/ / Language: Русский / Genre:love_history, / Series: Пендрагоны

Невеста Рыцаря

Эми Фетцер

Сэр Коннал, доблестный рыцарь короля Ричарда, привык безоговорочно подчиняться своему повелителю. И теперь ему приказано вернуться в родную Ирландию и вступить в законный брак с юной Шинид из Антрима, которую молва называет колдуньей. Однако молва есть молва, и правды в ней не так уж много… Чары прекрасной Шинид — это острый ум, сильный характер и ослепительная красота. Сможет ли сэр Коннал устоять перед ТАКИМ КОЛДОВСТВОМ — или окажется в магических сетях страстной любви?..

ru en Я. Е. Царькова Roland roland@aldebaran.ru FB Tools 2006-07-22 OCR Angelbooks 72115827-5885-4A12-8608-4ABCA96D9B75 1.0 Невеста рыцаря АСТ Москва 2003 5-17-018787-4

Эми Фетцер

Невеста рыцаря

Глава 1

1193 год

У Коннала чесались руки — так ему хотелось прикончить посланника.

Открутить голову, держащуюся на тощей шее, и пнуть ее как мяч, чтобы она покатилась по жаркому песку.

Но Коннал лишь крепче сжал пергамент с печатью короля Ричарда и перечитал сообщение.

Смысл послания был абсолютно ясен и не подлежал обсуждению. Конналу предписывалось вернуться в Ирландию, дабы обеспечить верность присягнувших английской короне ирландских лордов и вассалов самого Коннала в преддверии того, что мог бы предпринять вероломный брат короля Ричарда принц Иоанн. А именно: соединить в нерушимом кровном союзе двух самых преданных союзников Ричарда — кланы Пендрагона и де Клера.

От такого приказа впору было зубами заскрежетать.

Жениться на Шинид?

Большей жертвы не мог потребовать от него даже король.

Не поднимая головы от пергамента, Коннал на мгновение прикрыл глаза, принуждая себя к смирению. Долг — закон для рыцаря, напомнил он себе. Разве он не поклялся Ричарду, что сделает все для сохранения его власти? И при этом не важно, что думает он сам об англичанах, навязывающих другим народам свою религию и волю. Стыд сдавил Конналу грудь. Но он умел управлять собой и подавил неуместное проявление человечности.

Сейчас не время для сожалений и раскаяния. Воля его была связана присягой на верность королю, он не мог действовать по своему усмотрению. Он солдат, а солдаты приказы не обсуждают.

Коннал порылся в кожаном мешочке, по-прежнему не отрывая взгляда от пергамента.

— Азиз, — позвал он юношу, неподвижно стоявшего по правую руку от него. — Проследи, чтобы этого человека хорошо приняли. Пусть его накормят и найдут для него постель.

Коннал бросил Азизу несколько монет, решительно развернулся и пошел прочь по узкому проходу между палатками, коих было не сосчитать. Солдаты и рыцари почтительно склоняли головы при его приближении, крестьяне бросались прочь с его пути, хватая детей. Впрочем, Коннал не замечал того раболепного ужаса, какой вызывал он у простых людей. Он направлялся в свою палатку. Следом за ним шли трое. Когда Коннал, откинув полог, вошел внутрь, эти трое последовали за ним. Первым делом Коннал подошел к низкому походному столику, взял жестяной кувшин с длинным носиком и сделал несколько глотков вина, чтобы заглушить горький привкус разочарования, который поселило в его душе послание Ричарда.

— Новости не слишком приятные? — спросил один из тех, кто вошел с ним в шатер, сэр Гейлерон. Конналу не надо было смотреть на его лицо, он и не глядя расслышал в голосе друга знакомые насмешливые нотки.

Коннал покосился на него через плечо.

— Кажется, я никого не звал, — пробурчал он и сделал еще один добрый глоток.

Только один из трех, высокий индиец по имени Наджар, поклонился и попятился к выходу.

— Знаю, что не звал, — произнес Гейлерон и поманил к себе Наджара, который уже готов был исчезнуть за пологом. — Моя матушка всегда ругала меня за нахальство и развязность. Но что поделаешь — такой уж я уродился. Против природы не попрешь. Наджар же, сам знаешь, не отходит от тебя дальше чем на десять футов, — так уж положено телохранителю, — и разрешение ему не требуется. Что же до Брейнора… Пусть он сам ищет себе оправдание.

— Палатка Пендрагона уютнее моей. — С этими словами сэр Брейнор плюхнулся на обитый бархатом диван и закинул ногу на подлокотник, украшенный затейливой резьбой.

Коннал, угрюмо посмотрев на нагло покачивающийся сапог, пнул его ногой. Брейнор сел как подобает.

— Вам не место в порядочном обществе, сэр Фицсиммонс. Брейнор криво усмехнулся:

— А кому из нас место?

— Говори за себя. — Гейлерон потянул Брейнора за тунику.

Наджар стоял у входа, расставив ноги и скрестив на обнаженной груди могучие руки. Едва ли кто-то решился бы войти в палатку, охраняемую столь грозным стражем. Коннал вдруг передумал выгонять товарищей.

— Чертова страна, — пробормотал он, разливая по трем кубкам вино. Один он взял себе, два других протянул рыцарям — Наджар вина не пил. На низком столике в углу стоял таз с водой. Намочив кусок ткани, Коннал смыл грязь с лица, шеи и рук, Кожа его под жарким солнцем этой страны стала почти такой же темной, как у Наджара.

«Как не похож я теперь на того бледного юнца, каким меня помнят соплеменники», — подумал он. И с этой мыслью пришли другие — о том, что приходилось делать ему с людьми на протяжении последних нескольких лет ради того, чтобы остаться в живых. Тоска мутной волной подкатила к сердцу.

Между тем за спиной у Коннала Брейнор и Гейлерон обменялись озабоченными взглядами. Наджар, нахмурившись, покачал головой, давая знак товарищам не приставать с расспросами к его господину.

Брейнор не внял молчаливому предупреждению.

— Валяй, старина, рассказывай.

Коннал мрачно уставился в таз с грязной водой, опираясь ладонями о столешницу.

— Король Леопольд отдал короля Ричарда заложником Священной Римской империи до тех пор, пока не соберет выкуп.

— Видит Бог, ему это дорого обойдется, — вздохнул Гейлерон.

«Но не настолько дорого, как мне его возвращение», — подумал Коннал.

— Господин!

У входа в шатер стоял запыхавшийся Азиз.

— Не стоит тебе бегать в такую жару, друг. Так и помереть недолго.

— Я привык к жаре, господин.

Коннал повернулся к молодому индусу. Он знал его еще с сарацинского плена, с той недоброй памяти, поры. Тогда они были скованы одной цепью, не в переносном смысле, а в буквальном — делили одни кандалы на двоих. Юноша, которому едва минуло семнадцать, с тех пор не подрос ни на дюйм, да и мяса не нарастил, но он был верным другом, а верность Коннал ценил куда выше, чем силу и стать.

— Посланник ужинает вместе с поварами.

Коннал удовлетворенно кивнул.

— Я уезжаю, Азиз. Считай, что твоя служба закончилась.

Азиз удрученно опустил голову.

— Я хотел бы остаться с тобой, Пендрагон.

Коннал покачал головой, и Азиз бесшумно исчез.

— Я возвращаюсь в Ирландию.

— Что? — разом воскликнули Брейнор и Гейлерон. Коннал обвел взглядом обоих рыцарей и Наджара.

— Вы все вольны отправляться куда пожелаете. Забирайте свои сокровища и своих рыцарей и ищите новые приключения.

— Что-то не тянет меня на новые приключения, черт дери эту землю, — недовольно проговорил Гейлерон.

— Да, — согласно вздохнул Брейнор. — Давно хочется сменить обстановку, и Ирландия для этого подойдет как нельзя лучше.

Наджар лишь что-то буркнул, давая понять, что не оставит своего господина.

Коннал невесело усмехнулся.

— К тому времени, как мы вернемся в Ирландию, там настанет зима. Там будет снег, Гейлерон! Снег! Ты еще помнишь, что это такое?

Увы, одной лишь силой мысли о стране, насквозь продуваемой ледяными ветрами, нельзя было остудить эту раскаленную, пышущую жаром землю.

Коннал выглянул из палатки. Азиз все еще стоял подле нее.

— Иди своей дорогой, друг, — сказал Коннал, и юноша побрел прочь, понурив голову. Коннал не мог взять его с собой в Ирландию, где жизнь его подверглась бы вдесятеро большей опасности, нежели в Палестине. К тому же, хотя путь через море предстоял неблизкий, за несколько месяцев плавания Азиз все равно не сможет привыкнуть к непривычно холодному климату.

Брейнор выпрямился, уперся ладонями в колени и, подавшись вперед, спросил:

— Отчего ты не хочешь, чтобы мы поехали с тобой?

— Для меня это оскорбление, Пендрагон, — поддержал его Гейлерон, и Наджар бросил на говорящего недобрый взгляд.

— В Ирландии не добудешь ни сокровищ, ни славы. Наджар усмехнулся и пристально посмотрел на Коннала черными блестящими глазами.

— Ты что, действительно считаешь, что мы подчиняемся тебе лишь потому, что жаждем сокровищ? — Брейнор широким жестом обвел рулоны драгоценных шелков и резные сундуки, полные серебра и специй, — Саладин щедро оплатил Конналу преданность английскому королю.

Коннал помнил ту битву на Кипре, что связала их навсегда. Брейнор и Гейлерон, возможно, считали, что он спас им жизнь, но Коннал знал, что если бы не их помощь, он бы не выжил. С Наджаром вышло по-другому. Он был родом из маленькой страны на берегу Черного моря — наемный солдат, попавший в турецкий плен. Он умирал, когда судьба свела его с Конналом. Турки едва не забили его насмерть. За что — Наджар так и не сказал. Коннал вызволил его из плена, и с тех пор тот служил ему верой и правдой. Порой усердие Наджара становилось Конналу в тягость.

— Нет, не ради одной лишь славы и сокровищ, — ответил наконец Коннал. — Но Ирландия станет конечным пунктом моих странствий. Я хочу, чтобы вы об этом знали. — Разве только Ричард прикажет ему вновь отправляться в поход.

В палатке повисла тишина, гнетущая и тягучая от жары.

— О чем Ричард попросил тебя? — спросил наконец Брейнор.

— Я должен послужить укреплению союза короля с ирландскими лордами, чтобы правитель Ирландии Иоанн Безземельныйnote 1 не смог натворить больших бед. Совсем простая задача, не так ли? — Коннал хлебнул вина и тяжело опустился на седло для верблюда, служившее ему стулом.

— Я понимаю, что именно хочет получить от тебя Ричард, — задумчиво протянул Брейнор, проведя рукой по волосам.

— Это твой дом, Пендрагон, — тихо заметил Гейлерон. В голосе его больше не было и намека на насмешку.

Коннал высоко поднял кубок, покрутил его, любуясь тем, как играет свет на драгоценных камнях, украшавших серебряный сосуд. Домой? Домой… Слово это казалось почти эфемерным, образ дома подернулся дымкой за Долгие годы скитаний. Кто он теперь? Просто странник.

— Долг перед королем превыше всего.

— Ты не сказал нам, что тебе приказал король.

Коннал долго молчал, прежде чем ответить.

— Я должен соединить два клана — Пендрагонов и де Клеров. Навечно, — произнес он, опустив взгляд.

Гейлерон присвистнул. Наджар смотрел на господина, и во взгляде его читалась растерянность.

— А для этого ты должен жениться, верно?

— Именно.

Наджар тихо хмыкнул, и Коннал метнул на бывшего раба злой взгляд.

— Прекрасно! Наконец-то я тебя развеселил, Наджар. Выходит, лишь мои горести могут родить улыбку на твоей раскрашенной физиономии.

Индиец расплылся в улыбке, при этом полосатая татуировка веером распустилась в уголках глаз — словно ястребиные перья на голове у туземного вождя.

— Можно назвать хаосом то, в чем иной увидит стройный порядок, — глубокомысленно изрек он.

Коннал не был настроен выслушивать философские сентенции, а потому промолчал.

— Женишься, значит? — Гейлерон облокотился на шест в центре палатки, сложив на груди руки. — Дамы попадают в обморок от разочарования.

Коннал проворчал что-то, угрюмо глядя на друга, со стуком опустил кубок на стол и позвал Азиза. Отдав мальчишке последние распоряжения относительно сборов, Коннал обратился к Брейнору:

— Мы наймем корабль. И если понадобится, наймем еще один, для войска. — Глаза его недобро блеснули. — Не оставим здесь никого, кто не пожелает остаться. — Коннал бросил Гейлерону мешочек с золотом и еще два таких же спрятал в тайник. — Позаботься о припасах, сэр Гейлерон. Думаю, неплохо бы найти надежных людей из наших, кто знаком с судовождением.

Игривое настроение не хотело покидать товарищей Коннала. Они продолжали с любопытством взирать на командира и друга в надежде, что он назовет имя своей нареченной, но ждали они напрасно.

Коннал вышел из палатки. Сухой, жаркий ветер дул в лицо. Брейнор и Гейлерон вышли следом, хмуро переглядываясь. Наджар встал по правую руку от Коннала — так было между ними условлено.

Коннал велел привести лошадей.

— Кто она, Коннал?

— Старшая дочь де Клера.

— Ничего о ней не слышал, — пожал плечами Гейлерон.

— Неудивительно. Сдается мне, отец держит ее взаперти. У меня осталась надежда, что послания Рэймонду и моему отцу не дошли до Ирландии и она успела выйти замуж за кого-нибудь из ирландских вождей.

— Бог мой, она что, тебе не нравится?

Коннал не торопился с ответом. Что он испытывает к этой женщине? Ненависть? Да нет, он просто ей не доверяет.

— Скажу так: я бы предпочел гнить в сарацинской тюрьме, — тут голос его слегка дрогнул, выдавая накал эмоций, — нежели иметь дело с этой ирландской ведьмой.

Брови у Гейлерона поползли вверх.

— Ведьмой, говоришь? Пожалуй, затея может обернуться забавой!

Оруженосец протянул Конналу поводья боевого коня.

— Забавой, как пытка в адском пламени! — прорычал Коннал, проверяя подпругу. — Я рос бок о бок с этим испорченным ребенком. — Коннал словно выплевывал каждое слово. — Пока ее отец тренировал меня, делал из меня рыцаря, она при каждом удобном случае норовила испортить мне жизнь, таскалась за мной, как потерявшийся щенок, целых пять лет! — Воспоминание о том, как эта девочка — совсем еще ребенок — испробовала на нем силу своей магии, всякий раз ввергало его в пучину стыда. Большего унижения ему в жизни не приходилось испытывать. Впрочем, в его жизни было немало такого, о чем он хотел бы забыть навсегда.

— Итак, ты разбил ей сердце? Коннал бросил взгляд на Брейнора.

— И видно, не один раз, — добавил Гейлерон, подъезжая к нему.

Да уж, подумал Коннал, он причинил ей достаточно боли. Достаточно для того, чтобы она отнеслась к перспективе брака с ним с такой же неохотой, как и он сам. Он боялся думать о том, что может сотворить эта женщина, если ее разозлить. Ричард просто не представлял, насколько ужасен его план, даже если план этот исполнен самых благих намерений.

Но долг есть долг. Пришло время пройти очередную проверку на верность королю.

И наградой за верность будет земля, та земля, что ждала его где-то там, за морем, желанная, как свобода для узника.

Коннал закинул ногу в стремя. Серебристо-серый жеребец, подаренный королем, встал на дыбы. Черная грива его блестела на солнце.

— Наджар, поедешь со мной. Вы, двое, присоединитесь к нам в гавани.

Коннал развернул коня и поскакал к морю. К кораблю, который доставит его на родину. В Ирландию. На родину, которую он не видел тринадцать лет. На землю, по которой истосковалась его душа.

Гленн-Эрим, Северная Ирландия

Три месяца спустя

Коннал остановился на вершине поросшего лесом холма. Из ноздрей коня струился белый пар. Жеребец волновался, внезапная остановка раздосадовала его, он хотел продолжить стремительный бег. Внизу на многие мили простирался морской берег, первобытный и дикий, такой, каким Коннал помнил его, и лишь перевернутые рыбацкие лодки у самой воды ждали весны, словно сонные черепахи. Гленн-Эрим. Расположенная примерно в сорока милях к югу от Гленн-Тейза, эта местность была самой красивой в Ирландии. Ледяные торосы, укрытые снегом, казались складками гигантского белого покрывала. Вересковые пустоши, подпиравшие скалистые горы, полого спускались к морю. Земля казалась бы необитаемой, если бы не крохотные домики, разбросанные по склонам холма. Весной они утопают в зелени, подумал Коннал. Но хотя до весны было еще далеко, пейзаж не производил того унылого и грозного впечатления, как в Гленн-Тейзе. Сама земля здесь была приветливее к людям.

На вершине холма громоздились руины древнего замка Круа. Жилище из белого камня, припорошенного снегом, встретило эту зиму в руинах. Коннал заметил, что кое-какие работы по реконструкции древней обители королевы проводились, но, видимо, из-за погоды строительство пришлось прекратить. Он соскучился по этой земле. И по этой погоде. В тот миг, когда нос лодки царапнул ирландский берег, Коннал неожиданно ощутил радость.

Итак, он дома.

Коннал мельком взглянул на Рэймонда де Клера, ехавшего по правую руку от него. Голову Рэймонда щедро припорошила седина, но он выглядел таким же бодрым и сильным, как и тринадцать лет назад. Рэймонд де Клер, граф О'Доннел, поверх роскошного норманнского одеяния с гордостью носил тартан — ирландский плед, перекинутый через плечо, и именно этот тартан, в традиционных цветах О'Доннела, указывал на его власть и верность этой земле. Настоящий ирландский вождь, усмехнулся про себя Коннал.

— Полагаю, она где-то там, внизу, — предположил Рэймонд, и Коннал вопросительно поднял брови.

— Так вы не знаете, где она, милорд? Не имеете ни малейшего представления?

Рэймонд улыбнулся.

— Что с того, Коннал? — Рэймонд уже начал говорить по-английски, правда, с сильным ирландским акцентом. Да, многое изменилось за тринадцать лет. — Моя дочь сама себе хозяйка, и от того, знаю я, где она, или нет, ничего не изменится. Минуту назад она была здесь, а моргнешь глазом — ее и след простыл, ты ведь знаешь.

Рэймонд внимательно смотрел на своего собеседника и видел недовольство на его лице. Как бы там ни было, он вел честную игру: если Конналу суждено жениться на Шинид, ему так или иначе придется считаться с тем, что его дочь сама себе хозяйка. При иных обстоятельствах ситуация, в которой оказался потенциальный жених Шинид, могла бы показаться Рэймонду даже забавной, но, увы, сейчас ему было не до смеха.

— Следовательно, она знает, что я здесь, милорд? Черт, она даже не сочла нужным соблюсти приличия и показаться ему на глаза!

— Об этом знают все, Коннал. Весть о твоем прибытии была оглашена по всей Ирландии — от Донегола до Антрима. Но боюсь, не все восприняли эту весть с радостью.

— Мне все равно. Долг есть долг, и его надо исполнять, — равнодушно произнес Коннал.

— Надо ли мне напоминать тебе о том, чего едва не стоило мне мое чувство долга перед короной?

Воспоминания пронзили мозг Коннала, болезненные, как огненное дыхание дракона.

— Я не собираюсь строить крепость на священных камнях и убивать людей за веру, Рэймонд.

— Ой ли? — Рэймонд недоверчиво приподнял бровь. — Тогда позволь полюбопытствовать, чем ты занимался во время крестовых походов?

Коннал поджал губы. Он не собирался отвечать. Рэймонд устало махнул рукой. Он, как никто другой, понимал, что ослушаться приказа короля — это все равно что совершить измену. Рэймонд прожил долгую жизнь и многому научился на собственном печальном опыте. Старые обиды давно забыты, гнев уступил место спокойной мудрости. Жизнь меняет людей, но перемена в Коннале показалась Рэймонду слишком крутой. Он помнил его еще мальчиком, потом горячим юнцом, но теперь от Пендрагона веяло холодом. Казалось, душа его выстужена и в ней не осталось места ни для чего, кроме чувства долга. В чувстве долга нет ничего плохого, но Рэймонда настораживало то, что Коннал гнул свою линию молча, не озвучивая своего мнения — а до отъезда он всегда делился мыслями со своим наставником.

После смерти короля Генриха верность Коннала слишком часто подвергалась сомнению. Никому бы такое не понравилось. Но на то были свои причины. Коннал ходил в любимцах старого короля, и когда сыновья Генриха пошли на отца войной, именно Коннал повел за собой войска, чтобы защитить короля от мятежных сыновей. После смерти Генриха Коннал впал в немилость, ибо и Ричард, и Иоанн были уверены в том, Пендрагону нельзя доверять. Но они заблуждались. Глубоко заблуждались. Именно тогда против воли отца Коннал принял участие в крестовом походе, и его воинские подвиги стали легендой, затмив славу даже его отца Гейлана Пендрагона.

Битвы ожесточили Коннала, и Рэймонд прекрасно это понимал. Он и сам был когда-то воином. Жестоким воином. И оставался им, пока Фиона не прикоснулась к его душе, пробудив в ней нежность. «Имею ли я право отдать Шинид этому человеку? Посмею ли вручить ему свою дочь, так мало зная о последних тринадцати, самых главных годах его жизни?»

— Пет, Коннал, — произнес Рэймонд, — ты не строишь христианскую церковь на священных кельтских камнях, но твои намерения от этого не кажутся мне более безобидными — ты хочешь отнять у меня дочь. За этим ты и приехал сюда.

Коннал вздохнул, и облачко пара от его дыхания превратилось в серебристую изморозь. Все долгие месяцы пути он думал о том, что его ждет, и успел смириться со своей участью. Он уважал Рэймонда и Фиону так, как если бы они были его родителями. Рэймонд дал Конналу путевку в жизнь, и хотя Коннал всего лишь раз видел наставника с тех пор, как король Генрих, приложив царственный меч к плечу Коннала, произвел его в рыцари королевства, Рэймонд оставался для Коннала образцом для подражания, и часто в трудных ситуациях Коннал мысленно советовался с наставником. Все эти годы разлуки Конналу недоставало общества Рэймонда де Клера, и терять его расположение он не хотел.

— Милорд! — Коннал обвел взглядом землю, которая была его родиной, посмотрел Рэймонду в глаза и сказал с обескураживающей честностью: — Меня предстоящий брак радует не больше, чем вас или Шинид.

Де Клер поморщился.

— Тогда я отправлю петицию королю. Он не может принудить ее к замужеству.

— Может — и вы об этом знаете. Ведь король Генрих заставил вас взять в жены ирландку.

— Меня не пришлось принуждать. Я выбрал женщину по своему вкусу.

Коннал усмехнулся:

— Да, но повремени вы еще чуть-чуть, и было бы слишком поздно.

Рэймонд поднял руку, призывая Пендрагона к молчанию.

— Сейчас речь не обо мне, а о моей дочери. О том, что она должна стать женой человека, которого не любит. Шинид еще более…

— Упряма и своевольна, чем раньше?

Губы Рэймонда дрогнули в улыбке.

— Да, пожалуй.

И вдруг лицо его стало очень серьезным, почти торжественным.

— Жизнь ее не была простой, Коннал. Она знает, что такое боль, и я не хочу, чтобы ты причинял ей страдания. Я не допущу этого. Никогда. И как бы я сам ни желал вашего союза, если она не захочет, ради нее я восстану против короля. Ей даже король Ричард не указ.

Коннал недоуменно приподнял бровь. В зеленых глазах его отражалось сомнение. Рэймонд говорил странные вещи.

Де Клер не торопился рассеять недоумение бывшего ученика. Пожалуй, ситуация его даже забавляла. Впрочем, он не сомневался, что Коннал скоро поймет, о чем идет речь.

— Считай, что я тебя предупредил, мой мальчик. — Глаза де Клера холодно блеснули. — Помни, чьей дочери ты станешь господином. — С этими словами Рэймонд оглянулся, кликнул своих рыцарей и развернул коня. Он отправился туда, где терпеливо ждала его Фиона, — к дороге, ведущей в замок на вершине холма. Стук копыт о схваченную морозом землю гулко раздавался в тишине.

Коннал вздохнул и задумчиво потер переносицу.

— Отличное начало, Коннал, — произнес у него за спиной Гейлерон. — Разозлил графа, укрепил его в нежелании отдавать тебе дочь, разрушил планы короля…

— Довольно! — прервал его Коннал. Он крепче сжал поводья, заставляя себя смирить гнев. Сжать кулаки до боли — это все, что ему оставалось. Не раз он прибегал к этому приему в сарацинском плену. Умение владеть собой помогло Конналу охранить жизнь. И не только себе. — Вот уже два дня, как мы здесь, а она даже не соизволила явиться мне на глаза.

— Может, она не знает? — неуверенно предположил Брейнор.

— О нет, она знает!

Похоже, ее поведение служило лишним доказательством, что Шинид осталась избалованной, вздорной девчонкой, Коннал пришпорил коня. И недобро прищурился, заметив на тонкой черте, отделяющей белизну заснеженного берега от туманно-серого моря, женскую фигуру.

Он не мог забыть эти волосы. Длинные, необыкновенно длинные. И огненно-рыжие. Развевающиеся на ветру как знамя — боевое мятежное знамя. Она вновь бросала ему вызов, и в который уже раз его терпение подвергалось испытанию на прочность.

Глава 2

Гленн-Эрим

На черном камне у самой кромки воды стояла Шинид. Холодный ветер дул ей в лицо, раздувал полы плаща. По правую руку от нее в песок был воткнут меч. У ног ее на песке несмело разгорался костер.

Шинид подняла руки, повернула их ладонями к небу, откинула голову, и подбитый мехом капюшон упал ей на плечи, открывая взору медно-рыжую тяжелую копну волос.

Шинид благодарила небо за покровительство и щедрость, за то, что оно не поскупилось на снег, укрывший от холодов тех, кто под белым одеялом в покое и тепле будет дожидаться весны.

Море ответило ей приглушенным рокотом волн, разбивавшихся о гладкие камни, прежде чем откатиться назад.

— Ну же, малютки мои, — говорила Шинид, — вы не забыли о том, что нужны нам? — И костер у ее ног разгорелся ярче.

Снег сыпал с неба, Шинид стояла как будто за полупрозрачной завесой. Солнце силилось пробиться сквозь тяжелые тучи, и снежинки, попадая под луч, зажигались радугой, прежде чем упасть ей на ладони, на плащ, на червонное золото ее волос. «Стихии сегодня разыгрались», — подумала Шинид и засмеялась, не в силах скрыть восторга.

И тут словно по волшебству море утихло, волны поникли в почтительном поклоне, костер потух, не оставив после себя ни углей, ни пепла, лишь легкий дымок.

— Колдуешь, Шинид?

Шинид замерла, но не повернула головы. Зачем? Его появление не помешало ей творить молитву сейчас, не нарушило необходимой для этого сосредоточенности, но вот его приезд в Ирландию два дня назад заставил ее изрядно поволноваться. Да, он нарушил безмятежность ее существования, ибо вот уже две ночи, как он являлся ей во сне, и эти сны не были ей приятны. Голос его оказался ниже, чем она помнила. И резче. Она ощущала тот же гнев и неприязнь, как и тогда, когда ему еще только предстояло стать рыцарем и мужчиной. Она раздражала его раньше, и теперь в голосе его тоже слышалось раздражение.

Так какого же черта он здесь?

Коннал О'Рурк Пендрагон был ее болью, тяжкой болью ее прошлого, и она не испытывала желания быть с ним рядом. Да, он стал вехой в ее жизни, но не более того. Когда-то она его обожала — он был тогда еще мальчиком, но что это дало ей, кроме боли? Эта любовь лишний раз доказала, что нельзя позволять невинному сердцу править кораблем жизни.

Править, чтобы разбиться.

Шинид махнула правой рукой, и меч появился из песка, словно кто-то невидимый вытолкнул его оттуда.

Коннал тихонько ругнулся.

Шинид знала, что он проделал весь этот долгий путь не для того, чтобы позволить ей жить так, как она хочет. Рано или поздно разговор состоится, так почему бы не сейчас?

Она повернулась к нему и посмотрела на него. Тяжелый меч она сжимала теперь обеими руками.

Потому, как вспыхнули его глаза, по быстрому движению зрачков — он окинул ее взглядом всю, с головы до ног, — она поняла, что Коннал не ожидал увидеть ее взрослой. Тринадцать лет… Тогда они оба были невинными и наивными, но как давно это было! Шинид и сама не ожидала увидеть его там, и даже ей потребовалось время, чтобы оправиться от удивления.

Феи и эльфы свидетели — перед ней стоял настоящий богатырь. Могучий, властный и суровый. С глазами зелеными, как морской лед. Но во взгляде его не было ничего, что могло бы ее согреть, — ни дружеского участия, ни нежности, ни радости узнавания. Только этот холодный льдистый огонь.

И этот огонь прожег ее душу.

Не сказать, чтобы ей это нравилось. Но она иного и не ждала.

Ветер шевелил подбитый мехом плащ на его плечах, отбрасывал его назад, открывая взгляду руки, сложенные на груди. Могучие предплечья и кисти в боевых рукавицах, сверкавших металлом. В кожаной куртке темно-коричневого цвета и надетой поверх кольчуге из металлической сетки — только боевого шлема не хватало — он выглядел здесь чужим: английский рыцарь, захватчик на ирландской земле. Этот английский наряд был словно клеймо, выдававшее в нем врага. Ветер шевелил его черные волосы, блестящие, как соболиный мех. Но в черноте его волос угадывался едва заметный рыжий оттенок — все, что осталось у него от детства. Только это, пожалуй, и напоминало того мальчика, каким он был тринадцать лет назад. Щеку его уродовал шрам — его он приобрел уже мужчиной.

Шинид вглядывалась в его лицо, в фигуру в тщетной попытке найти того мальчика, которого она когда-то любила, но нет, того ребенка заменил мужчина, и сердце ее отказывалось его узнавать.

— Нет, Пендрагон. Я не колдую. Хотя это тебя не касается.

Коннал нахмурился. Он отвык от подобного тона. Но была еще одна причина. Он даже представить себе не мог, что та девочка, что заглядывалась на него, ходила за ним по пятам, мешала ему в его занятиях и отпугивала от него других девчонок, могла говорить с ним вот так!

Впрочем, тринадцать лет — долгий срок. Она уже давно не была той девочкой. Перед ним стояла женщина, высокая, статная и умопомрачительно красивая. Она и ребенком была красива, это верно. Но его не могла обмануть внешность. Он знал, что под этой красивой оболочкой прячется испорченное существо. Другого — но не его — могли обмануть эти невинные синие глаза. Он знал, на что она способна. На какие жуткие поступки.

И все же… Он помнил, слишком хорошо помнил, как она говорила со стихиями. Сверкающая посреди зимней метели. В зеленом бархате со снежно-белой меховой оторочкой. Волосы треплет ветер — ее покрывало, ее защита. Ленточки, вплетенные в тонкие косички, — ленточки с письменами, часть ее магии и магия ее волос. Зеленый наряд говорил о благородстве ее происхождения, кельтский орнамент, вышитый золотом по подолу, выдавал в ней принцессу, и при этом не важно, считали ее таковой англичане или нет. И она держалась как истинная принцесса. Гордо поднятая голова, синие глаза, в которых был вызов.

— Теперь меня касается все, что ты делаешь.

Шинид подняла руку, призывая его замолчать.

— Больше ни слова, Пендрагон. Я знаю, зачем ты приехал. Но свадьбы не будет.

— Отчего же? — Он знал, что она ему откажет, почему же тогда ее слова так его задели?

— Потому что я так сказала.

Коннал усмехнулся, но Шинид почувствовала, что он обижен.

— Ты не можешь не подчиниться приказу короля Англии, Шинид.

Она презрительно усмехнулась в ответ:

— Короля, который предпочитает своей стране чужие земли, а править оставляет других? — Шинид подняла меч острием вверх и медленно пошла вдоль берега к тропинке, ведущей наверх, в замок. — Открой глаза свои, закрытые англичанами, Пендрагон, и посмотри на меня.

Он схватил ее за руку.

Он был почти готов к тому, чтобы почувствовать ожог, но боли не было, просто появилось ощущение, будто ладонь его пронзил мощный поток таинственной энергии, и энергия эта исходила от Шинид. Кожа занемела, по ладони побежали мурашки, сердце подскочило в груди, дыхание перехватило. Было так, словно он, не останавливаясь, бежал от самого Гленн-Тейза.

Коннал отдернул ладонь.

— Что ты сделала? — Он окинул взглядом ее лицо, такое изумительно красивое.

Шинид брезгливо поджала губы.

— Ты уже готов обвинить меня в том, что я наслала на тебя порчу. — Она крепче сжала рукоять меча. — Я теперь не та своевольная и глупая девчонка, Пендрагон, но ты, судя по всему, не слишком поумнел с тех пор. Хотя, — она на миг опустила взгляд на рукоять меча, — во всем остальном с тобой произошла разительная перемена.

— Какого дьявола все это значит? — рявкнул он и, не дождавшись ответа, продолжил: — Говори что хочешь, Шинид, оскорбляй, если не можешь без этого. Я привык.

Она окинула его медленным взглядом: его английский наряд, его английский меч, он и держался как настоящий англичанин. Сердце ее заныло от боли.

— Ты даже говорить стал, как они, — печально прошептала она. — Я выбрала себе судьбу, рыцарь. Я знаю, в чем мое предназначение, и буду бороться за то, чтобы его исполнить. Никто не может приказать мне, за кого выходить замуж и с кем ложиться в постель, и уж тем более мне не указ король, у которого не хватает ума даже на то, чтобы посетить ту страну, которую он завоевал.

Коннал не стал вдаваться в бессмысленные пререкания по поводу того, что приказ короля — закон для любого из его подданных.

— Этой страной правит брат короля, принц-регент.

— Можно подумать, ты не знаешь, сколько бед он натворил на этой земле! Ирландия для него что игрушка для неразумного мальчишки! А страдать приходится нам.

— Я здесь для того, чтобы страданий у вас поубавилось. Шинид усмехнулась, соболиная бровь приподнялась в насмешливом недоумении.

— Неужели, Пендрагон? На чьей же ты теперь стороне: на стороне моей Ирландии или твоей Англии?

Он побледнел, словно ему дали пощечину.

— Ирландия — моя родина.

— Если это так, то почему должно было пройти тринадцать лет, чтобы ты вернулся сюда? Да еще с приказом короля!

Коннал не мог оставаться равнодушным к той горечи, что прозвучала в ее вопросе. Сейчас она напомнила ему мать, которая произнесла почти те же слова, когда он приехал навестить ее в Донеголе. Но у него были серьезные причины чтобы не стремиться домой. Слишком острой болью и стыдом отзывались воспоминания о событиях тринадцатилетней давности. Уже тогда он поклялся себе, что никому не расскажет о пережитом унижении. Чтобы избыть свой стыд, он готов был весь остаток жизни провести в битвах.

— Я был… занят, — только и сказал он.

— Вот как, — протянула она, пристально глядя на него. — Занят — чем? Насаждением своей веры неверным? Убийством ради несметных богатств мусульман? И так же ты намерен поступить с моим народом, действуя от имени короля?

Шинид всегда умела задеть самую больную струну. Коннал едва сдержался, чтобы не нагрубить ей. Он шагнул к ней и могучей скалой навис над хрупкой девушкой.

— Я рыцарь короля Ричарда, Шинид. Мой долг действовать по его приказу и от его имени. И такие, как я, служат залогом мира!

— Я не так наивна в политических вопросах, как тебе кажется, Пендрагон. Ты ненавистен мне не сам по себе. Мне ненавистен человек, что скрывается за щитом и мечом другого и забывает, откуда он родом!

— Я беспристрастен. Моего в Ирландии почти ничего не осталось, — ответил он сдержанно.

— Вы слишком самонадеянны, сэр. Вы покинули родину ради англичан, в то время как я оставалась здесь, всеми силами стараясь сгладить тягостные последствия правления английских наместников. Теперь вы вернулись, чтобы забрать то, что я считаю своим. — Она приблизила к нему лицо, и глаза ее вызывающе блеснули. — Этому не бывать! Никогда! — Она повернулась к нему спиной и стала подниматься на замковый холм, используя меч как трость.

— Шинид!

Она не оглянулась. Походка ее была плавной, она словно парила над снежной равниной.

— Все решено, Шинид. Антрим принадлежит королю.

— И ты тоже, — эхом откликнулась Шинид.

Коннал мрачно усмехнулся и начал подниматься следом. К своим товарищам, поджидавшим его на вершине холма.

— Похоже, и тут промашка вышла, — философски заметил Гейлерон, подавая Конналу поводья его коня.

Коннал бросил взгляд в сторону женщины, идущей под снежной сенью деревьев, и невесело произнес:

— Напротив, я ожидал худшего.

Но сам он прекрасно понимал, что Шинид просто ждет удобного момента, чтобы одержать над ним верх. Она стала мудрее и не говорит всего, что у нее на душе. Она научилась скрывать свои чувства. Она овладела искусством владеть собой едва ли не лучше, чем он сам.

Коннал вскочил на коня и огляделся.

— Она разгуливает в одиночестве? Без сопровождения? Без охраны?

Шинид была вооружена, но меч был слишком тяжел для женской руки, обороняться с его помощью она бы не сумела.

— Никого рядом с ней нет, милорд, — пожал плечами Гейлерон.

Мужчины озабоченно переглянулись и одновременно посмотрели на женщину, идущую к замку.

— Она прямо нарывается на неприятности, — пробурчал Коннал и окликнул Шинид, но она не повернула головы. Она шла быстро, гораздо быстрее, чем по понятиям Коннала могла идти женщина. Когда она подошла ближе, Коннал увидел, что вокруг ее головы образовался нимб из крохотных птичек. Миниатюрные создания весело щебетали, две или три уселись ей на плечо. Не успевшие полинять крольчата выскочили из норы и бросились следом за ней, словно игривые щенки.

Шинид остановилась, взяла самого маленького крольчонка на руки, что-то шепнула ему и отпустила. На губах ее играла улыбка. Крольчата походили на коричневые меховые мячики, подскакивающие на снегу.

Свистящий звук, до боли знакомый, прорезал тишину. Коннал стремительно развернулся и увидел, как стрелы пронзили крольчат, тех, что так доверчиво жались к ногам Шинид… Птицы с тревожным криком разлетелись.

— Не стрелять! — закричал Коннал.

Шинид закачалась и медленно осела на землю. Коннал в испуге подумал, что стрела угодила в нее. Глаза ее помутнели от горя — последняя стрела убила крохотного крольчонка того, что был к ней ближе всех. Снег окрасился в цвет крови. Шинид протяжно застонала.

— Шинид! — крикнул Коннал, бросаясь к ней.

— Ты здесь всего лишь пару дней, Коннал, а уже сеешь вокруг себя смерть.

Слова ее смутили его, а ведь он думал, что душа его накрепко защищена панцирем равнодушия к чужой боли.

— Побойся Бога, женщина! Солдаты добывают себе пропитание. Инстинкт охотников у них в крови.

— Ни одна душа в Антриме не голодает с тех пор, как вернулась из изгнания моя мать. Мы все следим за тем, чтобы люди здесь были сыты, и охотимся только по необходимости! — со злой досадой ответила Шинид.

— Что значит «мы»? Мои люди в большинстве своем живут не в замках и питаются тем, что смогут добыть. И хочу сразу тебя предупредить, — поторопился добавить Коннал, — мне наплевать, что ты по этому поводу думаешь, но я не отдам приказа прекратить охоту!

— Тогда вели им охотиться на взрослых зверей. — Острием меча она указала на кровь на снегу. — Не на детенышей!

«У детенышей мясо нежнее», — хотел он ответить ей, но мудро промолчал.

— . Это произошло случайно. Приношу свои соболезнования. — Коннал бросил взгляд на дичь на снегу. — Смею заверить, ни мясо, ни мех не пропадут.

— Жертва была напрасной! — в сердцах воскликнула Шинид. — Предупреди их, — она кивнула в сторону группы солдат, — если они еще хоть раз убьют того, кто способен произвести потомство, мы вообще перестанем давать им еду. — С этими словами Шинид поплотнее запахнула плащ и пропала, растворилась среди деревьев.

Коннал удивленно заморгал, когда на том месте, где она только что стояла, остался лишь красный дымок, который быстро рассеялся. Девочкой она никогда не проделывала подобные трюки. Он всегда считал, что лишь мать ее способна на подобное волшебство. Но видно, он ошибся. Какие же еще чародейские штучки она припасла для него? И как ему с этим быть? Когда она станет его женой, он запретит ей колдовать. Впрочем, он тут же напомнил себе, что мечтает о невозможном. Если ее народ и эта земля проживут и без ее колдовства, то Шинид, мятежница, предпочтет погибнуть, но не покориться. Он должен быть готов к яростному сопротивлению и утонченному коварству.

Словно издалека он слышал возгласы солдат, полные восхищения и страха. Коннал оглянулся. Только Гейлерон и Наджар отнеслись к происшедшему спокойнее остальных. Зачем ей нужно было устраивать подобное шоу перед людьми, и так относившимися к ней с подозрительной настороженностью? Совершенно очевидно: она не боялась тех, кто мог бы убить ее по одному лишь подозрению в колдовстве. Ведь даже среди рыцарей Коннала таковых хватало.

«Ты здесь всего лишь пару дней, а уже сеешь вокруг себя смерть», — вспомнились ему слова Шинид, и эти ее слова вызвали к жизни иные воспоминания, неизменно рождавшие чувство неискупимой вины, когтями терзавшей его душу. Он старательно подавлял в себе это чувство, заталкивал его глубоко внутрь, но окровавленные тушки на снегу — всего лишь мясо, еда для солдат — отчего-то выглядели теперь немым укором. Он был готов согласиться с Шинид: вернувшись домой, он принес на родину не мир, а смерть и разрушение.

Коннал вскинул голову и обвел взглядом местность.

Итак, он дома, и здесь предстоит ему сразиться с демонами, тринадцать лет терзавшими его душу, вскормленными его страданиями и преступлениями. За тринадцать лет они окрепли настолько, что если не он их, то они его сожрут и низвергнут в ад.

Снег захрустел под тяжелыми шагами, Коннал оглянулся и увидел Наджара. Закутанный в мех индиец выглядел неуместным на этой земле, но не более неуместным, чем остальные, разве что татуировка на лице и большой белый тюрбан водруженный на бритую голову, придавали ему экзотический вид в этой холодной стране.

— Я должен защищать вас и от нее тоже, господин?

Коннал прищурился.

— Я выжил в тюрьме Саладина Великого, неужели я не смогу справиться с женщиной?

— А вы справляетесь, господин? Я что-то не заметил.

Коннал прорычал нечто, не предназначенное для дамских ушей, нечто, пожалуй, слишком грубое даже для видавшего виды индийца и, вскочив на своего верного Ронана, помчался в замок.

Он был преисполнен решимости выполнить волю короля, даже если для этого придется привязать Шинид к алтарю. За плечами его были сотни битв и моря крови, так неужели он не сможет справиться с какой-то женщиной, пусть даже колдуньей? Сопротивляясь ему, Шинид только зря теряет время.

Принц Иоанн плюхнулся в кресло, задумчиво постукивая себя пальцем по губам. Он смотрел на клубы пыли за окном, а в это время его свита пребывала в суетливом беспокойстве.

Выдержав паузу, принц обратился к шпиону:

— Говоришь, он уже в Ирландии?

— Да, ваше высочество. — Шпион почтительно опустил глаза. — Он получил приказ жениться.

Гой брат полагает, что может отстранить меня от дел, своих эмиссаров! — раздраженно проворчал Иоанн.

Иоанна и военный советник почтительно кивнули, соглашаясь. Иоанн метнул взгляд на шпиона: — Кто его невеста?

— Шинид, принцесса Девяти Лощин. — Иоанн смерил шпиона недобрым взглядом.

— Ты произнес ее имя с почтением, ирландец.

— Шинид — дочь Фионы О'Доннел и лорда Рэймонда де Клера, мой господин. И еще… — Ирландец замолчал, не решаясь продолжить.

— Что мешает тебе говорить начистоту? Ведь ты все равно уже предал свой народ!

Ирландец вспыхнул от гнева:

— Она колдунья!

— Лжешь!

— Конечно, я лгу, милорд, — осмелился съязвить шпион, хотя руки его дрожали от сознания собственной дерзости.

Иоанн от души наслаждался происходящим. Ему нравилось внушать страх подданным. Вволю позабавившись, принц вопросительно взглянул на советника. Темноволосый мужчина, стоявший в дальнем углу комнаты, едва заметно кивнул. Иоанн вновь перевел взгляд на ирландца. Итак, кланы де Клера и Пендрагона должны объединиться. Сама мысль об этом казалась Иоанну возмутительной. Он поерзал в кресле. Пусть он ни разу не встречался с ними, но он был достаточно наслышан об обоих, чтобы ненавидеть и бояться и того, и другого. Надо было давно с ними разобраться, а сейчас, когда на дальних форпостах страны действовали мирные соглашения, он не мог пойти на них войной. Как случилось, что он до сих пор ничего не слышал о незамужней дочери де Клера?

— Расскажи мне об этой женщине, — приказал Иоанн, потянувшись к вазе с фруктами.

— Она происходит из древнего рода. И, как и ее мать, она умеет править стихиями.

Иоанн надкусил сочный плод. «Мой братец обратит ее умение против меня», — подумал Иоанн, вытирая руки о вышитую скатерть.

— И ты в это веришь?

— У меня есть неопровержимые доказательства.

— В самом деле? Тебе повезло. Не многие могут похвастаться тем, что видели колдунью за работой. — Иоанн покосился на советников. — Давай, валяй рассказывай о колдовском зелье, булькающем в ее котелке.

Советники подобострастно захихикали.

— Не следует недооценивать эту женщину, ваше высочество.

Иоанн нахмурился — тон ирландца ему не нравился. Еще немного, и он потеряет терпение. Переход от раздражения к гневу совершался в нем молниеносно.

— Значит, ты чего-то недоговариваешь.

Ирландец дерзко вскинул голову. Вначале он посмотрел на советников, а лишь потом на принца. Шпион не воспринимал свой поступок как измену. Это был всего лишь акт возмездия. Око за око. Зуб за зуб. Ему было наплевать на принца Иоанна и на его желания. Все, что ему требовалось, — это получить каперское свидетельство и деньги, чтобы собрать войско. И тогда можно будет нанести ответный удар и забрать две жизни за те две, что отнял у него де Клер.

— Магия ее очень сильна, сэр, — пояснил шпион. — Едва ли кто может с ней сравниться. Даже ее мать Фиона. А теперь к силе стихий прибавляется еще одна. Простите, сэр, за то, что напоминаю об этом, но Пендрагон прославлен своей воинской доблестью, к тому же он — ставленник короля. И вдобавок ни колдунья, ни ее жених вас не любят.

Ирландец многозначительно замолчал, давая Иоанну возможность осмыслить полученную информацию.

Принц в ответ лишь невразумительно хмыкнул и отправил в рот еще одну сливу, после чего встал и прошествовал к окну. Шпион склонился в почтительном поклоне. Этот Пендрагон не соизволил просить аудиенции у принца Иоанна — правителя Ирландии. Его, похоже, не волновало, что при дворе принца его считали весьма опасным человеком. Имея при себе королевскую печать, Пендрагон мнил себя неуязвимым. Какой опасный альянс: Пендрагон и колдунья! Иоанн опустил руку на мешочек с монетами, висящий у пояса.

— И какими силами обладает эта колдунья? — спросил он, обернувшись.

— Она может творить предметы из ничего, расплавлять металлы силой взгляда, перемещаться из нашего мира в мир фей, эльфов и троллей. — Встретив недоверчивый взгляд принца, шпион поспешил добавить: — Она умеет превращаться в кошку, оленя или собаку.

Брови Иоанна поползли вверх.

— Это невозможно, — заявил он, а между тем воображение тут же нарисовало ему все последствия участия этой женщины в его судьбе.

Ирландец поморщился, как от боли. Тон его оставался почтительным, но наблюдательный слушатель не мог бы не заметить, что он задет и весьма напуган.

— У меня нет причин лгать вам, сэр.

— Найди ее и приведи ко мне. — Иоанн решил прибрать ее к рукам до того, как она начнет помогать Ричарду. Он скользнул взглядом по бедной одежде ирландца, потом опустил взгляд на роскошный ковер, на котором остались грязные следы.

— По закону ее надлежит казнить лишь за одни разговоры о колдовстве. К тебе это тоже относится.

— Но, сэр…

Иоанн недобро прищурился.

