уговаривала выпить противное на вкус лекарство, прописанное врачом. Ей нравилось, с какой мягкостью он относился к жене, когда та заболела, заразившись от девочек, и вследствие этого родила мертвого ребенка, лишив Тима самого для него драгоценного – сына. Нравилась нежность, с какой он укачивал бедную страдающую Эдит, когда та рыдала по ночам. Нравилось, как падали ему на лоб светлые шелковистые волосы, когда он до позднего вечера засиживался над гроссбухами и счетами, и то, как сверкали его глаза, когда его что-то радовало.

Но последнее время его ничто не радовало.

Она всем сердцем сочувствовала его горю, хотя он прятал его от всех под маской бодрого и ровного настроения. Но она знала правду. Она проходила мимо его кабинета в ту ночь, когда Эдит разродилась мертвым ребенком, и слышала надрывный звук приглушенных мужских рыданий. Они стали для нее свидетельством боли, которую Тимоти тщательно скрывал от всех, пытаясь помочь своей семье пережить период болезни и страданий. Ей все в нем нравилось. Она восхищалась и им самим, и его жизненной философией.

Там, в коридоре, он соблазнительно навалился на нее всем телом, прижав к стене, и она не могла оттолкнуть его, хотя и сознавала, что они ведут себя неправильно. Пруденс устала за долгие недели, в течение которых ухаживала за больными капризничающими детьми и угрюмой подавленной кузиной. Ей хотелось тепла и сочувствия, но ей ни разу не пришло в голову, что такое тепло может дать ей Тим. Он всегда был для нее недостижимым и запретным, вроде Бога, которому можно лишь поклоняться издали. Ее сопротивление было сломлено, когда он положил голову ей на плечо и прижался твердым влажным ртом к ее шее. Она позволила ему сжать себя в чудесном и пагубном объятии.

Однако ему было мало этой уступки. Он хотел большего, она поняла это по призывному давлению руки на ее ягодицы и по страстному стону, сорвавшемуся с его губ, когда он прижал ее к себе и стал горячо целовать в шею. Она пыталась сопротивляться, пыталась оттолкнуть его, но у нее не было ни сил, ни, в конечном итоге, желания дать ему достойный отпор. Его теплые губы и язык, ласкавшие ей шею, стали как бы испытанием ее решимости. Она почувствовала слабость в коленях. Когда его губы нашли ее рот, она ответила на поцелуй.

Словно почувствовав, что она сдается, он прижался к ней грудью, так что у нее даже заболели соски от непривычного давления. Его бедра также вжались в ее тело, когда он прижал ее к твердой плоской стене. Она почувствовала себя в ловушке, почувствовала себя кроликом, попавшим в зубы гончей, а он все целовал и целовал ее. Губы его были требовательными, и жар его страсти, риск, на который они пошли, лишали ее сил.

Он все крепче сжимал ее в объятиях, все плотнее прижимал к стене. Его бедра начали совершать вращательные движения. Твердость его мужского естества, ощущаемая ею даже через одежду, вызвала в ней никогда ранее не испытываемое чувство внутреннего горения. Ей были незнакомы и покалывание в груди, и влажный жар между ног, и отчаянная властность, с какой Тим стремился овладеть ею.

Совсем недавно она помогала своей кузине Эдит освободиться от окровавленного и жалкого мертвого младенца, а потом залечить грудь, налившуюся молоком, которое некому было сосать, и теперь была убеждена, что испытываемые ею странные ощущения посланы ей Богом или дьяволом в наказание за совершенный ею грех.

Тимоти попытался просунуть руку ей под халат.

– Нет! – Она ударила его по рукам, задыхаясь и чувствуя дурноту оттого, что обманывала свою родственницу.

Бедная Эдит ни на минуту не могла избавиться от боли, вызванной потерей ребенка. Она засыпала, только приняв большую дозу лауданума, притуплявшего все чувства. Пруденс не могла предать женщину, которая приняла ее в свою семью, кормила и одевала, ничего не рассчитывая получить взамен, кроме ее, Пруденс, общества и незначительной помощи по дому, в котором росли двое маленьких детей.

– Нет! – Она оттолкнула Тимоти с чувством отвращения, столь же сильным, как страсть, все еще бурлившая у нее в крови. Как они могли пасть так низко? Как могли поддаться греховному желанию?

– Мы не можем, не можем! – горячо зашептала она, когда Тимоти, покачиваясь, отступил. – Вы пьяны, сэр, а я… я дура. – Голос изменил ей. Молча она повернулась и бросилась бегом в свою комнату, чудом избежав катастрофы.

Она не смогла заснуть в ту ночь, а на следующий день не могла прикоснуться к еде, а в течение последующих недель не могла встречаться взглядом ни с кузиной, доверчиво смотревшей на нее, ни с Тимом, взиравшим на нее с неприкрытым желанием в глазах. Болезнь, с которой она так долго боролась в семье кузины, дотянулась и до нее. Миссис Мур, местную вдову, пригласили ухаживать за Пруденс, ворочавшейся и метавшейся на своей узкой кровати. Ее не переставая преследовали кошмары, в которых к ней тянулись чьи-то горячие руки.

Поскребывание в дверь вернуло Пруденс в настоящее. Она села, и кровать под ней заскрипела.

– Пруденс? – из-за двери до нее донесся хрипловатый голос Тима. – Ты не спишь?

Пруденс замерла, прижав руку к горлу. Она не осмеливалась сказать ни слова, не осмеливалась открыть дверь. Если она это сделает, она откроет дверь желанию и как следствие – собственному разрушению и гибели. Как мог Тим, заявлявший, что она ему небезразлична, требовать от нее так много?

– Пру? – Он опять поскреб в дверь. Любимый голос звучал очень тихо. – Ты не откроешь мне дверь?

Глаза Пруденс наполнились слезами. Она прикрыла рот рукой, опасаясь, что иначе разрыдается.

За дверью послышался вздох.

– Спокойной ночи, дорогая. Увидимся утром.

Тимоти ушел. Она услышала, как заскрипели половицы у него под ногами, потом этажом выше хлопнула дверь. Только тогда отняла она руку ото рта и, уткнувшись лицом в подушку, разрыдалась.

На следующее утро, измученная слезами и предчувствием надвигающейся беды, Пруденс встала на рассвете. Плеснув в лицо теплой водой из кувшина, стоявшего на комоде, и насухо его потом вытерев, она подошла к окну и выглянула наружу на узкий зеленый газончик, тянувшийся вдоль Стайн-стрит. Ей было необходимо посмотреть, не стоит ли там опять Рэмси. Подняв окно, она переступила через подоконник и вышла на узкий балкон. С балкона ей был виден крошечный кусочек океана, но какой-никакой, а это все-таки был вид.

У входа на пляж стоял мужчина в развевающихся белых одеждах. Странно, что она обратила на него внимание еще до того, как они встретились в банях. Она завороженно смотрела на него в первый день пребывания в Брайтоне. С тех пор она наблюдала за ним каждое утро с неослабевающим интересом. Его утренний ритуал заинтересовал бы ее в любом случае, вне зависимости от того, кем был этот мужчина.

Этим утром дул теплый влажный бриз. Несмотря на жару, Пруденс надела халат и туго завязала его на талии, прежде чем перегнуться через перила балкона, чтобы лучше разглядеть, что происходит на пляже.

Рэмси стоял, глядя на океан, над которым солнце разгоняло утренний туман. Бриз развевал муслиновые рукава его халата и, как паруса корабля, надувал широкие штанины шаровар. Сквозь тонкую ткань просвечивали освещенные солнцем темные контуры рук, ног и торса. Зрелище было захватывающим.

Он сел, скрестив ноги на индийский манер, и положил руки на колени ладонями вверх. Он сидел так тихо и неподвижно, что почти казался частью окружающей природы. Глядя на него, Пруденс и сама замерла.

Звуки пробуждающегося Брайтона доносились до нее с необычайной отчетливостью. Залаяла собака, по мостовой зацокали подковы – первые торговцы выехали на улицы. Где-то в морской дали послышался звон корабельного колокола. Одинокая чайка что-то прокричала в ответ. Утренний бриз ласкал распущенные волосы Пруденс, ниспадавшие ей на спину как волнистый занавес, и его прикосновение было подобно прикосновению ангельского крыла. Острый свежий запах соленого воздуха смешивался с божественным ароматом свежеиспеченного хлеба и свежесваренного кофе, поднимавшимся с улицы.

Фигура на пляже сидела все так же неподвижно. И почти так же неподвижно стояла Пруденс, радуясь началу нового дня. Утро было спокойным, как поверхность озера в безветренный день, и когда в комнату с шумом вошла миссис Мур, Пруденс восприняла ее приход, как бросок камня в эту ничем не замутненную гладь.

– Пру?

– Я на балконе, – откликнулась Пруденс. Миссис Мур откинула колыхавшуюся от ветра штору. Голуби, ворковавшие и охорашивавшиеся под окном, взлетели вверх, хлопая крыльями.

И как будто птицы, взлетев, сняли с него заклятие, мужчина на берегу поднялся и принялся вытрясать из одежды песок.

– Что вы там делаете, дитя? – потребовала миссис Мур. – Хотите заболеть? Сейчас же идите в комнату, пока вас не увидели. Вы должны рассказать мне, как прошел вечер в Павильоне.

Фигура на берегу обернулась. Каждый день ритуал заканчивался одинаково. Фигура поворачивалась и шла на запад мимо Морского павильона. Но нынешним утром ритуал изменился. Нынешним утром Рэмси повернулся и посмотрел на Пруденс. Он не поднял руки, приветствуя ее, просто стоял неподвижно, глядя на нее.

Несмотря на свой неподходящий туалет, Пруденс постояла на балконе еще с минуту. Что значила эта неподвижность, в которой они замирали каждое утро? Может, это было то самое состояние расслабленности, которого он однажды предложил ей достичь? Изменится ли этот ритуал теперь, когда он знал, что она наблюдает за ним? Может, он не будет больше приходить на пляж? Пруденс надеялась, что этого не случится. Она привыкла к этому состоянию неподвижности, которое он невольно разделял с нею, стала находить в нем своеобразное удовольствие.

– Пруденс, может, я спущусь и закажу завтрак? – Голос миссис Мур, исполненный материнской заботы, привел Пруденс в чувство.

Она вошла в комнату.

Миссис Мур предложила первой спуститься и заказать чудесный, как она выразилась, завтрак, если Пруденс пообещает рассказать ей во всех подробностях о том, как прошел вечер в Павильоне. Пруденс согласилась. Ей очень хотелось остаться хотя бы на минутку одной и подумать над тем, что означает пристальный взгляд лорда Рэмси и ее собственное желание ответить ему таким же взглядом.

Она недолго постояла перед зеркалом. Перед глазами у нее вставал, как живой, Чарльз Рэмси то в индийском свадебном наряде, то в молитвенной одежде. Каким он все-таки был загадочным человеком! Было в нем что-то экзотическое, наводящее на мысли о дальних странах и людях, живущих там. Что, подумала она, он видел, глядя на нее? От этой мысли ей стало неуютно. В лице, смотревшем на нее из зеркала, не было ничего необычного, ничего загадочного, интригующего, экзотичного. Поругав себя за нелепое предположение, будто Рэмси заинтригован ею так же, как и она им, Пруденс поспешно умылась, уложила волосы и влезла в свое такое обычное готовое платье.

Она открыла дверь в коридор, все еще поглощенная мыслями о Рэмси, и налетела на Тимоти.

– Пруденс! – воскликнул он, беря ее за плечи, чтобы помочь восстановить равновесие.

Однако его прикосновение возымело прямо противоположный эффект – Пруденс почувствовала головокружение. Тимоти, улыбаясь, смотрел на нее; от этой теплой солнечной улыбки разгладились печальные складки в углах рта. Залегшие под глазами тени исчезли, как тучи; глаза засияли, как чистое небо. Его радость была слишком бурной, слишком явной. Он не спешил убрать руки с ее плеч, а когда наконец убрал, то сделал это не сразу, а сначала провел ладонями по ее рукам вниз, а потом поднес се пальцы к губам и поцеловал их.

– Ты хорошо выглядишь. Рад тебя видеть. Его комплимент, произнесенный самым искренним тоном, почему-то показался Пруденс фальшивым. Привычным жестом Тимоти откинул со лба длинные шелковистые волосы цвета золотистого меда. Он жадно поедал ее глазами. Каждое его слово, каждый жест нервировали Пруденс. У него был вид ангела, спустившегося на землю ради какого-то сугубо земного дела, не относящегося к компетенции ангелов. Пруденс вспыхнула. Красота Тимоти всегда поражала ее. Его чувство к ней отражалось в его небесно-голубых глазах, в сияющей улыбке, открывавшей ровные молочно-белые зубы, в двух симметричных ямочках, оживлявших безупречные черты лица. У Пруденс упало сердце. Она испугалась, что растает в теплоте его улыбки.

В последние дни Пруденс, стараясь расслабиться, позволила себе отказаться от защитной оболочки, которой окружила свое сердце, но сейчас эта оболочка мгновенно оказалась на месте.

– Тимоти, – натянуто произнесла она, – что привело тебя в Брайтон?

– Ты. Я должен был увидеть, как ты тут. – Его взгляд скользил по ее лицу, будто он забыл его черты, но сейчас собирался запечатлеть их в памяти навечно. Пруденс вздрогнула. – Я поехал по делам в Лондон, – продолжал Тимоти, – а он так близко от Брайтона, что я не смог устоять перед искушением заехать сюда и посмотреть, как помогает тебе лечение, прописанное доктором Блэром. Я не хотел, чтобы ты подумала, будто мы о тебе забыли.

Его улыбка была слишком нежной, слишком любящей. Нельзя было допустить, чтобы миссис Мур увидела эту улыбку. Он опять откинул с высокого лба, придававшего ему такую ангельскую привлекательность, мягкую светлую прядь.

Пруденс была и встревожена, и растрогана.

– Ты очень добр, – тихо сказала она. – Может, и сам попользуешься водами, раз уж ты здесь. Уверена, они пойдут тебе на пользу.

Он скорчил гримасу и протянул ей руку.

– Я с большим удовольствием позавтракаю. Ты присоединишься ко мне?

– Ну конечно. Миссис Мур, наверное, уже заказала завтрак.

Упоминание о миссис Мур погасило искры в глазах Тимоти.

– Ну пойдем. – Взяв ее руку, он поднес ее к губам для еще одного жаркого поцелуя, потом положил себе на локоть. – Я так рад, что ты хорошо выглядишь. – При каждом слове, словно подчеркивая его значение, он похлопывал ее по руке.

Они вместе отправились завтракать.

Миссис Мур была вне себя от радости, увидев Тимоти.

Он благоразумно начал разговор с объяснения причин своего приезда в Брайтон, не сказав, конечно, что главной из них было его страстное желание увидеть Пруденс. Затем принялся развлекать обеих дам рассказом о последних событиях в Лондоне.

– Как Эдит? – спросила Пруденс, как только принесли завтрак. – Есть что-нибудь новое? Нам еще не привозили почту из Джиллингема.

Тимоти можно было читать, как открытую книгу. Он тщательно выбирал слова, но выражение его лица говорило гораздо больше слов. Сейчас печаль скривила ему рот и затуманила глаза. Он пожевал треугольный тост, потом, пожав плечами, сказал:

– Все без изменений.

– А девочки? – Миссис Мур решительно взялась за дело: стала наполнять их чашки чаем. – Они полностью поправились?

Печаль мгновенно исчезла с лица Тимоти. Он широко улыбнулся, и выражение лица стало при этом таким солнечным, что, сам того не подозревая, он очаровал нескольких дам, сидевших за соседним столиком. Пруденс сама была не в состоянии устоять и ответила улыбкой на улыбку.

– Девочки носятся по всему дому, терроризируют горничных и устраивают всякие каверзы, оставшись без своей гувернантки. – Ослепительно прекрасная улыбка теперь была предназначена специально для Пруденс. – Они обе наказали мне передать вам множество поцелуев и объятий, если мне доведется вас увидеть. – Его глаза потеплели еще больше при мысли о подобной перспективе.

Пруденс покраснела.

Потом блеск глаз Тимоти несколько померк, а чело омрачилось. Повернувшись к миссис Мур, он принялся расспрашивать ее, что она делает в то время, когда Пруденс посещает свои бани.

У Пруденс сжалось сердце. Бедная маленькая Джейн, милая дорогая Джулия! Ей была невыносима мысль о том, что может причинить им боль, но именно это она и сделает, если не откажется от своего решения найти новое место. Они были слишком малы и не могли понять, какая опасность таилась в поцелуях, щедро раздариваемых их отцом, равно как не могли понять и того, что, уйдя от них, она причинит им меньшую боль. Она неизбежно ранит их, навлечет позор на их имя, если вернется к исполнению своих обязанностей в Джиллингеме и каждый день будет испытывать на себе воздействие притягательной улыбки Тимоти.

– Что мы будем делать, когда ты будешь свободна от своих сеансов массажа? – Тимоти уже снова блестел глазами и был готов улыбаться ей, подтрунивать над ней. Он наклонился к ней, а его нога, вытянутая под столом, коснулась ее ноги. Пруденс в каждом его слове, жесте, движении усматривала намерение соблазнить ее, пока они находились вдали от всевидящих глаз жены и детей, соседей и прислуги. Здесь, в Брайтоне, помешать ему могло только присутствие миссис Мур.

– А вдруг вас снова пригласят на обед к принцу? – как бы между прочим заметила эта особа.

Пруденс захотелось затолкать эти слова обратно ей в глотку. Она не собиралась рассказывать Тимоти о событиях прошлого вечера.

Но она беспокоилась напрасно. Тим не проявил ни малейшего интереса к этому провокационному замечанию.

– Маловероятно, – откликнулся он. – Я никогда не был частью сомнительного окружения принца и не собираюсь становиться и впредь.

Опасаясь, как бы миссис Мур не выдала ее еще больше каким-нибудь неосторожным высказыванием, Пруденс сменила тему разговора и стала обсуждать самые безобидные вещи, какие только могли прийти ей на ум.

– После завтрака мы обязательно должны зайти в читальню Доналдсона на Олд-Стайн-стрит.

– Должны? – беззаботно спросил Тимоти, однако нога под столом говорила, как много значит для него вопрос об их времяпрепровождении.

Пруденс отодвинула свою ногу.

– Да, должны. Нужно убедиться, что твое имя вписали в регистрационный журнал распорядителя развлечений.

– Ты думаешь, у меня будет время участвовать в местных развлечениях, Пру? Неделя – такой короткий срок. – Его нога опять нашла ее ногу. – По-моему, мы успеем только поговорить, сыграть пару партий в карты, а там мне уже и уезжать будет нужно.

Пруденс не знала, как ответить на вопросы, таившиеся в глубине глаз Тима, смотревших на нее с нежностью.

