/ / Language: Русский / Genre:det_maniac / Series: Инспектор Марк Тарталья

Умри со мной

Элена Форбс

В церкви Святого Себастьяна в Лондоне обнаружен труп молоденькой девушки. Оставив дома предсмертную записку, она бросилась вниз с высокой галереи. Этот случай сочли бы самоубийством, если бы в ее крови не обнаружили наркотик, который вызывает эйфорию и подавляет волю. Инспектор Марк Тарталья и его напарница сержант Сэм Донован выясняют, что за два года схожих трагедий было по крайней мере еще три. Серийный убийца, который в переписке с будущими жертвами называет себя Томом, бросает вызов правосудию, продолжая безнаказанно подталкивать людей к последней черте…

Элена Форбс

Умри со мной

Посвящается Клио и Луису

1

Могильный камень был почти шести футов высотой, весь изъеденный ветрами и непогодой, покрытый лишайником. Над табличкой: «Как коротка жизнь, как скоро приходит смерть» — парили два пухлощеких херувима. «Как скоро приходит смерть» — до чего ж верно! А девушка опаздывает. Его невеста. Его партнерша — до тех пор, пока смерть не разлучит их. Опаздывает уже больше чем на десять, черт ее дери, минут, отметил он, в который раз — нетерпеливо — взглянув на часы. Она что, не прониклась всей важностью момента? Ей плевать, что он дожидается ее, торчит тут на холоде? Скоро уже стемнеет, потянутся домой с работы люди, и они упустят свой шанс.

Он оглянулся на вход в церковный двор; ветер бледным облачком уносил его дыхание. По-прежнему пусто. Изо всех сил потопав по плоской могильной плите в надежде согреться и глубоко засунув руки в карманы плаща, он укрылся под церковным порталом. Он подумывал даже, не вдеть ли ради торжественной церемонии цветок в петлицу, но все-таки не стал. Слишком бросается в глаза. Да и цветы он терпеть не может.

Куда же это она запропастилась? А вдруг и вообще не собиралась приходить? Просто морочила ему голову? При этой мысли ногти пребольно впились в ладони. Он сплюнул через плечо, воображая, что с ней сотворит, если девка и правда подставит его. Уговаривая себя не дергаться, он оглядывал густые сплетения паутины, кисеей свисавшие между колоннами портала, и уперся взглядом в жирную дохлую муху, запутавшуюся в ее липкости. Девушка придет. Должна прийти. Она не подведет его. Не посмеет.

Он уловил краем глаза движение и резко обернулся. Девушка стояла в конце дорожки, в рамке кованых железных ворот, на верхней ступеньке крыльца, глядя на него испуганными глазами. Лицо, обрамленное длинными волнами волос, было похоже на полную луну: такое же белое и безликое. Его накрыл вал возбуждения, мурашками окатив спину, вздыбив на загривке волоски. Ладони защипало от пота. Он резко втянул воздух. Облизал кончиком языка губы, пригладил волосы, следя, как она вошла в ворота, приближается к нему. Вприскочку, как мелкая птичка, нервно, запинаясь, ни на секунду не отрывая от него глаз. Моложе, чем ему представлялось, лет ей четырнадцать-пятнадцать, не больше. Его дева, его невеста. Настоящий для него идеал. Он не мог выговорить ни слова: перехватило дыхание.

Вся в черном, как он и настаивал, она тонула в стареньком плаще, явно слишком большом для нее: или позаимствовала у кого-то, или купила в секонд-хенде. Из-под плаща выглядывала неровная оборка длинной юбки, на ногах — тяжелые ботинки с ремешком и серебряной пряжкой на щиколотке. Он отмечал все детали, довольный, что сделала она все, как ей было велено.

В нескольких шагах от него девушка остановилась в неуверенности, близоруко прищурилась, вглядываясь:

— Ты — Том?

Голос у нее был тонкий, высокий, интонация совсем детская. Он различил легкий акцент, но не сумел разобрать — какой. Стараясь сдержать возбуждение, он выступил из тени, улыбнулся, протянул руку:

— Привет, Джемма.

Дрожа, нерешительно, она тоже протянула ему маленькую руку, выглянувшую из-под подвернутого рукава плаща. Он поднес к губам ее пальцы — ледяные, вялые. Коснувшись ее кожи, он уловил слабый запах мыла «Перз», и тут же всколыхнулись неприятные воспоминания. Довольно резко он отпустил, почти отбросил ее руку, и глаза девушки, сразу смешавшейся, убежали в сторону, она крепко обхватила себя руками. Он ласково взял ее под локоток и притянул к себе.

— Дорогая Джемма, ты такая красивая. Гораздо красивее, чем мне представлялось. Гораздо. Настоящая красавица.

Все так же уткнув глаза в землю, она вспыхнула, смущенно поежившись от удовольствия. Без сомнения, такие слова ей говорили в первый раз.

— Ты уверена, что хочешь сделать это? — спросил он.

Она взглянула на него, глаза в светлых ресницах жадно обежали его лицо, будто ища ободрения. Понравилось ли ей то, что она увидела? Показался ли он ей красивым? Ну конечно же! Он прочитал это в ее взгляде. Он именно такой, как она и надеялась, даже красивее. Он так долго заполнял ее мечты, и теперь вот он — Прекрасный Принц. Стоит перед ней, из плоти и крови.

«В жаркий летний вечер подставишь ли ты горло свое волку с красными розами?»

И чего эта чертова песня так и крутится у него в голове?

«Подставит ли он мне свой рот?»

О да.

«Вгрызется ли он в меня своими зубами?»

О да.

«Утолит ли со мной свой голод?»

Да.

«А без меня умрет ли он с голоду?»

Да. Голод. Томление. Так трудно контролировать их.

«А любит ли он меня?»

Да, он все время твердил, что любит ее.

Он наклонился поцеловать ее как следует. И снова на него пахнуло мерзким запашком «Перз». Она что, с ног до головы намыливалась этой дрянью? Он попытался отгородиться от запаха, стал наблюдать за ней: девочка легонько вздохнула, крепко зажмурила глаза, поддаваясь ему, губы у нее так и остались плотно стиснутыми, словно бы для детского поцелуя. Он подивился ее неопытности. Большинство девчонок ее возраста ведут себя только что не как шлюхи.

Он снова поцеловал ее, не спеша отнять рот от ее губ, чуть коснувшись их языком, чувствуя, как она обмякает в его объятиях. Он изучал ее: не тронутые пинцетом брови, тонкий золотистый пушок на щеках, поблекшую россыпь веснушек на носу. Зимний свет украл краски ее лица, облил его смертельной бледностью. Он не сомневался, девочка — девственница, хотя его это особо не прельщало.

Подержав ее в объятиях достаточно — по его расчетам — долго, он отступил, и девушка распахнула глаза. Ясные, синие — без сомнения, самое красивое, что у нее есть. Такие доверчивые, добрые и невинные. Она и вправду идеальна для него. Он улыбнулся своей удаче, сверкнув красивыми, ослепительно белыми зубами.

— Ты на самом деле уверена? Не отнимаешь у меня без толку время?

Девушка отвела глаза, как будто его взгляд обжигал ее, тонкие пальцы крутили нитку, торчавшую из обшлага плаща.

— Я ведь, знаешь ли, настроен серьезно. — Он пристально следил за выражением ее лица. — Не подведешь меня?

Она медленно помотала головой, но он все еще не был убежден до конца. Легонько тронул ее за подбородок, заставляя снова посмотреть ему в глаза:

— Ну же. Мы совершим это вместе. Вместе навсегда, ты и я.

Это были слова из другой песни, ей такая банальщина наверняка нравится. Ей легко было угодить, она с наслаждением глотала стишата, которые он ей посылал по электронной почте, — сплошь о любви и смерти. Они задевали ее за живое, падали на благодатную почву, открывая шлюзы для ее сокровенных признаний и чаяний. Боль, одиночество — грустный каталог пренебрежения ею, ее несчастности. А он так прекрасно понимал ее. Он стал для нее родственной душой, ее первой, ее единственной любовью.

— Мы. Вместе. Никогда не расстанемся. Ты ведь такого и хотела, верно? Ты так мне писала. — Он пристально следил за девочкой, стараясь подпустить побольше теплоты в выражение глаз, обуздать рвущееся наружу нетерпение. — Мы — чужие в этом мире. Ты же сама понимаешь, выход для нас есть только один.

Прерывисто вздохнув, девочка медленно кивнула, на глазах у нее набухали слезы.

— Вот и отлично. Все, что нам понадобится, у меня здесь. — Он похлопал по своему рюкзаку и закинул его через плечо. Наклонившись, снова наскоро поцеловал ее. — Пойдем же, милая, пора. — И, крепко обхватив девушку за плечи, ввел ее в сумеречно освещенную церковь.

Воздух в церкви стоял затхлый: запах сырости смешался со зловонием гниющих цветов, на подставках вдоль рядов высились увядшие белые розы и хризантемы. Ему не верилось, будто кто-то мог выбрать эту церковь для венчания. Ни намека на теплую атмосферу, ничего примечательного в пустынном, угрюмом и темном помещении. Мраморные мемориальные таблички и унылый безликий строй коричневых скамей — ничто здесь не могло привлечь внимания туристов или каких-то случайных посетителей. Заброшенное местечко, нелюбимое и редко посещаемое. Охраны, как ни странно, тоже никакой, хотя что тут, собственно, воровать? Разведку он проводил очень даже старательно и место выбрал дотошно. Будний день, послеобеденное время — самое безлюдье. Идеально для того, что предстояло.

Джемма замерла в трансе, рассматривая круглое витражное окно в конце нефа над алтарем, переливчатые яркие цвета его подсвечивались сумеречным светом с улицы. Мученичество святого Себастьяна, начало XIX века, вспомнил он прочитанное в церковной брошюре. Пожалуй, святая Катерина или святая Иоанна стали бы более уместным фоном, но с женщинами-мученицами в Лондоне обстояло скудновато.

— Пойдем, — дернул он ее за локоть. — Сюда в любую минуту могут войти, помешают. Рисковать нельзя.

Она позволила вести себя к сводчатому проходу, закрытому тяжелой портьерой, рядом с кафедрой проповедника. Позади портьеры взлетал высокий лестничный пролет, наверх, в вышину над нефом, к органу и пустой галерее. Когда он отвел портьеру, девушка приостановилась и задрала голову, всматриваясь в темный провал в высоте.

— Вот так высоти-и-ща, — прошептала она, растягивая слово «высотища», словно в нем крылось нечто пугающее.

Так он и знал, что без проблем не обойдется! Ему хотелось возразить, что в высоте, как ей, черт подери, прекрасно известно, и есть вся суть. Ради высоты все и затевалось. Они всё обсуждали в подробностях. Сейчас уже не время для колебаний. На мгновение перед глазами нарисовалась картинка: девочка парит, медленно кружась высоко в воздухе, крыльями огромной вороны распустился позади нее черный плащ. Он даже услышал, как хлопают в воздухе его полы, и его залихорадило.

— Пойдем же, пойдем скорее! Я с тобой. Осталось еще чуть-чуть. — Он уцепил ее за запястье и потянул к первому пролету лестницы.

— Ты делаешь мне больно! — Девочка попыталась вырвать руку.

Уловив недоумение в ее глазах, он отпустил ее:

— Извини, милая. Я немного нервничаю, вот и все. Я так долго этого ждал. Ждал тебя. Я пойду за тобой следом, хорошо?

Он следил, как она, спотыкаясь, поднимается по ступенькам. На верхней площадке она приостановилась и кулем осела на пол. Обхватив голову руками, девочка сложилась пополам, длинные волосы блестящим каштановым покрывалом прикрыли ее лицо и ноги. Девочка прерывисто зарыдала.

Вот дерьмо! Только этого ему и недоставало. Хотя рыдания и приглушенные, еще услышит кто. Его так и тянуло зажать девчонке ладонью рот, но нельзя настораживать ее. Он присел ступенькой ниже, обхватил ее крепко стиснутые коленки. Да он что угодно изобразит, лишь бы заставить ее заткнуться. Он принялся неторопливо поглаживать ее бедра через складки толстой шерстяной юбки.

— Все будет хорошо. Если ты не желаешь этого делать, то и не надо. — Взяв в ладони ее лицо, он снова и снова целовал ее волосы, чувствуя, как его беспокойство грозит перейти в истерику. — Пожалуйста, прекрати плакать. Поверь, все будет нормально. Я так рад, что встретил тебя. — Только бы она взглянула на него, тогда-то он точно сумеет ее убедить. — Нам необязательно делать это. Понимаешь? Необязательно. — Взяв ее маленькие руки, он оторвал их от ее лица, вынуждая поднять голову, но глаза у нее по-прежнему были закрыты. — Джемма, посмотри же на меня. Мы сделаем все, как ты захочешь. Правда… Я серьезно. Я люблю тебя.

Девочка медленно открыла глаза, и он вознаградил ее самой своей ласковой улыбкой. Отвел мокрые слипшиеся пряди волос с лица, вытер краем ее обшлага слезы у нее под носом и губами.

— Я не хочу, — прошептала она, вся дрожа. — Не хочу…

Закончить предложение у нее не хватило сил.

Умирать. Умереть со мной. Стать моей навеки.

Так он писал ей.

Поднявшись, он шагнул к ней и присел на ступеньку рядом. Крепко обняв девочку, он притянул ее к себе, уложив ее голову себе на плечо.

— Я тоже не хочу, милая, тоже. — Поглаживая ее мягкие волосы, он поцеловал ее в макушку. — Теперь, когда я встретил тебя, — нет. Ты тоже так чувствуешь?

Она кивнула, крепко прижавшись головой к рукаву его плаща.

— Знаешь, ты спасла меня. Ты такая особенная. Моя маленькая Джемма. Но, может, все-таки проведем церемонию? Я все приготовил. Давай обменяемся кольцами, как мы планировали? — Она согласно пискнула, прижимаясь к нему, тычась носом в его плечо как котенок. — Ты такая особенная, — повторил он, продолжая поглаживать ее волосы, стараясь успокоить. — Такая особенная.

Девочка вздрогнула, как ужаленная, рука ее метнулась ко рту, глаза впились в его глаза.

— Что такое?

— Записка! Я ведь оставила записку, как ты велел мне. Что будет, когда мама найдет ее?

И только-то? Он с облегчением улыбнулся.

— Не беспокойся. Мы или заберем ее назад, или… — Оборвав фразу, он выдержал паузу и только потом закончил: — Ты ведь можешь жить у меня. Тогда записка не будет иметь никакого значения. Тебе не нужно возвращаться домой, если не хочешь. Им ни за что не суметь найти нас. Ни за что.

Девочка вспыхнула, поглядывая на него уголком глаза. Улыбнулась. На минутку, несмотря на опухшие глаза и замурзанное личико, она стала почти хорошенькой.

— Ладно, пойдем. Думаю, тебе понравится галерея. Там нас никто не потревожит.

Поднявшись, он помог встать девочке, одернул полы ее плаща, заодно стряхнул налипшие пыль и пух. Едва сдерживая себя, взял за руку и поцеловал в последний раз, мимолетно прикрыв глаза, воображая картинки уже совсем близкого события. Джемма была его. Целиком и полностью. Теперь он в этом уверен.

2

Нет в жизни справедливости. Марк Тарталья, инспектор Столичной полиции, смотрел в дверное окошко палаты интенсивной терапии, где на кровати в переплетениях проводов и всяческих трубок лежал его шеф, начальник отдела расследования убийств Трэвор Кларк. Узнаваемыми у Кларка остались только усы, видневшиеся из-под кислородной маски. С момента аварии он находился в коме, голова его была крепко зажата скобами для защиты поврежденного позвоночника, а разбитый таз и ноги закованы в металлический каркас. Кларк, слава богу, был в шлеме и соответствующем костюме, когда умудрился слететь с мотоцикла, но прогнозы врачей оставались самыми неутешительными.

У кровати сидела Салли-Энн, невеста Кларка, и, наклонив голову, держала обеими руками огромную ручищу Кларка. Одета, как всегда, нарядно: яркий в розово-белую клетку костюм, длинные светлые волосы забраны в хвост и перехвачены золотой лентой. Забежав накануне в больницу, Тарталья разминулся с ней и, увидев сегодня, совсем не обрадовался. У него даже мелькнула мысль — а не зайти ли попозже. Но Кларк, черт бы побрал все на свете, один из его лучших друзей, так что у него, Тартальи, есть все права находиться тут. И, постучав по стеклу, он открыл дверь и вошел.

Салли-Энн повернула голову на шум. Глаза красные, в черных кругах потекшей туши. Тарталья затруднился бы сказать, по кому она плачет, по Кларку или по себе. Женщина, которая может вот так запросто бросить мужа и двоих детей ради другого мужчины, пусть даже такого симпатяги, как Кларк, наверняка эгоистка до мозга костей. И как все это у них быстро случилось! Кларк, по характеру очень импульсивный, никогда ничего не делал наполовину. Только что Салли-Энн выступала в роли всего лишь новой телки, составлявшей ему компашку, чтобы выпить или пообедать вместе, — и вдруг она уже живет в его квартире в Клэпеме, Кларк вписал ее имя в ипотеку и свой банковский счет, и, как только был оформлен ее развод, они уже обсуждали дату своей свадьбы. Но все это происходило до аварии. Возможно, Тарталья чересчур циничен, но он никак не мог себе представить Салли-Энн, всю свою оставшуюся жизнь ухаживающую за инвалидом с парализованными ногами.

— Есть какие подвижки? — спросил Тарталья, подходя к изножью кровати.

Он уже слышал от медсестры, что прогресса никакого, но не знал, что бы еще сказать. Чем дольше Кларк оставался в коме, тем страшнее, вероятней всего, окажется конечный результат.

Салли-Энн покачала головой и погладила ладонь Кларка длинными розовыми ногтями. Она не отрывала взгляда от его лица, точно надеясь, что Трэвор вдруг откроет глаза или заговорит. Интересно, давно ли она тут сидит, подумал Тарталья, и какие мысли бродят у нее в голове. Всякий разговор представлялся бессмысленным, и он молча, неловко стоял позади нее; тишину метили лишь пунктирные попискивания мониторов да шорох вентилятора.

Вскоре Салли-Энн бормотнула что-то Кларку, нечто вроде «ну пока», осторожно уложила его руку обратно на простыню, похлопала по ней и поднялась. Одернув короткую юбку, она подхватила сумочку и повернулась к Тарталье, в глазах у нее плавали слезы.

— Ненавижу больницы. Этот больничный запах! Он мне напоминает, как в детстве мне вырезали аппендикс. Чувствуешь себя такой бесконечно беспомощной. Какой смысл приходить сюда? Чем я могу помочь? Трэвор ведь даже не знает, что я рядом.

Избегая ее взгляда, Тарталья пожал плечами и сунул руки в карманы. Лично он здесь, потому что ему небезразличен Кларк, ему просто хочется видеть своего друга, невезучего бедолагу. Конечно, Кларку от его приходов толку — ноль, учитывая состояние, в каком он находится. Да ведь не в том суть. Пусть это всего лишь пустой жест, однако визит в больницу — знак его дружбы, уважения к Трэвору.

Салли-Энн извлекла из сумочки бумажный платок и громко высморкалась. Взгляд ее упал на мотоциклетный шлем под мышкой у Тартальи.

— Тупой засранец. И чего ему приспичило покупать этот идиотский мотоцикл? И не ездил-то на нем никогда раньше.

Сказано это было с такой горечью, что Тарталья подумал: а может, она винит в случившемся его? Он ведь близкий друг Кларка и единственный из их отдела расследования убийств, кто ездит на мотоцикле. Тарталье на мгновение представился его сверкающий красный «дукати-999» на больничной парковке, и он и в самом деле почти почувствовал себя виноватым. Но если Салли-Энн считает, что это он сбил Кларка с панталыку, она ошибается. На ум приходят банальности о кризисе среднего возраста. Во всяком случае, такие шуточки гуляли по отделу. Спустя полгода после того, как жена Кларка сбежала от него к своему учителю йоги, Кларк вступил в общество «Сбрось вес» и в местный спортклуб. Затем появился мотоцикл, а следом — контактные линзы, яркие рубашки и кожаная куртка. А еще усы в стиле 70-х, которые он наотрез отказывался сбривать. В результате Кларк стал походить на типа из шоу-бизнеса. И вот в тот момент, когда все они уже начали надеяться, что Кларк вылезет из своего подполья, возникла Салли-Энн, годящаяся ему чуть ли не в дочери, и короткому периоду пребывания Кларка в статусе одинокого мужчины наступил конец. Кларк распрекрасно знал, что думают ребята из его отдела, но, похоже, ему это было абсолютно без разницы. Он ходил счастливый и довольный всем миром. Казалось бы, ну и чудесно, но Тарталья не мог избавиться от тревоги: он опасался, что история эта обернется для Кларка большой болью.

Салли-Энн продолжала смотреть на Кларка, крепко вцепившись в сумочку:

— Знаешь, я все надеюсь, он вот-вот откроет глаза. Только этого я и хочу. Просто знать, что он по-прежнему в нашем мире, он очнулся. А уж со всем остальным мы научимся справляться вместе.

Говорила она вроде искренне, и Тарталья даже немного удивился. Может, он все-таки ошибался на ее счет? Может, она и вправду любит Кларка?

— А тебе не приходило в голову поставить для него какую-нибудь музыку? — неловко предложил он, желая показать, что тоже старается как-то помочь. — Ну что-нибудь, что он узнает. Слышал, такое, бывает, срабатывает.

— Неплохая идея. Пока он в таком состоянии, пробовать стоит все. Только «Уокмен» категорически исключается. — Сглотнув, она скривила губы в усмешке и поглядела на Кларка. — Наушники ему не нацепишь.

Тут она права. Не то что ушей, у Кларка и глаз толком не видно.

— А если попробовать портативный приспособить, с колонками?

Салли-Энн медленно покивала, как будто сказал он нечто очень-очень дельное.

— У нас дома на кухне стоит такой. Я вечером его принесу и несколько дисков заодно. Трэв просто обожает Селин Дион, непонятно только почему. Вдруг от ее голоса очнется, раз уж мой не помогает.

— Господи! — Тарталья состроил гримасу. — Я и забыл, что у него такой дерьмовый вкус в музыке. Но я бы на твоем месте, наоборот, поставил что-нибудь, чего он терпеть не может, рэп, например, Эминема или Фифти Сент'а. Трэв у нас вспыльчивый, заводится с пол-оборота, так что ты пусти музыку погромче да поставь поближе к нему. Посмотрим, как подействует. Должно сработать. Если нет, тогда уж больше ничего не поможет.

— Так и представляю, — печально улыбнулась Салли-Энн при воспоминании, — как он орет на меня, чтобы я вырубила эту дрянь. Вот было бы замечательно, правда? — И она заглянула ему в глаза в поисках подтверждения — да, так оно все и произойдет. Хотя лицо ее и просветлело на минутку, чувствовалось, слезы стоят совсем близко. Несмотря на макияж и модный прикид, похожа Салли-Энн все равно была на девчонку. Запнувшись, словно желая добавить что-то еще, она склонила набок голову, но промолчала, лишь тронула руку Тартальи и прошла к двери, поскрипывая по линолеуму высоченными каблуками.

Открыв дверь, Салли-Энн оглянулась:

— До завтра. Если раньше произойдут какие-то изменения, я тебе сообщу.

Не успела за ней закрыться дверь, как у Тартальи зазвонил мобильник. Несмотря на десятки табличек, висевших по всей больнице, отключить его он забыл. Откинув крышку, он услышал спокойный, уверенный голос суперинтенданта Клайва Корниша:

— Ты у Трэвора?

— Да, но уже ухожу.

— Есть какой прогресс?

— Боюсь, никакого. — Тарталья отвернулся и прошептал в самый микрофон, точно Кларк мог услышать его: — Но он хотя бы еще жив.

Корниш тяжело вздохнул. Кларка в отделе любили и уважали все, даже Корниш, человек, не славящийся особо теплым и сочувственным отношением к окружающим.

— Что ж, и это неплохо. Слушай, ты должен срочно прибыть в Илинг, в церковь Святого Себастьяна. Она на Саут-стрит, чуть в сторону от Мэйн-стрит. Я распорядился, тебя там встретит Донован. У нас смерть при подозрительных обстоятельствах. А так как возвращения Трэвора в обозримом будущем не предвидится, исполняющим обязанности начальника отдела назначаешься ты.

Церковь Святого Себастьяна расположена была в жилом квартале, утопающем в зелени, церковный двор скрывала высокая железная ограда. Залитая ярким зимним солнцем, церковь радовала взгляд простыми, но изящными пропорциями; вход украшали высокие каменные колонны. Георгианский стиль, подумал Тарталья, призвав на помощь свои скудные познания в архитектуре. Церковь выбивалась из общего строя чрезмерно аляповатых краснокирпичных домов эдвардианской эпохи, заполонявших лабиринт соседних улиц: ее словно бы выдернули совсем из другого места да и воткнули по ошибке посередине Илинга.

Сержант Сэм Донован съежилась у главных ворот, руки глубоко засунуты в карманы куртки, глаза слезятся, а нос покраснел от холода.

— Да, не запыхался ты от спешки, — проговорила она с трудом — у нее зуб на зуб не попадал. — У меня, между прочим, пятки уже к земле примерзли, того гляди, насмерть простужусь.

Была она невысоконькая и худенькая, каштановые волосы зверски острижены, чуть ли не ежиком, и торчат иглами вокруг хорошенького, с правильными чертами лица. Она была одета в лиловую куртку, мешковатые брюки и грубые «мартенсы» на толстой подошве; подбородок уткнула в толстые складки бледно-зеленого шерстяного шарфа, несколько раз закрученного вокруг шеи.

— Извини. Пробки. Еще в больницу заскочил, взглянуть, как там Трэвор.

— И как? — спросила она. Поднырнула под желтую ленту, метившую место преступления, и повела Тарталью в церковный двор.

— К сожалению, без изменений. Но я тебе все позже обскажу. — Они медленно зашагали рядом по длинной извилистой дорожке, ведущей к дверям церкви. — Корниш сказал, у нас тут подозрительная смерть.

Донован, кивнув, вынула из кармана бумажную салфетку и шумно высморкалась, словно бы в подтверждение: да, все так и есть.

— В детали меня посвятил инспектор Даффи из патрульной службы. Жертва — четырнадцатилетняя девочка по имени Джемма Крамер. Она упала с органной галереи церкви два дня назад. Первоначально в отделе расследования убийств Илинга предположили, что это несчастный случай или самоубийство.

— Записку оставила?

— Нет. Но в ее смерти они не увидели ничего подозрительного и после, похоже, весьма поверхностного осмотра нижнего этажа охрану сняли.

— Сняли? — переспросил Тарталья, резко тормознув посреди дорожки и поворачиваясь к Сэм.

— Боюсь, что да. Как я поняла, на полицию начали давить викарий и местные власти. Они потребовали открыть церковь для крестин.

Покачав головой, Тарталья двинулся дальше, Донован поспевала рядом. Ставить кордон для охраны места преступления на 24 часа в сутки — дело дорогое, и при вполне обычной нехватке средств и людских ресурсов такое случалось не впервые.

— А что заставило парней из Илинга переменить мнение?

— Как только церковь помыли и открыли для прихожан, вдруг, ниоткуда, материализовалась свидетельница и заявила: она видела, как девушка входила в церковь часа за два до того, как было обнаружено ее тело, и не одна, а с мужчиной. Тут у кого-то достало ума запросить полный анализ на токсикологию, а когда пришел отчет, возникла паника. В крови девушки обнаружили следы алкоголя и ГГБ.[1]

— ГГБ? Ее что, изнасиловали?

— По словам инспектора Даффи, нет. Место преступления тут же оцепили снова, и на этот раз ребята из ГОМП[2] скрупулезно исследовали все уголки церкви. Ее успели прибрать, но так, по верхам, так что следы уничтожили не до конца.

— Что ж, будем благодарны и за малые милости, — заметил Тарталья и опять остановился. Ему хотелось оглядеть церковный двор и сориентироваться.

Тесно, почти вплотную друг к другу шли могилы, и казалось, двор вымощен ими, лишь кое-где пробивались стебельки травы. Могильные плиты жестоко изъедены временем и непогодой, большинство надписей едва читается. Очевидно, здесь уже много лет никого не хоронят. Тарталья вытянул сигарету из красной пачки «Мальборо» и повернулся спиной к ветру, чтобы закурить. Солнце скользнуло по его лицу теплым лучом.

— А девушка местная? — осведомился он, глубоко затягиваясь и наблюдая, как поднимается в холодном воздухе дым.

— Нет. Из Стрэтема. Никто понятия не имеет, с чего это она вдруг здесь очутилась.

— Расскажи-ка мне про свидетельницу.

— Я только что встречалась с ней. Имя — миссис Брук. Ей уже под семьдесят, может, чуть больше. Живет за две улицы отсюда. И пусть тебя не вводит в заблуждение ее возраст, — прибавила Донован, заметив скептическое выражение у него на лице. — Раньше она работала агентом по закупке модных дамских нарядов для универмага «Селфриджес», и у нее острый глаз на детали. Мне она показалась свидетелем вполне надежным.

Он улыбнулся:

— О'кей. Верю тебе на слово. В какое время все случилось?

— Сразу после четырех дня. Миссис Брук отправилась в гости к приятельнице на чай и сидела на остановке через дорогу, ждала автобуса.

Обернувшись, Тарталья увидел старомодную автобусную остановку ярдах в двадцати от ворот церкви, частично закрытую рядами могильных памятников и древним тисом.

— По словам миссис Брук, Джемма пришла с той стороны, — продолжила Донован, указывая через его плечо налево. — А там как раз станция метро, так что мы предположили, на метро девушка и приехала в Илинг. Джемма перешла дорогу и поднялась по ступеням на церковный двор. А когда миссис Брук в следующий раз оглянулась, девушка целовалась с парнем вон там, перед входом в церковь. Миссис Брук сказала, что была немного шокирована: Джемма по виду совсем юная. А мужчина гораздо старше ее. Потом они вместе вошли в церковь.

— И миссис Брук видела все с того места, где сидела?

— Так она утверждает.

Тарталья прошел по дорожке к церковному входу и оглянулся:

— Тут они, по ее словам, стояли?

— Верно.

Он посмотрел через церковный двор на дорогу. В четыре пополудни, скорее всего, уже смеркалось, но обзор с автобусной остановки оставался еще довольно четким, и он удостоверился, что миссис Брук действительно могла оттуда видеть все.

— Сколько лет, по ее прикидкам, мужчине? — затянувшись сигаретой, спросил Тарталья.

— Ей показалось, лет тридцать с хорошим хвостиком, а может, уже и за сорок, однако утверждать она не берется. А еще — он был гораздо выше Джеммы, ему пришлось наклониться, чтобы поцеловать ее. Хотя, если учесть, что ростом Джемма была примерно с меня, это еще не показатель, — улыбнулась Донован. Ее рост чуть-чуть превышал пять футов, чем она отчего-то очень гордилась.

Тарталья в очередной раз оглянулся на автобусную остановку. Даже в это время дня внутри павильончика уже сгустились тени. С того места, где он стоял, было почти невозможно разглядеть, есть ли кто под навесом. Скорее всего, Джемма и ее дружок и не подозревали, что за ними наблюдают… Или им это было без разницы.

— Описание мужчины у нас есть?

— Белый, с темными волосами, одет не то в темный плащ, не то в куртку. Джемму он, по-видимому, ждал на церковном дворе, потому что миссис Брук не видела, как он пришел.

— А как уходил, она видела?

Донован покачала головой:

— Через несколько минут подошел автобус и она уехала. Она и думать забыла обо всем этом, но тут прочитала листовку полиции с обращением к возможным свидетелям. Пока что объявилась только она одна.

— Что сумели нарыть эксперты?

— На церковном дворе нашлись использованные кондомы, грязные бумажки да сигаретные окурки. Но погоди возбуждаться. Весь этот хлам — старье.

— Ничего удивительного, при такой-то погоде!

— Вот уж не подумала бы, что холодная погода охраняет человека от падения в бездну порока, — иронически хмыкнула Донован. — Мне она грозит исключительно простудой. Давай войдем наконец!

Тарталья кивнул. Смяв сигарету, он толкнул створку тяжелой, обшитой панелями двери. Донован проскользнула у него под рукой.

Внутри церковь с ее высоким сводчатым потолком напоминала амбар. Лившийся через узорчатые витражные окна свет отбрасывал калейдоскоп цветных узоров на стены и черно-белый мраморный пол. Холод тут стоял почти такой же, как на улице, а во влажном воздухе висел неприятный кисловато-затхлый запах. Тут все гниет и разлагается, подумал Тарталья. Запах заброшенности и скаредности. Как и во многих других английских храмах, признаки современности отсутствуют, здесь все дышит стариной: потускнели медные детали, истерты и уже расползаются вышитые подушечки для коленопреклонения, мемориальные таблички, прикрепленные к стенам, чтят память людей давным-давно умерших и забытых.

Хотя родившийся в Эдинбурге Тарталья воспитывался католиком, свою католическую веру он порядком подрастерял и бессонницей от этого, честно говоря, не маялся. Но в церквах его молодости, помнилось ему, царила атмосфера теплоты и уюта. Их посещало много народу, их любили, они были неотъемлемой частью жизни семьи и квартала — словом, католические храмы совсем не похожи на церковь Святого Себастьяна. Сам он последний раз заходил в церковь не меньше года назад. Его сестра Николетта затащила тогда Тарталью на воскресную мессу в итальянскую церковь Святого Петра в Клеркенуэлле перед одним из тех длинных утомительных обедов, которые она обожала устраивать для всей семьи и многочисленных друзей. В той церкви было нарядно и оживленно: воздух напоен благовонием ладана, посверкивали ряды хрустальных люстр, металлическая отделка всюду отполирована так, что глаза слепило, все деревянные поверхности натерты воском и блестели, а скамьи заполнены прихожанами, разодетыми в лучшие воскресные одежки. Настоящее пиршество форм и красок! А после службы сотни прихожан группками сбивались на тротуаре перед церковью — сплетничали, общались. Заходили вместе в какой-нибудь из многочисленных местных баров или кафе угоститься эспрессо или граппой. Оглядывая убогий, унылый интерьер церкви Святого Себастьяна, Тарталья никак не мог представить себе тут подобной картины. Церковь явно редко посещают, она такая неухоженная. Печальное и одинокое место для смерти юной девушки.

Он прошел за Донован через неф и остановился перед большим темно-зеленым пятном, неровно расползшимся по мраморному полу.

— Очевидно, сюда девушка и упала.

Чтобы точно определить место, где погибла Джемма Крамер, эксперты воспользовались специальным люминесцентным составом, выявляющим затертые следы крови. По внешнему кругу располагались брызги и отчетливо видимые полосы — там при мытье пола прошлись щетками; к краям зеленый моющий порошок тускнел до бледной ярь-медянки, расцвеченной ярко-синими и желтыми пятнышками света, падавшего через высокое сводчатое окно. Тарталья поднял глаза на широкую галерею, идущую в вышине вдоль всего нефа: ее окаймляла резная деревянная, с завитушками балюстрада. Представив девушку, летящую с высоты в звенящей тишине, он вздрогнул. Уцелеть после такого падения можно только чудом.

— В какое время обнаружили труп? — спросил Тарталья, вглядываясь в черную глубину галереи, где едва проблескивали высокие золоченые трубы органа.

— Сразу после шести, когда зашли прибрать церковь к вечерней службе.

— Стало быть, между четырьмя и шестью сюда не заходил никто?

Она помотала головой:

— По словам Даффи, викарий оставляет церковь незапертой для молящихся. Но обычно днем тут пусто. Не думаю, чтоб сюда валом валили верующие или туристы.

Тарталье показалось крайне странным, что церковь оставляют без всякой охраны, тем более что посещают ее явно редко. Любопытно, что привело сюда девушку? Случайно забрела? Или она и ее спутник знали, что церковь оставляют незапертой?

— Как нам подняться на галерею? — спросил он.

— Иди за мной. — И Донован подошла к узкому сводчатому проходу сбоку от кафедры проповедника.

Когда она отодвинула тяжелую красную бархатную штору, взметнулось облако пыли, в столбе лившегося сверху солнечного света заплясали пылинки. Пошарив за шторой, она включила несколько лампочек, осветились лестница и галерея.

Тарталья начал подниматься по высоким крутым пролетам, Донован, пыхтя и отдуваясь, поспевала следом.

— Слушай-ка, тебе на самом деле пора бросать курить, — заметил он, когда она наконец добралась до верха.

Донован улыбнулась, никак не в силах отдышаться:

— Кто бы говорил! Тоже мне советчик нашелся. Знаешь, я попробовала никотиновые пластыри. Только мне кажется, теперь я подсела на них.

— Я тоже пробовал — никакой пользы. — И Тарталья машинально сунулся в карман за сигаретами.

Донован бросила на него иронический взгляд.

Он отвернулся, оглядывая галерею. Органные трубы и сиденья для певчих, больше ничего. Тарталья подошел к балюстраде и обеими руками схватился за массивные деревянные перила, стараясь определить, не шатаются ли они где. Однако сооружение под рукой оказалось крепче камня. И высота балюстрады добрых четыре фута. Упасть отсюда случайно девушка ну никак не могла бы. Тарталья глянул на большое зеленое пятно далеко внизу. Сейчас пол полосовали красные и золотистые лучи, и он представил, как она лежит там, маленькая темная фигурка, разбившаяся о мраморный пол. Тарталья пока ничего не знал о ней, кроме одного: смерть ее была мучительна и ужасна.

— Признаки борьбы имеются? — обернулся Тарталья к Донован.

Та кивнула:

— Нашлось несколько клочков длинных волос у края балкона, возможно, с головы Джеммы. Выдраны с корнями, так что есть возможность сравнить ДНК. Обнаружились также потеки свечного воска и ладана и пятна на полу, вроде как от красного вина.

— Ну, мы все-таки в церкви, — пожал плечами Тарталья. — Криминалисты уверены, что следы недавние?

— В понедельник вечером состоялась репетиция хора, но во вторник утром пол помыли. Викарий утверждает, что с тех пор на галерею никто не заходил. Образцы посланы на экспертизу, и скоро к нам придут результаты.

Комбинация ладана, свечного воска и вина тут же навела Тарталью на мысль о мессе или каком-то другом ритуале. Может, тут занимались черной магией или проводили какую-нибудь иную церемонию? Юная девушка и зрелый мужчина. Хотя прямых свидетельств сексуального насилия не обнаружено, наличие гидроксибутирата в крови Джеммы — сигнал тревожный. Название этого наркотика все чаще мелькает в делах об изнасилованиях на романтических свиданиях. Тарталья задумался: имеется ли подтекст в выборе церкви в качестве места смерти? Стала ли Джемма добровольной участницей неведомых ритуалов, или ее принудили? Кто дал ей наркотик? Мужчина, которого видела миссис Брук? Отбивалась ли девушка? Надо надеяться, что после вскрытия они получат новые улики. Главный вопрос сейчас — куда подевался мужчина?

— Если ты вдосталь насмотрелся, пора двигаться, — окликнула Донован и бросила взгляд на часы. — У нас буквально через полчаса встреча с патологоанатомом.

— А кто производил вскрытие? — уточнил Тарталья, когда они вместе шагали обратно к лестнице.

— Доктор Блейк.

Тарталья напрягся, бросил быстрый взгляд на Донован. Но на лице у той не промелькнуло ровным счетом ничего неуместного. Будь же реалистом! — приказал он себе. Сэм никак не могла прознать про то, что было. И никто не мог. Во всяком случае, он очень на это надеялся. Тарталья вздохнул. Вот незадача! Черт! Ну почему обязательно Фиона Блейк?

3

Последний раз Тарталья видел Фиону обнаженной, лежащей рядом с ним в его постели. Было это около месяца назад, и с тех пор он едва перекинулся с ней словом.

Сегодня на Фионе строго сидел серый костюмчик, белая блузка была застегнута наглухо, до самого ворота, роскошные рыжие волосы гладко забраны назад в тугой узел, словно Фиона изо всех сил старалась спрятать малейший намек на женственность или мягкость.

— Признаков сексуального насилия не имеется, — обычным своим категоричным тоном объявила она. — Более того, Джемма Крамер вообще была девственницей.

На Тарталью она смотрела, как смотрят на малознакомых (и малоприятных) людей, и ему пришлось напомнить себе, какие чувства бурлили между ними всего лишь несколько недель назад. Фиона почти полчаса продержала их с Донован в коридоре. Он не сомневался, что проделан этот фокус намеренно, и почувствовал еще большую неловкость, вконец разнервничавшись, оттого что ему суждено встретиться с Фионой в официальной обстановке; ситуация, безусловно, усугублялась присутствием Донован. Но теперь Тарталья порадовался, что Донован, его защита, сидит рядом: в ее присутствии вероятность личного разговора сводилась на нет.

— Как я поняла, — начала Донован, — вы обнаружили в крови Крамер следы ГГБ.

— Верно. А также алкоголя. В желудке — небольшое количество красного вина. Выпито и то и другое незадолго до гибели.

— Гидроксибутиратом вот так задарма никого не угощают, — заметил Тарталья. — Вы уверены, что девушка не подверглась насилию в какой-либо форме?

Блейк пронзительно взглянула на него:

— Как я уже сказала, инспектор, я не обнаружила признаков никаких форм сексуального насилия.

Официальное обращение «инспектор» Тарталья воспринял как пощечину. А казалось бы, с какой стати ей на него сердиться? Это было выше его понимания. Им обоим было хорошо, а если честно — просто замечательно, в тот короткий период, пока длилась их связь. Оборвалась она круто и враз, когда Тарталья случайно услышал от кого-то, что у Фионы есть постоянный любовник, некий Мюррей, — факт, о котором она ни разу не потрудилась упомянуть. Тарталье помнился их последний, короткий и раздраженный, разговор по телефону. Она опять ни слова не обронила про Мюррея, как будто факт его существования ничего для нее не значил, и предложила встречаться по-прежнему. Он накричал на нее, велел оставить его в покое, больше не звонить ему. Злой на себя не меньше, чем на нее, он хлопнул трубку, не выслушав ответа. Наконец-то до него дошло, почему Фиона встречалась с ним только изредка и нерегулярно, причем исключительно в его квартире, и почему ее мобильник поздним вечером и по выходным неизменно бывал отключен.

— Полагаю, нет способа определить, был ли наркотик подмешан к вину или принят отдельно от алкоголя?

Блейк, поерзав на стуле, отвернулась к окну:

— Мне понятен ход ваших мыслей, но тут я не могу вам помочь. Не исключено, что наркотик и был подмешан к вину, но способов определить это пока не придумали. Люди принимают ГГБ и для удовольствия.

— Девочке было едва четырнадцать лет, — покачал головой Тарталья. — Церковь — довольно странное место для того, кто хочет поймать кайф от наркотика.

Произнося эти слова, он ненароком уткнулся взглядом в кольцо с крупным бриллиантом-солитером на безымянном пальце Блейк. Это что же, обручальное кольцо? Словно почувствовав его взгляд, Фиона сняла руки со стола и сложила их на коленях, подальше от глаз.

— Девушка в состоянии была понимать, что происходит? — поинтересовалась Донован.

Блейк скупо улыбнулась ей:

— Как человек, хлебнувший лишку.

— То есть рассудок ее был затуманен?

— После достаточной дозы гидроксибутирата проявляется наркотический эффект — безмятежность, чувственность и легкая эйфория. Все тревоги растворяются, их сменяют эмоциональная теплота, приподнятое настроение и приятная сонливость.

— Вы имеете в виду, что у нее отключились все тормоза. — Донован оглянулась на Тарталью — мысли их явно текли в одном направлении.

— И исчез страх, — согласно кивнул он.

— Этот наркотик обостряет тактильные ощущения, повышает страстность и у мужчин, и у женщин и сексуальное наслаждение, — продолжала Блейк, игнорируя напрашивающиеся из подобных фактов выводы.

— Вот потому-то я и возвращаюсь все время к сексуальному мотиву. — Тарталья легонько постукивал пальцами по краю стола. — Представьте себе, как все происходило. Джемма находится с мужчиной гораздо старше ее. Она встретилась с ним у церкви, — совершенно очевидно, о встрече они договорились заранее. Они целуются, так что понятно: он ей знаком, затем они вместе входят в церковь. Церковь пуста, там в такое время ни души не бывает. Думаю, им это было прекрасно известно, на это они и рассчитывали. Я уверен, ситуация была тщательно подготовлена. Они поднимаются наверх в галерею и там садятся или ложатся на пол. Зажигают свечи, жгут ладан и пьют вино — и все это им нужно было принести с собой. После чего девушка падает с высоты и разбивается насмерть, а мужчина исчезает.

— К чему эти рассуждения, инспектор? — с каменным выражением лица осведомилась Блейк.

Она, по его мнению, по-прежнему упускала очевидное. Патологоанатомы воспринимают все так буквально, чересчур беспристрастно. Анализируют только голые факты, никогда не стараясь истолковать их, не говоря уж о том, чтобы пустить в ход воображение.

— Послушайте, речь идет о четырнадцатилетней девочке, — напирал он, не отпуская ее взгляда. — Девственнице, согласно вашим же словам. И все было спланировано заранее, не случилось по нечаянности. Зачем же пускаться на такие хлопоты, если на уме нет некоей особой цели? Девочка только шла у него на поводу, она — невинная жертва. А теперь она мертва, и в крови у нее обнаружен гидроксибутират. Никто не убедит меня, будто неизвестный мужчина не преследовал сексуальных целей.

Блейк медленно покачала головой:

— Все это лишь беспочвенные предположения. Никаких материальных свидетельств сексуальных действий нет.

Отчаявшись добиться понимания, Тарталья, шумно выдохнув, с такой силой откинулся на спинку стула, что тот громко крякнул.

— А вы искали следы борьбы? Царапины, синяки, ссадины? Под ногтями проверяли?

— Разумеется! — оскорбилась Блейк. — Я сама проводила аутопсию, но не обнаружила ничего подозрительного. Все детали изложены в моем отчете, вы его получите утром. — И, откашлявшись, она скрестила руки, как бы показывая — разговору конец.

На миг Фиона представилась Марку иной: белая кожа, полные груди, затуманенные, с поволокой глаза, разметавшиеся по подушке волосы… Но все это уже в прошлом, и он разозлился на себя, что позволил мыслям уплыть в сомнительную сторону:

— Хорошо, вернемся к ГГБ. — Усилием воли Тарталья заставил себя вернуться в настоящее. — О каком количестве вещества идет речь?

— Не особо большом, примерно около двух граммов. Но даже незначительная доза алкоголя усиливает его седативный эффект. Джемма, вероятнее всего, пребывала в счастливом и расслабленном состоянии, однако ее должно было сильно клонить в сон.

— Как быстро действует наркотик? — поинтересовалась Донован.

— Зависит от дозы и его чистоты. Но на девочку габаритов Джеммы, да еще на пустой желудок, я полагаю, подействовал весьма быстро. Тем более в сочетании с алкоголем. Скажем, максимум минут через десять-пятнадцать.

— Могло у нее возникнуть желание прыгнуть с балкона? Ну знаете, как бывает после приема галлюциногенной наркоты.

Блейк отрицательно покачала головой:

— ГГБ не вызывает галлюцинаций.

— А сумела бы она в таком состоянии самостоятельно перелезть через перила?

— Напомните мне, какой они высоты?

— Около четырех футов, — подсказал Тарталья. — И очень массивные.

Блейк призадумалась, водя пальцем по губам:

— Думаю, это маловероятно. Рост девушки едва превышал пять футов, к тому же, если бы она встала, у нее закружилась бы голова и ее бы стошнило — таков эффект комбинированного воздействия наркотика и алкоголя. И вряд ли ей удалось бы скоординировать свои движения, чтобы перебраться через такие высокие перила даже с чьей-то помощью, а уж тем более без.

Мысленно Тарталья снова вернулся в церковь, на темную галерею высоко над нефом. Там произошло что-то весьма странное. Какой смысл давать девушке наркотик, если отсутствует сексуальный мотив? Во всей этой истории вообще не проглядывалось никакого смысла. Единственный непреложный факт: смерть Джеммы не была случайной.

Тарталья поднялся, Донован последовала его примеру. Забирая куртку, он зацепил глазом фотографии в рамках, стоявшие на бюро. На одной — широкоплечий мужчина с очень загорелым лицом и густыми, светлыми, как у скандинава, волосами, в солнечных очках и с лыжным снаряжением. Он широко улыбался, позируя на фоне заснеженного склона. На снимке рядом — тот же мужчина. Но тут лицо у него бледнее, он в дурацком парике и адвокатской мантии. Чертов Мюррей, подумал Тарталья. Каким же дураком выставила меня Фиона!

Оглянувшись, Тарталья встретился с ней взглядом и понял: она заметила его интерес к фотографиям. Нацепив улыбку, он перегнулся к ней через стол:

— Есть ли еще какие-то детали, которые, по вашему мнению, мне требуется знать, доктор Блейк? Что-то важное, что я, возможно, упустил? О чем забыл спросить? Важна каждая, самая мельчайшая деталь. В ней-то, как говорится, и скрывается дьявол.

Фиона покраснела, на лице ее отразилось волнение. Удивленный, но и довольный тем, что добился хоть какой-то реакции, Тарталья вдруг спохватился, что в комнате находится и Донован, и выругал себя: черт его дернул отпускать такие намеки.

— Я понимаю, к чему вы клоните, — спокойно проговорила Блейк. — Мой отчет полон, однако существует обстоятельство, к которому я должна привлечь ваше внимание, особенно в свете приведенных вами подробностей происшествия. Важно это или нет, судить не берусь. У девушки была срезана прядь волос.

— На месте преступления нашли клочок волос, — вставила Донован. — Но, по словам следователя, их вырвали с корнем.

— Нет, тут другое, — покачала головой Блейк. — Не могу точно сказать, когда их срезали, но, вполне вероятно, совсем недавно и очень острым лезвием, размер среза около двух дюймов.

— А откуда именно? — уточнил Тарталья.

— Сзади, у шеи. Срез мы заметили совершенно случайно, когда переворачивали тело.

На улице Тарталья повернулся к Донован:

— Я сейчас прямиком в Барнс, быстренько ознакомлю с результатами команду. А ты езжай к родителям Джеммы. Мужчину того девочка явно знала, мы должны его разыскать.

И прежде чем Донован успела ответить, Тарталья повернулся и зашагал к своему мотоциклу, припаркованному дальше по дороге.

Искря от раздиравшего ее любопытства, Донован отперла машину и уселась за руль. Марк Тарталья и доктор Фиона Блейк! Донован задыхалась от изумления. Надо же, какой сюрприз! Тарталья никогда не раскрывал своих карт, но она все равно исхитрялась вызнать правду, когда он с кем-то встречался. Но чтобы он увлекся Блейк! Вот уж в жизни бы не подумала! Блейк, конечно, ничего себе, смазливая, нехотя призналась себе Донован. Но она из тех противных задавак, которые вечно мнят себя выше других только потому, что у них имеется куча всяких там дипломов. Мужчины такие непредсказуемые! У них нет ни крупицы здравого смысла, вечно западают на любую смазливую мордаху, а на внутреннее содержание девушки им плевать.

Донован вынула из бардачка справочник и отыскала адрес родителей Джеммы. Чтобы добраться до Стрэтема, ей потребуется не больше получаса, рассудила она. Повернув ключ зажигания, Сэм подождала, пока включится обогреватель. Мысли ее опять уплыли к Тарталье и Блейк. Роман их, видимо, недавний. Она почти уверена в этом: ведь они с Тартальей проводят много времени вместе и порой разговаривают по душам… И как бы ей ни была неприятна Блейк, винить ее за то, что та запала на Тарталью, Донован никак не могла. Мужик он чертовски привлекательный. Прямо нечестно, что природа создает таких роскошных, романтически задумчивых брюнетов с необыкновенно красиво очерченными губами! Иногда он выглядит таким серьезным, таким сосредоточенным. Но когда вдруг улыбнется, все лицо у него озаряется. Единственное утешение — сам он, похоже, не осознает производимого на женщин эффекта. И, слава богу, ведать не ведает о ее мыслях. В первые дни их знакомства Сэм изо всех сил старалась не обнаружить своих чувств, а теперь, когда они узнали друг друга лучше, перестала на него облизываться. Они — друзья. Добрые друзья. Донован не хотела рисковать такими отношениями ради романчика, который, как она отлично понимала, долго не продлится. Да и вообще, человек Тарталья сложный, слишком независимый, чересчур целеустремленный, с ним она чувствовала бы себя неуютно. Вдобавок, какой женщине в здравом уме охота заводить роман с детективом из убойного отдела, которого могут дернуть на службу в любой час дня и ночи? Едва возникает новое дело, ему приходится трудиться сутки напролет, включая выходные. Такого ни одна разумная женщина долго не вытерпит.