— Убирайся, пока я не передумал, — прошипел принц. Шпион побледнел, попятился и исчез за дверью. Иоанн посмотрел на советников и пожал плечами.

— Схватите ее и сожгите у столба! Ричард не должен ее получить, как не получит ее в жены и этот Пендрагон. Но… — тут Иоанн сделал многозначительную паузу, — если она на самом деле так сильна в колдовстве, я хочу иметь ее при себе. Но одну, без Пендрагона. — Иоанн обвел взглядом подданных, желая убедиться, что его все поняли, и снова посмотрел в окно. — Найдите того, кого она любит. Чтобы, когда наступит нужный момент, она была посговорчивее.

Никто из присутствующих не посмел ему возразить. Иоанну это нравилось. Очень нравилось.

Глава 3

Верхом на своей белой кобыле Шинид въехала во двор замка. Монро, ее личный охранник, выступил ей навстречу. На лице его была та самая недовольная мина, которую, как она подозревала, он носил по ее милости весь день.

— Миледи, сколько, раз я должен напоминать вам о том, что вы должны предупреждать меня, если собираетесь выехать за ворота замка? — спросил Монро, привычно потянувшись за поводьями лошади, и едва не чертыхнулся, вспомнив, что Шинид не пользуется упряжью.

Шинид улыбнулась, соскакивая на землю. Что-то Монро сегодня чересчур суетлив.

— Может, раз сто? Или тысячу?

Монро раздраженно пробурчал что-то, при этом умудрившись сохранить почтительный тон.

— Ты же видишь, ничего плохого со мной не случилось.

Кобыла побрела к конюшне — дорогу она знала прекрасно. Шинид и Монро, предоставив лошадь самой себе, пошли в замок.

— Я была на берегу, не слишком далеко отсюда, и не говори мне, что ты не знал, где я находилась.

Монро молча шел рядом. Да, он знал, где можно найти Шинид. Он видел ее кобылу, мирно щипавшую траву у дороги, но дело было не в этом. Он все никак не мог привыкнуть к непредсказуемости своей госпожи. Если дело так пойдет дальше, она сведет его до срока в могилу.

— Леди Шинид, с вами никогда не знаешь, чего ожидать.

Шинид откинула капюшон.

— Правда? — удивилась она.

Монро недовольно поморщился. Только начальник охраны мог позволить себе так говорить с принцессой.

— Разве, проснувшись, я не обхожу замок, чтобы посмотреть, все ли в порядке? Каждый день я спускаюсь в деревню и хожу по домам, общаюсь с людьми, так что ты напрасно упрекаешь меня в непредсказуемости.

Монро усмехнулся украдкой. Похоже, она оправдывается.

— Я говорю о том, что вы ходите без охраны, а я из-за этого ночей не сплю.

Шинид подождала, пока Монро распахнет тяжелую дверь.

— Прости меня, Монро. Я обещаю тебе до рассвета никуда не уходить из замка.

Монро недоверчиво взглянул на нее.

— Раз вы так говорите, миледи…

Она тихо рассмеялась, шутливо толкнув Монро в спину.

Из замка на нее пахнуло жаром. Потом она почувствовала шах и лишь затем увидела, что происходит внутри. Пахло жареным мясом, главный зал был полон людей. Женщины готовили рыцарям ночлег, разносили по опочивальням стопки постельного белья и меховые одеяла, молодые слуги расставляли столы, дети путались под ногами. Но при виде принцессы все разом затихли.

И впервые с тех пор, как стала хозяйкой этих земель, она увидела страх в глазах подданных.

Пендрагон! Это все из-за него! Он успел прослыть безжалостным воином, и ее людям было чего опасаться. Шинид заставила себя смирить гнев и ласково улыбнулась соплеменникам. Все вновь принялись за работу, но все же то и дело бросали на нее озабоченные взгляды.

— Люди не знают, чего им ждать, — тихо проговорил Монро.

— Ничего не изменится к худшему, Монро, об этом я позабочусь.

— Но приказ короля…

Шинид бросила на него взгляд, заставивший Монро замолчать.

— Для этих людей ничего не изменится. Я клянусь. Для них — да, возможно. А для нее? Монро нахмурил брови.

— Как бы там ни было, вы можете на меня положиться, миледи.

У Шинид защипало глаза. Ирландские рыцари и воины были для нее друзьями, а не вассалами. Когда отец передал ей бразды правления, они стали служить ей по собственной воле, без какого бы то ни было принуждения. Каждый понимал и принимал то, что она собой представляет, и за это она была им благодарна настолько, что за любого из них готова была отдать жизнь. Если понадобится.

— Спасибо тебе за преданность, Монро. Я только хочу, чтобы ты понимал, на что идешь. Времена наступают трудные. Не знаю, удастся ли мне защитить свой народ, не вступая в войну с англичанами.

Монро кивнул и осторожно прикоснулся к ее руке.

— Я все понимаю, миледи, — чуть заметно улыбнувшись, произнес он. — Но я уверен, что вы найдете самый лучший выход.

Шинид восхитилась его верой в ее всесилие. Ответить ей было нечего, и она лишь позволила ему снять с нее плащ. Подбежала юная служанка, чтобы взять плащ из рук Монро. Шинид благодарно улыбнулась девочке и, наклонившись к ней велела передать домоправительнице, чтобы та подготовила все комнаты замка к приему гостей.

— Значит, он будет ночевать не один? — спросила девочка, метнув взгляд в сторону родителей Шинид, сидевших у очага.

— Верно, не один, моя хорошая. И его рыцари с ним. И все такие большие, как на подбор.

С расширенными от любопытства и страха глазами, девочка убежала выполнять поручение.

— Я подготовил помещение для людей Пендрагона, — проговорил Монро, протягивая свой плащ пажу.

Шинид кивнула:

— Отлично. Но его рыцари должны спать в замке.

Монро угрюмо сдвинул брови, и Шинид пояснила:

— Эти люди вернулись из похода на Святую землю, и им должен быть оказан подобающий прием.

Она могла недолюбливать Коннала, она могла возмущаться тем, что король решает ее судьбу, не спросив ее согласия, но принять гостей как подобает — священный долг хозяина, и она не собиралась нарушать законов гостеприимства. Пусть никому из ее людей не будет стыдно за свою правительницу, а ее родителям не будет стыдно за их дочь.

Монро отправился по делам в казарму, а Шинид быстро прошлась по залу, хлопая в ладоши и приговаривая: «Меган, Корри, Брайан!» И с каждым хлопком загоралась свеча, и вскоре зал наполнился золотистым теплым светом, от которого даже темные каменные стены стали выглядеть приветливее.

Трое слуг явились на ее зов, и она дала им указания по поводу предстоящего пира. Шинид всеми силами старалась развеять страх, поселившийся в глазах ее людей с приездом Пендрагона. Дав слугам поручения, Шинид подошла к родителям, поцеловала отца в щеку, обняла мать и уже потом попросила слугу наполнить родительские бокалы подогретым вином с пряностями.

— Как прошла твоя встреча с Конналом? Шинид покачала головой.

— Тебе бы стоило гнать его прочь через всю Ирландию до самого моря. И пусть бы катился, откуда пришел, — заявила она отцу.

Де Клер улыбнулся той невинно-недоуменной улыбкой, которую Шинид так любила.

— Я слишком хорошо разбираюсь в картографии, дочка. А Коннал — мой ученик, притом не самый плохой.

— Ну что ж, может, умение читать карты — это все, что осталось в нем от того, чему ты учил его, папа, ибо он предстал передо мной именно таким, каким я ожидала его увидеть. — «Каким он являлся мне во сне», — про себя добавила она, и лицо ее вспыхнуло, словно кто-то мог прочесть ее мысли. Прости Боже, но он был так красив! Кожу его позолотило солнце, он сам словно был отлит из золота — ни одного изъяна. Шинид помотала головой, желая прогнать наваждение. — Он требователен, надменен, он верит, что может возвращаться, когда ему вздумается, и брать то, что он считает нужным, без нашего позволения.

— Шинид, — тихо произнес Рэймонд, — замок и земли — твое приданое, но именно тебя он жаждет взять.

Шинид усмехнулась.

— Он не ищет со мной брака, отец. Ему всего лишь приказали взять меня в жены. Будь я дочерью рыбака, он поступил бы так же. Если бы король приказал.

— Но ты не дочь рыбака.

Шинид понимала, что гнев в голосе отца адресован не ей, а лишь тому положению, в каком они все оказались.

Фиона подалась вперед, коснувшись руками дочери и мужа.

— Коннал и его свита вскоре придут сюда. Может, нам лучше поговорить наедине?

Шинид не стала оглядываться, чтобы решить, кто мог бы их подслушивать, а лишь молча кивнув, пошла к лестнице. Под ней находилась комнатка, где они с родителями могут поговорить, не опасаясь посторонних. На карту было поставлено благополучие ее народа. Если даже ей самой не удастся избежать беды, то люди не должны пострадать. В ее обязанности входило заботиться о том, чтобы они жили в мире и не голодали.

Зайдя внутрь, Шинид направилась к скамье, расположенной в алькове у противоположной от двери стене, села на нее, подобрав ноги и укрыв их подолом бархатного платья. Отец подошел к очагу и устроился в подбитом войлоком кресле напротив жены.

Сдвинув головы, они принялись шептаться, но Шинид не могла сосредоточиться на разговоре. Если у них есть что сказать ей, они скажут. Так было всегда. Родители сами виноваты в том, что она вечно все выпаливала начистоту. Шинид задумчиво водила пальцем по замерзшему стеклу. Через оттаявшую часть теперь можно было видеть задний двор. Сад спал под снегом. Как бы ей хотелось вернуть лето, заставить сад зазеленеть вновь!.. Но это чудо было ей не под силу, как не под силу было изгнать из своей жизни короля. Вздохнув, она коснулась серебряной цепи, намотанной на кисть и потерявшей свой блеск за долгие годы. Ей вспомнился день, когда мать лишила ее силы творить чудеса. Несколько лет она не могла сотворить даже самое маленькое чудо: она и цветок не могла заставить зацвести. Вначале она чувствовала себя так, будто ее обманули и предали, затем привыкла, узнав правду о чистом волшебстве и о той великой силе, которую ей однажды суждено обрести. Она думала о том, что сила творить чудеса — великий дар, и мать ее была совершенно права тогда, отняв у неразумной девчонки эту власть. Слишком она в ту пору была импульсивной. И пусть сейчас Шинид стала мудрее и осторожнее, чем раньше, она продолжала носить цепь как напоминание о том, что колдовством злоупотреблять нельзя.

Да, заблуждения и сердечные неудачи закаляют человека и даруют ему мудрость. И все же когда власть творить вернулась к ней, Шинид показалось, что эта сила взорвет ее изнутри. Она едва не пожалела о годах безвластия над стихиями, о тех годах, когда ее не терзали вещие сны, тогда дружбы с ней и ее любви искали не за то, что она волшебница, а просто потому, что она Шинид.

Сердце ее заныло, но к чему жалеть себя? Она давно решила, что ей нет дела до тех мужчин, что желали ее ради дарованной ей силы творить чудеса, а не ради нее самой.

Но она лгала себе. Ибо в глубине души, в тех потаенных уголках, где жила память о Коннале прежнем, о том мальчике, в которого она была влюблена, она желала большего. Отчаянно желала. И была рада тому, что до сих пор не обладала над ним властью. Не могла околдовать его. Не потому, что опасалась, как бы не причинить ему зла. Вроде того, что в гневе сотворила она над юношей, который, как ей тогда казалось, был ей другом.

То было просто детское увлечение. Тогда он рисовался ей национальным героем. В свои неполные пять лет она воспринимала мир как череду приключений, а существа, населявшие этот мир, легко повиновались ее колдовской воле. Она превратила жизнь матери в кошмар, отец не знал с ней покоя, а Коннал по ее воле стал козлом.

Ну, не совсем козлом. Только наполовину.

Тогда она нарушила первую заповедь своей касты — никому не причинять вреда. В тот самый момент, в тот миг, когда осуществилось превращение, она не испытала торжества, разве что на долю секунды. Ее охватил стыд. И уже не имело значения, что она была мала и несовершенна в своем мастерстве. Обратное превращение оказалось очень болезненным.

Он так и не простил ее. И с тех пор он перестал ей доверять.

С этого дня он избегал ее, делал все возможное, чтобы отвадить от себя, порой прибегая даже к жестокости. Но только достигнув девятилетнего возраста, она заставила себя не прислушиваться к голосу сердца.

Шинид смотрела на цепь. Коннал не знал и не узнает о том, что она все еще не может испытать на нем силу своего колдовства. Мать вернула ей силу и власть над предметами и людьми, но за одним исключением: Коннал был вне ее досягаемости. Возможно, мать сделала это из опасения, как бы ее дочь не натворила беды, пока он жил рядом. Когда он отправился в странствия, она забыла о нем. И о том, что ее волшебство над ним не властно. Он много раз обижал ее, заставлял плакать, и Шинид теперь уже сама сумела бы снять заклятие матери: магия ее окрепла достаточно, чтобы сделать это, но поступить так значило бы предать своих родителей. А этого Шинид допустить не могла.

— Шинид, ты не слушаешь.

— Да, отец, — с обезоруживающей улыбкой ответила она — Я не слушаю. Да и обсуждать тут особенно нечего.

Фиона смотрела на дочь с сочувствием.

— Хотела бы я, чтобы это было не так, но ведь мы говорим о твоем будущем, дочка.

— Таким мое будущее представляется королю, но не мне.

Фиона подошла к Шинид, обняла и подвела ее к камину. Взмахом руки Фиона заставила языки пламени с ревом взмыть вверх. Шинид села в кресло, которое освободил для нее отец. Родители стоя смотрели на дочь, и когда Шинид захотела встать, отец жестом остановил ее.

Шинид посмотрела на отца, потом на мать.

— Я не хочу потерять то, что далось мне так тяжело. Я не уступлю Конналу. Только не ему. Я не стану женой человека, который женится на мне по приказу короля, а не по своей воле. Я не стану женой человека, который меня не любит. — Едва ли у Шинид было достаточно времени, чтобы все как следует взвесить, и сейчас она не находила слов для обоснования своей позиции и чувствовала себя в западне. Самым первым ее побуждением было бороться всеми доступными способами. — Король желает использовать меня, чтобы соединить клан лорда Гейлана с нашим, а Коннал хочет только исполнить долг и как можно быстрее с этим покончить.

Родители с улыбкой украдкой переглянулись.

— Ни один человек не должен рассматривать брак как повинность. И он ясно дал понять, что взять меня в жены… ему приказали. И ему не очень-то этого хочется. Будь моя воля, я бы предпочла выйти за какого-нибудь дряхлого старика, нежели стать женой Коннала и потом всю жизнь его убеждать, что я не превращу его в лягушку.

— Тогда я просто скажу ему правду, — решила Фиона и пошла к двери.

— Нет! — Шинид резко поднялась. Фиона нахмурилась и, сложив руки на груди, остановилась в ожидании. — Я заставлю его рассказать мне о его истинных чувствах, и вовсе не потому, что он считает себя в безопасности.

— Может, если бы он знал, он смог бы вести себя более дружелюбно, — тихо произнес за спиной у Шинид отец. Взгляд Рэймонда был устремлен на жену. В глазах его забрезжила надежда.

— Коннал не поверит. Он отказался от моего подарка, тем самым давая понять, что от меня ему ничего не надо. Хотя ему едва ли есть чем гордиться.

Рэймонд посмотрел на дочь, потом на жену. Фиона говорила ему взглядом: «Эти узы прочнее, чем нам кажется». Де Клер кивнул, подошел к массивному резному письменному столу и взял пергаментный свиток.

— За тебя я мог бы пойти войной против короля. Шинид подлетела к отцу.

— И что это даст тебе, папа, кроме ненависти Ричарда?

— Счастье моей дочери.

Шинид нежно улыбнулась и благодарно заглянула в серые глаза отца.

— О, отец, — проговорила она, погладив Рэймонда по щеке, — я то, что я есть. И так тому и быть. Нам уже ничего не изменить. Но если я откажусь выйти замуж за Пендрагона, где гарантия того, что Ричард не пошлет вместо него другого?

— Такое возможно, но тогда он не получит союза, к которому стремится. Даже брак между сестрой Коннала и твоим братом не даст ему желаемого альянса, поскольку ни тот, ни другой не является первенцем.

Шинид отступила на шаг.

— Ричард, может, и хочет объединить два наших клана, но лишь ради армий, твоей и Коннала. Ради легиона вассалов, которые бы сражались и погибали за его безумные идеи. — В голосе ее звучало отвращение. — Я знаю, мало кто верит в успех его крестовых походов. — Она погрозила отцу пальцем. — Взять, к примеру, тебя и Гейлана.

Рэймонд схватил руку дочери и прижал к груди. Страшно даже подумать, какие беды она может навлечь на себя из-за своей привычки говорить то, что она думает.

— Заклинаю, не говори никому об этом, Шинид! Есть люди, настолько преданные королю, что убьют тебя за одни лишь твои слова.

Она улыбалась снисходительной терпеливой улыбкой.

— Имеется также немало тех, кто убил бы меня за то, что я колдунья. К этому я привыкла.

— Шинид, будь благоразумной, — взмолилась Фиона.

— Я достаточно благоразумна, мама, — ответила Шинид, поворачиваясь к матери. — Ты научила меня быть такой. Спасибо тебе и отцу, что не прятали меня от людей.

— Как будто я мог удержать тебя взаперти! — с невеселым смешком заметил Реймонд.

Шинид чмокнула его в щеку.

— Не надо за меня переживать. Я не могу выйти замуж за Коннала, потому что он желает брака со мной по соображениям, не имеющим никакого отношения к чувствам. — Шинид отошла к окну, не взглянув на отца, лицо которого в этот момент приняло весьма виноватое выражение. — Он так изменился. Стал холодным и отчужденным. Как будто все эти годы легли между нами непреодолимой преградой.

Он злился — так ей казалось — на нее за то, что именно ее выбрали ему в жены, за то, что она была колдуньей, за все мелкие обиды, что она нанесла ему ребенком. А она не могла простить ему совсем другого — что он, ирландец, теперь превратился в англичанина и забыл свой народ. И это ее задевало больше всего.

Шинид посмотрела на родителей. Они стояли рядом, и в глазах их читалась тревога.

— То, что я испытывала к нему в детстве, давно похоронено и забыто.

— Но тебе он не совсем безразличен? — осторожно спросил отец, пытаясь нащупать верный тон, понять, сохранилась ли в отношениях этих двоих хоть крупица нежности что-нибудь такое, что могло бы сделать их брак счастливым. Как хотел Рэймонд открыто воспротивиться приказу короля, но у Ричарда найдется достаточно верных вассалов, чтобы заставить Шинид стать женой Коннала, даже если никто из заинтересованных сторон этого не желает. Проблема осложнялась еще и тем, что если о приказе короля узнает Иоанн, он постарается расправиться и с Конналом, и с Шинид, ибо союз двух могущественных кланов, скрепленный кровными узами, представлял немалую угрозу для рвущегося к власти принца. Единственным утешением для Рэймонда было то, что если уж Шинид предстоит выйти замуж не по своему выбору, пусть супругом ее станет человек, которому Рэймонд мог бы доверять и который в случае необходимости защитит ее даже ценой собственной жизни.

— Я спрашиваю тебя еще раз, дочь.

— Я слышала, отец. — Шинид закрыла глаза. Действительно, безразличен он ей или нет? Сколько можно задавать себе все тот же вопрос? Впору было посмеяться над собственной сентиментальностью. Но все же что-то было. Узнав о том, что Коннал возвращается, она испытала радость и надежду, и с новой силой дала о себе знать сердечная боль детских лет. А увидев его, она испытала желание, которое женщина испытывает к мужчине, которого любит.

Сильный и властный, Коннал навек вошел в ее сердце, и, хотя она не могла сказать, что сейчас было сильнее — давние воспоминания или новые возможности, — она желала его. В тот момент, когда он коснулся ее руки, ее бросило в жар, словно теперь была не студеная зима, а жаркое лето.

— Шинид? — Мать тоже ждала ее ответа.

— Конечно, мне он не совсем безразличен. Я с детства его знаю, мама.

— Он тебе как брат?

Шинид резко обернулась, недоумевающе глядя на мать.

— Коннал? Упаси Бог, в жизни не питала к нему сестринских чувств. Что вы хотите от меня услышать?

— Ответь только на один вопрос, дорогая, — попросил Рэймонд. — Если бы ты могла выбирать и все между вами было хорошо, ты бы выбрала Коннала?

Шинид удивленно округлила глаза.

— Что значит «если бы»? Если бы он не был холоден и желчен, выбрала бы я его тогда? Если бы он смотрел на меня как на желанную невесту, а не как на досадную помеху в его жизни, которую он должен принять из чувства долга? Если бы он не обвинил меня в том, что я творю над ним заклинания, едва ли не с первых мгновений нашей встречи… Если бы он столько раз не разбивал мне сердце… — Шинид возбужденно заходила по комнате, и огонь в очаге грозно вспыхнул, под стать ее гневу. — Если бы он не презирал меня за то, что я могу колдовать! — выкрикнула она. — И не презирал меня просто как женщину… Если бы он был тем человеком, которого я однажды в нем рассмотрела, тогда… да! — Шинид остановилась и посмотрела на родителей. — Я бы выбрала его.

Отец усмехнулся, мать сумела сдержать улыбку.

Шинид яростно тряхнула головой, и огненная грива волос рассыпалась по ее плечам.

— Но он совсем не тот, каким мне казался. — Голос ее надломился, и она отвела глаза. Что стало с тем мальчиком, что некогда жил в нем? — Нам не с чего даже начинать. Вы с отцом любили друг друга, а у нас и этого нет.

— Любовь приходит со временем, девочка.

Шинид подняла глаза на мать и заговорила совсем иным, отчужденным тоном:

— Но у Коннала времени не так уж много. Для меня, для Ирландии, для будущего, которое открывается, если наш брак состоится. Все свое время и все свое сердце он посвятил служению королю, который предпочел забыть о собственной стране и у которого нет на нее времени.

Рэймонд открыл уже рот, чтобы возразить дочери, но тут в дверь постучали. Фиона взмахнула рукой, и дверь отворилась сама.

На пороге стоял Коннал, в роскошном наряде из темно-зеленого бархата, казавшегося почти черным, расшитого серебром.

Взгляды их встретились, и сердце Шинид екнуло. Дыхание участилось. И она вспомнила свои ощущения. Так же точно она реагировала на его взгляд и в четыре года, и в девять, и в этом смысле ничего не изменилось за тринадцать лет его отсутствия. Зов сердца.

Она почти ненавидела его за то, что он возродил в ней этот зов, но поделать с собой ничего не могла.

Коннал стоял, пригвожденный к месту неземной красотой этой девушки.

— Я хочу поговорить с тобой, Шинид. — Он шагнул к ней, поклонившись Рэймонду и Фионе. — Милорд, миледи, я бы хотел остаться с Шинид наедине, если можно.

— Мне этого не хочется, Пендрагон! — отрезала Шинид, скрестив на груди руки. — Нам нечего обсуждать!

— Тут ты не права, принцесса, — хмыкнул он. Голос его был слегка хриплым, и по телу Шинид разлилось тепло.

Она ему не доверяла.

— У нас с тобой общее будущее, хочешь ты этого или нет.

Рэймонд кивнул жене, и они направились к двери.

— Папа!..

Рэймонд оглянулся у порога, но Фиона поспешила выскользнуть из комнаты.

— Разве ты не говорила, что тебе ничего не грозит?

Шинид расправила плечи и вздернула подбородок. От такого взгляда иному стало бы не по себе, но Рэймонд только усмехнулся и вышел вслед за женой.

— Проходи, Коннал, выскажи все, что у тебя на душе, ибо не сомневайся: я выложу тебе все начистоту.

— Вот в этом я нисколько не сомневаюсь.

— Тебе не понравится то, что я скажу.

Коннал поднял бровь.

— Итак, мы готовимся к очередной схватке, не так ли?

Шинид почувствовала странное возбуждение. Наверное, именно это испытывают бойцы перед сражением.

— Ты угадал, и я на твоем месте не стала бы загадывать, кто из нас победит.

Зеленые глаза его блеснули и потемнели, лицо приняло жесткое выражение.

— Я еще ни разу не проигрывал, Шинид.

— Тогда приготовься, Пендрагон, сегодня тебе предстоит испытать горечь поражения.

Она открыто бросала ему вызов, и Коннал поднял перчатку. Он закрыл за собой дверь и с этого мгновения ни разу не отвел от Шинид взгляда.

Впрочем, у него и не было желания смотреть куда-то еще.

Поскольку независимо от того, каков был его долг, независимо от его поступков и желания, Шинид О'Доннел из рода де Клер, принцесса Девяти Лощин северного Антрима, заставляла его помнить одной только силой взгляда, что он — мужчина.

И ведьма или нет, она была самой желанной женщиной в мире.

Глава 4

«И эта кельтская красавица твоя», — билась мысль в его голове.

Или будет его, если он сумеет ее приручить.

Но сейчас он уже сомневался в своей способности одержать над ней верх, поскольку, как выяснилось, он ею увлекся. Но какой мужчина не захотел бы видеть такую женщину своей женой? Воплощение красоты и очарования. Сэр Гейлерон, завзятый шутник, не раз говорил ему об этом с того момента, как они ступили на ирландскую землю.

Но Коннал не нуждался в его высказываниях. Стоило лишь взглянуть на нее, и сразу разыгрывалось воображение у любого мужчины. Скрестив руки на груди, он взирал на Шинид, которая совсем еще недавно была для него лишь девочкой из далекого детства.

Она стояла в центре комнаты — воплощенное ирландское упрямство. Он помнил ее непослушным ребенком, вечно создававшим проблемы окружающим, девочкой на пороге переходного возраста, влюбленной в него, а теперь ему предстояло узнать ее как женщину.

Как жену.

До конца дней.

Звучит как недобрая шутка. Он мечтал о браке ничуть не сильнее, чем она. Для этого у него были свои причины, но почему не хочет замуж Шинид? Девушки ее возраста уже давно вышли замуж, но о причинах ее затянувшегося девичества догадаться было нетрудно. Она была упряма, дерзка и своевольна. Ни один мужчина не захотел бы иметь такую жену.

Женитьба призвана принести в жизнь мужчины покой и предсказуемость, но с Шинид его могли ожидать лишь бесконечные скандалы. Бесконечная борьба. Вот и сейчас она с трудом сдерживалась, чтобы не сцепиться с ним. Эта ее поза, это нетерпеливое постукивание ногой о пол — все говорило о том, что на мирные переговоры она не согласна. Он медленно скользнул по ней взглядом, снизу вверх — от узкой ступни, с удовольствием задержавшись на женственных формах ее тела, такого соблазнительного в ниспадающем зеленом платье. Пояс на бедрах из кожи и серебра привлекал внимание к удивительно тонкой талии. Ткань ниспадала красивыми складками с полной груди. На шее красовался широкий обруч из золота и серебра в виде свернувшегося дракона, хвост которого, причудливо изогнутый, опускался на грудь, неспособной оставить равнодушным ни одного мужчину.

Такая женщина может явиться разве что в волшебном сне. Как искушение, как призыв.

И Коннал не замедлил откликнуться на этот призыв. Он был всего лишь человеком, и ничто человеческое ему не было чуждо.

— Почему ты так на меня смотришь? В голосе ее звучала неприязнь.

— Как именно я на тебя смотрю?

— Как будто я слива в сахаре, а тебе дали всего кусочек.

Коннал взял себя в руки, постаравшись прогнать нескромные мысли, что бродили у него в голове. Зачем ей знать, что она его возбуждает? У нее и так достаточно власти над ним.

— Я смотрю на тебя так, как мужчина смотрит на свою невесту, только и всего.

— Тогда перестань на меня так смотреть, ибо я никогда не буду твоей невестой.

Коннал шагнул к ней:

— Этот брак состоится, и ты ничего не сможешь с этим поделать.

Шинид не так-то легко было укротить.

— Я могу куда больше, чем ты думаешь, Пендрагон. Я здесь хозяйка, а не ты!

— Земли эти всего лишь твое приданое, Шинид, — произнес он таким тоном, как будто все это уже многократно обсуждалось. — Ты правишь здесь от имени отца, разве ты забыла?

— Не смей говорить со мной так, будто я ребенок! Я давно выросла, Коннал, — процедила она сквозь зубы. — Ты ничего не знаешь ни об этой земле, ни о людях, на ней живущих. И обо мне ты тоже ничего не знаешь. Так что хочу предупредить тебя, рыцарь короля Ричарда, я правлю кланом, и я здесь вождь, а не мой отец.

— Возможно, так и есть. Покуда мы не обвенчаны.

— Так было, есть и будет! Я — принцесса крови, и право властвовать в Антриме дано мне от рождения. Не тебе решать за меня.

Она была права. Шинид была связана с этой землей более прочными узами, нежели он. Она происходила от древних друидов, магов и волшебников. Впрочем, времена друидов давно канули в Лету, и эти ее притязания на власть не имели для него никакого практического смысла.

— И все же скоро эти земли станут и моими тоже.

— Ты дурак, если думаешь, что ради тебя я откажусь от своего законного права. Все, разговор окончен.

Когда она подняла руку, очевидно, для того, чтобы щелчком пальцев перенестись в другое место, Коннал успел схватить ее за кисть. В глазах ее блеснул испуг, но все произошло так быстро, что Коннал не вполне был уверен в том, что ему это не показалось. Он явственно почувствовал ее гнев и что-то еще — некая живительная сила, исходящая от нее, вошла в него. Две силы разной природы соединились, не перемешиваясь, как вино и масло. Коннал сопротивлялся этой энергии, и сопротивление было почти болезненным. Но Коннал отказывался покориться.

— Ты останешься здесь и будешь со мной говорить. — Терпение его иссякло, и когда Шинид открыла рот, он рывком притянул ее к себе. — Нет, на сей раз говорить буду я!

Шинид была в смятении. Она боролась со страхом, некогда пережитым и загнанным в дальние глубины подсознания, но, кроме страха, было что-то еще: его ладонь у нее на запястье жгла даже сквозь толстый рукав платья, и от этого жара колени ее подкосились, а пульс участился так, как бывало в детстве при одном его прикосновении. Шинид отказывалась признаться даже себе самой в природе своих ощущений, но от этого легче не становилось. Сердце отчаянно рвалось наружу. Нельзя, нельзя позволить ему вырваться навстречу этому человеку. Она чувствовала его запах, его тепло. Не в силах выдержать пытку, она вырвала руку.

— Если ты считаешь, что я перед тобой в долгу, то знай: мы квиты. Я искупила свою вину теми слезами, что пролила от твоей жестокости та девочка, какой я была когда-то.

Коннал покраснел. Всякий раз, вспоминая о том давнем времени, он испытывал стыд.

— С тех пор прошло много лет, — уже мягче проговорил он.

— Верно, мы уравняли счет. Но пока ты воевал в чужих землях, я оставалась верна своей стране, и мы сумели выжить и без тебя, и без твоего короля.

— Согласен, но король напомнил о себе своим вассалам — приказ вступить в брак скреплен его печатью. — Коннал кивнул в сторону стола, на котором лежал привезенный им пергаментный свиток. — Поиграла в принцессу, и довольно…

— Как ты смеешь! — задохнувшись от возмущения, воскликнула Шинид. Никогда в жизни она не испытывала такого сильного желания дать кому-то пощечину.

Коннал продолжал таким тоном, будто она ничего и не говорила.

— Я прежде всего вассал короля и выполню свой долг, так же как и ты.

В глазах Шинид вспыхнул недобрый огонь, и пламя в очаге с шипением взметнулось вверх, лизнув каминную полку.

Коннал посмотрел на огонь и перевел взгляд на Шинид.

— Господи, да ты стала как твоя мать! Прекрати немедленно, не то мы сгорим.

Шинид взмахнула рукой, и огонь совсем погас. Коннал удивленно заморгал, глядя на беловатый дымок, но Шинид вовсе не стремилась его поразить. Она просто не желала выходить замуж за человека, который видел в ней лишь способ угодить своему королю или средство разбогатеть и стать вождем клана.

— Ты не получишь ни замок, ни земли без моего согласия, и Ричард об этом осведомлен.

Коннал проявлял редкостное терпение.

— Получу — посредством брака.

Шинид подбоченилась, глаза ее метали злые искры.

— Посмотрим, как тебе удастся затащить меня к алтарю, если я этого не захочу! — прошипела она.

— Хочешь ты или нет, меня не волнует. Ты всего лишь женщина, и твое слово ничего не стоит.

Шинид тяжело дышала от гнева, глаза ее сузились и стали похожи на глаза дикой кошки. Коннал успел подумать, что никогда еще не видел ее такой… царственной.

— Эти твои напыщенные идиотские утверждения лишнее доказательство тому, что ты действительно превратился в англичанина! Да, твоя родная мать правила своим народом! Как и моя бабушка, Эгрейн, как и ее бабушка тоже! Не думай, что в этом доме кто-то примет тебя всерьез. — Она смерила его презрительным взглядом. — Тот, кто стоит передо мной, не имеет права называться сыном Ирландии!

Слова ее задели его мужскую гордость, и Конналу пришлось приложить немало усилий, чтобы усмирить закипевшую ярость.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — процедил он сквозь сжатые зубы. — Последний раз ты видела меня девятилетней девчонкой!

— Зато то, что я вижу сейчас, мне совсем не нравится.

— Могла бы так прямо и сказать с самого начала. К чему эти нотации про Ирландию и короля!

— Потому что ты каждым своим словом доказываешь, что ты не ирландец.

Коннал лишь нахмурился в ответ.

— Ты говоришь на их языке, — продолжала обличать его Шинид, — ты одеваешься, как они. Ты командуешь армией, которая только и делает, что убивает по приказу короля, которому даже до своей Англии нет дела. Он и был там всего лишь пару дней — чтобы ему корону надели на голову, а потом умчался на Восток, чтобы завоевывать и грабить во имя своего бога. — Шинид перевела дух. — Скажи мне, отчего ты следуешь за таким ничтожеством и даже убиваешь ради него?

Коннал внимательно смотрел на нее. В последнем ее вопросе послышались умоляющие нотки, словно она действительно силилась его понять. И это внушало оптимизм. Но она все равно не поймет. Никто не поймет. Ибо он никому не хотел открывать правду. Никому не дано узнать о том, почему он так упорно боролся на стороне Ричарда. И уж во всяком случае, он не собирался открывать постыдную тайну своей жизни этой женщине.

— У меня на это есть причины, и тебя они не касаются.

Шинид задумчиво сдвинула брови, пытаясь расшифровать то, что увидела в его взгляде. Впрочем, он умел владеть собой. Мгновение — и лицо его вновь стало непроницаемым.

— Рыцарство стало твоим щитом, и этот щит заслонил собой все остальное. Но знай, ты выбрал неверный путь. Английских рыцарей здесь не любят. Не любят на твоей родине, Пендрагон.

Он отвернулся. Она видела, как дважды дернулся кадык — Коннал хотел сглотнуть застрявший в горле комок. Шинид видела, как ему тяжело, и отчего-то ей тоже стало больно и грустно, словно тень от его печали накрыла и ее. Она постаралась не анализировать свою реакцию, просто сказала себе, что, наверное, в его прошлом есть нечто, о чем он предпочитает не вспоминать.

Коннал повернулся к ней. Злой прищур глаз и презрительно опущенные уголки губ должны были отвадить ее от дальнейших расспросов.

— Я никому не причинил боли, — отчеканил он. И подумал: «Кроме, пожалуй, тебя».

Шинид отступила, медленно смерив его взглядом. Она сама совершала ошибки в прошлом, но находила в себе мужество в них признаваться. Коннал же не желал видеть ничего дурного в своем поведении.

— Конец клубка здесь, Пендрагон, — загадочно произнесла она. — Ты найдешь его, или он найдет тебя.

Коннал озадаченно сдвинул брови, пристально глядя на свою невесту. Он услышал горечь в ее голосе. Нет, перед ним была не та Шинид, которую он помнил. В детстве она была необузданной и беспечной, она не думала о том, что принесет ей завтрашний день. И это ему нравилось. Пожалуй, единственное, что ему в ней нравилось, — то, что она умела жить одним днем и не думать о будущем. Да, теперь она стала взрослой, но что же произошло за эти тринадцать лет? Что могло выхолостить в ней неистощимое жизнелюбие?

— Я не проведу остаток дней рядом с человеком, который может так легко повернуться спиной к, нуждам своих соотечественников.

— Опять голословные обвинения.

— Неужели? — Шинид отступила на шаг, закрыла глаза и простерла ладони вверх.

«Господи, она снова колдует!»

— Шинид, — с тихой угрозой произнес он, — не надо.

— Испугался, воитель?

Коннал готов был схватить ее и трясти, чтобы заставить остановиться. Еще немного, и ярость его выйдет из-под контроля. Но он не мог отвести от Шинид глаз: от нее исходила энергия, и казалось, сам воздух дрожал от напряжения. И вдруг между ладонями ее возникла светящаяся дуга. Коннал заморгал, испуганно взирая на чудо. Лицо ее хранило безмятежное выражение, роскошные волосы сияли, как расплавленная медь. Он испытывал благоговение, и неизвестно, чего в нем было больше: восторга перед чудом или преклонения перед ее красотой. Когда она колдовала, тело ее начинало светиться, воздух вокруг дрожал, как в жаркой пустыне, рождая миражи. Он грезил о мире и спокойствии, и, глядя на нее, ему начало казаться, что она может создать только для него гармоничный, безмятежный мир. Все четыре стихии: ветер, земля, огонь и вода — все было ей подвластно. Но Шинид была одновременно и над стихиями и частью их — такой же, как огонь или ветер. Коннал вздрогнул, настолько ошеломила его только что открытая им истина.

Как может мужчина не смотреть на такую женщину с благоговением?

Воздух задрожал сильнее, засиял серебристым светом, и перед очами изумленного Коннала возник меч. Следя за серебряным мечом, он увидел, как тот опустился Шинид на ладони.

Глаза ее сверкали.

Боже милостивый!

Это был меч, подаренный ему королем Генрихом в тот день, когда его посвятили в рыцари. Такой же, как у де Клера, но если рукоять меча, принадлежавшего Рэймонду, украшали самоцветы, то этот меч — и рукоять, и клинок — был испещрен древними кельтскими письменами, воспринимавшимися как узор, ибо никто не мог прочесть эти знаки. Острие, как и у Рэймонда, имело зазубрины, как у пилы, а на крестообразной гарде эфеса красовался дракон с глазами из сверкающих зеленым огнем изумрудов.

— Откуда он у тебя? — тихо спросил он, только сейчас решившись посмотреть ей в глаза.

— Уверена, ты и сам это знаешь, Пендрагон.

Голос ее был печален. Нет, не может быть, чтобы она тоже знала. Она не присутствовала при том, как он швырнул меч к ногам отца. В тот день Гейлен и Рэймонд пытались отговорить Коннала покинуть Ирландию, когда он решил отправиться с Ричардом в крестовый поход. Это было уже после смерти Генриха. Но в тот день Коннал узнал нечто такое, причем от людей, которым он доверял больше всего на свете, что заставило его принять это решение. Нечто такое, что скрывали от него всю жизнь. И вот тогда он, ходивший в любимцах старого короля, стал никем: второстепенной фигурой, какой не следует даже появляться при дворе нового государя.

— Нет, Шинид. То было в Англии. Тебя там не было, и ты не можешь этого знать.

Шинид пожала плечами, как будто сказанное им не имело значения.

— И все же именно этот меч был при мне, когда ты встретил меня на берегу.

Коннал не стал задаваться вопросом, почему он не узнал этот клинок. Ведь тогда, у моря, он смотрел на нее и ничего больше не видел.

Шинид подняла меч острием вверх, и сталь грозно сверкнула.

Коннал не сделал даже попытки взять оружие из ее руки.

— А теперь попробуй сказать мне, что ты не отвернулся от своего наследия. Ты бросил Ирландию с такой же легкостью, с какой бросил этот меч. — Шинид хотела положить оружие на стол подле себя, но Коннал взмахом руки ее остановил.

— Скажи, отчего ты хранишь его у себя? — хрипло спросил он. Слова давались ему с трудом.

— Если ты не знаешь ответа, то недостоин его носить. — Коннал протянул руку к мечу, но Шинид отступила. — Теперь он мой, Пендрагон.

— Зачем он тебе?

— Меч принадлежал лорду, а теперь я вижу, что он умер.

— Лорд умер, это так, но человек жив и скоро станет твоим мужем.

— Нет! Человек, которого я вижу, перед собой, предал свой народ.

Коннал сжал кулаки, с трудом сдерживая вновь накатившую ярость. Слышно было, как хрустнули костяшки пальцев.

Шинид посмотрела в его глаза, и по спине ее побежали мурашки страха. Такой, взгляд может и убить.

— Как смеешь ты так говорить со мной?! — прорычал он. — Я убивал и не за такие оскорбления!

— Я говорю правду. Ты хочешь воевать с собственным народом.

— Ничего подобного!

Шинид не стала отвечать, лишь презрительно усмехнулась. Само спокойствие и уверенность.

— Разве ты не служил де Лейси Роскамону, который воевал с Рори О'Коннором?

Коннал почувствовал, что бледнеет. Это случилось на сороковой день его рыцарства. Это была его первая битва.

— Ты повернул меч против соотечественников, Пендрагон. За короля Генриха. А теперь ты явился сюда по приказу его сына, чтобы отобрать у ирландцев то, что принадлежит им по праву.

— Ирландией правит Англия, Шинид. Ирландия давно завоевана! Признай этот факт, и дольше проживешь!

— Не угрожай мне, Пендрагон.

— Я не угрожаю тебе, — с недоброй усмешкой процедил Коннал, — я всего лишь говорю правду. Раз так сказал Ричард, значит, так тому и быть!

— Не так, покуда я хозяйка Девяти Лощин. Возвращайся в свою Палестину, к своему королю, и веди с ним его священные войны. Ты сделал свой выбор много лет назад. Ирландия в тебе не нуждается.

Конналу показалось, что она вонзила нож в его сердце. Душа его истекала кровью, но он не желал знать, насколько глубока рана. Шинид упрямая, самоуверенная девка, и он устал от этого бессмысленного спора. Коннал провел рукой по волосам, тихо выругался, призывая себя к спокойствию, и наконец спросил:

— Шинид, скажи ради Бога, почему тебя все время тянет сражаться?

— Я не могу выйти за человека, которого не уважаю. Коннал вскинул голову, уперся в нее взглядом и опустил руку.

Наверное, сильнее нельзя ранить человека словами. Коннал не понимал, отчего он не мог пропустить сказанное ею мимо ушей, не принять ее слова близко к сердцу. Как бы там ни было, слова ее ранили его, а сейчас она подсыпала соли на свежую рану.

— Я тоже не хочу иметь женой бешеную ведьму и тем не менее буду твоим мужем. И мне все равно, уважаешь ты меня или нет.

Она вскинула подбородок, и голубые глаза ее были холодны, а взгляд тяжел.

— Нет, Коннал О'Рурк Пендрагон. Ты не будешь моим мужем. — Голос ее дрогнул, и Коннал тоже вздрогнул, как от боли. «С чего бы это?» — подумал он. — Но если ты ищешь брака со мной из-за того, что дал слово своему корою, — она подняла меч, держа его острием вниз, сжимая рукоять обеими руками, — тогда ты должен завоевать мое сердце.

Вскинув голову, она исчезла. Просто растворилась в воздухе.

Коннал, беспомощный в своем гневе, обвел взглядом опустевшую комнату, в которой о недавнем присутствии Шинид напоминало лишь облачко красноватого дыма. За несколько минут она заставила его испытать больше обид, чем все враги, вместе взятые, за дюжину прожитых лет.

«Повернул меч против своего народа. Ирландия в тебе не нуждается. Предатель. Предал свою страну». Мужчина, которого она не может уважать. Слова ее звучали в его голове, отдавались эхом, жгли мозг. Коннал схватился за голову обеими руками. Сердце как бешеное колотилось в груди, его терзало жуткое желание ее задушить. Да он убивал и за меньшие проступки. И совершал такое, от чего позже испытывал стыд. Он видел такое, что не должен видеть смертный. Стоило об этом вспомнить, и его начинало мутить от ужаса и стыда. Но за все это он уже поплатился.

А теперь ему предстояло вытерпеть куда больше за право назвать своим небольшой клочок родной Ирландии.

Коннал отнял руки от головы, призывая себя быть беспристрастным. Он не считал себя предателем, но ведь она сказана, что не уважает его, и он решил, что более тяжелого обвинения не может бросить женщина своему будущему мужу.

И этого он ей не простит.

Коннал распахнул дверь и направился к родителям Шинид, стоявшим возле очага.

Фиона посмотрела за его плечо:

— Где она?

— Исчезла.

— Исчезла? Что ты ей сказал?

— Правду. Что мы должны стать мужем и женой и она не может ничего изменить.

Фиона со стоном повернулась к мужу:

— Господи, неужели, чтобы называться истинным рыцарем, человек должен стать бесчувственным и бестактным? — Покуда Рэймонд подыскивал слова в свое оправдание, ибо именно он сделал из Коннала рыцаря, Фиона снова повернулась к Конналу: — Что еще?

— Простите, миледи, но я бы предпочел, чтобы это осталось между мной и Шинид.

— Тогда не надо было так кричать, — вклинился в их разговор неожиданно выросший за спиной Коннала Гейлерон.

— Милорд, — начал было Коннал, изо всех сил стараясь сохранить любезный тон. — Зачем было давать женщине право хозяйничать и распоряжаться на этой земле?

Рэймонд непонимающе вскинул бровь.

— Я хочу сказать, почему бы не оставить это право мужчине? Как принято в Ирландии.

Фиона пристально посмотрела на Коннала.

— Ты не знаешь почему? Женщины, — чеканя слова, заговорила Фиона, — не любят воевать. С тех пор как Шинид взяла бразды правления в свои руки, на нашей земле царит мир.

— Наверное, успешно править ей помогает магия? Фиона удивленно округлила глаза.

— Ты вновь меня удивил, Пендрагон. Магия едва ли может в этом помочь. Свободная воля — это не та стихия, которой можно управлять.

Коннал осознал свою ошибку и почтительно поклонился миледи, в душе радуясь тому, что суета и шум, сопровождавшие подготовку к пиру, несколько смазали впечатление от его слов.

— Простите, миледи, я не хотел никого обидеть. Фиона милостиво кивнула.

— Ты все еще цепляешься за старые обиды, Коннал, а старые обиды имеют свойство притягивать новые.

Коннал вздохнул и потер лоб. «Здорово, — подумал он. — Теперь я разгневал вторую колдунью и отца первой». Он не мог понять, как случилось, что он потерял контроль над ситуацией. Ответ пришел скоро: это все Шинид со своим колдовством. Он поклялся себе, что не будет реагировать на ее обвинения, но, видно, напрасно. Эта женщина играла на его нервах, как арфистка на струнах. И от ее игры душа у него болела.

— Мне надо поговорить с ней прямо сейчас, Фиона схватила его за локоть, не дав уйти.

— Зачем тебе это?

— Мы должны договориться. Вы поймете, вы ведь тоже были в такой ситуации, когда король велел Рэймонду взять в жены ирландку. Я должен… мы должны повиноваться.

— Да, это я понимаю, но какие чувства ты к ней испытываешь?

Коннал кашлянул и неожиданно хриплым голосом сказал:

— Ничего из того, что можно назвать нежными чувствами. Черты лица Фионы заострились. Взгляд ее пронизывал.

Рэймонд, скрестив руки на груди, молча наблюдал за происходящим.

— Я никогда не обижу ее, не причиню вреда, и я хочу, чтобы вы это знали. Правда, начало получилось не очень хорошим.

«Не очень хорошее начало — слишком мягко сказано», — подумал Коннал. Скорее надо признать, что с момента его появления здесь у них с Шинид все получалось из рук вон плохо. Но и тогда, тринадцать лет назад, все закончилось не лучше, чем началось теперь. Он вспомнил, как Шинид девочкой криками ободряла его во время тренировок. Она мешала ему сосредоточиться, она мешала ему общаться со сверстниками, ибо они смеялись над ним, дразнили за то, что завел себе такую подружку. Сколько раз ему приходилось драться из-за нее! Он должен был трудиться втрое упорнее остальных, чтобы его не считали любимчиком наставника.

Ему пришлось ее оттолкнуть. Пришлось. Он не хотел. Шинид была девочкой, а он пытался стать мужчиной, завоевать право называться рыцарем. Он знал, что поступал жестоко, но он не мог жить той жизнью, какой хотел, потому что этот младенец в платье путался у него под ногами. Он не сожалел о том, как поступил с ней тогда, и сейчас не начал затевать все заново, повторял он себе, и все же… И все тот день, когда он положил конец ее назойливости, стал последним днем, когда она говорила с ним как с другом.

