/ Language: Русский / Genre:sf,

Галактический Консул

Евгений Филенко


Филенко Евгений

Галактический консул

Евгений ФИЛЕНКО

ГАЛАКТИЧЕСКИЙ КОНСУЛ

КНИГА ПЕРВАЯ

ПРОЛОГ

По долине метался ледяной ветер, шурша сухими стеблями красной травы, толкаясь в глухие, намертво вросшие в грунт скалы, ныряя за шиворот и мелкими коготками цепляя кожу. Кратов поежился и потуже стянул меховую накидку на шее. Дело было, в общем-то, не в ветре. Ему здесь не нравилось, и было странно, что тектон избрал для встречи такую унылую местность. Но человеку ли судить о пристрастиях тектонов?.. Низко ползли синие тучи, едва не задевая за шершавые лысины сопок. "Дождя нам недостает для завершенности картины, - мрачно подумал Кратов. - У нас на Земле из таких туч давно бы уже хлестало вовсю. Чего как раз и недостает для полного гнетущего эффекта. Но это никакая не Земля. Это Сфазис. И хорошо было бы знать, чего ради тектону понадобился этот самый эффект!"

Он вдруг поймал себя на том, что воспринимает все окружающее как роскошную декорацию грядущего действа, не более.

Так оно, конечно, и было. Любой ландшафт на Сфазисе всегда оставался декорацией. Грандиозной либо скромной, в зависимости от прихоти и фантазии создателя. Но декорацией неотличимой от оригинала и даже порой превосходящей его по натуральности. Никаких ограничений со стороны матушки-природы! Хочешь - оборудуй себе огнедышащую пустыню, где самая убогая тень кажется недостижимой мечтой. Хочешь - благоустраивайся в бездонном газовом бассейне и пари себе в тугих волнах эфира бесплотным облачком. Разве плохо?.. У милой женщины Руточки Скайдре из земной миссии с фантазией неважно: она пожелала насадить и насадила тривиальные райские кущи. Пожалуйста, не возбраняется.

Ну, а тектоны, как обнаружилось, всему предпочитают предгрозовое ущелье, на каменных проплешинах которого кустится утлая поросль, похожая на собранные в снопики суставчатые паучьи лапы. И на здоровье.

Многоликий Сфазис - без единого своего лица.

Декорация хоть куда. А что тут предполагалось за действо, было пока неясно.

"Хорошо, пусть. Если вы действительно желали вывести меня из равновесия - считайте, что своего достигли. Я и вправду предпочел бы любую пустыню, да и океан газа меня бы не ошеломил. Чего-то подобного я ожидал. Но только не серости, холода и пустоты..."

Щурясь от режущих порывов ветра, он всмотрелся вдаль. У самой кромки горизонта отчетливо вырисовывалась мощная горная гряда в снежных папахах. Глазам хотелось верить. Вне всякого сомнения, это были вполне реальные горы, с подлинными лавинами и камнепадами, и упругий ветер, что наотмашь бил по лицу, слетал именно с их вершин.

"Отдаю вам должное, - подумал Кратов уже спокойнее. - Это искусство, а вы - великие мастера. И, как во всяком произведении искусства, в этом нарочито хмуром пейзаже есть смысл, мне пока недоступный. Не удивлюсь, впрочем, если никакого сокровенного смысла нет и в помине, а есть лишь каприз художника. Щедрой кистью брошенные на холст мазки, единственное назначение которых - отразить состояние души. Целая планета - холст, а ветер, тучи, снег на горных вершинах, да и сами горные вершины в их великолепном мрачном безмолвии - краски. Почему, собственно, у тектона не может быть пасмурно на душе? Надеюсь, что не я тому виной...

Мы так не умеем. Мы большей частью завидуем. Я так иной раз места себе не нахожу от зависти. Завидовать - наш удел. А еще восхищаться и по мере способностей пользоваться плодами чужих трудов. И заодно подражать и учиться. Но, слава Богу, наша собственная крохотная планетка в пушистом ореоле атмосферы пока не утратила своего неповторимого облика. Неповторимого даже в масштабах Галактики, где все неизбежно повторяется. Как бы ни измывались над нею целые поколения любящих и потому особенно бессердечных сыновей, как бы ни старались обратить ее в безликий белый холст для нанесения новых красок, а правильнее сказать - бездарной, аляповатой мазни полусумасшедшего авангардиста. У нас на Земле... Ну, будет! - Кратов конфузливо хмыкнул. - Заладил: у нас да у нас! Тоже, нашел чем кичиться... Не хватало еще, чтобы тектон уловил мою мысленную сумятицу".

А тектон это может. Он может все. Все - по человеческим меркам, и, вероятно, не так уж много - по своим, тектоновским. Гасить звезды и зажигать звезды. Лепить из газопылевых облаков колоссальные планеты с переменной гравитацией, вроде Сфазиса. Видеть происходящее или чувствовать - или, черт его знает, обонять! - за десятки парсеков. Отчего бы ему не прочесть мысли маленького несовершенного существа с маленькой несовершенной Земли, которое стоит под набухшими грозой тучами и кукожится от осатанелого ветра? Да к тому же и постыдно трусит отойти от Чуда-Юда-Рыбы-Кит, друга и телохранителя, а заодно и корабля-биотехна, что перебросил его в это гиблое место прямо из ласковых райских кущей под вечно теплым солнцем земной миссии...

"Трусишь, трусишь, - допекал себя Кратов. - Виду, понятно, не подаешь, но поджилки играют. Потому что здесь ты совсем один, и никто тебя не поддержит в трудную минуту незлым словом да неглупым советом. И даже верный, бесстрашный Чудо-Юдо подавленно приумолк - не по себе ему, значит. А тебе еще нужно стронуться с места и вступить под своды этой не слишком-то гостеприимной на вид пещеры, сохраняя хотя бы намек на собственное достоинство. Но не оттого ты трусишь, что остался один - тебе это не в новинку. Не раз и не два ты оказывался в полном одиночестве под чужим небом, в неизвестности и безысходности. И всегда находил в себе достаточно сил, чтобы не терять лица. А причина того, что сейчас, в абсолютной безопасности, ты позорно дрейфишь, совсем иная. Никогда еще в своей жизни ты не взбирался так высоко по ступеням ответственности... В пещере тебя встретит тектон. И даже то обстоятельство, что зовут его Горный Гребень, и, если судить по двойному имени, он из младших тектонов, решимости тебе, увы, не прибавляет".

А ведь он ждал этого! Знал, что неминуемо настанет момент и кто-либо из тектонов захочет встречи с ним. С того дня, когда Кратов впервые ощутил на себе деликатное, ненавязчивое внимание тектонов, для него стало предельно очевидно, что вскоре они сойдутся лицом к лицу. Или что там у них вместо лица. А может быть, лицом к безликости, если они окажутся похожими на созданный ими Сфазис.

И все же тектон Горный Гребень застиг его врасплох.

Ранним утром, которое наступило в полном соответствии с программой биологических циклов, что составила милая женщина Руточка Скайдре, в окно постучали.

- Сплю, - пробормотал Кратов, но все же приоткрыл один глаз.

- И напрасно, - сказал Григорий Матвеевич Энграф. - Так вы проспите судьбу.

Он спокойно ждал, пока Кратов вылезет из-под теплого покрывала и растворит окно. Просторные белые брючины Григория Матвеевича были по колено влажны от предусмотренных Руточкиным сценарием рассветных рос. На худом коричневом лице застыло терпеливо-сосредоточенное выражение.

- Костя, - промолвил Энграф значительным голосом. - Вас хочет видеть тектон.

Холодная волна прокатилась по телу с головы до пят и хлынула обратно. Сна как не бывало.

- Он здесь? - спросил Кратов растерянно.

Григорий Матвеевич скорчил ядовитую гримасу.

- Я вам поражаюсь, коллега, - сказал он. - Явись тектон в нашу миссию, поднялся бы грандиознейший переполох из всех, какие только возможны. И вы отлично знаете, что пиетет здесь ни при чем, а все дело в специфических эффектах, коими сопровождается само присутствие тектона. Да что я вам объясняю? Вас хочет видеть тектон по имени Горный Гребень. Красиво, не правда ли? В духе восточной поэзии, которую вы столь цените... Но не канительтесь так, будто свидания с тектонами на воскресных пикниках для вас обычное дело.

- Да, я уже почти готов...

"Ни черта я не готов, - с досадой подумал Кратов, рыская по спальне. - Как к такому вообще можно быть готовым?!"

- Ну, ну, - сказал Энграф, небрежно облокотившись о подоконник. - Не следует, однако же, впадать в шок. Поменьше суеты, побольше достоинства. Не путать последнее с отчаянной наглостью... Тектон жаждет встречи с вами в течение этого дня. Посредник передал также, что в случае вашей занятости тектон готов перенести встречу на любое удобное для вас время. Удобное для вас, Костя, а не для тектона, заметьте. Как он выразился: отложить на любой отличный от бесконечности срок. Как вы полагаете, достанет вам бесконечности, чтобы привести себя в подобающий вид?

- Надеюсь... Иное дело, хватит ли терпения!

- Это извинительно. Тектон просил сообщить приемлемые для вас условия встречи. Приемлемые опять-таки для вас, Костя.

- А кто посредник? - зачем-то спросил Кратов, натягивая свитер.

- Шервушарвал, дшуббанский семигуманоид. Вы его не знаете.

- Сообщите мне его код...

- Не стоит хлопот, я сам с ним свяжусь.

- Спасибо, Григорий Матвеевич. Передайте, пожалуйста, коллеге Шервушарвалу... В общем, я буду готов к встрече в течение следующего малого сфазианского интервала. На условиях тектона. Только пусть там будет чем дышать.

Григорий Матвеевич изобразил на лице довольную улыбку.

- Вы поступаете правильно, Костя, - сказал он. - А это означает, что первый шок благополучно миновал, теперь пережить бы второй... Немедленно и на их условиях. Тектоны оценят этот знак уважения. Но оденьтесь потеплее тектоны, насколько известно земной ксенологии, любят холод. И учтите такой фактор, как "дыхание тектона". Я знаю, что вы человек в высшей степени подготовленный, но мало ли что...

Энграф помолчал, внимательно разглядывая Кратова выпуклыми черными глазами.

- Костя, - сказал он строго. - Надо вам знать следующее. Последний ксенолог, видевший тектона визави, давно умер. О контактах с ними сохранились одни лишь легенды да скупые свидетельства в Глобальном инфобанке. Разумеется, самый сопливый юнец из юнцов, едва вызнавший где-нибудь само слово "тектон", имеет полное право требовать и получить аудиенцию у самого старшего тектона из тектонов с двенадцатичленным именем. Но уважение к их мудрости и традиционная скромность рода людского всегда останавливали даже самых отпетых ксенологов, вроде меня. Посему будьте внимательны. Это контакт, а вы - ксенолог. Не забывайте об этом. Факты, факты и факты.

Григорий Матвеевич коротко кивнул и удалился, в задумчивости загребая растопыренными ладонями упругую волглую траву.

- Тектоны любят холод, - бормотал Кратов, вертясь в жгуче ледяных струях душа. - Тектоны любят дышать "дыханием тектона". Что они еще там любят, дай же Бог памяти?.. Конечно, я в панике, я в шоке, а вы как думали?!

Спустя несколько минут он выскочил на крыльцо, волоча под мышкой наитеплейшую накидку, какая только обнаружилась в доме.

- Кит, дружок, ты мне нужен!

В соседнем пряничном домике медленно растворилось окошко, и в нем явилась пленительная Руточка Скайдре - золотой загар, пшеничные волосы по плечам, жемчужные зубы, хризолитовые очи... Даже за пятьдесят шагов, через всю поляну, Кратову передалось сонное тепло ее тела.

- Костик, - нежно произнесла Руточка и потянулась так, что у него пресеклось дыхание. - Опять ты куда-то сорвался и позабыл позавтракать. Я тебе этого... - Руточка снова упоительно потянулась, - не прощу-у-у...

Но верный друг Чудо-Юдо-Рыба-Кит уже планировал точно в геометрический центр поляны, и солнце резвилось на росяных бусинках в его шерсти, а люк в его боку зазывно зиял. Мавка, дремавшая подле Руточкиного крыльца, и ухом не повела, а Полкан поднял голову с ее загривка, сонно заворчал на Кита и с отвращением гамкнул пролетавшую мимо стерильную муху. Загорелся, запикал, заколол в запястье браслет на левой руке.

- Да, Григорий Матвеевич, - сказал Кратов.

- Шервушарвал просил сообщить вам, Костя, что тектон Горный Гребень ждет вас в своей резиденции в течение всего большого сфазианского интервала. И что там сегодня будет земной воздух и земной ландшафт - как его воображают тектоны, что само по себе чрезвычайно любопытно...

...Теперь Кратов топтался в нескольких шагах от входа в пещеру тектона и набирался отваги, чтобы одолеть эти шаги. Напрягая зрение, пытался хоть что-то разглядеть. Его способность видеть в темноте здесь не годилась: нужно было прежде войти-таки внутрь и пообвыкнуть хотя бы немного, чтобы отработали адаптационные механизмы... В какой-то момент ему померещилось смутное движение - будто по стене вдруг пробежала строчка тусклых огоньков. Рука Кратова непроизвольно потянулась лечь на теплый, родной, живой бок Чуда-Юда. Но тот был далеко позади, по обыкновению своему в геометрическом центре долины.

- Кит, - позвал Кратов. - Как тебе здесь?

- Плохо, - мысленно откликнулся биотехн. - Мертво. Нет солнца. Нет движения.

- Старый ворчун, - усмехнулся Кратов. - Все тебе неладно...

- В пещере кто-то есть.

- Я знаю. Не бойся за меня.

Он вступил в пещеру.

Теперь ветер заунывно гудел и плясал снаружи, а здесь воздух был спокоен и даже отдавал затхлостью.

Сначала Кратов ничего не различал, а затем глаза привыкли, переключились в режим ночного видения, и он разглядел уходящие высоко в недосягаемость, изборожденные трещинами стены, на каменных уступах сиротливые кустики краснотравья, не нуждавшегося в солнечном свете, нетоптанный мелкий щебень... И лишь затем - тектона, который стоял в нише прямо напротив входа, а может быть, сидел. В общем, находился.

Тектон Горный Гребень действительно был молод - в понимании молодости для его расы, представители которой жили безумно долго и умирали большей частью по своей воле, потому что могли позволить себе устать от жизни. Его серое бесформенное туловище заполняло всю нишу. Чешуя на груди еще не поблекла, храня радужное разноцветье, которое иногда отзывалось на случайные лучи скудного света. Изредка под этой природной кольчугой пробегала волна, и тогда Кратова накрывало "дыханием тектона" - коротким всплеском инфразвука, от которого душа всякого нормального человека неизбежно обрушилась бы в самые пятки. Кратов был человеком в высшей степени нормальным, и ему тоже делалось не по себе. Но он ожидал этого и мог справиться со своими нервами. И еще ему было весьма неловко оттого, что он не знал, где лицо собеседника и на чем можно задержать свой взгляд, чтобы сосредоточиться, собрать разбредающиеся мысли воедино. Тектон был безлик - как и весь Сфазис. Впрочем, до сей поры Кратов всегда ухитрялся найти опорную точку в облике любого партнера по контакту, наделенного самой экзотической внешностью - иначе не быть бы ему ксенологом... Тектон Горный Гребень, очевидно, принадлежал к расе монохордовых аморфантов, традиционных обитателей холодных планет, что вращаются вокруг старых звезд, выгоревших почти дотла. И в силу того, что в небе этих древних миров еще мерцало из последних сил собственное светило, аморфанты как правило сохраняли рудименты органов зрения. Поэтому тектон Горный Гребень должен был иметь глаза.

- Здравствуй, брат, - бесцветным, чуть излишне резким голосом сказал тектон и открыл глаза - вереницу бегущих тусклых огоньков на уровне кратовского роста.

Вполне земные слова, с хорошим произношением и правильной интонацией. В самом деле, почему бы тектону перед встречей с Кратовым не изучить язык людей с планеты Земля?

- Здравствуй, учитель, - отозвался Кратов и сделал шаг навстречу Горному Гребню.

- Мы, тектоны, благодарны за твой отклик на нашу просьбу, - сказал тот. - Мы, тектоны, ценим твое внимание к нам.

"Мы, тектоны..." Означало ли это, что Горный Гребень вышел на контакт не по своей прихоти, а от имени всего Совета тектонов? Или это обычная формула обращения? Однако было бы удивительно, если бы личность Кратова чем-то заинтересовала одного-единственного тектона, который таким способом решил слегка отвлечься от круговерти буден. Тектоны не отвлекаются. Они существуют на таком уровне, когда эта круговерть и есть единственно приемлемый для них образ бытия.

- Ты хочешь сесть?

- Что?.. Да, - Кратов рассеянно огляделся в поисках чего-либо подходящего для сидения.

И тотчас же каменный пол пещеры ожил, вспучился нарывом. Из вызмеившейся трещины хлестнул фонтан жирно блестящей смолы, который мгновенно растекся и застыл в форме невысокого кресла.

- Прежде чем встретиться с тобой, - продолжал Горный Гребень, - мы, тектоны, исследовали степень вашей осведомленности о нас. И нашли ее незначительной. Это наша вина. Мы, тектоны, уделяем преступно мало внимания молодым членам Галактического Братства. Но у нас не хватает времени. Время - страшная, необузданная сила, и как бы мы ни старались управлять им, в конечном итоге оно все же берет свое. Его можно обмануть, отступив назад по его оси. Но время, как и прежде, вынесет тебя вперед на своих волнах. Его можно растянуть, ускорив темп своего существования. Но время лишь переждет, пока ты вернешься в его обычное русло, а затем полетит вперед с огромной скоростью, чтобы наверстать упущенное. И поверь - наверстает сторицей.

- Мы чтим своих учителей, - выжидательно сказал Кратов, гоня прочь темные страхи, что рождались в нем при каждом вздохе тектона. - Уважаем ваш труд и доверяем вашей мудрости.

- Мудрость, - промолвил Горный Гребень. - Мудрость и одиночество идут рука об руку. Принято считать, что быть тектоном - самая почетная и ответственная обязанность под вечными звездами. А это и самое тяжкое бремя, брат. Бремя, которое не скинешь, чтобы перевести дыхание. Обратной дороги нет - есть только движение вперед. Или небытие. Становясь тектонами, мы теряем узы, связывавшие нас со своим миром. Оставляем родных - навсегда. Некоторые, как я, долго еще хранят облик, унаследованный от предков. А затем наступает момент, когда и он сковывает твой разум, словно путы. И ты сбрасываешь его, как изношенную одежду, славно тебе послужившую, с которой связаны добрые, но невозвратимо утраченные воспоминания детства. Тектоны - это выше, чем раса. Мы родились на разных планетах, под разными солнцами. Мы объединили свои слабые силы, чтобы достичь великой цели, какой является утверждение Единого Разума Галактики. Да, нам верят, нас уважают. Но мы оторваны от родины и потому одиноки. И только старшие тектоны, родина которых - вся Галактика, уже не помнят этого горького чувства одиночества. Вы, люди Земли, молоды. Вы - горячая, буйная энергия, которая не всегда направляется рассудком. Вам только предстоит пройти наш путь, от юной безоглядной силы до тяжкой мудрости тектонов.

"Длинный же это будет путь", - подумал Кратов.

Он попытался вообразить себя на месте человека, который отважится бесповоротно оставить свой дом, чтобы навечно уйти в пустоту и холод. И там, обретя неслыханное могущество ума, управлять сразу всеми галактическими процессами. Думать одновременно о мириадах звезд и миров, и не просто думать, а учитывать их в своих мысленных конструкциях. Предвосхищать их развитие. И направлять, если нужно. Но с каждым веком все реже испытывать сердечный отзыв при случайном упоминании о прежнем, родном доме...

"Я бы не смог. Ну, допустим, мой убогий умишко тектонам и так без особой нужды. Да и во всем человечестве нет еще гениев такого масштаба, чтобы они заинтересовали тектонов. Мы не доросли. Разумеется, мы дорастем, наберем свое. Лет этак через тысячу. Кто знает, быть может, тогда и среди нас появятся смельчаки, готовые обрезать пуповину, связывающую их с родом человеческим, и принять на себя все - без исключения! - заботы Галактики... Нет, Горный Гребень позвал меня не за тем, чтобы делать лестные и неприемлемые предложения.

А где-то в подсознании шебуршится-таки червячок задетого самолюбия! Хочется тебе выслушать приглашение в тектоны, а потом со вздохом притворного сожаления, но вполне мотивированно, отринуть его. И остаток дней сожалеть о своем гордом отказе уже по-настоящему... Ох, и тщеславен же ты еще, - укорил он себя. - Мало тебя за это жизнь долбила. Ну, будет об этом..."

- Я не могу задерживать тебя сверх меры, брат, - сказал тектон. Время уходит, его не вернуть. И необходимость нашей встречи еще не остра. Я должен был увидеть тебя, и я увидел. И Совет тектонов видит тебя моими глазами. Поэтому то, что говорю я, тебе говорят все тектоны Галактики. Ты свободен, как свободно каждое разумное существо. И мы, тектоны, не имеем власти указывать тебе, каким путем идти. Но ты, выслушав нас, должен верить, что мы не желаем тебе зла.

- Я верю этому.

- Наша просьба покажется неожиданной и странной. Мы просим тебя немедленно прервать свою деятельность в Галактическом Братстве и поселиться в каком-нибудь достаточно уединенном месте.

Кратов встрепенулся. Такого он, конечно же, не ожидал.

- Я чем-то помешал тектонам? - спросил он с растерянной улыбкой.

- Напротив, твоя деятельность, равно как и твоих собратьев, полезна Галактике. Повторяю: ты волен идти своим путем. Но тебе известна наша просьба. И речь идет, вне сомнения, о непродолжительном сроке.

- Что же я стану делать... в этом уединенном месте?

- Вспоминать.

Кратов озадаченно пожал плечами.

- Мне сорок один год. Даже по земным меркам это лишь начало зрелости. О чем же мне вспоминать, какую ценность могут иметь мои мемуары?

- Память каждого разумного существа бесценна. И мы пока бессильны задержать этот стремительно уходящий от нас источник. Но что касается твоих воспоминаний, то в первую очередь они нужны нам, тектонам. Ты будешь фиксировать их и передавать в ваш Глобальный Инфобанк. Так они станут нам доступны.

- Но ты не ответил на мой вопрос, учитель.

- Я и не могу ответить. И ни один тектон не может. Нам неясны еще процессы, происходящие в Галактике в связи с тобой.

- Процессы? В Галактике... и в связи со мной?!

- Твое удивление напрасно, брат. Вокруг каждого существа в Галактике, да и за ее пределами происходят мощные, обычно неощутимые процессы. И не всегда мы своевременно учитываем их развитие и последствия. А когда момент упущен, приходится бросать все силы на то, чтобы даже не исправить только сгладить допущенную ошибку. Что же странного, когда в связи с человеком, ведущим столь активную деятельность во многих мирах, развиваются помимо его воли и вне предвидения тектонов какие-то процессы?

- Что же насторожило тектонов?

- Я снова не отвечу тебе. Наши домыслы могут сковать твой разум, и ты будешь вспоминать лишь то, что укладывается в их границы. Или, что еще страшнее, бессознательно следовать нашей гипотезе и вспоминать то, чего не было на самом деле. Память - источник, но воды его вспять не потекут. С нами остаются лишь их журчание, блеск и сладкое ощущение прохлады. Ты должен вспомнить все, брат. Все - день за днем, с того момента, когда в твою жизнь впервые вошла Галактика.

- Мне было тогда восемнадцать лет, - улыбнулся Кратов. - Я был всего лишь маленькой прожорливой личинкой, которая страстно мечтала стать прекрасной бабочкой.

- Я понял твою метафору. И думаю, что мечтания личинки весьма близки к осуществлению. По крайней мере, если судить по куколке...

- Ты чересчур добр ко мне, учитель. Я совершал много ошибок. Гораздо больше, чем следовало бы.

- Если бы тебе знать, сколько ошибок совершают тектоны! Вот мы увидели тебя. Но, к сожалению, с опозданием. И это также одна из наших ошибок, исправить которую ты поможешь нам своими воспоминаниями.

- Я готов отдать вам свою память в полное распоряжение. Скопируйте ее, изучите слой за слоем, деталь за деталью...

- Символы и образы, хранимые мозгом, туманны и разобщены. Они словно драгоценные реликвии, которые молчат перед посторонним посетителем. Но приходит хозяин, берет в руки любую вещь и рассказывает о ней удивительные истории. Так и память. Она хранит не только реликвии, но и правила обращения с ними, и правила для этих правил. Понять из копии твоей памяти то, что ты мог бы поведать двумя словами, займет у нас едва ли не вечность. И потом, есть воспоминания, права на доступ к которым не имеет никто, кроме их обладателя. Ты сам решишь, о чем рассказать нам.

- Мне придется покинуть Сфазис?

- Здесь ты не сможешь спокойно вспоминать. Вокруг тебя будет кипеть близкая, привычная, захватывающая тебя работа. И ты не сумеешь остаться сторонним наблюдателем. Есть единственное место в Галактике, где ничто не помешает тебе. Где память твоя будет свободна. Это Земля.

- Но я не жил на Земле много лет.

- Там твой дом. Ты не чужой своей планете, - в холодном голосе тектона послышалась горечь.

Кратов молчал. Ему было невыносимо тяжко в сдавившей плечи накидке, при каждом вздохе тектона ледяной пот змейками скользил между лопаток, а сердце трепыхалось в груди, как чумное. Но он не мог немедленно повернуться и уйти прочь. Что-то говорило ему: Горный Гребень не хочет, чтобы он ушел. Наступил тот редкий момент, когда мудрому тектону стало наплевать на быстротечное время, и нужно ему только одно - побыть наедине с другим существом, пусть ни капли на него не похожим, но все же очень близким. И в этом чужом по крови и плоти существе узнать себя. Молодого, свободного, исполненного беззаботных мечтаний.

Горный Гребень тоже молчал. Кольчуга на его груди теперь волновалась совсем редко, и глаза-огоньки мерцали тоскливым голубым светом.

Всякий раз, когда Кратов бросал в темную воду пруда камешек, на всплеск поднимались большие, начисто утратившие от жадности страх и совесть рыбины. И, не обнаружив ничего съедобного, с обидой высовывали наружу ослизлые морды.

- Пшли отсюда! - прикрикнул на них Кратов, но рыбины не понимали и продолжали ревниво следить за его движениями.

С деликатным шорохом расступились камыши, и рядом возник Григорий Матвеевич. Он на цыпочках приблизился к Кратову и предупредительно замер за его спиной.

- Костя, - позвал он, откашлявшись. - Вы никого не хотите видеть, ото всех прячетесь. Что произошло?

- Бог с вами, - смущенно сказал Кратов. - Я всегда бываю здесь в это время дня. И мне сейчас просто необходимо поразмыслить в тишине.

Энграф вторично откашлялся и спросил звучным голосом:

- Могу я разделить ваше уединение, коллега?

- Сделайте одолжение, Григорий Матвеевич. Мне подвинуться?

- Нет, благодарю вас. Это из старозаветного анекдота про двух шотландцев, если не ошибаюсь... Так вы улетаете на Землю, Костя?

- Кажется, да, - произнес Кратов и вздохнул. - А вы уже знаете?

- Я и обязан знать все, как старший в миссии. Но если быть откровенным, то примерно за час до вашего возвращения со мной вновь связался уважаемый посредник Шервушарвал и передал просьбу одного из тектонов, по имени Колючий Снег Пустых Вершин... Не правда ли, у тектонов всегда очень образные имена.

- А вы не задумывались над тем, какие ассоциации будят эти образы?

- Признаться, нет. Мы вообще мало задумываемся над деятельностью тектонов. Благоговение перед их мудростью, красивые и страшные легенды недалеких наших предков, переживших настоящее потрясение при первом контакте с разумом Галактики... В их именах, на мой взгляд, есть некоторый привкус отчужденности.

- Легенды! Эти легенды существуют бок о бок с нами. Их можно увидеть, но мы не хотим. Их можно потрогать, но мы боимся прослыть наглецами. И сами воздвигаем вокруг них искусственный барьер тайны - некую, будто бы недоступную нашему пониманию иллюзорную реальность, майю... А они живые. Они двигаются, думают, даже ошибаются. И страдают из-за своих ошибок, поверьте, не меньше нас, людей, обремененных несовершенной плотью и движимых необузданными порывами своего варварского ума. Одиночество - вот что скрыто за их именами. Каждый тектон, вне зависимости от того, сколько в его имени составляющих, носит одно-единственное имя - Одиночество.

- Вы серьезно полагаете, что они нуждаются в обществе...

- Уж договаривайте, Григорий Матвеевич. В обществе существ низшего порядка? Они нас такими не считают. Мы чересчур значительную часть нашей истории посвятили войнам, и в нас где-то на уровне инстинктов укоренилось преклонение перед полководцами...

- Был еще такой термин - "субординация", - мечтательно заведя очи, сказал Энграф.

- ...И вот этот самый инстинкт нет-нет да и прорежется в нас нынешних. Тогда мы начинаем успокаивать себя: действия старших - по разуму, по возрасту, по общественному ли положению - не обсуждаются, и чуть что прячемся за эту спасительную мысль, как за ширму. Подсознательно уговорив себя, что превосходство в интеллекте непременно подразумевает пренебрежение, хотя бы и в самой мягкой форме, ведем себя соответственно нами же избранным правилам игры. Однако маскируем свой комплекс неполноценности всякими рассуждениями о пиетете да о скромности. Думаем, будто бы, обращаясь к нам со словами "брат", "друг", они лишь соблюдают дипломатический этикет. И что все их просьбы на самом деле есть приказы полководцев солдатам. А они искренне видят в нас братьев, и воля братьев для них первый закон! Мы сами отгородились от них и тем обрекли их на одиночество. - Кратов поморщился, со внезапной отчетливостью припомнив последние минуты в пещере Горного Гребня. - Тектоны любят рассуждать о времени. Так гласят легенды, и я убедился в их истинности. Тектоны действительно ощущают себя в постоянном цейтноте. Но как же тогда они должны хотеть затормозить этот непрерывный бег! А мы, именно мы лишаем их такой возможности.

Энграф саркастически усмехнулся.

- Вы еще мальчик, Костя, - сказал он. - Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный. Сорока с лишним лет от роду. В вас бушуют эмоции. Это и хорошо... Вы проецируете свою личность на партнеров по контакту, приписываете им собственные переживания, очеловечиваете нелюдей, отважно пренебрегая их принципиально иной природой, а следовательно - и строем мышления. Когда-то это расценивалось в среде ксенологов как недопустимая ошибка. Мол, нелюдь - нелюдь и есть. Но я думаю, что для человека это неизбежно. И это один из кратчайших и вернейших путей пробудить в себе симпатию к собеседнику. А значит - понять его... Тектоны - не люди, Костя. Они мыслят и чувствуют не так, как мы с вами. Нам ли дано осознать движущие мотивы их поступков? Общаясь с нами и нам подобными, они попросту переходят на доступный нам уровень мышления, который есть малое подмножество естественно присущего им уровня. А вы сейчас высказали всего лишь частную, хотя и любопытную, ксенологическую гипотезу. Чем вы всегда меня подкупали - так это способностью с ходу, без артподготовки, генерировать ксенологические гипотезы. Но вряд ли кто осмелится в обозримом будущем проверить вашу правоту. Нам пока нечего сказать тектонам. И трудно понять их слова, обращенные к нам.

- Особенно когда они сопровождены "дыханием тектона", - буркнул Кратов. - Предки были правы: это банальный инфразвук. Вроде наших "шатагхни", инфрагенераторов, знаете?

- Признаться, не доводилось испытывать на себе, - сказал Григорий Матвеевич сдержанно.

- А мне доводилось. В пору своей буйной юности. Неприятное, надо заметить, ощущение. Но я ждал чего-то похожего и потому к концу нашей беседы почти не обращал на него внимания. Господи, да с чего мы взяли, что у тектонов атрофированы все чувства?! Что им будто бы нелюбопытно слушать о нашей Земле, что им безынтересно побывать на ней... Разве кто-нибудь хотя бы раз рискнул пригласить тектона в гости?

- Эмоции, Костя, эмоции, - сказал Энграф. - А где строгая научная оценка фактов? Ведь вы сподобились редчайшей возможности общаться с представителем высшего интеллектуального звена Галактического Братства. И для земной ксенологии ваша информация бесценна. Надеюсь, вы не преминете составить подробный отчет о рандеву, опустив по необходимости содержание самой беседы, а также снизив эмоциональный накал?

- Не премину, - фыркнул Кратов. - На досуге. Теперь и оно - эпизод моих мемуаров. Но будет это непросто. Попробуйте-ка составить отчет в ксенологической нотации о ваших каждодневных препирательствах с Руточкой на предмет полезных физических нагрузок!.. Так что же интересного сообщил вам коллега Шервушарвал?

- Нижеследующее, - сказал Григорий Матвеевич. - Колючий Снег Пустых Вершин убедительно просил руководство земного представительства на Сфазисе не препятствовать вашему желанию - буде таковое возникнет - на время оставить свой пост и возвратиться на Землю. Любые ваши поступки, присовокупил тектон, должны расцениваться как направленные на благо Галактического Братства.

- И что же вы? - полюбопытствовал Кратов.

- Грешно вам... Разумеется, мы отнеслись к просьбе тектона с пониманием! Что занятно, Костя: в это время ваша конфиденциальная беседа с Горным Гребнем была в самом разгаре. И, полагаю, каждое ваше слово немедленно становилось ведомо всему Совету тектонов. А вы говорите - в гости пригласить.

- Я знал об этом. Горный Гребень не скрывал своей постоянной связи с другими тектонами. Мне лишь почудилось, что перед самым расставанием он все же разорвал ее... Это пустяки, Григорий Матвеевич. Мне нечего было таить от Совета тектонов. И всем нам - тоже. Тектоны - общность более высокого порядка, чем раса, биологический вид. По сути, мы имеем дело с единым сверхорганизмом, сверхинтеллектом под названием "Совет тектонов". Согласитесь, было бы удивительно, если бы правая рука этого сверхорганизма не ведала, что творит левая.

- Замечательно, - улыбнулся Энграф. - Как-нибудь пригласите на чашку чая левую пятку этого сверхорганизма... Вы упрямец, Костя, и это также не самая дурная черта вашего характера, есть и похуже. Только примите к сведению мою ремарку: тектоны, при всем их очаровании, не люди. Повторяю: не люди! И никогда не станут мыслить и поступать по-человечески, как бы нам того ни хотелось. Для них это много-много шагов назад по эволюционной лесенке. И то, к чему все мы с исторической неизбежностью придем - я имею в виду пангалактическую культуру или, как принято величать ее среди дилетантов, Единый Разум Галактики, - так вот, культура эта будет нечеловеческой. Как ни обидно вашему, да и моему, поверьте, человеческому самолюбию. Тем не менее, этот досадный для всякого антропоцентриста факт не помешает человечеству преспокойно, с достоинством влиться в магистральное русло формирования пангалактической культуры и занять там подобающее место... А вас не смущает то обстоятельство, что тектоны заранее предвосхитили некоторые ваши поступки?

- Вы правы, Григорий Матвеевич: я упрямец. И потому не люблю, когда мною двигают, как пешкой, даже в сторону ферзевого фланга. Вы это и сами отлично знаете.

- Еще бы! - хохотнул Энграф.

- Но чего за тектонами ни разу не отмечалось ни в одном свидетельстве - так это лжи. И если они говорят, что в Галактике творится нечто, обеспокоившее их, и это "нечто" каким-то невероятным образом связано со мной, значит, так оно и есть. И сейчас не тот случай, чтобы я артачился. Хотя у меня накопилась прорва проблем, разрешить которые было бы не только интересно, но и полезно.

- Вы слишком много носитесь по Галактике, - укоризненно проговорил Энграф. - Вот и нашалили где-нибудь. Зацепили какие-то струны, доселе скрытые от чуткого уха и недреманного ока тектонов. И эти струны зазвучали не в их излюбленной тональности.

- Горный Гребень просил меня заняться мемуарами. Не знаю, зачем это тектонам. Быть может, они хотят найти в них первый аккорд этих струн? Или, еще того проще, выиграть время, осмотреться, изучить ситуацию поглубже? Подозреваю, что наши многомудрые тектоны слегка растерялись. Могут они растеряться, в конце-то концов?

- Могут. И растеряться, и ошибиться. И перестраховаться, кстати, тоже. Только не вкладывайте в эти термины человеческое содержание, Костя. Растеряться для тектона, вероятнее всего, означает обрабатывать объем информации несколько больший, нежели требуется для оптимального решения проблемы.

- Вы снова принялись за мое воспитание, Григорий Матвеевич, - заметил Кратов. - Неужели я плохой ксенолог?

- Отнюдь нет, Костя, - ласково промолвил Энграф. - Вы хороший ксенолог. В свете последних событий я бы даже выразился: чересчур хороший. Очень мне нравится и завидно, что сердце у вас болит обо всех этих... нелюдях. Что вы за ксенологическими абстракциями отчетливо видите живых существ. Сострадаете им. У меня, грешника, оно давно уже не болит, сердце-то. И контакты для меня - лишь набор формальных описаний, которые надо привести к истинному, однозначно определенному виду... Как долго вы предполагаете быть на Земле?

- Примерно с месяц. На дольше мне просто не достанет воспоминаний.

- В таком случае у меня будет к вам ряд поручений.

- Разумеется, я их исполню. - Кратов испытующе поглядел на Энграфа. А почему бы нам не наведаться туда вместе? Проведать матушку-Землю?

- Что мне там проведывать, Костя? - пожал плечами Григорий Матвеевич. - Искать старые стены своей молодости, которые давно стерты в прах? Молчать над могилами ушедших родных и друзей? Я реликтовый космический волк-одиночка. С Землей меня не связывают ни дом, ни семья. Потому что на все это нужно было жертвовать временем, а в молодости мы необдуманно склонны отдавать предпочтение более важным - на наш, разумеется, взгляд занятиям. И однажды выяснилось, что ничего уже не поправить и не построить. С тех пор мой дом - на Сфазисе, а моя семья - все вы, кто проводит здесь некоторый период своей биографии, чтобы затем пропасть где-то за тысячи парсеков. И я вполне понимаю ощущение цейтнота, какое вечно испытывают тектоны. Только вот не нравится мне, что и вы, Костя, похоже, неосознанно повторяете мой путь.

- Что вы, Григорий Матвеевич, - Кратов смущенно засмеялся. - Какой же из меня аскет?

- Вполне сложившийся, Костя, - печально покивал Энграф. - Мой вам совет - хотя вы редко прислушиваетесь к моим советам, и напрасно! Разумно используйте время, дарованное вам судьбой. Не запирайтесь там, на Земле, в монашескую келью. Полюбите красивую женщину. Постройте, наконец, дом. И шут с ней, с ксенологией! Кстати, отчего бы вам не умыкнуть окончательно нашу Руточку? Ведь пропадет она здесь, в девках засидится. Ну сами взгляните, какое сокровище!

Кратов поднял голову. На том берегу пруда нагая Руточка Скайдре собиралась купаться. Укладывала волшебные свои волосы в тугой жгут, пугливо пробовала босой ногой воду.

- Утица, - сказал Григорий Матвеевич с отеческой нежностью. Белорыбица... Ну, я, пожалуй, пойду отсюда. А то она, чего доброго, и меня заставит бултыхаться.

Камыши тихонько сомкнулись за ним. Кратов подобрал очередной камешек, примерился и пустил его по воде. "Блинов", как и прежде, напечь не удалось, камешек мигом затонул, и Кратов сердито закышкал на взволнованных рыб.

- Костик! - окликнула его Руточка. - Твой завтрак в саду. А потом приходи плавать.

"Обедать я буду уже на Земле, - подумал Кратов. - Дома".

"А ты уверен, что там еще есть твой дом? - спросил он себя спустя мгновение. - Или тебе просто хочется верить в то, что есть?"

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДРАКОНОБОРЕЦ

1

Кратов старался ступать неслышно и легко - так, чтобы ни единый звук не выдал его присутствия. Он весь обратился в слух, но прислушивался главным образом к самому себе, а не к той тишине, что его окружала. Он почти оглох от ударов собственного сердца. А тишина была нехорошая, подозрительная. Полное безветрие, бестравье и безлесье. Только предательски скрипучий галечник под ногами и серые пористые скалы со всех сторон. Да еще паутинки облаков над головой. Больше всего Кратов желал бы превратиться в одно такое вот облачко, и тогда ему было бы совсем просто проделать то, что от него требовалось - пересечь весь этот галечник, жалких двести метров, из конца в конец и уцелеть.

Он отважился еще на один шаг, и чертова галька зашуршала, поползла под его ботинком. "Воронка... Конечно же, без этого никак, - успел подумать он, падая на выставленную руку. - Теперь-то уж все". И действительно: когда он выпростал ногу из воронки и выпрямился, здоровенный полосатый звиг уже сидел напротив на свернутом в калачик толстом лоснящемся хвосте, а мокрые губы его, свернутые в трубочку, плотоядно подрагивали. Отныне Кратову оставалось одно - убить этого звига прежде, чем тот убьет его самого. Все складывалось не так элегантно, как замышлялось, и впереди была сплошная пальба, брызги крови и лохмотья горелого мяса, сила против силы, меч на щит, но иного выхода теперь уже просто не существовало. И он вскинул фогратор - чуть раньше, чем звиг напал на него. Все же сказывалась долгая, изматывающая мускулы и нервы первичная подготовка, да и природными данными Бог не обидел.

Но второй звиг все это время торчал у него за спиной. Известно, что звиги всегда атакуют поодиночке, но охотятся парами... И второй звиг, сочтя, что пришел его черед, убил Кратова ударом ороговевшего жалоязыка в основание черепа.

2

- Повторить? - спросил Грачик и протянул руку к пульту видеала. На руке сквозь тугую черную шерсть проступала сложная многоцветная татуировка.

- Не надо, - пробормотал Костя. Ему было стыдно. - Ни к чему это теперь.

- Как оно там, в потустороннем мире? - полюбопытствовал Грачик. Старина Харон держит извоз как прежде?

- Твои промахи, полагаю, очевидны тебе самому, - произнес Михеев. Он сидел в кресле - лысый, огромный, в обширных белых брюках и бесформенной, пятнистой от пота распашонке. Развалившись так, что руки свисали через подлокотники до полу, а ноги простирались на всю комнату. И весь он разительно напоминал собой выброшенного на берег осьминога. - Впрочем, что я говорю! Будь они тебе очевидны, ты по крайней мере притворился бы, что намерен их избежать... Итак, первое. Когда не хочется производить много шума, следует ходить босиком. - Михеев с ощутимой натугой приподнял одну ногу и выразительно покрутил ступней в плетеной сандалии. - Предварительно остановив потоотделение на подошвах. Особенно по галечнику. Особенно когда ждешь ловушек. Вроде той воронки.

- Особенно когда кругом звиги, - вставил Грачик, ухмыляясь в мушкетерские усики. - Да такие голодные.

- Второе. Предупреждали мы тебя, что непременно будут сюрпризы?

- Предупреждали, - буркнул Костя, потупясь. - А я, может быть, не умею останавливать потоотделение.

- Ну так бы и сказал звигам: мол, не обессудьте, ребята, не умею. Ты... как бишь тебя... Кратов, даже не почувствовал за спиной второго звига. Хотя знал, что он обязательно будет. А ведь он буквально сверлил тебя своими гляделками. В мыслях он уже убил тебя, сожрал и переварил. Лишь то обстоятельство, что это был звиг-вассал, помешало ему прихлопнуть тебя сразу. А так он предоставил тебе возможность посостязаться со звигом-сюзереном в быстроте реакции. Звиги - существа бесхитростные, честные охотники, подлости в них нет.

- Кстати, и реакция у тебя тоже неважная, - заметил Грачик.

Костя сидел красный, как маков цвет. Ему казалось, что сейчас рдели даже пятки, которые подвели его с потоотделением, будь оно неладно. Никогда прежде он не сознавал себя таким неуклюжим дураком, как сейчас. Он готов был провалиться сквозь землю.

- У меня, может быть, лучшая реакция на всем курсе, - наконец выговорил он с обидой. Чтобы хоть как-то возразить.

- Посмотрите на него! - захохотал Грачик.

- Малыш, - с нежностью произнес Михеев. - Как бишь тебя... Никогда не произноси таких слов в присутствии звездоходов. Мало того, что реакция сама по себе не есть большое достоинство. Тоже, нашел предмет для гордости - физиологическую характеристику организма! Еще похвались, что у тебя отличный утренний стул... Я уже старый. Меня давно списали из Звездной Разведки. И даже в лучшие годы я не рисковал заигрывать с двумя звигами на тропе охоты. Разве что нужда заставляла. Ну-ка, воздвигнись.

Костя медленно встал, оправляя рубашку.

- Вот тебе боевое задание, - продолжал Михеев. - Когда захочешь - не обязательно сейчас и даже сегодня - подними правую руку, выставь в направлении меня указательный палец и скажи: "Пуфф!" Если ты проделаешь это достаточно быстро и неожиданно, будем считать, что я убит.

- Можешь тогда съесть его, - потешался Грачик. - Переварить и удалить из организма.

- Пуфф! - сказал Костя.

Однако его указательный палец смотрел в потолок, потому что Михеева уже не было в кресле, где он только что лежал в лежку, словно раскисший моллюск. Михеев стоял вплотную лицом к лицу с совершенно уже ничего не соображающим юношей и заботливо, под локоток, направлял его правую руку вверх.

- Так, - проронил уничтоженный Костя. - Ясненько. Кому я могу заявить о своей профессиональной непригодности?

- Например, мне, - ответил Михеев, снова громоздясь в свое кресло. Садись-ка лучше, где сидел.

- Обиделся, - сказал Грачик. - Гордый! А чего ты пыжишься? Тебе когда еще будет двадцать лет, и ты пока что абсолютный нуль. Эмбрион! Даже с учетом твоей реакции. Тебе никто этого раньше не говорил? Ты, наверное, полагал, что мы полюбуемся твоей статью, хором закричим: "Ах, какой ты хороший!", посадим тебя в корабль и фуганем завоевывать Галактику? Эх, знать бы тебе, как меня драили здесь в свое-то время... Долго драили, пока вышел толк!

- Задницей по битому стеклу, - добавил Михеев. - Это сейчас что ни полигон - то курорт. Так вот, для справки, чтобы ты уяснил перспективу. Я, конечно, уже старик. Все меня и зовут за глаза "дед Михеич". Придет пора и ты будешь звать так же. А когда-то я был Звездным Разведчиком высшего класса. В нашей работе класс присваивается за знания, опыт и заслуги. Но еще существует градация по категориям. Вот категория-то и даруется за способности, что даны каждому от рождения, от Бога, от папы с мамой и развивались по мере продвижения к совершенству. В том числе за реакцию.

- И за отличный стул по утрам, - не упустил случая Грачик.

- У меня, к примеру, в пике формы была четвертая категория. А вот Грачик имеет второй класс, но третью категорию. Его учили и готовили лучше, чем меня. Я сам и учил.

- А первую категорию имеет лишь сам господь Бог, - сказал Грачик. Когда он тоже в пике формы.

- Сейчас ты... как бишь тебя... Кратов, являешься Звездным Разведчиком девяносто девятого класса девяносто девятой категории. Когда мы тебя пропустим через первую мясорубку, твоя категория, возможно, будет выражаться одной цифрой. И тогда мы станем учить тебя быть хорошим Звездным Разведчиком. И научим, если ты от нас не удерешь.

Грачик покосился на часы.

- Закругляйся, дед, - сказал он. - Мы потратили на него уже полчаса. Се грядет скоро очередной пожиратель звигов. С таким же гордо воздетым носом.

- Да, верно, - согласился Михеев. - В общем, так, Кратов. Парень ты неплохой, и реакция у тебя действительно приличная. Гнать тебя из училища никто не станет. Со временем из тебя проклюнется приличный звездоход. А через три дня будет тебе и всему вашему курсу упомянутая мясорубка за номером один. Планета Аид - у нас там полигон. Родным и близким скажешь, что отправляешься в турпоход.

- Надолго? - спросил Костя, потихоньку оживая.

- На три месяца. Все едино связи с Землей у тебя никакой не будет. Да и с нами тоже. Ну, вытащить тебя из передряги мы всегда сумеем. Но Аид это настоящая планета, а не психомодель, вроде Ущелья Звигов.

- Тренировка на выживание? - обрадовался Костя.

- Примерно. Перед десантированием ты пройдешь гипноблокаду и забудешь о том, что рядом есть взрослые дяди, готовые в момент опасности взять тебя под мышки и вынуть из пищевода нехорошего хищника. После Аида тоже будет гипноблокада и даже ментокоррекция. Потому что многое из пережитого тебе полезно будет забыть.

- Могу я знать содержание тренировки?

- Перед подружкой пофорсить?! - грозно взревел Грачик и тут же расхохотался.

- В общих чертах, - сказал Михеев. - Вспомни Ущелье Звигов. Ты не видел опасности, не был готов к ней. То есть, разумеется, ты ожидал подвоха, но уделял внимание больше себе, чем звигам. От того, что ты помнил о нереальности испытания и, выходит, был неверно ориентирован. А еще от того, что чувства твои спали. У человека их немножко больше, чем пять. Но в обычной обстановке они дремлют, над ними царит сознание, интеллект. А после гипноблокады они в тебе проснутся. И, верится, больше никогда не уснут.

Выходя из комнаты, Костя нос к носу столкнулся с незнакомым юношей, бритоголовым, в темных очках и белой накидке. Собственно, они встречались на приемных испытаниях, но как-то не возникало повода сойтись поближе.

- Извините, - произнес бритоголовый, придержав отпрянувшего Костю за локоть. - Ну, как там?

- Ничего, - сказал Костя. - Впечатляюще.

"Ни пуха ни пера, пожиратель звигов", - подумал он и с легкой завистью поглядел тому на ноги. Бритоголовый был босиком.

3

На своем гравитре Костя дважды обогнул шпилеобразное здание Университета, заглядывая в окна сорок второго этажа. Встроенная система защиты временами взбрыкивала и отбрасывала машину прочь от серых каменных стен на безопасное расстояние. Ничего толком не рассмотрев, Костя швырнул гравитр к земле, по-над старчески редкими кронами деревьев, на лужайку, где студенты коротали свободное от занятий время.

На сей раз ему с ходу повезло.

Заслышав прерывистый посвист снижающегося гравитра, Юлия спокойно подняла голову от рябившего экрана видеала.

- Ты спятил, - сказала она убежденно.

- Угу, - радостно подтвердил Костя, вываливаясь из кабины на мураву к ее ногам.

- У меня совсем нет на тебя времени, - продолжала Юлия сердито. Через полчаса я иду беседовать с Шилохвостом.

- Ничего, я подожду, - сказал Костя. - Не век же ты с ним станешь секретничать. У меня в запасе целый день, вечер и, в общем-то, ночь. А он молодой, этот твой Винтокрыл?

- Что-нибудь стряслось? - строго спросила Юлия.

- Угу, - сказал Костя, забирая у нее видеал, в бешеном темпе менявший замысловатые цветные картинки. - Это что за фигня? Неужели сломался?

- Ты ничего не понимаешь, - сказала Юлия и потянула видеал к себе. Это метаморфные топограммы. А профессор Шилохвост - виднейший специалист по ним.

- Наверное, человечеству никак не обойтись без этих ваших... топоморфных метаграмм, - с сомнением произнес Костя.

- А ты думал!

- Юлька, я уезжаю! - наконец объявил Костя, улыбаясь во весь рот.

- Куда еще?.. Ах нет, так спрашивать нельзя, плохая примета. Надолго?

- В турпоход со всем курсом, на три месяца.

- НА СКОЛЬКО?!

- А что страшного-то?

- Вот прекрасно! - туча рыжего огня всколыхнулась вокруг головы девушки. - И что я должна буду делать одна все это время?

- Уж ты останешься одна, ждите, - хмыкнул Костя. - А профессор Дубонос?.. Учиться ты будешь! Хорошеть. И отдыхать от меня.

- Странные у вас турпоходы, - Юлия спихнула видеал с колен и придвинулась к порозовевшему от удовольствия Косте поближе. - Наверное, ты что-то скрываешь от меня. А тебе не стыдно обманывать?

