/ / Language: Русский / Genre:love_contemporary

Ящик Пандоры. Книги 3 – 4

Элизабет Гейдж

Во втором томе сочинений современной американской писательницы Элизабет Гейдж читатели найдут окончание романа «Ящик Пандоры». Год за годом пройдет перед ними жизнь персонажей этого многопланового произведения – своеобразной саги, среди незаурядных героев которой трудно выделить главного. Блестящая политическая карьера ожидает Хэйдона Ланкастера – Принца Хэла, необычайное обаяние которого вызывает всеобщее женское поклонение, а у женщин, с которыми он становится по-настоящему близок – неугасающую любовь. Но счастлив ли он? И счастливы ли они: светская красавица, готовящаяся стать первой леди страны Диана Ланкастер; талантливая художница Лаура Блэйк; сметающая все преграды на своем пути Бесс Бонд? Судьбы этих людей, столь далеких друг другу, – и не только их – переплетаются, завязываются в тугой узел.

1990 ruen ИПП «Amex Ltd»4a50173f-2a98-102a-9ac3-800cba805322 love_contemporary Elizabeth Gage Pandora's Box en Roland FB Editor v2.0 04 October 2008 OCR Larisa_F 4f0257aa-e33f-102b-85f4-b5432f22203b 1.0 Гейдж Э. Сочинения. В 5 т. Т. 2. Ящик Пандоры. Книги третья и четвертая ОЛМА-Пресс Москва 1994 5-87322-117-0

Элизабет Гейдж

Ящик Пандоры

Книги 3 – 4

КНИГА ТРЕТЬЯ

ПРИНЦ ХЭЛ

I

Новости Си-Би-Эс, 11 января 1958 года

«Трагическая история, происшедшая в Вашингтоне, лидирует в списке ночных новостей. Сенатор от Мичигана Гаррет Линдстрэм, уважаемый член руководства Демократической партии в течение двух с половиной сроков, автор нескольких важных законопроектов в области финансов и налогообложения, обнаружен мертвым. Корреспонденты называют это самоубийством.

Тело сенатора Линдстрэма было найдено этим утром его женой в подвале собственного дома в Джорджтауне. Сенатор, по-видимому, повесился на потолочной балке. Его смерть наступила шесть дней спустя после скандала, заставившего объявить досрочные перевыборы на его место в Сенате. «Детройт Икзаминэр» на прошлой неделе рассказала историю, согласно которой Линдстрэм допустил утечку закрытой информации, относящейся к текущим слушаниям в Финансовом комитете Сената. Утечка, согласно источникам, произошла через молодую девушку из Вашингтона, с которой Линдстрэм имел незаконные отношения.

Четырьмя днями позднее Линдстрэм, которому грозило дисциплинарное наказание со стороны Сената, допустил новую утечку важнейшей информации. В тот же вечер он обратился по телевидению к жителям штата Мичиган и объявил о перевыборах на свое место в Сенате».

В офисе был полумрак. Напротив стены, заставленной старыми книжными шкафами с фотографиями в маленьких черных рамках, светился голубым светом экран телевизора. Громадная кожаная мебель в сумерках казалась тяжеловесной. Это место хранило запах книг, сигарного дыма – и традиций. За окнами с тяжелыми венецианскими шторами на фоне ночного неба виднелся освещенный памятник Вашингтону вместе с яркими огнями Мэла.

За большим письменным столом сидел, попыхивая сигарой, мужчина средних лет, пристально вглядываясь в изображение Дугласа Эдвардса на экране. Напротив него, на глубокой кожаной кушетке, сидела молодая женщина, внимательно следя за выпуском новостей.

На экране появилось заплаканное, осунувшееся лицо сорокалетнего мужчины. Это был Гаррет Линдстрэм, прощающийся с жителями своего штата.

– Всю жизнь, – говорил он, – я имел только одно желание – стать членом Сената Соединенных Штатов. На четырнадцать лет моя мечта сбылась. Я получил право участвовать в работе одной из самых выдающихся команд законодателей в истории моего народа. Теперь, вследствие трагического заблуждения, в котором я могу винить только самого себя, я не только разрушил собственную мечту – я обесчестил институт, которому служил всем сердцем так много лет. Мне остается лишь просить прощения у своих коллег – сенаторов, у жителей штата Мичиган, у всех граждан Соединенных Штатов Америки, для которых я работал, и просить их поверить, что моя ошибка не отражает внутреннюю жизнь ни Сената, ни Конгресса, – вся ответственность за происшедшее лежит исключительно на мне.

Изображение исчезло, на его месте вновь появилось лицо Дугласа Эдвардса.

– Сенатор Гаррет Линдстрэм, – сообщил Эдвардс, – покончил жизнь самоубийством в сорок шесть лет. Молодая женщина, которой покойный сенатор сообщил важную информацию, остается загадкой. Сообщается, что ее имя мисс Даун Тайер. Источники Си-Би-Эс утверждают, что мисс Тайер последние несколько недель работала секретаршей в Министерстве внутренних дел. Пресс-служба Министерства юстиции заявляет, что мисс Тайер передавала полученную от сенатора Линдстрэма информацию знакомому журналисту, переправлявшему ее в редакцию «Детройт Икзаминэр», которая, в свою очередь, огласила эту историю на прошлой неделе. Мы не в состоянии попросить комментариев у самой мисс Тайер. Ее местонахождение неизвестно.

Размытое изображение сенатора Линдстрэма и молодой женщины заполнило экран. У девушки были длинные, волнистые белые волосы, она была в солнцезащитных очках – стандартный облик одной из тысяч симпатичных секретарш, лоббисток, работниц госаппарата и любительниц вечеринок, живущих в Вашингтоне.

Мужчина подал знак сразу же вставшей с кушетки девушке, она выключила телевизор, закрыв экран дубовой панелью.

Девушка снова села на тахту, внимательно глядя на мужчину. Ее глаза наполнились слезами, она слегка дрожала.

– Никто не хотел повредить ему, – сказала она. – Вы же сами говорили мне, что никто и не думал вредить ему. Вы обещали мне.

Мужчина посмотрел на нее оценивающе, молча наблюдая за отражением душевных волнений на ее лице. Перед тем как заговорить, он затянулся сигарой.

– Я сохранил ваше настоящее имя в тайне, не так ли? – спокойно спросил он.

– Настоящее имя! – ее голос сорвался. – Не думаете ли вы, что они были бы способны узнать мое настоящее имя при столь неумелых поисках? Они огласили эту историю, так ведь? А вы не остановили их, да? И Линдстрэм…

Он с улыбкой взглянул на нее.

– Лесли, – сказал он, – вы должны попытаться понять, что в этом деле есть много такого, чего не видно на первый взгляд. Вообще, ваша роль во всем этом деле определяется тем, что вы не знаете и не должны знать ничего лишнего. Перестаньте оценивать мою работу. Я обещал вам защиту, и я обеспечил вам ее. Вы были прекрасной Даун Тайер, и в этой роли делали все то, что я поручал вам. Неужели вы думаете, что я способен забыть такие вещи?

– Вы сказали, что он будет в безопасности, – упрямо повторила она.

– Теперь послушайте меня, – сказал он. – Вы можете не понимать этого, но своим поступком вы послужили своей стране. Не считайте все это простой вендеттой между двумя людьми или двумя группами людей. Вы были вовлечены в борьбу между Добром и Злом, между нашим образом жизни и теми, кто стремится уничтожить его. Вы представляете себе все значение вашей службы в таких сложных условиях? Ваша страна, в свою очередь, будет заботиться о вас. Верите вы в это?

Ответа не последовало.

– Вообще-то вы, конечно, совершили преступление, – добавил он со скрытой угрозой в голосе. – Преступление, за которое можете предстать перед судом и даже быть осуждены. Но в столь сложное время, как это, наше служение родине поможет нам действовать, не обращая внимания на закон. Итак, моя дорогая, понимаете вы это или нет, но вы же сами видите – вы стали героем. И, как герой, вы будете защищены.

Выслушав эту странную смесь лести и угроз, она подняла на него глаза. Она была простым исполнителем и до смерти напугана.

Этого он и хотел.

Парик из белых волос, промелькнувший на фотографии, показанной в прошедшем выпуске новостей, надетый поверх ее настоящих каштановых волос, доходил ей до плеч. Без солнцезащитных очков ей придавали очарование привлекательные глаза газели и изящная фигура. Девушка была больше похожа на буфетчицу из маленького городка, чем на вашингтонскую красавицу, – ведь даже сейчас она была несколько старомодно одета. Ее сексуальность была очень натуральной и непретенциозной. У нее было милое личико и искренние манеры близкого к природе человека.

Мужчина взглянул поверх девушки. Стены были увешаны фотографиями, изображавшими его со всеми крупными лидерами последних двадцати лет: от Рузвельта и Корделла Холла до Атчисона, Трумэна, Стивенсона, Эйзенхауэра, Рэйборна, Тафта, Линдона Джонсона. На фотографиях он всегда казался старше крепких, здоровых молодых сенаторов, крупноголовых и кучерявых, – бочкообразный, лысоватый мужчина средних лет, серые глаза которого были холоднее и резче, чем у окружавших его звезд политики.

Это был человек, понимавший значение своей деятельности. На пути к вершине, прежде чем достичь высочайшей мощи и силы, какой только может обладать политик, он выиграл сотни битв.

Теперь он был председателем Финансового комитета Сената и высокопоставленным членом Комитета по иностранным связям. Все эти звания, кстати чрезвычайно важные, не имели отношения к его могуществу. По мнению всех, он был тем человеком в Сенате, который мог, используя методы, известные только ему самому и его ближайшим помощникам, получить достаточно голосов, чтобы провести любой законопроект, который он считал необходимым принять. Не было сенатора, который осмелился бы пренебречь его дружбой, никто не отваживался рискнуть стать его врагом – его или его политики.

Его звали Эмори Боуз.

Гэр Линдстрэм сделал большую ошибку, став его недругом.

Линдстрэм был больше чем либеральным оппонентом правых в Финансовом комитете, к которым и принадлежал Боуз. Он был настоящим врагом, который делал своих друзей и в Комитете и вообще в Сенате врагами Боуза. Линдстрэм был достаточно хитрым и осторожным организатором, чтобы собрать силы своих друзей, было бы достаточно времени. Более того, будучи фанатиком-лютеранином, он в течение нескольких лет проводил частное расследование методов, применяемых Боузом для достижения своих целей в Сенате.

В общем, Гэр Линдстрэм значил много больше, чем только голос против Боуза в Сенате. Он был главным врагом Боуза в течение двадцати лет.

Вот почему Боуз заставил Лесли вывести Линдстрэма из игры.

Он долго дожидался удобного момента. Девушка была относительно чистой, почти неизвестной, наивной и, по его мнению, очень сексуальной. Боуз незаметно изучал ее до того, как принял решение ввести в игру. И предчувствия его не обманули.

Она в совершенстве сыграла свою роль благодаря натуральной красоте, скрытой под невзрачным на первый взгляд внешним видом. Она использовала доверительность Линдстрэма. Он стал настолько зависеть от ее благосклонности, что однажды, находясь в ее объятиях, открыл ей небольшие секреты сенатского Комитета по обороне. Это и было нужно Боузу.

Эллисон Гарднер, издатель «Детройт Изкаминэр», был в фаворе у Боуза последние пятнадцать лет, и направлял в печать все, о чем просил Боуз. История появилась на первой полосе, с фотографией «Даун Тайер» в объятиях Линдстрэма, подтверждающей рассказанное.

Конечно, девушка была испугана, узнав, что Линдстрэм поступил непредусмотренным образом и покончил жизнь самоубийством. Но Боуз знал, как ее успокоить. Сам он был доволен, что Линдстрэм не оставил предсмертной записки. «Хорош только мертвый Линдстрэм», – полагал он.

Боуз взглянул на девушку. Она выглядела печальной и подавленной тем, что сама была причиной ужаса, в который ее повергло сообщение новостей.

– Я найду вам новую работу, – сказал мужчина. – Вы временно исчезнете отсюда. Через некоторое время Линдстрэм будет забыт. Никто не займет здесь ваше место, я послежу за этим.

– Я не хочу оставаться в Вашингтоне, – сказала она, нервничая. – Я бы хотела уехать.

Он подождал несколько секунд, затем продолжил.

– Хорошо. Я могу подыскать для вас место в Нью-Йорке. Я думаю, что это – лучшее место для вас. Просто побудьте там несколько дней. Не звоните никому и не встречайтесь ни с кем. Я пришлю Эрла за вами.

Девушка внутренне содрогнулась, услышав имя специального помощника Боуза, толстого человека в очках по имени Эрл, со взглядом и манерами матерого уголовника. Именно Эрл разыскал ее, благодаря ему она попала в эту историю.

Она прибыла в Вашингтон из Иллинойса. Она была своенравным подростком, не желающим находиться под гнетом своих пуританских родителей-шведов. Школьное образование обеспечило ей слишком высокий уровень развития, чтобы находиться в узком кругу надоевших друзей, душивших ее свободолюбивую натуру. Девушка искала будоражащих кровь приключений, к тому же и внешне была довольно хороша.

Как и множество таких же девушек, она прибыла в Вашингтон, где после сдачи экзамена на право занять должность в госучреждении нашла работу секретарши и вошла более или менее свободно в мир вашингтонских вечеринок, встречаясь со множеством мелких политиков и позволяя им флиртовать с собой. Не то чтобы она была неразборчивой в связях – ее положение не позволяло этого, – просто она охотно проводила ночь с мужчиной, если тот достаточно настойчиво добивался ее.

Она провела в городе меньше года, когда Эрл встретился с ней на вечеринке и пригласил ее пообедать. Она заинтересовалась им еще раньше, но дождалась, пока он первый предложил ей помощь в карьере.

Их обед проходил в офисе Эмори Боуза в старом здании Сената. Она достаточно хорошо знала Вашингтон, чтобы понять, кто такой Боуз и как важно для нее знакомство с ним.

Боуз и привлекал, и пугал ее. Он заставил ее прекратить все посторонние дружеские и личные контакты, заявив, что даст ей нечто гораздо более важное. Сила его личности была устрашающей. Он мог вести себя с ней по-отцовски, а мог – как деспот. Она заметила, что его дочь-школьница, фотография которой стояла на столе в офисе, была несколько похожа на нее.

Когда он предложил ей лечь с ним в постель, она не колебалась. Кое-что в его поведении очаровывало ее, кое-что – оставляло неудовлетворенной. Она была слегка удивлена его сексуальными предпочтениями – он требовал только орального секса, произнося во время акта странные, отталкивающие фразы, но она была достаточно подавлена его славой и положением, чтобы не отказать ему.

После этого он заговорил с ней о Линдстрэме. С самого начала он покрыл все это дело завесой секретности, беспрестанно напоминая ей о соображениях национальной безопасности, о том, что она не должна знать подоплеки происходящего и вообще всего плана действий. Она подружилась с Линдстрэмом, уложила его в постель и ожидала дальнейших приказаний. Ее ждали десятки тысяч долларов, если она хорошо выполнит свою работу, и в дальнейшем безопасная должность в Вашингтоне. Но сейчас важнее всего было сохранить секретность.

Друзья Боуза привели ее на вечеринку к Линдстрэму. Представлена она была очень естественно. Линдстрэм был симпатичным мужчиной и ухаживал за ней с прямодушием выходца со Среднего Запада. Она любила его слушать, ей нравилась его обходительность. Он был красивым и честным человеком.

Заниматься с ним любовью было для нее настоящим удовольствием. Он был богат, знатен и к тому же очень романтичен. В начале знакомства он присылал ей цветы, письма, маленькие подарки. Он был таким добрым, таким внимательным, что через некоторое время она поверила в искренность своего отношения к нему. Он был милым, трудолюбивым, одиноким мужчиной, которому требовалось всего лишь немного женского тепла и дружбы. По требованию Боуза она подвела Линдстрэма к разговору о делах Комитета, где обсуждался важный законопроект о финансировании оборонного бюджета. Комитет находился под сильным давлением Комитета начальников штабов и Агентства по национальной безопасности. Именно на этом законопроекте Линдстрэм и Боуз столкнулись лбами. Поощренный тем, что Эйзенхауэр был против этого законопроекта, Линдстрэм организовал оппозицию биллю в Комитете, надеясь спасти для казны четыре с половиной миллиарда долларов. Боуз хотел принятия законопроекта, чтобы помочь своим влиятельным друзьям в Министерстве обороны и самому получить этот лакомый кусочек перед своей кампанией перевыборов в Сенат, намеченной на конец года.

Линдстрэм сделал ошибку, посвятив Лесли в некоторые обсуждавшиеся планы по развертыванию новых ракет, в которых был заинтересован оперативный отдел Министерства обороны. Это были межконтинентальные ракеты повышенной дальности, которые хотел иметь Эйзенхауэр наряду с уже существовавшим флотом бомбардировщиков Б-52.

Лесли сообщила Боузу все, что услышала. После этого он направил ее к Линдстрэму с миниатюрным микрофоном, установленным у нее в кошельке. Она «забыла» кошелек у своей кровати в отеле, где была назначена встреча, и жучок записывал все беседы, которые она вела с Линдстрэмом в постели.

Это продолжалось не более недели. Затем все было пересказано в «Детройт Икзаминэр» под аршинными заголовками, которые сообщали, что Линдстрэм допустил утечку секретной информации через «подружку» с сомнительной репутацией. Фотография Линдстрэма и Лесли, сделанная людьми Боуза, дополняла рассказанное. Она увидела лица Линдстрэма и ее собственное, обнародованные средствами массовой информации.

Теперь Линдстрэм был мертв.

Лесли была шокирована и испугана. События зашли гораздо дальше, чем она могла вообразить. Теперь ее единственной защитой был Боуз, но то, что он заставил ее делать, слишком испугало ее. Сейчас у нее было только одно желание – поскорее уйти.

– Отлично, – сказала Лесли, – я хочу только, чтобы это осталось позади. Я хочу уехать в Нью-Йорк прямо сейчас, если вы не против. Я сниму комнату в городе или где-нибудь поблизости.

– Мы позаботимся о вас. Вы должны просто остановиться где-нибудь на несколько дней и ни с кем не разговаривать. Эрл разыщет вас в Нью-Йорке. А работа будет ждать вашего возвращения.

Она поднялась, чтобы уйти. В ее глазах застыл укор и страх.

– А теперь до свидания, – сказала она.

Боуз поднял голову. Похоже, он просто забавлялся ее оцепенением.

– Не самое теплое прощание, – заявил он. – Не могли бы вы быть немножко понежней, а, Лесли?

Она вздохнула, зная, чего он хочет.

– Я на самом деле не могу, мистер Боуз. Не могу… после того, что случилось. – Она нервно взглянула на него. – Гэр Линдстрэм имел семью, жену, детей… Я надеюсь, вы меня понимаете… Я просто не могу. Мне нужно сейчас же уйти отсюда.

Его лицо потемнело.

– Это не должно волновать вас, дорогая.

Его слова пронзили ее холодом до мозга костей, этого ей было достаточно, чтобы понять, что человек, организовавший уничтожение сенатора Соединенных Штатов, не остановится, чтобы раздавить такую незаметную букашку, как она.

Она осторожно приблизилась к нему. Он вытянул большое кресло из-за стола и сел в него, раздвинув ноги, в позе ковбоя, его сигара продолжала дымиться в руке. Он выглядел страшно, в темноте из-за дыма, клубившегося над головой, казалось, что в нем было что-то дьявольское. Его чувственность пугала ее.

Она подошла к нему. Он провел руками по ее бедрам и ягодицам и осторожно обнял ее. Обозленная, она задрожала от его прикосновения. Это не обеспокоило его, совсем наоборот. Она слышала его легкое похрюкивание от удовольствия. Пальцы с обгрызенными ногтями ухватили ее шелковые трусики под эластичным поясом. Он опустил их вниз, к коленям, и держал одной рукой, в то время как Лесли опустилась на колени перед ним, чтобы расстегнуть молнию.

Она продолжала оставаться одетой, когда взяла его член в свой рот. Он сидел в кресле, его глаза не выражали ничего, в то время как Лесли занималась сексом. Она старалась не дрожать, не зная, что хуже – ее отвращение или преступный страх, охвативший ее.

Она заметила, что он радуется ее страху. Это было легкое удовлетворение, его бедра вращались около ее лица. Она чувствовала себя ничтожеством, рабыней, стоя одетой на коленях перед ним, с этим мерзким членом во рту, подавленная могуществом и упрямством человека, готовящегося сейчас извергнуть в нее семя.

– Хорошо ли на вкус? – спросил он. – Я знаю, что вы, девочки, любите эти леденцы…

Она чувствовала, что он смотрит на фотографию дочери на столе. Горячие слезы брызнули у нее из глаз. Она никогда не чувствовала себя такой униженной. Казалось, это сам дьявол дрыгается и скользит у нее во рту. И не было ей прощения за такой грех…

– Ас Линдстрэмом ты это тоже делала? – осведомился он. – Я доставил ему прекрасные мгновения, не правда ли? Скажи мне, Лесли: где еще вы занимались этим? Куда ты приходила к нему? А Линдстрэм делал это тебе туда, куда ты хотела? Ты ему говорила, куда воткнуть? Давай, скажи старичку Эмори правду, не стесняйся.

Он бубнил и бубнил, и временами его голос радостно прерывался. Образы, возникавшие от его слов, были все более и более грязными, все более извращенными. Он перечислял части женского тела в болезненном экстазе.

– А ведь ты закричишь, если я не позволю тебе этого, а? – спрашивал он. – Не заплачешь крокодиловыми слезами? Ах, как там бедная миссис Линдстрэм этой ночью? Ах, как она плачет из-за того, что ты убила ее мужа!

Ее тошнило. Но она контролировала себя, оставаясь с ним, пока член брыкался, напрягался и наконец извергнул в нее свое содержимое. Когда его оргазм наступил, она остановилась и помедлила, не выплюнув содержимое. Ей просто хотелось закончить это как можно быстрее и исчезнуть.

Она встала на ноги и пошла прочь, заметив при этом, что он продолжает играть ее трусиками с пресыщенным выражением на лице. Она не попросила вернуть их ей.

Он наблюдал, как она взяла свое пальто, и поднял ее кошелек.

– И помни, я всегда буду поблизости, – заверил он ее, когда она открывала дверь. Она запомнила, ничего не ответив.

Как только дверь закрылась, раздался телефонный звонок. Эмори Боуз взял трубку.

– Да?

– Это Уоррен Хью, сенатор. Сожалею, что звоню так не вовремя.

Он узнал голос руководителя своего аппарата и давнего организатора своих предвыборных кампаний.

– Что случилось? – спросил Боуз.

– Кое-что важное. Я думаю, что вам нужно знать всю правду. Я узнал от своих друзей, что Хэйдон Ланкастер собирается бороться за ваше место на следующий срок. Он выступит против вас на первичных выборах.

Лицо Боуза потемнело. Это было самое худшее, что он мог услышать. Только удалось разделаться с Линдстрэмом – тут же возникла новая проблема.

– Вы уверены в этом? – спросил он.

– Полностью, – голос в трубке был сдавленным, извиняющимся.

Боуз задумался на мгновение, яростно стиснув в кулаке забытые трусики. Затем, нахмурив брови, сказал:

– Хорошо. Ничего не предпринимайте без меня. Если к вам начнет приставать пресса, отвечайте просто, что сенатор приветствует всех новичков, что это демократическая страна, пусть победит сильнейший, и все такое.

– Слушаюсь, сэр. Увидимся завтра утром. Боуз положил трубу.

Он думал о Ланкастере, фотогеничном молодом герое войны, счастливом обладателе миловидной жены, человеке с прекрасной репутацией, левом политике, и о его неизбежных амбициях. Он знал, что это должно было случиться.

Добро и Зло, думал он.

«Ты уже кончился, Ланкастер, – размышлял он, зажав в руке трусики. – Может быть, ты этого не знаешь, но тебя уже нет».

Лесли еле добежала до женской уборной. К счастью, та была пуста. Она зашла в кабину, и ее вырвало в унитаз. Ее рвало долго и тяжело. Никогда в жизни ей еще не было так плохо, отвратительно и страшно. Эмори Боуз был ядом, Просачивающимся в ее кости, заразой, которую невозможно было уничтожить. Она тряслась, думая о будущем, об Эрле, о щупальцах Боуза, обо всем том, что он мог потребовать от нее в дальнейшем. Ведь она была интеллигентной девушкой. Она знала, что человек вроде Боуза не успокоится, подцепив кого-нибудь на крючок.

Когда ее перестало рвать, она вышла из кабинки, подошла к раковине, вымыла лицо и привела в порядок прическу.

Через два дня она покинет этот город. Но как далеко надо уехать, чтобы спрятаться от Боуза?

Дело не в расстоянии, понимала она. Никакое расстояние не спасет ее от него.

Дело в силе.

С этой мыслью она взглянула в свой разрез и осторожно коснулась бюстгальтера.

Внутри него покоился крошечный микрофон.

Лесли предварительно подготовилась, прежде чем прийти к нему. Боуз сам подал ей эту идею, когда вооружал ее жучками перед визитами к Линдстрэму. Ее разговоры этой ночью и все ужасные сексуальные откровения Боуза – все было записано магнитофоном в машине, припаркованной к одному из зданий Капитолия.

Слава Богу, что он дал Лесли толковую голову. Пройдет время, и однажды эта магнитофонная лента перевернет все в мире.

Со все еще болезненным видом она покинула уборную.