Де Клер подошел к нему и прошептал:

— Что бы вы там ни решили, будь осторожен с сердцем моей дочери, Коннал. Она сильна духом, но и ранима, как всякая женщина. А может, даже больше других.

У Коннала были причины в этом сомневаться, ибо он представить себе не мог, что могло бы пробить ее непоколебимое упрямство, лишенное всякого здравомыслия и человеческой логики.

— Но и власти у нее куда больше, чем у всякой женщины, милорд.

— Король приказал мне взять ирландскую невесту, Коннал, — со спокойной мудростью глядя на молодого собеседника, сказал Рэймонд. — Но я выбрал себе женщину по сердцу. — Он взглянул на Фиону и улыбнулся. — И я даю такое же право Шинид. — Коннал изумленно округлил глаза. — У меня на то есть причина. Когда я…

— Рэймонд, не надо! — перебила мужа Фиона, схватив его за руку.

Рэймонд поцеловал жену в лоб.

— Я доверяю ему, — прошептал он. — И потому, что король приказал им пожениться, он имеет право знать.

Коннал, нахмурившись, переводил взгляд с Фионы на Рэймонда. Страх липкой волной прокатился у него по спине. Он никогда не видел Фиону такой: виноватой и несчастной. Как будто что-то давнее, глубоко спрятанное, прорвалось наружу обидой и болью.

Она покачала головой:

— Не надо, милый, это очень личное, ты же знаешь.

Рэймонд кивнул и, обратившись к Конналу, загадочно произнес:

— Когда я выбирал за свою дочь, я сделал плохой выбор.

Коннал нахмурился. Что хотел сказать этим Рэймонд?

Что она была обручена? С кем? Что она любила кого-то? И почему она сейчас не замужем? По лицу Фионы было видно, что она сердится на мужа за то, что тот проговорился. Интересно, при каких обстоятельствах была разорвана эта помолвка? Коннал испытал странное чувство — нечто вроде ревности — и сам себе удивился. Рэймонд чуть подался вперед:

— Я говорю об этом лишь для того, чтобы ты знал: если она решит не выходить за тебя, я отправлю ее в надежное место, а с королем разберусь сам.

Она этого не допустит. Коннал был в этом уверен, и обсуждать тут было нечего. Как много раз до этого, она будет стоять на своем, но и отвечать за все будет сама. Он не может позволить ей страдать из-за собственного упрямства. Неповиновение приказу короля могло привести только к несчастью: король лишится надежной опоры, она погибнет, сопротивляясь воле монарха, или погибнет ее отец, а Коннал подпишет себе смертный приговор.

Гейлерон опять возник рядом. Он попросил прощения за то, что вмешивается в разговор, и Коннал резко обернулся к нему. Еще до того, как Гейлерон поднял руку, Коннал увидел, что его люди с интересом смотрят куда-то вверх.

Коннал скользнул взглядом по каменной лестнице, и то, что он там увидел, заставило его изумленно раскрыть рот.

— Ты хоть что-нибудь подобное в жизни видел? — шепнул ему Гейлерон.

Коннал молча покачал головой, онемев от восхищения.

По лестнице спускалась Шинид — сама красота и достоинство. Что ж, все верно, ведь в ней текла кровь вождей клана. Он теперь не мог поверить, что она и та разъяренная фурия, с какой ему пришлось иметь дело несколько минут назад, одна и та же женщина. Она излучала спокойствие и горделивую уверенность. В платье темно-синего бархата, она воплощала собой власть. Через плечо к бедру тянулись широкие полосы ткани — они символизировали клан О'Доннелов и дюжину других ирландских кланов. Красные, голубые, зеленые — они радугой сияли на ее платье.

«Ричард, — мысленно прошептал Коннал, — смотри, ты отправил меня воевать. Ибо победить ее одну будет труднее, чем победить дюжину ирландских лордов».

И вот взгляды их встретились. Она помедлила на последней ступеньке и улыбнулась женственно и нежно.

И эта улыбка была так удивительна и так неожиданна, что напоминала стрелу, нечаянно угодившую в сердце.

И в этот момент Коннал принял решение. Он станет сражаться с этой женщиной. За нее. За право обладать ею. За мир для Ирландии. За мир, что она принесет в его душу. Но никогда, сказал он себе, он не отдаст ей своего сердца.

Глава 5

Шинид затаила дыхание.

Коннал раздевал ее взглядом. Если бы он действительно мог видеть ее под одеждой, то заметил бы, что она горит от желания. Взгляд его был как капкан — она не могла пошевелиться, не замечала того, что все присутствующие смотрят на нее, а ее родители, Фиона и Рэймонд, переглядываются с легкой улыбкой. Она видела лишь Коннала.

Того самого ирландского рыцаря, что явился к ней, чтобы заявить на нее свои права.

Нет, с жестокой ясностью вдруг пронеслось у нее в голове, не на нее, а на ее земли и армии, которые давно уже хочет заполучить король. И ради своего короля Коннал готов был пожертвовать собой, а она должна была стать жертвенным алтарем.

«О Матерь Божья! Зачем ты создала его таким красивым? Неприступным. Надменным». Она смотрела на него теперь не как на юнца, только-только посвященного в рыцари, а как на мужчину, покрытого боевыми шрамами и закаленного в битвах. Умудренного жизнью. Она не могла представить себе, какого рода опыт выковал его, теперешнего. Что делает с человеком постоянная близость смерти? Хотела бы она это знать…

Она сделала последний шаг вниз, и Коннал шагнул ей навстречу. Но люди Коннала уже окружили ее. Улыбки, поклоны, шутки. Шинид весело улыбалась, но от нее не укрылось то, что среди людей Коннала было немало таких, кто не посчитал нужным даже поздороваться с ней. Итак, она уже стала причиной раскола в недавно дружных рядах армии Пендрагона. «Он припомнит мне это», — подумала она.

Шинид скользнула взглядом по толпе гостей. Странного вида мужчина, стоявший справа от нее, привлек ее внимание. Он раздвинул плечом тех, кто стоял возле нее, и рыцари Коннала послушно расступились, пропуская его вперед. Он был могуч, широк в плечах и высок. Лицо этого человека производило неизгладимое впечатление. Вытатуированные на смуглой коже черные полосы делали его лицо похожим на маску. Голову его венчал тюрбан, а одежда скорее служила для украшения, нежели для защиты от холода. Манжеты и ворот рубахи из желтого шелка были украшены затейливой вышивкой, широкие шаровары ниспадали свободными складками, нависая над лодыжками. За широкий шелковый пояс был заткнут целый арсенал. Из всех присутствующих лишь он один имел при себе оружие. Шинид встретилась с ним взглядом. Глаза у незнакомца были черны, как южная ночь, а взгляд тяжел и неприветлив. Он так пристально ее разглядывал, что она не очень удивилась бы, если бы он вдруг подошел и посмотрел на ее зубы.

— Она редкостная красавица, господин.

Шинид повернула голову и увидела, что Коннал подошел к человеку в тюрбане и остановился рядом, потягивая вино из кубка. Несмотря на отсутствие устрашающих татуировок и привычное платье, Коннал действовал на нее куда разрушительнее, чем тот, кто назвал Коннала господином.

Коннал усмехнулся, оглядел ее, и Шинид зарделась под его взглядом.

— Шинид, это Наджар.

Шинид медленно повторила непривычно звучащее имя, словно пробуя его на вкус.

— Наджар. Вы были в турецком плену, но ведь вы индиец, не так ли?

Наджар сдержанно кивнул.

Шинид вдруг протянула руку к его лицу и пробежала пальцами по черной полосе татуировки.

— Зачем вы это сделали?

— Разве мой вид не внушает вам страха?

Шинид наклонила голову, раздумывая над его словами.

— Вы похожи на сокола, а сокол, — Шинид скользнула пальцами вниз по его щеке, — красивая птица.

Наджара немало удивил ее ответ. На лице его отразилась внутренняя борьба.

— Так вы меня не боитесь?

— А разве я должна?

Наджар ненадолго задумался.

— Пожалуй, нет. Вы женщина господина. Я буду защищать вас, как защищаю его.

Шинид посмотрела на Коннала, и взгляды их встретились. Коннал ясно дал ей понять, что ни в ком и ни в чем не нуждается. Для него в жизни осталась лишь одна значимая вещь — присяга на верность Ричарду. Шинид перевела взгляд на Наджара.

— Говоришь, ты его защищаешь? Хорошо. Тогда я спокойна. Ты ведь должен будешь доставить его Ричарду в целости и сохранности, а иначе эти клятвы и договоры — пустые слова. Верно?

Наджар усмехнулся и стал похож на демона. Шинид ответила ему дружелюбной улыбкой и, окинув взглядом столы, ломящиеся от яств, посмотрела на Коннала. Тот рассматривал ее с нескрываемым любопытством, как будто увидел в ней нечто такое, о чем раньше не догадывался.

— Ты что-то хочешь сказать мне, Пендрагон?

Коннал отметил про себя, что она предпочитает не называть его по имени.

— Да. — Когда они смогут уединиться, он спросит ее о несостоявшейся помолвке и о причинах, по которым она сорвалась. — С тобой, — Коннал подался вперед, заслонив ее широкими плечами от гостей, — мне всегда есть о чем поговорить.

Наджар тактично отошел в сторону.

— Если ты опять собираешься говорить о клятвах на верность Ричарду и прочей ерунде, то избавь меня от этого хотя бы до завтрашнего утра. — При этом Шинид продолжала лучезарно улыбаться. Синие глаза ее были сама невинность.

Она всегда готова дать ему отповедь. За словом в карман никогда не полезет.

— Хочешь вытолкать меня отсюда взашей, да?

Шинид спокойно встретила его взгляд.

— Едва ли мне это удастся. Да и кому-нибудь другому тоже.

— А как же твоя магия? — насмешливо спросил он. Шинид покачала головой:

— Долго же ты пропадал, если забыл наши законы.

— Нет, помню. Но как-то раз тебя и законы не остановили.

— Ты намекаешь на детскую шалость, совершенную много лет назад?

— Да нет, я уже давно простил тебе попытку превратить меня… в козла.

Она заметила, что он слегка покраснел, и ей это не понравилось.

— Я была не права и знаю, что тебе было неприятно. В тот день моя мать лишила меня возможности колдовать.

Коннал недоуменно вскинул брови. Шинид прикоснулась к серебряной цепи, что носила на запястье.

— Только пять лет назад мне был возвращен мой дар.

Он продолжал смотреть на нее.

— А потом, когда ты продолжала меня преследовать?

Шинид почувствовала себя униженной. То унижение, какое казалось давно изжитым.

— Вспомни, — низким от волнения голосом проговорила она, — я хоть раз попробовала тебя заколдовать, когда ты кричал на меня при всех? Когда ты вытолкал меня из конюшни и назвал испорченной девчонкой, когда ты сказал, что я ничего для тебя не значу и не буду значить, — разве я навела на тебя порчу? Наслала беду?

Он почувствовал ее давнюю обиду с неожиданной остротой, как свою, может даже, еще сильнее.

— Я был всего лишь мальчишкой, Шинид.

— Ты был мужчиной шестнадцати лет. Без пяти минут Рыцарь.

Коннал кивнул, соглашаясь с ней.

— Я не могу взять обратно свои слова, но… прости неразумного подростка.

Шинид повела плечами, будто стряхнула давящий на них груз.

— Забудь об этом. Давным-давно я смирилась с тем, что я для тебя не более чем заноза в мягком месте. Впрочем, я должна признать, что не всегда делала правильные выводы и, как и все, не застрахована от ошибок в будущем.

Она произнесла последние слова очень грустным голосом, и Коннал невольно спросил себя, а какова в этом доля его вины? Шинид сделала шаг в сторону, но Коннал быстро перекрыл ей путь к отступлению.

— С прошлым покончено, Шинид, но я не уеду отсюда, пока не добьюсь своего.

— Ничего у тебя не получится. Предлагаю тебе уехать поскорее, чтобы заняться более важными делами.

— Мы уедем вместе.

«Он стал слишком уж заносчив, а мозги и вовсе растерял», — подумала она.

— Я не покину Ирландию. Мой дом здесь, Пендрагон. Я не оставлю мой народ, ведь он нуждается во мне. — Шинид обвела глазами зал. Здесь она каждого знала по имени, знала, кто из какой семьи. Она видела свое предназначение в том, чтобы каждая семья, жившая на ее земле, чувствовала себя защищенной. Глаза ее влажно блестели, когда она посмотрела на него. — И если бы мне захотелось выйти замуж, — чего мне сейчас совсем не хочется, — я бы стала прислушиваться лишь к голосу собственного сердца, а не к тому, чего хочет твой король.

— Любовный союз и брак — совсем не одно и то же.

Шинид почувствовала, как болезненно сжалось сердце. В душе его не осталось места для любви. И не хватает тепла даже на надежду. Какой ужасной ценой далась ему верность никчемному королю! Что же выхолостило его сердце настолько, что он и в браке не видит ничего, кроме желания угодить властелину? Служение королю выжало из него все человеческие чувства, и на Шинид навалилась тоска от той зияющей пустоты, что осталась у него вместо сердца. Но вдруг она разозлилась на себя. Почему она скорбит о том, чего лишила его жизнь? Он в ее скорби не нуждается. Как и в ее любви.

— Для меня это одно и то же и все вместе, рыцарь.

Ее упрямое нежелание идти ему навстречу едва вновь не привело к ссоре. Чего она хочет? Красивых слов о любви? Ему же надо было одно — подписать документ для своего короля. Коннал не любил давать обещаний, которых не мог выполнить. Пусть она оценит хотя бы его честность. Он молча смотрел на нее, и по мере того, как длилась пауза, в глазах ее все яснее проступало выражение, которое никак не вязалось ни с ее достоинством, ни с ее красотой. Стыд и отчаяние отвергнутой женщины — вот что он увидел в ее глазах. Конналу стало неловко. Но ведь речь шла не о нем, напомнил он себе. Расторгнутая помолвка! Может, это ему, таинственному несостоявшемуся жениху, Шинид отдала свое сердце?

— Ты любишь другого? — спросил он, повинуясь внезапному импульсу. Коннал напряженно ждал ответа. Он и сам не знал, как поступит, если она ответит утвердительно.

Вопрос удивил ее. Любит ли она другого? Неужели Пендрагон считает, что она так легко способна подарить кому-то свое сердце? Или он думает, что она может выбирать из сотен претендентов? Шинид была не такой, как все женщины. Сильнее. Выше во многих смыслах. А лучшие всегда одиноки. Они обречены на одиночество. Обречены на ненависть. Стоит довериться не тому мужчине, и разбитое сердце тебе обеспечено. Шинид болезненно поморщилась при этом воспоминании. Она намеренно не заталкивала его вглубь, держала на виду, как напоминание о том, что бывает, если забыть о возложенной на твои плечи ответственности. Магия, ее сила, заключена в чистой любви и безоглядном доверии. А без них она существовать не может. Магия была ее сущностью, основой ее жизни, и сама она, чтобы жить, должна любить и верить безоглядно. А без любви и доверия теряется смысл жизни.

— Нет, — с тихим вздохом ответила она наконец, — другого нет.

Сейчас нет, подумал Коннал, но раньше был. Он прочел в ее взгляде, в мелькнувшем отражении давней боли. Он явствовал ее боль, хотя и не знал, откуда она пришла. Он едва и не физически ощущал рубцы на ее душе, оставленные нанесенными кем-то ранами, так до конца и не зажившими. Коннал растерялся, не готовый к такого рода ощущениям, отвернулся, спрятал взгляд. Чувствуя так глубоко и остро, он становился уязвимым, что недопустимо для воина и рыцаря. Сердце не закуешь в латы. Стоит открыть его — и ты погиб.

— Хорошо, — мрачно бросил он, оглядывая зал поверх ее плеча. — Я не хотел бы из-за тебя кого-то убивать.

— Упаси Бог!

Тогда он встретился с ней взглядом, и этот взгляд пригвоздил ее к месту.

— Не сомневайся, Шинид. Надо будет — я это сделаю. В сердце ее нежданно поднялась волна нежности.

— Ты принадлежишь мне! — отчеканил он — и волна обрушилась вниз.

— Я не чья-то собственность! — Шинид гордо расправила плечи.

— Многие хотят обладать тобой или убить тебя за то, что ты собой представляешь.

— Я живу ради них. — Шинид обвела рукой зал. — Ради моего народа. Ради этой земли. Едва ли магия способна помочь мне лично, и все же она — часть меня, часть моей души. Она у меня в крови. — Она смотрела ему в глаза, спрашивая себя, способен ли он понять ее, и гадая, куда делся тот мальчик, что некогда понимал ее сердцем, которому ничего не надо было объяснять. — А мужчинам нужны мои дары, но не я как женщина. Я очень хорошо осведомлена о грозящих мне опасностях, Пендрагон.

— Называй меня по имени, Бога ради!

— Конналом звали мальчика, которого я когда-то любила. Пендрагон — мужчина, до которого мне нет дела и которого я знать не хочу.

Коннал поморщился, но взгляда не отвел.

— Ты узнаешь меня, Шинид. Хорошо узнаешь.

Он приблизился к ней вплотную, так что тела их соприкоснулись.

— Узнаешь так, как жена узнает мужа.

Именно его взгляд, почти хищный, и эта поза, поза хищника, вызвали в ней прилив жара, и мурашки побежали по спине.

— Мы не созданы друг для друга, рыцарь. В юности мы обижали друг друга и гневались друг на друга, но у нас по крайней мере была общая родина. Теперь же мы вообще стали чужими — ты стал англичанином, я осталась ирландкой. Моей Ирландии от такого союза проку мало. Я, во всяком случае, смысла в этом не вижу. Ни для Ирландии, ни для себя.

Шинид обошла его, стараясь не задеть даже кончиком платья, и направилась к столу посмотреть, как идут приготовления к пиру.

После ее ухода остался пряный аромат роз и гвоздики. Коннал смотрел ей вслед. Мысли и чувства его находились в непримиримом противоречии. Любопытство разыгралось в нем с такой силой, что он был готов прямо сейчас потащить ее в какое-нибудь укромное местечко и потребовать выложить начистоту все о том мужчине, за которого она чуть не вышла замуж. Но он знал, что Шинид ему ничего не скажет. Он услышит лишь новые оскорбления. И от этого гнев его грозил выйти из-под контроля.

— Ты самый удачливый мужчина на свете, господин.

Коннал ответил Наджару долгим тяжелым вздохом. Быть может, во всем королевстве только он один и согласился бы по доброй воле взять в жены колдунью.

— В ней есть и страсть, и сердечность.

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

Коннал сделал последний глоток, думая о том, проявит ли она тот же жгучий темперамент в брачной постели.

— Не позволяй гневу влиять на твои суждения, господин.

Коннал поставил чашу на стол. Он давно убедился в том, что Наджар наделен редкой интуицией, к которой стоит прислушиваться.

— Я и не позволяю.

Наджар сложил руки на груди и поморщился. Коннал и сам понимал, что никого не способен здесь обмануть, даже самого себя. Потому что при одном взгляде на Шинид он переставал быть беспристрастным, ибо гнев — и не только гнев — туманил ему мозги.

Сэр Гейлерон был очарован. Очарован красотой здешнего замка, здешней земли и особенно женщиной, что правила на этой земле. Для Гейлерона принять тот факт, что вождем была женщина, было не слишком сложно. Его бабушка была шотландкой, и она правила кланом до самой смерти, правила железной рукой и даже с несколько своеобразным чувством юмора. И Гейлерон благодаря ей научился видеть смешное в любой ситуации, и теперь сложившаяся ситуация казалась ему забавной. Особенно его забавляло то, как Коннал пялился на леди Шинид, при этом старательно избегая смотреть ей в глаза. Но Коннала можно понять. Какой мужчина не смотрел вслед хозяйке дома? Она была изумительна. Эти веснушки на ее точеном носике сводили его с ума. Если бы она не была связана волей короля, он бы сам за ней приударил.

Впрочем, все равно у Гейлерона ничего бы не вышло: Коннал не позволил бы никому на нее заглядываться. И насколько мог судить Гейлерон, леди Шинид внимание Пендрагона особой радости не доставляло. С первого взгляда могло показаться, что он ее просто утомляет. Но подслушанный им однажды разговор приоткрыл завесу тайны. Этих двоих связывало больше, чем мог бы подумать непосвященный. Вернее, разделяло. Конналу здорово досталось, и Гейлерон был чертовски этому рад. Чем хуже — тем лучше.

Создавалось впечатление, будто Коннал ищет огрехи там, где их быть не могло. Даже во время пира по случаю их прибытия она вела себя безупречно. Да и обед был такой, что не придерешься. В разгар зимы — самого голодного времени — они лакомились бараниной, дичью, перепелиными яйцами, приправленными специями, засахаренными сливами со взбитыми сливками и еще тем, что привез из дальних странствий Коннал — сушеными экзотическими фруктами и сладостями. Блюда были полны, вино текло рекой, музыканты старались вовсю. Никто из людей Коннала и припомнить не мог, когда их в последний раз так хорошо принимали, хотя Коннал оставался безучастным ко всему и один сидел хмурый посреди веселья и смеха.

Но ведь Пендрагон тем и был славен, что никогда не сдавался. А причина его страданий была тут, рядом. Рядом с Гейлероном, неустанно забавлявшим ее разговорами, веселившим забавными историями. Гейлерон понимал, что перегибает палку, но видеть, как его друг выходит из себя из-за женщины, было слишком забавно, чтобы отказать себе в удовольствии. Особенно если знаешь, что даже месяцы непрерывных пыток не смогли сломить дух Коннала.

Гейлерон взглянул на друга и, пожав плечами, вернулся к беседе с леди Шинид.

— Коннал, — шепнул Брейнор, — плохо уже то, что Наджар нагнал страху на этих людей. Если ты не прекратишь смотреть на нее волком, граф может счесть себя оскорбленным.

Коннал постарался придать своему лицу безразличное выражение. Если бы он только мог слышать, о чем они говорят. Что за слова шепчет Гейлерон ей на ухо. Коннал видел, как она заправила прядь за ухо. Как менялось ее лицо: от вежливо-выжидательного к ленивой, ласковой улыбке. И все это предназначалось Гейлерону! Потом она кокетливо рассмеялась. Сама раскованность и любезность. Как будто и не было у них этого тяжелого разговора в комнате под лестницей. Как будто она не измывалась над ним, не называла его изменником и предателем. Как будто не просила его уехать как можно скорее. Она растоптала его гордость, и сейчас Конналу требовалось гигантское усилие воли, чтобы не дать гневу выплеснуться через край.

Брейнор деликатно кашлянул — еще раз напомнил Конналу о том, что тот нарушает приличия. Коннал искал, на чем бы отвлечься. Срочно. Он отошел к очагу и оттуда стал наблюдать за тем, как веселятся его люди. Вместе с людьми Шинид. Сотни свечей горели в замке, стены были увешаны гобеленами, потолок был задрапирован яркими тканями. У огромного камина на соломе двое мальчишек сражались в шахматы. Дети помладше окружили их, наблюдая за игрой. В нескольких дюймах от Коннала на каминной полке растянулся черный кот, лениво помахивая хвостом и щуря зеленые глазищи. Кот повернул голову и смерил Коннала предупредительным взглядом. Коннал покачал головой.

Круа, замок, в котором проходил пир, казался драгоценным камнем, обрамленным туманами. Западные стены его были обращены к морю, и, расположенный на холме, он был неприступной крепостью. Замок был окружен высокой стеной, и с парапета открывался вид на сотни миль вокруг. Стены в три яруса высотой были возведены прямо на скальном фундаменте в незапамятные времена. Каменщики Шинид, реконструируя старые стены, старались придать им тот же вид, какой они имели изначально. Коридоры и лестницы вели вверх и вниз из главного зала. Четыре башни по углам символизировали четыре стихии. Камин располагался на южной стороне зала и знаменовал собой стихию огня, северный угол соответствовал стихии земли, западный — воде, а восточный был обращен к пустошам, где гулял вольный ветер. Ветер был его стихией.

Этот замок был построен волшебниками на волшебной земле и заключал в себе волшебную силу.

— Пендрагон?

Коннал оглянулся и встретился с ней взглядом. Он ненавидел ее за эту дурацкую улыбку.

— Гейлерон сказал мне, что ты был ранен.

— И не один раз, — подтвердил Гейлерон, и Коннал бросил на него мрачный взгляд.

— Верно.

— Где и когда?

Коннал нахмурился. Ему казалось, что она спрашивает не из праздного любопытства.

— Я был на войне. — Он пожал плечами. — Ранения там неизбежны.

— Но куда тебя ранили? — Она скользнула по нему взглядом, и он почувствовал, как к телу прилила кровь.

— В ногу, — буркнул он и увидел, что она разочарована. — Ты бы предпочла, чтобы я был ранен в сердце?

— Только ты мог сказать подобную глупость. — Шинид поджала губы. — Мне просто было любопытно.

Коннал осмелился ей не поверить.

— Вскоре, детка, я покажу тебе все мои шрамы, — нежно произнес он.

Шинид вспыхнула от смущения.

— Я бы предпочла, чтобы ты этого не делал. Того, что я вижу, и так хватает.

Коннал усмехнулся.

— Миледи, — поспешил вступить в разговор Брейнор, — вы не боитесь, что на вас могут напасть? Гленн-Тейз далеко отсюда, а армии у вас как будто нет.

— Вы ошибаетесь, милорд. Мое войско, хотя и не настолько сильное, как у Пендрагона, все же достаточно многочисленно и хорошо вооружено, чтобы постоять за нас.

— И кто им командует? Вы?

Шинид покачала головой, снисходительно улыбаясь.

— Вот командующий моей армией. Позвольте представить: Монро. — Шинид кивнула на темноволосого мужчину справа от себя. — Он не новичок в ратном деле, Пендрагон, и, я думаю, вы найдете общий язык.

Монро вежливо поклонился, улыбаясь, и произнес:

— Сейчас я совмещаю две должности: командующего армией и личного телохранителя миледи. Что, согласитесь, непросто.

— Я знаю, что тебе нелегко, Монро, — сочувственно сказала Шинид, коснувшись руки своего телохранителя. — Но лучше тебя мне все равно не найти, так что придется тебе смириться со своей незавидной участью.

Коннал быстро перевел взгляд с охранника на госпожу. Ему показалось, что Шинид и Монро связывают отношения несколько более интимные, чем принято между знатной дамой и ее телохранителем. Шинид относилась к этому могучему ирландцу с непокорной черной гривой подозрительно тепло и очень дружелюбно.

— С вами, миледи, мне постоянно приходится учиться смирению.

— И терпимости, я бы добавила. Монро усмехнулся.

Коннал нахмурился.

— Война — суровая неизбежность, миледи, — заметил Брейнор.

Шинид пристально посмотрела в глаза темноволосому Рыцарю и с непоколебимой убежденностью произнесла:

— Не на моих землях. В моих силах предотвратить смертоубийство. Позвольте вас оставить, — проговорила Шинид, обращаясь к Пендрагону, и он в ответ молча кивнул, тогда как многие другие из его людей принялись умолять ее задержаться с ними подольше.

— Нет. Прошу вас, отдыхайте, пейте вино и веселитесь. Чувствуйте себя как дома. У меня еще остались дела. Много дел, знаете ли: укрыть снегом поля, чтобы траве спалось в тепле, погонять домовых, чтобы не шалили, да зажечь звезды, чтобы феи нашли дорогу домой.

Коннал не мог сдержать улыбки, глядя на сконфуженных товарищей, не понимавших, шутит она или говорит всерьез.

Шинид пошла прочь, но вдруг обернулась в сполохе синего бархата с радугой через плечо и взглянула на Коннала. Глаза ее смеялись, и эти искорки в синих озерах ее глаз, синева которых спорила глубиной цвета с ее роскошным нарядом, прожгли его насквозь, приковали к креслу. Не в силах оторвать глаз, он смотрел, как она поднялась по лестнице, как исчезла за поворотом. Коннал знал, что она спала в башне, на самом верху, ближе к звездам. Он знал и то, что будет всю ночь представлять ее рядом с собой в постели и так и не сможет уснуть.

Шинид с беспомощностью младенца наблюдала за тем, как острие меча вонзается ему под ребра. Все глубже и глубже. Кровь тонкой струйкой начала вытекать из его тела. Коннал вырвал меч из раны и отбросил его в сторону, а затем обессилено опустился на колени. Но силы оставили его, и он упал на землю. Где же его доспехи? Где его люди? Зажимая ладонью кровоточащий бок, он застонал от боли. Земля вокруг пропиталась кровью. Он протянул руку, призывая на помощь, и она услышала, как с уст его сорвалось ее имя. А потом он вздохнул и испустил дух.

Шинид рывком села в постели. Во сне она страшно кричала. «Коннал!» — эхом откликались стены.

Она закрыла лицо руками и судорожно втянула воздух. Нет, только не это! Все повторялось снова. Дрожь пробирала ее от затылка до пяток, сердце колотилось у самого горла. Во рту пересохло. Она всхлипнула и, вытерев ладонью слезы со щек, сердито тряхнула головой.

Пот выступил у нее на лбу. Холодный и липкий. Шинид опустилась на перину и натянула на себя меховое одеяло. Но сон не шел, и она, встав с постели, дрожащей рукой нащупала тунику. Поверх туники Шинид накинула бархатную накидку и, чтобы согреться, принялась быстро ходить по комнате.

Она не могла избавиться от этих сновидений. Над царством сна она была не властна. В тот день, когда мать сняла заклятие и волшебный дар вернулся к ней снова, ее опять начали посещать ночные кошмары. Не раз Шинид с благодарностью вспоминала благословенные годы, когда сон ее был сладок и спокоен. Вещие сны приходили к ней часто. Сны, предвещавшие добро, и сны, предвещавшие беду. Шинид всегда относилась к ним очень серьезно. Ибо все ее сны сбывались.

— Миледи?

Шинид подняла голову и окинула взглядом балдахин над кроватью.

— Спускайся, Каира. Не бойся, — сказала она своей подружке.

— Что это было? Вы кричали?

— Неужели я кого-то разбудила? Из тех, кто спит внизу?

— Нет, они спят крепко, миледи. И все же мне вы должны рассказать.

— Нет, не проси. Ты же знаешь, с тем, что нам открывается, надо обращаться очень осторожно. С судьбой шутки плохи.

Все, что могла сделать Шинид, — это предупредить Коннала об опасности. В ее снах беда всегда представала размытой и нечеткой. Но этот сон был исключением.

Во сне она видела Коннала, и во сне он умер. Отчего-то Шинид казалось, что умер он по ее вине или по ее оплошности. Хорошо еще, что в то время как он сражался в Паленине, Шинид не было дано видеть его во сне, не то все эти тринадцать лет превратились бы для нее в кошмар. Однако стоило ему прибыть в Ирландию, как она стала видеть его каждую ночь. Шинид чувствовала, что это не просто кошмары, а настоящий вещий сон — сон-предупреждение. Но если судьба дает ей знак — значит, в ее силах предотвратить беду. Но как?

Сказать ему? Он ей не поверит. Никто, кроме ее родителей, не знал о вещих снах. До того как мать наложила запрет на колдовство, Шинид видела вещие сны, но тогда она была совсем ребенком и не могла ухватить нить, понять, что именно хотят сказать ей высшие силы. Она не понимала, зато отец ее разобрался и лишь поэтому сумел спасти ей жизнь.

Но что она могла сделать для Коннала? Он выслушает ее предупреждение с саркастической усмешкой и забудет о нем, небрежно скинув с себя, как доспехи на ночь.

Его лицо из сна стояло у нее перед глазами — смертельно бледное, бескровное. Она видела алую кровь, сочившуюся из раны. Решение пришло внезапно. Она поплотнее закуталась в бархат и пошла к двери.

— Миледи, в замке сегодня много мужчин, — предупредила фея.

— Они меня не увидят! — бросила Шинид и вышла из комнаты, шепча заклинания, делавшие ее невидимой. Невидимкой она вышла на крытую галерею, окружавшую замок, едва касаясь босыми ступнями обледенелого камня. Ею все еще владело ощущение безнадежности и беспомощности. Она подошла к паркету, подставила лицо ледяному ветру и сделала глубокий, обжигающий вдох. Но образ из сна не желал ее покидать.

Снова и снова сон во всех подробностях прокручивался перед ее мысленным взором, настойчиво, требовательно. Слезы душили ее. Шинид потрясла головой, словно могла сбросить с себя это наваждение.

Нет, он не должен погибнуть. Он не умрет вот так…

— Шинид?

Она резко обернулась, придерживая накидку у горла. Коннал возник внезапно, как дракон из черного зева пещеры.

— Господи, что ты тут делаешь? Ты решила замерзнуть насмерть, лишь бы не выходить за меня замуж?

Шинид молча покачала головой. Комок в горле мешал говорить.

Взгляд его упал на ее босые ноги. В одно мгновение он оказался рядом, скинул с себя плащ и, закутав ее, подхватил на руки и понес к лестнице.

Глава 6

— Нет, я не хочу спускаться вниз.

Коннал не ответил.

— Отпусти меня.

Что-то в ее голосе заставило его подчиниться. Она вскинула голову, и лунный свет упал на ее заплаканное лицо. Коннал осторожно опустил ее на каменный пол и торопливо укрыл своим плащом ее босые ноги.

— Не бойся, Шинид, это все, что я хотел сделать.

— Ты мне не нянька.

— Что ж, заведи себе няньку, женщина. Видит Бог, она тебе нужна, — проворчал он и снова подхватил ее на руки, как ребенка.

Лестница сделала поворот, и стало теплее — здесь не чувствовалось ледяного дыхания ветра. В нескольких шагах от них у жаровен грелись стражники. Коннал, не обращая на них внимания, опустил Шинид на пол, а сам присел на корточки, опираясь спиной о каменную стену.

Шинид куталась в бархат, вздрагивая от холода. Интересно, почему ей не удалось стать невидимой, думала она. И тут же решила, что это из-за недостаточной концентрации силы.

— Ты ведешь себя нелепо.

— Ты был наверху! — обиженно проговорила она, глядя себе под ноги.

— Только затем, чтобы проверить посты.

— Конечно, — раздосадовано протянула она, — тебя не впечатляет то, что за несколько столетий никому так и не удалось взять этот замок.

— Я принял необходимые меры предосторожности и сделал это не в пику тебе.

— Ты не доверяешь не только мне, но и тем, кто мне иереи.

— Я пробыл здесь недостаточно долго для того, чтобы делать выводы.

Она впилась в него взглядом, словно взгляд мог ударить.

— Эти люди готовы умереть за меня, Пендрагон, как, впрочем, и я за них.

— Ну что же, я вижу, ты готова умереть из одного лишь упрямства. — Коннал потер руки, и Шинид заметила, что они посинели. Он слишком долго пробыл в Палестине и отвык от холода. Шинид протянула руку, махнула ладонью над каменной плитой, ближайшей к Конналу, и из расщелины показался язычок пламени.

Коннал, тихо ругнувшись, отдернул ногу.

С той легкостью, с какой хозяйка подвигает миску на столе, она отодвинула огонь чуть дальше. Коннал ошалело смотрел на пламя и лишь спустя пару мгновений перевел взгляд на Шинид.

— Я не знал, что ты и это умеешь.

— Ты тоже прячешь свои таланты.

— Не будем говорить об этом.

Шинид чувствовала, что Коннал подавляет в себе врожденное умение понимать людей и животных и может читать их мысли, и его ответ подтвердил ее подозрения.

— Разумеется. Мне следует и этот пункт включить в список тем, которые ты не желаешь обсуждать?

— Включай, если хочешь, — пожал он плечами. Шинид покачала головой.

— Тебе нечего сказать? Странно. Неужели поток оскорблений иссяк?

— Я говорила тебе только правду.

— Я не предатель, — процедил он сквозь зубы.

— Ты воевал против своих. Как по-другому можно тебя назвать? — без надрыва, очень спокойно спросила она.

Коннал прищурил глаза, и они стали похожи на зеленые горящие уголья.

— Я солдат и служу тому, кто мной командует.

— Ты оправдываешь предательство долгом? А я — нет. Коннал провел рукой по волосам. Она слишком прямо говорила о том, что думает, и делала это чаще, чем следовало.

— Клянусь, я бы с радостью сейчас связал тебя и всунул кляп в рот.

В ответ он услышал ее смех.

— Мой отец часто говорит то же самое.

— И что, такое бывало?

— Однажды он велел мне молчать целую неделю. Но я и дня не выдержала. Я не могу быть другой, Коннал.

— И все же мы должны прийти к согласию.

— Я согласна с тем, что ты должен уехать и оставить все как есть.

— Ты не хочешь выходить замуж? Желаешь остаться старой девой?

Шинид давно все для себя решила.

— Лучше остаться старой девой, чем согласиться на брак, который означает лишь росчерк пера на чьем-то договоре.

— Наш брак будет гораздо больше, чем просто росчерк пера. — Голос его стал хриплым. — И ты уже это поняла, как мне кажется.

Воистину так. И то, что она это поняла, не слишком ей нравилось. То влечение, что она испытывала к нему, было сродни инстинкту. Она пыталась соразмерить его с теми чувствами, что она питала к нему ребенком, но не могла. Влечение было совсем иного свойства, чем детское обожание. Ее тянуло к нему неодолимо. Отчаянно. Но Шинид знала, куда может привести ее инстинкт.

Она медленно повернула голову и посмотрела на него, и Коннал видел, как она скользнула взглядом по его плечам, как задержалась глазами на его руках. Он гадал, что же происходит в этот момент в ее голове. Внезапно она встала, Щелкнула пальцами, загасив огонь, и пошла наверх.

Коннал вскочил на ноги, глядя ей вслед, бархатная накидка развевалась у нее за спиной. Он не знал, что лучше: пуститься за ней в погоню или отступить? Он шагнул следом и схватил ее за руку. Она вздрогнула.

— Шинид, послушай!

— Отстань от меня! — разозлилась она, и Коннал отпустил ее руку. Шинид побежала в свою комнату.

— Постой! — крикнул он, но она уже исчезла за поворотом лестницы, а факелы в железных скобах на стенах грозно блеснули, лизнув пламенем камни.

Шинид влетела в комнату и захлопнула за собой дверь. Коннал рывком открыл ее и остановился на пороге. Она обернулась. Глаза ее были широко распахнуты.

«От страха», — мелькнуло у него в голове.

— Шинид!

Она тряхнула головой, разметав по плечам огненную гриву волос. Она была как безумная. «Господи, что с ней?» — удивился он. Она с трудом глотала воздух.

— Позволь мне помочь тебе…

Она отвернулась, покачала головой и выставила руку ладонью кверху. Он ждал, сжав кулаки, глядя, как она тяжело дышит.

И вдруг она посмотрела на него с обычной безмятежностью — страха как не бывало.

— Прости, Коннал. Я, кажется, тебя напугала. Он нахмурился.

— Скажи мне, что тебя так мучит?

— Не важно, — отмахнулась она и, подойдя к окну, распахнула его настежь. Холодный ветер с пустоши ворвался в башню, играя балдахином, поднимая гобелены, согревавшие каменные стены.

— Ради Бога, закрой окно. Шинид вздохнула.

— Тебе придется снова привыкать к холоду.

— Но не к запаху дыма.

Шинид нахмурилась и обернулась. Коннал уже ушел. Тогда Шинид выглянула в окно и потянула носом воздух. Пахло морем, дыма она не почувствовала. Закрыв окно, она выбежала следом: на лестницу, потом на галерею и бегом вдоль парапета к северной башне. Коннал уже был там. Стоял у перил, тревожно вглядываясь в даль.

— Пожар, — произнес он. — Вон там.

Там, вдали, пламенело зарево, высвечивая силуэты деревьев.

— Господи! — пробормотала она. — Это рядом с английским фортом.

Коннал тут же молча поспешил к лестнице. Шинид, щелкнув пальцами, испарилась, чтобы в тот же миг оказаться в своей спальне. Минута — и она была готова трогаться в путь.

Коннал стремительно шел по коридору, распахивая настежь все двери замка — он не знал, в какой из комнат спят его люди. Когда Коннал вернулся в спальню, где ночевал вместе с ближайшими сподвижниками, он застал Гейлерона уже одетым.

— А ты полагал, будто все ограничится подписанием парочки документов, — хмыкнул Гейлерон, протягивая Конналу оружие.

— Не забудь про доспехи, — прозвучало у него за спиной. Коннал обернулся и увидел Шинид. Она поправляла пряжку на накидке.

— Ты с нами не поедешь, — заявил он. Шинид поправила кожаный мешок на плече.

— Ты забываешь о том, что хозяйка здесь я. Это ты можешь поехать или не поехать со мной.

При ее словах факелы грозно запыхтели, заплевались искрами, а от голоса ее задрожали стены, хотя говорила она не слишком громко. В коридоре появился отец Шинид. Он натягивал меховую куртку.

— Останься здесь, папа. Я хочу, чтобы ты присмотрел за порядком в замке. Со мной поедет Монро.

Рэймонд согласно кивнул. Фиона молча стояла рядом с мужем, кутаясь в накидку.

Коннал слегка растерялся. Он не ожидал такой покорности воле Шинид от ее собственных родителей. «Рэймонд полностью на нее полагается, — подумал он. — Мужчина, полагается на женщину, причем довольно хрупкую. Чудеса!»

Во дворе замка Шинид села на свою белую кобылу и приказала открыть ворота. Монро ехал рядом, человек двадцать седлали коней и проверяли оружие.

— Шинид!

Коннал схватил коня за гриву и одним быстрым движением оказался в седле. Ворота открыли, и Шинид поскакала вперед, указывая остальным дорогу.

Дорога была засыпана снегом, кроме того, в кромешной тьме трудно было что-либо разобрать, и поэтому двигались они медленно. Коннал ехал рядом с Шинид и Монро. Все трое молчали. Вдалеке колыхалось багряное зарево.

— Горит к востоку от Армы. Пожар в деревне, а не в форту. — Шинид скользнула взглядом по Конналу. — Держитесь позади, я поеду первой.

Коннал с ней не согласился.

— Если деревню подожгли англичане, вы только еще сильнее напугаете моих людей, — бросила Шинид, пришпоривая лошадь.

Монро кивнул Конналу и поскакал вслед за Шинид. За ним помчалось войско принцессы Девяти Лощин.

— Эта чертова девка думает, что она неуязвима, — в сердцах пробурчал Коннал.

Шинид соскользнула с лошади и помчалась к горящему дому. Люди пытались задуть пламя, размахивая одеялами. Кто-то долбил лед в колодце, чтобы достать воды. Но из-за ветра огонь разгорался все сильнее. Шинид воздела руки к небу. Она взывала к стихиям голосом громким и требовательным, и в тот момент, когда она опустила ладони к земле, огонь умер, оставив после себя лишь клубы негустого дыма.

Жители облегченно вздохнули, какой-то мужчина опустился на землю, держась за грудь.

— У нас уже три года ничего подобного не случалось, — произнесла Шинид, обращаясь к Монро. — Я ничего не понимаю.

Монро покачал головой. Он тоже ничего не понимал.

— Пойду помогу согнать скот, миледи, — проговорил он, помогая подняться с земли усталому старику.

Шинид, кивнув, направилась к колодцу.

— Спасибо вам, леди Шинид. — К ней подошла женщина с прокопченным одеялом в руках. Лицо крестьянки было все в саже, она шла, покачиваясь от усталости.

— Катерина, это ты? — Шинид бросилась навстречу пожилой женщине, усадила ее на каменную скамью перед домом и вытерла ей кровь со лба. Удостоверившись, что серьезных травм нет, Шинид сняла с себя плащ и накинула на плечи подруги.

Со всех сторон к Шинид шли люди. Взяв на руки хныкающего ребенка, Шинид стала расспрашивать людей, есть ли в деревне пострадавшие. Она пыталась отыскать старосту, но не смогла его найти.

— Дугал! Покажись, пожалуйста!

Старинный приятель матери Шинид показался откуда-то из темноты с лопатой в руке. Она бросилась к нему, и старик, отшвырнув лопату, обнял Шинид. Старик кашлял — наглотался дыма.

— Со мной все в порядке, девочка.

— Слава Богу, — прошептала она. — Есть раненые?

Дугал огляделся, дабы лишний раз удостовериться, что никто всерьез не пострадал.

— Синяки да ссадины. Никто не умер. — Над деревянными постройками еще курился дым. — Спасибо, миледи. Нам не удалось остановить пожар. Если бы не вы, все бы сгорело.

— Что здесь произошло? Дугал тяжело вздохнул.

— Английские солдаты из форта. Шинид сдвинула брови.

— Им нужна была пища. Мы им дали все необходимое. Но им показалось мало. — Дугал увидел кого-то за спиной Шинид, и глаза его округлились от страха. Шинид оглянулась, передав старику ребенка, которого все это время держала на руках.

В отдалении полукругом стояли солдаты Коннала. Селяне испуганно замолчали. Мужчины вытащили кто нож, кто меч. Дети спрятались за спинами родителей.

— Не бойтесь, друзья мои, — улыбнулась Шинид. Коннал не отводил от нее взгляда, когда отдавал приказ Брейнору зажечь факелы и проверить, с какой стороны совершено нападение. Рассвет наступит не раньше чем часа — Рез три, а в темноте они едва ли многое смогут узнать.

Коннал медленно подъехал к Шинид, велев остальным ждать там, где они остановились.

— Кто он? — спросил Дугал. — Он не носит тартан, как положено ирландскому рыцарю. — Дугал тревожно посмотрел Шинид в глаза. — Что случилось? Почему эти чужаки сопровождают вас?

Взгляд старосты и его тон не оставляли сомнений в его враждебности. Он не мог понять, почему их принцесса завела дружбу с англичанами.

— Успокойся, Дугал. Это Коннал Пендрагон.

— Чтоб меня закопали!

— Крепко сказано, Дугал.

Дугал переводил взгляд с Шинид на Коннала.

— Значит, не зря болтают, что вы выходите за него замуж?

Шинид покраснела.

— Не верь слухам, Дугал.

— Я так и делаю, миледи.

Шинид смотрела на Дугала, человека, пользовавшегося безоглядным доверием ее родителей, — человека, которого Фиона назначила старостой этой деревни именно за его преданность и верность.

— Ни слова больше об этом, Дугал.

— Я и не помышляю.

Коннал спрыгнул с коня, и Дугал пошел к нему, пробираясь сквозь толпу поселян.

— Не думал, что встречу тебя здесь, мальчик мой. Коннал улыбнулся и пожал старику руку:

— Отлично выглядишь, Дугал.

— А ты выглядишь так, будто из ада вернулся. Поджаренный, как только что из печи.

Коннал провел ладонью по своей щеке и усмехнулся:

— Это сирийское солнце меня поджарило.

— Значит, верно люди говорят, что ты воевал за Ричарда?

Дугал неодобрительно сдвинул брови и, отступив, сложил руки на груди. Коннал покосился на Шинид. Старик усмехнулся.

— Нет, миледи мне ничего не говорила. Да и ни к чему это. В наши края слухи хоть и медленно доходят, зато уж точно проверенные.

— Это я понял.

Пока Коннал беседовал с Дугалом, селяне не сводили с него глаз, рассматривали, как племенного борова на деревенской ярмарке. Какой-то мальчишка попятился назад, хмуро глядя на Коннала и его рыцарей. Коннал, перехватив взгляд паренька, подумал, что же он сделал такого, чтобы заслужить столь явную неприязнь. Оказавшись на безопасном расстоянии, мальчик плюнул в сторону Коннала и бросился наутек. С ним вместе убежали двое других ребятишек.

Дугал тихо выругался.

Коннал ничем не выдал своего отношения к происходящему.

— Они помнят вас, милорд, — пояснил Дугал. — Для них вы стали англичанином. Нет, нет, — поспешил добавить Дугал, видя, что Коннал нахмурился, — я не говорю, что это плохо. Лорд Антрим отличный парень, хоть и англичанин. Но что с него возьмешь: он ведь родился англичанином. — Дугал скользнул взглядом по металлическим наплечникам, латам на груди, железным перчаткам. — А вот вы — нет.

— За что же меня следует выпороть: за мои доспехи или за то, что я выполняю свой долг? — спокойно спросил он. Ответа Коннал не получил, да он и не ждал ответа.

Шинид выступила вперед, бросила на Коннала выразительный взгляд, мол, говорила же я тебе, и кликнула Монро. Тот немедленно подошел к ней.

— Отдай то, что у нас есть в кладовых, этим людям. Пошли сюда на рассвете солдат, чтобы помогли людям починить все, что можно. И столько же солдат, чтобы охраняли Деревню.