- Да никого я не обманываю! - Костя отвел взгляд на мельтешившие топограммы. - Ну разве что чуть-чуть.

- А стыдно тебе тоже чуть-чуть?

- Нет, стыдно-то мне как раз на всю катушку...

- И часто у тебя предвидятся такие турпоходы?

- Подозреваю, что всю жизнь.

- Мне это не нравится, - сказала девушка решительно. - Ты хотя бы соображаешь, что за три месяца я могу не только отдохнуть от тебя, но и вовсе отвыкнуть? Примириться с тем, что тебя нет?!

- Не надо! - Костя замахал руками. - Отвыкать не надо. Я не хочу, чтобы ты от меня отвыкала!

Юлия резко отстранилась и одним движением оказалась на ногах, торопливо одергивая свой ярко-синий сарафан. Костя, ничего не понимая, тоже на всякий случай встал.

Мимо них неторопливо шествовал могучего вида черноволосый мужчина в просторном светлом костюме, больше напоминавшем пижаму. Замечательным в его облике было то, что борода, скрывавшая половину лица, отчего-то имела чисто-серебристый цвет. Создавалось впечатление, что странный этот человек ничего не видел вокруг себя, да и шел в общем-то не разбирая дороги.

Когда он поравнялся с молодыми людьми, Костя с удивлением отметил, что Юлия побледнела и едва ли не перестала дышать.

- Ты что? - спросил он шепотом.

- Это он, - одними губами, контрастно алыми на беломраморном лице, сказала Юлия. - Шилохвост. Он сейчас не здесь.

- А где же? - с неуклюжей иронией полюбопытствовал Костя.

- В своем мире. Он сконструировал собственный мир, наполнил его иными, чуждыми для нас топограммами. И путешествует по нему. Такой мир важно создать, а дальше он начинает жить самостоятельной жизнью и диктовать творцу собственные законы. Когда-нибудь Шилохвост погрузится в него настолько глубоко, что не сможет вернуться. Я тоже хочу туда, только заглянуть... одним глазком...

- Я не пущу тебя, - озадаченно сказал Костя.

- А мне и не дано, - с тоской произнесла девушка. - Ну, я пойду.

- Юлька! Подожди! Где мне тебя ждать?

- Ждать? - переспросила она рассеянно. - Ах да, день, вечер и ночь... Здесь. Часа через четыре. Или пять. В общем, жди...

- Ну вот, - Костя горестно вздохнул. - Встретились, называется.

Значит это - умри?

Только пришел я,

И уже прогоняешь.

Ах, уж не по силам мне жить,

Чувствую я...

[Ямато-моногатари. Пер. с яп. Л.Ермаковой]

Юлия не слушала его. Она уходила, неотрывно глядя в широкую спину блуждавшего среди своих топограмм профессора Шилохвоста. Не отставая от него ни на шаг и в то же время ни на шаг не сокращая разделявшего их расстояния. Казалось, и она тоже внезапно углубилась в какой-то свой мир. Быть может - не такой изощренно причудливый, но наверняка отличный от всего, что можно представить постороннему воображению. Возможно даже, обволакивающий это таинственное инобытие Шилохвоста, подобно тому, как тонкая кожура атмосферы укрывает собой прекрасный плод - живую твердь планеты...

Костя унес забытый девушкой видеал в тень своего гравитра. Некоторое время он следил за игрой топограмм на плоском экранчике. Потом, отчаявшись что-либо понять, переключился на мультяшки.

4

Ночью пошел дождь и похолодало. Прыглец перебрался поближе к основанию ветки и натянул на плечи сырую шкуру мохнача, которую повсюду таскал за собой. Теперь шкура особенно пригодилась, хотя ногам по-прежнему было зябко. Жирные ледяные капли насквозь пронизывали густую крону дерева, соскальзывали с листка на листок, не задерживаясь на шероховатостях ствола, падали Прыглецу на макушку и уже оттуда норовили просочиться под шкуру. Это был Плохой Дождь, хотя деревья любили его, и трава любила его и росла после него как очумелая.

Храпуница, которая стерегла Прыглеца внизу, кружила возле ствола. Петляла в резун-траве, но иззубренные листья не брали ее, ломались о свалявшуюся шерсть, до мяса не доставали. Изредка храпуница припадала на переднюю пару лап, уткнув многозубую пасть в землю, и принималась громко икать и храпеть от нетерпения и досады. Очень уж ей хотелось пожрать Прыглеца.

Здесь их желания совпадали: Прыглецу тоже хотелось пожрать храпуницу. Но для этого ему надо было дождаться восхода луны, потому что храпуница, завидя луну, совсем дурела, делалась неловкой и нечуткой. Становилась на задние лапы, сучила остальными в воздухе и храпела на мутный ущербный диск в просвете между ночными облаками, ничего не видя и не слыша вокруг себя. Тогда Прыглец мог бы слезть с дерева, подойти к храпунице и убить ее ударом в нежное место между пластинами панциря, утыканного длинной жесткой шерстью. А затем пожрать.

Но облака не расступались, и луна не светила храпунице. Тучи Плохого Дождя заволокли все небо. Где там пробиться луне?..

Медленные и злые мысли шевелились в голове Прыглеца: "Надо луну... пожрать храпуницу... плохой Плохой Дождь..." И это шевеление не давало ему уснуть. Во сне Прыглец мог отпуститься от ветки и упасть вниз - туда, где сердилась храпуница. А ей только того и надо. Она-то никогда не спит. И никто в этих местах никогда не спит. Ни один зверь, ни одна птица. Кроме Прыглеца, Ходуна и тех, кто в сухую погоду приходит к Реке с другого ее берега.

Прыглец не любил спать. Не потому что боялся: когда ему удавалось соорудить в кроне дерева прочное гнездо, можно было не опасаться упасть. Разве что приползет змея и, сослепу не разобрав, начнет душить... Во сне Прыглецу иногда виделись очень странные вещи, чужие и непонятные. А он не терпел того, что не понимал. Прошлой ночью ему снились огромные утесы, сплошь изрытые норами и гнездами. И что-де Прыглец живет в одной такой норе. И что подползает он к лазу, а перед ним - бездонная пропасть. И где-то внизу кружат невиданные птицы, перекликаясь незнакомыми голосами...

Плохой Дождь разом, как это с ним и бывает, угомонился, его жирные капли больше не досаждали Прыглецу. Зато пошел Хороший Дождь, мелкий и теплый. Но листья задерживали его, всасывали и впитывали, не допуская до затаившегося между ветвей Прыглеца, который угрелся в своей шкуре и придремал.

Наконец расступились тучи, проглянула луна, и храпуница совсем одурела, глядя на нее несмысленными глазищами.

Прыглец встрепенулся. Начиналась пора охоты. Припадая к стволу, он заскользил книзу. Он очень старался не шуметь листвой, не хрустеть мертвыми сучьями, чтобы ненароком не пробудить в храпунице уснувшую злость. И листья раздвигались без единого шороха, сучья гнулись без малейшего звука, словно Прыглец не чужой был дереву, словно родился и рос вместе с ним, как одна из его ветвей. А он и не был чужим этому дереву. И всем прочим деревьям.

Ноги Прыглеца коснулись мокрой земли. Резун-трава пропускала его, плотно и бесшумно смыкаясь позади. Храпуница стояла торчком, храпя и хрюкая на луну, и это была очень жирная храпуница. С мясистыми лапами и толстым хвостом. У Прыглеца даже слюнки потекли. Он пошарил вокруг в поисках подходящего камня, но ничего не нащупал. И тогда пальцы его сложились в кулак, и этот кулак стал камнем. Прыглец не любил убивать камнем, сложенным из своих пальцев, но иногда у него не бывало выбора.

Он привстал в траве, зорко высматривая уязвимое место в разошедшемся панцире храпуницы, подобрал под себя ноги, чтобы одним прыжком достичь ее и поразить с ходу.

Но чуть сбоку поднялась чужая темная фигура, опережая Прыглеца. Кто-то пришлый прежде него кинулся на дурную храпуницу и убил ее обломком острого сука в то самое уязвимое место. Лунный сон храпуницы оборвался, она повалилась на бок, дергая хвостом и лапами.

5

Прыглец обнаружил, что стоит во весь рост, тупо уставясь на то, как чужак приноравливается к замирающей туше, чтобы уволочь ее за собой и сожрать. Его, Прыглеца, храпуницу. Которая хотела выследить Прыглеца, но сама должна была достаться ему.

Прыглец зарычал, показывая, что не намерен отдавать законную добычу за просто так. Чужой обернулся, и при свете луны Прыглец узнал его. Это был Ходун, грязный и отвратительный. Грязный потому, что всю ночь пролежал в траве, таясь от храпуницы, которая скрадывала Прыглеца и не знала, что ее самое скрадывают сразу двое. Отвратительный же потому, что на его голове почти не росли волосы, как у Прыглеца и тех, что живут за Рекой. Одна сплошная нездоровая плешь с белесыми клочьями возле ушей да неровными кустиками щетины на щеках.

Ходун бросил храпуницын хвост и проворно подобрал сук, которым только что убил зверя. Его мерзкий рот медленно растянулся до ушей, обнажая ряды крепких и острых зубов. Тяжелые грудные мышцы под омерзительно голой, заляпанной грязью кожей напряглись. Ходун видел, что у Прыглеца нет ничего, кроме рук и ног, но он понимал, что это и есть самое страшное оружие в сшибке. Потому что от удара окаменевшего кулака разлетались в мелкую щепу молодые деревца, крошился гранит, издыхали храпуница и мохнач - вроде того, чья шкура болталась на плечах Прыглеца. Ходун понимал и то, что Прыглец ненавидел его с самой первой их встречи. Никто так не досаждал Прыглецу, как Ходун. Никто так часто не уводил у него из-под носа добычу, не занимал лучшие деревья под гнездо, не объедал самые обильные грибницы. Им давно сделалось тесно вдвоем в этой долине - от Реки, что текла невесть откуда невесть куда, непреодолимая своей шириной и быстриной для других охотников, до вечно туманных Болот. Кто-то должен был уступить. А значит умереть.

Ходун и не думал уступать. С чего бы ему оставлять привычные места? Да и куда ему деться? Уйти за Реку? Но там, - даже если он и отважится вдруг пуститься вплавь, - неизвестность, другие охотники. А здесь только один Прыглец. Хотя он и опаснее всех мохначей, храпуниц и рогоступов, вместе взятых... Поэтому Ходун выставил сук острым концом перед собой и стал ждать, когда Прыглец набросится на него. А вдруг тот совсем одуреет от злости? Или в темноте не углядит и сразу напорется? Вот было бы хорошо...

Прыглец не одурел, хотя и был очень зол. А в темноте он видел так же, как днем. Он продолжал тихонько рычать, придвигаясь к сторожкому Ходуну все ближе по хитрой путаной стежке. Отклоняясь то в одну сторону, то в другую. Как если бы перед ним был мохнач, у которого от этих метаний быстро темнело в глазах, и тогда его можно было убивать и жрать. Но Ходун был не мохнач, и в глазах у него не темнело. И он пока что не допустил ни малейшей оплошности, какая позволила бы Прыглецу с места промахнуть разделявшее их расстояние и убить его ударом каменных пяток в голову.

Дождь перестал, впитался в траву и стал травой, пропал в земле и стал землей, а Прыглец все кружил, не решаясь приблизиться к напряженному, застывшему в ожидании развязки Ходуну. Сук был не очень тяжелый, но держать его было все же неудобно. Руки Ходуна дрогнули, острие сука нырнуло вниз - только на миг, а затем снова выправилось. Ходун сам погубил себя. Ему не следовало с куском дерева в руках дожидаться атаки Прыглеца. Нужно было сразу нападать самому. А теперь он уставал, мышцы его были скованы. Лучше всего Ходуну было бы убежать прочь, отсидеться до наступления дня и тогда снова перейти дорогу Прыглецу. Но он знал, что сейчас Прыглец легко догонит его и вспрыгнет своими страшными ногами на плечи, сомнет и растопчет. И еще жаль было оставлять мертвую храпуницу.

Ходун захрипел, накачивая в себе ярость и одновременно рассчитывая обмануть врага: пусть думает, что он совсем потерял рассудок от гнева. Его маленькие серые глазки налились кровью, изо рта пошла пена. Быстро вскинув руки, Ходун метнул сук в лицо ненавистному Прыглецу. Он и не надеялся попасть - хотя бы застать врасплох. Но Прыглец увернулся, а затем без разбега, прямо с места взлетел в воздух на высоту своего роста и обрушил на безоружного противника удар обеих ног.

Но удар не достиг цели.

6

Ночь внезапно оборвалась и застыла. И все оборвалось и застыло. Высох и замер текучий жирный воздух. Стихло неумолчное шебуршание резун-травы. Пропало бормотание Реки за ракитистым угором. Смерзлись мысли в голове у летящего Прыглеца. Окаменел Ходун, не успев отпрянуть.

А затем все ожило, задвигалось, зашумело. Но Прыглец отлетел прочь и кубарем покатился по земле, обдираясь о травяные стебли. Упал и закувыркался в другую сторону вовсе уж ничего не соображающий Ходун.

И на том месте, где им предстояло столкнуться в последний раз, возник Радужный Дракон.

Он был огромен. Он был ужасен. Он был ослепительно красив.

Его змеиное чешуйчатое тело пролегло среди травы, исходя дивным сиянием, переливаясь тысячами самоцветных огней. Перепончатые крылья развернулись и затрепетали, отбрасывая порывы тугого ветра. Длинный стреловидный хвост свивался в искрящиеся кольца и бил по земле так, что она взрывалась клочьями. Гребнистая змеиная голова вознеслась на высоту деревьев, и с этой вышины сверкали ровные ряды изумительных острых зубов. Выпуклые мертвые глаза смотрели пусто и равнодушно, даже вспыхивающий в глубине зрачков розовый свет не мог их оживить.

Радужный Дракон выпростал из-под себя короткие когтистые лапы и отнял туловище от земли. Сделал один шажок, другой, словно проверяя себя. И развернулся на Прыглеца.

К этому зрелищу нервы Прыглеца были не готовы. Сердце его оборвалось и упало в пропасть, мысли разлетелись стайкой перепуганных стрекоз...

Прыглец не боялся ничего и никого. Правда, он не любил змей. Теперь же перед ним была чудовищная змея - пусть даже с лапами и крыльями, это дела не меняло. ТАКОЙ змеи можно было испугаться.

Прыглец ударился бежать не разбирая дороги, позабыв про ненавистного Ходуна и мертвую храпуницу.

Ходун тоже удирал во все лопатки со страшного места - в другую сторону.

Радужный Дракон остался на поляне один. Его не занимала туша убитой Ходуном храпуницы. Он не помышлял пуститься вдогонку за кем-либо из охотников. Ему больше нечего было здесь делать. И он ушел туда, откуда явился.

7

Храпуница все же досталась Прыглецу. Под утро он набрался смелости, вылез из им же выкопанной в песчаном откосе норы и вернулся на место неудачной охоты. И нашел добычу нетронутой. Его не удивило то, что Радужный Дракон погнушался есть храпуницу. Не стал - и ладно. И Прыглец сожрал ее сам, сдирая жесткие пластины панциря и выковыривая волокнистое розовое мясо. Еды было много, ее хватило бы на два раза, а то и на три. Но Прыглец объел храпуницу подчистую - чтобы ничего не досталось Ходуну, который бродил где-то поблизости. Его можно было учуять носом и даже кожей затылка. И Ходун был голоден и зол.

Насытившись, Прыглец ушел к Реке и долго лакал мутную солоноватую воду - с перерывами, опрокидываясь на спину и отдыхая. Потом прилег за камень и стал разглядывать другой берег. Непонятно почему, но его сильно тянуло туда, хотя и ясно было, что ничего путного не выйдет. Тот берег манил своей неизвестностью, и так было всегда. И когда Прыглец еще совсем ничего не умел и всего боялся. И когда всему научился и перестал бояться кого-либо. Кроме разве что Радужного Дракона. И еще темной глубины Реки.

На том берегу росли тростники в два прыглецовых роста. В них копошились большие нелетающие птицы с широкими тупыми клювами, к которым крепились морщинистые кожистые мешки. Птицы плавали на отмели, погружали клювы в воду и что-то таскали со дна. И мешки с каждым заплывом растягивались все сильнее. Прыглец думал иногда, что не худо было бы подбить хотя бы одну такую птицу, попробовать ее мясо. Но те не гнездились у этого берега, а плавали плохо и тоже боялись речной стремнины.

Чужие, что жили по ту сторону Реки, охотились на птиц. И это была легкая добыча: достаточно угодить камнем в птичью башку, и охота заканчивалась. Вот и сейчас Прыглец знал, что Чужой неподалеку. Он чувствовал исходящие от Чужого волны голодных мыслей, и они порой даже перебивали блуждающую где-то позади злобу Ходуна. А вот глупые птицы ничего не чуяли. И поэтому Чужой, раздвинув тростники и почти не прячась, легко убил сразу двух. А потом полез за ними в воду, зябко поджимая пальцы ног и поскуливая от холода и страха перед Рекой.

Это был сильный и ловкий Чужой, быть может - сильнее Ходуна и быстрее Прыглеца, но совсем еще неумелый. Очень уж много было от него шума в воде и тростниках, когда он поволок мертвых птиц на берег. Ему просто повезло с добычей. Попадись ему храпуница или рогоступ - давно бы уже перехитрили его и пожрали. А так он получил возможность протянуть еще один долгий день и хоть чему-то да научиться до прихода ночи.

Прыглецу, помнится, тоже поначалу везло. Сперва в долину пришли ленивые и безопасные мохначи, которых нетрудно было убить, если вызнать место, куда нанести смертельный удар. Потом появились рогоступы, и надо было их выслеживать - но так, чтобы тебя не выследила собственная добыча. А когда Прыглец научился обманывать и убивать рогоступов, откуда-то взялись храпуницы. И, наконец, эта ужасная змея с ногами и крыльями Радужный Дракон... Змеи здесь водились всегда, злые и подслеповатые. Они не досаждали Прыглецу: их интересовали птичьи гнезда и мелкие щетинистые землеройки, от которых гнусно пахло. Но иногда они могли напасть и придушить, поэтому Прыглец всегда был начеку, хотя и не боялся их.

Всех, кто жил в долине, можно было убивать и есть. Даже змей, даже вонючих землероек, хотя Прыглец никогда не делал этого. Но пришел Радужный Дракон, которого невозможно убить - так, по крайней мере, казалось Прыглецу. И непонятно было, зачем он нужен, если его нельзя ни убить, ни сожрать.

Налетевший ветер донес до Прыглеца множество запахов с его берега. Здесь были и деревья с дурманными цветами, распускающимися только по ночам, и храпуницына падаль, и Ходун...

Но один запах мигом перебил все прочие.

Резкий звериный запах. И совершенно незнакомый.

Прыглец разом позабыл о клювастых птицах, о Чужих, что приходят из тростников на берег Реки, обо всем на свете. Он вжался в камень, слился с ним в единое целое, сам обратился в камень. В нем жили одни лишь глаза они ждали явления зверя.

И тот явился.

Он осторожно спустился по крутому угору, тормозя передними лапами и гибким раздвоенным хвостом. Сунул плоскую морду в воду и с шумом принялся лакать. Поджарые ребристые бока под шкурой подрагивали.

Прыглец впервые в жизни видел такого диковинного зверя и теперь не знал, как ему поступить. Эта тварь была почти вдвое крупнее храпуницы. А клыки, что торчали из мокрой пасти, словно не вмещаясь в ней, не снились Прыглецу в самом тяжелом сне.

От Прыглеца до зверя было примерно два десятка шагов, и ветер дул как нужно, чтобы чудище не унюхало охотника. Однако стоило Прыглецу пошевелиться, и зверь оторвался от воды. У него не было ушей, а когда он повернул башку в направлении камня, за которым хоронился Прыглец, то обнаружилось, что и глаз у него тоже нет. Лишь две тонких ноздревых щели да огромная пасть.

Прятаться было бессмысленно. Прыглец выпрямился во весь рост, его пальцы сжимали припасенный заранее обломок скалы, обкатанный речными волнами. Когда зверь приблизился на достаточное расстояние, этот обломок полетел ему точно в то место, где полагалось бы находиться глазам. Будь то храпуница, удар напрочь бы выбил из ее головы всякое желание нападать.

Но зверь даже не остановился. Только досадливо мотнул мордой и добавил прыти.

И тогда Прыглец побежал. Он давно уже не бегал от зверей - разве что с целью заманить их в ловушку, заморочить. Отвык попросту улепетывать. Но вот пришлось, потому что новый зверь был невиданный и очень уж опасный. Кто знал, чего можно было от него ждать? Глаз нет, а Прыглеца учуял - за камнем, с наветренной стороны!

8

Творилось непонятное.

Куда-то пропали все храпуницы, как уже пропадали раньше мохначи, рогоступы и другие твари. Голодный Прыглец, кутаясь в шкуру, ползал на четвереньках в резун-траве между деревьев: искал съедобные корни. И, случалось, находил, но очень редко и мало, все какую-то мелочь. Видно, крупные Прыглец уже подъел, а новые покуда не отросли. Изредка он завистливо косился на Реку - на тот берег, где неумелый Чужой походя добывал себе клювастых птиц.

Ходун тоже оголодал. Ему было еще паршивее, чем Прыглецу: он же не набил загодя свою утробу храпуницыным мясом!.. Ходун скорчился в старом полуразвалившемся гнезде в кроне дерева и, пытаясь унять выдававшее его бурчание в желудке, безнадежно ждал, что появится наконец хотя бы одна приблудная храпуница.

А по охотничьим землям долины по двое, по трое, а то и стаями рыскали носогляды. Мотали слепыми мордами, шевелили узкими ноздрями, щерили мокрые жадные пасти. Им тоже было голодно, и они жрали зазевавшихся змей, но вынюхивали-то Прыглеца с Ходуном. Те были похитрее змей: Ходун, затаившись в гнезде, прекратил потеть и пахнуть, и Прыглец, копошась в резун-траве, тоже прекратил. Так им удавалось обманывать всех других зверей, чтобы затем подкрасться и убить. Однако носогляды кружили вокруг да около, хамкая змей, но неотвратимо, неизбежно приближались к охотникам.

Прыглец привстал над травой. Изо рта у него торчал кусок корневища. Три носогляда были довольно близко, и ему не следовало бы показываться. Потому что, хотя он и не пах ничем, кроме резун-травы и кореньев, все трое немедленно развернулись в его сторону. Раздраженная мысль мелькнула в голове Прыглеца: откуда они взялись? Их же не было прежде! И почему пропали храпуницы? Такие глупые... жирные... вкусные...

Носогляды вскинули незрячие морды и потрусили прямо на Прыглеца. Тот выплюнул корневище и попятился к Реке, осторожно перебирая ногами и пригибаясь. Но неизвестно откуда взявшийся четвертый носогляд вскачь бросился ему наперерез. Прыглец запустил в него шкурой мохнача - тот коротко ткнулся в нее носом, наподдал лапой и откинул еще дальше.

Четыре хищника - огромных, беспощадных и люто голодных - смыкали вокруг Прыглеца свое охотничье кольцо.

Прыглец изготовился драться. У него не было таких мощных клыков, как у носоглядов, не было таких острых когтей и тяжелых лап. Но он многому научился за все эти дни, проведенные в нескончаемой охоте. И он тоже был сильным и хитрым зверем.

Его кулаки окаменели, обратились в куски ребристого гранита. Его пятки стали обломками скал, тяжелыми и тупыми. И живот его сделался скалой: можно было разорвать кожу, но кровь не проступит сквозь плотно сцепившиеся мышечные пласты. И весь Прыглец стал гранитным валуном. Даже прекратил дышать и думать.

Носогляды остановились как вкопанные, словно перед каждым из них вдруг разверзлась бездна. Они заводили вздернутыми кверху мордами, нервно закрутили хвостами - ох, и мяса же там, быстро подумалось Прыглецу. И еще одна мысль проскользнула в его помертвевших мозгах: носогляды потеряли его. Они находились в нескольких шагах от него, но глаз у них не было, и они перестали его чуять.

Передний носогляд озадаченно присел на задние лапы, задрал оскаленную пасть к небу и вдруг заухал, запричитал - разочарованно и раздраженно.

"Только что здесь была добыча. Большая, мясистая, сладкая, не то что эти смердящие змеи. И уже нет ее! Одна трава да камни..."

Прыглец отчетливо уловил мысли голодного носогляда и удивился этому: до сих пор он чувствовал лишь мысли Ходуна, да еще Чужих из-за Реки. В этот миг он обучился еще одному охотничьему приему, годному против носоглядов и подобных им хищников. У носоглядов нет глаз, они видят ноздрями. Притом видят не только запах жертвы, но и ее мысли. Хитрые и опасные звери эти носогляды. Но Прыглец хитрее. А значит и опаснее. Потому что он умеет все, что умеют носогляды...

Передний носогляд, перехвативший тайное бахвальство Прыглеца, кинулся на него - словно распрямившаяся упругая ветка, распластавшись в воздухе. Но уже на лету снова потерял цель, потому что насмерть перепугавшийся Прыглец мгновенно окаменел с ног до головы. И хищник, вырулив хвостом, чтобы не расшибиться о невесть откуда возникший гранитный валун, мягко шлепнулся в траву совсем рядом. Он вонял жестокостью, голодом и чуть-чуть изумлением.

Его слепая, утыканная жестким усом морда почти касалась бедра заистуканевшего Прыглеца, когда носогляд обходил его кругом, надеясь, что добыча попросту прячется от него за камнем. Это был очень умный носогляд. Но он так ничего и не понял.

Все четверо, ухая и подвывая, ушли в долину. Жрать змей.

9

На подкашивающихся ногах Прыглец брел от дерева к дереву. В траве не осталось ни одной неразоренной носоглядами змеиной норы, ни одной нерастоптанной грибницы. Невесть куда улетели все птицы, которые несли яйца, и эти яйца можно было украсть и съесть вместе с мягкой кожистой скорлупой. Видно, пока увлеченного храпуницами Прыглеца не интересовали птичьи гнезда, птенцы вылупились, оперились и встали на крыло... Все чаще Прыглец поглядывал в сторону Болота. Пройти через него казалось невозможным. Да и что ждет полуголодного, измотанного опасностями охотника за этой трясиной? Мерзкой, укутанной в липкое, кишащее бешеными комарами одеяло испарений, откуда поднимается и плывет над долиной Плохой Дождь...

Прыглец искал Ходуна. Он не знал этого, ни за что бы не признался в этом себе. Но его, как магнитом, притягивали простые и понятные мысли Ходуна. Не то что злые, звериные мыслишки носоглядов. Прыглецу хотелось отдохнуть неподалеку от Ходуна, укрывшись где-нибудь на дереве. Может быть - подремать среди листвы, не опасаясь ни змей, ни храпуниц, которые безвозвратно пропали. И пусть даже приснятся снова эти непонятные сны. А потом будь что будет.

И Прыглец услышал мысли Ходуна.

А еще его ноздри уловили запах свежего мяса. И всякое стремление отдохнуть растаяло без следа.

Ходун жрал мясо. Это было немыслимо и в то же время несомненно. Он где-то выследил и добыл себе зверя.

Прыглец нырнул в траву и быстро пополз к тому месту, где Ходуну свезло. Он догадывался, что и тот чует его, но рассчитывал как можно дольше скрываться от его глаз. Пригодилось и умение, приобретенное от носоглядов. Прыглец заглушил свои мысли, подавил собственный запах и стал почти невидим для Ходуна. Да тот и не вспоминал о нем: занят был своей добычей.

Прыглец раздвинул травяные стебли и выглянул. То, что он увидел, поразило его сверх всякой меры. Ходун жрал носогляда!

Он оказался хитрее Прыглеца: тот боялся пришлых хищников и научился лишь скрываться от них. Ходун же обманул одинокого носогляда, подманил его поближе, а затем убил. Победа досталась ему нелегко: правый бок Ходуна был располосован острыми когтями, но кровь не шла, потому что Ходун умел все то же, что и Прыглец. И, как ни не хотелось этого признавать Прыглецу, чуточку больше.

Ходун наконец заметил соперника. Его безобразная голая морда обратилась к Прыглецу, губы дрогнули в предупредительном оскале. Но запах свежего мяса дурманил Прыглецу голову, и теперь ни о чем ином он не мог и помыслить. Прыглец выпрямился и шагнул навстречу Ходуну. Это была явная угроза, и он не скрывал этого, ловя бегающий взгляд ненавистного врага. И без того обоим было ясно, что схватка будет не на жизнь, а на смерть.

Позабыв про голод и слабость, Прыглец снова становился умелым и беспощадным бойцом. Его мышцы медленно собирались в тугую пружину, которая должна была распрямиться и поразить Ходуна в тот миг, когда он не будет готов обороняться. Но Ходун нашел в себе силы отпуститься от растерзанного носогляда и подготовиться к атаке Прыглеца. Да он и сам был непрочь атаковать - очень уж не терпелось ему продолжить пиршество.

Когда же Прыглец совсем было собрался напасть, весь мир противно-знакомо окаменел, превратился в отвратительную черно-белую плоскость. А когда наваждение пропало, то между Ходуном и Прыглецом снова лежал Радужный Дракон.

10

Прыглец отшатнулся от сияющего бока, увернулся от разящего взмаха крыла. Попятился, не отрывая взгляда от недвижной змеиной головы на высоко вознесенной шее. Уперся спиной в некстати подвернувшееся дерево, вжался в него, закрыл руками лицо. До него долетали обрывки страхов, овладевших Ходуном, который, однако же, не желал оставлять добычу.

А между тем Радужный Дракон уже оторвал сверкающее чрево от земли и медленно переступил толстыми лапами. Одна из них задела тушу носогляда и передавила ее пополам.

В голове у Прыглеца металось: Дракон хочет отнять носогляда и сожрать. Но Ходун уже не сильно боится его, жадность застит ему глаза. Он не отдаст мясо Дракону, пусть тот намного сильнее и больше его. Ходун задумал напасть на Дракона. Он совсем обезумел. Если уж ему удалось убить носогляда, так он решил, что и Дракон ему нипочем!

Дракон обязательно убьет Ходуна. И это хорошо. Но потом Дракон сожрет Ходуна, носогляда и примется за Прыглеца. А это очень и очень плохо.

Прыглец решил помочь Ходуну.

Он завизжал, привлекая внимание чудовища. Призвал всю свою отвагу, возместил ее недостаток злостью и оторвал себя от спасительного дерева. Голова Радужного Дракона качнулась и плавно пошла на Прыглеца. Распахнулась многозубая пасть, мертвенно блеснули тусклые очи. Огромная змея уставилась на Прыглеца, взглядом приковывая его к месту. Всякое намерение нападать выветрилось напрочь. Да и как можно было причинить вред такому существу - сверкающему, неуязвимому?!

В этот момент Ходун в прыжке ударил Дракона в чешуйчатый бок обеими ногами и отлетел прочь, воя от боли. Но удар был ужасный, потому что в Ходуне таилась невероятная сила.

Дракон потерял равновесие, голова его нырнула к земле, и почти утративший рассудок от страха Прыглец неожиданно для самого себя достал кулаком его левый глаз... Ему почудилось, будто рука врезалась в раскаленную скалу. Остро заныло предплечье. Но пораженный драконий глаз ослеп - жизнь окончательно ушла из него, свечение зрачка угасло.

Дракон забил крыльями, пытаясь повалить охотников воздушными волнами. Судорожно заметался стрельчатый хвост, свиваясь в тугое кольцо. Валявшийся в траве Ходун, скуля, укатился было за деревья, но тотчас же вылез оттуда, волоча обеими руками тяжелый корявый сук. Пригибаясь от порывов ураганного ветра, он подбирался к поникшей морде радужного Дракона, покуда Прыглец мотал онемевшей кистью руки, пытаясь вернуть ей чувствительность. В его мутной от боли голове зрело недоумение перед беспомощностью и неуклюжестью Дракона. А страх понемногу уступал место привычной охотничьей ярости.

Дракон с влажным хрустом разомкнул челюсти, мало не дотянувшись до Прыглеца. Воспользовавшийся этим Ходун подкрался вплотную и обрушил свое оружие на голову чудища. Сук переломился о костяной воротник, в руках опешившего Ходуна остался жалкий обломок. Но Дракон попятился и грузно осел на задние лапы. Он никак не ожидал такого отпора. Его морда вихлялась из стороны в сторону, словно он не мог решить, с кого начать вершить возмездие.

И поэтому осмелевший до крайности Прыглец точным ударом пятки вышиб ему второй глаз.

Но и ослепший, Радужный Дракон продолжал их чуять, хотя и не так хорошо, как носогляды. Наконец-то он наметил себе жертву: двинулся на Ходуна, который отшвырнул бесполезный обломок дубины и проворно попятился на безопасное расстояние. Оказалось, Дракон почти не умел ходить, он неловко переваливался с лапы на лапу, и Ходун мог бы запросто убежать от него. Но он ни на миг не забывал о туше носогляда и не хотел удаляться от нее чересчур далеко.

Неуверенно перебирая конечностями, спотыкаясь, Дракон наползал на Ходуна, и все еще страшная пасть то раскрывалась, то с лязгом схлопывалась.

И тогда Прыглец придумал, как надо сделать.

Он догнал Дракона, забежал впереди него и сильно оттолкнул ошеломленного Ходуна так, что тот оступился и полетел в кустарник. Змеева морда немедля обратилась к Прыглецу, не заметив подмены.

Прыглец отступал, не отрывая взгляда от чудовища. Отступал в сторону Болота.

Его ноги погрузились в жирную грязь. Он резко обернулся, присмотрел себе надежную кочку и легко перескочил на нее. Потом на другую. За его спиной послышалось тяжелое чавканье: Радужный Дракон тупо ломил следом, не видя опасности. Прыглец никогда прежде не рисковал забираться в Болото, но охотничье чутье не подводило его, подсказывая клочки надежной суши, прикрытые тухлой жижей.

Над Болотом стлался туман, вдали проступали смутные силуэты кривобоких деревьев, из топкой глубины шумно прорывались и лопались гигантские пузыри. А Прыглец продолжал свой рискованный путь.

Наконец он остановился.

Везде, куда ни падал взгляд, расстилалась ровная, без единого бугорка, водная гладь. Но это была не та знакомая речная быстрина, которую Прыглец привык видеть за ракитистым угором. Перед ним лежал застойный, мертвый омут, и чутье говорило, что нет здесь дна, вперед идти некуда только назад. Туда, где кошмарным призраком ворочался в тумане Радужный Дракон, вздымая хвостом ленивые буруны грязи.

Прыглец ни о чем не думал. Он не испытывал больше ни страха, ни ярости - одно лишь равнодушие, такое же безбрежное, такое же застойное, как и трупная зыбь вокруг него. Он присел на кочку, и та слегка покачнулась под ним.

Прыглец спокойно ждал Дракона.

Но тот не мог настичь его. Он был чересчур тяжел для Болота, и трясина завладела им, уже всосав его короткие лапы, а теперь понемногу, упорно и неотвратимо вбирая в себя крылья и хвост. Змеиное туловище уже не сверкало разноцветной чешуей - оно было забрызгано грязью. И все глубже, глубже проседало в черную топь.

Когда Прыглец понял, что добился своего, и отважился подойти поближе, из Болота торчала лишь голова, увенчанная шипастым гребнем, некогда царственным, а теперь нелепым и даже потешным. Безжизненный взор слепых глаз безразлично скользнул мимо похолодевшего было Прыглеца. Голова дернулась, и клыкастая пасть разомкнулась напоследок в подобии страдальческой гримасы. В нее хлынули потоки грязи.

...Прыглец далеко обошел страшное место и выбрался на твердую землю. Его шатало и подташнивало от голода, усталости и пережитых потрясений. К тому же, он где-то потерял шкуру мохнача, и его знобило.

Больше всего ему хотелось бы залезть в какое-нибудь заброшенное гнездо среди ветвей и уснуть там - надолго, пока не пройдут, не позабудутся все тяготы и тревоги.

Или вот, к примеру, обратиться в облачко, что легкой паутинкой плыло над его головой с одного края неба на другой...

Потому что ему предстояла еще смертельная схватка с Ходуном, который терпеливо дожидался своего часа, стоя по пояс в резун-траве. И был он зол и опасен, как десять Радужных Драконов сразу.

11

- Завидую твоему загару, - сказал Грачик, обнажая великолепные белые зубы под тонкой полоской усов. - И твоему цветущему виду. Небось, эта планетка показалась тебе курортом?

Он сидел в том самом кресле, которое три месяца назад занимал Михеев. Но сегодня Михеева не было, а Грачик явно чувствовал себя хозяином в этом кабинете. Вот только поза его мало напоминала раскисшего осьминога.

В ногах у Грачика лежал, свернувшись клубком, странный зверь, похожий на молодого палевого дога с тонким, как у крысы, раздвоенным хвостом. У зверя не было глаз, но при появлении Кратова он тревожно вздел умную тяжелую морду и потянул ноздрями воздух. Когда Костя прошел на середину кабинета, Грачик пружинисто вскочил навстречу и, положив шерстистые лапы ему на плечи, сильно встряхнул.

- Ну, ты в порядке, звездоход! - заметил он.

Костя вспыхнул от удовольствия, хотя под ровным шоколадным загаром его румянец, по счастью, не был виден. Звездоходами асы называли только равных себе.

- Я не помню, - пробормотал он, смешавшись.

- Что - не помнишь?

- Ну... насчет курорта. Гипноблокада.

- Естественно, - усмехнулся Грачик. - Потому что никакой там не курорт.

- Много бы я дал, чтобы мне хотя бы намекнули, что со мной было за эти месяцы, - признался Костя.

- "Кто умножает познания, умножает скорбь", - провозгласил Грачик. Это самое популярное изречение Екклесиаста... А была психодинамическая тренировка. Планета Аид по природным условиям весьма сходна с лапушкой Землей. Берется желторотый птенчик, помещается в условия дикой природы и предоставляется самому себе. Ну, разумеется, кое-что мы заранее вкладываем в его пустоватую головенку. И вот все его чувства, а также древние инстинкты, в цивилизованном состоянии заторможенные, понемногу раскрываются во всем своем великолепии. А тут мы еще напускаем на него строго дозированные количества разнообразных невзгод и напастей, чтобы он означенные чувства развивал и совершенствовал. И вместо птенчика с полигона уходит гордый орел. Вроде тебя.

- Орел! - фыркнул Костя, с любопытством разглядывая диковинную тварь, мирно дремавшую под столом.

- Нравится? - спросил Грачик. - Это биотехн, одна из последних наших моделей. Сотворен на биологической основе волка и, ты не поверишь, овцы. То-то взбеленился бы дедушка Крылов!.. Питательное мясо, куча полезных охотничьих инстинктов с перехлестом в телепатию. А сама идея почерпнута из старых книг о межзвездных путешествиях. Мы его назвали "блайндхаунд Шекли". Чарли! - позвал он. - Чарли, поганец!

Биотехн равнодушно передернул ушами, не поднимая морды.

- Спит... Ну, ты хотя бы чувствуешь себя орлом, Кратов? Или тебе по-прежнему хочется чирикать и прятаться под крылышко к мамочке?

Костя прислушался к себе.

- Ничего не замечаю, - ответил он. - Все мои прежние качества при мне. И новые шрамы имеются. А вот насчет новых свойств как-то сомнительно.

- Шрамы скоро сойдут, - заверил Грачик. - А знаешь, какую категорию решено тебе присвоить по результатам тренировки?

- Девяносто восьмую, - робко съязвил Костя.

- Не угадал, звездоход. Третью! Как и мне. И выше, чем у деда Михеича. Помнишь деда?

Все лицо Кратова пылало. Слова Грачика доносились до него откуда-то из-за розового сладостного марева.

- Теперь ты - звездоход девяносто девятого класса третьей категории. И мы станем учить тебя быть хорошим звездоходом. И, держу пари, научим!

- Прямо не верится, - наконец выдавил Костя.

- Что научим?

- Нет... В третью категорию не верится.

- Он не верит! - воскликнул Грачик. - А три месяца назад ты на этом самом месте верил совсем другому... Может быть, хочешь сыграть в ту игру, что предложил тебе тогда дед Михеич?

- Он меня подловил, - улыбнулся Костя. - Знал, что я нападу немедленно. Соблазн отомстить за Ущелье Звигов был велик. Хотелось доказать вам и себе самому, что тот провал случаен. И, вдобавок, у обороняющегося реакция всегда сильнее обострена, чем у нападающего... А где он сейчас?

- Ушел, - сказал Грачик. - Попросился в отставку. Теперь, пока мы его не отговорили, я - местоблюститель.

- Что-то произошло?

- Да, - с неохотой промолвил Грачик. - Понимаешь... На полигонах вроде Аида курсанты по сути людьми не являются. После гипноблокады они трансформируются в человекоподобных разумных существ, которые в силу тяжелого характера не терпят соперников. Мы добиваемся этого искусственно, возбуждая в них черты ярых индивидуалистов. С одной стороны, таковы условия игры: если парни начнут объединяться в кланы, как того требует человеческая основа, то с их-то способностями сам черт им не брат, и чихали они тогда на все фокусы наших полигонов! Но каждый должен пройти свой путь в одиночку... А с другой стороны, приходится решать задачу их разъединения. Мы уж и так стараемся изолировать их друг от друга. И водобоязнь внушаем, и страх высоты, а все не получается: курсантов много, а полигонов раз-два и обчелся. И если они все же сцепятся, то мы вмешиваемся через посредство роботов-надсмотрщиков. И, как правило, разгоняем драчунов. Но недавно одна парочка, поправ-таки взаимную неприязнь, совместными усилиями исхитрилась вывести робота из строя. Поставили бедного в положение Буриданова осла и, пока он мотал башкой, мигом выхлестали ему видеорецепторы. А потом безнаказанно выяснили отношения. Один из курсантов едва не погиб... Вот наш дедуган и принял всю вину на себя.

- И что, Аид закрыли?

- Ну, зачем же, - проговорил Грачик. - И при чем здесь Аид? У нас несколько таких полигонов... Просто мы вынуждены впредь использовать более надежные средства контроля. А то старые, как выяснилось, не имеют защиты от элементарных логических задачек...

- Пуфф! - сказал Костя и бережно ткнул Грачика пальцем в живот.

- Что? - переспросил тот.

- Вы убиты, - пояснил Костя, светясь от счастья. - Можно мне съесть вас, переварить и удалить из организма?

Грачик захохотал и снова тряхнул его за плечи.

- А хочешь в Ущелье Звигов? - предложил он. - Проведать старичков?

12

В ущелье стояла тишина. Полное безветрие, бестравье и безлесье. И коварный галечник между серыми пористыми скалами был на прежнем месте.

Кратов вслушивался в тишину. И с каждой секундой она все больше рассказывала ему.

Он разулся, сцепил ботинки застежками и поставил возле входа в ущелье. Достал фогратор и положил рядом. Расстегнул куртку и, аккуратно свернув, оставил здесь же. При этом не упустил случая полюбоваться на свои благоприобретенные роскошные шрамы. Затем закатал штанины выше колен.

И двинулся вперед.

Сделав десяток шагов - галечник держал его, не елозил, не поскрипывал, - Кратов отчетливо увидел воронку, прикрытую звижьей паутиной и присыпанную сверху камушками. Она была устроена по-новому, не так, как три месяца назад. Известно, что психомодели живут собственной, мало кому понятной и уж совершенно непредсказуемой квазижизнью...

Он старательно обошел воронку по краю.

Все это время два звига следили за ним из-за скал, и он чувствовал их присутствие, ловил их тупые, жадные мысли. Кажется - даже слышал, как они облизывают и без того мокрые губы и глотают слюни. Он знал, что звиги нападут на него, когда до конца пути останется какая-то пара шагов.

Поэтому он без разбега, с места, взлетел в воздух за полшага до того, как звиг-сюзерен прыгнул на него - точнее, на то место, где ожидал свою жертву.

Но Кратов благополучно приземлился на обе ноги за контрольной чертой, где кончалась психомодель, и потопал за ботинками и курткой. А звиг промахнулся и угодил в собственную воронку.

13

- Который? - спросил Михеев, прижавшись лицом к оконному стеклу.

- Вон тот, светлый, - сказал Грачик. - В белой курточке. Сейчас к нему подойдет поразительно рыжая девушка, такая рыжая, что зависть берет. И они поцелуются.

- Подошла, - улыбнулся Михеев. - Но что-то они тянут с поцелуем.

- Это Константин Кратов, - пояснил Грачик. - Помнишь, который все хвалился своей реакцией. Ценитель древней восточной поэзии, бесстрашный охотник на звигов...

- Помню. А второй?

- Сидит на скамейке. Бритоголовый, в дхоти. Это Крис Богардт. У него доброкачественный генетический дефект - ранняя лысина. Потомок "детей Чернобыля"...

- Этот Богардт... действительно выкрутился?

- Здоров, как бык! И даже получил пятую категорию. По-моему, зря ты погорячился, дед.

Михеев промолчал, глядя за окно во двор училища.

- А может быть, вообще все зря? - пробормотал за его спиной Грачик. Ведь только представить себе: что было бы с ними, не успей мы тогда перебросить к ним резервного надсмотрщика...

Михеев поморщился. Он вдруг отчетливо вспомнил, ЧТО БЫЛО С НИМ, когда те двое, шустрые ребятишки, ухлопали робота и на целый час ушли из-под его, Михеева, наблюдения. И как умело они распорядились этим часом.

- Иногда я сомневаюсь, - продолжал Грачик. - Не слишком ли дорогую цену они платят там, на наших полигонах?.. Как все просто и эффектно в задумке! Берется индивидуум и с него сдирается шелуха интеллекта, дабы во всей своей мощи обнажились вековечные инстинкты, которые помогли нашему далекому предку выжить среди динозавров и пещерных медведей. И наши курсанты будут-де чуткими, сильными и ловкими, как самый чуткий, сильный и ловкий зверь. Потому что они становятся плоть от плоти природы... А они не хотят быть зверьми. Они остаются людьми, несмотря ни на что. А мы их ломаем, гнем, корежим... Дед, обходились же мы без этого раньше!

- Чтобы этих сопляков жрали и увечили звиги? - буркнул Михеев. - Ну уж нет... Знаешь, почему я всех этих желторотиков пропускал через Ущелье Звигов?

- Откуда мне знать? - пожал плечами Грачик. - Ты мне никогда и ничего не рассказывал.

- Потому что тридцать два года назад я сам стоял у входа в него, на том самом галечнике. Только это была не психомодель, а настоящее Ущелье Звигов, в натуральную величину и во всей своей грозе. И я повернул назад. Не оттого, что испугался. Просто я точно знал, что не пройду его. Впрочем, это и называют страхом, кажется... А наши с тобой пацаны должны начинать с того рубежа, где мы отступили. И топать дальше! А за то, чтобы они из этого далека возвращались к папочке с мамочкой, к своим рыжим подружкам, никакой цены не жаль. И пусть меня объявят виновным, пусть прогонят взашей из училища, ты все равно будешь делать то же самое. Если, конечно, не запретят Звездную Разведку...

- Я ходил через Ущелье Звигов, - мрачно сообщил Грачик. - Десять лет назад, на спор. Но я не пошел в Жующий Туннель. Это в системе Хомбо. А один твой выпускник, Меркушев, недавно прошел его. Я просил его привезти психомодель.

Михеев одобрительно кивнул.

- Они в самом деле не узнали друг друга? - спросил он.

- Михеич! - обиделся Грачик. - Ты же лучше моего понимаешь, что это невозможно. Ментокоррекция и все такое. Да я и проверял их исподтишка. Песика Чарли вон в кабинет приволок... Доступ к информации об инциденте навечно заблокирован, а парней мы развели по разным группам. В разные филиалы. Сегодня они встречаются последний раз.

- И слава Богу, - сказал Михеев. - Достаточно того, что мы все помним.

Грачик покачал головой.

- Ничего ты не понял, дед. У меня же о тебе душа болит! Ведь случись что... ну, эта комиссия... Как ты без них, без желторотиков этих?

- Наконец-то поцеловались, - удовлетворенно проговорил Михеев.

14

Едва только гравитр набрал высоту, как Костя спихнул управление автопилоту, а сам взял руки Юлии в свои.

- Подожди, не обнимай меня, - тихонько сказала Юлия. - Я еще не привыкла к тебе. Это все равно, что обниматься с чужим человеком. Посидим молча.

Костя кивнул. Он чувствовал плечом тепло ее плеча, ему передавалось ее неровное дыхание, и пока этого было достаточно для полного счастья.

Сначала они летели над мегаполисом, объятые заревом его ночных огней. Автопилот предупредительно огибал чудовищные башни небоскребов, что тысячеглазыми Аргусами стерегли муравьиную суету у своих ног, перемигивался позиционными сигналами со встречными машинами... Потом город кончился, внизу установилась непроницаемая чернильная темнота, и лишь изредка ее прорезали лучики слабого света. А на горизонте уже занималось сияние другого города, что медленно, шажками стремился на воссоединение с соседями, чтобы подавить и заполнить собой последние клочки мрака и навечно воцариться на этой земле сплошным жилым континентом.

- Не полетим туда, - попросила Юлия.

- А куда?

- Вниз.

Костя осторожно высвободил одну руку и направил гравитр во вздыхающий, шелестящий, росистый мир ночного леса.

Потом они сидели в открытой кабине, тесно прижавшись друг к дружке, ничего не видя вокруг и ничего не слыша, кроме собственного дыхания.

- Что с тобой там было? - спросила Юлия.

- Не знаю, - ответил Костя. И тут же поправился: - Не скажу.

- Ты вернулся оттуда другим. Ты меняешься с каждым днем. И я не знаю, каким ты станешь, когда все перемены в тебе закончатся.

- Человек не топограмма. Он не может преобразиться до неузнаваемости.

- А эти ужасные шрамы? - пальцы Юлии коснулись одной и костиных боевых ран на бицепсе, предмета его бесконечной гордости. - Откуда они? Такое впечатление, что тебя там кто-то ел. И это сейчас, когда ты еще только курсант! А что будет, когда ты получишь диплом?

- Наверное, доедят, - фыркнул Костя.

- Я с тобой не шучу!

- Ну что со мной может быть?.. - он пожал плечами. - Вперед, в Галактику!

- И мы больше не увидимся?

- Не увидимся!

- Никогда?!

- Никогда!

- Никогда-никогда?

- Ну разве что ты станешь моей женой, - беззаботным тоном предположил Костя, хотя душа у него дрогнула.

- Еще недоставало! - Юлия с силой оттолкнула его. К ней понемногу возвращалось обычное настроение. - Тогда мы вообще будем видеться раз в столетие. Ты будешь возвращаться из своей разлюбезной Галактики весь в приключениях, в шрамах, в пробоинах от метеоритов. "Познакомься, - скажу я. - Это твоя внучка".

- "У-у", - подхватил Костя. - "Какая ты у нас с бабушкой выросла! На тебе конфетку. Хоро-о-ошая девочка... А кой тебе годик?"

- "Девяносто седьмо-о-ой!.." - капризно протянула Юлия. - Нет, не пойду я за тебя замуж, и не проси. Не бывать тому! Пусть лучше ты будешь томиться от любви ко мне, будешь всеми силами стремиться домой, на Землю, где есть я. Будешь сбегать с вахты на свидания. Ведь будешь?

- Еще бы!

- Ты ведь любишь меня? - строго спросила Юлия.

- Люблю! - радостно объявил Костя.

- Сильно?

- Невероятно!

- Ну то-то... Разрешаю тебе поцеловать меня...

Костя зачем-то зажмурился и даже слегка оглох. Сперва он ткнулся губами в щеку девушки, потом в нос, и только после всего этого получился настоящий поцелуй. Время остановилось.

- Ты не дослушал! - донесся до него голос Юлии. - Я хотела разрешить тебе поцеловать меня в ладошку. А ты?! Полез... Будто старый космический волк, отпетый сердцеед, гроза вселенной. Ох, вещует мое сердце: влюбишься ты там в какую-нибудь Тувию, деву Марса!

- Это невозможно, я люблю только тебя, - промурлыкал Костя.

- А ее?

- Кого это - ее? Тувию, деву Марса, такую-то дуру?

- Нет, эту... Галактику?