II

13 января 1958 года

– Миссис Ланкастер, могу я сказать, что вы выглядите как обычно прекрасно?

– Почему бы и нет, спасибо. Вы очень любезны. – Диана выглядела слегка нервозно перед не менее чем десятком журналистов, собравшихся в зале на нижнем этаже. Двое из них были телевизионными репортерами, и установленные ими светильники ослепляли ее. Она надеялась, что косметика еще сохранилась, ее до сих пор расстраивало коварство телевизионного грима, и она потратила полчаса, подводя глаза перед этим интервью.

Сегодня был важный день. Впервые пресса была приглашена в дом Хэла и Дианы, переехавших на Пятую авеню. Воспользовавшись удобным случаем, Диана пригласила самых влиятельных публицистов, принадлежащих к тому слою, для которого жизнь немыслима без политики.

Они совершили большую прогулку по зданию в компании с Элен, секретаршей Дианы, и Сьюзен Пфайфер, личной помощницы Дианы по связям с общественностью. Открытие этого дома для прессы должно было стать одним из важных событий общественной жизни. Поэтому журналисты, не теряя времени, занялись тщательным осмотром и описанием бесценной мебели и картин, доставленных сюда различными родственниками Ланкастеров и Столвортов: начиная от ваз майсенского фарфора в гостиной до ставшего легендой пейзажа Тернера, украшавшего салон.

Дом был великолепен: шесть спальных комнат, два салона, столовая, в которой могла бы разместиться любая политическая группировка, если вдруг Хэлу пришла бы в голову мысль собрать ее здесь, библиотека для его многочисленных книг, красивый солярий в задней части дома и уже целиком законченный пятый этаж с бильярдной, кабинетом и комнатой для чтения.

Как бы там ни было, но это было все же довольно скромное жилье, предназначавшееся для молодой бездетной пары, а не для большой семьи. Отцу Дианы пришлось немало потрудиться, чтобы купить этот дом у его бывших владельцев, биржевого торговца и его жены, пожилой пары, которым эти деньги пригодились для обеспечения безбедной старости в Палм Спрингс. Гарри Столворт решил, что на всей Пятой авеню лишь этот дом подходил молодому человеку такого происхождения и с таким блестящим будущим.

Когда журналисты окончили осмотр дома, они подошли к Диане и начали ее интервьюировать. Зрелище их потрясло, но не заворожило. Это был десяток самых известных в стране и избалованных заказами журналистов. Они уже многократно писали статьи о Диане и до ее замужества, и после.

Они прекрасно знали, что Диана и Хэл пригласили их сегодня, потому что именно сейчас им нужны были положительные отзывы и доброжелательное отношение прессы. Сейчас, больше чем когда-либо, Ланкастерам требовалось подкрепить свою репутацию – Хэл вступал в борьбу за место в Сенате от Демократической партии с грозным соперником – Эмори Боузом, и ему предстояли жесткие схватки.

Имея в виду все эти обстоятельства, родственники Дианы тщательно подготовились к приему прессы. Всем журналистам были разосланы роскошные приглашения, а месяц назад каждый получил тщательно подобранный рождественский подарок от Ланкастеров; бутылку выдержанного «Арманьяка» для Наоми Рассел из «Таймс» – она была известна как тонкий ценитель бренди; серебряное ведерко для шампанского для Веры Штрик из «Сан-Франциско Кроникл» – она прошлым летом подготовила очерк о Диане; пара нефритовых серег и соответствующее ожерелье для Мадлен Барон из «Вашингтон Пост»; набор хрустальных бокалов для Эрики Криттендон из Си-Би-Эс, которая обожала вечеринки, и так далее.

С этими журналистами следовало обходиться очень мягко и внимательно, потому что у каждого была своя обширная аудитория, и при желании каждый из них мог бы доставить Диане немало неприятностей всего лишь парой не к месту сделанных реплик. Диана была со всеми более чем обходительна и вправе была рассчитывать на хороший результат своей работы, занявшей все утро. Это не означало, однако, что все будет так просто.

Трудности начались, когда Патриция Хэнд из ЮПИ начала задавать вопросы.

– Скажите, пожалуйста, миссис Ланкастер, – сказала она, – ваш муж начал борьбу с Эмори Боузом за место в Сенате от штата Нью-Йорк. Изменился ли ритм вашей супружеской жизни? Меньше ли вы теперь видите своего мужа?

Диана улыбнулась. Это были еще цветочки.

– Конечно, немного изменился, – ответила она. – В самом начале Хэл участвовал во множестве митингов. Но он отлично планирует время. А так как теперь он уже не занимается заокеанскими поездками для президента, я вижу его значительно чаще.

Наоми Рассел из «Таймс» продолжила интервью.

– А нет ли здесь противоречия, возможного конфликта между карьерой вашего мужа и вашей домашней жизнью? Не возникало ли у вас ощущения, что вы – вдова при живом муже?

– Вовсе нет, – мягко улыбнулась Диана. – Хэл и я отлично понимаем, что он избрал общественное поприще для служения людям – и, естественно, это отнимает у него много времени и сил. Но мы сумели добиться того, чтобы наша совместная жизнь страдала от этого как можно меньше. Например, я рано встаю, чтобы позавтракать в его компании, мы ужинаем вместе – довольно поздно, когда его рабочий день уже кончается. В случайно выпадающие свободные часы мы частенько сидим у камина и обсуждаем последние события нашей жизни.

– Карьера вашего мужа до сих пор была достаточно противоречива, – заметила Джессика Фогель из Эн-Би-Си, которой Диана к Рождеству послала подписанный оригинал картины художника, которым та восхищалась. – Его политические взгляды наверняка вызовут немало дискуссий во время предвыборной кампании. Скажите, пожалуйста, просит ли он ваших советов по наиболее щепетильным вопросам? И можно ли говорить о вашей паре, как о других, – что за каждым великим мужчиной стоит великая женщина?

Диана скромно засмеялась.

– О нет, какая же я великая женщина? Но вы правы – Хэл на самом деле обсуждает со мной политические вопросы. Я думаю, что каждый мужчина может доверять жене свои самые большие проблемы. Когда он спрашивает моего совета, я даю ему совет, если мне, конечно, есть что сказать. Но я вовсе не ожидаю, что он обязательно последует этому совету. У него есть свои соображения.

Диана была очень обходительна. Ответы ее были обтекаемы, а поведение очень контрастировало с поведением той подвижной и энергичной девушки, какой она была всего лишь несколько лет назад. Все журналисты прекрасно знали, что этот образ был тщательно продуман, и мало кто из них поверил в его искренность. Но это вряд ли имело для них большое значение.

Мадлен Барон коснулась вопроса, который был хлебом насущным для всех журналистов, тем более, если речь шла о Диане и Хэле.

– Миссис Ланкастер, – сказала она, – вы не только красивая женщина, чьей внешностью все восхищаются. Вы замужем за человеком, который из всех американских политиков является самым привлекательным мужчиной, да и самым сексуальным. Как это обстоятельство сказывается на вашей жизни?

Диана улыбнулась:

– Да, – признала она, – вынуждена сказать, что нелегко быть женой человека, у которого столько поклонниц. Мне приходится следить за тем, чтобы он не потерял голову.

Шутка вызвала оживление среди безразличных и неулыбающихся журналистов. Приятная улыбка Дианы и ее остроумие были оценены – это, несомненно, будет показано по телевидению и отмечено в статьях. Она пригласила их сюда не для того, чтобы подружиться с ними, но чтобы произвести положительное впечатление на прессу. Они же пришли сюда не для того, чтобы полюбить ее, но чтобы передать ее образ зрителям и читателям.

– Но если быть серьезной, – добавила Диана, – я считаю себя очень счастливой женщиной. Я знала Хэла, когда он еще был чувствительным и безумно привлекательным юношей. Я видела, как он повзрослел и стал самоотверженным, работоспособным мужчиной, который может быть не только привлекательным, но и любящим и понимающим мужем. Я считаю, что мое дело – оказать ему поддержку настолько, насколько это в моих силах.

Казалось, послышались недоверчивые язвительные смешки, хотя все хранили молчание.

– Раз уж вы начали об этом говорить, – продолжила Алекса Берк из «Чикаго Трибьюн», – все, конечно, знают, какое влияние производит на аудиторию внешность Хэйдона Ланкастера. Ну, а в личной жизни? Я, конечно, не спрашиваю, чихает ли он или оставляет волосы в ванной, но каков он в семейном кругу?

Все понимали, о чем именно она спрашивает, и приготовились записывать. В интервью с Дианой всегда было три главных темы: каков размер ее состояния, каков Хэл в постели и когда именно он начнет борьбу за пост президента. Как бы однообразны ни были эти вопросы и ответы для журналистов и для Дианы, публике они никогда не приедались, поэтому их задавали вновь и вновь.

– Хэл – очень серьезный человек, – ответила Диана искренне. – Очень мягкий и нежный во всех отношениях. Таким он был, когда мы встретились, таким он остается и по сей день. Он не возносит женщину на пьедестал, но и не опекает ее постоянно. Он относится ко мне, как к человеку, которого любит. Не знаю даже, как еще это можно передать словами. Мы очень близки. Мы нужны друг другу, и мы скучаем порознь. Он очень скучает по мне, а я очень скучаю по нему.

Упоминание о жизни порознь было ее грубой ошибкой и поставило в невыгодное положение. Слишком поздно она это поняла.

Вступила Вера Штрик из «Кроникл».

– Конечно, миссис Ланкастер, мы здесь все добрые друзья, – начала Вера. – Многие из нас знают вас не один год, нам всем всегда приятно с вами общаться. Но вы, очевидно, знаете, что пошли слухи, будто вы с мужем все меньше и меньше видитесь друг с другом. Всем известно, что прошлым летом вы долго одна жили в Ньюпорте, а ваш супруг – в Нью-Йорке, за исключением лишь двух выходных; известно, что вы провели две недели без него в Нассау прошлой весной и что во время переговоров по разоружению в Хельсинки вы лишь дважды прилетали к нему. Людям интересно знать, как вы поддерживаете свои брачные отношения, так редко видясь друг с другом.

Нож был уверенно воткнут в рану. Вера Штрик откинулась назад и на ее жестком лице заиграла довольная улыбка. Диана широко улыбнулась.

– Эти разлуки были болезненны, – произнесла она, – для нас обоих. Но в то время, учитывая давление, которое оказывали на Хэла, у нас не было выбора. Но как выяснилось, такие долгие расставания дались непросто каждому из нас. Мы только что оплатили самый огромный телефонный счет в истории. Но так как впереди – выборы в Сенат, мы решили быть вместе, и будь что будет. К тому же нам и веселее вместе. Мы всегда и поддержим, и развеселим друг друга.

Ответ целиком неоднократно был отрепетирован по совету Сьюзен Пфайфер. Ее острое чутье подсказало, что вопрос о длительных разлуках будет задан во время встречи и представит немалую опасность.

У журналистов брови взметнулись, что означало немое признание подготовленности и утонченности Дианы. Вера Штрик записала ответ на свой вопрос без всякого выражения.

Диана внутренне с облегчением вздохнула.

Но худшее было еще впереди.

Эрика Криттендон из Си-Би-Эс задала следующий вопрос:

– Я конечно же, не хочу вмешиваться в ваши личные дела, – начала она. – Но естественно, каждый ждет, когда же у вас с мужем появятся дети. – Она обвела рукой просторный салон, в котором они сидели. – Это безумно большой дом для бездетной пары. – На слове «бездетная» она сделала небольшое ударение. – Конечно, меня это не касается, но вы намеренно медлите с рождением ребенка, или… уже ждете его?

Голубые глаза Дианы мягко блеснули, но за ними она с трудом сумела спрятать свое отчаяние.

– Говоря откровенно, – сказала она, – поженившись, Хэл и я решили некоторое время пожить вдвоем и не торопить события. Как я уже говорила, мы очень близки и хотим построить нашу жизнь на основе этой близости. Но сейчас мы знаем, что уже готовы к рождению детей. Я не стала бы говорить, что мы уже «пытаемся» или что мы уже «ждем». Просто все должно произойти естественно.

Эту речь она репетировала почти две недели. Было решено, что волнующие слова «все должно произойти естественно» усилят впечатление. То есть отсутствие детей не было результатом отсутствия близости, но результатом естественных перерывов в этой близости, а на эти перерывы эта молодая страстная пара, безусловно, имела право.

Дети появятся в свое время; пока же Диана и Хэл – любимая американская пара, и в постели, и на общественном поприще. Такова была цель кампании.

Конечно, все присутствующие знали, что это неправда. У Дианы были проблемы с беременностью, и здесь ни консультации лучших гинекологов Нью-Йорка, ни тем более длительные разлуки с Хэлом не могли помочь. Более того, многочисленные увлечения Хэла, его ночные похождения никак не могли помочь Диане – все это было секретом полишинеля и для прессы, и в политических кругах.

У неулыбающихся женщин, собравшихся в этой комнате, были не только подозрения, но и факты, свидетельствующие об истинном состоянии данного брака. Но они и подумать не смели, чтобы эта правда появилась на свет.

Но они не могли себе даже представить, какое значение имело все это для Дианы. Ей страстно хотелось подарить Хэлу наследника не только для того, чтобы просто удовлетворить романтические настроения общественности, и не для того, чтобы успокоить своих родственников. Желание это коренилось в пустоте их брака, в той скуке, спасти от которой могли лишь дети.

Хэл, конечно, тоже уже давно понял, что его брак с Дианой – это лишь обязательство, которое необходимо выполнять как одно из условий карьеры. Он не мог скрыть этого, даже находясь с Дианой в постели и щедро удовлетворяя ее. Она знала, что он не любит ее и никогда не женился бы на ней, не вынуди их к этому общественное положение. Два года совместной жизни привели ее к этому грустному выводу.

Доктора объявили им, что для продолжения рода им необходимо заниматься сексом в строго определенные ночи ежемесячно, в соответствии с ритмами овуляций. Хэл послушно приходил к ней, предлагая ей свое красивое тело, возбуждал ее ласками, и ее стоны отдавались эхом в их огромном доме.

Но ему было невдомек, что ее крики и стоны выражали ее боль, а не наслаждение, муку, а не восторг.

Диана знала, что Хэл догадывается о ее проблемах, о ее одиночестве. Его обходительность и почтительность говорили сами за себя. Он не мог не знать и того, что самые нежные его ласки лишь углубляли ее одиночество. Но помочь ей он ничем не мог. Пусть она сама, думал он, решает свои проблемы.

Когда приходило время очередной встречи, она начинала безумно нервничать, вся холодела и боялась, что он решит, что она фригидна и возненавидит ее за это.

По иронии судьбы она вовсе не была к нему равнодушна. Он всегда волновал ее – его походка, его фигура, его улыбка, его чувство юмора. Но быть с ним вместе с каждым разом становилось для нее все большей мукой. За его нежностью стояла отстраненность, наполнявшая ее холодным ужасом, заставлявшая ее презирать самое себя.

Хуже того, она не сомневалась, что делит эту великолепную мужскую плоть с другими женщинами. Во время их близости она почти физически ощущала присутствие этих насмешливых женщин, которых он имел, которые наверняка распространяли сплетни о его похождениях по Нью-Йорку и Вашингтону, по Парижу, Бонну и Лондону.

Она ощущала следы их рук и губ на его теле, казалось, слышала отзвуки их восторгов в своих стонах.

Именно тогда, когда Хэл бывал ближе всего к ней, его огонь становился холодным, грубым и обжигающим, как сухой лед, и тем более болезненным, что Хэл был так далеко от нее, а она была так одинока.

Самое же худшее заключалось в том, что она не могла обвинять Хэла в волокитстве, потому что, с одной стороны, склонность эта передалась ему от многочисленных поколений Ланкастеров, а с другой – он удовлетворял свою потребность в человеческом тепле, человеческом общении, потому что Диана не могла дать ему того, чего он ожидал от своей жены.

Она отдавалась ему, чувствуя при этом ужас и одиночество, преследуемая безликими призраками других женщин, которых он осчастливил своим вниманием, думая, сумеет ли она когда-нибудь зачать ребенка из того, что он оставляет ей, подозревая заранее, что все это – пустая трата времени и сил.

Из ничего могло получиться только ничего. Насколько пустой была их близость, настолько же пустым оставалось и ее чрево.

Каждый месяц Диана ожидала, что ее надежды оправдаются. Но приходил день, и, ощущая себя более бесполезной, чем обычно, она сообщала Хэлу об очередной неудаче, а он дружески похлопывал ее по плечу и пытался приободрить.

– Ничего, все будет хорошо, – говорил он. – Не зацикливайся на этом.

Эти слова заставляли ее еще острее чувствовать свое одиночество! Каким ужасным казалось ей время до того дня, когда он вновь придет к ней, мужественный, готовый вновь попытаться оплодотворить свою скучную жену.

Все эти журналисты знали о ее стыде и ее унижении. Но никто не знал о ее боли, да и не думал об этом.

Так же, как не знали они, вероятно, и о другом ее секрете, который она пыталась скрыть от них и от всего мира. Но с каждым месяцем она понимала, что ей все сложнее становилось скрывать это.

Диана начала пить.

Каждый день она пила, потому что была напугана жизнью, теми или иными ее опасностями. Сегодня она уже выпила, потому что боялась репортеров. Раскованная, мягкая и несколько вялая манера ее речи была результатом двух коктейлей.

Диане отлично удавалось скрывать следы выпитого для поднятия тонуса перед интервью. Она никогда не путала слов, никогда не выглядела усталой и осунувшейся, никогда не произносила оскорбительного слова и не теряла нити беседы. Она была тиха, мягка, но близкие ей люди уже начинали понимать, что стояло за этой мягкостью.

Никто, конечно же, не говорил ей ни слова, потому что Диана достигла того этапа в жизни каждого пьяницы, когда спиртное пробуждает в нем самые лучшие стороны, но не затрагивает еще его личности – для этого пока еще не наступил момент. Поэтому Диана была теперь даже более очаровательной, более счастливой, более тактичной, даже более умной, когда пила, а этому она посвящала значительную часть времени.

Почти каждое утро ей требовалось взбодрить себя после полубессонной ночи. Затем она пила коктейль или два во время обеда – от водки лишь слегка учащалось дыхание – это помогало ей преодолеть трудности утра и смягчить вторую половину дня.

Она начинала сильно нервничать, пока ожидала обычного времени коктейля. Иногда, чтобы преодолеть эту нервозность, ей приходилось заглядывать в небольшую фляжку у себя в сумочке. Наконец, коктейли перед ужином, вино за мясом и чистая водка, которую она пила после ужина, – таково было ее расписание.

За последний год Диана стала чувствовать себя спокойней, чем раньше. Алкоголь стал для нее именно тем тонизирующим, в котором она нуждалась. Между ней и реальностью образовывалось некое пространство, подушка, которая помогала ей вести себя достойно и хорошо выглядеть. Оглядываясь назад, она жалела, что не располагала таким средством в то время, когда Хэл ухаживал за ней, и в первый год их супружеской жизни.

Но равновесие было хрупким. Броня отваги начинала давать трещины в самые неподходящие моменты. Маленькую фляжку она наполняла уже каждый вечер, а не раз в неделю. Этим утром она уже выпила тайком две порции чистой водки, увеличив обычную дозу, что смягчило ужас от встречи с журналистами.

И вот теперь, когда до обеда оставался лишь час, Диане очень хотелось выпить. Очень.

Ей повезло, потому что журналисты завершили расспросы и уже складывали свои записные книжки, а съемочная группа выключила освещение и попросила Диану попозировать для заключительных кадров.

– Благодарю вас за визит, – говорила Сьюзен Пфайфер. – Мы хотели бы преподнести вам небольшие подарки, вас ожидают также птифуры, кофе, чай, шампанское, приготовлены также пресс-наборы, если вы захотите их взять, конечно. Мы надеемся увидеть вас снова. Пожалуйста, не говорите про нас гадостей! – закончила она, смеясь.

Это прошло незамеченным. Журналисты собрались в три небольшие группки – они соперничали между собой и за долгие годы работы в прессе прониклись друг к другу глубоким презрением после многочисленных совместных коктейлей, вечеринок, параллельно выполняемых заданий. Все накинулись на предложенное угощение, запивая его шампанским.

Диана, стоя рядом с Сьюзен и наблюдая, как операторы собирают свое оборудование, поняла, что она больше никому не нужна. Репортеры, не стесняясь, поглощали ее угощение, пользуясь случаем бесплатно пообедать. Они уже перекидывались репликами о тех или иных общественных фигурах, время от времени бросая взгляды на соперников.

– Ты в порядке? – спросила Сьюзен, касаясь локтя Дианы и осматривая комнату.

– Отлично, – ответила Диана улыбкой.

– Ты прекрасно провела интервью, – сказала Сьюзен. – Ты их победила. Запомни, ты им нужна даже больше, чем они тебе…

«Если бы только это было правдой», – подумала Диана грустно, глядя на эту свору в белых перчатках. Да, им нужно публиковать материалы о светской жизни, и она дает им этот материал – их существование зависит от нее и от подобных ей людей.

Но она знала, что они на самом деле думают о ней. И при случае они же первые нанесут ей удар, если, конечно, будут уверены, что это сойдет им с рук. Они берут у нее интервью, пока она на плаву, но набросятся на нее, едва почуяв запах крови. Собственно, они есть то, что они есть: акулы, восхваляющие свою добычу, но готовые в любую секунду сожрать ее.

В любом случае Сьюзен поменяла их местами. Журналисты нужны Диане больше, чем Диана журналистам. Хэлу они тоже нужны. Он очень хотел, чтобы его образ самого яркого и привлекательного восходящего политика был дополнен образом семьи Ланкастеров как любимцев Америки. Хэлу необходимо выжать из прессы все, чтобы разбить могущественного Эмори Боуза.

Советники Хэла говорили ему, что Боуз поведет жестокую игру. Он не расстанется просто так со своим креслом в Сенате. Хэлу необходимо было привлечь прессу на свою сторону. И его жене это тоже необходимо.

Поэтому Диане приходилось стоять как расфуфыренной не к месту индюшке, в то время как ее гости обжирались за ее столом, не обращая на нее никакого внимания. Но и уходить нельзя, а вдруг они снизойдут и заговорят с ней. Надо быть готовой ответить. Через двадцать-тридцать минут этого неловкого хождения между тремя соперничающими группами она проводит их с любезностью, которая скроет боль, причиненную ей. Затем она окажется в одиночестве и станет зализывать свои раны, успокаивая свою поруганную гордость.

Если бы только у нее были дети! Эта мысль явилась непрошенной и даже удивила ее своей новизной, потому что она практически не думала о своих детях, которые могли бы быть зачаты ею от Хэла. Неожиданно именно сейчас ей захотелось иметь дитя, о котором она стала бы заботиться, которого стала бы одевать и с которым стала бы играть, которому читала бы сказки перед сном. Дети, чьи голоса заполнили бы дом после ухода этих ужасных женщин, дети, чьи теплые маленькие тела и потребность в любви заняли бы остаток дня Дианы, сделав ее счастливой матерью.

Но даже предаваясь этой фантазии, Диана вынуждена была признать, что она желала Хэла значительно больше, чем детей от него. Если бы она смогла провести пять минут с Хэлом и эти пять минут быть для него всем на свете, она была бы счастлива и готова была бы умереть. Принадлежать ему целиком и владеть им безраздельно – это стоило тысячи детей.

Но этого не произойдет никогда. У Дианы не было выхода. Для нее нет иной участи, кроме этого горячего места в Сенате – и на нем ей придется жариться в качестве сенаторской жены, давать бесконечные приемы в Вашингтоне, в самом безжалостном из всех обществ.

Пока, однако, можно не думать об этом кошмаре. Лучше поскорее выпроводить эту стаю борзописцев и подумать о грядущих опасностях дня.

Через двадцать минут она останется одна.

И можно будет немного выпить…

* * *

Но, как оказалось, ее надежды не оправдались. Журналисты не торопились уходить, поэтому ей пришлось поспешно сменить одежду и макияж, чтобы прибыть в «Плазу» точно в двенадцать тридцать для встречи с несколькими членами Молодежной Лиги. Она не могла заставлять их ждать себя, потому что Лига была частью организации, имевшей свои ячейки по всей стране и называвшейся «Женщины за Ланкастера». К тому же это была серьезная подготовка к кампании против Эмори Боуза. Хэл считал своим самым большим достижением то, что он сумел вовлечь всю Молодежную Лигу в политическую борьбу Демократической партии. Диане тоже приходилось выкладываться, чтобы скрепить эту невероятную дружбу.

Когда шофер доставил ее в «Плазу», она вся дрожала от жажды. Она вошла в Дубовую комнату, обшитую в тюдоровском стиле дубовыми панелями, ее шаги неприятно отдавались под высокими сводами, и первым она увидела метрдотеля, широко улыбнувшегося ей. Она двинулась к нему, но вдруг услышала, как кто-то окликнул ее по имени.

– Диана! Как тесен мир…

Голос показался знакомым. Диана повернулась и увидела за столиком на четверых лицо, мало изменившееся за шесть лет.

Линда Престон поднялась и подошла к ней легкой спортивной походкой, так хорошо известной еще с тех времен, когда они делили комнату у Смита.

– Помнишь меня? – спросила она. – Давно же мы не виделись!

– Линда! – лицо Дианы просветлело, она поцеловала старую приятельницу в щечку. – Боже мой, как же ты отлично выглядишь! Как твои дела?

– Так себе, – ответила Линда. – Но ты смотришься просто великолепно! Идем, я хочу познакомить тебя со своим мужем.