Дугал поблагодарил ее и пошел к своим. Шинид наблюдала за тем, как Дугал вербует добровольных помощников, чтобы оказать помощь пострадавшим.

— Это сделали солдаты форта, — пояснила она Конналу. — Из-за еды.

Коннал лишь кивнул в ответ, и она была благодарна ему за то, что он не стал обсуждать полученные сведения.

— Пойду поговорю с начальником гарнизона, — заявил Коннал и повернулся, чтобы уйти.

Шинид схватила его за рукав:

— Не лезь не в свое дело!

Коннал мог бы сказать ей, что скоро они станут мужем и женой, и тогда безопасность и мир на этой земле будут и его делом тоже, но он не стал с ней спорить. Он поквитается с начальником гарнизона потому, что у него на это есть более веские причины. Много лет он воевал в чужих странах, воевал с чужаками за чужаков. Но эти люди, мужчины и женщины, были его соотечественниками. И их он обязан защищать.

— Ты не примешь моей помощи?

— Что ты намерен делать? Накажешь их за то, что они обезумели от голода?

— Я накажу их за разбой и поджог.

— За это их следует наказать, ты прав. Но что они сделают с моими людьми в следующий раз, когда нас не будет поблизости? Эта деревня и та, что рядом, по договору должны снабжать форт продовольствием. Что касается меня, то из замковых кладовых мы перевезли целую телегу пищи только в прошлом месяце. Но им все мало!

Шинид быстро направилась к своей кобыле, наклонилась, подняла что-то с земли, после чего легко вскочила на спину лошади.

— Господи, да она ездит без седла и поводьев, — изумленно прошептал Коннал.

Монро вскочил на коня и, когда Шинид выехала на дорогу, окликнул ее, а затем устало сказал Конналу:

— Женись на ней как можно скорее, Пендрагон. Коннал изумленно поднял брови.

— У человека только одна голова, и уж если ей положено седеть, так пусть лучше твоя седеет.

Коннал усмехнулся и поднял руку, сжав кулак. Рыцари Коннала выстроились позади него, и он повел их к форту.

Не прошло и получаса, как все воины форта были выстроены во дворе крепости, словно шкодливые мальчишки перед наказанием. И благодарить за это надо было не Шинид, а Коннала. Сколько она ни кричала часовым, никто на ее зов не откликался, и вот тогда Коннал подъехал к воротам, не слушая ее уговоров не лезть не в свое дело, и рявкнул часовому, чтобы немедленно доставил сюда начальника. В ответ на беззаботное «Кто ты, черт возьми, такой, и какого черта тебе здесь надо», раздавшееся со сторожевой вышки, Коннал назвал свое имя. Этого оказалось достаточно.

Коннал произнес свое имя спокойно, без нажима. Шинид невольно любовалась им, его умением не выдавать своего гнева.

Ворота распахнулись тут же, войско выстроилось в шеренгу, а командир, в ночной рубахе и ночном колпаке, торопливо вышел вперед.

Коннал молча окинул взглядом переминающихся с ноги на ногу солдат во главе с полуодетым командиром. Он был на коне против пеших и смотрел сверху вниз на англичан так, как смотрят на мерзких жуков, которых и хочется передавить, и противно.

Шинид молилась о том, чтобы Пендрагон не сделал ничего такого, за что придется расплачиваться ее людям. О да, вид у него был вполне внушительным: могучий всадник, освещенный неровным пламенем факелов, в сверкающих доспехах с выгравированной на них эмблемой Плантагенетов. Шлема на нем не было, так что ничто не мешало англичанам из форта в полной мере насладиться презрением в его глазах. Конь под ним гарцевал, постукивая копытами о мерзлую землю. Коннал нетерпеливо осадил его.

Шинид остановилась чуть позади. Рядом с ней был Монро. Командир гарнизона посмотрел на Пендрагона, затем на нее. Коннал кивнул Шинид, предоставив ей право говорить первой.

— Маршал Уэстберри, — начала Шинид, — ваши солдаты напали на людей, живущих в деревне, и подожгли их Дома.

— Ничего подобного.

— Не смей говорить, пока тебя не спросили! — рявкнул Пендрагон.

Шинид спешилась и подошла к командиру, очевидно, желая отвлечь его внимание от Коннала.

— Именно так, сэр. Моим людям нет смысла лгать. У меня есть свидетельство. — Она протянула ему оброненную кем-то железную английскую рукавицу. — Следы ведут прямо к вашим дверям.

Начальник форта поджал губы.

— Я не давал им на это санкций! — заявил он и бросил железную рукавицу на землю.

— Выходит, вы не контролируете своих солдат? Они могут покидать форт, когда им заблагорассудится, и разбойничать в округе? А форт остается незащищенным?

Уэстберри побагровел от ярости. Шинид поняла, что если бы не темноволосый ирландский всадник в английских доспехах, что находился у нее за спиной, ей пришлось бы туго.

— Выходит, я права. А теперь не могли бы вы объяснить, что заставило вас нарушить мирный договор, который действует вот уже три года?

— У нас не было еды.

— Вас снабжали продовольствием те люди, которых вы подожгли.

— Продовольствия было недостаточно.

— Тогда вам следовало обратиться ко мне.

— Времени не было. Мои солдаты отморозили себе задницы в этом холоде и изголодались как волки.

— В самом деле? — Шинид многозначительно задержала взгляд на круглом брюшке командира.

Уэстберри вспыхнул и сложил руки на животе.

— Значит, вы проголодались? И это заставило вас сжечь дома тех, кто вас кормит? Обчистить их кладовые в разгар зимы? Вы здесь уже три года, маршал! И за три года вам не пришло в голову позаботиться о пропитании для своих солдат: вы не обработали ни пяди земли и промышляете лишь охотой на моих землях!

— Оленей здесь днем с огнем не найдешь! — огрызнулся Уэстберри.

По мнению Шинид, солдаты просто разленились.

— Тогда позвольте узнать, что случилось с тем провиантом, который я сама доставила в ваш форт меньше месяца назад? Такого количества еды могло бы хватить вам месяца на два.

Уэстберри покосился на Пендрагона.

— Мои люди отказываются, есть пишу, к которой прикасалась ведьма.

Шинид дернула головой как от пощечины. Коннал подумал даже, что она сейчас закатит сцену, но Шинид лишь молча кивнула в ответ. — Ну что ж, больше я ничего не буду вам посылать.

Маршал начал, заикаясь, что-то лепетать, но Шинид вскинула руку, приказывая ему замолчать.

— Но когда пищи не будет, я с удовольствием закую тебя в цепи и поставлю перед твоим же гарнизоном, чтобы твои люди могли вволю насладиться расправой над тем, кто отклоняет щедрые дары.

Маршал побледнел.

— Не бойся, я не дам твоим солдатам умереть с голода, каковы бы ни были мотивы твоих поступков. Я могу отправить письмо вождю соседней земли, чтобы тот взял тебя на довольствие, но если он откажется, то тебе останется только смириться с моими дарами. Потому что если ты еще хоть раз устроишь набег, — тут она перешла на зловещий шепот, а голубые глаза ее блеснули как осколки льда, — я позабочусь о том, чтобы тебя судили по всей строгости закона. Английского и нашего. — Шинид приподняла соболиную бровь. — Так мы поняли друг друга, господин маршал?

Уэстберри смог только кивнуть, язык у него отнялся, а в глазах плескался страх. Он посмотрел на Пендрагона, но Коннал хранил молчание, любуясь Шинид, — ему понравились ее умение держаться и ее мудрость.

— Ты отправишь солдат в деревню и возместишь причиненный моим людям ущерб. Твои солдаты восстановят все, что разрушили, и, господин маршал, поскольку набег был совершен по твоему наущению, за их поведение ты ответишь головой. Обещаю!..

— И я тоже, — произнес у нее за спиной Пендрагон. Шинид перевела дыхание.

Уэстберри кивнул. Его трясло как в лихорадке.

— Иди грейся, воин, — брезгливо бросила она ему и пошла туда, где оставила свою кобылу. Солдаты торопливо побежали в казарму, но Коннал загородил им дорогу.

Уэстберри недоуменно взглянул на него.

— Выходит, ты с ней, Пендрагон? — спросил он, бросив угрюмый взгляд на Шинид.

— Не твое дело, Уэстберри. Твои дела теперь и мои дела тоже. Именно по твоим делам послал меня сюда король Ричард.

Маршал побледнел.

— К тому же леди отнеслась к тебе слишком великодушно. Будь моя воля, я бы просто выпустил тебе кишки.

У маршала подкосились колени. Но он взял себя в руки, расправил плечи и, с ненавистью посмотрев на Пендрагона, рявкнул:

— Ты не смеешь так со мной разговаривать! Твои слова могут быть расценены как измена короне!

— Неужели? А разве те несчастные, чьи дома ты сжег, не подданные короля Ричарда? И как назвать то, что ты совершил в отношении этих невинных?

Уэстберри не был настроен так запросто сдаваться. Теперь, когда ведьма удалилась на почтительное расстояние, он чувствовал себя увереннее.

— Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку. Ты не более чем ирландский выскочка, хоть и королевский любимчик.

Коннал подъехал к нему вплотную.

— Ты здесь из-за своей жадности, Уэстберри. Только из-за нее ты торчишь в этой дыре. И запомни: «ирландский выскочка» был свидетелем того, что здесь произошло.

Маршал прислонился спиной к двери казармы. И отчего он дрожал — от холода или от страха, — Коннал не знал и знать не хотел.

Но глаза маршала пылали злобой и ненавистью. Коннал не раз видел такое. И знал, что таких людей надо остерегаться.

— Он простил меня. Коннал усмехнулся.

— Он просто забыл о тебе. Но я не забуду.

С этими словами Коннал развернул коня и поскакал вслед за Шинид.

Уэстберри смотрел ему вслед, пока Коннал не скрылся из виду. Потом он улыбнулся довольной улыбкой, как человек, совершивший именно то, что от него требовалось, и пошел спать.

Шинид осталась в деревне, в доме Дугала, чтобы заботиться о раненых. Перевязывая обожженные руки, Шинид прикидывала, где взять солому для кровли крыш в разгар зимы.

Закончив работу, Шинид закупорила склянки с мазью, сложила перевязочный материал и, рухнув в кресло, закрыла глаза. В очаге весело потрескивал огонь, ветер, бушевавший снаружи, не мог пробиться сквозь толстые каменные стены. Дугал клевал носом, пристроившись на низком стульчике возле огня, а его жена и дети мирно спали в своих кроватях.

Шинид уснула, когда солнце сменило на небосводе луну. Она спала крепко, без сновидений. Разбудил ее громкий стук. Шинид подскочила и, взмахнув рукой, опрокинула склянки с мазью. Дугал недоуменно протер глаза и, хмурясь, вышел посмотреть, кто нарушил их покой.

Это Пендрагон руководил работой своих воинов, которые сваливали во дворе кучи камней и хвороста. Шинид вышла к ним. Боевой конь Пендрагона еле волок тяжело руженный воз со строительным материалом.

— Сегодня слишком холодно, чтобы стоять без дела, — Улыбнулся он и, подхватив тяжеленный камень, потащил его к пострадавшему от пожара дому. Шинид смотрела на него в благоговейном ужасе. Казалось невероятным, что смертный способен поднять подобную тяжесть. Коннал поставил камень там, где в стене зияла дыра, и пошел за другим. Второй камень он подкатил вплотную к первому. Оторвав обожженную доску, он заполнил пространство между камнями смесью глины и хвороста и пошел за следующим.

Коннал работал без устали. Руки его были по локоть в глине. Солдаты его столь же усердно трудились над соседним домом, который во время пожара лишился кровли. Кто-то натянул вместо крыши промасленную ткань, воины закрепили навес, обложив его камнями по периметру. Поверх ткани они навалили хворост. Погорельцы помогали солдатам и были настроены к ним весьма дружелюбно.

Шинид подошла к Конналу:

— Почему?

Он как раз собирался заполнить промежутки между камнями очередной порцией глины, но, помедлив, ответил, не глядя на нее:

— Это и мой народ тоже, Шинид. И к тому же мне не верится, что солдаты Уэстберри будут работать здесь на совесть.

Шинид молча кивнула. В горле ее встал комок. Ей было стыдно за себя. Кто она такая, чтобы подвергать сомнению его патриотические чувства? Она слишком плохо о нем думала. Не надо было ничего спрашивать: своим вопросом она оскорбила его. В конце концов, он рыцарь, а рыцарь обязан помогать беззащитным и обездоленным. Она не считала свой народ ни сирым, ни убогим, но сегодня люди нуждались в ее помощи.

Коннал старательно забивал щели глиной.

— Не слышу комментариев, миледи.

— Прости за то, что задала этот вопрос. — Хорошо бы, если б он не заметил ее извиняющегося тона. — И спасибо тебе, Пендрагон.

Коннал тряхнул головой, провел ладонью по кладке и набил еще глины в щель.

— Ради Бога, прекрати так меня называть.

— Тебе не нравится собственное имя?

— В твоих устах оно звучит как оскорбление.

— Я не хотела тебя обидеть.

Коннал выпрямился во весь свой могучий рост. Молча глядя на Шинид, он вытащил из-за пояса кусок ткани и тщательно вытер руки. Голова ее была опущена, но на подбородке он увидел пятно от сажи. Волосы не были тщательно уложены, а всего лишь заплетены в косу, которой играл ветер. Под теплым плащом на ней было старое платье, некогда ярко-оранжевое, а теперь рыжее от частых стирок и пребывания на солнце. Сейчас она была похожа на простую девушку, а не на повелительницу стихий. Он видел, как она разговаривала, как держалась с Уэстберри. С достоинством и мудростью. Коннал справился бы куда хуже. Она умела колдовать и могла бы без усилий запугать маршала до смерти. Коннал оценил ее умение владеть собой, ведь сам он был на волоске от того, чтобы дать волю кипевшей в нем ярости.

— «Пендрагон» звучит очень официально и отчужденно, девочка моя. Ничего у нас не получится, если мы будем так враждебно относиться друг к другу.

Он не смотрел на нее и все же заметил, как она затаила дыхание, когда он коснулся ее подбородка, стирая с него следы копоти. Тогда он приподнял ее лицо.

Глаза ее были закрыты, и когда она подняла ресницы, Конналу вдруг стало трудно дышать.

— Шинид… — Тревога в ее взгляде отозвалась внезапной болью в сердце.

— Назвать тебя по имени — значит признать, что мы знакомы. — Это прозвучало глупо, даже она это почувствовала. Но все обстояло именно так. — И как я могу признать, что знаю тебя, если не доверяю тебе и не понимаю твоих намерений…

— Клянусь, в моих намерениях нет ничего бесчестного.

— Но они идут не от сердца. — Шинид не могла отвести от него глаз и внезапно почувствовала, что хочет попросить его о чем-то большем. О чем-то, что лежит за пределами его чувства долга. — Ты чтишь желания короля. Не свои, не он. А ведь страдать от последствий придется нам. Конналу нечего было возразить.

— Я знаю…

Шинид отступила на шаг.

— Этому не бывать!

Она свистом подозвала свою кобылу, вскочила на нее и кала. Коннал смотрел ей вслед. Он видел, как она осталась возле Монро. Как говорила с ним. Насколько он мог судить, Шинид и Монро спорили, и Монро с ней решительно не соглашался. Коннал решил выяснить, в чем дело. Но когда он подошел, то смог услышать только брошенные Шинид слова о том, что ее приказ надо выполнять. Не дождавшись ответа, она пустила кобылу вскачь в сторону замка. И поехала туда одна. Монро взглянул на Коннала так, будто хотел обвинить его в самом страшном преступлении. Коннал не стал допытываться, что имеет против него личный телохранитель Шинид. Ему и так было о чем подумать. Отчего Шинид продолжает отчаянно противиться их браку? Отчего для него самого так важно, чтобы она называла его по имени? И эти загадки были посерьезнее тайны местонахождения Святого Грааля.

Глава 7

Маршал Истон Уэстберри внимательно слушал отчет своего шпиона.

— Тебя никто не заметил? — Иней на шлеме солдата красноречиво говорил о том, что бедняга долго пробыл на морозе. — Разумеется, — сам ответил на свой вопрос маршал и одобрительно засмеялся. — В противном случае Пендрагон искромсал бы тебя на куски. — Чем шире и радостнее улыбался Уэстберри, тем бледнее и испуганнее становился солдат.

— Они оставили пятерых солдат охранять деревню, маршал.

— Передай всем, чтобы держались от деревни на расстоянии. Мне надо подумать, что делать дальше.

Солдат кивнул, покосившись на флягу с вином, стоящую на грубо сколоченном столе. Уэстберри прочистил горло, и солдат испуганно вскинул голову. Маршал никогда не предлагал воинам запасы из личных кладовых, и всем в гарнизоне это было известно.

— У нас хватит пищи, чтобы продержаться, покуда не улягутся страсти. Тем не менее, не будем препятствовать леди Шинид: пусть присылает еще. Она так наивна, эта барышня. Думает, что все в жизни делается по закону. Компенсации ей захотелось! — Уэстберри знал, что у кого сила, тот и прав. А сила была на его стороне. Этой дамочки он не боялся, другое дело — Пендрагон. Он-то тоже в закон не верил. И мог бы вполне осуществить угрозу. Сам назначить маршалу то наказание, какое, по его мнению, было бы справедливым. И казнить его именем короля.

Ричард Львиное Сердце доверял Пендрагону. Доверял так, как никому другому. Уже одно это было достаточным основанием, чтобы желать его смерти. Уэстберри усмехнулся, но ухмылка быстро сползла с его лица. Этот ирландский выродок был крепким орешком. Хотя и у него есть слабости. То, что он бросился помогать погорельцам, указывало не только на то, что он не вполне перековался в англичанина и помнил о своих корнях, но и выдавало в нем широкую натуру. И доброе сердце, в которое легко попасть.

Истону пока делать было нечего. Задержать их в Гленн-Эрим, насколько возможно, отсрочить бракосочетание леди Шинид и ирландского рыцаря — вот и все, чего хотел от него на данный момент принц Иоанн. Истон не задавался вопросом, зачем это нужно Иоанну. Лишенный земель и титула, он был сослан сюда в наказание и готов был пойти на все, лишь бы исчезнуть отсюда до наступления очередной ирландской зимы. На все, даже на дружбу с принцем Иоанном. Ричард сам виноват — пусть получит за то, что так с ним обошелся. И спрашивается, за что Истону так досталось? Ладно бы убил кого-нибудь, а то просто держал у себя в подвале девчонку.

Истон отпустил солдата и сердито рявкнул на него, приказав поскорее закрыть дверь, когда ветер ворвался в помещение. Дождавшись ухода воина, Уэстберри протянул к огню зябшие руки и, выпростав из-под мехового полога ноги, пошевелил над огнем заледеневшими пальцами.

Богом забытая дыра эта Ирландия. Ничего, кроме снега и холода. И проклятых язычников. Волосы вдруг зашевелись у него на затылке. Ему показалось, будто кто-то смеется над ним за его спиной. Уэстберри обернулся, но никого не увидел. «Проклятые язычники, — пробормотал он, нащупав под плащом нож, — и рыжие ведьмы».

«Что-то в их отношениях изменилось», — раздумывал Рэймонд, привязывая мешки к седлу. Все вокруг были заняты сборами. Рыцари проверяли доспехи, пажи и оруженосцы грузили повозки.

— Ты видишь? — многозначительно кивнув в сторону Коннала, спросил Рэймонд жену.

— Такое трудно не заметить, и смею заверить, не нам одним. — Фиона задержала взгляд на молодых. Сэр Гейлерон и Брейнор стояли чуть позади Коннала. С ними был и этот страшный индиец. Эти трое во главе с Конналом неусыпно заботились о безопасности замка, хотя люди Шинид были ребятами не робкого десятка и вполне справлялись с возложенной на них задачей. Коннал и его солдаты распоряжались в замке слишком уж по-хозяйски, но Фиону беспокоило не это. Ей не нравилось, как Коннал смотрит на ее дочь. Нет, в том, как он смотрел на нее, не было ничего дурного, но и хорошего тоже было мало. Что было в его взгляде? Сожаление? Или надежда?

Фиона подошла к мужу поближе.

— Ты думаешь, мы поступаем мудро, предоставляя их самим себе? — прошептала она.

— Они уже не дети, дорогая, и я верю, что Шинид и Коннал сами разберутся в своих чувствах.

— Тебе по-прежнему кажется, что она примет его предложение?

Рэймонд тяжело вздохнул и снова проверил подпругу, хоть в этом не было нужды. Он коснулся сумы у пояса, в которой лежал так и не подписанный брачный договор.

— Я не могу давить на нее, Фиона. Как можем мы ее заставлять?

Фиона опустила глаза. Ее терзало чувство вины. Видя, как страдает жена, Рэймонд взял ее за плечи и заглянул в глаза.

— Послушай, дорогая, ты не виновата.

— Я постоянно говорю себе, что мы не могли знать… И все же у меня так и стоит перед глазами та сцена…

— Шинид защищена, — перебил ее супруг. — Защищена своей магией. — Рэймонд бросил взгляд в сторону Коннала. — И я верю, что, и он тоже сможет ее защитить. Коннал знает свое дело. И он верен долгу. — А про себя добавил: и он сумеет настоять на своем, даже с такой непокорной девчонкой, как их дочь.

Фиона, вздохнув, положила голову мужу на грудь. Сердце Рэймонда билось спокойно и ровно. Хотя причины для волнений были. Отказ Шинид выйти замуж делал их всех врагами короны. И как бы ни хотела Фиона надеяться на то, что невинное и чистое сердце Шинид вспомнит, что она когда-то любила Коннала, шансов на благополучный исход было мало. Шинид имела право выбирать. Она имела право выйти замуж по любви. Это было необходимо как для нее самой, так и для ее магии. Соединившись с человеком, которого не любит, Шинид подписала бы себе смертный приговор.

Фиона подняла глаза на мужа и увидела, что Рэймонд хмурится. Она терпеливо ждала, когда он выскажет, что у него на душе.

— Шинид благородного происхождения, и возраст для замужества у нее подходящий, вот Ричард и решил этим воспользоваться. — Рэймонд сурово сдвинул брови. — Он послал Коннала действовать от своего имени. Шинид такая же подданная короля, как и все мы. И король считает, что имеет право распоряжаться ее жизнью и ее даром. А что сделает Ричард, когда узнает, что и остальные мои дочери умеют колдовать? Но меня не Ричард беспокоит, а его брат…

— Ты ведь не думаешь, что кто-то из них знает о ее даре? Рэймонд покачал головой:

— Я думаю лишь о том, что Шинид — наша дочь и безмерно нам дорога. Но пока что Ричард развлекается тем, что разыгрывает с братом партию, в которой королевство — шахматная доска, а земли и подданные — разменные пешки. И если Гоанн узнает о даре Шинид, он захочет им воспользоваться хотя бы просто назло Ричарду. В этом я уверен.

Фиона кивнула. Страх холодной липкой лапой сжал ее сердце. «В войне принцев мои дети стали пешками», — подумала она, тревожно взглянув на дочь. Король Ричард уже призвал в свое войско старшего из ее сыновей. Вассалы короля, они отдавали ему десятую часть того, что имели, дабы король мог содержать армию и вести войну, бессмысленную с точки зрения как Рэймонда, так и его супруги. Чего еще им ждать от Ричарда? Какие еще напасти готовит он для их семьи?

— Я просто хочу, чтобы Шинид прямо сказала нам, что она решила.

Фиона пожала плечами, натягивая перчатки.

— Быть может, чтобы ее любили за ее характер, а не за магию?

— Ну что же, Коннал не убежал от нее из-за того, что она колдунья, и это уже хорошо.

Фиона украдкой бросила взгляд на дочь.

— Он ей не доверяет. Побаивается, что она снова превратит его в козла или в кого-нибудь похуже. А она не хочет сказать ему правду. Ты прав, Рэймонд. Шинид сама должна в себе разобраться. Сейчас все дело в ней.

— Но она, черт возьми, моя дочь и наследница, и я хочу, чтобы она была счастлива.

Фиона посмотрела мужу в глаза. В глазах его читалось отчаянное желание защитить Шинид, оградить ее от всех возможных бед. Сердце Фионы переполняла любовь к отцу ее детей. Шинид стала его законной дочерью в тот день, как девочке исполнилось четыре года, и Рэймонд обожал ее, любил так, как если бы он был ей настоящим отцом. Он доверял Шинид, и для Фионы это было самым главным. Для Фионы и для ее народа. Король никогда не поймет, что такое магия для людей Девяти Лощин. Не поймет ее мудрой и терпеливой сути. Но Рэймонд понял. Рэймонд стал таким, как они. Стал своим.

— Любимый мой, ты хочешь взять на себя ее ношу. Но ты не можешь этого сделать. Не можешь, как не могла этого сделать я, когда Шинид была маленькой и страдала от непосильного для ребенка дара — дара, которым наделила ее Матерь Божья. — Фиона прикоснулась губами к щеке мужа. Он предпочел бы настоящий поцелуй. — Давай уедем. Не будем мешать им своим присутствием. Для того чтобы разобраться в своих отношениях, им не нужны свидетели.

Фиона подошла к Шинид и обняла ее.

Коннал тоже подошел к ним, обнял на прощание Фиону и встал рядом с Шинид. Девушка подняла глаза на Коннала, несмело улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ. Но улыбка его была неуверенной.

Рэймонд не стал бы заставлять дочь выходить замуж за человека, женой которого она не хочет быть, даже если бы Коннал был самой подходящей партией. Ибо однажды он уже сделал выбор и потом жестоко раскаивался. Но ни Рэймонд, ни любой другой вассал короля не был свободен в решениях, ибо Ричард держал бразды правления в своих руках, и то, что король был далеко отсюда, не мешало ему руководить жизнью подданных так, как он считал нужным.

Рэймонд поцеловал дочь, попрощался с ней и вскочил в седло. Он выехал за ворота замка рядом с женой, а следом ехали его люди, и никто из них не знал, что очень скоро воля монарха принесет им боль. И боль эта придет с той стороны, откуда ее никто не ждал.

— Уэстберри заслуживает наказания, — заявил Монро. — И по английским законам, и по ирландским.

— Голод толкает людей на безумство, — вздохнула Шинид, напомнив о преступлении, совершенном в этих краях несколько лет назад из-за еды.

— Шинид, — спокойно заговорил Коннал, — ты же сама видела, что маршал весьма упитанный старик, да и люди его выглядят изможденными. Ни одного тощего солдата я не заметил. — Коннал задумчиво покачал головой. — С его стоны было весьма рискованно грабить эту деревню.

— Да, перемирие грубо нарушено, — пробормотала Шинид, откинувшись на спинку стула и держа в руке бокал с вином.

— Если бы не твое великодушие… — начал Коннал, и Шинид ответила ему улыбкой.

Брейнор вопросительно поднял бровь. Гейлерон коротко ввел его в курс дела.

— Никакого благородства с моей стороны и не было, — посмеиваясь, возразила Шинид. — Макгиннес вовсе не обрадуется, узнав, что Уэстберри хочет воспользоваться его запасами, и к тому же я уверена, что, задумай маршал напасть на любое из поселений моего соседа, ему не поздоровится.

— Согласен. Но зачем такие хлопоты? Еда у них есть. Это, во-первых. Во-вторых, люди маршала атаковали деревню, зная наверняка, что ты отреагируешь незамедлительно. И заметь, он вел себя так, будто был абсолютно уверен, что ты замнешь дело, даже если закон на твоей стороне. — Коннал покачал головой. — Он рисковал — ответные меры могли быть жестокими: ты могла приказать поджечь форт или уничтожить припасы. Его солдат могли убить. Он мог потерять все. Я знаю, что Уэстберри давно не был в Англии. Кто же отдает ему приказы?

— Послание из Англии доходит сюда по морю за три-четыре дня, — задумчиво произнесла Шинид. — И если ты знаешь, кто может его передать… — Шинид помолчала, давая присутствующим возможность подумать над ее словами. — Что, если эти приказы исходят от кого-то в Ирландии?

— Можно долго перечислять тех, кто мог бы отдать подобный приказ, миледи, — вставил свое слово Гейлерон. — Уэстберри знает, что навлекает на себя гнев короля и нарушает закон, совершая нападения на мирных жителей.

Коннал многозначительно взглянул на Шинид.

— Уэстберри — человек Ричарда. Ему отдает распоряжения непосредственно король. Я сам был свидетелем того, как Уэстберри получал это назначение. Было это несколько лет назад, в Англии. — «Или его отправили в ссылку, в наказание», — добавил про себя Коннал. — И все же, если маршал исполняет чьи-то приказы, тогда Шинид права: эти приказы исходят от кого-то в Ирландии. Сдается мне, Уэстберри уверен в том, что принц Иоанн окажет ему покровительство.

— И он прав? — спросил Монро, хмуро взглянув на не Коннал пожал плечами.

— Закон хоть и можно поворачивать по-всякому, но есть вещи, которые запрещено творить даже принцу. Именно поэтому Ричард желает получить клятвы верности от де Курси и де Лейси не на словах, а на пергаменте, с подписями и печатями.

Коннал откинулся на спинку кресла, обдумывая ситуацию. Де Курси стал могущественнее, чем прежде, и заключил союз с Ричардом. Две армии объединились в одну. Если принцу Иоанну вздумается сокрушить де Курси, то сначала ему придется свергнуть короля. Интересно, насколько осведомлена местная знать о намерениях Иоанна?

— Де Курси, — проговорила Шинид, — пользуется доверием ирландцев, которое он заслужил своей честностью. И это при том, что он воевал против них. — Шинид метнула взгляд в сторону Коннала. — Он не убивал людей, а только разрушал их замки. О других такого не скажешь. Если они разойдутся — жди беды.

Коннал, увы, знал меньше, чем ему бы хотелось, о том, что происходило на этой земле в течение последних лет. Он решил поговорить об этом с Шинид, когда они останутся вдвоем.

— Мой отец, как и твой, подписал присягу, — напомнила Шинид. — Я предлагаю тебе завершить начатое ими дело. Когда документы будут оформлены по всем правилам, принцу Иоанну будет сложнее творить самосуд.

— Тогда нам надо как можно скорее отправляться в путь, — сделал вывод Коннал, решив не напоминать о том, что их брак должен был послужить той же цели — ограничить права принца.

Шинид кивнула. И вдруг по спине ее прокатился страх, нее перехватило дыхание. Она резко вскочила со стула, а цари тут же поднялись с мест, застыв в тревожном ожидании. Шинид махнула рукой, призывая их к спокойствию, и извинившись, направилась к лестнице. Коннал догнал ее и пошел рядом.

— Я проверю кладовые, позабочусь о припасах, чтобы хватило их на время пути.

— Шинид, посмотри на меня. — Она повиновалась, и он увидел страх в ее глазах. — Я могу задержаться, если надо.

Она вскинула голову.

— Я не нуждаюсь в том, чтобы ты тут задерживался, Пендрагон. Я жила без тебя и прекрасно справлялась. Так будет и впредь.

— Черт побери, ты слишком независима.

Шинид приподняла бровь.

— Слишком для женщины, но не для мужчины?

Он окинул Шинид взглядом, и на нее словно пахнуло жаром, и сердце учащенно забилось.

— На мужчину ты совсем не похожа, — ухмыльнулся он. Шинид упрямо поджала губы, взгляд ее синих глаз обжигал холодом.

— Но я должна уметь быть мужественной.

— Тебе ни к чему брать на себя роль мужчины, Шинид. Теперь в этом нет необходимости. Оставайся женщиной, а остальное я возьму на себя.

«Ах, как все замечательно! Пришел мужчина, и все стало хорошо», — с горечью подумала Шинид. Он что, считает, будто оттого, что он носит штаны, а не платье, он сильно от нее отличается? Он по-прежнему мыслит как англичанин.

— Я не играю, Пендрагон. И не примеряю на себя чужие роли. Я так живу. Я выполняю свой долг, только и всего. — Она слегка сдвинула брови. — Ты желаешь завладеть моим телом, и это мешает тебе мыслить ясно.

Коннал отступил на шаг.

— Ты думаешь, я этого не понимаю? Я не боюсь тебя, но мне и не льстит твое внимание. Ибо оно продиктовано лишь инстинктом.

Коннал не чувствовал себя оскорбленным, поскольку она говорила правду и ему нечего было возразить.

— Но ведь это естественно. Ты…

— Я знаю, что я такое! А вот что такое ты? В тебе я совсем не уверена.

— О чем ты?

— Ты ирландец, наследник прославленного рода. — При этих словах он плотнее сжал губы. — Но ты думаешь, что женщина должна принадлежать тебе лишь потому, что этого хочет король. Ты думаешь, что она слабее тебя и не способна править, потому что англичанки этим не занимаются. — Шинид приподняла бровь, ожидая, что он станет ей возражать. Но он молчал. — Мое чувство долга не слабее твоего и даже сильнее, ибо я принадлежу к слабому полу.

— Никто не сомневается в твоем чувстве долга, Шинид. Да у меня есть приказ короля, который я должен выполнять. Я здесь, чтобы помочь тебе, Шинид. Помочь!

— Подумай, — устало, вздохнув, сказала она, — что тебе предстоит. Встретиться с теми, с кем ты вместе рос, на поле битвы? С теми, кто поклялся следовать за тобой как за своим командиром? — Она посмотрела на него в упор. — С кем ты будешь воевать?

— Ты несправедлива ко мне.

— В самом деле? Тогда не подвергай сомнению мои мотивы. Ирландии принадлежит мое сердце, и Ирландию я буду защищать, Пендрагон. Я — вся здесь, а твоя душа рассечена на две половины. Выбирай.

— Я не могу! — простонал он.

— Тогда не говори мне, что я должна принять твою сторону. Я не знаю, как ты поступишь в случае опасности.

Она повернулась к нему спиной и стала подниматься по лестнице.

Коннал потер ладонями щеки и пнул ногой корзину, стоявшую у нижней ступеньки. Слуги разбежались, беседа за столом замерла.

— Коннал! — позвал его Гейлерон.

— Чего тебе?

— Вижу, в разговоре с дамой ты не преуспел.

— Она упряма и не желает принимать мою помощь.

— А с чего бы ей ее принимать?

Коннал впился в Гейлерона взглядом. Тот только пожал плечами:

— У нее все прекрасно складывалось и без тебя, зачем ей что-то менять? Только не говори, что король приказал вам пожениться, — это ничего не изменит.

Коннал сложил на груди руки, ожидая продолжения. Запас советов у Гейлерона был воистину неисчерпаем.

— Королю Ричарду все равно, кто правит, лишь бы был порядок. А что ты еще можешь ей предложить, кроме рыцарей и вассалов?

— Я не бедняк, Гейлерон, если ты это имеешь в виду. Но как бы там ни было, мы должны стать мужем и женой, и она должна мне уступить.

— Уступить тебе власть? — Гейлерон в сомнении покачал головой. — Разве есть у вас опыт, милорд, чтобы держать под контролем сразу несколько кланов? И хозяйничать на таком огромном пространстве?

Коннал зло прищурился. Гейлерон отвернулся, забавляясь беспомощностью своего друга.

— Отец мой приехал в Ирландию, чтобы жениться на дочери вождя. Откуда ему было знать, что слово «вождь» тут женского рода?.. Сородичи невесты не желали переходить под власть англичанина, и им было все равно, кто отдал такой приказ. Вот он и пошел на компромисс. Она стала главой клана, а он — ее правой рукой.

Коннал усмехнулся и потер затылок.

— Интересно было бы посмотреть, как они там правили!..

— Я был тогда пятилетним ребенком, так что я, сам понимаешь, не разбирался в этих делах, но позже мои сородичи много чего порассказали об их ссорах и спорах, которые разрешались миром — где бы ты думал? — в супружеской спальне. — Коннал улыбнулся. — В браке жизнь обоих круто изменилась, — вздохнул он. Помолчав, он продолжил: — Шинид не хочет идти на компромисс, вот в чем дело. Она говорит «нет», и все. Она говорит: «Ирландия не нуждается ни в тебе, ни во мне, ни в ком». Она говорит это со страстной убежденностью волчицы-матери, которая скорее умрет, чем подпустит врага к норе с волчатами.

Тогда Гейлерон привстал на цыпочки и с шутливой серьезностью шепнул Конналу на ухо:

— Может, милорд, ты не те вопросы ей задаешь?

Коннал и сам понимал, что говорит с ней не о том. О своем долге. О своем плане. Но те аргументы, что виделись ему вполне убедительными до того, как он увидел Шинид, сейчас потеряли свою убедительность. Коннал чувствовал, что ее постоянные упреки, ее недовольство имеют под собой более глубокую причину, чем несогласие с тем предназначением, которое он выбрал для себя, став рыцарем королевства. К несчастью, времени для того, чтобы уладить их разногласия, почти не оставалось. Ибо наутро он должен был отправиться в путь.

Шинид проснулась среди ночи, когда замок уже спал и только редкие звуки шагов да вздохи усталой горничной нарушали тишину.

Шинид ловила ртом воздух, борясь с желанием закричать и прижимая к груди подушку.

«Избави меня Боже от этих кошмарных видений!»

Во сне она опять видела Коннала, истекающего кровью и умирающего. И снова она ничем не могла ему помочь. Во всем этом была какая-то тайна, какой-то второй смысл, ускользавший от нее. Но ощущения были настолько реальны, настолько болезненны, что она предпочла бы физическую боль этой пытке. Она чувствовала запах его крови, она ощущала металлический привкус крови во рту. С тех пор как Коннал прибыл в Ирландию, этот сон обрастал все более реальными подробностями, включавшими запахи и звуки. Каждую ночь ей снился этот сон. И каждое утро она пыталась успокоить себя, отогнать свои страхи. Но страх не желал уходить.

Шинид встала с постели и закуталась в накидку. Она приняла решение. Если она хочет жить в мире сама с собой, то должна хотя бы попытаться защитить Коннала от опасности, о которой он и не догадывается. Она будет его защищать независимо от того, хочет он этого или нет.

Коннал не хотел уезжать. Он боялся за Шинид и за всех, кто оставался в замке. Уэстберри и тот, кто ходил у него в союзниках — не важно кто, — не располагали к доверию. По совести, он должен был остаться, но долг гнал его в путь. Чем скорее он выполнит поручение Ричарда, тем скорее сможет приступить к более трудной задаче — наладить отношения с Шинид.

Восток окрасился в пурпурный цвет — это день праздновал победу над ночью. Коннал, уже сидя в седле и сладко зевая, натянул латные рукавицы. Заметив, что юный паж выводит из конюшни лошадь Шинид, Коннал удивился. На спине кобылы красовалось седло, а по обе стороны от него болтались мешки с провизией. На этот раз на кобыле была упряжь.

Коннал хотел уже приказать пареньку завести кобылу назад в стойло, но тут появилась Шинид, готовая для дальнего путешествия.

— Возвращайся в замок, Шинид, ты со мной не поедешь. Шинид, не говоря ни слова, вскочила в седло.

— Мне твое разрешение не требуется, — сообщила она. — И вообще, Пендрагон, прекрати разыгрывать из себя тирана. Мне это начинает надоедать.

Коннал сплюнул от злости, Гейлерон подавился от сдерживаемого смеха. Шинид спокойно подождала, пока они успокоятся, и спросила:

— Вы с кем будете добиваться союза? С Макгиннесом?

— Именно.

— Тогда я вам понадоблюсь.

— Мы и сами отлично справимся.

Шинид посмотрела на Коннала так, как смотрит воспитатель на тупого ученика, — в ее взгляде были скука и обреченность.

— Не сомневаюсь, Пендрагон. Однако подумай: мне доверяют, а тебе нет. Ты хочешь проехать через все мои земли, не имея при себе даже моего письма. Тебе предстоит путешествовать по земле короля Рори, а ведь ты воевал с ним и убил его братьев, его соотечественников. Такое не забывается. Так кого же встретят приветливее: тебя или меня?

— Коннал, ее взяла!

Коннал не обращал внимания на резвящегося Гейлерона.

— А что ты предлагаешь? Сначала устроить набег, всех перерезать, а потом заключать с ними союз?

— Тебе мои советы не нужны. Ты все равно к ним не прислушаешься. Да это и не имеет значения. Важен результат. И для того, чтобы все закончилось хорошо, я поеду с тобой. Однако обещаю тебе: говорить будешь ты, а я буду лишь молча присутствовать.

Коннал хрипло, грубо захохотал.

Шинид, поджав губы, ждала, пока он натешится.

— Когда ты будешь общаться с ирландскими лордами, я не стану ни соглашаться с тобой, ни оспаривать твои слова. Я ничего не скажу, пока ты не спросишь моего мнения.

Коннал смерил ее взглядом. Предложение было весьма заманчивым, да только можно ли ей верить?

— Ты клянешься?

Шинид взмахнула рукой — словно птица синим крылом — и, положив ладонь на сердце, произнесла:

— Как сказано, так тому и быть. Коннал знал, что клятвы она не нарушит. Вздохнув, он кивнул.

— Но ведь это ничего не меняет, не так ли, милорд? — поддел его Гейлерон, подъехав к нему.

Коннал уже настолько привык к постоянным шуточкам Гейлерона, что они перестали его задевать.

Шинид что-то шепнула на ухо кобыле, и та навострила уши, словно понимала, о чем ей говорят. Но не этот странный разговор привлек внимание Коннала. Он подъехал к Шинид и схватил ее кобылу за голову.

— Шинид, да у тебя же лошадь слепая!

— Да… Ну и что с того?

— Неужели непонятно? Это же опасно! Шинид надменно вскинула голову.

— Женевьева чует то, что другие видят, а чует она куда больше, чем видишь ты. Обещаю, я не стану вам помехой в путешествии.

— Хорошо бы так было…

«Надменный чурбан!» — зло подумала Шинид. Спустя пару минут к кавалькаде присоединились еще с десяток человек во главе с Монро.

В ответ на недоуменный взгляд Коннала Монро пояснил:

— Ты же не хочешь, чтобы люди подумали, будто ты захватил ее силой?

— Такое, Монро, мне даже в голову прийти не могло.

Шинид и Монро переглянулись, и в их взглядах Коннал опять увидел нечто такое, чего до сих пор не мог понять. Шинид быстро опустила глаза, и Конналу показалось, что ей стало стыдно. Он взглянул на Монро и увидел то, о чем раньше догадывался: Монро был не просто верен Шинид — он ее любил.

Глава 8

Коннал почувствовал, что Шинид подъехала к нему, еще не успев ее увидеть. Она была как светлый солнечный луч среди суровых рыцарей, закованных в латы. Они ни разу не заговорили с тех пор, как покинули замок, и, хотя он честно признался себе, что не против с ней пообщаться, говорить с ней означало подвергать себя риску лишних упреков и оскорблений.

— Держись за мной, Шинид.

— Мне твоя опека не требуется. Пока мы еще едем по моим землям.

— Неужели тебе так нравится все время со мной спорить? — с усталым вздохом спросил Коннал.

— Если ты такой непонятливый, мне ничего другого не остается.

За спиной у Коннала раздалось сдержанное покашливание Гейлерона.

— Мне кажется, милорд, леди нравится с вами ругаться.

Коннал раздраженно оглянулся. Гейлерон вот уже два дня только тем и занимался, что флиртовать с Шинид, и, откровенно признаться, Конналу не слишком нравилось, что она отвечает ему тем же. Она смеялась в ответ на его шутки, смотрела, открыто и весело, тогда как Конналу доставались лишь тревожные взгляды исподтишка, будто она пыталась разглядеть в нем нечто такое, чего в нем сроду не было. Или выискивала повод очередной раз к нему придраться, назвать предателем или придумать что-нибудь еще. Хорошо бы Реймонд все же подписал брачный контракт, это дало бы Конналу право ее приструнить, когда она окончательно его достанет.

— Леди наслаждается моими мучениями.

— Неправда! — Шинид, кажется, оскорбило подобное предположение.

— Тогда возвращайся домой. Шинид язвительно улыбнулась:

— Я дома, Пендрагон, а вот ты… Коннал вскинул вверх руки.

— Шинид, пощади!

— Но это правда.

— С твоей точки зрения.

— Ты ведь хочешь жениться на мне, Пендрагон, так чья точка зрения должна быть тебе ближе всех?

Сказав это, Шинид демонстративно развернулась и поехала в хвост колонны, к Монро.

— Давай, милорд, наступай в сотый раз на те же грабли! — подзуживал его Гейлерон.

Наджар смотрел вперед, мудро избегая принимать участие в разговоре.

— Что, не найдешь ни одного умного словечка, Наджар? А в замке советы из тебя так и сыпались.

— Мои советы ты не слушал, господин. Я вижу, ты даже не пытаешься ухаживать за дамой, а ведь не скажешь, что ты не знаешь, как это делается. Я видел, как ради тебя женщины предавали своих отцов.

Ему показалось, словно в грудь его вонзился раскаленный меч. Сказанные к месту, слова индийца родили жуткие воспоминания. Коннал молчал, и охота злословить пропала даже у Гейлерона, когда он увидел его мрачное лицо. Тишину нарушало лишь позвякивание упряжи да стук копыт о мерзлую землю.

— Прости, господин, — тихо произнес Наджар, склонив в поклоне голову.

Коннал в ответ лишь махнул рукой — дескать, пустое. Но образы, рожденные словами индийца, не желали уходить. Вина за смерть невинной девушки камнем лежала у него на сердце. Очередное напоминание о том, что стоит отдать кому-то даже малую толику своей души, и дар этот принесет смерть и разрушение. Шинид манила к себе, манила не только его тело, но и душу, и это было искушение, ниспосланное судьбой, но Коннал помнил, что его любовь убивает.

— Эту женщину я должен взять в жены. И сладкие слова о любви здесь неуместны. Она моя, и она это знает.

Гейлерон только усмехнулся, покосившись на Шинид. Она все слышала. Он видел, как потемнели от обиды ее глаза. Гейлерон поспешил вперед, чтобы быть поближе к своему другу. Шинид осмотрелась: просто так, чтобы отвлечься от грустных дум. С чего бы ей обижаться? Разве она не говорила ему, не думая о том, как сильно его ранит, что ему здесь не место, что он здесь чужой? Она и не ждала от него никаких нежностей. Но ум — одно, а сердце — другое. И чувства ее оказались сильнее разумных мыслей. Она поехала с ним для того, чтобы спасти его, вырвать из лап смерти, предначертанной ему свыше. Те чувства, что она питала к нему еще ребенком, то единение душ, что родилось у нее в тот миг, когда она его увидела, и больше не покидало ее, — все это было просто фантазией маленькой девочки. Многие годы ей удавалось не думать о нем, не желать того, чему не суждено сбыться. Но быть рядом с ним становилось все труднее, и она до ужаса боялась наступления ночи, когда вернутся сны и сердце ее, несмотря на все предосторожности, в который раз окажется разбитым.

Внезапно Шинид приподнялась в седле и насторожилась, заметив что-то в тени деревьев. Коннал, ехавший впереди, сделал то же самое, ладонь его сомкнулась на рукояти меча. Шинид подъехала к нему, встав во главе колонны.

— За нами наблюдают, — прошептала она, вглядываясь в заросли.

Он не повернул головы.

— Я знаю.

Внезапно лес ожил, люди в темно-коричневых и белых балахонах, делавших их почти незаметными, пока они не двигались, на фоне снега и черных деревьев, спешили к ним. Лиц не было видно из-за надвинутых на глаза капюшонов. Однако намерения их были ясны.

Выхватив из ножен меч, Коннал повернулся к незнакомцам.

— Пусть подойдут поближе, — спокойно произнес он. — Шинид, оставайся за моей спиной.

Враги растерялись при виде рыцарей, но это длилось недолго, и вот они уже, издав боевой клич, стали забрасывать всадников камнями и палками, ловко используя пращи. К счастью, ни один камень не задел плоть, укрытую броней. Камни и палки упали на землю, никому не причинив вреда.

Шинид заслоняли обзор Наджар и Брейнор, но даже притом, что ей удалось увидеть немногое, она решила, что тут что-то не так. И в тот момент, когда рыцари Пендрагона бросились на врагов, она поняла, что ее смутило.

— Нет, Пендрагон! — успела крикнуть она. — Стой!

Камень угодил Конналу в висок. Он даже глазом не моргнул, лишь замахнулся мечом для ответного удара. В испуге человек в балахоне вскинул руки, защищая голову, и Коннал застыл с занесенным оружием.

— Нет! — кричала Шинид. — Это дети!

Коннал медленно обвел взглядом странно одетых людей, отважно дерущихся с рыцарями. У них не было ни мечей, ни ножей. Дети?

Рядом в рукопашном бою сцепились один из солдат Коннала и некто в балахоне, вооруженный лишь толстой дубиной.

— Назад! — заревел Коннал.