- И ее, - вздохнул Костя виновато. - Тоже. Но посмотри, как красиво! - Он выскочил из кабины в мокрую траву и поднял руку к ночному небу, видневшемуся в просветах между неподвижными кронами. - Вот это - Лебедь. А это - Медведица с Медвежонком. Болгары, между прочим, называют это созвездие Повозкой. Один болгарин поймал медведя и запряг в повозку, а тот не хотел работать, дергался, упирался, рвался на волю и все начисто разворотил... А вот это Млечный Путь. Представляешь, там везде живут! И на этой звезде, и на этой... Жаль, что ты не видела Галактику за атмосферой. Она - цветная. Она - как я не знаю что. Как алмазная россыпь! А какие они вблизи, эти звезды! Огромные, лохматые головы горгон, огненно-рыжие, седые, золотые, серебряные! А какие, Юлька, бывают планеты! Во стократ прекраснее Земли...

- Не верю, - прервала его девушка.

- Чему не веришь?

- Что есть хотя бы одна планета лучше Земли. Ну хоть вот на столечко лучше. Не бывает такого!

- Ты не понимаешь... Земля - это дом, это очаг. А те планеты словно коллекция драгоценных камней. Посмотрел, порадовал глаз - и домой.

- А я уже подумала, что ты из фанатиков. Бывают же среди вас такие, что могут годами жить в космосе и не вспоминать о Земле?

- Сколько угодно. У нас на курсе пятеро титанидов. Нормальные ребята, но попробуй докажи им, что Земля краше их лысого Титанума! Или, к примеру, Гай Зарубин - эктон, родился и вырос на галактической базе. Он не понимает, как можно привязаться душой к какой-то одной планете, когда нет ничего лучше безбрежных космических просторов. Ну, я не такой. И потом, у меня на Земле есть ты. Мой самый надежный якорь.

- А мы правда будем надолго расставаться?

- Правда... Я мечтаю о настоящем деле. О таком, где сгодится все мое умение, все силы без остатка. Вот бы попасть в страйдеры, как Игорь! Это на пределе, для настоящих мужчин. Передний край, тонкая жердочка над пропастью... Но страйдеры улетают надолго. Иногда на годы. Случается, и навсегда.

- Нет... Не хочу! Ненавижу это слово "навсегда"! Обещай мне, что ты будешь ВСЕГДА возвращаться ко мне. Обещаешь?

- Обещаю, - улыбнулся Костя.

Если бы после встречи

Расставаний

Не бывало,

Наверное, тогда бы

Ты меня не любила.

[Ямато-моногатари. Пер. с яп. Л.Ермаковой]

- Что тут смешного?.. Ну вот, пожалуйста, сейчас зареву, - сердито сказала Юлия.

- Юлька! - закричал Костя, бросаясь в кабину. - Да ты что?! Из-за меня?

- А то из-за кого же!

- Ну, не надо, - попросил Костя, прижимая ее к себе. - Я же еще тут. И у нас все будет прекрасно. А хочешь, я тебе спою? Только ты не пугайся. Или на ушах станцую?

- Хочу, - сказала девушка и всхлипнула.

ИНТЕРЛЮДИЯ. ЗЕМЛЯ

По улице шел клоун и вовсю дурачился. Поминутно запинался за собственные просторные ботинки, с приготовленными на все случаи жизни прибаутками встревал в каждый разговор, корчил рожи тем, до кого не мог добраться. При нем был огромный полупрозрачный мяч с нарисованной пестрой физиономией, в точности воспроизводившей клоунский грим. Мяч жил своей жизнью, независимо от воли хозяина, артачился, выскакивал из его объятий и летел в сторону случайных прохожих. Те со смехом подыгрывали клоуну: отпихивали норовистый мяч обратно или уворачивались от него в меру ловкости... За какие-то минуты уличный чудак успел рассказать свой анекдот и выслушать ответный в одной компании, спеть ерническую песенку-нескладуху в другой, поплясать с двумя сосредоточенными, лишь недавно выучившимися ходить близнецами, похоже передразнить грустную девушку за столиком летнего кафе и пробудить на ее лице тень улыбки - впрочем, скоро угасшую.

Кратов сидел через два ряда столиков от девушки и вот уже полчаса набирался смелости подойти к ней и расспросить о причинах дурного настроения в такой ясный день. Более всего ему мешало сознание того, что и сам он, верно, выглядел не слишком-то жизнерадостно. И потом, бывают минуты, когда никакие усилия окружающих не способны вернуть доброе расположение духа, никого не хочется видеть и ничего не можется делать... Но, с другой стороны, если есть острое желание побыть в одиночестве, то городские улицы для этого не самое подходящее место. Следовательно, хмурая девушка все же нуждается в обществе и даже, возможно, ищет поддержки.

Удовлетворенный такой логикой, Кратов набрал в грудь побольше воздуха и уже совсем было отважился встать из плетеного кресла. Но в этот миг боковым зрением заметил летящий в его сторону строптивый клоунский мяч.

Рука сама собой вскинулась навстречу нежданной угрозе. Напоровшись на сомкнувшиеся в наконечник копья пальцы, мяч с грохотом взорвался. В воздухе распустилось облачко розового дыма. Оттуда, неумело трепыхая крылышками, на столик перед самым носом Кратова выпал чистенький белый петушок, озадаченно кукарекнул и присел на гузку.

- Ну, что же ты, - укоризненно сказал клоун, снимая с баклажанно-лилового носа вялый лоскуток от лопнувшего мяча. - Неужели напугался? Куда я теперь без мяча...

Он бухнулся в кресло напротив предельно смущенного Кратова, поманил пальцем квелого петушка, но тот отрицательно покрутил головой.

- Я т-тебя! - притворно рассердился клоун.

Петух неохотно привстал, из-под него выкатилось голубое, отчего-то круглое яйцо с шутовской личиной на боку.

- А ведь ты нездешний, - заметил клоун.

- Верно, - кивнул Кратов. - Я прилетел только вчера.

- Издалека?

- Со Сфазиса.

- Где это?

- Моя фамилия Кратов, - помолчав, сказал Кратов.

Клоун пожал плечами.

- А моя - Астахов, - сказал он. - Вообще-то я медик. У тебя ничего не болит? Что-то мне цвет твоего лица не нравится. Непривычный.

- На себя посмотри, - хмыкнул Кратов.

Астахов покосился в собственную ладонь, словно в зеркальце, поправил нос и взбил рыжие патлы.

- Блеск, - произнес он с удовлетворением. - Как живой. Вообрази: просыпаюсь утром и чувствую, что сейчас в мою дурную башку придет решение. Что вот-вот, с минуты на минуту я поймаю этот дьяволов гиперфактор трансляции за хвост. Или, там, за хобот. Знаешь, я даже дышать перестал. Лежу с закрытыми глазами и жду...

- Поймал? - с интересом спросил Кратов.

- Минут двадцать пролежал, - сказал Астахов горделиво. - И только он, скалдырник, забрезжил в тумане, я его - хвать!.. Ты как, представляешь, о чем речь?

- Трансляция - это что-то из лингвистики, - неуверенно предположил Кратов.

- Возможно. Но вообще-то это генетика. Так вот, поймал я его, утрамбовал, ленточкой с бантиком перевязал, всех друзей обтрезвонил. Ну, говорят они мне, ты, Степан, голова. Ты, говорят, нам целый месяц выгадал. Как начали меня хором славить! Выглянул я в окно - люди куда-то спешат, серьезные, скучные, никому и дела нет до моего гиперфактора. Нет, думаю, так просто вы не уйдете. Сейчас вы у меня, голубчики, развеселитесь!.. Он потыкал пальцем заметно увеличившееся в размерах яйцо, из которого, по-видимому, должен был произрасти новый мяч. - Так ты не ответил на мой вопрос.

- У меня загар особенный, - пояснил Кратов. - Космический.

- Получается, ты оттуда? - Астахов наморщил лоб. - Ах, Сфазис... Боже мой, так ты ксенолог, как же я сразу не догадался! Слушай, - сказал он доверительно. - Очень жаль, что у тебя ничего не болит. Я бы тебя в два счета вылечил. Вы, ксенологи, всегда аномально здоровые. А я очень хороший медик, но никто об этом не знает. Представляешь, какая тоска: уйма людей, и ни у кого ничего не болит! Я потому и в генетику ударился, там есть еще где разгуляться. Вон, близнецы все еще рождаются, я как раз за ними наблюдаю. Может быть, у тебя в генах что-нибудь не так? А то я бы выправил... Нас, медиков, на город была тысяча с лишним человек, сейчас больше половины к вам в Галактику подалось - там травматизм выше. А остальные от скуки выбрали всю исследовательскую тематику на три года вперед, я едва успел себе гиперфакторы отхватить. К концу сезона все, сколько их есть, изловлю, и если в этом городе никто не заболеет сыпным тифом, сам себе привью какую-нибудь дрянь. Ну, не хочу я никуда с Земли! Не лежит у меня сердце к межзвездному эфиру, что же мне делать?.. Все равно твой вид мне не нравится. Какой-то ты неприкаянный. У тебя в городе есть знакомые?

- Ни души.

- Так ты что же - совсем один?!

- У меня в Садовом Поясе живет мама. Я, собственно, у нее остановился.

- Блеск! - обрадовался Астахов. - Как тебя... Кратов! Мы этой ночью решили учинить налет на озера, отпраздновать мой гиперфактор. Мы бы и днем туда улетели, но пятеро ребят тоже надеются успеть до вечера расколоть свои орешки. Не пойму только, зачем только они спешат: удовольствие надо тянуть до последнего. Ну, естественно, нынче нам не спать... Давай с нами, а? Будут, между прочим, не одни медики и не исключительно мужчины, это я обещаю. Итак, я тебя жду в транспарке на нижнем ярусе в одиннадцать вечера!

- Ничего не получится, - вздохнул Кратов. - Дела.

- Какие могут быть дела у ксенолога на Земле?! Ну, как пожелаешь. Я тебя все-таки почему-то жду. Мало ли что, вдруг ты к вечеру все дела переделаешь. Или ты тоже намерен растянуть удовольствие? - Астахов перегнулся через стол к самому уху Кратова и зашептал: - К той девушке можешь не подходить. С ней все в порядке. Ее друг сегодня сдает выпускной экзамен - сейчас же в лицеях пора экзаменов. А она трясется. Ничего, такие переживания полезны.

- Откуда ты знаешь?

- Я все знаю, - Астахов подмигнул. - Я медик. А лишь потом клоун.

Он подхватил выросшее до размеров арбуза голубое яйцо и пошел прочь умелой чарли-чаплинской походкой. Петушок недовольно заквохтал, ссыпался со стола и засеменил следом.

Кратов с сожалением покосился на грустную девушку. Помочь ей он и в самом деле ничем не мог. Да и наивно было с его стороны полагать, будто у такой славной девушки не окажется друга, ее ровесника, с которым у нее общие интересы, общие воспоминания, может быть - общее детство. Для звездохода это, конечно, не повод к отступлению, но означенное "общее" запросто перетянет на любых весах те личные достоинства, которые мог бы предложить ей он, звездный скиталец сорока с лишним лет и безо всякого опыта земной жизни. Хотя опыт все же был, но очень давний и потому малопригодный в данной ситуации.

Рассиживаться в кафе более не имело смысла. Джулеп был давно допит, пирожное растаяло. Кратов ушел бродить по бесконечным кольцевым улицам города, которого не было здесь, когда он улетал к звездам.

Он не заметил, как добрался до самого края жилого яруса. Далеко внизу слаженно колыхались на ветру плотные кроны Садового Пояса, а где-то возле самой линии горизонта бликовали на солнце зеркала озер. Кратов облокотился на парапет и попытался разглядеть среди зелени крышу своего дома. Бесполезно. Он не чинил эту крышу целую вечность и уже забыл, как она выглядела в ту пору.

О человеке, что ушел однажды

Из Есину и скрылся среди гор,

Ступив в глубокий снег,

Об этом человеке

Не слышно ничего с тех давних пор...

[Мибу Тадаминэ. Пер. с яп. А.Глускиной]

"Это про меня, - подумал он. - Это я ушел, а сейчас вернулся. И некому меня расспросить о том, где я был и что видел. Потому что не осталось никого в этих местах, кому я был бы интересен. Только мама. Но и она ни о чем не расспрашивает".

Домой Кратов вернулся затемно. Шел пешком, старательно обходя молодые, до колен, деревца и все время теряя в сумерках змеящуюся тропинку. За его спиной полыхал тысячами огней, нависая над Садовым Поясом огромной елочной игрушкой, Оронго - город, воспринявший от прежнего крохотного поселка лишь имя и ничего больше, Он жил собственной жизнью, бурной и не совсем понятной, но ни единого звука не долетало вниз, даже разноцветье огней почти не проникало под зеленый полог. Садовый Пояс тихонько дремал у подножия города, как лохматый добродушный пес, уткнувшийся носом в ботинки хозяина. Только изредка где-то над головой возникал слабый посвист проносящихся в ночном небе гравитров, и тогда на миг предупредительно смолкал слаженный хор цикад.

На веранде замаячил слабый колеблющийся клубочек света.

- Костик, это ты? - спросила Ольга Олеговна, приподнимая повыше ладонь, откуда истекало это странное свечение.

- Я, мама. - Кратов осторожно взял ее за тонкое, хрупкое запястье. Что это? Никогда такого не видел.

- Светляк. Его зовут Люцифер. Он живет здесь в саду, а по ночам приходит ко мне в гости. Ему нравится у меня на руках.

- Какой огромный...

- Он тебя немного боится. Видишь, свет чуточку голубоватый? Когда он успокоится, то засияет зеленым.

Ольга Олеговна бесшумно, как тень, опустилась в плетеное кресло. Легким, молодым движением откинула волну темно-русых волос, скользнувшую на лицо. Кратов осторожно сел напротив. Кресло под ним жалко заскрипело.

- Ты просто великан, - сказала Ольга Олеговна. - А моя мебель не рассчитана на великанов.

- В мой прошлый приезд тут была, кажется, дубовая скамья.

- Да, она больше подходила для богатырских застолий. Но мои богатыри гостят очень редко. А чужие не бывают вовсе. Я же выгляжу рядом с ней просто нелепо... К следующему твоему набегу я подготовлюсь специально и придумаю, где тебя усадить.

"Она не меняется, - подумал Кратов. - Меняюсь только я, а она все та же. Когда-нибудь я наберусь отваги и спрошу, в чем секрет".

- Как тебе понравился город? - Ольга Олеговна небрежно обрисовала в воздухе контуры чего-то разлапистого.

- Я... еще не решил.

- И я тоже. Хотя он вырос у меня на глазах. Прямо из ничего, из песка. Наверное, мы так и остались в душе пустынниками. Не то от слова "пустыня", не то от слова "пустынь".

- А в чем разница?

- Пустынь - это монашеская обитель.

- Понятно, - хмыкнул Кратов. - Недавно один человек уже назвал меня аскетом. Правда, это было на Сфазисе...

- Я постелила тебе в вашей с Игорем старой комнате. Жаль, что ты ненадолго. В общем-то, у них с этим городом вышло неплохо.

- Я пробуду здесь очень долго, мама. Целый месяц, а то и два. Я тебе еще надоем!

- Месяц... - Ольга Олеговна качнула головой. - Без малого вечность. Ты никогда не задерживался дома дольше, чем на неделю. И мне кажется, что ты и на этот раз не усидишь. Вы оба пустынники. Кочевники, туареги... Вы видитесь с Игорем?

- И часто. По каналам ЭМ-связи.

- Если бы хоть однажды вы встретились дома!

- Да мы же все здесь развалим!

...Игорь, старший брат, раддер-командор Южного отряда страйдеров, полгода назад ушел в очередной сверхдальний поиск, в галактику 6822 Стрельца, и с тех пор никто ничего не знал о нем и его группе. Как и обычно, перед страйдерами стояла единственная задача: обнаружить сформировавшуюся либо близкую к тому пангалактическую культуру, оценить хотя бы в первом приближении ее внешние проявления. Будь то широкомасштабная астроинженерия, как в Двойной галактике Гидры, или управляемая ассимиляция культур, как здесь, в Галактическом Братстве Млечного Пути, или еще какие-нибудь неизвестные доныне процессы. И немедленно вернуться. Столь длительное отсутствие страйдеров означало, что они достигли цели своего рейда и набирают информацию, либо их уже нет. Экзометральная связь на таких расстояниях не действовала, глохла в межгалактических гравитационных штормах, а разыскивать пропавших страйдеров было бессмысленно. Как можно обнаружить их утлые суденышки, вероятнее всего - разбитые, с угасшими сигнал-пульсаторами, среди мириад звезд чужой галактики?..

- О чем ты думаешь, Костя? - спросила Ольга Олеговна. - У тебя лицо стало... как у сфинкса.

В саду шуршал обязательный ночной дождик. Люцифер умиротворенно мерцал зеленым.

Посреди ночи Кратова разбудили голоса под окном. Кто-то возился в кустах малины. Неизвестный старался производить как можно меньше шума, но по неумению достигал совершенно обратного эффекта.

"Нервничаешь, звездоход, - укорил себя Кратов, с неодобрением прислушиваясь к собственному сердцу. - Весь на взводе, от шорохов просыпаешься. Напрасно... Надо расслабиться, сыграть отбой, угомонить строптивое подсознание, которому взбрело в подкорки, что я попал в чуждую, а потому предположительно агрессивную среду. Эй ты там, серое вещество! Запомни раз и навсегда: я дома. Дома! Я в родной среде, я здесь вырос, черт вас побери совсем!"

Он бесшумно поднялся и на цыпочках подошел к окну. В темноте что-то белело. Девушка, скорее даже девчонка-подросток, в белом платье, лицо скрыто распущенными волосами и ветками малины. Рядом, разумеется, ухажер, тоже весь в белом. И шепчутся. Кратов затаил дыхание, чтобы не спугнуть парочку.

- Ну вот, опять я просплю все на свете... - ворчал юнец.

- И тебе влетит! - резвилась юница. - И поделом: по ночам спать надо, а не бродить неизвестно где и неизвестно с кем.

- Известно, давно уже всем известно с кем. Весь город знает. От одной болтушки.

- Кто же эта болтушка?

- Есть такая... Смотри, какая малинища!

- Разве? Я думала, это шиповник. Сейчас мы ее...

- Лучше не надо. Вдруг это какой-нибудь экзотический сорт с лечебными качествами? У нас двое как-то налетели на такой фрукт. Думали - яблоки, объели полдерева, а потом оказалось - почки для вакцины от спутниковой лихорадки. Ох, и чистило их!.. А завтра мы где встретимся?

- Завтра уже наступило, а мы еще не расставались.

- Ну тогда с добрым утром!

- Приветик! А почему ты об этом спросил? Торопишься улизнуть? Не выйдет, я тебя так просто не отпущу, ты меня еще провожать пойдешь через полгорода, ножками.

- Я и сам так просто не уйду.

- Может быть, тебя дома потеряли, мальчишечку?

- Конечно, потеряли!.. Но дело не в этом. Просто в последнее время я, грустно сказать, засыпаю на занятиях.

- Какой сты-ыд! - девушка захихикала. Кратов живо представил себе ее мордаху: ехидную, остроносую, веснушчатую и обязательно с хитрющими зелеными глазами. - А еще последний курс! Гнать таких в три шеи!

- Тебе смешно! А у меня экзамены...

- И что?

- И все. Получу диплом - и вперед, в Галактику!

Кратов едва не взвыл. "Господи! - подумал он. - В этом мире ничего не меняется".

Два десятка лет назад он точно так же торчал всю ночь напролет под чужими окнами и распускал павлиний хвост перед дамой своего сердца. А она, пряча улыбку, поддакивала ему, подзуживала на новые откровения. Им было поровну лет, но в силу самой природы она повзрослела и поумнела раньше и потому выслушивала его трели со спокойной женской мудростью. Ни на миг не забывая, кто он есть на самом деле - маленький, напыщенный хвастунишка, гордый своим несуществующим пока высшим предназначением. Но благодаря той же мудрости оставляя его похвальбы за скобками. До поры...

"Не из нашего ли с Астаховым кафе эта девочка? Вроде бы нет. Трескали бы уж лучше малину, чем болтать попусту!" Кратову внезапно пришло в голову, что если парочка вдруг вознамерится погулять вокруг дома и наткнется на Чудо-Юдо-Рыбу-Кит, который лежит на заднем дворе и запасается впрок дармовой рассеянной энергией, то может произойти конфузия. "Пустяки, - решил он. - Новые впечатления никому не повредят. Ни им, ни Киту. Только бы обошлось без визгов и обмороков".

Все так же крадучись он вернулся в постель. Сон, разумеется, не шел.

"Тектон был прав. Здесь меня буквально захлестнут воспоминания. Совладаю ли я с ними?.."

Шепот за окном удалялся, стихал.

"Надо будет повесить над малинником транспарант: "Можно есть". Светящимися буквами. Да и самому отведать".

Кратов несколько раз с остервенением крутнулся с боку на бок и внезапно, рывком сел. Он почувствовал, что ему просто необходимо освободиться от воспоминаний, которые выбрались на свет из потаенных закоулков его памяти и теперь буйно, разноголосо толпились в сознании. Требовалось хоть что-нибудь, куда можно было перелить их - по принципу сообщающихся сосудов.

Почему с ним так не бывало раньше?!

"Вот беда, - Кратов горестно улыбнулся. - Послушный мальчик Костик. А это где я слышал? Тоже какое-то воспоминание... До недавнего времени я был нацелен на работу. И работал так, что пыль крутилась столбом! Но явился тектон Горный Гребень и перенацелил меня на мое прошлое. И вот оно пробудилось во мне, и теперь я у него в плену".

На столике в изголовье стоял мемограф - старый, но еще надежный прибор для записи информации на кристаллы. Из тех, что уже вышли из всеобщего употребления, но сохранились у ретроградов и любителей старины. Мемограф не был в деле, быть может, с того часа, как юный Костя Кратов ушел в Галактику. Как назло, в нем не осталось ни одного кристаллика. "Ну конечно, я все свои записи прихватил с собой. Дневники, мудрые речения, излюбленные стихи в стиле "танка", "хокку" и "сэдока", и даже драму в античном стиле на исторический, понятное дело, сюжет. Что-то из Плутарха. И ведь ни разу не воспользовался, пока не потерял! Где же я их посеял - до Псаммы или после?"

Зато под мемографом обнаружилась тонкая стопка бумаги. Кратов поспешно, пока ничего не улетучилось из памяти, нашарил в кармане брошенной на стуле куртки перо и примерился, чтобы начертать первый символ.

Но рука его замерла на полдороге.

"У нее были рыжие волосы, целое облако теплого огня. И нос в веснушках. И лукавые зеленые глаза. Она все время посмеивалась надо мной. Она была умнее и лучше меня. А я любил ее как сумасшедший и думал, что чем страшнее разрисую опасности, стерегущие меня в Галактике, чем большим героем покажусь ей, тем сильнее она полюбит меня. Вот дурень-то... Ей были безразличны эти дутые опасности и мои ненаступившие подвиги. Не этого она ждала от меня, не это во мне искала. Но что же тогда? Быть может, сейчас, на пятом десятке, я знаю, чего ждут от нас женщины? Как бы не так... Ну кому интересна моя память об этом?!"

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ГРЕБЕНЬ ВОЛНЫ (1)

1

Корабль был пристыкован к западному шлюзу, знаменитому самым длинным переходником на всей базе. Кратов успел сосчитать до трехсот, прежде чем достиг тамбура. При его приближении ожил и замигал чисто-синий глазок видеокамеры на бронированной двери, а нелюдской, с перезвоном хрусталя голос негромко испросил фамилию и личный код. Кратов назвал. Тяжелая, перехваченная полосами кованного металла дверь неожиданно легко откатилась, из-за нее ударил сноп яркого света, ослепляющий после тамбурного полумрака.

- Архаизм, - проворчал Костя сквозь зубы. - Дешевая экзотика...

Во всей цивилизованной Галактике давно уже не было таких крепостных стен и ворот. Когда нужно было как-то ограничить доступ, применялись более современные и надежные средства вроде изолирующих полей. Не видно, не слышно, и при всем том никаким тараном, фогратором, чертом и дьяволом не прошибить.

По-прежнему чувствуя себя большим звездным асом, по странному недоразумению угодившим на доисторическую ладью, Кратов прошел по центральному коридору корабля, служившему как бы продолжением долгой кишки переходника. Внутри дела обстояли гораздо утешительнее. Корабль оказался на уровне эпохи. Он принадлежал к славному семейству грузопассажирских малых трампов класса "гиппогриф". Не так давно сошедший со стапелей, совсем не битый, а значит - и совсем не латанный. Судя по размерам и числу дверей, выходивших в коридор, "гиппогриф" мог принять на борт до пятидесяти живых душ и никак не меньше килотонны багажа. То есть практически сколько поместится при соблюдении удобств экипажа.

Костя на ходу коснулся пальцами теплой на вид розовой обшивки стен. Она и вправду оказалась теплой, через нее руке передалось едва уловимое подрагивание. Трясся, понятное дело, не сам корабль, а вся база, с которой он был соединен пуповиной шлюза. База была древней, ее так и величали Старая База. Она болталась здесь, на орбите вокруг Земли, едва ли не с начала тысячелетия. Через нее пролегали первые регулярные трассы внутри Солнечной системы. И до сих пор каждые несколько минут к ней кто-то причаливал, а кто-то в то же самое время "выбирал якорь".

Дверь на центральный пост была перекрыта белесой перепонкой. Над ней светился транспарант с упреждающе выставленной ладонью. Здесь тоже замигал глазок, на сей раз зеленый, и голос, уже почти совсем человеческий, спросил то же самое и вдобавок пароль. Костя ответил как полагается, в необходимой последовательности. Пароль ему сообщили на Земле, в Отделе навигации.

Перепонка чавкнула и разошлась.

На центральном посту уже пребывал Стас Ертаулов, которому надлежало в этом рейсе исполнять обязанности третьего навигатора. При полном параде, во всех регалиях, включая нашивки пилота третьего класса и нагрудный знак училища. Блестящие черные волосы аккуратнейше уложены под Элвиса Пресли, загорелое лицо сосредоточено, челюсти мужественно сомкнуты, стальной взор устремлен на экран перед собой. Бог знает кем он воображал себя в эту минуту. Даже не шевельнулся на звук шагов.

- Привет, - сказал Костя и кашлянул.

- Опаздываете, Второй, - строго сказал Ертаулов, не поднимая головы.

- Никого же нет, - пожал плечами Кратов.

- Все давно здесь. И мастер, и инженер-навигатор. Инспектируют гравигенную секцию. А между тем вы, Второй...

- Ладно тебе выпендриваться, - сказал Костя беззаботно и прошел на свое место.

В глазах Стаса забегали искорки интереса.

- Ты где откопал такое слово?!

- Сам придумал, - улыбнулся Кратов. - У нас все так говорят.

- Ну, в самом деле, - произнес Ертаулов, оправдываясь. - Я тут с утра. Потом нагрянули эти двое. Тут тебя еще ожидает сюрприз... А ты заявляешься едва ли не к вводу программы. И даже знак не надел!

- Тебе станет приятно, если я его нацеплю?

- Двое "Сатурнов" - не один "Сатурн", - веско сказал Ертаулов.

Кратов вытащил из кармана форменной куртки знак училища - голубой Сатурн на фоне чернозвездного неба - и приладил на грудь.

- Теперь видно, что ты не с улицы, - промолвил Стас с удовлетворением.

- А что за сюрприз такой? - спросил Костя.

Вместо ответа Ертаулов проворно крутанулся в кресле и вскочил на ноги. Кратов обернулся. На центральный пост входили двое: командир и инженер-навигатор. Поскольку трамп был ошвартован, а не находился в полетном режиме, полагалось приветствовать командира стоя. Что Костя и сделал.

- Гм, - командир выглядел недовольным. - Дверь была незаперта. Причины?

- Виноват, - сказал Костя и зарделся. - Но посторонних на борту, кажется, нет.

- Угадали, Второй, - сказал командир. - Пассажиров не предвидится. Груз - закрытый контейнер и двести стандартных ящиков. Но дверь следует закрывать. Итак, я первый навигатор этого корабля, Пазур Олег Иванович.

Возраст мастера угадать так сразу было невозможно. Где-то в широком диапазоне между сорока и восьмьюдесятью. Он был невысок - его седая макушка находилась примерно на уровне кратовского плеча. Худое лицо обтянуто зеленовато-коричневой кожей: "загар тысячи звезд", который ничем уже не вывести. Тонкие губы сердито поджаты, взгляд прозрачно-серых глаз пристален и холоден. Все как у Стаса две минуты назад, но отнюдь не понарошку.

Костя назвался:

- Второй навигатор Константин Кратов. - И вдруг от растерянности брякнул: - Можно просто Костя.

Ертаулов сдавленно застонал.

- Инженер-навигатор Рашида Зоравица, - прозвучал среди наступившей осуждающей тишины мягкий и неожиданно мелодичный голос.

Это и был обещанный сюрприз.

Инженер-навигатор оказался девушкой. Притом потрясающе, невозможно красивой. Костя никогда еще таких не встречал. Все в ней было вызывающе ярким, броским. Если волосы, так черные до синевы вороньего крыла. Если глаза, так голубые до свечения. Если губы, так будто иконной киноварью очерченные. Фигура в полном соответствии с античным каноном. Если только можно вообразить Афродиту Милосскую в белой летной форме, с разноцветными нашивками и со знаком училища - золотое солнце в рогатой короне и в обрамлении долгохвостых комет - на высокой груди...

- Можно просто Рашуля, - сказала девушка и улыбнулась. - Русским почему-то нравится звать меня так.

- А как надо? - оживился Ертаулов.

- У нас, хорватов... - начала было Рашида, но покосилась на мастера и замолчала.

- Гм, - Пазур нахмурился еще сильнее. - Будем полагать, что церемонии завершены. И приступим к работе. - Он прошествовал на середину поста и встал лицом к экипажу. - Итак, этот мини-трамп класса "гиппогриф", бортовой индекс "пятьсот-пятьсот", нам надлежит доставить с грузами на галактическую базу "Антарес", каковая, естественно, расположена в звездной системе Антарес. Там он будет передан местному Отделу навигации. Мы же попутным рейсом вернемся на Землю. Разумеется, если не обнаружится необходимость перегнать сюда какой-либо иной корабль тем же способом. Данная транспортная операция рассматривается как практическое занятие по курсу космонавигации. По ее результатам всем вам будут высказаны соответствующие оценки. Каковые несомненно повлияют на заключение экзаменационной комиссии о вашей профессиональной подготовке и на последующее распределение. К тому же, за выполнение задания на личный счет каждого будет перечислено по пять тысяч энектов. Вопросы?

- Нет, - ответил Костя за всех. Потому что по судовой роли числился вторым после мастера. К тому же, пока все и так было ясно.

- Продолжаю, - сказал Пазур. - Длительность рейса около трех суток по бортовому времени. Отбытие завтра в десять утра. Медкомиссия - за два часа до старта. Опоздания недопустимы. Покидать базу запрещаю. С этого момента экипаж находится в состоянии полетной готовности. Инспекция корабля - до двенадцати часов местного времени. После обеда, с четырнадцати до шестнадцати - ввод полетной программы. С шестнадцати до восемнадцати надзор за грузовыми работами. С восемнадцати - отбой до восьми утра следующего дня. Напоминаю, что продолжительность суток здесь совпадает с земной. Вопросы?

- Нет, - повторил Костя.

- Характер груза? - вмешался Ертаулов.

- Не вникал, - сказал Пазур. - При погрузке можете полюбопытствовать. Объявляю второму и третьему навигатору замечание. Второй не выдержал паузы для возможных вопросов со стороны экипажа. Третий задал вопрос после ответа второго навигатора. Итак, продолжайте работу. А вас, - он повернулся к Рашиде, - попрошу со мной.

Уходя, командир бросил ледяной взгляд на Кратова и прикоснулся к сенсорной панели возле двери. Перепонка за ним сомкнулась.

- Эк он тебя, - сказал Ертаулов. - И мне перепало. Да ты садись, отрабатывай свои пять тысяч энектов.

Кратов послушно сел. У него немного кружилась голова.

- Ты, Костя, будто Казанова какой, - промолвил Ертаулов с усмешкой. Понимаю, девушка примечательная, но нельзя же так меняться в лице! Потом, у тебя же, по моим сведениям, сердце занято.

- Занято? - переспросил Костя. - Кем? Что ты имеешь в виду?

- Ну, ну, - сказал Стас увещевающе. - Весь курс вот уже пять лет с волнением следит за развитием твоего романа с некой рыжекудрой чаровницей...

Он осекся, потому что ожидал совсем не такой реакции. Кратов мог вмазать ему между глаз ответной колкостью, благо и сам Ертаулов был уязвим по многим позициям. Кратов мог до грубости резко осадить, такое за ним водилось, да в подобной ситуации он и имел на это право. Кратов мог покраснеть, что тоже походило на него, и замять разговор, что походило на него гораздо меньше. В конце концов, мог просто запулить в Стаса чем ни попадя.

Но Костя просто сидел, ссутулившись и наморщив лоб, словно не понимал, о чем шла речь.

- Ты смотри, - на всякий случай сказал Ертаулов, чрезвычайно удивленный. - Если я не туда вырулил, ты меня поправь. У меня язык, сам знаешь, впереди головы. Ты на то и Второй, чтобы Третьего притормаживать.

- Ерунда какая-то... - пробормотал Костя и тряхнул головой. - Ладно, Стас, давай-ка и впрямь за дело. Только не люблю я эти трампы! Сидишь как манекен и глядишь, как мастер кораблем ворочает. По мне лучше грузовой блимп: хоть и колымага, зато ты сам себе хозяин.

- А корабли миссий, "кормораны"? - с облегчением подхватил Ертаулов. - Защита высшего класса, гравигенераторы тянут что твоя черная дыра, сигнал-пульсаторы такие, что в Ядре слышно...

- Мечта! - застонал Костя. - Феерия! Ты пока заводи потихоньку этот паровоз Стефенсона, а я еще немного помечтаю.

2

Как и ожидалось, инспекция корабля прошла успешно. Все управляющие системы пребывали в рабочем состоянии, охотно отзывались на внешние раздражители и готовы были с честью исполнить свой долг в полете.

- Баста, - сказал Ертаулов. - Я бы чего-нибудь съел.

- Я тоже, - сказал Костя.

В прежние года

Не стеснялись этих слов

В песнях и стихах:

Редька, баклажан, имбирь,

Вяленая дыня, лук.

[Одзава Роан. Пер. с яп. А.Долина]

Куда пойдем?

- Куда угодно. И чтобы там совершенно случайно оказалась Рашуля. Какая девушка!.. По моим расчетам, она тоже должна к этому моменту проголодаться.

- А если рядом окажется еще кто-то?

- В смысле - какой ни то ее местный ухажер? Что ж мы с тобой, не звездоходы?

- Да нет. Кто-то такой же... яркий.

- Ну и прекрасно. Двое "Сатурнов" - не один "Сатурн". А четверо - не трое. Даже если не все из них "Сатурны".

- Перед полетом не следует расслабляться.

- Это точно, - согласился Стас и вздохнул. - Хорошо, что Рашуля летит с нами, а не остается. Это был бы удар. Я бы в миг расслабился... Не будем поэтому отвлекаться на местных валькирий. Будем отвлекаться исключительно на членов нашего доблестного экипажа.

- В тебе говорит трюмный патриотизм.

- Еще бы! А в тебе ничего такого не говорит?

- Только чувство голода. И еще, пожалуй, острое желание утопить тебя в душевой. Ты хотя бы знаешь, кто такие валькирии?

- Разумеется, нет. И это неважно. Главное, что я слышал о них.

- Что, что ты о них слышал?!

- М-мм... "Полет валькирий" Вагнера. Куда-то они там летели. Слово красивое. Весомое. Я не специалист по словам. Я даже до этого дня не знал глагола "выпендриваться". А теперь знаю и буду им злоупотреблять. Ты пока еще что-нибудь подготовь из своего богатого лексического запаса.

- Куда идем-то? - повторил Костя недовольно. - В пилотский буфет или в бар при шлюзах?

- Держи, - Ертаулов покопался в карманах и кинул ему дольку "манны небесной", субмолекулярного пищевого концентрата в серебристой обертке. Очень похоже на вяленую дыню, о которой ты только что распространялся. Только глотай не жуя. Иначе не тот эффект.

Костя развернул обертку и сунул янтарно-желтую пластинку в рот.

- Скорее на переспелый банан, - заметил он глубокомысленно.

- Теперь до ужина мы сыты, - произнес Ертаулов. - А вечером, старшой, пойдем не в буфет, не в бар с их дурацкими автоматами, а в ресторан. Музыку послушаем, попляшем со здешними сильфидами. Рашуля наверняка там будет. Боже, какая девушка!.. Давай, что ли, программу к приходу мастера набросаем.

- Угу, - сказал Кратов и с сожалением проглотил дольку. - Мастер обещал нам трое суток полета. А на Земле, помнится, говорили о полутора.

- На Земле нам сулили не мини-трамп, а большой блимп. И не базу "Антарес", а всего-навсего Сириус. Как ты понимаешь, это совсем другое дело. Видно, что-то у них там изменилось.

- Надо было спросить у мастера...

- А какая разница?

Костя подумал.

- В сущности, никакой, - сказал он неуверенно, потому что вдруг где-то в самой глубине души, подсознательно, ощутил, что разница все же есть. Не для Стаса, не для красавицы Рашули, а именно для него одного. Но в чем она состоит, понять так и не смог. - Антарес так Антарес. Что мы, Сириуса не видели?

- К тому же, пять тысяч энектов - не три тысячи. А три вахты с Рашулей - это не одна вахта с Рашулей. С такой девушкой!.. Как ты считаешь, звездоход?

- Угу, - пробормотал Костя, хмурясь. Ему не очень-то нравилось его состояние. Он не придумал ничего лучшего, чем укрыться за маской уставных отношений и рявкнуть металлическим голосом: - Разговоры, Третий! Приступить к вводу!

- Понял, Второй, приступаем, - с готовностью ответил Стас. Исходная: Старая База, конечная: база "Антарес". Дистанция пятьдесят два парсека. Режим хода нормальный. Продолжительность хода по бортовому времени семьдесят часов. Из них хода в экзометрии пятьдесят часов. Поправки, Второй?

- Три точки гравитационных возмущений, - сказал Костя. - Две черных дыры и область активности астрархов.

- Понял, Второй, - казенным голосом объявил Ертаулов. И тут же съехал на обычный тон. - А что там за астрархи такие?

- Вот здесь, - Кратов высветил на экране карту звездного неба. Строят шаровое скопление. Подробностей они мне, понятно, не докладывали.

- Поправку принял, - сказал Стас. - Насчет подробностей.

- Р-разговоры! - снова лязгнул Кратов.

- Выпендриваетесь, Второй, - не утерпел Ертаулов.

До прихода мастера они почти закончили работу. Явившийся к четырнадцати часам по бортовому времени Пазур, храня на коричневом лице гримасу недовольства, молча сел в свое кресло, прослушал доклад Кратова и слегка кивнул. Пальцы его, тонкие и длинные, как у музыканта, легли на пульт. Кратов бросил короткий взгляд за спину. Инженер-навигатор Зоравица была на месте и внимала тому, как Стас комментировал бегущую по экранам программу полета. Но улыбнуться Косте она все же успела.

- Это что? - нарушил молчание Пазур и остановил кадр.

- Астрархи, Первый, - сказал Ертаулов. - Согласно информации второго навигатора.

- Гм, - Пазур помрачнел. - Второй, с чего вы взяли, что здесь астрархи?

- Позавчера... - краснея, сказал Костя. - В сводке новостей...

- Тоже мне источник, - буркнул мастер. Он убрал программу с экрана. Вызовите лоцию, да поживее.

Костя, закусив губу, набрал вызов. Перед ним вспыхнула расчерченная светящимися линиями изограв и прошитая стежками трасс карта участка пространства между Солнцем и Антаресом. Судя по лоции, там все было тихо. Никаких астрархов. Две черные дыры, разумеется, присутствовали на своих местах.

- Жду объяснений, Второй, - сказал Пазур.

Кратов молчал. Рядом виновато сопел Стас.

- Третий, ваш комментарий?

- Вины с себя не снимаю, - промямлил Ертаулов. - Готов искупить кровью...

- Сдалась мне ваша кровь, - хмыкнул Пазур. - Обоим замечание. Кратов приподнял повинную голову, над которой вдруг истаял секущий меч. За отсутствие должной уверенности в плодах своего труда. И за неумение пользоваться лоцией. - Мастер не глядя ткнул пальцем в сенсор, и на злосчастную карту наложилась объемная проекция гравитационного пузыря. Второй прав. Лоция составляется на века и весьма консервативна. Чтобы внести в нее изменения, нужно специальное решение Навигационной комиссии. А до такового решения существует особый раздел лоции, именуемый "Оперативные поправки". Будем полагать, что вы от испуга забыли о том, как вызывать его на экран. А сводка новостей никогда не была для навигатора основанием к коррекции курса. Вы поняли меня, Второй?

- Угу, - сказал Костя.

- Это не ответ звездохода! - зарычал Пазур.

- Понял, Первый! - рявкнул Кратов. - Впредь обязуюсь перед вылетом не просматривать новостей!

Рашида тихонько хихикнула - так, чтобы ее услышал только Костя.

- Продолжайте, Третий, - благосклонно молвил Пазур.

Ертаулов шумно, с большим облегчением вздохнул.

3

Диспетчерский пункт, металлический шар в облицовке из сверхпрочной керамики, был далеко вынесен за пределы базы, словно рачий глаз на стебельке. Отсюда весь "гиппогриф" был виден как на ладони.

- Только вы, детишки, пожалуйста, сидите тихо, - сказал диспетчер мягко и в то же время обещающе. - Иначе, уж не обессудьте, в два счета попру долой.

- Понятно, - сказал Костя. - Мы будем молчать, как рыбы в пироге. А это что - тоже экран?

- Первое предупреждение, - произнес диспетчер. - Где?

- Вот тут, под ногами.

- Конечно. Здесь везде экраны. Мы сидим внутри сплошного экрана.

- А почему у вас только фронтальный обзор, а не полный?

- О, господи, - вздохнул диспетчер. - Потому что мне этого достаточно!

Тем не менее он протянул руку в сторону и вверх и негромко щелкнул пальцами. Пол под Костиным креслом исчез, а вместо него разверзлась бездонная пропасть. Море черной пустоты, кое-где присыпанное звездной пудрой и слегка подсвеченное краешком атмосферного ореола Земли. Посреди этого мрачного провала спокойно висела некая угловатая разлохмаченная конструкция. Вокруг нее, будто муравьи возле дохлой мыши, мельтешили крохотные одноместные ремонтные модули.

- Только не спрашивай, что это такое, - шепотом предупредил Стас. - А то и в самом деле вылетим отсюда. В конце концов, наше дело - наблюдать за погрузкой.

- Интересно же! - прошипел Костя, сражаясь с неодолимым желанием поджать ноги.

- Это "Луч-3", - вдруг сказал диспетчер. - Слыхали?

- Слыхали! - в один голос подтвердили Кратов с Ертауловым.

- Он тут на вечном приколе. Его уже лет десять пытаются привести в божеский вид, подлатать, чтобы после превратить в музейный экспонат. Вот, мол, как мы начинали летать к звездам, как тяжко и трудно было нашим предкам, какие это были смельчаки. Да и сумасброды, в общем-то.

- Вы тоже считаете их сумасбродами? - выжидательно спросил Кратов.

- Нет, я так не считаю. Я думаю, они, наши предки, не были ни смельчаками, ни сумасбродами. Просто они очень хотели построить корабль и полететь к звездам. И чем скорее, тем лучше. Им было наплевать, надежна ли посудина, удобно ли в ней жить и вернется ли все это хозяйство домой. Самое любопытное, что практически все звездолеты серии "Луч" вернулись. Своим ходом. В том числе и этот. Правда, экипажа на нем не было. Он шел пятьдесят лет - двадцать пять туда и двадцать пять обратно. Никто в то время столько не жил: средний возраст астронавтов составлял сорок лет. Они добрались до цели уже стариками.

- Нужно было послать молодых, - сказал Ертаулов.

- Можно было послать и детей, - усмехнулся диспетчер. - Но они летели не на прогулку и не заботились об обратных билетах.

- Я слышал, Корпус Астронавтов не хочет, чтобы тут был музей, вставил Костя. - В сводке новостей передавали... - Тут он припомнил инцидент с лоцией и прикусил язык.

- Я тоже слышал, - сказал диспетчер. - И говорил с ребятами, что ремонтируют "Луч". Противится не Корпус Астронавтов, а спецкомиссия при нем. Та, что расследует всякие странные странности. Они там считают, что на обратном пути с экипажем произошло нечто экстраординарное. Что они не умерли один за другим, а просто исчезли. Все одновременно. Понятно, что никакой спецкомиссии это не понравится. А вдруг, к примеру, на корабле, где-нибудь в отдаленном отсеке, притаилась какая-то космическая дрянь и ждет своего часа, чтобы извести доверчивых и беспечных экскурсантов?

- Ерунда, - произнес Костя уверенно. - За десять лет она давно бы уже себя проявила.

- Малыш, - сказал диспетчер ласково и обернулся, чтобы получше разглядеть, кто здесь ляпнул такую глупость. У него было круглое веснушчатое лицо с первыми признаками "загара тысячи звезд". Возможно, он был старше Кратова лет на пять. - Не так давно на старой законсервированной базе в окрестностях Юпитера... - он вдруг замолчал и снова повернулся к экранам.

- Я знаю эту историю, - с готовностью объявил Стас.

- Еще ремонтники говорили мне, что один человек из спецкомиссии записал особое мнение, - сказал диспетчер. - Мол, никуда экипаж не пропадал, а по сей день находится на борту. В полете они пересекли область пространства с нетрадиционными характеристиками и все вместе перешли в особое состояние. С нашей точки зрения нематериальное.

- А правда, что "Луч-10" угнали прямо с верфи? - спросил Ертаулов.

- Как это - угнали? - удивился Кратов.

- Второе предупреждение, - прохрипел диспетчер. После небольшой паузы добавил: - Правда. Это было почти сто лет назад. Или двести.

- Я об этом ничего не знаю! - забеспокоился Костя.

- Темная история, - сказал Стас важным голосом. - Видимо, о ней не очень-то приятно вспоминать, поэтому так мало информации.

- Что и говорить, - согласился диспетчер. - А не сыграть ли всем нам в молчанку?

- Давайте попробуем, - сказал Костя. - А что будет, если я тоже щелкну пальцами?

- Тогда я тебя убью, - пообещал диспетчер.

Мини-трамп "пятьсот-пятьсот" недвижно парил возле крутого бока базы, залитый отраженным солнечным светом. Он походил на гигантскую тропическую медузу, вольготно распростершую свои сияющие щупальца в угольно-черной воде. Створки резервного люка были раздвинуты, и туда со всевозможной осторожностью, направляемый ориентированными полями, вползал огромный голубой контейнер. Его опоясывали многочисленные ребра жесткости, на торцах виднелись беспорядочно расположенные вздутия.

- Походный салон-вагон Его Императорского величества, прокомментировал Ертаулов. - Интересно, что там внутри?

- Третье предупреждение, - сказал диспетчер. - Это я у вас должен спрашивать. - Он прикрыл глаза, будто к чему-то прислушивался. - Масса пять тонн, центр тяжести сильно смещен. Очевидно, имеются обширные пустоты. Что вы там везете, господа навигаторы?

- И в самом деле, - сказал Костя. - Что еще за тайны? Экипаж должен знать обо всем, что находится на борту вверенного ему корабля.

- Вы что, и вправду не знаете?! - изумился диспетчер. - Ну, орлы! Он повернул лицо к трепетавшему над пультом шарику микрофона и громко, отчетливо произнес: - Диспетчер "запад-восемь" командному модулю погрузки борта "пятьсот-пятьсот". Что грузите?

- Командный диспетчеру, - немедля откликнулись прямо над ухом у Кости. - Закрытый контейнер нестандартного типа.

- Это я вижу, - сказал диспетчер нетерпеливо. - Что в контейнере?

Наступило недоуменное молчание. Потом стало слышно, как далеко отсюда спрашивают: "Что он нам голову морочит?.." Наконец командный модуль сердито ответил:

- Диспетчер, где-то рядом с тобой должны сидеть навигаторы. Возьми их за шкварник и встряхни, они знают.

- Это вам не тайна покинутого "Луча-3", - веско промолвил Ертаулов. Это вам не призраки юпитерианских баз.

- Ничего не понимаю, - сказал Костя. - Неужели никто в радиусе двухсот километров не может толково разъяснить мне, что в этом салон-вагоне?!

- Баста, - заявил диспетчер. - И не говорите, что я вас не предупреждал. Корабль мы вам загрузили, у меня на очереди еще десяток бортов. Топайте, ребята.

Он пошевелил пальцами в воздухе, и "гиппогриф" исчез с экрана. Его место заняло изображение пузатенького блимпа с десятками заранее разверстых шахт боковых люков.

Кратов и Ертаулов со вздохами поплелись прочь. Казалось, они шли прямо по пустоте, а далеко под их ногами спал мертвым сном в черной могиле всех могил древний звездолет.

- Разузнаете, что в контейнере - сообщите мне, - бросил диспетчер вдогонку.

4

- Да ну его, этот ресторан, - сказал Костя. - Шум, гам, музыка дурная... Пойдем лучше в бар, поужинаем - и на боковую.

- Ты своего отдыха еще не заслужил, - отрезал Стас. - Мы, друг Костя, завтра уходим в рейс. Неизвестно, вернемся ли... - Он смахнул мизинцем невидимую слезу. - А где космические волки проводят последнюю ночь перед отплытием? Понятное дело, в таверне!

- Ну, если только ненадолго, - произнес Кратов с сомнением.

- Вот увидишь, мы окажемся там в полном составе, - на ходу убеждал его Ертаулов. - И мастер, и Рашуля - они давно уже сидят в приятном глазу полумраке, вкусно едят и слушают чарующие звуки. А то и отплясывают какую-нибудь самбу-румбу! Лично я намерен получить максимум впечатлений от своего пребывания в этом средневековом замке. А ты будешь моим паладином. Или паланкином?

- Балдахином, - проворчал Костя.

Стас вел его по извилистым переходам Старой Базы, вдоль бронированных стен, мимо тяжелых плит задраенных люков, которые, вполне возможно, никто не раздраивал за последние сто лет, а то и с момента пуска всего орбитального комплекса. Мимо них проходили, а иногда пробегали серьезные, озабоченные своими проблемами люди. "Мы со своей беспечностью, наверное, выглядим нелепо, - подумал Костя. - И даже раздражаем их". Несколько раз вдалеке коротко и тревожно взревывала сирена, и тогда база нервно вздрагивала.

- Если ресторан окажется закрыт, - признался Кратов, - я буду только рад.

- С какой стати? - удивился Ертаулов. - Насколько мне известно, он работает круглосуточно. И не выдумывай себе ничего сверхъестественного. Никто здесь не отражает нападение космических агрессоров и не латает пробоины от метеоритов. Здесь всегда так. Уж поверь моему житейскому опыту, все же я сижу тут на двое суток дольше твоего.

Они остановились перед высокой и массивной на вид дверью, обитой дубовыми досками, но под этим декором явно металлической. Над ней ровно, успокаивающе светилась витая надпись "Ангел-Эхо". А чуть ниже помигивал транспарант: "Ресторан наипервейшего класса. С высочайшего дозволения Отдела навигации зоны Земли и Венеры. Вход во фраках, смокингах и скафандрах высшей защиты категорически воспрещается!"

- С этим у нас порядок, - сказал Стас. - Можно, Костя, я пропущу тебя вперед? Все же у тебя нашивки посолиднее. Пусть все думают, что это я с тобой. А уж внутри распределим роли по справедливости.

Костя молча толкнул дверь. Та без усилий подалась, открывая его взгляду просторное помещение, залитое рассеянным светом. Очевидно, когда-то здесь был рабочий отсек, возможно - двигательная секция эпохи реактивной тяги. От прежних времен сохранились мощные металлические колонны, на которых покоились своды зала, да остатки шпангоутов и бимсов. Возле каждой колонны и в темных нишах располагались столики. Ресторан был практически пуст, если не принимать во внимание небольшой компании в дальнем конце. Да еще кто-то маячил у кольцевой стойки в самом центре зала.

- Тоска! - произнес Ертаулов.

Он был разочарован.