Но что все-таки произошло между Тартальей и Блейк? Определенно они из-за чего-то поссорились. Атмосферу в комнате ножом можно было резать. Поначалу Донован решила, что между ними встали профессиональные недоразумения, с патологоанатомами и в лучшие моменты чертовски трудно ладить — очень они грубые люди. Но потом, когда они уже уходили, напряженность обострилась и стало ясно: тут нечто другое, личное. Наклонившись к Блейк, Тарталья бросил несколько фраз. Хотя точные слова Сэм вспомнить не могла, звучали они вполне безобидно, но лицо у Блейк моментально переменилось, будто ей закатили хлесткую пощечину.

Прокручивая мысленно разговор, стараясь припомнить, что же, собственно, сказал Тарталья, Донован сунула в плеер диск группы «Мэрун 5» «Песни о Джейн», выбрав ту, что ей нравилась больше всего — «Она будет любима», и с головой окунулась в ритм и слова песни. Конечно, Тарталья может доверять ей. Она никому ни словечка не проронит, если его это тревожит. Но провалиться ей на этом месте, если она позволит ему думать, будто ее можно обвести вокруг пальца, и станет притворяться, что ничего не произошло. После того, чему она стала свидетельницей? Да ни за что!

4

Путь до Стрэтема оказался длиннее, чем предполагала Донован, но нужный адрес она нашла легко и притормозила у желтой полосы. Дом Крамеров был современный, на две семьи; с одной стороны аккуратная полоса лужайки, с другой — аккуратные клумбы, а к входной двери вела прямая мощеная дорожка. Перед гаражом стояло черное такси, принадлежащее, очевидно, отцу Джеммы. За шторами горел свет.

Хорошо хоть, она здесь не за тем, чтобы сообщать семье страшную новость. Эту часть своей работы Донован ненавидела больше всего, особенно когда речь шла о ребенке. Но и сейчас беседа с родителями предстоит достаточно болезненная, ведь теперь известно, что смерть Джеммы была не самоубийством и не просто несчастным случаем. В отличие от некоторых своих коллег, Сэм так и не научилась отстраняться, оберегая себя от сочувствия к людям, на которых обрушилось горе от смерти близкого человека. Она часто задавала себе вопрос: а зачем она вообще пошла служить в возглавляемый Кларком отдел расследования убийств? Ответ был один: ради удовлетворения от поимки виновного, ради правосудия и возмездия за всю причиненную им боль.

Сделав глубокий вдох, Донован нажала на кнопку звонка. Человек, открывший дверь, был одет в камуфляжные военного стиля штаны, спортивные туфли и футболку, а на шее у него болталась толстая цепочка с золотой звездой Давида. Бритая наголо голова подчеркивала округлость лица; лет ему на вид было сорок с хвостиком. Невысокого роста, коренастый, с мощной грудной клеткой и первыми признаками пивного брюшка. Донован он напомнил бульдога, поскольку стоял набычившись посередине дверного проема, точно охраняя вход.

— Мистер Крамер? Я — сержант Донован. — Она протянула ему удостоверение. — Из отдела, который расследует смерть Джеммы.

Сунув руки в карманы, будто бы не зная, куда их девать, мужчина непонимающе посмотрел на удостоверение и наконец отступил в сторону, нехотя пропуская ее в дом.

— А я — Дэннис Крамер, ее отчим. Входите. — Голос у него был низкий, с гортанной хрипотцой, акцент безошибочно выдавал жителя Южного Лондона.

Инспектор из полиции Илинга не упоминал ни о каком отчиме. А отчимы в подобных делах — обычно подозреваемые номер один. Однако Крамера, если описание миссис Брук было верным, можно было сразу исключить по физическим характеристикам. Волосы он, конечно, мог и сбрить за эти два дня, но он и в остальном ничем не напоминал мужчину, описанного пожилой леди.

— А мать Джеммы дома?

— Мэри наверху лежит. Для нее увидеть тело Джеммы в…

Он попробовал подыскать слово, но не сумел и только крякнул. — Я хотел пойти вместо нее, но она настояла и пошла сама. И это чуть не прикончило ее.

— Мне нужно задать вам несколько вопросов. Надеюсь, вы не будете возражать?.. А люди из службы психологической помощи к вам приходили?

Крамер покачал головой:

— Была тут одна — так действовала мне на нервы, что я ее выпроводил. Что толку болтаться здесь день и ночь под ногами, точно завалявшийся пенни? Мэри доктор накачал лекарствами, и теперь она в отрубе, спит, так что разговаривать ни с кем не может. Желаете спросить какие вопросы, придется вам обойтись мной. Щас чайник поставлю. Не против выпить чашечку чая?

— Да, с удовольствием. С молоком, но без сахара, пожалуйста, — попросила Донован, вдруг ощутив знакомую боль в желудке. Все утро она проболталась в участке Илинга, потом ездила с Тартальей и совсем забыла про еду. Еще спасибо, что успела плотно позавтракать, хотя сейчас завтрак превратился в туманное воспоминание. Когда расследование только начинается, всегда так. Адреналин и кофе — вот что главным образом держит тебя на плаву, приходится специально напрягаться, чтобы вспомнить — надо поесть, перехватить где-то по пути сэндвич или еду навынос, если повезет. И тут уж приходится всерьез сражаться с собой, чтоб удержаться и не схватиться за сигарету.

— Гостиная у нас вот тут, налево от вас. — Крамер неопределенно махнул рукой в сторону двери. — Устраивайтесь поудобнее, а я через минуту вернусь.

Толкнув дверь, Донован вошла в небольшую, выдержанную в кремовых тонах комнату. Здесь стоял гарнитур — диван и два кресла, а пол застилал толстый, от стены до стены, ковер. Гостиную, видать, обставляла мать Джеммы, подумала Сэм; не мог же Крамер выбрать эти бежевые, в темно-бордовую полоску шторы с изящными шнурами, а уж тем более репродукции гравюр с цветами и растениями, развешанные по стенам. Дорогой телевизор занимал почетное место: напротив дивана, на стеклянной, отделанной хромом подставке, рядом с высокой полкой, где стояло несколько подувядших растений в горшках, фотографии в позолоченных рамках и располагалась коллекция дисков.

Донован подошла к полке. Взгляд ее привлек снимок хорошенькой юной девушки с длинными блестящими каштановыми волосами. Снимок школьный: девушка была одета в темно-синий кардиган поверх блузки в сине-белую клетку, волосы забраны назад «лентой Алисы» — цветной головной повязкой. Надпись под снимком поясняла: «Католическая женская школа Священного Сердца», внизу стояла дата — снимок был сделан в прошлом году. Это, конечно, Джемма. На снимке девочка выглядит лет на двенадцать, улыбка у нее наивная и открытая, как у ребенка, — никакой неловкости подростка. Донован вспомнилось, как сама она, начиная с пубертатного возраста, вечно пряталась от камеры или строила рожи, чтобы скрыть смущение, всякий раз, как камера застигала ее врасплох: она знала, что обязательно будет недовольна конечным результатом.

Только она успела перевести взгляд на фото двух нахальных на вид мальчишек, как в комнату вошел Крамер, неся в каждой руке по чашке чая.

— Это Патрик с Лайэмом, — пояснил он, передавая ей чашку, и, прихватив свою, тяжело плюхнулся на диван, скрестив ноги под небольшим стеклянным журнальным столиком. — Мои сыновья, Джеммины единокровные братья. Пришлось отправить их к бабушке, пока Мэри не оправится немножко. Она щас ничем не может заниматься.

Донован, устроившись в уютном кресле, вынула из сумки блокнот с ручкой:

— Вопрос чисто формальный. Пожалуйста, скажите мне, где вы находились в среду днем?

Оскорбленный в лучших чувствах, Крамер мгновенно ощетинился:

— Я? При чем тут я-то?

— Да ведь вопрос всего лишь для проформы. Ну знаете, так заведено. Мы должны расставить все точки над «i».

Донован отхлебнула чай, крепкий, вкусный, и тут же почувствовала себя лучше.

Нехотя смирившись с объяснением, Крамер медленно кивнул и сказал:

— Почти до пяти часов я пробыл в аэропорте Гатуик. Должен был забрать постоянного клиента, но прилет его рейса задерживался.

Он назвал имя клиента и дал номер его телефона, Донован все записала и продолжила:

— А теперь, пожалуйста, расскажите подробнее о Джемме. Значит, вы ее отчим…

— Правильно.

— Вы — ирландец? — спросила Сэм, стараясь отвлечь его, чтобы он немного успокоился после вспышки гнева.

— Я что, говорю, как чертов ирландец?!

— Нет, но… Патрик, Лайэм…

Донован не могла понять, отчего Крамер встречает в штыки каждое ее слово.

Он покачал головой, перебивая ее:

— Это все Мэри. Она из Корка, хотя приехала в Лондон, когда ей было всего десять. А лично я родился и вырос в Лондоне, на площади Слона и Замка.

— А кто отец Джеммы? Биологический, в смысле.

— Мик? Он — да, он чертов ирлашка. У них с Мэри любовь началась еще в детстве, но как только она забеременела, он при ней ненадолго задержался. Мэри было всего восемнадцать, и он исчез с горизонта за пару месяцев до рождения Джеммы.

— Не знаете, как мы могли бы связаться с ним?

— Без понятия, где сейчас этот козел, — пожал плечами Крамер. — Возникает тут время от времени, как фальшивый медяк. Это когда ему требуются деньги и когда он точно знает: меня нет дома. Мэри с ним всегда дает слабину. Год примерно назад вернулся я домой пораньше и застукал его шныряющим в моем доме. Сцепились мы с ним тогда не на шутку. Точно вам скажу: теперь он крепко подумает, прежде чем снова соваться к нам.

В голосе у Крамера явственно проскальзывала горечь, и Донован заподозрила, что за его стремлением защитить жену прячется и ревность. Любопытно, а как в этот треугольник вписывалась Джемма?

— Ну а Джемма? Она с отцом общалась?

Крамер отрицательно помотал головой:

— Нет, какой это Мик! В тот раз, когда мы с ним схлестнулись, он был почти такой же лысый, как я. Только он-то не брился, у него волосы повыпадали в последнюю его отсидку. Алопеция — так, по-моему, это называется. И поделом ему за все пакости, какие он вытворял.

— Джемма была в тот день с каким-то мужчиной. Нам просто необходимо выяснить, кто это был. Вот главная причина, по которой я пришла к вам.

С минуту он недоуменно таращился на Донован:

— Как это — «с мужчиной»?

Донован вдохнула поглубже:

— Видели, как Джемма целовалась с этим мужчиной у церкви, где она погибла. Скорее всего, девочка хорошо его знала.

— Целовалась? — Слово пулей вылетело у него изо рта. — Что-то вы тут напутали! Джемму не интересовали мальчики.

— Это, мистер Крамер, был мужчина, а не мальчик.

— Джемма не была знакома ни с какими мужчинами! — категорически отрубил он. И, закусив губу, отвел взгляд на гравюру с цветами, висевшую над телевизором. — Что говорить, девочка была хорошенькая. В мать. Но она не была потаскушкой, как другие девчонки ее возраста. — Глаза у него сделались отсутствующие, словно мысли уплыли куда-то далеко.

— Я только передаю вам слова свидетельницы. Для нас крайне важно разыскать этого мужчину. Возможно, он сумеет пролить свет на то, как умерла Джемма.

Крамер отставил чашку и наклонился к ней, сложив ладони на коленях:

— Ей было неинтересно. Как я слыхал, у него имеется целый выводок детей от разных женщин. Успел между отсидками, постарался.

— А сейчас он тоже в тюрьме?

— Мы про него давненько не слыхали. Или потому что в тюряге, или из-за трепки, что я ему задал в тот раз. — Эти слова Крамер произнес не без удовольствия. — Полное его имя — Мик Бирн, если желаете проверить. Он наверняка имеется в каком-нибудь вашем компьютере, с его-то досье.

Донован сделала пометку. Выяснить, не находился ли папаша в тюрьме в день убийства, будет несложно.

— А что за ним числится?

— Пальцы у него липкие. Не может держать руки подальше от чужих вещей. Жулик, одним словом, но насилия за ним не водится, если понимаете, про что я.

— А могло быть так, что Джемма встречалась с ним тайком, раз вы так к нему относитесь?

Глаза у Крамера злобно выпучились, он поджал губы:

— Никак невозможно! Джемма никогда ничего от нас не скрывала. Она была девочка хорошая. Я растил ее с пяти лет. — Он примолк, тяжело сглотнув. — Был ей папкой. Так она считала. Ее единственным папой. А чего вы так Миком интересуетесь-то?

— Джемму незадолго до ее гибели видели с мужчиной. На вид лет тридцати-сорока, высокий, с темными волосами. Нам необходимо его разыскать.

Крамер скорчил гримасу:

— Джемма ну никак не могла быть ни с каким мужчиной. Она была порядочной девочкой, сержант. На самом деле порядочной. — Он ткнул коротким толстым пальцем в фото на полке. — Вон, видите? Снимали ее только прошлой осенью. И не догадаешься, что ей тут четырнадцать, верно? По виду совсем ребенок.

Донован никак не могла постигнуть, почему он так старательно убеждает ее в этом, ей хотелось возразить, что юность никогда еще не мешала девушкам осуществлять свои мечтания и творить всякие глупости. А родители, даже самые лучшие и заботливые, узнают обо всем последними. Если ему так охота закрывать глаза на реальность — его дело, а она обязана предъявить ему факты. Вполне вероятно, что он с этим мужчиной знаком.

— Мистер Крамер, свидетельница видела, как Джемма целовалась с мужчиной гораздо старше ее. И речь идет о настоящем поцелуе, а не о чмоканье в щечку. А потом они вместе вошли в церковь.

Он только крутил головой:

— Не Джемма, нет! Говорю вам, вы напутали.

— Патологоанатом обнаружила у девочки в крови следы наркотика. Иногда мы находим его, когда ведем дела об изнасиловании на свиданиях.

— Но она же не была…

Он помрачнел, голос его потух.

— Нет, она не совершала никаких сексуальных действий. Но вполне очевидно, мужчину, с которым она встретилась, девочка знала. Возможно, наркотик ей дал он. Мы обязательно должны его разыскать, и я надеялась, вы сумеете помочь нам.

Ее слова захлестывали Крамера, будто волны. Он наклонился и спрятал лицо в ладони, прикрыв глаза и растирая виски. Казалось, его больше потряс факт встречи его падчерицы с мужчиной, чем то, что Джемма наглоталась наркотика. Он то ли никак не мог понять, то ли не желал признать, что смерть Джеммы весьма подозрительна. Но если он не хочет видеть очевидного, не ей вразумлять его.

— Как насчет родственников или друзей семьи? — спросила Донован.

Вскинув глаза, Крамер саданул кулаком по столику, задребезжали чашки.

— Ну что вы такое говорите? Вы что, считаете, кто-то из моих друзей способен завести шашни с Джеммой у меня за спиной?

— Но где-то же девочка должна была познакомиться с этим человеком, мистер Крамер. Мне понадобится список всех ваших знакомых, с кем Джемма недавно общалась.

Вздохнув, Крамер привалился к спинке дивана и уставился в потолок, медленно покачивая головой:

— Ушам своим не верю. Вы не знали Джемму. Она была совсем не такая. — Голова у него заблестела от пота, бисеринки пота покатились и по щекам. — В это время ей полагалось находиться в школе! — Крамер прикрыл глаза и принялся пощипывать мясистую переносицу, лицо у него налилось кровью.

— И список мне требуется как можно скорее. А пока что сообщите имена ее ближайших подружек. Может, они знают, с кем встречалась девочка.

Выудив из кармана штанов скомканный платок, Крамер промокнул лысину и лицо и высморкался.

— Не водилось у дочки никаких близких подружек, — сказал он. — В католической школе она стала учиться только с Пасхи. А до этого ходила в местную среднюю.

— Но дружила же она с кем-то! С девочкой своего возраста, кому доверяла свои секреты.

Он помотал головой и снова высморкался.

— А почему Джемма сменила школу?

— В прежней ее травили. Девочкой она была умненькой и очень чувствительной. Сердечко у нее было золотое, в каникулы она помогала в местном приюте для бездомных животных.

— И что же произошло в средней школе?

— Да все как обычно. — Он бросил на Донован усталый взгляд. — Учителя не сумели справиться с хулиганами. Ну прочитали им нравоучения пару раз, да ничего не переменилось. Те пропустили все мимо ушей и снова стали цепляться к Джемме. Вот и пришлось нам забрать девочку оттуда. Повезло еще, что я прилично зарабатываю, и мы смогли поменять школу. Жалко тех ребятишек, которые в таких вот заведениях застревают накрепко.

— А почему вы выбрали католическую?

— Мэри — католичка. А Джемма, как я уже говорил, была умненькой девочкой, вот мы и подумали, она там справится. И к тому же нам не хотелось, чтобы она слишком быстро взрослела.

Вот тут и кроется настоящая причина, подумала Донован, гадая, почему они все-таки так оберегали Джемму. Девочка давала им повод для тревог и прежде? Невинная картинка, какую он выдал, никак не вязалась с тем, что происходило у церкви Святого Себастьяна, и с тем, что ей было известно о прочих юных девушках возраста Джеммы. Или он что-то скрывает, или Джемма вела тайную жизнь.

— А в новой школе Джемма завела подружек?

— Несколько раз дочка приводила к нам девочку по имени Рози. И иногда ходила к этой Рози по вечерам.

— У вас есть номер ее телефона?

— У Джеммы в еженедельнике наверняка есть.

— Могу я взглянуть?

Пожав плечами, Крамер медленно поднялся на ноги:

— Это такая электронная штуковина. Она лежит наверху в ее столе.

— А сотовый у девочки был? — поинтересовалась Донован, выходя вслед за ним из гостиной. Взглянуть на комнату Джеммы ей было очень любопытно. Криминалисты, конечно же, тщательно обыщут ее, но ей хотелось взглянуть самой.

— Не было смысла, — покачал головой Крамер. — Мэри ее и в школу провожала, и встречала после уроков, а звонить девочке было особо некому.

Ровесницы Джеммы ходили в школу самостоятельно, и у всех у них имелись мобильники. Странно, что родители не купили девочке телефон. Донован задумалась, сердилась ли из-за этого Джемма, чувствовала ли себя изгоем в группе однолеток.

— А компьютер? У Джеммы имелся доступ в интернет?

Крамер кивнул:

— Она им пользовалась для своих школьных занятий. Все в ее комнате наверху.

— Хорошо. Покажите мне, пожалуйста, дорогу.

Лестница оказалась узкой, и Крамер совсем не вписывался в ее размеры. Поднимался он тяжело, неуклюже, так крепко хватаясь за перила, что они стонали и шатались под его рукой. Шагая следом, Донован миновала полуоткрытую дверь на площадке второго этажа, мельком увидела в глубине комнаты на кровати темный силуэт Джемминой матери. Судя по звукам, доносящимся оттуда, она крепко спала. Ну и слава богу, что с матерью ей не придется вести эти изнурительно бессмысленные разговоры.

Спальня Джеммы находилась на верхнем этаже в передней части дома. Крамер в нерешительности замялся на площадке, уткнув глаза в пол, будто не мог заставить себя взглянуть даже на дверь:

— Ступайте одна, ладно? Я не могу видеть дочкины вещи.

— Конечно, мистер Крамер. Я взгляну, а потом спущусь к вам, хорошо? Я недолго.

Донован выждала, пока он исчезнет из виду, толкнула дверь и вошла.

Свет, проникавший из окон, нарисовал на полу длинные тени. Она подумала, что кто-то из дома напротив, пожалуй, может наблюдать за ней, задвинула шторы и только потом щелкнула выключателем. Кровать была застелена, ни морщинки ни на одеяле, ни на наволочках. По наволочкам разбегался узор из крошечных бутончиков роз и бантиков. Через спинку стула перекинут лиловый кардиган, а из-под кровати выглядывали черные туфли без каблука. Рядом с ними примостились розовые домашние тапочки. Девочка обитала здесь словно в коконе, отгороженная от реального мира. От этой мысли к горлу Донован подступил ком. Комната зависла во времени, часы остановились в тот день, когда погибла Джемма. Она уже не ступит на этот порог.

Пережить смерть своего ребенка, наверное, один из самых страшных кошмаров в мире, часто думалось Донован; это рана, которая не затянется никогда, омрачая все в настоящем и будущем. Интересно, как поступят Крамер и его жена с Джемминой комнатой? Оставят все как есть или наоборот — кардинально изменят ее? А может, им станет невыносимо жить в этом доме, полном воспоминаний.

Она огляделась: комната утопала в розовых тонах. Стены, шторы, ковер, покрывало на кровати и даже нитка китайских фонариков, подвешенных дугой над кроватью, — все было розовым. Спаленка маленькой девочки. Донован в возрасте четырнадцати лет под страхом смерти не заставили бы жить в подобной комнате. Лет в шесть — пожалуй, когда у ребенка еще нет права выбора, но в четырнадцать — ни за что! В ее комнате стены были сплошь залеплены постерами и фотографиями, а здесь фото висит одно-единственное, в золоченой рамке: девушка на пони берет препятствие, прыгая через изгородь.

Хотя взросление Джеммы и старались изо всех сил замедлить, на технику все-таки денег не пожалели. Кроме новенького ноутбука, тут стояли еще и телевизор, и музыкальный центр. Небольшая коллекция дисков: в основном мальчишеские поп-группы и тому подобная преснятина, ничего, что могло бы дать ее родителям повод для тревог. Донован припомнились слова Крамера: «Мы не хотели, чтобы она взрослела слишком быстро». Любопытно, от чего они так усиленно ограждали Джемму? На первый взгляд, выбора у бедной девчонки не было никакого: только и оставаться ребенком, запеленатым в этот нежно-розовый кокон. Интересно, какие чувства испытывала при этом Джемма?

Возмущалась? Обижалась? Может, закончившееся трагически свидание в церкви Святого Себастьяна было попыткой вырваться из-под душащей опеки? В углу стоял небольшой стол, в единственном его ящике — набор цветных ручек, карандашей, почтовая бумага, айпод и пейджер с логотипом Барби. Никаких писем или открыток. Нет дневника или каких-то других личных записей, представляющих интерес. Сунув пейджер и электронную книжку в свою сумку, Донован перешла к осмотру ящиков комода, перебирая аккуратные стопки одежды. Но припрятанных запретных предметов там не разыскала.

На книжной полке над столом стоял набор детской классики: полное собрание Гарри Поттеров и Джорджетт Хейер, рядом «Хоббиты», подарочное собрание «Хроник Нарнии» и «Птица Артемис». Преобладала фэнтези, однако стояла еще детская энциклопедия и несколько документальных книг о лошадях и верховой езде. Оказывается, Джемма много читала, что удивило Донован: в гостиной ее родителей книг не было вовсе.

На ночном столике рядом с кроватью лежал «Грозовой перевал». Обложка книжки была сильно потрепана, и, когда Донован взяла ее в руки, та послушно распахнулась. Пролистывая роман, Донован обнаружила, что некоторые абзацы жирно подчеркнуты лиловым карандашом, а другие помечены звездочкой на полях. Может, Джемма изучала этот роман Эмили Бронте в школе? Донован пробежала несколько отмеченных абзацев: все они оказались о Хитклифе, описание его внешности помечено несколькими восклицательными знаками и маленьким сердечком. Эти наивные маргиналии живо напомнили Сэм былое: ей вспомнилось острое чувство подросткового томления, желание войти в другой мир, такой далекий от обыденного мира семьи и друзей. Хитклиф, темноволосый, опасный возлюбленный, заполнял и ее мечты. В отрочестве он казался ей таким реальным! С ним и близко не могли сравниться ее пахнущие потом одноклассники с сальными волосами и прыщавыми лицами. Хитклиф под корень подрубил всякие возможности подростковых романов, и Донован вынуждена была признать, что какая-то частичка ее души и сейчас тоскует по нему.

Взглянув на часы, Сэм удивилась: уже восьмой час. Отключив ноутбук, стоявший на столе, она сунула его под мышку. Оглядев напоследок комнату и удостоверившись, что ничего не пропустила, Донован выключила свет и спустилась вниз. Утром она пришлет сюда экспертов, пусть тщательно обследуют остальные вещи Джеммы.

Крамер проводил Донован до машины и уложил на заднее сиденье ноутбук, пока она писала расписки на изъятое. Он попридержал для нее дверцу, когда она усаживалась за руль, а потом протянул сложенный листок бумаги.

— Это список, какой вы просили, — пояснил он. — Я записал пару-тройку имен, но, честно, не верю, чтобы кто-то из них мог… — Крамер покачал головой и поджал губы, не в состоянии закончить фразу.

— Спасибо, мистер Крамер. — Донован кинула ему ободряющую улыбку. — Наша обязанность проверить все варианты, только и всего. Иначе получится, мы плохо выполняем нашу работу.

Он медленно кивнул, как бы соглашаясь, и тяжело опустил руку на верх дверцы, словно желая задержать Донован:

— Сержант, как вы думаете, что же все-таки случилось с Джеммой? Это был несчастный случай, верно?

— Делать выводы, мистер Крамер, еще рано, — уклончиво ответила она, надеясь, что он даст ей уехать, не терзая дальнейшими расспросами. Крамер по-прежнему оставался подозреваемым, хотя в душе она очень сомневалась, что он причастен к убийству. Донован включила мотор, но Крамер все удерживал дверцу, будто еще не договорил чего-то.

— Знаете, а полиция посчитала это самоубийством, — наклонившись к ней, шепотом проговорил он, точно опасаясь, что их подслушивают.

— Нет, мистер Крамер, не самоубийство. В этом можете не сомневаться. — Донован в который раз подивилась, что до него никак не дойдет, насколько подозрительны обстоятельства смерти дочери.

Крамер опять кивнул — на этот раз с облегчением — и отступил от машины. Странная реакция, непонятная какая-то. Донован ощущала на себе его взгляд, когда захлопывала дверцу. Потянувшись за ремнем безопасности, она еще раз посмотрела на Крамера и засекла промелькнувшее на его лице выражение, весьма ее озадачившее. Смотрел он с видом хитреца, только что провернувшего ловкий трюк. Но что это был за трюк, догадаться она ни в жизнь не смогла бы.

5

Наступил вечер. Расследование гибели Джеммы Крамер шло полным ходом. Тарталья зевнул и, сцепив перед собою пальцы, хрустнул суставами. Потом покрутил головой, стараясь прогнать внезапно навалившуюся усталость. Ему пришлось собирать команду, снимая людей с других текущих расследований, распределять поручения, выслушивать результаты опросов, просматривать досье, присланные полицейскими из Илингского участка. Пока он не услышит новостей от Донован, главным пунктом расследования остается церковь Святого Себастьяна. Всех имевшихся в наличии детективов отправили в Илинг проводить опросы: расспросить викария, прихожан, регулярно посещавших церковь, и делать обходы близлежащих домов. Тарталья успел просмотреть записи с камер слежения. К сожалению, в Илинге видеокамер было мало, так что главную надежду полиция возлагала на камеры, имеющиеся на станции метро и на территории вокруг станции. Требовалось из кожи вон вылезти, но раскопать новых свидетелей и получить более конкретное описание мужчины, которого видели рядом с Джеммой.

Раз уж он теперь исполняет обязанности начальника отдела, решил Тарталья, пора перебраться из кабинета, который он делил с инспектором Гэри Джонсом, в кабинет Кларка. И не для того, чтобы подчеркнуть свой новый статус. Просто ему требовалось место поспокойнее, потише, где он мог бы толком собраться с мыслями, обдумывать детали без помех, ясно и четко.

Стоя в дверях комнаты Кларка, Тарталья соображал: это сколько же ему потребуется времени, чтобы разгрести хаос, возникший из завала бумаг, файлов и всякого разного барахла, оставшегося после Кларка! При мысли о Кларке, неподвижно лежащем на больничной койке, ему стало грустно, но все-таки работать в таком бедламе он был не в состоянии. Как умудрялся Кларк с этим мириться, оставалось выше его понимания.

На деле «кабинет начальника» представлял собой комнатушку размером чуть побольше обувной коробки. Единственное грязное, тусклое окно смотрело на дорогу, ведущую из Барнс-Понда на пустырь, куда выходили задние дворы дорогих старинных зданий, окруженных аккуратными садами. Пригородный Барнс во всей его красе. А холодрыга какая! Отопление в этом чертовом здании опять на нуле! Здесь никогда и ничего толком не работает. Да ладно, зато больше ему не придется терпеть Джонса — «аромата» его потных ног, сюсюканья с женой по телефону и запаха его домашних сэндвичей с тунцом и луком, которые Джонс жует круглые сутки.

Поначалу никому бы и в голову не пришло, что Барнс-Грин станет постоянным местом дислокации отдела по расследованию убийств. Когда Тарталья стал членом команды Кларка, тот шутливо бросил ему, что даже и распаковываться пока не стоит. Срок годности малоэтажных зданий, построенных в этом квартале в начале семидесятых, давно истек, и очень скоро их всех переселят. Но прошло уже почти три года, однако никаких признаков переезда не наблюдалось, и они научились жить и работать в тесноте Барнс-Грин. Ютились в ободранных кабинетах второго этажа; на первом их соседями были воинственные тетеньки из службы охраны прав ребенка, а на третьем — отряд специального назначения. Да, их помещение совсем непохоже на кабинеты Хендонского центра имени Роберта Пиля, где в относительной роскоши и комфорте работают пять других групп отдела по расследованию убийств.

Тарталья сильно проголодался и решил сварить себе кофе — заполнить пустоту в желудке, пока он расчищает местечко для своих вещей в кабинете Кларка. Столовой в Барнс-Грин нет, придется ему попозже выскочить куда-то перекусить. Тарталья прошел по мрачному коридору к крошечной внутренней комнатушке, прежде использовавшейся в качестве кладовки, а теперь служившей кухней для всего второго этажа. Заглядывать сюда он старался как можно реже, предпочитая покупать кофе и еду в одном из многочисленных кафе, щедро раскиданных в этом квартале. Распахнув дверцу холодильника, молока Тарталья не увидел, а обнаружил лишь древнюю на вид пачку маргарина и банку уже открытого томатного супа. Тарталья чертыхнулся, вскипятил чайник и заварил растворимого кофе покрепче. Морщась от отвращения, он потащил чашку в кабинет Кларка, где с трудом подыскал свободный пятачок для кофе. Затем сгреб бумаги и файлы и уложил их в неровные стопки. Наградой ему послужил найденный в процессе уборки неоткрытый «Кит-Кэт» — батончиком в одной из папок было заложено нужное место.

Подтянув просевшее кресло, обитое коричневым бархатом, — и где только Кларк его раздобыл? — Тарталья устроился за столом и начал просматривать бумаги. Вытянув ноги, он уперся во что-то твердое. Как оказалось, в большую картонную коробку, в которой валялись две пары ветхих, выпачканных в грязи кроссовок, нетравматическая мышеловка и обогреватель. А сзади к коробке был привязан скатанный спальный мешок, им, как помнилось Тарталье, Кларк пользовался, когда ему случалось застревать в отделе на ночь. Спасибо хоть, он Тарталье не понадобится: его квартира в Шепердс-Буш находится всего в пятнадцати минутах езды на мотоцикле. Он попробовал включить обогреватель, тот оказался сломанным. Тарталья побросал все обратно в коробку, упихнул сверху спальный мешок и вытащил барахло в коридор, чтобы позднее куда-нибудь унести.

Он уже намеревался снова усесться за стол, когда зазвонил мобильник — Донован.

— Тарталья, я еду в отдел. Только что встретилась с отчимом Джеммы — Дэннисом Крамером.

— Отчимом?

— Не возбуждайся. Он совсем не подходит под описание свидетельницы, и, если его алиби подтвердится, он чист. Я везу компьютер Джеммы. Дэйв на месте?

У сержанта Дэйва Уайтмена имелся какой-то диплом по компьютерам, и его считали за своего «домашнего» эксперта по всем техническим вопросам.

— Только что вернулся из Илинга.

— Скажи ему, минут этак через десяток я заброшу ему компьютер. Потом его нужно будет отправить на экспертизу в Ньюлендс-парк, но ведь Дэйв и сам в них здорово сечет. Пусть для начала скоренько глянет, что там к чему. Больше ничего интересного в ее комнате не нашлось. А еще требуется проверить нескольких дружков Крамера. — Донован перечислила имена и адреса, и Тарталья все записал. — Позже я планирую встретиться с девочкой по имени Рози. Рози Чэпл. Похоже, она была единственной подружкой Джеммы.

— А с матерью Джеммы ты пообщалась?

— Нет. — Донован испустила долгий прерывистый вздох. — Она спала, в полном отрубе. Можно я расскажу тебе остальное, после того как перекушу? Я просто вырублюсь, если сейчас же не поем.

Тарталья взглянул на часы, прикидывая, что сегодня за день съел он. До возвращения ребят из Илинга еще есть время, он успеет выскочить и перекусить на скорую руку.

— Давай встретимся минут через двадцать в «Бычьей голове». Я тебе закажу. Чего тебе хочется?

— Да все равно что. Только чтоб побольше.

Тарталья заглянул в дежурную комнату передать Дэйву просьбу насчет компьютера, прихватил из своего прежнего кабинета куртку и сбежал по лестнице вниз. Через подземную парковку он вышел на улицу. Слегка подмораживало, и с Темзы густыми волнами накатывал туман. Влажный воздух нес запахи гниющих листьев и дымка от горящего дерева: кто-то поблизости развел нешуточный костер. Повернув на Стейшн-роуд, Тарталья различил вдалеке, правда с трудом, черную пустошь Барнс-Коммон, длинная цепочка оранжевых фонарей метила ее по периметру.

Когда он только что переехал из Эдинбурга в Лондон, почти сразу после окончания университета, его ошеломили размеры столицы, ее разобщенность и бешеный темп жизни. Он вспомнил, как поспорил однажды в пабе с каким-то развеселым лондонцем, тот старался убедить его, что Лондон — всего лишь несколько мирных, дружественных деревень, объединенных вместе. Прожив в Эдинбурге всю жизнь, Тарталья не увидел ничего деревенского ни в Хендонском центре подготовки полиции, ни на Оксфорд-стрит и ее окрестностях, которые он исхаживал в свои первые патрульные обходы. Лондон предстал перед ним серой, грязной, недружелюбной, расползшейся в разные стороны громадиной, и Тарталья не раз задумывался, а не совершил ли он ошибки, уехав из дома. Постепенно, когда стал узнавать город получше, он увидел, что большинству районов присущ свой особый, характерный облик, как и жителям их, и жизнь стала для него терпимее. И нигде это не проявлялось так наглядно, как в Барнсе, красивом глянцево-открыточной красотой и до того провинциальном, что казалось, тут — деревня, хотя находился район всего в нескольких милях от центра Лондона.

Миновав деревенскую лужайку с прудом, едва различимым в тумане, Тарталья отправился дальше на узкую, ярко освещенную Мэйн-стрит. Громадных универсальных магазинов здесь, к счастью, не настроили; улица сохранила свою старомодность, на ней царило экзотическое разнообразие мелких магазинчиков, дорогих бутиков и ресторанов, а также во множестве пестрели вывески риелторских агентств, свидетельствуя о том, что район этот, пусть и дорогой, очень популярен. Отрезанный от Центрального Лондона Темзой, Барнс словно бы обитал в своем собственном, обособленном мирке. Если здешним насельникам, среди которых числилось немало знаменитостей из театральной сферы и телевидения, требовалось что-то практичное, вроде носков или нижнего белья, им приходилось совершать поездку через Хаммерсмитский мост, в обыденность.

Ближе к реке туман сгустился, и Тарталья теперь видел не более чем на два шага вперед. Окутанный белой завесой паб «Бычья голова» располагался в конце Мэйн-стрит фасадом к набережной. Когда-то рядом с ним находился полицейский участок Барнса, но теперь старое здание переоборудовали под дорогие квартиры.

На входе в просторный общий зал паба Тарталью, как обычно, встретила громкая музыка. Паб славился ежедневными выступлениями живого джаза, порой хвастая музыкантами, про которых слышал даже равнодушный к джазу Тарталья, к примеру, Хамфри Литтелтоном или Джорджем Мелли. Зачастую музыка тут гремела так оглушительно, что невозможно было даже разговаривать. Но сегодня звуки, плывущие навстречу, были ничего, вполне приемлемы: блюзовые аккорды гитары и голос точь-в-точь как у Джона Ли Хукера. Ладно, для выпивки водились места и похуже, и уж, разумеется, этот бар был куда пригляднее, чем забегаловки рядом с Хендоном.

Тарталья купил пинту эля «Янг спешиэл» для себя и полпинты обычного горького для Донован, та предпочитала что-нибудь послабее. Формально они, может, еще и на службе, но ему плевать. А ведь он условился со своим кузеном Джанни выпить по кружечке пива и угоститься пиццей перед телевизором! Они планировали посмотреть старый фильм «Крушение» со Стивеном Болдуином на DVD, но план этот придется пока что засунуть подальше на полку, да и выходным тоже можно послать прощальный поцелуй. Тарталья заказал две большие порции лазаньи и салат и устроился за столиком в дальнем углу, у окна. Не успел он пригубить свою кружку, как через главную дверь вошла Донован, порозовевшая, запыхавшаяся, с влажными от тумана волосами. Кинув на пол сумку, она содрала с себя несколько слоев одежды, разоблачилась до черных мешковатых брюк, державшихся на подтяжках, и майки в красно-черную полоску. Тарталья фыркнул: майка насмешила его, напомнив несносного мальчишку — героя фильма «Дэннис-мучитель». А вообще ему нравилось, как одевается Донован, стиль подходил ей, хотя женственным его, конечно, не назовешь. Она вполне могла сойти за смазливого парнишку.

Донован, наскоро вытерев волосы концом шарфа, отчего те встопорщились острыми перышками, плюхнулась на стул напротив.

— Уже лучше. Твое здоровье! — провозгласила она, отпивая глоток горького и вытирая верхнюю губу ладонью. — Фух, как же мне требовалось пивка!

— Мы проверяем двух приятелей Крамера, оба живут неподалеку друг от друга, что облегчает задачу. — Тарталья кинул взгляд на часы. — Скоро должны сообщить новости. А когда ты встречаешься с девочкой?

— Попозже. Ее мать сказала, что домой она вернется не раньше десяти вечера, потому что сегодня пятница. — Донован сделала новый щедрый глоток и откинулась на стуле, вольготно вытянув ноги. — Нам придется нелегко, — задумчиво высказалась она. — По-моему, у Джеммы была вторая, тайная жизнь и вряд ли у ее родителей есть к ней ключик. — И Донован поведала Тарталье о разговоре с Крамером, а затем и о сложившемся у нее на данный момент впечатлении о Джемме.

Тарталья внимательно слушал, изредка бросая вопрос-другой. Когда она закончила, он некоторое время в молчании пил пиво. В последние годы пресса довольно часто поднимала шум по поводу того или иного дела, однако загадочных убийств в Лондоне давно не происходило. Как правило, убийца обнаруживался в близком окружении жертвы, среди родственников или друзей. Расследование большинства убийств не затягивалось, главная трудность заключалась в том, чтобы добыть достаточно улик для признания подсудимого виновным. Судя по рассказу миссис Брук, Джемма, скорее всего, знала мужчину, с которым встретилась у церкви, так что есть надежда установить его личность. Это всего лишь вопрос времени.

— А что ты думаешь о Крамере? — поинтересовался он. — Помню, ты говорила, он совсем не подходит под описание.

— Он чудаковатый тип и чересчур опекал Джемму. Но если только он не блестящий актер, то, по-моему, девочку он искренне любил. Странно, конечно, что он решительно не желает воспринять тот факт, что смерть ее подозрительна. Будто бы у него уже сложилось твердое мнение, как оно все случилось…

— …или ему точно известно, что именно случилось.

— Нет, я не верю, будто он мог причинить ей вред. Или допустить, чтобы кто-то из его друзей сотворил с ней худое.

Тарталья внимательно взглянул на Сэм. По выражению ее лица он понял: она сказала не все.

— Продолжай, не тяни.

Донован нянчила свой почти пустой стакан, взбалтывая коричневую жидкость.

— Я почти уверена, Крамер что-то утаивает. Вот только никак не могу сообразить что. Все кручу и верчу в уме наш разговор, но не могу ни во что ткнуть пальцем. Говорил он вроде как искренне, ни одно его слово, ни один жест не показались мне фальшивыми. Но знаешь, после того как мы попрощались… Я уже отъезжала, и он расслабился, видно, решил: ну все, я с ним закончила. И тут я засекла кое-что, какой-то промельк в его лице. Словно бы радость: ага, фокус удался! — Донован допила пиво и скорчила гримаску. — А может, это все мои смешные фантазии.

Тарталья покачал головой. Чутье никогда не подводило его напарницу.

— Сомневаюсь. А давай-ка вызовем его в полицию. Оформим все официально, а при опросе поднакалим атмосферу.

— Он себя мнит, похоже, крутым парнем — молотком не прошибешь. Или, возможно, считает, раз я женщина, обдурить меня проще простого. Не понимаю только одного: если он так любил Джемму, так чего рвется защитить человека, который девочку угробил? — Устало вздохнув, Донован встала. — Еще по пинте?

Тарталья отрицательно помотал головой, наблюдая, как она шагает к стойке. Крамер был не первый, кто недооценил Донован. Ее миниатюрность и открытое выражение лица вводили в заблуждение людей: ой, какая наивная и хрупкая девушка! Даже если ей не нравится производимое впечатление, исправить его нелегко. Высокие каблуки и накрашенные губы не решение проблемы. Тарталья уважал Донован за то, что она ведет себя так, будто внешность ничего для нее не значит, хотя и знал, что это не так. Сейчас она что-то немного дергается — и не только из-за Крамера. Хотелось бы знать, в чем причина. Быть может, уловила разряды раздражения и ревности, что проскакивали между ним и Блейк? Меньше всего его хотелось попасть на язык сплетникам в своем отделе, тем более сейчас, когда «роман» уже закончился. Правда, Донован, в отличие от некоторых коллег, отнюдь не расположена к сплетням. Про ее личную жизнь Тарталье было мало что известно; он знал, что некоторое время назад около нее крутился некий парень по имени Ричард. Но теперь в их разговорах это имя больше не мелькает, а расспрашивать специально, рискуя показаться излишне любопытным, Тарталья не собирался. Да и чего он накручивает? Может, Сэм дергается просто из-за того, что ей охота закурить, хотя она и бросила?

Через минуту Донован вернулась, неся низкокалорийный тоник со льдом и лимоном.

— Выпью-ка лучше чего безалкогольного. Иначе окажусь под столом: я ведь сегодня толком ничего не ела, — пояснила она и с наслаждением отпила.

— Что тебя грызет?

Девушка улыбнулась:

— По словам Крамера, у Джеммы не было никакой личной жизни. Он сказал, она не интересовалась мальчиками. Мне показалось, будто он и сам всерьез верит в свои слова, а не рассказывает мне сказки.

— А твое мнение?..

— А я вспоминаю то, что нам рассказала миссис Брук. Она твердо уверена в том, чему стала свидетельницей. Как я тебе уже говорила, она производит впечатление очень даже сообразительной и наблюдательной леди — для ее-то возраста. И еще, я навела о ней справки у викария — она регулярно посещает церковь Святого Себастьяна, — и он заверил меня, что на ее слова вполне можно положиться.

— А значит, Джемма тайно встречалась с этим парнем. Что ж, не она первая. Тем более, если у Крамера такие установки.

Донован кивнула:

— Надеюсь, Джемминой подружке Рози что-нибудь известно. Джемма наверняка была с ним довольно близко знакома. Не стала бы она целоваться с первым встречным, я уверена! И не поверю, будто она просто подцепила кого-то на улице или в интернет-чате. У нее была весьма романтическая натура.

Официантка принесла их заказ. Тарталья едва успел взяться за нож с вилкой, как зазвонил его сотовый. Ответив на звонок, он послушал с минуту и резко захлопнул крышку.

— Черт! — Он поднялся, пожирая глазами нетронутую тарелку с лазаньей, пахнувшей невыносимо соблазнительно. — Это Дэйв звонил. Разыскал кое-что в Джеммином компьютере. Говорит, очень и очень странная штука. Придется нам сейчас же возвращаться в отдел. — Он заметил, как вытянулось лицо Донован. — Послушай, ты поешь все-таки. А потом догонишь меня. И попробуй уговорить официантку упаковать мою порцию в «собачий пакет».

6

Двадцать минут спустя Донован ворвалась в помещение отдела. В этот час длинная, с низким потолком комната, в которой обычно сидело больше тридцати детективов, входивших в команду Кларка, была на редкость пустынна и тиха. Заставленная столами, телефонами и компьютерами, днем она обычно гудела и кипела оживленной деятельностью, весьма напоминая бойлерную. Однако сейчас детективы, не входившие в оперативную группу Тартальи, разбежались по домам.

Тарталья примостился за передним столом, рядом с белой доской, и, грызя ручку, принялся читать ждавшие его внимания бумаги. Он сбросил куртку, распустил галстук, расстегнул верхние пуговицы рубашки и закатал рукава, словно устраиваясь тут на всю ночь. Лицо у него было встревоженное, и Донован терялась в догадках: любопытно, что же такое Уайтмен откопал в Джеммином ноутбуке? Сам Уайтмен стоял тут же, рядом с Тартальей, методично рассортировывая толстую кипу документов на отдельные стопочки и скрепляя их степлером. В команде он был новичком. Невысокий, упитанный, со свежим цветом лица, Уайтмен выглядел восемнадцатилетним, а было ему уже под тридцать.

Сразу вслед за Донован в комнату вошли сержанты Ник Миндередес и Карен Фини. Они только что вернулись из Илинга, где сбили ноги на поквартирном обходе.

— Рассаживайтесь, ребята, — бросил Тарталья, отрываясь от бумаг. — Еще минута, и мы приступим.

Умостив пакет с едой для Тартальи на бюро позади него, Донован подтянула стул и села между Миндередесом и Фини. Фини, чихнув три раза кряду, вытянула из кармана бумажный носовой платок и высморкалась. Глаза у нее слезились, она насквозь промокла, вид у нее был самый жалкий и совсем больной, она старательно куталась в тонкий плащик.

— Ты в порядке? — спросила Донован.

— Да устала просто, — отозвалась Фини. — Изматываешься на этих обходах вусмерть, да еще холодрыга стоит — не приведи господи! Паршивее работенки нарочно не придумаешь. Вон еще и туфля прохудилась, промокает.

Она говорила хрипло, в нос, и Донован подумала, что Карен, конечно же, подхватила простуду. А та извлекла из сумки маленькое зеркальце, внимательно посмотрела на себя, промокнула бледные щеки и стерла следы туши под глазами.

— Ты только взгляни на мои волосы! — Фини переместила внимание на ярко-рыжие крутые мелкие кудряшки. — Стоило упасть капле дождя, и прощай вся моя красота! Что укладывала, что нет. Хорошо еще, на сегодняшний вечер я не планирую ничего завлекательного!

— Значит, нас уже двое, — откликнулась Донован. — У меня намечалось жаркое свидание с Джонатаном Россом, но я уверена: он поймет.

— Очень сожалею, леди, что вы ведете такую унылую житуху, — мрачно пробурчал Миндередес. — А зато у меня такое планировалось на сегодняшний вечер!.. И уже третий раз из-за работы приходится отказывать этой цыпочке. Я чувствую, девочка скоро пошлет меня куда подальше и будет права.

Миндередес ссутулился, зябко поеживаясь. Потом выудил из кармана жвачку, сдернул обертку, забросил пластинку в рот и начал ожесточенно жевать, будто пытаясь компенсировать все потери неудавшегося вечера. Роста он был невысокого, жилистый, с редеющими темными волосами, зато цвет глаз поражал своеобразием: радужки были редкостного зеленого оттенка, при определенных поворотах взблескивавшего золотыми искрами, а взгляд — вечно голодный, беспокойный, словно его голод невозможно было надолго утолить.

— И кто же эта бедняжка? Я ее знаю? — уточнила Донован, разматывая шарф и расстегивая куртку: она разгорячилась и немного вспотела после энергичной пробежки из паба.

— Новая барменша из «Бычьей головы». Ну помнишь, брюнеточка с короткой стрижкой. Полячка, с большими такими… — Он обрисовал формы у себя перед грудью.

— Да она по-английски-то едва лопочет! — фыркнула Фини, вздергивая брови.

Миндередес, продолжая ожесточенно жевать, растянул в ухмылке губы:

— Какое это имеет значение?

Донован скучливо покачала головой. Успех Миндередеса у женщин был выше ее понимания. Его эмоциональное развитие застряло на подростковом уровне, хотя он умел включать обаяние — на свой грубый и примитивный лад, когда ему того требовалось. Сэм гордилась, что осталась одной из немногих незамужних женщин в отделе, не поддавшихся его чарам. В каких рядах находится Фини, Сэм не знала и не трудилась узнать.

Когда Уайтмен принялся раздавать каждому по кругу скрепленные бумаги, в офис вошла сержант Иветт Дикенсон. В руке ее дымилась чашка.

Тарталья оглянулся на Иветт:

— Еще кто-нибудь должен подойти?

— Нет, сэр. Остальные продолжают проверять людей, имена которых назвал Крамер.

Иветт подошла к Донован, Фини и Миндередесу, вытянула из-за ближайшего стола стул и осторожно на него опустилась. Позевывая, она сняла очки, потерла глаза и вступила в сражение с толстыми линзами очков — принялась протирать их подолом юбки. Иветт находилась уже на восьмом месяце беременности, и многие поручения были для нее слишком утомительны, однако уходить в отпуск раньше чем через несколько недель она не собиралась. Интересно, подумала Донован, протянет ли Иветт до декрета или возьмет отпуск за свой счет?

— Ну что ж… — Тарталья хлопнул в ладоши, чтобы привлечь внимание группы. — Давайте приступим. Дэйв наткнулся на золотую жилу в компьютере Джеммы Крамер. Утром поступит полная информация, но я хочу услышать ваше предварительное мнение прямо сейчас. — Он повернулся к Уайтмену.

Тот прочистил горло и начал:

— Бумаги, которые я вам сейчас роздал, это распечатки мейлов Джеммы Крамер. Взглянуть я успел только мельком, потому что ее ноутбук нужно срочно переслать в Ньюлендс-парк для доскональной проверки. Но, думаю, самое интересное я выудил, не исключено, что больше ничего любопытного там и не найдется. Как сами увидите, обнаружилось почти пятьдесят посланий, каковыми обменялись в течение последних трех месяцев Джемма и некий человек по имени Том.

— Последнее сообщение пришло от неведомого Тома накануне смерти Джеммы, — прибавил Тарталья. — Судя по содержанию, он — именно тот мужчина, с которым ее видели перед церковью.

Группа углубилась в чтение, покашливание и шуршание бумаги прекратились. В мертвой тишине слышалось только приглушенное бульканье Джемминого компьютера, который Уайтмен оставил открытым на столе. На мониторе сияла заставка — яркая разноцветная тропическая рыбка плавала вверх-вниз вокруг рифа.

— Выключи ты к черту звук! — взмолился через несколько минут Тарталья, обернувшись к Уайтмену. — А то мне не слышно, как я думаю.

Потянувшись, Уайтмен поиграл с клавишами, и заставка погасла.

С минуту Донован отсутствующим взглядом смотрела на экран: в мозгу у нее клубились слова, которые она только что прочитала. Ей казалось, что она слышит, как сквозь монотонные строчки букв звучит со страницы голос Джеммы, рассказывающей о своем одиночестве и дома, и в школе. О том, как одноклассники третируют ее, как никто ее не понимает, как безразличны к ней мать и отчим. Словами высказано было все детскими, тон жалобный и трогательный. От ответов мужчины по имени Том по контрасту веяло холодностью и рассудочностью.