– У Доналдсона всегда кто-нибудь играет в карты, – сказала она. – Кроме того, там есть бильярдные столы и иногда играет оркестр. А еще там много хороших книг и свежие лондонские газеты.

– Ну что ж, Доналдсон так Доналдсон, – согласился Тим и повернулся к миссис Мур, ослепляя ее своей улыбкой. – Скажите, миссис Мур, какой карточной игре они там отдают предпочтение?

В Доналдсоне чаще всего играли в мушку. Ставки были мизерными. Те, кому хотелось более серьезной игры, шли через дорогу в платную библиотеку Рэгетта, но если вам нравилась музыка, спокойные разговоры и игра с грошовыми ставками, то Доналдсон был местом для вас. Доналдсон был больше похож на клуб, чем на читальню. В читальне был зал с куполообразным потолком, где обычно играл камерный оркестр, в других комнатах стояли бильярдные столы. За небольшой вступительный взнос посетители могли пользоваться всеми услугами читальни.

Тимоти заплатил за всех и вдобавок купил каждому по пригоршне фишек.

– Ерунда, – сказал он, смеясь в ответ на протесты Пруденс. – Не могу же я допустить, чтобы вы умирали со скуки, пока я здесь.

– Это нам никогда не грозило, – саркастически пробормотала миссис Мур.

Тим ничем не показал, что слышал ее замечание.

– Хватит с нас болезней и траура. – Взгляд, который он бросил на Пруденс, сделал его следующие слова особенно весомыми: – Жизнь слишком коротка, и надо радоваться ей пока можно.

Пруденс отвернулась, но он не мог позволить ей не обращать на него внимания.

– Как продвигается лечение массажем, рекомендованное доктором Блэром? Оно действительно исцеляет от всех болезней, как говорил доктор?

Миссис Мур хихикнула. Пруденс вспыхнула, вспомнив о массаже, который делал ей лорд Рэмси.

– Сейчас слишком рано делать какие-либо выводы. Возможно, тебе тоже был бы полезен массаж.

Тим откинул со лба золотистые волосы. На минуту вокруг глаз резче обозначились горестные морщины.

– Никаких процедур, пока я здесь, Пру. Я намерен забыть на неделю о докторах и лечении.

Должно быть, он вспомнил тот день, когда лишился своего сына – в тот день в доме было полно докторов, которые ничего не смогли сделать для спасения новорожденного.

– Вы планируете остаться на целую неделю, сэр? – Миссис Мур была озабочена усадить их за стол для игры в мушку, поэтому задала этот вопрос, не придавая ему слишком большого значения.

Тим посмотрел не на миссис Мур, а на Пруденс. Его лицо снова просветлело при мысли о том, что может дать им неделя, проведенная вместе. На время он отвлекся от своих печальных проблем, оставшихся далеко от Брайтона, в центре Дорсета.

Пруденс не хотела играть в карты. Игра напоминала ей о том, как безрассудно она вела себя прошлым вечером.

Тимоти же находил в игре не меньшее удовольствие, чем миссис Мур. Он постоянно обращался к картам в эти последние, тяжелые для него, месяцы. Тим часами играл с Эдит в первые месяцы ее беременности, когда она чувствовала себя настолько плохо, что ничего другого по вечерам делать не могла. С увеличением срока беременности способность выдерживать длительные партии стала ей изменять. Она быстро уставала и раздражалась и не могла играть спокойно, без эмоций. Вскоре кузина вообще отказалась от ежевечерних игр с мужем и перебралась в собственную спальню, и Тим в одиночестве до глубокой ночи раскладывал пасьянс. После потери ребенка Тим попытался вернуть жизнь в нормальное русло, предложив убитой горем Эдит возобновить карточные турниры. Но Эдит была не в состоянии сосредоточиться, она даже не могла делить с мужем постель. Ежевечернее раскладывание пасьянса становилось, на взгляд Пруденс, все более одиноким. Однажды вечером она необдуманно согласилась сыграть с Тимом партию-другую.

Вероятно, это было ее ошибкой. Карточная игра, да и триктрак, если уж на то пошло, рождают чувство товарищества, эти состязания ума и удачи неожиданно быстро сближают людей. За картами Пруденс утратила способность верно оценивать перспективу своих отношений с мужем кузины, а за доской для триктрака проиграла двадцать четыре часа своего времени.

За столом для семи игроков освободились два места. Миссис Мур быстро заняла одно. Второй стул Тим выдвинул для Пруденс.

Миссис Мур выжидательно смотрела на них. Пруденс знала, что пожилая дама любит играть в карты не меньше, чем наблюдать со стороны за игрой других. Пру покачала головой и вручила Тимоти фишки, что он купил для нее при входе.

– Играйте вы с миссис Мур. У меня голова болит. Я лучше спокойно почитаю газету. Может, присоединюсь к вам позже, когда пройдет головная боль.

Их руки на мгновение встретились, когда она передавала ему фишки. Ангельские голубые глаза посмотрели на нее с нежностью, хотя губы, открывшие ей ее собственную страстную натуру, тронула гримаса разочарования.

– Ладно, – проговорил он. – Надеюсь, головная боль пройдет скоро.

Вообще-то никакой головной боли у Пруденс не было. У нее болело сердце.

Она чувствовала, что не выдержит, если ей придется еще час просидеть за столом напротив мужчины, виновника этой боли, как она уже сидела за завтраком, когда солнце падало из-за спины Тима ему на волосы, отчего голова казалась окруженной золотистым нимбом, а его глаза – два озера голубой лазури – обещали выполнить каждое ее желание. Она бы не вынесла еще одного его нежного взгляда или слова. Тимоти достаточно было посмотреть на нее, и она тут же утрачивала способность рассуждать здраво. Она забывала обо всем, глядя в его глаза. Она забыла бы, что хорошо и что плохо, что порядочно, а что нет, если бы он одарил ее еще одной ослепительной улыбкой. Она не могла отвести взгляд от его губ, когда он улыбался. Ей слишком хорошо были известны их сладкие обещания, их жаркий соблазн.

Любовь к Тимоти Маргрейву лежала у нее на сердце тяжким грузом, причиняя боль. У Пруденс было впечатление, что влечение к ней Тимоти проникает в нее, сжимает в объятиях ее душу, душит ее, выдавливая из легких весь воздух. То, чего она желала, к чему стремилась, когда Тимоти был рядом, противоречило всем ее жизненным установкам.

Ей нравился Тим. Пруденс знала, что и она ему правится, но его намерения пугали ее. Но еще больше ее пугало собственное желание. Она не могла избавиться от этих чувств, но она могла по крайней мере дистанцироваться от них и от Тима. Взяв одну из газет, предназначенных для постоянных посетителей читальни Доналдсона, она погрузилась в чтение, поклявшись себе, что не оторвется от страниц «Сассекс эдвертайзер», пока не найдет в разделе «Требуются» какое-нибудь подходящее предложение. Пора было начинать новую жизнь.

Спустя четверть часа Пруденс просмотрела все газеты, кроме одной, так и не приблизившись к поставленной цели. Последняя газета, «Лондон Таймс», находилась прямо у нее перед глазами, зажатая в руках одного из постоянных посетителей читальни. Пруденс успела уже просмотреть раздел международных новостей во всех остальных газетах, а он все изучал «Таймс».

Пруденс, прищурившись, вглядывалась в страницу, находившуюся у нее перед глазами. Она отчетливо видела слово «требуются» и могла прочитать его со своего места. Длинный ряд заглавных «Т» шел через всю страницу. Пруденс наклонилась вперед, потом еще немного. На первой строчке в каждом объявлении жирным шрифтом было напечатано слово «требуется», а за ним следовал текст, набранный буквами помельче. Она бросила нервный взгляд на руки, державшие газету, а затем, наклонившись еще ближе, принялась просматривать обведенный черной рамочкой текст. Требовались привратники, грумы, конюхи, повара, горничные, учителя, сапожники, мясники, пекари. Продавались лошади, сбруя, кареты, сдавались комнаты, сообщалось о пропавших и найденных собаках, наличии мест на судах, отправлявшихся в плавание, покупке и продаже недвижимости, предлагались денежные ссуды. Целая страница, заполненная мелкими буквами, рассказывала о надеждах, обещаниях, возможностях. Наверняка среди тех, кто поместил эти объявления, был хоть один, кому требовалась гувернантка.

Как мучимый жаждой человек не может оторваться от родника, так Пруденс не могла оторваться от висевшей перед ее глазами страницы. Она не думала о том, что ведет себя неприлично, пока газета не опустилась перед самым ее носом и она не оказалась лицом к лицу с человеком, читавшим ее с обратной стороны.

– Вы что-то хотели? – спросил он.

Это был лорд Рэмси, на сей раз без чалмы и халата, а в обычном костюме, таком, в какие одеваются тысячи англичан, за исключением разве что яркого пояса на талии. Пруденс нашла Чарльза по-новому привлекательным.

Он смотрел на нее так же, как смотрел утром, как смотрел на улице перед банями, одним словом, так же, как смотрел при каждой их встрече – одна бровь слегка приподнята, будто что-то его забавляло, рот сжат в узкую полоску. В его взгляде, лишавшем Пруденс самообладания, не было никаких вопросов, лишь ответы на вопросы, которые Пруденс еще только предстояло задать.

– Мисс Стэнхоуп, мне бы очень хотелось думать, что это моя персона вызвала такой интерес с вашей стороны, что вы пришли сюда с одной лишь целью – сказать, что начинаете выплату двадцати четырех проигранных вами часов. Но поскольку я уверен, что вы жаждете провести время вот с этим, то прошу вас. – Он аккуратно сложил газету и протянул ее Пруденс.

Она так смутилась, что даже не взяла газету.

– Прошу прощения. – Она, покраснев, опустила голову.

– Кажется, у нас уже вошло в привычку постоянно извиняться друг перед другом, – тихо сказал он, кладя газету на колени. Газета закрыла небольшое пространство, отделявшее их друг от друга, и коснулась коленей Пруденс.

Пруденс подпрыгнула и тут же быстро взглянула на Рэмси, осознав, насколько неестественной была ее реакция на простое прикосновение. Действительно ли она увидела искорку, промелькнувшую в странных серо-зеленых глазах?

Постучав по газете пальцем, он наклонился ближе.

– Чего вы хотите, мисс Стэнхоуп?

Пруденс была озадачена. Она спрашивала себя, чего может потребовать от нее Рэмси в течение этих проигранных ему двадцати четырех часов. Своим простым вопросом он перенес акцент со своих желаний на ее. Чего она хотела?

Она бросила взгляд в сторону кузена. Проблема двадцати четырех часов казалась ей незначительной по сравнению с проблемой, возникшей в связи с приездом Тимоти Маргрейва. Она уехала из Джиллингема в уверенности, что должна оказаться подальше от Тима и всего, что с ним связано. Она знала, что, желая его, желает невозможного.

Она не должна и не сможет найти в объятиях Тимоти того, что искала в доме кузины.

Легкомысленный Рэмси ждал ответа, пристально, как вошло у него в привычку, разглядывая Пруденс. Она не могла сказать ему ничего из того, что занимало ее мысли. Она подумала о саде, созданном ее воображением под воздействием слов этого мужчины. Ей хотелось освободить свой сад от плюща, грозившего задушить все, что в нем росло. Хотелось, чтобы ее сад цвел и плодоносил так же обильно, как тропические деревья в теплице.

Чего она хотела? Ей вдруг стало ясно, что тропические деревья отражали ту часть ее «я», которая мечтала о путешествиях в дальние страны, исследовании неизведанного.

– Я хочу, – начала она, но замолчала, когда взгляд ее упал на газету у него на коленях. Слово «Требуются» прыгнуло ей в глаза со страницы с длинным рядом заглавных «Т». Возможно, его вопрос относился лишь к тому, что она ищет в газете.

– Мне нужно новое место, – просто сказала она. Возможно, вы помните, я уже говорила, что ищу место компаньонки или гувернантки в каком-нибудь другом доме.

– И это все, чего вы хотите? – вопрос повис между ними. – Неужели ваше теперешнее положение настолько для вас невыносимо? – продолжал он, всматриваясь в ее лицо. – Если так, не буду мешать вашим поискам. – Он подтолкнул к ней газету. – Читайте себе на здоровье. Желаю вам найти именно то, что вы ищите.

Тон, каким были сказаны последние слова, давал основания предположить, что Рэмси имел в виду нечто большее, чем новое место. Пруденс взяла газету, не слишком довольная тем, что теперь ей придется сосредоточиться на объявлениях вместо того, чтобы смотреть в глаза Рэмси. Тот же не преминул воспользоваться предоставившейся возможностью и продолжал внимательно изучать ее. Подняв глаза, Пруденс увидела, что не он один на нее смотрит. Она встретилась взглядом с кузеном, утратившим интерес к каргам.

– Вы слишком пристально на меня смотрите, – упрекнула она Рэмси, надеясь, что он перестанет на нее глазеть и уйдет, прежде чем Тим сочтет необходимым подойти к ним.

Ответ Рэмси озадачил ее:

– Да. Я не могу определить, что в вас кажется мне знакомым. Каждый раз, когда я смотрю на вас, и особенно когда наши взгляды встречаются, у меня возникает ощущение, что для людей, которые познакомились всего пару дней назад, мы слишком хорошо знаем друг друга. У вас нет подобного ощущения?

Пруденс отложила газету. Ее поиски оказались безрезультатными, а этот разговор был таким же увлекательным, как и все другие ее разговоры с Рэмси.

– Признаюсь, что-то в вас кажется мне знакомым, но мы ведь не могли встречаться раньше до… – она заставила себя говорить ровным голосом, – нашей встречи в банях Махомеда.

Он озорно улыбнулся.

– Возможно, мы встречались в другой жизни.

Пруденс заморгала, встревоженная тем, что он высказал такое нелепое предположение.

– Вы говорите о реинкарнации?

– О-о! – Его брови поднялись и снова опустились. – Мне следовало помнить, что гувернантку трудно чем-либо удивить. – Он вновь приподнял свою подвижную бровь, стараясь таким образом придать своему замечанию шутливый оттенок.

Однако каждый раз, оказавшись вместе, они с замечательной быстротой переходили к беседе на серьезные темы. Даже с людьми, которых она знала всю жизнь, Пруденс никогда не заводила содержательных, требующих умения мыслить, разговоров. Скорее всего никогда и не заведет. Но их беседы с Чарльзом Рэмси не укладывались в общепринятые рамки. Они давали ей возможность свободно выразить свои мысли, и Пруденс находила это опьяняющим.

– Так вы верите в реинкарнацию? А то, чем вы занимаетесь каждое утро, это медитация?

– Да – на оба вопроса, – Что-то изменилось в его глазах, словно в них приоткрылась дверца, ведущая к самым глубинам его души. – Я взял за практику медитировать каждое утро.

– Вы сидите так неподвижно. Вы пребываете в том самом состоянии расслабленности, покоя, о котором говорили мне?

Прежде чем он смог ответить, прежде чем она смогла задать свой следующий вопрос – что представляет из себя искусство медитации? – их прервали.

Тим бросил играть в карты.

– И какова же тема вашего очаровательного тет-а-тет? Вы двое так уютно склонились друг к другу. – Тим говорил с кажущимся безразличием, однако Пруденс хорошо знала все оттенки его голоса. Задавая свой вопрос, он руководствовался отнюдь не желанием сказать что-нибудь, все равно что. Как же хорошо я его знаю, подумала Пруденс, слишком хорошо!

– Кузен… – Пруденс открыла рот, собираясь объяснить, и снова его закрыла. Она не могла сказать Тиму правду. В его представлениях о мире не было места реинкарнации и медитации. Он был бы шокирован, узнав, какие неортодоксальные темы она обсуждает.

Рэмси пришел ей на помощь. Последнее время он делал это довольно часто.

– Не хотите ли прогуляться к лагунам? Они находятся к западу отсюда между Порт-слейдом и Солтдином. Я составляю группу на завтра, и мисс Стэнхоуп, возможно, захочет присоединиться к нам.

Он говорил в высшей степени любезным тоном, но Пруденс не могла отделаться от ощущения, что он изучает ее кузена с гораздо большим интересом, чем можно было бы предположить, услышав его вопрос.

Тимоти перевел взгляд с Рэмси на Пруденс и обратно. Глаза затуманились смущением.

– Не думаю, что у Пруденс хватит сил для подобной прогулки. Она ужасно страдает от головных болей.

Рэмси кивнул.

– Ваша кузина, – он сделал паузу, словно осмысливая для себя подоплеку их отношений, – говорила мне о том, что они ее периодически беспокоят. Мне подумалось, что день на солнце и свежем воздухе как раз то, что нужно, чтобы ей стало полегче.

Тим нахмурился.

– Мне кажется, вы не подумали как следует, сэр. Убежден, что солнце и ветер, наоборот, вызовут у нее приступ головной боли. – Он повернулся к Пруденс, словно ожидая, что она поддержит его.

Пруденс разозлилась. Эти двое устраивали ее жизнь, даже не советуясь с ней. Злость ее немного утихла, когда Рэмси, повернувшись к ней, спросил:

– Мисс Стэнхоуп, неужели я ошибся? Мне казалось, вы говорили вчера, что хотите пособирать ракушки для своих подопечных.

Пруденс в смущении перевела взгляд с кузена на лорда Рэмси. Еще миг – и она уступит мольбе в глазах Тима. Она не должна уступать. У Тимоти не было никакого права определять ее будущее, пусть даже речь шла всего лишь об одном дне. Чего вы хотите? Вопрос, заданный ей чуть раньше лордом Рэмси, зазвучал у нее в ушах. Чего она хотела? Она хотела увидеть лагуны. Хотела отдать долг Чарльзу Рэмси. Хотела освободиться на несколько часов от колдовского очарования Тима.

– Я была бы рада, если бы меня включили в группу, – ответила она.

– А вы, сэр, хотите присоединиться к нам? – Рэмси любезно повторил свое предложение Тиму. Пруденс с удовольствием услышала, что в его голосе не было триумфа победителя.

Тимоти покачал головой, бросив на нее взгляд разочарованного ангела.

– Нет, спасибо. В моем распоряжении слишком мало времени, и я думаю провести его более интересно.

Рэмси закончил разговор:

– Мы заедем за вами на рассвете, мисс Стэнхоуп.

– Хорошо. – Пруденс ожидала, что на прощание он возьмет ее руку и, возможно, поцелует. Пальцы защипало от предвкушения этого прикосновения.

Но он лишь поклонился и необычным жестом, словно благословляя, прикоснулся ко лбу двумя пальцами.

– Значит, до завтра.

ГЛАВА 10

Тимоти дождался, когда они вышли из читальни и направились к пансиону миссис Харрис, и только тогда выложил Пру свои претензии. Он выбрал для этого тот момент, когда миссис Мур попросила разрешения зайти в один из магазинов, мимо которых они проходили, чтобы посмотреть шерсть. Ей не хватило шерсти для ее вязания. Пруденс и Тимоти остались одни на пустынной улице.