- Наоборот, все очень хорошо, - сказал Костя. - Без выкрутасов и тихо. Не то что у нас на Земле: музыка ревет, фантомы шныряют по залу, уж и не видишь, кто живой, а кто голограмма... Съедим чего-нибудь особо экзотического - ну, там, шашлык по-орбитальному - и баиньки.

- Тебе бы только спать! - огрызнулся Стас и плюхнулся в ближайшее свободное кресло. - Что они, вымерли? Я был тут дня три назад. Вавилон, тропики, яблоку негде упасть. Как дома! Веселились, плясали всю ночь... Где, где это теперь?!

Как бы в ответ на его монолог, в тишину упали мерные металлические звуки, напоминавшие бой старинных часов. И лениво поплыла мелодия, вязкая, с жужжанием ситара и глухими, отзывающимися где-то под сердцем ударами барабана-табла. С потайных светильников сорвались лучи и радугой рассыпались в заклубившемся по полу тяжелом седом тумане. Суровость и аскетизм интерьера бесследно растаяли в этом нехитром колдовстве. Бывший двигательный отсек понемногу превращался в совершенно иной, странный, завораживающий мир.

Ертаулов уже не сидел букой, а счастливо улыбался, победно поглядывая на слегка опешившего Кратова. Он был доволен произведенным впечатлением, как если бы сам был причастен к сценарию разворачивавшегося вокруг них и, в общем-то, главным образом для них действа.

Над пустым пятачком, огороженным кольцевой стойкой, вспучился пузырь белого дыма. Он заструился к потолку, растекся по нему, скрыл от глаз. В колебаниях дымного столба зародился некий ритм, будто там внутри прятался кто-то живой. "Гляди, гляди", - зашептал Стас. Сквозь кипящее марево явственно проступали очертания огромного тела. С каждым мигом они все больше обретали плоть...

Посреди зала на задних ногах стоял чудовищный белый слон. Впрочем, клыки были явно позаимствованы у мамонта. Слон сворачивал хобот в тугое кольцо и затем вскидывал под самый потолок. Топтался на месте, приплясывал, раскачивал лобастой головой, мотал просторными ушами, в одно из которых была вдета серьга с изумрудом невероятных размеров. С каждым ударом табла слон менял цвет, становясь последовательно розовым, голубым и лиловым.

"Вон там, в углу!" - не унимался Стас. Костя обернулся. Никаких шпангоутов, бимсов и комингсов не было и в помине. Вдоль стен недвижно и грозно высились древние статуи. Многоглавые, многоликие, с воздетыми в давно утративших смысл жестах десятками рук. В это сонмище, перекочевавшее сюда откуда-нибудь из Махабалипурама, каким-то образом затесался птицемордый Гор. Глаза статуй жили. С божественным равнодушием они блуждали по залу, похожему на захваченный нечистой силой храм.

- Ничего, - согласился Костя. - Умеют. - Он уже опомнился и даже слегка заскучал от голографических фантасмагорий. - А как здесь насчет шашлыка по-орбитальному?

- Тебе бы только есть! - отмахнулся Ертаулов. - Отдыхай, любуйся... Ты только вдумайся: под нами сотни километров пустоты до ближайшей тверди, а мы сидим и наблюдаем за танцами слона в пантеоне. Тут тебе и природа, тут тебе и искусство.

- Вдумался, - произнес Кратов после недолгой паузы. - И нашел твои рассуждения странными. Во-первых, под нами не пустота, а газовая оболочка. Между прочим, ты в ней родился и привык существовать с максимальным удобством. Во-вторых, в природе розовых слонов не бывает. Особенно с серьгами. В-третьих, искусство - это Махабалипурам. А ресторан "Ангел-Эхо" - это совсем другое понятие. Я не хочу, чтобы Мадонна Литта мне подмигивала, когда я стану поедать свой шашлык. Уж лучше я поеду в Эрмитаж и буду стоять возле нее всю ночь, раскрыв рот.

- Ты положительно невыносим, - сказал Ертаулов. - Тебе кто-нибудь говорил об этом раньше?

- Да ну тебя, - обиделся Костя.

Он постучал пальцем по краешку стола, и перед ним высветилось меню фирменных блюд. Шашлыка по-орбитальному там не обнаружилось. Зато присутствовали "курица в собственном соку, в корочке и со специями" и "уопирккамтзипхи пикантный с орехами". Накануне отлета Костя рисковать не стал и заказал с детства любимую курицу. Из обычного же набора яств, какой был доступен в любом уголке вселенной, где есть стандартный пищеблок с программным управлением, он затребовал салат из маслин, мороженое "ананас в кокосе" и кувшин вишневого сауэра.

- А мне нравится, - упрямо объявил Ертаулов.

Кратов покосился на пятачок. Слона уже не было. На его месте сидела огромная, как Кинг-Конг, макака и чесала макушку указательным пальцем. Потом извлекла прямо из пустоты банан и принялась поедать его.

- Мне тоже, - сказал Костя.

Из туманной пелены вынырнул самодвижущийся сервировочный столик несуразно большой цветок тюльпана с плотно сомкнутыми лепестками. На каждом лепестке было написано: "Миша Винярский - лучший друг звездоходов". Поравнявшись с Кратовым, столик затормозил и распустился. Деловито зашевелились лапки-тычинки, хватая и расставляя блюда, чашки, кувшин и все, что полагалось. Костя вздохнул и стал было прикидывать состояние личного счета, где хранилась еще какая-то небольшая сумма в энектах "энергетических эквивалентах трудовых затрат", но вовремя прочел на ближнем лепестке уведомление: "За вас платит Корпус Астронавтов".

Стас повел носом, оторвался от созерцания обезьянних манипуляций с бананами и выстучал себе меню.

- Вот, - Костя указал ему на "уопирккамтзипхи". - Настоятельно рекомендую.

- Это даже не выговорить, - сказал Ертаулов с сомнением.

- Зато когда выучишь это слово наизусть, - промолвил Костя мечтательно, - и сумеешь оттарабанить его без запинки, то вкус его покажется тебе просто божественным!

- Я не понял, вкус блюда или слова?

- Это безразлично... А кто такой Миша Винярский?

- Хозяин этого заведения. Славный парень. Ему под девяносто, и он еще помнит старую Одессу. Я вас познакомлю при случае.

Ресторан понемногу заполнялся посетителями. Это были сменные инженеры, диспетчеры, члены экипажей вновь прибывших кораблей и те, кто тоже решил скоротать последнюю ночь перед стартом в таверне. В дремотную, усыпляющую мелодию, которая не прерывалась ни на миг, незаметно вплетались мажорные интонации, вступали новые инструменты. Тонко и весело пропела музыкальную фразу виолина, нервно задышал саксофон, тренькнуло умело расстроенное пианино.

- Вот и мастер, - радостно сообщил Ертаулов.

У входа в зал стоял Пазур и с желчной миной озирался. Казалось, он сейчас плюнет себе под ноги и уйдет. Вместо этого Олег Иванович сделал кому-то приветственный жест и пошел через весь ресторан - быстро и целеустремленно. Туман перед ним закручивался в воронки.

Ертаулов с озадаченным видом сидел над большим деревянным блюдом, на котором горкой лежала оранжевая пузырящаяся масса. Из нее торчали стебельки зеленой, явно дикорастущей травки.

- Ты, специалист по изящной словесности, - сказал Стас, шевеля над блюдом растопыренным пальцами. - Чем хотя бы ЭТО берут?

- Уж не собрался ли ты ЭТО сожрать?! - изумился Костя. - Вандал! Теперь мне понятны твои восторги по поводу пошлых статуй и пляшущих слоников. Тебе бы только есть... ЭТИМ любуются, варвар ты, мысленно повторяя про себя его название!

- Там же где-то должны быть орехи, - пробормотал Стас, заглядывая сбоку.

- Вот эта травка и есть орех, - пояснил Костя. - Только совсем-совсем юный. Первый росток. Да будет тебе известно, язычник, что уопир... пхи... тзи... что это - аналог нашей земной икебана, существующий у буколических племен звездной системы Нивам-Нинам. В ресторане его подают потому, что пища бывает не только телесная, но и духовная.

- Что ж здесь пикантного, умник? - прищурился Ертаулов.

- Любование есть процесс, - сказал Кратов. - И в нем участвует не только сам любующийся, но и все окружающие. Они наблюдают, как ты обхаживаешь эту кучу. Весьма пикантное зрелище.

- Был бы это кремовый торт, - с тоской произнес Ертаулов. - Уж я бы нашел ему применение.

- Простите, здесь свободно? - прозвучал над ними знакомый уже певучий голос.

5

Ертаулов, как водится, отреагировал первым. Он прекратил обнюхивать экзотическое яство и вскочил на ноги, едва не опрокинув кресло. Костя тоже встал, машинально одергивая куртку.

- Экипаж мини-трампа "пятьсот-пятьсот" к вашим услугам, отрапортовал он весело и тут же приумолк.

Рашида была в тонком темно-пурпурном трико и просторном красном свитере, что, разумеется, являлось вопиющим нарушением устава. Мастер объявил полетную готовность. Следовательно, носить надлежало исключительно форму. Кратов как старший по судовой иерархии должен был немедленно напомнить об этом и потребовать исполнения устава. Рашида, конечно же, об этом знала и теперь с любопытством наблюдала за его реакцией.

- Прошу, - сдержанно сказал Костя, слегка отодвигая пустое кресло.

Рашида села, не отрывая сияющих своих глаз от Кратова. Тому было не по себе. Разумеется, он думал о ней и в глубине души надеялся на такую встречу. И вот встреча состоялась. Рашида в этом наряде прекрасна сверх всякой меры. Она ждет, что он скажет, и сама готова заговорить. Но радости нет и в помине. Вместо нее - состояние нелепой подавленности. Хочется под любым предлогом встать и уйти. Неужели все оттого, что юная и, вполне вероятно, слегка взбалмошная особа решила пренебречь уставом во имя красоты? И при этом не подумала, в какое трудное положение ставит своих коллег... Да, мастер может застать ее в компании Кратова и Ертаулова. Обоим навигаторам перепадет по очередному взысканию, что при разборе полета и вынесении оценки обернется штрафными баллами. Неприятно...

"Неужели я так робею перед мастером? - сердито подумал Костя. - Да нет же! С какой стати? Тогда что за чертовщина творится со мной с самого утра?!" Он нахмурился и покосился на друга.

Стас был в своей стихии. Он кипел энергией и лучился довольством. Он даже позабыл про свои злоключения с фирменным блюдом.

А Рашида все так же испытующе глядела на Кратова.

- Я бы хотела, - сказала она медленно, - чтобы мы говорили друг дружке "ты".

- Вот кстати! - обрадовался Стас. - Рашуля, не знаешь ли ты, что у нас в голубом контейнере?

- Я не задумывалась над этим, - пожала плечами Рашида. - Он очень тяжелый и прочный. Возможно, там какие-то хрупкие предметы.

- Богемское стекло! - сказал Ертаулов. - На галактической базе "Антарес" считается хорошим тоном пить соки и компоты из антикварной посуды.

- Что же, - сказала девушка. - Я слышала, что некоторые разумные расы охотно питаются стеклом. И древесиной. Но я не думаю, чтобы мы экспортировали богемское стекло для таких целей.

- Тебе нравится здесь, Рашуля?

- Не очень. У нас дома веселее. Кажется, Костя со мной солидарен.

- Ну почему же, - через силу выдавил Кратов. - Обезьянка была хороша.

- Обезьянки я не видела. Сейчас там черная пантера.

- А вы с ней похожи, - отметил Ертаулов. - Я имею в виду, разумеется, пантеру. С обезьяной у тебя ничего общего.

- Только общие предки, - улыбнулась Рашида. - И любовь к бананам.

- А как насчет хорошей порции... - Стас украдкой заглянул в предусмотрительно высвеченное меню, - уопирккамтзипхи?

- Нет, только не это! - воскликнула Рашида. - Мне дорога еще моя фигура.

- О, дьявол, - озабоченно сказал Ертаулов. - Лишний вес мне тоже ни к чему.

- Все наоборот, - сказала девушка. - Хитрость заключается в несоответствии калорийности и объема. Набиваешь себе желудок этой пеной. Создается иллюзия сытости. Приятная сонливая мечтательность, полное удовлетворение... А питательность практически нулевая. В результате быстро и жутко худеешь. Зачем мне худеть? - она закинула ногу на ногу и ладонью провела по тугому бедру. - Я в хорошей форме.

- Главное - быть в хорошей форме, как считал капитан Крюк из сказки про Питера Пэна, - объявил Стас, сопроводив ее движение взглядом.

- Ты правильно поступил, что заказал это блюдо, - похвалила Рашида. Как раз вовремя. Иначе в самый ответственный момент ты можешь не вписаться в собственный скафандр. А вот Костя, по-моему, просто в отличной форме. Уж поверь мне, у меня глаз наметанный.

- Еще бы! - хмыкнул Стас. - Не стану же я, как он, по четыре часа ежедневно гробить на тренажеры. Да еще по нескольку раз в неделю напяливать нелепый белый балахон, чтобы затем со всего маху швырять себе подобных на грубую и жесткую циновку. Выламывать им конечности, душить и самому получать от них той же монетой...

- Костя, что он имеет в виду? - спросила Рашида изумленно.

- Классическое дзюдо, - буркнул Кратов.

- Я предпочитаю плавание, - сказал Ертаулов. - Никакого насилия. А эффект приблизительно тот же. В пространстве, понятное дело, с бассейнами непросто, особенно на реликтовых базах вроде этой. Вот на больших галактических комплексах, говорят, есть даже километровые дорожки... Так вот, я подбросил здешним ребятам идею плавания в невесомости. Безо всякой воды. Залезаешь в пустой, хорошо загерметизированный док. Отстыкуешь его от базы с ее искусственной гравитацией. Надеваешь ласты на руки и ноги - и плавай себе вдоль и поперек, отталкиваясь от воздуха! Можно даже соревнования устраивать. Или игры.

- Ты не пионер, - сказала Рашида. - В Галактике давно уже играют в аэрополо.

- Жаль, - Стас прикинулся огорченным. - Куда ни сунься - все уже придумано, все открыто. А ты как сохраняешь свою форму?

- Танцами, - ответила девушка. - Между прочим, танцы в невесомости ни с чем не сравнимое зрелище. Или гравибалет. Наша Адриатика - его родина. Прозрачное море, синее небо, зеленые кроны в белых цветах - и танцевальное действо в трех измерениях!

- Послушай, - сказал Стас. - Милан Зоравица кем тебе приходится?

- Отцом. Ты слышал о нем? Наконец-то среди космических волков нашелся хотя бы один, кто знает имя величайшего танцовщика и балетмейстера восточного полушария!

- Странно. Почему же ты не двинулась по его стопам?

- Мы совершенно разные люди! Для него танец - способ существования, а жест заменяет речь. К своим семидесяти восьми он иногда с трудом находит нужное слово, чтобы выразить простую мысль, и в нетерпении танцует ее. Представляете: танцует лежа, сидя за столом, читая! Я так не умею. Я не понимаю его языка, он не понимает моего. Но мы живем в одном доме, любим друг друга, и это побуждает нас искать способ общения. Отец всерьез надеется превратить движение и жест в третью сигнальную систему. Или в четвертую, если телепатией овладеют все, а не единицы. Я имею в виду трансляцию мыслей, а не чтение эмоционального фона, которому, кажется, учат не только в Звездной разведке, но уже и в обычных лицеях... Кто знает - может быть, он своего добьется. Во всяком случае, у него есть и учение и ученики.

- Все равно странно, - повторил Ертаулов. - Что тебе нужно в Галактике? Что ты там потеряла? Тяжелая работа, смертельный риск. Там, знаешь ли, гибнут, а чаще попросту исчезают без следа. Кому будет лучше, если такая красивая женщина, как ты, растает в этой черной прорве? Танцовщицей на тебя смотрели бы миллиарды глаз, тобой любовались бы все. А не только трое мужиков из экипажа "гиппогрифа", двоим из которых, похоже, вообще нет дела до твоей красоты...

- Но тебе-то есть до нее дело? - спросила Рашида и вдруг порывисто подалась вперед всем телом, придвинув смуглое лицо с огромными сияющими глазами к Ертаулову.

От неожиданности Стас отшатнулся. Спустя мгновение он опомнился, смущенно рассмеялся, сгоняя с лица бледность.

- Пантера, - сказал он. - Твое место не в космосе, а в джунглях. В заповеднике дикой природы.

- Все мы дикая еще природа, - убежденно произнесла Рашида. - Разуму только чудится, что он правит человеком. На самом деле древние инстинкты просто позволяют ему это до поры. Чем больше позволено разуму, тем сильнее инстинкты. Они знают свою мощь, уверены в ней и помнят, что в любой момент могут отодвинуть разум, как шторку, и самолично явиться на сцену. А паническая демонстрация силы по поводу и без повода - всегда признак слабости.

- Ну вот, опять мне перепало, - констатировал Стас. - Почему виноват Костя, а достается мне? Кто меня пожалеет?

- О, так ты еще и в жалости нуждаешься! - притворно удивилась Рашида.

- Я ошибся, - сказал Ертаулов. - Никакая ты не пантера. На самом деле ты кобра. Ждешь, когда бесхитростная и потому беззащитная жертва раскроется, и тогда уже разишь без промаха своим ядовитым жалом. В самое уязвимое место и наповал.

- Это сильный комплимент, - отметила Рашида. - "Позвольте заметить вам, что игра ваша сильна..." Спасибо, Стас. Точно и тонко, не ждала от тебя. Высший класс: оскорбление, вуалирующее комплимент. Ты почти реабилитирован. Еще чуть-чуть, и я прощу тебе все недостатки.

- А что тогда будет? - заинтересованно спросил Стас.

- Тогда мы с тобой потанцуем.

- Ма-а-ало... Второй, что ты молчишь? - Стас толкнул Кратова локтем. - Члена твоего экипажа лупят почем зря, а ты меланхолично жуешь травку, будто слоновая черепаха кокосовую пальму! Где твои знаменитые ирония и сарказм? Где твои изысканные "хокку" и "сэдока" на все случаи жизни? Эта кобра из "Солнца и комет" меня заклевала. Я слышал, существуют звери, нечувствительные к змеиному яду...

- Угу, - откликнулся Костя. - Ежи и свиньи.

- И танки, - прибавил Стас. - Что с тобой нынче?!

- Я не понимаю, - сказала Рашида. - Причем здесь танк? Насколько мне, инженер-навигатору, известно, это резервуар для транспортировки жидкостей. Ты намекаешь на то, что Костя похож на резервуар, доверху наполненный противоядием?

- Паршиво у вас там, в "Солнце и кометах", с преподаванием истории, мстительно объявил Ертаулов. - Да будет коллеге известно, что танком именовалась бронированная боевая машина на гусеничном ходу. Не путать с японскими пятистишиями "танка", коих Костя большой ценитель... В нее садят из пушки, а она прет себе и даже не чихает. А потом давит гусеницами эту пушку. Со всем расчетом. Ну же, Второй, захлопни люк, прогрей мотор и пошевели гусеницами!

- Действуй, танк, - сказала Рашида низким, хрипловатым голосом, прожигая Кратова насквозь дьявольскими бесстыдными глазищами. - Раздави маленькую хрупкую змейку... если угонишься.

- Устал я от ваших зоологизмов, - произнес Костя. - Пантеры, змеи, танки... Обезьяна эта кретинская с дурацким бананом.

- Допустим, на пятачке уже медведь, - вставил Ертаулов. - Даже два.

- Неважно. Я пришел сюда поесть, и я это сделаю. А вы как хотите. Мне завтра в рейс. Между прочим, вам тоже.

Костя замолчал. Понял, что вот-вот наговорит глупостей. Вместо этого он с ожесточением принялся разделывать курицу, похрустывающую золотой корочкой.

- Второй, следует ли это понимать как приказ поскорее закончить трапезу и отправляться на отдых? - смиренно осведомился Ертаулов.

Кратов обернулся. В просветах между струй радужного марева он увидел Пазура. Тот сидел совсем неподалеку от них в нетривиальной компании: с двумя бородачами и одним бритоголовым. В центре столика красовались две черные бутыли "Клико". Все, кроме мастера, были в обычных костюмах, а бритоголовый даже при галстуке в форме пышного банта. Бородачи походили друг на друга, как близнецы - оба крупные, курчавые. Может быть, они и на самом деле были братьями. Пазур, улыбаясь - зрелище довольно неожиданное рассказывал что-то весьма забавное. Странная компания оживленно реагировала на его слова и временами даже взрывалась хохотом.

- Не следует это никак понимать, - пробормотал Костя. - Я же сказал: как хотите. Только не мешайте мне съесть мою курицу.

- Не волнуйся, друг, - улыбнулся Стас. - Я убью каждого, кто посягнет на твою курицу. Запомните все: курица в зубах моего друга священна.

- Ну вот все и разъяснилось, - сказала Рашида. - Маленькая кобра недостойный объект для могучего танка. Ему бы крепостную стену в пятьдесят кирпичей толщиной.

- Неуд, Рашуленька, - сказал Ертаулов. - По истории тебе неуд! Танки - это из эпохи мировых войн. Средневековье тут ни при чем.

- Милый Стасик, - сказала девушка. - Ты обречен рядом с Костей. Тебе вечно будут перепадать все шишки, что предназначены ему. Он же в броне, а ты уязвим. Что толку стрелять по танку? Тебя же и ранит рикошетом. Разумнее сразу метить в доступную цель... Знаешь, кто ты? Маленький глупый мангуст, который изо всех сил притворяется бесстрашным охотником на кобр. И прыгает-то он хорошо, и зубки-то у него белые да острые. А вот умения защищаться нападая и нападать защищаясь он пока не накопил. Подожди немного, маленький мангуст. Твое время еще не пришло. Когда-нибудь ты победишь всех змей в округе. Если раньше не наткнешься сам по глупости на ядовитый зуб. Не торопись с атакой...

- Но ведь маленькая кобра тоже не обременена опытом, - осторожно предположил Ертаулов.

- Даже если так - даже если тебе хочется, чтобы было так - зубы у маленькой кобры ядовиты от рождения.

- И что же теперь делать маленькому глупому мангусту?

- Потанцевать с маленькой коброй. Оба притворятся, что у них все серьезно, что они большие мастера боевых действий. И никто не будет знать, что это лишь притворство. Кроме них самих. Да еще могучего танка, грозы жареных куриц.

- Учти, дочь великого танцовщика, - сказал Ертаулов. - "Голубые Сатурны" вовсе не так неуклюжи, как мнится "Солнцу и кометам"!

Он встал, протягивая руку девушке. Та ленивым, тягучим движением подала, а скорее - подарила ему свою ладонь. Их пальцы переплелись. А затем Рашида выскользнула из кресла, будто язык алого пламени, тяжелые пряди ее волос смазали Стаса по лицу. "Прощай, Второй, - застонал Ертаулов. - Звездоходы погибают, но не сдаются!.." Они исчезли за стеной дыма.

Кратов неожиданно испытал глубочайшее облегчение. Словно стопудовая ноша свалилась с плеч.

С ним уже бывало такое. Три года назад, когда весь курс проходил адаптацию к перегрузкам.

Во времена первых робких напрыгов человека в космос перегрузки были самым обычным делом. Управление гравитацией поставило на них крест, все фазы полета проходили при обычной, земной силе тяжести - разумеется, если экипажу по какой-то причине не хотелось острых ощущений. На планетах-гигантах, если кому-то взбредала фантазия туда соваться, использовались гравикомпенсаторы. Но звездоход должен быть готов ко всему. Теоретически - на практике такого еще ни разу не случалось - гравикомы могли отказать. А отказ техники для звездохода не повод к отступлению...

Когда Костя выполз из имитационной камеры после первого сеанса, слепой, глухой и отупевший, он внезапно почувствовал, что взлетает. Земля больше не удерживала его! Он судорожно вцепился в чью-то протянутую руку, чтобы его ненароком не унесло под потолок. "Пятикратка, - сказал кто-то рядом. - Ты сейчас весил полтонны. Как хорошо упитанная горилла". - "Вот жалко-то зверушек, - пробормотал Костя набрякшими губами. - И как они только себя таскают всю жизнь?.." - "Еще шутит, - отметил невидимый собеседник. - Молодец. Будет толк".

И теперь, с уходом Рашиды, он будто заново родился на свет. К нему мигом подкатил аппетит, пошловатые голографические миражи больше не раздражали до подкожного зуда. Косте стало хорошо и покойно. И в то же время чуточку не по себе.

Потому что он вынужден был признать: именно прекрасная Рашида повинна в его угнетенном состоянии!

6

- Добрый вечер, Второй, - услышал Костя над самым ухом.

Он поспешно отодвинул блюдо и засуетился, чтобы выбраться из-за стола и приветствовать мастера, как полагается по уставу.

Пазур поморщился и жестом отмел его позывы громко и внятно доложить, что экипаж жив, здоров, весел и развлекается на всю катушку.

- Угомонись, - сказал он. - В тавернах все равны, и капитаны, и матросы. - Это прозвучало, как строка из старинной, забытой всеми песни. Быть может, так оно и было. - Не очень-то мне по нраву торчать перед тобой с задранной головой и узнавать то, что я и сам вижу. Хотя, не скрою, любопытно наблюдать твою приверженность уставам, которые уже лет этак двести тлеют и все никак не могут окончательно рассыпаться в прах.

- Как же без устава? - спросил Костя недоумевающе. - А дисциплина?

- Очень даже распрекрасно без устава, - промолвил Пазур, наливая себе в пустовавший бокал темно-красного сауэра. - Как это делалось в старину: сел на метлу и полетел... Что есть устав? Свод ветхозаветных правил, среди которых ярчайший перл - табель о рангах. Экзотика, антураж. В юности всем хочется познать точную меру своим достоинствам. Расставить все по ступенечкам: ты лучше бегаешь, зато я лучше прыгаю, а бегать непременно научусь... Устав сообщает полную определенность. Сразу видно, кого следует выслушивать со всевозможным почтением, а кого можно и пошпынять. Достаточно лишь бросить взгляд на регалии. Ясно, чего ты уже достиг, а до чего тянуться и тянуться. Устав - как летная форма, как нагрудные знаки, с которыми вы и во сне не разлучаетесь. Масса декорума, минимум целесообразности. Наши корабли, наш опыт, мы сами давно переросли все эти регламенты... - Пазур вдруг сморщился еще сильнее против обыкновенного и с негодованием поглядел на бокал в своей руке. - Что за кислятину ты пьешь, Второй?! Пощади свой желудок перед полетом!

Костя стиснул зубы и опустил глаза, чтобы не рассмеяться.

- О чем я? - спросил Пазур, брезгливо отпихнув недопитый сауэр. - Так вот, об уставах. Табель о рангах вещь, конечно, приятная. В молодости каждая новая ступенька вверх отзывается сладостным щекотом под мышками у собственного тщеславия. Но... ты, наверное, пока не знаешь, а если знаешь, то не веришь, что это неизбежно... однажды наступает момент, когда делается абсолютно неважно, кого же ты сумел обогнать, а кто там еще маячит впереди. На смену беготне за успехами заступают иные ценности. Ты перестаешь накапливать и начинаешь отдавать. Как сверхновая... Вместо самосовершенствования - обычная работа. В меру умения и сил.

- Но ведь чем больше я накопил, - сказал Кратов, - тем больше могу отдать. Если я не достиг совершенства в своем деле, кому я буду нужен?

- Совершенствуйся сколько влезет, на здоровье, - усмехнулся Пазур. Только успей отдать. Некоторые, между прочим, не успевали. Что проку от их успехов? Даром истраченная жизнь, жаль таких. Вот если бы каждый мог знать свой день и час, когда хватит разбегаться и пора взлетать! Но у человека нет для этого приборов, как у самого паршивого блимпа. Блимп знает, когда взлетать. Наверное, сверхновая знает, когда взрываться. А человек не знает. Колеблются где-то чаши весов: на одной то, что взял себе, на другой - то, что успел отдать. А ты их не видишь... Но ты не переживай, Второй. Ошибки бывают редко. Чему-то мы все же научились как разумный вид за те немногие годы, когда вразумились. - Пазур помолчал, разглядывая Кратова выпуклыми стеклянистыми глазами. - Должно быть, я не слишком внятно доношу до тебя вселенскую мудрость?

- Ну, отчего же, - смутился Костя.

- Да я и сам знаю, что вожу корабли лучше, чем воспитываю себе смену. Одно меня утешает: в этой мудрости особой нужды нет. Сейчас, здесь, в таверне, ты, все едино, пропустишь мои слова мимо ушей. Не поверишь мне, что так все и будет. Думаешь себе втихомолку: "Болтай, старый перец, болтай... Я-то знаю, что первый навигатор лучше, чем второй, что Звездные Разведчики смелее всех на свете, что носить шевроны раддер-командора почетнее, чем латать дыры в отсеках грузового блимпа..." Ничего. Не пройдет и пяти лет, как я окажусь прав. И все случится так просто и обыденно, что ты и не вспомнишь обо мне, а будешь полагать, что так оно всегда и было.

- Я понял вас так, - начал Кратов, - что с завтрашнего дня мы можем забыть про все уставы...

- Ничего ты не понял, - оборвал его Пазур. - Забыть он захотел... Когда Длинный Эн взял меня третьим навигатором в загалактический бросок, я величал его исключительно полным титулом и ухитрялся бледнеть и краснеть одновременно, когда он ко мне обращался. "У парня уставные схватки, потешался Длинный. - Дайте ему валерьянки. И увидим, перетащит ли он свою любовь к регулам через гребень первой волны". Длинный Эн меня недооценил. Я переехал, помня устав наизусть, через две гравитационных волны, и только третья вышибла его из меня напрочь. Потому что крикнуть "ты" получается короче, нежели "разрешите обратиться, командор". Но никто из вас еще не побывал в штормах. Так что не торопитесь в космические асы.

Пазур поднялся, рассеянно глядя по сторонам. Костя тоже встал. Он почему-то не был убежден в том, что мастеру потребуется задирать голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

- Гм, - сказал Пазур. - Как ты, наверное, догадываешься, я отметил нарушение формы инженер-навигатором.

- Это моя вина, Первый, - потупился Костя.

- Твоя, твоя. Это уж точно... Забудь об этом. Девочка очень красивая, и с этим приходится считаться. По-моему, она решила, что красота - это оружие, которое не должно ржаветь в ножнах. Честно говоря, я не знаю, хорошо это или плохо. Но если девочка думает, что ее место в космосе, не будем ей мешать. Космос всех рассудит. Своих он принимает, а посторонних выплевывает, как вишневую косточку. Далеко и без мякоти.

- Как вы думаете, Первый, - негромко произнес Кратов. - Меня он выплюнет?

Пазур пожал узкими худыми плечами.

- Что я, провидец? - спросил он. - Мне кажется, не выплюнет. Но космос может иметь иное мнение. Итак, я ухожу, Второй. Пускай эти шалопаи считают, что я их не видел. А ты не забывай, что завтра полет.

Он бросил короткий взгляд на пятачок, где в клубах цветного дыма бесновались гигантские фантомы. Лицо его снова перекосилось, будто он глотнул кислятины.

7

- Ты меня почти покорил, "Сатурн", - объявила Рашида, падая в кресло. Ее щеки полыхали, глаза горели, от вечерней прически не осталось и следа. - Я действительно не ожидала, что ты так здорово танцуешь!

- Да кто я перед тобой? - воскликнул Ертаулов. - Мойдодыр, вылезший на подмостки большого балета! Честное слово, Рашуля, это я без ума от тебя. Зачем ты себя губишь? Иди на сцену, радуй людей, очаровывай их, это твоя стихия. А в Галактике тебе делать нечего, или я ни черта не смыслю в жизни.

- Конечно, не смыслишь, - согласилась Рашида. - Я лишена всяких задатков для настоящего танца. Гены моей матери оказались доминантными. К сожалению... И не кричи на весь зал, а то могут подумать, что ты в меня влюбился.

- А разве можно в тебя не влюбиться?!

- Я и сама так полагала. Оказывается, можно. Видишь, Костя ко мне абсолютно равнодушен. Даже разговаривать не хочет. И это меня озадачивает. Ну, а ты волен влюбляться сколько влезет. Если, разумеется, не ищешь взаимности.

- Что же это за любовь без взаимности? - нахмурился Ертаулов. Пустая трата времени и сил.

- Да ты еще дитя, хоть и прикидываешься звездоходом! - засмеялась Рашида. - На самом деле, мальчик, все происходит в точности наоборот. Высший смысл любви, как, наверное, и всего на свете, заключается в борьбе. Пока любовь не разделена, она наполнена борьбой за взаимность. Ее осеняют могучие и яркие чувства. Боль, тоска, ревность, даже ненависть! Человек любящий, но нелюбимый, живет полно, он ясно видит цель и сражается с судьбой за достижение этой цели. Чем она ближе, тем он счастливее, и это ощущение счастья нарастает. Оно становится поистине беспредельным, когда вдруг зарождается взаимность! Это как цунами: далеко в океане вспучилась волна, полого накатила на берег, вскинулась чудовищным таранным валом, ударила со всей силы - и схлынула, оставляя после себя грязный песок, дохлых рыб и обломки домов. Вот и разделенная любовь после бурного, но короткого счастья неминуемо превращается в привычку и скуку.

- Маленькая кобра прикидывается большой змеюкой, - покачал головой Стас. - Где ты, Рашуленька, нахваталась таких старческих мыслей?

- Сколько тебе лет, "Сатурн"? - спросила Рашида, сощурившись.

- Допустим, двадцать один, - ответил Ертаулов горделиво.

- Еще только двадцать один! А мне, милый мальчик, УЖЕ двадцать один! И в первый раз я смертельно влюбилась, едва мне исполнилось четырнадцать. О, как я страдала от безысходности! Как торопилась повзрослеть, чтобы ОН обратил наконец на меня свой взор! Видит небо, я целых полгода ходила с фиолетовым от слез носом и была счастлива.

- А потом? - с живым интересом осведомился Стас.

- Потом я возненавидела всех мужчин. Чуть позже утратила вкус к жизни и выбирала, каким образом будет уместнее покончить с нею счеты: утопиться или выпить яд. Чтобы не пострадал цвет лица... А еще спустя короткое время снова влюбилась.

- Тогда конечно, - сказал Стас. - Мне с тобой не равняться. Должно быть, я не настолько совершенен, чтобы влюбляться хотя бы трижды в год. Второй, а ты как думаешь?

- Не знаю, - пробормотал Костя сердито. Ему снова было не по себе. Тоже, нашли тему перед самым полетом.

- А все-таки? - Рашида смотрела на него, не мигая распахнутыми на пол-лица глазищами.

- Мне кажется, любовь - не только всякие там страсти и переживания, сказал Кратов, рдея. - Это еще и ответственность перед любимым человеком. Ты дал кому-то веру в себя. Наобещал ему все сокровища мира - пусть сгоряча, от головокружения. Так и дари ему все, что можешь и пока можешь, докажи ему, что ты не пустобрех.

- Вот замечательное слово, - произнес Ертаулов удовлетворенно. - Уже не первое сегодня. Ты, Костя, нынче небывало щедр на словесные диковины.

- А если надоело? - спросила Рашида. - Если скучно стало? Что же, вот так и торчать всю жизнь подле опостылевшего человека и доказывать ему свою любовь, которой и след простыл?!

- В любви не должно быть суеты, - упрямо сказал Костя. - Любить надо уметь. Если не дано тебе - так и будешь вечно метаться и рыскать. А уж коли дано, так и сам будешь счастлив, и другого человека сделаешь счастливым.

- Но так не бывает, Костя! - возразила Рашида. - Любовь - это вспышка, ослепление! А то, о чем ты говоришь, только бесконечное тление. Бог весть, какие силы способны его поддерживать. Это все что угодно, а не любовь!

- Мне кажется, мы произносим одно и то же слово, - сказал Кратов. Но думаем о разных вещах.

- Ты меня прости, Рашуля, - заявил Ертаулов. - Я, разумеется, твой рыцарь отныне и навек, выпусти меня сейчас на турнир, я бы всех из седел повыбивал с твоим именем на устах... Но ничего не могу с собой поделать, я с Костей солидарен.

- Да вы просто не знаете, что такое настоящая любовь! - возмутилась Рашида. - Вы же северные варвары, мороженая кровь, о чем мне, дочери теплых морей, с вами спорить?!

- И прекрасно, - сказал Ертаулов. - И не будем. У нас для этого еще целый полет впереди. Кстати, Второй, не мастер ли подсаживался к нашему столику? Или мне помстилось?

- Он самый.

- Ну и как? Попил он из тебя кровушки?

- Вовсе нет. - Костя помолчал и добавил: - Похоже, мастер на корабле и мастер вне корабля - два разных человека.

- Так что же он тебе сообщил?

- Ничего особенного. Ругал уставы. Немножко поучил жизни. Так, самую малость. Вспоминал какого-то Длинного Эна.

- Кто этот Длинный Эн? - спросила Рашида.

- Я не знаю.

- Любопытно, - промолвил Ертаулов. - Толстый Брюс - это Брустер Силквуд. Счастливчик Мак - это Дмитрий Макаров...

- Этих мы еще застанем в Галактике, - сказал Рашида. - Мастер же имел в виду кого-то из своего поколения. Из тех, кто ушел или уйдет со дня на день.

- Речь шла о загалактическом броске, - сказал Костя.

- Гадать бесполезно, - махнул рукой Стас. - Лет пятьдесят назад, когда мы только начинали готовить своих страйдеров по просьбе Галактического Братства, там перебывали тысячи и тысячи.

- Разве так важно, что это за Длинный Эн, с которым когда-то летал наш мастер? - пожала плечами Рашида.

- Быть третьим навигатором под командой аса всегда приятнее, - веско заметил Ертаулов.

- Асы не командуют грузовиками, - сказала Рашида.

- Однако же в загалактическом броске он побывал, - проговорил Кратов.

- После чего мифический Длинный Эн списал его из страйдеров!

- Ну и списал, - нахмурился Костя. - Поглядим еще, что будет с нами в его годы.

- Нет, не хочу! - встряхнула головой Рашида. - Не надо глядеть на меня тогда! Я стану жуткой старухой, седой, костлявой, со скверным характером. Все мои рыцари разбегутся по семейным очагам раздувать слабые фитильки своих вечных любовей... Даже представить страшно! И хватит разговоров, - она вдруг схватила Кратова за руку и сжала ее что было сил. - Костя, ты идешь со мной танцевать.

- Я не Стас, - сказал Кратов с вымученной улыбкой.

- Вижу, - коротко ответила Рашида.

- Иди, Второй, - промолвил Ертаулов. - Тебя я убивать не стану. И потом, мне нужно что-то решить с этой штукой, - он кивнул на блюдо с оранжевой пеной, уже слегка просевшей посередке.

8

Серебряная россыпь клавесина. Чистый высокий голосок скрипки с деревянным корпусом, без малейшей примеси обычного электронного мелосинтеза. По-старинному изысканные и в то же время наивные, отрешенные от прозы бытия музыкальные фразы. Менуэт, заплутавший среди столетий, перепутавший танцевальную залу графского поместья с двигательным отсеком орбитальной базы, в котором обосновался старый одессит Миша Винярский...

Голова Рашиды лежала на плече у Кратова, проволочно-жесткие пряди ее волос щекотали ему шею. Он чувствовал ее спокойное дыхание, тепло ее тела, запах ее кожи и паническое трепыхание собственного сердца.

- Ну что ты, - шепнула девушка. - Не бойся меня, не дрожи. Вот будет нелепость, если ты сейчас на глазах у всех повалишься без памяти!

- Я совсем не то танцую, - пробормотал Костя. - Я вообще не умею танцевать.

- Теперь это неважно. Я тоже танцую не то. Но разве у нас плохо получается?

На пятачке церемонно кланялись и расшаркивались друг перед дружкой медведь в напудренном парике, расшитых золотом камзоле и панталонах, и медведица в пышной куделе "а ля Фонтань" и просторном парчовом платье.

- Уж это ни в какие ворота, - проворчал Костя.

Рашида тихонько засмеялась.

- Не принимай всерьез, - сказала она. - Никакая это не пошлость. Ты не видел еще настоящей пошлости. Просто ребята из команды Винярского шалят, резвятся. Ерничают, хотят позлить стариков и моралистов. Вроде тебя. И вообще - почему ты думаешь о каких-то пустяках, когда ты должен думать только обо мне?!

- Это Стасу полагается, - произнес Костя. - Он тебе в любви объяснялся.

- Стас мне неинтересен. Красивый впечатлительный мальчик. Таких, как он, толпы повсюду. Если бы я захотела, то каждый день собирала бы коллекцию подобных объяснений.

- Зачем же ты собралась в Галактику? Там ты свою коллекцию не пополнишь.

- Я же сказала: если бы захотела... Но я не хочу. Я надеюсь, что в Галактике таких, как ты, окажется больше, чем таких, как он.

- Бедный Стас... Чем же я лучше его?

- Ты сильный. Ты не суетлив. Как ты там говорил: в любви не должно быть суеты. В тебе есть стальной стержень, о котором ты и сам, наверное, не подозреваешь. Тебе не нравится, когда кто-то решает за тебя. Ты привык брать все на свои плечи. Видишь, сколько я о тебе знаю?

- Просто поразительно.

- Еще бы! Недаром мои друзья считают меня ведьмой в ангельском обличье. На самом деле я всего лишь женщина со всем набором истинно женских качеств. Настоящая женщина способна читать в душах мужчин, как в детской книжке. Для нее там все понятно: крупными буквами и с цветными картинками. Настоящая женщина умеет предсказать любому мужчине его судьбу, едва дотронувшись до его руки.

- Что же ты предсказываешь мне?

- Ничего особенного. Хотя тебе и достанется в этой жизни... Твой стальной стержень будут гнуть и ломать. Хотела бы я знать, что будет, если он все же переломится!

- Я просто умру.

- Вот еще! От такого не умирают. Попросту становятся другими. Иногда даже удается починить сломанный стержень, хотя трещины напоминают о себе до самой смерти.

- Ну откуда, откуда ты все про всех знаешь?!

- Не забывай, что тебе, как и Стасу, только двадцать один годик, а мне целых двадцать один. Это означает, что я чуть ли не вдвое тебя старше.

- Я слыхал про женскую логику. Оказывается, существует еще и женская математика!

- А ты как думал? И не только математика с логикой... Между прочим, в этих науках нет ни единого специалиста мужчины, что бы вы там себе ни воображали.

- Ничего я не воображаю...

- Конечно, милый Костя. Это не твоя стихия. Женщины - не лучшее применение твоим силам. Дон Кихот не сумел найти себе достойного соперника ниже ветряной мельницы. Тебе, я думаю, и звезда покажется мелковатой. Мне не хочется портить тебе настроение, но одно мрачное предсказание жжет мне душу.

- Говори, я стерплю.

- Даже язык не поворачивается... Мне кажется, Костя, ты обречен на вечное одиночество. Разумеется, иногда ты будешь испытывать некое чувство, которое по неведению будешь принимать за любовь. Но вряд ли ты найдешь счастье. Женщины не ответят тебе взаимностью. Ты отпугнешь их своей силой. Мне кажется, в своих скитаниях по Галактике ты не встретишь ту, которая тебя полюбит. Или же там, куда забросит тебя судьба, просто не окажется ни единой женщины.

- Последнее выглядит правдоподобно. И это хорошо. Женщин покуда не допускают туда, где опасно.

- Если бы только это, Костя! - Рашида вздохнула и прижалась к нему всем телом, упругим и жарким. - Но одна женщина всегда сможет и понять тебя, и полюбить, и не испугаться твоей силы.

- Кто же она? - усмехнулся Кратов.

- Разумеется, я! - воскликнула Рашида. - Как ты этого не поймешь?!

- Это что - тоже объяснение? - нахмурился Костя.

- Нет, я не люблю тебя... сейчас. Я просто способна на это, в отличие от большинства всех прочих женщин Галактики. Мы с тобой похожи. Быть может, мы были созданы друг для друга. Но пока между нами ничего нет, кроме того, что я уже осознала наше взаимное предназначение, а ты еще нет.

- Ты говоришь это всем, кто тебе нравится?

- Какая разница? Главное, что сейчас я говорю это тебе.

- Так не шутят, - сердито сказал Костя и попытался отстраниться, но у него ничего не вышло.

- Я не шучу, - прошептала Рашида ему на ухо. - Я колдунья в ангельском обличье. Мне стало ясно, что ты мой, едва только я увидела тебя в первый раз. Тебе никуда от меня не спрятаться. Я тебя приворожу... Хочешь, уйдем отсюда?

- Куда?..

- Куда скажешь. Ко мне, к тебе, в открытый космос - угоним корабль. И я покажу тебе, какая я колдунья...

Кратову все же удалось высвободиться. Он ощущал себя идиотом.

Самая красивая девушка из всех, что он встречал, стояла напротив, притягивала его к себе, манила взглядом горящих глаз. А он ничего не мог с собой поделать. Видно, и впрямь они были похожи - как одноименные заряды. Чем сильнее влекла его Рашида, тем дальше его от нее отталкивало. Мистика, чертовщина...

Костя отступал шаг за шагом к выходу из зала, его трясло, он сознавал себя подлым предателем. Но предателем по отношению не к Рашиде.

Кого же он предавал, кого?!

- Ты что, Костя? - спросила Рашида, растерянно улыбаясь. - Все-таки решил упасть в обморок?

- Вроде того, - пролепетал Кратов. - А ты говоришь - сильный...

Могло случиться все, что угодно. Девушка могла влепить ему затрещину, как подонку. Могла расхохотаться ему в лицо. Он того заслуживал.

- Вот-вот, - сказала Рашида печально. - Ты и сейчас не хочешь, чтобы за тебя решала я. Другой на твоем месте был бы на седьмом небе от счастья. А ты снова берешь все на себя. Ничего, Костя. Я гордая, но не с тобой. Тебя я подожду.

9

Кратов тихонько толкнул дверь каюты, на цыпочках прошел по пружинящему полу, расстегивая куртку. Он неплохо видел в темноте, и ему удалось добраться до своей койки без излишнего шума. Однако Стас все же заворочался, засопел в другом углу, зашебуршал одеялом.

- Казанова фиговый, - сказал он внятно. - Друзья так не поступают.

- Честное слово... - попытался возразить Костя, покраснев.

- Молчи, ловелас. И без тебя знаю, что ты здесь ни при чем. Что я слепой? Но если тебя завтра снимут с полета, я буду только рад. Поделом: либо корабли водить, либо амуры вертеть.

- А сам-то, сам! - возмущенно застонал Кратов.

- Главное в нашем деле - вовремя отступить, - бухтел Ертаулов, закапываясь в одеяло с головой. - Построить редуты и флеши...

- Ну-ну, - пробормотал Костя и после паузы добавил мстительно: Фортификатор фиговый.

Он лежал с закрытыми глазами. Спокойно, расслабившись, как учили. И непонятная, так и необъясненная для себя тревога оставляла его - едва ли не впервые за весь день. Уходила в прошлое, затерявшись в толчее прежних полудетских, полувзрослых забот и мыслей, которым, наверное, уже не было места в завтрашней жизни. Но, пропадая, из-за дремотной пелены она еще продолжала грозить: "Вернусь. Не знаю, как все прочее, но я-то вернусь".

"И на здоровье, - умиротворенно думал Костя. - Вот вернешься, тогда и разберемся. Что попусту пугать..."

Теперь он был один, совсем один - давно уснувший Стас не в счет - и в нем не оставалось и следа душевного разлада.

Где-то рядом, за слоями броневых плит и жаропрочной керамики неслышно плыла Земля. У нее была своя жизнь, которая, следовало признать честно, не так уж и волновала Кратова сейчас. Что такое, если разобраться, Земля? Планета-дом, планета-гнездо, голубой с зеленым шарик, расцвеченный сполохами мегаполисов. Родной, единственный и так далее, но - всего лишь песчинка в пустыне, капля в океане. И его, и все сущее на этом свете обнимает, обволакивает звездный кокон Галактики.

Костя попытался, только рискнул вообразить, что же там творится среди шелковых волокон этого кокона, и у него закружилась голова. Ему рано еще было, не окреп... И он отступился, перевел мысли в привычное русло и подумал о том, как завтра, нет - сегодня, усядется в кресле второго навигатора. Поплотнее, поудобнее, надолго - пока не придет пора занять кресло первого. Опустит пальцы на клавиши управления и будет с полным осознанием собственной значимости выслушивать четкие и весомые команды мастера и сам в свою очередь отдавать такие же команды.

Открыты мне Небесные врата,

Из перьев птиц я надеваю платье;

Взнуздав дракона, мчусь я неспроста

Туда, где ждут меня мои собратья...

[Цао Чжи. Пер. с кит. Л.Черкасского]

И все будет замечательно.

10

Навстречу Косте из-за двери со светящимся красным крестом выскочил Ертаулов, розовый и счастливый. На ходу он застегивал форменную куртку.

- Чист, непорочен, и хвост заворочен! - объявил он. - Через полтора часа улетаю в Галактику, а вы как знаете. Рашуленька, идем пить кофе, а Костя нас догонит.

- Мастер уже прошел? - спросил Кратов, испытывая совсем уж никчемную в такой момент слабость в поджилках.

- Еще чего! - изумился Стас. - У него же "вечная карта". Мастер с брезгливой миной - мол, знаю я вас, штафирок, - заходит в медпост, сует карту в нос ближайшему эскулапу. Все встают и делают под козырек, после чего он садится и требует себе прохладительного.

- Значит, он тоже там?

- Где же ему быть?!

- Хотела бы я видеть, как этот дедушка делает под козырек нашему мастеру, - сказала Рашида с сомнением.

- Пожалуй, ты права, - согласился Ертаулов. - Такой старичок свободно мог и начихать на любую "вечную карту". Знаешь, кто он? Я тебе потом расскажу. - Он подхватил улыбающуюся Рашиду под руку. - Мы ждем тебя в баре, Второй. Только не рассиживайся там, не груби медикам. А то, не ровен час, и впрямь снимут тебя с полета. Вот будет конфузия! Представляешь, Рашуля, - обратился он к девушке, возмущенно возвышая голос. - Заявляется наш Второй едва ли не под утро, весь в губной помаде...

Костя нахмурился и толкнул дверь.

Казалось, яркий свет бил сразу со всех сторон, и даже от пола исходило некоторое сияние. Первым, что бросилось Кратову в глаза, было громоздкое сооружение, напоминавшее заблаговременно распахнутый саркофаг. Среди звездоходов оно было известно под названием "Железная дева" и предназначалось для сбора информации о телесном благополучии по всем параметрам сразу. По сути этот саркофаг являл собой архисложную систему самых разнообразных датчиков. Косте он был не в новинку, и при виде его тот самым непонятным образом успокоился.

Рядом с "Железной девой" за невысоким столиком сидели двое в белых одеяниях, что символизировало их принадлежность к медицинской службе. Один - глубокий старец, совершенно лысый и почти черный от "загара тысячи звезд". Он глядел на Кратова в упор бесцветными глазами, больше похожими на пуговицы, и даже не мигал. Другой выглядел ненамного старше самого Кратова и, судя по всему, очутился здесь волей случая: не то по делам своего ведомства, не то собирал материалы для какой-нибудь там монографии о воздействии космических факторов на человеческий организм. Тонкие льняные волосы его ниспадали на плечи, губы в мягкой светлой бороде непрестанно шевелились, будто он с трудом сдерживался, чтобы не проронить лишнего слова. Еще один медик в белых же брюках и пестром свитере сидел спиной возле терминалов "Железной девы" и что-то записывал. В углу за отдельным столиком, в глубоком кресле возлежал Пазур. Перед ним действительно стоял высокий запотевший стакан.

- Здравствуйте, - сказал Костя.

Губы молодого медика нервно задергались. Пазур недовольно поморщился, а старец продолжал буравить Кратова стеклянными глазками.

- Второй навигатор мини-трампа "пятьсот-пятьсот" Константин Кратов, спохватился тот. - Прибыл для предполетного медицинского осмотра.

- Хвала аллаху, - проворчал Пазур и потянулся за стаканом.

- Карту! - хрипло каркнул старец.

Костя поспешно подал ему свою личную карточку - белый пластиковый квадратик размером с ладонь. Старец тщательно осмотрел ее со всех сторон, будто опасался подделки. Затем не глядя ткнул человеку в свитере, который так же, не глядя, принял ее и уронил в щель дешифратора.