Обхаживание девочки велось тонко, по нарастающей, виток за витком накручивались вкрадчивые доводы, уговоры. Донован снова опустила глаза на листок, сосредоточившись на нескольких строчках послания Тома к Джемме, напоминающих стишата дешевенького шлягера. Но пусть от их банальности скулы сводило, просчитано все точно: именно такие слова трогают сердце наивной молоденькой девушки. Том прибегал к любым средствам, лишь бы зацепить Джемму, поглубже вползти к ней в душу. Точно в музыкальном произведении, эмоциональная напряженность его мейлов то нарастала, то падала: порой они били мощью и драматизмом, порой становились тихими, сдержанными и чуть ли не официальными. Но все их пронизывал единый лейтмотив — самоубийство. Они двое — несчастные, родившиеся под несчастливой звездой возлюбленные, как Ромео и Джульетта; весь жестокий мир ополчился против них. Том досконально постиг психологию Джеммы и искусно манипулировал чувствами девочки.

Многих подростков притягивает смерть. Но то, что у Джеммы забрезжило всего лишь как абстрактная идея, как крик детской души, — желание убить себя, Том настойчиво, неумолимо переводил в реальность. Тут являло себя зло в самом его беспримесном виде.

Хотя Донован было уже под тридцать, она еще помнила чувство отчужденности и отчаяния, какие испытывает подросток; правда, в ее случае они не были настолько уж острыми. Ей вспомнилась девочка по имени Аннета, та жила по соседству от нее в Туикнеме, где росла Донован. Однажды, ни с того ни с сего, Аннета зашла в свою спальню, заперла дверь и повесилась. Родные и друзья Аннеты ходили потрясенные, ни у кого не нашлось объяснения, отчего она вдруг совершила такое. Она казалась вполне обычной счастливой четырнадцатилетней девочкой, все у нее было впереди, и вдруг она убивает себя. Донован, которой было тогда двенадцать, недоумевала не меньше других. Образ Аннеты долго преследовал ее: с длинными светлыми волосами и густой челкой, она диковинной тряпичной куклой висит в своей комнате.

Просмотрев последние несколько страниц распечатанных мейлов Джеммы, Донован стала читать последний, присланный Томом накануне гибели девочки.

Милая Джемма,

все готово, и любовь нетерпелива. Меня так и тянет позвонить тебе домой, но я понимаю, как это рискованно. Позволь еще раз уверить тебя, повторить, как сильно я хочу тебя. Не волнуйся ни о чем. Все пройдет отлично, вот увидишь. Доверься мне. Буду ждать тебя у дверей церкви в четыре часа. Не опаздывай и не забудь принести кольцо — я тоже приготовил для тебя кольцо, очень красивое. Оно принадлежало моей матери. Кольцами мы обменяемся, когда произнесем наши клятвы. И оставь записку матери, не забудь. Текст я тебе присылал. Перепиши его своим самым красивым почерком, однако не оставляй на слишком видном месте. Нам же ни к чему, чтобы записку нашли, прежде чем мы закончим дело.

Поверь мне, другого выхода нет. Если ты тоже хочешь меня — то нет. Когда мы встретимся, я сумею разогнать все твои страхи. А пока не забывай главного: мир этот таков, что жить в нем не стоит. В таком мире для нас с тобой не может быть никакого будущего. Подумай, что случится с тобой (и со мной), если про нас узнают. Они ни за что не позволят нам быть вместе. Думай только про это, а об остальном позабочусь я. Как сказано у Шекспира: «Верь, если суждено мне умереть, то смерть я встречу, как мою невесту».[3] А невестой ты будешь самой красивой. Боюсь, я даже не заслуживаю тебя.

Умри со мной, моя любимая, и мы не разлучимся вовек.

Целую тебя. Твой любящий жених Том.

Пока Донован читала письмо, ее била дрожь, ей представлялась высокая черная галерея церкви. Джемма и неведомый Том совершают фальшивый обряд венчания, горят свечи, и тлеет ладан. Бедная Джемма! У нее не оставалось ни единого шанса.

В компьютерах Донован не очень разбиралась, но раз Том так откровенно писал о своих намерениях, значит, был уверен — выследить его не смогут. У нее были друзья в полиции, которые занимались отслеживанием телефонных звонков педофилов, и она знала: раствориться в пустоте очень легко, если уметь обращаться с техникой.

Фини и Дикенсон все еще читали мейлы, но Миндередес, уже закончив, обернулся к Донован.

— А я-то думал, что уже все повидал, — прошептал он, качая головой. — С души воротит читать такое дерьмо. Невероятно!

Она кивнула в ответ. Тарталья поднялся со своего места.

— В Хендоне сейчас проверяют все электронные адреса, какими пользовался Том, — сообщил он. — Хотя не сомневаюсь, отследить ни один будет невозможно. А также уверен, что зовут этого подонка, само собой, совсем не Том.

Он подошел к окну, треснув по пути по ящику, и уставился на улицу. Потом обернулся, нахмурясь, и засунул руки в карманы. Свет падал сверху полосами, и глаза Тартальи оставались в глубокой тени, но по лицу было видно: ему ужасно охота избить кого-нибудь до полусмерти.

— Нам необходимо выяснить, где он встретился с Джеммой.

— Может, в чатах? — предположила Фини, отрывая глаза от бумаг.

— Или на сайтах самоубийц, — подавив зевок, добавила Дикенсон. — Недавно я видела по телику программу о людях, которые знакомятся в интернете, чтобы вместе совершить самоубийство. До самоубийства люди эти не встречаются и не разговаривают, разве что иногда по телефону.

— Я тоже видел эту программу, — подхватил Миндередес.

Телевизионщики — как стая жадного воронья; да ведь от таких дел прямо тошнит, подумала Донован. Но какого же хрена бездействует полиция? Акт о самоубийствах, принятый более сорока лет назад, не предвидел появления интернета и его возможностей. Так что на данный момент, увы, нет ничего противозаконного ни в том, что пишут на сайтах, ни в информации, какую они предоставляют потенциальным самоубийцам. А призывов ужесточить законы и запретить сайты самоубийц никто будто и не слышит — вот что странно. То, что совершенно незнакомые люди встречаются с целью сигануть вместе с моста, держась за руки, или умереть вместе в машине, надышавшись угарным газом, тоже гнусность еще та. Но в этих случаях никто никого не принуждает, не склоняет к самоубийству. Люди взрослые, они имеют полное право распоряжаться своей жизнью. Хотя, по мнению Донован, желание подыскать компанию, когда намереваешься убить себя, — несусветная дикость. Но дети и подростки с их чрезмерно богатым воображением так уязвимы и так легко поддаются влиянию! Их следует ограждать от таких концепций и идей, ведь они беззащитны перед любым, кто пожелает использовать их, причинить им вред.

— Я посмотрел, куда Джемма заходила в Интернете. Она не посещала ни чатов, ни тем более сайтов самоубийц, — заявил Уайтмен. — Так, бродила по образовательным сайтам, интересовалась играми, всякое такое.

Донован пролистала бумаги к началу:

— Где бы Джемма и Том ни встретились, но их переписка началась, когда они уже были знакомы.

— Из чего ты такое вывела? — осведомилась Дикенсон. Она подтолкнула повыше на переносицу очки в тяжелой оправе и близоруко вгляделась в Донован. — Может, просто до того они часто болтали по интернету. Что бы там ни говорил Дэйв, а я все-таки придерживаюсь своей теории, пока мы не услышим результатов из Ньюлендс-парка.

Донован подняла листок с первым сообщением:

— Вот, взгляни на первое письмо Тома. Он спрашивает, как она себя чувствует, лучше ли ей. Спрашивает, будто знает, как она чувствовала себя прежде. Тон интимный, словно он обращается к любовнице или близкой подружке. Как-то не верится, что это тон совершенно незнакомого человека.

— Верно, — подтвердила Фини, согласно кивая. — И она тоже в одном из первых сообщений пишет, что его голос показался ей таким успокаивающим.

— И спрашивает, может ли она позвонить ему еще, — подхватила Донован. — А по словам ее отчима, у Джеммы не было мобильника, так что, возможно, она разговаривала с ним с домашнего телефона.

— Телефонные звонки мы уже проверяем, — негромко бросил Тарталья и опять отвернулся к окну. Вид у него был отсутствующий, точно он слушал вполуха.

— Да, вероятнее всего, это человек, которого девочка хорошо знала, — высказалась Фини. — Она так откровенно, без оглядки изливает ему свои чувства.

Донован покачала головой:

— А мне не кажется, что Джемма знала его так уж хорошо. Скорее считала, что он понимает ее лучше других. Такое дурманит голову любой юной девушке, и мерзавец прекрасно это осознавал. Если б он был человеком, с которым она вместе училась или встречала его по соседству, это как-то проскользнуло бы в мейлах. Однако подобных намеков нет. Про ее родителей он пишет, но только в самых общих выражениях. Не верю, что он знаком с ними лично.

— А если это человек, с которым девочка знакома, но сама об этом не догадывается? — высказался Уайтмен. — Предположим, в письмах он не называет свое настоящее имя, скрывает его, а Том всего лишь прикрытие? Маскировка?

— Тогда отчего она не узнала его голос? — возразила Фини. — Уж конечно, если б она была с ним знакома, долго маскироваться ему бы не удалось.

Донован готова была согласиться, но тут Тарталья резко обернулся.

— Карен! — окликнул он, щелкнув пальцами, и размашистым шагом вышел на середину комнаты. — Пожалуйста, сходи, принеси мне протокол с перечнем улик. Том в письме болтает насчет этой бутафорской церемонии венчания, насчет того, что тоже подарит ей кольцо. Пробегись по списку, проверь, не нашлось ли при ней кольца.

Фини встала и вышла из офиса, а он повернулся к Миндередесу:

— Ник, вам с Дэйвом я поручаю проверить отчеты коронеров о самоубийствах молодых женщин в Лондоне за последние два года.

Миндередес с ужасом воззрился на начальника:

— Но, сэр… — и оборвал фразу, увидев выражение лица Тартальи.

Уайтмен покраснел, вздернув светлые брови:

— Обо всех самоубийствах, сэр?

— Да! — отрубил Тарталья.

Тихий, полупридушенный стон вырвался у Миндередеса и Уайтмена. Донован посочувствовала им. Общих сведений о самоубийствах не существовало, каждый случай расследовался и протоколировался отдельно в каждом округе местным коронером. А значит, единственный способ проверки — заходить в местный участок и самим пролистывать все протоколы. К тому же поскольку в обязанности коронера входило только установление личности, места, времени гибели и причины смерти, то протоколы трудно было назвать исчерпывающими: они не включали подробных деталей. Задача предстояла геркулесова, и особого смысла в таких изысканиях Донован не видела. Пока что не возникло никаких оснований предполагать, будто смерть Джеммы лишь один случай в цепочке аналогичных.

— Послушай, — пристально воззрился на Миндередеса Тарталья, — я понимаю, работенка, конечно, адова. Я сейчас же переговорю с суперинтендантом Корнишем, выясню, не может ли он прислать нам подкрепление. Однако проверить мы должны все досконально.

— Но ради чего, сэр? — Миндередес по-прежнему был настроен скептически. — Неужели вы считаете, он творил подобное и прежде?

Не успел Тарталья ответить, как в комнату вернулась Фини с протоколом.

— Среди вещей действительно значится золотое кольцо, — доложила она. — Было надето на средний палец левой руки жертвы.

— Пусть с кольца немедленно снимут отпечатки, — распорядился Тарталья. — Посмотрят торговую марку и производителя. Согласно электронным письмам, этот Том и Джемма обменялись кольцами. Полагаю, второго кольца на месте преступления не найдено?

Фини, пробежав список улик, помотала головой:

— Нет, записи про него здесь нет.

— Значит, мы можем предположить, что Том забрал его. — Тарталья умолк, перехватив взгляд Донован. — Вместе с прядью волос, которые он срезал с головы Джеммы. Сэм, ты же помнишь, что сказала доктор Блейк?

Та несколько мгновений недоуменно таращила на него глаза.

— Господи, а ведь ты прав! — наконец проговорила она, вспомнив слова Блейк. Донован тогда настолько увлеклась искрами, метавшимися между Тартальей и доктором, что начисто позабыла про волосы.

— Подумай-ка сам, Ник, — повернулся Тарталья к Миндередесу. — Это Том забрал у Джеммы кольцо — кто же еще? А после осмотра выяснилось, что он срезал у девушки прядь волос сзади, у шеи, — старался выбрать место понезаметнее. Возможно, у тебя имеется идея получше, но вот мне представляется, что это — сувениры, и у них дурная подоплека. Вполне вероятно, что подобное этот подонок проделывал и раньше, но его никто не зацепил, потому что смерть ошибочно сочли самоубийством.

— А ведь то же самое чуть не произошло и в случае с Джеммой! — почти выкрикнула Донован. — Местные копы, считай, уже закрыли дело.

— И вот еще какая штука, сэр, — уставившись на листок в руках, вмешался Уайтмен. — В последнем сообщении Тома, где он пишет Джемме про кольца, он велит ей оставить записку для матери. Но ведь записки не нашли?

— Верно, сэр. Никакого упоминания о записке в протоколе нет, — подтвердила Фини.

При этих словах в мозгу Донован словно что-то щелкнуло, и она вскочила на ноги.

— До меня дошло! Теперь я поняла, что скрывал Крамер. Он моментально расслабился, как только я сказала, что смерть Джеммы наверняка не самоубийство. Спорю, записка была, а он либо уничтожил ее, либо спрятал. Это также объясняет, отчего он ни капельки не заинтересовался, с чего это, собственно, я явилась к ним в дом и утверждаю, будто в гибели Джеммы есть подозрительные обстоятельства. Он-то считает, ему лучше всех известно, что на самом деле Джемма покончила с собой. А он не желает, чтобы на его дочь навесили такой позорный ярлык.

— Молодец, Сэм! — Лицо Тартальи расплылось в улыбке. — Давайте послушаем, какие песни споет нам Крамер. — Он повернулся к Фини. — Позвони в тамошний полицейский участок, попроси их привезти его туда. Скажи, мы очень скоро подъедем. И еще, надо проверить, узнает ли он кольцо. Хотя думаю, мы и так знаем, каков будет ответ. — Он оглянулся на Донован. — Хочешь поехать?

Мельком взглянув на часы, та покачала головой:

— Мне пора на встречу с Рози Чэпл, школьной подружкой Джеммы. Я уже опаздываю.

Бедняга Крамер. Донован даже стало его жалко, и она порадовалась, что нашелся предлог не присутствовать при допросе. Текст записки она видела в одном из мейлов Тома. Совсем короткий и безобидный, ни на кого в частности не возлагавший вину. Однако какую боль наверняка испытал Крамер, найдя записку, думала Донован, сколько пережил, поверив, что Джемма сама убила себя! Донован видела Крамера всего один раз, но чутье подсказало ей: записку тот спрятал, чтобы оградить от боли свою жену Мэри. Матери легче думать, что дочка погибла в результате несчастного случая или даже пусть при подозрительных обстоятельствах, чем узнать, что девочка по собственной воле решила расстаться с жизнью, бросив тех, кто любил ее. Как Крамеры справятся, когда узнают правду о том, что случилось на самом деле? Донован представилось лицо Крамера в начале их встречи — он пытается бороться со слезами, увиделся неподвижный силуэт Джемминой матери на кровати. Им никогда не оправиться от потери дочери, горе это будет преследовать их до конца дней.

С одной стороны, Крамера стоило бы на углях поджарить за утаивание записки, но с другой — им следует сказать ему спасибо. Если бы он не утаил записку, никто бы не побеспокоился запросить специальной аутопсии. И токсикологическую экспертизу, выявившую наличие ГГБ в крови Джеммы, тоже не стали бы проводить. Кроме показаний свидетельницы, от слов которой запросто могли отмахнуться, никаких обстоятельств, которые возбудили бы подозрения, не имелось. Гибель Джеммы списали бы на самоубийство, и все — дело закрыто. А Том посиживал бы себе спокойненько, празднуя победу.

7

Том отпер темно-синюю дверь небольшого дома на две семьи и шагнул в прихожую. В доме было холодно и висел тягостный затхлый запах. Но Том торопился — времени включать отопление и проветривать комнаты нет. Щелкнув выключателем, он взбежал по двум коротким пролетам лестницы на второй этаж в гардеробную деда и распахнул дверь.

Хотя старик умер больше трех лет назад, комната по-прежнему хранила знакомый запах лекарств и застоявшегося табака, с раннего детства ассоциировавшийся у него с дедом. Том подошел к высокому комоду красного дерева, включил лампу и взял с маленького подноса флакон лосьона «Трамперс лаймс»; рядом лежали помада для волос, полоскание для рта и щетки с деревянными ручками. Он смочил лосьоном пальцы и стал похлопывать себя по лицу, обегая взглядом пожелтевшие армейские фотографии, развешанные на стене. Старый козел. Ну и где теперь его слава? Тома забавляло, что он пользуется дедовым лосьоном после бритья, воображал, как тот бесился бы из-за этого, будь он жив. Вообще-то Том предпочитал современные ароматы — экзотические, с мускусной ноткой, более провокационные. Но «Лаймс» прекрасно сочетался с ролью, которую он выбрал для себя на сегодня. Нынче вечером он станет щеголеватым молодым экс-майором, и старомодная сдержанность для такого — ключевая нота. Женщина, с которой он познакомился в бридж-клубе, поведет его сегодня в театр, а затем им предстоит обед. Развлечение приятное, и новая его знакомая — дамочка вполне сносная. Он только надеялся, что она не рассчитывает на постельные забавы в конце встречи. А если — да, то будет очень и очень разочарована.

Том расчесывал волосы, пока те не заблестели, поменял дешевенькие запонки на старинные золотые, с монограммой, выудив их из небольшой, коричневой кожи шкатулки, стоявшей здесь же, на подносе, — в ней хранился целый набор старинных запонок и булавок для галстука. Почти готовый к выходу, Том застегнул верхнюю пуговицу и, открыв небольшой шкаф, выбрал на вешалке спокойный строгий полковой галстук. От галстука разило антимолевыми шариками, и Том брызнул на него несколько капель «Лаймса», прежде чем тщательно вывязать узел. Потом ополоснул руки над маленькой раковиной под окном.

По пути вниз Том оказался возле бабкиной комнаты. Автоматически он тормознул у закрытой двери и дальше пошел, осторожно ставя ноги, чтобы не скрипнуть половицей. Он уже довольно давно жил в этом доме один, но нервничал, будто маленький мальчишка, застигнутый сбежавшим из кровати и крадущимся по лестнице в надежде подслушать разговоры взрослых в гостиной. Смешно, но он все еще ждал: вот-вот раздастся властное звяканье колокольчика — так бабка призывала его, когда ей что-то требовалось. На этот раз все было тихо, не слышалось даже постукивания ее трости. Однако тишина эта ничуть не успокоила Тома. Бабка все еще обитает у себя в комнате. Он столько раз ее видел, иногда лишь ее тень, полупрозрачную и колышущуюся в воздухе туманной дымкой, а иногда более материальную — различал даже морщины и возрастные пятна, метившие увядшую кожу. Она обожала подлавливать его врасплох. Нет, времена, когда он пугался старухи, уже миновали!

На мгновение рука его зависла над дверной ручкой. Интересно, если он внезапно распахнет дверь, удастся ему застигнуть мимолетную тень бабки? Может, она будет лежать, уютно устроившись на кровати, и слушать приемник — «беспроводник», как она упорно его именовала. А может, рассядется за туалетным столиком в просторном пеньюаре, изучая в зеркале свое отражение, расчесывая серебряной щеткой длинные седые волосы. Привидениям не полагается иметь отражений, а вот у бабки все равно было. И комната так и сохраняет старухин запах, сколько бы он ни мыл и ни чистил ее.

Частично запах исходил от рядов старой одежды, висевшей, словно сброшенная кожа, в шкафу. Но им точно пропитался и сам воздух, которым она когда-то дышала. Запах удушающий, липкий, он лез в нос, забивал ноздри: смесь сладких духов с ароматом гардений, пудры и кисловатого старушечьего духа. Запах просочился в каждый уголок, забил все щелочки, пропитал насквозь даже стены. Тома тошнило всякий раз, как он заходил в эту комнату. После смерти бабки он подумывал продать дом, надеясь, что тогда старуха оставит его в покое. И наличные ему не помешали бы. Но он понимал: так легко от бабки не избавиться. Кроме того, он не хотел, чтобы люди задавали вопросы, шныряли по дому и совали нос в его вещи. Ну и вдобавок дом служил ему тайным укрытием.

Том выждал еще минутки две, вслушиваясь, не донесутся ли из комнаты какие-нибудь звуки. Но все было тихо, и он стал спускаться дальше. Портрет деда в холле, при всех его воинских регалиях, встретил Тома враждебным взглядом, и он насмешливо отсалютовал в ответ. Вид у старого хрыча, как обычно, самый мрачный: на глазу повязка, над губой топорщатся усищи. Надутый, как павлин, и, как индюк, заносчивый. Такой чертовски уверенный в себе, хотя оснований для этого — ну ровным счетом никаких! Ладно, что было, то прошло. Теперь хозяин в доме — Том.

Том… Пора ему прекращать думать о себе, как о Томе. Хотя сам себя он видел скорее Томом, чем кем-либо другим из своих персонажей. Случалось, он выступал под именем Мэтта, или Джорджа, или Колина — в зависимости от того, кто был его намеченной жертвой. Имена самые обыкновенные, так проще. До Тома он побывал Аленом, увидев фильм с Аленом Делоном в какой-то старой киношке. Но та тупая девка писать не умела и упорно называла его Аланом, а это имя он терпеть не мог: оно напоминало ему о противном толстощеком задире, которого он знал в школе. Простое, немудрящее имя лучше всего. Да и потом, он никак не мог представить себя в образе Брэда, Рассела или, скажем, Джуда. Он просто не мог быть ими, а ведь важен каждый нюанс. Малейшая фальшивая нотка, и они учуют: тянет гнильцой.

Том открыл дверь в небольшую гостиную, включил верхний свет и подошел к горке, расположившейся у высоких стеклянных дверей, тут хранилась бабкина коллекция табакерок и чайниц. Ее маленькие сокровища, которыми она не желала делиться ни с кем. Каждую неделю она вынимала их, любовно вытирала с каждой пыль, а ему позволяла лишь любоваться через стекло, но никогда — дотрагиваться.

Сейчас он нашарил маленький серебряный ключик в потайном месте — на закраине позади горки, отпер стеклянную дверцу и вынул чайницу в форме груши, свою любимую: когда он был ребенком, эта чайница, вырезанная из цельного куска дерева и так похожая на настоящую, особенно притягивала его. Ему нравилось гладить ее лакированные желто-коричневые изгибы, когда бабка уезжала к знакомым играть в карты. Однажды ей случилось вернуться домой раньше обычного, она застукала его у шкафа и жестоко избила, а потом отправила спать без чая. После этого старуха стала прятать ключ в самые разные места, но он все равно всегда его разыскивал. Куда бы она ни запрятывала ключ, он всегда на шаг опережал старую кошелку. Всегда. Том оглянулся на две одинаковые черные урны на каминной полке. Как странно думать, что вся их энергия и отвращение превратились во всего-то несколько пригоршней серой пыли. Порой его так и тянуло спустить содержимое обеих урн в унитаз… Нет, все-таки спокойнее держать их на виду как материальное свидетельство, заверяющее его вновь и вновь, что оба они и вправду мертвы.

Том откинул крышку чайницы и вынул кольцо с печаткой, подаренное ему Джеммой. Сделано из старинного розового золота, с чьими-то выгравированными инициалами, по краям чуть стершееся от многолетней носки. Где девчонка его взяла? Купила с лотка на Портобелло-роуд? Или оно принадлежало кому-то из родственников? А что, совсем недурно, если учесть, что ей было всего четырнадцать. У маленькой сучки имелся вкус. Том надел кольцо на палец и извлек длинную прядь волос — их он срезал, когда девчонка валялась на полу галереи почти в полной отключке. Сам виноват, переборщил с дозой, и это все испоганило. К решающему моменту глупая корова уже ничего не соображала. Намотав длинную шелковистую каштановую прядь на палец, Том прикрыл глаза, наслаждаясь ее тонким ароматом. Ритмично поглаживая ею щеку, мысленно он проигрывал разыгравшуюся сцену.

Девчонка оказалась неожиданно тяжелой — а ведь была-то совсем худышкой. Прямо неподъемная! С блуждающей улыбкой Том вспоминал, как поднял ее и понес к перилам галереи. Как бросил на нее последний взгляд: глаза у нее закатились, ему даже показалось, что сейчас ее вырвет. Зато она была уже неспособна сопротивляться. Держа ее на руках, он заглянул в сумеречную пропасть внизу, смакуя это балансирование на острие ножа. Какое блаженство! Если б только в его власти было длить и длить это мгновение, заставить его тянуться вечно! Но Тома затопило лихорадочное нетерпение, как и прежде, он не в силах был сдерживать себя долее. Мощным рывком он вздернул девочку высоко вверх, задержал на секунду — и черный узел с летящими черными фалдами ухнул в пропасть. Ему показалось, будто, падая, она судорожно всхлипнула. Может, все-таки поняла, что происходит? Но как же быстро — слишком быстро — все закончилось, и опять он остался с мучительно сосущей пустотой внутри.

Открыв глаза, Том скрутил волосы в колечко и снова убрал вместе с кольцом в чайницу, а чайницу запер в шкафу, понадежнее запрятав ключ. Если тень его бабки явится на поиски ключа, то ей точно не повезет, удовлетворенно подумал он, подходя к большому зеркалу в золоченой раме, висевшему над камином. Достав из кармана пиджака шелковый платок, он протер тонкий слой пыли. В центре зеркала проглянул аккуратный кружок. Том вгляделся в свое отражение. Смахнул пылинку с плеча, еще раз поправил галстук и, послюнив палец, пригладил красивые брови, изучая ослепительно белые, без малейшего изъяна зубы. Все идеально. Он готов!

8

Жила Рози Чэпл неподалеку от Джеммы, в двухэтажном викторианском коттедже, видневшемся в глубине небольшого неухоженного сада. Донован позвонила, и через минуту ей открыла высокая худая угловатая женщина с буйными кудряшками седеющих волос и сильно накрашенными глазами. Массивные серьги, цветные браслеты и длинное с оборками платье из разноцветных лоскутков делали ее похожей на цыганку.

— Детектив-сержант Донован, — представилась Сэм, предъявляя удостоверение. — Я вам звонила. Рози вернулась?

— А я — Сара Чэпл, ее мать, — назвалась женщина и, звякая браслетами, протянула руку. — Дочка только что пришла. Пройдемте со мной.

Двинувшись следом за Сарой по узкому коридору в глубину дома, в неотгороженную кухню, Донован уловила запах сандалового дерева. Бледная девушка с копной черных кудрявых волос сидела за маленьким выскобленным столом из сосны, набивая рот рисовыми хлопьями. Прекратив на минутку жевать, она кинула на Донован скучливый взгляд. И снова принялась за еду.

Стены кухни были окрашены в красно-коричневый цвет, и тут было уютно: по одну сторону стоял кухонный шкаф, заставленный фарфоровой посудой и книгами, на стенах полно фотографий и картин.

— Это Рози. — Сара похлопала дочку по руке, присаживаясь с ней рядом и жестом приглашая сесть и Донован — на ободранный деревянный стул напротив. — Я знаю, вы пришли насчет смерти Джеммы. Чем мы можем помочь?

— Мы стараемся восстановить реальную картину произошедшего. Джемма…

— Это ведь в церкви случилось, верно? — перебила Сара.

— Да. Джемму видели перед тем, как она погибла. Она стояла перед входом в церковь с мужчиной. Мы стараемся выяснить, кто он.

На лице Сары отразилось удивление:

— Вы имеете в виду, с бойфрендом?

Донован кивнула:

— И он был гораздо старше Джеммы.

— Никогда Джемма ни про какого парня не упоминала, — заметила Сара, быстро оглянувшись на Рози: та шумно хрупала, доедая рис и запивая его молоком. Она явно не слушала разговор матери с копом.

— Нам крайне важно разыскать его, — продолжила Донован.

Рози звякнула ложкой о пустую миску, отодвинула ее и уставилась в стол, сгорбившись.

— А при чем тут этот мужчина? — полюбопытствовала Сара. — В школе говорят, Джемма упала нечаянно. Я думала, произошел несчастный случай.

— Не так все просто, — возразила Донован, глядя на Рози. Та усердно ковыряла пятно воска, натекшее на столешницу. Отчего это девочке так не по себе? Из-за того, что рядом ее мать? Или из-за того, что в доме полицейский? А может, имеется другая причина? — Ну а ты ничего не знаешь про этого мужчину? — Донован старалась поймать взгляд Рози.

Сара покачала головой:

— Говорю же вам, я никогда не слышала, чтобы у Джеммы был бойфренд.

— Да, спасибо, миссис Чэпл. — Донован постаралась сдержать раздражение. — Но мне нужно поговорить с Рози. — Ей ужасно хотелось попросить Сару уйти, но Рози была несовершеннолетней, так что об этом нечего и думать. Донован пристально смотрела на Рози, стараясь вынудить ту поднять глаза. — А тебе Джемма не говорила о каком-нибудь знакомом мужчине? Мне очень — на самом деле очень! — нужно знать.

Шмыгнув носом, Рози все отводила взгляд, целиком занявшись изучением пятна.

— Рози, пожалуйста. Вполне вероятно, он как-то замешан в смерти Джеммы.

— О господи! — охнула Сара. — Вы хотите сказать, девочка была убита?

При слове «убита» Рози подняла голову, и Донован увидела в глазах у нее слезы.

— Мы рассматриваем ее гибель, миссис Чэпл, как смерть при подозрительных обстоятельствах. Поэтому мне необходимо, чтобы Рози рассказала все, что знает.

Повернувшись к дочке, Сара крепко стиснула плечи девочки и наклонилась к ней:

— Ну же, милая! Если что знаешь, скажи сержанту. Если Джемму убили, то хранить секреты смысла нет.

Рози снова опустила голову, натянула рукава мешковатого свитера на обкусанные ногти и обхватила себя руками.

— Не больно-то она много про него рассказывала, — проговорила она наконец тихим тоненьким голоском, Донован еле ее расслышала. — Я вообще думала, она опять все сочиняет.

— Он что, педофил? — Лицо Сары исказил ужас. — Над Джеммой надругались?

Бесясь от злости, Донован прожгла ее взглядом. Хоть бы эта женщина заткнулась и дала говорить дочери!

— Нет, миссис Чэпл. Не надругались. Пожалуйста, позвольте Рози продолжать. — И она повернулась к девочке. — Ты не знаешь, где они познакомились?

Рози помотала головой:

— Нет, про это Джемма ничего не говорила.

— Пожалуйста, Рози, припомни все как следует. Наверняка Джемма рассказывала что-то еще. Нам важна каждая мелочь. Мы обязательно должны его найти.

Рози совсем смешалась, оглянулась на мать, снова перевела взгляд на Донован:

— Говорила, он совсем особенный. Ну, типа как поп-звезда или актер. Какой-то такой, в общем. Мы все считали, что она, как всегда, сказки плетет, и дразнили ее. — По щекам девочки покатились слезы. — И теперь мне так из-за этого нехорошо! — Она спрятала лицо в ладони.

Сара погладила дочку по плечам, погладила по голове:

— Все в порядке, миленькая. Ты ни в чем не виновата. — Ласково, оберегающе обняв Рози, она обернулась к Донован. — Джемма была девочкой со странностями, сержант. Такие будто напрашиваются, чтобы их дразнили, если вы понимаете, про что я. Я сама преподаю в школе рисование, и у меня трое дочерей, так что уж мне-то известно, какими могут быть девочки. Сердечко у Джеммы было доброе, но вот выдумщица она была невероятная. Порой и не разберешь, чему у нее верить, чему нет. Я объясняю такое неуверенностью в себе, а еще тем, что ее маме следовало бы уделять дочери побольше времени. — Сара прижала к себе Рози и поцеловала ее в макушку. — Девочкам нужны мамы. Даже в этом возрасте. Но с Джеммиными братьями хлопот не оберешься, вот Мэри и тратила всю энергию на них, судя по тому, что я наблюдала.

— Мне жаль, что ты так расстроилась. — Донован всматривалась в Рози. — Тебя никто ни в чем не собирается винить. Но нам очень поможет, если ты расскажешь все, до конца.

Судорожно сглотнув, Рози подняла глаза, отерла ладонью нос:

— Она говорила, что планирует убежать с ним.

— А про самоубийство упоминала?

— Самоубийство? — Сара прижала ко рту ладонь. — Господи, но вы вроде сказали, что ее смерть выглядит подозрительной?

— Пожалуйста, Рози, ответь на мой вопрос. Говорила Джемма про самоубийство?

Рози кивнула:

— Мы все думали, ей просто охота привлечь к себе внимание, казаться не такой, как все. Вот потому никто и не любил ее.

— А ты? Любила?

Опять шмыгнув носом, Рози кивнула:

— Но только когда она не выдумывала всякие глупости. Тогда она была милой, и мне становилось ее жалко.

— А не знаешь, были у нее интересы вне школы? Быть может, она в какие-нибудь клубы ходила? Или в каких-то обществах состояла?

— Вроде была членом плавательного клуба. — Девочка вытерла слезы и откинула с лица темные кудряшки.

— Но разве вы не можете узнать об этом у ее родителей? — недоуменно вмешалась Сара.

— Джемма многое держала от них в секрете, миссис Чэпл. Где-то она познакомилась с этим мужчиной, а потому нам требуется выяснить все ее связи. Подумай, Рози, ты ничего не забыла?

Рози вздохнула и недолго помолчала.

— Так, значит, он на самом деле существует? — спросила она, все еще сомневаясь. — Ну то есть вы хотите сказать, Джемма и правда не врала про него?

— Он очень даже реальный. — От этого заверения Рози как будто почувствовала облегчение, и у Донован возникло предчувствие, что сейчас последуют новые откровения. — Так что ты еще знаешь?

Рози замялась:

— Джемма звонила мне в среду…

— Что? — Сара кинула на дочку острый взгляд. — В тот день, когда она умерла? Ты мне ничего не говорила.

— У меня мобильник сдох, и сообщение я увидела только вчера. Когда я его прослушала, нам в школе уже сказали, что Джемма умерла. Было так дико слышать ее голос…

— Что она сказала? — резко перебила Донован.

— Я решила, — пожала плечами Рози, — это опять ее дурацкие выдумки. Сказала, что идет на встречу с этим парнем, Томом, к церкви. И что они планируют пожениться. Сказала, я последний раз слышу от нее сообщение, но должна быть рада за нее.

— Так. А еще?

— Еще сказала, — отерла Рози новую слезу, — что уже опаздывает. Я, говорит, вижу Тома, он стоит у церковных дверей, ждет, но меня пока что не заметил. У нее такой был возбужденный голос. Мне, говорит, очень хотелось тебе позвонить. Попрощаться.

— Откуда она звонила? — уточнила Донован.

— Из таксофона, наверное. Ее глупые родители не покупали ей мобильник. Я слышала шум машин.

Им придется проверить номера в мобильнике Рози, однако ее рассказ звучал вполне правдоподобно.

— Рози, пожалуйста, договаривай!

Рози колебалась, исподлобья глядя на Донован.

— Говори же! — сурово проговорила Сара. — Что еще тебе сказала Джемма?

Рози вздохнула:

— Опять очень странное. Будто он на Тома Круза похож, из «Интервью с вампиром».

Связавшись с Тартальей и пересказав ему разговор с Рози, Донован, вконец измученная, поехала домой.

Жила она неподалеку, в Хаммерсмите, в небольшом доме, вместе со своей сестрой Клэр. На сегодняшний вечер дела закончены, сказал Тарталья и велел ей выспаться как следует, подготовиться к новому дню. Большой бокал вина и горячая, до краев полная ванна приведут меня в норму, подумала Донован, тихонько отпирая дверь. Клэр была дома, ее ключи и сумочка лежали на столике в холле, рядом со стопкой почты, которую начали было вскрывать, но бросили дело на полпути, а кейс и туфли валялись возле узкой, ведущей наверх лестницы. Клэр работала поверенным в лондонской юридической фирме. Рабочий день у нее частенько затягивался до бесконечности.

Заглянув на кухню, Донован проверила автоответчик, но никаких сообщений не поступало, не было и записки от Клэр, что кто-то звонил. Разочарованная, но не удивленная, Донован бросила ключи на столик, достала из холодильника початую бутылку и налила бокал белого вина. Не сказать чтоб очень вкусное, но никакого другого не осталось. Да ладно, хотя бы холодненькое. У них с Клэр вечно не хватало времени сходить за покупками. Подавив желание закурить, Сэм, прихватив бокал, отправилась наверх. На цыпочках миновала спальню Клэр и прошла в ванную. Открыла краны, щедро плеснула в воду пену «Апельсиновый цвет», принадлежавшую, кстати, сестре. Быстренько раздевшись, Донован погрузилась в воду, удобно уперлась ступнями в бортик по обе стороны кранов и погрузилась в блаженство, прихлебывая время от времени вино.

Логика твердила ей: нечего и ждать звонка от Ричарда. Он получил повышение, стал инспектором и перешел работать в отдел расследования убийств одного из южно-лондонских полицейских участков. На работе Ричард пропадал круглыми сутками. Виделись они, ясное дело, совсем редко. Он намекал, чтобы Донован подала прошение о переводе куда-нибудь поближе к месту его теперешней службы. Но с какой стати ей куда-то переходить? Ричарда она знает не так уж давно, а работать в отделе Кларка ей очень нравится. Да и особого пыла в Ричарде она никогда не замечала. В душе Донован чуточку надеялась, что он переступит через свою гордость — или инертность? — и все-таки позвонит ей. Ну и что тогда? Нет, пора подыскивать что-нибудь иное. Кого-нибудь иного. Сейчас ей нисколько не помешало бы испытать душевное волнение, будоражащие радостные эмоции.

Тарталья домой вернулся уже за полночь. Его квартира располагалась на первом этаже одного из домов чуть в стороне от Шепердс-Буш-роуд. Он провел мотоцикл по короткой, выложенной плитками подъездной дорожке и пристроил его подальше от чужих глаз за высокой живой изгородью, у мусорных баков. Квартиру он купил три года назад на деньги, оставленные в наследство дедом. Была она тогда настоящей развалюхой: проводка, сантехника и вся арматура установлены еще в 70-х. Несколько недель подряд он по выходным трудился до седьмого пота, чтобы привести квартиру в божеский вид, да еще кузен Джанни с приятелями, работавшими в строительной фирме, ему помогали. Стены они покрасили белым, отциклевали половицы и модернизировали кухню и ванную. Квартира стала первым собственным домом Тартальи, и он, чего там скрывать, прикипел к ней душой.

Когда Тарталья вставил ключ в замок, откуда ни возьмись появился Генри, сиамский кот Дженни, его соседки сверху, и начал, мяукая, тереться об ноги — просился в дом. Судя по темным окнам и опущенным шторам, Дженни уже легла спать. Тарталья открыл дверь, Генри ловко проскользнул между его ног, устремившись в гостиную. Котов Тарталья не очень-то жаловал, от кошачьей шерсти у него делалась аллергия, но Генри не обижался на попытки выдворить его и стал у Тартальи частым гостем. Понемножку Тарталья привык к коту и даже оставлял кухонное окно приоткрытым, чтобы Генри мог свободно входить и уходить.

Войдя в гостиную, Тарталья включил свет и задвинул шторы, отгораживаясь от оранжевого сияния уличного фонаря. Бросив куртку на диван, он проверил автоответчик. Короткие гудки — кто-то положил трубку, не стал говорить, два сообщения: одно от Салли-Энн с известием, что перемен в состоянии Кларка никаких, другое — от его сестры Николетты, приглашавшей его на воскресный обед. «Приходи обязательно, — добавила она, — хочу тебя кое с кем познакомить». Не иначе как очередная ее подруга, одинокая и отчаявшаяся найти пару. Тарталья даже порадовался, что в выходные ему предстоит работать: такое извинение Николетте придется принять.

Хорошо бы удалось хоть ненадолго заснуть! На семь утра назначено совещание, а после — еще один трудный день. Но Тарталья был весь на нервах, взвинчен до предела, в голове гудело. Он распустил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и отправился на кухню выпить. И что такое творится с женщинами? Не довольствуясь тем, что выскочили замуж сами, они, обретя статус замужних дам, только и занимаются тем, что сватают других. Николетта прямо одержима идеей женить его, и его кузина Элайза, сестра Джанни, ничуть не лучше. Знай твердят ему, что еще несколько лет — и ему стукнет сорок. Веха, которую они воспринимают как некий водораздел, хотя для него эта дата ровным счетом ничего не значит. Отчего его родственницы никак не возьмут в толк, что он вполне счастлив и доволен своим нынешним положением? Почему не оставят его в покое?

Счастлив? Ну, во всяком случае, не несчастлив, размышлял Тарталья, откупоривая бутылочку сицилийского вина «Неро д'Авола», подаренную ему Джанни на день рождения. Утренняя встреча с Фионой Блейк всколыхнула в нем целую гамму чувств. Ну почему его вечно влечет к женщинам сложным, душа которых остается для него потемками? Почему ни разу не заинтересовала милая, безыскусная натура вроде Донован?

Вино глубокого темно-фиолетового оттенка искрилось в бокале, запах его дурманил голову, на вкус оно оказалось пряным и весьма пикантным. Отхлебнув большой глоток, Тарталья покатал жидкость во рту, смакуя, наслаждаясь острым ароматом. А винцо-то роскошное, подумал он, делая следующий глоток. Да уж, в вине Джанни толк знает… Возможно, Марк излишне жестко повел себя с Фионой, но он ужасно взбесился из-за Мюррея. А что ему Мюррей? На фиг его! Сейчас, конечно, уже совсем поздно, но Тарталье вдруг так захотелось позвонить Фионе! Например, извиниться за утренние намеки. Приятно будет услышать ее голос. Но тут ему вспомнилось кольцо у нее на пальце. Нет. Какой смысл! Она сделала свой выбор, надо выбросить ее из головы.

Марк вошел в гостиную, поставил композицию группы «REM» «Вокруг Солнца» и приглушил свет. Устроившись посередине большого удобного дивана, сбросил туфли, закинул ноги на кофейный столик и прикрыл глаза. Ниоткуда возник Генри, прыгнул Марку на колени и, громко мурлыча, свернулся тугим бледно-бежевым кольцом. Отхлебнув еще вина, Тарталья закурил сигарету. Он старался целиком погрузиться в музыку, наблюдая, как, змеясь, плывет к потолку дым. Звук отличный. Музыкальный центр, конечно, обошелся ему недешево, как, впрочем, и мотоцикл, но ведь он эти деньги заработал, верно? И отчитываться в своих тратах Тарталье, слава богу, не перед кем.

Позвонила Донован, рассказала о встрече с Рози Чэпл. Марк тут же перезвонил суперинтенданту Корнишу, кратко осведомив начальство о том, что они накопали. Корниш был не из тех, кто бурно выплескивает эмоции, но сейчас, когда Тарталья выложил ему свою теорию о предполагаемой серии убийств, одним из которых стала смерть Джеммы, здорово распсиховался. Предоставить дополнительных людей для просмотра отчетов о сходных самоубийствах Корниш наотрез отказался: он не сможет оправдать такие расходы, обосновывая их «чистой интуицией». Однако пообещал приехать завтра утром в Барнс, на совещание, явно желая держать расследование под пристальным контролем. Про себя Марк очень понадеялся, что этим утренним визитом участие начальства в расследовании и ограничится. В отличие от Кларка, Корниш опыт в делах об убийстве имел мизерный: в чинах он поднялся, служа в других отделах. Пусть уж суперинтендант управляется с прессой — Тарталья согласен подробно информировать его о ходе расследования. Но вот непосредственное каждодневное руководство Тарталье желалось бы осуществлять самому, без постороннего вмешательства.

Марк продолжал ощущать тяжесть в желудке — там ворочалась дважды разогретая лазанья — и гадал, удастся ли ему заснуть. Зря он, конечно, соблазнился, но после опроса Крамера голод буквально вгрызся ему в кишки, он готов был проглотить что угодно. С Крамером им пришлось повозиться, но под конец тот все-таки сломался, когда понял, что им известно про предсмертную записку. Тарталья от всей души сочувствовал этому человеку. Записку Крамер им отдал — написана детским почерком Джеммы на бумаге с узором в цветочек и аккуратно вложена в розовый конверт, адресованный Мэри Крамер. Ничего нового записка, всего лишь точная копия уже известного полицейским текста Тома, им не открыла. Алиби Крамера и двух его друзей проверили, после чего отчима Джеммы отпустили, пропесочив по первое число за утаивание улик. Крамер оказался пустышкой. Искать убийцу Джеммы придется где-то в другом месте.

9

В понедельник, в 6 часов 30 минут утра, Тарталья сидел за столом Кларка в его большом удобном кресле, обитом потертым бархатом, изо всех сил стараясь вникнуть в строчки лежащего перед ним документа. Рядышком стояла полупустая чашка остывшего кофе. Предыдущие сутки Марк почти не спал, и не заснуть сейчас было настоящим испытанием. Вопреки всем надеждам Тартальи, Корниш по-прежнему упирался, не желая выделять группе Марка людей для просмотра отчетов коронеров в разных лондонских районах. И неясно было, чем объясняется отказ: сомнениями Корниша в интуиции Тартальи или опасениями, что тот окажется прав. Тарталья предполагал, что и тем и другим. Ребята из команды Тартальи последние два дня потратили на скрупулезное изучение отчетов, страница за страницей, трудясь без роздыха и без роздыха же ноя, мол, все это пустая трата времени. Однако им все-таки удалось раскопать два самоубийства, вроде бы подпадавшие под схему. Отчеты эти из протоколов изъяли, и как только Тарталья прочитал документы, он немедленно отправил Донован и Дикенсон беседовать с семьями погибших девушек.

Лаура Бенедетти, пятнадцати лет, восемь месяцев назад упала с высоты и расшиблась насмерть в ричмондской церкви, тело ее обнаружила местная жительница, пришедшая поменять цветы. Жила Лаура в Ислингтоне, в нескольких милях от церкви, совсем рядом с домом сестры Тартальи, Николетты. Как выяснила Донован, Лаура была единственным ребенком супружеской четы с Сардинии, оба работали днями и ночами. Мать убиралась в домах в этом же квартале, но на улицах пошикарнее, а отец служил старшим официантом в ресторане дорогого отеля, жили они в муниципальной квартире. Тарталья хорошенько рассмотрел фотографию Лауры. Ему сразу бросилось в глаза ее сходство с Николеттой, когда той было пятнадцать: тот же правильный овал лица, ласковые карие глаза и длинные темные волосы, правда, в лице Лауры проглядывала мечтательность, совершенно Николетте чуждая. Донован сообщила, что отец Лауры намеревался сразу после трагедии вернуться на Сардинию, но мать отказалась и до сих пор отказывается. Она не в силах покинуть страну, где погибла ее дочь. Маленькую спальню Лауры она превратила в святилище и чуть ли не каждый день наведывается на могилу дочки. На Донован все это произвело необычайно сильное впечатление, Тарталья заметил, что в глазах ее после беседы с семьей Бенедетти блестели слезы.

Вторая девушка, Элинор Бест, Элли, как все ее звали, погибла при сходных обстоятельствах через четыре месяца после Лауры, в церкви в Чизике. На ее труп наткнулся бродяга, укрывавшийся в церкви от грозы. Жила Элли в нескольких милях от церкви, в зажиточном жилом квартале Уондсуорт, у нее были младшие брат и сестра. Отец ее был юрист, мать — журналистка. Иными словами, эта семья отличалась от Джемминой и Лауриной как небо от земли. Элли исполнилось всего шестнадцать. Хорошенькая — рыжевато-каштановые волосы, россыпь веснушек и задорный вздернутый носик. Девушка была подающей надежды скрипачкой. За несколько недель до гибели ее пригласили играть в Лондонском молодежном симфоническом оркестре, а это высокая честь. Родители Элли недавно расстались, Донован и Дикенсон пока что удалось встретиться только с ее матерью — та жила с детьми в Уондсуорте и во всем случившемся явно винила отца девочки.

Но самым поразительным оказался тот факт, что обе эти девушки также оставили коротенькие предсмертные записки и текст их почти полностью совпадал с запиской Джеммы Крамер. Сомневаться не приходилось: писались обе тоже под диктовку Тома. Свидетелей гибели Лауры и Элли не нашлось, а так как подозрений никаких не возникло, то и дальнейшее расследование посчитали излишним. Местные коронеры надлежащим образом записали в отчеты вердикт — самоубийство. Смерти эти случились в разных районах, и не было ни малейшего шанса, что кому-то бросятся в глаза сходные черты.

Поначалу родители обеих девочек наотрез отказывались верить, что у их дочерей нашлись причины покончить с собой. Однако местные детективы, покопавшись, выяснили, что и Лауру, и Элли жестоко травили в школе — так же, как Джемму. Как и она, обе девочки не вписались в среду сверстников. Лауру, щуплую, необщительную и чересчур ранимую, дразнили из-за ее плохого английского, а Элли страдала от избыточного веса, и ей недоставало уверенности в себе. В учебе она отставала и заметных успехов добилась только в музыке. В отчете коронера нашлась запись о том, что терапевт девочки даже прописал Элли антидепрессанты. Хотя визит полиции через несколько месяцев после гибели дочерей наверняка больно ударил по семьям, Тарталья утешался соображением, что родители девочек, очевидно, довольны, что расследование их смерти возобновилось.

Элли Бест кремировали, а Лауру Бенедетти похоронили на небольшом кладбище в Северном Лондоне. Эксгумация ее тела была произведена нынешней ночью около трех часов. При ней присутствовали Тарталья и Фини, эксперт из ГОМП Алекс Джеймс, а также доктор Блейк и раздражительный, средних лет представитель коронерской службы, страдающий жесточайшим насморком, — этого заботили только тяготы ночного бдения. Впрочем, и остальные, признаться, не жаждали торчать посреди ночи на кладбище у открытой могилы под монотонный перестук дождя, дожидаясь, пока гробовщики сделают свою работу. Зато покров темноты сводил к минимуму вероятность, что какой-нибудь любопытный углядит, чем они тут занимаются. Меньше всего им требовалось внимание местных жителей, а уж тем более — прессы. Останки Лауры были перевезены в морг для проведения аутопсии, и Тарталья собирался заехать туда через два-три часа узнать, удалось ли доктору Блейк обнаружить что-то интересное.

Марк поднялся из-за стола, намереваясь наведаться на кухню и сварить себе свежего кофе, но тут зазвонил его мобильник. Отвечая на звонок, он ненароком поймал свое отражение в небольшом круглом зеркале на стене — Кларк пользовался им, изредка бреясь тут по утрам. Н-да, ну и видок у него! Препаршивый. Щеки заросли щетиной, а под глазами залегли глубокие черные круги. Пытаясь привести в порядок волосы, Тарталья наскоро пригладил их пальцами. В ухе у него гудел приглушенный голос суперинтенданта Корниша:

— Эксгумация произведена?

— Да, и сейчас проводится вскрытие. — Тарталья плечом прижал трубку к уху и отодвинул сумку с барахлом Кларка, за которой Салли-Энн пообещала скоро заехать. Он плотно притворил дверь, отгораживаясь от шума, доносящегося из общей комнаты, и постарался сосредоточиться на словах Корниша.

— Когда ждете результатов? — спрашивал тот.

— Все делается в срочном порядке, так что надеемся получить в ближайшие двадцать четыре часа. Через несколько минут я ухожу на встречу с патологоанатомом.

Патологоанатом. Как сухо ему удалось произнести это слово! Ни единым звуком не выдать, что он чувствует на самом деле. Взглянув снова в зеркало, Тарталья поскреб густую черную щетину на подбородке. Утреннее совещание уже совсем скоро, у него не хватит времени заскочить домой, принять душ, побриться и переодеться перед встречей с Фионой. В одну из многочисленных выставленных в холл коробок он засунул электробритву Кларка. Правда, вид у нее просто смертоубийственный, да и вообще он предпочитает бриться с водой. Хорош гусь! — усмехнулся он собственному тщеславию. Чего это он так пыжится ради того, чтобы произвести хорошее впечатление на Фиону? Пусть принимает его таким, каков он есть. Отвернувшись, Тарталья плюхнулся в кресло, вскинув ноги на стол.