Солдат оступился, упал на спину, и ирландец занес дубину над головой лежащего на земле англичанина.

— Нет! — крикнула Шинид и махнула рукой в сторону парня с дубиной, и в тот же миг тело его оплели толстые ветви дикого винограда. Дубина выпала из рук ирландца, он не мог пошевелиться, связанный по рукам и ногам.

Юный ирландец в ужасе смотрел на свои невесть откуда взявшиеся путы. Шинид следовало поторопиться. В пылу схватки не все солдаты Коннала услышали приказ командира.

Она в мгновение ока оказалась в центре схватки, взметнула руки в небо и призвала на помощь стихии ветра и воды.

— Духи воздушные и водяные, явите мне свою силу!

Немедленно задул страшный ветер, поваливший с ног людей. В тот же миг на землю обрушился ливень, промочивший всех до нитки. Снег на склоне растаял, мгновенно превратился в лед, и все, кто находился там, быстро заскользили вниз по склону холма.

Ветер подхватил ее волосы, взметнул рыжую массу ввысь, к небу. Коннал склонился к холке коня и подъехал к ней.

— Останови это, Шинид, — спокойно попросил он, — покуда мы все не превратились в ледяные изваяния.

Шинид встретилась с ним взглядом, и в ту же секунду дождь прекратился, ветер утих и выглянуло солнце. И англичане, и ирландцы в балахонах стояли, раскрыв рты, тупо глядя то на небо, то на Шинид. Коннал огляделся. Отлично. Его солдаты, бесстрашно сражавшиеся с турками, сейчас походили на перепуганных кроликов.

— Молодец, теперь все будут знать о твоем даре. И бояться тебя, — криво усмехнулся он.

Шинид отбросила прядь со щеки.

— Я пошла на риск, чтобы предотвратить убийство мальчишек! И кстати, я привыкла к тому, что внушаю людям страх.

Коннал вздохнул.

— Я понял, что это дети, и не стал бы никого убивать. Шинид удивленно округлила глаза.

Коннала оскорбило ее недоверие.

— Я не воюю с младенцами, Шинид, и не нападаю на безоружных.

Он поднял с земли деревянный меч и разломил его надвое.

— Милорд, нам их догнать? — поинтересовался Гейлерон. Мальчишки карабкались вверх по ледяному склону, торопясь выбраться из западни.

— Нет, пусть себе убегают.

Гейлерон нахмурился. Коннал не стал ничего пояснять и подъехал к солдату, которого ударили по голове дубиной. Тот, покачиваясь, поднялся на ноги.

— Ансел, ты можешь ехать?

— Да, милорд. Давайте все же убьем пару ирландцев.

— Мы здесь не для того, чтобы воевать, Ансел, уж во всяком случае, не с детьми. И… Я ведь тоже ирландец. Ты хочешь и моей смерти тоже?

— Нет, милорд. — Ансел покраснел. — Но вы ведь один из нас, сэр. Разве нет?

Ансел служил у Коннала недавно, лишь с тех пор, как он вернулся в Ирландию, и у Коннала не было желания знакомить его с историей своей жизни. Он молча спешился, помог солдату сесть на коня и, подойдя к Шинид, кивнул в сторону мальчика в древесных оковах. Тот отчаянно вырывался, стремясь освободиться.

Шинид взмахом руки освободила парня. Тот с размаху плюхнулся на землю. Поделом тебе за дурацкую затею, подумала Шинид и подъехала к нему.

Она откинула капюшон парня и вскрикнула от неожиданности.

— Эндрю!

Он был удивлен не меньше, когда она сняла свой головной убор.

— Господи… Моя госпожа! — побагровев от стыда, выдавил парень. Он вскочил на ноги, переводя взгляд с Шинид на англичан.

Видно было, что больше всего на свете ему хочется задать стрекача.

— Зачем ты сделал это, мой мальчик?

— Они напали на деревню. Шинид нахмурилась.

— Ты ошибаешься. Эти люди вот уже несколько дней живут у меня в замке.

— Прошлой ночью.

— Это не они, — решительно проговорила она, не объясняя ему, что вчера все они были вместе и находились недалеко от деревни, расположенной гораздо южнее. — Кто-нибудь пострадал?

— Если не считать синяков и царапин, то никто, миледи.

— Это ведь не твой дядя тебя сюда послал? Парень распрямил плечи.

— Нет, принцесса, — гордо заявил он.

— Ты глупо поступил. Непростительно глупо для будущего вождя. — Если бы можно было покраснеть еще сильнее, то Эндрю бы покраснел. — Ты напал на англичан и ирландцев, не имея на это достаточных оснований.

Шинид бросила хмурый взгляд в сторону Коннала. Солдаты его сгоняли в кучу тех парней, что не успели спрятаться в лесу. Коннал перехватил ее взгляд и с каменным лицом подошел к ней. Шинид передала ему слова юноши. Коннал слушал молча.

— Макгиннесу это не понравится, — вздохнула она.

«Отлично! — подумал Коннал. — Теперь еще и это!» Человек, которого он хотел сделать своим союзником, получил серьезный повод ему не доверять.

— Тогда, полагаю, нам надо к нему спешить.

— Нет, — покачала головой Шинид, и Коннал посмотрел на нее так, будто хотел задушить. — Твое войско вызовет панику, а нам надо не воевать с ними, а договариваться.

— А он вспыльчивый, говоришь?

— Ты помнишь Дункана?

Коннал сосредоточенно пытался вспомнить приятелей детства.

— Он был не самым старшим из них, как мне помнится.

— Когда пришли англичане, правил мой отец, а теперь правит Дункан, — объяснил Эндрю.

Шинид много бы дала, чтобы прогнать из глаз мальчишки, устремленных на Коннала, этот страх и эту ненависть.

Конналу было не впервой видеть такое в глазах врагов. Он вышел победителем из этого молчаливого поединка. Эндрю опустил глаза и отступил на шаг. Но не более. Ирландец умел быть стойким, и Коннал восхитился его выдержкой. Мальчиком он делал все, чтобы не подпускать к себе английских завоевателей. Когда-то в бессильной ярости он метал камни из рогатки в человека, которого теперь называет отцом, — в Гейлена Пендрагона. Тогда он ненавидел его, поскольку присутствие англичан в их замке знаменовало конец правления ирландских королей, а значит, отнимало и у него, Коннала, право стать правителем Донегола. Рушились связи, рвались нити, связывающие народ в кланы. Ненависть его раскалилась добела, когда он понял, что матери его вовсе не безразличен этот английский рыцарь. И в тот день, когда играли свадьбу, Коннал поклялся, что убьет его.

Тогда тетушка Коннала сумела убедить его, что у его матери нет выбора и что если она не согласится выйти за Гейлена, то ей найдут другого мужа. Она сказала, что мать его приносит себя в жертву ради них всех. Но именно Гейлен стал надеждой и опорой Донегола, и именно он протянул мальчику руку помощи. Он научил его ратному делу, несмотря на протесты матери, чем завоевал любовь мальчишки. Коннал признавал, что с Гейленом ему повезло. Но вот у этого мальчишки все сложилось по-другому. Он потерял отца — вождя клана — и не понимал того, что англичан не остановить, что, как ни сопротивляйся, они все равно придут на эту землю. Видит Бог, в этом Эндрю и Шинид были весьма похожи.

И он тоже когда-то был таким. А теперь он в глазах этого мальчишки был воплощением зла.

— Кто ты? — вдруг выпалил мальчишка. — Ты говоришь как ирландец.

Коннал сложил руки на груди.

— Может, это оттого, что я и есть ирландец?

— Это Пендрагон, Эндрю, — торопливо заговорила Шинид. — Он…

Глаза мальчишки вспыхнули зеленым огнем.

— Я хорошо знаю, кто он такой, миледи. Но сейчас-то вы англичанин, верно?

— Многие ирландцы служат королю Ричарду.

— Но не многие идут войной на собственный народ, не так ли, милорд? — Мальчишка вдруг отвернулся и сплюнул на землю. — Предатель!

Коннал опустил руки. Побледнев, он смотрел, как мальчишка бросился со всех ног в лес. Слова парня набатом гудели в голове, руки сжимались в кулаки, но лицо его оставалось неподвижным — он научился носить маску безразличия. Но Шинид он не мог обмануть, она видела, как глубоко ранило его слово, брошенное ирландским пареньком. Она сочувствовала Конналу всем сердцем, но подходящих слов не находила. Он должен сам узнать, что не только она считает его чужим в этой стране.

Коннал недолго пребывал в оцепенении. Стряхнув с себя обиду, он быстрым шагом направился к Наджару. Тот доложил ему, что среди солдат Коннала раненых не было, за одним исключением, а как обстояли дела у ирландцев, никто сказать не мог — ребята в балахонах разбежались. Коннал прижал ладонь к ранке на виске. Кровь капала на землю. Пожалуй, не стоило гоняться за этими мальцами, но по поводу набега на деревню необходимо что-то предпринять.

— Брейнор, возьми троих и найди ту деревню, но не входи в нее. — Коннал посмотрел грозному рыцарю в глаза. — Ты их напугаешь. Просто возьми след, и все.

— Будет сделано, милорд. — Брейнор кивнул, жестом подозвал к себе троих всадников, и все четверо скрылись в лесу.

Коннал вернулся к своему коню, вскочил в седло и подъехал к Шинид. Одежда на ней высохла, и волосы тоже.

— Спасибо за то, что послал Брейнора, — произнесла она, согрев его своей улыбкой.

— Ты считаешь меня последним негодяем, — буркнул он.

— Не последним.

Коннал чуть заметно усмехнулся.

— Не надо тебе прибегать к колдовству без особой надобности, Шинид. Можно было найти другой выход.

— Да, но тогда были бы убитые.

Коннал продолжал, будто ее не слышал:

— Я не смогу защитить тебя, если ты всякий раз будешь подвергать свою жизнь опасности.

— Я сама могу о себе позаботиться!

— Возможно, но сейчас ты под моей защитой.

Она хотела продолжить спор, но передумала и поджала губы. Если Коннал предпочитает думать, что он делает ей великое одолжение, пусть так и будет. Мужчинам необходимо периодически демонстрировать свое мужское превосходство. Шинид подъехала к нему поближе и, достав из мешочка на поясе носовой платок, стерла с его виска кровь. Разумеется, она не будет спрашивать у него разрешения использовать свой волшебный дар тогда, когда посчитает это необходимым. К тому же он не имел права требовать от нее послушания.

Коннал смотрел ей в глаза все то время, пока она ухаживала за ним. Голубизна ее глаз, ее запах — розы и пряности — туманили ему мозги, лишали его воли. Внезапно накатившее желание было настолько сильным и острым, что он испугался, что сойдет с ума. Он не понимал, как мог он испытывать злость и раздражение, а через мгновение сгорать от желания к той же женщине! Эта колдунья доведет его до безумия.

— Я знаю место, где мы могли бы провести ночь в безопасности, — тихо проговорила она, внимательно осмотрев его рану. — Надо бы зашить. Пары стежков хватило бы.

Коннал покачал головой, не отрывая глаз от ее пленительных губ.

— Подумаешь, еще один шрам.

— Их много? — спросила она, окинув его взглядом, и открыла небольшую склянку с мазью.

— Да. Однажды ты увидишь их все.

Шинид наложила мазь на порез, и на один миг они встретились глазами. Взгляд его говорил: ты увидишь меня нагим, в постели. И что-то внутри ее сжалось. Желание горячей тугой волной разлилось в ней — так лениво потягивается кот. Ей так захотелось, чтобы он прикоснулся к ней, улыбнулся ей. Голова его склонилась к ее голове, его дыхание коснулось ее губ. Желание густым вином растекалось в крови. Она посмотрела ему в глаза, и нежность его взгляда поглотила ее целиком. Господи, как это несправедливо! Как несправедливо, что он имеет столь грозное оружие против нее! Ибо оружие это было стократ опаснее, чем все его армии, осаждавшие Иерусалим.

Наложив мазь на ранку, она оттолкнула его, спасая себя от очередного приступа слабости.

Коннал поерзал в седле: он чувствовал себя очень неловко и неуютно. В паху у него все напряглось и болело от одного ее прикосновения к его голове.

— Не надо было брать этих людей с собой, чтобы повидаться с Макгиннесом.

Коннал усмехнулся и с неожиданной остротой возжелал, чтобы она хоть раз назвала его по имени.

— Тогда ты поедешь со мной. Она удивленно заморгала.

— Тебе надо было бы самой настоять на этом, — загадочно проговорил он. Он убеждал себя, что должен ее защищать, что ему надо побыть с ней подольше, и желательно, чтобы при этом она не придиралась к каждому его слову. Совместный визит к Макгиннесу — идеальный повод для того, чтобы пообщаться без проблем: ведь она дала клятву не вмешиваться в его дела. Он не собирался ухаживать за ней, но немного дружеского расположения не помешало бы им скрасить совместное существование и подготовить обоих к браку, с которым ей придется смириться.

«Ты делаешь это для Ричарда или для себя?» Конналу показалось, что этот вопрос задает ему кто-то, кто живет в нем. Может, это голос сердца? Путь к браку оказался тернист. Какие еще испытания ждут его впереди? Гейлерон был прав: им с Шинид не избежать своей маленькой войны. Чья воля победит в этой схватке?

— Это верно, — с улыбкой согласилась она. — Но я сдержу слово и буду молчать.

— Посмотрим.

— Но… — скорчив гримасу, начала она.

Он тихо засмеялся, покачал головой, наперед зная, что последнее слово она все равно оставит за собой.

— Эта маленькая битва предвещает многие беды, — вздохнула она, обведя рукой заросшие лесом холмы. — Англичане победили и продолжают добивать мой народ. Благодаря моим родителям Гленн-Тейз вернул себе славу, и народ там живет мирно и счастливо. Но власть матери не простирается слишком далеко. А моя — да. — Она гордо вскинула голову. — Эти земли мои по праву. Я рождена, чтобы править здесь. Да не смотри ты так! Набычился, словно глупый буйвол. Ты не мой муж, да это и не важно. Я не отдам их тебе.

— Ты возьмешь сторону Макгиннеса против меня? Шинид отшатнулась, как от пощечины.

— Я буду делать то, что считаю лучшим для своих людей.

— И я тоже! И утверждай, Шинид, сколько хочешь, будто я человек без морали и принципов, — голос его звенел от гнева, — но я…

— Что ты сделаешь?

— Заткну тебе кляпом рот!

Она выглядела одновременно и обиженной, и веселой.

— Ну вот, это уж точно по-рыцарски!

— Ты колдунья, — пробурчал он. — Мы не можем играть на равных. В нашей игре нет правил.

Он стал так похож на обиженного мальчишку, что Шинид, как ни старалась сдержать смех, не удержалась. Он сердито взглянул на нее из-под насупленных бровей, но по-настоящему злым он ей не показался.

— Я не даю обещаний, которые не могу сдержать.

— Наверное, держать рот на замке — это слишком жестокое требование.

— В присутствии Дункана — да.

Коннал провел ладонью по волосам и что-то пробормотал сердито. Шинид вдруг стало жаль его.

— Если мы поспешим, то успеем до темноты, — тихо напомнила она.

Он кивнул и направился к Гейлерону, чтобы сообщить ему о своих планах, а Шинид, ловко развернув лошадь, поскакала к Наджару. Коннал, похоже, только сейчас осознал, что смута, которая, как ему думалось, в Ирландии давно закончилась, несмотря на перемирие, продолжала существовать. Рана не заживала, а лишь нагнаивалась с годами, грозя страшной бедой. Коннал наблюдал за Шинид краем глаза — он догадывался, о чем у них идет разговор. Шинид хотела помочь пострадавшим в потасовке, но после того, что увидели его солдаты, едва ли они доверятся колдунье. Коннал мог лишь догадываться о глубине пережитого его людьми потрясения, ибо он сам всякий раз испытывал благоговейный ужас в те минуты, когда Шинид общалась со стихиями, хотя давно знал о ее даре и не раз был свидетелем ее ворожбы. Конечно, он предпочел бы, чтобы она была обычной женщиной, но уже давно принял ее такой, какая она есть. Впрочем, одного этого дня хватило Конналу, чтобы вполне убедиться в том, что Шинид вовсе не та взбалмошная и вздорная девчонка, какую он знал раньше. И вновь он спросил себя, почему эта кажущаяся мудрой женщина так противится браку, причем не браку с ним, а браку как таковому.

Он смотрел на нее, пожирая ее глазами всю: от кончика старого кожаного ботинка, торчащего из-под плаща, до капюшона, наброшенного на чудесные рыжие кудри, он любовался ее осанкой, точеным профилем ее лица и фигурой и вдруг понял, что желает не одного лишь ее тела. Он мечтал завоевать ее доверие, ее веру в него.

«А любви ее ты хочешь? — спросил его внутренний голос. — Ты считаешь себя достойным любви этой женщины?» Нет, чуть не закричал в ответ этому странному голосу Коннал. Он видел, как другие мужчины смотрели на нее. Гейлерон, этот опытный повеса, сказал что-то, отчего она засмеялась. Смех ее зазвенел колокольчиком, согревая его. Коннал подъехал к Шинид как раз в тот момент, когда она протянула Наджару склянку с мазью.

— Проследи, чтобы они промыли раны и намазали их вот этим, — говорила она. — Перебинтуйте пораженные места чистой тканью. Ребята, скорее всего, намазали концы своих деревянных мечей ядом.

Наджар взял у нее мазь и отправился к тем, кто нуждался в лечении. Шинид понимала, что от помощи Наджара никто не посмеет отказаться. Она взглянула на Гейлерона и заметила, что бедняга дрожит.

Шинид не могла ворожить над кем-либо, не получив согласия этого человека.

— Хочешь согреться? — спросила она, заранее зная, что Коннал будет ею недоволен.

— Еще бы, конечно.

Шинид наклонилась в сторону, протянула руку, сжатую в неплотный кулак, к земле.

— То, что принесла я холодом и дождем, пусть уйдет с теплом и солнцем, — прошептала она, медленно поднимая руку к небу.

Гейлерон почувствовал, как нежный ветерок пробежал по его телу, обдувая одежду, как густое тепло разлилось по коже.

— Лучше?

Гейлерон схватился за штаны и обнаружил, что они сухие.

— Благодарю, миледи.

Подумав о том, какие чудеса может она творить вот этими нежными руками, Гейлерон в который раз сказал себе, что Коннал просто баран, который не видит своего счастья.

— Простите, что заставила вас промокнуть.

— Не за что, миледи.

— Согрейте и меня, — зазвучало со всех сторон. Это просили Шинид ее люди. Шинид повторила ворожбу, высушив и согрев замерзших воинов. Даже несколько англичан храбро решились воспользоваться ее услугами.

— Черт возьми, Шинид! Неужели нельзя колдовать… пореже?

Шинид обернулась на голос Коннала.

— Почему бы не употребить данную тебе власть на благо другим? И, если тебе так не нравится то, что я делаю, можешь продолжать мерзнуть. — Увы, даже если бы он попросил ее согреть его, она все равно не могла бы ему помочь. Когда-нибудь он узнает о ее бессилии творить волшебство над ним — но когда? И что принесет ему это знание: разочарование или облегчение? Шинид подъехала к Монро и сообщила о своих планах.

— Но ваша репутация… — удивился телохранитель.

— Когда война на пороге, о репутации уже не думаешь, — резонно заметила Шинид.

Монро оставался неумолим. Он искоса взглянул на Коннала, подозревая, что тут не обошлось без его участия.

Коннала, возможно, и оскорбила бы такая подозрительность, если бы он не знал, до какой степени Монро предан своей госпоже.

— Предупреждаю, миледи: тот, кто захочет помешать Пендрагону выполнить королевский указ, не станет слишком долго раздумывать, прежде чем его убить.

Внезапно Шинид снова остро почувствовала металлический привкус крови во рту. Голова закружилась: умирающий Коннал из ставшего постоянным кошмаром сна возник перед ее глазами. Уже хотя бы потому, что Коннал не отступится от своей цели, она не могла рисковать, оставляя его на произвол судьбы.

— Шинид, — позвал ее Коннал, — ты чего-то испугалась? Она покачала головой.

— Поехали, Пендрагон. Нам надо уговорить Макгиннеса подписать договор — ты ведь этого хочешь?

Коннал, нахмурившись, посмотрел на нее, потом покачал головой и поскакал вперед.

И все время, пока они мчались на запад, Шинид пыталась понять, что именно хотели сказать ей высшие силы, заставив грезить наяву. И почему она, умевшая повелевать стихиями, так и не смогла разглядеть руку того негодяя, что убил в ее сне Коннала?

Глава 9

«Было ошибкой брать с собой эту женщину», — подумал Коннал, окликнув стражников замка и попросив, чтобы объявили о его приезде лорду. Во двор замка они въехали сопровождаемые вооруженной охраной. И Коннал, и Шинид предполагали, что прием не будет слишком теплым. Они были готовы и к хмурой неразговорчивости солдат, и к этим взглядам, полным открытой вражды. Но взгляды были адресованы одному лишь Конналу. Шинид знала кое-кого из воинов и дружески общалась с ними, расспрашивая о семье и детях. Удивительно, насколько хорошо она знала своих людей и то, как и чем, они живут.

Коннал же, напротив, чувствовал себя здесь лишним.

Тяжелые двери замка распахнулись, и навстречу им шагнул широкоплечий мужчина. Шинид откинула капюшон, и мужчина, узнав ее, улыбнулся, раскинул руки и бросился к всаднице. Обхватив руками за талию, он снял ее с седла, но ставить на землю не спешил.

— Дункан, ты меня раздавишь! Отпусти! — Смеясь, она колотила его по плечам.

— Разве так приветствуют старых дорогих друзей?

— Старых — возможно, но насчет дорогих… Разве не ты швырял в меня камнями?

Поставив Шинид на землю, Дункан Макгиннес звонко чмокнул Шинид в губы.

Коннал соскочил с седла, и его мгновенно окружили вооруженные люди. Он заговорил на гэльском диалекте, и ирландцы, пораженные, отступили, опустив оружие. Коннал подошел к Шинид.

Дункан окинул взглядом Коннала, затем своих солдат, потом посмотрел на Шинид.

— Он англичанин, — проворчал солдат, поднимая меч.

— Нет. — Шинид встала между Конналом и ирландским солдатом и, обращаясь к Дункану, пояснила: — Это королевский эмиссар, Коннал О'Рурк Пендрагон.

Дункан прищурился.

— Милорд, — не слишком приветливо произнес он, — добро пожаловать в Фэргленн.

Дункан понимал, что от королевского эмиссара добра ждать не приходится. Он, правда, посчитал добрым знаком, что Шинид приехала вместе с ним. Быть может, это означало, что ему в отличие от других вождей не придется отдать все, что он считал своим, английскому монарху.

Коннал улыбнулся, снял перчатку и протянул руку.

— Рад познакомиться, лорд Макгиннес.

Макгиннес пожал протянутую руку, пристально глядя Конналу в глаза.

— Я знал твоего отца и помню тебя мальчиком. — Дункан окинул взором тунику, украшенную эмблемой королевского дома. — Вижу, многое с тех пор изменилось.

— Ну, я бы так не сказала. Здесь все осталось по-прежнему, Дункан. — Шинид старалась разрядить обстановку. Она обвела взглядом зал и двор и, брезгливо поджав губы, заметила: — Этому месту больше пристало бы называться свинарником, чем Фэргленом. Тоже мне «прекрасная земля»!

— Если бы я знал, что ты приедешь, девочка, я бы навел здесь порядок.

— Если бы ты еще знал, как это делается!

— Мужчины мало в этом смыслят. А хозяйки нет. Шинид закатила глаза.

— Лорд Макгиннес, мы здесь по поручению короля Ричарда.

— Я догадался. — Дункан впился в Коннала взглядом. — Слишком долго тебя носило по городам и весям, прежде чем ты решил вернуться сюда. И кажется мне, причиной твоего возвращения стала не ностальгия.

Коннал сжал зубы, и взгляд, брошенный на Шинид, сказал ей больше, чем он хотел.

— Эндрю только что вернулся, — сообщил Дункан Конналу и, обращаясь к Шинид, добавил: — Кажется, я должен благодарить тебя и твой волшебный дар за то, что обошлось без жертв.

— Пендрагон понял, что это дерутся дети, одновременно со мной. — Если безжалостность людей Пендрагона и их желание убить, как можно больше ирландцев продолжали ее волновать, то Дункану об этом говорить не стоило. По крайней мере, сейчас.

Дункан в ответ лишь удивленно приподнял бровь, но комментировать ее слова не стал.

— Пойдем, перекусим и заодно поговорим о вашем деле.

Дункан обнял Шинид за талию и повел в замок. Пройдя несколько шагов, она остановилась, отстранилась от него и протянула руку Конналу. Дункан отступил, удивленно хмурясь. Шинид взяла Коннала за руку, и неожиданный жар в тот же миг пронзил ее. Пораженная, она отшатнулась, но все же позволила Конналу взять себя под руку. Она повернулась к нему и одарила его улыбкой.

— Надо ли понимать тебя так, что ты стала лучше ко мне относиться? — шепотом поддразнил ее Коннал.

— Успокойся. Я поступаю так лишь для того, чтобы эти ребята с мечами не воткнули их тебе в спину за тот герб, что у тебя на груди.

— Я знаю, — вздохнул Коннал.

Она метнула на него быстрый взгляд.

— Будь справедлив к ним, вот все, о чем я тебя прошу, и все, что я собиралась сказать.

Коннал посмотрел на нее и увидел в ее глазах страх. Он не знал, за кого она боялась: за своих людей или за него? Войдя в замок, Шинид обшарила взглядом каждый уголок.

Чего она боится? Какого неведомого призрака? Коннал незаметно погладил ее по руке, надеясь таким образом подавить зарождающийся в сердце страх. Он и не думал, что рука об руку с ней он будет чувствовать себя так спокойно и хорошо, как никогда в жизни.

Шинид сдержала слово и не произнесла ни слова, пока Коннал излагал Макгиннесу требования короля. Коннал вдруг пожалел, что взял с Шинид слово молчать, но, подумав о том, что могло бы произойти, имей она возможность высказывать свои мысли, решил, что так все же лучше. Он смотрел на Дункана, читавшего документ. Лицо Макгиннеса окаменело, и понять, о чем он думает, Коннал не смог. Он потер щеку, на которой за сутки успела отрасти щетина, и вдруг возненавидел свое положение. Он помнил то время, когда мать его всеми силами сопротивлялась воле короля, не желая приносить клятву верности Генриху. Будет ли Дункан так же отчаянно цепляться за власть? И что тогда? Неужели Конналу придется взять его замок силой?

Все в нем противилось этому, и когда Дункан поднял глаза от документа, у Коннала немного отлегло от сердца. Он не хотел воевать со своими соотечественниками. Больше не хотел. Цель теперь не оправдывала средства.

Дункан знал, что подпишет документ, еще до того, как развернул свиток. Договор гарантировал мирное сосуществование, а значит, покой для его народа. И это было важнее, чем его личные чувства и амбиции. И все же перед тем, как подписать договор, Макгиннес хотел узнать о набеге англичан на его землю.

— Я думаю, это дело рук Уэстберри, лорд Макгиннес, или его солдат, — высказал свое мнение Коннал, — поскольку его войска проделали то же на севере, в Гленн-Эрим.

Дункан откинулся на спинку стула, внимательно слушая рассказ Коннала о пожаре и время от времени посматривая на Шинид.

— Ты предложила мои запасы солдатам Уэстберри, принцесса, а мне об этом не говоришь?

— Я дала слово, — краснея, прошептала Шинид. Дункан напрягся, в глазах его зажегся тревожный огонь.

— Она здесь по своей воле, — спокойно заявил Коннал. — Расскажи ему, Шинид.

Дункан терпеливо ждал.

— Я здесь ради тебя, Дункан, — ответила, помолчав, Шинид и подняла глаза на Макгиннеса. — По своей доброй воле. Пендрагон не посмел бы принудить меня ехать с ним.

Дункан засмеялся коротким лающим смехом.

— Верно, если он не желает себе лиха, он не станет ни к чему тебя принуждать.

Шинид, кажется, обиделась.

— Я не стала бы причинять ему вред, Дункан, и ты об этом знаешь! Что же до того, как твои люди обращаются…

— Шинид, ты дала клятву! — напомнил ей Коннал, и она поджала губы. — Ты что-то говорила о моих соотечественниках?

Шинид бросила на Коннала не слишком дружелюбный взгляд, но не сказала ни слова.

Дункан явно был удивлен:

— Коннал, скажи мне, как это тебе удалось заставить ее держать свой змеиный язык на запоре?

Шинид что-то пробурчала. Сравнение со змеей ей не понравилось.

— Когда ты злишься, язык твой как жало, — подначил ее Дункан.

— Он прав, — кивнул Коннал.

— Прямо уши жжет. Даже когда она была ребенком. Шинид резко встала с места.

— Я обещала ничего не говорить по поводу этого документа, но я не давала слова молчать, когда мужчины ведут себя не как джентльмены, а как базарные склочницы!

— В самом деле? — с нарочитым удивлением спросил Коннал.

Шинид не удостоила его ответом. Щелкнув пальцами, она растаяла в воздухе.

— Ого! — восхитился Дункан. — Теперь жди бури в своих покоях.

— Это ты ее дразнил, — с тихим смехом заметил Коннал.

— Да, но глаза ее ты видел? Ведь она может ими насквозь прожечь глыбу льда, когда злится.

Коннал согласно кивнул. Помахав рукой, чтобы развеять облачко красноватого дыма, что оставила после себя Шинид, он проводил взглядом Дункана, который, подойдя к невысокому, изысканной работы столику, выглядевшему совсем неуместно в каменном, лишенном украшений замке, налил из графина вина в бокалы и протянул один из них Конналу.

— Я тоже служил де Курси, Пендрагон. Командовал легионом какое-то время. — Коннал молча смотрел на него. — Я знаю, что Шинид за это тебя осуждает. Я слышал, каким тоном она говорила об этом пару лет назад.

У Коннала сдавило грудь. Как можно бороться с неприязнью, копившейся столько лет?

— Но у меня было мало перспектив заполучить все это. — Дункан небрежно обвел рукой замок. — Стать крестоносцем — вот, пожалуй, единственное, что мне оставалось. Ты бы рассказал ей обо мне. Увидишь, лед начнет таять.

Коннал невольно задумался об осведомленности Дункана. То ли он умеет читать в душах людей и поэтому ухватил суть проблемы Коннала, то ли кто-то его информирует. Кто-то очень хорошо знакомый с ним и с его невестой.

— Тогда она и тебя возненавидит, — предположил Коннал. Дункан покачал головой:

— Она не способна на настоящую ненависть. — Увидев скептическую ухмылку Коннала, Дункан пояснил: — Скажи ей, и она поймет, что некоторые из нас поступают так, как поступают, потому что должны выжить в этом мире. — Дункан присел на край стола. — Она соль этой земли, милорд, и видит свою задачу в том, чтобы хранить эту землю в первозданной чистоте, не опоганенной англичанами.

— Эта задача ей не по силам, как не по силам никому из нас, и она должна это понимать. — Коннал выпил вино. — И я не стану начинать войну лишь из-за того, что это, видите ли, не нравится женщине.

— Войны начинают и по менее вескому поводу. Король дал тебе право осуществлять его волю на этой земле, Пендрагон, и все же она отказывается выполнять его указания?

— Не совсем так, — задумчиво протянул Коннал. Шинид ни разу не спорила с ним по поводу присяги на верность, которую потребовал от нее и других лордов Ричард. — Король приказал нам пожениться, а она отказывается даже рассмотреть подобное предложение. Она считает меня предателем. А теперь еще и англичанином, а не ирландцем. — Господи, узнай она правду, приняла бы она его таким, каков он есть, или стала бы презирать еще сильнее? Коннал сделал очередной глоток. — Она хочет от меня любви, только любви, и ничего больше, а любви как раз я не могу ей дать.

— Любовь — единственное, что имеет в этой жизни ценность, — задумчиво проговорил Дункан, пристально глядя на Коннала.

Коннал презрительно усмехнулся. Наивное заблуждение! Едва ли любовь способна хоть Что-то изменить в этом мире.

— Не думал, что ты такой сентиментальный, Макгиннес.

— Дункан. Зови меня Дунканом, пожалуйста. А что до моей сентиментальности… Да, я питаю слабость к женщинам и люблю хорошо пожить. — Дункан покачал головой. — Я мечтал об ином будущем. Рано уйти в отставку, жениться и воспитывать толстощеких детишек. Много детишек. — Дункан задумчиво покачал головой и подошел к окну. — Я не должен был стать лордом. Но англичане уничтожили всю мою семью, я один остался в живых. Я буду править до тех пор, пока не смогу передать бразды правления Эндрю. Но если он будет продолжать в том же духе — я имею в виду сегодняшнее нападение, — долго ему не прожить. Одно я точно знаю: я буду пороть его нещадно, пока не выбью эту дурь из его головы.

— Накажи его как мужчину — и он извлечет урок. Накажи его как младенца — и воспитаешь в нем ненависть. — Этому Коннал научился у Гейлена.

Дункан бросил на него взгляд и кивнул:

— Верно. Не очень хорошо у меня получилось с его воспитанием.

— Он действовал храбро, Дункан.

— Не могу поверить, что он плюнул в тебя, а ты спустил ему это! Спасибо за то, что не убил наглеца. — Дункан налил еще вина и выпил.

— Я был готов к тому, что соотечественники встретят меня неласково. И ненависть их не была для меня откровением. Многие все еще продолжают видеть Ирландию такой, какой она была, а не какой стала теперь, и мои отношения с англичанами рождают ненависть и ко мне. Но крестовые походы научили меня терпению.

— Я тебе почти завидую.

По лицу Коннала пробежала тень.

— Не завидуй, Я бы променял все, что у меня есть, на мирный дом.

Дункан вздохнул и допил вино.

— А теперь, — сказал он, усаживаясь в кресло, чтобы подписать документ, — давай покончим с этим.

Коннал еще раз прочитал документ, глядя поверх ободка бокала, подписался и поставил печать.

— За Ричарда! — провозгласил он, поднимая бокал. — Чтобы он успел вернуться домой вовремя и раздавить своего братца, как клопа.

— Да будет так, — с усмешкой согласился Дункан и проглотил подогретое вино.

— А теперь, Коннал, расскажи мне о себе и Шинид. Насколько я помню, раньше она готова была повторять каждому, кто еще мог это слушать, о том, что души ваши — как родные сестры. И это говорилось еще тогда, когда ей стукнуло только шесть лет.

Коннал почувствовал, как в горле встал комок.

— Наш брак должен совершиться по приказу короля и к родству душ никакого отношения не имеет. — Ради нее же самой не стоит поддаваться иллюзиям, подумал он.

— Да, дружище, слишком долго ты бродил в чужих землях и общался с иностранками. Ты забыл, каковы наши женщины.

— А ты хочешь мне напомнить, как следует обращаться с ирландскими девушками, старик?

Дункан, уже изрядно под хмельком, усмехнулся:

— Полагаю, тебя учить не надо. Я не слепой и вижу, как добрая половина женского населения замка, так и стреляет в тебя глазами. Держу пари, ближе к ночи под твоей дверью соберется толпа и каждая будет мечтать о том, чтобы согреть сегодня твою постель. Но скажу тебе честно: если не брать во внимание ее дурной характер, Шинид очень достойная пара. И если она любит, с этим стоит считаться.

Коннал заерзал на стуле.

— Откуда у тебя такая осведомленность?

Дункан озадаченно нахмурился.

— Разве ты ничего не слышал об О'Брайане? О Маркусе? «Вот она, помолвка!»

— Ее родители признались, что их выбор был неудачным. Дункан криво ухмыльнулся и допил вино.

— Я тебя предупредил, парень. Я обожаю Шинид, и тот, кто ее обидит, заплатит жизнью.

— Объяснись, — потребовал Коннал.

— Ее отец убил Маркуса, — произнес Дункан и, плюхнувшись в кресло, отключился.

Коннал ошалело заморгал, принялся трясти вождя, но все было бесполезно. Пьяный Дункан только что-то невразумительно бормотал. Коннал поставил бокал на стол и вышел из зала. Дункан был прав. Женщины так и стреляли в него глазами. Но Коннал оставался безучастным к их чарам. Он хотел видеть Шинид, но не смог ее найти.

Молодой слуга проводил Коннала в комнату, где ему предстояло переночевать. Комната Шинид, как ему объяснили, располагалась дальше по коридору.

Коннал подошел к двери своей спальни, постоял немного и, так и не зайдя внутрь, пошел к Шинид. Стучать он не стал. Взялся за ручку и потянул дверь на себя. Дверь оказалась не заперта. Шинид в комнате не было. С бьющимся сердцем Коннал бросился к кровати, откинул покрывало и едва не задохнулся.

От восхищения.

Эта женщина, даже спящая, действовала на него посильнее любого вина. Острая боль желания пронзила его. Волосы покрывали ее тело шелковистым плащом. Одна рука была закинута за голову. Она выглядела такой беззащитной, такой хрупкой… Шинид пошевелилась, лениво перевернулась на бок, простыня соскользнула, и обнажилась спина. Коннал смотрел как завороженный.

И увидел шрам. Тонкий шрам серебристой змейкой бежал от лопатки вниз, изгибался под предплечьем и заканчивался над ребрами.

Господи! Коннал подошел ближе, отодвинул простыню и обнаружил, что конец шрама глубоко уходил под кожу.

Коннал в своей жизни перевидал немало ран и точно знал, что этот шрам был получен от удара плетью. Он зажмурился. Кто мог сотворить с ней такое? Какой мерзавец? Убить бы негодяя! Коннал не мог представить, чтобы Рэймонд или Фиона были способны ее ударить. Отец Шинид не мог поднять руку на дочь. Нет, это был другой мужчина. Коннал внезапно прозрел. Конечно, Маркус! Тот самый подонок, которому Шинид отдала свою любовь.

Он легонько коснулся шрама пальцем, и Шинид проснулась от его прикосновения. Рука ее поднялась, и Коннала будто что-то толкнуло в грудь. Не слишком больно, но достаточно сильно. Шинид перекатилась на спину и уставилась на него круглыми от страха глазами. Затем она приподнялась на локтях, вжимаясь спиной в изголовье кровати.

— Не подходи, Пендрагон, не то на тебя сейчас стены обрушатся!

Шинид подняла руки ладонями вверх, собирая энергию, но сделать ей ничего не удалось. Она выглядела беспомощной и пристыженной.

Коннал нахмурился.

— Я не обижу тебя, Шинид. Клянусь.

— Не верю я в мужские клятвы.

Коннал даже и помыслить не мог, что Шинид способна говорить с такой горечью.

— Я не О'Брайан.

— Дункан слишком много болтает.

— Почему ты мне о нем не рассказала?

— Потому что тебя это не касается.

— Как ты можешь так говорить? Да посмотри на себя! Ты меня боишься! Неужели ты думаешь, что я способен ударить женщину?

— Нет, тебя я не боюсь, — храбро заявила она, но Коннала ее показная храбрость не убедила.

Он присел на край постели. Пружины заскрипели, а Шинид поджала ноги, стараясь отодвинуться от него подальше, и это непроизвольное движение больно задело его самолюбие. Она дрожала, но пыталась не показать этого.

Коннала грела мысль, что одним щелчком пальцев она могла бы исчезнуть, но все же предпочла остаться здесь.

Она всмотрелась в его лицо, потом перевела взгляд на его руки, и Коннал отчего-то вспомнил те мгновения, когда при соприкосновении их рук она вздрагивала и отшатывалась от него.

— Расскажи мне.

— Нет!

— Я имею право знать.

— Не имеешь ты никакого права!

— Шинид, — терпеливо произнес он, — если я не буду все об этом знать, как же мы сможем пожениться?

Шинид скорчила кислую мину.

— Мы не поженимся.

— Он бил тебя. Почему? Я удивлюсь, если причина не в твоей дерзости.

На глазах ее выступили слезы, и Коннал тут же раскаялся в том, что решил ее подразнить.

— Я ничем этого не заслужила! Мне было всего лишь шестнадцать, и я была в него влюблена! — выкрикнула Шинид и тут же пожалела о своих словах.

Губы его сложились в тонкую линию, морщинки в уголках рта стали глубже.

— Я так и подозревал, — вздохнул он, поощряя ее к дальнейшей откровенности и стараясь не замечать тягучей боли в груди при попытке представить Шинид шестнадцатилетней — юной и доверчивой — в руках мерзавца, способного ударить женщину плетью. — Расскажи мне, пожалуйста.

Она решилась не сразу, но в глазах его было сочувствие, и она нуждалась в нем, чтобы облегчить душу.

— Маркус клялся мне в любви… Он был таким, о ком можно только мечтать. Но все это продолжалось лишь до того момента, когда он узнал, что я не могу колдовать.

— Как это? Не понимаю.

— Я говорила тебе, — напомнила Шинид, — моя мать отняла у меня мой дар в тот день, когда я заколдовала тебя, а Маркус, ухаживая за мной, не знал об этом. Только мои родители знали, и хотя народ мой понимал, что у меня есть дар, они считали меня… ручной. Коннал чуть заметно усмехнулся.

— Когда он велел мне наколдовать ему богатство, я отказалась. Из любви к нему я отдала бы ему целый мир, но я просто не могла. — Шинид уселась поудобнее, чуть ближе подвинувшись к нему, и Конналу это было приятно. — Меня отправили к Маркусу и его матери перед свадьбой. Только Монро сопровождал меня в их замок. Через несколько дней мы должны были пожениться. Я сказала ему правду, но он мне не поверил. Мать Маркуса и все люди его клана, подчинялись ему беспрекословно, и когда он запер меня в башне, никто не встал на мою защиту. А он просто хотел заставить меня колдовать. — Одинокая слеза скатилась по щеке, и Шинид смахнула ее рукой. — Монро стал меня искать, и когда ему отказались сообщить, где я, он вызвал на поединок начальника караула Маркуса. Моя мать почувствовала беду. Они с отцом были уже на пути к замку Маркуса, когда это случилось. До их приезда он успел меня избить. — Шинид показала на шрам. — А мое лицо к тому моменту было все в синяках.

Жалость и гнев душили Коннала. Шинид вскинула голову. Она не желала ни жалости, ни гнева.

— Люди моего отца напали на замок, но моя мать уже знала, что случилось, и явилась в башню освободить меня при помощи магии. Но отцу моему оказалось недостаточно моего освобождения. Он снес Маркусу голову. — Шинид опустила взгляд на руки. — Они до сих пор не могут простить себе того, что отдали меня ему. Мать вернула мне дар в тот же миг, как увидела меня — избитую и истерзанную. И Монро тоже до сих пор казнится чувством вины. С тех пор он считает своим долгом всюду меня сопровождать, словно вся его жизнь состоит лишь в том, чтобы защитить меня от всех напастей. — Шинид подняла глаза и слабо улыбнулась. — Даже от меня самой.

Коннал был потрясен услышанным. Он живо представил себе мучения Шинид. Теперь ему стал понятен этот виноватый взгляд Фионы. Если бы в распоряжении Шинид была ее магия, она сумела бы себя защитить. Но сейчас Коннал чувствовал и себя отчасти виновным в том, что произошло.

— Твоей вины тут нет, — вдруг произнесла она, расшифровав его взгляд, и, подтянув простыню к подбородку, подвинулась к нему.

— Прояви я больше внимания, когда ты была влюбленной в меня девочкой, тогда твой дар, быть может, не обернулся бы против тебя.

— Нет. Я была испорченной капризной девчонкой и воспринимала мир как площадку для своих жестоких игр.

— Ты так преданно умела любить в детстве. Неужели Маркусу было мало столь редкого дара?

Сердце ее подпрыгнуло от радости. Она даже и мечтать не могла о том, что услышит такие слова из уст самого Коннала. Слова эти перенесли ее вдруг в те далекие времена, когда они были детьми и делились сокровенными тайнами. Шинид поджала под себя ноги, устраиваясь поудобнее. Совсем так, будто они сидели где-нибудь на траве в саду, а не на одной кровати.

— За мной многие ухаживали. Красиво, всерьез. Но всем им была нужна не я, а богатство и власть, которые может дать магия. Они не понимали этого и желали лишь той власти, какой обладаю я. — Она пожала плечами, будто власть эта была каким-то пустяком.

— Но никогда любви?

Она встретилась с ним взглядом.

— Нет, любви никогда.

Коннал отвернулся. Он не вполне был уверен в своих чувствах и предпочел скрыть сомнения под маской безразличия. И все же вопрос, хоть прямо и не прозвучал, продолжал висеть в воздухе. Он почти слышал его: «А чего хочешь от меня ты?»

И у него на этот вопрос ответа не было.

— Конечно, все они говорили о том, что любят, но если бы это было так, то им не нужны были бы ни богатства, ни власть, ибо любовь — это самый щедрый дар и никакие богатства с ней не сравнятся.

Конналу показалось, что слова ее острым ножом вошли в его сердце. Увы, он больше не мог дарить любовь, и он хотел сказать ей об этом, но она спросит почему, потребует ответа. А отвечать он не хотел. Открыть ей свою тайну было для него сейчас равносильно самоубийству.

Коннал молчал, и Шинид отвела глаза. Она мысленно назвала себя трусихой за то, что предпочла скользнуть под одеяло и укрыться под ним.

— Возвращайся к себе в спальню.

— Не думаю, что это хорошая мысль.

Шинид высунула голову из-под одеяла. Коннал раздевался. Меч его уже стоял прислоненный к каменной стене.

— Даже не думай, что ты можешь разделить со мной постель, Пендрагон! Спи на полу, если не хочешь уходить.

Он почувствовал ее страх и как можно спокойнее произнес:

— Я устал, Шинид. Со мной ты можешь чувствовать себя спокойно. Ибо в отличие от О'Брайана у меня есть представление о чести.

Шинид в этом не сомневалась, но видеть его нагую, покрытую шрамами грудь, видеть, как он ложится рядом, — это не добавляло ей спокойствия и уверенности. Он был могуч, как гора: сплошная глыба мускулов, и от него исходило тепло. Дразнящее, искушающее. Она не смела, шевелиться, ибо боялась, что, даже не заметив этого, окажется на спине под ним, и в то же время она знала, что ему лучше ночевать у нее. Мало ли кому в этом замке взбредет в голову отомстить Конналу за неблаговидные деяния англичан, в число которых здесь включали и его. Во сне она видела его смертельно раненным в лесу во время боя, но бывало, что вещие сны приходилось потом долго разгадывать.

— Засыпай, Шинид. Я защищу тебя, если будет надо.

— Тоже мне защитник! — фыркнула она. Шинид приподнялась и подняла ладонь к потолку.

— Вуаль Матери Божьей, священная вуаль, накрой эту комнату. Священная вуаль, плотно укрой нас. Защити нас своим покрывалом любви от злых намерений, защити от зла до самого утра.

Коннал удивленно смотрел, как тонкое покрывало, сотканное из серебристого звездного света, накрывает их, льется на них как нежный поток.

— Вот теперь мы действительно защищены, — удовлетворенно сказала она и легла, отвернувшись от него.

Коннал лежал на спине, в благоговейном восхищении разглядывая звездный балдахин и думая о том, как безгранична магия Шинид. Он чувствовал себя никчемным и жалким рядом с этой всесильной женщиной, и это чувство ему не нравилось. Неужели она считает, что он вовсе не способен ее защитить? «Чертовски неприятно», — подумал он, закрыв глаза.

Ночью Шинид ни разу не проснулась, и снились ей не кошмары, а сладкие сны, не посещавшие ее вот уже две недели. Она проснулась на рассвете, открыла глаза и увидела его нагую грудь, покрытую боевыми шрамами, а мышцы даже у спящего играли под кожей. Странно, но она не испытывала страха при взгляде на эти большие руки, но правда ли то, что и в минуту гнева он не посмеет ударить ее вот этими самыми руками? Маркус не показывал своей истинной сути до самого последнего мгновения, до тех пор, пока она не отказалась колдовать для него. Но Коннал ничего от нее не требовал. Он вообще предпочел бы, чтобы у нее не было волшебного дара, да и у него тоже. Злые слова Маркуса она запомнит навеки: «Чокнутая! Не от мира сего! Ты и на человека-то не похожа! Отродье!»

Даже сейчас она казалась себе заклейменной, отвергнутой, чужой среди обычных людей. Никому в этом мире не нужна была любовь, а она только любви и хотела от жизни. Что это — приговор, проклятие — вечно жаждать настоящей любви и никогда ее не узнать? И если король все же принудит ее соединиться с человеком, который хочет взять ее лишь из чувства долга, что тогда станется с ней и с ее народом?