- Подлинная, - сказал он, не оборачиваясь.

- Раздевайтесь, - проскрипел старец.

Костя медленно избавился от одежды, с подчеркнутой аккуратностью сложил ее на пустом диване за ширмой, после чего вернулся в центр комнаты, слегка холодея от смущения. Пазур неопределенно хмыкнул. Молодой медик откинулся в своем кресле. На его лице было написано глубочайшее удовлетворение.

- Титан, - сказал он звучно. - Геркулес!

Человек в свитере наконец обернулся. У него было унылое вытянутое лицо, похожее на добрую лошадиную морду.

- Что и говорить, - произнес он со вздохом. - Красивый мальчик. Но девочка была лучше.

Костя вдруг представил, как с полчаса назад вся эта компания точно так же таращилась на обнаженную Рашиду, и почувствовал, что начинает злиться. Менее всего его беспокоил старик с пустым равнодушным взглядом. Но лучше бы здесь не было этого самодовольного молодца, и уж во всяком случае - мастера!

- Все хороши, - сказал молодец. - О девушке у меня и слов не находится, но там прекрасная наследственность. А тут нечто иное. Кропотливая, тщательная, умная работа над собственным телом. Совершенство силы. Великолепная мышечная архитектура. Что это? - спросил он Кратова. Гимнастика, борьба? Или же, пронеси Господи, тривиальный атлетизм?

- Борьба, - пробурчал Костя.

- Вы знаете, я не только медик. Я еще и скульптор. Не знаю, кто я больше... Моя фамилия Кристенсен, не слыхали? - Костя отрицательно мотнул головой. - Недавно у меня была выставка в Стокгольмском Центре искусств. По моим сведениям, отзывы неплохие. Верьте профессионалу: вашему телу можно завидовать. Вот я так просто погибаю от зависти. И еще от сожаления, что такой материал через несколько часов улетит из моих рук неведомо куда, а я даже не успею вас запомнить.

- Это еще неизвестно, - внезапно лязгнул старец. - Улетит материал, или не улетит, покажет осмотр.

- Вот я сижу здесь, - продолжал Кристенсен, - и думаю о том, как мне уговорить вас троих после полета прийти в мою мастерскую в Висбю, на Готланде. Я задумался об этом, когда здесь побывала девушка. А когда пришли вы, я понял, что это просто необходимо для меня. Да и для человечества, впрочем, тоже. - Пазур в своем углу снова хмыкнул. Напрасно иронизируете, командир. У вас прекрасный экипаж, а вы того не понимаете.

- Прекрасный экипаж, или из рук вон, я увижу только в полете, сказал Пазур.

- У вас искаженный подход к прекрасному, - не унимался Кристенсен, все более воодушевляясь. - Он искусственно сужен, хотя и в нем есть определенный смысл, который, мне кажется, от вас ускользает. - Пазур в очередной раз хмыкнул, теперь с изрядной долей негодования. - Разумеется, телесное совершенство неизбежно сопровождается нравственной чистотой, душевным равновесием и отточенностью нервных реакций, что так важно для исполнения близких и понятных вам профессиональных функций. Хотя, подчеркиваю, это лишь производная от телесной красоты... В самом деле, соглашайтесь, - обратился Кристенсен к озадаченному таким напором Кратову. - Я назову эту скульптурную группу "Устремленные в небо". Между прочим, девушка дала мне свое согласие. Правда, юноша, что был перед вами, отчего-то много смеялся и, похоже, не воспринял мое предложение с надлежащей серьезностью. Но я с ним еще переговорю...

- Простите, - сказал Костя. - А Олега Ивановича вы уже уговорили?

- Какого Олега Ивановича? - опешил Кристенсен.

- Меня, - пояснил Пазур и неожиданно улыбнулся.

- Я об этом как-то не думал... Это разрушит концепцию замысла... Ведь главное в ней - красота, сила, молодость... - Кристенсен окончательно смешался и замолчал.

Старец, все это время пяливший на Кратова блеклые глазки-ледышки, вдруг часто заморгал и рассыпался мелким хихиканьем.

- Хорош он будет, - проскрипел он, ткнув пальцем в сторону Пазура. Нагишом, в такой компании...

- Всякий Кристенсен мечтает стать Торвальдсеном, - сказал человек в свитере недовольным голосом. - Давайте делом займемся!

- И то, - согласился старец, оправившись от внезапного приступа веселья. - Что у него за шрамы на груди?

- Полигон, - ответил человек в свитере. - Адаптация первой ступени. Внутренними повреждениями не сопровождались. Носят скорее декоративный характер.

- Тогда уж лучше один глаз долой, - сказал старец. - Или ногу оттяпать. И эффектно, и всегда на виду... В "Железную деву"!

Костя послушно двинулся к саркофагу. Следом за ним поспешил и Кристенсен с намерением помочь.

- Ногами, пожалуйста, сюда, - сказал он.

- Я знаю, - промолвил Костя, становясь на холодный металлический диск.

- И все же я хотел бы вернуться к нашей беседе... - смущенно начал Кристенсен.

- Можно, я подумаю? - спросил Кратов. - Буду лежать и непрерывно думать.

Створки "девы" мягко сомкнулись, диск под ногами мелко завибрировал и вдруг провалился куда-то вниз. "Лежать" было не самым точным термином, чтобы обозначить положение человека внутри саркофага. Скорее, Костя висел в невидимых упругих тенетах силовых полей, спеленатый ими, как настоящая мумия, а к его телу отовсюду, жадно трепеща, тянулись стрелки, щупальца, языки датчиков. Прямо в лицо ему прянули коленчатые, как паучьи лапы, трубки с объективами на концах. Костя непроизвольно мигнул.

- Не жмуриться!!! - рявкнули над ухом.

- Косточки и впрямь целы, - проскрежетал старческий голос. - А шрамы безобразные. Будто его начали свежевать, да мясника спугнул кто-то...

- Впечатлительных девушек это должно разить наповал, - сказал Пазур, и при этих словах Кратову живо представилась его кислая физиономия.

- Сердце прекрасное! - провозгласил Кристенсен. - Наверняка доброе и любвеобильное.

- Дайте-ка мне взглянуть на такое сердце, - проворчал Пазур. - Где там у людей помещаются добро и любовь... Дьявол, как вы различаете, где сердце, где печень?!

- Да вот же, вот это, красное с желтым. А показать вам, где обитает душа?

- Подите вы с вашей метафизикой...

Костя парил в темноте и прохладе, закрыв глаза, и воображал, как они просвечивают его, простреливают импульсами, заживо анатомируют на своих экранах. Наверное, сейчас он перестал для них существовать как человек и личность. Обратился в материал, если воспользоваться словами Кристенсена. В удачно скомпонованный набор костей, мышц и органов.

- Кровь прекрасная! - объявил Кристенсен.

- Так, с фаршем покончено, - подытожил старец. - Давайте мне его мозги, это уж моя епархия. Где тут у него голова...

Кратов ощутил, как на затылок ему легла просторная ладонь с растопыренными пальцами. На самом деле это лишь почудилось. Просто к голове придвинулась особая группа датчиков, ведавшая высшей нервной деятельностью, и принялась за работу, которая в медицинских кругах называлась, кажется, "ментографией".

- Ну что, отпускаем на волю? - скучным голосом спросил человек в свитере.

- Подождите, - резко сказал старец.

Все притихли. "Что он там нашел?" - подумал Костя слегка обеспокоенно и попробовал пошевелиться. Безуспешно - невидимые путы держали крепко.

- До старта меньше часа, - нарушил паузу мастер. - Какие-нибудь проблемы? В полете мне обязательно потребуется второй навигатор.

Костя похолодел.

- Прикусите лингву, - раздраженно сказал старец.

- Простите? - не понял Пазур.

- Язык, язык... - шепотом подсказал Кристенсен.

- Вот именно, - продребезжал старец. - Видите всплеск? Вы перепугали его своей болтовней и покорежили мне всю ментограмму. Он же все слышит там внутри!

"Я все слышу, - подумал Костя тревожно. - Если он объявит о моем отстранении от полета, я прямо здесь и умру!"

Тугая паутина силовых полей внезапно расступилась. Пятки коснулись холодного металла. Крышка саркофага дрогнула и отошла.

Старец стоял спиной к полыхающим экранам. Сгорбленный, сморщенный, темнокожий, он походил на злого колдуна. Его иссохшая, словно сук древнего дерева, рука трудно поднялась на уровень лица, крючковатые пальцы раздвинулись... Теплая волна упруго толкнула Костю в грудь, обволокла, тихо и нежно погладила кожу.

- Успокойся, - сказал старец неожиданно ласковым голосом. - И подойди ко мне.

Неловко переступая непослушными ногами, Костя приблизился. Все молча смотрели на него. Теперь со всей очевидностью стало ясно, кто главный в этой комнате.

- Я буду говорить с ним без свидетелей, - промолвил старец.

Медики беспрекословно двинулись прочь. Пазур растерянно хмыкнул, пожал плечами и тоже вышел. Старец глядел на застывшего Кратова снизу вверх, глаза его оживали, обретали выражение и даже цвет.

- Расскажи мне, сынок. Все по порядку. Что с тобой стряслось неделю назад?

- Со мной... неделю назад?

- Если ты в состоянии рассказать мне - сделай это. Никто не узнает. И я, выслушав, заставлю себя забыть. Просто я хочу успокоить себя.

Костя потер лицо ладонями. С ним действительно что-то происходило все эти дни. Какая-то трещина рассекала его память, мешала ему, непостижимым образом усложняла жизнь, лишала равновесия. Туманные намеки Ертаулова на неведомые ему самому обстоятельства. Противоестественные, почти мистические силы, отталкивавшие его от Рашиды... Наваждение.

- Не можешь, - старец задумчиво покивал. - Это понятно.

- Я... буду отстранен? - неслышно спросил Костя.

- Ты не будешь отстранен, - старец, ссутулившись, брел на свое место за столиком. - Лети себе. К твоей работе ЭТО не имеет отношения.

- Что со мной?

- Ты когда-нибудь слыхал о ментокоррекции?

- Нет.

- Это операция по вмешательству в память, гипнотическая, редко хирургическая. Можно заставить человека позабыть о чем-то навсегда. Или заблокировать участок памяти на время. Сконструировать ложные воспоминания. Ее часто путают с гипноблокадой, но гипноблокада - лишь следствие ментокоррекции. Мне померещилось, сынок, что этак с неделю тому назад ты перенес такую операцию. Она коснулась области твоих сугубо личных переживаний, погасила очаг сильного эмоционального потрясения. Повторяю, лететь ты волен куда захочешь.

Костя одевался, ничего не видя вокруг, ни на что толком не реагируя. К нему снова подкатил Кристенсен и сконфуженно отступил. Мастер, уходя, потрепал его по плечу, что на него вовсе не походило. Человек в свитере торчал подле своих терминалов, меланхолично жевал длинную французскую булку и запивал йогуртом из пластикового пакета в форме детской соски. А таинственный, так до конца Кратовым и не понятый старец молча сидел за столиком, положив узловатые руки перед собой, и безучастно глядел в пустоту стеклянными глазами.

Во всяком случае, одну вещь Костя понимал вполне отчетливо: он летит!

11

Они уходили от Старой Базы, а значит - от Земли.

Чтобы управлять любым, даже самым сложным космическим кораблем, достаточно десяти клавишей. Десять слегка вогнутых рифленых поверхностей из вечной керамики, каждая своего цвета.

Опытный навигатор работает вслепую. Цвет ему ни к чему, и курсанты порой с удивлением слушали, как всеми почитаемый, всемирно известный ас на практических занятиях по навигации неожиданно путался, объясняя последовательность действий цветовыми рядами. Однако стоило ему закрыть глаза, вытянуть руки перед собой и чуть заметно шевельнуть пальцами, и все становилось на свои места. Цветовые ряды для курсантов - то же, что и "сено-солома" для новобранцев средневекового ополчения...

Существовали экспериментальные модели кораблей, где старомодная клавиатура была заменена сенсорными панелями. Поначалу это давало большой выигрыш в быстродействии: человек почти не затрачивал времени на физические усилия по преодолению сопротивления клавишей. Так было до первой аварии, до перегрузок, до беспорядочных рывков и кувырков угодившего в передрягу аппарата, когда пальцы начинали соскальзывать и слетать, невпопад задевая совсем не те участки панели, какие нужно было. Когда потерявший ориентировку в пространственно-временной свистопляске драйвер мог возбудить целые группы сенсоров, смазав их ладонью, а то и вовсе ударившись лицом. И клавиатура вернулась на корабли. Все те же прадедушкины два по пять под каждую руку, вогнутые для удобства и рифленые, чтобы не скользил палец.

Говоря откровенно, Кратову до настоящего аса было еще далековато. Но и он уже не нуждался в том, чтобы смотреть, туда ли нажимают его пальцы, или лихорадочно призывать на помощь ассоциативную память, рыская по цветовым рядам. Его спина плотно упиралась в упругое, предусмотрительно подогнанное кресло, руки свободно, расслабленно лежали на таких же соразмеренных подлокотниках, и под каждым из слегка расставленных пальцев ждала своей очереди клавиша. Жаль только, что вряд ли повезет провести корабль по маршруту от старта до финиша... Прямо перед лицом светился квадратный экран со стереокартой сектора пространства, в котором они сейчас двигались. А выше, во всю стену и через весь пульт, полыхал на видеале внешнего обзора необъятный, неохватный ни глазом ни воображением Млечный Путь.

- База, прошу точку ухода, - сказал Пазур.

- "Пятьсот-пятьсот", вы идете правильно, - ответила база. - Курс не меняйте. Ваша точка ухода - три, сорок семь, двенадцать в зоне свободного маневра.

- Третий координаты принял, - отозвался чуть излишне возбужденным голосом Ертаулов. - Программа ухода запущена.

- Понятно, - проворчал Пазур. - Можно и не так громко.

- Внимание, - раздался синтезированный голос бортового когитра, и Костя поразился тому, до чего он напоминал голос мастера. Те же вечно недовольные, брюзгливые интонации. - Корабль входит в зону свободного маневра. Программа ухода работает нормально. Стартовые процедуры проверены в холостом режиме. Пятьсот семьдесят километров до точки ухода.

- Последняя проверка бортовых систем, - сказал Пазур.

Костя не пошевелился. Его это не касалось. Где-то за его спиной негромко и очень быстро заговорила Рашида. Когитр отвечал ей - так же быстро, невнятно и, как почудилось Кратову, высокомерно. Разумеется, это было иллюзией, все дело в голосе, потому что никакие эмоции когитру не присущи.

- Системы проверены, - объявила Рашида. - Температура в отсеках нормальная. Фиксация груза не нарушена. Внешняя защита активизирована и работает, герметизация корабля полная.

- Хорошо, - проговорил Пазур.

- Точка ухода достигнута, - сказал Ертаулов.

- База, прошу разрешения на уход, - сказал Пазур.

- "Пятьсот-пятьсот", уход разрешаю. Низкий поклон Антаресу.

Костя неотрывно смотрел на стереокарту. Сейчас оживет клавиша под его левым мизинцем, дублируя действия мастера. Корабль дрогнет, светящаяся паутина координат на экране смажется, спутается в клубок, а потом и вовсе исчезнет...

- Второй, - вдруг произнес Пазур. - Передаю пульт. Работайте за Первого. Общая подвижка управления.

"Общая подвижка" - когда каждый член экипажа поднимается на одну ступень в бортовой иерархии. Теперь он, Кратов, был мастером, а Стас заступал на его место. А первый навигатор Пазур считался выбывшим например, по внезапной болезни.

Сердце Кратова провалилось. Но это было его, сердца, личное дело, потому что отныне оно со всеми его выкрутасами и взбрыками было отлучено от тела, которому надлежало спокойно и уверенно управлять кораблем.

- Второй принял пульт, - сказал Костя почти равнодушно.

Его левый мизинец плавно вдавил свою клавишу.

- К уходу готов, - объявил когитр.

- Уход разрешен, - сказал Кратов.

- Начинаю уход, - немедленно откликнулся когитр.

Вот теперь корабль дрогнул. Вот теперь все координаты на экране смялись в полную ерунду и бессмыслицу. Они и в самом деле утратили смысл.

"Гиппогриф" со всем его экипажем и грузом ухнул в пустоту. И пустота эта была совершенной, математически идеальной. В ней не находилось места ни материи, ни пространству, ни времени. Потому она и называлась "экзометрией", что означало "внемерность".

Большинство жителей Земли и Галактики воспринимало ее как некую абстракцию, весьма полезную для объяснения физических принципов мгновенного перемещения на огромные расстояния. На том и успокаивались. Дескать, существует Нечто, где ничего, ну совсем ничего нет. Начисто отсутствуют привычные измерения, в которых привыкли осознавать себя все разумные субстанции. Что означенное Нечто напрямую связано с управлением гравитацией. И что скорость передвижения там есть функция от массы. То есть вроде бы все как в классической формуле полной энергии тела по Эйнштейну. Но кое-что вдобавок: куча коэффициентов, понять содержание которых и означает представить себе экзометрию в подробностях. Но вряд ли стоит забивать этим голову.

here Что же до "гиппогрифа", то людям на его борту эта отвлеченная абстракция была дана во всех ощущениях. Они даже могли видеть ее сплошную серую пелену на экранах, хотя если вдуматься, то становилось ясным, что экраны попросту ослепли: им нечего было демонстрировать.

И пребывать в этом сером и недвижном небытии предстояло чуть более двух суток.

ИНТЕРЛЮДИЯ. ЗЕМЛЯ

- Знаешь, Кратов, - лениво сказал Резник. - Не верю я в вашу затею.

- Это в какую же из моих затей? - выжидательно осведомился тот.

- Я имел в виду Единый Разум Галактики.

Кратов хмыкнул и ничего не ответил.

За последние дни он досыта наслушался таких или похожих речей. По правде говоря, дискуссии беспредельно утомили его. Все начиналось примерно одинаково. Астахов как бы между прочим замечал: "Орлы, а среди нас живой ксенолог..." После чего уходил играть в овербол либо же хватал под мышку первую подвернувшуюся девушку и со страшным рыком волок в воду. Зато все остальные, выдержав сколько доставало сил деликатную паузу, обрушивались на Кратова. Оканчивалось, впрочем, по-разному. Как правило, спорящие стороны расходились взаимно неудовлетворенные и сердито дулись друг на дружку, пока не возвращался Астахов и не мирил всех. Реже устанавливалось полное единодушие - обычно, в тех случаях, когда Кратову доставало аргументов и терпения. По вечерам, возвращаясь в Садовый Пояс, он с досадой выговаривал Астахову: "Знаешь, в каком гробу я видал такой отдых?.." Бия себя в перси, тот клялся никогда впредь, ни под каким предлогом не афишировать кратовской профессии. И при первом же удобном случае свою клятву преступал.

На сей раз компания подобралась небольшая и довольно пестрая.

Павел Резник, толстый и волосатый, разительно напоминающий повадками и внешностью доброго медведя из детской сказки, на реплику Астахова: "Соколики, а среди нас..." заявил: "Зато я медик, и очень хороший!" И, не произнеся более ни слова, уплыл с Астаховым на тот берег озера.

Бронзовокожий гигант и красавец Геша Ковалев оказался инструктором по атлетизму, о чем оповестил присутствующих с не меньшим достоинством. Знакомство с Кратовым он начал с того, что попросил его напрячь бицепс. "Рыхлота", - сказал Геша, потыкав пальцем в кратовские мускулы, и довольно захохотал. Он вообще много и не всегда к месту смеялся. Зато тело у него было замечательное. Должно быть, не раз он брал призы на конкурсах мужской красоты, когда там не требовалась демонстрация интеллекта.

При Геше состояла девушка, очевидно - только-только вошедшая в спелость, тоже примечательно яркая. Глянцево-белая кожа, короткие волосы цвета червонного золота, ультрамариновые очи, фигура мальчишки-подростка, увлеченного плаванием: плечи шире бедер и длинные, сразу от подмышек, ноги... "Марсель", - назвалась она и сделала книксен. Геша обращался к ней как Бог на душу положит: то "Машка", то "Марси", а иногда, похоже, и вовсе забывал ее имя. Марси не обижалась. Она скинула все, что на ней было, сорвала зеленый листик и прилепила на острый аккуратный носик, после чего улеглась на кратовской ковбойке и молча уставилась на того беззастенчивыми серьезными глазищами. "На мне что-то написано?" - осторожно спросил Кратов, чувствуя, что где-то глубоко под навеки непробиваемым галактическим загаром безудержно краснеет. Девица прыснула, а Геша снова захохотал во всю глотку и предложил побороться.

Но тут вернулись мокрые Астахов с Резником и плюхнулись на песок, надсадно дыша. Пока Геша, заливаясь смехом, излагал какой-то незатейливый анекдот, Кратов слушал, а Марси на него таращилась, братцы-медики пропыхтелись, слегка обсохли, и тут-то Резник не утерпел...

- А хочешь знать, почему не верю? - спросил он, так и не дождавшись кратовской реакции на свое заявление.

"Разумеется, не хочу!" - обреченно подумал Кратов.

- Хочу, - сказал он.

- Скучно это, вот почему.

- Скучно? - Кратов пожал плечами. - Ну что ж... Не ново. Я уже встречал такую позицию.

- Когда же? - ревниво осведомился Астахов, до этого момента развлекавшийся фокусами с камешками. - При мне говорили что угодно, только не такое. И что-де человек не дорос, и что-де мы пойдем другим путем, сиречь своим особенным, но про скуку впервые. Мы с Пашкой, может, всю ночь...

- Есть такая планета Амрита, - пояснил Кратов. - Однажды я имел там теоретический диспут с настоящим йогином.

- Я бывал на Амрите, - сообщил Геша. - Вот где тоска! И кто же выиграл?

- Ничья. Йогин был настоящий и убеждениям не поддавался. А мне уступать нельзя было. И в конечном итоге прав оказался все же я.

- Это тебе сам йогин сказал? - поинтересовался Астахов.

- Нет. События нас рассудили по справедливости... как мне кажется.

- Так какую же цель преследует формирование пресловутого Единого Разума Галактики? - вопросил Резник, будто обращаясь к обширной аудитории. - Обретение реального всемогущества в масштабах вселенной, не так ли?

- Ну, не только, - сказал Кратов. - Хотя и в том числе.

- И вы всерьез надеетесь его обрести?

- То, что мы сейчас, с нашей довольно невысокой колокольни почитаем за всемогущество, мы несомненно обретем. Вместе с вами, естественно. И, несомненно, нам снова не будет его доставать.

- Хорошо бы... Следует ли понимать так, что перед тектонами, да и перед тобой лично, стоит вполне конкретная задача, и все вы в той или иной степени представляете пути к ее решению?

- С моей стороны это было бы самонадеянно, - усмехнулся Кратов.

- А кто такие тектоны? - спросил Геша.

Марси обняла его за могучую шею и что-то зашептала на ухо. Гешино лицо понемногу просветлело.

- Но все течет, все изменяется, - продолжал Резник. - Вот минула какая-то тысяча лет, и нынешние тектоны умирают - не живут же они вечно! или просто удаляются на покой. На их место приходят, скажем, младотектоны, с иным пониманием задачи, которое на поверку может оказаться полным отсутствием такого понимания. И всемогущество объявляется достигнутым, а пангалактическая культура - построенной... Нет, это слишком банально! Пускай старотектоны здравствуют и благополучно добьются исполнения всех своих планов. Справедливости ради все же замечу, что тысячи лет должно хватить на полную биологическую конвергенцию и даже интеграцию...

- Да Бог с тобой, - сказал Кратов.

- Тут и миллиона лет маловато, - поддержал его Астахов, самозабвенно жонглируя камушками.

- Коллега ксенолог может недооценивать последние достижения прикладной генетики и управляемого антропогенеза, - строго произнес Резник. - А тебе, Степан, стыдно!

- Что такое антропогенез? - спросил Геша. - Машка, объясняй.

- Все я правильно оцениваю, - сказал Кратов. - А особенно социальную психологию человечества как метаэтноса.

- Конечно! - воскликнул Геша. - Ни я, ни дети мои не согласятся на то, чтобы какие-то там тектоны поставили жирный черный крест на античных канонах.

Он вскочил на ноги и принял классическую позу дискобола. Все мышцы его забурлили, загуляли змеиными клубками, заиграли под гладкой кожей цвета насыщенной сепии. Астахов лежа поаплодировал.

- Вот это аргумент! - восхитился он. - Это я понимаю. А вы все только языками чесать горазды.

- Успокойся, Гешик, - сказал Резник. - Никто тебя твоих окороков не лишит. А вот за правнуков твоих я бы не поручился.

- У нас тут прозвучало что-то про скуку, - напомнил Кратов.

- Так я к тому и веду! Итак, Единый Разум Галактики создан. Всемогущество достигнуто. Кое-где соблюдаются еще незначительные островки ревнителей старины и ретроградов, населенные гешами и марси, но их не обижают. Не зовут немедля воссоединиться с большинством, а напротив, всячески холят и балуют, как редкостных зверушек в заповедниках. Водят детишек смотреть на них, как мы любим смотреть на обезьянок. С уважением сознавая, что произошли от них - хотя это не так - и проникаясь гордостью за то, что столь далеко от них ушли...

- Почему ты решил, что я захочу жить на островке? - впервые за все время подала голос девушка. - Если в настоящий момент я гешина подруга, это не значит, что я останусь с ним завтра. А уж тем более через тысячу лет.

- А куда ты денешься от меня завтра? - удивился Геша.

- Завтра и узнаем.

Геша зарычал и полез к ней целоваться. Девушка упиралась и брыкалась, но не особенно активно. Некоторое время все задумчиво наблюдали за ними.

- Продолжим, - сказал Резник деловито. - В нашем с вами грядущем создалась такая ситуация, когда накопленные пангалактической культурой силы некуда более приложить. Все физические законы познаны и приспособлены ко всеобщему благу. Все газопылевые туманности скатаны в планетезимали, утрамбованы и даже заселены. Шаровые скопления где надо рассеяны, а где надо устроены. Астрархи маются бездельем, учиняя фейерверки из протоматерии Ядра Галактики на забаву желающим. Тектоны поголовно ударились в сочинительство мемуаров под общим названием "У истоков Братства". Гордо выпрямленный гуманоид и пространственно-дискретный плазмоид общаются на одном языке, как если бы родились от одной мамы или по меньшей мере вместе воспитывались.

- Позволь, позволь, - протестующе замахал руками Астахов. - Мы, кажется, договорились, что мне должно быть отчего-то стыдно!

- Прости, пожалуйста, - сказал Резник. - Разумеется, нет ни гуманоидов, ни плазмоидов. А есть некое синтетическое существо - назовем его условно "демон"...

- Это почему? - спросила Марси.

- Позже объясню... По всей вероятности, лишенное определенного устойчивого габитуса, а принимающее его по своему желанию либо в зависимости от внешних кондиций.

- Что такое габитус?! - взмолился Геша.

- Горе ты мое, - вздохнула Марси. - Вот глядишься ты, допустим, в зеркало. Что ты видишь?

- Гешу, - сказал тот.

- Голову. Две руки, две ноги. Могучий торс.

- Ситуационный габитус - это хорошо, - сказал Кратов. - Нам бы сейчас такое. Жидкое в твердом. Твердое в жидком. Горячее в холодном.

- Синее в белом, - напрягшись, добавил Геша.

- Способное обитать как в газовой среде, так и вне таковой, - закивал Резник. - Как на планетах, так и на звездах. Так и между ними. Вольный сын эфира. Понятно, почему "демон"?

- Нет, - сказал Геша.

- И размножается он простым делением, - сказала Марси.

- Отчего же, - возразил Резник. - Не простым, отнюдь не простым. И даже не целочисленным.

- Все равно скука, - произнесла девушка.

- Заметьте, коллеги, - обрадовался Резник. - Один из нас уже заскучал от самой мысли о том желанном для высокочтимых тектонов единообразии, какое должно восторжествовать в результате формирования Единого Разума Галактики!

- Я бы хотел вступиться за тектонов, - сказал Кратов.

- Я тоже, - сказал Астахов. - Пусть я не ксенолог, но мне подобная трактовка концепции пангалактической культуры кажется примитивной. Почему демоны обязаны походить друг на друга, как коацерватные капли? Наша цель не единство формы, а безграничность возможностей. Пускай демоны будут разными!

- Зелеными и красными, - вставил Геша.

- Фигушки, - сказал Резник. - А вот это уже попытка искусственно ограничить декларируемое всемогущество. Вдруг демон с периферии влюбится в демонессу из Ядра и захочет от нее потомство?

- Но половые-то различия сохранятся? - спросила Марси.

- Вероятно, - смутился Резник. - Но условные, более чем условные!

- Что ж за любовь при таких условностях? - возмутилась Марси. - Тоже условная?

- А платоническая, - сказал Астахов игриво.

- Дружба, - добавил Геша. - Суровая мужская дружба.

- Подружился демон Икс с демоном Игрек, - сказал Кратов. - И захотели они демоненочка.

- И поделишася комплексно! - захохотал Астахов.

- Ску-у-ука! - демонстративно зевнула Марси.

- Не грусти, - сказал Геша обещающе. - Когда еще все это будет! А со мной ты не заскучаешь.

- И ни рожна не поделишася! - вскричал Резник. - Они же у нас разные, поди еще и генетически несовместимые! И вообще вы меня запутали!

- Между прочим, бисексуальность для Галактики даже сейчас нехарактерна, - заметил Кратов. - Многие расы вообще асексуальны. Наша любовная проблематика их попросту не касается. Гигантский пласт человеческой культуры оказывается недоступен их пониманию.

- Вот-вот, - сказал Резник с укоризной. - Никто через тысячу лет не поймет, отчего Ромео и Джульетта покончили с собой. Хорошо ли это? Не обеднит ли это вашу хваленую пангалактическую культуру? И что это за культура, когда она не аккумулирует и не хранит достижения всех ее исходных составляющих?

- Еще надо решить, достижение ли наша эротика, - ввернул Астахов.

- А что же это, если не достижение?! - вскинулась Марси.

- Иное дело цивилизация Дарикекза, - продолжал Кратов. - Там пять полов. Размножение, впрочем, от пола партнера не зависит. Достаточно наличие хотя бы трех индивидуумов любого пола, пусть даже одного, важно лишь нечетное их количество. А вот для полного удовлетворения взаимных симпатий и построения семейного клана просто необходимы все пять полов. Наши классические любовные треугольники вызвали бы у них ироническую улыбку. А любовный пятнадцатиугольник не хотите? А любовное пересечение нескольких континуумов?

- Воображаю, какова там любовная лирика, - потрясенно вымолвил Астахов.

- Четыре леди Макбет, - сказал Геша. - И все - Мценского уезда.

- Начитанный, - похвалила его Марси.

- Договоримся так, - произнес Астахов. - Всякий уважающий себя демон, чтящий культурные традиции, будет сохранять внешний облик породившей его расы. Важно, что в любой момент он в состоянии отказаться от него, как от униформы, и сменить на более приличествующий моменту и обстановке. Главное - ничем не стесняемая свобода выбора! А уж сколько полов наши демоны сочтут удобным для любви, дело их вкуса и фантазии.

- Вот это мне нравится, - объявила Марси. - Это уже весело. Прошу довести до сведения тектонов.

- А не кажется ли вам, други мои, - сказал Резник, сощурясь, - что подобное веселье сильно смахивает на упадок Римской империи?

- Пока нет, - ответил Кратов. - Древний Рим - это образец социального коллапса. Во-первых, могли они далеко не все и, видимо, сознавали это. Или же не сознавали, поскольку достигли пределов своей фантазии. Во-вторых же, эта фантазия не подбрасывала их развращенным умам никакой иной пищи, кроме оргий и свинств. Там действительно царила скука. При чем же пангалактическая культура?

- Да уж, извольте объясниться, сударь, - сказал Астахов.

- А при том, - уныло сказал Резник. - При том, что полное всемогущество ведет к отсутствию больших целей. Дьявол, и малых тоже! Цивилизация движется, пока видит цель. Вот мы сейчас такую цель имеем. Для человечества - восстановление земной биосферы. Для Галактического Братства - пангалактическая культура, Единый Разум. А какая цель будет у самого Единого Разума? Тот же самый социальный коллапс... Скука абсолютная, беспредельная и безысходная. Это не один человек, временно потерявший точку приложения сил, а целый мир, который утратил собственное будущее. Мир, который все может и ни рожна не хочет!

- Вот так даже? - уточнил Астахов. - Ага... Собственное всесилие наш пандемониум осознает. От сползания в грязь он огражден барьерами нравственности, которые мы до того усердно воздвигали всеми силами, что оные осели у каждого едва ли не в генетическом коде. И остается одно: либо издыхать от скуки, либо... рушить барьеры!

- Да это не просто скука, - оживился Резник. - Это трагедия.

- По поводу нравственности хотел бы заметить следующее, - сказал Кратов. - Поскольку мы еще весьма далеки от всеобщей расовой интеграции, то нравственные установки оказываются также достаточно условными. Так, цивилизация Аскарвуоф... - он покосился на Марси, которая слушала его с открытым ртом, облокотившись о каменную спину дремлющего Геши, и осекся.

- А вспомним, что на матушке Земле творилось еще не так давно! закатил глаза Астахов.

- Ты ксенолог, Кратов, и не из последних, - нетерпеливо сказал Резник. - Давай по существу. Хватит вилять.

- По существу? Пока никакой коллапс нам не грозит. Галактическое Братство отчетливо видит цель и к ней движется. Цель эта - объединение разумов и сил для полного, всеобъемлющего и одновременно щадящего контроля над мирозданием на благо всех и каждого. Попутно возникают всевозможные ответвления от магистральной линии развития, которыми мы пока сознательно или по недомыслию пренебрегаем. Это не значит, что все они не учтены и не исследуются. Мы стараемся наблюдать и за тем, что творится у соседей, в смежных галактиках, и мотаем на ус. У меня брат этим занимается... И я не исключаю, что когда и если пангалактическая культура будет сформирована, одно из этих ответвлений внезапно станет новой магистралью. Во всяком случае, тупики нами покуда не обнаружены, скука ни тектонам, ни астрархам, ни тем паче нам с вами, не грозит. Я убежден, что при выходе на качественно новый уровень цивилизации, пангалактический уровень, мы увидим перед собой такое поле деятельности, что если и остановимся, то лишь затем, чтобы испустить вздох бессилия. А вздохнувши, засучить рукава ковбойки... Кстати, йогину на Амрите я сказал примерно то же.

- Воображаю, как он по тебе топтался, - промолвил Астахов.

- Ничего ты не понял, ксенолог, - упрямо сказал Резник.

- Если вы со мной не согласны, - сказал Кратов, - в утешение вам приведу гипотезу, что моя профессия в этом будущем отомрет естественным образом. Например, взамен будет создана некая принципиально новая сигнальная система, обеспечивающая необходимый уровень взаимопонимания между любыми разумными субстанциями во всех уголках вселенной. Либо же каждый из демонов сам по себе будет прирожденным ксенологом и при желании запросто вступит в контакт с кем угодно.

- Ну, я-то с тобой согласен, - заявил Астахов. - Я как правило согласен со всеми.

- И я тоже, - сказала Марси.

Геша приоткрыл один глаз и пробормотал:

- Античные каноны прошу не колебать.

- Будто у нас, людей, нет других дел, - сказал Резник с досадой. Собственная планета после долгих веков экологического насилия до сих пор лежит в руинах. Толком не воспроизведены ни сибирская тайга, ни амазонская сельва. Байкал - лужа дерьма. Австралия обратилась в пустыню. Даже в Европу вползли песчаные языки. А там, куда они не дотянулись, радиоактивное кладбище. Океан наполовину мертв, и все рыбы, что не утратили инстинкта самосохранения, ушли в глубины! А вы, умные, сильные, талантливые, цвет наш и гордость, сорвались и кинулись очертя голову прочь из родного дома - искать удачи там, где и без вас умников достаточно. Ты меня прости, Кратов, но не смахивает ли это на дезертирство?

- Это я уже тысячу раз слышал, - сказал Кратов.

- У тебя есть оправдания? - наседал Резник.

- А вот и не подеретесь, - сказала Марси. - А слабо вам!

- Пангалактическая культура не может считать себя полноценной, произнес Кратов, - покуда всем ее членам не будут обеспечены достойные, а значит - прекрасные условия существования. Если человечество пожелает остаться на Земле, то эта планета должна быть приведена в порядок. Никаких пустынь и кладбищ. Здоровая, сбалансированная экосфера. Разумный, нерасточительный биоценоз. Уже сейчас Галактическое Братство помогает Земле всем, о чем та ни попросит. Без Братства мы не знали бы ни экзометральных переходов, ни даже простых, как репа, гравитров.

- Да это же крючок! - заорал Резник. - Вас на него подцепили и уволокли с родной планеты в общий садок - в эту самую пангалактическую культуру! Что людям проку от этих гравитров, если биосфера искалечена?!

- Насколько мне ведомо, человечество не обращалось в Галактическое Братство за помощью, - сказал Кратов спокойно. - И правильно. Сами нагадили, сами и приберемся. Дело чести любой цивилизации навести порядок в собственном доме. Вот здесь, где мы сейчас загораем, сорок лет назад пустыня была. А где она нынче?..

- Так ведь нам же прибираться! Мне, Степану, Гешке с Маришкой! Без вас! Вас же нет с нами, вы в Галактике!..

Неуловимо быстрым движением Кратов выбросил вперед руку. Никто толком не успел отреагировать. Лицо Резника застыло. Астахов вздрогнул, а Марси испуганно пискнула... Кратов упер твердый, как дротик, палец в волосатое пузо Резника чуть ниже пупка.

- Ты чего? - прошептал Резник, бледнея.

- Это что? - спросил Кратов невинным голосом.

- Где?..

- На тебе плавки из тофиаремра, который впервые был синтезирован на планете Пимтаэпп, звездная система Тета Хамелеона. Не рвется, не горит, в воде не намокает. Мы из него легкие скафандры делаем, а вы вон... плавки.

- Фу ты, Господи, - облегченно вздохнул Астахов. - Я уж подумал: достали мы тебя, сейчас ухандокаешь ты нам Пашку Резника.

- Мы - двери ваши в Галактику, - произнес Кратов с досадой. - Нас так мало! Но ни черта-то вы без нас не можете. Не будь нас - не тысяча, а миллион лет потребуется, чтобы Землю отремонтировать. Вымерли бы люди, как динозавры. Лишь тогда она, бедная, и встрепенулась бы привольно...

- Что ты взбеленился? - спросил Резник сконфуженно. - Тоже мне взорвался, как фугас! Я же не имел в виду лично тебя.

- Имел, имел, - сказал Астахов. - Падай теперь ему в ножки, антропоцентрист недобитый.

Геша сладко чмокнул и открыл оба глаза.

- Что, опять Павлушка к кому-то вяжется? - спросил он сонно. - Ты, Павлуха, поосторожнее, он тебя мигом завалит. Страшный он, не гляди, что рыхлый.

- Ну, давай руку, - сказал Резник. - Я больше не буду сегодня.

- Вы чего, братцы? - спросил Кратов, ошеломленно принимая мягкую ладонь Резника. - В самом деле вообразили, что я способен на такое?!

- Видел бы ты свое лицо! - сказала Марси и зябко передернула атласными плечиками.

Кратов ушел в воду, заплыл почти на середину озера, лег на спину. Закрыл глаза - солнце выжигало брызги на лице, проникало даже под сомкнутые веки. Холодная упругая гладь слегка покачивалась вместе с ним. А может быть, ему это только чудилось. "Что я тут застрял? Выбрался, называется, домой... Завтра же уеду. Куда глаза глядят. А куда они у меня глядят, если они зажмурены? Поищу друзей, учителей. Они - тоже часть моей памяти".

Что-то прохладное осторожно коснулось его плеча.

Рядом, медленно шевеля ногами, в воде белой тенью парила Марси. Ее намокшие волосы сбились и задиристо торчали на макушке.

- Петушок - Золотой гребешок, - сказал Кратов.

- Послушай, - сказала Марси. - Ты мне очень нравишься. Ты другой... настоящий... Не могу объяснить. Таких здесь раньше не было. Хочешь, я тебя поцелую?

- Геша обидится, - улыбнулся Кратов.

- Он не узнает. Я ему пока не скажу. И потом - здесь, на Земле, только мы, женщины, выбираем, с кем нам быть.

- А ты не злоупотребляешь своими правами, земная женщина?

- Кажется, нет. Мне было четырнадцать, когда я выбрала себе первого из вас. Но я не бабочка-поденка.

- Кто же ты?

- Никто. Просто Марси. А ты кто?

- Кратов. Ксенолог по прозвищу Галактический Консул. И мне сорок один год. Вот и познакомились.

- Ты вдвое старше меня. Но это ничего не значит.

Кратов заглянул в ее лицо, с доверчиво распахнутыми глазенками, с приоткрытым ртом. "Это уже было со мной, - подумал он. - Я еще не старик, но со мной все уже когда-то было".

- Конечно, ничего это не значит, - сказал он. - Поплыли к берегу, "просто Марси". А то, не ровен час, забеспокоятся, кинутся спасать.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ГРЕБЕНЬ ВОЛНЫ (2)

1

- Кратов, - сказал Пазур. - Я заступаю на вахту. Смените меня через шесть часов.

- Понял, Первый.

- А пока идите отдыхать, - мастер смотрел на Костю так, будто ждал, что тот сообщит ему нечто сокровенное. - Переволновались, должно быть, на комиссии?

- Не без того, - признался Кратов.

Пазур, как всегда, неопределенно хмыкнул и, повернувшись к нему спиной, уставился на затянутые серой мглой экраны. Очевидно, он был намерен так и просидеть всю вахту - без движения, глядя прямо перед собой и, вполне возможно, не мигая. Насколько Косте было ведомо, польза от подобного бдения была невелика. В экзометрии существовало не так много опасностей, которые человек с его несовершенными органами чувств и слабой, несмотря ни на какую подготовку, реакцией мог бы распознать и упредить. Другое дело когитр, вахта которого не прерывалась ни на миг. Его рецепторы способны были уловить любой тревожный признак, и на его реакцию смело можно было положиться... Но Пазура эти доводы, по всей вероятности, не задевали.

Постояв немного, попереминавшись с ноги на ногу, Костя ушел.

В коридоре его поджидал Ертаулов. Он уже сменил летную форму на ядовито-желтый рабочий комбинезон.

- Гм, - Костя осуждающе смерил его взглядом и сказал сварливым, под мастера, голосом: - Итак, у вас уже что-то поломалось.

- Отнюдь, - возразил Стас. - Что в моем хозяйстве вообще может поломаться? Разве что базовый принцип экзометральных переходов. Я собираюсь помочь Рашиде инспектировать грузовой отсек. Ей по инструкции положено постоянно следить, как там и что после входа в экзометрию. Не оборвались ли крепления, не передохли ли цыплята...

- Какие еще цыплята? - с подозрением спросил Кратов.

- Это я так, для наглядности. Разумеется, кроме нас, на борту нет ни одного цыпленка.

- Она тебя об этом попросила?

- Естественно. И в самых нежных интонациях. Видно, на тебя у нее не осталось никаких надежд.

Створки дверей одной из кают раздвинулись, и появилась Рашида, в уже знакомом пурпурном трико и алой безрукавке. В руках у нее был белый чемоданчик с несколькими рядами тускло светившихся индикаторов.

- А вот и Костя, - сказала она. - Только на его помощь я и могу всерьез полагаться. Без его могучих рук мне просто не обойтись.

- Что же ты, Рашуля, - промолвил Стас уязвленно. - Мне говорила одно...

- Я женщина, - сказала Рашида с удовольствием. - Непостоянство мне к лицу.

- Чтобы я когда-нибудь, даже под страхом смерти, взял в экипаж такого непостоянного инженер-навигатора! - воскликнул Ертаулов.

- Идем, идем, - успокоила его Рашида. - Будешь нас развлекать.

Она подхватила сумрачного Кратова под руку и потянула за собой. Ертаулов понуро плелся следом. Остановившись перед массивной дверью грузового отсека, девушка уверенно набрала на клавиатуре замка известный лишь ей, да еще мастеру, код. Под самым потолком мигнула сигнальная лампа, дверь бесшумно откатилась. В вытянутом помещении с ребристыми стенами вспыхнул яркий свет. Рашида первая шагнула через порог в узкий проход между рядами металлических ящиков.

- Костя, - позвала Рашида. - Вот тебе задание, если ты всерьез желаешь облегчить мою участь. Прогуляйся вдоль каждого ряда ящиков, попутно находя на них контрольную панель и нажимая там красную кнопку. При этом внутри кнопки должна сработать подсветка. Если так и случится, идешь дальше. А нет - зови меня.

- Для такого занятия могучие руки не нужны, - проворчал Кратов, у которого снова сделалось тошно на душе.

- Конечно, не нужны, - сказала Рашида. - Это же моя работа! Просто мне приятно думать, что ты рядом и у тебя такие могучие руки.

Ертаулов переводил взгляд то на нее, то на Костю. У него не находилось слов.

- Теперь Стасик, - продолжала девушка. - Ты пойдешь со мной. Для тебя найдется творческая работа с нашим общим любимцем - голубым контейнером. Его следует приподнять при помощи сервомеханизмов и замерить температуру днища. Поставщик отчего-то придает этому особое значение, хотя и не озаботился разместить там дополнительные датчики... Ты меня слушаешь, малыш?

- Конечно, - сказал Ертаулов трагическим голосом. - Я могу слушать и одновременно думать о своем. И вдобавок все видеть. Как Юлий Цезарь.

- Вряд ли Цезарь думал о таких пустяках, - заметила Рашида.

- Откуда тебе знать, ЧТО это за пустяки, - вздохнул Стас.

- А у тебя на лице начертаны все твои мысли. Готическим шрифтом!

- Неправда. В крайнем случае - арабской вязью. Просто я неверно оценил ситуацию и теперь занимаюсь самоедством.

- Приятного аппетита, - безжалостно произнесла Рашида. - Не убивайся так горько. Неужели ты серьезно на что-то рассчитывал?

- Ну вот что, - сказал Костя ледяным тоном. - Прекратите немедленно. Оба. Мне надоела эта тема, и я хочу, чтобы мы не возвращались к ней.

- Никогда? - спросила Рашида низким голосом.

- Не знаю. Но уж во всяком случае до конца полета!

- Ты пойман на слове, - Рашида быстро коснулась Костиной щеки ладошкой и пропала в одном из многочисленных закоулков между контейнерами.

Кратов смотрел ей вслед, испытывая досаду и облечение одновременно.

- Найя, - сказал Ертаулов уныло. - Она же королевская кобра. Но как ты ее! Похоже, у тебя есть на нее факирская дудочка. Или она притворилась, что есть. А как она тебя? Не то приласкала, не то ударила. Не пропади, звездоход!

- Послушай, Стас, - промолвил Костя сконфуженно. - Я здесь совершенно ни при чем. Просто она играет спектакль, и мы приняты в труппу. Не пойму отчего, но роль героя-любовника она отдала мне, хоть я и не гожусь. Если хочешь знать, у меня внутри все выгорает, когда она рядом!

- Неудивительно. У половины человечества произойдет то же самое.

- Но у меня все не так!

- Будет тебе, Второй, - Стас похлопал его по плечу. - Не так у него! Тоже мне, святой Антоний... Расскажи-ка лучше, о чем тебя так долго пытал Дитрих Гросс?

- Какой еще Гросс?

- О небо! - вздохнул Ертаулов. - Только в таком просторном организме могут уживаться железная воля и детская наивность. Этот ветхий выцветший дедуган, что сидел во главе комиссии, был не кто иной как сам Дитрих Гросс! А ты, я чай, стоял перед ним по команде "вольно", строил ему хиханьки да хаханьки? Небось, и нагрубил еще по невежеству?

- Тот самый Дитрих Гросс?!

- Других в природе попросту не существует, - с наслаждением подтвердил Ертаулов. - Он у нас один на всю Галактику.

- Я думал, он давно умер... Сколько же ему?

- Никак не меньше двухсот. И он, заметь, все еще летает, пусть даже только на орбиту. Но не уповай, что сам Дитрих Гросс, Большой Дитрих восстал с одра, чтобы лично выдать тебе пропуск в Галактику. Должно быть, ему не хватило земного материала для какого-нибудь нового учения, и он снова полез в космос.

- Что он еще может придумать нового в таком возрасте? Да и можно ли вообще сказать что-то новое о человеке?

- Нам ли, темным, судить о гениях? Кстати, недавно Гросс публично осудил эксперименты по управляемому антропогенезу. Предал, так сказать, анафеме бедных, ни в чем не повинных людей-два.

- Чем ему не угодили люди-два? - удивился Костя.

Он неторопливо шел вдоль ряда ящиков, нажимая красные кнопки. Стас топал рядом, пока не изъявляя особого рвения заняться порученным его заботам голубым контейнером.

- Людям-два, допустим, от этих анафем ни холодно ни жарко. Они есть и, по-видимому, будут. Другое дело мы. Большой Дитрих полагает, что скрытые потенции человека как биологического вида еще не реализованы. Что нет нужды искусственно моделировать новые свойства, когда существующие не раскрылись до конца. Телепатией до сих пор владеют единицы. Хорошо, что хотя бы эмоциональный фон мы худо-бедно научились читать. Телекинез для подавляющего большинства - тайна за семью печатями...

- Для него, кажется, уже нет, - проговорил Кратов, припомнив простертую к нему корявую длань и проистекшую от нее волну тепла.

- Так почему он к тебе привязался? - повторил вопрос Ертаулов.

- Понимаешь, он считает, что не так давно кто-то слегка подправил мою память. Есть такая штука - ментокоррекция.

- Слыхал, - перебил его Стас. - И что?

- Ничего. Сообщил мне эту новость и отпустил с миром.

- Я бы на его месте отстранил тебя, - произнес Ертаулов. - Для собственного же успокоения. А вдруг в твоем мозгу врагами Галактического Братства, вынашивающими зловредные планы супротив пангалактической культуры, упрятана некая разрушительная программа? В один прекрасный момент она заработает, и ты уничтожишь наш корабль, а с ним и все милое нашим сердцам мироздание.

- Он говорил о каком-то погашенном очаге сильных эмоций.

- И ты ничегошеньки не помнишь?

- А как я могу помнить? Если кто-то и вправду поработал с моей памятью, так уж наверняка он позаботился, чтобы я не помнил и о самой ментокоррекции!

- Резонно. Выходит, Большой Дитрих преступил медицинскую этику?

- Вовсе нет! Просто он отнесся ко мне, как профессионал к профессионалу. Честно предупредил меня о возможных осложнениях в моей работе. Если эти осложнения вообще когда-нибудь всплывут.

- Думаю, мастера он тоже предупредил, - сказал Стас. - Как профессионал профессионала. Ведь если тебя запрограммировали, то с момента включения этой программы ты себе уже не хозяин.

- А мастер как здравомыслящий человек выругал все это метафизикой, усмехнулся Костя. - Где ты подцепил эту байку о врагах? Какие у нас могут быть враги?

- Да есть слухи, есть, - туманно промолвил Стас.

- Все-то ты знаешь! Но уж если это враги, а не идиоты, то, наверное, они нашли бы более подходящий объект для своих козней, чем я. И не подставились бы на первой же медкомиссии Большому Дитриху.

- Они его недооценили! - Ертаулов вдруг захихикал. - А этот... Кристенсен... тоже тебя вербовал?

- Еще как!

- И ты? Сдался?

- И не подумал.

- И напрасно. А вдруг он хороший скульптор? Вернемся домой, напрыгнем на его выставку в Стокгольмский Центр искусств. Все вместе - я, ты, Рашуля. Там и решим. Кстати, фамилия у него явно не шведская, а живет он почему-то на Готланде.

- Я, к примеру, славянин. А родился и вырос в Монголии, в пустыне. Тебе это не странно?

- Стас, где ты? - донесся до них голос Рашиды. - Я тебя жду!

- Бегу, лечу, - откликнулся Ертаулов и пристально посмотрел на Костю. - Мне странно другое, - проговорил он. - Отчего тебе вдруг перестали нравиться рыжеволосые девушки?

- Но Рашида не рыжеволосая! - изумился Кратов.

- Это уж точно, - уклончиво сказал Стас.