Линда подвела ее к столику, за которым сидел мужчина чуть старше тридцати и с интересом смотрел на нее. Там же сидела пожилая пара, производившая впечатление состоятельной, но, вероятно, им приходилось немало работать для этого.

– Диана Ланкастер, – произнесла Линда. – Знакомься – Скотт Стеферсон. Скотт, это – та самая Диана.

– Я и сам узнал бы вас, – произнес мужчина, поднимаясь, чтобы пожать Диане руку. – Любая однокашница Линды близка мне как родная. – Он имел приятную наружность, развитую мускулатуру и, пожалуй, для этого времени года был слишком смугл. Диана подумала, не принадлежит ли он к семейству Стеферсонов из Сан-Франциско. За кажущейся простотой она инстинктивно чувствовала манеры человека из высшего общества.

– Скотт работает адвокатом здесь, в городе, – объяснила Линда. – Он наверняка возбуждал какое-нибудь судебное дело против одной из ваших компаний – или вы возбуждали дело против него. Он работает в фирме «Уелмен, Маклин, Себринг и Стеферсон». – В голосе Линды звучала нескрываемая гордость за мужа и за его высокое положение в фирме.

– Рада с вами познакомиться, – сказала Диана. – Линда, должно быть, рассказала вам немало увлекательных историй о наших диких днях у Смита.

– Но с вами, однако, не произошло ни одной истории, из которой вас не сумел бы вызволить опытный адвокат, – рассмеялся он. – Как приятно наконец с вами познакомиться. Конечно, я постоянно вижу ваши фотографии в газетах, но мы всегда вас называем «наша Диана». Как хорошо, что можно соединить прошлое с настоящим.

Линда представила Диану пожилой паре – мистеру и миссис Себринг – и спросила, не присоединится ли Диана к ним, чтобы выпить коктейль. Увидев, что стол, заказанный для Молодежной Лиги, все еще пуст, Диана согласилась. Официант принес ей бокал с водкой – она едва притронулась к ней, бросив взгляд на старую приятельницу.

– Ты и на самом деле выглядишь прекрасно, – сказала она Линде. – У тебя есть дети?

– Двое, – ответила Линда, тронув за руку мужа. – Мальчику четыре года, девочке – два. Я показала бы тебе фотографии, но для этого я недостаточно буржуазна.

Усевшись между двумя парами, Диана почувствовала себя лет на шесть-семь моложе. Линда – после стольких лет! Жена адвоката с Манхэттена и мать двоих детей! Время, будто сжавшись, вернуло ее в старую комнатку у Смита – и все потому, что знакомый голос окликнул ее в ресторане по имени. Диана потеряла свою обычную уравновешенность.

– Ты все еще играешь в теннис? – спросила она, заметив, что у Линды, как всегда молодой и привлекательной, тоже загорелое лицо.

– Не слишком серьезно, – ответила Линда. – Я играла по-любительски до первой беременности. Но из-за детей возобновить занятия довольно трудно. Сейчас я играю только, чтобы сохранять форму. Ну и муж подыгрывает! – Она сжала руку Скотта.

– Она всякий раз выигрывает, – улыбнулся он. – Эта женщина и понятия не имеет, что такое честная игра.

– Вам следовало бы знать, как управляться с нею, – сказала Диана, вертя в руках стакан. – Когда мы жили в одной комнате, я просто никогда не играла с ней в теннис. И мы отлично ладили.

Диана поколебалась и сделала еще один глоток. Последний, решила она. Ей безумно хотелось выпить все залпом, но в столь приличном обществе это было просто невозможно! Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы люди, совершенно ей незнакомые, подумали бы, что Диана Ланкастер любит выпить. Это стало бы концом карьеры Хэла.

Еще через пару минут она извинится и отойдет в дамскую комнату, где как следует отхлебнет из фляжки перед тем, как встретиться с Молодежной Лигой. Эта встряска поможет ей пережить обед.

– Расскажи, – обратилась она с искренней заинтересованностью к Линде, – как же вы оба встретились?

– Я участвовала в турнире в Уинстон-Салеме, – сказала Линда, – а этот, – она сделала жест в сторону мужа, – осмелился меня отыскать и пригласить на свидание. – Она рассмеялась: – Я была польщена, тем более, что в тот день выиграла у двух соперников со счетом шесть-два, шесть-ноль. Поэтому я согласилась. Мы поужинали, покатались на лодке – ну, а остальное тебе известно.

– Как поживают твои родители? – спросила Диана.

– По-прежнему, – пожала плечами Линда. – Мать в Хилтон-Хеде, с родственниками, а отец – в Ист-Хэмптоне. Ничто не меняется. Они оба радуются внукам. А когда мы собираемся вместе в День Благодарения, они почти сносно относятся друг к другу.

Развод родителей Линды был для Дианы большой неожиданностью, ей казалось, что они очень близки друг другу. Для Линды это уже давно было частью жизни, и она забыла, что для подруги это – новость.

– У тебя нет с собой фотографий детей? – спросила она импульсивно. – Мне так хочется на них посмотреть.

Линда порылась в сумке и вытащила два снимка: на одном была чудесная белокурая малышка, на другом – красивый темноволосый мальчик, вероятно лет трех с половиной, когда его снимали.

– Кэти и Скотт-младший, – сказала Линда, лучась материнской гордостью.

– Они очень красивы, – улыбнулась Диана. – Я так счастлива за тебя.

В глазах Линды она заметила скрытый вопрос. Если тон Дианы выдал ее страстное желание иметь детей, ее старая приятельница наверняка это заметила. Они слишком хорошо знали друг друга, несмотря на прошедшие годы. Поняв это, Диана ощутила, что оказалась в западне.

Но Линда лишь улыбнулась и отложила снимки в сторону.

– Это истинное наказание! – сказала она, взглянув на мужа.

Скотт Стеферсон смотрел на Диану с вежливостью и холодным любопытством. Вероятно, он немало был наслышан об известной Диане Столворт, о тех двух годах, когда они дружили, и теперь, увидев ее, был заинтригован. Казалось, она произвела на него большое впечатление, но он был слишком сдержан, чтобы показать это. Вот уж действительно, адвокат до кончиков ногтей, подумала Диана. Она продолжала поглядывать на него, иногда даже слишком по-хозяйски, если разговор, как ей казалось, шел не в том направлении. Брак Линды был, видимо, очень удачным. Она вся светилась счастьем.

Диана ощутила приступ ревности. Вот перед ней сидит Линда, обожающая своего мужа, гордая мать двух красивых детей, такая же красивая, как и в прежние времена. Подтянутая, молодая, она прочно стоит на мосту, который соединяет ее прошлое и будущее, в ее жизни нет лжи и подводных течений, она наслаждается тем, что мало чем отличается от других людей.

Подумать только, что несколько лет назад они начинали с одного и того же. От сравнения их взрослых судеб у Дианы защемило сердце; она почувствовала, что не желает принадлежать ни к какому обществу, почувствовала, что испортила все, что пыталась создать.

– Хорошо, – произнесла она, надеясь, что выглядит значительно лучше, чем чувствует себя, – я от вас убегаю. У меня встреча с молодыми леди из Молодежной Лиги, которые участвуют в предвыборной кампании на стороне моего мужа.

– Ты ничего нам не рассказала о нем! – пожаловалась Линда. – Я хочу и о тебе узнать, наконец.

– Знаешь что, – сказала Диана, доставая из сумочки лист бумаги. – Я хочу, чтобы ты мне позвонила, я хочу, чтобы вы оба пришли пообедать к нам. И почему бы вам не свозить своих детей этой весной в Саутгемптон? Устроим пикник. Подожди, увидишь, как Хэл любит детей. Да он и сам в глубине души еще ребенок. На самом деле, Линда, мы так давно не виделись. Не могу поверить, чтобы мы стали чужими друг другу. Вот мой номер телефона…

Она нашла ручку и начала писать свое имя «Диана Ланкастер», когда рука ее вдруг слегка задрожала.

Она ощутила легкое прикосновение к ноге, теплое и едва заметное ласкающее движение прошло по ее икре, под коленкой, и было столь интимным, как у истинных любовников.

Стараясь овладеть ручкой, Диана записала номер телефона и подняла глаза. Линда сидела рядом, слегка наклонившись вперед, и ее лицо было вполоборота повернуто к мужу, сидевшему по другую руку.

Электризующее прикосновение ступни в чулке к щиколотке продолжалось еще мгновение, а затем она встретила знакомый взгляд темных глаз Дианы, полный тайного значения и симпатии. Как тщетно было пытаться что-либо скрыть от Линды.

Диана поднялась, попрощалась и наклонилась, чтобы поцеловать на прощание подругу.

Линда взяла листок с номером телефона и держала его в руке, пока они прощались.

– Мы не будем чужими друг другу, – произнесла она.

III

Диана лежала на постели среди смятых простыней и наблюдала за своей подругой, которая ходила по тихой гостиничной комнате.

Линда была обнажена. Она искала сигарету и перерыла все вещи. Несмотря на двух детей, кожа ее была упругой и гладкой.

Спортивный образ жизни дал свои результаты – ноги ее были совершенной формы, плечи квадратными, руки длинными и тонкими. Волосы ее были тщательно подстрижены «под мальчика». Это придавало ее внешности свежесть и делало похожей на девочку.

Она только что занималась любовью с Дианой и делала это с прежней грацией и спокойствием, которыми обладала и несколько лет назад. Она успокоила ее поцелуями и ласками, столь изысканными, что возникшее желание было сродни спокойствию.

Да, Линда осталась прежней. Она, как и раньше, знала все ее чувствительные места, все особые точки и то, как умело можно возбуждать губами и пальцами, чтобы доставить максимум наслаждения подруге.

Но Диана была иной. И не только потому, что дыхание ее пахло алкоголем, который она отхлебнула из фляжки, стоявшей здесь же, на тумбочке. По приезде в отель она была так напряжена, что Линда уже хотела отложить встречу.

За все прошедшие годы Диана ни разу не была близка с женщиной. После помолвки она поняла, что может быть с карьерой Хэла, вздумай она хоть раз встретиться с женщиной и будь застигнута за этим занятием. Журналистское общество всегда держит ухо востро, улавливая любое неверное движение.

Все это время ее тайное «я» не имело никакого выхода – она не могла расслабиться, удовлетворить свою потребность, не беспокоясь о том, хороша она или нет для окружающих. Ее «я», которое могло бы купаться в волнах самого простого из чувств – быть желанной.

Она была как одержимая, когда, войдя в комнату, встретила Линду и та, как в былые дни, раздела ее нежными руками, раскрыла ее губы своими мягкими поцелуями и нежно играла языком с ее языком. Дрожа, она наблюдала, как Линда разделась сама, склонилась над ней, как нежная мать и легла на нее.

Какое наслаждение для глаз смотреть на эти твердые груди с теплыми сосками и коричневыми обводами вокруг них, ощущать, как они начинают мягко тереться о твои соски и груди. Какой восторг видеть ароматный треугольник между шелковистыми бедрами Линды, а затем ощущать, как она трется лобком о лобок, доставляя несказанное наслаждение.

Эта приятная встреча была медленной, нежной и даже романтической после столь длительной разлуки. И в экстазе Диана ощутила, как внутри ее воцаряется мир и покой. Вздохи ее были вздохами благодарности и удовольствия.

Когда все закончилось, Линда обняла ее, как будто понимая, какую великую боль она сумела снять.

– Ты давно этого не испытывала, да? – прошептала она. Диана лишь кивнула в ответ.

– Ты чувствуешь себя одиноко, – сказала Линда. – Я чувствую это одиночество в твоем теле. Ты грустна и напряжена. Ты так глубоко в ушла себя… Это плохо.

Диана покачала головой, кусая губы. Глаза ее были полны слез, которые вот-вот были готовы пролиться.

– Я не могу, – сказала она, хватаясь за руку Линды и не глядя ей в глаза. – Только из-за него. Из-за Хэла. Я должна думать о нем. Нам и здесь нельзя было встречаться, Линда. Я слишком заметная фигура. Каждый знает меня в лицо. Я должна думать о Хэле и думать о своей репутации, – она вздохнула. – Иначе мне конец.

Линда поцеловала ее в губы и положила свою длинную ногу ей на ноги.

– Так, значит, у тебя никого не было? – спросила она.

– После тебя никого.

– Больно, да? – Линда обвела пальцем вокруг соска своей подруги.

Диана кивнула и закрыла глаза.

– И ты хочешь утопить все в выпивке, – сказала Линда, взглянув на фляжку, стоящую на столике. – Но это не решение. Поверь мне, я знаю.

Диана широко открыла глаза и поглядела на Линду в изумлении:

– Ты – тоже?

– Я пробовала пить несколько лет назад, – сказала Линда. – Вскоре после рождения Скотти. Джин был моим ядом. Я думала, это все несерьезно, но неожиданно попала в полную зависимость от него. Я сумела избавиться от этой привычки, но еще год после этого мне было больно. Поверь мне, дорогая, это плохое лекарство. Из-за него ты окажешься в каждой яме, которую стремишься обойти.

Диана смотрела на Линду и видела ее как в тумане и из-за только что испытанного наслаждения, и из-за алкоголя, разлитого по венам. Она кивнула, но проигнорировала ее предупреждение. Как могла она отказаться от единственного средства, помогающего ей выжить?

Как она могла объяснить Линде, счастливо ведущей собственную личную жизнь, что такое встречаться с прессой, с Ланкастерами, с политическими воротилами, со столпами общества день за днем, изображая преданную и влюбленную жену мужчины, который внутренне не мог ее не жалеть. Как может она объяснить свое унижение, свое одиночество, свою никчемность?

Это было невозможно. Передавать переживаемый стыд словами, значит, сделать все лишь хуже.

Но теперь она не одинока. Рядом с ней Линда. И сам вкус ее чар убедил Диану, что она не может без нее больше жить.

– Послушай, – сказала она, сворачиваясь рядом с ней клубочком и положив голову ей на грудь. – Теперь ты не можешь уйти от меня. Я не уйду, пока не буду точно знать, где и когда мы вновь увидимся. Пожалуйста, Линда…

– Тихо, тихо, – улыбнулась Линда, проводя рукой по волосам подруги. – Я не уйду от тебя.

– Но это очень опасно, – произнесла Диана, жадно вглядываясь в ее глаза. – У меня напряженное расписание. Каждый меня знает. Так трудно вырваться. Так опасно…

– Успокойся, пожалуйста, – сказал ей мягкий голос. – Линда все уладит. Расслабься. Я могу приезжать в город каждый раз, когда мне захочется. Я просто скажу, что иду за покупками. Звони мне, когда сможешь, и я всегда приду. Мы пообедаем, пройдемся по магазинам, а затем будем вместе. Я знаю, что делать.

Диана ближе придвинулась к ней.

– Я такая дрянь… Как ты можешь еще меня любить. Линда успокоила ее поцелуем.

Слова теперь были не нужны. У них всегда было страстное физическое влечение друг к другу, но их еще связывали глубокие узы одиночества, пришедшие из их прошлых лет, проведенных порознь. Шесть лет не разрушили их близость. И эта встреча была тому доказательством.

Как странно проходит время, думала Диана. Так много его отнято у нее, так жестоко это сделано, а потом судьба, словно Санта-Клаус, вернулась с мешком подарков и щедро начала их раздавать: безнадежно, казалось бы, утерянное, теперь возвращалось как раз в самый нужный момент.

Диана поблагодарила свою счастливую звезду. Встреча с Линдой была как наркотик, подмешанный к алкоголю, человеческий наркотик, который мог снять невыносимую боль и дать ей драгоценную иллюзию того, что не все так плохо, что и жить стоит во что бы то ни стало.

Давным-давно, когда Диана была маленькой девочкой и сидела на коленях у отца, она думала, что весь мир – это большая площадка для игр, простирающаяся до горизонта, здесь твердая почва, здесь можно играть, развлекаться, быть любимой. Но уже давно мир превратился в зыбучие пески, которые все больше и больше затягивают ее в трясину, как бы она ни старалась выбраться.

И вот теперь рядом с ней Линда, такая спокойная, такая уравновешенная, такая легкая и такая сексуальная, казалось почти возможным повернуть время назад, замедлить его безжалостный ход. Линда одним своим видом доказывала, что можно себя хорошо чувствовать, быть доброй, можно жить.

По крайней мере, пока…

Да, решила Диана. Это ее последнее прибежище, и Линда все решит. Диана сумеет извлечь из нее столько утешения, сколько сможет, и отдаст столько себя, сколько Линда захочет взять. Линда стала неожиданным спасательным кругом, брошенным ей неизвестно откуда, и она не может не воспользоваться им.

Она ухватится за это, пока…

Пока что?

Будущее отошло на задний план и убрало свою спасительную руку, Диана вновь потянулась к фляжке.

IV

Ее звали Тесс.

Это имя ей дал отец, когда она была еще совсем маленькой девочкой. С тех пор, как он умер, ни один мужчина не называл ее так, она и не хотела, чтобы кто-нибудь ее так называл. Как ребенок, она носила это имя в сердце, чтобы сохранить образ отца как живой. Со временем это стало своего рода испытанием характера, секретом, который она никогда не должна открывать миру.

Тесс – это не только ее подлинная сущность, но и ее убежище. Потому что за надетой маской не было обычных человеческих качеств, чувств – страха, любви, неуверенности, негодования, которые она могла бы выпустить из-под контроля. Уже очень давно она убила все эти чувства и слабости, сама даже не зная, как именно. Возможно, это произошло, когда умерли родители, оставив ее одну во всем мире; а может быть, и еще раньше. Возможно, это началось еще до ее рождения и коренится в тайнах наследственности.

В любом случае ее внутренняя сущность была спокойным прибежищем, где не было места никаким волнениям. Она наслаждалась этой пустотой, потому что она давала ей возможность контролировать себя и мыслить спокойно. Это вооружало ее несокрушимым оружием, с какими бы сложностями ей ни приходилось сталкиваться.

Когда-то она подметила трещину в отношениях матери и отца и сумела одержать победу над матерью благодаря своей особой хитрости, о которой раньше даже не подозревала, пока не начала пользоваться ею сознательно. Впоследствии благодаря тем же уловкам она сумела манипулировать всеми мужчинами, которые ей встречались в жизни, – родственниками, учителями, священниками, – и вырывать из рук других женщин ту власть, которая ей была нужна. Судьба одарила ее красивым телом и острым, коварным умом. И этого сочетания было вполне достаточно, чтобы сломить сопротивление тех слабых существ, которые встречались ей в жизни.

Очень помогал и холод, наполнявший ее сердце. Если он лишал ее тепла других людей, то и защищал от тех ран, которые они могли нанести ей. Она наслаждалась своими победами, хладнокровно ступая по телам тех, кто препятствовал ее триумфальному шествию. А так как стремление к власти заменило ей все иные человеческие свойства, то она никогда не чувствовала себя одинокой. Любовь, желание – это все для других, для Тесс достаточно было покоя и мира.

Именно благодаря этой внутренней опустошенности она нашла Лу Бенедикта и использовала его, несмотря на свою юность, для того, чтобы занять важное место в их узком кругу. Благодаря ясности ума она сумела проникнуть в «Американ Энтерпрайз» и использовать ее внутренние структуры для того, чтобы проложить себе дорогу к великим достижениям.

Именно тогда, в решающий момент ее жизни, она испытала серьезное поражение – лишь из-за собственной неопытности, – и поражение это было временным. Но она поднялась на ноги, и ее инстинкт безошибочно повел ее к Уинтропу Бонду, единственному человеку во всем государстве, который был бы способен возместить ее потери и открыть двери к бесконечно более великому будущему.

И вот сегодня в качестве миссис Уинтроп Бонд она восседала на софе в фешенебельной квартире на последнем этаже небоскреба на Саттон Плейс – эту квартиру муж купил специально для нее. За окном сквозь легкий послеполуденный туман вставал мост Квинсборо, Ист Ривер – кишевшая баржами и маленькими суденышками, узкое пространство Рузвельт-Айленд.

Но она не смотрела в окно. Глаза ее не отрывались от мужчины, сидевшего напротив. Это был темноволосый и мужественный человек, что-то в нем вызывало тревогу, несмотря на вполне консервативный костюм в полоску. Открытый кейс стоял на кофейном столике перед ним. В руках у него была папка, он ждал, когда она позволит ему заговорить.

Тесс глядела на него и думала о той твердой почве, которую обрела под ногами после замужества, и о том пути, который еще предстояло пройти.

В течение последних двух лет она была безупречной супругой для Уинтропа Бонда. Под маской нежной и игривой Лиз она доставляла ему удовольствие тысячью разных способов. В постели она давала ему полное наслаждение своим красивым телом и тонкими ласками.

Самое главное, она вернула ему его молодость и дала ему удовлетворение, которое он никогда не ожидал получить в этой жизни.

Лиз была страстной любовницей, и рядом с ней Уин тоже становился страстным любовником. Они занимались бы любовью и каждую ночь, если бы врачи не назначили ему строгое расписание, которое все-таки давало ему максимальные шансы оплодотворить Лиз своим уже старым семенем. Уина тщательно осмотрели, не нашли его бесплодным, хотя подобные вещи даже современная наука с полной уверенностью установить бы не смогла.

Сначала возникли некоторые сомнения относительно его сердца. Шесть лет назад он перенес сердечный приступ, поэтому его молодая жена тревожилась, сумеет ли он без ущерба для здоровья вести столь активную сексуальную жизнь. Но кардиолог заверил их обоих, что это самое лучшее лекарство для Уина.

Но до сих пор Лиз не забеременела. Она стыдилась этого и прошла обследование у лучших гинекологов Нью-Йорка, которых ей порекомендовали родственницы Уина. Она так страстно хотела от него детей, что, казалось, начинала подозревать себя в каком-нибудь заболевании. Врачи посоветовали ей быть терпеливой. Уин заключал ее в объятия и просил ее быть счастливой и любить его. Ну, а остальное придет со временем.

За этим небольшим исключением Лиз была идеальной женой. Женившись на ней, Уин стал новым человеком. Его родные и друзья никогда не видели его настолько полным сил и энергии, столь жизнерадостным и счастливым. Они вдвоем с Лиз выбрали новую квартиру и заново обставили ее, оставив большую часть мебели в его старой квартире на Мэдисон-авеню и предпочтя более просторные апартаменты. Стены были увешаны картинами современных художников – Клайна, Мазервелла, Дюбюффе. Они также полностью переделали дом в Напили, где проводили много времени.

Сразу после женитьбы Уин полностью изменил свое завещание, оставив значительную часть состояния Лиз. С этой минуты никто из его родственников не смел даже показаться на глаза Лиз с неприветливым выражением лица. Тем более это и не было так уж сложно – нежности и молодости Лиз было просто трудно противостоять. Благодаря ей Уин стал ближе со своими родными, чаще их навещал, чаще они стали вместе развлекаться, к радости и детей, и внуков. Милая счастливая Лиз была хозяйкой на церемонии этого возрождения.

Но Лиз была слишком талантлива и слишком энергична, чтобы посвящать себя исключительно обязанностям хозяйки дома. Была еще и карьера.

Вскоре после свадьбы она заговорила с Уином о «Американ Энтерпрайз» и о новом телевизионном подразделении, которое возникло на руинах «Телетеха», компании, принадлежавшей ее бывшему мужу. Ее мучило чувство вины за то, что произошло с детищем Луи Бенедикта. Более того, энергичная и полная творческих сил женщина, Лиз была глубоко заинтересована в технических аспектах новой области телевидения, однажды увлекшего ее, и сожалела, что упустила возможность заниматься этим.

Уин Бонд, тронутый ее жалобами и раздражением, что она губит свой талант, решил попробовать что-нибудь смелое. Используя свое значительное влияние, он заключил сложную сделку с «Американ Энтерпрайз», которую совместно финансировали обе компании, а также были сделаны значительные дополнительные вложения. В результате заключенной сделки возникло новое телевизионное подразделение. «Американ Энтерпрайз» превратилось в компанию У. У. Бонда и стало называться «Бонд телевижн ресеч» по просьбе Лиз.

Лиз стала главным исполнительным директором новой компании, членом совета директоров. Штаб-квартира, конечно, находилась в Нью-Йорке, что было удобно для телесети, с директорами которой Лиз постоянно поддерживала контакт. Каким-то образом она успевала и заниматься этим важным делом, и выполнять свои супружеские обязанности.

Она была возбуждена, ее переполняли новые идеи. Она представила Уину блестящий план того, как снизить цену цветного телевидения, сделать его доступным для средней американской семьи уже в течение ближайших трех-четырех лет. Она заинтересовала его растущей телевизионной отраслью и познакомила с очаровательными и талантливыми сотрудниками телевидения, которых встречала по долгу службы.

Лиз испытывала приятное волнение от своей новой работы. Она воздавала должное памяти своего покойного супруга, но дело его жизни оказалось в надежных руках. Ее собственная естественная энергичность нашла достаточное применение.

Вскоре она стала своего рода знаменитостью – во-первых, как молодая жена самого богатого человека Америки, во-вторых, как деловая женщина-новатор. Ее необыкновенная красота привлекала средства массовой информации. В крупнейших деловых журналах и газетах начали появляться статьи о ней. Но не только там – ее имя замелькало и в журналах мод. Ее видели под руку с Уином на благотворительных мероприятиях, которые они организовывали вместе, включая открытие госпиталя, открытие исследовательского института в Колумбийском университете, передачу в дар музею Метрополитэн двух картин импрессионистов.