Шинид даже не знала, что хуже: когда ее хотят из-за ее дара или когда не хотят вовсе. Английские короли не привыкли считаться с чувствами подданных. Они были просто пешками в политической игре, но в случае с ней на карту была поставлена не только ее жизнь. Так просто она не сдастся.

Взгляд ее упал на шрам, прорезавший его грудь чуть повыше соска: светлая полоса на бронзовой от загара коже. Когда-то ребенком она от всей души любила этого человека и теперь, увы, призналась себе в том, что детская любовь ее не исчезла, а лишь спряталась где-то глубоко внутри. Чем дольше они были рядом, тем труднее было скрывать свое чувство. И вообще, что она испытывала к нему сейчас? Только ли старую, детскую любовь или что-то другое, взрослое, новое? Отчего она так боится открыться ему? Может, это горький опыт заставляет ее держаться настороже? Может, это страх тормозит ее? Боязнь того, что, узнав о ее чувстве, он использует ее любовь против нее же самой? Шинид презирала трусов и ненавидела трусость в себе, но как преодолеть этот страх, когда все уже было — однажды он уже растоптал ее любовь. Пусть детскую, незрелую, но любовь.

Нет, она не могла дать ему в руки такое оружие. Особенно теперь, когда сердце его томилось за семью печатями. Недоступное ей и недоступное ее стране. Но томление сердца и души — одно, а томление тела — совсем другое. Может, все дело в нем, в предательском теле? Какая женщина не захотела бы иметь такого мужчину в своей постели? Взгляд ее медленно скользил по его груди и рукам. Он был храбр, и красив, и силен… Желание накатило внезапно, она вздрогнула, закусила губу, борясь с собой, а когда решилась посмотреть на него вновь, обнаружила, что он не спит и тоже на нее смотрит.

— Ты хочешь мне что-то сказать?

— Нет.

Коннал медленно окинул глазами ее всю, завернутую в простыню. Она порозовела и выглядела такой жаждущей и готовой к любви, что ему стоило огромных усилий удержаться и не прижать ее к себе и не поцеловать. Жадно. В губы.

— Боишься?

Шинид презрительно фыркнула.

— Это хорошо. Спи. У нас еще есть пара часов. День предстоит трудный, надо отдохнуть.

Коннал перевернулся на бок, закрыл глаза, поблагодарил себя за терпение, которому научился в турецком плену, и заснул.

Шинид откатилась на край кровати, закуталась в мех и тоже уснула, успокаивая себя тем, что сегодня он с ней и, значит, с ним ничего плохого случиться не может.

Утром Коннал проснулся с ощущением, что лопнет, если не получит удовлетворения. Мгновением позже он понял, что произошло. Шинид прижалась к его спине, нагая грудь ее вжалась в его тело, дыхание ее щекотало ему затылок, а рука ее лежала на его талии. Но все бы ничего, если бы не ее ладонь, касавшаяся низа его живота. Вот эта ладонь и грозила лишить его выдержки. Пульс его бился так, словно он участвовал в гонке. Символ мужества давно был готов к бою. «Что же делать?» — подумал он. Больше всего ему хотелось перекатиться на нее и доставить удовольствие и себе, и ей. Но он боялся разбудить ее. Боялся испугать. Коннал не сомневался в том, что Маркус О'Брайан не ограничился одним лишь избиением. Стоило ему представить ее, беспомощную, слабую, один на один с этим извергом, и кулаки его сжимались в бессильной злобе. Нет, он не смеет ее обидеть. Медленно он откатился на край кровати, едва не упав на пол, — так боялся ее разбудить. Бросил взгляд на Шинид. Она во сне схватила подушку, обняла ее, но не проснулась. Он немножко обиделся на нее за то, что подушка стала для нее равноценной заменой ему. Осторожно, на цыпочках, подошел он к столу, на котором стояли таз и кувшин с водой. Ледяная вода приведет его в чувство. Привела, но, увы, ненадолго. Когда Шинид рядом, и ледяная вода бессильна. Успокоить его могла только она. Только та женщина, что мирно спала рядом.

Глава 10

Завернувшись в промасленную накидку, не пропускавшую воду, одинокий странник стоял на носу корабля, вглядываясь в горизонт. Корабль покачивался, борясь с течением. Ледяные брызги плескали в лицо. Рука его сжимала кинжал — единственное оружие, которое он имел против тех, кто задумал бы его остановить. И он знал, что такие попытки будут. Рана в боку и утрата меча стали результатом последнего покушения.

Он оглянулся, взглянул на матросов, возившихся с парусами. Он видел, как капитан скользнул взглядом по береговой линии, потом покосился на него. Он считал мгновения до высадки и страшно боялся опоздать, не успеть предупредить своих. Ибо для всех прочих его жизнь и жизнь его соплеменников были не дороже разменной монетки, последняя, и не самая крупная ставка в игре, которую вели друг против друга братья королевской крови.

Уже давно Шинид не спала так сладко, как в эту ночь. Она проснулась свежей и по-настоящему отдохнувшей. И подумала, что ночь была такой же ласковой и лучезарной, как это утро. Солнце сияло на небе величественно и гордо. Золотистые лучи, касаясь выпавшего за ночь снега, зажигали его всеми цветами радуги. Коннал ехал впереди, но она ощущала его близость, радость приятной негой разливалась по телу. Все радовало ее этим сказочным утром — ели и сосны в снежном уборе, спиралевидные сосульки, свисавшие с ветвей хрустальными канделябрами. Снег весело поскрипывал под копытами лошадей, колокольчиками позванивали сосульки, как будто желая им счастливого пути. Шинид полной грудью вдохнула воздух, наслаждаясь его бодрящей свежестью, и, отпустив поводья, раскинула руки, призывая пред очи свои всех колдовских созданий Матери Божьей.

— Придите, дикие и свободные, — прошептала она. — Придите и явите мне жизнь зимнего леса, жизнь под слоем снега и льда. Дайте отраду душе моей. Дайте отраду земле моей. Явитесь и станьте видимы!

Опустив руки, она улыбнулась, когда два кролика высунули мордочки из норок. Птицы прилетели и уселись на ее плечи, на голову. Олененок показался за деревьями, внимательно посмотрел на Коннала, который ехал впереди, потом на Шинид. Олень одногодок без страха подошел к всадникам, и Женевьеву, похоже, нисколько не смутило столь близкое соседство со своим диким собратом. Шинид наклонилась, чтобы погладить олененка, затем оглянулась, ища глазами его мать. Гордая мамаша вышла из леса, и Шинид слегка подтолкнула подростка, чтобы шел к матери. Но олень отказывался уходить.

— Шинид, ты чем занимаешься?

В голосе Коннала звучало удивление, и Шинид это было приятно.

— Так, наношу визиты…

— Хорошо сказано!

Между тем птички славно устроились в ее волосах и защебетали, счастливые. Еще немного, и начнут вить гнезда. Птахи посмелее гордо вышагивали по ее плечам, рукам и груди и даже по спине Женевьевы. Шинид рассмеялась, когда какая-то особо бойкая птаха решила выдрать у нее волосок, и Коннал подумал, что ничего прекраснее, чем ее смех, в жизни не слышал. Он любовался ею, ее улыбкой, которую ему доводилось видеть столь редко в последнее время, ее способностью чувствовать себя своей среди дикой природы. Вдруг одна птичка перелетела с ее плеча на его плечо, а оттуда на подставленную им ладонь. Она спела ему прелестную песенку, после чего принялась прихорашиваться — чистить перышки. Коннал усмехнулся, зубами стянул с руки перчатку, чтобы погладить крохотную головку.

Шинид улыбалась. Птичка по сравнению с ним казалась не больше ореха. Вдруг птицы защебетали все разом, и Шинид нахмурилась.

— Что за вести они тебе принесли?

— Ты сам можешь узнать, если захочешь. Коннал помрачнел.

— Я так не умею.

Птичка вспорхнула с его ладони и улетела в чащу. Коннал развернул коня и поехал вперед.

Шинид попрощалась с ними, и птицы устремились в лес. Кое у кого в клюве были тонкие прядки, выщипанные из ее шевелюры.

— Почему ты не пользуешься даром, который мы унаследовали?

— Я не хочу им пользоваться.

— Тогда это не дар, а проклятие.

— Именно так.

— Дурак!..

Он посмотрел ей в глаза и увидел, что они блестят от слез, будто то, что он не желал применять свой волшебный дар, больно ранило ее.

— Этот дар дан тебе не просто так, рыцарь. Он дан тебе не для того, чтобы ты извлекал из него выгоду, а чтобы ты мог помогать другим.

Он лишь презрительно хмыкнул, и Шинид вдруг очень захотелось узнать, как он относится к ее волшебству. Он не сможет принять ее такой, какая она есть, пока не смирится с наличием дара у самого себя и не начнет им пользоваться. Этим даром были отмечены все в его семье, и прятать его под личиной искушенного англичанина — значит, предавать самого себя. Разрывать себе сердце. Сколько боли, наверное, причиняет ему постоянная борьба с собой, со своей природой! Но и она страдала не меньше, наблюдая за ним. Она не понимала, почему он с таким отчаянным упорством отвергает то, что дано ему от рождения.

— Тебе не приходило в голову, что иногда не принимать труднее, чем принять?

— А тебе, Шинид, никогда не приходило в голову, что я не хочу этого… дара?

Он мрачно обвел взглядом лес, и чувство, которое он испытывал лишь в детстве, вновь охватило его. Странная дрожь пробежала по членам. Животный страх. Страх перед человеком, пришедшим в лес на охоту, за пищей.

— Я не могу его принять.

Он пришпорил коня, но ширина дороги позволяла двум всадникам ехать вместе, и она поравнялась с ним.

— Почему? Объясни мне. Я пойму. Он впился в нее взглядом.

— Ты хочешь знать? Я много сил приложил, чтобы завоевать доверие Ричарда. Будучи чем-то средним между человеком и зверем, я едва ли бы справился с этой задачей.

Шинид отшатнулась, словно ее ударили по лицу. Но она и не такое слышала в своей жизни.

— Из-за этого ты и решил задушить свой дар? — Чтобы избежать неизбежного — страха в глазах окружающих. Чтобы не прослыть меченным дьяволом, как она сама.

— Именно так. И покуда я не вернулся в Ирландию, мне великолепно жилось и без этого дара.

Вместо того чтобы рассердиться, она понимающе улыбнулась:

— Да, в нашей земле есть что-то такое. Все колдовство идет от нее.

Он усмехнулся:

— Скорее уж от тебя.

— От меня? У меня совсем другой дар, не такой, как у тебя. Почему ты говоришь так?

— Потому что рядом с тобой я все чувствую слишком остро, и вообще не могу мыслить ясно, когда во мне бушуют противоречивые чувства. — Он не станет признаваться ей в том, что пребывает в странном смятении, что в ее присутствии с трудом держит себя в руках. Что он вообще с трудом заставляет себя делать то, что должен, вместо того чтобы делать то, что ему хочется. А хотелось ему только одного: схватить ее в охапку и потащить в постель.

— Это всего лишь похоть.

В глазах его тлел огонь желания. Тело его отчетливо помнило тепло ее распростертого вдоль его спины тела, тепло ее ладони внизу живота. Он до сих пор был тверд там, где она к нему прикоснулась ночью.

— Возможно. Но я знаю, что испытываешь ты.

Она вспыхнула, испугавшись, что этот румянец столь же красноречив, как его взгляд. Но сердце ее могло сказать даже больше.

— Я говорю то, что думаю, рыцарь, и не более того. Хотя, пожалуй, мне стоит подумать, как своим волшебством оградить себя и не позволить тебе читать мои мысли. Не всякой женщине понравится, если мужчина будет читать в ее душе, словно в открытой книге.

— Да нет, не в этом суть. — Коннал не мог подобрать слов и в своем стремлении найти нужные открылся больше, чем ему хотелось. — Суть в том, что таится в сердце.

Она подняла на него глаза, терпеливо ожидая продолжения, и он почувствовал, как душа его устремилась ей навстречу. «Черт бы все побрал», — подумал он, схватив ее за руку. Глаза ее излучали свет. Она была необыкновенно красива сейчас.

— Вот теперь я чувствую, что сердце твое бьется чаще. Пульс ее стал втрое чаще от этой его улыбки — улыбки, полной мужской самоуверенности.

— А прошлой ночью я ощущал твою муку так, будто влез в твою кожу.

— Но тогда почему ты отказываешься от дара? Мальчиком ты умел понимать животных, и с годами твой дар стал лишь сильнее. Теперь ты способен на большее.

Он нахмурился, понимая, что она права, и боялся растерять то, что выковывал в себе долгие годы.

— Неужели ты не понимаешь, что я потеряю все, если кто-то об этом узнает? — Голос его охрип от злости. Но злился он на себя, не на нее. — Что будет со мной и с Ирландией, если Ричард лишит меня своего покровительства, лишит той власти, какой я наделен сейчас?

Она все понимала. Коннал был настолько дружен с королем, что мог позволить себе исполнять долг так, как сам считал нужным, и ему редко приходилось подчиняться чужой воле. Но все это могло рухнуть в любой момент, поскольку Ричард стремился навязывать свою религию народам, населявшим пространства, которые он хотел считать своими. И, утрать Коннал доверие короля, любой другой, кто пришел бы сюда на его место, не стал бы церемониться с ирландцами, ибо он по личному опыту знал, сколько бед принесли людям его страны англичане. Коннал был умен и не желал своей стране зла. Шинид сознавала, что, узнай кто-нибудь о его даре, жизнь его окажется в большой опасности, такой же, как и ее жизнь. И он, и она были заложниками своего дара, но если Шинид умела повелевать стихиями, то единственной защитой Коннала были его меч и слово чести.

Каким бы сильным он ни был, против армии фанатичных охотников на ведьм ему не устоять. Не по этой ли причине он погибал в ее ночных кошмарах, не из-за своего ли дара? И она укрепилась в своем решении не дать предсказанию сбыться. Она здесь, чтобы защитить его, и она сумеет это сделать.

— Тогда я думаю, тебе следует об этом молчать. Коннал удивился, увидев страх в ее глазах.

— Будь осторожен с ним, Пендрагон. Это не тот дар, каким можно злоупотреблять, — загадочно произнесла она и, помрачнев, съехала с тропы, предоставив ему возможность двигаться дальше одному.

Она огляделась и увидела за деревьями животных, тех, что сопровождали их в начале пути. Она старалась сохранить бесстрастный вид, наблюдая за тем, как зайчата высовывали из-за кочек мордочки и сучили лапками, будто махали им на прощание.

«Отрицай свой дар в сердце своем сколько хочешь, Коннал Пендрагон, — говорила она себе, — но волшебный мир, твоя плоть и кровь, уже принял тебя».

Ночь опустилась быстро, обступила со всех сторон, оставив для них лишь пространство небольшой поляны. В окружавшем их лесу ветви трещали под тяжестью снега и льда. Коннал сидел возле костра и ел жареную крольчатину, предвкушая еще одну ночь наедине с Шинид. Путешествовать в темноте было опасно, и только это и омрачало его мысли. Завтра утром, если все пойдет как надо, они встретятся с Гейлероном в нескольких милях от крепости короля Рори.

Он ел мясо, зажаренное до хрустящей корочки, наслаждался едой, но при этом держал ухо востро. Опасность всегда была где-то рядом, и он обязан был заметить врага раньше, чем тот заметит его. Но не одно лишь чувство опасности владело им, все чувства в нем обострились до предела. Он вдыхал морозный воздух, наполненный ароматом женщины, сидящей в нескольких шагах от него, он пил его, как вино, с таким же наслаждением.

Он украдкой покосился на Шинид.

Стоя на коленях перед огнем, она подбрасывала в костер сухие ветки. Капюшон ее был откинут, и волосы густым плащом покрывали спину. Коннал жадно скользил взглядом по ее телу. Грудь ее была тугой и полной, и эта грудь будила желание. Шинид не была высокой, скорее ее можно было назвать маленькой и хрупкой. Она была красива, спору нет, но, глядя на нее, он видел не совершенство ее красоты, а печаль в ее синих глазах. Он вспомнил о том, как издевался над ней в детстве, о том, как другой мужчина, в которого она была влюблена, едва не убил ее за ту силу, за ту власть, которую он так ненавидел. Неудивительно, что теперь она не доверяет никому, в том числе и ему, и сомневается в благородстве его намерений. Она утратила веру в него вот уже много лет назад, и с момента своего возвращения он мало что сделал, чтобы вернуть эту веру. За что он злился на нее? За то, что она, как могла, защищала то, что считала своим по праву? Сдать свои позиции даже по приказу короля было для нее совсем не просто.

Но не покориться приказу Ричарда — значит обречь ее на смерть.

Их брак был призван сдержать аппетиты Иоанна, хотя Коннал сомневался, что это удержит принца. Иоанн был амбициозен, и стремление брата объединить вокруг себя сильных и облеченных властью союзников вызвало в нем желание доказать собственную значимость. Борьба за власть всегда рождает смуту. Коннал швырнул обглоданные кости в костер, и Шинид протянула ему влажную ткань, чтобы он вытер руки. Коннал прилег около костра. Они путешествовали уже несколько дней, а она была все так же свежа, и нежный румянец все так же покрывал ее щеки.

Она выпрямилась, и он напрягся.

— Куда это ты собралась?

— По личной надобности. Он встал.

— Пендрагон, имей совесть, не ходи за мной.

Она ушла в лес и пропала. Ее не было слишком долго, Дольше, чем необходимо для «личных надобностей». Коннал окликнул ее.

«Я здесь, — мысленно отозвалась она, и, странное дело, его совсем не удивило, что они общаются без слов и прекрасно понимают друг друга. — Имей терпение».

Коннал отломил краюху ржаного хлеба и принялся жевать, пристально вглядываясь в темноту леса. Она слишком долго не возвращалась. Для того чтобы справить нужду, не требовалось так много времени. Коннал отправил в рот последний кусок и пошел ее искать.

Он тихо позвал ее по имени, боясь испугать или насторожить того, кто мог оказаться поблизости. С мечом наготове он продирался сквозь обледенелые заросли. Вдруг вдали показался свет. Он звал его, словно маяк, хотя Коннал знал, что она не взяла факел. Затем он услышал плеск воды. Водопад? Зимой?!

Коннал шел на свет, и свет становился все ярче, и вот, обогнув заросли, он остановился, пораженный.

В окружении покрытых снежными шапками замшелых камней виднелся пруд. А в центре пруда стояла Шинид. Нагая. Она стояла к нему спиной, и концы волос ее намокли в воде, колыхаясь, как водоросли. Из глубин пруда поднимался пар, клубясь над поверхностью. Пар замерзал на морозе, таинственный свет, струящийся со дна, преломлялся кристаллами льда, и сама Шинид казалась сияющим миражем. Коннал огляделся. Поток, некогда струящийся со скал, замерз с наступлением зимы. Выше того места, где она стояла, водопад так и остался ледяным столбом. Оттаяла только малая часть — та, где находилась Шинид. Все это было сказочно, красиво и невероятно. Но самым невероятным из всего, что наблюдал Коннал, было присутствие фей. Их было штук семь, не меньше. Они порхали вокруг Шинид, словно фрейлины вокруг королевы.

Коннал смотрел, опершись на рукоять меча, как крохотные создания зачерпывали воду сложенными наподобие совков листочками и выливали ее на голову своей госпоже, ополаскивая ее роскошные волосы. До сих пор Коннал считал, что феи существуют только в сказках.

Зрелище было трогательно-прелестным. В нем сквозила целомудренная чистота. Вода струилась у Шинид по плечам, стекая в неглубокий пруд. Феи суетились, порхали над ней, а она что-то им шептала. Коннал не смел подойти ближе, а отсюда расслышать ее не мог. Она полуобернулась к нему, и он увидел ее грудь и приятную округлость ее бедра, но не грудь и не бедра, а нежная улыбка заставила шевельнуться в груди что-то такое, что он считал давно похороненным.

Он хотел ее. Хотел всего лишь обнять, увидеть ее, смеющуюся и задыхающуюся от счастья, в своих объятиях.

Почувствовать себя в ней и вновь ощутить себя живым существом.

Тело его отреагировало немедленно и живо, и Конналу ничего не оставалось, кроме как осторожно попятиться прочь. Сердце его бешено билось при одной мысли о том, что он мог бы прикоснуться к ее коже, попробовать ее губы на вкус. Ожидая ее, он боролся с собой, со своим желанием, стараясь сосредоточить мысли на предстоящей встрече с королем Рори, а затем с де Курси. В общем, на том, чего требовал от него долг.

И вот она возникла перед ним. Яркая, как солнечный луч, как вспышка света в темноте. На ней было чистое платье из темно-красной шерсти, и волосы были сухими и завивались локонами. Она села у огня и принялась заплетать их в косу, стараясь не встречаться с ним взглядом.

Он сидел у костра, очищая ветку от коры, и смотрел, как она разложила себе постель.

— Нет, иди сюда, — позвал он, когда она захотела лечь. — Так будет теплее.

Шинид подняла взгляд, и он протянул ей руку. В глазах его был вызов. Она подошла к нему и легла, и Коннал подвинулся, освободив ей место около огня, заслоняя собой от ветра. А потом обнял ее, прижав к себе.

Шинид попыталась скинуть его руку.

— Тихо, — прошептал он, — не шевелись.

— Ты твердый как камень.

— Подергайся еще, — проворчал он, усмехнувшись, — и я стану еще тверже.

Она набрала в грудь воздуха и повернулась к нему.

— Ты видел меня в пруду.

Он улыбнулся:

— Твои подружки вернутся?

— Нехорошо подкрадываться тайком.

— А что было делать? Представиться и всех распугать? Я не мог испортить такое зрелище!

— Пендрагон!

— Коннал, — напомнил он ей, коснувшись пальцем ее виска и осторожно убрав со щеки рыжую прядь. — Ты красивая женщина, — произнес он и после паузы добавил: — Особенно нагая.

Она покраснела.

— Негодяй!

— За то, что хочу тебя?

— За то, что говоришь об этом. Но мне от тебя такое не впервой слышать.

Он скользнул взглядом по ее лицу, задержавшись на губах.

— Не смей, а то исчезну, — пригрозила она.

— Нет, не исчезнешь, — улыбнулся он, приблизив свои губы к ее губам.

Шинид добросовестно пыталась сотворить заклятие, но у нее ничего не вышло. Сердце умоляло ее остаться и попробовать его губы на вкус. Узнать наконец, может ли она ему доверять. Способен ли он на то, что сотворил с ней Маркус?..

Она чувствовала тепло его ладоней на своей талии, движение его руки, изучающей контуры и изгибы ее тела, а затем скользнувшей к бедру. Не было ни страха, ни угрозы. Ветер шумел над их головами, костер едва тлел. Ни он, ни она этого не замечали.

Коннал напрягал зрение, пытаясь разглядеть в ее глазах страх — наследие Маркуса, но синие глаза ее были ясны и манили его к себе.

— Я ощущаю дрожь твоего тела, Шинид. Твое сердце бежит наперегонки с моим. Я знаю вкус твоего дыхания, гладкость твоей кожи, даже не прикасаясь к ней. — Он наслаждался ощущениями, рожденными сочетанием противоположных чувств — жара страсти и спокойной безмятежности. Он чувствовал, как земля прогнулась под ними, принимая форму их тел. Его била дрожь: такого острого желания он никогда не испытывал. Он наклонился к ее лицу и прикоснулся к ее губам.

Снег падал, укрывая их белым одеялом.

Нежность его губ была подобна пряному вину, что согревает в холод. И вкус их был столь же приятен. Тело ее звенело, как струна, и пело от радости. Она схватила его за плечи, чтобы удержаться, остановить безумное кружение, и пальцы ее впились в литые мускулы его рук. Рук мужчины, которого она когда-то любила. Она втянула в себя его губы, возможно, причинив ему боль. Она была беззащитна и бессильна перед напором прежних чувств к нему — и новых, рожденных желанием взрослой женщины. Но если совокупление совершится без любви, то она будет низвергнута в ад. Такое соитие принесет горе не только ей одной, она навлечет проклятие на весь свой род.

Он обнимал ее все крепче, и тепло его и сила мощным потоком входили в нее. Она задрожала в его руках. Эта дрожь напоминала ей о том, что она поставила на карту — громадные дары и неизмеримую опасность. Однажды Шинид уже ошиблась. Она не имела права ошибиться вновь.

Стон сорвался с ее губ, когда он провел кончиком языка по ее губам.

— Ты мог бы взять сейчас мое тело, не сказав ни слова о любви?

Они встретились взглядами.

— Во мне не осталось любви, — признался он. — Не ищи ее. Вот я весь перед тобой. Вот все, что у меня есть. — В тот же миг он выругал себя за честность, ибо Шинид закрыла глаза, чтобы скрыть навернувшиеся слезы.

— Тогда ты не должен касаться меня.

Голос ее дрожал. Все рухнуло. Коннал перекатился на спину, страдая от неисполнимого желания. Он смотрел в небо, но ничего не видел. Кровь стучала в ушах, он никак мог успокоить дыхание. Он мог бы солгать, но, глядя в ее глаза, лгать не мог. Правда ранила ее, и он захотел дать то, что она хочет. Не для того, чтобы взять ее, как желали оба, а для того, чтобы снять боль, рожденную его словами.

Коннал сам себя не понимал. Он осторожно повернул голову и взглянул на Шинид. Она лежала, повернувшись к нему спиной, подвинувшись к огню и свернувшись в клубок. Рука его сама потянулась к ее косе, но, опомнившись, он отдернул руку и прижал ладонь к щеке. «Она меня околдовала», — подумал он. Теперь он был обречен желать ее всеми фибрами души — и не получить желаемого! Он приподнялся на локте, чтобы посмотреть на нее, и она обернулась.

Коннал нащупал позади себя плащ с меховым подбоем и накрылся им.

— Иди сюда, — нежно позвал он. — Подвинься ближе и согрейся моим теплом. Пусть даже в последний раз.

Она не шевелилась.

— Обещаю, Шинид, вести себя… в рамках. — Каких мук ему стоило не прижаться к ее губам и не стереть с ее лица эту печаль и эту боль своим поцелуем, знал только Бог. Вздохнув, она прижалась к нему теснее. Желание прожгло его с новой силой, но он лишь обнимал ее и смотрел, как она постепенно погружается в сон. Когда она уснула, он убрал медно-рыжую прядь с ее щеки.

Слеза скатилась из уголка ее глаза к нему на руку. Она всхлипнула во сне, и ему стало больно — не от раскаяния, а от сожаления о том, что вот так сложилась его жизнь.

А потом ему стало спокойно и хорошо. Еще никогда ему не было так хорошо и спокойно лишь оттого, что он просто обнимал женщину.

«С Пинар даже этого не было», — подумал он, засыпая. И она поплатилась жизнью за одно лишь желание испытать счастье.

Эта ночь была ночью прозрения. И утро — утро предстоящей встречи с товарищами — выдалось неприветливым и хмурым.

Быть может, виновата была не погода, а что-то другое, что-то изменилось в нем самом.

А виновница его дурного настроения ехала далеко позади.

Фляга с вином, которая переходила из рук в руки, уже давно ему не помогала. Поднять настроение вино оказалось не в силах. Коннал посмотрел через плечо на Шинид. Она разговаривала с Гейлероном, но тут встретилась с ним взглядом, приподняв эту свою дьявольскую бровь. Он быстро отвел глаза.

Вновь он не мог получить ту женщину, которую хотел иметь. Первую — из-за диких восточных обычаев. Шинид — из-за того, что не мог дать ей той любви, которой она ждала. Его терзало чувство щемящей пустоты, будто у него был какой-то великий дар, который он утратил. Второй раз с ним такое произошло.

«Женщины отравляют мне жизнь», — подумал он. То, что Шинид отказывалась выйти за него замуж, было не просто плохо, а очень плохо. Она отказывалась выполнить приказ короля, а неповиновение государю — это не шутка.

Брейнор подтолкнул Коннала локтем, предлагая флягу с вином, и Коннал стал пить большими глотками, опустив поводья. Если бы только хмель мог избавить его от неприятных мыслей! Коннал горько усмехнулся и краем глаза увидел, что Шинид подъехала к нему.

— Вы позволите, сэр Брейнор, переговорить нам с Пендрагоном наедине?

Брейнор взял у Коннала флягу, недоуменно пожал плечами и отъехал в сторону.

— Какие-нибудь проблемы, миледи?

— Никаких. Я только хотела узнать, почему мы направляемся на юго-запад, вместо того чтобы держать путь строго на юг?

Коннал искоса взглянул на нее и непроизвольно зябко повел плечами. Интересно, как давно она это заметила? Шинид задумчиво окинула его взглядом.

— Похоже, мы едем в аббатство. Ты хочешь навестить свою тетушку Рианнон?

— Да, я хотел выразить ей свое почтение. Шинид кивнула, соглашаясь.

Если бы она знала, что вовсе не почтение своей тетушке собирался выразить Коннал своим визитом. Он собирался устроить ей допрос. Выяснить, наконец, почему она бросила его младенцем. Зачем сделала так, что вся его жизнь стала сплошной ложью. Как всегда, когда он думал об этом, гнев черной лавиной накатывал на него, и Коннал надеялся, что долгие годы тренировки не пропали даром и лицо его не отразит того, что происходит в его душе. С самого младенчества и до того памятного дня, когда отчим его, Гейлен Пендрагон, произнес те ненавистные слова, Коннал был уверен, что Сиобейн была его матерью, а лорд Тайгеран — его настоящим отцом. Тайгеран умер еще до его рождения, он был убит Гейленом в поединке, когда Гейлен призвал Тайгерана к ответу за преступления, совершенные против Генриха Английского. К счастью, Сиобейн долго не знала, от чьей руки погиб ее муж, но когда ей случайно стало об этом известно, ее только-только зародившееся чувство к Гейлену едва не умерло. Так думал Коннал вплоть до того дня, когда, через год после посвящения в рыцари, он узнал всю правду. Итак, он, оказывается, был плодом совокупления простого ирландского воина с женщиной, которую он знал как тетю Рианнон. И еще узнал, что, когда он был ребенком, Рианнон спровоцировала резню, в которой погибло немало людей. И сделала это с одной целью — не открыть Гейлену и Сиобейн настоящего имени своего любовника.

Вот тогда-то Коннал и решил стать крестоносцем, чтобы бежать от людей и из страны, где он испытал позор.

Он не имел права называться ирландским лордом, даже если правду об этом знали лишь его приемные родители.

Он был сыном предателя и убийцы. Человека слабого настолько, что он смог убить своих соплеменников по приказу Локлана О'Нила. Он был сыном женщины, которая с радостью выдала своего ребенка за наследника клана О'Рурков, вместо того чтобы самой воспитывать его и заботиться о нем. Этот обман был совершен ради их клана, как заявила ему Сиобейн. Клану нужен был предводитель мужчина, и хотя она и правила сама, но делала это от его имени.

Коннал много лет хранил эту постыдную тайну. Он понимал, что узнай кто-нибудь о том, что он был сыном простого воина, все, чего он достиг, пошло бы прахом. И в первую очередь доверие и уважение короля Ричарда. Для него самого не имело значения, был ли освящен церковью союз его родителя или нет, ибо в Ирландии понятия «бастард» не существовало, но в Англии дело обстояло совсем иначе. — Пендрагон?

Он метнул на Шинид недобрый взгляд. Вообще-то он привык к тому, что она его так называла, но после прошлой ночи желание поскорее пересечь границу, отделявшую формальное «Пендрагон» от интимного «Коннал», стало навязчивой идеей.

— Я вижу глубокую печаль на твоем лице.

В голосе ее прозвучало нежное участие, не более того, но в душе его что-то шевельнулось.

— Есть о чем подумать, — уклончиво ответил он, и лицо ее омрачилось.

— Рианнон будет рада увидеть тебя, хотя она уже давно никого не принимает.

— Я знаю.

Уйдя в монастырь после известных событий, его мать дала обет молчания. Она даже его отказалась принять, когда он явился к ней в монастырь в первый раз.

— Почему бы тебе не поехать к ней одному, а мы все не спеша отправились бы на юг. Ты легко нагнал бы нас после встречи с тетей.

Коннал уже обдумал такую возможность. Догадывается ли Шинид о том, насколько тяжелый ему предстоит разговор с Рианнон?

— Я не оставлю тебя и моих людей ради… своих дел. Шинид вздохнула.

— Насколько, должно быть, утомительно постоянно думать о том, чего от тебя ожидают другие, вместо того чтобы понять наконец, чего ты хочешь сам.

Коннал, похоже, обиделся.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Ну так расскажи, чтобы я знала.

Коннал задумался. Слишком много было в его давнем и недавнем прошлом такого, о чем ей не следовало знать. Зачем ей знать о том, каким презрением проникся он к своему отцу, когда Гейлен взвалил на еще не окрепшие плечи юноши семнадцати лет от роду горькую правду о его рождении…

Зачем ей знать о том, что он думал и чувствовал, убивая своих соотечественников по приказу своего командира, и как долго потом мучился, раскалываясь надвое: чувство долга против зова крови? Как винил в двойственности своей натуры презренного родителя… Немало было всякого в Сирии, на Кипре, в Святой земле — убийства, резня. Руки его были обагрены кровью, в том числе кровью невинных. При мысли об этом ему становилось тошно от собственной низости. Коннал закрыл глаза и покачал головой.

Она накрыла его руку своей, когда он, проезжая мимо дерева, машинально обломил с него ветку. Коннал вскинул голову и встретился с ней взглядом. Зеленые глаза его сверкали от ярости, и Шинид невольно отшатнулась. Этот гнев, эта ярость заставили ее вспомнить иные глаза, тоже зеленые и тоже полные гнева, и ей стало страшно.

Но гнев в его глазах погас так же быстро, как загорелся, и та быстрота, с какой он сумел себя обуздать, несколько умерила ее испуг.

— Когда Ирландия тебя потеряла? Коннал потер щеку.

— Я не знаю.

Они отъехали на несколько ярдов вперед от основной группы, чтобы побыть наедине.

— О чем ты мечтаешь? — тихо спросила она. — Нет, я не хочу слышать о том, чего хочет от тебя король… Чего хочешь ты, ты сам?

Он встретился с ней взглядом. И этот взгляд, словно легкокрылый мотылек, порхал над ее лицом, восхищаясь ее красотой.

— Тебя, — еле слышно ответил он.

Она не стала возражать, лишь уголки ее губ слегка дрогнули в улыбке.

— Меня ты хочешь для короля и для утоления похоти. А похоть в расчет не принимается.

— Я… Я знаю, как ты смотришь на этот брак… Помолчи, женщина, дай мне закончить.

Шинид, поджав губы, кивнула.

— Я тоже не обрадовался, когда прочел приказ, но свой долг я выполню.

Шинид, судя по выражению ее лица, готова была его растерзать.

— Ты хоть раз можешь выслушать меня до конца? — чуть повысив голос, обратился к ней Коннал, правильно угадав ее намерения. — Или тебе непременно надо постоянно меня оскорблять?

— Я ни слова не сказала!

— Но ты смотришь на меня так, будто готова раздавить меня за одно то, что я говорю об этом браке с позиции долга.

Она улыбнулась: Коннал был прав.

— Прости меня, продолжай.

— Я никому не желаю зла, Шинид, особенно тебе. Мне многое надо сделать здесь: для короля, для Ирландии… Нет! — Он предупредительно поднял руку. — Ты обещала не перебивать. Клятвы, подписанные вождями, защитят Ирландию, наш народ. Если Ирландия не покорится Ричарду, принц Иоанн может развязать войну — войну ради тех, кто хотел бы истребить всех ирландцев и все ирландское. То, что Ричард приказал нашим семьям объединиться посредством брака, — залог того, что он сдержит обещание не нарушать мира в Ирландии. А поддержка вождей поможет вывести нашу страну из-под контроля принца Иоанна.

Шинид молчала, внимательно наблюдая за выражением его лица.

— Я понимаю, Пендрагон. Я способна увидеть выгоды объединения вождей при помощи клятв верности и объединения семейств при помощи брака. Когда ты попросишь меня, я помогу тебе, чем смогу, но ты так и не сказал мне, чего хочешь ты…

Он погрузился в синеву ее глаз, словно нырнул в чистые воды озера, способные утолить его жажду. Он пил эту синеву, и сердце его сильно билось в груди.

— Мира. И чтобы родина приняла меня с любовью. — «И ты тоже», — добавил он про себя.

— И я желаю того же, но что касается Ирландии, едва ли она сможет принять тебя с любовью без принуждения, ибо ты думаешь как англичанин и поступаешь как англичанин. И служишь английскому королю. Нет, я не прошу тебя предать твоего короля, я и сама бы никогда так не поступила, ибо и я знаю английский закон и должна считать твоего короля своим, но разве надо являться на родину так, будто ты собираешься взять ее силой? — Шинид махнула рукой в сторону рыцарей в английских доспехах.

— Война — часть нашей жизни, но я верю, что смогу нас защитить.

Она слегка подтолкнула его локтем.

— Да я тоже нисколько в этом не сомневаюсь, ты, упрямый буйвол.

Коннал усмехнулся:

— Ричард приказал мне прибыть сюда с армией, Шинид. Ему кажется, что демонстрация силы послужит серьезным предупреждением шакалам Иоанна.

— Или еще больше их разозлит.

Последний звук не успел слететь с ее губ, как у них над головой просвистела стрела и вонзилась в бедро оруженосца Коннала.

Парень застонал и покачнулся в седле.

— К бою!

Рыцари встали кругом бок о бок. Коннал выхватил меч.

— Шинид, в круг! — приказал он, прикрываясь щитом. Шинид кивнула и проскользнула в центр круга. Схватка была яростной, но те, кто напал на Коннала, оказались слабее его людей. Люди Коннала были выше и физически крепче, к тому же годы крестовых походов отточили их воинское мастерство. Нападавшие начали отступать, оставив после себя на снегу дюжину мертвых тел. Стрелы летели, вонзаясь в плоть. Клинки отсекали головы. Крики и стоны не умолкали.

Шинид казалось, будто каждая стрела, каждый удар клинка отражаются на ней тоже. Солдат Пендрагона, ближайший к ней, упал замертво, кровь его окрасила снег. Коннал подался вперед. Он хотел подойти и помочь товарищу, но и ее оставить не мог.

— Забудь обо мне, — шепнула Шинид, — я исчезну.

— Нет, — возразил Коннал. Он хорошо понимал, что она имела в виду, и приказал своим людям сомкнуть ряды, защищая ее.

Шинид не стала спорить. Она лишь наклонила голову и стала творить заклинание, чтобы защитить этих храбрых людей. Чтобы защитить Коннала. Все, что она могла видеть со своего места, — это звездный шатер, оберегавший воинов от самых тяжких ударов. Но шатер этот мог защитить лишь тех, кто был рядом с ней. Она снова принялась колдовать, но кто-то случайно толкнул ее, и она свалилась с лошади.

Шинид свернулась в клубок, стараясь не попасть под копыта, затем вскочила и со всех ног бросилась прочь с поля битвы. Коннал не заметил, как она убежала, и она не смела окликнуть его — ведь мгновенная утрата внимания могла стоить ему жизни. Шинид добежала до небольшой, укрытой снегом кочки и оттуда, с возвышения, наблюдала за боем. Меч Коннала так и мелькал, разрубая тела. Когда нападавший попытался ранить его коня, он отшвырнул врага ногой, попав ему сапогом по горлу. У Шинид кружилась голова, но она не смела отвести от него взгляд. Страх сковал ее: в любой миг тот сон, что так долго мучил ее, может стать явью.

Коннал находился в центре схватки, конь его добивал копытами тех, кто пытался спастись бегством. Гейлерон прикрывал Коннала со спины. Когда последний из нападавших бросился в лес, Коннал послал солдат добить врага. Только теперь он позволил себе оглянуться и посмотрел туда, где должна была находиться Шинид. Но только ее слепая лошадь стояла в кольце рыцарей.

Сердце его ухнуло вниз. Он в страхе оглядывался. Где же Шинид? Куда она пропала?

— Шинид! Где ты? — крикнул Коннал.

Вдруг он увидел куст на кочке — куст, покрытый листвой и красными цветами, багровыми на белом снегу.

Глаза его распахнулись от удивления, когда он увидел это чудо посреди зимы. Неожиданно куст начал расти в высоту и раздаваться вширь. Шинид появлялась постепенно — показались раскинутые руки, затем по кусту пробежала волна, ветви подернулись дымкой, и взору его предстала девушка. Но частица чуда осталась: тысячи красных бабочек порхали над ней, садились ей на голову, на плечи, облепили плащ.

Он, потрясенный, смотрел на нее.

— Я не исчезала, — ответила она, оправдываясь.

Коннал улыбнулся. Он был так счастлив, увидев ее живой, что даже не мог сердиться на нее из-за ее очередной колдовской уловки. Он шагнул к ней, чтобы обнять ее, но замер и насторожился, увидев, что она смотрит куда-то поверх его плеча. Коннал оглянулся как раз в тот миг, когда черная стрела вылетела из леса, метя ему в самое сердце.

Шинид хлестнула ладонью воздух, заклиная ветер отнести стрелу в сторону. Она пролетела мимо Коннала, и он повернулся к Шинид — и в это мгновение стрела нашла свою цель.

Тело Шинид.

Глава 11

Замок в Гленн-Тейзе

Фиона уронила ложку на пол, так и не попробовав еду, и, ухватившись за серый камень, сползла по стене на пол. Глаза ее жгли слезы, боль сдавила грудь.

За спиной Фионы Коллин продолжала весело щебетать о чем-то, замешивая хлеб, но, заметив, что слова ее остаются без ответа, оглянулась и, испуганно обтерев руки о фартук, бросилась к хозяйке.

Коллин приказала слуге бежать за хозяином. Фиона слабеющей рукой ухватилась за плечо кухарки.

— Рэймонд, — прошептала Фиона, и в этот момент Коллин увидела кровь.

— Господи! — пробормотала она потрясенно, помогая Фионе добраться до табурета.

Рэймонд влетел на кухню, тревожно озираясь. Фиона подалась ему навстречу, но свет в ее глазах померк, и она потеряла сознание.

— Что случилось? — испуганно спросил Рэймонд. Из раны возле ее плеча струйкой текла кровь.

— Это не моя рана, а Шинид, — с трудом шевеля губами, ответила пришедшая в себя Фиона. — О, мой муж, она умирает.

— Нет! — закричал Рэймонд, как будто словом можно было остановить неизбежное. Он подхватил жену на руки и вынес из жаркой кухни в прохладный зал.

— В башню, — прошептала Фиона. — Она слишком слаба. Ей нужна помощь.

Рэймонд с женой на руках бросился наверх, заклиная небо дать ему силы, чтобы побыстрее преодолеть лестничный пролет.

Дверь в зал распахнулась, с улицы ворвался ветер и холод.

— Рэймонд! — закричал вошедший.

Коллин пронзительно вскрикнула и бросилась к мужу, тот страстно обнял жену, чмокнул ее в губы и поспешил к своему господину.

Рэймонд был уже на полпути наверх.

— Милорд, подождите!

— Не могу.

— Милорд, прошу вас, это важно! Это касается Шинид, вашей дочери. К ней подослан убийца.

Рэймонд замер. И он, и Фиона во все глаза смотрели на гонца.

— Я был в Лондоне, — быстро заговорил сэр Гаррик. — Принц Иоанн послал убийцу к леди Шинид.

Рэймонд перевел взгляд на жену. Кровь красным ручьем текла из несуществующей раны.

— Ты опоздал, мой друг. Убийца уже сделал свое черное дело. — И слезы заволокли его глаза.

— Убить ублюдка! — прорычал Гейлерон.

Коннал успел подхватить Шинид, не дав ей упасть на снег.

— Шинид, Бог мой!

— Я думала, что смогу направить стрелу к земле… Над их головами стрелы роем летели в лес.

— Тебе это не удалось.

— Не сердись, Пендрагон.

Рука Коннала дрожала, когда он распахнул на ней плащ, чтобы увидеть рану. Короткая, с толстым древком стрела, пущенная из арбалета, попала чуть выше левой груди. Шинид застонала, когда Коннал отодвинул мех и разорвал платье.

Он посмотрел на Шинид с мрачной решимостью:

— Мне придется отломить древко, Шинид.

Она кивнула, и губы ее стали белыми, как снег вокруг.

— Давай же. — У нее не было выбора. Волшебство сейчас было бессильно. Шинид открыла глаза, доверчиво посмотрела на него и замерла. Гейлерон держал ее за плечи, а Коннал отломил толстое древко.

Кровь брызнула фонтаном. Коннал полез к себе под броню и, оторвав край туники, прижал ткань к ране, чтобы остановить кровь. Он не стал терять времени и, подхватив раненую на руки, понес к коню. Наджар уже поджидал его, чтобы подержать Шинид, пока Коннал сядет в седло.

— Я сама могу…

— Не смей спорить!

Наджар бережно передал ему Шинид. Дыхание ее было тихим и прерывистым, малейшее движение вызывало кровотечение. Жизнь вытекала из нее, как вино из разбитого кубка.

— Надо было дать стреле лететь туда, куда она летела, — в сердцах сказал Коннал, понукая коня.

— Тогда бы она попала в тебя. — Пальцы Шинид проникли под его латы.

— Я знаю. — Мышцы на его груди были тугие, как стальные тросы. — Но для меня арбалетная стрела — пустяк. Я знаю, о чем говорю, не раз побывал в переделках.

— Мне не жить, Коннал, — прошептала она нежно и грустно.

Сердце его едва не остановилось.

— Ты будешь жить!

Но он и сам чувствовал, что смерть рядом. Шинид дышала часто и неглубоко. Казалось, легкие не могли вбирать в себя воздух. В хрупком теле оставалось слишком мало крови. Конналу жгло глаза от слез, он в отчаянии прижимал ее к себе и несся вперед как безумный. Скорее к замку короля Рори!

«Она не умрет! Только не это! — молил он. — Не будет этого, она не умрет», — твердил он, словно творил заклинание, но где-то на краю сознания маячила мысль: «Ты проклят, Коннал; все повторяется вновь: ведь и та, другая, которую ты любил, умерла у тебя на руках и по твоей вине».

Когда лекарь склонился над ней, собираясь пустить кровь, Коннал схватил его за шиворот и оттащил от Шинид, не дав сделать надрез. Удар — и незадачливый лекарь покатился по каменному полу.

— Что ты делаешь, негодяй! Только посмей порезать ее, и я нарежу из тебя полосы! Она и так потеряла много крови, дурья твоя башка!

Прогнав шарлатана взашей, он позвал Наджара. Коннала нисколько не волновал тот факт, что он был гостем в замке короля и не вправе был здесь распоряжаться. Рори хранил молчание: он не вступился за своего лекаря, но и Коннала не поддержал. — Наджар, делай, что считаешь нужным.

Коннал обвел присутствующих таким взглядом, что все, за исключением Наджара и раненой, быстро скрылись за дверью. Шинид лежала бледная как полотно. Только ее сбивчивое дыхание нарушало тишину. Наджар осмотрел рану и поднял глаза на Коннала. Оба понимали, что у них только два пути: вытащить остатки стрелы или протолкнуть застрявшую в теле часть, чтобы она вышла с другой стороны.

— Кость слишком близко, и сердце тоже, — покачал головой Наджар. — Если я попытаюсь протолкнуть стрелу, то могу ее убить. — У Коннала закружилась голова. К горлу подступила тошнота. — Но еще опаснее выдергивать ее. Если наконечник с зазубринами, то получится рваная рана. — Индиец помолчал. — Ну что ж, держи ее крепче, господин. Даже в таком состоянии она будет дергаться.

Коннал, успевший скинуть латы и кожаную куртку, подошел к изголовью. Еще никогда ему не было так страшно.

Шинид тихо застонала, и глаза ее распахнулись. Полным ужаса взглядом она смотрела в разрисованное лицо Наджара. Потом перевела глаза на Коннала. Ей ничего не надо было объяснять. Она кивнула в знак согласия.

Наджар вскрыл и без того глубокую кровоточащую рану, и Шинид застонала от боли.

— Смотри на меня! — приказал Коннал.

Наджар возился с раной, стараясь все сделать аккуратно, чтобы причинить Шинид как можно меньше боли. Если оставить хоть щепку, рана загноится. Коннал видел раны и посерьезнее этой, но смотреть на то, как терзают нежное женское тело, было невыносимо.

— Все будет хорошо, — внушал он Шинид.

— Лжец, — одними губами произнесла она.

— Послушай меня, женщина, ты причинила мне больше горя, чем десяток сарацин, так что не думай, что тебе удастся уйти от возмездия!

— Пустые угрозы, — все так же, одними губами, ответила она.

— Осторожнее! — прикрикнул Коннал на Наджара.

— Слушаю, господин. — Наджар продолжал делать свое дело, не обращая на Коннала никакого внимания.