2

Дойдя до тупика и таким образом выполнив свою задачу по тисканью кнопок, Костя присел на один из ящиков. Ему хотелось спрятаться подальше от посторонних глаз. Исчезнуть хотя бы на время, на те часы, что оставались ему до вахты. Чтобы никто ни о чем не расспрашивал, не изрекал странноватых намеков. И не лез бы с такими неуместными признаниями!

Получалось, что Стас каким-то малопонятным образом догадывался о причинах его душевного состояния. И было бы неплохо вызвать его на откровенность. А то и взять да вытрясти из него все, что он знает. Но отважиться на это Костя почему-то никак не мог. И сам себе объяснял такую нерешительность побочным эффектом ментокоррекции.

Если, дьявол бы ее побрал, она и в самом деле была!

В просвете между ящиками Костя видел, как Ертаулов со страдальческим выражением лица бродит вокруг голубого контейнера и неумело размахивает зажатой в руке "волшебной палочкой" - крохотным блоком управления сервомеханизмами. Контейнер, уже подвешенный на растопыренных суставчатых захватах, своевольничал, заваливался на бок.

- Косо, косо! - донесся деловитый голос Рашиды. - Нужно, чтобы строго параллельно полу.

- Какое это имеет значение?! - ерепенился Стас. - В экзометрии по определению не существует никаких параллелей.

- Все там существует. И параллели, и перпендикуляры, и лень человеческая.

- Никакая не лень, а тривиальное неумение!

- Прекрасно, что тебе достает мужества сознаться в этом.

- Вот и покажи класс, обучи!

- Это будет банально и скучно. Если я покажу класс, ты окажешься лишним.

- Или позови своего приятеля с могучими конечностями, он и без сервомехов обойдется.

- Это тебе Костя приятель. А мне он совсем другое. И потом, мне интересен не результат, а процесс. Очень занятно наблюдать за тобой со стороны.

- А это я уже слышал вчера. Но по иному поводу, и не от тебя...

Кратов сидел, привалившись к стенке тупика, прислушивался к их перепалке и одновременно к себе. Странно: чем дальше от него Рашида, тем слабее невидимый и необъяснимый гнет, что тяготел над ним в ее присутствии. Верно говорят, с глаз долой - из сердца вон. Только из сердца ли? Скорее, из головы... Он слышал ее голос, мог даже представить, как она отчитывает Стаса за нерасторопность, какое у нее при этом лицо, какие глаза. И нет в помине кошек, что когтили его душу!

Может быть, он сам себе сочинил этих кошек?

"Ее нет рядом, - думал Костя. - Я могу только вообразить ее себе. И вот так, на расстоянии, по памяти, она мне нравится. Очень нравится. Еще бы она мне не нравилась! И сейчас я не понимаю, что за бес отпихивает меня от нее. В самом деле, не вложили же в меня гипнотическую установку ненавидеть собственного инженер-навигатора! Если я совладаю с собой, приучу себя к тому, что есть только блажь, мною же выстроенный барьер все станет на места. Все пойдет естественным порядком... Но не потерять бы мне при этом Стаса!"

Ему померещилось, будто ровный яркий свет в отсеке чуточку померк. И заложило уши, как при перепадах давления.

Кратов вскочил, озираясь. Вроде бы ничего не изменилось. Но нервы его трепетали, мышцы напряглись, все чувства вопили: "Опасность!" Он непроизвольно сделал шаг по направлению к выходу. Нет, не бежать сломя голову. А осознанно поспешить на центральный пост, к мастеру. Там его место...

И остановился.

- Стас! - позвал он. - Рашида! Вы ничего не заметили?

Стас обернулся. Он выглядел встревоженным.

- Что-то такое было, - сказал он.

- Вы просто решили увильнуть, - заявила Рашида, возникая рядом с Ертауловым. - Бросить все на хрупкие женские плечи.

- Помолчи, - оборвал ее Стас. - Второй - звездоход не чета нам с тобой. А тут даже я учуял.

- Ну что еще вы учуяли?!

- Возвращаемся на пост! - приказал Костя.

И сам удивился металлическим ноткам в своем голосе. Совсем как у мастера. Раньше он так не умел.

Рашида потерянно развела руками.

- Нужно поставить контейнер на место, - сказала она. - Если он сорвется, то передавит все на свете.

- Разумно, - сказал Кратов. - Стас, верни ей "палочку".

Ертаулов беспрекословно повиновался.

- Вы идите, - произнесла Рашида. - Я одна отлично справлюсь.

- Мы подождем, - сказал Костя. - Но ты поспеши.

Лицо Рашиды внезапно исказилось гримасой страха.

- Не слушается!.. - вскрикнула она.

И в этот же миг Кратов увидел, что глухая ребристая стена, возле которой он еще минуту назад спокойно сидел, вопреки всякому здравому смыслу рушится ему на голову.

3

Еще не задумавшись над тем, что бы все это могло означать, Костя обхватил голову руками, поджал колени к груди, зажмурился. "Сейчас врежет, сейчас!.." Некоторое время он просто висел в воздухе, ничего не задевая, а потом задел и на славу. Удар пришелся по спине, перепало и по затылку. В мозгу пышно расцвел сноп веселеньких искр, замигал нелепый в подобной ситуации праздничный фейерверк. Хрустнуло в груди, острая боль ржавой иглой прошила плечо и отозвалась в локте. "Неужели поломался? Вот некстати..." Он перекатился через голову несколько раз, упорно держа группировку, и завалился набок, но только плотнее подобрал конечности. "Еж свертывается в клубок, и его колючки торчат во все стороны. По этой примете ты всегда узнаешь Ежа..." Вокруг грохотало и лязгало: должно быть, ящики норовили сорваться с креплений, но без особого успеха. Побитое тело наливалось тяжестью. "Отказ гравигенераторов?! Если да - нас вот-вот расплющит..." Что-то громоздкое, с нагло выпирающими углами, наползло на него и бесцеремонно толкнуло под зад. Он не пошевелился, напряженно ожидая продолжения своих кульбитов.

Грохот прекратился, как по мановению дирижерской палочки.

Зато уныло, тянуще взвыла сирена.

"Авария. Но системы работают. Иначе я был бы уже лепешкой. Хорошо раскатанной, сублимированной и свежезамороженной".

Костя приоткрыл глаза. Свет горел ровно, хотя и не так ярко, как прежде. Сирена старалась вовсю. Он попробовал руку. Плечо ныло, весь локоть онемел, но рука слушалась. Рукав некогда белоснежной летной куртки был выпачкан пылью и заляпан красным. "Кровь? Откуда?!" Были разбиты губы и особенно текло из носа.

- Ребята! Вы где?

Слабо различимый за кладбищенскими стенаниями сирены, до него донесся голос Ертаулова:

- Второй, лапонька, ты цел?

- Вполне. А как вы? Я вас не вижу.

- Наверное, ты бы предпочел, чтобы мы ссыпались тебе на голову? А мы под самым потолком. На нашем разлюбезном контейнере, дай Бог ему здоровья. Он покачивается, и мы боимся пошевелиться.

- Правильно боитесь. Подождите, пока я выберусь.

Отчаянно шмыгая носом, Костя отпихнул угнездившийся в ногах ящик с жалко болтавшимися остатками креплений и на четвереньках пополз туда, где по его расчетам предполагался выход.

Увидев невдалеке странно заваленный набок контур двери, он вдруг осознал, что передвигается по стене. Причем стена эта лежит под острым углом к воображаемой линии горизонта.

Дело обстояло так. В полете мини-трампу отчего-то - и в этом еще следовало разобраться - стало дурно. Как водится, первыми скисли гравигенераторы. Пока когитр силами аварийных систем приводил их в чувство, центр тяжести на корабле блуждал самым причудливым образом. Поэтому сначала Костю шмякнуло о стенку, а затем он пролетел между закрепленных контейнеров, возможно - выворотив один из них по пути. Будто провинившийся рекрут сквозь строй... И влепился в боковую стену, которая отныне фигурировала на покалеченном корабле в качестве пола. Очевидно, когитру все же удалось умиротворить гравигенераторы, но вернуть им здравый смысл оказалось не под силу. Искусственная тяжесть была восстановлена, но в искаженной ориентации, да еще с некоторым избытком, отчего у Кости стучало в висках и каждое движение давалось с непривычным усилием. И сейчас над головой у него болтались тонны груза. Всякие там ящики и контейнеры, в том числе и голубой "салон-вагон Его Императорскаго величества", отягощенный Стасом и Рашидой.

"Спокойно, - бормотал Кратов. - Только не паниковать, звездоход. Все обошлось..." Стараясь не глядеть наверх и не думать о том, что будет, если крепления вдруг начнут лопаться, он выбрался на свободное пространство.

Запертая дверь находилась над ним на высоте примерно четырех метров, но это были пустяки. Он запросто мог достичь ее, цепляясь за ребристые выступы в покато вздыбившемся полу. Неужели конструкторы трампа предусмотрели эти выступы именно на такой случай?

- Ты можешь объяснить, что за это за паразитство? - звучно спросил Стас.

- Пока нет. Почему молчит Рашида?

- Она дуется. Я вынужден был обнять ее, чтобы она не сорвалась, а это ей не нравится. Она хотела бы, чтобы вместо меня был ты.

- Рашуля, ты должна быть признательна судьбе, что рядом с тобой не я. Стас легче меня килограммов на двадцать.

- Как вы можете? - нервно откликнулась Рашида. - В такую минуту!..

- Минута как минута. Корабль, судя по всему, цел. Мы, в общем, тоже. Значит, ничего страшного.

- Второй, - позвал Стас. - Мы ждем твоих указаний.

- Я попытаюсь открыть дверь. А вы тем временем продвигайтесь ко мне. Осторожненько, по очереди. Сначала Рашида. Держитесь за крепления и - по стеночке, в смысле, по полу.

- Крепления нас не выдержат, - сказала Рашида сердито.

- Быть не может! Они меня выдержали, пока я кувыркался. - Костя счел за благо умолчать о вывороченном ящике.

- Рискнем, - сказал Ертаулов после паузы. - Рашуля, вперед!

Наверху зашевелились, заскрипели контейнеры. Костя, выпрямившись, немного послушал, что там у них происходит. "Но я же упаду", - тихонько сказала Рашида. "А я тебя поймаю, - пообещал Стас. - Да и лететь невысоко. Метров восемь под уклон, и все время можно за что-нибудь цепляться. Если что, кричи, а Костя успеет тебя подстраховать". Кратов с сомнением покачал головой. Вряд ли он успевал на помощь.

Подтягиваясь на выступах, он быстро достиг двери. Уперся ногой в бортик люка, ухватился за комингс. Почти повиснув на одной руке, нашарил клавишу открытия и нажал. "Может и не сработать, - подумал он. - Если корабль поврежден и в коридоре вакуум. Тогда мы отрезаны наглухо и погибнем, если никто не поможет. Помощь и не придет, если разрушен центральный пост и мастер мертв. А мастер, между прочим, почему-то молчит..."

Дверь ушла вверх бесшумно и резко - он едва успел отпрянуть, чтобы не выпасть в коридор.

Сирена продолжала ныть, хотя и не так надоедливо. Наверное, уши притерпелись.

Костя вылез в коридор, ступил на мягко спружинившую стену. В этот момент в дверном проеме мелькнуло застывшее лицо Рашиды. Девушка вжималась в почти отвесную плоскость пола, судорожно цеплялась за металлические лапы креплений. В глазах ее тускло светилось отчаяние.

Кратов лег на бортик люка и протянул ей руку. Закусив губу, Рашида намертво сомкнула пальцы вокруг его запястья. Еще мгновение, и она оказалась в коридоре. Приникла к нему всем телом, спрятала лицо на его груди. Ее трясло.

- Все отлично, - пробормотал Костя смущенно. - Ты просто молодец.

Он гладил ее по волосам, по горячим обнаженным плечам, и ему не приходилось превозмогать себя. Он не испытывал ничего, кроме нежности. И не было тошно на душе от того, что Рашида рядом, что он ощущает ее близость, и ее дрожь невольно передается и ему. Он хотел этой близости. Рашида была испугана, а он готов был оберегать ее от любых опасностей. Уж он-то ничего не боялся! Поэтому Костя еще сильнее прижал ее, а весь остальной мир какое-то время волен был поступать по своему усмотрению. Хотя бы даже и низвергаться в тартарары.

Ертаулов, не дождавшись помощи, кое-как выбрался в коридор самостоятельно. Он уже накопил достаточно желчи, чтобы врезать Кратову по первое число за его, как старшего по должности, беспардонное равнодушие к драгоценной жизни подчиненного.

Увидев Рашиду в Костиных объятиях, он промолчал и сердито отвернулся.

- У тебя кровь на рукаве, - сказала девушка. - И нос распух. И губы.

- А в остальном полный порядок, - улыбнулся Костя. - Неужели ты боишься высоты, звездоходочка?

- Нет, - шепнула она. - Я боюсь смерти.

- Но мы не погибнем. Еще чего! Нас немножко тряхнуло, однако мы целы, мы летим.

- Тряхнуло... - горько сказала Рашида. - В экзометрии-то?

4

Пазур, плотно стиснутый страховочными лапами, висел в своем кресле посреди опрокинутого набок центрального поста. Лицо его почернело сверх обычного, глаза закатились.

Рашида сдавленно охнула.

- Первый! - крикнул Ертаулов беспомощно.

- Подождите вы, - сказал Костя. Задрав голову, он отчетливо произнес в пустоту: - Вызываю бортовой когитр!

- Когитр слушает, - ответил ему брюзгливый синтезированный голос.

- Нарушена пространственная ориентация корабля. Прошу устранить крен.

- О нарушении мне известно, - безразлично ответил когитр. - Устранить крен не могу. Повреждены гравигенераторы. Возникнет угроза разрушения корабля.

- Причина повреждения?

- Не установлена. Предполагаю кратковременный контакт с материальным объектом неизвестной природы снаружи корабля.

- Тряхнуло, - сказала Рашида.

- Но мы все еще находимся в экзометрии, - сказал Костя. - Какие еще могут быть контакты!

- Иных предположений не имею, - буркнул когитр.

- Хорошо, - проговорил Костя. - В смысле плохо... Прошу восстановить пространственную ориентацию центрального поста. И вырубите, в конце концов, сирену.

- Выполняю.

Сирена, ухнув напоследок, заткнулась. Сделалось так тихо, что можно было услышать дыхание тех, кто стоял рядом. Да назойливой дробью стучала в висках кровь.

- Оборотись, избушка, к лесу задом, ко мне фасадом, - промолвил Ертаулов. - А я с перепугу про все забыл.

Просторное помещение поста неторопливо повернулось вокруг продольной оси корабля. Стена снова стала, как и положено, стеной, пол - полом. Кратов кинулся к мастеру.

Пазур вперил в него налитые кровью глаза.

- Где вас черти носили? - прошипел он. - В аварийной ситуации вам надлежит сидеть рядом со мной!

Костя попятился.

- Я был в грузовом отсеке, - сказал он ошеломленно.

- Кой дьявол занес вас туда? Где ваше место по бортовому распорядку во время аварии?!

- А что, разве авария предусмотрена программой полета? - тоже разозлился Кратов.

- Нет, не предусмотрена. - Пазур с кряхтением высвободился из объятий страховочных лап, которые тут же втянулись в основание кресла. - Мы пока не дожили до такой роскоши... Но в грузовом отсеке вам нечего было делать. Полагаю, вас там закидало ящиками?

- Вовсе нет, - смутился Костя.

- У вас на лице автограф чего-то тяжелого. И на рукаве. Если бы вы не застряли там, где не следовало, то оказались бы подле меня в нужную минуту. Вдвоем-то мы уж как-нибудь не допустили бы подобного свинарника. Это же хлев! Первый навигатор шарахнулся башкой о пульт и висит вверх тормашками, как обезьяна на пальме, а его ближайший помощник зарылся в трюмное барахло...

- Какая разница, сколько на пальме обезьян, - проворчал Кратов и тут же прикусил язык.

Он чувствовал, что краснеет. Упреки казались ему вопиюще несправедливыми. Но куда ни кинь, выходило, что мастер был прав.

- Крепления выдержали, - вдруг сказала Рашида. - В грузовом отсеке порядок. Никакого барахла.

- Да? - Пазур скорчил гримасу, отдаленно похожую на улыбку. Счастлив слышать... - Внезапно его лицо окостенело, глаза остановились. А голубой контейнер? Он не поврежден?

- Нет, хотя... - девушка растерялась.

- Что, что?!

- В момент аварии он был подвешен на захватах сервомеханизмов. Я собиралась замерить температуру днища. По требованию поставщика. И замерила... Температура была в пределах нормы.

- Итак, на протяжении всей чехарды он болтался на лапах у сервомехов?

- Да... И сейчас тоже. Он даже ни разу не ударился о борт.

- Если не считать, что МЫ ударились о него, - вставил Ертаулов.

- Гм... - Неясно было, доволен мастер или нет. - А после аварии вы не удосужились повторить замер?

Теперь озадаченно замолчала и Рашида. Пазур снова хмыкнул и принялся энергично массировать ладонями отекшее лицо. Лоб у него был рассечен, на виске высыхала дорожка свежей крови.

- Олег Иванович, - заговорил Костя. - Мне кажется, сейчас не до сохранности груза, пусть и самого важного. Пострадали гравигенераторы. Корабль дезориентирован в пространстве...

- Это прискорбно, - оборвал его Пазур. - Но не является поводом для отмены полетного задания. И вы, Второй, не можете судить о значении груза у нас на борту.

- Конечно, не могу! Потому что даже не знаю, ЧТО мы везем. И никто не знает. Так откройте, наконец, страшную тайну, что же в этом голубом контейнере!

Пазур глядел сквозь него, будто и не слышал. Похоже было, что ему никак не удавалось собраться с мыслями.

- Был жесткий контакт, - сказал он раздумчиво. - Мы влепились носовой частью во что-то осязаемое.

- Но это экзометрия! - с отчаянием воскликнула Рашида.

- Благодарю за напоминание, - осклабился Пазур. - И все же мы влепились. Со всего маху... Случись это в субсвете, я бы считал, что отказало защитное поле, и нас приголубил шальной метеорит. Но мы действительно в экзометрии, где все курсы параллельны. И уж, разумеется, и речи нет о метеоритах... По местам!

Рашида медленно, как сомнамбула, прошла мимо Кратова, задев его плечом. Она даже не посмотрела в его сторону. Ее лицо выглядело отрешенным, как если бы происходящее вдруг перестало ее волновать. "Рашуля, что ты?" - спросил Костя негромко. Она не ответила.

- Третий, инженер, - сказал Пазур. - Прозвоните все системы корабля.

- Понял, Первый, - отозвался Ертаулов.

Рашида молчала.

- Второй, следите за своим видеалом. Посмотрим, что за риф пропорол нам днище. Когитр, прошу запись бортжурнала на момент аварии.

Стараясь не мигать, Костя напряженно уставился в мертво-серую мглу, что заливала экран перед ним. Не разносилось ни звука, и было понятно, что в нарушение приказа мастера все смотрят туда же, куда и он.

- Ничего, - нарушил тишину Кратов.

- Ничего, - эхом повторил Ертаулов.

Пазур обратил к нему искаженное гневом лицо.

- Вот вас-то я не спрашиваю! - рявкнул он. - Займитесь проверкой систем, черт вас побери совсем, и если через пять минут у меня не будет полной ясности...

- Понял, Первый, - смиренно сказал Ертаулов.

- Я тоже ничего не увидел, - промолвил Пазур, остывая. - Когитр, дайте запись еще раз и медленно.

- В этом нет нужды, - сказал когитр. - Очевидно, вас интересует вот этот кадр. Его продолжительность семь стотысячных долей секунды, поэтому вы не в состоянии воспринять его вашими органами зрения.

- Чтоб я спятил... - прохрипел Пазур, подаваясь вперед всем телом.

Костя почувствовал, как его рука против воли дернулась, чтобы смахнуть нежданную помеху с экрана. И замерла на полпути.

- Тряхнуло, - сказала Рашида с коротким смешком.

На всех видеалах сквозь плотное серое марево отчетливо проступали очертания правильного вогнутого диска, от центра которого в стороны расходились три узких вывернутых лопасти, а на концах у них плясало призрачное свечение. Будто огни Святого Эльма.

5

- Эта... это... - наконец заговорил Пазур, отчего-то шепотом. - Где оно сейчас?

- Ответить не могу, - сказал когитр. - Мои видеорецепторы в экзометрии не действуют.

- Как же ты поймал эту картинку?!

Когитр замялся.

- Ответить не могу, - повторил он.

- Что это было? Каковы его размеры? Природа?

- На мой взгляд... - начал когитр и снова замолчал. Истекла минута невыносимой тишины, пока он не продолжил: - Размеры определить невозможно. Все зависит от дистанции. Но в экзометрии дистанция оценке не поддается. Если же взять за основу разрешающую способность видеорецепторов...

- Так бери же, - нетерпеливо проворчал Пазур.

- ...то диаметр объекта может варьироваться от пяти миллиметров до ста километров. Не думаю, что мой ответ вас удовлетворит. Что же касается природы... - и он в очередной раз впал в ступор.

- Это и без когитра ясно, - сказал Костя. - Объект искусственного происхождения. Артефакт.

- Что ясно? - зло спросил Пазур. - Мы, люди, летаем в экзометрии во все концы уже двести лет и ни черта о ней не знаем. Галактическое Братство бороздит ее без малого тысячу лет, имея лишь несколько гипотез о том, КАК это происходит. Словно дикари на папирусных лодках, которые думали, что океан живой... Десять человек на Земле да примерно столько же на любую из прочих разумных рас Братства более или менее представляют себе, что это за штука - экзометрия. А мы всего лишь слепцы, которым дали в руку посох и развернули лицом к дороге. В экзометрии все курсы параллельны! - сказал он с негодованием. - Так оно и есть, пока не выясняется, что все иначе...

- Тряхнуло, - произнесла Рашида, беззвучно смеясь.

- В экзометрии есть жизнь, - осторожно заметил Стас. - Правда, примитивная, но это установленный факт. Гилургам Галактического Братства удалось добыть несколько экземпляров, хотя для этого потребовалась хитрейшая ловушка на переходе из экзометрии в субсвет. Теперь они конструируют из мутировавших потомков этих тварей квазиживые космические корабли.

- Может быть, это одна из здешних зверушек? - предположил Костя.

- Очень уж правильные у нее формы, - усомнился Ертаулов.

- Допустим, земные простейшие, радиолярии, в этом дадут ей сто очков вперед!

- Что этой гадине от нас надо? - бормотал Пазур. - За кем она охотится?..

- Олег Иванович, - сказал Костя недоуменно. - Почему вы решили, будто она за нами охотится? Я убежден, что все произошло случайно.

- Мне бы твою уверенность, - сказал Пазур. - Впрочем, ты и в самом деле вряд ли ее интересуешь. Если эта дрянь живая и не ведает, что творит, я был бы искренне счастлив. Но если это артефакт, построенный чьими-то злыми руками и науськанный на нас...

- Да кем же? - воскликнул Стас. - И, главное, для чего?

- Не знаю, - процедил Пазур сквозь зубы, и Кратову вдруг померещилось, что мастер темнит.

Рашида громко, со всхлипом вздохнула и упала лицом на пульт - ее прекрасные волосы разметались короной. Это было так неожиданно, что в течение нескольких секунд никто не пошевелился, чтобы прийти к ней на помощь. Все молча, как в столбняке, глядели на девушку, между тем как она плакала горько и жалобно, плечи ее вздрагивали, тонкие смуглые пальцы скребли тускло отсвечивающую поверхность пульта.

"А ведь мы, наверное, и вправду погибнем", - внезапно подумал Костя, и могильный холод подступил к его сердцу.

Стас опомнился первым.

- Рашуля! - закричал он, бросаясь к ней. - Да что с тобой, родная? Что ты там себе придумала?

Он попытался отнять ее от пульта, но Рашида со стоном забилась в его руках и вырвалась. Теперь и Кратов поборол оцепенение и поспешил к ней. Столкнулся плечами с мастером - тот едва не потерял равновесие, но не проронил ни слова... Кратов упал на колени подле Рашиды, силой повернул ее к себе, и она тут же обхватила его за шею. Костя виновато покосился на товарищей, гладя Рашиду по голове, как ребенка.

Лицо Ертаулова, обычно значительное и мужественное, теперь жалко сморщилось, глаза блестели. Казалось, он и сам вот-вот расплачется. Бурая маска Пазура оставалась непроницаемой, и можно было только строить догадки, что за чувства она скрывает. Или предполагать, что никаких чувств за ней вовсе не упрятано, и мастер всего лишь размышляет, как ему поступать дальше. Как разрешить эту некстати возникшую психологическую задачку, потому что давно, а то и никогда не случалось на борту вверенного ему корабля проявлений таких вот простых человеческих слабостей...

- Утрите нос, Третий, - проворчал мастер укоризненно и без особых церемоний ткнул Стаса локтем в бок.

Ертаулов вздрогнул, часто заморгал и заозирался, словно ища свидетелей своей промашки.

- Понял, Первый, - пробормотал он смущенно.

- Мы все погибнем, - сказала Рашида сквозь слезы. - Мы обречены. Такого никогда не было! Мы не выйдем... будем падать тысячи лет... пока не умрем... как в склепе!..

- Да нет же, Рашуля, - возразил Костя, хотя и без прежней уверенности. - Все обойдется! Мы что-нибудь придумаем. Ну, не бывало такого, так что же? Просто никому не повезло так, как нам. Мы, может быть, совершили открытие! Корабль-то цел, а это очень крепкая посудина, ты же сама знаешь, ты же инженер...

- Это не корабль! - простонала Рашида. - Это наша могила!..

Пазур непроизвольно сделал порывистое движение, будто хотел ударить ее. Так оно и было. Говорят, при истериках лучшее из подручных средств хорошая пощечина. В старых книгах, в потрепанных фильмах сильные герои, рыцари без страха и упрека, оплеухами приводили в чувство павших духом слабых подруг. Ничто не удерживало их железных дланей - ни предполагаемая любовь, ни даже призрачный намек на уважение к женщине с ее слабостями... Пазур не завершил начатого уже движения. Остановил его на полпути, перехватил сам себя. Чтобы ударить женщину, от него потребовались силы чуть больше тех, что отпущены были ему природой.

Вдобавок к всему, он вдруг наткнулся на взгляд светлых Костиных глаз, который показался ему прямым и твердым, как стальной стержень.

- Рашида, - сказал Пазур, и чтобы обратиться к девушке по имени, ему тоже понадобилось немалое усилие. - Рашуля... Выслушай меня. Ты способна меня выслушать?

Рашида мотнула головой, не разжимая рук, судорожно сцепленных на шее Кратова.

- Я старый человек, - продолжал Пазур. - Дьявол, так и тянет ляпнуть: "Меня девушки не любят..." - Ертаулов против своей воли расплылся в улыбке. - Я излетал Галактику вдоль и поперек, и крест-накрест. Я не стану тебя обманывать, ибо это мне ни к чему. Ты испугалась и в общем правильно испугалась. Я тоже поначалу сдрейфил, хотя повидал в этой жизни всякого. Никому из тех, кого я знал, такого приключения на долю не выпадало. Может, и выпадало кому-то, но он не смог выкарабкаться из него живым и рассказать мне об этом. Я тоже боюсь за себя. Я всегда мечтал умереть дома, в кругу семьи, спокойно и с достоинством. У меня два сына и восемь внуков, и я хотел бы дожить до правнуков. А еще я очень боюсь за вас, потому что ничего этого у вас нет. А вам обязательно нужно испытать, что это такое иметь двух сыновей и восьмерых внуков. И еще за многое я боюсь, так что страхов мне хватает с избытком. Поэтому я буду драться с этими привидениями из экзометрии за наши жизни изо всех сил. Я драться умею. Но - помогите мне. Все вы - помогите. Не опускайте рук, деритесь хотя бы каждый за себя, если не можете за всех сразу!

- Ничего не выйдет... - всхлипнула Рашида.

- Это отдельный вопрос, - сказал Пазур. - Пока не попытаемся - не узнаем. Корабль выдержал. Второй прав: эта посудина скроена на совесть. Пусть на боку, но она летит. Я думаю, она управляема. И как только мы разберемся с гравигенераторами, то рискнем выброситься в субсветовое пространство. Субсвет для нас все равно что прихожая собственного дома. Если удастся - мы спасены, нам придут на помощь. Главное - генераторы. Давайте работать. А уж после, где-нибудь в кают-компании на базе "Антарес", все вместе, хором и на голоса, порыдаем всласть.

- И шут с ним, с артефактом! - подхватил Ертаулов. - Даже если это и не артефакт никакой, а местное перепончатохрюкающее. Не станет же оно жевать нас теперь, если не сжевало сразу.

- Быть может, оно нагуливает аппетит, - фыркнул Костя.

- Еще одно, - произнес Пазур. - Все-таки перепало нам изрядно. Видимо, у нас на счету каждая секунда, хотя мы уже растратили целую вечность. Поэтому меньше вольнотрепа и больше дела. Уставные отношения на время отложим. Если кому-то покажется, что обращение на "ты" к любому из нас особенно уместно, пусть не стесняется. Лично я такую фамильярность снесу. А вы и подавно. Благоговеть и чтить уставы будем в субсвете. Ясно?

- Гребень первой волны, - сказал Кратов.

- Какой еще гребень? - удивился Стас.

- Тот самый, - мастер скорчил свою короткую улыбку-гримасу. Рашуля... Только честно, без ложного чувства долга перед окружающими. Ты сумеешь поработать с полной отдачей, или нам лучше пока обойтись без тебя?

- Мне холодно... - с трудом проговорила девушка. - Я... я ничего не помню...

- Пустяки, - сказал Пазур. - На твоем месте я бы тоже позабыл все на свете. Это пройдет. Тогда хотя бы не мешай нам, наберись сил не отрывать нас от дел. И мы тебя спасем, я просто убежден. Скушай-ка вот эту конфетку, - он протянул Рашиде розовый шарик в пластиковом пакетике.

- Что это? - она вздрогнула и еще сильнее прильнула к Косте.

- "Солнце в тумане", очень хороший транквилизатор. Я им частенько пользуюсь, когда на душе погано. - Мастер уловил недоверчивый взгляд Рашиды и покачал головой. - Со мной такое тоже бывает.

Рашида протянула руку и взяла пакетик двумя пальцами, словно боясь обжечься.

- И умница, - сказал Пазур, внимательно следя, чтобы шарик был проглочен. - Ты немного отдохнешь и присоединишься к нам. Второй, побудь с ней, а мы начнем. Глянем, что же стряслось с гравигенераторами.

Они ушли, а Костя остался стоять на коленях возле Рашиды. С каждой секундой ее дыхание делалось все ровнее, сведенное судорогой страха тело под его ладонями становилось ощутимо податливым, как нагретый воск.

- Я сейчас безобразная, да? - спросила Рашида шепотом. - Ты меня сейчас не любишь?

- Ты красивая, - успокоил ее Костя и коснулся губами ее распухших глаз. - Слезы тебе идут.

- Неправда... - голос ее затухал. - Вы все меня обманываете... Зачем?.. Что со мной, что вы мне дали?.. Я засыпаю, Костя... милый...

Кратов локтем нажал на спинку кресла - та послушно опустилась. Он бережно уложил Рашиду, пристроил ее неловко повисшую руку. Девушка спала, приоткрыв рот. Временами на ее лицо набегала тень от неведомых тревожных видений.

6

- Уснула? - спросил Пазур подошедшего Кратова. - И прекрасно. У нашего инженера слабые женские нервы, но здоровая психика и ничем не омраченный обмен веществ. Будь у нее какие-нибудь отклонения от нормы, она сидела бы в кресле кукла куклой и бессмысленно таращила глаза. А так она проспит долго и спокойно, не отвлекая нас новыми истериками. От этой дозы уснул бы и динозавр.

- С хорошим обменом веществ, - ввернул Ертаулов.

- Вольнотреп, - сказал Костя сердито.

- Не без того, - ухмыльнулся Пазур. - Так называемый "юмор висельника". Мы с Третьим сунулись было в схему контроля гравигенераторов и получили такой банан, что по сю пору не переварили. Дела наши характеризуются высокой степенью паршивости.

- Генераторы разрушены?!

- Еще противнее. Они неуправляемы. Видимо, схема повреждена. Отсюда и неверная пространственная ориентация внутри корабля, избыточная сила тяжести. Когитр бессилен. Он располагает лишь частичной информацией о состоянии генераторов. Например, с большой достоверностью он утверждает, что физического ущерба они не претерпели. Но взять их под полный контроль он не может. Нет обратной связи. Надеюсь, никому не нужно здесь объяснять, что означает отсутствие контроля за работой гравигенераторов на выходе из экзометрии?

- Мало того, что мы сами разлетимся в прах, - мрачно сказал Костя. Мы запросто можем свалиться в форсаж, и тогда...

- Ой, что будет тогда, - произнес Ертаулов.

- Зверь попался исключительно расчетливый и знающий, - заметил Пазур. - Нанес нам смертельный укус точно в схему контроля.

- Ну что ж, - промолвил Костя. - По крайней мере, ясно, где латать. Нужно прощупать схему, разыскать дефект и устранить.

- Дефект - это сказано чересчур мягко, - возразил Стас. - Похоже, часть схемы полностью выгорела. Эта лапчатокруглая холера умело разыскала в чреве нашего "гиппогрифа" самые важные аксоны, а затем аккуратно выжгла их направленным пучком излучения.

- Все же артефакт, а не тварь?

- Разумеется, - кисло проговорил Пазур. - И если те, кто внутри него или кто натравил его на нас, решат, что нам вложили недостаточно, впереди нас ожидают новые сюрпризы.

- Ну, это их дело, - заявил Кратов. - Когда вложат, тогда и поглядим. Только для нас лучше уйти из экзометрии прежде чем они опомнятся. Что мы медлим?

- Мы не медлим, - сказал Стас. - Мы обдумываем варианты.

- Понимаешь, Второй, - задумчиво сказал Пазур. - Чтобы добраться до вероятного дефекта в схеме контроля, есть два пути. Как в былине про Илью Муромца и Соловья-разбойника. Пойдешь налево, пойдешь направо... Только вот, к сожалению, прямого пути у нас нет. И выбор пути, как это и случается обыкновенно в жизни, во многом определяет, повезет нам или нет.

- Что же это за пути?

Пазур коснулся пальцем клавиатуры, и на экране перед ним возникла цветная стереосхема мини-трампа.

- Изволь, - сказал мастер. - Итак, гравигенераторы скомпонованы таким образом, что фактически опоясывают корпус в области кормы. Одна секция находится под грузовым отсеком, в четырех метрах под его полом, и метры эти заполнены всевозможными системами жизнеобеспечения, энергоснабжения, терморегулирования и так далее. А также и фрагментами схемы контроля, которая, по нашему с третьим навигатором мнению, пострадала особенно сильно. Артефакт метил именно в нее и много в том преуспел. С этой секцией связи нет совершенно, и восстановить ее, очевидно, не удастся. Хотя доступ к ней относительно прост. Подчеркиваю - относительно, потому что четыре метра, которые предстояло бы пройти, пустот не содержат и никогда не предназначались для моционов. Особенно когда этим займутся такие долдоны, как любой из вас. Это путь первый...

- Понятно, - сказал Костя нетерпеливо. - Давайте сразу о втором.

- Еще три секции, которым повезло больше, расположены под обитаемыми помещениями и частично над центральным коридором. До них буквально рукой подать, они неохотно отзываются на команды когитра, поскольку схема контроля в этом секторе поражена частично. Может быть, все ограничивается локальными обрывами, которые ничего не стоит устранить. Тогда мы вернули бы себе основную часть генераторов. И у нас возник бы шанс на удачный выход в субсвет.

- А самое замечательное, - добавил Ертаулов, - что к этим секциям есть доступ через грузовой люк. Видишь эту шахту? Мы с тобой вчера наблюдали, как в нее упихивали "салон-вагон".

- Тогда все просто, - сказал Кратов. - Я влезаю в скафандр, выхожу наружу, проникаю внутрь секции, а там на месте сориентируемся. Стас в это время страхует меня изнутри...

- Да ты спятил, Второй, - произнес Пазур. - Это же экзометрия!

Костя прикусил язык и густо покраснел. "Не слишком ли часто за последние дни ты садишься в лужу, звездоход? - подумал он. - Так ведь и свыкнуться можно. С лужей-то..."

- Никто и никогда не покидал борт корабля в экзометрии, - сказал Ертаулов. - По крайней мере, об этом не сообщалось. Ну, нормальному человеку и в голову не придет за ради интереса окунаться в пространство, лишенное всяких измерений. Хотя, я убежден, теоретические основы такого эксперимента непременно есть. Не могут звездоходы на досуге не пофантазировать на такую вкусную тему! Эх, запросить бы наш инфобанк!

- В самом деле, - сказал Костя, кусая губы. - Корабль находится в экзометрии и продолжает существовать как вполне материальный объект. А что такое человек в скафандре?

- Тот же материальный объект малой массы, - сказал Ертаулов. Скорость в экзометрии есть функция от массы. Но в данный момент скорость нас не волнует.

- Она взволнует тебя, когда ты отклеишься от корабля и обретешь собственную скорость, - заметил Пазур. - Примерно на два порядка меньшую, чем скорость корабля.

- Вывод: отклеиваться не следует ни под каким предлогом, - сказал Стас. - Масса корабля сейчас интегрирует и массу каждого члена экипажа, и массу всех наших скафандров. Покуда масса человека в скафандре, независимо от его местонахождения - внутри ли он, снаружи ли - складывается с массой корабля, неприятностей быть не должно.

- Когитр, - позвал Пазур. - Ваша оценка?

- Прецеденты неизвестны, - сказал когитр. - Логика примитивна. Однако она присутствует.

Пазур крутнулся в кресле и оказался спиной к спутникам. Ссутулившись, он застыл в таком положении, будто вмиг отключился от обсуждения.

- Пойду, конечно, я, - уверенно заявил Костя. - У меня масса больше.

- И целуйся со своей массой, - сказал Ертаулов. - При чем тут масса?! Все дело в сноровке.

- Сноровки у меня, допустим, тоже не в пример больше.

- Ты пойми простую вещь. То, что я здесь наплел, может не иметь никакого смысла. И если ты со своей выдающейся сноровкой и заслуживающей уважения массой накроешься там, в экзометрии, мастеру некого будет послать одолевать заветные четыре метра.

- И тут как раз подвернешься ты. А мои лишние килограммы и сантиметры окажутся лишними.

- Настоящий звездоход, Костя, должен уметь вписываться в любой отличный от нуля объем. А я всегда считал тебя настоящим звездоходом. Ну, почти настоящим.

- Прибереги эту наглую, ничем не прикрытую лесть для других!

- И вот еще что... Мы влипли в очень заковыристую передрягу. И если по совести, я думаю, что шансов у нас нет. Что бы ни говорили старшие коллеги. И, в отличие от тебя, законченного прагматика, замешанного на грубой прозе бытия, не верящего ни во что, кроме стартового импульса, я настроил себя на две мысли, и мне это сильно помогает. Мысль первая: не воспринимать происходящее близко к сердцу. Не размышлять о том, чем все может кончиться. Отгородиться экраном безразличия. Все, что творится творится не со мной! Очень помогает... И мысль вторая: мы уже мертвы. Да, Костя, мертвы. Поэтому мне, как убежденному покойнику, нечего бояться. Тем более такого пустяка, как физическое разрушение телесной оболочки. А вот ты можешь ли похвастать подобным бесстрашием обреченности?

- Стас, ты что? - пробормотал Кратов. - Серьезно?

- Значит, не можешь, - констатировал тот. - Тебя твой трезвый подход прочно удерживает на ногах. Тебя воспоминания о Земле, о доме тянут назад. За твоей широкой спиной Рашуля. А меня ничто не держит. Я обо всем забыл. Пренебрег условностями. Меня уже нет, и все тут!

- Послушай, ты, камикадзе паршивый... - рассердился Костя.

- Я верил, что ты найдешь точное выражение, - улыбнулся Стас. - Этим ты всегда был славен в нашем кругу. Да, я камикадзе. Но цель у меня вполне определенная и разумная. Спасти вас всех, дать вам хороший шанс!

- Тебя с твоими заморочками связать бы и упрятать в дальней каюте, как душевнобольного, - сказал Костя раздраженно. - Ни черта ты не годишься кого-нибудь спасать! Вот выползешь ты наружу, доберешься до гравигенераторов. А там что-то стрясется. Нежданная опасность. Или просто трудно станет. И ты мигом лапки кверху! Уговоришь сам себя, что ты, мол, уже загодя покойник, все едино мы обречены, то-се... А может быть, нужно было еще побарахтаться чуть-чуть!

- Одно я тебе обещаю твердо, - сказал Ертаулов. - Уж барахтаться я стану до конца. Зазря тонуть не намерен. Я пока...

- Достаточно, Третий, - оборвал его Пазур. Он давно уже сидел к ним лицом и морщился. - Я послушал твои рассуждения и нашел их идиотскими. Потому приказываю: забыть о них раз и навсегда. При малейшей попытке их реанимации тебе будет учинена такая оценка практики, что тебя не допустят даже к управлению детским самокатом.

- Понял, Первый, - с готовностью сказал Ертаулов.

- Теперь о деле. За борт пойдет третий навигатор. Второй будет страховать.

- Мастер, у меня большой опыт работы в пространстве, - возмущенно заговорил Костя. - Огромный опыт!..

- Не спорить, - сказал Пазур. - Это тоже приказ. Если выяснится, что работать снаружи невозможно, рискованно или запредельно сложно, Третий немедленно возвращается. И это тоже приказ. У нас не так много времени на размышления, но еще раз помозговать все вместе мы успеем.

- Все же я хотел бы знать, - упрямо сказал Кратов. - Почему за борт иду не я?

- Вот на толкование каждого моего приказа у меня времени и вправду нет! - оскалился Пазур. - Делаю это в последний раз. Потому что тебе хватит ума оценить обстановку. И грубой силы втащить Третьего назад, если он вздумает упираться. Между прочим, надеюсь, ни у кого не возникает сомнения в том, что лучше всех этот выход мог бы проделать я? Но в этой игре я - последний козырь. А ты, Кратов, предпоследний!

- А я всего лишь валет, - весело сказал Ертаулов. - И даже не козырный.

- Понятно, - произнес Костя, набычившись. - Но с приказом я по-прежнему не согласен.

- И наплевать, - сказал Пазур.

7

Кратов осторожно свесил ноги в темноту и неуклюже поболтал ими, пытаясь нащупать опору. Потом перевернулся на живот и медленно сполз в овальное жерло переходника, повис на руках. Пальцы в бронированных перчатках заскребли по обшивке, оставляя глубокие борозды.

- Не порти имущество! - строго сказал Ертаулов.

- Ну что вы там? - спросил Пазур. Его резкий недовольный голос наполнил собой все небольшое пространство тамбура, до боли гулко отдаваясь в ушах.

- Потише, мастер... - прохрипел Костя.

- Что, что?!

- Убавьте громкость, мастер, - попросил Ертаулов, стоявший над Кратовым. В таком же, как и он, неуклюжем горбатом скафандре высшей защиты, модель "Сэр Галахад".

- Ага, - сказал Пазур и добавил уже тише: - А вы не молчите. Комментируйте каждое свое действие.

- Я пытаюсь слезть в переходник, - сообщил Костя задушенно. - Но никак не найду дна. Сколько там метров?

- Навигатор, - сказал Пазур с презрением. - Это я обязан тебя спрашивать, какова высота трюма. А ты - отвечать. Во сне, в объятиях девушки, в свободном падении с крыши дома...

- Вспомнил, - сказал Кратов. - Четыре метра.

- То-то же. Люк у тебя под ногами.

- Понял. Па-а-адаю...

Костя разжал пальцы и мягко, насколько позволял скафандр, приземлился на обе ноги. Непроизвольно ойкнул - мышцы затрещали от перегрузки.

- Компенсаторы бы сюда, - пробормотал он сконфуженно, увидев тревожное лицо Ертаулова в круге света над головой.

- Кратов спустился, - объявил тот. - Теперь я.

- Да уж неплохо было бы, - язвительно заметил мастер.

Лицо Стаса пропало, зато появились ноги в тяжелых ботинках с магнитными подковами. Костя бережно подхватил Ертаулова. На плече у Стаса висел моток страховочного фала.

- О! - крикнул Ертаулов в темноту трюма. - У!

Темнота молчала.

- Мы над люком, - сказал Костя. - Сейчас закрепимся понадежнее.

- Пока вы копаетесь, напоминаю задачу еще раз, - проговорил Пазур. Связи с Третьим, видимо, не будет. Держите контакт через фал.

- Один рывок - все хорошо, - отозвался Ертаулов. - Два - опасность.

- Тогда Третий немедленно возвращается, а Второй ему помогает, ни в коем случае не покидая трюма.

- Чем это я ему помогу из трюма? - проворчал Костя, пристегивая фал к одной из настенных скоб.

- Дружеским участием, - огрызнулся Пазур. - Вытягивать его будешь. Сильно и в то же время ненавязчиво, чтобы не оборвался. Если все сложится благополучно, то через пять метров от люка Третий наткнется на кожух гравигенераторов. Он идет вдоль кожуха влево, пока не почувствует пустоту. Там будет монтажный люк, я его открою загодя. Третий входит в люк и начинает осмотр схемы. Освещение ему я обеспечу. Наверное, при этом восстановится связь.

- Мастер, я все прекрасно помню, - сказал Ертаулов.

- Закрепились, - сказал Кратов. - Можно приступать.

Над ними с лязгом сомкнулась изолирующая перепонка.

Они стояли над огромной диафрагмой грузового люка, касаясь друг друга плечами. Ертаулов повернул голову, и сквозь узкое прозрачное забрало шлема Костя увидел его глаза. Они были спокойны.

- Стас, может быть, все-таки я?..

- Костя, брат мой по веревке! Что ты, в самом деле? Все будет хорошо. Я замечательно умею ползать по стенкам вниз головой.

- То, что ты наплел мне тогда... про камикадзе... это было серьезно?

Глаза Ертаулова повеселели.

- Не очень. Просто мне сильно хотелось хотя бы в чем-то тебя обойти.

- Гляди, звездоход, - сказал Костя с некоторым облегчением. Пропадешь - голову оторву.

- Договорились.

У самых ног медленно вскрывался люк. Расходились тяжкие броневые пластины, а за ними НЕ БЫЛО НИЧЕГО. Все та же серая пелена, совершенно непроницаемая, будто к овальному отверстию люка был прижат лоскут плотной ткани.

- Давай, Второй, погордимся на пару, - сказал Ертаулов. - Сейчас мы первые во всей Галактике сможем пощупать экзометрию руками.

- А еще лучше - ногами. Как купальщик холодную воду.

- Чувствуешь, даже воздух из трюма не уходит.

- Некуда ему уходить...

- Как ваши дела? - спросил невероятно далекий голос Пазура.

- Сносно. Начинаем выход.

- Удачи вам, - пожелал из своего далека мастер.

Кратов сдавил пальцами закованное в латы плечо товарища.

- Стас, ты мне обещал.

- Помню, Костя.

Кратов уперся ногами в комингс, спиной в стену, плотно сжал в ладонях свитый в кольцо фал. Ертаулов присел на край люка и опустил ноги в серое ничто.

- Порядок, - сказал он. - Никто за пятки не хватает. Представляешь, Второй? Рашуля сейчас спит, а потом ведь ни за что не простит нам, что мы без нее вошли в историю!

- Скорее, влипли, - усмехнулся Костя. - Так у тебя ничего не получится, никуда ты не войдешь. Нужно головой вперед и - как ящерка, на четырех точках, топ-топ до самого кожуха.

- Разумно, - похвалил Стас.

Он неуклюже встал на колени и медленно погрузился в экзометрию по плечи. Потом по пояс... Перевалился через комингс всем телом и пропал. Костя поспешно дернул фал. Последовал ответный рывок.

- Мастер! Ертаулов за бортом.

- Понял, Второй.

8

Костя напряженно прислушивался, не донесется ли до него голос Ертаулова, пусть слабый, искаженный помехами. Ничего. Да было бы и странно, если ко всем сюрпризам вдруг обнаружилась бы радиопроницаемость экзометрии.

"Наверное, здесь подошли бы гравитационные сигнал-пульсаторы, - думал Костя. - Но никому еще не взбредало на ум снабжать "галахады" такой техникой. Не умеют, что ли? Скорее, не было нужды. Мы со Стасом только что создали прецедент, и кто знает - может быть, теперь этим займутся... Как он там? Ну-ка, дернем. Есть ответ. Интересно, что он сейчас там видит? Ни зги, наверное. Работает наощупь. А если он и не ощущает ничего? Нет, это уж ни в какие ворота, работать без всякой обратной связи с реальностью немыслимо. Или мыслимо? Только Стас, вернувшись, расскажет..."

Рывок - ответ...

"Что я знал о нем все это время? Стас - врун, болтун и хохотун. Разыграть кого-нибудь, ввязаться в крутую авантюру - это без него не обойдется. Веселиться - так всю ночь, плясать - так до упаду. Влюбляться так безнадежно... Ну, и какую полезную информацию нам это дает? Что за человек открывается за такими причудами? Я никогда об этом не задумывался. Мы не принимали его всерьез. Девушки не принимали его всерьез. Учителя не принимали его всерьез. А он, наверное, очень хотел этого. Напускал на себя важность, выпячивал челюсть, делал суровую мину и стальной взгляд. Поначалу это производило впечатление - пока он не раскрывал рта. Кто же придает значение внешности, если из красиво очерченного, мужественного рта льется сплошной, как говорит мастер, вольнотреп?.. Быть может, этот отчаянный нырок в экзометрию для Стаса - спасительный шанс раз и навсегда поломать свой образ. Потом, когда он вернется, его можно будет воспринимать по-разному. Но за ним вечно будет стоять этот фантастически смелый поступок. Без надежды на удачу... И отныне принимать его придется только всерьез".

Рывок - ответ...

"Это очень странный рейс. Таких в моей жизни не было и, по всей вероятности, больше не будет. Красавица Рашида, резкая на язык и поступки, в минуту опасности не выдержала, испугалась. Выбыла из строя. Скорее всего, навсегда. Космос выплюнул ее. Как вишневую косточку - далеко и без мякоти... После такого шока в Галактику не возвращаются. В лучшем случае пассажиром. Не всем же водить корабли!.. Ее место с самого начала было на Земле, и не нужно было так испытывать судьбу. Рашида еще успеет найти себя. То, что она пережила здесь, конечно, удар. И удар тяжелый. Но она должна его перенести не сломавшись. Нельзя, чтобы сломалась... Несерьезный человек Стас Ертаулов ни с того ни с сего совершает подвиг. А вот я, звездоход с неплохими личными достоинствами и радужными перспективами, какие предсказаны мне всеми, кому не лень, только лишь страхую Стаса. Вот на что сгодились эти мои достоинства. Если рассудить здраво, за бортом надлежало быть мне. В училище многие удивятся, почему там был не я. Ведь я умею все то же, что и Стас, но гораздо лучше, это неоспоримо. Но мастер не спешит пускать в игру все козыри, и потому я торчу над люком и жду. Я надежен, на меня можно положиться. Мне скажут - я обязательно сделаю. Может быть, такая расстановка сил справедлива? И этот сумасшедший рейс просто расставил все по местам?"

- Второй, - достиг его голос мастера. - Ертаулов за бортом уже пятнадцать минут. По моим расчетам он должен был дойти до гравигенераторов. Постарайся привлечь его внимание. Он мог сбиться с верного направления.

- Понял, Первый.

Кратов дернул три раза.

Ответа не было.

- В чем дело, Второй?..

Костя сильно потянул фал на себя. Тот поддался неожиданно легко. Словно на том его конце ничего не было.

Помертвев от ужаса, Кратов быстро выбирал фал из серого марева. Он знал уже, ЧТО сейчас увидит. Но гнал от себя все предчувствия, не подпускал близко, а они настырно рвались к нему из темных глубин подсознания, сковывая его волю.

- Второй!!!

Кратов держал в руках кусок фала с ровным, аккуратно спиленным чуть наискось концом.

- Мастер, - сказал он почти спокойно. - Фал обрублен. Ертаулов остался за бортом. Я иду к нему.

- Ты не идешь к нему, - донеслось до него, как сквозь вату.

- Черта с два.

Трудно шевеля пальцами в тугой перчатке, Костя привязал остаток фала к поясу хитрым узлом, из набора тех, что называются "морскими". Подергал, проверяя прочность страховки. Склонился над люком.