Пруденс знала, что сейчас будет. Она даже испытала определенное облегчение, когда Тимоти заговорил о том, что занимало их мысли.

– Я озадачен, Пру, и очень обижен тем, что ты предпочла проводить время с другими, хотя я приехал специально для того, чтобы тебя увидеть. Кто был этот грубиян?

– Извини, Тим. – В одной из витрин она могла видеть его искаженное отражение. Отражение, как она с сожалением заметила, нахмурилось. Жалость, жалость поднималась в ее груди, угрожая затопить ее всю. Она сожалела о многих вещах, когда дело касалось Тима. – Мне следовало сразу же представить вас друг другу. Не знаю, что на меня нашло, я совсем забыла о хороших манерах.

– Ты все еще не сказала мне, кто он такой. – У Тима на челюсти заходили желваки.

Пруденс отвернулась от его отражения и медленно пошла вдоль витрины, делая вид, что ее заинтересовали выставленные там товары.

– Его зовут Рэмси, Чарльз Рэмси. Я познакомилась с ним, его братом Рупертом и женой брата Грейс здесь, в Брайтоне.

– Рэмси? – Тим пошел за ней следом, заложив руки за спину. – Это не один ли из братьев Рэмси, о которых столько говорят, тот, чье наследство досталось Майлзу Флетчеру?

Она дошла до конца витрины. Идти дальше она не могла. Не могла и лгать Тиму.

– Боюсь, это он и есть. Ты не пойдешь с нами к лагунам? Я хотела поискать для Джейн с Джулией какие-нибудь морские сокровища – раковины, губки, морские звезды, что-нибудь в этом роде.

Она взглянула на него. Он откинул волосы со лба, с любимого нахмуренного лба, который Пруденс хотелось ласкать, ни о чем не сожалея и не беспокоясь. Боже Милостивый, полюбит ли она когда-нибудь другого мужчину так, как любила Тимоти? Он улыбнулся ей. Похоже, ее план чем-то его тронул.

– Они будут страшно довольны. – Он помолчал немного, двигая челюстью, потом, к ее удивлению, проговорил: – Ты должна пойти. Но почему бы тебе не найти на роль провожатого не Рэмси, а кого-то другого? Ты же наверняка и сама понимаешь, что рискуешь своей репутацией, водя знакомство с таким человеком, как Рэмси.

Она поджала губы и удержалась от ответа, который так и просился на язык.

– Он погубит тебя, – настаивал Тим.

– А ты нет? – не выдержала Пруденс. Подобное сравнение показалось Тимоти несправедливым.

– Как ты можешь говорить такое? Ты хочешь сделать мне больно, Пру? – В его темных глазах было столько горя, что Пруденс всем сердцем потянулась к нему. Ей захотелось утешить его, но она не могла. Она не будет этого делать.

Ей захотелось взять свои слова обратно.

– Нет, – она пыталась побороть слезы, чувствуя, что вот-вот разрыдается. – Но еще меньше я хочу причинить боль Эдит или детям. Я желаю вам всем только самого лучшего.

Тимоти закрыл глаза и прислонился к темным ромбовидным плиткам, украшавшим стену здания. Когда он снова открыл их, Пруденс поняла, что напоминание о жене и детях его задело.

– Тогда ты понимаешь, почему я должен был приехать, должен был увидеть тебя.

Пруденс стиснула руки и устремила взгляд на выставленное в витрине кружево. Она не осмеливалась посмотреть на Тима, опасаясь, что если это сделает, то, забыв обо всем, подойдет к нему и попросит ее обнять.

– Да, понимаю.

– И ты ничего ко мне не чувствуешь?

Он говорил очень тихо. Даже по его отражению в стекле витрины Пруденс поняла, что его переполняют печаль, чувство одиночества и желание. Она прикусила губу, борясь с желанием повернуться к нему.

– Ничего не чувствую? – Голос у нее сорвался. – Ты же знаешь, что это не так. Я чувствую слишком много, и это разрывает мне сердце.

– О моя дорогая Пру! – В его голосе слышался благоговейный восторг. Оттолкнувшись от стены, он двинулся к ней.

Пруденс наконец-то осмелилась взглянуть на него.

Это было ошибкой с ее стороны. Взгляд его светился чувством большой силы, и Пруденс подумалось, что таким взглядом он, как мечом, сокрушит ее сопротивление.

Она отступила назад, загораживаясь руками, как щитом.

– Пожалуйста, Тим, ты должен вернуться домой к жене и детям. Ты должен держаться от меня подальше.

Он остался глух к ее мольбе и сделал еще шаг к ней.

– Моя дорогая Пруденс, неужели ты не понимаешь? Я не могу держаться от тебя подальше. Если бы мог, разве был бы я сейчас здесь, в Брайтоне?

Пруденс спасла миссис Мур, вылетевшая из магазина с объемистым свертком в руках.

– Простите, что заставила вас ждать, – извинилась она, еле переводя дух. – Пруденс, вы не забыли, что у вас сеанс в банях? Пойдем прямо туда? Вы пойдете с нами, мистер Маргрейв? Бани Махомеда – весьма любопытное место. Там можно встретить интересных людей.

Тимоти отказался от этого предложения, за что Пру была ему искренне признательна. В горячем, наполненном паром воздухе бань, в мелькании полуобнаженных тел было что-то возбуждающее, и Пруденс почувствовала бы себя неловко, оказавшись там в обществе Тима. Напоенный запахом трав пар, обволакивающий Пруденс, и последующий массаж, весьма похожий на тот, что делал ей не так давно Легкомысленный Рэмси, живо напомнили ей о тех чувствах, которые вызывал в ней этот джентльмен, чувствах, которые она не хотела испытывать ни к нему, ни вообще к какому бы то ни было мужчине.

Эти чувства лишали ее сил. У нее стало теснить в груди, а когда она попробовала повернуть голову, то услышала звук, похожий на хруст раздавленной скорлупы. Пока массажист разминал ей шею и плечи, Пруденс погрузилась в мысли о лорде Рэмси.

Как он и сказал, массаж, который он ей тогда сделал, мало чем отличался от тех, что делали ей потом профессиональные массажисты. Пруденс порадовало, что в этом вопросе он показал себя человеком, заслуживающим доверия. Если разобраться, он ни разу не воспользовался возможностью, которую предоставлял ему этот массаж, и не прикоснулся к ней более интимно, чем того требовала сама техника массажа. Немногие на его месте удержались бы от соблазна.

Перед глазами Пруденс возник сад, созданный ее воображением. Возможно, постукивание спиц миссис Мур способствовало тому, что она вдруг увидела его совершенно отчетливо.

Пруденс вошла в сад. В нем ничего не изменилось. Плющ, который теперь ассоциировался у Пруденс с Тимоти, все так же оплетал все остальные растения, угрожая задушить их. Мраморный фонтан по-прежнему не действовал. Пруденс с интересом осмотрела фонтан. С чем же в ее жизни ассоциировался этот бледный неподвижный херувим? Внезапно глаза ее заполнились слезами: она поняла, что мраморная фигура выглядела почти так же, как мертворожденный младенец Эдит. Теперь было ясно, почему фонтан не действовал, почему находился в самом центре ее запущенного сада. Смерть ребенка Эдит определила все последующие события в жизни Пруденс. Если бы ребенок выжил, Эдит не погрузилась бы в отчаяние и Тимоти не обратился бы к ней, Пруденс, за утешением и она никогда не призналась бы ему в своих чувствах.

Пруденс повернулась спиной к фонтану и стала рассматривать заросшие грядки. Все оплетали ползучие побеги плюща. Взволнованная тем, что догадалась, в чем значение фонтана и цепкого плюща, Пруденс принялась освобождать от него растущие на грядках растения. Вот показались ростки моркови, ряды чахлой капусты. Но больше всего Пруденс обрадовало то, что в плодородной почве своего воображения она неожиданно обнаружила кустик с шипами, который не мог быть ничем иным, кроме розы. На нем был даже один зеленый бутон, который обещал вскоре превратиться в цветок. Пруденс как раз принялась освобождать розовый куст от душившего его плюща, когда певучий голос массажиста вернул ее из воображаемого сада в действительность:

– Теперь пора принимать ванну, мисс. Миссис Мур со стоном встала со стула, пряча в сумку свое вязание.

– Для моей шерсти там слишком влажный воздух, дорогая. Если я вам понадоблюсь, я буду сидеть в тени на балконе, выходящем к морю.

ГЛАВА 11

Ванна, в которую погрузилась Пруденс в завершение сеанса массажа, свободно могла бы вместить человек шесть, но в данный момент ее благословенную прохладу разделяла с Пруденс одна-единственная дама, правда, весьма внушительная по габаритам, но все же только одна.

Что-то в ней показалось Пруденс знакомым. Она не сразу вспомнила, где могла видеть это мокрое существо, едва приоткрывшее глаза, чтобы взглянуть на нее. Но так же, как Пруденс взбудоражила спокойную гладь воды в ванне, ступив в нее, неожиданно обрушившийся на нее поток воспоминаний взбудоражил спокойное течение ее мыслей: Чарльз Рэмси и его брат, стоящие на ступеньках перед входом в бани, рука, свесившаяся из-под простыни, – свидетельство того, что под простыней на носилках, которые, пыхтя, несли шестеро мужчин, лежало человеческое тело, душераздирающий крик, раздавшийся из остановившегося посреди улицы экипажа.

Под наплывом воспоминаний сознание Пруденс подсказало ответ на вопрос, кем была ее соседка по ванной. Это была женщина из экипажа. Почувствовав, что на нее смотрят, женщина внезапно открыла глаза.

Пруденс не стала притворяться, что не смотрела на нее.

– Как вы себя чувствуете? – тихо спросила она.

– Не очень хорошо, – ответила женщина, – иначе я не лежала бы тут. А вы как?

Пруденс ответила не сразу. Как она себя чувствовала? Ей не часто задавали этот вопрос, еще реже она честно на него отвечала. Но на этот раз она ответила без обмана:

– Я чувствую себя так, будто меня переехал экипаж, запряженный четверкой лошадей.

Женщина усмехнулась.

– Вы здесь первый раз?

– Это моя первая неделя здесь. Меня зовут Пруденс Стэнхоуп. – Она протянула мокрую руку.

Женщина с минуту удивленно взирала на протянутую руку, потом быстро пожала ее, проговорив:

– Роза Торгуд.

Роза, подумала Пруденс, не эту ли розу она только что обнаружила в своем саду? Женщина пробормотала что-то неразборчивое насчет того, что хуже недели у нее в жизни не было.

Пруденс посмотрела на нее с искренней симпатией.

– Я понимаю даже больше, чем вы можете себе представить. Я проходила здесь свой первый сеанс массажа в тот день, когда умерла ваша сестра.

Лицо Розы Торгуд сморщилось.

– Правда? Потом в глазах засветилась надежда. – Может, вы разговаривали с ней?

– Нет. Мне очень жаль, но нет. Но я прекрасно понимаю, как вы себя чувствуете.

– Правда, понимаете? – Миссис Торгуд горестно вздохнула и погрузилась поглубже в воду. – Вы тоже потеряли человека, столь же для вас дорогого, как дорога мне моя сестра… была дорога?

Пруденс кивнула.

– У меня нет ни сестер, ни братьев, но шесть лет назад я потеряла родителей. Они погибли, когда перевернулся экипаж, в котором они ехали. Я была в отчаянии.

Миссис Торгуд закрыла глаза и потерла лоб, отчего на нос ей потекли струйки воды.

– Сразу оба. Как это ужасно!

– Да. Не знаю, что бы со мной стало, если бы меня не взяла к себе моя кузина. Сейчас она сама переживает страшную трагедию, лишившись ребенка.

– Боже мой! – печально откликнулась Роза. – Жизнь может быть такой жестокой. Неожиданная смерть Эстер совершенно выбила меня из колеи. Мы собирались путешествовать вместе, собрать хорошую… – она заплакала и не закончила фразу.

Пруденс попыталась помочь женщине преодолеть боль и смущение, которое та, наверное, испытывала, утратив самообладание перед незнакомым человеком. С неподдельным интересом она спросила:

– А куда вы собирались поехать?

Роза Торгуд жалобно шмыгнула носом.

– В Китай. Возможно, с заездом в Тибет. Теперь мне придется остаться здесь одной, дышать кирпичной пылью и запахом краски, пока будут достраивать мой дом.

Пруденс погладила женщину по руке.

– Как это для вас ужасно! Ваша сестра наверняка не хотела, чтобы так случилось.

Миссис Торгуд плеснула водой в покрасневшие глаза.

– Нет, не хотела, – согласилась она – Эстер-то и предложила, чтобы мы отправились в путешествие. Она такая милая… была. – Роза Торгуд замолчала, пытаясь побороть вновь подступившие слезы. – Сестра предложила, чтобы мы поехали в Китай. Я собиралась обставить дом в китайском стиле. Эстер сказала, что мы могли бы поехать и сами выбрать лаковую мебель, которая мне нравится, и всевозможные вещицы из фарфора и керамики.

– Тогда вы должны ехать, – убежденно сказала Пруденс.

Роза Торгуд грустно на нее посмотрела.

– Ехать? Я не могу. Что подумают обо мне люди, если я не подожду, пока закончится траур.

– Они могут подумать, что вы чтите память сестры, отправившись одна в поездку, которую вы намеревались совершить вдвоем.

На миг в глазах Розы засветился интерес, который тут же угас. Она покачала головой.

– Я не могу ехать одна в совершенно незнакомое место. У меня не хватит сил.

– Возьмите с собой какую-нибудь другую родственницу или подругу.

Роза снова покачала головой.

– В отличие от Эстер, ни одна из них не любит путешествовать.

– Вы могли бы нанять кого-нибудь?

– Незнакомого человека? – Миссис Торгуд нахмурилась. – Мне это не по душе. Нет-Нет, совсем не по душе. Остается кирпичная пыль.

Пруденс ничем не выдала своего разочарования.

– Что ж, если передумаете, дайте мне знать, Я ни за что не упущу возможность исследовать дальние страны. Я люблю путешествовать и, хотя я, конечно, ни в коей мере не смогу заменить вам сестру, должна заметить, что я говорю на нескольких языках…

Миссис Торгуд опять разрыдалась. Пруденс почувствовала себя ужасно. Ей нужно было держать рот на замке. И как она могла навязывать свои планы женщине, недавно потерявшей близкого человека?

– Простите. – Она погладила трясущееся плечо женщины. – Глупо с моей стороны предлагать вам нечто подобное в такой момент. Пожалуйста, простите меня.

Женщина продолжала рыдать.

– Ну-ну, – проговорила успокаивающе Пруденс. – Вы должны поступать так, как считаете правильным. Если вам кажется, что для вас лучше остаться и присматривать за строительством дома, значит, так вы и сделаете. Я бы могла познакомить вас с одним очень добрым и заслуживающим доверия джентльменом, который недавно вернулся из поездки в Индию и на Восток и привез оттуда прекрасный фарфор и текстильные изделия. Думаю, у него есть связи и он сможет устроить, чтобы вам доставили из Китая лакированную мебель, о которой вы говорили.

В глазах Розы вновь появился интерес, она схватила полотенце и вытерла слезы.

– Как любезно с вашей стороны. Кто же этот джентльмен?

ГЛАВА 12

Осторожно ведя брата по глинистому скользкому берегу к воде, Чарльз Рэмси не переставал думать о Пруденс Стэнхоуп. Вцепившись в плечо брата, Руперт сделал очередной скачок. Дыхание со свистом вырывалось у него из груди. Многим людям подобная прогулка отравила бы всякое удовольствие от купания, но Чарльз с Рупертом взяли за правило ежедневно совершать этот мучительный ритуал. Сегодня ожидавшее их в конце пути вознаграждение представлялось им особенно желанным. Воздух с каждым мгновением становился все плотнее и удушливее, и от этого солнечные лучи казались еще более жаркими. Медленно братья продвигались к воде. На них были сейчас лишь свободные турецкие шаровары, и легкий бриз слегка развевал конец левой штанины Руперта, завязанной на колене узлом.

– В воде я снова чувствую себя почти целым, – признался как-то брату Руперт. – Вода словно возвращает мне ногу. И благодаря нашим прогулкам к морю, я с каждым днем все больше набираюсь сил.

Ежедневное мучительное путешествие Ру к морю было для Чарльза источником вдохновения, символом его собственной решимости справиться с финансовыми трудностями, вновь обрести опору, хотя почва и была буквально выбита у него из-под ног. Лучшего брата, чем мужественный, неунывающий Руперт, трудно было сыскать. Если Ру опирался на него физически, то сам он неизменно находил в своем одноногом брате духовную поддержку. Руперт был первым, с кем Чарльз поделился своими идеями относительно путешествия на Восток. Именно Руперту написал он о своих успехах. И сейчас, благодаря ежедневным совместным прогулкам и купаниям в воде, обладавшей, по слухам, необычайными целебными свойствами, братья могли откровенно поговорить друг с другом о своих опасениях, страхах и надеждах на лучшее будущее. Ни тот, ни другой не сомневались, что надежды эти оправдаются, несмотря на странное стечение обстоятельств, в результате которого Рэмси оказались навечно связанными с Флетчерами, завладевшими их состоянием. Во время одной из этих ежедневных прогулок Руперт сказал Чарльзу:

– Когда мы с Грейс сбежали в Гретна-Грин, я и не подозревал, что твое наследство попало в руки Майлза Флетчера. Знай я об этом, я, вероятно, не женился бы на Грейс.

– Глупости! Конечно, женился бы. Я в жизни не видел более влюбленной пары. Глядя на вас, я постоянно ловлю себя на мысли, что сам мечтаю именно о таком счастливом союзе.

– Рад это слышать. После твоего возвращения из-за границы Грейс боялась, что вы с ней никогда не станете друзьями. Уверен, то же самое чувствует и Аврора сейчас.

– Майлз Флетчер не вызывает у меня особых симпатий, – признал Чарльз. – Однако я решил с ним не ссориться и относиться к нему если и не как к брату, то по крайней мере как к родственнику, которого я вынужден терпеть ради сестры. Тем более что возникновение столь тесной связи между нашими семьями можно объяснить только действием кармических сил.

– Карма? Это что-то наподобие кисмета?

– Да.

– Тогда зачем ты путаешь меня, употребляя еще один дурацкий термин? – Опираясь на плечо брата, Руперт сделал очередной скачок, и в тот же момент камень, на который ступил Чарльз, подался у него под ногами. Оба брата покачнулись.

У Руперта от испуга, что они с Чарльзом сейчас упадут, перехватило дыхание, но уже в следующую секунду Чарльз восстановил равновесие.

– Если ты упадешь и уронишь меня, Чаз, опозорив перед всеми дамами на пляже, среди которых находится и моя очаровательная жена, я дам тебе пинка.