Мистер и миссис Бонд стали известны как наиболее восхитительная деловая пара. Если разница в возрасте кому-то и могла показаться чрезмерной, то их взаимная привязанность и восхищение друг другом это с лихвой компенсировали.

Тесс смотрела на происходящее из-под своей маски и была довольна. Она считала, что Лиз – это ее самое блестящее создание. Юношеский задор Лиз, ее нежная и причудливая натура, ее трогательная зависимость от Уина представляли сочетание, перед которым было невозможно устоять. Более того, ее неутомимая жажда иметь от Уина детей открыла в нем те стороны его характера, которые могли бы остаться незамеченными другой женщиной, но которые делали их брак неотвратимым, когда он однажды подпал под чары Лиз.

Благодаря Лиз сегодня Уин был счастлив, как никогда. В ответ Уин любил ее, давал ей необходимую власть и завещал ей свое состояние. Это был честный обмен, и он вполне соответствовал целям Тесс.

Дети, однако, в планы Тесс не входили. Поэтому она предприняла все необходимые предосторожности, чтобы не забеременеть. Она втайне брала консультации у дорогого гинеколога из Манхэттена, который был специалистом по противозачаточным средствам. Если бы его советы оказались неэффективными и пришлось делать аборт, на него можно было бы рассчитывать и в этом случае.

Эта жизнь ей нравилась. И она вела к прекрасному и спокойному будущему. Но Тесс не забывала свое прошлое. У нее были неулаженные дела.

Вот почему человек с кейсом, сидевший перед ней на кушетке, был ей так важен.

Его звали Рон Лукас. Потратив немало времени и денег, она нашла его год назад в Нью-Йорке и убедила работать в ее компании в качестве специального исполнительного ассистента.

Рон был красив, но красоту эту трудно было бы назвать классической. Тем не менее за его смуглым лицом чувствовалась сила, он внушал доверие, а нечто звериное, дикое, таившееся в нем, делало его столь же опасным, сколь и привлекательным. Он вышел из нижних слоев среднего класса – его дед и отец были нью-йоркскими полицейскими офицерами, к тому же у него была награда за участие в войне. Став блудным сыном еще до Пирл-Харбора, он совсем забыл о том, что такое семья, во время войны и вынырнул на поверхность мирной жизни со всеми привычками и навыками человека, отвыкшего жить по законам.

Грубость и жестокость делового мира лишь усилили эти его черты. Рон привык жить, не ориентируясь на какие-либо ценности и не испытывая угрызений совести. Он был отличным бизнесменом, но продвижение его могло бы происходить быстрее, не будь он столь груб. Однако он не стал тратить время и учиться искусству льстить.

Когда он встретил Тесс, то некий невидимый мост соединил его собственную внутреннюю пустоту и ее амбиции. Возможно, он увидел в ней отражение своей собственной изолированности от людей или свою немую ярость.

В любом случае он нанялся к ней на службу, и лояльнее его сложно было сыскать служащего во всей компании. Он исполнял обязанности советника, заместителя, телохранителя, детектива и исполнителя. Он знал: попроси она – и он убьет человека. Но так далеко дело не заходило.

Она бы и переспала с ним из вежливости, если бы он попросил ее. Но он этого не делал. Он предпочитал, чтобы их отношения основывались на платоническом взаимном уважении, и их отношения были вполне лояльны. И это ее вполне устраивало.

Рон понимал, что миссис Уинтроп Бонд стремится достичь высокого положения. И он собирался помочь ей в этом.

Сегодня он принес картотеку на Спенсера Кейна.

Тесс не забыла Кейна. Когда сделка с «Американ Энтерпрайз» перешла под эгиду Бонда, она позаботилась, чтобы Кейна уволили. Она использовала также безграничное влияние У. У. Бонда в этой отрасли американского бизнеса для того, чтобы Кейн нигде не смог занять высокого положения.

По ее распоряжению Рон следил за продвижением Кейна в мире бизнеса. Стоило ему занять новую позицию – они делали шаг, и эта позиция оказывалась потерянной. Человек решительный, Кейн сумел найти путь в исполнительные органы в меньших компаниях, которые не попадали под влияние более мощных. Но Тесс была неустанна в преследовании своего врага. Его уволили по сфабрикованному обвинению, что тоже было местью Тесс.

Тесс перевела взгляд на картотеку.

– Что с ним теперь?

– Он занимается продажей и покупкой автомобилей в Сан-Диего. Он сумел начать дело, взяв кредит у одного из местных бизнесменов. У него не было денег, я это проверил. Но мужик оказался гомосексуалистом. У меня есть фотографии – они встречались в мотеле, и Кейн, видимо, шантажировал его.

Тесс кивнула:

– Еще что-нибудь?

– Да, – ответил Рон, слабая улыбка подтвердила ее интуицию. – Торговля машинами – вывеска. Кейн занимается контрабандой кокаина и героина из Мексики, а также продает его в Южную Калифорнию. Это его истинный бизнес.

Она выглядела задумчивой. Да, конечно, размышляла она. Это совершенно понятно. Кейн – акула и боец. Будучи изгнанным из законного бизнеса, он совершенно естественно начал искать удачу по ту сторону закона. На его месте она поступила бы так же.

Тесс не могла не восхититься его изобретательностью. Она посмотрела на Рона:

– Он зарабатывает на этом прилично? Рон пожал плечами:

– У меня еще нет этой информации. Но, судя по людям, с которыми он имеет дело, вероятно, здесь пахнет большими деньгами, если он до сих пор на плаву.

Они замолчали, задумавшись. Наконец Рон показал на картотеку:

– Что мне делать с этим?

В красивых глазах Тесс отразилось колебание. Она постукивала пальцами по ноге.

– У вас есть документированное подтверждение того, что он занимается наркотиками?

Он кивнул. Ей незачем было спрашивать. Рон никогда не приносил ей информацию, которая бы не имела бесспорных доказательств.

Тесс приняла решение.

– Хорошо, Рон, – произнесла она. – Кажется, совершается преступление. Я думаю, что ваш долг поделиться имеющимися в вашем распоряжении уликами с властями.

Он поглядел на нее:

– ФБР?

– Да, это входит в их компетенцию, – ответила она с улыбкой.

V

Странная штука судьба.

В самых своих страшных снах Лауре не привиделось бы, что помешать ее карьере модного модельера сможет что-либо, кроме финансового краха.

Тем не менее, как ни удивительно, именно в самом расцвете ее, казалось бы, благополучной карьеры начали происходить нежелательные изменения.

Зимой 1958 года «Лаура, Лимитед» представляла из себя быстро растущую деловую империю. После того, как продукция фирмы была выброшена на рынок страны через сеть розничной торговли, «стиль Лауры» завладел умами женщин, желавших выглядеть как можно лучше и не находивших подходящей одежды в других магазинах.

Салоны «Лаура, Лимитед» теперь можно было встретить в Чикаго, Бостоне, Атланте, Сан-Франциско и Голливуде. В них работали продавцы и управляющие, лично подобранные Тимом. Масса других розничных продавцов, пытаясь ухватить свою долю прибыли, тоже распространяли продукцию Лауры в США и Канаде. Модели Лауры исчезали из магазинов, едва появившись на вешалках в торговых залах. Новые и новые заказы сыпались со всех сторон, так что фабрики вынуждены были перестроить расписание смен, чтобы удовлетворить вал хлынувших на них заказов.

«Стиль Лауры» был заметен везде. Лауре уже не приходилось тратить время на рекламу, потому что ее одежда украшала не только миллионы женщин, ежедневно идущих на работу, ее модели фигурировали в сотнях реклам, посвященных разнообразной продукции, их можно было увидеть в кино и на телевидении. Казалось, все продюсеры, желавшие, чтобы их актрисы выглядели наилучшим образом, одевали их в одежду, смоделированную Лаурой.

Вдоль Седьмой авеню появились, как грибы после дождя, десятки последователей и имитаторов Лауры. Их продукция успешно распространялась по всей стране. Но это мало тревожило Тима и главных розничных продавцов, заключивших контракт с Лаурой. Никакой имитатор не сумел бы скопировать лекала, составлявшие главный секрет ее моделей. Они были настолько оригинальны и неповторимы, что имитаторы не в состоянии были удовлетворить постоянных клиентов фирмы, поэтому те обращались лишь к Лауре.

Лаура очень быстро становилась единственной и самой большой звездой в отрасли женской готовой одежды. В то же время благодаря выполнению индивидуальных заказов от влиятельных клиентов из высшего общества и индустрии развлечений – не говоря уже о членах королевских семейств различных зарубежных государств – ее стали называть самой элегантной и передовой из появившихся за последнее время в Америке модельеров. Ее модели продолжали появляться на страницах «Вог» и «Харперз Базар», чьи редакционные статьи присвоили ей имя «американский ответ Шанель».

Европейские журналы мод быстро нашли путь к Лауре. Очень скоро «стиль Лауры» появился на страницах «Элль», «Мода», британского «Вог» и в других журналах. Она получила заказы от магазинов Франции, Италии, Англии, Испании, Скандинавских стран на изготовление готового платья. Тим получил ряд срочных предложений от потенциальных инвесторов, хотевших, чтобы Лаура открыла свои салоны в Париже, Риме и Лондоне.

Лаура стала известностью. Статьи о ней появлялись одна за другой в деловой прессе и в модных журналах, ежедневно кто-нибудь просил ее об интервью. Она принимала столько журналистов, сколько ей советовал Тим, а остальное время проводила, набрасывая новые модели, консультируясь с художниками по тканям в Нью-Йорке и в других местах, подготавливая для каждого сезона новые коллекции.

Как и всегда, Лаура занималась своим делом спокойно и усидчиво, что всегда поражало Тима. Она была глуха к успеху, как некогда к лишениям. Она по-прежнему была близка с Ритой, Мередит, Джуди и Мили, встречалась с другими своими друзьями и так распределяла время, что могла провести спокойные вечера в обществе Тима.

Они переехали в большой кооперативный дом в Сентрал-парк Вест. Это было великолепное место, с чудесным видом на парк, со швейцаром в униформе (Лаура никогда и не думала, что будет жить в подобном доме), с плавательным бассейном на крыше, с дружелюбными соседями, большинство которых были состоятельными людьми из театральных кругов.

Единственное значительное изменение, которое Лаура позволила себе сделать в распорядке своего дня, – она стала готовить эскизы моделей дома, а в салон на Шестьдесят третьей улице приезжать лишь тогда, когда ей нужно было показать модель или помочь закончить новую модель Рите и другим.

Ей нравилось сидеть за своим столиком и смотреть через окно на Сентрал-парк. Если она уставала, то могла выключить свет, дать отдохнуть глазам, глядя на зелень парка и на озеро, на Консерваторский пруд и на Верхний восточный берег.

Когда она это делала, то невольно взгляд ее останавливался на доме, находившемся по другую сторону парка, – там, как она знала, живут Хэл и Диана Ланкастер. Два года назад она оглядела это место с безопасного расстояния, когда они только-только переехали туда, а теперь из своего собственного окна легко узнавала фасад их дома из коричневого камня. Темными вечерами и ночами она часто видела бледно-зеленый абажур в окне самого верхнего этажа, вероятно, это – настольная лампа в кабинете или спальне. Иногда она начинала представлять жизнь Хэла и Дианы в этом уютном доме. Потом она спохватывалась и возвращалась к работе.

Но именно дома, в этой новой рабочей обстановке, жизнь Лауры изменилась так, как она и представить не могла.

Одним облачным вечером она была одна дома и работала над очередной моделью. Неожиданно появился визитер.

Это была Пенни Хэйворд, красивая и яркая манекенщица, благодаря которой модели Лауры стали известны публике в то время, когда сама она была никому не известна. Пенни до сих пор оставалась одной из любимых манекенщиц Лауры, ее выходы были самыми эффектными во всех показах коллекций одежды Лауры, а костюмы Лауры очень подходили к ее простой, типично американской внешности.

Но сегодня Пенни, казалось, потеряла рассудок. На ней были джинсы, бумажный спортивный свитер и теннисные туфли. Волосы, растрепанные ветром, были небрежно собраны в хвост резинкой.

– Лаура, мне необходимо с тобой поговорить, – сказала она.

Лаура провела ее внутрь, предложила чашку чая. На лице Пенни была написана нескрываемая тревога. Куда только подевалась ее яркая девичья улыбка – своеобразный символ этой манекенщицы.

Каким-то образом Лаура догадалась о тревогах Пенни еще до того, как она их выложила.

– Лаура, я беременна, – бледная от волнения, Пенни объяснила свое положение: – Я думала, что у меня просто задерживаются месячные, а потом обратилась к врачу, чтобы сделать анализ крови, так как переболела гриппом. Первое, что мне сообщила сестра, – была эта новость.

– Это хорошая новость? – спросила Лаура, подвернув ноги под себя.

Пенни состроила гримаску:

– Я не знаю, Лаура. Парень – да, конечно, он по-своему неповторим. Но я не уверена, что влюблена в него. Еще меньше я уверена в его любви к себе. Все произошло в самый неудачный момент.

Она умоляюще поглядела на Лауру:

– Наверное, не стоит тебя во все это втягивать, но ты единственный человек, которому я доверяю. Мои родные никогда этого не поймут. Я даже не представляю, как… в общем, я не знаю, что делать.

Лауре ничего не надо было объяснять. Беременность и рождение ребенка означали бы конец карьеры манекенщицы, тем более для девушки с внешностью Пенни. Поэтому Пенни так страшилась происшедшего, воспринимая свой профессиональный крах, как личный. Лаура с трудом подавила боль, пронзившую ее, когда она поняла, что девушка решилась на аборт.

Она спрятала свои чувства и решила спокойно выслушать все, что ей скажет Пенни. Конечно, Пенни сейчас необходим друг, и она ее не подведет.

Весь вечер Пенни рассказывала ей подробности о перипетиях своей личной жизни – Лаура об этом ничего не знала.

Пенни вспомнила о неудачном браке своих родителей, об их разводе, о своем детстве, которое стало особенно сложным, когда она превратилась в яркую и привлекательную девушку. Она слишком быстро выросла и уже в семнадцать лет стала выступать как манекенщица. Сегодня, достигнув двадцати трех лет, она не была подготовлена к рождению ребенка. Прошлое неотступно шло по пятам, будущее было слишком неясным.

Лаура поддержала Пенни, проявила столько симпатии и такта, сколько было возможно, в то же время мягко пытаясь ее убедить не спешить ни с какими шагами в отношении ее нынешнего положения. Сумерки сгущались, Пенни наконец сказала, что чувствует себя значительно лучше, и пообещала Лауре, что будет держать ее в курсе своих дел.

Лаура была так ошеломлена глубиной переживаний, отразившихся на обычно спокойном и привлекательном лице Пенни, что попросила ее позволить сфотографировать себя. Девушка пожала плечами и согласилась. Лаура нашла на полках старый «Хассельблад» Томми Стардеванта, зарядила новую кассету и сделала несколько снимков усталого лица Пенни, освещенного бледным сумеречным светом.

Затем Пенни поблагодарила Лауру, обняла ее, они попрощались и девушка ушла.

Прежде чем Лаура вспомнила о пленке и отдала проявить ее, прошло еще две недели.

Фотографии Пенни стали для нее открытием.

Человек, изображенный на фотографиях был ей совершенно неизвестен. Это была вовсе не та элегантная и безукоризненная Пенни, над образом которой так часто работали Лаура и Тим. Это не была и та Пенни, которая словно ветер пролетала через офис, когда нужно было срочно одеваться перед съемкой. Это не была и всегда уверенная в себе и очаровательная, живая и остроумная девушка, лишенная, впрочем, запоминающейся индивидуальности.

Нет – перед ней было новое лицо. Лаура сидела и в молчании рассматривала фотографии, пытаясь понять, что же так заворожило ее.

Конечно, на лице этой Пенни были следы грусти и тревоги, что ей было не свойственно. Видны были следы усталости после исповеди о своей жизни, боязнь будущего, которое открывалось перед ней.

Но кроме того, казалось, была сброшена маска – в первый раз обнажилась подлинная сущность Пенни, значительно более реальной, чем та Пенни, которая была знакома Лауре и ее коллегам. Это создание из света и тени оказалось значительно глубже, чем Пенни из плоти и крови, оно оказалось значительно красивее, несравненно красивее, несмотря на отсутствие макияжа, осунувшееся лицо и смятый свитер.

Привычная Пенни Хейворд мало отличалась от других девушек, но образ, запечатленный на фотографии, был не похож ни на кого в мире. Его нельзя было ни уподобить, ни приравнять к кому-то.

Он был уникален и именно потому, вероятно, оказался глубоко человечным.

Лаура не могла оторвать глаз от фотографий. Хотя они пробуждали противоречивые чувства, Лаура понимала, что видит нечто очень важное, нечто удивительное и новое, удивительное и необычное. Видеть их было все равно что впервые пробовать яблоко, понюхать цветок или ощутить капли дождя на коже, впервые увидеть восход солнца.

Два часа сидела Лаура перед фотографиями. Они наполнили ее восторгом, каким-то ненасытным любопытством, сравнимым по силе лишь с голодом – ей хотелось понять, что за секрет таится в этих снимках. Совершенно неожиданно она поняла, что открыла дверь, которую должна была бы открыть много лет назад, а теперь уже она не имеет права не пройти в эту дверь.

Она начала жалеть как о пустой трате времени обо всех прилизанных фотографиях Пенни, сделанных ею и Тимом. Хотя в свое время они были важными и необходимыми. Но в сравнении с последними фотографиями они казались искусственными образами идеальной женской красоты, поверхностной и стереотипной.

Она даже начала сожалеть о всей своей карьере модного модельера, чьим призванием было одевать женщин в костюмы, льстящие им, делающие их привлекательными для посторонних, но скрывающие истинную, незабываемую красоту индивидуальности.

Она уже проклинала все те недели, месяцы и годы, в течение которых не знала о столь удивительных возможностях фотоаппарата и не занималась поисками откровений, подобных нынешнему.

Однако здравый смысл подсказал ей, что думать так – безумие. Как может дюжина черно-белых фотографий изменить всю ее жизнь, отбросить как бессмысленные все ее достижения?

Лаура поняла, что все не так просто. Внутренний голос подсказывал ей, что все, сделанное в прошлом, – наброски, изучение искусства, работа модельера, – все это было подготовкой к неожиданному моменту жизни, когда удача и судьба дадут ей в руки фотокамеру и с ее помощью Лаура сотворит чудо.

Ей стало страшно от того, насколько сделанное открытие зависело от слепого случая. В конце концов, а что произошло бы, не приди к ней Пенни и не расскажи о своей жизни, о своих невзгодах? Не попроси она у нее совета? Что, если бы Лаура не захотела вдруг сфотографировать ее? Что, если жизнь так и продолжала бы идти своим чередом? «Я должна фотографировать».

Вместе с этой мыслью пришло нервное возбуждение, близкое к ужасу. Потому что Лаура понимала – фотографии являются чем-то большим и значительным, чем просто отражением человека. Каким-то странным образом эти фотографии повернули ее лицом к самой себе, чего она не отваживалась делать очень давно.

Легкая тень меланхолии на лице Пенни перекликалась с грустными мыслями, отделявшими ее от залитой солнцем внешней стороны жизни ее далекого детства. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять – эти снимки были сделаны именно Лаурой. А если это так, то Лаура предаст себя, если не станет заниматься фотографией.

Но фотоаппарат может как разбудить в ней новые стороны таланта, так и погубить ее. Ведь Лаура – модельер, а не фотограф. В ее деловой жизни нет места фотографии.

Но она изменит свою жизнь.

«Я должна заняться фотографией».

Лаура сидела одна на тахте, задумчиво держа в руках «Хассельблад», вокруг нее веером лежали снимки. Она смотрела на маленькую черную коробочку с крохотным видоискателем – тихие равнодушные линзы готовы были впитать в себя весь мир. Ей показалось, что это открытое однажды безжизненное око, соединенное с ее взглядом, уже никогда не будет закрыто. Так же невозможно закрыть дверь в будущее, открытую ею.

Не только Пенни Хейворд ожила на фотографиях. Ожила и сама Лаура Блэйк, единственная Лаура, та самая Лаура, которая все эти годы ждала момента, когда сумеет попробовать вкус истинной жизни.

Лаура сидела в тишине, одна, поглощенная тем восторгом, в который повергла ее маленькая коробочка, и чувствовала, как судьба берет ее в свои руки.

VI

С того дня великого фотографического открытия Лаура начала вести двойную жизнь, как женщина, поглощенная тайной страстью, тщательно скрываемой от окружающих.

Она заставляла себя вкладывать всю свою энергию в разработку новых моделей, но все, что выходило из-под карандаша, оказывалось безжизненным, абстрактным и похожим одно на другое. Она тщательно работала над заказами своих постоянных клиентов, но не могла отделаться от чувства, что искусство, которым она так усердно овладела, не открывало, а лишь скрывало ее подлинное призвание.

Работая, она мечтала, как вновь пойдет по улицам с фотоаппаратом в руках.

Когда она могла урвать кусочек времени у своей основной работы, она садилась в метро, гуляла по Таймс-сквер, по аллеям Сентрал-парк, по Вашингтон-сквер, ехала на автобусе или шла на вокзал, проходила оживленными улицами, наблюдая за невероятным разнообразием лиц нью-йоркцев, которые проходили перед ней.

И вот неожиданно она видит лицо, которое по одной ей понятной причине нужно сфотографировать. Она никогда не могла объяснить, почему выбирала именно то или иное лицо – решение приходило случайно, как внезапное озарение.

Но внутреннее зрение, распоряжающееся ею в подобные мгновения, давало ей смелости приближаться к этим совершенно незнакомым людям и обращаться к ним с просьбой сфотографировать их.

– Вы сегодня превосходно выглядите, – говорила она с улыбкой. – Я фотограф. Разрешите мне, пожалуйста, вас сфотографировать.

Большинство смотрели на нее с подозрением. Но ей удавалось обезоружить их: искренностью, симпатией завоевать их доверие. И вот она уже ведет их к скамейке в парке, к столику в кафе, к сиденью на платформе подземки. Она быстро с ними знакомится, выслушивая их рассказы о своей жизни, их наблюдения о жизни в городе – и фотографируя их все это время.

Иногда она шла к ним домой. Вид меблированных комнат говорил ей еще больше о ее новых знакомых, так же, как место обитания животного может рассказать о том, как оно приспособилось к жизни в этом мире. Некоторые показывали ей фотографии своих родных. И здесь Лауру переполняли такие чувства, которые она едва могла сдерживать – увидеть лица новых знакомых, отраженные в лицах их родных – такой подарок дорогого стоил.

Но даже тот, кто оставался ей незнакомым, кто останавливался лишь на миг, чтобы остаться навсегда на ее фотографии, а потом безвозвратно исчезал в нью-йоркской толпе, рассказывал о себе фотоаппарату с красноречием, которое потрясало и изумляло Лауру. Обычные пассажиры, пешеходы, бродяги, проститутки, деловые люди – безымянные обитатели города, выброшенные на поверхность жестоких нью-йоркских улиц, сбрасывали перед ее фотоаппаратом свои маски, открывали свои подлинные лица, прекрасные, как на полотнах Рембрандта.

Но иногда инстинкт подводил Лауру. Человек, которого она выбирала в толпе, не мог ей дать совершенно ничего. Слишком крепко к нему прилипла маска, и ее уже невозможно было оторвать от лица, невозможно было проникнуть в его внутренний мир.

Однако эти исключения лишь подтверждали правило. Лаура шла по земле как лозоискатель, и ее фотоаппарат, словно волшебная лоза, поворачивался в сторону тех людей, которые ей были необходимы.

Всякий раз, когда она проявляла фотопленку, она испытывала такую же всепоглощающую благодарность, какую однажды испытала к Пенни Хейворд, – словно нечто драгоценное попало ей в руки волею случая, едва не ускользнувшее, не подхвати она это нечто вовремя.

Странно, но за всем разнообразием встреченных и запечатленных ею лиц стояла одна и та же, присущая всем им меланхолия и одновременно триумф, своего рода ореол, подтверждавший их неповторимость и отделявший их от остальной части человечества. Что означала эта тень, Лаура не знала. Непонятно было и то сияние, которое исходило от них. Может быть, это часть их тайны? Или все это исходит из ее сердца и открывается через них?

Лаура не могла постигнуть суть парадокса. Но это лишь разжигало ее желание делать новые и новые фотографии. Чем больше фотографий она делала, тем ненасытнее становилось ее желание продолжать работу – так, впрочем, бывало всегда.

Лица на ее фотографиях принадлежали словно пришельцам из иных миров, миров, промелькнувших когда-то в ее грустных мыслях, а теперь мелькающих и мелькающих перед ней так быстро, что она едва успевала заснять их на пленку. Целый день думала она о том часе, который урвет перед приходом Тима с работы, чтобы пойти и пофотографировать. Всю неделю ждала она субботнего утра, когда могла выходить на три-четыре часа и фотографировать людей.

В течение нескольких месяцев жизнь Лауры преобразилась – правильный, сосредоточенный лишь на одном занятии образ жизни уступил место беспорядочному, волнующему метанию между прошлым, быстро утрачивающим свою привлекательность, и будущим, все больше овладевающим ею.

Она решила, что должна скрывать как можно дольше происходящие с ней изменения от Тима. Почему? На этот вопрос она бы не ответила. Она размышляла над этим страшным словом: перемена. Превращение, метаморфоза… Все больше не так, как раньше, и что?