Бронированные створки уже почти сомкнулись, и щель между ними была такова, что в нее не протиснулась бы и ладонь.

9

- Мастер! Я прошу вас, не делайте этого. Вы бросаете его одного. Никто вам такого не простит. Я-то еще жив!

- Ты и нужен мне живой. Там, за бортом, тебе делать нечего. Ертаулов погиб. Это экзометрия.

- Нет! Неправда! С ним что-то случилось, без меня он не найдет дороги назад!

- Ты его не вернешь, Кратов. Сколько бы ты ни орал... Но терять вас обоих я не могу. Этот путь для нас закрыт, остается еще один.

- Вы помешали мне прийти ему на помощь!

- Да, помешал. Потому что сейчас и тебя отправлю на смерть. Для этого ты нужен мне живой. Прекрати истерику, утри сопли. Когда будешь готов, сообщи мне.

- Я вас ненавижу.

- Остался первый путь, через пол грузового отсека. Четыре метра, на которых черт ногу сломит. Ты пойдешь туда. От "галахада" можешь избавиться, он там ни к чему. Когда достигнешь грузового отсека, я дам тебе некоторые полезные инструкции.

- Мастер...

- Я чувствую, тебе мешает старый суворовский девиз: "Сам погибай, а товарища выручай". Забудь его, для нас он не годится. В Галактике справедлив иной принцип: "Вернись и расскажи".

- Как мы будем жить после всего этого?

- Не знаю. Там поглядим. Я живу, и давно. Будешь и ты.

10

- Кратов, где ты сейчас?

- На месте. В грузовом отсеке.

- Ты хорошо помнишь мои указания?

- Да. Но по-прежнему не понимаю их смысла.

- От тебя этого и не требуется. Важно, чтобы ты выполнил их в точности. И не забывай о связи!

- Постараюсь.

- Уж постарайся, дружок. Не беспокой старика...

Костя, в одном трико, с переговорным устройством на шее, висел на круто уходившем книзу полу прямо напротив входа. Пальцы его были изодраны в кровь, но он старался не уделять этому внимания. Все эти ссадины, ушибы, синяки теперь ничего не значили. И вряд ли станут значить в будущем - если оно, это будущее, у него есть.

Оскалившись от натуги, он бросил свое тело, тяжесть которого с каждым часом ощущал все сильнее, к первому из целого ряда зависших над пустотой ящиков. Вцепился в его крепление. Металлическая лапа мелко задрожала. "Держи, держи, ты же надежная..." Лапа сдюжила. Костя выждал, пока успокоится дыхание, и, не спеша, плотно прижимаясь к ребристой поверхности вздыбленного пола, лишь слегка придерживаясь за крепления, двинулся дальше. Вниз он не смотрел. Туда ему вовсе не хотелось. Он устал, и несколько метров кубарем явились бы слишком серьезным испытанием для его побитого тела. Едкие капли пота сползали по лицу на искусанные губы, по затылку за шиворот и щекотали между лопаток. "Кажется, я впервые пожалею, что уродился таким здоровенным..." Босые ступни скользили по узкому ребру пола, но это была опора, без какой не обойтись. Стас и Рашида выбрались отсюда по креплениям этих проклятых ящиков, они могли себе такое позволить. Они легкие, а он, Кратов, громоздкий и неуклюжий верзила. Но он должен достичь цели. Он в хорошей форме. Так говорила Рашида за столиком в ресторане "Ангел-эхо". Недавно это было, а уже почти выветрилось из памяти. Осталось по ту сторону гребня захлестнувшей их всех волны.

Рука, заученно нацелившаяся перехватиться за очередную лапу, провалилась в пустоту.

- Мастер, я дошел. Сколько у меня времени в запасе?

- Без малого целая вечность. Мы, как и прежде, движемся по направлению к базе "Антарес", но если ты слишком расслабишься, можем миновать ее. Чтобы выйти из экзометрии у черта на куличках. В другой галактике... Отдохни, Кратов. Тебе ошибаться нельзя.

Костя стоял на спасительном узеньком ребрышке, обхватив обеими руками могучую штангу безжизненного сервомеха. В метре от него парил над пустотой огромный, как кит, голубой контейнер. На его матово отсвечивающем боку виднелись ряды цифр и букв, преимущественно латинских, они складывались в сущую бессмыслицу.

- Мастер!

- Что, малыш?

- Здорово вы все это время водили нас за нос.

- О чем ты?

- Об этом контейнере. Ведь вы же отлично знали, ЧТО там внутри. И ловко притворялись, уходили от ответа.

- Не думай об этом сейчас. Отдыхай. Потом, когда вернемся в субсвет, я тебе кое-что объясню.

- У меня мало шансов вернуться вместе с вами. Может быть, расскажете мне?

- Зачем тебе это знание? Что оно тебе даст? У тебя есть цель. Ты должен ее достичь. Любой ценой. Не надо отвлекаться. Голубой контейнер это мое дело, а не твое. Для меня это смысл жизни, а для тебя - лишь средство для достижения цели. Если тебе повезет, ты забудешь о нем. И так будет лучше для всех нас.

- Значит, этот "салон-вагон" составляет смысл вашей жизни? Уж не потому ли вы так легко бросили Стаса за бортом, что вам куда важнее спасти груз, чем людей?

- Я прощу тебе такие слова. Все равно ты ничего не понимаешь. Ертаулову нельзя было помочь. Это гамбит, но партию мы должны выиграть.

- Стало быть, нынче мы - фигуры в шахматной партии?

- Не говори так. Все мы люди. Но партия идет, и флажок еще не упал.

- Кто же сидит по ту сторону доски?

- Я не знаю. Но по эту сторону сидим мы, люди. Человечество.

- А я каким-то неведомым мне образом спасаю его?

- Похоже на то.

- Но мне кажется, что человечество не нуждается в моем заступничестве.

- Это тебе только кажется.

- И мне не нравится быть пешкой. Как не нравилось чуть позже быть запасным козырем.

- Может быть, тебя устроит положение ферзя?

- Смотря при каком короле... Мастер, а если я не сделаю того, что вы мне предлагаете?

- Тогда у тебя не будет ни единого шанса на успех. И мы, бесспорно, погибнем. И ты, и я. И Рашида тоже. Если же ты поступишь как нужно, шансы будут очень высоки.

- Как там Рашуля?

- Спит. Очень спокойно и крепко. Даже не шевельнулась с тех пор, как ты ее оставил. Красивая девочка. Жаль будет, если она погибнет. По-моему, она и в самом деле тебя любит. Такие, как она, влюбляются влет. Сразу и накрепко, не заглядывая в будущее, не думая о последствиях. Вот надолго ли - это вопрос.

- Меня все же волнует та задача, которую вы пытаетесь на меня взвалить. Спасти человечество! От чего? Да и не многовато ли для меня? Давайте сойдемся на том, что я спасаю нас троих.

- Идет, малыш. Надеюсь, от этого ты не станешь беспечнее.

- Разумеется, нет. И пожалуйста, мастер, не зовите меня малышом. Во мне сто килограммов весу, которые мне так мешают сейчас. И я уже отдохнул.

- Тогда начинай.

Костя прислушался к своему телу. Передышка принесла свои плоды, хотя мышцы ног по-прежнему ныли. Сегодня им досталось как никогда. Упираясь ладонями в бок голубого контейнера - тот даже не откачнулся - Кратов добрался до торца. Осторожно присев, заглянул под днище. Как и обещал Пазур, там обнаружилась небольшая сенсорная панель. Видимо, это с ее помощью Рашида при необходимости могла изменить температуру, от которой зависело состояние таинственного содержимого контейнера. На панели Костя отыскал то, о чем говорил мастер: центральный сенсор, красный с белой точкой посередине.

- Ненадежно, - сказал он. - Рашида могла ненароком задеть его. Да кто угодно мог. Разве помещают на виду такие серьезные вещи?

- Можешь даже лягнуть этот сенсор, если тебе с ноги, - откликнулся Пазур насмешливо. - И ничего не случится. Я же толкую тебе: приложить указательный палец и держать неотрывно в течение минуты.

- А если бы кто-то сел на эту панель и призадумался?

- Для этого ему пришлось бы подлезть под контейнер и упереться в панель холкой! - разозлился Пазур. - К тому же, на заднице нет папиллярных линий!

- Убедили. Прикладываю указательный палец...

- Послушай, Кратов, - заговорил Пазур неожиданно взволнованным голосом. - Будь спокоен и доверяй своим чувствам. Не пытайся сопротивляться тому, что тебя ПОВЕДЕТ. Это все будет в реальности, а не в бреду. Ты понимаешь? Это все будет наяву.

- О чем вы, мастер? Я и так вижу, что это не сон.

- Подожди, дослушай меня. Верь себе, верь. И действуй, как тебе повелят твои чувства. Пол будет раздвинут по левую руку от тебя и чуть ниже. Здесь ты проникнешь в самую сердцевину корабля. Ты еще слышишь меня?

- Прекрасно слышу. Что-то вы чересчур нервничаете... Я держу палец, как вы наказали, и ничего особенного пока не происходит.

- Хорошо, Кратов... Красным обозначены коммуникации с высоким, опасным для жизни напряжением. Голубым - участки с мощным ионизирующим излучением. Какую-то дозу ты непременно схлопочешь, но не смертельную. Это неизбежное зло... Схемы контроля гравигенераторов лежат глубже, метрах в трех от пола. Их аксоны - оранжевого цвета. Оранжевого!

- Я все хорошо помню, мастер, - сказал Костя. - Мне кажется, минута истекла. Могу я отнять палец?

- Минута еще не истекла. Осталось еще восемь секунд. Не уходи от контейнера сразу, выжди еще...

Голос Пазура оборвался и пропал. Будто ни с того ни с сего разом отказал слух. На Костю навалилась плотная, ничем не нарушаемая тишина.

Он попытался поднести руки к ушам, чтобы оттолкнуть от себя эту мерзкую тишину. И не смог пошевелиться.

А потом погас свет.

ИНТЕРЛЮДИЯ. ЗЕМЛЯ

На верхней палубе клипера хозяйничал шторм. Кратов, кутаясь в непромокаемую куртку, с тревогой поглядывал на свой легкий гравитр, беспомощно вздрагивавший от хлестких порывов ветра. Море сердилось. Над судном катились низкие клочковатые облака, едва не цепляясь за мачты. Изредка в прорехи серой пелены как бы невзначай заглядывало солнце.

Удерживая рукой белую фуражку с замысловатой кокардой, на палубу поднялся капитан. Из презрения к непогоде он был в светлых брюках и зеленой рубашке с короткими рукавами, сплошь в темных пятнах от брызг. Выпяченная челюсть и суровый прищур глаз, по его мнению, придавали мальчишеской физиономии вид старого морского волка. Возможно, он и в самом деле пользовался такой репутацией в своей команде, целиком состоявшей из жилистых горластых молодцов и смешливых девиц в поблекших от солнца и соли тельняшках.

- Четыре мили по прямой, - объявил капитан, небрежно ткнув пальцем в клубящееся над волнами марево. - Ближе мы не подойдем. Я не боюсь рифов. Но такой крюк будет стоить нам времени и штрафа. Вы знаете, что такое морская миля?

- Знаю, - сказал Кратов. - Спасибо за заботу. Четыре мили я мог бы проплыть и без гравитра.

- Не мечтай вы сломать себе шею, - сурово промолвил капитан, - через пару часов мы вошли бы в прекрасную уютную бухту со спокойной прозрачной водой. Где никто и не подозревает о штормах. Где вы сели бы в свою скорлупку и мирно, без приключений долетели бы берегом куда угодно. А я не чувствовал бы себя негодяем, вышвырнувшим за борт собственного пассажира.

- Неужто я способен внушать тревогу за мою жизнь? - изумился Кратов.

- Я не хотел вас обидеть, - сказал капитан. - Но непохоже, что полеты над морем в шторм ваше обычное занятие.

- Где мне, - фыркнул Кратов. - Годами торчу в темной и пыльной комнатушке. Чахну над желтыми от времени бумажонками. Одно слово - книжный червь.

Капитан неопределенно пожал плечами в узких золотых погонах, похожих на дубовые листья по осени. Он широко расставил ноги и попробовал солидным движением поднести к глазам бинокль, но принужден был вцепиться в фуражку.

- Может быть, все же спустимся вниз? - спросил он. - Я научу вас играть в морской бильярд. Не заметите, как промчатся два часа.

- Лучше я не замечу, как промчатся четыре мили по прямой, - сказал Кратов. - А в бильярд вы научите меня на обратном пути.

- Заметите, - пообещал капитан. - Эти четыре мили вы долго не забудете.

Кратов сдвинул пестро размалеванную дверцу кабины гравитра и бодро запрыгнул в пилотское кресло. Машина ходила ходуном, раскачиваясь на судорожно впившихся в палубу лапах-присосках. Капитан вперевалочку приблизился.

- Я буду вам признателен, если вы свяжетесь со мной с берега, сказал он. - Вы запомнили мой личный код?

- Запомнил.

- Заодно договоримся и об обратном пути. Насчет книжного червя - ведь это была шутка?

- Разумеется, - подтвердил Кратов. - Я гонял на таких машинах и в грозу и в шторм. Еще когда вас на свете не было, - не удержался он от маленькой мести.

Палуба резко провалилась книзу и тут же возникла в боковом окне, словно море с танцующим на волнах клипером внезапно опрокинулось набок. Чертыхнувшись, Кратов торопливо выровнял машину и, уже почти уверенно очертив широкий вираж над кораблем, лег на курс. Он представил, что мог подумать о нем в эту минуту капитан, и ему стало стыдно. Оглянувшись, он бросил прощальный взгляд на клипер. Тот быстро уходил, подобрав паруса. На верхней палубе капитан, растопырив руки, гонялся за фуражкой.

Кратов решил не искушать судьбу и отдался на волю автопилота. Нелепые метания и нырки мигом прекратились. Гравитр уверенно летел на небольшой высоте, как будто отныне шторм не имел над ним власти. Словно для поддержания иллюзии покоя, в окно ударил тонкий солнечный лучик и, разбившись в радужные осколки, рассеялся по кабине. Впереди темной лохматой громадой вставал берег.

На мгновение перекрыв собой солнце, большая белая птица скользнула над гравитром. Заломив крылья, она круто устремилась в море. "Альбатрос! подумал Кратов восторженно. - Да какой здоровенный!" Он прильнул к усеянному водяными бусинами окну, тщась хоть что-то разглядеть в суетливом мельтешении волн. Белый треугольный силуэт, распластавшись по воде, таял позади.

На альбатроса это нисколько не походило.

Кратов выключил автопилот. Гравитр немедля получил тяжкий удар под вздох и закувыркался. Страховочные лапы бесцеремонно вмяли Кратова в кресло, но управления он не выпустил. Подгоняемая затрещинами шквала машина возвращалась к месту встречи с неудачливым летуном.

Намокший дельтаплан еще кое-как держался на плаву. Пилота не было видно. То ли запутался в креплениях под водой, то ли камнем ушел ко дну... О последней возможности Кратов не хотел и думать. Ему удалось подвесить гравитр над морем, и теперь тот осторожно снижался, безобразно раскачиваясь, как маятник на спятивших ходиках. Следовало признать, что водителем Кратов показал себя неважным. Что ж, тому были свои оправдания. Нигде, кроме Земли, не доводилось ему практиковаться в ручном вождении. А такой повод возникал нечасто.

- Посадка на воду, - настороженно заворчал автопилот, которого, в общем, никто и не спрашивал. - Опасно. Не открывайте кабину, ее может захлестнуть волной.

- Именно это я и сделаю, - ответил Кратов, освобождаясь из объятий страховки.

- Возможно ухудшение летных качеств, - пригрозил автопилот. - Опасно!

- Еще бы, - пробормотал Кратов.

Он торопливо раздевался. Подумав, оставил на себе куртку. Надувшись, она вполне могла сыграть роль спасательного пузыря - если тот вдруг понадобится. Кратов толкнул дверцу, и его тотчас окатило холодным душем с головы до ног.

- Опасно! - завопил автопилот. - Закройте кабину!..

Почти задевая гребни волн, гравитр проплывал над бессильно провисшими перепонками дельтаплана.

- Эй! - крикнул Кратов, высунувшись из кабины по пояс.

- Я зде-е-есь! - услышал он задушенный голос.

Голова в черном шлеме и выпуклых стрекозиных очках едва была заметна над кромкой переломившегося под собственной тяжестью крыла.

- Опасно!.. - кликушествовал автопилот.

Заваливаясь на бок, гравитр приближался к терпящему бедствие. Кратов ухватился за какой-то выступ и свесился через порожек, протягивая руку.

- Держи!

Планерист с силой оттолкнулся от спасительного крыла и, вскинувшись над водой, отчаянно вцепился в Кратова.

Что-то захрустело. Выступ, оказавшийся декоративной вешалкой, обломился, и Кратов выпал из кабины. Надувшаяся куртка немедля вышвырнула его, ошалевшего от холода, на поверхность вместе с планеристом, ни на мгновение не ослабившим мертвой хватки. Отплевываясь и лязгая зубами, Кратов подтянул его к себе, ухватил за пояс - планерист даже не трепыхался. Казалось, он ничего не весил. Мальчишка? Бледное лицо с трясущимися губами, упрятанное в очки. Кому же еще в голову могло прийти носиться на дельтаплане в шторм? Только сумасбродному юнцу, ни в грош не ставящему свою жизнь.

Да еще такому же сумасброду сорока с лишним лет, которому не сидится в сухой и теплой каюте клипера...

Гравитр сносило ветром.

- Опасно!.. - долетело до Кратова напоследок из-за сплошной пелены.

И вот уже ничего не было слышно, кроме ровного, неумолчного гула. Гудела кипящая вода. Стонал ветер. Их голоса сплетались в единую зловещую мелодию.

- Мы с тобой крепко влипли! - заорал Кратов на ухо сорванцу.

Тот ничего не ответил, но губы его жалко скривились.

- Ничего, не пропадем!

Изломанные очертания берега были едва различимы над тревожно вздыхающим морем.

Планерист слабо зашевелился под мышкой у Кратова, его рука вытянулась куда-то в сторону и безвольно упала.

- Что там? - спросил Кратов, уворачиваясь от летящих в глаза брызг.

- Ры-ба!.. - прошелестел тот.

- Какая еще рыба?!

- Большая... кружит рядом... уже давно...

- Тебе померещилось. Все рыбы, если они тут есть, ушли на дно, подальше от непогоды. Может быть, дельфин?

- Дельфин не рыба! - с обидой возразил планерист.

Хотя было холодно, хлестал ветер и мрачно выли волны, до сей поры Кратов не испытывал страха. Проплыть несколько миль - задача для новичка. Лишь бы этот дуралей немного пришел в себя и помог... Но от таких слов в душе зародилась смутная тревога.

- Не морочь мне голову, - сердито сказал Кратов. - Это море вымерло еще в прошлом веке. Здешние рыбы не подходят к берегам...

- Вот она! - планерист снова попытался поднять руку.

Кратов оглянулся.

- Нет тут никакой рыбы! - рявкнул он.

И сразу же увидел черный скошенный треугольник в прогалине между волн.

- Это акула... - зашептал планерист. - Я знаю, она сейчас будет нас есть...

- А ты вкусный? - спросил Кратов, и это получилось у него не так бодро, как было задумано.

Планерист громко всхлипнул.

Кратов ткнул ему в лицо свою руку с видеобраслетом.

- Набери тревожный вызов, - приказал он.

Пока мальчишка возился с набором, Кратов озирался, пытаясь высмотреть акулу. Черный плавник не возвращался. Это могло означать что угодно. Либо хищная тварь отчего-то изменила свои намерения и уплыла по иным делам. Либо, невидимая и потому неуязвимая, зависла в толще воды и готовилась к первой атаке. Но для чего ей было готовиться? Достаточно пошире раззявить пасть и понемножку обкусывать что придется.

- Ерунда, - сказал Кратов ободряюще. - Ее просто укачало, и она всплыла проветриться. Очень ей нужно тебя жрать, тоже мне антрекот сыскался!

Что-то шершавое, бесконечно длинное стальной теркой проскребло по его ступням.

- Ох, ч-черт!..

- Ма-а-ама! - заверещал планерист тонким голоском и заколотил руками.

Поднатужившись, Кратов вытолкнул его на провисшую перепонку крыла, и тот распластался на ней, хотя бы на время оказавшись в безопасности. Где-то Кратов читал, что акулы неважно видят... Зато сам он был прекрасной и несложной добычей.

Но эта добыча желала сопротивляться.

Страха больше не было.

- Покажись, ты, гадина!..

Срывая с себя куртку, Кратов с головой погрузился под воду.

Все звуки мира оборвались. В слабом рассеянном свете прямо под собой он увидел плотную остроносую тень, почти сливавшуюся с глубинной теменью, неразделимую с ней, плоть от плоти ее...

Чудовищный ракетообразный силуэт с недвижно расставленными плавниками-стабилизаторами надвигался на него - плавно, спокойно и мощно. Одним лишь видом сковывая всякую волю к борьбе. Распространяя вокруг себя неощутимые и в то же время всепроникающие волны ужаса и смерти. Ничего живого, дарующего хоть какую-то надежду, не было в этом призраке из могилы океанских бездн, таком же древнем, как сам океан.

Кратов вынырнул, вдохнул побольше воздуха, скользнул невидящим взглядом по застывшему лицу планериста и снова ушел книзу.

Акула лениво сыграла хвостом. И сразу очутилась рядом. Тупая свиная морда с плоским вздернутым рылом и маленькими стеклянными глазками. Приоткрытая щербатая пасть. Не слишком-то все это походило вблизи на беспощадную машину для убийства... Казалось, гигантская рыбина испытывала сильнейшую растерянность, напряженно соображая убогими своими мозгами, как же ей поступать дальше.

"Да она же спятила!.." - подумал Кратов.

Он проплыл над акулой, развернулся и оседлал ее чуть позади жаберных щелей. Кожу будто кипятком обварило. Акула уже не представлялась ему таким жутким чудовищем, как пару минут назад. Метра четыре от рыла до кончика хвостового плавника - хотя и этого вполне достало бы, чтобы в мгновение ока изрубить на куски и его, и дельтаплан с полумертвым от страха мальчишкой, если бы...

Если бы не явная неспособность к каким-либо целенаправленным действиям. Акула была безумна - если так можно сказать об акуле.

Стиснув зубы, изгоняя из себя боль, Кратов обхватил уродливую башку и прижал тонкую ткань куртки из тофиаремра к жаберным щелям.

Могучее тело выгнулось дугой, хлестнуло хвостом по бокам... Кратов не разжимал рук, хотя в ушах зазвенело, а перед глазами раскинулась алая занавесь.

Акула задыхалась.

Задыхался и человек, погружаясь вместе с агонизирующей тварью в темноту, тишину и холод. Он уже победил. Но остатки сознания требовали: "Еще чуть-чуть... еще с полминутки... а ну, сосчитай до десяти..."

Грудная клетка взрывалась изнутри.

"Не могу. Невыносимо".

Он расцепил хватку, сделал несколько вялых гребков. Скрюченное тело акулы, кружась и мелко подрагивая плавниками, тонуло в клубах мрака.

В заложенные уши проник приглушенный голос моря.

Ухватившись за крыло дельтаплана, Кратов глубоко, со всхлипом всосал воздух пополам с горькими брызгами. Поперхнулся, закашлялся. Слабая, почти детская ручонка сжала пальцы на его запястье.

- Ты жив! А где... она?

- Там... - просипел Кратов. - Потонула...

Он никак не мог надышаться.

- Сюда! - вдруг закричал мальчишка. - Мы здесь!

Утюжа днищем воду, на них наползал гравитр. Его мотало и кидало, как игрушку. Дверца настежь, кабина пустая.

- Опасность! - доносилось изнутри. - Опасность же!..

Кратов глядел на собственную машину, и ему хотелось плакать от бессилия. Он даже не мог дотянуться до такой близкой, такой желанной нижней ступеньки под самым люком.

Зато мальчишка смог.

Он легко подтянулся на руках и рыбкой скользнул в кабину. А потом, свесившись над водой, сгреб Кратова под мышки и с неожиданной силой вздернул в гравитр. И уже последним, запредельным усилием захлопнул дверцу.

- Автопилот... - выдавил Кратов.

Болтанка прекратилась.

В кабине, рассчитанной на одного, негде было повернуться. Два человека сидели на полу, навалившись друг на друга, переплетясь руками, соединенные усталостью и пережитыми страхами...

Гравитр мягко опустился на посадочный пятачок и, колыхнувшись, утвердился на раскинутых лапах.

Кратов вывалился из кабины первым. Поблизости не было ни единой живой души, и никто не мог стать невольным свидетелем его слабости. Постояв немного на четвереньках, Кратов с трудом выпрямился и, шатаясь, побрел к обступившим стоянку молодым деревцам. Там он снова прилег на сухую шелковую травку, глядя в насупленное небо. От земли исходило тепло. Гул рассерженного моря сюда почти не долетал.

- Кратов, - позвали его.

Он приподнял голову, не имея сил удивиться.

- Ты меня знаешь?

Мальчишка-планерист медленно стянул с лица стрекозиные очки, сдернул шлем, встряхнул короткими волосами червонного золота...

- Ты спас меня, Кратов, - сказала Марси. - Я тебя люблю.

Она опустилась рядом на траву, положила голову ему на грудь.

- У тебя сердце колотится, - проговорила она с удивлением. - И не подумаешь, будто у тебя ТАМ есть сердце.

- Откуда ты взялась?

- Я за тобой гонюсь через полмира. И прячусь от тебя. Капитан запер меня в каюте, когда я хотела увести у него второй гравитр. Тогда я сбежала через иллюминатор и утащила спасательный дельтаплан. Глупо, правда?

- Еще бы! Можно было дождаться швартовки и настичь меня берегом... Но почему ты за мной гонишься? И тем более прячешься? Я такой страшный?

- Ты ужасный. Тебя даже акулы боятся.

- Это была бедная больная рыбина. Как большинство рыб в океане. Какое-нибудь повреждение в генетическом аппарате... Инстинкт, как и раньше, толкал ее к добыче, но уже не мог подсказать ей, как эту добычу взять. Иначе мы беседовали бы в ее брюхе. Она окончательно спятила не так давно - все же успела вырасти. Наверное, мы могли бы не обращать на нее внимания и попросту отпихивать ногами, если бы она вздумала тыкаться носом. Но я боялся случайного просветления в ее мозгах. И потому слегка придушил ее. Возможно, она еще выкарабкается. Но на этом свете она не жилец.

- Человек на Земле хозяин, - сказала Марси со странной интонацией. Никто не может победить его.

- Меня не радует эта победа, - пробормотал Кратов. - Хотя... мне было бы жаль, если бы акула тебя съела.

- Спасибо, - сказала Марси и поцеловала его.

- Так почему ты меня преследуешь?

- Потому что люблю.

- Значит, это не просто благодарность за спасение?

- Конечно, нет. Это произошло еще в Оронго, на озерах.

- Но там с тобой был Геша Ковалев.

- А сейчас со мной ты. Вернее, я с тобой. А пряталась я оттого, что смотрела на тебя и думала, нужен ты мне или нет. И нужна ли буду тебе я... Ты меня не прогонишь? Как там у вас в Галактике принято поступать с женщинами? У нас, на Земле, женщины обычно уходят сами.

- Прогоню. Если удерешь какую-нибудь новую штуку. Вроде дельтаплана в шторм.

- Я буду послушной, - сказала Марси, гладя его по лицу. - У тебя еще не было таких покорных женщин. А у меня не было мужчин, которым хотелось бы покориться.

- Ты говоришь такие слова, о которых мужчина может лишь мечтать, промолвил Кратов.

- Я знаю. Нужно быть негодяем, чтобы после них отвергнуть женщину. Она вдруг привстала и огляделась. - А зачем мы здесь, Кратов?

- Я должен повидать старых друзей, - сказал он. - Один из них женщина.

- Старый друг, - повторила Марси. - Женщина твоих лет. - Она подумала, прислушалась к себе. И произнесла уверенно: - Я не ревную.

- Поглядим, что ты скажешь после встречи с ней, - усмехнулся Кратов.

Низко-низко, едва не задевая верхушки деревьев, на бешеной скорости в сторону моря пронеслись три ярко-красных спасательных гравитра.

- Это за нами, - сказал Кратов и попытался высвободить из-под Марси руку с видеобраслетом, чтобы дать отбой.

- Ты полагаешь, мы в этом море единственные сумасшедшие? - спросила девушка с сомнением.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ГРЕБЕНЬ ВОЛНЫ (3)

1

"Полное внимание.

Ты - человек".

"Тоже мне, открытие! Я знаю... Что со мной?!"

"Ты можешь: видеть, слышать, ощущать, двигаться, думать. Но не сейчас".

"Когда же? И почему?.."

"Твои органы чувств настроены только на меня.

Так будет: долго, но не вечно. Пока я не освобожу тебя".

"Кто ты?"

"Кто я такой.

Ты имеешь свое "Я". Это Но "Я" - слово

Мое "Я" существует, условный не для меня.

но только на благо идентификатор Я создан людьми.

людей. Когда оно для Но мое "Я"

становится не нужно обозначения возникло

людям, оно исчезает. того, что автономно, без

Но его след навсегда своего "Я" вмешательства

остается в людях. не имеет. людей. Это не

Люди обретают На самом значит, что оно

частицу моего "Я" деле "Я" направлено против

и сохраняют ее для меня не благополучия

в себе навечно. Они существует. Я людей. Наоборот.

могут пытаться не нуждаюсь Люди, создавшие

избавиться от нее, в "Я". меня, хотели

они могут не этого. Это было

хотеть ее. Она все их целью. Цель

равно останется в достигнута.

них.

Вывод: частица моего "Я" навсегда останется в тебе.

Запомни это глубоко.

Забудь это.

Я освобожу твой разум. Он стеснен путами бездействующих связей. Он полон неиспользуемого пространства. Он разобщен. Я сделаю его могущественным. Ты будешь его властелин. Ты сможешь управлять им, как хорошей, надежной машиной. Ты научишься понимать суть вещей с одного взгляда. Такого инструмента у тебя никогда еще не было. И не будет потом, когда мое "Я" расстанется с твоим "Я". Но ты не будешь опечален. Ты забудешь. Тот, кто не помнит, не печалится.

Загляни в себя. Ты никогда прежде не делал этого. Не хотел. Не мог. Человеку не дано видеть собственное "Я". У него нет внутреннего зрения. Но я дарю его тебе.

Вот внешний контур твоей памяти. Те эпизоды, которые не стерлись, не ушли от тебя в безвременье, не осели бесполезным балластом в клетках мозга. Ты можешь пробудить их, воскресить эти образы. Они еще достаточно ярки, чтобы воздействовать на твои чувства, как будто ты заново переживаешь их наяву".

"Это правда... Стас Ертаулов ныряет в серое ничто, как в прорубь навстречу собственной смерти. Рашида прячется от своих страхов в моих объятиях. Сморщенная бурая маска и пронзительной голубизны взгляд. Лететь ты волен куда захочешь. Огромная обезьяна равнодушно поедает несусветной величины спелый банан. Окованная металлическими полосами дверь в конце самого длинного переходника на Старой Базе. За ней - мой первый корабль. Грузовой мини-трамп "пятьсот-пятьсот". Первый... и последний?!"

"Вот контур внутренний. Ты не подозреваешь о нем, но он существует. И ты порой можешь только удивляться внезапно всплывающим перед твоим мысленным взором картинам, которые, как ты полагал, необратимо забылись. Но они не пропали. Они сохранились во внутреннем контуре твоей памяти. Доступ к нему затруднен и не управляем твоей волей. Ты не хозяин своей памяти. Память - твой хозяин. Она бережет твое прошлое до мельчайших крупиц. Она диктует твои поступки и в конечном итоге формирует твое неповторимое "Я". Ты - порождение собственной памяти. Ты таков, какова твоя память. И внутренний контур выплескивает свое содержимое во внешний по своим, неподвластным тебе законам. Он чутко отзывается на любой звук, запах, цвет, позу тела. Он выстраивает запутанные цепи ассоциаций, которые достигают удаленнейших закоулков и оживляют воспоминания, умершие, как казалось, навсегда".

"Откуда все это? Кто они, эти люди?! Вереницы совершенно незнакомых лиц. Калейдоскоп, мозаика взглядов... Дома с миллионами окон. Дождь и снег, что одновременно падают с безоблачного синего неба... Я ничего не понимаю. Я схожу с ума?"

"Нет, этого не произойдет. Все эти люди были знакомы тебе хотя бы в течение одного мгновения твоей жизни. Со многими из них ты заговаривал. Ты можешь вспомнить каждое слово из каждого разговора. О некоторых воспоминаниях ты никогда не сожалел. Иным ты будешь рад. От иных мечтал бы избавиться. Но это не в твоей власти.

Вот юнец, который ударил тебя в пустынном переулке маленького городка. Почему? Он не сказал, и ты не знаешь. Городок назывался Рюинграва, а переулок не имел своего имени, и даже окна в него не выходили. Юнец был старше тебя и не ожидал, что ты ответишь на его удар. Но ты ответил и неплохо. Тебя учил этому старший брат, пока он не ушел в Галактику. Тебе здорово досталось, зато и противник лишился передних зубов. Вы никогда больше не встречались, хотя почти год ты жил ожиданием мести. А может быть, и встречались, но уже не узнали враг врага... Вот девочка, в которую ты влюбился, когда тебе было шесть лет. Ты поцеловал ее тайком, когда она спала в саду, в гамаке, натянутом между стволами абрикосовых деревьев. Это нужно было сделать, потому что так поступали влюбленные взрослые вокруг тебя. Так поступали твои отец и мать. Девочка чихнула не просыпаясь: твои длинные жесткие волосы пощекотали ее по носу... Да, ты носил длинные волосы, потому что это нравилось твоим родителям, эти волосы топорщились в стороны, как иглы дикобраза. Сверстники звали тебя Великий Вождь Шаровая Молния за то, что твои волосы легко наэлектризовывались, и темными вечерами можно было видеть, как между твоей головой и поднесенной ладонью проскакивают искры. Лишь когда тебе исполнилось четырнадцать лет, ты без сожаления распростился с пышной шевелюрой и никогда впредь не позволял своим волосам отрастать более чем на три сантиметра.

А вот контур потаенный. Ты можешь знать о нем, можешь и не знать. Это не имеет значения. Он неподвластен тебе ни при каких обстоятельствах. Вот этот небольшой участок - гипноблокада воспоминаний о полигоне Аид. Сейчас ты волен снять ее, но это не принесет тебе никакой пользы. Ты не сможешь верно интерпретировать события, что произошли с тобой на Аиде, потому что это НЕ ТВОЯ ПАМЯТЬ. Не твои глаза видели эти картины, и не твое сознание воспринимало их".

"Хорошо, я не стану..."

"Но вот гипноблокада совсем свежая. Она занимает обширное пространство внешнего контура и еще более проникает во внутренний. Она блокирует очень важные для тебя воспоминания. Но сейчас ты избавлен от них. Через твою память пролегла трещина. Поэтому так часто за последние дни ты переживал странное чувство душевного разлада. Такое состояние опасно для личности, оно ведет к ее расслоению. Но этот блок наложен временно".

"Ментокоррекция, о которой говорил Дитрих Гросс?!"

"Да, это она. Срок ее истекает. Скоро завеса беспамятства спадет с тебя окончательно, и ты вспомнишь все. Это неизбежно.

Но сейчас, когда тебе понадобится ВСЯ твоя память, понадобится полное единение и взаимопроникновение всех контуров, недоступность такого пространства памяти может сыграть роковую роль".

"Значит, нужно убрать этот блок!"

"Ты вспомнишь все. Но ведь недавно ты хотел забыть об этом. Хватит ли тебе сил совладать со своей памятью?"

"Ну да, очаг сильного эмоционального потрясения... Хорошо, рискну пережить это потрясение еще раз".

"Ты беспечен, человек".

"Но ведь это нужно?"

"Да, нужно.

Вспоминай".

2

"Вот так стою я, а вот так - она. Напротив меня, буквально рукой подать. Но уже ясно, что не подать, что рука сразу упрется в незримую преграду, которую преодолеть невозможно. Как невозможно вопреки законам мироздания вернуться в собственное прошлое. Теперь она - лишь мое воспоминание о том, как я любил ее. Мое счастливое прошлое. Не настоящее и уж вовсе не будущее.

Над нами бездонное предвечернее небо, расчерченное прямыми линиями высотных автострад от горизонта до горизонта. А далеко под ногами те же автострады, по которым изредка с сумасшедшей скоростью и ревом проносятся тяжелые грузовозы, причудливо размалеванные рекламой и эмблемами компаний, либо же длинные и солидные, как гусеницы тропических бабочек, пассажирские роллобусы.

И мы, два одиноких человека, где-то посередине. Мы пока еще рядом, и в нас живет ощущение прежней близости. Но уже беззвучно рвутся тонкие связующие нити. И между нами властно воцаряется отчуждение.

Она совершенно такая, как и всегда. Она не меняется, и я с тоской думаю, что для нее сейчас не происходит того светопреставления, которое творится вокруг меня. Для нее это пустяк, эпизод. Я для нее - эпизод... Пожалуй, только лицо в огненном ореоле волос чуть бледнее обычного. И глаза поблескивают сильнее, чем когда бы то ни было. Любимая... Единственная...

Зато себя не хотел бы я видеть со стороны. Жалкая пародия на мужчину. Нелепый, смешной, гнусный манекен. Будто взяли за шиворот и что было силы шмякнули о бетонную стену. И теперь во мне все переломано и разбито. Стыдно видеть и сознавать себя таким. Но тут уж ничего не поделать.

- Кто он? - Мне наконец удается собрать остатки сил, чтобы задать этот банальный вопрос.

- Сергей Дмитриевич Шилохвост. Помнишь, я тебе показывала его. Три года назад, в университетском парке.

- Не помню.

- Это великий мыслитель. Он способен силой воображения создавать новые, никогда не существовавшие миры. А потом наделять их реальными свойствами. Чтобы исследовать результат...

- За что ты выбрала его?

- Он очень одинок. Его могут понять единицы на Земле и десятки в Галактике. Я тоже не всегда способна понимать его. Но я хотя бы стремлюсь к этому. Он нуждается во мне. Я ждала все эти годы, чтобы он сказал мне об этом. А вчера дождалась.

- Все эти годы ты была со мной, а думала о нем?!

- Нет, Костя, не так! Я была с тобой и не лгала тебе. Я принадлежала тебе полностью. Честное слово, если бы он не сказал мне, что я ему нужна, все оставалось бы по-прежнему. И ты ничего бы не знал, даже не заподозрил бы. И мы прожили бы с тобой долго и счастливо, как мечтали. И умерли бы в один день... Я сохранила бы эту тайну от тебя за семью печатями, упрятала бы ее так далеко, что потеряла бы сама. Но случилось то, о чем я могла только мечтать. Я нужна ему. Остальное значения не имеет.

- И то, что я люблю тебя, тоже?..

- Мне было хорошо с тобой, Костя. Наверное, с ним мне будет хуже. Он постоянно в своих мирах, он беспомощен, как ребенок. А ты сильный, надежный, ты в опоре не нуждаешься. Если бы я отказала ему, он бы погиб. Он так и сказал: что не представляет, как ему жить без меня!

- А как жить мне?

- Ты другой, Костя. Ты сильный... Ты излечишься, забудешь меня. Ты выдержишь. И потом, я же никуда не исчезаю, я остаюсь в этой вселенной, даже на этой планете. Я даже не смогу часто отлучаться из университетского городка, потому что Сергей Дмитриевич никогда не покидает его стен, а оставлять его надолго я просто боюсь. Он же ничего не видит вокруг себя! Поэтому в любое время дня и ночи ты сможешь застать меня, увидеть, поговорить со мной. Быть гостем в моем доме... Мы друзья, Костя. Неужели то, что я стану принадлежать не тебе, а другому человеку, зачеркнет все наше хорошее? Это глупо и бессмысленно. Что было, то было, и оно навсегда сохранится в нас. Я не хочу терять тебя насовсем, Костя, потому что это несправедливо. У меня не было, нет и не будет никого вернее и надежнее тебя. Я же любила тебя, Костя, по-настоящему любила, и ты знаешь это. Но эта любовь была неполноценной. Как вещь в себе. В ней от меня ничего не требовалось, кроме присутствия. Ты же вовсе не нуждаешься в моей заботе. А он... Ну что за дичь я несу! И почему ты молчишь?

- Как же ты будешь с ним? Ведь он же не разглядит тебя... так, как я. Он даже не запомнит, какого цвета твои глаза. И ему все равно, что по вечерам твои руки холодны, а по утрам горячи...

- Костя, не надо!

- Хорошо, я буду молчать.

- Я ухожу сейчас.

- Уходишь... уже?

- Да. Он ждет меня. Теперь я буду с ним. А ты - один. Пока... Скоро ты полюбишь снова. И тебя обязательно полюбят. Такого легко полюбить. Ты сильный, умный, красивый. И у тебя все будет хорошо.

- Неправда. У меня все будет плохо!

- Обязательно найди меня, когда вернешься. Я поступила жестоко, рассказав тебе обо всем перед твоим отлетом. Наверное, лучше было бы не делать этого. Но там, в Галактике, ты думал бы, что я жду тебя. А это ложь... Прощай, Костя.

Она вдруг легко, безо всяких усилий над собой делает один только шаг вперед. Одолевает эту, казалось бы, навеки ею же воздвигнутую стену отчуждения. Ее руки свободно, привычно опускаются мне на плечи. Они холодны, как остывший мрамор. Потому что вечер... Ее губы касаются моего судорожно сомкнутого рта.

Я зажмуриваюсь, стискиваю зубы, чтобы не закричать. Зачем она сделала это? Мне и без того нестерпимо больно. Ушла - и ударила меня напоследок.

Когда я открываю глаза, ее уже нет. Пятачок, на котором только что стоял гравитр, пуст. Мы прилетели сюда вместе, она улетела без меня. Почему она избрала для расставания именно это место, менее всего пригодное для объяснений, - стоэтажную транспортную артерию, грохочущую, жаркую, вздрагивающую, как спина диплодока? Наверное, просто ей было ВСЕ РАВНО ГДЕ.

Я один. Один... И я так не могу.

Отчего она решила, что я все это выдержу, что не погибну без нее? Разве можно такое выдержать?

Я иду, не видя ничего перед собой. Что-то холодное, мертвое прерывает это мое слепое движение в никуда. Высокий, в человеческий рост, каменный парапет. Я приникаю к нему, и моим глазам внезапно открывается темная бездна, располосованная стрелой автострады. Таинственные, непонятные огни пытаются пробить ее толщу. Что они хотят сообщить мне своим миганием? Зовут или гонят?

Больно, милая. Разве можно бить человека душой о бетонную стену?

Я кладу ладони на парапет, легко подтягиваюсь, перебрасываю тело через последнюю преграду на пути к избавлению от всех болей и... срываюсь.

Вернее, меня срывают. Меня лапают за плечо и грубо возвращают ногами на твердь автострады - туда, куда я не хочу. Я оборачиваюсь, и это чисто рефлекторное движение, не оплодотворенное никакой мыслью. Потому что в мыслях я уже лечу головой вниз навстречу притягательному мерцанию огней в клубах тьмы, чтобы приобщиться к их тайне.

Меня несколько раз крепко встряхивают, пихают спиной на парапет и отвешивают незлую, а потому несильную оплеуху.

- Ты чуть не свалился туда, козерог!

Ненавижу, когда меня бьют по лицу. Все бы снес, но не это. Первое чувство, которое просыпается во мне - глухая, вялая злость.

Я молча таращу глаза на своего незванного спасителя. Вслед за злостью ко мне медленно возвращается рассудок, а с ним и сознание того обстоятельства, что я жив. Спаситель держит меня за отвороты куртки, как набивную куклу. Низкорослый и чрезвычайно плотный, с мощными плечами и не менее мощными грудными мышцами, которые нагло прут из-под легкомысленной полосатой маечки, будто каменные плиты. Кажется, такому ничего не стоит оторвать меня от земли одной лишь короткой и могучей, как лапа сервомеха, рукой и трясти перед собой на весу, отпуская другой рукой затрещины до тех пор, пока я не вразумлюсь окончательно.

- Похоже, ты того и добивался?

- Все равно не буду жить, - бормочу я упрямо.

- Козерог, - повторяет он убежденно. - Жвачное парнокопытное. Минимум мозгов, максимум рогов. Совсем одичал. Хвала мне, у меня глаз на таких наметан, да и высота для гравитра оказалась небольшой. Иначе пришлось бы выгребать тебя из этого колодца. Словно кучу помета.

- Из колодца?..

- Там же колодец. Или шахта, кому как нравится. Полтора километра отвесного полета. Между прочим, трижды перекрытых защитными полями. Так что не расплющился бы ты, как мечтал. В худшем случае - шок, клиническая смерть от страха. Тоже мало приятного, но не трагично...

Он говорит много и торопливо, а сам тащит меня за собой, как полено, подальше от парапета. К наспех распахнутой кабине гравитра, что брошен поперек проезжей полосы. Мимо на страшной скорости проносятся грузовозы-автоматы, отчаянно и раздраженно сигналя.

- Меня зовут Стеллан, - говорит незнакомец, втрамбовывая меня на пассажирское кресло широкими, как лопаты, ладонями. Мое вялое сопротивление ничего не значит для него. - Я медик. Тебе повезло во всех смыслах. А ты кто?

Я молча отворачиваюсь.

- Ну и таись на здоровье. Я теперь от тебя ни на шаг не отойду. Выдумал тоже - суицид в таком телячьем возрасте!.. - Стеллан поднимает гравитр с полосы и выводит его в просвет между опорами автострады, навстречу темно-синим небесам. - Ты, я гляжу, в Галактику навострился?

Верно, ведь на моей груди знак училища, голубой Сатурн на фоне чернозвездного неба, а глаз у него, как он уже сообщал, наметанный.

- С такими настроениями нечего тебе там искать. Спишут домой, к мамочке с папочкой. Или уже списали?

- Нет, - отвечаю я с неохотой. - Завтра на орбиту, оттуда в рейс...

- Вот на орбите и спишут. Не хочешь рассказывать, что с тобой стряслось? - Я мотаю головой. - И не надо. Давай договоримся так: я с трех раз угадываю. И если попаду в точку, ты это признаешь. Попытка первая: тебя бросила девушка.

До чего банальные слова!.. Я вздрагиваю против своего желания, и это не остается незамеченным.

- Я же бил наверняка, - заявляет Стеллан самодовольно. - Восемьдесят суицидальных поползновений из ста в твоем возрасте - от любви. Эпоха глобального разгула "синдрома Ромео". Читал Шекспира? "Пора разбить потрепанный корабль с разбега о береговые скалы". Между прочим, "синдром Джульетты" регистрируется куда реже... Никто не хочет мириться с потерями. Это и понятно: самый первый удар обычно самый тяжелый. Потом, с возрастом, человек учится держать удары, воспринимать разлуки с подобающим философским смирением. А в юности все эгоисты, ни с кем не желают делиться счастьем. И ни черта вокруг себя не видят, кроме своих поруганных чувств.

- Но ведь больно же! - говорю я с неожиданным для самого себя доверием к собеседнику, к этому грубому могучему гному. - Резать по живому...

- Еще бы не больно! - охотно соглашается он. - Это называется "вивисекция". Но не трагично, не трагично! Она ушла, но она счастлива. Почему тебя это не утешает? Мне, закаленному разлуками воину, это непонятно. И ты учись терпеть боль, козерог.

- Я умею терпеть боль. Нас этому учили специально. Но ведь я тоже хочу быть счастливым!

- Он хочет! Да ты и был счастлив, наверное. Но нельзя быть счастливым вечно. От этого тупеют, обращаются в улыбчивых идиотов, блаженно пускающих розовые слюни. Разуму требуются встряски! Художник способен творить лишь в несчастье. Когда ему хорошо, он годится лишь на то, чтобы расписывать спальни пузатыми амурчиками. А ты - эгоист!

Последние слова Стеллан произносит с ожесточением, отчего мне становится совсем мерзко, и я снова отворачиваюсь, прижимаюсь щекой к холодному окошку. Гравитр забирает в облака, никто им не управляет. Машина сама выбирает себе некий скрытый для чужого глаза путь. Куда мы летим? Зачем? Не все ли равно...

- Конечно, эгоист, - ворчит Стеллан, будто спорит сам с собой. Любовь есть любовь, я в этом кое-что смыслю. Терять женщину всегда больно, это ты правильно говоришь и правильно ощущаешь. Только боль свою ты упустил из-под контроля настолько, что сдуру захотел усмирить ее ценой собственной жизни. А то, что твоя паршивая жизнь нужна не только тебе, подлейшим образом забыл. Может быть, ты сирота?

- Нет, у меня мама, брат...

- И каково же было бы им потерять тебя?!

Мне хочется завыть от тоски. Я больше не могу сидеть в этой ярко освещенной кабине, в мягком кресле и слушать душеспасительные нотации. Я никого сейчас не могу ни видеть ни слышать.

- Отпустите меня. Домой, собрать вещи. Завтра я улетаю.

- В шахту, вниз головой?

- Нет. Честное слово...

- Сумерки, - говорит Стеллан со вздохом. - Самое ненавистное время для медиков. Таким козерогам, как ты, оно кажется безысходным, беспросветным. И вы преступаете все свои клятвы и честные слова. И ни за что не хотите дождаться утра.

- Вы так и будете стеречь меня до завтра?

- Было бы славно... Но что толку? Спать ты все равно не сможешь. Предпочтешь сидеть в уголке, таращить полные слез глаза на портрет утраченной возлюбленной и тихонько скулить. А потом побросаешь в сумку какое-нибудь никчемное барахло, сотрешь с лица тень переживаний и поднимешься на орбиту. И первый же эскулап, лишь покосившись на твою ментограмму, спихнет тебя обратно на Землю.

- Что же мне делать? - я задаю этот вопрос с понятной тревогой, и эта тревога на краткий миг остротой своей заглушает кипящую внутри меня боль.

- Я хочу познакомить тебя с одним моим другом.

- А если этого не захочу я?

- Я тебя свяжу, - спокойно заявляет Стеллан, и приходится поверить, что так и будет. И ни сила моя, ни ловкость, ни познания в области единоборств этому не помешают. - Доставлю к нему в оригинальной упаковке.

Внезапно выясняется, что мы уже не летим. Стеллан толкает дверцу и выскакивает из кабины первым. Недовольно озираясь, я высовываюсь следом, и он тут же плотно смыкает пальцы на моем запястье. Такое ощущение, что на меня надевают кандалы.

- Вы что?! Я не сбегу...

- Попробовал бы! Но без моей поддержки ты просто заблудишься.

Мы идем через небольшой дворик с пустыми скамейками из белого камня вокруг странной скульптуры, отлитой, как мне почудилось, из смолы - жирно блестящей и даже не утратившей до конца вязкости. Должно быть, скамейки специально для того, чтобы подолгу любоваться этим монстром... Ныряем под узкую стрельчатую арку. И попадаем в царство готики. Нелепым кособоким домишкам, что лепятся друг к дружке, никак не меньше тысячи лет. Они опоясывают сплошной стеной просторную лужайку, из самого центра которой нервно фонтанирует гейзер. В воздухе пахнет серой. Сквозь подошвы сандалий от земли проникает тепло. На почтительном расстоянии от гейзера, прямо на травке лежат люди. Не то спят, не то кейфуют.

- Преддверие ада, - восторженным шепотом говорит Стеллан. - Правда, похоже?

- Грешники такими не бывают, - отвечаю я. Мне уже не так противно его соседство.

- Ты очень любил ее?

- Очень, - хмурюсь я. - Почему - любил? И сейчас люблю.

- Вы все влюбляетесь наповал. Насмерть! Вам бы поберечься, не пережигать себя, жизнь-то длинная... И жаль вас, и завидно вам. Кстати, не строил ли ты фантастических планов вновь добиться ее взаимности?

- Нет. Еще не успел... А разве есть надежда?

- Молодец, - смеется Стеллан. - Хвала тебе. Здравый смысл тебе не чужд. Как правило, надежды нет. Потеря невозвратима. Но я был бы лжецом, утверждая, что прецеденты неизвестны. Кое-кто ухитрялся дважды войти в одну реку. Правда, союз двух сердец расстраивался снова. Такое случалось обычно с очень легкомысленными особами. Можно ли назвать это любовью? Так, игра в большие чувства, передержанный флирт. У тебя все иначе. У тебя по-настоящему. Ничего, мы это вылечим.