Коннал нагнулся над ней, так чтобы посмотреть ей в глаза.

— Эй, не уходи! Оставайся со мной! — Коннал помнил, как порой ему самому хотелось забыться и провалиться в беспамятство, когда Наджар трудился над ним, но что-то подсказывало ему, что если он позволит ей впасть в забытье, то она оттуда может и не вернуться.

Шинид с трудом подняла руку.

— Ты можешь воспользоваться своим волшебством? — спросил он.

Она покачала головой:

— Может… мать…

Мать ее была за десятки миль отсюда, и Коннал с ужасом понял, что бессилен удержать Шинид в мире живых.

Наджар выдернул стрелу из кровоточащей раны, и Шинид, не издав ни звука, лишь прогнулась ему навстречу в немой муке. Ни слезинки, ни стона. А потом она закрыла глаза и провалилась во тьму. Коннал звал ее по имени, осторожно тряс за здоровое плечо, но все без толку. Он решил, что теперь она никогда не очнется. Наджар быстро остановил кровь, надавливая на кожу так, что на теле у нее теперь наверняка останутся синяки. Он взял Коннала за руку и приложил его ладонь к ране, а сам тем временем стал готовить чистые бинты и все, что необходимо для наложения швов. Взяв обломок стрелы в руки, Наджар понюхал наконечник и нахмурился.

— Говори же! — приказал Коннал.

— Боюсь, он отравлен.

Коннал выругался.

— Пахнет дурно. Рана ее не убьет, но действие яда я остановить не смогу.

Конналу показалось, что мир накрылся траурным покрывалом. В этой мгле ему не найти дороги. Вытерев выступившие слезы, он наклонился над девушкой.

— Не умирай, Шинид, я запрещаю тебе умирать!

«Ах, Пендрагон, — услышал он голос у себя в голове, — тут ты не в силах мне приказывать. Встретимся в другой жизни».

— Нет! Не смей так со мной шутить! Ты нужна мне здесь, живая!

Тихий смех был ему ответом. Ответом из мира счастья и света, где нет ни крови, ни боли.

— Шинид, не уходи! — умолял он срывающимся голосом. Наджар присыпал рану, затем собрался ее зашить.

— Не зашивай! Не оставляй в ней отраву! — прозвучало у него за спиной.

Коннал поднял глаза и заморгал, ошеломленный. Высокий мужчина в меховой накидке и меховых штанах, но с обнаженной мускулистой, покрытой шрамами грудью воина стоял в центре комнаты. Коннал нахмурился. Он не мог его знать, и в то же время в этом человеке угадывалось что-то знакомое. Что-то подсознательно знакомое. Спрятанное слишком глубоко, чтобы так просто вынырнуть на поверхность. Черные блестящие волосы с седыми прядями ниспадали на плечи, заплетенные в косы по старому обычаю, закрывая почти неестественно синие глаза. Эйрин Фениан, понял Коннал, легендарный ирландский вождь, один из самых сильных колдунов Ирландии. За пояс его были заткнуты нож и топор, слева на боку висел меч.

Король Рори побледнел при виде его, а Коннал даже не успел подивиться тому, как мог попасть сюда этот человек. Незнакомец, не спрашивая разрешения, подошел к кровати и, властным жестом отстранив Надара, склонился над раненой.

— Мог бы и сам догадаться, О'Рурк.

— Кто ты такой и какого черта…

Коннал бросил взгляд на Рори, который неподвижно стоял у очага.

— Это Куинн, — ответил Рори. — Первенец королевы Эгрейн.

Брат Фионы, дядя Шинид. Теперь он понял, почему мужчина показался ему знакомым — он напоминал Фиону, только выглядел намного старше.

— Помоги ей.

— Для этого меня сюда и вызвали.

— Кто вызвал? — удивился Коннал. Впрочем, он мог бы и не спрашивать, ответ был очевиден.

— Мать ее меня вызвала, парень. Рана Шинид — ее рана, и сейчас она истекает кровью так же, как в свое время мать ее, Эгрейн, истекала кровью за свою дочь.

— Но Шинид от этого не легче!

— Тихо! — Куинн отложил в сторону свой меч, опустился перед Шинид на колени и спросил шепотом: — Ну что, сдаешься, трусишка?

Из груди ее вырвался то ли вздох, то ли стон, но и этот тихий звук породил у Коннала надежду.

— Никогда не думал, что ты позволишь такой пустяковой ране одолеть себя, — проворчал он, и Коннал увидел, как пальцы Шинид, бессильно повисшие, сжались в кулак.

Куинн попросил принести таз чистой дождевой воды, и Коннал, поставив его перед колдуном, собрался отойти в сторону.

— Нет, Коннал, ты останешься, остальные должны уйти.

Рори молча пошел к двери, Наджар следом, и когда они остались одни, Куинн приказал Конналу положить руку на ее рану.

Коннал колебался, боясь причинить ей боль.

— Ей нужна сила, а я слишком стар и слаб, чтобы дать то, что ей нужно.

Куинн насыпал в воду из кожаного мешочка, висевшего на поясе, какой-то порошок, трижды перемешал, рассекая воду в форме звезды, и произнес заклинание:

— Силы единые, древние и сильные, стихии жизни, придите ко мне. — Он поднес воду к ее губам. — Испей от чистого света, испробуй силу на вкус. Смой яд, очисти рану в этот самый час. — Куинн вылил остаток воды на руку Коннала. С его ладони жидкость полилась на рану Шинид. — Возьми силу у этого воина, сделай мощь его чистой и светлой. Именем земли, именем гор, излечи нашу королеву эльфов и фей. — Куинн прижал ладонь Коннала к ране, и Шинид застонала от боли.

Коннал попытался ослабить давление, но Куинн крепко держал его за запястье. И тут началось странное. Коннал понял, что не может пошевельнуться, что ладонь его словно бы погрузилась в тело Шинид. Он понимал, что причиняет ей боль, но сделать ничего не мог, как не мог оторвать взгляда от Куинна.

— Повелительницы небес, земли и света, повелительницы вод и огня, придите сюда сейчас по моему зову. Кровь в ее крови. Сердце в ее сердце. — Глаза Куинна излучали странный свет, сначала яркий, потом он начал тускнеть, как догорающий уголь в костре. — Так говорю я, так тому и быть, — произнес Куинн и растаял в дыму.

Коннал удивленно моргал. По руке его прокатилась дрожь — будто он ударил мечом по камню. Дрожь шла от ладони вверх, к плечу. Ощущение не было болезненным, просто странным. Голова слегка кружилась, словно от нехватки воздуха. Он прерывисто вздохнул, посмотрел на Шинид. Кожа на руке стала вдруг хрупкой, как стекло, и в то же время, как стекло, твердой. Сердце застучало медленнее, замедлилось и дыхание. Ему казалось, что он чувствует Шинид в себе, словно ее кровь бежала по его жилам.

И тогда сердцебиение его возросло, и возрос страх.

И так же быстро все замедлилось, и на глаза набежала дымка, и все ощущения притупились. Он не знал, сколько пробыл в таком состоянии, сидя возле нее, безжизненной, прижав ладонь к ее ране.

Дым рассеялся. Куинн по-прежнему был тут. Коннал поднял на него глаза. Колдун пристегнул к поясу меч и собрался уходить.

— Ты посмеешь оставить ее вот такую?

— Я сделал все, что мог, парень. — Чародей усмехнулся. — Остальное сделаешь ты.

Коннал почувствовал, что теперь может отвести руку от раны. Кровь Шинид текла у него с пальцев. Она дышала все так же слабо и неровно, но кровотечение прекратилось. Коннал перевел взгляд со своей ладони на Шинид, потом посмотрел туда, где только что стоял Куинн. Волшебник исчез.

— Дьявольщина, — пробормотал Коннал и привстал с постели. Но тут комната закачалась, и он чуть не упал. Благо, таз с водой находился поблизости и ему не пришлось идти далеко. Коннал опустил ладонь в воду. Вода окрасилась в розовый цвет, и только тогда он заметил на ладони серпообразный шрам. Шрам, которого прежде не было.

«Должно быть, я поранил руку во время схватки, — подумал он. — Но это странно — ведь я не чувствовал боли». Вылив воду из таза, он налил из ведра свежей и, поставив таз рядом с кроватью, принялся влажной тканью стирать кровь с плеча Шинид.

Под слоем запекшейся крови рана ее оказалась глубокой.

И имела форму молодого месяца.

Король Рори О'Коннор находился здесь, в комнате, и мимо него сновали слуги со свежей водой, чистой тканью и едой. Коннал по-прежнему оставался на своем посту. Он не отходил от Шинид вот уже двое суток. Он даже головы не поднимал: все, что он хотел увидеть, он видел и так. Коннал ждал перемен и следил за дыханием больной, за тем, как вздымалась и опускалась ее грудь.

Рори закрыл дверь, и в комнате наступила тишина. Непривычная тишина. С момента прибытия гостей все в замке ходили на цыпочках, и дело было не в присутствии английских солдат и рыцарей, а в том, что здесь умирала Шинид. Рори не хотелось даже думать о том, что с ними станет, если она умрет.

— Как она, милорд? — тихо спросил король, подходя ближе.

Коннал усмехнулся:

— Я полагаю, ваше величество, что мне подобает обращаться к вам таким образом, но вам называть меня «милорд» не пристало.

— Я король потому, что мне дана королевская власть, но ты милорд по праву рождения.

«Нет, только не это!» — мысленно простонал Коннал.

— Я помню девочку, — задумчиво проговорил король, глядя на Шинид, — девочку, которая жадно любила жизнь. Я помню девочку, едва не ставшую женой О'Брайана.

Как ни мало сказал король, Коннал видел, сколько чувства стоит за скупыми словами.

— Тогда за нее готовы были вступиться не меньше дюжины кланов, но отец ее решил, что справится сам.

Дункан, Рори… Кто еще из них готов был пойти войной на человека, разбившего сердце Шинид? Коннал знал, что будь он там, тоже встал бы под боевые знамена.

— Я его понимаю, — продолжал Рори, — ибо у меня у самого три дочери, и все три рыжие.

Коннал тихо засмеялся, но смех был невеселым.

Рори взял Коннала за руку и оттащил от кровати к накрытому столу. Коннал не мог смотреть на пищу. Надежда его таяла с каждым часом. Дыхание Шинид было столь слабым, что ему порой приходилось прижимать руку к ее груди, чтобы проверить, дышит ли она еще.

— Случись у тебя такое, и я бы тоже предложил свою помощь, О'Рурк.

— Не надо.

«Надежды в нем столько же, сколько гнева», — подумал Коннал, но долго размышлять о том, какие чувства испытывает другой, он не мог. Конналу и так хватало переживаний.

— Я могу насчитать с десяток вождей, кто с радостью пошел бы вместе со мной против англичан, но силы наши разрозненны: нет сильной руки, способной объединить всех, и ты ничего не можешь с этим поделать.

— Твои слова можно расценить как подстрекательство к мятежу.

Рори усмехнулся:

— Скажи, что я не прав, и подкрепи слова фактами.

— Англия правит нами, а я — рыцарь Ричарда и служу ему. Видишь этот герб на моем плаще? Мой долг — ему служить.

— Но не Ирландии.

— Ты говоришь, как Шинид. — Коннал потер щеку. — Неужели никто из вас не видит, что я пришел сюда как гарант мира? Было бы преступлением подстрекать вассалов Ричарда к междоусобной войне.

— Но ведь дело…

— Пустое твое дело! — Коннал осекся, вспомнив, с кем говорит и зачем вообще сюда прибыл. — Мы и так немало потеряли. Ты хочешь, чтобы мы потеряли все, что имеем, в том числе и наши жизни?

— Цена жизни слишком мала по сравнению с ценой мира.

— Ты не хочешь мира, О'Коннор. Ты хочешь бороться с неизбежным. Но если ты заключишь союз с Ричардом, то сумеешь сохранить и замки, и земли, и власть. Правь так, как правил раньше. Все останется, как было. Традиции. Обычаи. И жизнь в Ирландии потечет мирно.

— Англия дает меньше, чем отнимает. И хочет еще больше. Но они отдают Англии то, что им не принадлежит. — Рори махнул рукой в сторону Дублина.

— Я здесь, чтобы сохранить то, что мы имеем — все еще имеем, — и я стою за Ричарда потому, что если к власти придет Иоанн, Рори, мы потеряем все, и ты это знаешь. Все потеряем!

Коннал встал и, сцепив пальцы на затылке, покачал головой.

— Получится, как со Святой землей, — пробурчал ирландский король.

— Люди в Иерусалиме сражались и умирали, как и мы. Но они по крайней мере знали, за что умирают.

— Речь не о них, а о тебе. Ведь это ты убивал их, ты преследовал их за то, что у них иная раса и иная религия.

Коннал быстро обернулся:

— Да, я делал то, что мне приказали. Я дал клятву и ни разу не спросил, зачем это надо. Я действовал так, потому что так велел мне долг. Я убивал именем короля, это верно. Я убивал именем де Курси, когда он сражался против вас. Но этого больше не будет!

— Не будешь убивать своих даже ради того, чтобы получить власть, завещанную тебе?

Коннал ответил не сразу.

— Мне завещано не больше власти, чем есть у меня, — с убийственным спокойствием произнес он. — И с чего это я буду действовать в соответствии с какой-то старой легендой? Быть может, жизнь, которую я веду, и есть то, что мне предначертано. Я сам выбрал этот путь и не желаю с него сворачивать.

Рори брезгливо скривился.

Он просто не понимал, о чем толкует его гость, и Коннал готов был сказать ему правду, но, когда взгляд его случайно упал на Шинид, он понял, что не сможет этого сделать. Эта ноша была его ношей, он не смел ни с кем делить груз унижения, который нес на своих плечах сын убийцы и предателя, он не смел, потерять то, что завоевал. Ибо страдать от этого будет не он один. Если Ричард поймет, что Коннал не тот, кем король привык его считать, если подвергнет сомнению его верность, от этого проиграют все. И мечта о том, чтобы назвать кусочек Ирландии своим домом, так и останется мечтой.

Рори долго пристально смотрел на Коннала и, наконец, проговорил:

— Для тех, кто сейчас внизу, Коннал, все это значения не имеет. Для них ты был и остаешься ирландским принцем.

— Я — рыцарь Ричарда! — Он ударил кулаком по столу, поддавшись внезапно накатившему гневу. — И я хочу предупредить тебя, Рори, ты все еще король этой земли лишь потому, что Ричард позволяет тебе им быть, поскольку так выгодно всем, а не одной лишь Ирландии. Он знает, что лучше иметь тебя в союзниках, чем во врагах. Люди Ричарда на своей шкуре проверили эту истину, и я тому свидетель. Но если Иоанн придет к власти, он заберет все и прижмет Ирландию к ногтю, заставив всех нас молить о пощаде и пресмыкаться перед ним. Ты ведь не желаешь для нас такой судьбы?

— Нет! И все же ты хочешь, чтобы я пресмыкался перед Ричардом? Клялся ему в верности?

— Король Ричард просит тебя лишь о том, чтобы ты пообещал ему свою дружбу.

— И что я должен сделать для того, чтобы отдать своих людей английским псам? — В голосе Рори звучала горечь.

— Для начала прочти эту проклятую декларацию, — устало вздохнул Коннал. Он был вымотан: страх за жизнь Шинид доконал его. — Ричард не просто справедлив — он великодушен. Он просит от тебя верности лишь на тот случай, если брат пойдет на него войной. Тогда ты встанешь под знамена Ричарда.

Нахмурившись, Рори поднес документ поближе к огню, где было светлее, и принялся читать.

А Коннал продолжал смотреть на Шинид. Вдруг он подался вперед, наклонился, приложил руку к ее груди и, убедившись, что она дышит, опустился перед ней на колени.

Он шарил взглядом по ее лицу, по перебинтованной груди и плечу. Он нежно откинул влажную прядь с ее лба, провел пальцем по ее щеке.

— Где ты, моя маленькая колдунья? Куда ты ушла? Она была в огне, тело ее горело, но оставалось неподвижным, словно вода в замерзшем озере.

Он закрыл глаза, прижал лоб к покрывалу, погладил ее по плечу, сжал руку.

Пальцы ее были безжизненны в его руке. Он нежно погладил их.

— Возвращайся, Шинид. Молю тебя.

— Я подпишу эту твою бумагу, Пендрагон.

Коннал обернулся и, встретившись взглядом с Рори, распрямился. Ирландский король держал в руках документ. Он обмакнул перо в чернила и подписался.

— Я стар, Коннал, и немного осталось тех, кто еще не расстался с надеждой.

— Синица в руках лучше, чем журавль в небе, милорд. И худой мир для Ирландии полезнее, чем добрая ссора. Что нам до англичан: пока живы ирландцы — и Ирландия жива, а мира не будет — и некому станет называть эту страну хоть своей, хоть чужой.

Коннал почувствовал, как в горле встал комок. Он сам не любил компромиссов, и чувства Рори были ему понятны. Сердце его сжалось, когда он смотрел, как расплавленный сургуч капнул на пергамент возле того места, куда Рори поставил подпись. Король прижал перстень к еще мягкому сургучу — поставил печать.

Коннал молчал: слова утешения звучали бы фальшиво. Долг давил его к земле, а теперь его долг перед Ричардом тяжким бременем ложился и на чужие плечи.

— Благодарю, мой господин, — поклонившись, сказал Коннал.

Рори кивнул, вздохнул и спросил:

— А теперь, Пендрагон, не хочешь ли ты поговорить с человеком, который пустил стрелу, пронзившую Шинид?

Коннал непонимающе заморгал.

— Твои люди поймали его уже после того, как ты с ней уехал с поля битвы. Я решил пока, — Рори кивнул в сторону Шинид, — оставить его в живых. Он истекает кровью, но все еще жив.

— Это ненадолго, — пообещал Коннал и пошел к двери.

Глава 12

Коннал оставил Наджара с Шинид, а сам спустился с Рори в подземелье замка. Там было темно и душно, в воздухе стоял запах плесени, разложения и смерти. «Самое подходящее место для ублюдка, посмевшего замахнуться на жизнь принцессы Девяти Лощин», — думал Коннал, шагая по коридору по щиколотку в грязной жиже: сквозь щели в фундаменте сюда просачивались подземные воды. Факелы злобно шипели на стенах.

— Имей в виду, Коннал, — остановил его Гейлерон, — стрела, попавшая в Шинид, предназначалась не ей.

— Я знаю. Стреляли в меня. Подло, из засады. После того как закончился бой. Он терпеливо дожидался своего часа и выстрелил, когда все посчитали, что опасность миновала. Ему был нужен я один, и никто другой. — Коннал остановился возле одной из темниц, нетерпеливо ожидая, когда часовой отопрет замок. — Я хочу знать, по чьему приказу он действовал. — Коннал не смотрел на Гейлерона. Гнев, словно могучий змей, разворачивался в его груди — дай ему волю, и он разорвет удерживающую его оболочку.

Шинид пострадала лишь потому, что решила спасти его и отклонила направление полета стрелы. Это он должен был сейчас мучиться там, наверху, а не безвинно страдающая Шинид.

Дверь распахнулась, и Коннал ступил внутрь. Сейчас он был готов на все: рвать негодяя на куски, но не слишком быстро, а чтобы тот успел помучиться. Пленник лежал на полу, скорчившись в неестественной позе, и не подавал признаков жизни. Коннал пнул ногой мертвое тело и злобно выругался.

— Он был жив минуту назад.

Коннал, нахмурившись, посмотрел на стражника.

— Кто-нибудь был в темнице, кроме тебя? — спросил он.

— Ты на что намекаешь, Коннал? — спросил Гейлерон.

— Раны его не так серьезны, ни один жизненно важный орган не задет. Он мог бы истечь кровью через два-три дня, если не дать ранам затянуться, но умереть сейчас, внезапно? У меня бывали раны и похуже, но я ведь жив, как видишь.

— Кроме него, есть и другие пленники, — постарался утешить его Рори, и в зеленых глазах Коннала зажегся злой огонь.

Рори уступил ему дорогу.

— Покажи, — коротко бросил Коннал, и стражник молча повиновался.

Коннал отворил дверь темницы, схватил первого попавшегося пленника за горло и со всего размаху ударил его головой о стену.

— Я знаю, как пытают турки, и прекрасно помню, как это делается.

Пленник, очнувшись, смотрел на Коннала квадратными от ужаса глазами, силясь что-то сказать. Но от страха у него отнялся язык.

Коннал велел принести угли и нож.

Пленник завыл по-собачьи, затравленно озираясь по сторонам. Скользнув взглядом по своим собратьям, он умоляюще посмотрел на Гейлерона и Брейнора, которые стояли за спиной Коннала. Ни тот, ни другой не произнесли, ни слова.

Но король не остался безучастным.

— Ты не можешь так поступить.

— Могу и буду. Невинная гибнет там, наверху, а этот человек знает, почему на воинов короля было совершено нападение. Кто послал тебя?!

— Я не знаю.

Коннал отпустил несчастного, подошел к треножнику с горящими углями, положил лезвие на угли и, обернувшись, снова спросил:

— Кто послал тебя?

Пленник молчал и трясся от ужаса.

Коннал подошел к нему, одним движением разорвал его тунику от шеи до пупка, задал тот же вопрос еще раз и, не дожидаясь ответа, приложил раскаленное лезвие к его груди.

Коннал повторил вопрос еще несколько раз, и каждый раз, услышав в ответ сдавленное «не знаю», прикладывал лезвие к груди, прожигая тело до мяса. Когда-то турки так пытали самого Коннала, каждый раз поднимая клинок все выше к лицу.

— Это был человек с севера! — еле выговорил несчастный. Коннал не отреагировал. Шинид умирала, и Коннал был полон решимости расплатиться с негодяями за ее страдания. Он приказал всем выйти из камеры и, когда они с пленным остались наедине, потребовал описать «человека с севера».

Он услышал, что тот человек был худ и темноволос, со шрамом на горле, но среди нападавших его не было. Кто этот человек, так и осталось загадкой.

— Почему ты подчинился приказу? Ты ведь знал, что нападаешь на воинов короля Ричарда!

— Мы не знали, что так получится…

— Как это — не знали?

— Стрела предназначалась для вас…

— Я знаю! — Коннал поднял клинок.

— Я… — Пленник тяжело дышал, с трудом превозмогая адскую боль. Конналу было на это плевать, его гнев требовал выхода. — Я хочу сказать, мы должны были остановить тебя, Пендрагон. Не дать жениться на ведьме. — Он облизнул губы, и Коннал поднес к его губам пригоршню воды из ведра. — Нас предупредили, что ее нельзя трогать.

— Кто предупредил?

— Англичане. Двое. Знатных, образованных.

Коннал нахмурился. Кто эти англичане? Люди принца Иоанна? Коннал потребовал подробно описать их, но ни один его знакомый из приближенных к принцу Иоанну не подходил под это описание. Разве что шрам на горле… Нет, не может быть!..

Коннал задумчиво сунул лезвие в угли и позвал Брейнора.

— Господи, помоги мне, — пробормотал пленник.

Как раз в тот момент, когда Брейнор показался в коридоре, ирландец из прислуги короля влетел в камеру, расплескав воду.

— Господин Пендрагон, человек с татуировкой на лице велел подниматься, он велел идти прямо сейчас!

Коннал, даже не оглянувшись, покинул темницу, бросив через плечо:

— Если не добьетесь от них признания, можете их всех убить. Разрешаю именем короля Ричарда.

Брейнор побледнел и посмотрел на Гейлерона, затем на ирландского короля, стоявшего в коридоре.

— Он наделен властью распоряжаться здесь именем короля Ричарда. Молись о том, чтобы они были поразговорчивее. Его женщина умирает, и жалости от него не дождешься.

Она была там, где нет боли, где царит безмолвие. Шинид медленно шла к ограде с воротами в виде огромного деревянного ястреба посредине. Земля была мягкой и пружинящей от выстилавшего ее мха. Снизу поднимался туман, обволакивая ноги до середины икр.

«Я не на этой земле», — подумала Шинид; по мере того как она продвигалась к воротам, туман рассеивался, и она смогла разглядеть то, что ее окружало. Вокруг росли цветущие кусты, над которыми бабочками порхали феи и эльфы. Теплое золотистое свечение заливало ее, и остатки тумана светились таинственным мерцающим светом.

Шинид подняла лицо к небу и ощутила поток энергии, хлынувший на нее сверху. И тогда она поняла, что находится здесь уже давно.

Она оглянулась, пытаясь вспомнить дорогу, по которой пришла сюда, напрягая слабеющую память. Она подумала, что нужна кому-то, но при этом сделала еще один шаг к воротам.

«Шинид, возвращайся, умоляю тебя».

Шинид удивленно огляделась. Но зов больше не повторился, и она продолжила путь к воротам. Рука ее легла на щеколду, и внезапно Шинид оказалась в окружении странных гибких и призрачных существ в одеждах, колыхавшихся на ветру, которого сама она не ощущала.

«Кто они?» — подумала Шинид, но вслух ничего не сказала. Она не испытывала страха, и когда она посмотрела на одно из существ попристальнее, золотистое свечение слегка померкло, позволяя разглядеть лицо, казавшееся полупрозрачным.

Катал, ее дед. А рядом с ним женщина, очень похожая на нее.

Эгрейн.

«Выбор за тобой, моя малышка. Оставайся с нами или поживи там, где все временно, до той поры, пока за тобой не придут в следующий раз».

И снова Шинид показалось, что ее кто-то тянет назад, она почувствовала чью-то руку, крепко сжимавшую ее ладонь. Она посмотрела вниз, но ничего не увидела.

«Возвращайся, Шинид».

Коннал.

Шинид посмотрела на своих дедушку и бабушку, на тех, кто стоял позади них: бесчисленных родственников, которых она никогда не видела, никогда не знала, но чью любовь она ощутила с внезапной щемящей силой.

Но прикосновение его руки ощущалось все отчетливее. Шепот его звучал в ее ушах: «Ты нужна мне, девочка. Не оставляй меня одного, ибо я понял, что без тебя я… одинок на этой земле».

Шинид улыбнулась своим родственникам, подняла глаза на воздушных фей и эльфов: своих братишек и сестренок, проносившихся сквозь сияющую золотистую дымку, и, повернувшись спиной к воротам, сначала пошла, а потом побежала на зовущий ее голос. На голос Коннала.

Коннал сжал голову руками. Как посмеет он сказать ее отцу, что она умерла? Но она умирала у него на глазах. Он чувствовал, как она ускользает в небытие, и впервые за тринадцать лет ему захотелось стать волшебником. Куинн сделал все, что мог, он остановил действие яда, но Коннал видел, что этого мало: он должен пробудить в ней желание вернуться в мир живых. Рана не выглядела так уж плохо: она не гноилась, опухоль спала. Жара не было, но Шинид по-прежнему не шевелилась. Вот уже сутки, как она лежала так — тихая, и неподвижная, и бледная, как зимний день.

И вдруг он услышал, как она задышала. Вот она чуть повернула голову. Коннал схватил ее за руку, стал звать по имени, гладить лоб и щеки.

Глаза ее распахнулись, и радость, чистая, пронзительная, наполнила его сердце. С трудом, сдержав рыдания, он произнес:

— С возвращением, принцесса.

Глаза цвета летней травы, лучащиеся от счастья, смотрели на нее, и в глазах этих, в выражении его лица было нечто такое, чего она совсем не ожидала увидеть. О существовании подобного в нем она и не подозревала. Он осторожно откинул с ее лба рыжую прядь и, наклонясь ближе к ней, погладил ее по голове.

— Ты так меня напугала, я думал, что умру от страха. То чувство, с каким были произнесены эти слова, подбавило жару в огонь, который никогда и не затухал в ее сердце.

— Прости меня, — чуть слышно произнесла она.

Он поднес к ее губам бокал с водой. Она глотнула, вспорхнув ресницами. Взгляды их встретились вновь. Ее что-то тянуло к нему, так, будто между ними возникла новая связь, которой не было прежде. От него к ней шел ток энергии неведомого происхождения.

И он тоже это почувствовал и улыбнулся, и сердце ее радостно забилось.

— Ты чуть было меня не покинула.

«Меня», — усмехнулась она про себя.

— Искушение было велико.

Он побледнел.

— Господи, не говори так, даже в шутку. — Последние дни он провел в таких мучениях, что турецкий плен казался мелочью по сравнению с ними. Он не хотел пережить подобное еще раз.

Шинид хотела пожать плечом, но поморщилась от боли.

— Смерть легка и приятна, отказаться от нее ради жизни не всегда просто.

— Но ты предпочла жить.

— Потому что я услышала тебя.

Лицо его выдавало внутреннюю борьбу.

— Это правда, то, что ты говорил? — Она шарила взглядом по его лицу.

Он сумел справиться с собой, лицо его вновь стало непроницаемым.

— А что ты слышала?

Сердце ее упало — так падает камень в бездонный пруд.

— Если об этом надо напоминать, то твои слова мало что значили, верно? — Она опустила ресницы.

— Шинид, посмотри на меня.

Она подняла глаза, и Коннал знал, что те чувства, что рвались из его груди, не так-то легко скрыть. По крайней мере, в эту минуту он не мог их спрятать.

— Мне без тебя одиноко.

— Нет, — возразила она, осторожно приподнимаясь на подушке и одновременно придерживая одеяло, чтобы прикрыть грудь. Голова закружилась, и ей пришлось схватиться за его плечо, чтобы сохранить равновесие. — Тебе одиноко из-за того, что ты закрыл свое сердце, запер его в клетке.

Коннал покачал головой:

— Я запер его потому, что сам этого захотел. Подпускать кого-то слишком близко… это больно и опасно. Слишком многие от этого страдают.

Шинид коснулась его волос — непослушной пряди, спадающей на лоб.

— О, Коннал, — нежно прошептала она, впервые назвав его по имени, — ты наложил на себя епитимью, которой не заслужил.

— Это верно, я заслужил большего наказания — ты же знаешь, что случилось с тобой из-за меня.

Шинид улыбнулась:

— Да, мне пришлось несладко, но твой голос привел меня назад, домой.

Он коснулся ее щеки, погрузил пальцы в шелковистую медную массу ее волос, чуть приподнял ее лицо. Он смотрел на нее так, будто стремился врезать в память каждую черточку ее лица. Он помнил о том безысходном отчаянии, что владело им, о ярости, которая требовала выхода, и о чувстве вины, что терзала его. Эмоции переполняли его, он был уже не в силах сдерживать эту лавину.

— Господи, я готов был умереть ради тебя!..

Шинид купалась в накатившей волне искреннего чувства, изливавшегося свободно, полной мерой.

— Я воспользовалась магией, чтобы ты не погиб.

— Но жертвовать собой…

— Замолчи! — рассердилась она, касаясь его щеки. — Это была случайность. Мне надо было быть мудрее. — Касаясь его, она испытывала наслаждение — наслаждение, подобное тому, что испытывает бабочка, пьющая нектар из цветка. И он чувствует это, подумала Шинид. Сердце подсказывало ей правду. — Мы оба теперь стали немного мудрее, не так ли?

Коннал утонул в синеве ее глаз, в океане соблазна, где нет места иным желаниям, кроме желания плоти.

— Да, — согласился он, глядя ей прямо в глаза и чувствуя, как пальцы ее впиваются ему в руку. Она вся трепетала. Предвкушение наслаждения разрасталось, желание становилось все острее. Еще немного, и она не сможет терпеть эту сладкую муку.

— Коннал, — застонала она.

И это стало последней каплей. Он накрыл губами ее рот и стал целовать ее с жадностью ненасытного зверя. Он чувствовал ток ее крови, он чувствовал, как сердца их сливаются в одно. Ненасытный голод, бес желания, что терзал его, рвался из него, был здесь, рядом с ними, он овладел и им, и ею, и оба понимали, что уже не принадлежат себе.

Огонь в очаге взметнулся вверх и заревел; легкий ветерок, теплый, невесть откуда взявшийся, шевелил ее волосы, обвевал ее кожу. Он все полнее овладевал ее ртом и, исполненный жаждой желания, навис над ней, вжимая ее в перину.

Рука его дрожала, сердце трепетало в груди, и ее сердце отвечало ему с такой же страстью, и с каждым мгновением ответ ее становился все более откровенным… Он пил нектар ее рта, он пировал, и все никак не мог насытиться.

И когда она прогнулась ему навстречу, руки его скользнули под тунику, и он понял, что пропал. Он чувствовал под ладонями нежный шелк ее прохладной кожи, он прижимал ее к себе все теснее, не забывая при этом о ее ране и о том, какую опасность таят в себе его объятия.

Преградой между ними была лишь одна тонкая простыня, достаточно было сорвать ее — и вот она, награда. Он целовал ее, и все ему было мало, но он не мог забыть о том, что Шинид была слаба, как котенок. Еще совсем недавно она была на волосок от смерти.

Но страсть владела всем его существом, страсть, какой он не знал в своей жизни; он чувствовал единение со стихиями: ветер гудел у него в ушах, запах моря ласкал ему ноздри.

Шинид впитывала в себя его силу, его энергия проникала в нее с каждым его поцелуем. Она все явственнее ощущала запах сырой весенней земли — земли, пробужденной для любви и плодоношения. Она пила нектар его рта, как пьет земля весенний дождь. Сколько лет она ждала этой минуты! Сколько лет сердце ее мечтало о нем! Столько же, сколько она внушала себе, что этому не дано свершиться, что он никогда ее не захочет.

Душа ее пела, исполненная совершенного счастья, и в тот миг, когда сердце ее чуть не лопнуло, он отстранился…

— Шинид, девочка моя, не искушай меня. — Он задышал реже, пытаясь успокоиться, и нежно укрыл ее одеялом. — Тебе надо поправляться. Ты еще слишком слаба для этого.

— Наоборот, это поможет мне выздороветь.

Он застонал и, перехватив ее протянутые к нему руки, уложил их поверх одеяла. Он называл себя глупцом за то, что отказывается от ее дара, и в то же время гордился своим благородством.

— Тебе надо отдохнуть.

— Рана нисколько меня не беспокоит, Коннал, — недовольно проговорила она.

Звук собственного имени звучал для него как музыка из ее уст. Он чувствовал себя победителем, и радость этой победы была посильнее всего того, что он испытывал, выходя победителем из смертельной схватки.

Коннал потянул носом воздух и нахмурился. Здесь действительно пахло мхом и землей, но откуда мог взяться ветерок? Впрочем, в этих старинных замках вечно гуляют сквозняки. Он посмотрел на нее и едва не застонал от желания. Кожа ее розовела от прилива крови, губы припухли от его поцелуев, она все еще часто дышала.

И он все не мог успокоиться.

И тогда она коснулась его. Легкое прикосновение, ничего более — словно ветерок прошелестел по щеке. Господи, как хотелось ему прижаться лицом к ее груди, целовать ее плечи, руки, живот…

— Я здорова, — прошептала она. — Твоя кровь живет во мне. Это твоя сила исцелила меня.

Коннал не знал, что сказать. Он и в самом деле не знал, что сделал Куинн. Он забыл о том шраме на ладони в форме полумесяца — шраме, в точности повторяющем форму раны у нее на плече. Он не задумывался о том, откуда взялся тот шрам, он принял чудо ее выздоровления как должное. Как свершившийся факт.

— Я мало что сделал, — пробормотал он, не найдя нужных слов.

— Сделался скромником? А я помню, каким петухом ты ходил все время, когда вернулся сюда.

— Неправда, — обиделся он.

— Конечно, в таком наряде особенно не похвалишься. Скажи-ка на милость, ты хоть раз переодевался с тех пор, как в меня угодила стрела?

Коннал окинул взглядом свою одежду с пятнами запекшейся крови. Ее крови. Он встретил ее взгляд и понял, что не сможет ей солгать. Он должен быть с ней честным. Она это заслужила.

Он встал, поднял с пола бокал, который они уронили, и наполнил его водой. Бокал не разбился: каменный пол стал мягким, как земля в лесу. Коннал нахмурился и постучал по полу носком сапога. Пол твердел на глазах.

Шинид улыбнулась. Она-то видела, что волшебный туман еще не совсем рассеялся, даже если Коннал его не замечал.

— Говори, что у тебя на уме, Пендрагон.

Он протянул ей бокал, взял со стола краюху хлеба, отломил кусок и дал ей. Шинид поморщилась.

— Ты не ела несколько дней, — пояснил Коннал и, видя, что она начала есть слишком быстро, предупредил: — Не спеши.

Шинид почувствовала, что атмосфера в комнате изменилась.

— Ты избегаешь меня после того, что только что между нами было. Почему?

— Я не могу говорить о любви, которой ты ждешь. — «Которой ты заслуживаешь», — добавил он про себя.

Он ожидал увидеть обиду или гнев, но только не сочувствие в ее синих глазах.

— Расскажи мне о ней. Он был ошеломлен.

— Ведь это из-за женщины сердце твое стало бесплодным, как пустыня? Разве я не права? — Она-то знала, что права.

— Да, — кивнул он и подумал, что не только из-за нее.

Он присел на край кровати, схватился за столб, удерживающий балдахин, мысленно приказав себе не поддаваться искушению и не приближаться к Шинид. Он должен ей рассказать. Быть может, тогда она поймет. Коннал потер щеку.

— Не об этом хотел я говорить с тобой после твоего пробуждения.

— По-моему, сейчас самое время.

— Я видел многое, Шинид, и сделал много такого, чем не могу гордиться.

— Наджар рассказал мне о тюрьме.

— Он слишком болтлив.

Шинид улыбнулась. Коннал, кажется, приходил в себя.

— Он говорил о пытках, которые ты терпеливо сносил.

— Пытки — это ерунда.

— Расскажи мне о женщине, которую ты любил. — Она очень хотела, чтобы он не заметил ревности, но в ней вопреки всему продолжала жить девочка, которой он как-то в сердцах заявил, что никогда ее не полюбит, и эта девочка сейчас снова пробудилась в ней.

Коннал скользнул взглядом по завешанной гобеленами стене, но заставил себя перевести взгляд на нее.

— В тебе нет ничего от Пинар, — произнес он и нежно улыбнулся. — Она была темноволосой и смуглой и… несмелой, зажатой. Таковы традиции той страны. Она едва успела сказать мне несколько слов, и то быстрым шепотом. — Черты его исказила боль. — Она не должна была даже смотреть на меня, но она пошла против закона и убежала от отца, чтобы прийти ко мне как-то ночью. В Сирии женщины по ночам одни не ходят, если не хотят, чтобы их приняли за шлюх.

Шинид нахмурилась.

— Если женщина приходит к мужчине одна, ее считают опорочившей себя и семью, и за это ее ждет расплата. Даже если она осталась чистой и невинной. До замужества женщина не может нигде появиться без сопровождения мужчины из ее семьи.

— Ты женился на ней?

— Нет. — Неужели он не ошибся и она его ревнует? Не может быть, чтобы ему это показалось. — Она всего лишь улыбнулась мне, когда проходила мимо. Было это на рыночной площади, и она была не одна, с ней были сестры и брат. Отец ее был визирем, и он ненавидел нас, крестоносцев, и правильно делал. До нашего прихода он правил в городе, но мы отняли у него его власть. В тот же день ночью она явилась ко мне. Мы не успели обмолвиться ни словом. Пока я спал, она прокралась в мою постель. — Коннал встал. Шинид подумала, что он начнет ходить по комнате, но он замер неподвижно, сжимая кулаки так, что костяшки пальцев побелели. — Отец послал по ее следу собак и ее братьев, и когда они нашли ее у меня, она плакала, ибо я не принял ее дара, а велел возвращаться домой. Наджар услышал наш разговор и пришел, пытаясь оправдать ее в глазах ее же отца. Я не знал языка настолько, чтобы понимать, о чем конкретно шла речь, и не знал законов их страны так досконально, чтобы осознать всю серьезность ее проступка. Наджар велел мне отпустить ее, но я не мог этого сделать и попытался ее защитить. Видит Бог, она была испугана до смерти, она молила меня назвать ее своей. Я так и сделал. — Коннал схватился за голову. — Ее отец ничего не сказал, просто плюнул в ее сторону. Тогда ее братья схватили меня и потащили в тюрьму. Они заставили меня смотреть на то, как отец ее… отрезал ей голову.

— Матерь Божья, только не это!

— Да, он отрезал ей голову у меня на глазах. — Коннал заморгал, стараясь прогнать наваждение, но картина эта все стояла у него перед глазами. — Я видел всякое на полях сражений, но я ни разу не видел, чтобы молоденькой девушке отрезали голову лишь за то, что она улыбнулась мужчине, чуть отодвинув чадру.

Шинид села на кровати, завернувшись в простыню.

— Тебе надо лечь.

— Тсс… — Она переплела пальцы с его пальцами. — Ты винишь себя в ее смерти. Зачем? — спросила она, прижавшись щекой к его плечу.

— Потому что я дал ей повод.

— У тебя хорошая улыбка, Коннал, но, смею уверить, не настолько, чтобы девушки при одном взгляде на тебя сходили с ума от любви.

Он ухмыльнулся:

— Спасибо за правду.

— Да не за что. — Она подтолкнула его в бок локтем. — Пинар знала обычаи своей страны и знала, что ей запрещено покидать отцовский дом без разрешения. — Шинид посмотрела на него. — А ты знал об этом до того, как все случилось?

— Догадывался.

— Ее отец разрешил бы вам видеться?

— Никогда.

— Тогда она сама виновата в своей смерти.

— Но такая жестокая смерть!

Он хотел было встать, но Шинид удержала его.

— Она знала правила, Коннал. И решила рискнуть жизнью ради мужчины, которого увидела впервые. Как ты можешь винить себя?

— Я должен взять часть вины на свои плечи.

— Вся твоя вина в том, что ты оказался там в тот момент. Тогда уж вини Ричарда за то, что он послал тебя в Сирию. Так случилось. Прими это как должное и живи с этим. Но не бери ее смерть на свою душу. — Шинид покачала головой. — Она не по справедливости взвалила на тебя эту ношу. — Шинид принялась водить пальцем круги у него на ладони, и Коннал почувствовал, как напряжение оставляет его. — Пинар уже воплотилась в другой девушке и живет своей жизнью.

Коннал поцеловал Шинид в губы. Как легко у нее все получилось.

— Ты действительно в это веришь?

— Конечно, верю. Так происходит всегда. Кто-то умирает, кто-то рождается. Жизнь возрождается при каждом умирании. Из умирающего цветка рождается семя для многих других. Умирает олень, оставляя после себя потомство. Мать-земля возвращает назад то, что берет. Зима прячет то, что оживает с весенним теплом. — Шинид слегка отстранилась и, нахмурясь, спросила: — Разве мать не говорила тебе все это, когда ты был ребенком?

Коннал улыбнулся. Ему показалось, что тяжкий и ставший привычным груз соскользнул с его плеч.

— Она была слишком занята тем, что правила Донеголом от моего имени, пытаясь не дать кланам истребить друг друга.

Ирония заключалась в том, что он никакой власти не имел. Никогда. С самого рождения. А женщина, которую он считал матерью, властвовала над Донеголом от его имени.

— К счастью, на наших землях таких проблем не было.

— Если не считать проблемой Уэстберри.

— Да, но до твоего прибытия и с ним все было в порядке.

— Ты слишком часто мне об этом напоминаешь, — вздохнул Коннал.

— Это для того, чтобы мы не забывали о том, что ответственны не только за свои судьбы.

— А мне кажется, у тебя есть иные причины.

— Да, но поскольку я женщина, я придержу их в секрете.

— Расскажи мне о твоих секретах, Шинид.

В голосе его звучала такая нежность, такое терпеливое понимание… Она подняла голову и заглянула ему в глаза. — Я…

Коннал замер, приготовившись услышать что-то сокровенное.

— Я голодна, а от тебя пахнет темницей, — серьезно проговорила она.

Он засмеялся и вдруг почувствовал себя свободно и легко. С чего бы? Он и не знал, что так жаждал освобождения.

И, почувствовав однажды вкус свободы, он захотел еще большей свободы, свободы полной и беспредельной.

Он стоял один, прислонясь к стене, и наблюдал за празднеством. Найти их было нелегко. Пендрагон со своими воинами рассекал Ирландию словно рука, месившая глину. Он был всего лишь в двух днях пути от них, когда на них напали, и вскоре узнал, что проклятая ведьма приняла на себя стрелу, предназначавшуюся Пендрагону. Геройство язычницы дорогого стоило — он был рад тому, что теперь сам сможет свершить правосудие над этим отродьем — любимцем короля.

Принц Иоанн все еще желал заполучить ведьму и требовал от своих подручных найти кого-то, кого он мог бы использовать как приманку для поимки колдуньи. «Возьми ее отца, — говорил он, — возьми одну из ее сестер, но только не Пендрагона. Пендрагона ты должен оставить мне».

Он не думал о том, чем обернется для него предательство; не думал о том, что навлекает позор на свое имя, на свою семью, ибо большая часть его родных погибла из-за Пендрагона, из-за его дурацкого стремления угодить своему королю, даже если ради Ричарда ему пришлось бы уничтожить добрую половину соплеменников. Он, ирландец, убивал ирландцев для англичанина! Не важно, что англичанином был король. Месть предателю! Такие грехи смываются только кровью, и тот, кто стоял в стороне — неприкаянный гость на чужом празднике, — был готов умереть и попасть в ад, но утащить с собой в бездну и Пендрагона. Впрочем, он был не прочь остаться в живых, убив королевского любимчика, ибо тогда он сможет убивать других. Карать других. Принц Иоанн уже успел привить ему вкус к убийству. Он жестоко расправился с Уэстберри за то, что тот провалил порученное ему дело. Англичанин хныкал как девчонка, умоляя пощадить его, и умер как баба, а не как солдат.

Он окинул взглядом лестницу. Пендрагон спускался в зал с довольной улыбкой. Будь он проклят за эту улыбочку! Рыцари его кинулись к своему господину, и один из них, по имени Монро, впереди остальных. Он что-то сказал им, и все вздохнули с облегчением. Итак, ведьма выжила. Принц Иоанн будет доволен.

И все же, когда придет время ее убить, он сам воткнет клинок в ее сердце. Убьет колдунью, а потом вырежет сердце Пендрагона — как трофей.

Глава 13

— Ты хочешь сказать, что все еще не желаешь выходить за меня замуж?

Шинид смотрела прямо перед собой. Направляясь к лестничному пролету, она с королевской грацией придерживала подол платья.

— По-моему, я ясно выразилась, Коннал.

— Но ведь вчера ночью… — Коннал шел рядом с ней. Внизу их ждали.

«Таковы мужчины», — подумала Шинид.

— Разве ты не помнишь, что сказал мне? — Она подождала, давая ему время освежить память. — «Я не могу дать тебе любви, которой ты хочешь». Вижу, что помнишь. И чтобы уговорить меня выйти за тебя, одного поцелуя мало. Кроме того, муж мне не нужен и… Не надо! — Она взмахнула рукой, чтобы остановить поток слов о приказе короля и верности долгу, который, она знала, сейчас последует. — К тому же остается открытым вопрос о пленниках, которых ты пытал.

Можно было догадаться, что она об этом узнает, черт возьми.

— Это к делу не относится. Шинид взметнула изящную бровь.

— Уважение к человеческой жизни имеет прямое отношение к браку.

Гордость его была ущемлена.

— Я добыл важную информацию единственным доступным мне способом. — Он схватил ее за рукав, махнув тем, кто хотел подойти, чтобы поприветствовать ее. — Разделяй и властвуй, как говорится.

— Ты мог бы добиться всего, что хотел, без того, чтобы резать их на куски, — прошипела она.

Коннал вздрогнул, как от пощечины, и, схватив Шинид за рукав, увлек ее за собой в нишу.

— Ты умирала! — вскрикнул он. — Руки мои были в крови — в твоей крови! И кровь эту пролили они! Ты думаешь, я мог об этом забыть?

— Не вини меня в своей жестокости! Все, что ты хотел узнать, открылось бы тебе и так. Тебе дан дар, а ты не хочешь им пользоваться! Неужели лучше пытать людей, чем прибегнуть к волшебству?

Коннал оглянулся: ему не хотелось, чтобы их разговор подслушали. Он видел, что Монро уже нервничает. Еще немного, и он пойдет искать свою госпожу и, чего доброго, обвинит его в том, что он удерживает ее силой.

— Я просил тебя об этом не говорить. Если кто-то узнает о моем даре, мне конец! И что тогда станет с нами? — Коннал не раз ловил на себе ненавидящие взгляды соотечественников. Он приказал себе не обращать на них внимания. У него были иные задачи, но не знать о том, сколько вокруг врагов, он не мог. Умение распознавать чувства других было ему не в радость, а скорее в тягость, ибо он не мог позволить другим узнать о нем: слишком много вокруг недоброжелателей. К несчастью, рядом с Шинид этот дар, умение чувствовать то, что чувствуют другие, обострялся. Сейчас он явственно ощущал ее смятение и безнадежность.