Как бы ища подтверждение своей гипотезе, Лаура провела эксперимент. Как некогда доктор Джекил опробовал страшное лекарство на себе, так и она поставила фотоаппарат на треножник посреди гостиной и навела на себя объектив.

Когда она проявила фотографии, не без колебания, ее подозрения оправдались.

Ее лицо тоже было тронуто некой тенью, неким странным отблеском. Она тоже была иной.

Теперь Лаура знала точно – возврата нет. Слишком поздно.

VII

Было шесть часов вечера, вторник, за окном шел февральский снег.

Лаура сидела на тахте в гостиной. Рядом с ней сидел Томми Стардевант, модный фотограф, который делал все журнальные обзоры мод «Лаура, Лимитед». Томми показывал ей три листа корректуры, разложенные на кофейном столике. На них был изображен десяток самых главных моделей Лауры на летний сезон.

Лаура отлично отобрала четырех манекенщиц для демонстрации новой коллекции. Все это были ее старые любимицы, которые блестяще друг друга дополняли. Каждая воплощала свой образ, в соответствии с которым Лаура тщательно подбирала и демонстрируемую модель, и расположение снимка среди снимков других манекенщиц.

Здесь была Дариа, хрупкая и таинственная, воплощавшая европейский облик; Роксана, классическая манекенщица с длинной шеей – этот тип всегда использовался для демонстрации коллекций ведущими домами международной моды; Гретхен благодаря сочетанию смуглой кожи и бледно-голубых глаз была, вероятно, самой экзотической и неопределенной из четырех образов; Венди – типичная семнадцатилетняя американка, пикантно контрастировала с другими.

Венди была дублершей для этой подборки моделей. Лаура, конечно, предпочла бы Пенни Хейворд, если бы та не взяла отпуск за счет агентства – в конце концов она решила родить ребенка. Но и у Венди была своя собственная привлекательность, делавшая ее отличной манекенщицей для демонстрации моделей Лауры.

Томми серьезно и уважительно обсуждал фотографии с Лаурой. С самых первых дней их сотрудничества он понял, что она будет внимательно и придирчиво рассматривать фотографии своих моделей, требовать идеального их представления публике. Она присутствовала на каждой съемке и всегда делала ценные предложения о фоне, на котором делалась съемка, о макияже, позах, выражениях лиц манекенщиц.

Лаура наняла Томми несколько лет тому назад по рекомендации одного из друзей Тима в розничной торговле. К тому времени у него уже сложилась репутация одного из самых талантливых и чутких фотографов. Лаура была довольна, что успела перехватить его, пока он еще не приобрел большую известность и она была в состоянии оплачивать его услуги, а в том, что у него большое будущее, сомневаться не приходилось.

С самого начала их сотрудничество было успешным. Несколько расслабленное отношение Томми к жизни вообще ограждало его от огорчений и нервотрепок по поводу того, что в бизнесе моды времени всегда не хватает. Он сохранял спокойствие, если фотографии и композиции приходилось в самую последнюю минуту заменять, в подобных ситуациях все толпились вокруг студий, как будто физически ощущая, как деньги ускользали из их коллективных рук. Он всегда был в состоянии успокоить издерганную манекенщицу, когда той приходилось переделывать прическу или макияж после долгих минут, проведенных перед фотокамерой.

Что более важно, Томми тонко чувствовал подход самой Лауры к одежде, к показам моделей. Она шила каждую модель для определенного цвета, определенного покроя и определенной ткани, для совершенно определенной манекенщицы, поэтому она хотела, чтобы и Томми делал фотографии, графика и психология которых создавали бы единое целое с ее замыслом. Она не принимала фотографий, пока те не выявляли в представленной модели нечто уникальное. Томми принимал подобные замечания как вызов, который вносил, однако, свежую струю в его работу, иначе для творческой личности фотографирование модной одежды превращалось в скучную поденщину – и целиком отдавался их совместному творчеству.

Их партнерство стало особенно плодотворным после того, как Лаура из никому не известной модельерши, борющейся за свое место под солнцем, превратилась в ведущую фигуру этого бизнеса. «Стиль Лауры» заключался не только в самой одежде, но распространялся на уникальные и необычные показы, подготовленные Томми и Лаурой для рекламы этой одежды. Многие критики говорили, что фотографии одежды Лауры в «Вог», «Харперз Базар» и других журналах стали классикой фотографии в этой отрасли, были достойны помещения в музей.

Томми нравилось уделяемое ему внимание, так как он знал, что это полезно для его карьеры. Он уже начал получать заказы от ведущих модельеров Америки, и это оставляло ему мало свободного времени.

Он прекрасно понимал и признавал, что именно участие Лауры придавало его фотографиям дополнительную глубину, отмечаемую критиками. Без ее участия его фотографии были бы слишком прилизанными и поверхностными, Лаура вносила полутона, и благодаря их сотрудничеству работы Томми становились сложными и неоднозначными. Ее стремление к совершенству вдохновляло естественный талант Томми, и благодаря ей он приобрел авторитет.

По мере того, как шло время, Лаура начала больше интересоваться техническими тонкостями фотографии. Она проводила значительную часть свободного времени в студии Томми, помогала ему проявлять и печатать снимки. Подобно губке, она впитывала в себя знания, приобретенные Томми в результате усердной учебы и десятилетнего опыта работы. Томми был польщен и по-отечески опекал ее, именно от него получила она в подарок «Хассельблад». Полушутливо он как-то заметил, что она прошла мимо своего призвания – ей следовало бы стать фотографом.

Лаура не стала рассказывать Томми о своих последних опытах с фотоаппаратом. Она не хотела смешивать дело и свое увлечение, граничащее с одержимостью. Тем более, что фотография, казалось, отбирает у нее энтузиазм к работе модельера. А возможно, она просто не хотела делиться таким очень личным переживанием с другим фотографом. Поэтому она продолжала сотрудничать с ним, продолжала их легкую и поверхностную дружбу.

Хотя Томми и нельзя было бы назвать красивым мужчиной в классическом понимании этого слова, у него был некий шарм, очень привлекательный для женщин, и Лаура подозревала, что у него были близкие отношения со многими ее манекенщицами. Он был холостяком и слишком безответственным для женитьбы. Его невеста, очаровательная девушка по имени Марси – Лаура познакомилась с ней как-то – в конце концов разорвала помолвку, не желая ставить свою жизнь в зависимость от ненадежной личности Томми.

Как и многие другие художники, Томми был полностью сосредоточен на своей профессии, но в обычной жизни он был неорганизован и рассеян. Вечера напролет он проводил в компании приятелей, волочился за девушками, проигрывал деньги в карты. Лаура легко могла себе представить, что уважающая себя женщина не стала бы воспринимать его всерьез в течение долгого времени.

В своем отношении к работе Томми и Лаура были идеальными партнерами, потому что его легкомысленное отношение к жизни находилось в полной гармонии с настойчивостью и целеустремленностью Лауры. Их взаимопонимание было сродни тому, что часто встречается и хорошо развивается среди коллег. Посторонний наблюдатель сказал бы, глядя на Лауру и Томми, работающих в студии, что они – очень близкие друзья, которые друг друга очень хорошо знают. Но правда заключалась в том, что их отношения не простирались дальше дверей студии.

Сегодня вечером они оба были в приподнятом настроении, потому что получили наилучшие доказательства, что произвели нечто из ряда вон выходящее. Издатели «Вог» с жадностью ожидали их. Сами наряды представили талант Лауры с новой стороны, это был талант в его расцвете, и это давало ей чувство облегчения, потому что за последние месяцы она, как ей казалось, все больше и больше отходила от своей работы модельера, появились и сомнения, а стоят ли ее модели потраченного на них времени.

Она предложила Томми бокал вина, он в молчании потягивал его, сидя с Лаурой на тахте рядом с кофейным столиком.

Они услышали, как в двери повернулся ключ, и вошел Тим, в своем пальто и перчатках он выглядел особенно эффектно. Его румяные щеки все еще были розовыми с холода, а глаза светились огнем – Лауре нравилось, что работа вызывала в нем каждый день новый приток энергии. Казалось, что за целый день работы он не успевал ее израсходовать.

Лауре нравилась его внешность, и она открывала каждый день в нем новые и новые привлекательные стороны. В течение дня до шести вечера они не видели друг друга, если не считать редких совместных обедов, поэтому она всегда с нетерпением ожидала его возвращения домой.

Он приветствовал ее своим традиционным: – Как поживает сегодня моя девочка? – она бросилась к нему, и он обнял Лауру. Он прижимал ее к себе, целовал, обнимал и не отпускал, пока не переполнялся ее ароматом. Затем он внимательно выслушивал ее рассказ о последних моделях, о последних своих идеях и лишь затем делился с ней своими новостями. Он, казалось, хотел ей напомнить, что творческим центром «Лаура, Лимитед» была она, а он как представитель фирмы со всей своей энергичной деятельностью – вторичен.

Лаура обожала эти молчаливые приветствия. Она гордилась своим мужем, она обожала смотреть на его атлетически сложенную фигуру. Его горящие глаза и улыбка были как ласка, предназначенная только ей.

Никогда в жизни она не ощущала такой защищенности, как в прошедшие два года – два года замужества с Тимом. Она всегда знала, как лоялен к ней Тим. Он сделал все, что только смог, чтобы уберечь ее от боли. Теперь же он был не только нежным и внимательным мужем, но и надежным другом и деловым партнером.

Поэтому, глядя на него сегодня вечером, она улыбнулась ему. Ее работа с Томми завершилась успехом, и она была рада видеть своего мужа.

– Добро пожаловать, странник, – произнесла она. – Входи и выпей с нами.

К своему удивлению, Лаура заметила, что Тиму ее приветствие не понравилось. В глазах его появился холод, неизвестный ей до сей поры. Она заметила, как глаза его метнулись от Томми к ней и обратно.

Первым заговорил Томми.

– Что случилось? – спросил он, откинувшись на тахте и держа в руке бокал с вином. – Ты разве никогда раньше не видел свою жену в компании другого мужчины?

Лаура засмеялась. Она только собиралась шутливо подтолкнуть мужа, но голос Тима как будто воздвиг между ними невидимый барьер.

– Хорошо, Томми, – произнес он. – Убирайся вон. Томми удивленно поглядел на Тима. Он ни разу не слышал подобного тона и решил, что Тим шутит.

– Слушай, успокойся, – сказал он, пытаясь похлопать Лауру по руке. – Понимаешь, так все неожиданно получилось. Мы не могли противиться…

Он все еще улыбался, глядя на Лауру, не воспринимая всерьез замечания Тима.

И тут произошло нечто ошеломляющее.

Тим пересек комнату большими решительными шагами, схватил Томми за лацканы кожаного пиджака, поднял на ноги, как будто перед ним был ребенок, и вытолкнул его в дверь.

– Ты слышал мои слова, – проговорил Тим сквозь стиснутые зубы. – Убирайся вон. Я повторяю в последний раз.

Произошла заминка.

Томми в замешательстве поглядел на Лауру, как будто ища ответа на немой вопрос. Лицо Тима было красным, глаза его блестели от ярости.

Томми начал что-то говорить, но слова его не были услышаны – Тим нажал на дверную ручку, распахнул дверь и вышвырнул Томми в коридор. Лаура наблюдала за происходящим в ужасе, не веря своим глазам.

Она видела, как Томми повернулся и поглядел на Тима с удивлением и злостью. Томми произнес какие-то слова, но она их не расслышала. Она не знала, услышал ли их Тим, потому что он бесцеремонно хлопнул дверью прямо перед лицом Томми.

Лаура неподвижно сидела на тахте и глядела на широкую спину мужа, пока тот раздевался у гардероба. Она никогда не видела его в таком состоянии. Его словно подменили. Она попыталась понять, что же именно произошло.

Не говоря ни слова, Тим прошел на кухню. Она услышала, как открылся шкаф, затем холодильник, – он достал бокал и приготовил коктейль. Звук наливаемого вина странным эхом отозвался в тихой квартире.

Наступила длинная пауза. Лаура ощущала, как дрожь пробежала по телу, и ее охватила паника. Она почему-то ощутила безумную вину. Тим, как ей казалось, испытывал нечто подобное. Но она как будто прилипла к месту и не могла сдвинуться.

Наконец, после бесконечно длинного интервала, он появился в дверях с бокалом коктейля в руках и уставился в окно на парк и городской пейзаж дальнего Аппер Ист Сайд.

Очень долго он стоял не двигаясь. Потом повернулся и подошел к ней.

Медленно Тим сел в кресло с другой стороны кофейного столика и поглядел на корректурные листы, потягивая из бокала. Лаура ждала, не зная, что именно ей предпринять. Казалось, он собирается с мыслями.

– Лаура, – произнес он наконец. – Извини меня. Наверное, я был слишком груб.

Она молча глядела на мужа. Боль не утихала. Она не знала, что ответить. Он посмотрел на нее и улыбнулся какой-то странной робкой улыбкой.

– Я не знал, что я такой ревнивый тип.

Ревнивый. Лауре и в голову не пришло, что причиной происшедшего может быть ревность.

Она поглядела на него широко открытыми глазами.

– Тим… – произнесла она мягко.

– Нет, нет – не ищи извинений, – оборвал он ее, и губы его сжались. – Вина моя. Я не знаю, как могло такое произойти…

Он разочарованно покачал головой. Казалось, он злится сам на себя.

– Знаю, это звучит безумно, – сказал он. – Но сама мысль… что другой мужчина… может смотреть на тебя… – Он глубоко вдохнул. – Я не могу этого перенести. Вот и все. Я просто не могу.

Наступила тишина. Лаура все еще не могла поверить своим ушам. Подумать только – Тим ее ревнует. Это так ему несвойственно. Точно так же он мог бы заподозрить ее в ограблении банка, в том, что она иностранный шпион, саботажник.

Ей и в голову не приходило, что Тим вдруг станет домогаться ее таким образом. В его характере никогда не было ничего от собственника, ревнивца. Он всегда был так мягок с ней, так уважал ее личную независимость.

– Это для меня новость, – сказала она просто.

Он избегал ее взгляда. Руки его сжимали стакан. Голос, казалось, доносился откуда-то издалека.

– Я знаю – это безумие, – сказал он. – Я ни на минуту не сомневался в тебе, Лаура. Все, к чему я стремился всегда, – любить тебя. Я просто не могу вынести мысль о том, что кто-то захочет встать между нами. Захочет завладеть тобой…

– Но это же Томми Стардевант! – воскликнула она, не уверенная, что до конца понимает его. – Тим, ты же знаешь мое мнение о Томми. Он очень приятный и доброжелательный коллега, но ничего более для меня не значит. Ничего! Как ты только мог?..

Вновь наступило молчание. Затем Тим поглядел на нее виновато, и в глазах его вновь сверкнула улыбка.

– Ты простишь меня? – спросил он. – В конце концов, это лишь доказывает мою любовь.

Смущенная улыбка заиграла и на губах Лауры. Она не знала, что ответить.

– Завтра я извинюсь перед Томми, – произнес он. – Я скажу, что я принял его за другого мужчину. Я скажу, что был не прав. Я что-нибудь придумаю. Но, Бога ради, Лаура, не гляди на меня так.

Лаура протянула к нему руки. Никогда еще он ей не был так нужен. Он подошел к ней, обнял ее и поцеловал. Тепло его рук вернуло ей ощущение безопасности.

– Не пугай меня, – прошептала она. – Ты – это все, что у меня есть.

– Я люблю тебя, Лаура.

Казалось, долго, очень долго они стояли обнявшись рядом с кофейным столиком, на котором лежали забытые корректурные листы. Они как будто защищали друг друга от бури, только что настигшей их, бури, от которой спасти могли лишь узы любви.

Лаура коснулась мужа, казалось, она хотела убедиться, что он здесь. Она чувствовала, как он покрывает поцелуями ее лицо: щеки, лоб, глаза. Страх уступил место благодарности, что Тим все же остался Тимом и что он по-прежнему здесь.

Он поцеловал ее в губы, и поцелуй этот теплой волной разлился по ее телу. Они поняли, что должны ощутить радость близости. Он повел ее в спальню, выключил свет и помог раздеться. Он обнял ее хрупкое тело с той деликатностью, которая ей так нравилась.

Они медленно занимались любовью, страстно наслаждаясь каждым прикосновением, как будто заново открывая друг друга после долгой разлуки. Если отчаяние и мелькало в их ласках, прежняя нежность побеждала все. Волна желания захватила их, как никогда. Когда все закончилось, они лежали, тяжело дыша.

– Я люблю тебя, дорогая, – прошептал Тим, – не сомневайся в этом никогда. Если я потеряю тебя, со мной все кончено.

Позже они пообедали вместе. Они пили белое вино, оно успокоило их, сняло тревогу и волнение.

Потом они убрали корректурные листы со стола, прилегли рядом на тахте и, слушая тихую музыку, любуясь видом Сентрал-парк и Ист Сайд. Долгое время они просто молчали, наслаждаясь счастьем быть вместе.

Но постепенно они начали понимать, что происшедшее сегодня все же требует объяснения.

Первым заговорил Тим.

– Ты знаешь, – сказал он, – когда я был маленьким, мне очень часто приходилось исполнять обязанности главы семейства. Мой отец был коммивояжером. Неделями он колесил где-то вдали от дома. Моя мать была не очень сильной, а Катрин была на четыре года младше. Денег всегда не хватало, поэтому мне приходилось подрабатывать, чтобы сводить концы с концами. Иногда даже приходилось влезать в долги, жизнь была нелегкая, но мы справлялись.

Он вздохнул:

– Наконец, появлялся мой отец. Это было всегда малоприятно, потому что мама знала о его обманах и мотовстве – из поездок он почти не присылал нам денег, а тратил их на выпивки и на женщин. Но он влетал в дом как ни в чем не бывало, от него разило вином, в карманах пусто, но зато сверх меры ирландского обаяния. Он извинялся перед матерью и кружил ей голову своей очаровательной улыбкой – и она вновь принимала его.

Он взял Лауру за руку:

– Я обычно сидел и наблюдал, как они шли вместе наверх, и все во мне кипело от негодования. А еще через неделю он опять уезжал, торговал где-то на дорогах, играл, пил, развратничал… И опять мне приходилось сводить концы с концами. Я хотел убить его…

От нахлынувших воспоминаний он весь напрягся. Лаура никогда раньше не слышала этой истории. Она лишь знала, что отец его умер задолго до того, как они встретились с Тимом.

Тим крепче прижал ее к себе:

– Я не знаю, Лаура, имеет ли это смысл, но я не могу даже вынести мысль о том, что ты находишься рядом с кем-то… безответственным… Мне совершенно необходимо знать, что ты защищена, что ты в безопасности. Я не стал бы тревожиться о Томми. Я знаю, что он для тебя – ничто. Это было какое-то секундное затмение. Я просто слишком много работал последнее время…

Лаура кивнула. Она мысленно укорила себя за то, что не воздает должного утомительной и важной работе Тима. Ведь он полностью освободил ее для творческой работы, взяв на себя огромную ответственность за финансовую сторону дела. Очень часто они оказывались на краю банкротства, Тиму приходилось пускать в ход все свое умение, чтобы удержаться на плаву. Он никогда не обращался ни за чьей поддержкой, ни за чьим советом. Это было его бремя, и он нес его один. Сколько же это, должно быть, требовало сил!

– Тим, – произнесла Лаура. – Извини меня. Я знаю, как ты много работаешь. Но мне непонятно, как ты мог во мне усомниться. Разве ты мало меня знаешь и не понимаешь, что, выходя за тебя замуж, я сделала выбор раз и навсегда. Ты для меня единственный мужчина. Томми Стардевант просто один из служащих нашей конторы.

– Но ты слишком много с ним общаешься, – заметил Тим.

– Да, конечно, – согласилась Лаура. – Но это лишь из-за фотографии. Я не воспринимаю Томми как мужчину. Он мой служащий, коллега. Иногда – учитель. Его личная жизнь меня совершенно не касается.

– Ты много времени проводишь в его лаборатории.

Лаура заметила, что в голосе мужа появились нотки подозрительности. В то же время она поняла, что ее выходы с фотоаппаратом в последние месяцы не прошли незамеченными и, очевидно, тоже повлияли на отношение к Томми. Но Тиму и в голову не приходило, насколько же абсурдны его подозрения.

Тем не менее она заняла оборону.

– Тим, ты сошел с ума, – сказала она. – Ты делаешь из мухи…

Слишком поздно она поняла, что неверно выбрала слова. Тим тяжело поглядел на нее. Взгляд его потемнел и стал подозрительным. Он как будто мерил ее взглядом издали, как противника из внешнего мира. Что-то холодное и неприятное было в его взгляде, что-то почти граничащее с ненавистью. Хуже всего было то, что взгляд этот полностью вывел ее из равновесия.

Лаура начала ощущать глубину его тревоги.

– Тим, пожалуйста, не смотри на меня так. Пожалуйста.

К ее огромному облегчению, лицо его смягчилось. Он взял ее за руку.

– Дело не в тебе, – сказал он. – Это то, о чем я тебе пытался сказать. Я доверяю тебе полностью, Лаура. Но другие люди… Вот в чем дело. Я привык не доверять людям до тех пор, пока не смогу убедиться, что они достойны этого.

– Но Томми Стардевант? – спросила она в отчаянии, сжимая его руку. – Неужели ты не понимаешь, что заблуждаешься?

Он отвернулся, как будто желая изменить тему разговора. Лаура поняла, что они просто не понимают друг друга, что произошло недоразумение. Но она не представляла, как же достучаться до него, как заставить его забыть о своих глупых подозрениях.

В конце концов он глубоко вздохнул и повернулся к ней.

– Лаура, – сказал он. – Мне трудно говорить, но я все равно тебе скажу. Я хочу, чтобы у нас был ребенок. Уже два года… Тогда, наверное, нам станет легче.

Его слова задели нужную струну. Лаура подозревала, что он давно об этом думал. Они хотели, чтобы у них родился ребенок чуть ли не со дня свадьбы. Оба они хотели его, поэтому внимательно следили за календарем, Лаура обращалась и к гинекологу за советом. Но до сих пор никакого результата не было.

Доктор, гениальный врач из Аппер Вест Сайд по имени Энсор, успокаивал Лауру:

– Мы не можем торопить Мать-природу. Подобные вещи требуют времени. Если вы станете торопиться – может быть только хуже. Расслабьтесь, Лаура.

Первые несколько месяцев Лаура верила ему. Но среди ночи она вспоминала о том, что сделала над собой давным-давно, после романа с Натаниелем Клиром. Ей никогда не приходило в голову, что тем самым она нанесла вред своему собственному телу, что горе ее заключается не только в потере ребенка. Сейчас эта мысль болью отозвалась в ее душе. И она нарастала с течением времени.

В конце концов, сделав над собой усилие, она обо всем рассказала доктору Энсору.

– Неужели вы думаете, я не знал об этом? – улыбнулся он. – У меня есть глаза и немалый опыт общения с женскими телами. – Мне надо было давно обратить на это ваше внимание, – произнес он. – Но я чувствовал, что вы не хотели говорить о прошлом, Лаура. Но я не нашел никаких доказательств того, что ваш аборт каким-то образом повлиял на вашу способность к зачатию. Человек, который сделал операцию, сделал это незаконно, но дело свое он знал. Мне кажется, что ваши волнения как раз и мешают вам зачать ребенка. Поверьте мне, тело женщины – тайна. Эмоции могут играть столь же великую роль, что и физические проблемы, и могут помешать зачатию. Поэтому постарайтесь расслабиться. Мрачные мысли – ваш самый большой враг.

Он внимательно поглядел на нее.

– Ваш муж знает об аборте? – спросил он.

– Я… нет, – ответила Лаура, стыдясь правды.

– Думаете, он не понял бы? – доктор испытующе улыбнулся.

– Нет, не думаю…

– Значит, все в порядке. Успокойтесь и следите за календарем. Попросите, для полной уверенности, чтобы ваш муж тоже проконсультировался у врача.

Тим последовал совету, не преминув выразить недовольство по поводу сомнений в его мужественности. К счастью, результат оказался положительным. С тех пор они с Лаурой не прекращали своих попыток и не говорили больше ни о своих тревогах, ни о своих сомнениях. В конце концов, не так уж давно они и женаты. Все требует времени, как любит говорить доктор.

Но сейчас, после вспышки гнева, когда Тим опять заговорил о ребенке, Лаура ощутила приступ вины.

– Тим, – произнесла она, – я больше всего на свете хочу ребенка. – Возможно, я даже слишком его хочу. Доктор Энсор так же думает.

– Возможно, тебе известно и то, что я тоже очень хочу ребенка, – сказал Тим, щедро перекладывая вину на себя. – Я не думаю, что со мной очень легко жить, Лаура.

– Как же ты можешь так говорить? – возразила она. – Ты самый прекрасный муж в мире. Каждый день жизни с тобой – радость.

Так око и было – до сегодняшнего вечера. Он поглядел на нее. Каким-то образом они поняли, что вернулись к началу разговора.

– Тогда, пожалуйста, сделай мне одолжение, – попросил он.

– Что именно? – спросила Лаура.

– Люби меня, – сказал он, и в его прекрасных глазах грусть смешалась с мольбой. – Люби меня так же, как я тебя, и прости за то, что я вел себя, как тупой грубиян. Забудь о той глупости… какого дурака я свалял сегодня вечером. Все, что мне нужно в этом презренном мире, Лаура, это твоя любовь. Ты мне веришь?

– Тогда тебе не о чем беспокоиться, – сказала она, теснее прижимаясь к нему. – Она принадлежит тебе. Навеки.