— Надеюсь, пресса ничего не пронюхала? — что-то шумно жуя, осведомился Корниш.

На заднем плане слышалось звяканье фарфора и женский голос. Корниш, скорее всего, дома, завтракает. А на завтрак у него — ему ли Корниша не знать! — уж точно мюсли. А еще тосты из цельнозернового хлеба, намазанные низкокалорийным маслом, и чай «Эрл Грей» особого сорта. Кларк рассказывал, что мюсли и чай Корниш всегда прихватывает с собой, даже когда ездит на конференции. Суперинтендант во всем — человек привычки, воображение не его конек.

— Пока что, насколько мне известно, нет. — Тарталья злился на Корниша: сам позвонил и сам же отвлекается от беседы!

— А кольца нашли? — Рот у Корниша по-прежнему был набит едой, и «кольца» выговорились как «вольца».

Больше всего на свете Тарталья ненавидел разговаривать с людьми, которые при этом жуют, а уж тем более, когда сам он всю ночь не спал и не успел позавтракать. Стараясь не давать воли раздражению, он ответил:

— Мать Лауры вроде как припоминает, что у дочки на пальце было кольцо, но полной уверенности у нее нет. Если и на самом деле было, то куда делось, никому не ведомо.

Корниш недовольно заворчал:

— Жаль.

— А вот Элли Бест кольцо носила. Когда девочка погибла, мать сохранила его. Оно идентично кольцу Джеммы: простое, гладкое, восемнадцать каратов золота. И та же торговая марка. Похоже, Том купил сразу целую пригоршню. Сейчас стараемся выйти на производителя.

— А что там с компьютерами жертв?

— Их тоже исследуют в срочном порядке. Но конкретного срока назвать эксперты не могут.

В обеих семьях компьютерами после смерти девочек начали пользоваться. Теперь они были изъяты и отправлены на экспертизу. Но даже если и удастся восстановить сообщения, это вряд ли поможет выйти на убийцу. Эксперты из Ньюлендс-парка долгое время колдовали над Джемминым ноутбуком, однако выследить Тома все равно оказалось невозможно.

— А ты уверен, что схеме соответствуют только эти две смерти? — осведомился Корниш, шумно отхлебывая чай.

— Как я докладывал вам вчера вечером, есть еще одна смерть, в обстоятельствах которой мы сейчас разбираемся. В схему она не совсем вписывается. Мэрион Спир, только что исполнилось тридцать, жила одна. Упала с верхнего этажа закрытой многоуровневой парковки. Случилось это почти два года назад, как раз на границе того временного срока, который мы проверяем. По поводу гибели проводилось расследование, так как ни свидетелей, ни предсмертной записки не нашлось. Но за отсутствием улик, доказывающих, что это не самоубийство, коронер вынес открытый вердикт, а это означает, как вы помните, что истинные обстоятельства смерти не установлены.

— А зачем тогда вы возитесь с этим делом?

— Из-за места смерти Спир. Парковка располагается совсем близко от церкви Святого Себастьяна. Чуть дальше по дороге.

Корниш бурно раскашлялся. Крошка ему, что ли, не в то горло попала? Тарталья услышал скрип отодвигаемого стула и следом шум воды. Раздражаясь все сильнее, пока Корниш отплевывался и прочищал горло, Тарталья поднялся и принялся мерить шагами маленький кабинет.

— Ну а кольцо? — наконец выговорил Корниш, отдуваясь.

— Проверяем, что при ней нашлось. Если кольцо не упомянуто в отчете, думаю, нет оснований брать ордер на эксгумацию.

— Значит, ты считаешь, что у нас имеются как минимум три жертвы неизвестного пока убийцы?

— Да, мне так кажется. Сначала Лаура, следом — Элли, последняя — Джемма.

— Только эти трое?

— Насчет этих троих сомневаться не приходится. — Вполне вероятно, что ребята кого-то упустили, хотя отчеты коронеров прочесали насколько могли тщательно, учитывая ограниченные сроки и малое количество рук и глаз. На язык Тарталье так и просилась поговорка про иголку в стоге сена. — Желаете, чтобы я расширил зону поисков, приказал искать и за пределами Лондона? — Еще не договорив, Тарталья знал, какой последует ответ.

Корниш гулко отхлебнул чаю и снова раскашлялся.

— Нет, это совсем уж выстрел наугад, — сказал он, отдышавшись. — А у нас людей не хватает. К тому же я не желаю рисковать: вдруг опять случится утечка и на нас раньше времени накинется пресса? Перезвони мне после встречи с патологоанатомом.

Прижав платок к носу, чтобы заглушить гнилостный запах разложения, Тарталья смотрел на скукоженные, зеленовато-черные останки Лауры Бенедетти, лежавшие перед ним на секционном столе. Восемь месяцев, проведенных под землей на лондонском кладбище, лишили девушку даже отдаленного сходства с человеком. Тарталья почувствовал болезненный укол в сердце при воспоминании о том, как Лаура улыбается на фотографии.

Кольцо, сохраненное матерью Элли Бест, исключало всякие сомнения. Однако Тарталье требовалось от Фионы Блейк хоть сколько-нибудь веское подтверждение того, что и Лаура также была жертвой серийного убийцы. Блейк не торопилась делать заключение. Не успел он войти в комнату, как она выскочила в коридор, чтобы ответить на звонок по сотовому телефону. Судя по доносившимся переливам кокетливого смеха, звонок был личный, и Тарталья пари мог держать — звонит мужчина.

Он уже намеревался пойти и поторопить ее, но тут двойные двери раскрылись, Фиона вошла энергичным, бодрым шагом, как если бы отлучалась исключительно по делам; туфли ее поскрипывали по линолеуму, белый халат на ходу ластился к бедрам.

— По токсическим веществам результаты мы должны получить завтра, — деловито сообщила Фиона, подойдя к Тарталье совсем близко. Руки она держала в карманах халата. — Но информация вряд ли будет исчерпывающей, сами понимаете.

Учитывая степень разложения тела Лауры, ни на что иное Тарталья и не рассчитывал.

— То есть вы хотите сказать, что в ее смерти нет ничего подозрительного? — ровно проговорил он, на минутку отнимая ото рта платок и стараясь не вдыхать воздух. Желудок крутило со страшной силой, и он надеялся, что разговор не затянется.

— Девушка скончалась вследствие удара о твердую поверхность, как и написано в отчете коронера. С этим все верно. Однако есть еще кое-что, — добавила Фиона, поймав его взгляд. — Мне очень помог тот факт, что я осматривала Джемму Крамер. И уже знала, что следует искать.

Когда она, надев новую пару перчаток, шагнула мимо него к столу, на Марка мимолетно пахнуло легким ароматом ее духов, и он поймал себя на том, до чего ж ему охота — просто нестерпимо! — протянуть руку и коснуться ее волос, погладить мягкую шею.

Обеими руками Фиона осторожно повернула голову жертвы набок и обернулась к нему:

— Взгляните. Вот тут, у основания черепа. — И Фиона указала пальцем.

Плотнее прижав платок ко рту и носу, Тарталья придвинулся и посмотрел на почерневшие останки плоти, безуспешно пытаясь разглядеть, на что именно указывает Фиона. Вглядевшись попристальнее, Тарталья все-таки увидел тонкую ровную линию, темневшую на еще более темном фоне кожи.

— Срезана прядь волос? — возбужденно ахнул он.

— Именно, — с удовлетворенной улыбкой подтвердила Фиона, словно только что преподнесла ему необыкновенный, чудесный подарок. — Срез не так-то просто заметить из-за степени разложения тела и цвета волос жертвы. Но видите, вот тут? — Проводя пальцем над нужным местом, она опять встретилась с Марком взглядом. Внезапно его кольнуло любопытство: с кем же это она разговаривала по телефону? — Вот он, срез. — Фиона смотрела ему прямо в глаза. — Срезали волосы одним махом, резко, очень острым лезвием. В точности как у Джеммы Крамер.

10

— Ислингтон, Уондсуорт, Стрэтем, Ричмонд, Чизик и Илинг. — Тарталья тыкал ручкой в помеченные булавками точки на карте Большого Лондона, которую Уайтмен прикрепил к белой доске в общей комнате. — Тут жили и умерли Лаура, Элли и Джемма. Мэрион Спир тоже жила и погибла в Илинге. Прослеживается ли тут какая-нибудь связь?

После долгой паузы высказался Уайтмен:

— Карта крупномасштабная, поэтому районы эти кажутся расположенными очень близко друг от друга, но на самом деле — это ведь огромная территория. По-моему, никакой связи нет.

— Мне тоже так кажется, — согласилась с ним Донован. — Лаура из Ислингтона погибла в Ричмонде, Элли из Уондсуорта — в Чизике, а Джемма из Стрэтема — в Илинге. Кроме того факта, что убивал он девушек за много миль от места их жительства, никакой определенной схемы, на мой взгляд, тут не складывается.

Дикенсон не стала тратить слова, лишь хрипло вздохнула. День клонился к вечеру. Донован и Уайтмен примостились на пустых письменных столах рядом с доской, а Дикенсон сидела сбоку от них на стуле, зацепив вытянутые ноги за перекладину другого стула. Руки она неловко сложила на животе, вид у нее был невыспавшийся: глаза норовили закрыться, рот беспрестанно раздирала зевота. Не разумнее ли отослать ее домой? — подумал Тарталья. Но поостерегся: она ведь голову ему откусит, предложи он такое.

Пока что все усилия его команды сосредоточивались на изучении коротенького жизненного пути всех трех девушек. Детективы пытались нащупать связующее звено между ними. Побывали в их школах, клубах, у их терапевтов, дантистов — всюду, где только возможно. Пока что они не раскопали ни малейшего намека на то, что тропки этих девушек за два предыдущих года где-то пересеклись. Но связь непременно должна существовать, просто она никак не дается им в руки.

— Никто из вас не сталкивался прежде с географическим профилированием? — поинтересовался Тарталья.

— Как-то раз, когда я служила в Льюишеме, мы приглашали профайлера для составления психологического портрета, — подала голос Дикенсон, подавляя очередной зевок. — Он много чего любопытного нам рассказал.

— Нет, вы говорите о психологическом профайлинге. Географический — совсем другое. Вот тут, — постучал Тарталья ручкой по карте, — все совсем не такое, как в реальности. Сегодня географический профиль делается на компьютерах и для анализа требуется как минимум пять точек. Но все-таки стоит ясно представлять, где жили жертвы и где погибли, на всякий случай — вдруг что да выскочит. Место преступления — это факт жесткий и неоспоримый. Его невозможно истолковать по-разному, а о преступнике он говорит многое.

— Ты имеешь в виду причины, по каким Том выбирал именно эти места для убийства девушек? — уточнила Донован. — Знание местности, всякое такое?

— Именно. Все три убийства случились на западе Лондона. Церкви выбраны малопосещаемые, идеальные для его цели. Учитывая то, что мы узнали о нем из электронных сообщений, места выбирались Томом не наобум. Либо он хорошо знаком с ними, либо потратил немало времени, специально такие подыскивая.

— Стоит также учесть, что все церкви расположены вблизи от станций метро линии Дистрикт-лейн, — прибавила Донован. — Может, ему удобно было добираться на метро.

— Вполне вероятно, — кивнул Тарталья. — И еще одно: любопытно, что все три убийства совершены в будние дни, в период между полуднем и ранним вечером. Кстати, в это же время погибла и Мэрион Спир. Наш киллер или вообще не работает, или располагает относительно гибким рабочим графиком и может незаметно отлучаться из офиса. Выходных он, возможно, избегает, потому что у него имеются некие обязательства. Например, необходимость провести эти дни с семьей.

— А может, причина в том, что в будни, да еще днем, в церквах гораздо меньше народу, — вставил Уайтмен.

Донован покивала:

— К тому же днем отсутствие девушек не так бросалось в глаза родителям. Те считали, что девочки в школе.

— Думаю, церковь как место преступления выбрана не случайно, — снова вступил Уайтмен. — Наверное, церковный антураж его возбуждает.

— Церковь, бесспорно, одна из составляющих театрального ритуала, который он использовал, чтобы приманить девушек. Но на данной стадии расследования я бы не рискнул высказывать далеко идущие соображения.

— Так ты не считаешь, — удивилась Донован, — что церкви имеют для него особое значение?

— Всякое возможно, — пожал плечами Тарталья. — Но пока мы ничего не можем сказать наверняка. Если начнем строить догадки насчет психологической мотивации убийцы, рискуем попасть пальцем в небо… И потом, даже если церкви имеют для таинственного Тома особое значение, как это поможет нам отыскать его?

— Значит, вы не желаете тратить время на составление его психологического портрета? — скептически уточнила Дикенсон.

— Я, признаться, считаю, что профайлинг — дело темное. Психологическое профилирование так же близко к науке, как гороскопы бульварных газетенок. — Тарталья смотрел на усталое лицо Дикенсон со смешанным чувством досады и сострадания. — Всем нам хотелось бы иметь волшебное средство, а мне было бы на редкость приятно сообщить вам, что да, оно сработало. Но стоит только вспомнить, сколько провалов случалось в иных громких делах, и понятно: психологические профили частенько вносят путаницу в расследование, сбивают детективов с толку.

— Значит, с профайлером мы консультироваться не будем? Ни с каким таким ученым психологом? — уточнила Донован, насмешливо глянув на Дикенсон.

— По крайней мере, не на этой стадии расследования, — неопределенно бросил Тарталья, понимая, что его, возможно, попросту заставят привлечь к делу профайлера, хотя бы ради того, чтобы угодить начальству, убедить, что действуют они по всем правилам науки. Но, по его личному убеждению, хороший, опытный детектив пользы всегда приносит гораздо больше любого профайлера, хотя такое мнение сейчас и немодно.

— Однако профайлеры, безусловно, помогают сузить зону поиска, — раздраженно возразила Дикенсон, не желая признавать поражения.

— В теории — да. Но, как и всегда и всюду, все зависит от качества поступающего сырья. Заложишь хлам и в конечном итоге получишь тоже хлам. — Тарталья вздохнул. Хоть бы эта Дикенсон отвязалась от него наконец! Но он, как и всегда, предпочитал высказываться честно, пусть даже его еретические слова и дойдут каким-то манером до Корниша, ярого сторонника психологов. — Вот я приведу вам яркий пример. Профайлер, которого мы привлекали к розыску Душителя из Северного Лондона, оказался хуже чем бесполезен, хотя у него имеется список научных степеней длиной с руку и он считается одним из лучших британских психологов. Но…

— Но есть прямо-таки фантастические книги по составлению психологических портретов! — перебила его Дикенсон. — Не могут же все они быть чепухой.

— Я и не говорю, что эти книги — чепуха, хотя анализ многих уголовных дел подкорректирован, прямо скажем, задним числом. Моя личная точка зрения такова: ни к чему нам распыляться… Возвращаясь к делу Душителя, напомню: профайлер-психолог, или аналитик поведенческих характеристик, как теперь полагается называть их по-научному, палил в мишень, а угодил в белый свет. Впустую потратил массу нашего времени. Убеждал нас, будто преступник, которого мы разыскиваем, жестокий насильник, превратившийся в убийцу, — это человек лет двадцати пяти, который живет один, не умеет заводить друзей и страдает сексуальными расстройствами. На самом деле Майклу Бартону оказалось далеко за тридцать, у него была куча друзей, и ловелас он был еще тот. А его жена была так довольна его подвигами в постели, что никогда даже вопросом не задавалась, а чем, собственно, он занимается поздними ночами, когда предполагалось, что он выгуливает собаку?

— Но вы его все-таки поймали, — вставила Донован.

— Но не благодаря профайлеру. Если б мы следовали его рекомендациям, то до сих пор ловили бы убийцу, в результате чего появились бы, конечно, и новые жертвы.

— Как же вы его поймали? — полюбопытствовал Уайтмен.

— Поразительно, но район, где он совершал нападения, был совсем невелик. Убийц обычно поджимает время, и им требуется хорошо знать территорию. Знать, где им никто не помешает и откуда можно сдернуть по-быстрому. С Бартоном мы действовали по собственному разумению, опираясь на опыт и здравый смысл. Проверили всех местных жителей, независимо от их возраста и биографий, обвинявшихся прежде в нападениях, особенно сексуального характера. Бартон оказался в их числе: несколько лет назад его арестовывали по двум отдельным обвинениям в покушении на изнасилование. Но тогда обе жертвы обращаться в суд отказались, его ДНК у нас не было, ведь это происходило еще до того, как в закон были внесены изменения.

Дикенсон по-прежнему смотрела с сомнением.

— Но Джемме Крамер, Элли Бест и Лауре Бенедетти — всем им не было еще и двадцати. Это же характеризует убийцу с определенной стороны?

— Не обязательно, — покачал головой Тарталья. — Возможно, мишенями Том выбирал самых разных женщин. Но те, кого ему удалось заманить в ловушку смерти, принадлежат именно к этой возрастной группе. Кто знает, может, это они сами себя выбрали.

— То есть ты хочешь сказать, попались они, оттого что юны, наивны и легко внушаемы, — прибавила Донован, похоже, вполне согласная со всеми его теориями. — И к тому же очень душевно уязвимы. Нам известно, что всех троих травили в школе, а одна даже сидела на антидепрессантах, пила «прозак». Люди такого сорта не в состоянии мыслить здраво. Иначе как бы ему удалось одурачить девчонок, убедить, что им нужно действовать с ним заодно?

— Правильно, — кивнул Тарталья. — Однако не исключено, что нам видна лишь верхушка айсберга. Сколько у него случилось неудач на каждую погибшую жертву? И каковы психологические портреты тех, с кем он обломился? Вполне вероятно, преследовал он женщин и постарше, но те на его россказни не купились. Нет, пока еще слишком рано делать какие-то окончательные выводы, информации у нас маловато. Вот почему я не исключаю из дела и Мэрион Спир.

— Женщина, которой под тридцать, на такую бредятину не поведется. И, скорее всего, сразу же сообщит в полицию, — категорически высказалась Дикенсон, ерзая на стуле. — Зачем бы ему идти на такой риск?

— Мы же еще ничего о ней не знаем, — покачала головой Донован. — Возможно, какая-то причина и нашлась.

— Но Мэрион Спир погибла по-другому, — возразила Дикенсон. — Не как трое остальных. И предсмертной записки не оставила. Вердикт был — смерть в результате несчастного случая.

— Верно, — согласился Тарталья. — Однако она тоже упала с высоты и погибла в Илинге, где и жила. А это всего в нескольких кварталах от места, где была убита Джемма. Лично мне такая деталь не кажется случайной. Разумеется, к ее смерти следует присмотреться попристальнее.

Он осознавал шаткость своих доводов. Какие подобрать слова, чтобы убедительно сформулировать то, что он чувствует нутром? Мало кто верит в интуицию… Конкретная зацепка у Тартальи имелась только одна — две строчки в мейле к Джемме, запавшие в душу. Том спрашивал, находит ли она высоту притягательной, испытывает ли сладкую дрожь, когда смотрит вниз с высокого здания или со скалы? Эти строки и не давали Тарталье покоя. Стараясь подкрепить интуитивное чувство, подсказывавшее ему, что в смерти Мэрион обязательно нужно разобраться, Тарталья утром, вернувшись с кладбища, перечитал эти строки еще раз.

Ты чувствуешь притяжение высоты? Тебя тянет вниз, когда ты заглядываешь с высоты в пустоту, зная, что от смерти, если ты выберешь ее, тебя отделяет всего одно мгновение?

— Вы планируете эксгумировать тело Мэрион Спир?

В течение мыслей Тартальи врезался голос Уайтмена.

Марк покачал головой:

— Нет, для начала постараемся собрать о ней побольше информации. А пока давайте сосредоточимся на трех достоверно доказанных жертвах. Что с местом жительства девушек? — Он бросил взгляд на Донован. — Сэм, какие есть соображения?

Та бросила взгляд на доску и взъерошила пальцами волосы:

— Значит, так. Джемма жила всего в двух-трех милях от Элли, тут совпадение налицо. А вот связи с Ислингтоном я не вижу.

— Может, у него такая работа, что ему приходится разъезжать по всему Лондону, — высказался Уайтмен.

— А может, он знакомился с ними через интернет, и то, где они жили, не имеет значения, — добавила Дикенсон, упрямо цепляясь за свою первоначальную теорию.

— Но я же говорила: с Джеммой он познакомился не через интернет, — возразила Донован, бросив раздраженный взгляд на Дикенсон. — Во всяком случае, судя по письмам в ее компьютере. Они как-то иначе нашли друг друга. Ну а то, что верно в отношении Джеммы, может оказаться верным и для других.

— Узнаем наверняка, когда получим результаты экспертизы компьютеров Лауры и Элли, — заключил Тарталья, и в эту минуту в дверях нарисовалась высокая худощавая фигура Корниша. При нем был блестящий кожаный кейс, которого Тарталья раньше не видел. Да и вообще Корниш выглядел на редкость элегантно. На нем прекрасно сидел очень хорошего кроя серебристо-серый костюм — ну прямо манекен в витрине дорогого ателье на Сэвил-Роу.

— Марк, извини, если перебиваю, но мне необходимо срочно переговорить с тобой.

Держался Корниш натянуто. Он не часто утруждал себя поездками из Хендона в Барнс, и Тарталья мигом насторожился. Оставив группу строить предположения о местах проживания жертв, Тарталья вышел следом за Корнишем из офиса, и они отправились по коридору в кабинет Кларка.

Корниш притворил дверь и указал Тарталье на кресло:

— Присядь.

— Мне и тут распрекрасно. — Подозрения Тартальи усилились. — Садитесь вы. Сидячие места тут на вес золота. — И он подтолкнул кресло Корнишу, а сам примостился на край стола.

Гадливо оглядев кресло, Корниш обмел сиденье носовым платком и осторожно присел. Он открыл кейс и сунул Тарталье свежий номер «Ивнинг стандарт»:

— Вот! Почитай!

В глаза Тарталье, как только он развернул газету, бросился аршинный заголовок — «Столичная полиция охотится на серийного убийцу!». Тарталья крякнул от удивления: черт побери, откуда журналисты про это разнюхали, да еще так быстро? Уму непостижимо, как эти акулы пера умудряются добраться до самых потаенных сведений! Немалую роль в утечке данных зачастую играют зависть и злоба, а некоторые людишки готовы продать любую информацию за горсть монет, а то и за дармовой обед. Но отследить источник обычно почти невозможно. Как бы то ни было, а прессе, вот, пожалуйста, уже известны детали расследования, хотя оно только-только началось. Новость обескураживающая, что и говорить.

— Я уверен, утечка не от нас, — заявил Тарталья, быстро проглядывая первые абзацы. — Никто из моей команды не стал бы…

— Разумеется, нет, — резко оборвал его Корниш, хотя на лице у него читались сомнения. — Но кто-то из своих, определенно. Сам видишь, им все чертовы подробности известны.

Тарталья еще раз пробежался по странице:

— Не упомянуты срезанная прядь волос и ГГБ.

— И на том спасибо, — ехидно бросил Корниш. Выхватив у Тартальи газету, он сунул ее обратно в кейс и несколько раз щелкнул замками, точно понадежнее запирая сверхсекретный документ. Потом, поставив кейс на пол, принялся расхаживать по кабинету, засунув руки в карманы брюк. — Зато известно им и про кольца, и про фальшивую брачную церемонию. А этого, по-моему, более чем достаточно. — Он обернулся к Тарталье и бросил на него мученический взгляд. — Они даже успели наградить убийцу кличкой. «Жених»! Нет, представляешь?

— Так убийца подписал свое последнее сообщение.

— Вот именно! Что означает — информацию им слил тот, кто видел мейлы. А стало быть, протекаем мы, как чертово решето! — Корниш приостановился перед зеркалом Кларка и чуть поправил узел бледно-голубого шелкового галстука.

Тарталья едва спрятал улыбку: только Корниш способен в такой момент беспокоиться о своей внешности.

— Но вы же сами знаете, сэр, как сложно сохранить в секрете от прессы такие события. Не в первый раз…

— И они уже строят догадки о количестве жертв! — Корниш пропустил слова Тартальи мимо ушей. — Разглагольствуют о том, сколько убийств ошибочно записали в самоубийства. Гадают, не появился ли в Лондоне новый Шкипер. — Уставясь в зеркало, Корниш поглаживал, словно сам себя успокаивая, блестящие серебристые волосы.

— Но это нелепость.

— Еще бы! — Внезапно Корниш обернулся, лицо у него теперь было испуганное. — А мы уверены насчет третьей жертвы?

— Да, — кивнул Тарталья. — Доктор Блейк это подтвердила. Результаты токсикологической экспертизы вряд ли откроют нам что-то новое, а вот прядь волос у этой жертвы точно срезана. Как и у Джеммы Крамер.

— Но как, черт дери, они-то прознали про номер три? Вы же ее только сегодня ночью выкопали!

— Как я уже сказал, сэр, утечка случается не впервые. — Марк повторил свои слова, понимая, что Корниш его не слушает.

Тот медленно покачал головой:

— Просто ужасно! Как, интересно, мы сможем выполнять свою работу под таким давлением? Под чертовым журналистским микроскопом? Когда все подробности вываливают на обозрение всем и каждому?

— Вы уже разговаривали с нашим отделом по связям с общественностью?

— Разумеется! Но пиарщики уже ничего не могут поделать. Джинн выпущен из бутылки, нет никакой возможности загнать его обратно. Теперь наша главная цель — свести ущерб к минимуму. Я устраиваю брифинг, дам информацию для вечерних выпусков газет. — Он примолк, ненадолго погрузившись в собственные мысли, затем снова обернулся к Тарталье. Корниш раскачивался на пятках, в его взгляде читалось некоторое смущение. — Послушай, Марк, это вынуждает меня прибегнуть к крайним мерам. Надеюсь, ты поймешь…

— То есть?

— Э… мне придется попросить тебя занять прежнюю должность. Уйти с поста начальника отдела.

— Что? Но это же не моя вина!

— Конечно нет, — поджал Корниш губы. — Я тебя и не виню. Но все вырывается из-под контроля. А так как Трэвор в больнице, иного выбора у меня не остается.

— Значит, во главе расследования встанете вы?

Оборонительно скрестив руки, Корниш покачал головой:

— Нет, я за это взяться не могу. У меня нет времени. Я приглашаю человека со стороны. Опытного.

Кровь прихлынула к лицу Тартальи, он тяжелым взглядом сверлил Корниша. Вид у того стал совсем смущенным.

— А я что, сэр? Вчера получил удостоверение? Вы можете занять пост начальника отдела и контактировать с прессой, а я непосредственно вам буду докладывать о ходе расследования.

— Нет, Марк, так не получится. У нас на руках серийные убийства. Новость эта громкая, и я должен быть уверен, что расследование ведется надлежащим образом.

— В последние два года я вел расследование двух серий, и оба завершились успешным предъявлением обвинений убийцам.

— Помню. Но команду возглавлял Кларк.

Сцепив руки за спиной и глубоко вонзив ногти в ладони, Тарталья покачал головой: он все еще до конца не верил в происходящее.

— Мы работали вместе! Он вам сказал бы то же самое, будь он здесь.

— Послушай, Марк. — Корниш выдавил улыбку. — Я в этом не сомневаюсь. Ты отлично делаешь свою работу. Поэтому я и повысил тебя до начальника.

— Да, правильно. И именно я докопался, что тут орудует серийный убийца. Я вполне могу возглавлять расследование. Вам незачем приглашать человека со стороны!

— Я вынужден из-за этой утечки. Обстоятельства сейчас стали гораздо более… — Корниш запнулся, подыскивая слово, и просительно повел плечами. — Ну, скажем, осложнились. Дело привлекло слишком пристальное внимание. И теперь здесь, в Барнсе, для общего руководства мне требуется человек с большим опытом.

— Но я же могу докладывать вам все подробности! — настаивал Тарталья, рискуя вот-вот сорваться на крик. — Такое практиковалось и прежде!

Корниш сморгнул и, медленно цедя слова сквозь стиснутые зубы, выдавил:

— Говорю тебе, у меня не хватает времени.

Скорее опыта, с горечью подумал Тарталья. Вот где собака зарыта. Любой другой суперинтендант из Хендона принял бы на себя общее руководство без дальнейших размышлений, оставив Тарталью в должности старшего инспектора. Но не Корниш. Этот не чувствует должной уверенности. Боится, как бы не дать маху. Дикая несправедливость. Это дело могло бы стать прорывом для Тартальи, важной ступенькой наверх, на пути к тому, чтобы стать полноправным старшим инспектором убойного отдела. Всю черную работу в расследовании он уже проделал. Обнаружил другие жертвы. А теперь, только из-за того, что Корниш опасается не справиться, явится кто-то со стороны и украдет все его достижения и идеи, да еще начнет командовать им!

— И кто же этот опытный руководитель? — Тарталья изо всех сил сдерживал порыв вмазать Корнишу по идеально выбритой физиономии.

— Старший инспектор Кэролин Стил, — негромко ответил Корниш.

Кэролин Стил. Тарталья со Стил никогда не работал, однако в лицо ее, конечно же, знал. Не так уж много в Столичной полиции женщин — старших инспекторов, а тем более таких привлекательных, как Стил. По виду ей было чуть за сорок, невысокая, но спортивно сложенная, с темными волосами и бледной, чуть ли не прозрачной кожей, а глаза при этом поразительно зеленые. В Хендоне она служила давно и репутацию имела неплохую, но ему-то от этого ничуть не легче. В последнее время она вроде как возглавляла отдел расследования убийств где-то в Восточном Лондоне.

Тут Тарталью стукнула новая мысль, и он взбесился еще больше:

— И когда, интересно, вы это решили? Ведь не сегодня, верно? И поступаете так не из-за утечки…

Корниш покачал головой и, избегая его глаз, занялся крошечной ниточкой на рукаве пиджака:

— Как только стало ясно, что у нас серия, мне пришлось что-то предпринять… Как я уже сказал, сам я крайне занят. Нехорошо, конечно, получилось…

Не успел Тарталья ответить, как в дверь постучали и в комнату заглянула Кэролин Стил.

— Мне сказали, сэр, что вы здесь, — обратилась она к Корнишу. — Вы готовы поговорить со мной?

— Заходите, Кэролин, — кивнул Корниш. — Это Марк Тарталья.

Стил прикрыла за собой дверь и резко обернулась к Тарталье. Протянула маленькую твердую руку с холодными пальцами и уставилась на него так пристально, что в нем мигом вспыхнуло раздражение.

— Хэлло, Марк. Мне не терпится поработать с вами. У нас тут чрезвычайно любопытное дело.

11

Кэролин сидела в кабинетике Кларка, читая документы по делу. Тарталья представил ей полный отчет, и пока что она не находила в его действиях ни одной промашки: ни в самом расследовании, ни в его выводах. Перед приездом сюда она порасспросила о Тарталье в Хендоне у самых разных людей. Почти все высказывались о нем положительно, хотя считали его типичным «человеком Кларка» — он, как и другие детективы из этого отдела, имел репутацию человека несколько своевольного и упрямого, зачастую идущего напролом. Однако когда Кэролин вошла в эту небольшую комнату, где она сразу испытала нечто вроде приступа клаустрофобии, и увидела Тарталью воочию, на ум ей немедленно пришли слова «высокомерный» и «самонадеянный». Воздух в кабинете был буквально пронизан отрицательными эмоциями, враждебность в глазах Тартальи обжигала. От подобной встречи Кэролин несколько подрастерялась. В конце концов, она ведь всего лишь выполняет приказ. Не ее вина, что она свалилась ему на голову.

А может, все оттого, что она женщина? Все, кто считают, будто дискриминация по половому признаку в Столичной полиции давно в прошлом, попросту прячут голову в песок. Не поймешь, то ли Корниш плохо подготовил почву, то ли, что гораздо хуже, намеренно чего-нибудь наплел, стремясь опорочить ее. Что случается не в первый раз, подумала она, вспоминая предыдущее расследование, когда ее начальник по никому не ведомым соображениям гадил ей как только мог. Корниш держался здесь, в Барнсе, весьма неловко и, чуть ли не вприпрыжку выкатившись из кабинета, как вихрь умчался в Хендон, не то в смущении, не то пытаясь что-то скрыть. Раньше Кэролин под началом Корниша работать не доводилось, и расшифровать его поведение ей было трудно. Может, он из тех, кому нравится поджечь запал, а потом, отступив подальше, дожидаться эффекта?

И так неловко было просить Тарталью освободить кабинет: еще одна пощечина инспектору. Однако выхода нет: помещения в Барнсе еще теснее и гораздо более обшарпаны, чем ей живописали. Качели для мышки, возможно, и удастся соорудить, но для кошки — вряд ли. И с самого начала она допустила оплошность: припарковала машину в небольшом подземном гараже здания. Ей тут же сообщили, что этот паркинг предназначен исключительно для сотрудников отдела по грабежам. Пришлось ей наравне с остальными ловить удачу, сражаясь за свободное местечко на заднем дворе; в конце концов она загородила кому-то выезд — пришлось оставлять страдальцу записку. Первый раз в жизни Стил с теплотой вспомнила свой стеклянный закуток-офис в Хендоне. Ладно, дай-то бог, она с ним разлучилась ненадолго, хотя, имея на руках серийные убийства, заранее лучше ничего не загадывать.

Стил предоставила Тарталье и его группе копать дело Джеммы Крамер: пусть продолжают изучать окружение девочки, проверяют телефонные звонки, места, где она бывала каждый день, людей, с которыми виделась. Возможно, им все-таки удастся нащупать связующее с другими жертвами звено. Инспектора Гэри Джонса и его группу Стил определила заниматься аналогичными поисками по делам Лауры Бенедетти и Элли Бест. К сожалению, команда Кларка еще малочисленнее, чем уверял ее Корниш: инспекторов в ней всего два, а не три, как обычно, а детективов рангом ниже и совсем уж небольшая горстка. Ситуация вполне обычная для всей Столичной полиции. И, конечно же, отговорки тоже самые обычные: нескольких членов команды перебросили еще куда-то, но замену вот-вот пришлют; один в долгосрочном отпуске по болезни, другая в отпуске по беременности, а еще один ну буквально на днях вернется. Но когда ведешь такое громкое дело, это не утешение. Не в первый раз у Кэролин мелькнула мысль: уж не всучили ли ей под видом подарка — отравленную чашу?

Она взглянула на часы, Корниш только что закончил брифинг с прессой. Отделу по связям с общественностью удалось застолбить время и для нее — в завтрашней телепрограмме «Криминальный обзор». Разумеется, после сообщения, которое она сделает, на полицию обрушится лавина звонков. И все их придется проверять, и полезные, и бестолковые, расходуя драгоценное время и занимая людей. Но никуда не денешься: ниточек у них, считай, никаких и новая, добавочная информация им требуется позарез. Как только начнут поступать звонки, самое главное будет сузить, насколько возможно, зону поиска. А следующий шаг — призвать на помощь профайлера.

Оба штатных профайлера полиции, ясное дело, загружены, как обычно, по горло. Среди скудного списка других психологов, сотрудничающих со Столичной полицией, Стил встретила несколько знакомых фамилий, однако вряд ли ей представится роскошь выбора. Привлечь к расследованию специалиста требуется немедленно, но попробуй разыщи профайлера, который именно сейчас окажется свободен! Живущие в самых разных районах страны психологи наверняка связаны обязательствами: решают научные или медицинские проблемы. По опыту Стил было известно, что дожидаться мнения профайлера приходится неделями, а то и месяцами, когда разработанные ими профили превращаются, увы, из золотых монет в ненужные никому черепки.

Одно имя в списке то и дело цепляло ее глаз. И хотя Кэролин старательно избегала его, взгляд все равно неизменно в него утыкался. Вот оно — очевидное и верное решение всех вопросов, избавление от трудностей. Этот психолог живет в Лондоне, и если кто и пойдет на то, чтобы, забросив все дела, оказать ей услугу, так, конечно же, только он. Но стоит ли к нему обращаться? Разумно ли? Сбросив туфли, Кэролин закинула ноги в чулках на край стола и медленно крутилась туда-сюда в раздумье, взвешивая все «про» и «контра». Дряхлое кресло Кларка беспокойно поскрипывало под ней. Конечно, неразумно. Но что ей остается делать? Ведь это решение принесет расследованию наибольшую пользу. А о возможных последствиях она попереживает потом, позже. Кэролин спустила ноги и нащупала туфли, в то время как ее рука уже тянулась к телефону и автоматически набирала его номер. Какой, однако, тревожный признак — этот номер она до сих пор помнит наизусть!

— Дело необычное, верно? — заметила Кэролин, притворяясь, будто целиком сосредоточена на тонком перестуке кубиков льда в ее бокале. На деле она исподтишка сторожила реакцию доктора Патрика Кеннеди на свой рассказ. Тот изо всех сил старался показать, что подробности дела не заинтересовали его всерьез, но она-то видела — его зацепило. Забавно, что при всех своих регалиях и психологическом опыте доктор порой бывает так прозрачен, абсолютно о том не подозревая. Кэролин смотрела на него с мягкой улыбкой. — Естественно, твое имя первым пришло мне на ум — из-за книги о серийных убийцах, которую ты пишешь. Я решила, что дело покажется тебе любопытным, вот и не стала обращаться ни к кому другому.

— Ценю, — отозвался Кеннеди, сделав глоток «Совиньон бланш». На его мальчишеском лице играла широкая ухмылка. — Хотя ты изложила дело конспективно, я вижу в нем различные прелюбопытнейшие аспекты.

Они сидели в глубине полупустого винного бара в Южном Кенсингтоне, расположенного поблизости от Центра судебной психологии, где работал Кеннеди. Центр этот входил в состав Лондонского университета. В Столичной полиции Кеннеди знали прекрасно, и потому Стил предложила встретиться где-нибудь неподалеку от его работы, а не рядом с Барнсом: ей не хотелось, чтобы кто-то из ее новой команды увидел их вместе, пока Кеннеди не начал официально сотрудничать с группой. Теперь Кэролин уже раскаивалась, что предоставила доктору выбор места: давно перевалило за полдень, а в воздухе по-прежнему висел густой запах пережаренного масла и сигаретного дыма. Волосы и одежда пропахнут насквозь. Остается надеяться, что надолго они в баре не застрянут.

Кеннеди, как и всегда, выглядел великолепно. Одет слегка небрежно — в кожаную куртку и джинсы. На широком лице почти нет морщин, а в густых волнистых каштановых волосах ни намека на седину. Хотя Кеннеди, как она прочитала на его веб-странице в краткой биографической справке, перевалил сороковой рубеж, его легко было принять за аспиранта. Ей повезло, что она на прошлой неделе случайно наткнулась на него в Хендонском центре подготовки Столичной полиции, где было ее постоянное место работы. Кеннеди только что закончил читать лекцию «Поведенческий анализ личности преступника в процессе расследования». Поведенческий — новое любимое словцо профайлеров при составлении психологического портрета преступника. Кеннеди плутал по огромному, широко раскинувшемуся комплексу в поисках столовой, вконец запутавшись в лабиринте коридоров, и нос к носу столкнулся с Кэролин. Не виделись они давненько, и Патрик, что было для него абсолютно нехарактерно, приглашая ее на кофе, заколебался и почти смутился. Однако Кэролин опаздывала на совещание, и они договорились встретиться в ближайшее время, выпить вместе. Через несколько дней Кеннеди оставил на ее автоответчике сообщение, предлагая ей выбрать день для встречи, но Кэролин, внезапно насторожившись, перезванивать не стала. Он, слава богу, вроде не затаил обиды.

— Итак, Патрик, как ты решаешь? Найдется у тебя время заняться этим делом? — Она поймала его взгляд, пытаясь угадать ответ.

Поджав губы, Кеннеди отхлебнул щедрый глоток вина, посмаковал его. Он отлично понимал: лучшей, чем он, кандидатуры у Стил и быть не может. Только его она сумеет заполучить немедленно, вряд ли кто-то другой согласится порушить свои планы. Просить о личной услуге — это для Кэролин прямо нож острый, и, как правило, она и не просит, однако сейчас выбора у нее нет. Специалист ей требуется срочно. Да и ему ситуация не без выгоды: подобные дела не часто попадаются. Разумеется, он ей не откажет.

Пожав плечами, Кеннеди поставил бокал:

— В данный момент я, конечно же, крайне занят. Не думаю, впрочем, что тебя это удивляет.

— Так сможешь нам помочь? — Стил хотелось подтолкнуть ход событий, не терпелось поскорее заручиться его согласием и выбраться из вонючего душного зала.

— Судя по твоему короткому пересказу, дело определенно занимательное. Но мне потребуется утрясти кое-какие дела… — Он намеренно дал повиснуть фразе, внимательно изучая свою визави по-мужски оценивающим взглядом.

Кэролин смущенно заерзала. У нее сложилось впечатление, будто Патрика так и тянет что-то добавить, и она от души понадеялась: он не станет намекать на прошлые отношения. Наконец Кеннеди неторопливо кивнул и улыбнулся:

— Хорошо, Кэролин, что ты обратилась ко мне. Я очень рад снова тебя видеть, невзирая на твою зловредную привычку обещать и не перезванивать.

— Ну так как же? — Кэролин делала вид, что не обращает внимания на его комментарии. — Поможешь нам?

— Да. Постараюсь. Неудачно, конечно, что пресса так рано подняла шумиху и раскопала где-то такую точную информацию. Но, как ни странно, пожалуй, это может обернуться и нам на пользу.

— Каким же это манером?

— Мы выторговываем немного времени. Мерзавцу придется затаиться хотя бы ненадолго. Ведь теперь ни одна застенчивая юная девственница не отправится маршировать с ним по церковному проходу, верно? Когда я смогу посмотреть материалы дела?

— Распоряжусь, чтобы тебе немедленно послали все копии. — Кэролин нацарапала адрес Барнса на обороте визитки и протянула ему. — Вот тут я временно обретаюсь.

Когда она поднялась уходить, Патрик удержал ее за руку:

— Разве тебе обязательно так вот сразу убегать? Останься, хоть вино допей.

— Прости, — улыбнувшись, она покачала головой. — Мне действительно пора. Наверно, подчиненные меня потеряли. Увидимся завтра в восемь утра в моем кабинете. Идет?

Он улыбнулся в ответ, скрывая разочарование, и шутливо отсалютовал:

— Слушаюсь, мэм. Все, как скажете. Как всегда.

Ранним утром следующего дня Тарталья торопливо шагал по коридору к комнатушке, которую опять делил с инспектором Гэри Джонсом. По дороге в участок Тарталья прихватил в местной кулинарии сэндвич с беконом и чашку крепкого капучино, предвкушая, с каким удовольствием запихнет перед утренним совещанием в себя еду — без помех, за своим собственным столом. Джонса не будет до обеда, и комната — редчайший случай! — в полном его распоряжении. Подходя к кабинету Кларка, Тарталья услышал доносившиеся оттуда голоса и смех. Через полуоткрытую дверь он увидел старшего инспектора Стил. Она удобно устроилась за столом и что-то говорила, обращаясь к невидимому собеседнику. Когда он проходил мимо, Стил, оглянувшись, встретилась с ним взглядом:

— Марк, привет! Зайдите, пожалуйста, на минутку.

Тарталья толкнул дверь и увидел знакомую фигуру. Гость, одетый в дорогой костюм, небрежно привалился к подоконнику рядом со столом старшего инспектора. Он широко улыбался.

— Марк! Как дела?

Черт, черт! Доктор Патрик Кеннеди. Тот самый профайлер, едва не проваливший дело Бартона. Охваченный внезапно вспыхнувшим подозрением, Тарталья ждал в дверях, что скажет Стил.

— Патрик как раз рассказывал мне, что вам приходилось вместе работать.

— Да, мы с Марком старые приятели. — Кеннеди по-прежнему улыбался во весь рот.

— Патрик будет помогать нам в расследовании, — сообщила Стил, явно не подозревая, что между Тартальей и профайлером не все гладко.

Боясь, что если сейчас заговорит, то сорвется, Тарталья молча смотрел на Кеннеди тяжелым взглядом. Тот совсем не переменился. Все такой же лощеный, самоуверенный, с густой шапкой волос — просто неприличной для настоящего мужчины, по мнению Кларка, у которого на макушке уже светилась проплешинка. Кеннеди больше походил на ведущего телешоу, чем на университетского профессора, а в тусклом обшарпанном интерьере кабинетика Кларка смотрелся совсем уж неуместно. Интересно, это инициатива Стил — привлечь Кеннеди к расследованию? Или решение принял Корниш? Впрочем, это Тарталью совсем бы не удивило.

— Патрику необходимо увидеть все места, где погибли девушки, — продолжала Стил. — Сможете стать его гидом в этом туре?

— Сегодня мое задание — связаться с семьей Мэрион Спир. — Тарталья старался говорить ровно и сдержанно.

— Пусть семьей займется кто-то другой. Патрик теперь член нашей команды, и вы лучше всех сумеете ввести его в курс дела.

— Э… у меня нет машины. — Предлог хромал на все четыре ноги, но ничего убедительнее не придумалось.

Кеннеди вытащил из кармана связку ключей и позвенел перед Тартальей:

— Поедем на моей. Я поведу, а ты будешь лоцманом. И по пути посвятишь меня во все детали.

Тарталья томился на пассажирском сиденье старинного темно-зеленого «моргана» Кеннеди, припаркованного перед церковью Святого Себастьяна, местом убийства Джеммы Крамер. Нетерпение и злость нарастали. Ушел Кеннеди уже почти час назад. Что там, спрашивается, столько времени осматривать? Тарталья не сомневался, Кеннеди намеренно тянет время, устраивая жалкую демонстрацию своей власти. Приемник в машине не работал, антенна была срезана. Единственное, что сумел отыскать Тарталья, кассеты с мюзиклами «Призрак оперы» и «Отверженные». Оба эти опуса для него — настоящая пытка. Делать бессмысленные звонки или играть в компьютерные игры по мобильнику охоты не было, и Тарталья извелся от безделья. Может, зря он не пошел с Кеннеди в церковь? Но его уже тошнит от компании Патрика и его комментариев относительно расследования.

В Кеннеди его раздражало все. Такой своекорыстный, эгоистичный и надменный и до такой степени — до полного бесстыдства — уверенный в себе! Когда они отъезжали, у ворот полицейского участка Барнса крутилась компания фотографов и репортеров. Вместо того чтобы пригнуть голову и уехать себе тихо-незаметно, как и положено разумному человеку, Кеннеди притормозил, опустил стекло и пустился с ними в разговоры. Заодно он весело махал рукой известному актеру, жившему по соседству, который выгуливал собаку. Знал ли актер Кеннеди или нет, но репортеры ухватились за эту деталь. Кто-то из них поинтересовался, что Кеннеди делает в Барнсе: быть может, к нему обратились, чтобы он составил психологический портрет Жениха? Подмигнув, Кеннеди загадочно улыбнулся и таким тоном обронил «без комментариев», что любой мало-мальски приличный репортер, разумеется, истолковал его слова как безоговорочное «да». Припомнив, как лебезил Кеннеди перед прессой в деле Бартона, Тарталья вдруг задумался: не он ли сливает журналюгам информацию? Так или не так, но теперь физиономия Кеннеди будет красоваться во всех вечерних газетах. Одна приятность — воображать реакцию Корниша, ненавидевшего всякую публичность.

Температура на улице была чуть выше нуля, и Тарталье пришлось включить мотор, чтобы сохранить тепло в машине. Мотор шумно крутил вхолостую, клубами вырывался из выхлопной трубы дым. Несмотря на свежую лакировку и хромовую отделку, возникало ощущение, что машина вот-вот «отбросит копыта». Грохоча, подергиваясь и пыхтя, она одолела поездки в две другие лондонские церкви, где погибли девушки. Каждый раз, когда Кеннеди переключал скорость, его развалюха отзывалась тревожными скрежещущими звуками, а позади парковки, с крыши которой упала Мэрион Спир, мотор едва совсем не заглох. Сомневаться не приходилось, машина массу времени простаивает в дорогих ремонтных мастерских: Тарталья не мог себе представить, чтобы Кеннеди пачкал наманикюренные ручки, сам возясь под капотом.

За тарахтеньем мотора Тарталья расслышал пение и, подняв глаза, увидел Кеннеди: тот неторопливо шагал по церковной дорожке, помахивая кейсом, точно ребенок новой игрушкой.

— А давай где-нибудь перекусим, — весело предложил Кеннеди. — Я прямо умираю с голоду! — Он уселся на место водителя, автоматически передавая кейс Тарталье — дескать, подержи-ка.

Едва опустившись на кожаное сиденье, он с ходу врубил скорость на первую. Машина скакнула вперед и замерла.

— Как и все женщины, подружка моя с норовом, — проворчал Кеннеди.

— Подружка? — оторопело глянул на него Тарталья.

Кеннеди похлопал по рулю и ухмыльнулся, пытаясь снова включить зажигание.

— Имя моей машины — Дейзи. Марк, познакомься, это — Дейзи, — и широким жестом махнул на дребезжащий капот машины, словно совершая ритуал официального представления.

Тарталья прикрыл глаза, подавляя стон.

— Нам пора возвращаться в Барнс, — стараясь не обращать внимания на сосущий голод в желудке, заявил он. Было уже почти два часа дня, а у него с раннего утра маковой росинки во рту не было. Но пусть лучше муки голода, чем лишний час в обществе Кеннеди.

— Нет, я обязательно должен поесть, — безапелляционно возразил Кеннеди тоном человека, не привыкшего лишать себя обеда. — Уверен, Кэролин поймет, если мы слегка подзадержимся. Я знаю тут неподалеку один вполне сносный бар, где подают отличные закуски — тапас. Обед запишем в графу расходов, — присовокупил он, точно это решало все проблемы.

Он опять переключил скорость, и, сотрясаясь всеми внутренностями, машина отъехала от бровки тротуара.

Кэролин… Уже не в первый раз Кеннеди в разговоре небрежно называет Стил по имени. Создается впечатление, будто он делает это специально. Но и Стил тоже называла Кеннеди по имени; не исключено, что она с Кеннеди в теплых дружеских отношениях, причем давненько. Почему-то это еще сильнее разозлило Тарталью.

Тапас-бар располагался в ряду магазинчиков, фасадами смотрящих на Илинг-Грин. Кеннеди, очевидно, был здесь уважаемым клиентом, менеджер приветствовал его как близкого друга после долгой разлуки и предложил угоститься выпивкой за счет заведения. Злясь на себя, понимая, что ведет себя невежливо и недружелюбно, Тарталья все-таки настоял на своем желании пить только воду из-под крана, а Кеннеди согласился принять огромный бокал фирменного вина «Риоха». Тарталья иногда за обедом тоже с удовольствием пропускает стаканчик, но будь он проклят, если станет выпивать в компании Кеннеди! Пока они дожидались своих смешанных тапас, Тарталья сунулся в карман за сигаретой — успокоиться и заполнить паузу. Когда он выудил зажигалку и красную пачку «Мальборо», Кеннеди, улыбаясь, помотал головой и указал на маленькую табличку: «Не курить», висевшую как раз над головой Тартальи. Весь внутренне бурля и кипя, Тарталья сунул сигареты обратно и отпил воды. Странные какие-то здесь порядки! Ведь всем известно, испанцы обожают крепкий табачок — курят в любое время дня и ночи. Но в каждой нации есть свои пуритане. Такие таблички вскоре развесят повсюду, как только вступит в силу запрет на курение. Вот когда ханжам-болванам вроде Кеннеди наступит раздолье!

— Тебе разве не интересно мое мнение? — спросил Кеннеди.

— Очень интересно, — со всей возможной вежливостью откликнулся Тарталья. Что ж, можно и послушать. Стил услышит полный отчет, когда они вернутся в Барнс, и ему нужно подготовиться. — Я просто знаю, что вы, эксперты, не любители торопиться. Все тщательно обмозговываете и только потом выкладываете свое мнение.

Кеннеди с улыбкой откинулся на спинку стула:

— Это само собой. Сейчас у меня сложились лишь самые первые впечатления. Поверхностные. Однако могу изложить тебе свои спонтанные комментарии… возможно, они помогут тебе. Я всю ночь читал файлы, дело весьма занимательное. — Кеннеди многозначительно приподнял брови, словно ожидая согласных кивков и подбадривающих восклицаний.