– Пустые угрозы! – Чарльз остановился у самой кромки воды и крепко ухватил брата. – Ты тут же шлепнешься на задницу, если так сделаешь. К тому же ты и так наверняка не раз выставлял себя перед Грейс полным дураком. Ведь ты влюблен.

– Какое отношение имеет моя влюбленность к чему бы то ни было?

– Влюбленные всегда выглядят настоящими идиотами.

Руперт рассмеялся и сделал еще один неуклюжий скачок.

– И когда же выставишь себя дураком ты, братец?

– Я? Разумеется, когда позволю себе влюбиться.

– Позволишь? О каком позволении ты говоришь? Такое просто происходит с тобой, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Разве не так?

– Я не могу влюбляться. У меня нет для этого средств. – Чарльз скорчил гримасу, ступив в холодную воду. У Ру не было иного выбора, как только последовать за братом.

– Да неужели? Это у тебя-то нет средств? Черт, ну и холод!

Чарльз был не совсем уверен, относится ли последнее замечание Руперта к его взглядам на любовь или температуре воды.

– Да так недолго и член отморозить!

– А, так ты говорил о воде. Я было подумал, ты осуждаешь мой подход к любви.

Руперт расхохотался.

– Ну, в том, что касается этого, то я поражаюсь, как ты можешь стоять здесь, поддерживая одноногого калеку без единого пенни за душой – по крайней мере до тех пор, пока его книгу не начнут раскупать, – и иметь наглость говорить, будто не можешь влюбиться, поскольку у тебя нет средств!

– Но это правда. Ты тверже стоишь на одной ноге, чем я на двух, в том, что касается моего теперешнего финансового положения.

– Уверен, ты преувеличиваешь. Разве принц не приобрел у тебя несколько весьма ценных предметов из тех, что ты ему показывал?

– Принц приобрел их целую кучу, но пока я не видел от него и шестипенсовика.

– Не может быть!

– Еще как может! Знаешь, за все те годы, что я собирал предметы искусства, мне ни разу даже в голову не пришло, насколько трудно купцу получить по счетам свои деньги, пока я сам не занялся торговлей.

Ру слабо улыбнулся, явно испытывая неловкость.

– Но ведь принц не единственный твой покупатель?

– Верно. Благодаря благосклонному отношению ко мне его высочества, мне обещают золотые горы, но при этом ни один из представителей бомонда, похоже, не считает нужным вовремя платить по счетам.

– Вероятно, этого следовало ожидать. Так ты, выходит, в безвыходном положении?

– Ну, пока все не так уж плохо. Не тревожься обо мне, Ру. Я взял в привычку тоже не спешить с оплатой собственных счетов. Ничего другого мне и не остается, если только ты случайно не заметил, что за мной увивается какая-нибудь прекрасная и богатая наследница, вроде твоей Грейс.

– Наследницы мне на глаза не попадались, но мне известна некая гувернантка.

Чарльз вздохнул.

– Надеюсь, ты не станешь советовать мне поддаться чарам молодой женщины, которая так же бедна, как я сам?

– Я советую тебе влюбиться в женщину, к которой тебя влечет, и не думать о том, каково ее материальное положение. Состояния создаются и теряются в мгновения ока. Тебе это известно лучше, чем кому бы то ни было. Но редкий и хрупкий цветок любви следует срывать, где бы и когда бы он ни расцветал.

Чарльз стиснул плечо младшего брата.

– Твои слова, малыш, все чаще напоминают мне слова поэта. Ты сильно изменился за то время, что мы с тобой не виделись.

– Как и ты, – заметил Руперт. – Но, полагаю, я изменился не настолько, чтобы ты не мог мне поведать, что именно произошло между тобой и мисс Стэнхоуп в тот день, когда вы встретились в банях. – Он сделал многозначительную паузу. – Ты отсутствовал тогда довольно долго. Неужели ты и в самом деле решился сделать девушке массаж?

Они вошли в воду уже почти по пояс. Волны мягко били их по ногам, толкая то в одну, то в другую сторону. Почти такое же противоречивое действие оказывали на Чарльза и вопросы Ру. Он колебался, не зная, что ответить брату.

– Думаю, ты вполне заслуживаешь того, чтобы тебя окунули с головой.

– Должен ли я понимать твои слова как положительный ответ на мой вопрос?

Со смехом Ру оттолкнулся от брата и, погрузившись в воду, поплыл. В воде он был достаточно проворен, чтобы уйти от погони.

– Ты не можешь состязаться с калекой! – крикнул он, когда Чарльз вслед за ним плюхнулся в воду.

– Ты так считаешь?

Полный решимости доказать брату, что тот ошибается, Чарльз откинул со лба мокрые волосы и устремился вдогонку за Рупертом.

На ступенях бани Пруденс мгновение помедлила. Снаружи воздух был почти таким же влажным, как и внутри. Кингз-роуд была сегодня необычно тихой и совершенно пустынной, если не считать одинокого экипажа, поджидавшего возле бани своего владельца. Черная четырехместная карета была знакома Пруденс. Именно в ней приезжала сюда Роза Торгуд за телом своей внезапно скончавшейся во время процедур сестры. Сегодня, к счастью, экипажу предстояло увезти отсюда только Розу.

Пруденс была рада, что на улице никого нет и что никакая закутанная в простыню фигура не провожает ее на этот раз до дверей. Однако, поймала она себя на мысли, ей было бы приятно встретиться снова с лордом Рэмси. Как ни странно, но сегодня она ощущала его отсутствие так же остро, как прежде его присутствие.

Позади нее послышался голос миссис Мур:

– Я знаю, о чем вы сейчас думаете.

От всего сердца Пруденс понадеялась, что миссис Мур ошибается.

– Да?

– Разумеется. Я тоже не могла не вспомнить о нашем с вами последнем приходе сюда. – Она кивком показала на дверь бани. – Я имею в виду ту бедную женщину, что умерла здесь в тот день, так что шестерым мужчинам пришлось выносить ее отсюда. Как странно, что сегодня вы встретились здесь с ее сестрой. Как же ее зовут? Роза? Бедняжка. Весьма приятная особа, как мне кажется.

– Очень приятная, – согласилась Пруденс. Ей вдруг стало грустно. Она действительно надеялась увидеть сегодня здесь Рэмси, хотя бы только мельком. При их последней встрече в читальне Доналдсона он так ничего ей толком и не сказал по поводу двадцати четырех часов, которые она ему проиграла, хотя, казалось бы, это должно было интересовать его в первую очередь. Ведь, если сердце ее не обманывало и Рэмси действительно ею увлекся, он должен был стремиться как можно скорее потребовать от нее возвращения этого долга.

Неожиданная встреча с Розой Торгуд в тот момент, когда она ожидала увидеть Рэмси, заставила ее с особой остротой почувствовать его отсутствие. К тому же встреча с Розой напомнила ей о краткости бытия и несомненной тщетности ее надежд, которые она по своей глупости все еще лелеяла, совершить когда-нибудь путешествие в далекие загадочные страны. Но хуже всего было то, что эта встреча невольно обратила ее мысли к погибшим родителям, вновь пробудив в ней боль утраты. Когда бы она о них ни думала, ее неизменно охватывало чувство беспредельного одиночества. А сейчас оно усугублялось еще и пониманием того, как сильно она будет страдать, расставшись с Эдит, Джейн, Джулией и Тимом.

Тим ждал ее сейчас, мечтая заключить в свои объятия. Он не понимал, что тем самым отказывает ей в счастье, которое желал дать.

– Может, прогуляемся по Марин-Парад? – предложила она, стремясь хоть немного оттянуть тот момент, когда ей придется встретиться с Тимоти.

Посмотрев на небо, миссис Мур поднесла к глазам висевшие у нее на груди часики.

– Полагаю, это было бы весьма неразумно, Пру. Нас ждет мистер Маргрейв. И потом, в такую погоду мы изжаримся, пока дойдем, если выберем более длинный путь.

Пруденс вдохнула полной грудью нагретый солнцем солоноватый воздух. Было нечто успокаивающее, нечто говорившее о беспредельности и вечности в сыром теплом бризе, дующем ей в лицо, в солнце, ласкающем кожу, в глухом рокоте волн, доносившемся с побережья. Это место, подумала она, словно создано для отдыха. В Брайтоне не нужно было никуда спешить. И здесь она несла ответственность только за саму себя. Она приехала сюда, чтобы восстановить силы, подумать, как ей строить дальше свою жизнь, и вновь обрести душевный покой. И поспешное возвращение в пансион, где ее ждал Тимоти, не могло способствовать решению ни одной из этих задач.

– Может быть, вам стоит отправиться прямо в пансион? – мягко предложила она. – Хотя бы только для того, чтобы сообщить моему кузену, что я решила немного пройтись по берегу. Собираются облака. Завтра погода вполне может испортиться.

Предложение Пруденс не вызвало у миссис Мур никакого энтузиазма.

– Я не могу оставить вас одну, когда вокруг крутится так много военных, – проворчала она.

Пруденс рассмеялась. Мужчин в военной форме в Брайтоне действительно было хоть отбавляй.

– Тогда идемте со мной. – Она взяла миссис Мур под руку. – С Тимоти ничего не случится, если он подождет нас чуть дольше.

Несмотря на жару, миссис Мур, стремясь поскорее возвратиться, быстро зашагала вперед.

Пруденс, в равной степени полная решимости замедлить их продвижение, отпустила руку миссис Мур и, открыв свой ридикюль, достала красиво разукрашенный веер, который всегда носила с собой.

– Ла-Манш кажется сегодня особенно красивым, – заметила она, обмахиваясь.

Красоты ландшафта явно не интересовали миссис Мур.

– Вы намерены сказать мистеру Маргрейву? – резко спросила она.

– Что? – В последнее время произошло довольно много такого, о чем Пруденс совсем не собиралась говорить Тимоти.

– Как обошелся с вами в банях этот ужасный Рэмси.

– Разумеется, нет. Что это даст? Тимоти и так уже настроен против лорда Рэмси. Я совсем не желаю, чтобы он вызвал его на дуэль или совершил еще какую-нибудь подобную же глупость, тем более что в сущности не произошло ничего ужасного.

– Но вам следует во всяком случае поставить его об этом в известность. Как он сможет защитить вас от этого распутника, если ничего не будет знать?

Пруденс вздохнула. Как может один распутник защитить ее от другого?

– Я не нуждаюсь в том, чтобы меня защищали. Тем более от лорда Рэмси. В последнее время он ведет себя, как истинный джентльмен.

– Правда? – Миссис Мур пожала плечами. – Мне трудно судить об этом, поскольку вы пока и словом не обмолвились о вашем визите в Павильон. Вы также ничего не сказали об этом и вашему кузену, как я заметила.

Вот оно что!

– Извините меня, ради Бога! Всему виной неожиданный приезд моего кузена. У меня как-то совершенно вылетело из головы, что я вам так ничего и не рассказала. Павильон внутри выглядит просто потрясающе! Жаль, что вы не можете увидеть всего этого великолепия собственными глазами. Рассказать вам сейчас?

– Если не возражаете. – В голосе миссис Мур прозвучал откровенный интерес.

Пруденс начала рассказывать о своем вчерашнем визите в Павильон, стараясь не упустить ничего, что могло бы представить интерес для миссис Мур. Описывая в мельчайших подробностях внутреннее убранство дворца, она не забывала упоминать при этом и имена приглашенных на званый обед гостей.

Миссис Мур хотела знать, как были одеты гости и какие подавались за столом блюда. Пруденс постаралась удовлетворить любопытство почтенной дамы. Лишь о замечаниях Рэмси относительно драконов и цветов лотоса, как и о его выигрыше в игре в триктрак и о спасении им ее ноги от Понсонби она не сказала ни слова.

– Мисс Стэнхоуп? – вторгся вдруг в ее повествование женский голос.

Пруденс оглянулась. В тени здания Уокеровской читальни стояла Грейс Рэмси и махала ей рукой. Читальню Уокера предпочитали многие отдыхающие, поскольку, в отличие от своего главного конкурента, читальни Доналдсона, она находилась рядом с Марин-Парад, откуда открывался самый изумительный вид на океан. Похоже, именно это и привело сюда сегодня Грейс. Перед молодой женщиной стоял мольберт, и в руке она сжимала длинную медную подзорную трубу.

– Кто это? – спросила миссис Мур.

– Грейс Рэмси, – ответила Пруденс и повернула в сторону читальни.

Миссис Мур раздраженно заметила:

– Ваш кузен относится с неодобрением к семейству Рэмси. Я слышала, как он говорил об этом.

– Знаю, – ответила спокойно Пруденс. – Однако я не во всем разделяю мнение моего кузена. У меня свой путь, у него – свой, – добавила она твердо, мимолетно подумав, поняла ли миссис Мур, что она хотела сказать своими последними словами.

Все так же раздраженно миссис Мур проговорила:

– Если вы собираетесь беседовать с этой женщиной, тогда, думаю, мне и вправду лучше отправиться прямо в пансион, чтобы сказать мистеру Маргрейву, где вы. Он, должно быть, уже волнуется.

Миссис Мур была явно недовольна тем, что их прервали. Тревожила ее, несомненно, и мысль, что Пруденс может не признавать в чем-то власти кузена. Поскольку у Пруденс не было ни малейшего намерения ставить почтенную даму в известность, насколько опасной была его хотя и ограниченная власть, она не стала удерживать миссис Мур.

– Полагаю, вы правы, – согласилась она. – Каждый из нас должен делать то, что считает наилучшим.

На том они и расстались.

Грейс помахала снова. Медленно Пру стала подниматься по аллее, ведущей к зданию читальни. Сегодня было невероятно жарко, и, не сделав и нескольких шагов, она вспотела, хотя и не переставала обмахиваться веером.

Грейс была откровенно рада их встрече.

– Вы чудесно выглядите сегодня, мисс Стэнхоуп, хотя и немного раскраснелись. Вы, как я понимаю, совершали свои омовения?

Пруденс кивнула.

Грейс поднесла подзорную трубу к глазам и посмотрела на океан позади Пру.

– А я пришла взглянуть, как мой муж и его брат совершают здесь свои в столь неприлично поздний час. В такую жару я чувствую соблазн к ним присоединиться, тем более что краски мои из-за влажности воздуха совершенно не сохнут. Хотите взглянуть на Чарльза с Ру? С гордостью должна заметить, что на море Ру ни в чем не уступает брату, поскольку соленая вода лучше держит.

Она прогнула подзорную трубу Пруденс, которая тут же сложила свой веер и поднесла трубу к глазам.

– Ну как, вы их видите? – спросила Грейс.

Пруденс настроила трубу и посмотрела на океан. Сверкающие на солнце волны на мгновение ослепили ее. Она не увидела ни Ру, ни Чарльза, но Ла-Манш выглядел необычайно прохладным и так и манил окунуться в его воды.

– Смотрите вон туда. – Грейс протянула руку в сторону океана. – Вы не можете проглядеть Чарльза. Он загорел до черноты, как настоящий морской волк, каким он себя считает.

Пруденс взглянула на пролив поверх грубы и, отыскав плещущиеся вдали среди волн фигуры, вновь припала к окуляру. И тут же увидела прямо перед собой Рэмси, который находился от нее, казалось, на расстоянии вытянутой руки.

От неожиданности она едва не выронила подзорную трубу. Мужчина, который нырял, кувыркался и плескался в воде, как выдра, потрясал воображение даже на расстоянии. Пруденс, конечно, не раз доводилось видеть в книгах изображения обнаженных мужчин и женщин. Да и здесь, в Брайтоне – разумеется, только на пляже, – обнаженные торсы, ноги и руки были вполне обычным явлением. Но сейчас, глядя на Легкомысленного Рэмси, Пруденс была вынуждена признать, что никогда еще не встречала мужчины, который выглядел бы без одежды столь же великолепно, как он. У него были широкие плечи, мощная грудная клетка, плоский живот, узкие бедра и стройные мускулистые ноги. Облаченный в одни лишь турецкие шаровары, Рэмси выглядел лучше, чем большинство мужчин в безукоризненно сшитых костюмах. Господь одарил его великолепным костяком, хорошо развитой мускулатурой и гладкой кожей, которая, как шелк, плотно облегала то, что лежало под нею.

Рядом с ним плескался его брат Руперт, чье увечье и незагорелая кожа еще больше подчеркивали совершенство фигуры Чарльза. Припав к окуляру, Пруденс затаила дыхание, боясь, что малейший ее вздох потревожит удивительное видение у нее перед глазами, и оно тут же исчезнет.

Внезапно ее бросило в жар, и ее лицо и шея, и так уже порозовевшие от солнца, стали ярко-пунцовыми. Именно этот мужчина, с которого она не сводила сейчас глаз, гладил ее совсем недавно по обнаженной коже. Именно ему она была должна двадцать четыре часа. С трудом она заставила себя оторвать от него взгляд.

– Что… – Слово прозвучало неожиданно хрипло. Она откашлялась я уже более нормальным голосом начала снова: – Что вы имели в виду, говоря, будто он считает себя настоящим морским волком?

Грейс, вновь уже державшая в руке кисть, сделала очередной мазок.

– Чтобы сэкономить на проезде от Индии до Англии, Чарльз нанялся матросом на грузовое судно. По его словам, он так вошел в свою роль, что носил на борту только национальную индийскую одежду. Он также научился плавать, как дельфин, ругаться на четырех языках и овладел в совершенстве игрой в триктрак.

Пруденс, почувствовав мгновенную досаду, прикусила губу. Неудивительно, что она ему проиграла и будет вынуждена теперь провести в его обществе двадцать четыре часа. Нет, мужчинам нельзя ни в чем доверять. Она поднесла к глазам трубу и вновь посмотрела на Рэмси. Почему же, опять подумала она, он до сих пор не потребовал у нее этих проигранных ею двадцати четырех часов?

Грейс тем временем, не замечая, что Пруденс занята своими мыслями, продолжала:

– Он утверждает, что для него это было настоящим приключением. Однако я уверена, он не все мне рассказал. Если внимательно приглядеться, на спине у него можно увидеть еле заметные шрамы… как от ударов кнутом. Пруденс продолжала задумчиво смотреть на океан. Она не могла отрицать своего интереса к Легкомысленному Рэмси. Он представлялся ей неизведанной землей, которую ей страстно хотелось исследовать, хотя мысль об этом и страшила ее.

Неожиданно Рэмси словно почувствовал, что на него смотрят. Он повернулся, окинул взглядом побережье и, заметив Пруденс с Грейс, застыл. Конечно, смешно было предполагать, будто он может видеть их на таком расстоянии так же ясно, как они его с помощью трубы. Однако он смотрел в их сторону столь пристально, что на какую-то долю секунды Пруденс в это поверила вопреки всем законам физики. Он поднял руку и помахал ей, в водяные брызги с кончиков его пальцев полетели в разные стороны, мгновенно засверкав, словно бриллианты, на солнце, как и капли воды на его бронзовом теле.