Она не верила, что он способен действовать на благо Ирландии. И Коннал подозревал, что даже если он решится предать рыцарские клятвы и, покрыв позором свое имя, начнет воевать против своего короля на стороне ирландцев, в глазах Шинид это ничего не изменит. И какими бы сладкими ни были ее поцелуи, уважать его она все равно не сможет.

— Ты верен клятве, данной королю, ты делаешь то, что велит тебе долг, и я знаю, что клятву свою ты не нарушишь.

— Да.

— А как насчет Ирландии?

— Ты спрашиваешь об этом? Разве ты больше не считаешь меня предателем, блудным сыном своей страны?

Шинид небрежно отмахнулась от этого вопроса.

— В глазах прочих ты представляешь короля Ричарда. На нас напали из-за тебя.

«Но могли бы убить тебя», — хотел напомнить ей Коннал, но промолчал. Что мог бы сделать с ней принц Иоанн, если бы сумел захватить ее в плен?

— Чего ты хочешь от меня, Шинид? Чтобы я прятался, покуда другие добудут для Ричарда то, что он хочет? Оставить тебя в покое, давая тебе возможность счастливо править на своих землях, пока вся остальная Ирландия страдает? Шинид едва сдерживала ярость.

— Ты встал на очень зыбкую почву, Пендрагон! Коннал глубоко вдохнул, стараясь успокоиться.

— Я не враг своей стране, сколько раз можно повторять? Я хочу, чтобы здесь установился мир, и все для этого делаю.

Ты видишь сама, мы оба оказались в опасности. Люди, на деленные куда большей властью, чем мы, ведут свою игру, и случилось так, что мы встали у них на пути.

— Зачем говорить «мы»? Я не представляю для них угрозу. Коннал рассмеялся, но смех его был грустным.

— Ты опасна уже потому, что можешь управлять стихиями, а они — нет. Ты опасна потому, что в твоих руках власть и армия. То же относится и к моей семье. Принц Иоанн всегда боялся тех, у кого есть власть и оружие. Мой договор с Ричардом — это та угроза, которую он не сможет отвести, если даже убьет меня, ибо на мое место встанет Гейлерон. Так что Иоанн ведет охоту за тобой, Шинид. Ты ему нужна в первую очередь. И это я понял сегодня ночью.

Никто не понимал всей меры присущей ей силы.

— Это тебе пленники сказали?

— Принц Иоанн не хочет, чтобы мы поженились, — кивнул Коннал.

— Так почему бы нам не разойтись с миром? Поступим, как он хочет, и не о чем будет волноваться! — усмехнулась Шинид.

— Теперь уже не важно, поженимся мы или нет, — та стрела была лишь первой из многих. Люди Иоанна приложат все усилия, чтобы помешать нам, чтобы убрать нас с дороги, пока договоры с вождями Ирландии еще не переданы Ричарду лично в руки.

Шинид вдруг пронзила боль. Картинка из сна с поразительной ясностью встала перед глазами. Коннал умирал, а она была бессильна.

— Тогда все уже не важно, — проговорила она. Коннал, как ни грустно было это сознавать, продолжал рассматривать их брак как миссию, возложенную на него его королем. Для него было делом чести заставить ее выйти за него замуж. Опять она позволила сердцу взять вверх над разумом, и теперь сердце ее, вновь разбитое, истекало кровью.

— Должен ли я повторять тебе…

Шинид уже не владела собой. Острый пряный запах ударил ему в ноздри.

— Избавь меня от своих рассуждений о короле и долге! Шинид щелкнула пальцами и исчезла.

— Проклятие, — пробурчал Коннал. У ног его лежали алые маки. Он наклонился, взял их с пола, вдохнул нежный аромат. — Шинид, — позвал он, устремив взгляд к потолку, — мы еще не закончили.

— Опять ее проворонил? — Гейлерон с неизменной усмешкой на губах, как всегда, появился словно из воздуха.

— Разыщи ее, — приказал Коннал, и Гейлерон, позвав на помощь Наджара, отправился на поиски.

Но Коннал и сам пошел ее искать.

— Где она? — спросил, приблизившись к нему, Монро.

— Не знаю. Швыряется, верно, чем-нибудь тяжелым в стену, представляя, что метит мне в голову.

Монро прищурился, Коннал устало отмахнулся и вдруг заметил стражника, торопливо поднимавшегося по лестнице, которая шла с черного хода и вела в подземелье.

— Христа ради, Монро, спустись вниз. Я уверен, она там. — Коннал знал, что если обнаружит ее там, где он предполагал ее увидеть, то справиться с собой ему будет трудно. Он и сейчас готов был ее задушить.

— Что она там забыла?

— Пытается спасти мою бессмертную душу. — Увидев, что Монро непонимающе хмурится, Коннал пояснил: — Лечит пленников.

— Чтобы их могли казнить здоровыми?

— Сомневаюсь, что она об этом задумывается.

— Так скажи ей.

— Чтобы она потребовала от меня пощадить тех, кто чуть было не отправил ее на тот свет?

— Она не станет этого делать.

— Монро, твоя госпожа старается спасти жизнь во всех ее проявлениях. Ей все равно, кого она спасает: кролика или врага, напавшего на нас. Такова ее природа. Черт возьми, она сама и есть — природа.

Монро терпеливо слушал, сложив на груди руки.

— Вы хотите сообщить мне нечто, чего я не знаю, милорд?

Коннал усмехнулся:

— Она думает, что магия способна защитить ее в любой ситуации, но события последних дней показали, что перед лицом смерти Шинид так же беззащитна, как и любая женщина.

— Согласен, — после непродолжительного раздумья ответил Монро.

— Тогда ты должен понять, что я испытываю, когда она отказывается мне подчиниться. Я вижу свой долг в том, чтобы защитить ее от опасности. — «И не только от внешней, — добавил про себя Коннал. — Порой я хочу ее защитить от нее самой, от ее же собственной магии».

— Милорд, в этом я вижу свой долг, с тех пор как…

— С тех пор как О'Брайан ее обидел. Монро вздохнул с облегчением. — Я рад, что она вам рассказала.

— Почему?

— Потому, милорд, — глядя Конналу в глаза, произнес Монро, — что таких, как О'Брайан, много. И кстати, у Маркуса остались братья. — Сказав это, Монро поспешил к лестнице, ведущей в подземелье.

Братья Маркуса! Коннал похолодел. В тревоге он обвел взглядом зал. Своих он знал, людей Рори — не всех. Но король Рори оказался рядом, словно тоже материализовался из воздуха.

— Ты распугаешь моих людей, если будешь так смотреть на них, Пендрагон.

Коннал не обратил на короля никакого внимания, продолжая рыскать взглядом по лицам.

— Что ищешь ты в моем доме? — тихо спросил Рори.

— Убийцу. Наемного убийцу. Или, что более вероятно, нескольких наемных убийц.

Рори обвел взглядом зал.

— Здесь много народа, Пендрагон, но я могу точно сказать тебе, что среди них нет ни одного, кого бы я не знал, включая грудных младенцев.

— Хотел бы я, чтобы это было так, ваше величество.

Вот уже в третий раз за один день Коннал почувствовал беду. Сейчас он испытывал… Что он испытывал? Гнев? Горечь? Как будто зверь когтистой лапой провел ему по спине. Коннал стремительно обернулся, увидел Брейнора, позвал его и еще двух рыцарей. Вместе с ним подошел и оруженосец Коннала.

— Рассредоточьтесь и отправляйтесь искать леди Шинид. Но так, чтобы никто не понял, чем вы заняты. — Коннал не хотел тревожиться в одиночестве.

Рыцари отправились исполнять приказ, а Коннал велел оруженосцу готовиться к отъезду. Он и его предупредил о том, чтобы действовал незаметно.

— Спасибо за гостеприимство, — обратился Коннал к Рори, — но нам пора уезжать.

— Когда?

— Как только я найду свою даму.

Шинид застегнула у горла пряжку длинного плаща с меховым подбоем.

— Встретимся за стенами крепости.

— Нет, ты пойдешь со мной сейчас.

Она посмотрела на него из-под глубоко надвинутого на лицо капюшона.

— Ты хочешь, чтобы отъезд был тайным? Тогда оставь здесь армию и дай оруженосцу мою накидку. — Она швырнула ему бархатную накидку, и Коннал, поймав ее, протянул Наджару.

— Я так и планировал.

Войска должны были тронуться в путь на рассвете. Среди солдат будут два человека, изображающие Шинид и Коннала. Эта уловка даст ему возможность добраться до де Курси без приключений. Коннал защитит ее, если она хотя бы раз ему подчинится. Хотя бы однажды. Эта женщина доведет его до могилы раньше времени. Коннал вдруг посочувствовал Монро.

— Я могу спрятаться в параллельном мире, Коннал, но я не могу отправить туда других без предварительной подготовки. Ты же сам говоришь, что для этого у нас нет времени.

— Я не хочу, чтобы ты исчезала из поля моего зрения. Поедешь со мной. Я так решил.

Он протянул ей руку.

Она вздернула подбородок — и пропала.

Коннал, скрежеща зубами, вышел из комнаты, приказав Наджару что-нибудь придумать, чтобы злоумышленник, если таковой объявится, решил, будто в спальне кто-то есть. Еще Коннал велел ему оставаться поблизости на случай, если на Шинид вновь будет совершено покушение. Без лат и шпор Коннал двигался по замку бесшумно, и тишину нарушало лишь ворчание тех, кто не мог найти себе подходящего места для сна. Он покинул зал через кухонную дверь и через замковый двор прошел к воротам. Оглядевшись, Коннал скользнул в тень и был таков. Ему припомнилась другая такая же ночь. Тем же путем он мальчишкой ушел из замка Гленн-Тейз, не сказав никому ни слова, обидевшись на Рэймонда за отказ проводить с ним тренировки. И что же? Оказавшись за воротами, он обнаружил, что Шинид следует за ним по пятам. И вот тогда она призналась ему в любви. Тогда ей было лет пять, не больше. А потом ее похитили. Он помнил, как дрался, стараясь отбить ее у похитителей, помнил то чувство обреченности и беспомощности, что владело им, когда он был вынужден рассказать о происшедшем ее матери. Сердце его забилось в тревоге. Он не хотел повторения прежних ошибок и заранее боялся не найти ее там, где они договорились встретиться.

Но она оказалась на месте. И Коннал облегченно вздохнул, когда она выступила из-за дерева. Он накинул на плечи плащ и поправил ремень кожаного мешка с провизией, приготовленного оруженосцем. Коннал взглянул на Шинид и нахмурился — она смотрела на него как-то странно.

Шинид смотрела на его наряд, и приятное тепло разливалось по ее телу. Нет лат, нет кольчуги, нет кожаной куртки, какую он часто носил, не было ничего, что делало его похожим на англичанина. Вместо этого он надел тунику из оленьей шкуры, отлично выделанную и удобно сшитую, отороченную по краям черной и белой тесьмой. Просто, удобно, красиво — по-ирландски. Меч висел поверх туники на поясе, а на ногах были штаны из оленьей кожи цвета осеннего леса, сидящие так плотно и ладно, что не сразу скажешь, где кончались штаны, а где начинались сапоги: Он выдержал ее взгляд.

— Король Рори одолжил мне эту одежду.

— Она тебе идет.

Что-то было в ее голосе такое, от чего он напрягся.

— Не выдумывай лишнего, Шинид. Это всего только одежда.

— Это ирландский наряд, Коннал. И ты умеешь его носить.

Да, эта ее улыбка всесильна, подумал он, и еще он подумал о том, что золотым кольцам да серьгам она радовалась бы меньше, чем простому ирландскому платью.

— Пойдем, нам надо торопиться, — сказал он, схватившись за луку седла.

— А как насчет Женевьевы? Мы можем взять ее с собой? Коннал помолчал.

— Твоя слепая кобыла слишком приметна. Все знают, кому она принадлежит. Если ее забрать, то весь наш камуфляж окажется бессмысленным. Придется ей подождать на конюшне до рассвета. Мой конь тоже остался в стойле: Гейлерон наденет мой плащ с гербом и оседлает его.

Шинид кивнула.

— Как это мило с его стороны.

Коннал в ответ лишь закатил глаза и молча вскочил на коня, усадив Шинид перед собой.

— Разве не лучше мне было бы сесть позади тебя? Если на нас нападут, как ты будешь сражаться?

— Если на нас нападут, я хочу, чтобы ты проделала этот свой трюк с исчезновением. — Коннал пустил коня медленным шагом в сторону юга. — Обещай мне, — попросил он тихо.

Шинид подняла голову и встретилась с ним взглядом.

— Обещаю, — так же тихо ответила она, тронутая его заботой.

— Этого мало. Ты должна поклясться мне, что не станешь пытаться меня спасти, как в тот раз.

Она взглянула на него так, будто увидела на его голове неожиданно выросшие рога.

— Этого я обещать не могу.

— Господи, ну почему ты так чертовски упряма? — раздраженно процедил он. — Не ты ли еще вчера говорила мне, что мы стали мудрее?

— Если я дам клятву, то больше уже не смогу делать то, что умею. Я наложу запрет на часть своего дара.

— Прости меня, Шинид. Я иногда забываю про законы магии.

Тронутая его словами и выражением его глаз, она торопливо пообещала ему, что в случае нужды воспользуется волшебством, чтобы защитить себя. «И тебя тоже», — добавила она про себя.

— Я сказала, и будет так, — закончила она, прикоснувшись ладонью к сердцу, и Коннал восхищенно замер: как будто в ответ на ее клятву в воздухе возникло слабое свечение.

— Ну вот и отлично, — улыбнулся он и поцеловал ее долгим, нежным поцелуем в губы, отчего у обоих перехватило дыхание и сердца забились часто.

Она медленно открыла глаза. Чувства ее пришли в смятение. Луна освещала его лицо, и она не могла отвести от него глаз. И он тоже пристально смотрел на нее. Взгляд его ласкал и дразнил. Как долго еще сможет она противостоять зову сердца? На сколько еще хватит ее гордости? Всегда ли будет так, как сейчас, всегда ли он будет видеть в ней в первую очередь средство к исполнению долга, а только потом женщину? Сначала для короля, а лишь потом для себя? — Отдыхай, — хрипло пробормотал он, и она прижалась к его груди. Конь неспешно шел во тьме, направляясь на юг. Коннал был потрясен и обрадован, когда она обхватила его за талию.

— Мне спокойно только здесь, Коннал, — с тихим вздохом произнесла она.

Комок в горле мешал ему говорить. Он наклонил голову и поцеловал ее в макушку. Слова ее были как дар, как пароль. Она верит ему. И Коннал знал, что скорее умрет, чем нарушит ее доверие.

Иоанн де Курси стоял у окна в башне, где находились его покои. Заложив руки за спину, он наблюдал за тем, что происходило внизу. Во дворе толпился народ, ожидавший аудиенции. Кто-то от скуки обменивался сплетнями или обсуждал последние события. Он ненавидел их за это и проклинал тот день, когда его старый замок превратился в оплот интриг и под коверных игр. Но изменить он ничего не мог. После назначения Пипара на его место, место юстициария, творящего правосудие от лица короля, де Курси ничего не оставалось, как выработать новые способы для поддержания власти Ричарда. Десять округов в Коннахте были переданы ему скорее ввиду преклонного возраста, нежели из уважения к его титулу, но вот союз с Коувдергом действительно давал возможность продержаться здесь, пока Ричард не вернется из крестовых походов и не урезонит своего интригана братца. Принц Иоанн правил Ирландией потому, что король дал ему это право, но когда Ричард увидит результат его правления, ситуация может измениться.

Ветер наносил снежные сугробы и резвился на просторах вересковых пустошей. Де Курси любил зиму и любил Ирландию. Он сразу прикипел сердцем к этой стране, несмотря на то что ему приходилось сражаться со многими ирландскими лордами на стороне отца нынешнего английского короля — Генриха. Де Курси был рад и тому, что сын его злейшего врага Хью де Лейси не обладает темпераментом и амбициями отца.

Раздался стук в дверь. Де Курси улыбнулся и крикнул:

— Входи, Уолтер!

Дверь распахнулась, и, гремя кольчугой, в комнату вошел воин.

— Как ты, черт возьми, всегда угадываешь, что это я?

Де Курси снисходительно, по-отечески улыбнулся молодому человеку. Внешне он был копией Хью, такой же высокий и широкоплечий. Зачем говорить парню, что он единственный, кто заставляет дверные петли трястись от его стука. Для де Курси эта его манера была доказательством не только физической силы. Человек, который вел себя так, как Уолтер, был уверен в себе.

— Что привело тебя ко мне?

Уолтер снял шлем и подошел к очагу, где весело резвилось пламя.

— Я привез новости из порта.

Де Курси поплотнее запахнулся в бархатный плащ и, поеживаясь от холода, уселся в резное кресло у огня.

— Сними-ка с себя это железо, не то сваришься заживо, Уолтер.

— Я привык, — отмахнулся молодой рыцарь, протягивая руки к огню. — Слышал, что некто готовит корабль. Да, я знаю, что порт есть порт, и там всегда кто-то готовит корабль к отплытию, — торопливо добавил Уолтер, прекрасно зная, что ему может возразить де Курси, — но я заметил герб Ричарда на сундуке.

— Надо ли понимать тебя так, что ты заметил его случайно?

Уолтер пожал плечами:

— Суди сам. Я ехал верхом по улице вдоль верфи, и с телеги упал сундук. Я бы не обратил на него внимания, если бы не герб. И это герб Ричарда.

Если Уолтер думал, что эта новость поразит де Курси, то он ошибся. Человек, чье легендарное хладнокровие принесло ему не одну победу в битвах, выглядел лишь слегка заинтересованным. Если бы Уолтер не привык к такой манере, он бы просто обиделся.

— Владелец сундука нашелся?

— Должен признаться, я не стал искать владельца, поскольку он уже успел отъехать на некоторое расстояние. — Уолтер покраснел: он знал, что допустил промах. — Когда я вернулся, то сундука и телеги уже и след простыл. Но клянусь, я знаю, что тот человек и другие с ним были англичане. Они были одеты как простолюдины, но держались по-другому, не так, как мы.

Де Курси нахмурился. Скорее всего речь шла о людях принца Иоанна. Зачем тогда этот маскарад? Или они решили использовать герб как прикрытие?

— За этим могут стоять Пипар и Пети. Они собирают армию? Но для чего? Вся власть и так сейчас у них в руках.

— Может, для отправки в Англию? Или в Палестину?

И такое возможно, подумал де Курси, зная, что, по слухам, Ричард возвращается. Но слухам де Курси привык не слишком доверять. Особенно тем, что ходили при дворе принца Иоанна.

В комнату без стука влетела жена де Курси. Следом за ней шли слуги с подносами. Эффрека посмотрела на мужа, нежно улыбнулась ему и окинула взглядом блюда, которые расставляли на столе.

— Присоединишься к нам, Уолтер? — предложила она гостю, отпустив слуг.

— Спасибо, миледи, не сегодня. У меня дела. — Уолтер не торопился уходить, и Эффрека, дочь ирландского лорда Мэна, подошла к мужу, подоткнула бархатный полог плаща, укрывая ему ноги. Удачный брак, подумал де Курси, а ведь женился он на ней по приказу короля, а вовсе не по любви.

— Узнай все, что можешь, о планах принца. Отправляйся к Пипару, будь назойливым, если придется. Или пошли к нему надежного человека:

Уолтер кивнул и поднял с пола шлем.

— Женщина могла бы узнать больше, — тихо проговорила леди де Курси.

Мужчины обменялись улыбками.

Уолтер был уже у двери, когда де Курси спросил:

— Как они держались, те люди?

Уолтер оглянулся. Де Курси обнимал жену за талию, собираясь усадить ее к себе на колени. Уолтеру стало смешно.

— Как солдаты. Хорошо вышколенные.

— И?

— И потому вид у них был убийственный, милорд.

Глава 14

К концу следующего дня они были уже далеко от границы Девяти Лощин. «Спасибо ирландской одежде», — подумал Коннал, когда они миновали очередную деревню. Едва ли английская форма сделала бы ирландцев приветливее, и если Коннал оставался не узнанным, то Шинид в каждой деревне встречала толпа. Она подходила к домам, играла с детьми, говорила с жителями, раздавала притирания и лечебные мази и даже в одной деревне, к неудовольствию Коннала, заставила наполниться водой пересохший колодец. С помощью колдовства, конечно. Он просил ее не прибегать к магии, но разве она послушает!

Скажи ей ехать налево, и она поедет прямо — таковы женщины, со вздохом подумал он. Он покупал для них с Шинид еду и вино, но при этом старался не упускать ее из виду. Он заметил, как она зашла за дерево — и растворилась. Всякий раз, когда она уходила в иное измерение через невидимую дверь, по спине его пробегали мурашки. Он не мог привыкнуть к обыденности этого чуда. К тому же он не любил, когда она оставалась одна. Им начинало овладевать беспокойство, даже когда она удалялась, чтобы справить нужду. Шинид ворчала. Его стремление быть постоянно рядом досаждало ей. Торопливо расплатившись за провизию, Коннал взвалил мешок на плечо и направился в лес. Страх липкой волной прокатился у него по спине: Шинид в лесу не было. Нервничая и злясь, он поклялся, что привяжет негодницу к седлу для ее же безопасности. Коннал продвигался в глубь леса, окликая ее по имени. Здесь, южнее Гленн-Тейза, снег подтаял, и он утопал в слякоти, а голос его гулким эхом отдавался среди голых деревьев. Почуяв запах дыма, он побежал.

Он остановился, увидев небольшой костер. Вокруг костра снега не было вовсе, как будто огонь превратил зиму в весну. Коннал подошел ближе. Оборванные люди у костра скорее всего были цыганами. Коннал обвел группу взглядом, пытаясь определить, кто из них главный. Внимание его привлек мужчина, сидящий к нему спиной. Что-то в осанке его, в манере держаться говорило о привычке командовать. Волосы цыгана были длинные и грязные, одежда, как и у всех остальных, напоминала лохмотья, но сложен он был на славу — его широкие плечи закрывали обзор. Мужчина говорил с кем-то, кого Коннал не видел, при этом оживленно жестикулируя и не забывая подбрасывать хворост в огонь. Вдруг вожак повернулся, чтобы взять еще хворосту, и Коннал увидел его собеседника. Вернее, собеседницу.

Шинид! Черт ее побери! Он с ума сходил от тревоги, боялся, что ее похитили или убили, а она — вот, полюбуйтесь! — сидит и греется у костра с цыганами, да еще и смеется! Кокетничает с незнакомцами. Он видел ее улыбку, нежную и ласковую. Для Коннала у нее сегодня такой улыбки не нашлось. Коннал обнаружил, что ревнует, и это было для него в новинку. Шинид принадлежала ему, даже если она этого не хотела. К тому же после того, что он пережил, когда она чуть не умерла, она не имела права так его обижать.

Призывая себя к сдержанности, Коннал вышел из зарослей на поляну.

— Шинид! — крикнул он. Будь на то его воля, он бы схватил ее, связал и волоком утащил из леса.

Шинид подняла глаза, и он увидел, как она смутилась.

Коннал положил руку на эфес меча, готовый в любой момент кинуться ей на помощь — вожак схватил ее за руку, пытаясь удержать. Коннал шагнул вперед. Шинид быстро высвободила руку и бросилась к Конналу, пока он не натворил бед.

— Надо было привязать тебя к седлу, — проворчал он. — Какого черта ты тут делаешь?

— Ты выбрал неверное слово, — вскинув голову, ответила Шинид. — Я знала, куда иду. И эти люди совершенно безобидны.

— Для кого они безобидны, Шинид? Для Ирландии? Ты считаешь, что нет вреда от тех, кто обворовывает путников?

— Им надо как-то жить. — Шинид видела, что Коннал в ярости. Она видела, какими глазами он смотрит на цыган. Сейчас не время выяснять отношения, но Шинид знала, что если Коннал сорвет свою злость на этих мирных людях, виновата будет она.

— Когда ты перестанешь думать обо мне плохо? Шинид удивленно заморгали.

— Я знаю, о чем ты думаешь, чувствую твою неуверенность и вижу, что ты мне не доверяешь.

Несмотря на то, что тон его был окрашен обидой и гневом, Шинид улыбнулась ему такой нежной и безмятежной улыбкой, что Коннал невольно оттаял.

— Не радуйся слишком сильно, женщина, я зол на тебя, и ты знаешь за что.

— Ты ведь легко меня нашел, так что же ты злишься? Может, это оттого, что ты увидел меня в обществе другого мужчины? — Шинид дразнила его и давала повод обидеть ее в ответ, но не могла удержаться. Ей хотелось от Коннала большего — большего, чем забота из чувства долга, большего, чем просто дружба, ибо в своих снах она видела не только его смерть. Сны содержали намек на будущее — счастливое будущее, а значит, возможность эта существовала, и она хваталась за нее как за соломинку.

— Любой человек может быть опасен. Шинид кивнула в сторону цыган:

— У меня нет ничего, чего они бы от меня хотели. Коннал усмехнулся. Она могла бы продолжить свою мысль. Да, цыганам она ничего не могла предложить, зато у нее было все то, чего хотел он. Земли. Армия. Власть. Но верно и то, что он хотел от нее большего, чем земли, армия и власть, и только сейчас он начал задумываться, имеет ли он право требовать от нее того, что хочет? Что он сделал, чтобы заслужить это право?

— Ладно, пойдем. Нас уже, верно, ждут у де Курси.

Шинид согласно кивнула, отошла от Коннала, чтобы попрощаться с цыганами, но самый высокий, тот, что сидел напротив нее у костра, вдруг обратился к Конналу:

— Кто ты такой, чтобы указывать женщине, что ей делать?

Шинид закатила глаза. Женщины должны править, тогда таких глупых разборок не будет ни между королями, ни между их подданными.

— Не надо… — начала было Шинид, но ее никто не слушал.

— Это не твое дело, — ответил Коннал цыгану через ее голову, будто Шинид здесь вовсе не было.

Цыган выхватил меч и направил острие на грудь Коннала.

— Теперь мое.

Коннал тоже вытащил меч.

— Тогда считай, что тебе не повезло, ибо она — моя женщина.

Цыганский вожак хмуро взглянул на Шинид, ожидая ее слов.

Коннал выжидающе приподнял бровь.

Шинид даже себе боялась признаться в том, что слова Коннала вызвали в ней приятный трепет, хотя она и знала, что радоваться тут нечему: на ее глазах взрослые мужчины превратились в глупых подростков. Если не статью, то умом уж точно.

— Ну что, давайте, начинайте, — раздраженно буркнула она, махнув рукой. — Режьте друг друга, колите, раз вам так хочется. Только вот повода нет.

Коннал поджал губы и покраснел. Шинид повернулась к цыгану:

— Чего вы хотите добиться, сэр? Золота у него нет. Вам нужен конь? Но он далеко, да к тому же измучен долгой ездой — бедное животное везет нас двоих.

Шинид метнула взгляд на Коннала. «Ни жизни моей, ни чести ничего не угрожает», — говорил ее взгляд. Коннал понял и опустил меч.

— Я только подумал… — начал, было цыган.

— Нет, ты ни о чем не думал! Если бы ты дал себе труд включить мозг, вы бы не грызлись сейчас, как две собаки за кость, которой нет, — рассердилась она. — Вы рычите и лаете, когда все можно решить миром. Будь моя воля, миром бы правили женщины, а мужчин надо сделать немыми!

— Леди Шинид, я получил по заслугам, — повинился цыган и убрал меч в ножны. — Думаю, на сегодня достаточно.

Коннал с трудом сдерживал смех.

— Сдается мне, читать нотации это ее любимое занятие. Шинид обиженно переводила взгляд с одного на другого. Нижняя губа ее предательски задрожала.

— Отлично, — буркнула она и пошла к лежащей у костра худой, болезненного вида женщине.

— У девушки бурный темперамент, — покачала головой цыганка, кивнув в сторону проталины, на которой только что стояла Шинид. Из оттаявшей земли пробивались ростки, и прямо на глазах распускались красные маки.

— Это верно, — согласился Коннал, любуясь цветами. Шинид склонилась над цыганкой, и Коннал вдруг остро почувствовал стыд, который испытывала цыганка, ее отчаяние и страх. И причиной этого страха был он сам. Та же волна страха исходила от всех, за исключением одного единственного мужчины, того, кто стоял рядом. Каким бы оборванным и грязным он ни был, он казался человеком, знававшим лучшие времена, образованным и знатным. И лицо его показалось Конналу знакомым. — Я рад видеть тебя, Диллон. Мужчина поскреб бороду.

— Она надеялась, ты не узнаешь меня и избавишь от стыда.

— Нет ничего постыдного в том, чтобы держаться всем вместе. Всей семьей. — Коннал окинул взглядом людей у костра. — Что случилось с вами? Почему вы не в Коннахте?

— То же, что случилось с твоей матерью и твоими родными, О'Рурк. Англичане пришли.

Коннала словно с размаху ударили в солнечное сплетение. Диллон был вождем клана, союзником Магуайра и господином над всем западным Коннахтом. А сейчас он был принужден воровать и питаться тем, что может дать земля зимой. Во времена короля Генриха для того, чтобы вождя клана восстановили в правах, достаточно было принести клятву верности, такую, например, как Йен Магуайр принес отцу Коннала, Гейлену.

— Ты не стал приносить присягу Ричарду? Стоило бы. Тогда ты мог бы продолжать править, сохранив свои земли и замок.

— Англичане напали без предупреждения, и нам пришлось сражаться. Но шансов победить у нас не было. Они ворвались в замок, убили моего отца и всласть поизмывались над моей сестрой. — Диллон бросил взгляд на женщину, с которой говорила Шинид. — С тех пор она онемела. Я думал, когда они убили мою жену, что ничего хуже уже быть не может. — У Диллона дрогнул голос. — Но я ошибался.

Гнев закипел в груди Коннала.

— Ради Бога, скажи мне, кто это сделал! Я найду ублюдков и заставлю их предстать перед судом!

— Неужели? — Диллон горько усмехнулся. — Те, кто напал на нас, шли под знаменами принца Иоанна.

Коннал грязно выругался. Англия вцепилась мертвой хваткой в его страну, и хватка эта оказалась жестокой. Пендрагон пришел в ярость, но ярость его была бессильной. Только теперь он начал понимать, что пыталась донести до его сознания Шинид, когда он вернулся из Палестины. Но тогда он был глух ко всему, что выходило за рамки его долга.

— Не лезь в этот капкан, парень, — посоветовал Диллон. — Ради нас не лезь. — Диллон выразительно посмотрел на рукоять меча Коннала с красующимся на ней гербом Ричарда. — Коннал перехватил его взгляд. — Если ты решишься на это, то встанешь перед выбором.

— Я сделаю все, что смогу, Диллон. Ты должен позаботиться о своих людях, и тебе не пристало бродить, как…

— Как нищему?

— Прости, я не хотел тебя обидеть… Диллон поднял руку.

— Не надо, не проси прощения. Я знаю, во что мы превратились. Я лишь надеюсь, что по возвращении король Ричард исправит то, что натворил его братец.

— Он вернется. Подозреваю, что он уже собрал нужную сумму для выкупа.

— Выкуп? Не проще ли было отправить к братцу посла, и он привез бы все, что нужно?

Коннал брезгливо поморщился и вкратце ввел Диллона в курс дела. Он понял, что Диллону можно доверять.

— Ричард вернется и все уладит. Тебе недолго осталось влачить такое существование. Я об этом позабочусь.

— Тогда тебе надо поторопиться, верно?

— Надо. Осталось только уговорить Шинид мне не перечить.

Диллон хмыкнул.

— Шинид — и не перечить? Она всегда была упряма как черт.

— Это еще слишком мягко сказано, — пробурчал Коннал. Он стоял, сложив руки на груди, и смотрел на Шинид. — Я бы сказал, как тысяча чертей. Знаешь ли, моя мать неправильно меня воспитала. Женщины — мое слабое место, я не могу обращаться с ними так, как они того заслуживают. Думаю, у Шинид есть повод постоянно напоминать мне об этом. В этом, наверное, все дело.

Диллон расхохотался, и Шинид, услышав его, подняла голову и, сказав что-то напоследок женщине, направилась к мужчинам. Они с трудом сдерживали смех. Шинид подозрительно оглядела обоих насмешников.

— Отчего-то мне кажется, что это я стала для вас источником развлечения.

Мужчины проявили достаточно мудрости, чтобы оставить ее реплику без ответа.

— Брось, Шинид, — проговорил Диллон, целуя ей руку. Он видел, как расстроила ее эта встреча, как опечалилась она, узнав о незавидной судьбе клана. — Не горюй. Ты ничего не можешь изменить. — Диллон покосился на Коннала. — К тому же, мне кажется, у тебя сейчас и своих забот хватает.

Коннал при виде того, как другой мужчина целует его женщине руку, чуть не взвился от ревности. Но он справился с собой и протянул Диллону руку. Они обменялись рукопожатием, и Коннал еще раз пообещал ему помочь, ибо Ричард не простит брату тех бед, что постигли страну в его отсутствие.

Шинид помахала Диллону рукой.

— Доброго тебе пути, друг, — улыбнулась она и направилась к тому месту, где они оставили коня.

Диллон опустил взгляд на землю и увидел мешок с провизией. Он открыл его и, шепча слова благодарности, стал раздавать еду своим людям. Ему многое пришлось пережить за последние годы, но Коннал, к чести его будь, сказано, сумел помочь ему, не унизив достоинства бывшего вождя.

И еще Коннал Пендрагон оставил ему надежду, а этот дар был пощедрее остальных. Впервые за последние годы Диллон воспрянул духом.

Коннал и Шинид продирались через лес. Они были уже на полпути между дорогой и стоянкой Диллона, но вдруг Шинид остановилась, и когда Коннал уже готов был схватить ее и тащить за собой волоком, она неожиданно нагнулась и достала из-под снега пучок травы и цветов, почти прозрачных от мороза. Она опустилась на колени, прямо на снег, и распахнула плащ, прикрыв им землю вокруг себя.

Коннал мгновенно понял, что она собирается сделать.

— Не надо, Шинид!

Она оглянулась и обожгла его взглядом.

— Не могу оставить их в беде. Как могу я называться другом, если в моих силах им помочь, , а я этого не сделаю?

— Опять будешь колдовать? Чары напускать? Шинид взглянула на него так, как смотрят на назойливую муху.

— Временами, Коннал, ты меня просто удивляешь. Я не собираюсь превращать их в волков, чтобы им было легче прокормиться в лесу, или еще в кого-нибудь. Я просто попрошу природу отнестись к ним с состраданием, вот и все!

Шинид отвернулась, достала что-то из-под снега и подняла это на ладонях к небу. Трава и замерзшие цветы засветились у нее в руках, а вокруг нее возникло легкое свечение. Коннал смотрел на ее лицо, обращенное к небесам. Капюшон упал, и волосы огненным водопадом заструились до земли.

— Господин Солнце, госпожа Луна, придите ко мне, дайте мне свое благословение, дайте мне силу творить добро.

Свечение вокруг нее стало ярче, теперь уже светился не только воздух, но и ее кожа. Золотое сияние от ее пальцев устремилось к небесам. Шатер из призрачного света опустился на сгрудившихся возле далекого костра несчастных.

— Господин и госпожа Солнце и Луна, я призываю вас проснуться. Я прошу вас дать мне силу преображения ради этих бедных людей. Дар принимаю от них, дар отдаю втройне. Позвольте Диллону увидеть оленя, чтобы он мог накормить своих людей. Пусть соки жизни поднимутся выше, пусть напоят землю и дадут ей жизнь. Дайте этим людям тепло, и пусть лесные звери дадут им тепло своего меха, чтобы госпожа Зима не заморозила этих людей насмерть. — Ее дыхание участилось, свет стал ослепительно ярким. — Так сказано, так тому и быть!

Свет радужными лентами полился на беженцев. Шинид опустила руки и медленно побрела прочь.

Коннал подбежал к ней, подхватил ее на руки. Она откинула голову, и он увидел, что она улыбается. Счастливой и ясной улыбкой. Он осторожно убрал прядь волос с ее лица и провел ладонью по нежной щеке. Кожа ее была шелковистой и прохладной.

— Ты не больна, девочка? Скажи, рана все еще беспокоит тебя?

— Нет, но мне кажется, я все еще немного слаба. Коннал не удовлетворился ее ответом. Он распахнул плащ, чтобы взглянуть на рану. Рана затянулась. Шинид выздоравливала быстрее, чем он ожидал. Чем вообще это казалось возможным.

Она заметила его обескураженный взгляд, взяла его руку и перевернула ладонью вверх, показав на серповидный шрам. Шрам на его ладони стал тонким, почти незаметным. Она прижала его ладонь к своему плечу, и тепло от его прикосновения проникло в ее рану. Коннал вздрогнул, рука от плеча до ладони загудела, как будто кровь резко хлынула по венам.

— Знай, что это всегда было в тебе, Коннал, — тихо произнесла она. — Я не могу дать тебе эту силу, как не могу и отнять ее. Только ты один способен познать скрытые в тебе тайны.

— Шинид, я не хочу…

— Неужели ты думаешь, что, когда сотни мужчин искали моей руки, но не моего сердца, я не хотела быть такой, как все, обычной женщиной? Неужели ты веришь, что, когда я тосковала от одиночества, не имея ни одного друга, ни одной подруги, которые не ждали бы от меня, что я наделю их богатством, я не проклинала данную мне силу?

Коннал смотрел на нее и думал о том, какой ужасной, должно быть, была ее жизнь. Как тяжко жить в окружении людей, которые ждут от тебя большего, чем хотят и могут дать взамен.

— Но эта сила живет во мне, хочу я этого или нет. Лишиться ее, этой силы, можно, только лишившись жизни. Такова наша природа. Моя и твоя. Ты, как и я, не можешь отказаться от того дара, что носишь в себе. — Она сжала его ладонь, и он снова почувствовал знакомую пульсацию и ток крови. — Ты пренебрегаешь тем, чем наградила тебя природа.

— Мне это не нужно.

В голосе его было столько горечи и гнева, что Шинид удивленно взглянула на него. Откуда эта горечь? Что за тайну хранит он в себе? Сколько еще у него секретов?

— Смотри, Коннал, — сказала она, отнимая его ладонь от своего плеча. — Этого бы не было, если бы я говорила неправду. — Потом она отвернулась и тихо добавила: — Если бы в тебе не было волшебной силы, ты не нашел бы меня в лесу.

Она легко поцеловала его в лоб и, увидев, что ему этого мало, замерла, ожидая от него дальнейших действий.

Коннал в ярости сжал кулаки. Черт возьми, она права! Как он ненавидел минуты, когда она вновь оказывалась права, а он оставался в дураках.

— Де Курси ждет, и твоя тетя Рианнон — тоже. Коннал посмотрел на нее с высоты своего роста.

— Когда ты будешь готов, Коннал, ты расскажешь мне, что тебя печалит?

Никогда, решил он. Никогда он не раскроет перед ней своей постыдной тайны. Он сгорит от стыда, как только произнесет вслух имя своего настоящего отца, предателя и труса. Не сможет он назвать и имя своей настоящей матери, ибо она предпочла послать на смерть своих родичей ради любви его отца. Ни тот, ни другой не захотели спасти ни одной невинной души только из-за того, что хотели хоть мгновение побыть вместе.

Латы тускло поблескивали на неярком утреннем солнце. Копыта стучали о мерзлую землю, трубы играли, сообщая обитателям замка о прибытии гостей. Крепость, расположенная на крутом утесе, омываемом с запада морем, была похожа на ледяной дворец. Но солнце припекало не по сезону, и ледяная шапка на крыше слегка подтаяла.

Весна наступила рано в этом году, подумала Шинид и улыбнулась Конналу, ехавшему рядом. Все его рыцари были в доспехах, он один был в простой тунике. Коннал предпочел одежду ирландского воина, из того, что одолжил ему Рори. И это его решение говорило Шинид о большем, нежели он мог бы выразить словами. Он весь лучился гордостью, и гордость его согревала ее сердце.

— Ты мне весь день улыбаешься, — проговорил Коннал, не поворачивая головы.

— Может, потому, что нам осталось получить последнюю подпись и с делом будет покончено?

— Это верно, закончим и направимся в Англию.

— Тогда желаю тебе приятного путешествия, ибо я остаюсь здесь.

— Нет, ты поедешь со мной. — Коннал продолжал смотреть прямо перед собой.

— Зачем?

Коннал улыбнулся, почувствовав ее возмущение.

— Потому что ты моя невеста, и Ричард хочет видеть тебя.

Шинид отвернулась. У нее не было желания встречаться с королем, который играет чужими жизнями, словно разыгрывает партию в шахматы. И честность ее призывала прямо сказать об этом Конналу. Но разговор пришлось отложить, ибо ворота широко распахнулись и кавалькада торжественно въехала во двор замка Кракфергюс.

Шинид смотрела на де Курси, сильного и крепкого для своих лет мужчину, хотя волосы его были уже седыми. Он крепко обнял Коннала и улыбнулся.

— Добрый день. Похоже, Пендрагон, тебе повезло больше, чем я ожидал.

— Не стану спорить с этим, милорд, — засмеялся Коннал и, обернувшись к Шинид, помог ей спуститься на землю. Ладони ее легли ему на плечи, и она опять улыбнулась ему. Какая мелочь — одежда, но как радовалась она тому, что он выбрал именно ее. Он знал, что угодил ей своим выбором. Ему не надо было спрашивать ее об этом, он и так знал. Он обнял Шинид за талию и повел ее вслед за хозяином в дом.

Не успели они войти, как все присутствующие повернулись к ним. Наступила тишина. Слышно было лишь шарканье ног да осторожное покашливание.

Шинид обвела взглядом зал и нахмурилась.

— Коннал?

— Держись рядом со мной, девочка. — Он тоже тревожно осматривался.

— Ты чувствуешь что-нибудь?

Он кивнул. Коннал не знал, что думать об этом, но с той секунды, как он переступил порог замка, им овладела ярость. Жгучая, как июльское солнце. Он внезапно покрылся потом, мышцы его напряглись. Больше он не мог не замечать своего дара, он понял, о чем пыталась все время сказать ему Шинид, Дар этот давал ему преимущество перед другими, и пользоваться им ему надлежало мудро и осторожно, не показывая окружающим, что он у него есть.

Шинид прижалась к нему, положила руку ему на плечо и улыбнулась. Только вот улыбка у нее получилась грустной.

— Что ты чувствуешь?

— Злость. Гнев. И как мне кажется, гнев этот направлен на тебя.

Улыбка ее померкла.

— Я привыкла к враждебному отношению.

— А я, думаешь, нет? Не показывай им свою силу и не отходи от меня.

— Это я тебе обещаю. Коннал хитро прищурился.

— Не верю ушам своим! Еще никогда мне не удавалось с такой легкостью добиться от тебя послушания.

— Одно дело — уступать по собственной воле, другое — когда от тебя требуют покорности. Ты бы должен понимать разницу, рыцарь. — Томность ее улыбки, этот особый взгляд заставили и его сердце гулко забиться. А потом она поцеловала его. Легко, едва коснувшись губами его губ, но сердце его подпрыгнуло и едва не выскочило из груди.

Он прижал ее к себе, ощущая ее всем телом, и когда страсть затопила его, он услышал голос:

— О, прошу прощения, Пендрагон. Если ты, конечно, в состоянии отвлечься, парень. — Это был де Курси. — Позволь представить тебя моей жене.

Коннал отпустил Шинид, и она подошла к хозяйке замка.

— Эффрека, ты выглядишь прекрасно, — улыбнулась она, обнимая хрупкую женщину.

Эффрека закрыла глаза и, обняв Шинид, покачала ее, словно та была ребенком.

— Ах, малышка, как ты выросла! И превратилась в настоящую красавицу.

Де Курси послал жене удивленный взгляд:

— Эффрека, любовь моя, только не говори, что ты знаешь леди Шинид.

— Ты никогда не спрашивал меня, дорогой, знаю ли я ее. К тому же когда мы виделись в последний раз, она была еще ребенком. — Эффрека не отводила глаз от Шинид, гладила ее по волосам, отвела непокорную прядь от лица. Шинид сняла плащ, и Эффрека, взяв его из рук гостьи, передала слуге. — Пойдем, дорогая, посплетничаем. Прошло много лет с тех пор, как я получала вести с севера. Ты должна поделиться со мной последними новостями.

Шинид оглянулась на Коннала через плечо. Он шагнул, было к ней, но де Курси его удержал:

— С ней все будет в порядке, не волнуйся, Пендрагон.

— Простите меня, милорд, но она находится под моей защитой. — Коннал жестом подозвал Наджара, и тот молча встал у Шинид за спиной. Рядом с ним тут же возник Брейнор.

Коннал кивнул в знак одобрения и лишь, затем повернулся к хозяину дома:

— Давайте найдем место поспокойнее, милорд. Нам надо поговорить без посторонних.

Де Курси повел гостя в свой кабинет. Пока слуги будут накрывать столы для пира, у них будет время все обсудить.

Прежде чем удалиться, Коннал в последний раз взглянул на Шинид. Она болтала с Эффрекой, оживленно жестикулируя. Обе женщины светились радостью. Встреча была им приятна, и это было заметно всем. Коннал радовался за них, но чувство тревоги, мрачное предчувствие, которое он испытал, войдя в замок, ни на минуту не оставляло его. Все, от безусых юнцов до стариков, не сводили глаз с Шинид. И Коннал вдруг обнаружил, что страшно ревнует.

— Коннал! — окликнул его де Курси.

Коннал обернулся и увидел, что в кабинете находится еще один человек.

При виде Коннала сидящий за столом мужчина встал, и Коннал узнал в нем одного из рыцарей Круа.

— Сэр Филипп, что привело вас сюда?

— Мой сеньор послал меня с поручением. Коннал нахмурился.

— Какие-нибудь неприятности?

— Нет, сэр. Мне только приказали вручить вам это. — Он протянул Конналу толстый пакет.

— Он здесь уже сутки, Пендрагон. Ждет тебя. Я решил, что лучше посланник не будет никому мозолить глаза.

Коннал взял пакет и, извинившись, отошел в дальний конец комнаты, к окну. Он присел на скамью в нише и, сломав сургучную печать, пробежал глазами присланные ему бумаги. Затем он посмотрел на Филиппа.

— Ты знаешь, что ты привез?

— Нет. О'Доннел… Прошу прощения, лорд де Клер сказал, что это должны увидеть только вы. Вы хотите, чтобы я ушел, сэр?

Коннал покачал головой и начал читать письмо, написанное рукой де Клера. В нем он писал, что ему известно о ранении Шинид, и он благодарит Коннала за помощь. Тон письма был очень серьезен. Де Клер был уверен, что убийца прибыл из Англии, и хотя он не посмел написать ничего, что, в случае перехвата письма, могло быть истолковано как измена, тем не менее, намекал на то, что принц Иоанн затевает покушение на Коннала. Коннал читал между строк: о подстрекательстве Иоанна к покушению де Клер знал точно. Он также писал о том, что предатель может скрываться среди тех, кого Коннал считает своими друзьями. Или это может быть один из его людей, а также из тех, что приехали с ним из замка Круа.

Коннал в раздумье потер щеку и, жестом пригласив Филиппа присесть, предложил ему вина. Что Рэймонд хотел сказать ему? Что жизнь Шинид теперь вне опасности, или, наоборот, опасность для ее жизни увеличилась стократ?

«Я боюсь за вас обоих, сын мой, — говорилось в письме. — И я все еще не знаю, могу ли называть тебя своим сыном. Она чертовски упряма, вся в мать, и не станет прислушиваться к зову сердца, если решит, что так будет лучше для тех, кто от нее зависит».

У Коннала было насчет Шинид свое мнение. В отличие от де Клера он точно знал, что покушения будут, и не на него, Коннала, а на Шинид. Не зря же он под пыткой вытянул у пленника признание. Понимал Коннал и то, что Шинид нужна им живая. Убивать ее не было смысла: смерть ее не принесла бы пользы никому, в том числе и принцу Иоанну, слишком известной личностью была она в Ирландии. Убей ее — и начнется смута. Собственно, Иоанн этого и добивался, но смерть Шинид всколыхнет такие силы, что Иоанн не сможет удержать их под контролем и будет сметен, как щепка бурным потоком. Расклад сил при дворе тоже был Конналу хорошо известен. Положение его оставалось стабильным и прочным, и место его по правую руку от Ричарда пока никто оспаривать не решался. Ричард стремился к миру, и Коннал помогал ему в этом, но мир в Ирландии был невыгоден Иоанну. Он хотел, чтобы Ирландия постоянно кипела, как котел на костре, и тогда в котел эт