Тарталья внутренне подобрался, готовясь к худшему:

— И что же ты обнаружил?

Кеннеди с шумом втянул воздух и некоторое время молчал, как бы всесторонне обдумывая ответ. Эту его привычку Тарталья помнил еще по прошлому разу. Она и тогда казалась ему наигранной, и сейчас смотрелась насквозь фальшивой, но он промолчал. Кеннеди, подавшись вперед, уложил локти на стол и сцепил перед собой руки:

— Так вот, места убийств, церкви, очень любопытны.

— А парковка? Как она тебе?

— Мое мнение — про нее лучше забыть. Она в схему не вписывается никак.

— Но Мэрион Спир погибла, упав с высоты, как и остальные. И парковка совсем рядом с тем местом, где убили Джемму Крамер. Хотя бы только поэтому смерть Спир требует самого пристального внимания.

— Но какой в том смысл? — пожал плечами Кеннеди.

— Я надеялся, на этот вопрос мне ответит доктор Кеннеди. Это ты ведь у нас с воображением.

— Ты имеешь в виду, с психологическим умением проникать в суть явлений, — улыбнулся Кеннеди. — Вспомни Золушку. Если туфелька не приходится впору, то, как ни старайся втиснуть в нее ногу, положение вещей не меняется.

Тарталья отвел глаза, борясь с соблазном вмазать Кеннеди от всей души. То, что психолог так категорически отмахивается от гибели Спир, вселяло в него новую надежду. Ведь в прошлый раз Кеннеди ошибся, так что все шансы за то, что ошибается он и теперь. Еще прежде, чем Тарталья услышал мнение доктора, он был твердо настроен продолжать расследование гибели Спир. Хотя бы для того, чтобы получить веские доказательства, что этот случай можно исключить из серии. Ему уже удалось раздобыть телефон матери Мэрион, и, что бы там ни плел Кеннеди, он позвонит ей, как только они вернутся в отдел. Тарталья только надеялся, что доктор не подложит ему свинью, убедив и Стил отказаться от расследования обстоятельств гибели Мэрион.

— Лично я считаю, что продолжать расследование очень даже стоит, — спокойно парировал он, твердо встречая взгляд Кеннеди. — Вот так.

— Нет и нет! — помотал тот головой. — Это все равно, что пытаться вбить квадратные колышки в круглые дырки. Не к чему попусту транжирить время.

Тарталья опять отвел взгляд, наблюдая, как менеджер за стойкой разгружает еду, забрав поднос у туповатого официанта. Сиди и слушай, приказал себе Тарталья, не лезь в споры. На этой стадии не стоит рисковать и развязывать Третью мировую войну. Менеджер уже спешил к ним, неся тарелки с разнообразными тапас.

— Давай вернемся к трем достоверным жертвам, — продолжил Кеннеди, вываливая себе в тарелку ветчину и больше половины горячих кальмаров в томатном соусе, не ожидая, пока Тарталья положит себе.

Проглотив огромную ложку закуски, Кеннеди объявил:

— Кальмары отменные! — И без перерыва продолжил: — Тот факт, что место убийства всех девушек — церкви, для нашего убийцы имеет особое значение. Давай так и называть его — Том. Хотя, разумеется, это не настоящее имя. — Он отправил в рот новую порцию кальмаров.

— А может, это часть его игры, как считаешь? Заманить девушек в церковь, внушить им, что они пройдут через некую религиозную церемонию?

Кеннеди попытался выговорить что-то, но рот у него был битком набит, и он только покачал головой. Наконец он высказался, правда несколько невнятно:

— Нет… думаю, церковь для него, вся ее обстановка… это нечто особое… понимаешь, что-то вроде «V» — знака победы… Уверен, он получил религиозное воспитание и богохульство доставляет ему наслаждение. Для него это некая лишь ему понятная шутка.

По мнению Тартальи, церкви Том выбирал оттого, что они рассеивали страх девушек, внушали им ложное чувство безопасности. Но и идея Кеннеди была не лишена интереса и вполне правдоподобна. Тарталья положил себе на тарелку несколько креветок в чесночном соусе и подождал, что скажет Кеннеди дальше.

— Итак, — продолжил Кеннеди, на секунду отвлекаясь от жевания, — мы должны спросить себя: а почему он выбрал именно этих девушек? Что сделало их такими уязвимыми? Почему именно они стали его жертвами?

Тарталья положил себе несколько ломтиков консервированной ветчины и оливок и пожал плечами:

— Вот ты мне и объясни.

Кеннеди сделал паузу, точно складывая в уме теорию:

— Тут, несомненно, играет роль секс. Контроль и господство. Бедняжки стали легкой добычей. И он считал, что они заслужили свою судьбу. Хотя фактически он над ними не надругался, но убийство, наблюдение за тем, как они умирают, для него — эквивалент сексуального насилия. Возможно, он даже при этом испытывал оргазм. Хотя, вернее всего, он импотент.

— Следов спермы на месте преступления обнаружено не было.

— Не суть важно. Испытывал он оргазм или нет, убийства все равно связаны с сексом. Он из тех извращенцев, которые обожают смотреть грязное порно. Разница одна — ему все требуется в реальности. А теперь, когда он отведал наслаждение на вкус, ему захочется еще и еще. Возможно, он станет разукрашивать свои фантазии все изощреннее, по мере того как будет оттачивать ловкость и мастерство. Я не сомневаюсь, что он считает себя очень умным и убежден — его ни за что не поймают.

— Вот как? — равнодушно откликнулся Тарталья, доедая скудные остатки ветчины, оставленные Кеннеди. Психолог излагал самый заурядный текст о серийных убийцах, такие можно найти в любом полицейском пособии.

— И убийца наш — храбрец к тому же. — Кеннеди проткнул воздух ножом. — Тут я отдаю ему должное. Он идет на огромный риск, ведь помешать ему могут в любой момент. Вероятно, это только добавляет ему адреналина. Том — высокоорганизованный индивидуум, хладнокровный и методичный во всем, что делает. Убийства он планирует заранее, в мельчайших деталях. Судя по его мейлам, он также очень коммуникабелен и весьма начитан. Для каждой девушки слова он сумел подобрать самые правильные.

Как ни досадно, но тут Тарталья вынужден был с Кеннеди согласиться, хотя скорее предпочел бы получить оплеуху, чем признать это вслух.

— Да, очень может быть, что образование Том получил хорошее. Но как все эти твои рассуждения помогут нам разыскать его? Как насчет его возраста, биографии, жизненного опыта, размера ботинок и длины ног от бедра до ступней? Ведь вроде бы именно такие сведения вы, профайлеры, так здорово вычисляете. Что видишь ты в своем хрустальном шаре?

— Марк, ерничать нет никакой необходимости. Мы с тобой старые приятели. Арест Майкла Бартона наша с тобой общая заслуга.

Не веря ушам, Тарталья покрутил головой:

— Ты что же, в самом деле считаешь, будто способствовал поимке Майкла Бартона?

— Ну разумеется. — Кеннеди несколько неискренне усмехнулся, вытирая салфеткой пятна томатного соуса с губ. — Помню, между нами действительно возникали кое-какие мелкие разногласия, но все мы были частью победившей команды, которая схватила гадину. — И, заметив выражение лица Тартальи, поспешно добавил: — В общем, давай не распылять впустую энергию, вороша прошлое… Относительно этого дела. Мне потребуется время для создания полного психологического портрета Тома. Но тут, конечно же, совершенно другой тип индивидуума, отличный от Бартона. Наш Том — ярко выраженный психопат.

— Это уж точно… — вздохнул Тарталья. — У этого нет ни угрызений совести, ни сочувствия к жертве. Девушки для него просто средство в достижении его целей. Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю.

Кеннеди изобразил снисходительную улыбку — учитель, вразумляющий трудного ученика, — и поведал:

— Ну, судя по его мейлам, учился он, видимо, в классической школе либо получил хорошее образование на дому. Это поможет тебе сузить круг поисков, когда ты наконец найдешь хоть каких-то подозреваемых.

— Н-да, теория любопытная. — Тарталья расправился с ветчиной и добавил на тарелку фасолевого салата, надеясь за мыслями о еде забыть о неприятном собеседнике. Эх, жаль, думал Тарталья, что не опрокинул стаканчик, вино притупило бы мучения.

— Послушай, ведь главное в расследовании — добыть необходимую информацию, верно? — продолжал Кеннеди, ничего не замечая. — Как только Кэролин выступит сегодня в «Криминальном обзоре», информацией тебя завалят по уши. В основном бесполезной, но расследовать ее все равно придется. Не будет хватать ни людей, ни времени. Вот и сосредоточься на этом. Не трать попусту время на девушку с парковки, как ее?.. Спир?.. — С понимающей усмешкой он погрозил Тарталье пальцем. — Я ведь тебя знаю, Марк. Ты, само собой, не бросил мысли о ней. А ты лучше занимайся тремя другими, выясняй, что было между ними общего, как на них набрел Том.

— Этим мы и занимаемся. — Тарталья подцепил с тарелки последнюю фасолину, стараясь унять нараставшее раздражение.

— Должны проявиться какие-то параллели. Обязательно! — эмоционально воскликнул Кеннеди и, опрокинув в рот последний глоток вина, помахал в воздухе бокалом, привлекая внимание официанта. — Уверен, что не желаешь присоединиться? — спросил он Тарталью, когда официант подскочил к ним с бутылкой.

Тарталья покачал головой:

— Да и тебе не стоило бы. За рулем все-таки.

— Веселее, Марк! Рюмашка вина мне не повредит. Я большой мальчик, я справлюсь. — Кеннеди довольно погладил себя по груди, следя, как официант до краев наполняет бокал.

Официант отошел. Тарталья весь кипел и теперь не сдержался:

— Ты ведь понимаешь, что Том снова пойдет на убийство? Я уверен, он уже разработал следующий сценарий, а может, и не один!

— Постой, притормози-ка! — попросил Кеннеди, опрокидывая остатки тапас на свою тарелку. — Вон какой звон подняли газеты! Ни одна девушка в здравом уме не согласится ему подыгрывать.

— Да ведь в том-то и суть! — Тарталья хлопнул на тарелку нож с вилкой. — Они не в здравом уме! Потому-то и становятся легкой добычей.

— Но Тома уже вывели из игры. Никто больше не клюнет на его чушь насчет самоубийства вдвоем.

— И как, ты считаешь, он поступит? Смирится, вернется к своей будничной работе? Он — хамелеон. Он приспособится. У Тома уже проснулись вкус к убийствам и жажда убивать. Возникла настоятельная потребность удовлетворять это желание. Сценарий он изменит, но убивать продолжит.

— Однако нам известно: в большинстве своем серийные убийцы привержены привычным методам.

— Этот человек умнее большинства. Подумай об этом. Охмурить юную девушку — это так, мелочовка. Девчонки для него — легкая добыча. Вскоре ему захочется чего-нибудь позабористее. А шум в прессе сыграет роль катализатора.

— Если ты прав, так вот и шанс для нас. Том может допустить промах.

— Будем надеяться. Боюсь, ждать долго не придется.

12

Ухмыляясь, Том смотрел на экран телевизора. Старший инспектор Кэролин Стил держалась просто отлично, взяла самый верный тон. В хрипловатом голосе, когда она взывала к свидетелям, слышались и серьезность, и волнение. Вот только пиджачок прямого покроя и простая белая блузка никуда не годятся. Совсем ей не идут. Наверное, она посчитала, что строгий наряд придаст ей деловой вид, но полицейская форма сыграла бы на подобный имидж куда эффективнее. К тому же в женщине, одетой в форму, есть что-то очень сексапильное. Том представил, как Кэролин медленно расстегивает пуговицы кителя, сбрасывает под музыку одежки одну за другой и наконец остается в чулочках с подвязками, откровенном черном бюстгальтере и стрингах.

Воображаемая картинка напомнила о холостяцкой вечеринке, на которой он присутствовал несколько лет назад. Там выступали стриптизерши, наряженные в полицейскую форму, с наручниками и дубинками. Две крашеные блондинки и брюнетка, все уже здорово траченные жизнью. Лежалый товар, шлюхи с давно истекшим сроком годности. Брюнетка, сбросив под жидкие аплодисменты одежду, взяла курс прямиком на него. Липкое от пота, неприятно пахнувшее тело скользнуло ему на колени, она спросила, не желает ли он дополнительных услуг. И попыталась прицепить его наручниками к креслу, но он сильно ударил женщину и швырнул ее на пол. Девка обо что-то ударилась лицом, потекла кровь, и она истерически заверещала, грозясь вызвать копов. Вся компания взревела от хохота, даже две другие шлюхи. Но в результате ему все-таки пришлось наградить девку жирными чаевыми, чтоб заткнуть ей рот и чтоб она оставила его в покое. Запах ее дешевых духов еще много дней спустя стоял у него в ноздрях.

Но в Кэролин Стил нет ничего от дешевки. Она женщина высокого класса, как раз такие ему всегда и нравились. Блестящие черные волосы красиво обрамляли лицо, а с макияжем, наложенным гримером, смотрелась она не хуже Фионы Брюс. Даже красивее.

Камера переместилась. Теперь показывали реконструкцию сцены преступления. У церкви Святого Себастьяна стояла молоденькая девушка, изображавшая Джемму Крамер, и разговаривала с мужчиной, одетым в черный плащ. Лишь несколько минут спустя Том сообразил, что мужчина этот — как бы он сам. Ну потеха! Если у девушки и наблюдалось некоторое, весьма отдаленное сходство с Джеммой, то мужчина не имел ничего общего с ним, Томом. Не такие волосы, совсем другая одежда, непохожее телосложение. Даже жесты при разговоре совсем не те. Мужчина наклонился поцеловать девушку, да с таким видом, вроде и на самом деле получал от поцелуя удовольствие. Вот уж где дерьмовые копы-простаки лопухнулись-то! Неужели они совсем ничегошеньки не понимают?! Ведь детали так существенны. Только детали и имеют значение.

Камера отъехала, панорамируя церковь. В точности такая, какой он ее помнит, хотя любоваться ею с этой точки он не давал себе труда. Появился снимок Джеммы. Девочка в школьной форме, на вид даже моложе, чем ему помнилось. Тома пронзила дрожь удовольствия, перенеся его обратно, в то мгновение в церкви. Он прикрыл глаза, стремясь отгородиться от монотонного комментария, сосредоточиться. Он многое бы отдал, только бы вновь пережить каждую секунду того изысканного блаженства. Ему так реально, так въявь представилась Джемма! Еще миг — и он дотронется до нее, ощутит ее запах. Длинные каштановые волосы, легкий пушок на щеках, сливочная кожа, едва заметная россыпь веснушек. Скоро образ ее потускнеет, детали расплывутся, поблекнут, как старая фотография, а потом и вовсе растают в пустоте, и тогда Джемма станет для него бесполезной. И ее, как прежде других, придется заменять новой. Но пока что он видит девочку еще достаточно ярко. В его воображении она смотрит на него ясными голубыми глазами, протягивает ему руку, увлекая все дальше. Том улыбнулся, и на этот раз девочка улыбнулась ему в ответ. Она хотела этого не меньше, чем он, маленькая сучка. Он взял ее за руку, такую ледяную на ощупь, она по-прежнему улыбалась, будто подталкивая, призывая его продолжать… Медленно увлекая ее в темную глубину церкви, Том опять почувствовал, как мощной приливной волной взыграла его кровь.

13

Донован затормозила у дома Тартальи на Шепердс-Буш и заглушила мотор. Весь день она раскатывала по поручениям и в участок заглянула так, мимоходом. Тарталью она видела мельком, когда он поднимался по лестнице, вернувшись после поездки с Кеннеди, а она уходила проследить очередную ниточку, ведущую, как оказалось, в еще один тупик. Приостановившись на площадке, он наскоро рассказал о разговоре с Кеннеди, и они условились встретиться после работы у него, опрокинуть по стаканчику на сон грядущий и все обсудить без помех. Во время расследования дела Бартона Донован еще не работала в команде Кларка, однако она не могла не согласиться с Тартальей: Кеннеди прямо-таки упивается собой. Каким-то манером он умудрялся вселить во всех детективов чувство, будто они заполучили в свои ряды знаменитость. Особенно впечатлилась Иветт Дикенсон, даже попросила Кеннеди подписать ей его книгу о составлении психологического портрета преступников. Кеннеди проглотил это как должное и, сверкая ослепительно белыми зубами, начертал большими буквами с завитушками автограф, а Иветт, несмотря на свою беременность, пожирала его глазами, будто школьница-подросток. Смотреть — с души воротило. Кеннеди, казалось, не замечал вызванной его персоной суматохи. Все внимание он сосредоточил исключительно на Кэролин Стил. Истинный характер их отношений Донован пока не постигла, но пребывала в твердой уверенности, что эти отношения выходят за рамки сугубо служебных. Правда, Стил обращалась с Кеннеди скорее как со старым другом, чем как с любовником. И, возможно, даже не замечала взглядов, какие тот на нее бросал. А может, ей это было неинтересно. Но понаблюдать за этой парой попристальнее все-таки стоит.

Сквозь плотные шторы, закрывавшие окна гостиной Тартальи, пробивался свет, однако, когда Донован позвонила в дверь, реакции не последовало. Она набрала его домашний номер по сотовому, включился автоответчик. Может, Тарталья устал ее ждать? А может, выскочил в магазин за пинтой молока… или решил наскоро выпить в одиночку. Донован была уверена: он скоро вернется. Тарталья не из тех, кто забывает о назначенных встречах. Принялся моросить дождик. Сэм забралась в машину, включила мотор в надежде согреться и не отводила глаз от дороги. Днем, когда она встретила Тарталью, из него только что искры не сыпались. А чего бы вы хотели — после трех-то часов в обществе Кеннеди! Но Донован чувствовала: причина не только в этом. Натянутость между Тартальей и Стил была очевидна для всех, атмосфера в отделе установилась тяжелая, тревожная, как перед бурей. Хотя оба из кожи лезли, стараясь проявлять вежливость, оба выказывали готовность, даже чрезмерную, выслушать мнение другого, а все-таки напоминали они пару собаченций со вздыбившейся шерстью, с опаской кружащих одна вокруг другой, готовых ринуться в драку. Донован только надеялась, ради самого же Тартальи, что он сумеет обуздать свой темперамент и не натворит глупостей.

Это Корниш во всем виноват! Тарталью за его горькое чувство обиды Донован не винила, да и никто не винил, во всяком случае, из тех, кто служил непосредственно под его началом. Сажать им на голову Стил не было ни малейшей необходимости. У Корниша недостало смелости контролировать расследование самостоятельно, предоставив руководить им Тарталье. Самосохранение — вот девиз Корниша, и он позаботился о гарантиях: пусть, в случае чего, полетит голова Стил, а не его собственная. Если Стил проведет дело успешно и убийцу схватят, то все заслуги в конечном счете припишут ему. Ну а если провалит, Корниш тихонько отодвинется в сторонку — пусть во всем винят ее. Любопытно, гадала Донован, а сама Стил врубается в ситуацию? И была ли у старшего инспектора альтернатива?

Прождав еще несколько минут, Донован уже собиралась оставить записку и уезжать, когда заметила Тарталью, мелькнувшего под уличным фонарем. Он выбежал трусцой из-за поворота, от дальнего конца дороги. Донован выбралась из машины, щелкнула замками и спряталась под зонтик, наблюдая, как он трудолюбиво чешет по тротуару в ее направлении. Заметив девушку, он помахал.

— Удачно, что я опоздала, — заметила она, когда Тарталья, тяжело отдуваясь, подбежал к ней. Волосы у него намокли, по лицу стекала вода, спортивные шорты и кроссовки — хоть выжимай, мокрая белая майка липла к телу. Но, черт побери, до чего ж шикарно, роскошно он выглядит даже и в таком виде! — подумала Донован, надеясь, что Тарталья не сумеет по лицу прочесть ее мысли.

— Извини, — выговорил он между двумя глубокими вдохами. Откинул с лица волосы, пригладил их и начал растирать ноги. — Думал, ты задержишься, вот и выскочил пробежаться. Помогает прочистить мозги.

Донован зашагала следом за ним по дорожке:

— А не лучше просто бросить дымить?

Обернувшись, он ухмыльнулся, все еще тяжело переводя дух:

— Как ты, да? Видел я, не думай, как ты сегодня с утреца на парковке курнула. И еще воображаешь, будто ты бросила?

— Нечего меня стыдить! Приспичило позарез, и все дела. Слушай-ка, а я тебе подарок привезла.

— Да ну! Интересно, какой? — Марк, нашаривая ключи, бросил взгляд на пластиковый пакет в руках у Сэм.

— Запись обращения к свидетелям в вечернем выпуске «Кримобзора». Специально домой заехала, чтоб ее захватить. Несмотря на все твои высказывания, подумала, может, тебе все-таки захочется посмотреть.

Тарталья бросил на Донован испепеляющий взгляд:

— Ага, только этого мне и не хватает для полного счастья! — Отперев замок, он придержал для нее дверь.

— А что, Стил неплохо выступила. Так доходчиво все изложила.

— Надеюсь, из этого выйдет толк. И нам подбросят какую-нибудь новую информашку. — Тарталья запер за ними дверь. — Пойду приму душ. Если телефон зазвонит, ответь, ладно? Вдруг это Салли-Энн.

— Есть новости из больницы?

— Извини, надо было сказать тебе сразу. Она ведь уже звонила. Часа два назад Трэвор вышел из комы.

— Слава богу! — обрадовалась Донован. — Новость фантастическая!

— Салли-Энн на полную громкость пустила ему в самое ухо музыку Эминема, — ухмыльнулся Тарталья, — и через десять минут Кларк открыл глаза.

Представив себе картинку, Донован расхохоталась:

— Очень типично для Трэвора. А он заорал, чтоб она выключила эту дрянь?

— Скорее всего. Но это единственный проблеск света за последние чертовы сутки. Салли-Энн обещалась перезвонить, как только узнает, когда можно будет навестить Кларка. — Направившись в коридор, Тарталья неопределенно махнул рукой в сторону дивана. — Включай там музыку и располагайся как дома. По-моему, в холодильнике имеется открытая бутылочка приличного белого винца, а может, и красное найдется на решетке, рядом с раковиной. Я — недолго. Потом приготовим чего перекусить. Помираю с голодухи.

Донован положила пакет на стеклянный, отделанный хромом журнальный столик, сняла пальто и прошла на кухню, где отыскала в холодильнике открытую бутылку итальянского «Гави». Плеснув в бокал, она прихватила вино в гостиную, где перебрала необычную коллекцию музыкальных дисков Тартальи: среди них были и незнакомые ей итальянские оперы, и хип-хоп. В конце концов Донован выбрала старый диск Моби. Поставила его в плеер и устроилась в удобном кожаном кресле у окна.

Потихоньку расслабляясь, Донован оглядывала комнату, высматривая, нет ли каких — хоть самых мелких — следов женского присутствия. Сцену в кабинете доктора Блейк она не забыла. Но нет, никаких предательских признаков. И вообще ни следа чего-нибудь интересненького. В квартире царит неправдоподобная аккуратность, никакой типичной холостяцкой небрежности, неосознанной или нарочитой, ассоциирующейся у Донован с другими мужчинами — коллегами и друзьями. Все имеет свое место и предназначение. Длинные ряды компакт-дисков. Книги расставлены в алфавитном порядке. Безупречные ряды бокалов, посуды, винных бутылок и разных кухонных принадлежностей в шкафчиках. В сравнении с их с сестрой уютным домом, где всюду раскиданы вещи, квартира Тартальи сияла прямо-таки клинической чистотой. Никаких семейных фото, личных вещиц, сентиментальных безделушек, привезенных из отпуска или сбереженных в память о личных отношениях. Зная Марка, трудно представить, будто он просто поленился создать для себя теплый дом. Скорее, тут чувствуется намеренный выбор.

Хотя чрезмерная аккуратность была чужда Сэм, ей все равно нравились пустые белые стены.

Одна-единственная большая черно-белая фотография висела над камином. С бокалом в руке Донован встала и подошла рассмотреть ее получше. Безыскусный, но трогающий душу снимок. По залитой солнцем мощеной улице шагает молодая женщина, быстрым взмахом руки отводя с лица темную прядь волос. Полностью погрузившись в свои мысли, она как бы не осознает, что ее фотографируют. Фоном позади — высокий арочный дверной проем и горящая над ним большими неоновыми буквами вывеска «Бар Тото». По одну сторону на каменной стене вырезана фраза на латыни. Если судить по одежде и туфлям женщины, сделан снимок в конце 50-х или начале 60-х годов. Снимок напомнил Донован «Сладкую жизнь», единственный итальянский фильм, который она видела. Фотографировали в Италии, это ясно, но есть ли еще причина, почему Тарталья выбрал это фото? Правда, кадр очень эффектный.

Донован продолжала разглядывать фотографию, погружаясь в уличную сценку, придумывая историю женщины. Из задумчивости ее вырвал телефон. Донован взяла трубку, ожидая услышать голос Салли-Энн.

— Марк дома? — осведомился женский голос с легким шотландским акцентом.

— Он принимает душ, — ответила с мгновенно вспыхнувшим любопытством Донован. Не Фиона Блейк, определенно.

Короткая пауза.

— Надолго он там застрял?

— Трудно сказать. Он только что вернулся с пробежки. Я — Сэм Донован. Мы с ним работаем в одном отделе. — Что-то в голосе женщины заставило ее пуститься в объяснения.

— А-а, — чуть разочарованно протянула звонившая. — А я — Николетта, его сестра. Пожалуйста, напомните ему, что он приглашен в это воскресенье к нам на обед. Джон и дети — все его ждут не дождутся. Придут Джанни с Элайзой и еще несколько друзей. Так что скажите ему — никаких отказов.

Гадая, как прореагирует на такой приказ Тарталья, Донован положила трубку, как раз когда в дверях появился он сам: босой, в джинсах, в просторной с открытым воротом рубашке. Он энергично вытирал волосы полотенцем. Донован пересказала поручение.

— Тьфу, черт! — Тарталья швырком отправил полотенце в маленький коридор, ведущий вглубь квартиры. — Я уже три года в убойном отделе служу, но сколько бы я ни объяснял, что у меня и выходные бывают заняты, Николетту не проймешь. По ее мнению, любое расследование можно послать на хрен. Воскресенье — это святое, ничто не должно помешать семье собраться вместе, пусть хоть десять человек лежат в морге мертвыми. Так, мне до зарезу требуется выпить!

Тарталья прошагал на кухню, вернулся с бутылкой вина и наполнил доверху большой бокал. Громко выдохнув, он умостился на середине дивана и закинул босые ноги на журнальный столик.

— Господи, ну и пакостный сегодня выдался денек! Того гляди, мне придется выполнять приказы и этого козла Кеннеди.

Донован уже давно не видела его таким измученным: под глазами залегли похожие на синяки черные тени, на подбородке густая щетина, значит, не брился с раннего утра. Наверное, ему просто нужно хорошенько выспаться, хотя такой приятности в обозримом будущем не предвидится. От всей души Донован понадеялась, что только недосып всему и причина.

Она уселась, сбросив туфли, и наклонилась помассировать уставшие ноги:

— Значит, Кеннеди настаивает, чтобы ты бросил заниматься расследованием смерти Мэрион Спир.

Тарталья кивнул:

— По мнению нашего эксперта, Спир не совпадает с портретами жертв. Но мне по фигу, что он там лепечет. Лично я считаю, расследование продолжать стоит.

— Что заставляет тебя так думать?

— Вот это и это, — ткнул он кулаком себе в сердце и живот. — Кое-что, о чем бесхребетный идиот вроде Кеннеди и понятия не имеет.

Сэм поразил накал эмоций в его темных глазах. Никогда прежде она не видела его таким и не совсем понимала, почему он принимает ситуацию так близко к сердцу. Обычно чутье Тартальи вело его по верной дорожке, но полицейский, распутавший дело, следуя инстинкту и интуиции, — это всего лишь расхожий штамп детективных романов. Вероятно, ненависть к Кеннеди затуманила ясность Марковых суждений.

— Ты раскопал что-то еще?

— Я наконец-то связался с матерью Мэрион. Она по-прежнему живет в Лестере, откуда Мэрион родом. Мать сообщила мне кое-какие сведения о жизни Мэрион, правда, почти все они были мне известны из досье. Очевидно, Мэрион, приехав в Лондон, работала агентом по недвижимости сначала в Актоне, а затем в Илинге. В день, когда она погибла, она водила клиента осматривать квартиру. После чего ее больше никто не видел. Находилась квартира совсем близко от парковки, с крыши которой она упала.

— Выяснили, кто это?

— Да, — покачал головой Тарталья, — его в свое время разыскали и вычеркнули из списка подозреваемых. Но мне все-таки хотелось бы потолковать с ним самому, а заодно и со служащими из риелторского агентства. Мне показалось, когда я читал досье, что расследование дела провели весьма поверхностно. По словам матери Мэрион, знакомых у ее дочки в Лондоне было немного и она чувствовала себя одинокой. Накануне гибели Мэрион даже подумывала о возвращении в Лестер.

— Ты действительно уверен, что ею стоит заниматься?

— Да, — кивнул Тарталья. — Мы блуждаем в потемках. Все записи в компьютере Элли Бест стерты, с другими смертями девочку связывает только кольцо. Сегодня прислали копии электронных писем из компьютера Лауры Бенедетти, но и они ничего не добавили. Пребольшой сюрприз — они почти идентичны мейлам в компьютере Джеммы, хотя в этих убийца подписывается Шон, а не Том. И опять — никакого ключа. Как же он все-таки вышел на Элли? И кто он есть на самом деле? Так что у нас — «нада», то есть ноль!

— Может, сработает трюк с «Кримобзором»…

— Сама знаешь, откликов обычно лавина, — пожал он плечами. — Но в запутанных делах они редко когда бьют в точку. Взять все то же дело Бартона. После обращения Трэвора с экрана поступила масса звонков, и мы ухлопали уйму времени, просеивая их. В результате ни один не помог.

Донован потихоньку впадала в уныние.

— Я все равно не понимаю, отчего ты так упорно настаиваешь, что следует углубляться в дело Спир?

Тарталья, щедро отхлебнув из бокала, поставил его на столик и досадливым жестом скрестил на груди руки:

— Все просто. Лаура Бенедетти вовсе не обязательно была первой жертвой Тома.

— Но девочка стала первой, кто вписался в известную нам схему.

— Том ведь не выпрыгнул из пустоты законченным психопатом. Он наверняка убивал раньше или хотя бы пытался. Обычно в подобных сюжетах все катится по нарастающей.

— Но мы просмотрели отчеты коронеров…

— …не зная при этом, что именно искать. Опять как в случае Майкла Бартона. Начинал он как мелкий воришка и только потом превратился в насильника и убийцу.

— Ты хочешь сказать, женщину Бартон убил случайно?

— Лично я сильно сомневаюсь, что он в тот вечер вышел на дело, имея в голове сложившийся план убийства. Он действительно избивал своих жертв, жителей тех домов, что он грабил, с каждым разом все более жестоко. Но душить Джейн Уитерс, думаю, все-таки не намеревался. Женщина никак не желала уступать ему. В отличие от других, она все кричала и кричала и яростно отбивалась. А Бартону во что бы то ни стало требовалось подчинить ее себе, заставить умолкнуть, иначе его могли схватить. Он потерял голову, его занесло, и то, что задумывалось как изнасилование, обернулось убийством.

— Но, насколько я помню, он убил еще четырех женщин. К такому количеству жертв не применима категория «случайность».

— Что творилось в его мозгу, осталось нам неизвестным. Этот ублюдок не пожелал говорить. Возможно, когда он душил бедняжку Джейн, то вдруг обнаружил, что убийство совсем по-новому возбуждает его. Много чего он сотворил с ней уже после ее смерти. Возможно, в тот момент он даже не сознавал, жива женщина или мертва.

Донован помолчала, допивая вино, и спросила:

— А почему ты так настроен против доктора Кеннеди? Очень даже согласна, он — настоящий козел, да ведь таких вокруг тьма, а ошибки мы все делаем. К тому же у него и удачи случались.

— Не спорю, — покачал головой Тарталья. — Но понимаешь, Патрику Кеннеди дело Бартона представлялось всего лишь логической задачей. Он начисто забывал, что преступления бьют по реальным женщинам, из плоти и крови. Что у них есть семьи, мужья, дети… — Голос у него сорвался, и только паузы он сумел продолжить: — Для Кеннеди все это было игрой. Он наотрез отказывался допускать, что и он может ошибаться, и это стоило нам немало впустую потраченного времени. А при расследовании, тебе ли не знать, драгоценна каждая минута. И двух последних жертв, по моему мнению, могло бы и не быть. Они расплатились жизнью за самонадеянность доктора Кеннеди, — горько заключил он.

— Но тебе ведь необязательно было его слушать!

— Нет. Но попробуй отфильтруй зряшный шум, особенно когда производит его так называемый эксперт. Тут, пожалуй, усомнишься и в своих инстинктах. А вдруг бы мы ошиблись? Трудненько было бы объяснить начальству, почему мы не прислушались к мнению эксперта.

— Да, задним числом все видится ясно и просто.

— А то! Но мы с Трэвором все равно себя виним. Не обращай мы столько внимания на мнения Кеннеди, уверен, Бартона мы схватили бы гораздо быстрее. Вот почему на этот раз я твердо намерен полагаться на собственное чутье. Будь Трэвор с нами, он точно поддержал бы меня.

— Значит, ты не сомневаешься, что Мэрион Спир — ранняя жертва нашего Тома?

— Сомневаюсь, да еще как! Но пока мы никого, кроме нее, не обнаружили. Сейчас нам просто необходимо отыскать его первые жертвы. Его неуклюжие, провальные покушения на убийства, совершенные в ту пору, когда Том еще не отточил своего мастерства. Вот наш самый верный шанс схватить его. Если только прямо с неба нам не свалится какой-нибудь подарок.

— Мы ищем только в Лондоне. Том мог убивать и в других местах.

— Вполне вероятно. Но ты же знаешь, как трудно продвигаться вперед, когда нет централизованного архива. Я не убежден, что и в Лондоне мы отыскали все его жертвы. Однако расширять поиски и уходить за пределы Лондона — немыслимо. У нас нет людей, нет пока и достаточных оснований. Хорошо бы, «Криминальный обзор» сделал за нас эту работенку. Очень скоро мы узнаем, случалось ли нечто похожее в других регионах страны.

— Как считаешь, почему он убивает девушек в разных кварталах Лондона? Чтобы его труднее было выследить?

— Подобное соображение приходило мне на ум. Но сейчас, когда газеты погнали такую волну, не так-то легко ему будет проделывать свои фокусы.

Донован, прикрыв глаза, откинулась в кресле, потирая виски. Ее охватила непонятная растерянность. За то недолгое время, что она провела в отделе Кларка, ей приходилось принимать участие в расследовании нескольких жестоких убийств. Их нельзя было воспринимать без гнева и отвращения, и Донован каждый раз ужасно переживала. Однако все эти убийства совершались в своем, близком кругу, в результате семейной ссоры или в припадке неконтролируемого взрыва злобы по отношению к родственнику, другу или коллеге по работе. Ни одно не подготовило ее к безликому ужасу серийных убийств.

— Он ведь не остановится, правда? — тихонько спросила она наконец.

Тарталья отрицательно покачал головой:

— Он уже завелся. И если нам так и не удастся выявить связи между Лаурой, Элли и Джеммой, единственный способ схватить его — выжидать, пока он убьет снова. А тогда одна надежда, что при том звоне, который подняла пресса, он подставится.

Тарталья потянулся было за бокалом, но раздался телефонный звонок, и он поднялся взять трубку. Почти сразу по его тону Донован поняла: звонит совсем не Салли-Энн. После короткого обмена репликами Тарталья схватил со столика карандаш и листок бумаги, наскоро что-то записал и бросил трубку.

Потянувшись, он зевнул и снова рухнул на диван:

— Наша обожаемая Кэролин. Вся в восторге от своего появления в телевизоре.

— Звонила поделиться своими восторгами?

— Не только. В отдел уже позвонил какой-то парень. Говорит, ему кажется, он видел убийцу Джеммы. Он наблюдал, как под вечер какой-то тип на всех парах выскочил из церкви. Сейчас проверяют, сходится ли по времени. Есть вероятность, что мы получим более точное описание убийцы.

— Помчишься на встречу со свидетелем?

— Нет. О встрече договорились на завтрашнее утро, на восемь. В участке Илинга. Очевидно, звонивший живет где-то поблизости. Приезжай обязательно.

Донован кивнула, тихо радуясь, что свидетель не захотел прибыть в участок, скажем, к шести утра. Для заявления в «Кримобзоре» портрет убийцы составили нарочито расплывчатый. Интересно, совпадут ли новые свидетельские показания с описанием, данным миссис Брук.

— Это чудненько увяжется с дальнейшим расследованием по делу Мэрион. Копнем еще раз риелторское агентство и последнего клиента Мэрион Спир. — С довольной улыбкой Тарталья потер руки. — А между тем мне просто позарез требуется чего-нибудь проглотить. Давай-ка закажем еду на дом и поглядим по телику на нашу красотку Кэролин. Как знать, может, ее еще и на «Оскара» номинируют. — Тарталья уже потянулся к телефону, но тут в дверь позвонили.

Донован вопросительно взглянула на Марка:

— Кого-нибудь ждешь?

— Решительно никого.

Удивленный не меньше Донован, Марк отправился в прихожую. Возле ступенек крыльца стояла женщина, укрывшаяся от дождя под большим зонтом. Тарталья не сразу разглядел, что это Фиона Блейк. В полной растерянности он уставился на нее.

— Проходила вот мимо и увидела, что у тебя горит свет, — проговорила Фиона. И, чуть запнувшись, спросила: — Можно войти?

Несвязное какое-то объяснение. Как она могла проходить мимо, если живет на другом конце города? Хотя лицо ее скрывала тень, Тарталья все-таки разглядел, что Фиона при параде: волосы распущены и красивой глянцевитой волной падают на плечи, на губах под светом фонаря блестит помада. Любопытно, как это она в такой час вдруг очутилась в его квартале? Какая-то часть его души так и рвалась пригласить ее в комнату, он отдал бы за это что угодно, однако трезвый рассудок подсказывал: ничего подобного делать не следует. На сердце еще не зажили ссадины после всего, что было. Тарталье припомнились фотографии в кабинете Фионы и кольцо на ее пальце… К тому же в гостиной сидит Донован. Пожалуй, выбор за него уже сделан и соблазн с его пути, слава богу, устранен.

— Не самый удачный момент, — промямлил Тарталья и, увидев ее напрягшееся лицо, мигом смекнул, что ляпнул не то. Он засек взгляд Фионы: глаза ее остановились на его босых ногах, перепрыгнули на полупустой бокал в руке. Вдруг он осознал, что из комнаты плывет тихая музыка, и до него дошло, как это все выглядит.

— Да, я вижу, ты очень занят, — ледяным голосом заметила Фиона.

— Работаю…

— Работаешь, значит? Ну да, конечно. Ты вечно работаешь. Что ж, ладно. Может, в другой раз. — И, перекинув сумочку через плечо, Фиона решительно зашагала через двор.

— Фиона! Погоди! Все совсем не так! — Не успев договорить, Тарталья почувствовал, что сморозил очередную глупость.

Приостановившись у калитки, она обернулась, чуть покачиваясь на очень высоких каблуках, и внимательно посмотрела на него:

— Совсем — не как?

— У меня сидит коллега. Мы обсуждаем наше расследование. — Тарталья сам не понимал, с какой такой стати вдруг кинулся оправдываться перед Фионой, но все равно оправдывался.

— Я просто подумала, нам нужно поговорить, вот и все. — Она, конечно, не поверила ему. — Но, как ты справедливо заметил, момент не самый удачный. Извини, мне не следовало приходить.

— Мне тоже хочется поговорить. Правда. Но не сейчас.

Она колебалась, неуклюже переступая с ноги на ногу, будто ей были тесны туфли.

— А когда?..

— Я тебе позвоню, — пообещал он, надеясь смягчить ее, хотя сам был не уверен — а надо ли?

Фиона недоверчиво покачала головой, отвернулась и, не сказав больше ни слова, вышла на улицу.

Мысли у Тартальи метались. Ощущая себя глупым и бестолковым, он смотрел, как уходит Фиона, слушал цоканье каблуков по мокрому асфальту. Потом вернулся в дом и захлопнул за собой дверь.

Немного постоял в прихожей, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не кинуться за ней следом.

Донован по-прежнему сидела в кресле у окна, подобрав под себя ноги. По лицу ее бродила неопределенная ухмылка. Стены в доме были тонковаты, и она, вероятнее всего, услышала разговор на крыльце.

— Наверно, мне лучше уйти, — проговорила она и неторопливо отхлебнула вина, демонстрируя полнейшее нежелание двигаться с места. — Я вовсе не хочу путаться под ногами…

— Никуда ты не пойдешь, — отрезал Тарталья. Он подошел к столику и долил свой бокал. Как ни странно, но он вдруг почувствовал облегчение, что Донован оказалась тут, и был благодарен ей за компанию.

— Это была доктор Блейк? — осторожно спросила она.

Тарталья кивнул.

Донован отставила бокал, спустила на пол ноги и поднялась:

— Давай я в самом деле пойду. А ты позовешь ее обратно.

— Не самая удачная идея.

Вздохнув, Сэм понимающе кивнула:

— Да уж, Марк. Что и говорить, жизнь не всегда простая штука, верно?

Тарталья с легкостью расшифровал ее мысли: он думает не головой, а членом. Что ж, возможно, Донован и права.

— Я не хочу это обсуждать! — твердо сказал он. — Давай же наконец закажем это чертово карри.

…Пронзительный ветер гулял над Хаммерсмитским мостом, повисшим над Темзой, неся с собой ледяную изморось. Келли Гудхарт остановилась, прикрыла глаза и прислушалась: ветер свистел в готических башенках опор, завывал высоко наверху в металлических конструкциях. Воздух был просто студеный, она почти не чувствовала пальцев на ногах, они занемели в промокших насквозь туфлях, пальцы на руках скрючились от холода. Ничего, скоро все это не будет иметь значения. Уже почти полночь, и ждать осталось недолго.

Последний раз, когда она стояла тут, почти на этом самом месте, рядом с ней был Майкл. Они долго гуляли по пешеходной тропе вдоль берега и задержались на мосту, чтобы полюбоваться закатом. А потом отправились в Хаммерсмит, в «Голубку», выпить по маленькой перед возвращением домой к ужину. Вечер был воскресный, осень выдалась необычайно теплая. В пабе они устроились на уютной террасе с видом на реку, наблюдали, как весельные лодки бороздят воду. Они были так счастливы и довольны жизнью! Смотрели на темнеющий силуэт школы Святого Павла напротив, на школьные игровые площадки. В этой школе Майкл когда-то учился.

Ровный въедливый гул самолета заставил Келли открыть глаза. Она прислонилась к кованой, ажурного литья балюстраде, вглядываясь вдаль, через полосу воды. На берегу она с трудом различила среди других старых домов паб «Голубка», огни его светились даже в такой поздний час. При воспоминании о счастливых временах на глаза ей навернулись слезы и потекли, мешаясь с дождем. Сейчас все казалось таким далеким.

Не желая больше думать о прошлом, Келли подставила лицо ветру и стала смотреть на Темзу, крепко вцепившись в деревянные перила: переливались на берегу огни современных офисных зданий, на фоне облачного ночного неба чернели силуэты переоборудованных складов. Река забралась высоко на стену, отсветы неоновых фонарей, вытянувшихся цепочкой вдоль берега, рябили на черной воде, издалека казавшейся такой обманчиво спокойной. Дальше Темза резко выгибалась вправо, к Фулему и Челси, где через нее тоже были перекинуты мосты, но их заслонял поворот. Противоположный берег тонул в темноте, граница воды почти неразличимо сливалась с сушей.

Старомодные фонари на мосту отбрасывали на бурлящую внизу воду редкие розовато-желтые озерца, стремительно проносилось мимо течение, волоча с собой различные обломки и коряги. Попристальнее вглядевшись, Келли различила ветку, а может, и небольшое, вывернутое с корнями деревце, костлявой рукой выдирающееся из воды, на миг пойманное дужкой света и тут же затянутое под мост. Рука словно подманивала ее к себе. Келли ощущала скрытое притяжение воды, вода зазывала ее — приветливо, гостеприимно. Слава богу, скоро темнота, окутывавшая ее так долго, наконец рассеется.

Келли уловила шуршание шин: к ней приближалась по мосту машина. Фары на мгновение ослепили женщину, и она отвернулась, отступила в тень массивной опоры, спрятав руки в карманы. В такой час движение на мосту почти застыло, она сосчитала — это была всего лишь четвертая машина за последние десять минут. Да еще прошел случайный пешеход — пожилой мужчина, выгуливающий лабрадора. Спасаясь от холода, он кутался в плащ, глубоко, чуть ли не на нос, надвинул шляпу и даже не взглянул на нее. Ей стало невмоготу стоять на месте, не только из-за холода, но и потому, что нервы были натянуты до предела, и она прошлась по мосту, слушая гулкое эхо своих шагов. Мысленно Келли снова пробежалась по списку дел: записка и деньги для приходящей уборщицы оставлены на виду на кухонном столе вместе с ключами от ее машины и письмом брату. В нем она указала номера банковских счетов и составила опись другого имущества; там же лежало ее короткое завещание с распоряжениями о похоронах. Столько оставалось болтающихся концов, незавершенных дел! Но теперь все в порядке, уговаривала она себя. Она ни о чем не забыла.

Келли читала, что утонуть — это очень приятный способ уйти из жизни. Когда легкие наполняются водой, ты будто взлетаешь в небеса, ощущаешь эйфорию, паришь. А в такую ночь если и не утонешь сразу, то умрешь от гипотермии — говорят, и эта смерть легка. Плавает она не очень хорошо, так что, вероятнее всего, утонет сразу. Да не все ли равно? Важно одно — пусть все случится сегодня.

Келли взглянула на часы. Чуть за полночь. Он сказал, что приедет на метро, и, остановившись, она оглядела мост до самого Хаммерсмита, напряженно вглядываясь, стараясь уловить малейшее движение. Никого. Опаздывал он всего на несколько минут, но она уже начала беспокоиться. Когда они разговаривали сегодня утром, он твердо обещал ей, что придет на мост, не подведет ее. Келли потерла большим пальцем кольцо, покрутила на пальце.

Она нервничала: что же ей делать, если вдруг он все-таки не придет? В одиночку ей на такое ни за что не решиться; впрочем, мысль прожить хотя бы еще один день тоже была нестерпима. Нет, он, конечно же, не подведет.

Стараясь успокоиться, Келли зашагала опять, посильнее топая, чтобы согреться. Она дошла почти до другого конца моста, когда глаза ее засекли вдалеке движение. Кто-то энергично шагал к ней с противоположной стороны. Келли в нерешительности приостановилась и пристально вгляделась в темноту, дыхание перехватило. Силуэт как будто мужской. Может, наконец-то он? Пока человек приближался, она тщилась разобрать под оранжевым светом фонаря черты его лица, но и без того была уверена: она узнала высокую широкоплечую фигуру, размашистую походку. На глаза Келли навернулись слезы, она резко выдохнула, горло стиснуло от дикого облегчения. Келли крепко обхватила себя руками. Глупо было так нервничать. Он пришел, как и обещал. Ликуя, она смотрела, как он подходит все ближе.

14

Размашистыми шагами Тарталья вошел в комнату № 3 полицейского участка в Илинге. За столом, погрузившись в беседу, друг против друга сидели молодой мужчина и Донован.

— Извините, что заставил вас ждать. — Тарталья шумно прихлопнул ногой дверь.

Донован кинула на него недоуменный, вопросительный взгляд. Мужчина улыбнулся и добродушно пожал плечами, словно бы времени у него было навалом.

— Да ничего страшного. Сержант Донован распрекрасно со мной беседовала. Я как раз дошел до середины.

— Это Адам Залески, — назвала мужчину Донован. — Он рассказывал мне о человеке, который выбегал из церкви, где погибла Джемма. Он его видел совсем близко.

Залески опять легко улыбнулся Донован и, откинувшись на стуле, подтолкнул повыше очки на носу. Молодой, стройный, темные волосы очень коротко подстрижены и влажно блестят — на улице по-прежнему льет. В скромном сером костюме и простом синем галстуке, в полицию он явно зашел по пути на работу.

Тарталья бросил мотоциклетный шлем и перчатки в угол и начал возиться с молнией на промокшей куртке. Такое облегчение хоть ненадолго сбросить ее! Он несколько раз энергично встряхнул куртку, разбрызгивая капли, и водрузил ее на вешалку у двери. Рекламировалась куртка как водонепроницаемая, однако Тарталья сейчас чувствовал себя так, будто ледяной дождь забрался ему даже под кожу. В душной маленькой комнатке щеки у него разгорелись, но руки все еще казались кусками льда.

Да, день как-то не заладился с самого начала. Почему-то он вдруг проспал, а когда проснулся, его мутило, и голова казалась тяжелой, точно свинцом налита. Частично виновата, конечно, жирная еда, которой они с Донован угостились накануне вечером, а частично — полбутылки «Бароло», которые он опрокинул в одиночку после ухода Сэм, стараясь изгнать из мыслей Фиону. Тарталья переборол себя и выполз на улицу. Ему сделалось еще гаже: вовсю поливает дождь, дорога блестит, как трек со скользким покрытием, и поток машин гуще обычного.

Тарталья и сам терпеть не мог опаздывать, и терпеть не мог, когда опаздывали другие. Любые опоздания непростительны. Сейчас, подойдя к столу и оглянувшись на часы у дверей, он увидел: дело обстоит еще хуже, чем ему представлялось. Сорок пять минут! Да это не опоздание, а катастрофа! Тяжко вздохнув, Тарталья покачал головой. Он злился на себя, усаживаясь рядом с Донован напротив Залески. Никак не мог сосредоточиться, взять себя в руки; ему отчаянно хотелось крепкого черного кофе, большую чашку. А еще — выкурить бы пару-тройку сигарет да пожевать чего-нибудь.

Однако придется подождать, пока они не закончат с Залески. Ладно, будем надеяться, беседа не затянется.

Тарталья вынул из кармана блокнот и ручку, скорее ради проформы: он видел, что Донован уже старательно записывает показания.

— Не возражаете, — встал Залески, — если я сниму пиджак? Тут у вас как в Сахаре. — Голос у него оказался невыразительный, слегка хрипловатый, как будто простуженный. Акцента — никакого.

Аккуратно повесив пиджак на спинку стула, Залески уселся и положил руки на стол, готовый приступить к делу. Оказывается, пиджак скрывал хорошо развитую мускулатуру свидетеля: безупречной белизны рубашка туго натягивалась на груди и предплечьях.

Залески, возможно, и умирал от жары, но Тарталья все еще мерз. Потирая руки, чтобы поскорее восстановить кровообращение, Тарталья навалился на стол.

— Пожалуйста, повторите мне коротенько то, что рассказывали сержанту Донован.

— Пожалуйста. Это нетрудно. — Залески пожал плечами и одарил Тарталью обаятельной улыбкой. — Я шел по Кенилуорт-авеню. Когда проходил мимо церкви Святого Себастьяна, как раз и выскочил этот тип. Быстро так скатился по церковному крыльцу и выбежал в ворота. Даже не смотрел, куда бежит, и чуть было не налетел на меня.

— Вы сказали — чуть. Так все-таки коснулся он вас или нет?

— Коснулся? — озадаченно взглянул на Тарталью Залески.

— Если этот человек окажется тем, кого мы разыскиваем, и у него случился физический контакт с вами, нам потребуется одежда, в которой вы тогда были. Для экспертизы.

— А, понятно, понятно, — покивал Залески. — Нет, не коснулся. Только уставился на меня довольно злобно, хотя виноват-то был не я. Посмотрел, отвернулся и помчался себе дальше. Я услышал, как где-то ниже по дороге затарахтел мотор машины, потом машина отъехала. Больше я никого поблизости не видел, ну и решил — это его машина.