– Ах, – вздохнул он, обнимая ее. – Моя Лаура.

Через полчаса они лежали вместе в постели. Он уже спал, а она прислушивалась к его ровному дыханию.

Она смотрела на него, удивляясь и радуясь одновременно. Ей нечего бояться в жизни до тех пор, пока он рядом с ней.

Сон не приходил к ней. До глубокой ночи она смотрела на его красивое спящее лицо, пытаясь угадать, что может сниться ему.

В окнах забрезжил болезненный серый рассвет, когда Лаура, наконец, забылась беспокойным сном.

VIII

Вечером на другой день Тим постучал в дверь студии Томми Стардеванта.

Помещение, напоминающее логово зверя, находилось на последнем этаже здания в районе нижнего Манхэттена. Оно было завалено стойками, осветительными приборами, скатанными в рулоны задниками для макетов. На маленьких столиках теснились пустые пивные бутылки, чашки из-под кофе и пепельницы, полные окурков. На стенах висели плакаты, демонстрирующие работы Томми и других фотографов. Выйдя из темной комнаты, Томми несколько сдержанно поздоровался с Тимом.

– Что нового? – спросил он, тщетно пытаясь скрыть явную неприязнь за бодрым дружеским тоном. – У тебя есть что-нибудь для меня?

– Всего-навсего мои извинения, – сказал Тим. Он так и стоял в своем кожаном пальто и не собирался его снимать.

Грязной тряпкой Томми вытирал руки, запачканные проявителем. Он внимательно посмотрел на Тима.

– В них нет необходимости, – сказал он. – Кто из нас не поддавался вдруг раздражению, Тим. Такая уж у нас работа. Мы все в последнее время слишком устали. Мне не следовало приходить туда без твоего ведома.

– Нет, – Тим твердо качнул головой. – Ты делал свою работу. Ты имел полное право находиться там. Это я вмешался не в свое дело. Я был не прав. Вина полностью лежит на мне. Но в одном я с тобой согласен, Томми. Я слишком устал. Мне в голову начали приходить дурные мысли. Я знаю, что между тобой и Лаурой ничего нет. Она высоко ценит твою работу и благодарна тебе за помощь, которую ты оказал ей, – так же, как и я.

– Да что ты, – Томми с усмешкой пожал плечами, – это она дает мне сто очков вперед. Я еще никогда не встречался с таким прирожденным фотографом. Я научил ее всего нескольким техническим приемам. У нее свой взгляд.

Тим кивнул головой. Он не улыбался. Похвалы Томми насчет способностей Лауры, по-видимому, пришлись ему не по душе. Он так и стоял, не сдвинувшись с места. В своем длинном кожаном пальто, туго облегающем его мощные плечи и сильные руки, он выглядел устрашающе.

– Ну ладно, – проговорил он, не отрывая глаз от Томми. – Я решил, что нам следует выяснить отношения. Я был не прав, и я это сознаю. Надеюсь, что ты скоро все забудешь.

– Уже забыл, – улыбнулся Томми. – Пива хочешь?

– Нет, спасибо. Я должен идти.

Но Тим все еще не двигался с места. В его неподвижности было нечто упрямое, как будто он сказал не все, что ему нужно было сказать, и он, хотя и не вполне осознанно, принуждал себя сделать это.

– Ну ладно, – сказал он. – Как я уже сказал, я знаю, что между тобой и Лаурой ничего нет.

– Между мной и Лаурой? – рассмеялся Тим. – Приятель, ты пришел явно не по адресу. Лаура только на тебя и смотрит, Тим. Это видно всем. Она знает, что я такое. Она и взглядом меня не удостаивает.

– Вот пусть так будет и дальше.

И тотчас за извиняющейся маской Тима стала видна угроза. Сейчас Томми понял, почему Тим никак не уходил. Он еще не все сказал.

Достойного ответа Томми так и не придумал.

– Я тебе верю, – продолжал Тим. – Но если я выясню, что ты волочишься за моей женой, я задушу тебя голыми руками.

Он умолк и смотрел сейчас не на Томми, а мимо него в высокие окна, как будто за ними притаился его дьявол, по наущению которого он явился сюда угрожать под предлогом извинения, которое, как теперь стало ясно, ничего не стоило.

Не на шутку встревожившись, Томми стоял с грязной тряпкой в руках и не отрываясь смотрел в жесткое лицо своего гостя.

Через пять секунд, показавшихся вечностью, Тим резко повернулся и широкими шагами вышел из студии. Он не попрощался.

IX

4 февраля 1958 года

– Мистер Ланкастер, мне бы хотелось знать, что у вас за душой?

Кэрол Александер пользовалась самой высокой репутацией в стране среди журналистов, пишущих на политические темы. Она начала свою карьеру в «Сент-Луис Пост-Диспетч», куда пришла работать, окончив с отличием журналистский факультет Колумбийского университета. Она быстро завоевала уважение своих заезженных работой старших коллег тем, что из заурядного материала на тему политической коррупции в строительном бизнесе сделала глубокое исследование, которое подхватили центральные газеты и благодаря которому она получила премию Пулитцера.

После того, как она на основе своих статей выпустила книгу, завоевавшую все мыслимые и немыслимые награды в области журналистики, а также Национальную книжную премию, она перешла на работу в «Нью-Йорк Таймс». Старшие репортеры и редакторы газеты оказали ей не слишком теплый прием. За ее молодость и необыкновенную привлекательность они поставили ее в ряд пустоголовых примадонн, которых принимают на работу исключительно за внешность кинозвезды.

И вновь она заставила скептиков замолчать. На этот раз с помощью на редкость подробного анализа того, как политики прибирают к рукам государственную службу. Статья сразу попала на первые страницы газет и принесла ей вторую премию Пулитцера. Даже самые смекалистые из ее коллег не могли догадаться, каким образом ей в руки попала такая конфиденциальная информация. Но всем пришлось признать, что материал получился отличный. Кроме того, пятнадцать уголовных дел, начатых генеральной прокуратурой по следам ее разоблачений, также способствовали усилению ее влияния в городской газетной иерархии.

Кэрол Александер уверенно продвигалась все выше как политический журналист и аналитик и наверняка закончила бы тем, что получила свою колонку на редакторской полосе. Но вдруг она совершила то, чего от нее никто не ожидал. Она пренебрегла престижной «Таймс» и приняла предложение от одного из новых телевизионных каналов стать политическим обозревателем.

Почти все, кто так или иначе был связан с журналистикой, решили, что она сошла с ума. В конце концов, можно ли сравнить никому не известную службу новостей с престижной «Нью-Йорк Тайме».

Но Кэрол Александер полюбила новое место работы. Ей нравилось брать интервью в прямом эфире, они были более непосредственные и неожиданные, не могли сравниться с тщательно подготовленными статьями, которые она делала для газеты. Ей доставляло удовольствие заставлять своих собеседников показывать свое лицо перед камерой, так чтобы зрители смогли оценить их поведение, когда они пытались уклониться от каверзных вопросов.

В качестве телерепортера она не забывала использовать свою внешность, чтобы обезоружить свои жертвы. Кроме того, она следила за тем, чтобы представать перед аудиторией в лучшем виде. Ее регулярные появления в вечерних новостях стали на телевидении целым событием, и не только благодаря злободневному и часто спорному содержанию ее репортажей, но также благодаря густым темным волосам, свежему цвету лица и красивым, сверкающим глазам.

В двадцать восемь лет Кэрол Александер стала значительной персоной в журналистике и обрела в ней свою нишу. Немногие политические деятели отваживались отказать ей в интервью, хотя никто и не жаждал ее острых безжалостных вопросов, за которыми чувствовалась большая исследовательская работа. Кроме того, если она и пользовалась завуалированной формой шантажа по отношению к своим собеседникам, то в такой привлекательной упаковке, что практически никто не мог побороть искушения побыть хотя бы один час в ее обществе.

Сейчас Кэрол Александер находилась в госдепартаменте, в кабинете Хэйдона Ланкастера. Она была одета в серый костюм строгого покроя и светлую блузку. Аккуратный черный фуляровый носовой платочек придавал ей необыкновенную женственность, несмотря на ее энергичный деловой вид.

За ее спиной стоял ее оператор и наводил камеру на Хэйдона Ланкастера, который сидел за небольшим письменным столом, заваленным папками и бумагами. Вдоль стен до потолка тянулись книжные полки. На полках находилось исчерпывающее собрание правительственных документов по вопросам Индокитая, Формозы и Континентального Китая. В последние полтора года Хэл был глазами и ушами Дуайта Эйзенхауэра во всем, что касалось Дальнего Востока, и поддерживал неформальные связи с политическими лидерами этого региона.

В обычный рабочий день Хэл сидел бы без пиджака, ослабив узел галстука, держал бы под подбородком телефонную трубку и рылся среди бумаг на столе в поисках последней информации, срочно потребовавшейся или для Айка, или для Совета национальной безопасности. Но сейчас трубка лежала рядом с аппаратом, а его глаза были прикованы к глазам Кэрол Александер.

Если он и отметил ее прелестный цвет лица, тело, стройность которого она поддерживала изнурительными физическими упражнениями, или же мягкие губы и ясные глаза, то не подал вида. Он знал, что это достойный противник и принимал ее всерьез.

Только что она пропустила его через свою собственной конструкции мясорубку, интересуясь его мнением по каждому значительному для страны вопросу, начиная от фермерских цен на бирже до Тайваня и Суэца, особенно акцентируя внимание на его спорных взглядах по поводу «холодной войны» и гонки вооружений.

Естественно, она имела полное право задавать подобные вопросы. Как кандидат на выборах в Сенат, Хэл не мог не иметь своей позиции по каждой проблеме и тем более должен был защищать ее с помощью сильных аргументов. Однако ему пришлось напрячь все свои усилия, чтобы держаться с ней на равных. Ему еще никогда не приходилось иметь дело с таким информированным репортером, моментально задававшим убийственный вопрос, как только он снижал свою бдительность.

Она интересовалась тем, достаточен ли его опыт в качестве представителя Эйзенхауэра в НАТО, на Женевской конференции и в Индокитае для того, чтобы стать членом важнейшего законодательного органа страны. Она настаивала на том, чтобы он объяснил, почему он считает, что его работа в госдепартаменте поможет ему представлять в Сенате жителей Нью-Йорка. Она вслух размышляла о том, в чем причина его растущей популярности по всей стране; не играет ли его личное обаяние и известность семьи роль большую, чем его взгляды на те или иные проблемы.

И как только он подумал, что допрос инквизитора закончился, она атаковала его с другого фланга, задав ему перед камерой вопрос личного характера.

– Мистер Ланкастер, мне бы хотелось узнать, что у вас за душой?

Хэл улыбнулся.

– Что вы имеете в виду? – дружелюбно спросил он.

– Когда я слышу, как вы рассуждаете о коммунизме, – сказала она, – мне видится интернациональный левый либерализм в одеждах приверженца «холодной войны» и воинствующего антикоммуниста. Я никак не могу определить, на чьей вы стороне. И я подозреваю, что это беспокоит как жителей штата Нью-Йорк, так и всю страну. Вы настоящий, мистер Ланкастер? Или же вы марионетка вашей партии и ставленник капиталов вашей семьи, пользующийся политическим моментом, чтобы проникнуть в Сенат?

Хэл улыбнулся, хотя кровь отхлынула от его лица под этими жалящими словами. Никогда еще его собственные взгляды не подвергались такому жестокому препарированию, да еще с таким блестящим знанием дела. Конечно, Кэрол несколько ошибалась. Тем не менее она выразила наиболее агрессивные антиланкастерские аргументы, причем в самой красноречивой форме.

– Я понял, что вы имеете в виду, – добродушно рассмеялся он. – Этакий сопливый Эдлай Стивенсон, надевший маску Джона Фостера Даллеса, чтобы никто не догадался, кто он на самом деле.

– Это сказали вы – не я, – улыбнулась она, движением плеча подтвердив нелестную характеристику.

Теперь Хэл стал серьезным.

– Многим людям непонятно мое отношение к коммунизму, Кэрол, – сказал он. – Но я руководствуюсь обычным здравым смыслом. Наша страна является наглядным доказательством того, что свободное предпринимательство и есть сама свобода. Там, где есть свободное предпринимательство, каждый человек работает скорее на себя, чем на государство. Наша задача на международной арене состоит в том, чтобы убедить развивающиеся страны, что демократия – это единственное реальное средство защиты от репрессий. Я убежден, что мы являемся тому блестящим примером, и поэтому каждая разумная нация в обоих полушариях вряд ли откажется от нашей дружбы. Его лицо потемнело.

– Так вот, для меня очевиден тот факт, что ни одна из коммунистических диктатур не в состоянии быть таким примером и не в состоянии предложить такую дружбу. В этом наша огромная сила. Но если мы будем основывать нашу политику на ошибочном представлении, будто бы развивающиеся страны «скатятся к коммунизму», как марионетки, не имеющие своей собственной воли, то мы не только переоценим привлекательность коммунизма, но недооценим и себя, и развивающиеся страны. Такой подход приведет нас к войне, и довольно скоро. Парень по имени Маккарти уже показал нам, какой вред может нанести такой подход в нашей собственной стране. Я горжусь тем, как президент Эйзенхауэр боролся с этим во внешней политике. И я сам намерен продолжать эту борьбу, где только можно. Надеюсь, что я начну эту борьбу в американском Сенате на будущий год.

Полуулыбка Кэрол Александер не попала в камеру. Она подтвердила то, как умно Хэл превратил ее провокационные вопросы в платформу, с которой он мог представить свои взгляды в самом выгодном для себя свете. Он умел сочетать свою почти мальчишескую привлекательность с размеренным, зрелым голосом, который был на удивление обольстительным, особенно по телевидению.

Она не торопилась задать следующий вопрос. Подкапываться под его взгляды более не имело смысла. Он переиграл ее своим умом и своим обаянием, предназначавшимся через камеру непосредственно зрителям. Она бы выглядела по-детски злой, продолжи напирать на него и дальше.

Тогда она пошла по другому пути.

– Вернемся к тому, с чего мы начали, – улыбнулась она. – Что же у вас за душой, мистер Ланкастер?

Хэл рассмеялся.

– Когда вы это выясните, – сказал он, – дайте мне знать. Это вопрос, на который я и сам не знаю ответа.

– Тогда я спрошу иначе, – сказала она. – Вы происходите из богатой американской семьи. Вы владеете всем, что пожелаете. У вас прекрасная молодая жена и большое будущее. Сегодня вы находитесь в середине вашей многообещающей политической карьеры. Многие обозреватели полагают, что впоследствии вы можете стать кандидатом в президенты. Можно подумать, что у вас есть все, чего душа пожелает. И все же, когда я слышу, что вы говорите, мне кажется, что вы вовсе не удовлетворены тем, что имеете… – в сущности, вы даже сами не знаете, чего хотите от жизни.

Улыбка Хэла исчезла, глаза посерьезнели.

– Это записывается? – спросил он, взглянув на оператора.

– Записывается, – кивнула Кэрол. Он ответил не сразу.

– Знаете, Кэрол, – сказал он, – я обнаружил, что в государственной службе есть идеальный выход для той части моей натуры, которая хотела стать солдатом. Корейская война наложила на меня странный отпечаток. Я тогда чуть не погиб, и на поле боя я впервые осознал, что значит отдать себя, себя самого и все, что у меня есть, своей стране. Каким-то образом в тот момент я забыл все свои сомнения, свои тревоги насчет того, чего я хочу от жизни и что вообще я такое. Все сразу стало ясно. Единственное, что имело значение, были мои товарищи и цель, ради которой мы сражались.

Он помолчал, в глазах появилась смутная тревога.

– С того самого момента, – продолжил он, – я чувствовал, что роль солдата – это для меня. Другими словами, я могу так никогда и не узнать ответы на важные вопросы о себе или же о смысле жизни. Но мне бы хотелось своими скромными силами сделать эту страну безопасной, надежной, чтобы мои друзья, моя семья и, я надеюсь, мои дети имели свободное время и расположение духа, чтобы выяснить, что им надо от жизни, чтобы они сделали все великие открытия о себе и о мире, который их окружает, и чтобы наш народ сохранился для будущих поколений.

Заразительная улыбка вновь тронула его губы.

– Мне бы не хотелось злоупотреблять этой метафорой, – сказал он, – но мне нравится политика еще и потому, что все время приходится быть на передовой. В политике надо чего-то добиваться – или ты выигрываешь, или проигрываешь. Это интересная жизнь. Вот этот момент – или все или ничего, особенно когда участвуешь в выборах, привлекает меня и напоминает о том времени, когда я был солдатом. С другой стороны, если в ваших словах о моей неудовлетворенности и есть доля правды, то, может быть, в том, что я вырос, пользуясь всеми благами, которыми страна может наделить одного недостойного индивида. Я всегда чувствую себя немного виноватым. Я знаю, что в глубине души я хочу вернуть все, что могу; как-то отдать свой долг.

Он пожал плечами.

– Я не утверждаю, подобно некоторым, что хорошо изучил себя. Но если сложить все это вместе, Кэрол, возможно, вы получите ответ на вопрос: что у меня за душой?

Время интервью истекло. Кэрол Александер улыбнулась цинично и восхищенно одновременно.

– Благодарю вас за то, что вы уделили нам свое время, мистер Ланкастер, – сказала она. – Желаю удачи на выборах.

– Спасибо, Кэрол. Без удачи мне не обойтись. Интервью закончилось.

Кэрол встала и протянула руку.

– Ну что ж, – деловито сказала она, – еще раз благодарю, Хэл. Вы, как всегда, отвечаете на мои вопросы лучшие всех в городе.

Улыбаясь, Хэл пожал ей руку, ощутив странным образом напряженность в ее сильных пальцах. Он чувствовал большое облегчение. Несмотря на молодость, Кэрол не уступала самым напористым своим коллегам. Он был рад, что интервью закончилось. Но до тех пор, пока он не увидит его на экране, он не мог быть спокоен. Он не знал, как в результате редактирования он будет выглядеть перед телезрителями.

– Вы были великолепны, как всегда, – поздравил он ее. – Но должен признаться, что я рад выпроводить вас отсюда. Я всегда чувствую себя лучше, когда вы прячете свою саблю в ножны.

Она бросила на него быстрый взгляд, значение которого он не мог постичь.

– Все только с самыми лучшими намерениями, – сказала она.

– Пойдемте, я провожу вас, – он провел ее мимо группы операторов, которые собирали свою аппаратуру, чтобы отправиться обратно на студию, и вместе с ней вышел в коридор.

Они миновали кабинеты седьмого этажа госдепартамента и направились к лифтам, ведущим на автостоянку. Хэл любовался упругой спортивной походкой Кэрол, шедшей рядом с ним. В жизни она была гораздо более привлекательной, чем на экране телевизора, потому что ее несколько скованный телевизионный голос теперь приобрел более мелодичный и дружелюбный тембр.

– Надеюсь, вы не будете возражать, – сказала она, – если мы включим в интервью комментарии заинтересованных наблюдателей?

– Ага, – улыбнулся он. – Кажется, я догадываюсь, что это значит.

– Боюсь, что вы угадали, – сказала она.

Это означало, что она собиралась предоставить возможность Эмори Боузу сорвать свою злобу на Хэла по телевидению. Хэл не мог винить ее за это. Боуз завоевал необыкновенную популярность своими злостными нападками на Хэла. С того самого дня, как Хэл объявил о своем участии в выборах от Демократической партии, Боуз обзывал его коммунистом с партбилетом в кармане в разговоре с каждым, кто желал его слушать.

Нельзя сказать, чтобы Хэл был недоволен этой вендеттой, ибо не только громы и молнии разъяренного Боуза способствовали большей популярности самого Хэла, он также был уверен в своей собственной позиции и своем имидже, который он создавал с помощью таких интервью, которое только что дал Кэрол. Тактика охоты на красных, взятая на вооружение Боузом, была столь неуклюжа, что Хэл чувствовал, что может в итоге использовать ее в своих целях.

– Ну что ж, пусть победит сильнейший, – просто сказал Хэл. – Я только надеюсь, что когда вы будете интервьюировать его, то зададите ему столько же едких вопросов, сколько и мне.

– Это я вам обещаю, – улыбнулась она.

Хэл завоевал ее уважение с тех пор, как он приехал в Вашингтон. Его внешняя привлекательность и семейные связи поначалу настроили ее против него, но, беря у него интервью, она обнаружила, что ничто не могло поколебать его искренность. Странным, непонятным образом Хэл оставался самим собой. Он не был ни марионеткой либералов, ни ставленником Демократической партии. Он шел своим путем, не пользуясь многочисленными связями в вашингтонской иерархии, и напрямую доносил до людей свои взгляды – правда, не без помощи своего личного очарования.

Она восхищалась им, хотя подозревала, что он недостаточно уделяет внимания своей защите. Его неординарный подход к политической деятельности в один прекрасный день может привести к его падению.

– Ваша машина в южной зоне? – спросил он, когда они вошли в лифт.

Она кивнула.

– Во втором ряду.

– Хорошо, тогда мы сможем пройти через цокольный этаж, – сказал он. – Так быстрее.

Она молчала, пока лифт нес их вниз.

В кабинетах, расположенных на цокольном этаже, погасили свет. В них уже никто не работал, и не только потому, что была пятница, но и потому, что был шестой час вечера. Материал Кэрол пойдет редакторам канала, которые подготовят его для завтрашних вечерних новостей. Видимо, сегодня ей придется поработать до поздней ночи. Ему стало жаль ее, потому что ей предстояло провести много часов за утомительной работой, такой далекой от интервью, которые она так любила.

Они остановились перед дверью с матовым стеклом и номером 063, но без всякой надписи.

Она молча стояла, пока Хэл вынимал из кармана ключи и вставлял в замок. Дверь открылась внутрь.

Кинув быстрый взгляд в обе стороны коридора, она последовала за ним в небольшой кабинет.

Шторы были задернуты. В комнате ничего не было, кроме старой картотеки, большого стола и мягкой кожаной кушетки.

Она положила свою сумочку и портфель, а он закрыл дверь и запер ее на ключ. Он не стал включать свет.

Когда он обернулся к ней, она улыбалась ему и протягивала руки.

Он нежно привлек ее к себе, ее руки обняли его и быстро соскользнули вдоль спины ниже пояса.

Она жадно поцеловала его, почти с животным вожделением, ее легкий кошачий язык быстрыми движениями касался его языка. Ее было вкусно целовать. Его окутал аромат ее волос, смешанный с волнующим естественным запахом ее кожи.

Ее маленькие и твердые груди тесно прижимались к его груди. Он слышал хриплое мурлыканье в ее горле, когда она, прижавшись к нему как можно теснее, терлась о его уже твердый пенис, напрягшийся под тканью брюк.

У нее было очень стройное тело, руками он мог нащупать ее грудную клетку, и тоненькая талия. У нее были сильные ноги, мышцы которых окрепли благодаря физическим упражнениям и быстрой ходьбе, неизбежной в ее профессии. Сейчас она обнимала ногами его за талию, потому что он приподнял ее. Ее серая шерстяная юбка задралась, и теперь их разделял только тонкий шелк ее трусиков.

При очередном поцелуе его руки перешли на прозрачную ткань. Было нечто такое в женских трусиках, что имело для него таинственную притягательность, как будто белый лепесток составлял часть женского тела, некую вуаль девичьей невинности, жемчужную дверь в святилище секса.

С Кэрол это ощущение было особенно острым, ее кожа была такой белой и гладкой, ноги такие длинные, полные маленькие полушария грудей такие крепкие и сладкие. И сейчас ее возбуждение говорило ему о том, что она была готова к тому, чтобы он убрал преграду между ними. Она тихо всхлипывала, стараясь подавить вздохи, чтобы их не услышали снаружи. Она ласкала его руками, ее поцелуи становились почти безумными.

Он отпустил ее, чтобы стянуть с нее трусики, потом снова поднял, поддерживая руками за ягодицы.

– О Боже, – прошептала она. – Скорее, Хэл. Я не могу этого вынести. Прошу тебя…

На несколько секунд он снова опустил ее на стол. Голые женские ноги, торчащие на старом столе из-под строгой серой юбки, выглядели довольно нелепо – но этих секунд ему хватило, чтобы расстегнуть пояс и молнию на брюках.

Брюки упали на пол, и он не успел снова приподнять ее, как она стащила вниз его трусы. Теплые женские пальцы коснулись его члена. Он слышал, как она восхищенно охала и стонала от его вида и размера.

И тогда, благодаря податливым движениям ее бедер и ног, он оказался внутри нее, потонув в медовом тепле женской плоти, вызвав в ней стоны восторга.

– Как хорошо, Хэл, – прошептала она, касаясь его щеки. – Ах, Боже мой…

Он снова поднял ее, поддерживая руками, и почувствовал, как ее ноги с жадностью обвиваются вокруг него все крепче и крепче, по мере того как движения его члена внутри нее становились размеренней.

Каждый новый толчок делал ее более беззащитной, и ее слова звенели в его ушах музыкой молитвы.

– Сильнее, милый, еще глубже. Ах, еще глубже. Ах, Господи, что за наслажденье…

Она была вне себя. Ему пришло в голову, что ей сильно хотелось его еще там, в кабинете. Когда она задавала ему свои колющие, как рапира, вопросы, уже тогда в этом неуловимо присутствовал ее требующий выхода женский голод. И сейчас она занималась любовью со всей страстью, на которую была способна ее сильная честолюбивая натура, и ее стремление к наслаждению равнялось стремлению к успеху.