Запаниковав, Пруденс опустила трубу. Она не доверяла Рэмси. У нее не было даже твердой уверенности, что он ей нравится. Однако он слишком ее интриговал, чтобы она могла его игнорировать. Сказать по правде, когда бы она ни смотрела на него, в ней тут же вспыхивало желание. Ей вдруг страстно захотелось броситься прямо в одежде в воду и прижаться к его груди мокрым телом, как однажды к ней прижался Тим. Вероятно, подумала Пруденс, она была настоящей развратницей, если ее влекло сразу к двум мужчинам. Не стала ли она вдруг жертвой безумной страсти? Почему ее терзали сейчас откровенно чувственные желания, тогда как раньше подобные мысли даже не приходили в голову? По жилам у нее словно текла раскаленная лава. Ей казалось: еще мгновение – и она окончательно утратит контроль над собой. Эта мысль испугала ее.

Опустив подзорную трубу, Пруденс тут же принялась обмахиваться веером в попытке хоть немного остудить пылавшие жаром шею и лицо. Ее стесняла одежда, которая была на ней, как и ситуация, в которой она оказалась.

Рэмси вместе с опиравшимся на его руку братом направился к берегу. Они явно намеревались присоединиться к ним с Грейс. На мгновение у Пру возникло искушение сунуть подзорную трубу в руки Грейс и сбежать. Если его вид потряс ее до глубины души, когда она смотрела на него в подзорную трубу, не в силах оторвать глаз, то что с ней будет, когда он окажется рядом, мокрый и практически голый? Куда ей смотреть тогда?

Пруденс совершенно не желала этого выяснять. Она должна была Легкомысленному Рэмси двадцать четыре часа своего времени, и ей никак нельзя было терять сейчас голову. Она обязана была справиться со своей безумной страстью.

– Красавец, не правда ли? – заметила с озорной улыбкой Грейс.

– Руперт? – Пруденс сделала вид, что не поняла ее. Ей хотелось закончить разговор с Грейс как можно скорее и уйти до того, как к ним присоединятся братья Рэмси. Грейс рассмеялась.

– Разумеется, я считаю, что Руперт великолепен, но вы же не собираетесь отвоевывать у меня моего мужа, не так ли? Нет, я имела в виду Чарльза.

– О, я…

Грейс снова рассмеялась и махнула в сторону Пруденс рукой с зажатой в ней кистью, так что краска брызнула на камни у нее под ногами.

– Должна признаться, вы ему нравитесь.

Пруденс покраснела, не совсем поняв, кого имела в виду Грейс. Веер так и заходил у нее в руке.

– Моего мужа мало кто привлекает…

А… выходит, она нравится Руперту. Грейс продолжала:

– Но Чарльз… Чарльз обладает совершенно удивительной способностью завязывать дружеские отношения с любым человеком, даже когда ни о какой дружбе, казалось бы, не может идти и речи. Вы знаете, я ужасно боялась, что мы с ним никогда не подружимся, настолько неприятной была ситуация, когда мы с ним впервые встретились.

– Под неприятной ситуацией вы имеете в виду то, что наследство Рэмси досталось вашему брату?

Грейс закашлялась, явно почувствовав неловкость.

– Да. Я была уверена, что от меня отвернутся все братья Рэмси, и в первую очередь Чарльз. Но он оказался самым снисходительным из них всех. Как-то я спросила его об этом и услышала в ответ нечто весьма странное.

– Что же он сказал? – спросила Пруденс, не в силах сдержать любопытство.

– Он сказал: «Все, с чем мы сталкиваемся в жизни, помогает нам лучше узнать самих себя. Флетчеры многому меня научили». И добавил, увидев, что я его не понимаю: «Все, что ни делается, делается к лучшему. Я не раздумывая с радостью отдал бы снова свое состояние, если бы мог, ради счастья Руперта, на долю которого выпало так много страданий».

Расчувствовавшись, Грейс поднесла к глазам носовой платок.

– Мне так хочется, чтобы и Чарльз обрел такое же счастье с той, которую любит.

– Он кого-то любит? – Пруденс вдруг почувствовала, что ей стало холодно.

– Скорее всего, – ответила Грейс уже более спокойным тоном и убрала платок. – Все признаки этого налицо.

– А-а… – протянула Пруденс, с удивлением вдруг осознав, что от слов Грейс в душе ее образовалась какая-то странная пустота. Пытаясь скрыть от Грейс охватившее ее чувство глубокого разочарования, она повернула голову и устремила взгляд на братьев, которые медленно, но неуклонно приближались. Как же в сущности относился к ней Легкомысленный Рэмси? Ему, несомненно, доставляло удовольствие блеснуть перед ней своим умом в беседе или мастерством в игре в триктрак. Но нравилась ли ему она сама? Интересовала ли его? Кого же любил в действительности этот мужчина, который прикасался к ее телу так, как никто до него, который говорил ей о садах и покое? Чувствовал ли он к кому-нибудь такое же сильное влечение, какое испытывала к нему она?

Чарльз Рэмси, Господь свидетель, был прекрасен. И прекрасен не как ангел, подобно Тимоти. Нет, красота Чарльза была более земной, более чувственной. Засмеявшись в ответ на что-то сказанное ему Рупертом, он откинул голову, и на его загорелом до черноты лице блеснула ярко-белая полоска зубов. Солнце зажгло огонь в его медных волосах, и капли воды, скатывающиеся с них на стройную шею и мускулистую, как у моряка, грудь, сверкали, словно бриллианты.

Грейс, склонив голову набок, быстро клала на холст мазок за мазком.

– Чарльз говорит, вы собираетесь пойти с нами завтра на экскурсию к лагунам.

– Боюсь, погода нарушит наши планы. – Пруденс посмотрела вверх на затянутое облаками небо, затем перевела взгляд на море, дабы удостовериться, что братья еще далеко. Судя по скорости их продвижения, сюда они должны были добраться еще не скоро.

Замечание Пруденс ничуть не расстроило Грейс.

– Ну, если погода испортится, мы просто отложим нашу экскурсию до первого же ясного дня. Согласны?

– Конечно.

– Чарльз также говорит, к вам приехали родственники. Кузены, кажется?

– Кузен… муж кузины. Тимоти Маргрейв, мой благодетель. Я учу его детей.

– С его стороны весьма любезно навестить вас здесь. Ему ведь пришлось проделать немалый путь, я права?

Грейс не сводила с нее глаз, и говорить о Тимоти, да еще когда на тебя так пристально смотрят, было весьма нелегко. Пруденс смутилась.

Грейс моментально почувствовала ее неловкость.

– Постарайтесь постоять несколько минут спокойно. И, ради Бога, простите, что я на вас так уставилась. Мне хочется вас нарисовать.

Слова Грейс застигли Пруденс врасплох, и она совсем растерялась. Машинально она подняла руку, чтобы убрать с щеки выбившийся из прически локон.

– Не трогайте! – резко бросила Грейс. – Забудьте про свою внешность. Вы хороши, как есть. Просто расслабьтесь и расскажите мне что-нибудь еще о своем кузене. Его дом далеко?

Пруденс застыла, и мысли ее тут же невольно обратились к тому дню в банях Махомеда, когда она вот так же старалась сидеть неподвижно в ожидании массажиста. Она посмотрела в сторону Рэмси.

– Тимоти живет в Джиллингеме. В Дорсете.

– Да ваш кузен, похоже, вас просто обожает, если решил совершить такое дальнее путешествие.

– У Тима были дела в Лондоне. Я лишь небольшое отклонение в его деловой поездке.

– Не более того? А ваша кузина… Как между прочим, ее зовут?

– Эдит.

– Она ведь, кажется, перенесла недавно какую-то тяжелую болезнь?

– У нее случился выкидыш.

Грейс сочувственно поцокала языком и нахмурилась.

– Какая жалость!

– Да. Бедняжка Эдит до сих пор не может утешиться.

– Ее мужу, должно быть, не терпится возвратиться к ней как можно скорее?

Пруденс неловко переступила с ноги на ногу. День определенно был слишком жарким для подобных вопросов.

– Они оба ужасно страдают. Это был их первый мальчик.

– Гм. Вот уж действительно горе. Нам с вами, как женщинам, слишком хорошо известно, какое значение придается в семье тому, чтобы по крайней мере у одного ребенка был пенис.

– Грейс! – воскликнула шокированная Пруденс.

Грейс пожала плечами.

– Очередность наследования рассчитана на приумножение фамильных драгоценностей. Вам, как и мне, это хорошо известно.

Пруденс рассмеялась.

– Да, вы правы. – Она надеялась, что Грейс не заметит прозвучавшей в ее словах горечи. – Состояние моих собственных родителей перешло, ввиду отсутствия сыновей, к моему дяде, трое отпрысков которого, несомненно, обеспечат продолжение рода Стэнхоупов.

– Ваш дядя не взял вас к себе?! – Теперь была шокирована Грейс.

– Да. – Пруденс прикусила губу. – После похорон я еще с неделю жила в доме, который уже не могла называть своим. Но мое присутствие причиняло боль дяде Теодору. Он не мог взглянуть на меня без того, чтобы тут же не вспомнить, что состояние, благодаря которому для всех его сыновей открывались теперь новые перспективы, досталось ему в результате смерти горячо любимого брата.

– Понятно.

Пруденс почувствовала, что слишком разоткровенничалась. Она не привыкла делиться с кем-либо своими бедами и сейчас испытывала некоторую неловкость. Украдкой она бросила взгляд в сторону Легкомысленного Рэмси. Похоже, ей пора было уходить.

– Будьте добры, передайте лорду Рэмси, что ему может нанести визит миссис Роза Торгуд, весьма милая и почтенная леди. Она собирается отделать свой новый дом в восточном стиле.

Грейс оторвалась от мольберта.

– Почему бы вам самой не сказать ему об этом? Они с Ру уже почти добрались до нас.

У Пруденс не было никакого желания признаваться в том, что ей совсем не хочется встречаться с Легкомысленным Рэмси сейчас, когда он был почти что голым.

– Меня ждет мой кузен, – ответила она, беспокойно оглядываясь по сторонам.

Грейс взяла ее за руку.

– Я передам ему ваши слова. Могу я также сказать ему, что сегодня вечером мы увидим вас на Стайне?

Пруденс было приятно предложение Грейс, свидетельствовавшее о ее симпатии к ней, однако она решила не давать никаких обещаний. Прежде нужно было выяснить, как отнесется к этому Тимоти.

– Я надеюсь.

– Пруденс!

Кричал мужчина, и она рывком обернулась и посмотрела в сторону Рэмси, решив, что кричал он. Однако его взгляд был устремлен куда-то позади нее. Повернувшись, она увидела Тимоти, который стоял на верху лестницы, ведущей к пляжу, и смотрел на нее.

Она помахала ему. Лицо его все сморщилось, но от гнева ли на нее или от слепящих лучей солнца, она сказать не могла. Он помахал ей в ответ, и, попрощавшись с Грейс, она направилась в его сторону.

– Это и есть кузен мисс Стэнхоуп? – спросила Грейс Чарльза, когда они с Ру, запыхавшись, подошли наконец к тому месту, где она стояла перед своим мольбертом.

Чарльз нахмурился, провожая взглядом две удалявшиеся фигуры.

– Да. Думаю, из-за него она и убежала, даже не поздоровавшись с нами.

– Ее последние слова, Чарльз, были обращены к тебе. – Грейс выглядела что-то уж слишком довольной.

– Неужели? – спросил Ру с ухмылкой.

Чарльз помог брату усесться в кресло и бросил ему полотенце.

– Сотри-ка ухмылку с лица, братишка.

Не торопясь Чарльз надел рубашку, застегнул манжеты и только после этого лениво протянул, повернувшись к Грейс:

– Ну и что же это были за слова?

– Она сказала, чтобы ты ждал Розу.

– Ждал розу? – Мысли Рэмси мгновенно обратились к воображаемому саду мисс Стэнхоуп, в котором, насколько ему было известно, не росли розы. – Это что, какая-то шарада?

– Господи, как же ее фамилия? – Кисть застыла в руке Грейс, и она наморщила лоб в усилии вспомнить.

Сбросив мокрые шаровары, Чарльз быстро натянул брюки.

– Фамилия?

– Ну да. Роза – это имя.

– Роза – имя? – Застегивая брюки. Чарльз бросил взгляд через плечо Грейс на мольберт.

На холсте на фоне океана и неба была изображена в профиль прекрасная мисс Стэнхоуп. Повернув голову, она смотрела на двух мужчин, бредущих в обнимку по воде к берегу. На ее щеке соблазнительно кудрявилась выбившаяся из прически прядь волос. Мужчины на картине были слишком далеко, чтобы можно было разглядеть их лица, ио у них обоих были рыжие волосы.

– Это мы с Рупертом?

– Да. Тебе нравится?

– Очень. Я вижу, ты дала Ру вторую ногу?

– Она всегда рисует меня с обеими ногами, – весело заметил Руперт.

– Конечно, – сказала Грейс таким тоном, словно это было само собой разумеющимся. – Я могу, если хочу, изменить историю на своих картинах, и обычно так и делаю.

Чарльз не мог оторвать глаз от профиля мисс Стэнхоуп. Во взгляде ее, обращенном на море, чувствовалась тоска. Неужели она именно так смотрела на них с Рупертом, стоя здесь перед Грейс, или это был просто еще один образчик изменений истории?

– Мисс Стэнхоуп вышла у тебя очень похоже, – заметил он.

– Господи! – внезапно воскликнула Грейс. – Фамилия женщины… – она взмахнула рукой с зажатой в ней кистью, – оканчивается на «гуд».

– Гуд? – Чарльз посмотрел на брата. Руперт пожал плечами.

И тут Грейс широко улыбнулась.

– Торгуд! Я вспомнила! Ее зовут Роза Торгуд!

ГЛАВА 13

В самом центре Брайтона раскинулся Стайн – ровный травяной треугольник, двумя гранями которого были Гранд и Марин-Парад. Когда-то рыбаки сушили здесь свои сети и держали лодки в плохую погоду, но все изменилось, как только принц и герцог Мальборо выстроили себе особняки почти вплотную к этому месту. Участок осушили и окружили невысокой деревянной изгородью, дабы заставить рыбаков с их сетями держаться отсюда подальше. По периметру участка расположились модные лавки, и теперь, если погода, как сегодня, была хорошей, большинство жителей Брайтона собирались здесь на променад. Каждый, кто тешил себя мыслью, что он что-то представляет собою, считал своим долгом прийти сюда вечером подышать воздухом и обменяться любезностями и последними сплетнями. Именно Стайн, в первую очередь, и объединял жителей Брайтона в некое подобие общества, несмотря на постоянно накатывающие волны обремененных болезнями чужаков.

Когда удлинились тени и свет закатного солнца приобрел оттенок золота, Пруденс, Тимоти и миссис Мур направились к Стайну. Чарльз, Грейс и Руперт вышли к Стайну с другой стороны. Обе группы мгновенно увидели друг друга. Капоры тут же кивнули, руки прикоснулись к шляпам, веера раскрылись.

– Я предпочел бы не разговаривать с Рэмси, – сказал Тимоти сухо. – В такую жару не хочется притворяться любезным.

Не менее сухо Пруденс ответила:

– Я не собираюсь подчеркнуто их избегать.

На противоположной стороне Стайна Руперт шепнул на ухо брату:

– Боюсь, сегодня вечером ты вряд ли добьешься от мисс Стэнхоуп чего-то большего, чем кивок, если только кисмет не распорядится иначе. Кузен буквально прилип к ее руке.

– Как плющ, – согласился с братом Чарльз.

– Этот плющ держит себя с нашей Пруденс так, будто она ему принадлежит, – заметила Грейс.

Чарльз кивнул.

– Похоже, именно это и побуждает мисс Стэнхоуп искать себе новое место.

Грейс усмехнулась.

– Ты необычайно наблюдателен, Чарльз. Мне это нравится в мужчинах. Вы прекрасно бы поладили с моим братом Майлзом.

– Ты в этом уверена? – Чарльз весь напрягся. – Если в мире и найдется человек, с которым мне скорее всего не удастся поладить, так это Майлз.

Грейс стиснула его руку.

– Я понимаю, что обстоятельства против вашей дружбы, но я сведу вас вместе. Остальное будет зависеть от тебя. Но мне кажется, вы понравитесь друг другу.

Чарльз скептически приподнял бровь.

– Да-да, – продолжала настаивать Грейс. – Вы должны с ним установить хоть какие-то отношения, хотя бы только для того, чтобы осчастливить ваших сестер.

– Именно по этой причине, Грейс, я и постараюсь быть вежливым, если когда-нибудь мне все же доведется встретиться с твоим братом.

– Я ожидаю от вас, милорд, большего, чем обычная вежливость, а что до вашей с ним возможной встречи, то я уже ее устроила. Разве Аврора не написала тебе о предстоящих скачках?

– Следует ли мне заключить из твоих слов, что ты пригласила мою сестру с мужем к нам в гости, и теперь я волей-неволей буду вынужден встретиться с твоим братом?

Грейс рассмеялась.

– Конечно!

Чарльз, приподняв брови, пристально посмотрел на Руперта. Руперт расхохотался.

– Перестань сверлить меня глазами. Я тут ни при чем. Все придумала Грейс. Однако мне интересно, можно ли рассматривать этот столь тщательно разработанный план как кисмет.

– С большой натяжкой, – признал Чарльз.

– Кисмет? Что такое кисмет? – удивленно спросила Грейс.

И в эту минуту кисмет, в виде экипажа Розы Торгуд, появился на сцене. Выехав на Гранд-Парад, кучер остановил лошадей, и из окошка высунулась и помахала пухлая рука.

Пруденс мгновенно узнала карету Розы Торгуд.

– Идем, – потянула ока Тимоти за рукав. – Я хочу познакомить тебя кое с кем.

В окошке кареты показался черный капор Розы, закрыв собой все отверстие. Слабая улыбка на лице почтенной дамы говорила, что ей весьма приятно, что они решили подойти.

– Я не стану выходить, Пруденс, – сказала она, энергично обмахиваясь веером. – Об этом даже страшно помыслить в такую жару. Она причиняет мне больше страданий, чем всем остальным, поскольку глубокий траур не позволяет мне одеться по погоде. Я подумала, что вы прогуливаетесь в обществе лорда Рэмси, а так как мне не терпится встретиться с ним, я решила остановиться.

Услышав имя Рэмси, Тим нахмурился. Пруденс поспешила представить Розу и Тимоти друг другу.

– Как я понимаю, вы и есть тот добрый кузен, который приютил мисс Стэнхоуп в самый горький час ее жизни? – Роза протянула в окошко обтянутую черной перчаткой руку.

Черты лица Тимоти мгновенно разгладились, и он склонился над протянутыми ему пальцами.

– Поверьте, сэр, для меня большое удовольствие встретить человека, относящегося с пониманием к горю другого.