Рассказывал Залески спокойно, размеренно, словно взвешивая каждое слово: видимо, он осознавал значение мельчайших деталей. На суде он будет хорошим свидетелем. Если дело дойдет до суда.

— Машину вы видели?

— Только ее исчезающие хвостовые огни. Ведь уже совсем стемнело.

— Вы сказали, вам показалось, это — машина, а не фургон, — сказала Донован.

— Правильно. Мотор тарахтел не как у фургона, понимаете?

— Но того человека вы рассмотрели хорошо? — подсказала Донован.

— Я бы сказал, да, — кивнул Залески. — Он промчался очень близко, а над входом в церковь горит фонарь. Парень этот белый, чисто выбрит и приблизительно моего возраста, лет тридцати пяти-тридцати шести.

Тарталья внимательно вгляделся в Залески. Обычно он точно определяет возраст человека. Залески он бы больше тридцати не дал.

— А рост?

Свидетель примолк, задумчиво потирая подбородок.

— Не знаю даже… У меня — пять футов десять дюймов. А он, я бы сказал, чуть повыше. Но точно не уверен. Понимаете, все так стремительно произошло…

— Цвет волос какой?

— Каштановый. Волосы у него каштановые. Густые и довольно длинные.

— Светлого или темного оттенка?

— Светлее моих, это точно. Но свет от фонаря падал оранжевый, при таком освещении верно определить цвет волос почти невозможно.

Тарталья кивнул. Миссис Брук утверждала, что мужчина темноволосый, но она видела его издалека и при угасающем свете дня. Следовательно, будем считать, цвет волос у преступника между темным и каштановым.

— Лицо его, по вашим словам, вы видели ясно. Цвет глаз разглядели?

Залески опять поразмышлял, крутя ниточку от пуговки на манжете:

— Я бы сказал, светлые.

— Светлые? — переспросила Донован, сверяясь со своими записями и что-то приписывая внизу.

— Мне так кажется. Ведь если б были темные, то выделялись бы на лице даже при свете фонаря. А вот теперь, когда вы спросили, я начал сомневаться.

— Конечно. Вы же видели его только мельком, — согласился Тарталья, ругая себя, что слишком уж наседает на свидетеля. Случается, что свидетели, изо всех сил стараясь быть полезными, «вспоминают» даже то, чего на самом деле и не видели. Залески так рвется угодить, что вести с ним разговор следует с оглядкой.

— А не припомните, случайно, во что он был одет?

— Смешно, конечно… — Залески состроил гримасу. — Но помню я по-настоящему только его лицо. То, как он взглянул на меня. Вот что застряло в памяти. А остальное как-то расплывается. Хотя одет он был вроде бы в плащ. Так же, как вы одели мужчину при реконструкции сцены преступления. Руки держал в карманах. А вот какие на нем были брюки или туфли — без понятия. Все так быстро произошло. Вот он тут, а вот — его и след простыл.

Жаль, что Залески не запомнил лицо мужчины почетче. Пока они продвинулись совсем немного. Миссис Брук с того места, где она сидела, лица мужчины толком не разглядела. А Залески видел его вблизи, пусть всего-то доли секунды.

— Понятно. Как думаете, вы сумеете помочь нам составить его словесный портрет?

— Попробовать, конечно, можно.

— В какую сторону уехала та машина? Давайте условно считать, что она и вправду принадлежала этому типу.

— Вы говорили, — сверилась со своими записями Донован, — в сторону Поупс-лейн?

— Да, все верно.

— И в какое время это произошло? — уточнил Тарталья.

— После пяти, ну, может, в четверть шестого. Я как раз шел забрать из гаража свою машину. Оставлял ее на техосмотр и техобслуживание. Закрываются они в половине шестого, и я торопился: мне на тот вечер очень была нужна машина. Я уже рассказывал сержанту Донован все подробно, если пожелаете потом проверить детали. Возможно, в гараже вспомнят поточнее, когда я к ним приходил.

Проверят-то они всенепременно, но и сейчас понятно, что по времени рассказ Залески увязывается идеально. Сомневаться не приходится, он действительно видел Тома. Теперь важно, чтобы Залески сумел указать на Тома при опознании, в ряду похожих людей, если полиция того разыщет.

— А почему вы раньше к нам не пришли? — поинтересовалась Донован. — Разве вы не видели объявлений с обращением к свидетелям? Мы их расклеили на всех улицах по соседству с церковью.

— Той дорогой я редко когда хожу, — покачал головой Залески. — Живу я на противоположном конце Илинга, работаю в Южном Кенсингтоне. Обо всем, что случилось, я узнал только вчера вечером из «Кримобзора».

Захлопнув блокнот, Тарталья сунул его обратно в карман:

— А кем вы работаете, мистер Залески?

— Я гипнотизер.

— Выступаете на сцене?! — Тарталья едва подавил удивление. Ничего от шоумена или там актера в Залески не наблюдалось. Не похож он на гипнотизера, которого Тарталья представлял кем-то вроде ярмарочного фокусника. Скорее, напоминает заурядного бухгалтера или юриста из Сити.

Залески усмехнулся: с такой реакцией он явно сталкивался не впервые.

— Нет, ничего такого гламурного. Я — не Пол Маккенна. У меня всего лишь небольшой частный кабинет. Я не амбициозен, зато мне нравится то, чем я занимаюсь. По счетам платить хватает, вот и прекрасно.

Интересно, как человек умудряется зарабатывать на жизнь подобной профессией, — подумал Тарталья и спросил:

— Так что же вы делаете?

— Главная моя специализация — избавлять людей от фобий и вредных привычек. Клаустрофобия, страх перед полетами, всякое такое. Многие из тех, кто обращается ко мне, желают сбросить вес или бросить курить. — Он кинул взгляд на Донован и улыбнулся, будто между ними существовал какой-то секрет. — Это и есть мой хлеб с маслом. К счастью, спрос большой, и обычно мне удается добиваться отличных результатов. Как правило, требуется всего несколько сеансов.

— Все так легко? — скептически осведомился Тарталья, вдруг с вожделением вспомнив, что в кармане у него прячется полпачки сигарет. Курить ему хотелось до одурения.

— Для некоторых людей точно срабатывает, — не без вызова в голосе вмешалась Донован и тоже запихнула блокнот и ручку в сумку. — В фирме моей подружки начальство даже платит за то, чтобы сотрудников под гипнозом заставили бросить курить. Раньше она выкуривала по двадцать сигарет в день, а после сеансов гипноза не притрагивается к сигаретам.

Тарталья, все еще не убежденный, опять обратился к Залески:

— Вы на самом деле можете заставить меня, к примеру, бросить курить и пить?

Залески разулыбался:

— Для начала вы сами должны захотеть этого. Реальный гипноз совсем не то, что вам показывают в кино. Я не могу заставить вас сделать что-то, чего вы не хотите делать сами. Контролировать ваш мозг я не в силах.

— Тогда как же действует гипноз?

— Гипнотизер всего лишь помогает вам идти по дороге, которую вы уже выбрали себе сами. — Залески полез в карман висевшего на спинке стула пиджака, выудил визитку и протянул ее Тарталье. — Вот. Если пожелаете попробовать.

— Спасибо. Если, конечно, возникнет проблема, с которой я не сумею справиться сам… Что ж, думаю, на сегодня мы закончили. — Тарталья встал, за ним поднялись Залески и Донован. — Ближе к обеду я подошлю к вам человека насчет компьютерного фоторобота. Ваши показания необходимо записать на видео. К тому же нужен экземпляр, написанный вашей рукой и с вашей подписью.

Тарталья проводил Залески до дверей и показал, как пройти к стойке дежурного и к выходу. Как только Залески исчез из виду, Тарталья скомкал его визитку и швырнул, метя в мусорную корзинку. К его досаде, та шмякнулась на пол, не долетев.

— Ну ты в точности как мой папочка, — заметила Донован и, подобрав карточку, бросила ее в корзинку. — Он тоже вечно все кидает на пол.

Насколько Тарталье помнилось, отец Донован, бывший учитель английского, имел избыточный вес, седые волосы и было ему уже за шестьдесят. Тарталью, который был немногим старше Донован, замечание укололо.

— Что-то не верится, будто я хоть чем-то похож на твоего папашу. — Тарталья сорвал с вешалки куртку — под ней на линолеум уже натекла маленькая лужица — и яростно стряхнул с нее последние капли воды. — Ты и сама, признаться, не тянешь на Мисс Аккуратность. Когда я в последний раз заглядывал к тебе, комнаты напоминали цыганский табор.

— Ну что ты, я стараюсь. Да вот с Клэр мне никак не справиться. Ладно, не переживай. На самом деле ты совсем, ну ни капельки не похож на моего папочку! — Она с улыбкой похлопала Тарталью по руке, словно угадав его мысли.

Тарталья открыл дверь, нетерпеливо придержал ее для Донован.

— На Мэйн-стрит, совсем рядом с риелторским агентством, где работала Мэрион Спир, есть кофейня «Старбакс». Если поторопимся, успеем заскочить и перекусить на скорую руку до открытия агентства.

15

Подкрепившись тремя чашками кофе и непропеченными круассанами, Тарталья оставил Донован беседовать с Анжелой Графтон, владелицей риелторского агентства, а сам отправился на розыски Гарри Энджела, это ему Мэрион показывала квартиру в день своей смерти, он был последним известным полиции человеком, кто видел ее живой. Ливень, снизив напор, перешел в морось, и холодный влажный воздух приятно холодил лицо после спертой духоты кофейни. Тарталья отшагал несколько кварталов до книжной лавки Энджела и теперь чувствовал, что в голове у него немного прояснилось.

Тарталья изучил тощее досье Мэрион Спир и сделал вывод, что местный убойный отдел вел расследование ее смерти крайне небрежно. Учитывая обычную напряженку с кадрами, ничего удивительного в этом не было. Гарри Энджела опрашивали несколько раз. Но он крепко держался своей первоначальной версии: с Мэрион Спир он расстался у дверей квартиры, находившейся на Карлтон-роуд в Илинге. Свидетелей, которые опровергли бы его показания, не нашлось. Не обнаружилось также видимых мотивов убийства и никаких следов Энджела на месте преступления. В конце концов его оставили в покое.

В ходе расследования не всплыло и намека на злой умысел. Мэрион или упала с крыши парковки случайно, что представлялось маловероятным, или покончила жизнь самоубийством. Хотя предсмертной записки не нашли, Тарталья понимал, почему следствие остановилось на версии самоубийства: сыграли роль заявления матери Спир и ее подружки, делившей с ней квартиру. Обе утверждали, что Мэрион была несчастлива, ей было сложно найти в Лондоне друзей. Никто не стал копать глубже, не призадумался, как легко одинокая женщина вроде Мэрион могла пасть жертвой чьей-то недоброй воли.

Припоминая имеющееся в досье фото Мэрион, Тарталья размышлял, прав он или нет. Женщина она была привлекательная, но не то чтобы роковая красотка. Так, милая соседская девчонка, выглядевшая гораздо моложе своих тридцати лет, с темно-русыми, по плечи, волосами и мечтательным, ласковым выражением глаз. Возможно, у Тартальи разыгралось воображение, но в глазах девушки он разглядел грусть. У нее наверняка были ухажеры, кто-то, конечно же, проявлял к ней интерес. Однако, согласно всем свидетельским показаниям, Мэрион держалась замкнуто и редко ходила развлекаться. Кеннеди ошибается, считая, что она не соответствует психологическому портрету жертв этого убийцы. Да, Мэрион постарше Джеммы, Элли и Лауры и погибла несколько иначе, и все же общая тенденция просматривается. Все они были одиноки, все выпадали из своего окружения, все, хотя и по-разному, ранимы. Мэрион вполне могла привлечь внимание Тома.

Книжная лавка Энджела была втиснута в ряд других, окнами выходящих на Илинг-Грин зданий, через несколько домов от бара, где Тарталья с Кеннеди позавчера ели тапас. В соседстве с нарядным магазинчиком органических продуктов и шикарной французской кофейней книжная лавка смотрелась совсем неуместно: входная дверь покрашена в несколько слоев черным лаком, давно потускневшим, вывеска «Антикварные книги Соэна», выведенная золочеными буквами, тоже поблекла.

Тарталья мимоходом заглянул в запотевшее от дождя стекло витрины: ряды потрепанных книг по архитектуре и истории живописи. Он толкнул дверь. Она оказалась запертой. И только тут Тарталья заметил на дверях записку: магазин откроется через полчаса. Но он видел, что в глубине полутемного зала горит свет и там кто-то ходит. Подергав несколько раз колокольчик, Тарталья сдался и громко постучал. Через минуту в полумраке нарисовался долговязый и длиннорукий человек. Он ткнул пальцем в объявление, подозрительно вглядываясь в Тарталью, и выговорил губами — медленно, как для идиота: «За-кры-то». В ответ Тарталья, столь же старательно артикулируя, произнес: «По-ли-ци-я» — и прижал к стеклу свое удостоверение. Человек заколебался, решая, как поступить, и наконец нехотя отпер дверь. Приоткрылась узенькая щель. Человек тщательно изучил удостоверение:

— Что вам угодно?

— Вы — Гарри Энджел?

Человек замялся, потом кивнул.

— Я — инспектор Марк Тарталья. Можно войти? Уверен, вам самому не захочется, чтобы я задавал вам вопросы на улице.

С крайне недовольным видом Энджел распахнул дверь и впустил инспектора. Прикрепленный к дверям колокольчик неистово забрякал.

В магазине было тесно и холодно, лишь немногим теплее, чем на улице. Темно-красные стены сплошь заставлены полками с книгами, среди которых попадались совсем старые экземпляры в кожаных переплетах. Откуда-то из глубины доносилась музыка — рваные ритмы современной оперы, и Тарталья уловил запах свежесваренного кофе.

— Так в чем же дело? — осведомился Энджел, уперев руки в боки.

Ростом он был выше Тартальи, то есть хорошо за шесть футов. Одет в выцветшие джинсы и мешковатый зеленый пуловер, на ногах бархатные шлепанцы, расшитые золотой нитью. Был Энджел постарше, чем сначала показалось Тарталье, лет, пожалуй, сорока, а то и больше. По бокам бледного, худющего лица свисали неряшливые пряди темных волос. Гарри вполне подходил под сделанное Залески описание мужчины, торопливо бежавшего от церкви Святого Себастьяна, вот только с ростом выходила нестыковка. «Нет, — решил Тарталья, — у меня всего лишь взбрык воображения. Ничего общего!» И все-таки почувствовал невольный укол возбуждения.

— Я по поводу Мэрион Спир. Как я понимаю, вы, мистер Энджел, были одним из последних, кто видел ее живой.

— Мэрион Спир? — Энджел взглянул недоуменно, словно прежде никогда и не слыхивал этого имени. Но Тарталья уловил проблеск узнавания, мелькнувший у того на лице.

— Ну да, Мэрион Спир. Она упала с крыши многоуровневой парковки и разбилась насмерть. Парковка совсем рядом с вашим магазином. А перед тем Спир водила вас осматривать квартиру на Карлтон-роуд. И случилось это всего два года назад. Вы же не могли забыть такое?

— Черт! — Энджел повернулся и стремительно умчался вглубь лавки.

В воздухе разлился запах горелого. Тарталья двинулся следом за Энджелом между рядами полок в длинную узкую кухню, оборудованную в пристройке. Окна кухоньки смотрели в небольшой заросший сад. Энджел суетился, вытирая со старенькой электрической плитки лужу убежавшего молока. Губы его кривились от отвращения. Мода на светло-зеленые шкафчики и коричневый линолеум почила в далеких 70-х, но кухня была аккуратной и безупречно чистой, на удивление не соответствуя растрепанному и грязноватому виду самого Энджела.

— Ну же, мистер Энджел. Вернемся к Мэрион Спир. Больше чем уверен, вы ее помните.

Обернувшись, Энджел пронзил его взглядом:

— Хорошо, инспектор, предположим, я помню. Только не понимаю, чем могу быть полезен. Мне нечего добавить к тому, что я тогда рассказал полиции. — Он сполоснул тряпку под краном и снова принялся тереть плиту, пока молочные разводы не исчезли бесследно.

— А мне охота послушать самому, если не возражаете.

Энджел шлепнул тряпку на столик:

— А с чего вдруг вы опять встрепенулись?

— Мы возобновили расследование ее смерти.

Швырнув молочную кастрюльку в раковину, Энджел залил ее водой.

— Последнее молоко убежало, — пожаловался он, обвиняюще глядя на Тарталью. — Если пожелаете выпить со мной кофе, придется пить черный.

— Спасибо, обойдусь, — отказался Тарталья, взглянув на грязновато-бурую жидкость в стеклянном кофейнике. Так называемый кофе из «Старбакса» — настоящие помои, но кофе Энджела на вид не лучше.

Энджел, достав чашку с мойки над раковиной, налил ее доверху. Жадно отхлебнув, он почмокал губами и прислонился к раковине, бережно нянча чашку обеими руками:

— Ладно. О чем вам рассказать?

— Давайте начнем с того, как вы с Мэрион познакомились.

Энджел картинно вздохнул, как бы говоря: ну к чему эта пустая трата времени?

— По сути, знакомство наше не было личным. Она просто водила меня смотреть квартиры. — И, отпив еще кофе, добавил: — Я никак не причастен к тому, что она решила расквитаться с собой сразу после нашей встречи.

— Расквитаться? Почему вы употребили именно это слово?

— Потому что именно так все и считали, — пожал плечами Энджел. — Если память мне не изменяет. Хотя, как я уже говорил вашим парням в синем, когда я распрощался с Мэрион, по виду она была в полном порядке. Выглядела оживленной и счастливой. — Энджел почесал горбатый, как клюв, нос. — А вы теперь думаете, что произошел несчастный случай?

— Возможно, но вряд ли.

— Ага, и мне тоже так не кажется, — с жаром согласился он. — Парковку эту я знаю. Стены там высоченные. Все эти новые правила безопасности, сами знаете. Здания теперь такие строят, что на крышу и не заберешься, не то что свалиться с нее… — Фраза повисла в воздухе, Гарри удивленно вытаращился на Тарталью. — Так вы считаете, она погибла при подозрительных обстоятельствах?

— Давайте скажем так: в данный момент мы готовы рассмотреть любые предположения.

— И вы вновь открываете дело?

— Пока мы всего лишь решили взглянуть на него свежим взглядом.

— Что, получили новые свидетельские показания?

— Этого, мистер Энджел, я не говорил. Я только вникаю в детали, проверяю на прочность предыдущее заключение, вот и все.

Энджел ему явно не поверил и, возведя глаза к потолку, усмехнулся:

— Да понятно мне, к чему все катится. Здешний простофиля, то есть я, был последним, кто видел ее живой. А потому вы решили, что я и причастен к ее смерти. Все как в тот раз. У вас, парни, не хватает воображения.

— Мне необходимо с вами побеседовать. Потому я здесь.

— Беседуйте, но имейте в виду, — укоризненно покачал головой Энджел, — через такие обручи мне доводилось прыгать и раньше. Неужели ничего получше не придумали? В смысле, какой у меня может быть мотив? Или что — я просто псих? — Он округлил глаза и оскалил зубы, изображая Нормана Бейтса.[4] — В тот раз полиции ничего не удалось накопать, так чего вы снова затеяли возню?

Хотя сам Энджел, вероятно, считал, что в предыдущий раз его прямо-таки через мясорубку пропустили, Тарталья, читая досье, наткнулся на множество вопросов, оставшихся без ответов. Не провели даже скрупулезной проверки обстоятельств жизни Энджела, не сделали ни единой серьезной попытки уточнить, какие отношения связывали его с Мэрион. Все безоговорочно поверили в версию самоубийства.

Тарталье захотелось развеять подозрения Энджела.

— Мистер Энджел, не стоит делать скоропалительных выводов. Просто расскажите мне все, что помните о Мэрион Спир.

— Послушайте, но в тот раз я уже давал письменные показания, мне больше нечего добавить.

— Ваши показания я читал. Однако мне хотелось бы выслушать ваш рассказ самому.

По-прежнему усмехаясь, точно считая происходящее дурным розыгрышем, Энджел отпил кофе и пожал плечами:

— Что ж, ладно. Насколько мне помнится, девушка она была славная. Жизнерадостная такая. И мне показалось, в агентстве она была новенькой, все рвалась угодить. Не то что некоторые прожженные, от всего утомившиеся тетки, которые не потрудятся свой толстый зад лишний раз от стула оторвать. Спир водила меня осматривать многие квартиры, но ни одна, к сожалению, не подошла.

— В тот день, по вашим словам, она вела себя как обычно?

Энджел кивнул:

— Да. Показала мне три новые квартиры. Они только что появились у них в списке. На том и расстались. Как обычно. Я узнал, что случилось неладное, лишь через два дня, когда ко мне явился один из ваших.

В небрежном поведении Энджела проскальзывает, почудилось Тарталье, фальшь: что-то он утаивает.

— А она ненароком не обронила, куда отправится потом, после встречи с вами?

— С какой стати? Ведь я был для нее клиентом, и только.

— И все же куда, по-вашему, она пошла?

Энджел испустил очередной тяжкий вздох, всем своим видом демонстрируя, что разговор ему наскучил:

— Понятия не имею! Я думал, отправилась обратно в агентство. Или на встречу с другим клиентом. Ей-богу, вернее будет посмотреть ее ежедневник.

— В нем на утро записана только одна встреча. С вами. Остальные после обеда. Спир должна была вернуться прямиком в офис, но не пошла туда. — Тарталья изучающе взглянул на Энджела. — Итак, у вас нет абсолютно никакого представления, куда могла отправиться Мэрион Спир?

Энджел допил кофе и брякнул чашку на стол:

— Ни малейшего!

— И отношения между вами были чисто деловые?

— Я бы даже и отношениями это не назвал. Леди водила меня осматривать квартиры. И все!

— И вы никогда не сталкивались с ней где-то еще?

Секундная заминка.

— Кажется, встречались иногда на улице. Случайно. Разок-другой она заходила ко мне в лавку.

Вот это да! Тарталья постарался скрыть волнение. Согласно первоначальным показаниям Энджела, Мэрион Спир никогда и ногой в его магазин не ступала. Встречались они якобы лишь в риелторском агентстве, где она работала, да на квартирах, которые она ему показывала. И тогда Энджел крепко стоял на этом своем утверждении. Напоминать ему об этом Тарталья пока не собирался.

— Ее интересовали букинистические книги по архитектуре? — спросил он ровным, без нажима тоном.

— Вам это может показаться удивительным, инспектор, но книгами интересуются многие. Выбор у нас самый широкий.

— Но сейчас я говорю о Мэрион Спир. С чего вдруг ей заходить сюда?

— Мне припоминается, она любила читать.

— Вы с ней обсуждали книги?

— Возможно.

— Итак, она заходила покупать книги.

— Вот именно. За этим люди сюда и заходят.

— А может быть такое, что ей потребовалось с вами повидаться?

С лица Энджела окончательно сползло всякое дружелюбие, он оскорбленно сложил руки на груди:

— Послушайте, я не помню, честное слово! Не исключено, что она и вовсе сюда не заходила!

Тарталья не сомневался: теперь Энджел откровенно лжет.

— Но вы же только что сказали, что она заходила.

— Я сказал «возможно». Не помню я, заходила или нет. Ясно? — Энджел уже почти кричал.

— Как любопытно! Какие-то факты вы помните отчетливо, а на другие у вас вдруг память отшибло.

Энджел поджал губы, но предпочел отмолчаться. Напоминая себе, что, если даже Энджел и соврал, это еще ничего не доказывает, Тарталья решил пока что оставить вопрос открытым:

— Мистер Энджел, а у вас есть компьютер?

— Конечно, — удивился тот. — А что?

— Здесь стоит или дома?

— Так ведь здесь и есть мой дом. Я наверху живу.

— А компьютер где?

— Внизу, в подвале. Мы там упаковываем книги для рассылки. Немало продаж идет через интернет.

— Можно на него взглянуть?

Энджел непонимающе уставился на Тарталью, потом пожал плечами:

— Да ради бога. Хотя не понимаю, что в нем такого для вас интересного.

Похоже, напряжение отпустило Энджела, что весьма загадочно. То ли это актерство, то ли вопросы о компьютере и впрямь не вызывают у него беспокойства.

Следом за Энджелом Тарталья спустился по узкому пролету лестницы в комнату без окон, с низким потолком. Если на первом этаже магазина царила атмосфера старинной библиотеки, то в подвале операции проводились на современном уровне, в ногу с веком. Набитые книгами коробки с наклеенными ярлыками аккуратными рядами стояли на полу. На полках громоздились всяческие канцелярские принадлежности, толстые рулоны скотча и коричневая упаковочная бумага. У противоположной стены установлены три дешевые сосновые стойки — на них упаковывали книги. Книги для рассылки высились стопками до самого потолка, — видимо, интернет-торговля являлась весомой составляющей книжного бизнеса и управлялись с ней вполне эффективно. На небольшом столике в углу, чернея экраном, красовался совсем новенький по виду «Макинтош». Но что мог Тарталья? Просматривать жесткий диск без ордера права у него не было. А запрашивать ордер пока что не имелось достаточных оснований. Как ни странно, теперь Энджел держался вполне спокойно. Что, если где-то в другом месте у него спрятан второй компьютер?

— Очень впечатляет, — заметил Тарталья, отворачиваясь и оглядывая башню плотных фирменных пакетов «Джиффи бэг» и аккуратно упакованных бандеролей, ждущих отправки. Верхняя была адресована куда-то в Канаду. — Вы рассылаете книги по всему миру?

— Благодаря интернету, да. Без него нам бы не продержаться на плаву.

— Вы все время повторяете — «мы». У вас есть партнер по бизнесу?

Энджел помотал головой:

— Сила привычки. Раньше бизнес принадлежал моему деду, и мы работали вместе. Несколько лет назад он умер.

— Значит, вы всем занимаетесь один?

Компаньоны в досье не упоминались, однако Тарталья не сомневался: Энджелу кто-то помогает. Тот замялся и не ответил.

— Если не желаете отвечать, я и сам выясню.

— Послушайте, — досадливо пробурчал Энджел, — мне, собственно, нечего скрывать. Два раза в неделю в магазин приходит моя помощница. А больше никого нет.

— Назовите, пожалуйста, ее имя и адрес.

— Да какое она-то имеет касательство к Мэрион Спир?

— Уж позвольте судить мне, — возразил Тарталья, гадая, отчего это Энджелу так не хочется выкладывать подробности о своей помощнице.

— Зовут ее Анни Клейн, — вздохнул Энджел, — и она начала помогать мне всего несколько месяцев назад. Вы же не станете ее донимать?

— Может, и нет, но сведения о ней мне все равно нужны.

Энджел нацарапал на листке бумаги адрес и сунул его Тарталье:

— Хотите спросить что-нибудь еще? Если нет, давайте поднимемся наверх. Мне скоро открывать, а я еще не поел.

— Что ж, сегодня я увидел достаточно, спасибо. — И Тарталья первым пошел по лестнице. На верхней площадке он обернулся. — Последний вопрос. Скажите, где вы были и что делали между шестнадцатью и восемнадцатью часами в прошлую среду?

— Это-то вам зачем?

— Пожалуйста, мистер Энджел, отвечайте на вопрос.

Энджел долго молчал, будто взвешивал в уме, а стоит ли?

— Здесь я и был, где же еще?

— Кто-то сумеет подтвердить ваши слова?

— Боже, зачем?

— Пожалуйста, мистер Энджел, ответьте.

— Тут никого, кроме меня, не было. Анни по средам обычно не работает.

— Возможно, заходили покупатели? И кто-то из них видел вас в это время?

— Обычно по средам днем у нас затишье, хотя точно я не помню.

— Почему бы вам не взглянуть на записи?

— Я не понимаю, какое это имеет отношение к Мэрион Спир!

— Пока что — ровным счетом никакого. — Тарталья дал Энджелу время как следует осмыслить свои слова и только потом добавил: — Сейчас мы расследуем убийство, случившееся в церкви Святого Себастьяна, она буквально за углом от вас.

Значение сказанного не сразу дошло до сознания Энджела. Но вот глаза его широко раскрылись.

— Что?! Та девочка… Так теперь вы думаете, будто… — Он скрестил руки на груди и сверлил Тарталью глазами, кипя от гнева и возмущения. Лицо у него побагровело. Нет, не может он так хорошо играть, — видимо, реакция и вправду искренняя. — Значит так, инспектор. Я старался помочь вам как мог. Ответил на все ваши вопросы. Но если вы пытаетесь вешать на меня все нераскрытые дела и кошка у вас разрастается до размеров лошади, то я отправляюсь звонить своему адвокату.

— Спокойнее, мистер Энджел, спокойнее. Мы опрашиваем всех, кто живет по соседству, среди них и вас. Мой вопрос — формальность. Уверен, вы легко докажете, что находились в указанное время у себя в магазине.

Не успел Энджел ответить, как в дверь громко постучали. Тарталья обернулся: на крыльце стояла Донован, плюща нос о стекло.

— Не видит она, что ли, черт дери, что мы закрыты! — раздраженно оглянулся на дверь Энджел.

— Это мой сержант. И самый последний вопрос. У вас есть машина, мистер Энджел?

Энджел непонимающе воззрился на Тарталью:

— Ну есть. Фургон. И пока у вас не возникли всякие-разные бредовые идейки — я им пользуюсь для перевозки книг.

— И какие же такие идейки могли у меня возникнуть? — улыбнулся Тарталья. Энджел промолчал, прикусив губу. — Какой марки фургон?

— «Фольксваген-кемпер». Если у вас все, меня работа ждет.

— Спасибо, мистер Энджел. — Тарталья отпер дверь, распахнул ее настежь, впуская с улицы ледяной влажный воздух. — Позже я пришлю к вам человека, расскажете ему про прошлую среду. А заодно сообщите номерной знак вашего фургона. Тоже формальность.

Не дожидаясь ответа, Тарталья вышел, громко хлопнув дверью. Маленький колокольчик захлебнулся звоном. Чувствуя, что Энджел следит за ними из окна, они с Донован молча шагали по улице, и, только когда укрылись под магазинным навесом от дождя, подальше от его глаз, Тарталья пересказал ей суть разговора с Энджелом.

— Ступай и немедленно поговори с этой женщиной. — Он протянул Донован бумажку с адресом Анни Клейн. — А потом обойди магазины по обе стороны от его книжного, порасспрашивай, не припомнит ли кто, уходил он в прошлую среду или нет.

— Сделаю.

— И еще. Есть такая Карен Томас. Мэрион Спир снимала с ней на двоих квартиру. Томас эта работает где-то тут, поблизости. — Тарталья вручил Донован другой листок. — Узнала что-нибудь интересное у Анжелы Графтон?

Донован открыла было рот, но тут зазвонил ее сотовый. Нажав клавишу приема, она послушала с минуту и сказала:

— Да, он здесь. Я передам ему. Да, прямо сейчас, я понимаю. — Захлопнув крышку, она взволнованно повернулась к Тарталье. — Это Стил. Она давно пытается связаться с тобой, но на пейджер ты не реагируешь, а твой сотовый, наверное, отключен.

— Черт! — Торопясь утром выскочить из дома, он оставил пейджер в кармане другой куртки и забыл включить сотовый после опроса Залески. — Чего она хочет?

— Вчера поздно ночью на Хаммерсмитском мосту видели, как женщина боролась с мужчиной. Потом она упала в реку, а мужчина убежал. Тела ее найти до сих пор не могут, но, скорее всего, женщина уже мертва. Ребята из тамошнего убойного отдела сразу позвонили нам. Они ввели в курс дела Иветт. Она ждет тебя на мосту со стороны Хаммерсмита — там есть полицейский пост.

16

— Где это случилось? — спросил Тарталья.

— В трех четвертях пути дальше по мосту, сэр, — ответила Иветт Дикенсон, — со стороны Барнса.

Иветт запыхалась, ее большущая, туго набитая сумка то и дело соскальзывала с плеча, но она изо всех сил старалась не отставать, пока они шли от полицейского поста. Подавляя нетерпение, Тарталья приподнял для нее ленту повыше. Дождь временно прекратился, зато набрал силу ветер. Он швырял в лицо Иветт густые каштановые волосы, пряди их цеплялись за края очков, забрызганных дождевыми каплями. Она предприняла несколько тщетных попыток укротить волосы и наконец сдалась силам стихии. Глаза у нее сильно покраснели, из носу текло ручьем. Длинный серый плащ туго облегал располневшую фигуру, едва сходясь на животе. Короче, вид у Дикенсон был самый плачевный. Тарталья недоумевал: неужели Стил не могла оставить беднягу в теплом офисе, а на мост послать кого-то еще? И вообще, чего Дикенсон не сидится уютненько дома? Переживала бы в покое и довольстве последний месяц своей беременности. Но он знал: она сама сделала выбор и обсуждать эту тему не станет. Оглядывая мост, Тарталья увидел только светлую ткань палатки экспертов, хлопающую на ветру; палатка пряталась позади одной из высоких опор, поддерживающих мост. Этот мост Тарталья проезжал на своем мотоцикле каждый день по пути на работу и уже давно перестал обращать внимание на детали. Когда каждый день несешься как безумный из пункта А в пункт Б, мост превращается в привычный расплывчатый фон, как, впрочем, и многое другое в Лондоне. Теперь Тарталья шел пешком, и Хаммерсмитский мост обрел более материальные и яркие черты. На вкус Тартальи, того типа, который вздумал покрасить мост в эдакий цвет — что-то вроде зеленоватого оттенка гусиного дерьма, — следовало поставить к стенке и расстрелять. И все равно мост был красив — основательный такой, викторианский, украшенный ажурными железными завитушками, рельефно подчеркнутыми золотистой краской, с четырьмя высокими башнями, каждая представляла собой копию Биг-Бена в миниатюре. Мост связывал городской район Хаммерсмит с загородным, почти провинциальным Барнсом и был излюбленным местом для парочек: они приходили поглазеть на закат над Темзой. Сюда также стекались самоубийцы. В разное время мост выдержал три атаки террористов, хотя почему они выбирали целью именно этот мост, было выше понимания Тартальи. На Темзе сколько угодно мостов куда более знаменитых и крупных, выбирай — не хочу.

Дикенсон плелась где-то далеко позади, и Тарталья ненадолго приостановился, отвернувшись от ледяного ветра и спрятав руки в карманы. Небо зловеще потемнело, лишь на горизонте проблескивала светлая полоска. После проливного дождя вздувшаяся река приобрела молочно-кофейный цвет, по поверхности несся всяческий мусор. У опор моста волны мчались особенно стремительно. На южной стороне вода поднялась так высоко, что захлестывала берег почти до пешеходной тропы. Если кому вздумается пойти по ней, особенно ночью, то он вряд ли доберется до дома благополучно.

— Стояли они прямо вот тут, сэр, — сообщила запыхавшаяся Дикенсон. Она нагнала Тарталью и жестом показывала на пятачок у подножия одной из башен, там, где трепыхалась лента полицейского оцепления и виднелась палатка экспертов.

Именно там тропа петлей огибала башню, образуя нечто вроде балкона, с которого открывается вид на реку. Тарталье вспомнилось, как несколько лет назад они с друзьями стояли поблизости оттуда, смотрели лодочные гонки между Оксфордом и Кембриджем. Сейчас это пространство было огорожено и прикрыто палаткой для защиты следов от буйства стихии. Внутри палатки горел свет и сновали эксперты.

— Где была свидетельница, когда заметила эту пару? — повернулся Тарталья к Дикенсон.

— По другую сторону дороги, сэр. Свидетельница утверждает, что мужчина и женщина стояли очень близко друг к другу. Сначала она подумала, они целуются, но, проходя мимо, услышала, что ссорятся.

— В какое время это случилось?

— Сразу после полуночи. Она живет в Барнсе, домой шла.

— О чем шла речь, она слышала?

Тарталья ощутил легкое разочарование, очень уж неопределенным оказалось описание мужчины.

— А что эксперты?

— Они обнаружили несколько царапин на перилах и целую кучу отпечатков пальцев, однако некоторые сильно смазаны.

Он кивнул. Да, местечко это популярное, сюда многие приходят полюбоваться видом.

Пешеходов на мосту хватает, но если мужчина цеплялся за перила, когда смотрел вниз, то его отпечатки эксперты сумеют идентифицировать. Вопрос в другом: если это был Том, то почему он привел женщину сюда? Для предыдущих трех убийств места Том выбирал тихие, уединенные, где риск, что кто-то помешает, был весьма невелик и где он мог контролировать окружающую обстановку. По мосту даже поздней ночью ездят машины и мотоциклы, снуют пешеходы — место бойкое, убийство чревато всякими неожиданностями, чисто и гладко по заранее составленному сценарию не прокатит. Предыдущие же убийства Тома были весьма тщательно спланированы и продуманы до мельчайших деталей: ритуал для него явно играл немаловажную роль. По мнению Тартальи, это преступление не укладывалось в схему. Однако Корниш, чересчур остро воспринимающий поднятую в прессе шумиху, настаивал, чтобы они вникали в каждое убийство, хоть отдаленно напоминающее серию. Про себя Тарталья ругался нехорошими словами: подумать только, у Корниша сдают нервы, а ему приходится тащиться сюда из-за женщины, которую столкнули — или не сталкивали — в воду.

— Полагаю, тело еще не нашли? — спросил он, заранее предугадывая ответ.

Пройдет не менее нескольких дней, а то и недель, прежде чем труп всплывет из угрюмых глубин Темзы. При таком течении его вообще, возможно, унесло далеко-далеко, куда-нибудь к Гринвичу.

Дикенсон отрицательно покачала головой:

— Речную полицию известили, и местные патрульные прочесывают берега по обе стороны Темзы. Как думаете, может, ей все-таки удалось выплыть?..

— Это вряд ли. Течение в это время года особенно сильное. Разве что она очень умелая пловчиха, в противном случае ее, безусловно, затянуло под воду почти сразу. Ты не проверила, родные не начали ее разыскивать?

— Пока никаких заявлений не поступало. Я на связи с сержантом Дэйли из Хаммерсмитского участка, он руководит расследованием.

— А записи с видеокамер проверили?

— Этим сейчас как раз и занимается Дэйли. Удачно, что мужчина побежал в сторону Хаммерсмита. Вокруг Бродвея камер наблюдения понатыкан целый миллион.

Тарталья еще раз взглянул через перила на бурлящую, стремительно мчащуюся воду. Инстинкт подсказывал ему, что они попусту тратят время. Но одно соображение заставляло его держать эти мысли при себе. Инцидент произошел на мосту Хаммерсмит, считай, на пороге отдела расследования убийств Барнса. Да это же прямой вызов ему, Тарталье, и его группе! Если это Томовы делишки, значит, он поменял образ действия — свой модус операнди. Чтобы получить больше улик, им придется дожидаться, пока всплывет труп. Пока их главная задача — разыскать мужчину, которого свидетельница видела на мосту.

— Точные слова — нет. Не разобрала за сильным ветром и шумом реки. Но видела, что женщина плакала и умоляла о чем-то мужчину. Ей показалось, акцент у женщины американский, однако на сто процентов она не уверена. Свидетельница была уже почти на другой стороне моста, когда услышала, как женщина закричала. Она обернулась и увидела: женщина отпихивает мужчину, а потом он столкнул ее с моста.

— Именно столкнул? Свидетельница уверена?

— Говорит, уверена. Ей показалось, она слышала всплеск. Тогда она побежала обратно, к месту падения, но внизу было темно как в могиле, и она ничего не сумела рассмотреть.

— А мужчина?

— Он наклонился над перилами и смотрел вниз. Свидетельница забеспокоилась даже, что и он может упасть в реку. Он бормотал себе под нос какие-то слова, абсолютно не ведая, что рядом кто-то есть. Она еще подумала, уж не наркотиков ли наглотался. А через минуту он бегом помчался к Хаммерсмиту.

— Описание его у нас имеется? — Ночью мост прекрасно освещен, так что можно различить и булавку под ногами.

— Боюсь, только самое общее. Высокий, худощавый и неряшливо одетый. Не то в плаще, не то в куртке с капюшоном. Капюшон был низко надвинут, так что лица его свидетельница толком не разглядела. Спутница его была, как ей показалось, постарше и одета модно и красиво. По словам свидетельницы, они казались совсем неподходящей парой.

Тарталья отправился обратно к Хаммерсмиту, Дикенсон ковыляла рядом.

— Сколько еще времени мост останется закрытым? — поинтересовался он немного спустя.

— Эксперты из ГОМП считают, четыре-пять часов. Надеюсь, его откроют к тому времени, когда придет пора возвращаться домой, — вздохнула она. Каждый шаг давался ей с трудом. Тарталья сунулся было поддержать ее под руку, но решил, что не стоит. Дикенсон он отлично знал: она истолкует его жест как покровительственный или как напоминание о том, что ей теперь трудно выполнять работу. — Утром пришлось так долго добираться до работы, — раздраженно пожаловалась Дикенсон. — Пришлось сделать огромный крюк до моста Патни и переходить там. И в транспорте сегодня просто жуть, доложу я вам.

Тарталья сочувственно покивал. Несмотря на то, что полицейский участок Барнса находился прямо за мостом, всего в какой-то четверти мили отсюда, ему тоже пришлось сделать немалый крюк, чтобы добраться туда. Слава богу, он ездит на байке, а не на машине.

— Умаешься добираться, наворачивая такие круги, — поддержал коллегу Тарталья. — Будем надеяться, это ненадолго. Спорю, все достопочтенные бюргеры Барнса уже готовятся выступить с оружием.

Она слабо улыбнулась:

— Жалобы сыплются со всех сторон. Они, очевидно, уверены, что мы специально устроили тут заваруху, лишь бы испоганить им день.

Тарталья покачал головой: всем не угодишь. Когда мост закрывали на два с лишним года на реконструкцию, то доктора, дантисты, писатели, музыканты, актеры и другие представители солидного среднего класса, населявшие Барнс, выступили войной, требуя, чтобы мост оставался закрытым навечно: хотели оградить свое маленькое деревенское пристанище от общественного транспорта. А стоило закрыть его на день — поднялся ор до небес.

И не имеет ни малейшего значения, что на мосту погибла какая-то несчастная женщина.

Донован сунула альбом «X&У» группы «Колдплей» в CD-плеер и включила мотор. Анни Клейн жила минутах в десяти езды от «Антикварных книг Соэна», неподалеку от шоссе М4. Донован надеялась, что доедет туда до того, как Гарри Энджел успеет звякнуть Клейн и предупредить ее о визите полиции. Хотя свидетельств, что Мэрион Спир была убита, не нашлось и никакой связи между ее смертью с гибелью остальных девушек не просматривалось, Донован была согласна с Тартальей: получше разобраться с Энджелом, безусловно, стоило.

По шажку продвигаясь в густом потоке машин, Донован мысленно перебирала утренний разговор с Анжелой Графтон, бывшим боссом Мэрион Спир. Графтон, крупная краснолицая дама хорошо за пятьдесят, крашеная блондинка со шлемом налаченных волос, женщиной оказалась прямолинейной — выкладывала все напрямую, и сведения ее очень помогли. Она сидела за массивным столом, беспрерывно курила, стряхивая очередной длинный столбик пепла в блюдце, и рассказывала:

— Мэрион, не стану скрывать, уже подбиралась к тридцатнику, но разума у бедняжки было, как у шестнадцатилетней. Впрочем, это я ей польстила. Шестнадцатилетние-то сейчас такие, что ой-ой.

Эмоциональная речь Графтон лилась полноводным потоком, ее почти не приходилось подталкивать. Робкие попытки Донован возразить или вставить словечко риелторша решительно пресекала.

— Но при том, как сложилась жизнь Мэрион, не приходится удивляться ее неразумию. — Она кинула на Донован многозначительный взгляд, долженствующий означать, что сама-то она в жизни современного мира разбирается на все сто. — Единственная дочь, папочка сбежал, когда девочка была совсем маленькой, бросил жену справляться в одиночку. Мамочку ее я отлично помню. Глупая гусыня, названивала Мэрион днями и ночами, одолевала своими переживаниями и пустыми беспокойствами. Не давала Мэрион жить самостоятельно, вечно хныкала, как ей одиноко без дочки. Пассивно-агрессивные — так, по-моему, теперь называют подобных людей. Ей только и хотелось, чтобы Мэрион вздернула лапки кверху и вернулась домой, в Лестер. Бедняжка Мэрион, помню, думала я не раз, прямо-таки зазря пропадает. Женщиной она была порядочной, но было в ней что-то… жалкое, что ли. Так и хотелось взять ее под свое крыло. Да чем тут особо поможешь?

Глубоко вздохнув, точно Мэрион сама напросилась на несчастье, Графтон добавила, что клиентам Мэрион нравилась. Но она не помнит, чтобы кто-то названивал ей в агентство или заходил с ней встретиться.

— Готова голову прозакладывать, что Мэрион не упоминала никаких приятелей или поклонников. С другой стороны — с какой бы стати она стала рассказывать о них мне, своей хозяйке? — Графтон пожала квадратными плечами. — Да и не из тех была Мэрион, кто откровенничает… Очень она милая и симпатичная была. Но с такой кошмарной мамашей у нее не имелось ни малейшего шанса добиться успеха. Такая мамочка кого хочешь заставит скрытничать, верно?

Машины по-прежнему еле ползли, где-то вдалеке Донован услышала вой сирены. Наверное, впереди произошла авария, дороги после дождя такие скользкие. Взволнованная мыслью, что Энджел того и гляди позвонит Клейн, Донован на первом же повороте свернула с шоссе и, лавируя в боковых улочках, срезая путь, выбралась на Поупс-лейн. Тут машины шли поживее. Задержавшись у ворот Брентфордского кладбища, чтобы уточнить в справочнике адрес, Донован через пять минут сворачивала на улицу, на которой жила Клейн.

Район этот находился не дальше чем в полумиле от Илинг-Грина, однако атмосфера тут была совершенно иная: облупившаяся краска на стенах домов, неухоженные палисадники, всюду пестрят объявления риелторов вперемежку с зазывной рекламой пансионатов, предоставляющих и ночлег, и завтрак. Дом Клейн затерялся в середине длинного ряда высоких старых домов на две семьи. Обойдя завал из детских велосипедов, брошенных посередине дорожки — владельцы их, вероятно, побежали домой обедать, — Донован подошла к двери и пробежала глазами табличку над домофоном. Фамилия «Клейн» была нацарапана ручкой на обрывке пластыря, приклеенного над верхним звонком. Донован пришлось несколько раз надавить на кнопку, прежде чем отозвался сонный женский голос:

— Кто там?

— Здесь живет Анни Клейн? Я сержант Донован.

— Из полиции?

Донован расслышала тревогу в голосе женщины. Знакомая с такой реакцией даже у совершенно невиновных людей, не привыкших к общению с полицейскими, Донован постаралась ответить как можно дружелюбнее:

— Вам не о чем беспокоиться, уверяю вас. Мне нужно только поговорить с вами о Гарри Энджеле.

Последовало молчание, затем где-то наверху заскрипело оконце.

Вывернув шею, Донован посмотрела наверх и увидела женщину с длинными ярко-рыжими волосами. Та разглядывала ее.

— Анни — это я. С Гарри все в порядке?

— С ним все распрекрасно. Можно к вам подняться?

— А вы на самом деле полицейский? — В голосе девушки слышалось недоверие.

Донован подняла свое удостоверение. Жест на таком расстоянии скорее символический.

— Ладно, я вам верю, — заявила Анни. — Вот. Ловите!

У ног Донован шлепнулось кольцо с ключами от автоматического американского замка.

— Домофон не работает. Верхний этаж, поднимайтесь прямо по лестнице.

Девушкой Анни оказалась доверчивой и сговорчивой. И, похоже, Энджел еще не успел предупредить ее о визите полиции.

Пол в вестибюле был завален неоткрытой почтой, а указатели в пластиковых обертках беспорядочно свалены в углу. Затхлый запах, вытертый ковер и лупившаяся чешуей зеленая краска — все напоминало Донован о комнатушках, что она снимала в университетские времена. Запыхавшись, останавливаясь передохнуть на каждой узкой лестничной площадке, Сэм с трудом одолела крутую лестницу на четвертый этаж. Нет, действительно, с куревом пора наконец заканчивать. Ей всего тридцать три, и, согласно дурацким статейкам, прочитанным Донован в процессе ее редких набегов в парикмахерскую, она пребывает в возрасте наиболее пышного женского расцвета. По лестницам ей галопом полагалось бы скакать, как породистой лошадке, а потом заниматься необузданной любовью с каким-нибудь симпатягой парнем, поджидающим ее наверху. «Ага, как же! — вздохнула Донован. — Бывает, что и свиньи летают!» И она свернула в последний лестничный пролет.

Анни Клейн ждала ее в открытых дверях, босая, одетая лишь в вышитый шелковый халатик. Глаза ее туманились недавним сном. Она зевнула и сложила руки, запахивая потуже халатик на высокой худенькой фигурке.

— Я была права, — улыбаясь, заявила она, глядя сверху вниз на Донован. — Совсем вы на полицейского не похожи. Правда, я не то чтобы так уж хорошо их знаю, только по телевизору и видела.

Выглядела Анни лет на тридцать. Голос приятный, очень глубокий; слова она выговаривала, подпуская американской гнусавости, что звучало немного фальшиво. Темная синева халатика подчеркивала бледность кожи и оттеняла яркость медно-рыжих длинных волнистых волос. И поразительно красивые темно-карие глаза. Высокая, футов шесть, наверное, прикинула Донован, проходя следом за хозяйкой в комнату, и пожалела, что надела сапожки без каблука. Хотя вряд ли каблуки ей сейчас бы помогли. Обычно невысокий рост ничуть Донован не напрягал, но сейчас по неведомой причине в ней взыграли комплексы.

— Желаете чашечку чая? — предложила Анни. — Я как раз собиралась заварить, когда вы позвонили.

— Да, пожалуйста. — Донован опустилась в глубокое продавленное кресло, накрытое блестящей оранжевой накидкой. Утром она выпила столько кофе, что у нее аж в голове шумело. Хорошо для разнообразия побаловаться чайком.

Комната была большая, светлая, в два окна, с покатым потолком и ярко-розовыми стенами. Над маленьким камином висело зеркало, на каминной полке красовались золоченые створчатые раковины, а пространство стены чуть ли не целиком занимала большая черно-белая фотография молодой женщины. Чувствовалась рука профессионала. Не сразу Донован поняла, что это снимок самой Анни: грим, наряд и освещение совершенно преобразили девушку.

Наблюдая, как Анни возится с чаем в крохотной кухоньке, отгороженной в углу комнаты, Донован не переставала про себя удивляться: Анни показалась ей особой слишком экзотической, чтобы заниматься у Энджела упаковкой книг.

— Вы — модель? — поинтересовалась она, когда Анни подошла с двумя полными чашками.

— Раньше была. Но теперь меня больше интересует актерская карьера. — Анни состроила гримаску. — Грустно только, что она не слишком-то интересуется мной. — Девушка опустилась на диван напротив, изящно подобрав под себя длинные ноги и подтыкая полы халатика вокруг ступней.

— Как я поняла, вы подрабатываете в «Антикварных книгах Соэна»?

Анни чуть замялась и отпила глоток чая:

— Это… э… неофициально. В смысле, Гарри платит мне наличными, заработок я не декларирую.

Донован успокаивающе улыбнулась:

— Не волнуйтесь, интересует меня вовсе не это. Давно вы у него работаете?

— Всего несколько месяцев. Бизнес по Интернету набрал такие темпы, в одиночку Гарри уже не справляется.

— А не знаете, были у него помощники года два назад?

— Вряд ли. Впрочем, уточните у него. А зачем вам знать?

— Мы расследуем смерть женщины по имени Мэрион Спир.

На лице Анни проступило недоумение.

— Но при чем тут Гарри?

— Мистер Энджел был одним из ее клиентов. Мне требуется выяснить кое-какие основные факты, чтобы мы смогли вычеркнуть его из списка подозреваемых.

— А Гарри известно, что вы сейчас у меня?

— О да. Он сам назвал нам ваши имя и адрес.

Не совсем правда, но Анни, похоже, натура не из подозрительных. Пока она выяснит, что Энджелу не так уж здорово хотелось, чтобы она беседовала с полицией, будет уже поздно.

— Ну тогда, — облегченно улыбнулась Анни, — думаю, наш разговор вреда не принесет.