Какая-то загадка природы крылась в том, что холодная и расчетливая женщина превратилась в горячую самку, жаждала его пениса, его спермы, умоляла о его ударах. Это впечатляло, но что-то было в этом не совсем человеческое, не совсем женское. Потому что она хотела не его, а только наслаждения, которое он мог ей дать.

Он поцеловал ямочку у основания ее шеи и почувствовал, как мягкая волна ее волос упала на их лица. Ее пальцы ласкали его спину, его бедра, у него в ушах звучали ее вздохи.

– О Господи, – стонала она. – Господи, Хэл, не останавливайся… О…

Она начала испытывать свои оргазмы, сначала один, затем еще и еще, ее тело начало извиваться в его руках.

– Ну еще немножко, – всхлипывала она. – О, Хэл, еще чуть-чуть…

Она могла не бояться, что он кончит. Его движения были размеренны, неторопливы, что позволяло ей войти с ним в один ритм и соизмерять с ним свои желания, свой экстаз.

Все женщины Хэла знали эту особую радость от ощущения, что он не кончит раньше их, что он будет продолжать заниматься с ними любовью до тех пор, пока они не насладятся в полной мере и не ослабеют от наслаждения. Причина тому заключалась не в мужском «комплексе Нарцисса», а скорее в чувстве лояльности, дружеского сотрудничества. Огромная сила его члена в сочетании с уникальным личным обаянием – нежность и заботливость в умном государственном деятеле, – от этого все женщины буквально сходили с ума.

Кэрол Александер не была исключением. С растрепанными волосами, дрожащая всем телом, она сейчас судорожно подходила к своему последнему оргазму, наиболее полному и глубокому, который только могла получить от мужчины.

– Куколка моя… Дай мне… Скорее, Хэл…

Ее слова заражали его своим возбуждением. Но даже когда семя потекло из его лона, он почему-то не чувствовал себя единым целым с существом, извивающимся в его объятиях. Он был доволен собой, но в глубине души он был чужд горячей пульсации внутри него, так же как и истинная сущность Кэрол была чужда этой слепой животной страсти самки, использующей его тело.

Он знал, что через десять минут она снова станет как всегда холодной и расчетливой, зоркими глазами будет высматривать преимущества и возможности для себя и вбирать своим быстрым умом правду так же, как горячее место между ее ног вбирало семя, получаемое от Хэла.

От этой мысли Хэлу стало грустно, и он почувствовал одиночество.

Что все это значит? Почему он так вел себя с женщинами? Что за голод гнал его в их объятия, если он не мог стать самим собой, как это удавалось им, не мог тонуть в наслаждении, как это делали они с его помощью.

Сейчас это было еще хуже, чем в ранней молодости, в дни его отрочества, когда чувственная Кирстен Шоу и ее бесчисленные последовательницы возбуждали его юное воображение вместе с его либидо, отчего его оргазмы походили на фантазии, ставшие реальностью, правда, не совсем реальными, но все равно восхитительными.

Сейчас разрыв становился глубже, непреодолимей. Однажды его коснулись в его тайном изгнании, в том месте, где была его жизнь, там, где кончалась его улыбка и начиналось его сердце. А сейчас пропасть, оставшаяся позади, стала бездонной.

Он не смел думать о Лауре, когда отдавал свое тело другим женщинам. Если бы он захотел получить удовлетворение, воображая ее на месте этих других, он бы умер от боли. Здравый смысл подсказывал ему не делать этого.

Поэтому он прятался в свою собственную пустоту и позволял женщинам, этим мягким, чуждым ему существам, гибким и пустым, как Кирстен, – бедная покойная Кирстен, его первая подружка, его первая учительница, – пользоваться его телом.

Эта внутренняя холодность оставалась загадкой как для самого Хэла, так и для женщин, жаждущих его внимания.

Как честно он ответил сегодня Кэрол, что сам не знает, что у него за душой! Но сколько боли скрывали эти беспечные слова…

Все эти мысли возникли у него одновременно с оргазмом. Они возникли как бы по зову какого-то жестокого духа, чтобы напомнить ему, что на самом деле его здесь нет, что его душа не участвует в этом горячем упражнении тел, а также о том, что в других местах его тоже нет. Внутри себя, в душе он не мог найти безопасное убежище, он мог найти там только холод изгнания.

Что до Кэрол, то она совсем потеряла разум и бормотала слова, как колдунья, обезумевшая от собственного колдовства.

– Скорее, Хэл. Прошу тебя, милый. Сейчас… Ах… Сильными руками он подтянул ее ближе и тогда излилась сперма, горячая влага, устремившаяся навстречу ее желанию. Она судорожно уцепилась за него, извиваясь в спазмах, – и обмякла, вздыхая и постанывая, шевеля ногами в последней судороге восторга, когда его член спокойно остановился внутри нее.

Он осторожно опустил ее на кушетку, чувствуя, как просыхает пот на животе. Смешанные запахи исходили от нее. Пальцы она запустила ему в волосы, бедрами все еще сжимала его за талию. Еще довольно долго она мурлыкала и обнимала его и целовала, пока он наконец не отстранился от нее.

– Милый, – прошептала она. – Спасибо. Спасибо тебе большое.

Он улыбнулся ей.

– Господи, – сказала она, – если бы ты мог разливать это в бутылки, Хэл, ты мог бы плюнуть на все богатства Ланкастеров и сколотить состояние в десять раз большее.

– Я не могу разлить это в бутылки. – В этих шутливых словах прозвучало что-то печальное, даже трагическое.

Она села, со все так же задранной юбкой, дотянулась до его пениса и нежно погладила его, нежно прикоснулась к яичкам, чье семя оказалось у нее внутри.

– Ты славный мальчик, – сказала она почему-то грустно. Она наклонилась и поцеловала его член и пошлепала по-хозяйски по его бедру, потом принялась искать свои трусики. Она натянула их на себя, заправила блузку, одернула юбку и открыла большой металлический встроенный шкаф, на внутренней стороне дверцы которого висело небольшое зеркало. Она вынула из сумочки щетку и начала приводить в порядок свою прическу.

Хэл наблюдал, как она легко закалывает на затылке волосы, вынимает пудру и освежает лицо. Она снова была самой собой, аккуратной и красивой, сдержанной, знающей Кэрол, блестящей молодой журналисткой, единственной заботой которой было ее собственное будущее. Скрытая животная жажда секса исчезла, получив на сегодня удовлетворение.

Он смотрел на нее, восхищаясь ее сильным характером в такой же мере, как и ее стройными ногами и маленькой красивой грудью, которая делала ее столь привлекательной. Подобно Алисе в Зазеркалье, она исчезала у него на глазах, становилась самой собой.

Сейчас он тоже занялся своей одеждой, надел трусы, которые она стащила с него, заправил рубашку, подтянул галстук, стоя перед зеркалом за ней. На нем все еще оставался ее запах, и ему стало грустно при мысли о том, что скоро ему придется его смыть.

Когда они были готовы расстаться, ее глаза встретились с его взглядом.

– Выдающийся американец – и выдающийся любовник. Жалко, что тебе нельзя использовать этот лозунг, Хэл, – сказала она.

Ее слова ранили его, но он не подал вида. Он только улыбнулся и провел пальцем по ее щеке.

– Я приду сюда во вторник, – сказала она, – в кабинет Уивера, на пресс-конференцию. Мне бы хотелось увидеть тебя. Ты сможешь прийти?

Она снова была очень деловой. Как спокойно она организовывала удовлетворение нужд этой горячей штучки между ногами! Как будто заказывала продукты по телефону!

Он подумал. Его вид ничего не обещал.

– Позвони в понедельник, – сказал он. – Посмотрим. Она подошла к нему и поцеловала его в губы.

– Пока, сенатор, – сказала она. – Так держать.

Она приоткрыла дверь, осмотрела коридор, бросила на Хэла последний полуласковый взгляд и ушла.

Выждав приличное время, Хэл вышел сам и отправился к себе в кабинет. Ему нужно было закончить кое-какую работу, прежде чем уйти домой.

Ему всегда было интересно встречаться с Кэрол. Может быть, стоит найти время для нее во вторник в конце концов.

Их половая связь началась в первый день их знакомства почти четыре года тому назад, когда она еще работала в «Таймс». Тогда она была не так уверена в себе, но уже обладала острым умом и инстинктом находить слабые точки в политике.

И еще желанием заниматься с ним сексом. В тот первый день они быстро пообедали вместе и немного погуляли, а потом нашли пустой кабинет, очень похожий на этот. И как многие женщины, она в тот день занималась любовью точно так же, как и сегодня. Ее стиль никогда не менялся.

Но ему никогда не было с ней скучно. Ему нравилось, как крики плоти заглушали ее разум, когда она занималась любовью. Такой незаурядный ум становился ненужным – всего на несколько минут, – и за это она платила определенную цену. Он восхищался тем, как быстро она приходит в себя, почти так же быстро, как и сдается.

И еще он знал, что в душе она была так же одинока, как и он. Именно поэтому, кроме всего прочего, он действительно искренне симпатизировал ей – пусть даже их физическая близость никогда не наведет мост через пропасть взаимного одиночества.

Она выдающийся репортер – и выдающаяся любовница. При этой мысли Хэл улыбнулся.

Но что скрывалось под этим? Какая она, настоящая Кэрол, если отбросить ее честолюбие и сексуальные аппетиты? Он никогда не узнает об этом.

Возможно, он и не заслуживал того, чтобы это знать, размышлял Хэл. Возможно, радость, которую он испытывал, держа в своих объятиях ее, а также других, вроде нее, была его наказанием в сладкой обертке. Но это все же лучше, чем если бы он отдавал им свое сердце, а они оставляли на нем одни шрамы.

Ну ладно, подумал он. Лучше держать в руках то, что тебе не принадлежит, чем быть совсем одному.

Он расправил плечи, выглянул за дверь и вновь вступил в мир.

X

«Кэрол Александер передает из Вашингтона.

Сегодня в нашей столице больше всего говорят не об Индокитае, не о Ближнем Востоке, не о гонке вооружений, а об энергичном чиновнике госдепартамента, который нацелился на место в Сенате, занимаемое в настоящее время самым влиятельным человеком в Конгрессе.

Этого молодого претендента зовут Хэйдон Ланкастер. За последние несколько лет назначенец Эйзенхауэра, вызывающий к себе противоречивое отношение, привлек внимание миллионов американцев своей обаятельной внешностью, своей легендарной фамилией и своим трудолюбием на политическом поприще. Ему предстоит сложная и, возможно, опасная борьба за место в Сенате с Эмори Боузом. Избирателям-демократам штата Нью-Йорк придется сделать нелегкий выбор между элегантным и обаятельным претендентом и выдающимся старейшим сенатором, чье влияние в Конгрессе стало почти легендарным».

Розовый и величественный в лучах заходящего солнца возвышался купол Капитолия за спиной Кэрол Александер. Она была в своем привычном шерстяном костюме, ярко-синий галстук на черно-белом экране телевизора выглядел темно-серым. Но даже это грубое изображение не могло скрыть блеск ее глаз, красоту ее лица и интеллигентную женственность, исходившую от всего ее облика.

После того, как Кэрол добавила несколько биографических данных о Хэйдоне Ланкастере, на экране появился его кабинет в госдепартаменте и началось отредактированное интервью. Не нужно было быть профессиональным журналистом, чтобы понять, какие жесткие вопросы задавала молодая корреспондентка. Она играла роль адвоката дьявола, подвергая сомнению взгляды Ланкастера по всем важнейшим вопросам поочередно, и заставляла его объяснить, почему он, человек без особого опыта, выросший в привилегированных условиях, мог составить серьезную конкуренцию уважаемому и внушающему страх Эмори Боузу, положение которого как брокера законодательной власти не могло сравниться ни с кем на памяти современников.

С другой стороны, не нужно было быть поклонником Ланкастера, чтобы оценить, с каким умением и самообладанием он отвечал на самые трудные вопросы. Он не только показал свое действительно энциклопедическое знание основных проблем всех текущих внешних и внутренних дел, но держался к тому же с таким достоинством и спокойствием, что было нелегко немедленно не встать на его сторону.

Его симпатичное лицо и приятная улыбка идеально выглядели на телеэкране. Ему не нужно было лезть вон из кожи, привлекать к себе внимание аудитории шумными речами, чем грешили политические деятели средней руки. Он достигал гораздо большего эффекта, просто позволяя своему шарму естественным образом проявляться перед камерой. Так и чувствовалось, как миллионы его поклонниц впились в экраны телевизоров, когда он беседовал в спокойном и дружелюбном тоне со своей прекрасной корреспонденткой.

Возможно, сознавая, что сексуальная привлекательность в сочетании с неоспоримой компетентностью Ланкастера действуют неотразимо, Кэрол Александер в конце передачи дала короткое интервью с его оппонентом. Это должно было как-то сбалансировать виртуозное выступление Ланкастера.

– Старейший сенатор из Нью-Йорка Эмори Боуз, – сказала она, предваряя его появление на экране, – отнюдь не считает Хэйдона Ланкастера неопытным, а потому недостойным соперником. Вместе с тем нельзя отрицать и тот факт, что сенатор Боуз ставит в упрек Ланкастеру его молодость и его благополучное, привилегированное прошлое. Но помимо всего этого Боуз считает, что его противник представляет собой реальную угрозу американскому образу жизни в будущем.

На экране крупным планом появилось лицо Эмори Боуза. На заднем плане виднелась стена его кабинета в Сенате и полки с книгами по юриспруденции. Его редеющие волосы и румяные щеки придавали ему внушительный вид, как и костюм от «Брукс Бразерс». Его брови, не тронутые сединой, резко выделялись над проницательными глазами.

Телевидение не льстило Эмори Боузу, но и не относилось к нему плохо. Он выглядел человеком средних лет, хорошо одетым, прекрасно державшимся. Его внутренняя сила, которая выделяла его среди коллег на Капитолийском холме, была слишком тонкой материей для телекамер. Однако что-то от его уверенности в своей огромной силе все же передавалось телезрителям.

Будь на то его желание, Боуз в этом интервью мог бы изобразить отеческую снисходительность. В таких делах он был непревзойденным мастером. Но в этот вечер его глаза сверкали неподдельным гневом, и в них даже промелькнуло отвращение, когда он говорил о Ланкастере.

– Кэрол, – сказал он. – Я благодарен вам за то, что вы предоставили мне возможность высказать, что я думаю о мистере Ланкастере. Многие из нас, видя этого человека, без сомнения обаятельного и красноречивого, могут ошибочно подумать, что перед ними всего-навсего умный и честолюбивый молодой человек, желающий служить обществу в американском Сенате. Я нахожусь здесь для того, чтобы предупредить вас, что это не тот случай. Если вы изучите речи мистера Ланкастера, его послужной список в госдепартаменте, его интервью и его общеизвестные намерения в области политики, вы, как я и многие другие серьезные наблюдатели, неизбежно придете к заключению, что Хэйдон Ланкастер представляет собой неприкрытую угрозу нашей демократической политической системе и даже самому образу нашей жизни.

Сенатор сделал паузу, чтобы придать значительность своим словам.

– Хэйдон Ланкастер, – продолжал он, – представляет собой ни больше ни меньше, как скрытого агента международного коммунистического заговора. Этот человек задался целью потакать коммунистам, какие бы авантюры ни предпринимали они против свободы. Этот человек задался целью поддерживать принципы Коммунистической партии в таких вопросах, как экономика, труд, внешняя политика и, конечно, образование. Хэйдон Ланкастер есть никто иной, как носитель коммунистической идеологии, упакованный в сладкую обертку приятной внешности, общего шарма и славы одной из старейших и уважаемых семей Америки.

– Сенатор, не находите ли вы противоречия в том, – спросила Кэрол Александер, – что такую характеристику вы даете человеку, вышедшему из семьи, известной своими правыми взглядами?

– Об этом я как раз и хочу сказать, – ответил Эмори Боуз. – Все мы, кто посвятил свои жизни борьбе против коммунизма, давно научились помнить одну очень важную вещь. Когда коммунизм начинает проникать в свободное общество, чтобы ослабить, а затем разрушить его, он не идет на это с отвратительным лицом врага. Он надевает на себя маску соблазнительных обещаний, умных аргументов в пользу здравого смысла, приспосабливаемости, взаимопонимания и мирного сосуществования. Те из нас, кто провел свою жизнь, воюя против коммунизма, узнают его за улыбающимся лицом, услышат его лживые обещания и обман.

– Это серьезные обвинения, сенатор Боуз, – заметила журналистка. – Вы можете подтвердить их документально?

– В материалах моего комитета, как и в «Конгрешнл рекорд», – сказал Эмори Боуз, – можно познакомиться с неопровержимыми доказательствами того факта, что политические пристрастия мистера Ланкастера все без исключения повторяют взгляды левых в этой стране, а также вы найдете и доказательства того, что объявленное во всеуслышание намерение мистера Ланкастера добиваться места в американском Сенате означает, что он будет действовать в интересах коммунистического блока, как мировой силы, и в интересах принципов Коммунистической партии.

Как и следовало ожидать, Боуз уклонился от прямого ответа. Он не мог открыто объявить Хэйдона Ланкастера коммунистом, потому что у него не было на этот счет никаких доказательств. Он мог только с помощью весьма прозрачных намеков проводить мысль о том, что взгляды Ланкастера совпадают с позицией левого крыла. Но поскольку эта мысль тоже не была бесспорной, Боузу приходилось призывать на помощь все свое красноречие, чтобы навлечь на своего оппонента подозрение и презрение, и в то же время заткнуть рты тем, у кого могло возникнуть желание выступить в его защиту.

Кэрол Александер позволила рассерженному сенатору изливать свою злобу целых три минуты. Его идея была понятна: Хэйдон Ланкастер представлял собой скрытую угрозу Сенату и всей Америке.

– Если этот человек или подобные ему достигнут высот исполнительной, законодательной или судебной властей, – заключил Боуз, – мы можем распрощаться с нашими свободами, гарантированными Конституцией. Хэйдон Ланкастер выступает за ослабление и последующее уничтожение этих свобод, а также за полную ликвидацию демократии, за которую мы боролись и умирали.

Праведный гнев Боуза был настолько силен, что его трехминутное выступление в буквальном смысле перевесило длинное интервью Ланкастера. Почувствовав этот дисбаланс, Кэрол Александер решила закончить передачу несколькими замечаниями личного характера, которые она выудила из Хэла относительно его опыта в корейской войне и влиянии этого опыта на выбор политической карьеры.

– Я вырос, пользуясь всеми благами, которыми страна может наделить одного недостойного индивида. Я всегда чувствую себя немного виноватым. Я знаю, что в глубине души я хочу вернуть все, что могу, чтобы как-то отдать свой долг.

В кадре застыло неподвижное красивое лицо Хэла, и дальше говорила Кэрол Александер.

– Жертва коммунистического обмана или великий американец? – задавала она вопрос. – Предатель или будущий президент Соединенных Штатов? Разные люди по-разному оценивают Хэйдона Ланкастера. Его военные заслуги уже отмечены Медалью Чести. Сейчас он хочет занять более ответственное место в законодательной жизни Америки. Если он победит Эмори Боуза этой весной на первичных выборах от Демократической партии, это будет целым событием, потому что еще ни один сенатор с таким же влиянием, как Боуз, не проигрывал первичные выборы. Возможно, именно в этом заключается причина того, что Эмори Боуз считает делом своей чести остановить Ланкастера и, более того, изгнать его с политической арены.

– Где же находится истина? – спрашивала она. – Это должны решить в нынешнем году жители Нью-Йорка. И если Ланкастер победит в Нью-Йорке, то дальнейшую его политическую судьбу в один прекрасный день могут решить граждане всей страны, когда будут избирать своего президента. С вами была Кэрол Александер. Благодарю за внимание и спокойной ночи.

* * *

Элизабет Бонд сидела перед телевизором в своем кабинете в квартире, занимающей весь последний этаж, и смотрела на застывшее изображение Хэйдона Ланкастера.

Она была погружена в глубокое раздумье. Сегодня вечером она включила программу новостей из чистого любопытства, поскольку знала, что руководство компании пригласило нового спонсора, чье влияние могло бы пригодиться ей в будущем. Но когда началось интервью с Ланкастером, что-то заставило ее прекратить все дела и сосредоточить свое внимание на нем.

До этого она только слышала его имя. Но магнетизм, исходивший от него с телеэкрана, подействовал на нее как гипноз. Поражало и то, как он отвечал на самые острые вопросы журналистки. Ему удалось создать образ наиболее противоречивого деятеля на американской политической сцене, затронутой паранойей, но в то же время все подозрения против себя оборачивать в свою пользу.

«Будущий президент…»

Слова Кэрол Александер эхом отозвались в ушах Тесс. Можно ли, глядя на красивое лицо Ланкастера, представить его в Овальном кабинете? Тесс считала, что она может судить о будущем не хуже других. Как в личной жизни, так и в своей работе, она постоянно взвешивала различные варианты, высчитывала отдельные опасности и преимущества. Однако раньше она никогда не задумывалась непосредственно о политике.

Но сегодня вечером она думала о Хэйдоне Ланкастере. Награжден почетной Медалью Чести. Обладает огромным состоянием и не меньшим обаянием. Очевидно, серьезный политический деятель. Фигура, вызывающая вокруг себя споры.

Муж богатой наследницы, избалованной молодой женщины, любимицы высшего общества задолго до своего дебюта в нем.

Но у супругов не было детей.

Тесс смотрела на умные глаза, сильный подбородок, блестящие темные волосы. Неужели это лицо будущего?

Почему бы и нет? В конце концов, все возможно. Тесс многократно в этом убеждалась. И весь смысл ее жизни заключался в том, чтобы доказать это.

Хэйдон Ланкастер, размышляла она. Президент Соединенных Штатов.

Ее грезы прервал голос. Он принадлежал Уину. Уин был в пижаме и халате, готовый ко сну.

– Лиз, ты идешь? – спросил он, касаясь хрупкими пальцами ее молодого плеча.

Она перевела взгляд от постаревшей руки на красивое лицо на экране.

– Сейчас иду, – сказала она голосом Лиз. Она с усилием вернулась к Уинтропу Бонду, потому что в мыслях была уже очень далеко от него.

План, который начал созревать в ее голове, казался слишком смелым, чтобы воспринимать его всерьез. Даже такой коварной и хитроумной женщине, как она, не под силу завоевать Хэйдона Ланкастера. Он был вне пределов ее досягаемости.

С другой стороны, размышляла она, поднимаясь, чтобы идти в спальню к мужу, мир непредсказуем. Все может случиться.

Она вошла в спальню, свернулась клубочком рядом с мужем и обняла его за шею.

– Дорогой, – сказала она. – Не кажется ли тебе, что мы оба в последнее время слишком много работали? Мне до смерти хочется недели на две уехать в Напили. Эта зима мне ужасно надоела. Мне так хочется немного позагорать вместе с тобой и как следует поплавать.

Он поцеловал ее в щеку и улыбнулся.

– Лиз, это самое лучшее предложение, какое я слышал за целый день.

XI

«Уолл-стрит джорнэл», 21 февраля 1958 года

«Уинтроп Эллис Бонд IV, председатель совета директоров и главный держатель акций компании «У. У. Бонд» утонул в море, как полагают, в результате сердечного приступа.

Бонд, отпрыск самой влиятельной семьи в деловом мире Америки, ведущий уединенный образ жизни, отдыхал в своем доме на Гавайях. Его тело было найдено прислугой. Приливом его прибило к коралловому рифу близ его частного пляжа. Его супруга Элизабет пыталась делать ему искусственное дыхание, прежде чем его отвезли в «Мемориальную больницу» Мауи, где по прибытии в 10.22 утра по среднему тихоокеанскому времени констатировали его смерть.

Врачи, осмотревшие его, засвидетельствовали, что во время купания в море с Бондом случился сердечный приступ и он потерял сознание. В 1952 году он перенес небольшой тромбоз коронарных сосудов без особого ущерба для сердечной деятельности. По словам членов его семьи, Бонд не был сильным пловцом, но хорошо знал океан вблизи своего дома. Вскрытия не производилось.

Вчера утром новость о неожиданной смерти миллиардера вызвала резкое понижение стоимости акций, но к концу дня положение выровнялось. Представители «У. У. Бонд» заверили держателей акций, что в ближайшие недели произойдет передача власти новому руководству, но что в политике корпорации, а также в штатном расписании никаких изменений не предполагается. Согласно уставу компании, место отца как председателя совета директоров займет сын Бонда от предыдущего брака, Уинтроп V, член совета директоров и один из высших руководителей компании в последние десять лет.

Кроме жены и сына, у Уинтропа Бонда осталась дочь от предыдущего брака Гей, сестра Джессика и четверо внуков.

Прощание с телом состоится в понедельник в помещении Объединенной методистской церкви в Уайлуку, Гавайи».

XII

Это был праздничный вечер.

В «Уолдорфе» только что состоялся показ весенней коллекции Лауры, и она имела грандиозный успех. Лаура восприняла это с облегчением, потому что модели, которые она создала для этого сезона, отличались от всего показанного ранее своей необычностью. В них Лаура проявила свою наиболее эксцентричную и авангардистскую сущность, в них явно просматривались изменения, происходившие в ней как личности и художнике в этот момент ее жизни. Ей и самой казалось, что на этот раз она зашла слишком далеко.

Но главным покупателям и журналистам шоу, по-видимому, понравилось, некоторые просто приходили в экстаз. Заказы так и сыпались, велись разговоры о том, что в этой коллекции Лаура достигла высочайшего международного уровня. Все говорило о том, что Лаура, осмелившись немного выйти за привычные рамки, достигла большой удачи как модельер.