Судя по выражению его лица в эту минуту, Тим чувствовал, что явно не заслуживает подобной похвалы.

Роза продолжала:

– Вы, как я слышала, живете в Дорсете? Мы с сестрой когда-то знали в Дорсете одну семью. Их фамилия была Стоу. Милиссент и Эгберт Стоу. Вы случайно не знакомы с ними? У них еще была дочь приблизительно вашего возраста.

– Эдит! – в один голос изумленно воскликнули Тимоти и Пруденс.

– Она моя кузина, – сказала Пруденс.

– И моя жена, – добавил Тим. Глаза Розы наполнились слезами.

– В каком же, в сущности, крошечном мире мы все живем! Когда я видела Эдит последний раз, ей было не более десяти. Я чувствую себя такой старой при мысли, что она сейчас совсем взрослая. Как она поживает?

Тимоти тактично объяснил, что жена только что потеряла ребенка и находится сейчас в депрессии. Роза вновь поднесла к глазам носовой платок.

– Господи, какая жалость! – Столь искренним было ее сочувствие, что Тимоти тут же раскрыл ей душу, словно знал ее всю жизнь, начав рассказывать о постигшем их несчастье во всех подробностях.

Поглощенные разговором, они вскоре забыли о Пруденс, и она, чтобы не мешать им, отошла от кареты. У нее было такое чувство, что сама судьба устроила этим двоим встречу, дабы они могли утешить друг друга в своем горе.

Внезапно Пруденс заметила приближающихся к ней Рэмси, Руперта и Грейс, которые, прогуливаясь, медленно шли вдоль Стайна. Горя желанием тут же представить Розе лорда Рэмси, она шагнула им навстречу.

– Мы не помешаем? – спросила тихо Грейс у Пруденс, хотя они остановились довольно далеко от экипажа, и Тим с Розой вряд ли могли их слышать.

Пруденс бросила взгляд через плечо. Неудивительно, что Грейс задала подобный вопрос. Чувства, владевшие Розой и Тимоти в эту минуту, ясно отражались на их лицах.

– Не хотелось бы прерывать их разговор, но это та самая миссис Торгуд, которая…

Чарльз Рэмси с интересом посмотрел в сторону кареты.

– А! Та самая Роза, которая собиралась нанести мне визит?

– Да. Она хочет обставить свой новый Дом в восточном стиле, и я подумала, что вы могли бы оказать ей в этом помощь.

– Опять дела, – протянул, зевая, Руперт. – Мне кажется, дорогая, нам с тобой следует воспользоваться представившейся возможностью и поискать пока какую-нибудь скамейку, предпочтительно в тени.

Грейс кивнула.

– Мы увидим вас сегодня на ассамблее? – обратилась она к Пруденс.

– Пока не знаю, – ответила Пру, поскольку у нее не было твердой уверенности, как отнесется к такому предложению Тимоти.

– Мы собирались заглянуть туда ненадолго, и я подумала, может, мы вас там встретим. Не забудьте, что завтра мы встаем на рассвете, чтобы идти к лагунам.

– Не забуду, – тепло проговорила Пруденс. Она с радостью предвкушала завтрашнюю экскурсию.

Грейс с Рупертом удалились, но Пруденс не сразу сообразила, что осталась наедине с Легкомысленным Рэмси. Для нее было полной неожиданностью, когда, обернувшись, она увидела перед собой Рэмси, который смотрел на нее, прищурившись, своим спокойным и, казалось, все понимающим взглядом, неизменно раздражавшим ее.

В попытке скрыть мгновенно охватившее ее волнение, она раскрыла веер и принялась энергично обмахиваться. Рэмси, похоже, совершенно не страдал от жары. Очевидно, это объяснялось тем, что его загорелая кожа была менее подвержена действию солнечных лучей. Пруденс достала из кармана маленькие золотые часики, которые некогда принадлежали ее матери, и бросила взгляд на циферблат.

– У вас назначена какая-то встреча?

– Нет. Но я в долгу у вас, сэр. Я должна вам двадцать четыре часа своего времени, если вы не забыли.

– Я, – проговорил он с ударением, – не забыл. Но вам не стоит об этом тревожиться, мисс Стэнхоуп. Нам с вами судьбой предначертано проводить время вместе.

– Но я тревожусь, сэр, поскольку не привыкла уклоняться от уплаты долга. Я хочу, чтобы вы до последней секунды получили все то время, которое я вам проиграла.

– Невзирая на вероятное возражение вашего кузена?

Пруденс опустила глаза.

– Или, может, даже невзирая на то, что вам мое общество представляется малоинтересным?

Она вскинула подбородок.

– Напротив. Я нахожу вас, сэр, весьма интересным человеком.

– И однако вы сбежали от меня сегодня днем.

Пруденс покраснела.

– Мне казалось, вы предпочли бы не встречаться со мной в тот момент, поскольку… поскольку вы были не совсем одеты.

– Наоборот. Я полагал, что вы, возможно, захотите уплатить мне часть долга, искупавшись с нами.

Пруденс, шокированная его предложением, вспыхнула до корней волос.

– Морские ванны не входят в курс моего лечения.

– Неужели для того, чтобы затащить вас в воду, требуется рекомендация врача? Купание особенно освежает, когда погода жаркая и удушливая, как сегодня.

Мысль о прохладной воде на разгоряченной коже была, несомненно, весьма соблазнительной.

– Я слышала, что купаться в море можно только в самое прохладное время суток, чтобы не простыть.

– Чепуха! Вы думаете, я способен подвергнуть опасности здоровье брата? А я сам? Разве я кажусь вам больным?

Она не могла сказать ему, что еще никогда ей не доводилось встречать в своей жизни более здорового мужчину или что при одной только мысли о купании в его обществе температура ее тела взлетела до почти немыслимых высот. Обмахиваясь веером чуть быстрее, Пруденс переменила опасную тему.

– Я боюсь утонуть.

– Не бойтесь. Я не допущу, чтобы вы утонули.

Да, подумала Пруденс, он, конечно же, не допустит ее гибели в океане. Однако, заглянув ему в глаза, она почувствовала, что вполне может погибнуть, если согласится на его нескромное предложение.

– Вам известно, что вас называют Легкомысленным Рэмси?

– Да.

– Вас называют так из-за вашей склонности делать другим неприличные предложения?!

Он посмотрел в конец Стайна, где между домами виднелась линия горизонта, разделявшая пылающее закатными красками небо и мерцающие воды океана. Когда он вновь повернулся к ней, в его взгляде была некоторая неуверенность.

– В какой-то мере вы правы. Я и не подозревал, что меня так называют, пока не возвратился из Индии и не узнал о потере всего своего состояния. То, что я доверил распоряжаться всеми деньгами семьи самому безответственному из своих братьев, было справедливо расценено как легкомыслие.

– Почему вы это сделали?

– Сделал что?

– Доверили распоряжаться деньгами своему брату. Несомненно, вы знали о его слабости к картам.

Чарльз вздохнул, расправил плечи и вновь посмотрел на Пруденс. Выражение неуверенности исчезло с его лица.

– Знал. Возможно, с моей стороны было верхом глупости и наивности доверить все Джеку, но тогда мне казалось, что я оказываю ему неоценимую услугу, возлагая на него подобную ответственность. Я полагал, это заставит его измениться. Я ошибся.

Какое-то время оба молчали. Пруденс просто не знала, что можно сказать в ответ на такое признание. Но, судя по всему, Рэмси и не ждал от нее никакого ответа.

– Однако, – произнес он наконец, – это было не единственным проявлением моего легкомыслия. – Откровенность Рэмси была в высшей степени неожиданной для Пруденс.

– Да?

– Да. – Он прикусил губу. – Видите ли, я пересек невидимую черту, о существовании которой смутно догадывался, когда попытался сам делать деньги, вместо того чтобы предоставить это своим арендаторам. Думаю, вы, в отличие от многих, поймете, когда я скажу, что в моих попытках усмотрели посягательство на существующий порядок. В результате многие из тех, кого я считал своими друзьями, не желают теперь и знаться со мной.

Пруденс кивнула. Она сама переступила через ту невидимую черту, о которой говорил Рэмси, когда решила стать гувернанткой детей, своей кузины.

– Я хотел… – Он смотрел на нее не отрывая глаз, словно для него было необычайно важно, чтобы она поняла его. – Я хотел доказать, что могу быть храбрым… по крайней мере таким же храбрым, как Руперт, отдавший ногу за своего короля и страну. Мне хотелось узнать, на что я способен, хотелось проверить себя на прочность, испытать не только себя, но и свою душу… Я считал… по-прежнему считаю, что в обмене товарами и идеями между Западом и Востоком заключен огромный потенциал. Из своего путешествия я привез несколько совершенно поразительных вещей: фарфор, ткани, специи, жадеит, слоновую кость, лакированные изделия. Подобный обмен открыл бы перед нами колоссальные перспективы.

– Расскажите мне об этом поподробнее.

– Рассказывать так много, что я даже не знаю, с чего начать.

Рэмси умолк, и Пруденс поняла, что он ничего ей больше не скажет о тех диковинах, при перечислении которых у него дрожал голос, если только она не проявит настойчивости.

– Начните с самого начала. Он явно колебался.

– Вы уверены, что я не утомил вас своими разговорами? У большинства людей, которые просят меня рассказать им о моих приключениях, в глазах мгновенно появляется выражение скуки, стоит мне только открыть рот.

– Я не большинство.

Он пристально посмотрел на нее, как будто желал проникнуть взглядом в самую душу.

– Да, вас к большинству не отнесешь. Скорее наоборот. Вы ни с кем не сравнимы. Ни в одном из своих многочисленных путешествий я не встречал никого, кто хоть в чем-то был бы на вас похож.

Высокая и опьяняющая похвала, особенно если учесть, что высказана она была человеком, немало повидавшим в своей жизни. Счастье ее, однако, отравляло легкое сомнение в искренности его комплимента. Правда, говорил он с таким проникновенным чувством, что за его словами об ее уникальности скрывалось, несомненно, нечто большее, чем обычный комплимент. Казалось, он хотел сказать ей, что в ней он наконец нашел то, что искал, Как и она нашла в нем то, чего так давно жаждала ее душа.

Однако, прежде чем он успел сказать ей что-нибудь еще, их прервали. Тимоти наконец отошел от кареты миссис Торгуд.

Он повернулся в их сторону, и Пруденс увидела на его лице смешанное выражение усталости, печали и умиротворенности, как у человека, который, излив свои горести другому, чрезвычайно устал, хотя и испытал облегчение. Он посмотрел на нее, и в глазах его вспыхнул огонь. Затем он перевел взгляд на стоявшего рядом с ней Рэмси, и лицо его мгновенно словно окаменело, а красивые голубые глаза превратились в щелки. Когда Пруденс проходила мимо него, направляясь к карете, чтобы спросить у Розы, не желает ли она прямо сейчас переговорить с лордом Рэмси, холодный, полный неприязни взгляд скользнул но ней, заставив ее внутренне содрогнуться.

Эта неприязнь, столь явно написанная на лице человека, которого она, вопреки разуму, глубоко любила, потрясла Пруденс до глубины души.

– С вами все в порядке, моя дорогая? – с беспокойством спросила Роза Торгуд.

Пруденс попыталась за шуткой скрыть обуревавшие ее чувства:

– Это мне следовало бы задать вам такой вопрос.

– Прекрасный человек. – Роза кивком головы показала на Тимоти. «Прекрасный человек» стоял неподвижно и смотрел на океан, подчеркнуто не обращая внимания на Рэмси, который, в свою очередь, не спускал глаз с Пруденс. – Мне так жаль Эдит.

– Да, очень жаль, – согласилась Пруденс. На душе у нее было тяжело. Сердце ее сжалось от боли, когда она подумала, что только по ее вине муж Эдит находится сейчас здесь, а не рядом с женой. Вздохнув, она тихо произнесла: – Тут есть еще один прекрасный человек, и, если не возражаете, я с удовольствием его вам сейчас представлю.

ГЛАВА 14

Тимоти выглядел необычайно подавленным на обратном пути в пансион миссис Харрис. Его хмурый вид был под стать небу, затянутому серыми облаками. «Солнечный человек», как Пруденс привыкла называть его про себя, был чернее тучи, и она решила, что не имеет смысла заводить сейчас с ним разговор о проводившейся каждые две недели ассамблее, про которую ей напомнила Грейс. Тиму явно было сейчас не до музыки и танцев.

Да и она сама тоже не испытывала никакого желания веселиться. Голова у нее раскалывалась, на душе было тоскливо и, в довершение всего, опять разболелись спина и шея. В попытке снять напряжение она осторожно потянула шею, сначала в одну сторону, затем в другую. Облегчение, которое принес ей ее массажист только сегодня утром, казалось сейчас чем-то невероятно далеким.

Вновь и вновь обращалась она мысленно к своему разговору с Рэмси, не в силах выбросить из головы его слова.

«Мне хотелось узнать, на что я способен, – сказал он ей, – проверить себя на прочность, испытать не только себя, но и свою душу…»

Нет никаких сомнений, подумала она, что он всегда идет только вперед. Достойное восхищения качество – стремление идти вперед навстречу неизвестности. На такое способны не многие. Большинство людей предпочитают ничего не менять в своей жизни, продолжая держаться за Известное и привычное, каким бы тоскливым и безнадежным оно ни было. Пруденс обхватила себя руками за плечи, сожалея, что не он идет сейчас рядом с ней вверх по склону холма. Впереди ее ждал, вне всякого сомнения, ничем не примечательный вечер, который она проведет, как обычно, за разговором или игрой в карты с Тимом. Неловко повернув голову, она услышала хруст у основания шеи. Будь с ней рядом сейчас Чарльз Рэмси, он, несомненно, сумел бы избавить ее от боли.

Желание ее было, конечно, бессмысленным. Ведь они с ним только что распрощались. Но как же ей хотелось, чтобы он был сейчас здесь!

В конце улицы Пруденс остановилась и посмотрела вниз. Брайтон весь сверкал в угасающем свете дня. Воды Ла-Манша отливали серебром и бронзой. Однако вдали все уже начало тонуть во мраке.

Тимоти, шедший на шаг впереди нее, тоже остановился и обернулся. В лицо ему ударил луч заходящего солнца, мгновенно окрасив его кожу в цвет золота. Его волосы казались золотыми нитями, а ресниц, бровей и лица словно коснулись пальцы Мидаса. И этот прекрасный, как ангел, мужчина приехал в Брайтон с единственной целью – быть рядом с ней. У Пруденс перехватило на миг дыхание при этой мысли, вызвавшей в ней те самые чувства, которые она пыталась подавить в себе весь день.

– Пенни за твои мысли, – сказал Тимоти небрежным тоном и, достав из кармана монету, подбросил ее в воздух, где она, попав в луч солнечного света, засверкала, как золото.

Пруденс поймала монету. Это оказался не пенс, а серебряный шестипенсовик. Большинство невест в Англии клали его в свою туфлю на счастье накануне свадьбы. Но ей, подумала Пруденс, союз с этим стоящим рядом с ней мужчиной сулил не шестипенсовики в туфлях, а позор и скандал.

Он подошел к ней, и на его лицо упала тень. Пруденс пожалела, что загородила ему солнце, превращавшее его в настоящего красавца. Как бы ни сложились в дальнейшем их отношения, ей не хотелось, даже на миг, лишать его красоту блеска.

Он взял в свои ладони ее руку, в которой был зажат шестипенсовик.

– О чем ты думаешь, Пру? У тебя на лице такое странное выражение.

Вечер был необычайно душным и жарким, и ладони Тима казались слишком горячими. Она не могла отрицать, что ее влечет к нему, и однако его откровенное стремление к близости с ней отравляло ей всякое удовольствие от общения с ним. Она уронила шестипенсовик ему в ладонь, и он тут же отпустил ее руку, боясь, как бы монета не проскользнула у него между пальцами. Нахмурив брови, он подбросил монету в воздух, поймал ее и вновь подбросил.

– Так ты не скажешь мне, Пру, что тебя гнетет?

В попытке скрыть смущение, которое вызвал в ней вопрос Тима, Пруденс шагнула на тянущуюся вдоль Нью-Стайна узкую полосу травы, тем самым побудив кузена последовать за ней. На зелень все еще падали косые лучи заходящего солнца, но очень скоро тени, отбрасываемые зданиями отелей и домами на западной стороне улицы, должны были окончательно поглотить свет.

– Я думала, что всему на свете когда-нибудь приходит конец, – с трудом выдавила из себя Пруденс. Наконец-то она это сказала! Оказывается, у нее тоже было достаточно храбрости, чтобы испытать себя, узнать, на что она способна. Рывком она повернулась к Тимоти, горя нетерпением увидеть его реакцию.

Тим, только что в очередной раз подбросивший вверх шестипенсовик, упустил его, и монета упала в траву. Однако он не стал наклоняться и искать ее. Взгляд его был прикован к лицу Пруденс.

– Конец?

– Да. – Ей очень хотелось, чтобы он ее понял. Она заглянула в самую глубину его небесно-голубых глаз, мысленно приказывая ему понять принятое ею решение и смириться с ним. – Да, – повторила она, – всему когда-нибудь приходит конец. Яркому солнечному дню, горестям и болезням, несбыточным мечтам и бессмысленным надеждам.

Тимоти поднял руку, стремясь, очевидно, заслониться от слишком яркого света или, может, для того, чтобы остановить поток ее слов.

Пруденс безжалостно продолжала:

– А теперь, дорогой кузен, настал конец моему пребыванию в твоем доме.

Он схватил ее за руку, словно надеясь таким образом заставить замолчать.

– Нет!

Печаль и сознание огромной потери теснили ей грудь, мешая дышать. На мгновение она почувствовала головокружение, и ее голос упал до шепота:

– Я не могу остаться. Думаю, ты понимаешь почему.

Дрожащей рукой он прикрыл глаза, чтобы не видеть умоляющего выражения на ее лице, вообще ничего не видеть.

– Я не могу потерять тебя, Пру. Особенно сейчас. Мысль об этом слишком ужасна, я не в силах ее вынести. Постарайся понять. Я слишком много потерял в последнее время. Никогда и ни в ком я не нуждался так, как сейчас в тебе.

Пруденс вдруг стало жарко – невыносимо жарко и тесно – в своем легком летнем платье. Дул легкий бриз, но его было явно недостаточно, чтобы охладить ее пылающую кожу. Она была вся мокрая от пота, и волосы прилипли у нее сзади к шее. Взгляд ее упал на Ла-Манш, который простирался внизу, зеленый и холодный, насколько мог охватить взор. Ее вдруг охватило страстное желание ринуться вниз, прочь от жара слов Тимоти, прочь от жара его взгляда, от тяжелого липкого жара его желания, и, погрузившись в воды океана, вернуть утраченное ощущение чистоты и прохлады.