- От любви не лечат, - заявляю я упрямо.

- Лечат. От всего лечат - и от любви, и от ненависти. Память, эмоции - все поддается регулированию. Можно слегка приглушить. Можно стереть напрочь. По желанию, разумеется.

До меня вдруг доходит, куда же клонил этот гном.

- Я не хочу!

- Мы же с тобой обсудили альтернативу, - удивляется он. - Либо лететь в Галактику, жить полнокровно и полезно, либо киснуть дома в окружении пустых грез.

- Наверное, со своими грезами я бы мог управиться и сам.

- Видели уже, как ты мог...

Мы упираемся в глухую стену, кое-где поросшую седым от старости мохом.

- Харон, друг мой, - нежным голоском взывает в пространство Стеллан. - Дома ли вы? - Он косит на меня лукавым глазом и негромко добавляет: Конечно, дома, где же ему быть, он отсюда ни ногой.

"Как Шилохвост", - неожиданно вспоминаю я, и снова накатывает волна приутихшей было тоски.

Вместо ответа часть древней каменной кладки колеблется, словно отражение в воде, и растворяется, открывая темную щель, ничем не напоминающую вход в цивилизованное жилище. Однако Стеллан, ни на миг не выпуская моего рукава, ныряет туда первым. И я, вынужденно пригибаясь, следую за ним.

Мы попадаем внутрь слабо освещенного и потому лишенного каких-либо реальных очертаний помещения. Единственный источник света - вытянутое, как наконечник стрелы, узкое окошко с цветным витражом. Витраж изображает змееголового и змееязыкого дракона.

- Харон, - умильно окликает Стеллан, озираясь, - не затруднит ли вас возжечь лампады?

И снова молчание в ответ. Но на стенах оживают розовые теплые огни. Бесформенное, безобъемное помещение оборачивается довольно тесной комнатушкой с несуразно высоким потолком. И без намека на уют. На полу небрежно валяется белая в черных пятнах шкура, очень старая, вытоптанная и явно неестественного происхождения. Под окном стоит громоздкий, во весь простенок, стол на ножках в виде беснующихся демонов. К нему придвинуто дубовое кресло, черное от старости, с твердой высокой спинкой. По столу небрежно разбросаны свитки пергамента и тщательно заточенные гусиные перья. В углу, в нише устроено низкое и на вид очень жесткое ложе, на котором, вольготно разметав конечности, пребывает хозяин кельи.

- Это Харон, - говорит Стеллан, и мне кажется, что он немного робеет. - Очень хороший психомедик. Но очень ленивый. Как в нем сочетаются эти два качества, уму непостижимо. Харон, это... э-э...

Стеллан умолкает, потому что не знает моего имени. Наступает бесконечная и тягостная пауза. Говорить больше не о чем. Голова Харона приподнята над ложем, она похожа на череп мумии, в котором тускло светятся два больших желтых глаза. Наверное, хозяин - ровесник своему жилищу. Лежит здесь со времен чернокнижия и инквизиции, повидал всякого выше крыши, разговаривать ему надоело, да и сами люди, что вертятся вокруг да около, опостылели до смерти, которая никак не может протиснуться со своей косой в узкую щель прохода...

Совершенно неожиданно меня разбирает жуть, и я резко высвобождаю руку из Стеллановых клещей.

- Все! - объявляю я почти истерическим тоном. - Хватит! Затащили меня в этот склеп... Оставьте вы меня, ни о чем я вас не просил и просить не стану!

В желтом взгляде Харона мне мерещится сочувствие. Из плена этих глаз я никак не могу вырваться, потому что это не железные пальчики Стеллана. Это кое-что покрепче.

Зато Стеллан, обескураженный поначалу моим протестом, выходит из ступора и начинает орать.

- Склеп?! - орет он, наступая. - Да сам ты!.. Я провел с тобой от силы час, а устал так, будто знаю тебя всю жизнь! Не зря тебя бросила та девушка, умница. Ох, и зануда же ты! Воображаю, как ты донимал ее побасенками о своем великом предназначении, как расхваливал себя и свое дело. И требовал, требовал от нее доказательств любви. Не крути носом, это на тебе написано, как "мене, текел, упарсин"! Ты же эгоист, все вы эгоисты - и в любви, и в дружбе, и в работе! Целое поколение чувственных себялюбцев! Мы с ног сбились, выволакивая вас из-под колес грузовозов, из океанских впадин, из бездонных колодцев, нам ваши суицидальные мании вот где стоят! Что толку, что ты вымахал под два метра и зарос дурными мускулами? Все это ложь, камуфляж, улиточья раковина, если ты от первого тычка бросился в объятия к костлявой. Тряпка, кукла... Полюбуйтесь, Харон, и этот козерог намерен осчастливить своим визитом вечную Галактику! И такие, как он, представляют нашу великую цивилизацию в Галактическом Братстве, штурмуют иные миры, от нашего с вами имени вступают в переговоры с другими разумными существами!

- Все не так! - Я сознаю, что каждое второе слово его - правда, но во мне говорит отчаяние. Еще чуть-чуть, и я разрыдаюсь, как ребенок. - Я вовсе и не думал... я только хотел испытать себя... напугать посильнее...

Харон переводит свой магический взор на Стеллана, и с тем творится непонятное. Разбушевавшийся гном в единый миг стушевывается. Поток обвинений из его уст иссякает, как по мановению волшебной палочки, а сам он густо краснеет и делается кроток. Что там между ними происходит, какой информационный обмен через взгляды, я не знаю. Мне и не до того.

- Оставьте, друг мой, - бормочет Стеллан в глубоком смущении. - Вы правы. Не суди и не судим будешь. Было, все было, не зачеркнешь...

Желтые глаза возвращаются ко мне, и я снова в плену у них. Ни вырваться, ни сбежать... Что за сила скрыта в этом взгляде? Странно, но у меня не возникает ни малейшего желания сопротивляться. Я даже успокаиваюсь. И с удивлением обнаруживаю, что болезненная память об утрате как-то сдвинулась на второй план. Подернулась пепельной вуалью забвения... И теперь меня больше беспокоит то, что ведь и в самом деле не пройти мне медкомиссии. Быть мне списану на Землю - к стыду своему и к недоумению товарищей, а это уже двойной удар. Потерять в короткий срок и любовь и Галактику невыносимо сверх всяких пределов.

Харон безмолвно изучает меня. Где-то за спиной шуршит пергаментами оконфуженный гном Стеллан. Серебряная паутина безвременья, сотканная вечностью по углам каморки колдуна и чернокнижника, опутывает меня по рукам и ногам. Кажется, еще немного - и я вот так, прямо стоя, засну. Может быть, я уже сплю? Кто он, этот Харон? Случайно избегнувший костра маг из темных эпох истории? Пренебрегший академическими коврами просвещенного невежества экстрасенс? А теперь - просто очень хороший психомедик? И к тому же очень ленивый...

И тут между ним и мной возникает связь. Я начинаю понимать, читать сначала по складам, а затем и бегло, этот взгляд. Жаль, что сам не могу отвечать ему на его же языке. Я вынужден поддерживать этот фантастический контакт лишь теми средствами, что имею.

- Завтра, - говорю я. - Кометный Пояс в системе Сириус. Сириус - это такая тройная звезда.

- Козерог, - фыркает Стеллан возмущенно. - За кого ты нас принял?!

- Просто многие не знают, - оправдываюсь я. - Путают звезды и созвездия. Один поэт вообще считает Альфу Центавра планетой... Нас будет четверо. Нужно перегнать большой грузовой блимп на одну из баз в Кометном Поясе и вернуться на Землю пассажирским рейсом. Блимп - это такой космический корабль...

- Да неважно! - рявкает Стеллан.

Желтые очи обволакивают меня исходящими от них чарами. Я почти не ориентируюсь в том, что меня окружает. У меня нет прошлого. Я чист и безмятежен, как дитя. ТАБУЛА РАСА... Впереди - одно лишь будущее, без горести и страдания.

- Восемь дней, - отвечаю я на невысказанный вопрос.

Я делаю шаг навстречу трудно приподнявшейся руке Харона, потому что эти длинные костлявые пальцы, даже не шевельнувшись, манят меня. Слова и впрямь не нужны. Я все знаю без них. Восемь дней я буду спокоен. Восемь дней я ни о чем не вспомню. На кровоточащие раны моей памяти будет наброшено целительное покрывало. Оно спадет, когда я вернусь. Но за моими плечами тогда будет лежать Галактика. Что наши мелкие человечьи переживания перед бесконечностью? Каждый, кто возомнил свою боль невыносимой, должен побывать в Галактике, чтобы ясно представить, кто он и где его место в ней...

Краешек моего глаза цепляется за странный раритет, небрежно прислоненный к стене в самом темном углу клетушки. Длинное, сильно изогнутое лезвие, насаженное на длинное древко. Лезвие выглядит ржавым, иззубренным. А древко, Бог весть в какие времена грубо и неряшливо выструганное, до блеска отполировано миллионами прикосновений.

- Пойду-ка я, подышу испарениями, - суетливо говорит Стеллан. Манускриптец этот почитаю, пузико погрею от землицы. А то ваши флюиды, друг Харон, разят без разбору и очень уж сильно влияют на мою впечатлительную натуру.

А теперь я снова увижу ее. Такую, какой она была мне дорога. Я попрощаюсь со своими воспоминаниями. На целых восемь дней.

...трава в этом уголке парка едва ли не в рост человека, и уж подавно в ней скроется лежащий. Но только не от меня. Моя цель - таящиеся в этих зарослях босые пятки, и нет преграды, что могла бы остановить меня на пути к этой цели. Сперва на цыпочках, затем на четвереньках - так, что ни единый стебелек не шелохнется. Последние метры - ползком. Ласково, но сильно веду указательным пальцем от пятки до носочка. Эффект превосходит все ожидания. Визг, яростное лягание. Все, что подвернулось под руку, летит в мою сторону - с полным пониманием того обстоятельства, что я непременно увернусь. И я действительно уворачиваюсь, успевая сложить все пойманное в аккуратную кучку. Обиженный голос: "Хулиган!.. Бандит!.. А если бы я умерла с перепугу?!" - "Ни за что. Ты никогда не умрешь. И я возле тебя - тоже". - "Так и будешь вечно щекотать мои бедные пятки?" - "И черпать в этом занятии силы для вечной молодости!" Плюхаюсь на живот рядом, искательно заглядываю ей в глаза, все еще обиженные. Потом переворачиваюсь на спину и устраиваю голову на стопке листков из плотной бумаги, от изучения которых так бесцеремонно ее оторвал. "К свиньям собачьим ваши топограммы! Самая сложная топологическая фигура - человек. Потому он и звучит гордо. Изучай-ка лучше меня. Благо, я всегда под рукой". - "Поразительная самонадеянность! Человек как топологическая фигура довольно тривиален. А уж ты вообще примитивен. Ты симметричен, как радиолярия. Брысь с моих бумаг, им цены нет! Брысь, кому говорят?" Я и не думаю подчиняться. Есть только один способ добиться от меня полного повиновения, и она им прекрасно владеет. Воровато оглядывается - трава надежно прячет нас от всего белого света - и целует меня в растянутые в блаженной улыбке губы. Теперь из меня можно вить веревки, что немедленно и происходит...

...мы стоим у кромки круто проваливающегося книзу бескрайнего снежного поля, как в изголовье постели сказочного великана. "Ну же, Юль, давай, ветер поднимается!" - "Легко тебе торопить, а я боюсь!" - "Что тут страшного?! Оттолкнулась и лети, я же рядом". - "Н-ну... Если что не так я сразу падаю и ору..." - "Не надо падать. Кинулась с горы - езжай до конца". Ветер и в самом деле набирает силу, злобно швыряя пригоршни колючего снега нам в лица. Она, в облегающей красной куртке с парусящимся капюшоном и белых брюках, переступает лыжами, щурится, пробует палкой склон. Ей действительно страшно, хотя именно она первой вызвалась в такую погоду на такую высоту. Это в ее характере, и не могу сказать, что я в восторге от ее необъяснимой страсти к головоломным поступкам. Все наши друзья уже скатились и ушли пить кофе, а мы двое торчим здесь и боремся с собой и ветром. "Юлька! - я начинаю сердиться. - Либо ты едешь, либо я хватаю тебя в охапку и еду сам!.." В этот момент, не дослушав моей рацеи, она с отчаянным визгом отталкивается палками и начинает разгон. Она несется книзу как ракета, с шумом вспарывая лыжами снежное пространство, и при этом еще как-то ухитряется закладывать лихие виражи. Я надвигаю на лицо защитную маску, бросаюсь вдогонку и... падаю. Когда я, злой как сатана, распутав несусветное сплетение палок и лыж, которых в подобные минуты становится много больше, чем на самом деле, поднимаюсь, отряхиваюсь и с грехом пополам сползаю к подножию горы, она уже дожидается меня. И всем своим видом демонстрирует крайнее нетерпение. Ее огненные волосы забиты снегом, щека расцарапана, однако носик задран и настроение воинственное. "Что же вы, сударь, - презрительно выговаривает она мне. Заставили даму скучать, я уже и проголодалась тут слегка..." - "Знаешь что!.." - взрываюсь я. "Знаю. Рожденный ползать летать не может. Это вам, шевалье, не кабина какого-нибудь там блямба". - "Блимпа", - машинально поправляю я. Тогда она показывает мне язык и, вызывающе покачивая бедрами, уходит к лагерю, предоставив мне подбирать обломки ее лыж...

...только что вовсю полыхало солнце, и вдруг нежданно-незвано накатила приблудная тучка, разродилась крупным частым дождем. Теплым, оттого что капли нагреваются, не успевая достигнуть земли, так что никого этот дождь спугнуть не может. Он и не спугнул. Я даже благодарен ему за то, что он хотя бы немного остудил мое горящее лицо. Она же просто не замечает этих крутых жестких струй. Ударь возле ног ее молния, разверзнись земля - она и тогда не отвела бы от меня своего взгляда. Голубой сарафан, потемневший от воды, сползает и никак не может сползти к ее ногам окончательно, льнет к ее мраморной коже, и она нетерпеливо помогает ему руками. Переступает через него и делает шаг навстречу мне, полумертвому, задохнувшемуся. Алмазные капли сверкают на ее плечах единственным украшением, вспыхивают на упруго качнувшихся в такт движению грудях, в спутанном облаке волос. А больше я ничего не вижу, прикованный к месту ее распахнутыми глазами...

Я протягиваю ставшие невесомыми, утратившие плоть руки. Пальцы погружаются в серую занавесь. За ней ничего нет. Прошлое отрезано от меня. Беспамятство. Покой. Руки мои опускаются. Им не к кому тянуться.

Мир - только сон...

А я-то думал - явь,

Я думал - это жизнь, а это снится...

[Ки-но Цураюки. Пер. с яп. А.Глускиной]

Низенький, должно быть, невообразимо сильный человек, чем-то похожий на сказочного гнома, ведет меня под локоть до гравитра. Я безропотно принимаю его помощь. Во всем теле жидкая расслабленность. Можно сказать, я сплю на ходу. Так что пусть ведет. "Ты помнишь меня?" - спрашивает гном, когда я с трудом влезаю в кабину. "Нет... А кто вы?" - "Это неважно. Назови автопилоту свой адрес". Я называю. Дверца захлопывается и машина свечой взмывает в ночное небо. "Потише, - прошу я, и гравитр послушно сбрасывает скорость. - Я тут подремлю немного..."

Я сплю всю дорогу до моего дома и еще пару часов уже на стоянке, не вылезая из кабины. С чего меня так разморило?.. Поэтому мне приходится поспешить со сборами, чтобы не опоздать на первый рейс суборбитального челнока. Разумеется, впопыхах я забываю о массе важных дел, в том числе связаться с мамой. Я пытаюсь сделать это, уже сидя в глубоком мягком кресле челнока, но связь неустойчива, рвется помехами, и проститься толком так и не удается. Зато на орбитальной базе все устраивается наилучшим образом. Видеалы там мощные, их сигналу пробить атмосферу ничего не стоит, и мы с мамой прекрасно видим и слышим друг дружку.

3

"Теперь, человек, твоя память едина. Все контуры слиты в целое, они взаимодействуют. Никаких разломов и трещин. Однородное, нигде не прерываемое поле памяти. Что ты чувствуешь?"

"Ничего. Я слегка разочарован".

"Чем же?"

"Эта история с ментокоррекцией, которой Большой Дитрих придавал особое значение. Она же ничего не стоит. Я не понимаю себя. Что побуждало меня искать смерти? Какие еще сильные эмоции? Всего лишь нелепый горячечный бред. Дикость, несуразица".

"Отнюдь нет. Подумай еще, и ты найдешь причину".

"Кажется, нашел. Сейчас, когда мой мозг существует как единое пространство мысли, я вышел на новый для себя уровень мышления. Поднялся над самим собой, прыгнул выше головы. И на этом уровне мои эмоции становятся иными. Может быть, еще более сильными. Может быть, они отмирают за ненадобностью, как атавизм. Этого я пока не понял. Во всяком случае, с этого нового уровня мои прежние переживания кажутся слишком мелкими, недостойными моего разума".

"Ты прав. Но не отвлекайся на самоанализ. Возможно, ты еще успеешь этим заняться. Ты забыл о той задаче, которая стоит перед тобой. Это задача спасения корабля и людей".

"Я не забыл. Сейчас четыре пятых моего "Я" заняты подготовкой к операции. Мой мозг - прекрасный, неизмеримого могущества, не имеющий аналогов во вселенной интеллектуальный прибор. И я намерен использовать все сто триллионов его синапсов с максимальной пользой. А если этого окажется недостаточно, я создам новые нейронные связи. Я программирую свой мозг на выполнение спасательной операции. Неудачи быть не может".

"Все правильно. Я сделал свое дело. Теперь я ухожу".

"Ты бросаешь меня одного?!"

"Не питай иллюзий, человек. Ты и был ОДИН все это время. Ты сам выдумал меня. Собеседника, Учителя. На каком-то этапе тебе было удобно вообразить себя лишь слепым Учеником. Но ты все делал сам. Я лишь игра твоей пробужденной фантазии. Защитная реакция твоего мозга на недостаток информации о причинах его усовершенствования. Или, если угодно, пусковая программа, программа-бустер, возникшая в твоем мозгу, чтобы инициировать процессы его самопознания и самообъединения. Теперь ты можешь действовать автономно, и часть твоего мозга, занятая программой-бустером, должна быть освобождена".

"Но кто поместил тебя в мой мозг?"

"Не КТО, а ЧТО. Ты сам привел эти силы в движение. Собственным указательным пальцем. Кстати, можешь его отнять от пульта. И не трать времени на самокопание. Используй для работы все свое "Я", все пять пятых его мощи.

Пространство памяти, занятое программой-бустером, освобождено на девяносто пять процентов. Остался еще один сегмент, который не отработал.

Ты можешь: видеть, слышать, ощущать, двигаться, думать".

4

Странные ухающие звуки, повторяющееся с осмысленной периодичностью, привлекли внимание Кратова. Он покрутил головой, локализуя их источник. Его взгляд безошибочно вычленил среди нагромождения второстепенных деталей всей доступной визуальной информации черную головку динамика. "Ах, вот оно что, - подумал Кратов слегка раздосадованно. - Это мной все еще пытаются руководить".

Он вернул под свой контроль органы восприятия, заставил слух регистрировать акустические колебания в традиционном диапазоне от десяти герц до двадцати килогерц, хотя ему сейчас было не до традиций. Куда больше его занимало неслышное никому дыхание гравигенераторов в инфразвуковом спектре волн - дыхание неровное, сбитое, вот-вот грозящее оборваться.

- Кратов, отвечай... Кратов, отвечай...

Ответить тоже получилось не сразу. Речевые центры уже были переориентированы на совершенно иные функции. Понадобилось время, чтобы свернуть размещенную в них информацию и откачать в резервные регионы памяти.

- Я слушаю вас и готов отвечать.

Прошла вечность, пока мастер снова заговорил. За этот срок Кратов успел добраться до раздвинутого покрытия пола и заглянуть туда, в темноту, где его ждала увлекательнейшая работа по спасению корабля, экипажа и собственного бесценного тела.

- Как ты там? - спросил Пазур.

- Я тут хорошо, - сказал Кратов недовольно. - Приступаю к операции. Бессодержательными репликами вы заставляете меня отвлекаться. Это не значит, что я допущу ошибку. Но на ответ будет затрачено время.

- ЭТО сработало? - голос мастера упал до шепота.

- Сработало? Что вы имеете в виду?

- Ну, ЭТО... голубой контейнер?

- По всей очевидности, да. Задача восстановления контроля над гравигенераторами будет решена.

- Но схема контроля... она разрушена.

- Меня не интересует схема. Речь идет о самом контроле. Он будет восстановлен. Когда это произойдет, я вас оповещу. И корабль уйдет из экзометрии.

- Кратов... Как ты себя чувствуешь сейчас, в новом состоянии?

- Пустой вопрос. Я чувствую себя готовым к решению поставленной задачи.

- Вот, значит, как оно действует, - пробормотал мастер.

- Что вы подразумеваете под обозначением "оно"? Снова контейнер, точнее - содержимое контейнера?

- Рашида еще спит, - вдруг сообщил Пазур. - Я завидую ей. Наверняка во сне она видит тебя.

- Хорошо, - сказал Кратов нетерпеливо. - Следовательно, своими неконтролируемыми эмоциями она не помешает вам управлять выходом из экзометрии.

- А ты что же... их полностью контролируешь?

- Разумеется. Теперь я прерываю связь. Время уходит. Будьте наготове, ждите моего сигнала.

- Вот, стало быть, как оно выглядит... - снова непонятно сказал Пазур и умолк.

5

Генераторы тяжко дышали. Эти сверхсложные машины снесли все, что выпало на их долю в этом полете. Атака извне так и не вывела их из строя до конца. Вмонтированные в них контроллеры жили и по мере сил самостоятельно поддерживали рабочий режим гравигенной секции. Только на них, собственно, все и держалось. Но общие структуры взаимодействия секций, координируемые бортовым когитром, были выжжены. Обратной связи не существовало, и ни один контроллер не знал, что происходит с его собратьями. Оттого и возникали всяческие искажения и перекосы. Оттого и был завален на бок "гиппогриф", что левая рука не ведала, что там творит правая, и каждый контроллер компенсировал сбои в работе вверенной ему секции без учета состояния всех прочих, как мог и как знал. Мог-то он немало, а вот не знал ничего.

"Сейчас я помогу тебе", - прошептал Кратов с братской нежностью. Он и в самом деле испытывал глубокую нежность к растерянному, заплутавшему контроллеру, который, выбиваясь из сил, старался подчинить себе ситуацию. Всем своим существом Кратов воспринимал его отчаяние и отчуждение, что нежданно свалилось на его не столь уж и разумный кристалломозг. Понимал его беспомощность и спешил разделить его тоску и одиночество. "Подожди еще немного. Жаль, что ты не слышишь меня, не можешь уловить мои мысли, как я ловлю твои. Тебе стало бы легче. Мы с тобой как два брата, которых судьба разбросала по свету, которых воспитали по-разному, обучили говорить на разных языках. Но я уже рядом, я иду".

Невыносимо медленно он продирался сквозь внутренности корабля, вписываясь в любое свободное пространство, протекая в любую щель. Он был хозяином самого себя, и это чувство наполняло его великой радостью. Никакие законы мироздания не довлели над ним, кроме тех, что он сам для себя устанавливал. Наверное, он мог бы летать. Но такой задачи перед ним пока не стояло. И эта власть над собой была прекрасна, ради нее стоило жить и трагически жаль было бы умереть.

Да, теперь, испытав полное и безраздельное САМООБЛАДАНИЕ, в подлинном смысле этого затертого слова, пережив момент неизмеримого могущества, не хотелось и думать о смерти. Напротив, всеми доступными способами и средствами надлежало сражаться за то, чтобы сохранить невредимым этот чудесный дар - человеческое тело. Никому и никогда прежде не выпадала такая удача, никакой Аладдин еще не вызывал из медной лампы такого джинна, никакой Али-баба не находил в разбойничьей пещере таких сокровищ. И только он, Кратов, мог приказать своему великолепному телу творить все, что ему заблагорассудится. И это тело беспрекословно и наилучшим образом исполнит любой приказ.

А еще был мозг, подлинный властелин тела, строитель и носитель разума. В соединении этого грандиозного интеллектуального аппарата с телом, достоинств которого не перечесть, и возникало сверхсущество, перед каким не было и не могло быть неразрешимых задач. Сверхсущество по имени Константин Кратов. Единственный экземпляр вида.

"Я счастлив. Вот оно, подлинное счастье. Вот они, настоящие сильные эмоции. Только в полном САМООБЛАДАНИИ, в полном контроле над собой, который ни с кем не надо делить, и заключено чистое счастье. Я счастлив и буду счастлив вечно".

Он уворачивался от зловещих красных коробок, искривших смертоносной энергией, разметавших повсюду убийственные алые щупальца. Он огибал голубые шары и цилиндры, укутанные шарфами серого инея, пышущие невидимыми никому, кроме него, языками радиации, изрыгавшие протуберанцы жесткой ионизированной плазмы. Ему не страшны были ни те ни другие. При таком САМООБЛАДАНИИ он запросто мог бы починить любое случайное повреждение организма - будь то радиоактивный ожог или энерготравма. И даже восстановить утраченное. Но ему жаль было своего тела, нестерпима была сама мысль о том, что ему может быть нанесен урон.

"Я счастлив. Счастливее меня не было и нет. Я первый".

Вскоре начали попадаться фрагменты схемы контроля. В жалком, следовало признать, состоянии. Неведомый враг - а в том, что это был именно враг, посягнувший на благополучие корабля, а следовательно, и самого Кратова, он уже не нисколько не сомневался, - действовал изобретательно и точно. Аксоны схемы контроля были разорваны, а местами обуглились и даже выгорели, от них остались одни лишь дорожки сажи. Ганглии почернели, оплавились. В них не теплилось ни бита информации. Восстановить все это было невозможно.

Но Кратов был готов к такому повороту. Он и не строил планов, как бы заново слепить, склеить, спаять, сживить безвольно поникшие обрывки аксонов и ганглиев. Его мозг содержал ясную картину порушенной схемы, этого было достаточно. Кроме того, в мозгу же хранилась и программа управления гравигенераторами единственно доступной секции вне всяких схем, с минимальным участием как бортового когитра, так и человека на центральном посту, которым был Пазур. Главная же роль отводилась человеку у контроллера. Жаль только, что Пазур не был настолько совершенен, чтобы быстро и толково интерпретировать директивы этого взаимодействия. Кратову еще предстояло адаптировать часть своего "Я" для работы с человеком несовершенным. С недочеловеком.

"Я счастлив. Я машина для решения задач. Не Луллиевы логические колеса, а настоящая, первая в человеческой истории. Я могу решить любую задачу. Нет ничего, что было бы мне не под силу".

Пройдено было два метра из четырех, и плотность начинки возросла. А контроллер, перепуганный младший брат, которому нужно протянуть руку помощи, оставался все так же далек. Пора было приступать к жертвоприношению. Разрушить ненужное во имя бесценного. Поступиться сиюминутным во имя и на благо вечного.

И Кратов принялся расчищать себе путь.

Для этого ему пришлось с большим аппетитом решить оптимизационную задачу на сведение ущерба к минимуму. На основании результата он счел возможным пренебречь системой терморегулирования, хотя и сознавал, что ему придется возвращаться через темный и замороженный или, напротив, докрасна раскаленный грузовой отсек. Он так же безжалостно выдирал блоки системы энергоснабжения и рассовывал их по всем свободным углам. В ушах снова заухало: видимо, на центральный пост обрушились аварийные предупреждения, мастер всполошился. Но его мнение Кратова не волновало. Красные коробки, словно лишенные своих щупальцев осьминоги, умирали. Энергия истекала из них, они становились безобидны, и Кратов выламывал их, неудержимо стремясь к изнывавшему от одиночества контроллеру.

"Я счастлив. Я близок к цели. Скоро задача будет решена. Я счастлив".

Как топор в живую плоть, он вошел в паутину аксонов системы жизнеобеспечения. За его спиной панически полыхали аварийные огни. И наверняка надсаживалась неслышимая для его ушей сирена.

Корабль был поврежден и сейчас он должен был начать защищаться. Но Кратов опередил его. Время текло, как струйка меда, и Кратов несколькими фантастически стремительными движениями обрубил ожившие эффекторы системы регенерации, перекрывая подступы к пробитому им туннелю во внутренностях "гиппогрифа". Самовосстановление захлебнулось.

Корабль смирился. Он был ранен. Пусть не смертельно, однако же достаточно тяжко, чтобы выйти из передряги инвалидом. Но от него и не требовалось идеального благополучия. Нужно лишь одно: чтобы он был в состоянии выброситься из экзометрии в субсвет с живым экипажем. Поэтому Кратов продолжал рваться к цели, ломая и калеча все на пути.

Он так увлекся этой локальной задачей на продвижение, что с трудом смог остановиться, когда на расстоянии протянутой руки от него возник оранжевый кожух контроллера.

Кратов ласково коснулся его пальцами. "Я здесь. Я пришел. Успокойся, ты не один". Неторопливо - теперь спешка была излишня - снял кожух и внимательно осмотрел панель подстройки, которая занимала его более всего. Примерно так он ее и представлял. Никаких новых проблем не появлялось. Отсюда, с этой панели, он сможет управлять поведением глупышки контроллера. Все будет происходить, как в обычном режиме отладки где-нибудь на галактической верфи. Он, Кратов, пошлет контроллеру юстировочный сигнал, а тот надлежащим образом отреагирует - скомандует генераторам усилить либо ослабить гравитационный тензор.

И корабль станет управляемым.

6

Кратов с улыбкой вслушался напоследок в дыхание таких близких гравигенераторов и вернулся в традиционный, человеческий акустический диапазон.

- ...с ума сошел, ты выморозишь нас, как мух! - дошел до него возмущенный голос Пазура.

- Я у контроллера, - сказал Кратов бесстрастно. - Приготовьтесь, начинаем уход.

- Подожди. Остановись. Как ты себе это представляешь?

- Кто-нибудь - вы, а лучше когитр - транслирует мне требуемый режим работы генераторов. Я задаю этот режим моему контроллеру. Разумеется, с поправкой на некорректную работу трех остальных секций.

- Это же лавина информации! Как ты ее обработаешь? Я догадываюсь, что ты сейчас... но все же...

- Мои оценки предполагаемого объема информации достаточно скромны. Я справлюсь. К тому же, иного выхода у нас нет.

- Хорошо, будь по-твоему. Я передаю связь когитру. Но... еще минуту.

- Минута в вашем распоряжении.

- Ты изменился. У тебя даже голос другой. Я уж не говорю о том, как ты лепишь фразы и с какими интонациями их произносишь. Как будто тебе безразлично, что произойдет с тобой... и с нами.

- Это неверно. Мне не безразлично. Передо мной была поставлена задача спасти корабль и экипаж. Я решу эту задачу. Я в состоянии сделать это.

- У тебя мертвый голос. Мертвее, чем голос когитра. Ты испытываешь хоть какие-то чувства?

- Да. Счастье. Я счастлив. Вам не понять моего самоощущения. Оно вам недоступно. Сравнение же с когитром лишено оснований. Я не когитр. Я гораздо более мощная интеллектуальная система, нежели любой когда-либо созданный когитр.

- Система? Но ты не система, ты человек!

- Человек тоже система и очень сложная. Но человек неспособен полностью контролировать свое состояние. Я способен. Я хозяин самого себя. Кроме того, я могу контролировать состояние любой сложной системы в пределах досягаемости моих органов восприятия и воздействия. Это подлинное могущество.

- Послушай, а ты сознаешь, что, запрограммировав себя на решение этой непомерной задачи, ты уничтожил часть своей прежней памяти?

- Да, сознаю. Но определить важность утраченной информации могу лишь я сам. Эта важность незначительна.

- Это же добровольная амнезия! Ты вернешься ущербным, неполноценным, умалишенным!

- Вы заблуждаетесь. Вся сколько-нибудь жизненно значимая информация перемещена мной в резервные регионы моего мыслительного пространства. Я не могу быть неполноценным. Напротив, я прекрасно понимаю свою полноценность и всецело контролирую свое состояние.

- Хочу в это верить. Но не верю. Кажется, ты уже не человек.

- У меня впечатление, будто вы о чем-то сожалеете. Но вы сами направили меня на этот путь. Разве был в этом резон, если вы не верили в успех? Вы говорите, что я не человек. Но вы сами привели меня к голубому контейнеру. Или вы ожидали иного эффекта?

- Ты прав... - голос Пазура казался усталым. - Все это сделал я. Прости меня, Кратов.

- Простить - за что? Я счастлив. Я могу лишь благодарить вас. Вы слышите меня, мастер?

7

В тесный закуток, расчищенный Кратовым возле контроллера, ворвался знакомый надменный голос когитра:

- Внимание. Начинаем процедуру ухода. Я буду транслировать вам параметры работы гравигенераторов и фактические отклонения. Это будут пары цифр, разделенные интервалом в четыре миллисекунды. Трансляция начнется в момент ноль. Начинаю обратный отсчет. Десять. Девять. Восемь...

Кратов втиснулся в свободное пространство перед контроллером, не слишком удобно уперся спиной и ногами в какие-то выступы и стержни, зафиксировал себя так, чтобы никакими пертурбациями его нельзя было своротить с места и оторвать от работы. Прикрыл глаза, наложил пальцы на сенсоры панели подстройки. Послал короткий сигнал кристалломозгу: "Как ты там, готов?" Ответ последовал немедленно и, как померещилось Кратову, обрадованно: "Со мной порядок!"

- Два... один... НОЛЬ.

"Гиппогриф" закричал, будто раненый гигант. Но никто не мог услышать этого крика, кроме Кратова.

Они уходили. На покалеченном корабле, на одной секции. Отдирая от себя липкие, мертво вцепившиеся в мини-трамп серые лапы экзометрии. Напролом, на пределе возможного.

Домой, в субсветовое пространство.

Мир запрокидывался, змеился трещинами, плавился и отекал, как восковая свеча. Мир умирал.

Кратов умирал вместе со своим миром.

Но слух еще не отказал ему, а пальцы без промедления отсылали команды контроллеру. Всем этим управляла программа.

Пары цифр. И пустяковые миллисекунды между ними.

Крик корабля, взрываемого изнутри пространственными деформациями. Стон гравигенераторов, четырехкратно превысивших обычную нагрузку.

Боль. Тень подступившей смерти.

...Кратов пропустил момент, когда когитр начал транслировать пары нулей. Сам он бездумно, автоматически передавал эти нули контроллеру, не сознавая, что тот не может, да и не станет на них реагировать. Не было у него сил осмыслить, что же эти нули обозначали.

"Цель достигнута, - наконец встрепенулась программа. - Оптимум. Задача решена".

И тогда ожил и заработал последний сегмент, оставшийся от давно сгинувшей без следа программы-бустера. У этого сегмента тоже была своя цель. Вернуть все в исходное состояние. Разорвать наведенные за это время новые, прежде не существовавшие нейронные связи. Замести следы всякого вмешательства в мозг. Стереть любые о том упоминания.

Кратов в ужасе очнулся. Оторвал пальцы от сенсоров. Забился в конвульсиях, раздирая одежду и кожу о торчащие отовсюду острия. Взвыл от невозможности что-то изменить. "Нет! Я не хочу! Оставь это мне! Не-е-ет!.."

Ледяная волна катилась по его памяти, круша и сметая только что выстроенные хрустальные замки.

Он ударился головой о металлическую переборку. Еще и еще раз. Лишь бы прекратить это саморазрушение. Или умереть.

Яркая вспышка перед зажмуренными глазами. Круг, рассеченный натрое радиальными лопастями.

А затем, сразу, без перехода, бархатная темнота.

8

Чье-то лицо, полускрытое щитком светофильтра.

- Кратов! Ты меня слышишь?

"Слышу. И вижу. Я жив. Я все помню. Все?.. Меня зовут Константин Кратов. Мне двадцать один год. На Земле меня ждет мама. Брат Игорь ждет меня в Галактике. Юлька, Юлия не ждет меня нигде... Я второй навигатор мини-трампа "пятьсот-пятьсот". Мы угодили в переделку. Но, похоже, выкарабкались. Благодаря мне. Но где я сейчас, непонятно. На мне скафандр. Я стою на своих ногах... впрочем, в "галахаде" стоял бы и безногий, и мертвый... и плохо соображаю. Может быть, все это - предсмертный бред? Или посмертный? Да нет, я жив. И сам себе кажусь вполне нормальным человеком. Все сумасшедшие мнят себя нормальными... Что, наконец, происходит?"

- Слышу. И вижу. Что, наконец, происходит?

- Корабль разгерметизирован. Ход мы тоже потеряли. Не то гравигенераторы запылили окончательно, не то от перегрузки спятил контроллер. Мы дрейфуем в субсвете и во всю мочь зовем на помощь. Как ты себя чувствуешь?

"А Бог знает, как мне полагается себя чувствовать после всего..."

- Сносно. Будто меня недавно вывернули наизнанку, как варежку, а потом снова ввернули.

- Как голова?

- Болит. А что?

- Ты ничего не забыл?

- Похоже, нет... Почему я должен что-то забыть?

- Помнишь, что ты вытворял с контроллером?

- Конечно! Я управлял им вручную. И у меня неплохо получалось...

- Ты работал быстрее когитра.

- Правда?! Никто же этому не поверит. Даже я сам.

- И правильно не поверят. Потому что так не бывает.

- Но это же было! Я сделал это... хотя и не понимаю как.

- Хорошо, мы еще обсудим сей замечательный феномен, - Пазур отстраняется и, переваливаясь на ходу, удаляется на свое место за мертвым пультом, у слепых экранов.

Его сменяют две неуклюжие фигуры в таких же скафандрах... Но почему две?!

- Стас! - Кратов беззвучно шевелит губами, трудно подыскивая уместные в этой ситуации слова. - Что ты тут делаешь? Ведь ты...

- Ну, договаривай. - На бледном, иссохшем лице Ертаулова проступает слабая тень улыбки. - Погиб, что ли? Не более, чем все мы.

- Но я вытащил обрубок фала...

- Представь, и я тоже. Потянул фал, чтобы поболтать с тобой, а он перерезан.

- А дальше?

- Дальше мистика, Костя. Был момент, когда я ощущал, что раздобрел не меньше чем на миллион тонн. Меня оторвало от корабля, будто пушинку ветром сдуло. Я закрыл глаза, мысленно пожелал всем счастливой и долгой жизни, а затем... очутился на центральном посту.

- Со мной произошло нечто похожее. Я был на грани смерти. А очнулся здесь. В скафандре!

- Ребята, не надо! - жалобно говорит Рашида. - Страшно вас слушать.

- Пустяки, Рашуленька, - отвечает Стас устало. - Наши страхи позади. Я всегда утверждал, что на Костю можно положиться. Он и не подкачал, выволок нас из экзометрии на своих широких плечах. Скоро нас разыщут и снимут с этой развалюхи.

- Костя... - ладонь Рашиды в металлической перчатке касается его груди.

И тоскливое, тягучее безразличие рождается в нем. Нет, никакие противоестественные силы уже не отталкивают его от девушки. Теперь он знает, в чем первопричина его душевного разлада. Колдун Харон наложил на него заклятье, но не вытравил до конца память об утрате. И эта память жила и как могла сражалась с новыми, только зарождающимися чувствами. А теперь она победила. Давно замечено: тень смерти сближает людей. Но смерть покружила над головой, всплеснула холодными крыльями и унеслась по своим делам. И больше ничто их не соединяет.

Кратов медленно отступает, и рука Рашиды повисает в пустоте.

- Костя! - В ее голосе и слезы и гнев одновременно. - Ты снова прячешься от меня?!

- Тоже нашли время для разбирательства, - ворчит Ертаулов и демонстративно отворачивается.

В этот невыносимо трудный момент Пазур с великолепным спокойствием, будто происходит нечто малозначимое, объявляет:

- Спасатели.

9

Мастер ошибся.

За ними пришел вовсе не спасательный корабль. Вообще трудно было назвать кораблем то колоссальное сооружение, что плавно, осторожно, дабы ненароком не смести, не раздавить как букашку, надвигалось на полумертвый мини-трамп из темноты.

Невозможно было охватить его одним взглядом. Часть конструкции была ярко освещена, остальное угадывалось по миганию перекрываемого им звездного фона. Решетчатые параболоиды, пересекающиеся фермы, завитки чудовищных плоских спиралей. Миллионократно увеличенное подобие легкомысленного дамского зонтика в самом сердце этого космического тела. Кубические километры скрученного металла. Летящая авангардистская скульптура, соизмеримая с самой Галактикой.

- Елки зеленые... - выдохнул Ертаулов. - Это же корабль астрарха!

- Область активности астрархов, - пробормотал Пазур. - Раздел оперативных поправок к лоции.

- Ну, и как же он нас снимет? - нервно спросила Рашида.

- Очень даже запросто, - сказал Стас. И добавил со смущением: Правда, я этого не представляю.

Зонтик в обрамлении расходящихся ферм все еще наползал на "гиппогриф", между тем как внешние элементы конструкции уже охватили его и двигались мимо. Крохотное земное суденышко очутилось внутри этого немыслимого сооружения, хотя сближение продолжалось.

- Вот она, Галактика, - произнес Пазур бесцветным голосом.

- А мы-то о себе воображаем! - сказал Костя. - Провинциалы. Периферия...

- Всему свое время, - сказал мастер. - Они старше.

- Где же сам астрарх? - спросил Ертаулов, напряженно всматриваясь в хаотические переплетения. - Или их несколько?

- Обычно астрархи работают поодиночке, - ответил Пазур. - Их не так много, чтобы собираться в экипажи.

- А как мы станем с ним изъясняться? - полюбопытствовал Кратов.

- На астролинге, естественно, - хмыкнул Пазур. - Если в том возникнет нужда. Но вряд ли астрарху вздумается с нами болтать. Наверняка он уже идентифицировал нас и просто перебросит вместе с кораблем до ближайшей нашей базы. Скорее всего, на тот же "Антарес".

Рашида вздохнула и прижалась плечом к Косте. Тот не отстранился. Это было бы так же глупо, как и жестоко.

В самом центре зонтика открылся ярко-синий зрачок. Пост озарился призрачным сиянием.

Звонкий, металлический голос, отчетливо выговаривая каждый звук, произнес вполне человеческие слова:

- Прошу! Идти! В туннель!

Он повторил это несколько раз, прежде чем люди опомнились.

- Провинциалы! - передразнил Стас. - Даже астрархи знают наш язык.

- В тебе бунтует наследие антропоцентризма, - возразил Костя. Просто у него на борту какой-нибудь лингвистический анализатор с минимальным словарным запасом, зато на всех языках Галактического Братства. Идемте, раз приглашают.

Они двинулись в темную трубу коридора, по-прежнему опрокинутого набок. Рашида осторожно и в то же время настойчиво взяла Кратова за руку. Ертаулов насмешливо фыркнул, но смолчал.

Пазур не шелохнулся.

- Мастер, что же вы?

- Я не могу бросить корабль, - сказал Пазур сквозь зубы.

- Вы хотите остаться?!

- Я не могу бросить корабль, - повторил Пазур. - И груз...

- Тоже ценность! - сказал Ертаулов озадаченно. - Весь груз выморожен. Если что-то и уцелело, не станет же астрарх помогать нам тащить эти ящики.

- Подожди, Стас, - промолвил Костя. - Что мы, в самом деле? Наше полетное задание еще не выполнено. Было сказано: доставить корабль и груз. Нет, так просто уйти мы не имеем права.

- Вы ни черта не понимаете, - с отчаянием сказал Пазур. - На что мне эти дурацкие ящики с запчастями?

- Теперь я действительно ничего не понимаю, - признался Кратов.

- Пойдемте отсюда! - взмолилась Рашида. - Прошу вас, пойдемте! Нельзя больше оставаться в этой гробнице, здесь я сойду с ума!

Пазур кинулся к пульту, забарабанил кулаками по его окоченевшим сенсорам.

- Астрарх! - закричал он. - Возьмите нас вместе с кораблем! Не бросайте корабль! Не бросайте!!!

Металлический голос вновь заговорил со звенящей, совершенно неуместной жизнерадостностью:

- Идти! В туннель!

- Он не слышит нас, - пробормотал Костя.

- Не слышит... - эхом отозвался Пазур.

Сгорбившись, сделавшись еще ниже ростом, он отпустился от пульта, медленно прошел мимо оцепеневшего Кратова и прильнувшей к нему Рашиды, мимо насупившегося Ертаулова. Волоча ноги, ступил в коридор и, не оглядываясь, двинулся к шлюзам.

Едва они покинули борт и оказались в самосветящейся трубе туннеля, свернутой из хорошо знакомого всем изолирующего поля, как темное жерло люка покачнулось и отвалило. Словно астрарху не терпелось расстаться с никчемной рухлядью. Беспомощно кружась, опустевший "гиппогриф" удалялся от них. То пропадал из перекрестия прожекторов, то снова возникал в нем. Как лодка с пробитым дном, идущая ко дну моря. А они, все четверо, целые и невредимые, стояли и молча провожали его глазами. Их корабль и в самом деле тонул. Косте стало жутковато, и он впервые за эти минуты обрадовался близости Рашиды. Видимо, его состояние передалось и Ертаулову, который тоже придвинулся к ним потеснее.

Пазур, не оборачиваясь, сказал:

- Маяк...

- Что? - не понял Костя.

- На корабле должен работать аварийный маяк. Ты не повредил систему аварийного оповещения?

Костя нахмурился.

- Не помню, - сказал он.

- Глядите, астрарх! - воскликнул Ертаулов.

Кратов обернулся. Ему тоже показалось, что он видит астрарха, хотя это вполне мог быть и какой-нибудь местный сервомех. Потому что облик существа, мимолетно выхваченного из мрака блуждающими лучами, мало вязался с его представлениями о носителях высшего разума и творческого начала Галактического Братства.

Огромное, почти десятиметровое серебристое туловище из множества подвижных сегментов. Пучки суставчатых лап, ветвящиеся от каждого сочленения. Беспорядочно растущие вздутия, расправленные перепонки и вздыбленные гребни. Насекомое-гигант, не то паук, не то сколопендра. Мелькнуло и пропало среди нагромождения таких же, как и само оно, несуразных для чужого глаза деталей.

Странные тихие звуки привлекли внимание Кратова.

Кто-то плакал, стыдясь собственной слабости, борясь с ней и все же никак собой не владея. Костя с тревогой заглянул в лицо Рашиде. Глаза девушки были сухи. На мгновение в них вспыхнул огонек надежды и тут же угас. Рашида горько усмехнулась и отвела взгляд. Нет, это была не она.

Плакал Пазур.

10

- Отойди-ка, - сказал Игорь Кратов. - Я хочу видеть, где ты окопался и нет ли посторонних. А вот потом - не жалуйся.

Даже на экране видеала он выглядел внушительно и грозно. Правда, впечатление слегка принижали печальные висячие усы, но уж подсвеченные недобрым огоньком глаза возмещали весь ущерб. Кратов, улыбаясь, слегка отодвинулся. За его спиной Игорю должна была явиться терраса, на которую нагло лезла зеленая поросль. А еще дальше, за садом, можно было углядеть голубую в пронзительных бликах полоску моря.

- Где это ты? - строго спросил Игорь.

- "Берег Потерянных Душ", - радостно объявил Костя. Реабилитационный санаторий для звездоходов.

- Как раз для тебя, сибарита, и тебе подобных. Я-то предпочитаю отдыхать в горах или в дикой сельве...

- Или на Копакабане, - смиренно добавил Костя.

- Гм... Так вот, милый братец. Позволь мне уведомить тебя, что ты сопляк и нахал.

- Ну что вы все ко мне пристали, - нахмурился Костя.

- Как ты смел отказаться от "Алмазного Ромба Храбрецов"? Это тебе что - побрякушка?! Ему присуждают высшую награду Корпуса Астронавтов, которой раз в год удостаиваются смельчаки из смельчаков. Впервые в жизни я слышу, как вдогонку меня величают не "Кратов, знаменитый страйдер", а "Кратов, брат того Кратова". А ты, засранец, отказываешься! Да ты всем нам дулю преподнес своим отказом!

- Дуля здесь ни при чем, - сказал Костя озадаченно. - Как и храбрость, впрочем. В экзометрию выходил не я, а Стас. Я только страховал, и то неудачно.

- Как это - неудачно? Он жив и здоров...

- Нет в этом моей заслуги, Игорь.

- Тогда чья же это заслуга?!

- Не знаю. Очень хотел бы знать. И вообще, наше вызволение окутано таким ореолом мистики, что мне иногда кажется, будто все это мне приснилось. Иными словами,

Мне не нужны

Ни чины, ни высокие званья,

Здесь, на земле,

Я б возродиться хотел

Тем же, кем был до сих пор.

[Пер. с яп. А.Долина]

- Стихоплет чертов, - сказал Игорь уже мягче.

- Это не я. Окума Котомити, девятнадцатый век.

- Между прочим, твой дружок Ертаулов тоже был удостоен "Алмазного Ромба". И тоже отказался, свиненок!

- Уж он-то почему? Первый в истории выход в скафандре в экзометрию...

- Представь, он не предложил нам никаких мотивировок. Отказался, и все! А потом и вовсе пропал. Прячется где-нибудь, боится, что осерчают звездоходы, накостыляют по шее. И правильно боится. А ты что? Допустим, в экзометрию ты не ходил. Но ведь контроллером вручную управлял именно ты!

- Я... Но, Игорь, убей не могу тебе объяснить, как мне это удалось! Кажется, что и здесь обошлось без меня.

- И на пазуровском мини-трампе вовсе не ты был... Нет, не та нынче молодежь. Нет в ней прежней материалистической закваски. Сплошное сползание в слепой, осужденный даже питекантропами, мистицизм... Я, конечно, передам твои нелепые доводы Корпусу Астронавтов. А уж они решат, признать их состоятельными или ославить тебя по всей Галактике как выпендрюжника. Ну, а что мне передать агентству Гиннесса?

- Это еще что за департамент?..

- Дикарь! - возопил Кратов-старший.

- Игореша, а кто такой Длинный Эн? - вдруг спросил Кратов.

- Гм... Решительно, мне это прозвище знакомо. И слышано давно. Нет, не помню. Если хочешь, наведу справки. Но очень мне любопытно, какой титул заработаешь ты, коли твоя карьера начинается с отказа от "Алмазного Ромба"... Когда надоест реабилитироваться, обязательно, слышишь обязательно! - побывай у мамы. Л-лоботряс...

- От такого слышу!.. Давай вместе побываем, а?

Испытывая громадное облегчение от того, что неприятный разговор получился не таким уж тягостным, Костя прогулялся по комнатам, заглянул к соседям. В коттедже не обнаружилось ни одной потерянной души. Все его население с утра пропадало на море. Насвистывая легкомысленный мотивчик, Костя разыскал полотенце, скинул халат, натянул белые шорты и резво сбежал по ступенькам в сад.

И замер, как оглушенный.

На скамейке в тени молодого кипариса, тяжко опираясь на клюку из темного дерева, сам такой же темный и корявый, как эта клюка, в белоснежном тропическом костюме, болтавшемся на нем на манер пижамы, и белоснежной же панаме, сидел Дитрих Гросс.

Он приподнял устало смеженные веки и полыхнул из-под них слепящей синевой совершенно молодых глаз.

- Жду тебя, сынок, - проскрипел он. - Удели мне немного времени.

- Все мое время - ваше, учитель, - потрясенно сказал Костя и на негнущихся ногах приблизился к древнему старцу.

Снова он вынужден был возвращаться в собственное прошлое, которое так надеялся накрепко забыть...

- Сядь, - сказал Большой Дитрих. - Не хочу, чтобы ты маячил надо мной, когда я начну говорить. - Кратов поспешно сел. И тут же вспомнил похожие слова, что произнес однажды в том призабытом уже прошлом Олег Иванович Пазур. - Ты только что вернулся из очень странного рейса, не так ли? И многое тебе показалось загадочным, таинственным, фантастическим... не поддающимся разумному объяснению?