— Вот именно. Мне нужно всего лишь уточнить некоторые факты. Давайте начнем с главного: сколько раз в неделю вы работаете в магазине?

— Когда как. Сейчас у меня много свободного времени, а Гарри вообще-то не колышет, когда я прихожу, когда ухожу.

— Но приходите вы туда каждый день?

— Случается, и каждый. Если дел в магазине много, а у меня не назначено прослушиваний.

Да, очень удобная договоренность. У Донован сложилось впечатление, что Гарри Энджел скорее друг Анни, чем босс.

— Вы с Гарри давно знакомы?

Анни, улыбнувшись, отпила еще чая:

— Давно, уже несколько лет.

— У вас особые отношения? — спросила Донован, уловив определенное выражение в глазах Анни и разгадав подтекст.

— Ну как сказать… Какое-то время мы и правда встречались, но у нас ничего не получилось.

— И почему же?

Анни опять схватилась за чашку, как за спасательный круг:

— Послушайте, неохота мне трепать лишнего. Гарри — человек порядочный.

— И все-таки ничего не получилось…

— Нет. — Анни тяжело вздохнула. И после паузы, отпив еще глоток, добавила: — Чересчур уж Гарри пылкий. Слишком легко увлекается, его заносит. А я не стремилась к серьезным отношениям.

— Пылкий?

Анни смахнула прядь волос, упавшую ей на лицо:

— Ну да. Сами знаете, какими могут быть мужчины.

Честно признаться, кроме прыщавого поклонника-пятиклассника, который слонялся у школьных ворот, поджидая ее, поклонников у Донован не бывало. Почему-то с той давней поры ей не удавалось вызвать особой пылкости ни у одного мужчины. Хотя, если призадуматься, оно, может, и неплохо. Одержимость женщиной — чувство нездоровое. Особенно когда оно одностороннее. Лично она предпочитает мужчин нормальных. Уравновешенных и разумных. Но что-то таких на нашей земле маловато водится. Если припомнить Ричарда, ее бывшего, то, пожалуй, землю заставляют вращаться отнюдь не нормальные парни.

— А нельзя ли поконкретнее?

Анни замялась:

— Ночами он оставлял записочки и стихи на лобовом стекле под «дворником» моей машины. Тогда у меня еще была машина.

— Анонимные записки?

Анни кивнула:

— Я выходила утром, а меня ждала записка. Конечно, я знала, они от Гарри, хотя сам он ни за что не хотел признаваться.

— Как вы думаете, он собирал о вас информашку? Выслеживал вас?

Анни передернула плечами, словно бы это заботило ее меньше всего:

— Кто знает… Я тогда насчет такого не напрягалась.

— А что в записках писал?

— Обычно всего несколько строчек. Они типа были такие… — Она наморщила лоб, подбирая слово. — Загадочные…

— Но не угрожающие?

— Да нет, — удивилась Анни, — ничего такого. По-моему, они задумывались как романтические.

— А какие-то еще необычные поступки за ним водились?

— Как-то раз, — хихикнула Анни, — он оставил под «дворником» доллар. На что он намекал, я так и не разгадала.

Комплекс неполноценности, всколыхнувшийся у Донован в начале этой встречи, растаял без следа. У Анни, конечно, имеются преимущества в смысле роста и внешности, но с реальностью связи у девушки никакой. Поведение Энджела совсем не показалось Анни странным, а уж тем более угрожающим, а вот по мнению Донован, у Энджела наличествовали все признаки хищника, преследующего добычу. Кроме того, хотя Энджела она видела лишь мельком, но была согласна с Тартальей: если встретить Энджела в сумерках, то он вполне подойдет под описание, данное Адамом Залески.

— Итак, вы положили конец вашим отношениям…

— Ну да. Какое-то время он еще звонил мне, но потом до него доехало.

— А как вы встретились снова?

— Я подыскивала приработок и ответила на объявление в местной газете. Уверяю вас, я не сразу решилась, когда узнала, кто дал объявление. Но деньги мне были ужасно нужны, а Гарри держался так ровно и спокойно, ни на что такое не намекал. — Анни опять хихикнула, уткнув глаза в чашку. — Кажется, он и до сих пор ко мне неровно дышит.

— Вас это не тревожит? — поинтересовалась Донован. Она никак не могла определить, как же сама Анни относится к Гарри. Поведение ее было до нелепости открытым, легким и доверчивым, что очень напоминало характеристику, которую Графтон дала Мэрион Спир. Донован это беспокоило.

— С какой стати? — Глаза Анни широко распахнулись. — Гарри такой милый, и я вполне справляюсь с ситуацией. — Она поднялась и спросила: — Хотите еще чашечку?

Покачав головой, Донован поставила чашку на пол, рядом с креслом. Чашка осталась почти полной: чай был совсем слабеньким, так, смешанная с молоком водичка, сейчас уже едва теплая.

— Семья у него есть? Друзья? С кем мистер Энджел видится регулярно?

— Без понятия. — Анни прошла на кухню и включила чайник. — О своей семье он никогда не распространяется. И о друзьях тоже. Он скрытный такой.

— Но ему же звонят на работу?

— Я почти все время занята в подвале, а там ничего не слышно. Наверху стоит автоответчик, так что отвечать на звонки нет никакой необходимости.

— Значит, вам неизвестно, есть ли у него подружка?

— Если и есть, — с улыбкой обернулась Анни к Донован, — то вряд ли у них что-то серьезное. В любом случае со мной он откровенничать не станет. Это ведь погубит все его шансы, верно?

Донован подождала, пока Анни заварила чай и вернулась, и продолжила:

— И последнее. Вы действительно никогда не слышали, чтобы он упоминал имя Мэрион Спир?

Анни покачала головой:

— Вы сказали, эта женщина умерла. А как это случилось?

Донован решила рассказать ей, но только самую суть. Может, это подстегнет память Анни. Ну а если и нет, заставит быть поосторожнее с Гарри Энджелом.

— Мэрион упала с крыши парковки и расшиблась насмерть. Случилось это неподалеку от места ее работы, риелторского агентства. И совсем неподалеку от книжной лавки Энджела. Коронер вынес открытый вердикт. Теперь мы решили поглубже копнуть это дело.

Анни взглянула озадаченно:

— Какое отношение имеет к этому Гарри?

— Мы отслеживаем последние передвижения Мэрион. А он был, по нашим сведениям, последним, кто видел ее живой. Она показывала ему квартиру на Карлтон-роуд в Илинге. Куда Мэрион отправилась после, нам неизвестно.

— Гарри осматривал квартиру? — несказанно изумилась Анни. — Вы, случайно, не ошибаетесь?

— Почему это вас так удивило?

Анни смутилась, будто ляпнула лишнее, навила на палец длинную прядь волос:

— Понимаете, когда дедушка Гарри умер, то оставил ему эту книжную лавку. Верхние комнаты использовались под склад и находились в жутчайшем состоянии. А Гарри все расчистил, покрасил и стал там жить.

— Когда это произошло?

— Точно не скажу, не знаю. Но Гарри уже жил наверху, когда я познакомилась с ним. Впрочем, нет, наверное, он переехал туда недавно, потому что, помню, краской очень сильно пахло.

Когда Гарри опрашивали в связи со смертью Мэрион, он назвал адрес магазина как домашний.

— Очевидно, решил, что ему нужна перемена.

Анни покачала головой:

— Нет, он никогда и не заикался насчет переезда. Да и зачем ему? Комнаты наверху просторнее некуда, а утром ему только и нужно спуститься вниз — и он на работе. Вот бы мне так!

Сэм стало совсем невтерпеж, она почувствовала, что сейчас выложит Анни все напрямую:

— Мэрион погибла через час после встречи с мистером Энджелом.

— Боже! Вы же не думаете, — вытаращилась на нее Анни, — что Гарри к этому причастен? Он немножко эксцентричный, конечно, но по натуре очень добрый. — Анни принялась грызть длинный ноготь, переваривая услышанное. — Не знаю, зачем уж он отправился с этой женщиной осматривать квартиру, но знаю точно — он и мухи не обидит.

— Не сомневаюсь, вы правы, — поддакнула Донован. Все, что могла, она сделала. Нажимать на Анни сильнее нет смысла: та явно отказывается подозревать Энджела в чем-то дурном. — Последний вопрос. — Донован собралась уходить. — Вы работали в лавке в прошлую среду днем?

Анни задумалась. Помотала головой:

— Нет, в среду — нет. Ходила на кастинг в Хаммерсмит.

— То есть в среду вы мистера Энджела не видели?

— Не видела.

— А когда вас нет в лавке, а ему требуется уйти, как он поступает?

— Обычно цепляет на дверь записку: «Вернусь через пять минут». Маленькое жульничество, конечно. Уходит-то он обычно не на пять минут, зато покупатели позднее возвращаются.

Донован вынула из сумки визитку и протянула ее Анни:

— Спасибо за помощь. Если вдруг вам припомнится что-то еще, обязательно мне позвоните. Хорошо?

Карточку Анни приняла с восторгом ребенка, которому дали конфетину. Энджел ей явно нравился, и она просто не понимала, какие последствия может возыметь ее невинная болтовня. Все еще дивясь, как в достаточно зрелом возрасте Анни сохранила такую наивность, Донован понадеялась, что та все-таки не настолько глупа, чтобы подробно пересказывать их беседу Энджелу. Иначе он, безусловно, насторожится. При всей своей простоте в одном Анни была права: квартиры Энджела никак не могли интересовать. А стало быть, интересовала его Мэрион Спир. Факт, который он весьма успешно скрыл при предыдущем расследовании.

17

Кому: Carolyn.Steele@met.police.uk

От кого: Tom659873362@greenmail.com

Дорогая Кэролин.

Надеюсь, вы не против, что я называю вас по имени, но сам я формальностей терпеть не могу, а вы? К тому же у меня такое чувство, будто я вас хорошо знаю, хотя мы с вами пока не встречались. Но в скором времени я предвкушаю это удовольствие. А пока позвольте поздравить вас с выступлением во вчерашнем «Кримобзоре». Выглядели вы прекрасно и тон взяли самый верный. Очень умно, что вы скрыли от широкой публики пару-тройку интересных деталей. Нам ни к чему, чтобы все знали наши маленькие секреты, верно? Чтобы вы были уверены, что пишу вам действительно я, а не какой-то жалкий имитатор, пытающийся привлечь ваше внимание, замечу: вы могли бы, к примеру, упомянуть о пряди длинных шелковых волос Джеммы. Я вспоминаю девочку всякий раз, как ласкаю эту прядь. Джемма мне очень дорога, очень. Но я парень ветреный, вам-то про это прекрасно известно, правда? Думаю, вы меня понимаете. А вот вам, возможно, я и останусь верен. Возможно. Но это мы обсудим в другой раз — при личной встрече. Однако я опять отклоняюсь от сути. Возвращаясь к вчерашней передаче. Людей следует и похвалить, когда они что-то выполняют великолепно. За свое выступление вы заслуживаете поцелуя от мужчины, который знает в них толк. И я ведь тоже заслуживаю похвалы, как по-вашему? Я, как и вы, свое дело выполнил великолепно: мне сошло с рук убийство!

С наилучшими пожеланиями ваш (смею ли я сказать — твой?) Том.

Крутанувшись в кресле, Стил повернулась к Тарталье. Лицо ее казалось абсолютно бесстрастным.

— Что мы можем извлечь из этого послания? — Тон деловитый, без малейшего намека на эмоции, как будто она спрашивает его мнение о вполне обычном мейле.

Был ранний вечер, и Стил вызвала Тарталью в свой кабинет, позаботившись поплотнее прикрыть за ним дверь, что было необычно — до сих пор Стил ничего с ним приватно не обсуждала. Тарталья удивился и слегка растерялся — отчего это сейчас она выбрала в советчики именно его? Прочитав сообщение, он на мгновение онемел, не зная, что сказать. На язык просились только очевидные банальности. Гнев, вспышка непривычной тревоги за нее, да и попросту изумление от такой неприкрытой, такой вызывающей наглости. А уж от подспудных сексуальных намеков просто с души воротило. Тарталья понятия не имел, живет ли Кэролин Стил одна, есть ли у нее сексуальный партнер. Он взволновался: какое впечатление произвел отвратительный мейл на Стил? Испугал? Разозлил?

За годы службы в Столичной полиции она наверняка с лихвой насмотрелась на темную сторону человеческой натуры, однако мейл от серийного убийцы — случай все-таки не из рядовых. Само собой, сообщение задело ее. Но переживаний своих она никак не проявляет, деловито обсуждая случившееся, будто это всего лишь часть нормальной будничной рутины. Скорее всего, это напускное, Стил старается показать, какая она крутая.

Старший инспектор сидела очень прямо, плотно сжав губы, лицо — бледная пустая маска, и смотрела на него, ожидая ответа. Как ни тщился Тарталья подыскать правильные слова, ему пока не удавалось.

— А вы упоминали в «Кримобзоре», что он называет себя Том?

Она кивнула:

— Да, имя я решила назвать. На всякий случай. А вдруг это его настоящее или сокращенное имя? Может, кто-нибудь его вспомнит.

— Когда пришло сообщение?

— Около часа назад. И, разумеется, отследить автора будет невозможно.

Сунув руки в карманы, Тарталья привалился к стене, пристально изучая начальницу. На лице по-прежнему — ни следа волнения. Час назад? Стил целый час справлялась с шоком в одиночку, не проронив ни полслова членам своей команды, сидящим в соседней комнате? Как она умудрилась держать это при себе? Необыкновенная женщина! Кларк ракетой бы вылетел из кабинета, неистовствуя и беснуясь, торопясь поделиться известием, выпытывая мнение всех и каждого.

— Я уже связалась с экспертами по электронике из Ньюлендс-парка. По их словам, послать сообщение, которое невозможно отследить, дело незамысловатое. Только и требуется покататься на машине с ноутбуком и подключиться к незакрытой Wi-Fi сети. По всей видимости, в Лондоне существуют тысячи и тысячи официальных и неофициальных точек доступа для отправки электронной почты.

— Обратный адрес ничего не дает?

— Адресов этих он наверняка заготовил целую кучу. Специально для такой цели. Нет, способа выследить убийцу не существует.

Тарталья недоверчиво покачал головой:

— Эксперты уверены?

— На сто процентов. Попытаться они, конечно, пообещали, но тут же добавили, чтобы я ни на что не рассчитывала.

Стил вздохнула и подавила зевок, будто они обсуждали надоевшие досужие сплетни.

— Знай они, где он находился, когда посылал сообщение, могли бы проследить сигнал до модема, а потом проследить модем до места, где был куплен компьютер. Но даже если компьютер не краденый, вряд ли он оставил в магазине свои настоящие координаты, верно? Мы же знаем нашего Тома. Если же он отправил мейл на ходу, из машины, как они подозревают, то не сработает и это.

— Корнишу вы рассказали?

Стил кивнула:

— А теперь вам. Расскажу еще Гэри, когда он вернется. Больше никому знать не нужно. Не хочу рисковать новой утечкой информации в прессу.

От долгого сидения в кресле у Стил, по-видимому, затекла спина. Она наклонила голову, подалась вперед и, сцепив пальцы, вытянула перед собой руки. Стройная и гибкая, с блестящими темными волосами и зелеными глазами, она напомнила ему кошку. И, как и полагается кошке, была непостижима и загадочна. Выполняла обязанности босса, но по возможности старалась держать Тарталью на почтительном расстоянии, словно опасаясь его.

Тарталья и не рассчитывал, что она станет относиться к нему как Кларк — их легкие взаимовыгодные отношения складывались годами. Но все-таки ждал от нее большего. От людей, работавших под ее началом, он слышал о ней много хорошего. Однако теперь ему казалось, описывали они совсем другого человека.

— Расскажите, что вам удалось выяснить там, на мосту, — попросила Стил. Она откинулась в кресле и удобно уложила ноги на нижний, слегка выдвинутый ящик стола.

Приступив к рассказу, Тарталья мысленно представил себе мост, бурую вскипающую под ним воду и снова постарался вычислить, что же там произошло на самом деле. Действительно ли происшествие связано с их серией? Бредешь, нащупывая путь в густом тумане, подумалось ему. Только-только начинаешь различать знакомые очертания и определяться с направлением, как накатывает новая волна тумана, и пейзаж опять меняется до неузнаваемости. Марк уже и сам сомневался, верны ли его соображения о гибели женщины на мосту.

— Значит, пока не выявлено ничего, что напрямую связывало бы эту смерть с нашими убийствами? — уточнила Стил, когда он закончил.

Тарталья покачал головой:

— Пока тело не найдено — ничего.

— А с какой стати местный убойный отдел вызвонил нас?

— Какой-то большой умник почитывает новости в газетках, вот и решил: не стоит рисковать. Если окажется, что тут тоже орудовал Том, они заслужат медаль.

— Версия основана только на рассказе свидетельницы?

— Пленки видеокамер подтвердили ее слова. Некий инцидент действительно имел место, но у нас нет четкого изображения лица мужчины. Однако я связался с экспертами, им как будто удалось получить несколько приличных отпечатков. Будем надеяться, что хотя бы один принадлежит убийце.

Стил призадумалась:

— Он действовал совсем по-другому. Конечно, никакие вероятности пока исключать не станем. Том — умнющий мерзавец и, разумеется, понял, что в результате поднятого в прессе шума ему вряд ли удастся улизнуть, следуй он прежнему ритуалу.

— Но если это Том, отчего он не упомянул про мост в своем мейле? Похвастать подвигом — в его стиле.

Стил пожала плечами, глаза ее снова скользнули к монитору.

— Такая мысль и мне приходила в голову, когда я в первый раз прочитала это дерьмо, — рассеянно откликнулась она. Вот теперь Тарталья заметил, как по лицу Стил пробежала легкая гримаса, — похоже, ей было мучительно снова смотреть на сообщение убийцы. Видимо, оно все-таки здорово задело ее. — Однако он может считать, что нам еще не известно про случай на мосту.

Да, разумное соображение. При нормальных обстоятельствах расследование вел бы местный убойный отдел, пока со всей определенностью не выяснилось бы, что смерть подозрительна. А к такому заключению пришли бы весьма нескоро, учитывая неподъемные нагрузки сотрудников отдела и отсутствие трупа. Значит, и мост не закрыли бы так быстро или не закрыли бы вовсе. Возможно, на такой ход событий и рассчитывал Том.

— Если это он, отчего выбрал именно Хаммерсмитский мост? — рассуждал Тарталья. — Разве что желал, чтобы мы узнали об этом происшествии?

Стил помолчала. Уставившись в монитор, она сцепила пальцы домиком под подбородком и задумалась. Затем взялась за мышку, закрыла сообщение и повернулась к Тарталье.

— Я хочу спросить мнение Патрика насчет этого мейла. Возможно, он сумеет что-то прояснить. А теперь расскажите, что было утром в Илинге, — отрывисто перебила она сама себя, как бы не желая слышать высказываний о Патрике Кеннеди. — Мне сказали, у свидетеля оказалась полезная информация.

— Угу. Похоже, он неплохо разглядел мужчину, электронный фоторобот должен получиться довольно похожим.

— Я также слышала, вы взялись донимать некоего Гарри Энджела. Он уже подал жалобу начальнику городской полиции. Заявляет, что вы вторгаетесь в его личную жизнь.

Удивленный, что Энджел зашел так далеко да еще так быстро, Тарталья пожал плечами:

— Ему не понравился ход моих мыслей.

— Мысли имеют отношение к Мэрион Спир?

Тарталья кивнул.

— А зачем вы ухватились за старое дело, когда у нас новых полна коробочка?

— Я вам уже объяснял: не исключено, что Спир — ранняя жертва Тома.

— Но Мэрион Спир не соответствует психологическому портрету его обычных жертв.

«Ага! — подумал Тарталья. — Как наяву слышу голос этого позера!»

— Письменного отчета доктора Кеннеди с его выводами я еще не видел. — Тарталья постарался произносить слова ровным тоном, подавляя раздражение и обиду.

— Не будьте педантом, Марк. Мнение его вам прекрасно известно.

— Да. И то, что он, случается, слишком поспешно делает выводы, а они оказываются неверными, мне тоже известно.

Стил подобралась, будто он раскритиковал ее лично:

— Том охотится на юных девушек, а Мэрион Спир было тридцать. Нет, она не вписывается.

— Можно посмотреть на факты и по-другому: что, если юный возраст всех известных нам жертв — не более чем совпадение? Вполне вероятно, что были и другие, о которых мы пока не знаем, и те были совсем не так юны?

— На всякие досужие рассуждения о предполагаемых убийствах Тома у нас нет времени. Опираться мы должны на факты, которыми располагаем.

— Но если охотится он только на юных девочек, тогда почему прислал такое сообщение вам?

Тарталья хватался за соломинку — он должен был убедить Стил!

Кэролин покраснела, лицо у нее стало жестче. Неужто он ненароком задел больное место?

— Тут совершенно другое. Сообщение — всего лишь провокация. Том просто старается доказать, какой он умный.

— Будем надеяться.

— Присланный мне мейл никак не меняет психологического портрета.

— Пусть будет так, — безнадежно вздохнул Тарталья. — Хорошо. Давайте — чисто теоретически — предположим, что жертв было всего три. Согласен, их возраст — общий для всех троих фактор. Но есть и другой фактор, который профайлер начисто отмел: тип личности жертв. Все девушки были одиночками, все находились в состоянии депрессии. Всех троих терроризировали в школе, причем настолько жестоко, что Элли Бест сидела на антидепрессантах. При таком жизненном фоне все они были уязвимы, открыты для идеи о самоубийстве. Нам известно, что Мэрион Спир тоже была одинока и тоже находилась в состоянии депрессии. Да, она постарше. Однако, возможно, ее возраст не играл решающей роли: что, если прежде убийца был не так привередлив?

— Мы загружены под завязку, а теперь на нас свалился еще и случай на мосту. У нас нет людей, чтобы гоняться за миражами.

— Как же тогда нам его разыскивать? Эти три девушки никуда нас не приведут. Разве что после «Кримобзора» появится новая ниточка. Слишком уж искусно этот Том замел все следы, у нас не получается нащупать связующее звено. А вот с Мэрион Спир, если она его ранняя жертва, он мог допустить какой-нибудь ляп.

— У вас ведь нет конкретных улик?

— Пока — нет. Но я хочу копнуть поглубже. Интуиция подсказывает. — Не успело с языка сорваться это слово, как Тарталья понял: он дал промашку.

— Интуиции вашей недостаточно, — покачала головой Стил. — Послушайте, Марк. Если вы настаиваете на продолжении этого расследования, заниматься им вам придется в ваше свободное время.

Тарталья намеревался ответить, что так и собирался поступить, как в дверь решительно постучали. Затем дверь широко распахнулась, на пороге стоял Кеннеди.

— Прошу прощения за опоздание, — широко улыбнулся он. — Мост закрыт, пришлось объезжать через Патни. Надеюсь, я не помешал вашей беседе?

— Разумеется, нет, Патрик. — Кэролин поднялась. — Мы с Марком как раз закончили.

После разговора со Стил Тарталья вернулся к себе в кабинет — надо постараться подчистить дневную бумажную работу. Тупо посмотрел в какую-то бумагу и бросил это занятие. Бессмысленные потуги. Отопление почему-то жарило невыносимо, и в комнате было душно, как в газовой камере. Тарталья никак не мог сосредоточиться, прокручивая в голове спор со Стил. Стало совсем паршиво, когда еще и Гэри Джонс вернулся. Он занимался отслеживанием звонков, поступивших в «Кримобзор». Пользы они не принесли. Объявилось несколько новых «свидетелей», заявивших, будто бы видели Джемму с Томом не только в церкви в Илинге, а и в самых различных местах Лондона. Звонило много психов, зря отнимавших время, а также людей, искренне обманывавшихся в своем рвении помочь. После самой поверхностной проверки выяснилось: все звонки — полная туфта. Вдобавок большая часть лондонских девчонок-подростков, пользовавшихся интернетом, теперь была убеждена, что они пересекались с Томом в каком-то чате. Даже если было очевидно, что звонивший явно сумасшедший, с каждым звонком надлежало должным образом разобраться. Короче говори, трудов было много, а в результате — пшик. Хорошо еще, что все звонки были местные: свидетельства о том, что Том действовал за пределами Лондона, не появилось.

Джонс снял ботинки, закинул ноги на стол и, обливаясь потом, принялся обсуждать с братом по телефону матч по регби. Выпуская пары, он орал во всю глотку. Огромный, похожий на постаревшего и обрюзгшего форварда-регбиста, он одним своим присутствием заполнял и без того крохотную комнатушку, и она казалась размером с собачью конуру. Тарталья чувствовал себя как в осаде, еще немного, и у него разовьется клаустрофобия; за густым бухающим басом Гэри он собственных мыслей не слышал. Марк с трудом выбрался из-за стола и натянул непромокаемую куртку — он решил заскочить по дороге домой к Кларку в больницу, хотя понятия не имел, в том ли Кларк состоянии, чтобы с ним повидаться. Когда он забирал шлем и ключи, в дверях нарисовалась Донован:

— А я только что пришла. Может, выпьем? На этот раз угощаю я.

Десять минут спустя они уже сидели в уголке паба «Бычья голова» — перед каждым на столе стояла пинта «Янг спешиэл» — и обсуждали происшествие на мосту, пытаясь, насколько это возможно, игнорировать жужжание домыслов вокруг ночного события.

— Распутин дерьмовый! Пари держу, он дает ей не только профессиональные советы.

Тарталья со значением посмотрел на Донован и отпил щедрый глоток пива.

— Убеди себя, что его просто не существует в природе.

— Легко сказать. Сама попробуй!

Донован наблюдала, как Тарталья закуривает сигарету.

Когда в ее сторону кольцами поплыл дым, она с удивлением поняла, что курить ее совсем не тянет. Тем утром она, повинуясь странному желанию, извинилась перед Тартальей и под предлогом, что забыла кое-что, вернулась в комнату для допросов и извлекла из мусорной корзинки карточку Адама Залески. Залески удалось втиснуть ее на короткий получасовой сеанс гипноза между другими пациентами, до того как она вернулась в Барнс. Зная мнение Тартальи о гипнозе, Сэм решила, что о сеансе рассказывать не стоит. К тому же Залески — свидетель, и, если строго придерживаться правил, ей не положено с ним встречаться. Но она призналась себе, что Адам кажется ей очень даже симпатичным. Залески уверил: еще пара сеансов — и она обретет спокойствие, можно даже сказать, безмятежность и сумеет полностью контролировать свои эмоции.

Глубоко затянувшись, Тарталья подался к ней:

— Как по-твоему, я что — спятил, если допускаю вероятность связи между смертью Мэрион Спир и гибелью других девушек?

Донован улыбнулась. Как непривычно: Тарталья — и вдруг сомневается в своей правоте.

— Если принять во внимание сегодняшнюю информацию, копать дальше в этом направлении просто необходимо. Об этом я и хотела переговорить с тобой. — И Донован пересказала ему свою беседу с Анни.

Тарталья выглядел разочарованным.

— Стало быть, квартиры Энджела не интересовали, а интересовала его Мэрион, — продолжала Сэм. — Правда, за это не казнят. Но ведь Анни фактически призналась, что он ее преследовал. И тот факт, что он из кожи лез, чтобы утаить свой интерес к Мэрион, тоже подозрителен.

— Ложь, — покачал головой Тарталья, — не равнозначна убийству. Врут нам все время, даже люди ни в чем не повинные. Ты сама прекрасно это знаешь.

— И все-таки я думаю, что копнуть поглубже стоит. Если виноват он только в симпатии к Мэрион, так чего не сказал об этом прямо? Наше повторное расследование — прекрасный случай для него признаться, исправить прежний промах. Тем более что ему было сказано: расследование мы ведем в связи с другими убийствами.

Донован замолкла, пристально разглядывая Тарталью, и с грустью отметила, как он устал. Она отпила пива. Если б сейчас с ними был Кларк! Уж он-то знал бы, как поступить. Хотя из больницы, после того как Кларк вышел из комы, приходили новости самые благоприятные, выздоровление его, похоже, затянется надолго. И никто в отделе, а уж тем более Тарталья, не осмеливался озвучить сомнение, вернется ли к ним Кларк вообще? Всем казалось: если не говорить об этом, остается еще основательный шанс, что в один прекрасный день Кларк размашистым шагом войдет в дверь, вытряхнет из-за стола исполняющую обязанности начальника отдела Стил и снова примется руководить ими со всегдашним своим дружелюбием и теплотой. Но, к сожалению, вернуться к работе Кларк, скорее всего, уже не сможет никогда, а уж тем более на должность начальника убойного отдела: слишком уж тяжела ноша. В душе все прекрасно понимали ситуацию, но сейчас явно не тот момент, чтобы обсуждать с Тартальей эту тему, хотя Донован угадывала, что и у него в голове бродят подобные мысли. Не в первый раз Сэм ощутила, насколько Тарталье не хватает его наставника.

— Что-то, Марк, ты сам на себя не похож. — Она ласково тронула его за руку. — Не слушай ты ни Стил, ни Кеннеди. Представь себе, что сказал бы Трэвор, будь он сейчас здесь. А он посоветовал бы тебе слушаться своей интуиции, правильно? Он всегда доверял твоим суждениям, поддерживал тебя. Помни об этом. И я в тебя верю.

— Спасибо, — поблагодарил Тарталья с усталой улыбкой.

— Да не переживай ты так! У меня есть для тебя хорошая новость. После встречи с Анни я отправилась к Карен — они с Мэрион снимали квартиру.

— Она вроде тоже давала показания после ее гибели?

— Ну да. Сначала Карен выдала мне обычную тягомотину насчет того, как Мэрион была одинока и рвалась вернуться на север, к мамочке, рассказала, что часто старалась уговорить Мэрион пойти с ней куда-нибудь поразвлечься, но та предпочитала оставаться дома и смотреть телик. И если честно, зная кое-что про Спир и познакомившись с Карен, я бы на месте Мэрион тоже осталась дома смотреть «Большого брата».

— Ты спросила про Энджела? Карен помнит такого?

— Нет. Она вообще не помнит, чтобы какой-то парень крутился вокруг Мэрион, правда, Карен добавила, что часто уходила ночевать к своему бойфренду. Зато она назвала еще одно имя — Никола. Эта девушка какое-то время жила в их квартире. И хотя жила недолго, они с Мэрион очень подружилась. Бегали иногда вместе в паб или в кино.

— В деле не упоминалось такое имя.

— Ну и что? Никола и прожила-то с ними всего какой-то месяц. Съехала еще до гибели Мэрион. Поддерживали они связь с Мэрион потом или нет, Карен понятия не имеет. Вероятно, местные следаки решили, что показаний Карен для определения душевного состояния Мэрион с них более чем достаточно. А скорее, даже не потрудились выяснить, жил ли в квартире кто-нибудь еще.

— Так надо разыскать эту Николу.

— Не дергайся, я этим уже занимаюсь. А Стил мы сообщать не станем. Куда переехала Никола, Карен толком не знает, зато дала мне телефон владельца дома. Возможно, ему Никола оставила свой новый адрес. Завтра с самого утра первым делом я это и выясню.

Позади нее кто-то прошел с выпивкой к соседнему столику, и до ушей Донован донеслось «ну наконец-то!» и «давно пора, черт возьми!», эти высказывания были встречены пронзительными одобрительными выкриками и аплодисментами. Она прислушалась и сообразила: взрыв ликования вызвало сообщение о том, что Хаммерсмитский мост открыли для проезда.

— Уже легче, — заметила она, снова поворачиваясь к Тарталье. — Я уж думала, опять мне несколько часов до дому пилить.

Тарталья прикончил свою пинту:

— Возвращаясь к нашим баранам, кто-нибудь из соседей Энджела припомнил, что он делал днем в прошлую среду?

Донован покачала головой:

— Я обошла магазины по обе стороны от его лавки, но никто в тот день внимания не обратил, уходил он или нет. Зато поделились, что случается, магазин он закрывает в самое разное — и неожиданное — время. То есть соседи его считают довольно эксцентричным субъектом. Всем я оставила свою карточку: вдруг что-нибудь вспомнят.

Вздохнув, Тарталья взъерошил волосы:

— Энджел, конечно же, весьма сомнительный подозреваемый, так, выстрел наугад. Но — будем проверять… Может, Никола его вспомнит. Только бы тебе удалось разыскать эту девушку. Пока она — наша самая верная ставка.

— Ты хотел сказать — единственная?

18

— Да он играет с тобой, как кот с мышонком! — заметил Кеннеди, забрасывая в рот внушительную порцию ньокки — картофельных клецек с сыром горгондзола. Кэролин почти не притронулась к своей порции. — Демонстрирует, что полностью владеет ситуацией. Воображает, что он чертовски умен. Намеренно унижает тебя, обращаясь как к объекту секса. Хотя, я думаю, для него любая женщина всего лишь объект, поскольку идеально подходит для его самоутверждения. — И он пронзил вилкой следующую клецку.

Стил молча наблюдала за Патриком, дивясь, как при подобном аппетите он умудряется сохранять стройную фигуру. У нее аппетит отшибло напрочь: из головы не шло письмо. Они только что вернулись с Хаммерсмитского моста — ездили осматривать место происшествия. Стил осталась сидеть в теплой машине Кеннеди, а тот расхаживал взад-вперед, детально изучая конструкцию моста и близлежащую территорию, и наговаривал в диктофон свои соображения. Закончил Кеннеди знакомыми фразами: делать окончательные выводы о принадлежности этого случая к серии пока нельзя: преступник использовал иной модус операнди. Близость места совершения преступления к полицейскому участку Барнса наводит на мысль, что преступник бросил копам вызов. Голодная и раздраженная, — ей пришлось так долго дожидаться столь мизерного результата! — Кэролин с превеликим трудом придержала язык, чтобы не сообщить доктору психологии, постоянно сотрудничающему со Столичной полицией профайлеру, что аналогичный вывод сегодня утром сделал и Тарталья, не отягощенный психологическим образованием.

Кеннеди остался в блаженном неведении и, усевшись в машину, трещал без умолку, впав в профессиональную эйфорию по поводу пришедшего Кэролин сообщения. Кэролин же воспринимать мейл преступника так отстраненно не могла: она до сих пор не оправилась от шока, ее как в грязи вываляли. Ей хотелось до полусмерти избить этого дерьмового подонка: свалить Тома на землю и молотить тяжелыми ботинками по башке, долго и со всей силы. Как он посмел! Разумом Кэролин понимала, она для преступника — самая очевидная мишень, но менее больно не становилось: письмо оскорбило и напугало ее. Особенно обидно было, что убийца знает (или догадывается?), что живет она одна.

Потянувшись через стол, Патрик похлопал ее по руке:

— Кэролин, ну что ты так расстраиваешься?

Стил быстро убрала руку, подняла бокал и сделала глоток вина, стараясь не показать смущения.

— Не принимай все так близко к сердцу, — продолжал как ни в чем не бывало Кеннеди — чуткостью он никогда не отличался и на ее жест отчуждения внимания не обратил.

— Я стараюсь, — твердо заявила она.

— Ублюдок ведь только того и добивается. Старается задеть тебя побольнее. Он о себе весьма высокого мнения, и для него это просто игра. Помни об этом и не огорчайся.

Кэролин сделала еще глоток:

— Спасибо. Я обязательно воспользуюсь твоим советом.

Есть ли смысл продолжать притворяться и изображать заинтересованность? Ей так хотелось высказать ему, каковы на самом деле ее чувства, снять груз с души. Вдруг ей тогда полегчает? Но Кэролин не сомневалась: стоит ей открыться, Патрик использует откровенность к своей выгоде — чтобы приблизиться к ней. И тогда будет невозможно снова оттолкнуть его. Нет, надо сохранять дистанцию. Самая простая тактика — не прерывать поток его краснобайства, пусть говорит. Нужно только стараться не дать этому потоку увлечь за собой, не допускать до сознания.

— Знаешь, — одарил ее Кеннеди своей расхожей теплой улыбкой, — может, было бы разумнее поручить выступить в «Криминальном обзоре» кому-то из твоих парней? Хотя… есть и некоторая польза: пусть диалог продолжается.

— «Диалог»? Ты так это называешь? Но мне ведь не предоставляется права ответить. Выследить этого подонка невозможно.

— Да, верно. Решения остаются за ним, именно это ему и нравится. — Кеннеди ласково, чуть вопросительно оглядел ее, отпивая вино. Взявшись за полупустую бутылку, долил себе, наполнил до краев и ее бокал. — Преступник идеально подпадает под определенный тип. Организованный, с чрезмерно завышенной самооценкой и к тому же дьявольски хитрый. Не способен испытывать ни чувства вины перед другими, ни раскаяния, ни сочувствия. Все другие для него лишь объекты, служащие его целям. От ярлыков тебе, конечно, мало толку, но все-таки скажу, он — классический психопат со всепобеждающей харизмой.

— С харизмой? Ты шутишь?

— Нет. Существует такая клиническая подгруппа. Он обладает способностью притягивать к себе людей, входить к ним в доверие. Умеет хитро убеждать, для каждого может подобрать нужные слова — вспомни его мейлы девушкам да и письмо тебе. И ему требуются яркие впечатления, поэтому он обожает риск, ему нравится ходить по лезвию бритвы. Вот отчего он и послал тебе сообщение. Ведь он считает, что непобедим.

Стил отхлебнула вина и со стуком поставила бокал на стол:

— Он — злобный ублюдок. Вот кто он такой.

— Не спорю. Но чем больше он рискует, тем больше шансов, что мы схватим его. — Патрик нацепил очки для чтения с линзами-полумесяцами и, развернув распечатку, еще раз внимательно прочитал сообщение. Кэролин никогда раньше не видела его в очках, он будто сделался старше и ученее. Как ни странно, это показалось ей даже привлекательным: Кеннеди будто стал понятнее и человечнее. — Любопытно, как он изменил свой стиль, — заметил он, по-прежнему не отрывая глаз от листка. — Девушкам он писал куда цветистее, а тут явно приспособился, так сказать, к совсем другой аудитории. Настоящий хамелеон, верно?

— Да о чем ты говоришь!

Как хотелось бы Кэролин стать такой же рассудочной и отстраненной! Она уткнула глаза в стол, стараясь привести мысли в порядок и подавить вскипевшую злость. Но ей не удалось. Обычно она пила совсем мало, и теперь голова у нее кружилась, отрывочные мысли стремительно сменяли одна другую и постоянно возвращались к проклятому мейлу. Ее трясло, и она боялась, что того и гляди расплачется.

Неправильно истолковав ее состояние, Кеннеди прибавил:

— Однако ты не его тип, так что на твоем месте я не стал бы волноваться.

Кэролин, не зная, то ли плакать, то ли смеяться, вскинула на него глаза:

— Угу. Ему нравится молодая плоть, верно?

— Суть не только в этом. Ты, конечно, привлекательная женщина, но чересчур для него волевая и уравновешенная. В жертвы он выбирает слабых, потому что, несмотря на внешнюю браваду, подсознательно боится не справиться с настоящим противником. Бедными девочками ему удается весьма искусно манипулировать, вытворять с ними все, что ему пожелается, — за что он их от всей души и презирает. Посылая тебе мейл, он старается превратить тебя в одну из них. Конечно же, это ему не под силу. И он это знает. Любопытно, что его подхлестнуло твое появление на экране. Вполне вероятно, что сильных женщин он ненавидит еще яростнее, чем слабых. Как вариант — у него была властная, деспотичная мать, она держала его в страхе, командовала им, душила чрезмерной любовью. И в результате — он спасался, удирая в мир фантазий. В этом мире правил он сам, там он мог быть самим собой и без помех играть в свои игры.

— Со многими обращались в детстве погано. Однако они не превратились в убийц.

Безмятежно улыбаясь, Кеннеди пропустил ее реплику мимо ушей:

— И еще. Пари держу, в семье он был единственным ребенком. Или — самым младшим, с большой возрастной разницей между ним и предыдущим. А также смею предположить, что рос он хиляком и над ним вовсю издевались в школе. Более подробно и точно я изложу свое мнение в отчете.

Стил, скрестив руки, все откидывалась на стуле, пока не уперлась спинкой в стену:

— Да плевать мне, что там творилось в его детстве! Значение имеет одно: сейчас он — самая настоящая мразь!

— Не спорю. — Кеннеди пожал плечами. — И все же, какова бы ни была нынешняя реальность, один факт непреложен — в нем бурлит злоба. Его всю жизнь вынуждали чувствовать себя неадекватным, и я почти уверен, он, как я тебе вроде уже говорил, импотент, что только усиливает в его душе злость и ненависть ко всем и вся. Убивая, он ощущает власть. Вот что для него главное. Ты, очевидно, считаешь, что его биография представляет для профи моего уровня лишь теоретический интерес, но она объясняет, почему он выбрал мишенью именно тебя. Потому что ты — женщина. Если б во главе расследования стоял мужчина, на него он так не прореагировал бы. Я это категорически утверждаю. Принимаешь ты мои выкладки или нет, но в самом ближайшем будущем тебе, скорее всего, придется с ним столкнуться, а потому — не забывай о нюансах его психологии.

— Столкнуться? — Кэролин ошеломленно взглянула на Патрика. — Ты про что?

Теперь удивился Кеннеди:

— Да ведь он наверняка снова свяжется с тобой. Может, даже попробует вынудить ответить ему. — И, почувствовав, что она ошеломлена и напугана, прибавил: — Не стоит тревожиться. Вряд ли он жаждет встретиться с тобой лично. Это так, его маленькая фантазия. Часть игры. Тешит себя мыслью, будто он сумеет построить отношения с тобой, стоит ему только захотеть.

— Гнусная, больная фантазия! — откликнулась Кэролин.

Официант в это время убирал тарелки и предлагал меню десертов.

Кинув на Стил беглый взгляд, Кеннеди шлепнул меню на стол:

— Мне, пожалуйста, панна кота. Люблю взбитые сливки! Что будешь ты?

— Спасибо, ничего, — покачала она головой. — Я не голодна.

Сняв очки, Кеннеди засунул их в нагрудный карман и, помолчав, осведомился:

— А в своем отделе ты рассказала, что произошло?

— Только Марку и Гэри. Решила, всех посвящать не стоит.

— Зря. Мейл — это тоже часть загадки, и важная.

— А если пронюхает пресса?

— Я все-таки считаю, рискнуть стоит. Расскажи всем на завтрашнем утреннем совещании, а я обрисую психологический портрет преступника. — Угадав ее колебания, он добавил: — Тебе неловко, что он посмел написать тебе? Находишь оскорбительными его намеки на твою личную жизнь?

— Вот именно, — горько подтвердила Кэролин, ей стало чуть легче: слава богу, до Кеннеди наконец дошло, что именно угнетало ее больше всего.

— Ты тут ни при чем! Это опять его комплексы. Поставь себя на его место. Обращаясь с тобой как со всеми остальными, он фактически тебя обезличивает.

— Мне эта ситуация представляется несколько иначе…

— Понятно, почему ты воспринимаешь все по-другому, но…

— Патрик! Кончай нести всю эту психологическую лабуду. Ты понятия не имеешь, каково это — получить такую весточку…

Тот сочувственно покивал, словно утешая капризного ребенка, отчего Кэролин совсем уж взбесилась.

— Естественно, ты расстроена… — с озабоченным видом завел Кеннеди.

— Расстроена?! Да я просто убита! А для тебя все это лишь работа!

Ей показалось, что в зале вдруг сделалось невыносимо жарко и душно — не продохнуть. Кэролин вскочила, мечтая сбежать в дамскую комнату, ополоснуть лицо водичкой, удрать подальше от его взгляда. Кеннеди, поймав ее за руку, снова усадил на стул:

— Пожалуйста, Кэролин, послушай! Конечно, это дело меня захватило. Утверждая обратное, я выставил бы себя отъявленным лгуном. Но занялся я им только потому, что меня об этом попросила ты. Конечно же, мне не дано полностью проникнуться твоими чувствами, и все же я догадываюсь, что ты вне себя от злости, бесишься, ощущаешь себя крайне уязвимой. Все правильно? Я угадал? Понятно, что ты ощущаешь себя некомфортно.

Кэролин пришла в замешательство, увидев, каким теплом светятся его глаза. Она высвободила руку из его пальцев и крепко обхватила себя за плечи:

— Я не нуждаюсь в сеансе психотерапии, спасибо.

— Вариться в соку собственных переживаний тебе сейчас так же неполезно, как и пытаться найти понимание и помощь у членов твоей команды. Я вижу, что творится с Тартальей. Этот высокомерный и своенравный засранец из себя выходит, потому что тебя посадили ему на голову. Держу пари, он пытается при каждом удобном случае тебе нагадить или даже настраивает против тебя весь отдел. Причина — кровь итальянского мачо, текущая в его жилах. Подчиняться приказам женщины — поперек его натуры. В такой ситуации тебе требуется поддержка, а не междоусобица в команде. — Патрик замолчал, задумчиво провел пальцем по губам. — Не знаю, сработает ли, но, по-моему, тебе стоит переговорить с Корнишем. Пусть Тарталью снимут с этого дела или даже переведут пока в другой отдел. Уж конечно, ты сумеешь подловить его на каком-нибудь дисциплинарном нарушении…

Стил покачала головой, ей не хотелось углубляться в обсуждение ситуации. Неприятно было об этом задумываться. Нравится ей или не нравится, но в словах Кеннеди звучала тревожная правда, она и в самом деле чувствовала угрозу со стороны Тартальи. Однако от Корниша сочувствия не дождешься. Самоуверенность и гонор не подпадают под категорию преступлений, караемых смертной казнью, а Тарталья заработал отличную репутацию у людей, занимающих в Хендоне высокое положение. Если она не сумеет наладить с ним отношения, это прежде всего навредит ей самой: расследование топчется на месте и земля у нее под ногами аж ходуном ходит.

Подступила головная боль. Прикрыв глаза, Кэролин начала массировать виски и переносицу, стараясь загнать обратно слезы. Конечно же, Патрик прав. Во всем. Ее это тревожило, она ненавидела Кеннеди за то, что тот видит ее насквозь. Сейчас она выглядит совсем жалкой и слабой. Оттого что Патрик так ясно читает в ее душе, она чувствует себя в десять раз уязвимее. Но именно его проницательность и притягивала к нему вопреки ее желанию. Больше поговорить ей не с кем, а Патрик вроде бы искренне за нее переживает. Правда, это вызывало у нее недоумение: с чего, собственно, он так о ней печется? Наверное, она права в своих подозрениях и страхах: он действительно хочет подобраться к ней поближе. Но зачем? Какую цель он преследует? И можно ли ему доверять?

— Давай вернемся к полученному тобой мейлу. Ты чувствуешь себя запачканной, так? Считаешь, что грубо вторглись в твое личное пространство?

Кэролин медленно кивнула, уставясь на помаргивающее пламя свечи, не в силах встретиться с ним взглядом.

— Именно этого Том и добивается! Он стремится зацепить тебя за живое, влезть в твои мысли и сны, поиграть с твоими разумом и душой. Если ты хоть чуть поддашься, он победит. Вдохни поглубже, успокойся и попытайся размышлять логично.

Потянувшись, Кеннеди снова забрал ее ладонь в свою. Пожатие было прохладным и крепким, пальцы нежно ласкали кожу. Это успокаивало, и на этот раз Кэролин не отняла руку сразу, но в глаза ему взглянуть не смогла.

— Я — на твоей стороне, Кэролин. Доверься мне. Я позабочусь о тебе, и вместе мы сумеем прижать подонка к ногтю, я обещаю.

Попрощавшись с Донован, Тарталья зашагал к своему мотоциклу, оставленному у паба, рядом с набережной. Дул легкий ветерок, воздух был холодным и влажным, небо — почти безоблачным, а над рекой поднималась луна. Тарталья надел шлем и помчался по Хай-стрит.

Приближаясь к перекрестку у Кастелно, он заметил машину, похожую на «морган» Кеннеди. Она была припаркована на неправильной стороне дороги, на двойной желтой полосе перед развилкой, у магазинов. Сбросив скорость, Тарталья увидел Кеннеди, который рука об руку со Стил выходил из ресторана. Они были заняты разговором, и незамеченный Тарталья, проехав мимо, тормознул за углом, наблюдая за происходящим в зеркало заднего вида. Кеннеди проводил Стил к пассажирскому месту, отпер дверцу и подал руку, помогая устроиться на низком сиденье. Сказав ей что-то, Кеннеди, прежде чем захлопнуть дверцу, поправил длинные фалды ее пальто. Жест показался Тарталье очень интимным и каким-то неуместным. Опасаясь, что его худшие подозрения подтверждаются, он следил, как Кеннеди обошел машину и забрался на водительское место.

Даже издалека, в зеркале, Тарталья различил улыбку на его лице. Ну просто кот из пословицы про сметану, подумал он. Если у них и правда роман, тогда Тарталья прямиком двинет к Корнишу. Нетерпимость суперинтенданта к служебным романам давно стала притчей во языцех. А сейчас, когда он так страшится, как бы пресса не накопала информацию, порочащую его подчиненных, он отстранит Кеннеди от расследования — глазом не успеешь моргнуть. Хорошо бы, и Стил заодно! Твердо вознамерившись выяснить наверняка, что происходит, Тарталья решил проследить за парой.

Кеннеди поехал по Кастелно, через мост, свернул в направлении Кенсингтона, миновал Гайд-парк и покатил на север, по Эдгар-роуд. Хотя Тарталья понятия не имел, кто из них где живет, ехали они куда-то в направлении Хендона. Держась позади на безопасном расстоянии, Тарталья каждый раз, как они останавливались на светофоре, видел через маленькое заднее окно Кеннеди: тот бурно жестикулировал и энергично кивал, точно ведя оживленную беседу. Машину Кеннеди вел на удивление медленно, вероятно опасаясь, как бы его не остановили и не заставили дышать в трубку. Тарталью прямо-таки одолевало искушение звякнуть в полицию и сообщить номер его машины. Но в машине сидела Стил, и Тарталья воздержался. Еще минут через десять они свернули с Килбёрн-Хай-роуд, миновали станцию метро «Уэст-Хэмпстед» и нырнули на широкую боковую улицу жилого квартала. Наконец машина Кеннеди затормозила перед большим двухквартирным домом, прятавшимся в глубине улицы за низкой стеной и живой изгородью.

Тарталья пристроился на другой стороне под деревьями, позади небольшого фургона, и, заглушив мотор, стал ждать.

Кеннеди вышел, обойдя машину, открыл дверцу для Стил и подал ей руку. На улице они обменялись несколькими словами, коротко чмокнули друг друга в щеку. Когда Стил повернулась уходить, Кеннеди попытался удержать ее за руку, но она вырвалась и зашагала по дорожке к дому. Кеннеди остался стоять у ворот, наблюдая, как она вставляет ключ в замок. Открыв дверь, Стил взмахнула рукой на прощание и вошла в дом. Вскоре на первом этаже вспыхнул свет, появилась Стил и задернула шторы в большом эркере на фасаде. Кеннеди подождал еще с минуту, глядя на окна, потом вернулся в машину и запустил мотор. Вспыхнули фары.

Ну вот, похоже, и все. Тарталья и сам не понимал, что он испытывает: разочарование или облегчение. То, что он видел, никак не тянуло на любовную связь. Кеннеди, кажется, очень даже не прочь, но Стил относится к нему только как к другу. При мысли, что самолюбие Кеннеди получило увесистый пинок, Тарталья испытал мимолетное удовлетворение. Он дожидался в тени, пока уедет Кеннеди: ему не хотелось обнаруживать себя. Прошло минут пять, а машина Кеннеди все стояла на месте, мотор тихонько урчал вхолостую. Неужели Стил обещала выйти? Возможно, Тарталья все-таки неправильно истолковал ситуацию и Стил просто заглянула домой что-нибудь забрать, а потом они вместе отправятся к Кеннеди. Внезапно фары погасли и мотор смолк.

Еще несколько секунд — и Кеннеди снова выкарабкался из машины. Подошел к двери. Чего это он замешкался на крыльце? Решает, звонить или нет? Так, спустился, подошел к эркеру, над живой изгородью виднеется только его голова. Переминается с ноги на ногу, словно пытается заглянуть в щель между штор. Любопытно, двигается Патрик украдкой, воровато. Ага, подошел опять к воротам, оглядел улицу из конца в конец, вернулся в сад и исчез за углом дома — очевидно, направился к черному ходу.