Слова Тима терзали Пруденс, и, глядя на Удлиняющиеся с каждым мгновением тени, она чувствовала, что ее решимость тает. Слезы подступили к глазам, и Пру поспешно отвернулась, не желая, чтобы он их видел. Ей нельзя проявлять слабость. Она должна быть мужественной, должна идти вперед, в неизвестность, каким бы мучительным ни был каждый шаг.

– Ради всего, что мне дорого: ради моей кузины и племянниц, ради того, чтобы ты сохранил все, что есть в тебе светлого, доброго и чистого, Тим, я должна найти другое место, которое могла бы назвать домом.

Он понимал, что она права. И она видела, что он это понимает. Над верхней губой у него выступили капельки пота. Но он не хотел смотреть правде в лицо. Тряхнув головой, он убрал дрожащей рукой упавшую на лоб прядь волос й устремил взгляд на заходящее солнце.

– Я не желаю об этом говорить. Я приехал сюда с единственной целью – забыть о всем том, что причиняет мне боль. – Он резко повернулся и зашагал к пансиону, словно вопрос на этом был исчерпан.

Пруденс увидела, как он взбежал по ступеням на крыльцо и скрылся в доме.

Она медленно последовала за ним. Ноги у нее будто налились свинцом, и каждый шаг давался ей с огромным трудом.

Войдя, она не увидела в холле ни Тима, ни миссис Мур, но по лестнице торопливо спускались миссис Харрис и двое ее постояльцев. Все трое были одеты для выхода и выглядели великолепно.

– Мы отправляемся на ассамблею, – сообщила, заметив Пруденс, миссис Харрис. – Вам известно, что она проходит по вторникам и четвергам в Каслинн? Нам ждать вас там чуть позже, или вы чувствуете, что неспособны выдержать сейчас шумное общество? Должна сказать, что вид у вас сегодня вечером довольно неважный.

Ничто так не способно расстроить женщину, подумала Пруденс, как слова, что она плохо выглядит.

– Я должна спросить кузена, желает ли он пойти, – ответила она миссис Харрис. – Но если мы пойдем, то непременно вас там отыщем.

– Тогда мы поехали.

В следующую минуту входная дверь захлопнулась за ними. Вконец обессиленная, словно ушедшая троица забрала с собой всю ее энергию, Пруденс начала медленно подниматься по ступеням. Внезапно из-за двери в комнату для завтраков послышался голос Тима. Тим позвал ее тихо, явно не желая, чтобы его услышал кто-нибудь еще, кроме нее.

– Пру?

Испытывая откровенное любопытство, а также надеясь, что ей удастся продолжить начатый ими разговор, Пруденс сошла вниз и толкнула дверь. Не успела она, однако, войти, как тут же оказалась в объятиях кузена. С губ ее сорвалось тихое восклицание. Не выпуская ее из объятий, Тим ногой закрыл за ней дверь. Пруденс застыла в кольце его рук, и глаза ее наполнились слезами, а сердце заколотилось, как сумасшедшее. Объятия его крепких мужских рук были ни с чем не сравнимы. Ей страстно захотелось прижаться к его груди и забыть обо всем на свете, но она понимала, что это невозможно.

– Как ты можешь говорить мне о каком-то конце, – произнес Тим, – когда я приехал в Брайтон только для того, чтобы быть рядом с тобой? Пожалуйста, не отталкивай меня, не напоминай мне о моем долге. Просто будь со мной, прошу тебя.

Пруденс не оттолкнула его. Спустя несколько мгновений она наконец ответила на объятие, и ее волос сразу же коснулось горячее дыхание Тима. Ей было неудобно и жарко, но когда она подумала о том, что очень скоро навсегда лишится этого тепла, ее обдало ледяным холодом.

Над головами у них заскрипели половицы. Миссис Мур терялась, должно быть, в догадках по поводу того, что с ними случилось. В углу комнаты тикали напольные часы. Сквозь открытое окно с побережья доносился приглушенный плеск волн. Пруденс вдруг вновь нестерпимо захотелось в них окунуться.

Тим стиснул ее в объятиях еще сильнее и, слегка повернув голову, прижался горячими губами к ее виску.

– Я хочу тебя, Пру.

Солнце скрылось за зданиями на другой стороне улицы, и тени мгновенно сгустились. В тишине тиканье часов и ее с Тимом неровное дыхание казались особенно громкими. Вокруг на застеленных кружевными скатертями столах мерцало столовое серебро и поблескивала посуда. Все было готово к приему постояльцев на следующее утро. Комната словно застыла в ожидании, затаив дыхание.

Тепло его губ переместилось с ее виска к уху. Пруденс понимала, что они поступают дурно. Она знала, что должна прервать их затянувшееся объятие, должна оттолкнуть Тима от себя. Но прикосновение его губ к ее уху вызвало в ней почти что неодолимое желание послать к черту все свои благие намерения. Она прижалась к нему всем телом.

– Да, Пру, – выдохнул он, уткнувшись лицом ей в волосы. – Да!

Пруденс закрыла глаза. Ее имя на его губах прозвучало, как музыка. Счастье ее в этот миг казалось беспредельным, однако сквозь плотно сжатые ресницы у нее вдруг выкатилась одинокая слеза. Она подняла голову, противясь соблазну, отвергая обещание заполнить пустоту, которая образовалась у нее в душе в тот день, когда погибли ее родители.

Почувствовав, что она собирается вырваться из его объятий, Тимоти крепче прижал ее к груди.

Мгновенно запаниковав, Пруденс открыла глаза. Как могла она думать одно, а делать совершенно другое? Неужели у нее не осталось и капли мужества? Неужели она настолько размякла, что не в силах даже пошевелиться? Руки Тимоти сладострастно гладили ее по спине, а на шее за ухом она чувствовала мучительно-сладостное прикосновение его губ. Она яростно моргнула, смахивая с ресниц слезы, и заставила себя держать глаза открытыми. Господи, взмолилась она, дай мне силы покончить наконец с этим раз и навсегда!

В мозгу у нее вдруг вспыхнуло нужное ей слово. Нет. Она должна произнести его вслух. Нет. И произнести прямо сейчас, пока Тимоти не закрыл ей рот поцелуем.

– Нет! – воскликнула она, вырвавшись из его объятий. – Все это неправильно!

– Разве может быть неправильной любовь? – Голос Тима дрожал.

– Может, если она губит все остальное, что мы любим. – Пруденс шагнула к двери, но он остановил ее, схватив за руку. Она повернулась к нему лицом и с мольбой в голосе произнесла: – Возвращайся домой, Тим. Возвращайся домой к Эдит. Время, которое ты проводишь здесь со мной, по праву принадлежит ей.

Пруденс стояла у открытого окна в своей комнате и смотрела на Ла-Манш, который постепенно тонул в сгущавшихся сумерках. Она не могла уже видеть волн, но слышала, как они с шумом обрушиваются на берег, и в их глухом рокоте ей чудился зов.

– Ваш кузен собирается нас завтра покинуть, если позволит погода, – раздался позади нее голос миссис Мур. Почтенная дама была настолько расстроена, что говорила почти шепотом. – Я полагала, что он пробудет здесь еще по крайней мере неделю.

Вот и конец, подумала Пруденс.

– Должно быть, – сказала она вслух, – он соскучился по Эдит и девочкам.

– Вне всякого сомнения. – Краем глаза Пруденс заметила, как миссис Мур важно кивнула. – Вы не хотите сойти вниз и составить нам компанию? Мистер Маргрейв говорит, что перед отъездом он с удовольствием сыграет с нами разок-другой в карты.

Пруденс вздохнула.

– Спасибо за приглашение, миссис Мур, но в такую жару у меня для карт не хватает терпения.

– Тогда я ненадолго вас оставлю, чтобы сказать об этом мистеру Маргрейву.

– Да, будьте так добры, – кивнула Пруденс. Миссис Мур была уже в дверях, когда она добавила: – И почему бы вам не поиграть с ним вдвоем?

Дверь за миссис Мур закрылась, и Пруденс вышла на балкон, чтобы взглянуть на последние отблески света на небосклоне. Как же невыносимо трудно вновь и вновь говорить «нет», когда ты столько раз представлял в своих мечтах, как говоришь «да». Это было настоящим испытанием. И впереди ее ждали неизвестность и, скорее всего, новые испытания. О Господи, взмолилась она, устремив взгляд на первую зажегшуюся на небе звезду, сделай так, чтобы я не испытывала желания к мужу моей кузины!

ГЛАВА 15

Измученный жарой, усталый и совершенно упавший духом после общения на ассамблее со множеством людей, от которых он надеялся хоть что-нибудь получить, Чарльз Рэмси решил отправиться на пляж и заняться медитацией, чтобы восстановить душевное равновесие. Луна, океан, легкий бриз, принесший наконец долгожданную прохладу, – обретению внутреннего покоя благоприятствовала вся природа. Чарльз принял позу лотоса и задумался на мгновение. Он нуждался в чуде. Чтобы пережить эту неделю, он нуждался в чуде еще больше. Со вздохом лорд Рэмси прервал поток грустных мыслей, понимая, что, если хотя бы на время не позабудет о своих заботах, от медитации не будет никакого толку. Чарльз закрыл глаза, выбросил из головы все посторонние мысли и сосредоточился на рокоте волн, слушая, как они шепчут о бескрайности просторов мироздания.

И чудо пришло к Рэмси. Не совсем, правда, в том виде, как он ожидал, но тем не менее это было настоящим чудом.

По берегу шла женщина, и шум ее шагов и тихие испуганные вскрики, которые срывались с ее губ, когда у нее на глине скользила нога или она спотыкалась о невидимые в темноте камни, мгновенно вернули Чарльза из высших сфер на землю.

Волосы женщины серебрились в лунном свете, одежда казалась бледным пятном, но он узнал бы ее везде и в любом одеянии.

К воде осторожно пробиралась Пруденс Стэнхоуп. Время от времени она вертела головой по сторонам, вероятно, для того, чтобы лишний раз убедиться, что на пляже, кроме нее, никого нет. Он подумал, что она, несомненно, его заметила. Он настолько был в этом уверен, что открыл рот, чтобы ее окликнуть, когда она, к полному его изумлению, развязала вдруг пояс на своем одеянии, которое при ближайшем рассмотрении оказалось капотом. Ветер тут же подхватил его полы, и они заколыхались позади нее, как белые крылья. Подставив ветру лицо, она отвела руки назад, и ветер, подобно изнывающему от желания возлюбленному, моментально сорвал капот с ее плеч. Рассмеявшись и бросив быстрый взгляд по сторонам, чтобы еще раз удостовериться, что никто не наблюдает за ней, она сбросила капот на землю.

В этот момент она показалась Чарльзу похожей на наяду, поднявшуюся из глубин океана, чтобы побродить по берегу в прекрасную лунную ночь. Мгновение поколебавшись, она приподняла подол тонкой ночной сорочки, подчеркивавшей каждый пленительный изгиб ее стройного тела, и вошла в воду. Тут же она ойкнула от холода, однако не остановилась и медленно продолжала идти вперед. С каждым шагом она все выше поднимала подол, чтобы не замочить сорочку, и то и дело взмахивала руками, боясь потерять равновесие на скользком дне. Когда вода достигла ей колен, она остановилась и удовлетворенно вздохнула. Затем закрутила подол сорочки и, завязав его узлом на бедре, плеснула воды себе на лицо, шею и грудь.

В следующее мгновение она подняла руки над головой, словно пыталась дотянуться до луны, и звонко рассмеялась. Чарльз, который с восхищением смотрел на нее, чувствуя, как в чреслах у него загорается желание, вспомнил «Метаморфозы» Овидия. Ему подумалось, что он сейчас весьма напоминает собой изображенного Овидием Октеона, который подглядывал за купавшейся со своими нимфами Дианой и в наказание был превращен богиней в оленя, впоследствии загнанного и растерзанного его собственными собаками.

В эту минуту Чарльз на себе испытал, что должен был чувствовать несчастный юноша при виде прекрасной богини. Он не мог пошевелиться. Не мог отвести взгляда. Не мог пойти против судьбы и повернуться спиной к Пруденс Стэнхоуп.

Она повернулась. И тут же, поскользнувшись, шлепнулась в воду. Вид у нее в этот момент был отнюдь не божественным.

Чарльз вскочил на ноги, готовый немедленно броситься на помощь.

Но Пруденс Стэнхоуп не нуждалась ни в чьей помощи.

– Черт! – услышал он ее тихий возглас, когда она в следующую же секунду поднялась на ноги. Мокрая сорочка прилипла у нее к телу, волосы намокли и растрепались, так что несколько выбившихся из прически прядей падали почти до плеч. Взяв в руки подол, с которого ручьем стекала вода, она принялась его выкручивать и вдруг прыснула. Смех ее становился все громче и громче, пока наконец не превратился в гомерический хохот. Снова чертыхнувшись, она оставила свои попытки выжать сорочку и, продолжая смеяться, вошла в воду до колен.

Чарльз подумал, что никогда еще ему не доводилось слышать такого радостного, ликующего смеха. Радуясь ее радости, он продолжал неотрывно смотреть на нее, пока она в конце концов не решила выйти из воды. Тогда из уважения к ней он прикрыл глаза, позволив себе бросить на нее лишь один или два раза взгляд украдкой, когда она, скинув сорочку, обтерлась ею и закуталась в капот. Ступая так же медленно и осторожно, как и шла сюда, она двинулась в обратный путь, и он последовал за ней. Им руководило не желание, которое она у него вызывала, но стремление оградить ее от возможных неприятностей. Но Чарльз мог не волноваться. На небе сияла, освещая ей путь, луна, и она добралась до пансиона миссис Харрис без всяких приключений, все так же тихо посмеивающаяся над собственной смелостью и не замеченная никем, кроме него.

Пруденс лежала в постели, глядя на потолок, где плясали отбрасываемые пламенем свечи тени. У нее было такое чувство, будто она родилась заново и даже стала до некоторой степени другой после своего дерзкого ночного купания при луне. Это было настоящим приключением! И для нее оно все еще не кончалось. Сердце ее все так же отчаянно колотилось, в груди дрожал смех, а с ее разложенной на подоконнике сорочки до сих пор капала вода. Своей кожей, прохладной после купания, она ощущала, что под чистой хрустящей простыней на ней ничего нет. Как странно было лежать в постели абсолютно голой! Как чувственно! И почти так же смело, как купаться в океане в одной сорочке, когда тебя никто не видит, кроме луны.

Пруденс закрыла глаза и глубоко вздохнула. Сейчас, когда она лежала в постели голой, ей невольно вспомнился ее первый сеанс массажа и прикосновения Чарльза Рэмси к ее обнаженным рукам, ногам, плечам и спине. И как только она подумала о Рэмси, перед ее мысленным взором возник знакомый сад. Плюш вновь оплел в нем только что появившиеся нежные зеленые побеги и едва успевшие раскрыться листочки.

Фонтан, однако, стал совсем иным. Теперь он был полон жизни. Мраморная фигура в центре превратилась из купидона в купающуюся Венеру, и от нее вверх били мощные струи воды. Несмотря на заполонивший все плющ, в саду росли розы. Пруденс отчетливо увидела мысленным взором готовый распуститься бутон. Неожиданно в саду пошел дождь – он промочил Пруденс насквозь в ее воображении, – способствуя буйному росту как плюща, так и роз.

Дождь шел не только в воображаемом саду Пруденс, но и наяву: посреди ночи на Брайтон обрушился настоящий ливень. Убаюканная шумом дождя, Пруденс не заметила, как провалилась в глубокий ров. Проснулась она с неприятным чувством, что проспала какую-то важную встречу.

– О Господи! – простонала она. – Лагуны!

Неужели она заснула, так и не решив, пойдет ли на эту экскурсию? Вопрос был чисто риторическим. Ей совсем не хотелось вылезать сейчас из теплой уютной постели и отправляться на какую-то экскурсию. Потянувшись, она залезла под простыню с головой.

Лежать под простыней, слушая шум дождя, было, конечно, приятно, но вряд ли этим можно было чего-либо достигнуть. Пруденс было ясно, что она не решит своих проблем, валяясь в постели. Необходимо было что-то предпринять. Рывком поднявшись, она сунула руки в рукава капота и шагнула к окну.

По балкону стучали крупные капли дождя. Ночная сорочка была еще более влажной, чем когда она раскладывала ее на подоконнике. Перегнувшись через подоконник, Пруденс выжала сорочку и закрыла окно. Похоже, совсем необязательно было подниматься в такую рань. Она ничего не упустила, просто ее поход к лагунам откладывался на неопределенное время. На мгновение она прислонилась щекой к прохладному стеклу, после чего, встряхнув, расправила сорочку. Итак, сегодня не ожидалось никаких экскурсий. Вместо этого ей придется провести целый день в обществе своего кузена. В такой ужасный ливень он, разумеется, никуда не поедет. День, судя по всему, обещал быть столь же отвратительным, как погода.

Она устремила взгляд вдаль на заливаемый дождем берег, куда вчерашней ночью пробралась под покровом темноты, чтобы искупаться в океане. Сегодня пляж выглядел мрачным и заброшенным.

В комнату впорхнула миссис Мур. В руках у нее был букет белых роз.

– Ваша сегодняшняя экскурсия, дорогая, отменяется ввиду дождя, – весело прощебетала она. – Но, думаю, можно примириться с дождем, если тебя при этом заваливают розами. Вы только понюхайте их, Пру. Они просто восхитительны.

Пруденс послушно склонилась над букетом. Неужели цветы были от Тима?

– Они великолепны, – согласилась она. – Кто?..

– Не имею ни малейшего представления. Их принес посыльный вместе вот с этим. – Миссис Мур протянула Пруденс запечатанный сургучом конверт из плотной бумаги и пошла ставить цветы в вазу.

Пруденс поспешно сломала сургучную печать. Письмо было от Грейс, и она прочла его вслух:

«К сожалению, наша экскурсия откладывается – до первого же утра, когда выглянет солнце. Что же до сегодняшнего дня, то мы решили заняться комнатными играми, чтобы хоть как-то убить время. Пожалуйста, присоединяйтесь к нам. Приводите с собой вашего кузена и миссис Мур, если они пожелают».

Ниже стояла размашистая подпись «Рэмси», а под ней постскриптум, который Пруденс быстро пробежала глазами.

«За розы несет ответственность Чарльз. Он сказал, что они нужны вам в вашем саду. Когда я вполне резонно заметила, что срезанные цветы в любом саду совершенно бесполезны, он ответил, что вы поймете. Это так?».

Пруденс с новым интересом взглянула на розы, присланные ей, как оказалось, Чарльзом Рэмси. Какой шикарный и экстравагантный жест! Она вновь склонилась над букетом, который миссис Мур поставила в вазу, и с наслаждением вдохнула нежный аромат.

– Приглашение миссис Рэмси весьма соблазнительно, Пру, – раздался голос миссис Мур, – но мистеру Маргрейву, я уверена, эта идея вряд ли придется по вкусу.