Кеннеди попросту подглядывает! Тарталья глазам своим не верил. Его так и подмывало рвануть следом за доктором и застукать его на месте преступления. Вот был бы кайф! Размышляя, стоит ли так поступить, Тарталья понимал: нет, не стоит. Он в точности знал, как станет выкручиваться Кеннеди, как нагло и искусно станет врать. Тарталья даже представил себе его интонации, полные возмущения и негодования. «Как ты смеешь! Я только проверял, в безопасности ли Стил. Не притаился ли кто в саду за домом!» Злополучный мейл — более чем веское оправдание для таких тревог, и Стил, конечно же, поверит Кеннеди. К тому же ведь и Тарталье придется объяснять свое присутствие. Его раздумья перебил звонок мобильника. На экране высветилось имя — Фиона Блейк. Он прижал трубку к груди, стараясь приглушить громкость. Поколебавшись, Тарталья откинул крышку.

— Марк, это я. Мне бы хотелось поговорить с тобой.

Голос ее звучал хрипло и не совсем внятно.

— Когда? — шепотом спросил он, не отрывая глаз от сада Стил, карауля малейший признак движения.

— Что-то с линией? Я тебя почти не слышу. Сейчас, конечно, уже поздно, но все-таки можно прямо сейчас? Я к тебе заеду.

— Я не дома. Занят.

— О-о, — разочарованно вздохнула Фиона. — Тогда завтра?

— Если получится. Позвоню тебе, как закончу работу. Прости, мне пора бежать.

На дорожке появился Кеннеди, и Тарталья нажал красную кнопку, не услышав ответа Фионы.

Кеннеди, бросив последний, долгий взгляд на окно-эркер, забрался в машину и отъехал. Немного выждав и удостоверившись, что Кеннеди возвращаться не намерен, Тарталья повернул ключ зажигания. Ну что ж, не мешает понаблюдать за Кеннеди попристальнее.

Кэролин сняла туфли, бросила пальто на спинку дивана в гостиной и обошла комнаты, закрывая поплотнее шторы и жалюзи, проверяя, надежно ли заперты окна, входная дверь и высокие французские окна, ведущие в сад. А все из-за этого мерзкого мейла. Безрассудный страх — это расплата за выбор жить в одиночестве, твердила она себе. Что поделать, она и в детстве долго не могла заснуть, часто с криком просыпалась посреди ночи. «Ночные страхи» — так называл их отец. Такое явление объясняется химическими процессами в мозгу, вычитала она как-то в журнале. Однако покончить со страхами информация не помогла. Перестали бы ее мучить кошмары, если бы кто-то спал рядом? Кэролин в этом сильно сомневалась.

В этой квартире она жила уже больше десяти лет, потратив когда-то немало времени и денег, чтобы обустроить все по своему вкусу. Хотя потолки тут были низкие, зато окна — и в передней части дома, и в задней — огромные, почти до уровня земли, поэтому днем в комнатах бывало светло. Кэролин постаралась придать своему жилищу приветливость и уют. На большой тускло-бежевый ковер бросила, чтобы оживить его, яркий разноцветный коврик, в старый мраморный камин встроила газовый, над камином повесила старинное зеркало, а по обе стороны появились шкафы, полки для книг, дисков и разных памятных безделушек. Среди них стояли бабушкина викторианская шкатулка для швейных принадлежностей, инкрустированная кусочками слоновой кости, фотографии ее племянника и племянницы.

Только здесь Кэролин чувствовала себя спокойно. Однако и дома порой вдруг сгущалась в углах темнота, застигая ее врасплох. Иногда ей даже спать приходилось с включенным светом. Может, зря она не разрешила Патрику зайти на чашку кофе? Хотя бы только сегодня. Но он так нагло напрашивался — а наглость ее всегда раздражает, — держал себя ужасно развязно и самоуверенно, ни чуточки не сомневаясь в своей неотразимости. Пожалуй, и неплохо бы продолжить с ним разговор, да только разговором, конечно, не ограничилось бы. Так что лучше уж показаться грубой и невежливой, чем, поддавшись мимолетному желанию, совершить поступок, о котором потом будешь жалеть.

В голове у Кэролин запульсировала боль. В ванной она достала из аптечного шкафчика две таблетки от головной боли и отправилась на свою кухню-малютку. Там, шаря по полкам в поисках какао, Кэролин наткнулась взглядом на бутылку солодового виски, подарок поклонника на позапрошлое Рождество. Нарядная подарочная коробка, затейливая роскошная наклейка — на вид бутылка очень дорогая. Спиртное Кэролин пила редко, виски с тех самых пор так и пряталось в глубине шкафчика, позади банки с фасолью. Зная, что от выпивки ей вряд ли станет лучше, Кэролин все-таки открыла бутылку и налила на донышко, так, забавы ради. На вкус виски оказалось резким, неприятным, припахивало дымом, но она твердо вознамерилась все же допить в надежде забыться и заснуть с помощью алкоголя. Кэролин прихватила стакан в гостиную и присела в просторное глубокое кресло. Побегала по телеканалам и скоро в раздражении выключила телевизор. Смотреть, как обычно, нечего.

Одним глотком допив виски, Кэролин отправилась в спальню и разделась. Включила душ, шагнула под его струи и закрыла глаза, наслаждаясь горячей водой. Патрик… Вероятно, приглашать его участвовать в расследовании было ошибкой… А может, уже хватит шарахаться от мужчин, нужно прекратить дергаться и дать себе волю? Она призналась себе: внешне Патрик ей вполне симпатичен и его внимание ей льстит. К тому же, прямо скажем, ей не приходится выбирать из толпы поклонников. А под его внешней самоуверенностью и легкостью скрывается серьезная натура, временами — даже стальная твердость. И в занудство он редко когда впадает. И все-таки что-то удерживало ее, мешало сделать шаг ему навстречу, хотя что именно — она и сама толком не понимала.

Кэролин мало что было известно о его личной жизни, только что он католик и никогда не был женат. Когда мужчине хорошо за сорок, этот факт кое о чем говорит. Как-то он в шутку обронил, что не женится никогда, потому что никак не может найти женщину себе по душе… Все это чепуха, пустые отговорки. Причина в другом: слишком уж Патрик поглощен собой. Кэролин не могла представить, чтобы он всерьез кем-то увлекся, тем более — полюбил. Ее близкая подруга Лотти всегда, как нарочно, натыкается именно на таких мужчин. Кэролин, наблюдая эволюцию романов Лотти, недоумевала: отчего это Лотти, вполне разумная во всех иных отношениях женщина, не в состоянии разглядеть, кто находится с ней рядом? Есть такие мужчины — прямо-таки ходячая катастрофа, и если женщина идет на сближение с подобным экземпляром, то сама напрашивается на неприятности. Кэролин твердо решила: она такого ни за что не допустит. Но одно дело — понимать, совсем другое — на себе испытывать физическую притягательность мужчины. Даже самых разумных женщин это превращает в настоящих дурех.

Кэролин вспомнилась та пьяная ночь почти год назад, которую они с Патриком провели вместе. Секс был великолепен, но это был всего лишь секс… Ей хотелось, видно, большей теплоты, пылкости, что ли… Потому физическая близость получилась обезличенной и безвкусной — похожей на выдохшееся шампанское, словно Патрику было неважно, кто с ним, на ее месте могла быть любая другая женщина. И Кэролин поняла, что допустила ошибку, позволив их отношениям зайти так далеко. Кеннеди даже и не подозревал, какое впечатление произвел на Стил, и на следующие выходные пригласил ее в совместную поездку. Когда Кэролин отказалась, Патрик был безмерно удивлен, словно никогда раньше не получал отказов. Он начал докучать ей, постоянно названивал, приглашая пообедать с ним. Чем упорнее он приглашал, тем громче инстинкт твердил ей: держись от него подальше. Кэролин старалась избегать любых контактов с Патриком, включая и рабочие, и наконец телефонные звонки прекратились.

Почему же Кеннеди по-прежнему тянется к ней? Из-за ее независимости или потому, что она не уступает? Вероятнее всего, ему требуется одно — одержать победу. Кэролин для него — незавершенное дело, прямой вызов. Интересно, умеет ли он применять профессиональные психологические навыки к самому себе, имеет ли представление, что движет его поступками? Способен ли проанализировать собственные мысли и чувства? Весьма сомнительно. Нет, отношения с таким мужчиной обречены. Вот и надо каждый раз, когда она почувствует, что сдается под его напором, напоминать себе об этом, не допускать, чтобы чисто физическое влечение и его вкрадчивая лесть вскружили ей голову. Кэролин вроде бы все прекрасно понимала, и все же у нее было такое чувство, будто она старается устоять на самом краю скользкого обрыва, а на дне его притаились опасность и гибель.

19

Новое кафе «Монмартр» сверкало свежей краской, обстановкой и отделкой. Здесь предприняли попытку воссоздать атмосферу подлинного французского кафе. Правда, и сиреневые стены, и зеркала в дрянной позолоте, и медные светильники — все отдавало дешевой пародией, так что никакой «атмосферы» не получилось. Да и с мелочами они промахнулись, размышлял Том, щедро намазывая джемом круассан. Для начала: джема, насколько ему помнится, французы не едят. Из апельсинов они творят некую приторно-сладкую, липкую массу, в которой начисто отсутствует пикантная горьковатость и терпкость настоящего английского джема. Спасибо еще, что джем принесли в специальной маленькой упаковке и он не запачкан чужим ножом в масле или, того гаже, крошками от тоста. Нехотя Тому пришлось признать, что, в общем, и на вкус джем вполне сносный. Хотя с джемом его бабки, конечно, не сравнить. Вкуснее ее джема он не пробовал никогда. Она готовила джем из севильских апельсинов, когда те входили в самую пору, раз в год, перед Рождеством. Бабка аккуратно срезала корку, добавляла при варке бренди. Если он вел себя хорошо, ему разрешали облизать кастрюлю и ложку. Какое это было наслаждение! Удачно получилось, что старая карга успела приготовить джем как раз перед тем, как он придушил ее. Этого запаса ему хватит надолго.

Том откусил круассан. Масло, само собой, соленое, в отличие от настоящего французского, но ничего, круассан хоть и немного жестковат, но вполне приемлем. А вот про кофе такого не скажешь, пришлось дважды отсылать его обратно. Официантка, скроив кислую физиономию, никак не могла взять в толк, чего он добивается, когда он твердил ей, что молоко должно быть горячее, не холодное. Наверняка бурчала про себя, какой ей попался капризный клиент. Приглядевшись, Том решил, что она или из России, или из какого-нибудь задрипанного захолустья Центральной Европы. Немудрено, что никак не врубится в его слова. Да уж, обслуживание оставляет желать лучшего. Ни гроша она не получит от него на чай! А если у нее достанет нахальства приписать чаевые к счету, он вычеркнет эту сумму.

Что-то в официантке — то ли улыбчивое непонимание, то ли исковерканный английский — наводило его на мысли об Иоланде. Еще одна тупая телка из тех, что прикатывают в Англию в надежде на красивую жизнь, но даже не дают себе труда выучить как следует язык. Надо же, красивую жизнь им подавай! Шлюхи и проститутки все до одной. Во всем виноваты глупые британские налогоплательщики и ЕС. Хотя ему это даже на руку. Газеты постарались испортить ему обедню, и прежний его метод больше не сработает. Так или иначе, его все равно пора было менять. Занимательно будет попробовать что-то новенькое. Для разнообразия. Есть крошка Иоланда, ни сном ни духом не ведающая, что творится в большом мире вокруг нее, вполне созревшая, чтобы сорвать ее, как плод. Тома изумляло, что нашлись люди, нанявшие своим детям такую няньку. Ведь в наше время родителям следует быть осмотрительными как никогда. Или они так поглощены работой и своей жизнью, что им наплевать на собственных детей? Жалко расходовать свой талант на такую мелочь, но не хочется упускать подвернувшийся случай. Иоланда, тупая маленькая сучка, буквально сама напрашивается.

Том глянул на заголовки газет. Скользнул глазами по первым страницам и отложил на скамью, обтянутую красным ледерином. Какое разочарование! Сегодня про него ничего не пишут. Быть может, это хитрая уловка? Желают заставить его почувствовать собственную незначительность? Не нравилось ему и прозвище, каким его наградили, — Жених. Вяловатое какое-то, яркости недостает. Хотя, возможно, в образе Жениха им представляется Смерть. Нет, нет, эта кличка не бьет наповал, как, к примеру, Йоркширский Потрошитель или Ночной Сталкер. Остается надеяться, что журналисты проявят больше изобретательности, когда лучше познакомятся с его талантами. Они же пока и о половине их не ведают!

Официантка плюхнула на стол перед ним жидкость, отдаленно напоминающую капучино. Сквозь тошнотворный налет какао на поверхности Том сделал глоток и с отвращением отставил чашку. Жест пропал впустую: потаскуха уже занималась другим посетителем. Записывала заказ, улыбаясь ему дешевой, заигрывающей улыбкой. Том вперил в нее взгляд, ненавидя в ней все: лоснящуюся толстощекую физиономию, обесцвеченные волосы. И почувствовал: он на грани. Оглядел дрянную, с глубоким вырезом майку и короткую джинсовую юбчонку, не оставляющие простора для воображения. Ноги неаппетитные, бесформенные; «ножки от рояля», — выражалась про такие его бабка.

Вид официантки возбуждал Тома, он почувствовал прилив знакомого желания. Прикрыв глаза, Том представил, как ведет ее в тихое местечко, швыряет о стенку, тяжело наваливается на нее, заведя ей руки за спину, а его рука как кляп зажимает ей рот и нос. Он гораздо сильнее этой девки. В глазах у нее он видит панику, она лягается, отбивается, пытается укусить его. Лицо у нее розовеет, потом становится лиловым, изо всех сил она тщится поймать хоть капельку воздуха. Будто бабочку, наколотую на булавку, он будет удерживать ее столько, сколько понадобится. Выжидать, пока она вконец ослабеет и тело ее обмякнет. Изысканный миг угасания жизни. Выражение удивления, навсегда застывшее у нее на лице, когда он медленно снимет руку с ее рта. Точь-в-точь как у старой ведьмы, его бабки. Какое наслаждение он получает от этой картинки!

Сегодня утром Том в первый раз за долгие месяцы ходил на исповедь и увидел на одной из скамеек бабку, одетую в черный вдовий наряд, как и многие другие старушенции, набежавшие в церковь, будто им больше нечем заняться. Бабка на него и не взглянула, словно ей безразлично, здесь он или нет, что он поведает священнику. Он ожидал своей очереди в исповедальню и сделал вид, будто не замечает ее — не доставил ей удовольствия.

А когда вышел после исповеди, старуха уже исчезла. Он обнаружил бабку дома в ее любимом красном бархатном кресле у камина. Она высокомерно игнорировала факт, что камин — пустой и холодный. Словно пламя свечи, фигура бабки просвечивала, подрагивая и помаргивая. Она медленно повернула к нему угрюмое желтое лицо. В глазах у нее стыла злоба, когда она одними губами, беззвучно выговорила какое-то слово. «Ублюдок» — вот какое слово она произнесла, не сомневался Том. Он вышел из комнаты, хлопнув дверью. Не стану на нее смотреть! Пусть себе убирается на хрен! «Ублюдок», «маленький ублюдок» — так она всегда называла его. Как же он ее ненавидел! Он бы душил ее еще и еще раз, будь такое возможно.

На этот раз желание вернулось гораздо скорее, чем случалось прежде. Мучительное, разъедающее душу, пульсирующее, как удары сердца. Голод. Нутряное, скручивающее внутренности томление. Оно становилось все неодолимее. Способ утолить его только один. Нужно поменять декорации, подкорректировать сценарий. Ничего, зато импровизировать будет забавно. И Том был уверен, это принесет не меньшее удовлетворение. Пока он мысленно выстраивал сценарий для маленькой Иоланды, в мыслях у него — по неведомой причине — всплыло лицо женщины-детектива.

20

Уже под вечер Тарталье позвонил инспектор Майкл Фуллертон из Хаммерсмитского отдела расследования убийств.

— Мы выяснили, кто была та женщина на мосту, — сообщил Фуллертон. — Имя — Келли Гудхарт. Американский юрист, живет в Лондоне. Ей было чуть за тридцать, жила в Кенсингтоне, одна. Об исчезновении сообщил ее босс. Полицейский из тамошнего участка зашел к ней домой и нашел предсмертную записку.

— Вы проверили ее электронную почту?

— Вот потому-то я и звоню вам. Она переписывалась с каким-то парнем, и они уговорились покончить с собой — ну, знаете, двойное самоубийство. Но есть тут кое-что еще… Вам лучше приехать и взглянуть самому.

Час спустя Тарталья сидел напротив Фуллертона в его маленьком кабинете и просматривал копии последних мейлов Келли Гудхарт. У Фуллертона уже обозначилось брюшко, светлые волосы поредели, в конце месяца он собирался уходить в отставку, поэтому был не в восторге от свалившегося ему на голову расследования.

Его команда начала с просмотра электронной корреспонденции за прошедшие три месяца. Если смерть Келли окажется подозрительной, то копать придется и за несколько прошлых лет. Большинство ее мейлов — за исключением редких покупок, сделанных в интернет-магазинах, и заказов билетов в театр — были адресованы семье и друзьям в США. И лишь в течение последнего месяца Келли обменялась десятком, а то и больше писем с человеком, называвшим себя Крис. В конце концов они условились встретиться на мосту Хаммерсмит и вдвоем совершить самоубийство.

Сходства между мейлами Тома и Криса Тарталья не заметил. Крис писал коротко, почти деловито. Они с Келли обсуждали идею самоубийства и обговаривали дату и место встречи, а также способ самоубийства обыденно, точно люди, обсуждающие, каким путем удобнее добираться в аэропорт. В письмах не было даже намека на принуждение или психологическое давление. Разве что… Разве что Том такой умник, что сменил методы, имея дело с Келли, которую не нужно было уговаривать убить себя: она и без того желала проделать это.

— Есть соображения, как они познакомились? — осведомился Тарталья.

Фуллертон отрицательно помотал головой:

— Пока непонятно, но я полагаю, через один из этих поганых сайтов о самоубийствах. Названия у них — закачаешься! Типа «Одинокие сердца»… Они сводят незнакомцев для совершения совместного самоубийства. Подобных сайтов в мире — сотни. По моему мнению, все их следует запретить. Они несут зло, побуждая несчастных, отчаявшихся бедолаг к самоубийству. Расписывают конкретно, как все сделать, и всякое такое.

Кликая один мейл за другим, Тарталья согласно кивал, а сам наскоро прочитывал сообщения. Крис вначале поинтересовался у Келли, какой способ самоубийства ее больше всего привлекает, а затем последовала стремительная серия коротких деловитых вопросов-ответов.

Достать снотворное не проблема.

Мне лично идея повеситься не близка…

Провести трубку от выхлопной трубы в салон автомобиля — да, мне кажется, это безболезненный способ уйти. Довольно скоро мы просто как бы уплывем… и все.

Может, стоит поставить фоном красивую музыку? Хотя тогда придется решать какую, а у нас, подозреваю, вкусы разные. Но если сама идея вам по душе, уверен, насчет музыки мы как-то договоримся.

А машина у вас есть? Свою я продал месяца два назад…

Куда бы нам поехать? Мне лично нравится Южный Даунс в графстве Сассекс. Можно и к морю… Или вы предпочитаете остаться в Лондоне?

Я стараюсь не мудрствовать. Как и вы, я хочу только одного — поскорее совершить это.

Похоже, Хаммерсмитский мост был предложен Келли по «сентиментальным причинам», распространяться о которых женщина не пожелала.

Из нагрудного кармана куртки Фуллертон достал трубку и мешочек с табаком.

— Чертовски все странно и непонятно, как думаете? — заметил он, уминая щепотку свежего табака в трубке и раскуривая ее.

Поплывший запах сразу же вызвал в памяти Марка дедушку, его тезку. Тот всю жизнь тоже курил трубку, даже на смертном одре дымил. У него имелись всякие курительные принадлежности, полагающиеся при такой привычке: коллекция прокуренных трубок, чистилки и старомодные деревянные кувшинчики для хранения табака. Теперь все это переехало на каминную полку в кабинет его отца в Эдинбурге. Выкинуть эти вещицы на помойку ни у кого не хватило сердца.

— Вы о чем? — уточнил Тарталья.

— Знаете, я могу понять — человек впадает в такую тоску, что охота ему только одного — убить себя. По-моему, каждый на это имеет право. Но с трудом верится, что для этого требуется компания. Тем более человека, которого он и в глаза не видел.

— Возможно, потенциальный самоубийца опасается, что струсит в самый ответственный момент. Ему требуется моральная поддержка.

— Разве вам не кажется, что тут что-то нечисто? Представьте свидание вслепую. — Фуллертон проткнул воздух обгрызенным черенком трубки. — Ходили когда? Порой получается чертовски неловко. Являетесь вы на условленное место, к вам подходит другая особа. Но она совсем не такая, какой себя описывала. У вас возникает чувство, что вас надули. А случается и того хуже: у вас мгновенно вспыхивает к ней неприязнь. И как поступить? Сказать ей: ах, ошибочка вышла, ступайте-ка себе домой, милочка? Что, если и здесь так получилось?

— Еще хуже, если другой человек совсем не рвется лишить себя жизни, а явился понаблюдать, как умираете вы.

Фуллертон, сражавшийся с трубкой, стараясь раскурить ее, замер. Трубка повисла в воздухе.

— Да это же псих какой-то! — буркнул он с отвращением, мотая головой.

— Ага, вполне согласен. Но не исключено, что именно с таким случаем мы имеем дело, — отозвался Тарталья, изучая последние мейлы Келли к Крису, написанные всего за два дня до инцидента на мосту. Глаз его выхватил несколько предложений:

Могу ли я по-настоящему доверять вам? Откуда мне знать, что вы тот, за кого себя выдаете? Что вы не лжете мне? Простите мою резкость. Я не хочу отталкивать вас, если вы искренни.

Я рассказывала вам, что со мной случилось до нашего знакомства, так что вы понимаете, отчего я так осторожна. В интернете встречаются такие странные люди. Надеюсь, вы — не из таких. Крис — это ваше настоящее имя? А может, вы — Тони и тоже пытаетесь одурачить меня? Пожалуйста, позвоните мне, успокойте. Я действительно хочу сделать это. Я не могу дольше терпеть.

— Крис, Тони… Путаница какая-то, верно? — заметил Фуллертон.

— Наш парень прикрывается разными именами. Сейчас слишком рано делать окончательные выводы. Мне нужно прочитать и другие ее письма.

Фуллертон запыхтел трубкой и выдохнул большое облако дыма:

— Этого я и боялся. За какой период времени?

— Для начала — прошлогодние. Когда вы сумеете их предоставить?

— Займемся сразу же. Но у нас сейчас штат недоукомплектован, и я сумею выделить на это задание всего двоих. А вы не сможете одолжить нам людей?

— У нас тоже, знаете, напряг. Но я переговорю со старшим инспектором Стил. Посмотрим, чем сумеем вам помочь. Во всяком случае, сейчас уже есть крепкие основания для нашего участия в этом расследовании. — Тарталья взглянул на часы. Надо не откладывая позвонить Стил. Через полчаса ему нужно быть в больнице, повидать Трэвора. Заезжать в Барнс времени не остается. А после больницы он договорился — с большой неохотой — встретиться с Фионой. — Что слышно от экспертов?

Фуллертон покачал головой.

— Ладно, позвоню им еще, подгоню. Они знают, что наше расследование первостепенной важности, срочность номер один. Впрочем, сейчас все такие. — Тарталья поднялся, и Фуллертон следом — проводить его до двери. — Что известно о личной жизни Келли Гудхарт?

— Я разговаривал с ее боссом, — ответил Фуллертон. — Он-то и сообщил о ее исчезновении. Очень расстроен, но говорит, что, в общем, не удивлен. По его словам, Келли уже давно находилась в депрессии, он считал, она даже посещает психотерапевта. Понимаете, она вышла замуж за юриста из ее же агентства. На медовый месяц они поехали в Шри-Ланку, и двадцать шестого декабря, в День рождественских подарков, их накрыло цунами. Ее муж погиб, тела так и не нашли. По-видимому, Келли так и не сумела оправиться после его гибели.

Донован потребовался чуть ли не целый день, чтобы отыскать Николу Слейд. За последние два года та несколько раз переезжала и теперь наконец поселилась в Криклвуде, в квартире на первом этаже, которую снимала вдвоем с подругой. Никола как раз вернулась с работы. Работала она в местной начальной школе, временно замещала учителя. Пухленькая, росточком чуть выше Донован, каштановые редкие волосы до плеч, очки; на вид около тридцати. Одета она была в просторный лиловый джемпер и серую расклешенную вельветовую юбку, доходившую до верха ее ботинок на толстой подошве.

Никола предложила Донован чаю с имбирными бисквитами, и они устроились в обшарпанной гостиной, окнами выходившей на цементный пятачок перед домом. Донован уселась на диван, а Никола на большую подушку, брошенную на пол; она скрестила ноги, прикрыв колени юбкой, как ковриком. Комната, декорированная целым лесом растений в горшках, висящих в кашпо из макраме, казалась довольно мрачной; единственным источником света служила одинокая лампочка в центре потолка, упрятанная в японский бумажный абажур.

Когда Донован объяснила ситуацию, Никола заговорила энергично и деловито:

— Разумеется, я помню Мэрион! — Она протянула Донован тарелку с бисквитами и только потом взяла сама и откусила сразу большой кусок. — Мы с ней вместе несколько недель ютились в той убогой квартирешке. И обе никого тогда не знали в Лондоне. Удачно, что мы с ней подружились.

— Вы не знали, что она умерла?

Никола покачала головой:

— Как всегда, виновата только я. В смысле поддержания отношений я безнадежна. После того как я уехала из Илинга, мы раза три встречались. Но потом я снова переехала — в Далидж, поближе к месту работы; тогда я надеялась, что это место останется за мной, но увы… На встречи не хватало времени. Уверена, вы и сами знаете, как оно бывает. В Лондоне очень легко потерять связь, даже с людьми, которые тебе нравятся. Мы изредка звонили друг другу, обменивались рождественскими открытками… Узнав, что Мэрион умерла, я почувствовала себя такой виноватой! — Никола зябко передернула плечами, покрепче прижала руками колени к груди. — Я должна была найти время, чтобы встречаться с ней, — прибавила она после паузы.

— Если вам станет легче, то могу уверить вас: ваши встречи никак не изменили бы хода событий.

— Но вы сказали, вначале все думали, что Мэрион совершила самоубийство.

— Верно. Мы и до сих пор наверняка не знаем, что случилось на самом деле.

— Знаете, Мэрион ни за что не убила бы себя. Я уверена.

— Почему вы так считаете? Ведь и Карен, и мать Мэрион утверждали, что Мэрион находилась в глубокой депрессии.

Никола протестующе замотала головой:

— Да нет же! Вы б тоже в депрессию впали, если б вам пришлось жить с этой жуткой Карен. А что касается матери Мэрион, то вряд ли она разбирает, утро сейчас на улице или ночь. Она, насколько я понимаю, чокнутая в прямом смысле слова. Мне много раз приходилось отвечать на ее звонки, когда Мэрион не бывало дома, и я всегда радовалась — слава богу, она не моя мама.

— Так вы утверждаете, что у Мэрион не было депрессии?

— Послушайте, поначалу в Лондоне всем одиноко. Большинству-то уж точно. — Никола отправила в рот последний ломтик бисквита. — В какой бы депрессии ни находилась Мэрион, она бы ни за что не стала убивать себя. Мэрион была очень религиозной, по-настоящему. Ходила на службы в католическую церковь. Раза два на неделе, а то и чаще. А самоубийство у католиков, так же как и секс до свадьбы, контрацепция и аборты, — смертный грех. Ведь так?

Донован пожала плечами. Ее воспитывали родители-атеисты, и представления о католицизме она имела самые смутные.

— Вот бы священники придерживались таких же воззрений на педофилию. — Никола взяла еще бисквит и обмакнула его в чай. — Лицемеры отпетые!

Донован допила чай и поставила чашку на пол: другого подходящего места не наблюдалось.

— Когда вы в последний раз разговаривали с Мэрион?

— Господи, да сто лет назад! Года два назад, это точно. Я с квартиры на квартиру переезжала и меняла свой сотовый миллион раз. Она наверняка и понятия не имела, где я обитаю. Даже моей мамочке трудновато было отследить мои перемещения.

— Когда вы жили в Илинге, вы ходили куда-нибудь вместе с Мэрион?

— Иногда выбегали выпить в паб за углом. Или в кино выбирались. Но чаще сидели дома и смотрели телик. Или книги читали. У нас обеих с деньгами негусто было, понимаете? Карен дома, слава богу, редко бывала. А мы с Мэрион здорово веселились, кулинарничали. Правда, готовила в основном Мэрион. Мы любили смотреть всякие кулинарные программы и сразу пробовать рецепты — что получится. Мэрион совсем не такая была, как я. Она была настоящей домашней богиней, когда ей того хотелось.

— Вы не помните, у Мэрион были приятели?

— Ну, к завтраку незнакомые типы из ее комнаты не выходили, если вы об этом. Мэрион такое даже в голову бы не пришло. Какие-то случайные поклонники, конечно, водились. Она хорошенькая была, Мэрион. Всякий раз, когда мы ходили куда-то вместе, кто-нибудь да пытался ее клеить. Наверное, и среди клиентов водились желающие. Но это так, всего лишь мои домыслы.

— А особо близкий друг был? — настаивала Донован, помня об Энджеле.

Никола задумалась:

— Крутился один, но все у них происходило как-то странно. Он вовсю ухлестывал за Мэрион. Цветы ей дарил, шоколад. Она говорила, он очень обаятельный и совсем не похож на остальных.

— Как это? — недоуменно глянула Донован.

— Не пытался залезть к ней в трусики на первом же свидании, — усмехнулась Никола.

— А когда она с ним стала встречаться?

— Как раз перед тем, как мне съехать с квартиры.

— Это был клиент?

— Возможно. Утверждать не берусь. Хотя где же еще ей с ним познакомиться?

Донован сделала пометку. Ей не хотелось, чтобы у Николы сложилось впечатление, будто подозреваемый у них уже есть. И чтобы подстраховаться, нужно связаться с агентством Анжелы Графтон и проверить, кто, кроме Энджела, в тот период значился в списке клиентов Мэрион.

— Мэрион ходила куда-нибудь с этим мужчиной?

— Ходила раза два. А может, и больше. Ей, само собой, льстило его внимание, но, помню, как-то она обмолвилась, что он совсем не из ее лиги.

— Что она имела в виду?

— Точно не скажу. Но, понимаете, хотя Мэрион была хорошенькая, и даже очень, у нее напрочь отсутствовала уверенность в себе. Ни малейшей самовлюбленности. Оттого, наверно, она и была такой милой.

— А этого мужчину вы видели?

— Нет. К нам домой он ни разу не заходил. Встречались они всегда где-то на стороне: в пабе или баре. Мне это казалось странным. Я даже строила разные догадки: а не скрывает ли он чего? Ну, типа того, что женат или у него постоянная связь с другой женщиной… что-то в этом роде. Мэрион жарко возражала — нет, ничего подобного быть не может! Но порой она бывала такой невероятно наивной, особенно когда дело касалось мужчин! Хотя она была не из тех, кто сочиняет, и все же сначала я думала: а может, он всего лишь плод ее воображения? Знаете, вроде бойфренда, какого выдумывают себе девчонки-школьницы… Пока сама не увидела его.

— А, так вы его видели? — как можно равнодушнее бросила Донован, стараясь не показать заинтересованности.

— Всего разок. Случайно. Возвращалась домой и тут заметила их. Они стояли на другой стороне улицы, у кинотеатра, что ли. Стояли лицом друг к другу, он держал ее за руки и, неотрывно глядя ей в глаза, что-то говорил. Мне эта сцена показалась романтичной, прям как в кино.

— А он вас заметил?

— О нет! Он был целиком поглощен Мэрион. И она тоже не заметила. Так они были увлечены друг другом. Я тоже подумала, не стоит им мешать. Тут они сели в машину и уехали.

— Описать его можете?

— Очень привлекательный. Какой стильный, эффектный парень, подумала я. И правда, Мэрион совсем не из его лиги. Она, конечно, достаточно красива для любого мужчины, но…

— Ну а рост? Цвет волос?

— Я бы сказала — высокий. Но не забывайте, я-то шла по другой стороне улицы. Волосы темные, довольно длинные, но красиво подстрижены. Надо же, так мне все живо сейчас вспомнилось! Прямо вижу, как он стоит, как смотрит на Мэрион. Улыбается. Улыбка у него такая роскошная! Такая, знаете, ослепительно сверкающая. Идеальная, как на рекламе зубной пасты.

Хотя описание получилось довольно расплывчатое, Энджел под него легко подпадал, и Донован осталась очень довольна собой. Описание также совпадало с показаниями свидетелей, видевших мужчину у церкви Святого Себастьяна. А вдруг ей повезло наткнуться на связующее звено между Мэрион и другими девушками? Вот будет хорошая плюха Стил и Кеннеди! А Тарталья подпрыгнет выше луны!

— Никола, вы уверены, что это тот самый мужчина, про которого вам рассказывала Мэрион?

— О да. Мэрион вернулась домой примерно через полчаса, и я специально у нее спросила. Она ответила: да, тот самый.

— Не знаете, продолжала она с ним встречаться после вашего отъезда?

Сняв очки, Никола подышала на них и принялась полировать подолом юбки:

— Мэрион как будто не желала говорить про него, и у меня сложилось впечатление, что отношения их по какой-то причине сошли на нет. В подробности она не вдавалась.

— А имя у него имелось?

— Дэвид? Саймон? Питер? — Никола снова нацепила очки и задумчиво покачала головой. — Я безнадежна, да? Память как решето. Но она же мне называла… Простое какое-то имя… Не такое мудреное, как сейчас повадились давать детям. Может, всплывет…

— Случайно не знаете, где они познакомились?

— Без понятия. Мэрион, как мне припоминается, насчет этого скрытничала. Будто ей было неловко. Еще и поэтому я сначала сомневалась, что мужчина на самом деле существует.

— А в какую машину они сели?

— Не того человека спрашиваете! — расхохоталась Никола. — Для меня что одна марка, что другая — без разницы. Да и смотрела я только на парня.

— И все-таки — обычная машина или спортивная?

— Боюсь, не сумею сказать.

— Может, фургон?

— Нет, что не фургон — точно. Это-то я определяю.

Интересно, подумала Донован, давно ли у Энджела фургон и имелась ли у него машина два года назад.

— Но мужчину узнать вы сумеете?

Немного поколебавшись, Никола кивнула:

— Если увижу его, то — да, узнаю. Почти наверняка.

21

Тарталья вернулся от стойки бара с двумя бокалами вина и уселся за столик напротив Фионы Блейк. Темно-синий костюм Фионы подчеркивал бледную кожу и пышные волосы, сегодня распущенные, как ему нравилось, по плечам. Под костюм она надела простую кремовую блузку. В бар она пришла первой. Когда Тарталья, здороваясь, чмокнул ее в щеку, он учуял в ее дыхании запах спиртного: видимо, Фиона успела выпить до его прихода. Вероятно, она нервничала не меньше его. Тарталья и сейчас продолжал сомневаться в необходимости этой встречи; он даже подумывал позвонить ей и под каким-нибудь благовидным предлогом отказаться. Но устоять не сумел: очень хотелось узнать, зачем она пожелала с ним встретиться.

Они сидели в полуподвальном винном баре, неподалеку от места работы Фионы. Длинный узкий зал быстро заполнялся служащими из окрестных офисов; шумок разговоров мешался с глухим ритмом музыки, доносящимся из глубин бара. Это было излюбленное местечко Фионы. Сюда они заглянули выпить месяца два назад, с чего и начался их роман. Интересно, сейчас она предложила это место намеренно или просто забыла?

А может, ей вообще все равно. Надо же, какое совпадение: они даже за тем же столиком сидят. Но Тарталья не отличался сентиментальностью, просто странно сидеть с ней в баре после всего, что случилось.

Марк закурил, наблюдая, как Фиона подносит полный бокал ко рту, делает глоток… Когда она поставила бокал и аккуратно сложила на столе маленькие руки, будто намереваясь сказать что-то очень важное, он мгновенно отметил: обручального кольца нет. Может, они с Мюрреем разбежались и именно об этом она намеревается сообщить ему? Однако он сдержал эмоции: вряд ли все так просто.

— Послушай, Марк. — Фиона глубоко вздохнула. — Мне правда очень жаль, что все так вышло.

— Ты про что?

— Ну, в моем офисе… И в морге на следующий день. Мне было так неловко, когда я увидела тебя. Так по-детски все получилось… Я заходила к тебе на следующий вечер, потому что хотела извиниться.

— Мне тоже было не по себе.

Да и сейчас я чувствую себя не в своей тарелке, хотелось ему добавить, но Марк промолчал: обнажать перед ней свои чувства он не собирался.

Фиона нервно улыбнулась, откинула с лица медную прядь:

— Прости меня. Я сразу хотела все объяснить, но ты отказался встретиться. Знаю, ты считаешь, что я вела себя с тобой не по-честному…

Фиона напряженно уставилась на него, как бы ожидая возражений. Лицо у нее раскраснелось, стало заметно, какого глубокого ярко-синего цвета ее глаза. Тарталья отпил вина. «Пино Гриджо» — лучшее, что могли предложить в баре. Но вино оказалось слабеньким и резким на вкус, и он отставил бокал, затянувшись сигаретой. Какого ответа она ждет? «Ты мне солгала! Специально водила меня за нос! Ты меня унизила!» Все это он уже высказал ей по телефону, какой смысл затевать очередную ссору, теперь при личной встрече. Не для того же, в самом деле, она его пригласила.

— Марк, мне так трудно это объяснить… — Фиона тяжело вздохнула. — Я ведь думала, тебе известно, как обстоят дела…

— В смысле?

— Я имею в виду Мюррея. — Она пожала плечами.

Тарталья почувствовал, как у него вскипает кровь:

— И откуда, интересно знать, мне могло быть это известно? Я не телепат. Узнал совершенно случайно, от постороннего человека.

Она неопределенно махнула рукой, словно отмахиваясь от пустяков:

— Я запуталась… Так порой случается. Мы с тобой были едва знакомы, и я не знала, как тебе объяснить.

— Да все проще простого, Фиона! Сказала бы мне прямо, что у тебя есть постоянный партнер, — и конец песне.

— Конечно, — медленно кивнула Фиона, — так и следовало сделать. Теперь я понимаю. И еще раз прошу: извини. Ты простишь меня?

Она будто ласкала его глазами, но Марку все равно было горько и обидно. Он отвел взгляд и глубоко затянулся сигаретой. Просвети она его насчет Мюррея, он никогда бы не допустил, чтобы их отношения зашли так далеко. И она прекрасно это понимала, потому и промолчала. Она и сейчас не до конца честна с ним, обманывает то ли его, то ли себя.

— Мы можем снова стать друзьями? — тихонько спросила Фиона.

«Друзьями»… Она так легко выговорила это слово, а ему словно пощечину залепили.

— Конечно. Без проблем.

Тарталья закусил губу. Пустое, ничего не значащее словечко, еще одна ложь. Какие они друзья?! Их короткие отношения были целиком и полностью замешаны на сексе; определение «друг» за те несколько бурных, страстных недель ему ни разу и на ум не пришло. И что такое «друзья»? Означает ли это слово, что теперь им следует вести себя так, будто между ними ничего не было? Что можно одним легким щелчком выключить чувства, будто электричество? Он, это уж точно, никогда не мог контролировать свои эмоции таким манером. Стало быть, то, что между ними происходило, для нее ровно ничего не значило или значило совсем мало. Если так, зачем она тем вечером приходила к нему домой? Для чего звонила ночью? К чему взяла на себя труд встречаться с ним сейчас, наконец? Бессмыслица какая-то! Впрочем, женщины всегда были для него загадкой.

— Вот и хорошо, — улыбнулась Фиона. — Я рада, что ты все нормально воспринимаешь. А теперь расскажи мне о расследовании. Продвигается?

Тарталья выдохнул дым и покачал головой. Ему сразу стало легче, когда она сменила тему.

— Какое там! — И он рассказал ей про Келли Гудхарт.

Блейк как будто всерьез заинтересовалась, слушала внимательно, только изредка вставляла толковые вопросы. Тарталья пересказал ей основную канву событий. Он знал: полезно поговорить о деле с человеком, принимавшим в расследовании лишь косвенное участие.

— Даже если вскрытие поручат другому, — добавил он, — я бы хотел, чтобы ты тоже взглянула, как только найдут тело. Ведь тебе точно известно, что именно мы ищем.

— С радостью помогу чем могу. Ты действительно думаешь, что она — еще одна в серии?

— С уверенностью утверждать слишком рано. Но содержание мейлов — звоночек тревожный.

— А как тебе работается с Кэролин Стил?

— Нормально, — безразлично бросил он. — А что?

— Просто спросила… Я с ней сталкивалась несколько раз. Она очень привлекательная женщина, правда?

— Не мой типаж, — немножко удивился он. Женщинам никогда не понять, что именно привлекает мужчину. И наоборот, он и сейчас пребывал в полнейшем недоумении, что могла найти Фиона в парне, чье фото красовалось в ее офисе: слабовольный рот, волосы как пакля…

— Как себя чувствует твой шеф Кларк?

— Он, слава богу, идет на поправку.

— И когда сможет вернуться на работу?

Тарталья пожал плечами:

— Этого я не знаю. Повреждения у него серьезные, и полное выздоровление затянется, очевидно, на несколько месяцев.

Во всяком случае, такова была официальная версия. Тарталья понимал: на деле вероятность возвращения Трэвора к своим обязанностям ничтожно мала. Сегодня утром, когда он разговаривал с Салли-Энн, она обронила ненароком, что они планируют переехать к морю сразу после выписки Трэвора из больницы. И, похоже, подразумевала она переезд навсегда, а не на отдых.

— Значит, может случиться, тебе еще долго придется работать под началом Стил?

— Случиться может всякое.

Тарталья расплющил окурок о дно пепельницы. Ему в голову пришла мысль: а не желает ли Корниш, чтобы Стил оставили на посту начальника отдела? Конечно, на эту должность найдутся и еще кандидатуры, да и неизвестно, согласится ли Стил, однако сама мысль, что Стил может надолго, если не навсегда, стать его боссом, пугала его и лишала уверенности.

— В газетах пишут, вы привлекли к расследованию профайлера.

Тарталья с опаской взглянул на Фиону: офисные сплетни достигли уже и лаборатории судмедэкспертов.

— Да, доктора Патрика Кеннеди.

— А-а. Он очень известный психолог, правда?

— Угу, здорово наловчился раскручивать себя, если ты про это.

— Мне идея составления психологических характеристик представляется абсолютно ненаучной.

— Когда как. — Марк закурил новую сигарету. — ФБР добивается результатов фантастических, но у них побольше опыта в расследовании серийных убийств, чем у нас. В сравнении с их подходом наш и вправду ненаучный, так, чистая импровизация. Есть, конечно, в стране несколько настоящих профайлеров, но они на вес золота.

Фиона усмехнулась, убрала волосы с лица, заправив пряди за уши:

— И доктор Кеннеди, судя по выражению твоего лица, не из их числа.

— Выбор не мой, — улыбнулся Тарталья. — Никакого особо ценного вклада он пока что в расследование не внес.

Наступила новая неловкая пауза, и Тарталья подумал, не пора ли ему под каким-нибудь предлогом откланяться. Однако Фиона еще не допила вино, а ему не хотелось показаться невежливым. К тому же у него сложилось впечатление, что она ждет от него каких-то слов, но каких — он не догадывался. Ситуация становилась неловкой. Он вдруг понял, что они и раньше никогда ни о чем не разговаривали, кроме как о работе, не болтали о пустяках. Тарталья сидел в растерянности, силясь придумать, что бы такое сказать, чтобы разрядить обстановку. Он представления не имел, какие у Фионы интересы, он вообще мало что про нее знал. А единственное, что его интересовало, — она все еще с тем хреновым адвокатом? Заставить себя задать этот вопрос вслух он не мог.

— Видел в последнее время какие-нибудь хорошие фильмы? — прервала молчание Фиона.

Тарталья чуть не расхохотался. Интересно, она думала о том же, что и он? Лихорадочно старалась найти общую тему для разговора?

— Нет, не до того было. Сама знаешь, расследование…

Фиона сочувственно покивала. Марк заметил, что у нее размазалась губная помада, и ему захотелось дотронуться до ее красивых губ, стереть пятнышко. Но он сдержался. Она, пожалуй, могла неправильно истолковать его жест, да и себе Тарталья не доверял: вряд ли он сумеет остановиться на этом.

— Знаешь, Марк, мне так приятно тебя видеть.

— Я рад, — откликнулся он. Его удивила теплота ее тона, и он постарался замаскировать свое удивление глотком жуткого вина. Ну пусть бы она хоть красного заказала!

— Давай попробуем выбраться на следующей неделе в кино. Сейчас так много фильмов идет, которые мне хотелось бы посмотреть.

— В кино?! Ну давай… — Тарталья, сам не зная почему, был уверен: кинематографические вкусы у них совсем разные. — А Мюррей? Не станет возражать? — Эти слова Тарталья постарался произнести как можно равнодушнее.

Фиона отмахнулась:

— Его не будет всю следующую неделю. Уезжает вести дело.

Вот и ответ на тот единственный вопрос, который ему хотелось задать. Фиона и не думала расставаться с Мюрреем.

— Нет, на следующей неделе у меня не получится. — Ему действительно пора извиниться и под благовидным предлогом исчезнуть. — Сейчас мы работаем круглыми сутками. Мне и сюда-то, честно говоря, не следовало приходить.

— Тогда я тем более ценю, что ты пришел, — улыбнулась Фиона. И вдруг, подавшись через стол, погладила его по щеке, ласково пробежалась пальцами по волосам. — Знаешь, я скучаю по тебе. Все время о тебе думаю.

Смутившись, Марк отстранился. Такого он никак не предвидел, и у него вырвалось:

— Что ты делаешь?

— А что такого? — На лице у нее было удивление. — Мне хочется поцеловать тебя.

— Послушай, Фиона, может, не надо?

Та все еще улыбалась:

— Тебя смущает, что мы на публике? Прежде это тебя не останавливало.

— Всего минуту назад разговор шел о дружбе.

— Ну да, дружба… Но я чертовски хочу тебя. Мне такой сон про тебя приснился!..

— Ты помолвлена с другим парнем, как мне помнится.

Тарталья изо всех сил боролся со страстным желанием сгрести ее в объятия.

Глотнув вина, Фиона отвела взгляд и скривила губы, словно глотнула кислятины. Тарталья снова закурил, надеясь услышать возражения, однако Фиона старательно отводила глаза.

— Так ты помолвлена? — уточнил он. Она продолжала молчать. — Что ж, принимаю твое молчание за подтверждение. А значит, мы на том же месте, откуда начали. И мне это не нравится. Ты что, не можешь играть по-честному?

С громким стуком Фиона поставила бокал на стол:

— Пуританин, черт тебя дери! Жизнь не делится только на черное и белое. Для меня, во всяком случае, нет! Почему мы не можем встречаться как раньше? Что тут дурного, если мы этого оба хотим? А я уверена — ты хочешь!

— Как раньше?

— Почему бы и нет? — нахмурилась она.

— Я так не могу, и тебе это распрекрасно известно. И как же Мюррей? Ты ведь замуж за этого парня собираешься, господи боже!

Фиона тяжко вздохнула, опустив глаза:

— Если тебе так уж позарез надо знать, мы с Мюрреем не ладим.

— Вот так сюрприз! — Марк перегнулся через стол, легонько тронул ее за подбородок, вынуждая поднять на него глаза. — И все же ты с ним по-прежнему помолвлена? Да? Скажи честно и прямо!

Фиона взглянула на него:

— Если для тебя так уж важно, то да, официально я все еще помолвлена с Мюрреем. Хотя для меня это ничего не значит. — В глазах у нее стояли слезы.

Тарталья раздавил сигарету и взял ее за руку:

— Мне жаль, что тебе не повезло, поверь. Но мое отношение к нынешней ситуации тебе теперь известно. — Он ласково поцеловал ее пальцы и встал. — Фиона, тебе нужно разобраться со своей жизнью. Реши, чего ты на самом деле хочешь. Как говорится в скучной старой пословице, невозможно и съесть пирожное, и приберечь его.

22

Том опаздывал, причем намеренно. Выход на сцену особенно важен, его требуется обставить со всею тщательностью. Ему хотелось заставить Иоланду потомиться, вселить в нее неуверенность. Толкнув дверь паба «Пес и кость», Том вошел в зал. Впервые он забрел в этот паб много лет назад, тогда он назывался как-то по-другому и заведением был обветшавшим и захудалым, с клиентурой, состоявшей главным образом из вонючих стариков, которые, заказав одну-единственную пинту пива, целый вечер потихоньку к ней прикладывались. Теперь паб выглядел в точности так же, как сотни его собратьев, наводнивших Лондон. В интерьере — ни единой полоски меди, ни одной старинной гравюры; на темно-лиловых стенах развешаны эти ужасные современные картины — все на продажу. Вместо старомодных, прикрепленных к полу скамей, — диваны и кресла, и на всех ровных поверхностях оплывают высокие толстые свечи. Зал стал походить на бордель. Сегодня посетителей битком, шум стоит оглушающий; через усилители на потолке гремит музыка, в воздухе сгустились облака табачного дыма. Паб этот Том выбрал с дальним прицелом. Расположен он был в сомнительном квартале возле Риджентс-канала, и тут не водилось постоянной клиентуры; выпить сюда заходили в основном туристы из близлежащих дешевеньких отелей или временные жители Лондона, приехавшие в город на несколько месяцев. Том не сомневался: на них с Иоландой никто не обратит внимания.

Ловко лавируя в сумеречно освещенном зале, он вглядывался в лица и наконец выделил одну девушку, это, очевидно, и есть Иоланда. Она единственная сидела одна, без компании, посередине большого коричневого дивана в глубине зала — руки напряжены, ноги аккуратно скрещены, будто явилась сюда наниматься на работу. Когда Том подошел, глаза девушки метнулись к его лицу, и она неуверенно улыбнулась. Том увидел, что она еще и курит, чего он не выносил. Если все пойдет по намеченному сценарию, то целовать ее, слава богу, не придется. Он раздвинул губы в ослепительной фальшивой улыбке:

— Иоланда?

Девушка кивнула и завозилась с сигаретой, укладывая ее на край мерзейшей пепельницы. Том заметил: ногти у девки обгрызены до мяса — еще один штришок, вызвавший в нем отвращение.

— Привет. Я — Мэтт.

В ответ девушка застенчиво улыбнулась и чуть подвинулась, освобождая для него место рядом с собой.

Она писала, что ей очень понравились фильмы о Джейсоне Борне,[5] и Том решил, что Мэтт — самое подходящее имя, хотя знал, что на Мэтта Дэймона ничуть не похож. По ее лицу расплылась довольная улыбка. Еще бы ей не быть довольной! В обычной жизни у нее и малейшей надежды не было бы выпить с парнем вроде него, уж не говоря о продолжении. Маломерка, лицо желтовато-землистое, абсолютно плоскогрудая — девчонка была не привлекательнее картонного листа. Зато волосы хороши: темные, густые, блестящие; чисто вымытые, с удовлетворением отметил Том. И глаза — большие такие, карие, круглые; девушка с такими глазами поверит, ясное дело, даже дьяволу. Одета в синюю кофтенку с длинным рукавом, стираную-перестираную, джинсовую юбку по колено, на ногах толстые черные колготки и ботинки. Ничего неприлично облегающего или обтягивающего, что приятно отличает ее от других шлюх в зале, выставляющих свою плоть напоказ. В сравнении с ними Иоланда — настоящая серая мышка. Почти без макияжа, с пятнами на подбородке, которые она не потрудилась припудрить, Иоланда выглядела гораздо моложе своих лет. В письмах она упоминала, что ей двадцать один. Вероятно, приврала насчет возраста. Хотя это не имеет ни малейшего значения.

— Желаешь еще выпить? — спросил он, заметив, что бокал у нее полупустой. Кока-колу, что ли,