– Думаю, вы правы, – ответила Пруденс. Обе женщины понимали, что возражение у Тимоти вызовут, разумеется, не комнатные игры, а сам визит в дом Рэмси. Со вздохом Пруденс села за стол и принялась за ответное послание к Грейс, в котором отклоняла ее любезное предложение. Закончив, она на мгновение задумалась, глядя на стоявшую перед ней на столе вазу с цветами. Затем протянула руку и, оторвав один из бледно-розоватых бутонов, довольно ловко прикрепила его к отделанной серебром броши, которая досталась ей от матери. Ей хотелось иметь при себе напоминание о добром отношении к ней семейства Рэмси, даже если она и не могла к ним присоединиться. Приколов брошь к нагрудному карману, она отправилась завтракать.

Когда она вошла в комнату для завтраков, Тим с ней даже не поздоровался. Он держался отчужденно, и лицо его было таким же хмурым, как небо за океаном. За все то время, что миссис Мур, которую явно смущало царившее за столом тягостное молчание, рассказывала в мельчайших подробностях о приглашении Грейс Рэмси и цветах, он не проронил ни слова. Наконец почтенная дама закончила свое повествование.

– Ты желаешь пойти к Рэмси? – спросил он холодно, глядя на Пруденс поверх своей чашки, от которой поднимался пар.

– Нет, – Она отодвинула в сторону свое блюдце с недоеденным яйцом и протянула ему написанное ею Грейс послание. – Ты не мог бы так устроить, чтобы это доставили в дом Рэмси?

Тимоти быстро пробежал глазами ее письмо.

– Так ты отказываешься?!

– Да. Я собираюсь провести сегодняшнее утро в читальне Доналдсона. – Она собиралась поискать там в газетах объявления о найме на работу, но не стала распространяться об истинной цели своего визита в читальню.

К тому времени, когда их коляска была готова и стояла перед пансионом, Тим немного оттаял и завел с Пруденс разговор о каких-то пустяках. Когда же они все втроем втиснулись в коляску и бедро Пру оказалось плотно прижатым к его бедру, он опять стал самим собой.

– Мне хотелось бы, – обратился он к ней, – пока я здесь, свозить тебя к минеральному источнику. Если дождь прекратится, мы можем съездить туда сегодня днем. Ты не против?

– Нет. Спасибо за приглашение. Это весьма любезно с твоей стороны.

Однако в глубине души она сомневалась, что его предложение было продиктовано обычной любезностью. У нее возникло неприятное, тревожное чувство, и в попытке как-то его заглушить она наклонила голову и с наслаждением вдохнула нежный аромат приколотого к броши бутона.

Розы оказались не единственной радостью для Пруденс в этот день. В газетах она нашла целых три многообещающих объявления с предложением работы, и к тому же не прошло и часа, как против всех ожиданий дождь прекратился. Тимоти вновь предложил поехать к источнику, и скрепя сердце Пруденс согласилась. Миссис Мур наотрез отказалась составить им компанию.

– Мне, – заявила она, – все эти минеральные воды совершенно ни к чему. Со здоровьем у меня, слава Богу, все в порядке, и я не собираюсь путать свой организм, посылая ему противоположные сигналы.

Похоже, из них троих миссис Мур проявила наибольшую мудрость. В дороге Тим почти не разговаривал. Небо вскоре опять заволокли тучи. И все, к чему она ни прикасалась, было влажным, даже сиденье. В довершение всего, садясь в коляску, она ступила в лужу и промочила левый ботинок.

Мрачная серая атмосфера дня обрела зримый образ, когда Тимоти, свернув в узкий темный проулок, выехал на Норт-стрит, где над всем господствовала каменная башня церкви Святого Николая. Улица перед церковью была запружена экипажами, прибывшими на похороны, о чем свидетельствовали обилие черного крепа и поникшие от дождя черные перья на шляпах дам.

Тимоти слегка натянул поводья, замедляя бег лошади. Впереди перед ними улицу переходила женщина в черном с младенцем на руках. За ней следовали трое детей, похожие в своих темных и длинных плащах на черных воронят. Неожиданно самый маленький из них поскользнулся на влажных неровных камнях мостовой и шлепнулся лицом в грязь прямо посреди дороги. Чертыхнувшись, Тимоти с силой рванул поводья на себя. Лошадь вздыбилась и, шарахнувшись в сторону, остановилась. Мальчишка на мостовой ударился в рев.

Женщина с криком бросилась к своему упавшему ребенку. Лицо ее исказилось от ужаса.

– Вы убили моего мальчика!

– Нет, – угрюмо процедил Тимоти. – Не произошло ничего страшного. А вы, мадам? Вы имеете хоть какое-то представление о том, как присматривать за детьми?

Женщина, махая руками, быстро заговорила, но у нее был такой сильный акцент, что Пруденс почти ничего не поняла. Однако ей было ясно, что она выкрикивает ругательства, виня во всем Тима. Выговорившись наконец, женщина поставила своего отпрыска на ноги и все так же с бранью принялась вытирать ему ладошки.

– Такие женщины не имеют права заводить детей, – сердито сказал Тимоти.

Пруденс удивило, что он так строго осудил женщину, но не успела она открыть рот, чтобы высказаться по этому поводу, как воздух наполнился торжественным звоном колоколов. Из дверей церкви начал выливаться поток облаченных в черное фигур. Похороны вообще не слишком веселое зрелище, но эти показались Пруденс особенно печальными потому, вероятно, что, как вскоре выяснилось, она знала умершую. В толпе скорбящих, которые, рыдая и ломая руки, выходили из церкви, выделялась фигура Розы Торгуд. И, учитывая размеры гроба, который несли, согнувшись, вдвое больше, чем обычно, мужчин, не могло быть никаких сомнений в отношении того, по ком звонят колокола.

– Я знаю, чьи это похороны, – сказала, понизив голос, Пруденс скорее себе, чем Тимоти. Внезапно она поймала затуманенный взгляд Розы Торгуд и, приподняв в молчаливом приветствии руку, отчаянно заморгала, подавляя мгновенно подступившие к глазам слезы. – Хоронят Эстер Чайлд. – Голос ее дрожал от еле сдерживаемых рыданий.

– Ребенка? Какого ребенка? – непонимающе спросил Тим. Лицо его исказилось от боли, и Пруденс поняла, что своими словами невольно напомнила ему о постигшем его недавно горе.

В глазах ее появилось выражение сочувствия. Последние похороны, на которых они оба присутствовали, были похоронами ребенка, мертворожденного сына Тимоти. Неудивительно, что он не понял ее, когда она произнесла фамилию Чайлд.

Она дотронулась до его руки.

– Я не имела в виду ребенка. Чайлд – фамилия умершей женщины.

– А-а… – протянул Тим. Его лицо, лишенное всякого выражения, напоминало маску, и это слегка встревожило ее. В следующее мгновение, явно стремясь как можно скорее увезти их подальше от похорон и связанных с ними горьких воспоминаний, он щелкнул кнутом, и лошадь рванулась вперед.

Вскоре они подъехали к источнику Святой Анны, не производившему, на первый взгляд, большого впечатления. Заросшая травой мокрая грязная тропинка вела к небольшому низкому строению, возведенному над источником, представляющим собой в сущности не более Чем резервуар для сбора богатой железом воды. Как сообщала укрепленная на стене здания табличка, источник был открыт знаменитым доктором Ричардом Расселом. Ирония заключалась в том, что большую часть своей жизни Рассел посвятил пропаганде целебных свойств морской воды Брайтона, а совсем не ценность естественных минеральных источников, подобных этому.

Минеральная вода впечатляла так же мало, как и резервуар, в который она стекала. Она лилась тонкой красно-коричневой струйкой и за долгое время покрыла все, чего касалась, ржавыми пятнами.

При виде этого резервуара Пруденс вспомнила ванну, в которой она смывала кровь с тельца мертворожденного сына Эдит.

Тим заглянул в резервуар, и лицо у него вытянулось.

– Господи! Да это же нельзя пить! Вода выглядит как настоящая отрава.

– Это… – Пруденс откашлялась, – выглядит, как ржавчина. – Она храбро зачерпнула воды кружкой, которую взяла с собой, стараясь не взбаламутить осадок, толстым слоем покрывавший дно резервуара. – Именно железо, придающее воде такой цвет, и делает ее целебной. Она меня не убьет.

Тим молча повернулся и вышел из здания.

Пру нахмурилась. Она меня не убьет. Плохой выбор слов, учитывая недавнюю встречу с похоронной процессией и чувства, вызванные этим печальным зрелищем. Закрыв глаза, она отпила из кружки. У воды был слабый металлический привкус, и пахла она отвратительно. Скривившись, Пруденс вновь поднесла кружку к губам и сделала еще один глоток, решив отнестись к воде как к лекарству, чем та в сущности и являлась.

Выйдя на улицу, она увидела, что Тим шагает по грязной тропе назад к взятой ими напрокат коляске. Плечи его поникли, что было совсем на него непохоже.

Пруденс встревожилась. Похоже, вид похорон подействовал на него сильнее, чем она думала. Когда она подошла к нему, он был занят тем, что осматривал колеса, проверяя, не слишком ли много на них налипло грязи. Она легонько коснулась его плеча.

– Тим, ты в порядке?

Он отпрянул, словно обжегшись, и, не поднимая головы, сделал ей знак рукой, чтобы она отошла.

– Ты забыла, Пру, – произнес он ворчливо, – что не я прибыл сюда на воды.

– Мне кажется, они нужны тебе больше, чем ты думаешь, Тимоти Маргрейв, – нежно упрекнула она его.

– Милая Пру всегда в заботах о других, перенося без жалоб собственные страдания, – голос Тима дрожал.

– Тебя расстроило зрелище похорон? – спросила она мягко.

Он покачал головой.

– Нет! – Короткое слово прозвучало, как клятва. – Нет!

– Тогда что? – На мгновение ее поднятая рука застыла над рукавом его сюртука.

Ее прикосновение вызвало бурный поток объяснений:

– Мальчик! Это был мальчик! Я вполне мог его убить, когда он так внезапно упал прямо перед лошадью.

Из груди у него вырвалось рыдание. Он вновь повернулся к ней спиной, и плечи его затряслись. Наконец-то столь долго сдерживаемые слезы выплеснулись наружу.

– Знаю. – Она нежно погладила его по спине. – Я знаю, знаю.

Он рывком обернулся и попал в ее объятия. Его голова опустилась ей на плечо, и она почувствовала сквозь тонкую ткань платья горячее влажное тепло. Его слезы разрывали ей сердце. Она опять погладила его по спине. По волосам. Она зашептала какие-то нежные слова в стремлении его успокоить, понимая, что он плачет не о мальчике, упавшем на мостовую и ободравшем себе коленку, а о сыне, который никогда не будет переходить никаких улиц, о сыне, чьи коленки он никогда не сможет, отряхнув от пыли, поцеловать, чтобы все быстрее зажило. Она не выпускала его из своих объятий, пока он наконец не испустил тяжкий вздох и не поднял голову.

Она думала, что сейчас он вытрет с лица слезы и высморкается. У нее и в мыслях не было, что он ее поцелует.

Жаркий, требовательный, соленый поцелуй Тимоти был таким же влажным, бурным, необузданным, как и недавний поток слез. Казалось, целуя ее, он черпает в ней силы. Пруденс не могла отказать ему в поцелуе, хотя никакой радости ей этот поцелуй не доставлял. В поцелуе Тимоти не было любви, в нем были лишь горечь и печаль. Наконец Тим оторвал от ее губ свои, и, чувствуя, что у нее подкашиваются ноги, Пруденс на мгновение припала к его плечу. Затем она подняла голову, сделала шаг назад и повернулась к Тиму спиной. Ей было ясно, что еще одного такого поцелуя она не вынесет. Подобными поцелуями он вполне мог вытянуть из нее не только последние силы, но и саму жизнь.

ГЛАВА 16

Снова пошел дождь. Он прогнал их от источника Святой Анны, избавив от новых поцелуев, новых прикосновений и новых душевных мук. Когда они подъехали к пансиону, Пруденс, промокшая до нитки, тут же ринулась к себе наверх, а Тимоти, не заходя, отправился в коляске в читальню Доналдсона за оставшейся там миссис Мур.

Оказавшись в своей комнате, где воздух был насыщен запахом роз, Пруденс наконец-то почувствовала себя в безопасности. Ничто не Могло дать ей большего утешения в этот серый дождливый день, чем нежные краски и тонкий аромат присланных Чарльзом Рэмси роз. Они уже начали распускаться, словно робко открывали свои лица, чтобы дать ей возможность как следует их рассмотреть. Каждый раз, когда взгляд падал на розы, ей вспоминались минуты, которые она провела с тем, кто их прислал. Глядя на них, она не могла отрицать, что ее чувство к Рэмси расцветает, как эти розы.

Ей страстно хотелось, чтобы сейчас рядом с ней был кто-то, кому она могла бы рассказать о своей дилемме. И первым при мысли об этом ей пришел на ум Рэмси, а не Грейс. Грейс непременно вытянула бы из нее даже то, чем она еще была не готова поделиться. И конечно же, Грейс передала бы все ее секреты своему мужу. Роза в данный момент тоже не годилась на роль конфидантки, хотя ей можно было бы, разумеется, рассказать обо всем без утайки. Но Розе хватало сейчас и собственных горестей, и было бы неприлично обременять ее еще и чужими. Легкомысленный Рэмси тоже переживал не лучшие времена, хотя он и подумал о том, чтобы прислать ей розы, которые в сущности не мог себе позволить. К сожалению, к Рэмси она не могла обратиться. Итак, оставалось только одно. Вздохнув, Пруденс села за стол и занялась составлением письменных запросов в ответ на газетные объявления с предложением работы, черпая мужество в нежном аромате стоявших перед ней в вазе роз.

Дождь не прекратился и на следующий день.

Чарльз поднялся с молитвенного коврика, на котором сидел, скрестив ноги и слушая шум дождя. Голова его была слишком занята проблемой, как раздобыть денег, чтобы он мог расслабиться и полностью сосредоточиться на медитации. В дверь позвонили, и Джаретт, паренек, которого он нанял в помощники, бросился открывать. В следующий момент дверь распахнулась и взору Чарльза предстала Роза Торгуд. Возможная спасительница или вестница окончательного крушения всех его надежд?

Ну что ж, со вздохом подумал Чарльз, скоро он это узнает.

Мокрые зонты и ноги под ними были в эти дни привычным зрелищем в узком помещении, снятом Чарльзом на Кент-стрит в Норт-лейнз. Одни приходили лишь поглазеть на выставленные здесь сокровища, другие с энтузиазмом кое-что отбирали, чтобы затем, несомненно, с равным энтузиазмом игнорировать предъявленные им счета. Рэмси отчаянно нуждался в деньгах. В скором времени ему предстояло платить за аренду, да и Джаретт не получал своего жалования уже две недели. Чарльз молил небеса о чуде. Он медитировал в ожидании ответа на свои молитвы. И усиленно расхваливал свой товар везде, где бы ни появлялся.

Роза Торгуд с шумом сложила свой зонт, так, что дождевые капли полетели во все стороны, и протянула его Джаретту. После чего с самоуверенным видом и необычной для такой крупной женщины грацией двинулась вперед по проходу, по обе стороны которого высились пронумерованные ящики и коробки. Время от времени она подносила к глазам лорнет, чтобы получше рассмотреть какую-нибудь приглянувшуюся ей скульптуру или рисунок на том или ином ковре.

Роза Торгуд пришла в сопровождении какой-то женщины, лицо которой скрывали поля ее капора. Она сняла с себя длинный плащ и протянула его Джаретту. Чарльз уже собирался отпустить паренька, но теперь, с приводом Розы Торгуд, об этом не могло быть и речи. Джаретту придется носить, разворачивать и вновь убирать сложенные ковры, если она надумает подобрать себе что-нибудь для полов.

Женщина в капоре подняла голову и протянула руки в перчатках к завязанным бантом под подбородком шелковым лентам, удерживающим намокшую шляпку у нее на голове.

Чудо из чудес – его залитая лунным светом богиня!

– Мисс Стэнхоуп!

Огромная радость, которую Чарльз почувствовал при виде Пруденс, удивила его, как удивил и неожиданный румянец, вспыхнувший на ее щеках. Ее лицо светилось удовольствием и откровенной радостью, и этот свет, как свет маяка, мгновенно рассеял мрак в душе Чарльза. Ее внезапное появление было подарком – подаренной ему надеждой – и в день, когда он так отчаянно в этом нуждался. Она ступила в полумрак узкого пространства, в котором были заключены его сокровища, его будущее и его мечты, и там, где до того была темная пустота, засиял свет.

– Милорд, – голос ее слегка дрожал от волнения, – благодарю вас за розы. – Она дотронулась до броши у себя на груди с прикрепленным к ней одним из присланных им розовых бутонов.

– «Разумеется роза и головку поднимает, почувствовав приход весны», – процитировал он Вордсворта. В его душе тоже царила приподнятость, вызванная ощущением весны, которую принесла с собой Пруденс Стэнхоуп. Однако следующие его слова были подчеркнуто обращены к Розе Торгуд: – Приветствую розу, принесшую с собой в мой дом весну. Я так рад видеть вас обеих снова.

– Вам тоже добрый день, молодой человек, – произнесла Роза Торгуд с притворной суровостью. Ее пухлые щеки слегка порозовели, и Чарльзу вдруг пришло в голову, что ей вряд ли доводилось часто слышать комплименты в свой адрес.

Он повернулся к Пруденс.

– Как поживаете, мисс Стэнхоуп? При всей радости, какую ему доставило столь неожиданное появление девушки, от его внимания не ускользнула болезненная бледность ее лица, ставшая заметной, как только с него сошел румянец. Неужели ее болезнь была более серьезной, чем он думал? Как же плохо он ее еще знал!

Не поднимая глаз, Пруденс ответила:

– Прекрасно. Спасибо, что спросили, сэр.

В жизни, подумал Чарльз, бывает много такого, что гораздо страшнее потери состояния. С растущим беспокойством он спросил:

– Вам не принести стул? Вы выглядите… – он на мгновение умолк, подыскивая более мягкое слово, – усталой.

– Да, будьте так добры. Я с удовольствием бы присела, – ответила она с благодарной улыбкой.

Джаретт, прислушивающийся к их разговору, тотчас же принес каждой леди по стулу. Однако Чарльз все еще был неудовлетворен.

– Могу я сделать для вас что-нибудь еще, чтобы вы чувствовали себя здесь более уютно?

– Да, если у вас есть какое-нибудь средство от головной боли. – Пруденс попыталась произнести эти слова веселым тоном, но от Чарльза не укрылось выражение страдания в ее глазах.

– У вас болит голова, дорогая? – встревожено проговорила миссис Торгуд. – Почему же вы ничего мне не сказали? Знай я об этом, я