Вечером Лаура и Тим собирались отметить эти хорошие события праздничным ужином дома. В холодильнике их ждала бутылка шампанского, и Лаура перед тем, как уйти на работу, накрыла стол своей лучшей скатертью и поставила свечи. Они с Тимом подшучивали над своим «свиданием», но влюбленные взгляды, которыми они обменивались, не оставляли сомнений в том, что это событие имело большое значение для них обоих.

Их отношения нуждались в срочном обновлении. За последние месяцы узы, связывающие их, заметно ослабли и их брак подвергался опасностям, характер которых обоим был непонятен.

На поверхностный взгляд могло показаться, что причиной всему стала тайная страсть Лауры к фотографии, потому что эта страсть оказывала влияние как на ее работу, так и на личную жизнь.

В своей гардеробной она устроила темную комнату и теперь все свои снимки проявляла дома. В этом была финансовая необходимость, учитывая цены в коммерческих фотолабораториях, но в этом заключался и некий символ. Лаура надеялась, что если она перенесет свое занятие под крышу собственного дома, она тем самым заставит Тима смириться с этим домашним и, следовательно, невинным фактом их жизни.

Но Тим вел себя так, будто бы темной комнаты не существовало, и более того, как будто бы не существовало и самого увлечения Лауры фотографией. Когда бы она ни предупреждала его, что идет на улицу снимать или что ей нужно что-то проявить в темной комнате, он смотрел на нее с рассеянным, раздраженным видом, будто бы она объявляла о каком-то неожиданном для него плане действий, который нарушал всю их домашнюю привычную жизнь.

В результате Лаура перестала заранее предупреждать его о своих фотографических вылазках. Она знала, что он не одобряет ее и что любое упоминание о фотографиях только отравит их отношения.

Когда она только начинала увлекаться фотографией, Тим просил, чтобы она не бродила в одиночестве по не слишком приятным районам Нью-Йорка в поисках своих героев. Она пыталась объяснить ему, что камера для нее идеальная защита и что никто ни разу не пытался угрожать ей. Но он так ничего и не понял.

Но сейчас этот довод не возникал, потому что Тим сменил свои увещевания на холодное молчание. Когда Лаура выходила снимать, она обычно оставляла ему дружеские записки: «Вышла на часок. Приду к девяти. Люблю. Лаура». Тим игнорировал их. Когда она возвращалась домой, обремененная тяжелой сумкой с камерой, Тим или читал с мрачным видом, или сидел, уставившись в телевизор. Ее записка так и лежала нетронутой на кухонном столе.

Часто, когда она делала свои снимки, ее наполняло внутреннее возбуждение, ей хотелось поскорее попасть в темную комнату и начать проявлять их. Но она не могла разделить свою радость и воодушевление с Тимом. Она знала, что это только вызовет его раздражение.

Если в редких случаях он и нарушал молчание относительно ее нового увлечения, он делал это только для того, чтобы упрекнуть ее, и в самой резкой форме. Однажды, когда она увлеклась серией фотографий на новый сюжет, она не успела сделать наброски, которые обещала к утру Мередит. Тим ухватился за эту небольшую оплошность и придрался к ней: «Так ты фотограф или модельер?» – при этом его губы изогнулись так презрительно, что она почувствовала себя виноватой, смутилась и не знала, что ответить.

Однако она не могла отрицать – она была и фотографом, и модельером. Ее занятия фотографией значили для нее больше, чем простое увлечение. Они составляли такую же часть ее, как и создание моды. И хотя фотография еще не стала ее профессией, она имела для нее такое же значение и отнимала столько же времени и усилий.

Признание этого факта и радовало ее и немного беспокоило. Камера стала выходом для того, что всегда было запрятано в глубине души Лауры. Снимки незнакомых людей открывали для нее путь к собственному сердцу. Когда пленка проявлялась, она испытывала чувство благоговения и облегчения, как будто на ее глазах восстанавливалась почти утраченная, но существенная часть ее натуры. Она ощущала свою сопричастность с человеческим родом, и с каждым разом это единство становилось глубже, радостней.

Но она не могла поделиться всем этим с мужем. Более того, пропасть между ней и Тимом все расширялась. Он стал возвращаться с работы слишком поздно, иногда не приходил к ужину, нередко от него пахло алкоголем и он был в переменчивом, опасном настроении.

Она не смела задавать ему вопросы насчет его опозданий. Она понимала, что он платил ей той же монетой. Если она считала для себя возможным задержаться на два часа, то он – тем более.

Однажды, когда он поздно пришел домой и лег спать, ей показалось, что от него пахнет духами. Она еле сдержала злые и горькие слова, справедливо предположив, что он специально добивается ссоры.

Спустя некоторое время она решила, что наступил подходящий момент для серьезного разговора о том, что омрачает их брак. Но он грубо прервал ее, сославшись на то, что у него нет времени. По его глазам было видно, что он не желает мириться с существующим положением. Он хочет вернуть прошлое, когда компания «Лаура, Лимитед» была ее единственной работой и когда она была поглощена только любовью к нему.

Время шло. Лишив себя задушевных бесед, они вдруг испытывали непреодолимую тягу друг к другу, и прежнее тепло их отношений соединяло их в немой физической близости. Они занимались любовью рано утром или вечером перед ужином и тихо сидели в постели вместе, прислушиваясь к дыханию города за окнами и ощущая отголосок их прежней близости.

Но, как оба они и подозревали, это был всего лишь отголосок прежнего счастья, а не твердая основа для любви и доверия. Сознание этого отравляло их радость, потому что оба они знали, что эти безмятежные дни больше никогда не повторятся и между ними навсегда пролегла холодная тишина. И даже в моменты самых горячих объятий они ощущали, что пропасть в их отношениях не преодолена, она появится снова, как только дни потекут как обычно.

Лаура не знала, как ей бороться с тем, что неумолимо разъединяло ее с мужем. Она понимала, что Тим успокоится только тогда, когда она навсегда бросит фотографию. Он смотрел на ее одинокие выходы с камерой как на запрещенные, даже порочные искания приключений. Они возбуждали в нем нечто очень близкое к ревнивой ярости. Он с отвращением отворачивался от сделанных ею снимков людей, которые считались отбросами общества.

Но сейчас для Лауры отказаться от фотографии означало бы предать себя. За короткий промежуток времени – в один год – камера стала для нее такой же жизненно необходимой, как и другие стороны ее существования. Поэтому у нее не было иного выхода, нежели пытаться примирить мужа с ее занятиями фотографией и постараться вписать их в привычный образ жизни, который она нарушила.

Сегодняшний праздничный ужин дома, как надеялась Лаура, должен был стать одним из тех драгоценных моментов, когда ее прежняя близость с Тимом преодолеет их начавшееся отчуждение.

Ее надежды касались не только чисто эмоциональной стороны, но также и физической. Почти две недели они не были близки с Тимом, им мешали и напряжение, связанное с весенним показом мод, и конфликт в их отношениях. Она безумно желала его. Ее тело рвалось к теплому прикосновению его рук, к медленному возбуждению от его объятий. Она надеялась, что сегодняшний вечер снова сблизит их.

Но после обеда случилось нечто такое, что нарушило ее планы.

На работе после вечернего шоу было относительно спокойно, поэтому Лаура ушла на час раньше, чтобы поснимать в Бронксе, где она надеялась встретить одну из своих любимых новых героинь, молоденькую проститутку по имени Мария.

У Марии, которой не исполнилось и двадцати лет, мать была испанкой, а отца она не знала. Она была удивительным объектом для фотографии. Под вульгарной краской и одеждой, в которой она занималась своим ремеслом, скрывался ангел красоты. Внешность опытной проститутки скрывала создание нежное, робкое и наивное, как учащаяся воскресной школы.

Мария была живым воплощением вечной борьбы между Добром и Злом, так как ее настоящий характер был в такой же степени ангельским, как ее профессия грубой и позорной. За последний месяц Лаура сделала целую серию трогательных снимков, в которых ей удалось схватить эти две стороны личности Марии, и сегодня она намеревалась добавить к ним кадры, сделанные прямо на улице, где Мария и занималась своей профессией.

Но, к всеобщему удивлению, именно в этот день полиция решила провести в том районе, где промышляла Мария, рейд. Марию арестовали буквально под носом у Лауры.

Под впечатлением от случившегося Лаура взяла такси и поехала за фургоном в полицейский участок, где предложила залог за Марию в обмен на право сфотографировать ее в этот не очень-то доходный период ее трудовой жизни. Бюрократическая волокита в полицейском участке заняла много времени, и Лаура освободилась довольно поздно. Она позвонила к себе в офис и попросила передать Тиму, что задерживается.

Ей удалось сделать несколько десятков портретов Марии, красноречивой в своем терпении, и в комнате задержания, и во время выкупа под залог. Она сделала также очень интересные фотографии других проституток, скучающих полицейских и судьи. Она была настолько удивлена атмосферой вялого сотрудничества, почти домашних отношений между блюстителями закона и нарушительницами общественного порядка, что забыла о времени.

Было почти половина десятого, когда уставшая после своего приключения с Марией, волоча тяжелую сумку с камерой, проголодавшаяся и запыхавшаяся Лаура наконец приехала домой. Она поднялась на лифте и вошла в квартиру.

Из гостиной доносился запах сигарет. Значит, Тим был дома.

– Тим? – позвала она.

Она сняла пальто, оставила сумку с камерой в прихожей и пошла на кухню.

Она прошла столовую. Стол был накрыт к ужину. Две свечи уже наполовину сгорели. В ведерке стояла бутылка шампанского.

В воздухе явно пахло грозой. Но у нее не оказалось достаточно времени, чтобы подготовиться к тому, что последовало.

Когда она вошла на кухню, перед ней откуда ни возьмись возник Тим. Он был без пиджака, мощная грудь виднелась в открытом вороте его рубашки. Лицо было красное.

По его глазам она поняла, что он пил.

– Тим, прости меня, – начал она. – Я просто не могла иначе. Надеюсь, что я ничего не испортила. Я так мечтала о сегодняшнем вечере…

Она умолкла. Он надвигался на нее так угрожающе, что она попятилась назад, в коридор, ведущий в спальню. Тим казался ей огромным, страшным. Его молчание пугало ее еще больше.

– Тебе не передали записку? – спросила она. – Я позвонила в офис, как только поняла, что не успею вернуться вовремя.

– Какую записку? – переспросил он сквозь зубы. Слова под действием алкоголя звучали невнятно, но в них чувствовался сдерживаемый гнев, и от этого они были только страшнее.

– Я звонила к себе в офис, – сказала Лаура дрожащим голосом. – Марию, мою подругу, арестовали, и мне пришлось выкупать ее под залог…

Тим недоверчиво качал головой.

– Мне никто ничего не передавал.

Лаура по-прежнему пятилась назад. Незаметно для себя она оказалась в спальне. Коснувшись кровати, она остановилась.

– Я же тебе сказала. Я попросила Мередит…

– Что мне должны были передать?

– Тим, если бы ты слушал…

– Ужин по особому случаю, – мрачно бормотал он. – Только для нас двоих. Помнишь? По особому случаю. Но ты не пришла. Я был один. И мне никто ничего не передал. Я не такой дурак.

Он как будто нагибался перед ней, сворачивался, готовился к прыжку на нее, как зверь. От его вида она побледнела.

– Тим, послушай меня, – сказала она. – Я старалась… я позвонила…

Не успела она договорить, как неожиданно он ударил ее рукой по лицу с такой силой, что отбросил на кровать, как тряпичную куклу. Ее щека онемела. Из глаз посыпались искры. Какое-то мгновение она не могла шевельнуться.

Она посмотрела на него снизу вверх. Его глаза сверкали, в них горела такая ярость, что ей хотелось расплакаться.

– Звонила… – он произнес это слово с таким злобным презрением, с такой ненавистью, что кровь застыла у нее в жилах.

Он неожиданно сделал шаг к ней и выбросил руку, чтобы еще раз ударить ее. Она, как ребенок, пыталась забиться под одеяло. Его глаза горели как красные угли, зрачки полыхали гневом. Она знала, что он пьян. Но один алкоголь не смог бы так страшно подействовать на него.

– Можешь врать мне что угодно насчет того, где ты была, – сказал он. – Давай, пораскинь мозгами. Не теряйся. Сочиняй, что хочешь. Но не смей говорить мне, что предупреждала, ты, ничтожная лгунья. Записки не было. Ты меня слышишь?

Он склонился над ней, сжимая и разжимая огромный кулак, как оружие. Он занес над ней кулак и смотрел, как она съеживается от страха и отчаянно цепляется за подушки.

Она не могла найти слов. Из-за горячей боли в щеке и глазу, из-за его безумной угрожающей позы она боялась говорить. Она уже не пыталась взывать к его разуму, все вытеснял чисто физический страх.

– Давай, – сказал он, хватая ее за плечи. – Говори, обманщица. Ты не звонила. Не предупреждала. Говори. Признайся! – Повторяя эти слова, он тряс ее с ужасной силой. Он был огромный, как лев, а она так же беспомощна в его руках, как лань. Голова ее билась о подушки, ей становилось от этого плохо, перед глазами все плыло.

Она молчала. Ей было слишком страшно произнести даже одно слово. Она только с изумлением смотрела в его глаза, которые были устремлены на нее с такой ненавистью, что в них не осталось места другим человеческим чувствам. Это был взгляд зверя, полный злобы к своему врагу и жажды покончить с ним.

Наконец он отбросил ее. Возвышаясь над ней, он хрипло дышал. Его силуэт чудовищно рисовался на фоне освещенного дверного проема. Лаура лежала на спине и смотрела на него расширившимися от ужаса глазами.

Вдруг все внезапно изменилось. Он вздохнул. Приступ его, по-видимому, прошел. Его звериная поза, его животная ненависть исчезли, перед ней снова стоял ее муж. Он выглядел измученным и испуганным.

Видя все это, Лаура еле сдерживала слезы, рыдания вырывались у нее из горла. Она все еще пряталась от него в смятой постели, но ее душа рвалась к нему.

Наконец он присел на край кровати и закрыл лицо большой ладонью.

– О, Господи, – вздохнул он глубоким, хриплым голосом. – Ах, моя нежная Лаура.

Не глядя на нее, он мягко коснулся ее руки. Она приникла к нему.

– Господи, – шептал он ей в ухо. – Прости меня.

Она поцеловала его в щеку и ощутила на ней горячие слезы. Их слезы смешались, когда она крепче прижала его к себе. Она все еще не могла говорить. Она прижалась к нему со всей силой, на которую была способна. В руках, обнимавших ее, чувствовалась такая же мощная и почти такая же страшная энергия, как и та, которая была в них всего несколько минут назад.

– Прости меня, – повторил он так безутешно, что у нее чуть не разорвалось сердце оттого, что это говорит такой гордый и сильный человек.

Она спрятала лицо у него на груди, зарывшись в ее тепло, как будто это была ее единственная защита от внешнего мира, холодного как лед, от внешнего мира, который мог заморозить все, к чему бы ни прикоснулся.

Но она понимала, что ее объятий недостаточно для того, чтобы приблизить его к себе, как раньше. И сила в его руках уже никогда не будет такой нежной, как раньше. Ведь именно эти сильные мужские руки заставили гореть ее щеки, и ужас, который заставил ее отшатнуться от мужа, все еще пульсировал во всех ее клетках.

Враг был загнан внутрь. Сегодня вечером был перейден рубикон, сделан бесповоротный шаг. Лаура не могла повернуть стрелки часов. Она могла только цепляться за то, что осталось.

Но даже этого было недостаточно. Через некоторое время Тим стал отпускать ее из рук. Она чувствовала, как он отделяется от нее, как будто его гордость и страх заставили его устыдиться того, что он сделал.

Ему не нужно ее прощение. Ему нужно нечто большее, то, что уничтожило бы не только его ярость, но и ее причину. А этой причиной оказалась его собственная жена, чью самостоятельность он никак не мог перенести.

Они сидели, чувствуя, как ослабевают хрупкие объятия, пока наконец он не встал и не вышел из спальни, не глядя на нее. На этот раз надеяться на быстрое примирение не приходилось. Дело зашло слишком далеко.

Лаура лежала в полной тишине. Она слышала, как открылась и закрылась дверь шкафа с одеждой в прихожей. Потом послышалось шуршание ткани, когда он надевал свое пальто. Ей захотелось позвать его. Слишком поздно: дверь в квартиру уже захлопнулась за ним.

Лаура осталась одна.

XIII

На следующее утро Тим приехал в офис очень рано. Его мозг мучили воспоминания о том, что случилось вчера вечером не меньше, чем сильнейшее похмелье. Он прибегнул к испытанному старому средству преодолевать свои неудачи и плохое настроение: как обычно, он удвоил количество работы.

В тишине безлюдного кабинета он сидел за письменным столом и медленно перебирал бумаги в ящике поступлений. В основном это были поздравления с успехом весеннего показа мод от различных торговцев, редакторов модных журналов и деловых партнеров.

Почти на самом дне ящика он нашел сложенную вдвое записку. Почерк принадлежал Мередит.

«Пять тридцать, – гласила она. – У Лауры срочное дело – она находится в полицейском участке Бронкса, освобождает под залог некую Марию, не знаю, кто такая. Она будет дома примерно в девять. «Передай ему, что я люблю его и не дождусь, когда увижу его». Люблю и целую – М.»

Мередит написала записку со своим обычным юмором, пропуская те слова, которые, по ее мнению, было бы лучше сказать лично.

Головная боль Тима внезапно усилилась. Он закрыл глаза. В офисе было тихо, только в соседней комнате булькал кофейник.

Итак, она все-таки предупреждала его. Наверное, эта записка затерялась под вчерашними бумагами, потому что она не попалась ему на глаза, когда он приводил в порядок свой стол перед уходом домой в шесть часов.

Тима затошнило. Голова его пошла кругом. Слова, написанные на клочке бумаги, расплывались, их вытесняло воспоминание о том, как он ударил Лауру по лицу. Это воспоминание засело у него в голове, как кошмарный сон.

Передай, что люблю и не дождусь, когда увижу его.

Значит, она тоже желала его вчера вечером, как он и подозревал. Она ждала этого вечера с такими же чувствами, как и он.

Однако долгие часы ожидания превратили его желания в черную ярость, с которой он не мог совладать, ярость, которую он старался подавить в себе уже много недель и которая в результате заставила его совершить непростительный поступок.

Он вернулся в квартиру рано утром, ближе к рассвету. Он увидел, что Лаура убрала посуду со стола, свернула скатерть, убрала шампанское и навела в комнате порядок, прежде чем лечь спать.

Он представил себе, как она выходит из спальни одна, после того, как он оставил ее, представил выражение ее глаз, когда она убирала следы их несостоявшегося ужина, на который возлагалось столько надежд. Внутренним взором он увидел ее печаль, ее одиночество, ее боль и страх из-за того, как он поступил с ней. Он видел, как она одна ложится в постель, а мужа нет с нею рядом.

С некоторым беспокойством он заглянул в спальню. Она крепко спала, под одеялом ее миниатюрное тело было похоже на тело ребенка. При виде ее у него так защемило сердце, что он даже не мог подумать о сне. Довольно долго он стоял и смотрел на нее, не решаясь лечь в постель рядом с ней и не в силах оторвать от нее взгляд.

В конце концов он пошел в гостиную, улегся на кушетку и пролежал без сна до половины шестого. Алкогольное опьянение перешло в разламывающую головную боль. Он встал, принял душ и пошел на работу.

Сейчас он снова смотрел на записку, его все еще преследовали видения: как она старалась спрятаться от него, словно испуганный ребенок, как она спит одна в их постели. Этот ее сон отгораживал ее от него, как и ее страх. Он становился не нужен ей.

Я люблю его. Не дождусь, когда увижу его. Даже сам характер ее желания, ее страсти к нему претерпел изменения в эти беспокойные месяцы, приведшие к вчерашнему вечеру. Обычно он принимал ее женские желания с некоторой долей скромной благодарности. Его трогала естественность, с которой она любила его, с такой готовностью отдавая свое маленькое тело для его ласк и страсти.

Но этого больше не будет. Теперь это мягкое маленькое тело с нежной кожей, со своими потайными теплыми местечками, с родниками женского голода больше не принадлежало ему. Оно скрылось под завесой ее отдельного, неизвестного ему существования, жизни, которую он и не мечтал понять или разделить.

Он знал, что не способен думать о ней как о женщине и не терзаться от мысли, что она что-то скрывает от него, что у нее есть свои дела, свои удовольствия, которыми она может наслаждаться без него или о которых может мечтать. Несмотря на то, что его глупая ревность к ничтожному Томми Стардеванту давно прошла, он все еще грезил наяву, и в этих грезах его преследовали лица, уже не похожие на Томми, красивые лица мужчин, которым Лаура с готовностью и восторгом подставляла свои губы, мужские тела, которые она ласкала своими мягкими пальцами в моменты взаимного экстаза, взаимного наслаждения…

Он старался избавиться от этих мучительных видений. Однако этому мешали мысли о ее прошлом. Он знал, что и до него у нее были мужчины. Он почувствовал это в самый первый день их встречи. Что-то в ее грустных глазах говорило ему, что когда-то она испытывала сильное чувство к какому-то человеку и сильно страдала из-за него.

Вначале сочувствие к ней было частью его восхищения. Но сейчас ее прошлое стало основной причиной его кошмарных видений. Прошлое, в котором она знала такие наслаждения, которых он не мог ей дать, наслаждения, о которых помнила до сих пор, из-за чего позволяла своим тайным мыслям блуждать по неверным тропам и воображать экстаз, который она испытывала в объятиях другого…

Тим резко встряхнул головой, стараясь выбросить эти мысли. Почему, размышлял он, его любовь к Лауре всего за несколько месяцев превратилась из нежнейшего обожания в это ужасное мучение, в эту чертову смесь желания и подозрения, которая вчера вечером привела к тому, что он перешел всякие границы? Почему? Что произошло с его любовью и с любовью Лауры тоже?

Вместо ответа перед его глазами снова встал образ Лауры, съежившейся на кровати, объятой ужасом, который отражался в глазах, смотревших на него.

«Господи, помоги мне», – молился Тим, видя, как его жена отдаляется от него, и полагая, что только воля Бога может вернуть ее обратно.

XIV

В эту пятницу Лаура должна была идти на прием к врачу.

Ей пришлось пережить большие внутренние колебания, чтобы решиться пойти на этот прием. Ее щека и глаз все еще были черно-синими от удара Тима, а у нее не было ни малейшего желания отвечать на вопросы внимательного доктора.

На прием она записалась уже три недели назад, а доктор Фрайд был так занят, что следующей встречи с ним она могла добиться не очень скоро. Это и заставило ее не отказываться от приема в назначенное время. Ее очень огорчали приступы слабости в последние недели, поэтому ей хотелось выяснить возможность анемии или других физических неприятностей. В действительности же она предполагала, что у нее стрессовое состояние и это являлось причиной всех ее проблем со здоровьем. Поэтому ей хотелось услышать мнение доктора Фрайда о своем здоровье.

После того, как медсестра измерила ее кровяное давление, она длительное время сидела на смотровом столе, одетая только в предложенный ей халат, и разглядывая себя в зеркало. Она выглядела бледной и слишком похудевшей. Черно-синяя отметина на ее лице выделялась довольно отчетливо, несмотря на все ее попытки скрыть ее косметикой.

Когда врач вошел, то сразу же спросил:

– Что с вами случилось?

Лаура не была искусной обманщицей, но сделала старательную попытку.

– Я ударилась о свою собственную камеру вчера в студии, – сказала она. – Произошла такая дурацкая случайность… Я потеряла равновесие, и она упала на меня.

– Хм… – пробормотал он, потрогав пострадавшее место у глаза. – Выглядит не слишком плохо… Пройдет через два или три дня. Вам повезло, что камера не задела сам глаз.

Его бровь приподнялась.

– Ваш муж все еще бьет вас?

Она рассмеялась. Доктор Фрайд был замечательным шутником, которому нравилось отвлекать ее смешными историями во время обследования. Но она знала, что, скрываясь за маской юмора, он очень внимательно исследовал пациента. Она надеялась, что легкая улыбка на ее лице скрывает ее восхищение им.

После обследования он указал ей на одежду, и через некоторое время они встретились в его кабинете.

– Итак, – начал он. – Вы чувствуете себя уставшей. Просто изможденной. Не совсем спокойной. Вы слишком напряженно работали?

Она кивнула.

– Боюсь, что в этом нет ничего нового, – добавила она.

– Ваш супруг обходится с вами хорошо? – спросил он, довольно критически осматривая ее из-за письменного стола.

– Превосходно, – удалось произнести ей.

Возникла пауза. Лаура была готова переменить тему разговора, которая ей не нравилась, но никак не могла найти нужных слов.

– Какие-нибудь жалобы? – спросил доктор. Она покачала головой.

– Головокружение? Туманное видение иногда? Тошнота?

– Нет…

– Когда были последние месячные? – спросил он. Она полуприкрыла глаза, подсчитывая в уме.

– Больше трех недель назад, – был ее ответ. – Кажется, так.

– Я предполагаю, что несколько раньше, – возразил он. – Лаура, я не могу быть уверенным, пока вы не пройдете тесты у доктора Энсора. Но у меня такое предчувствие, а оно меня еще никогда не подводило, что причиной вашей слабости является то, что внутри вас сидит маленькая личность, которая нуждается в вашей поддержке.

Лаура в шоке посмотрела на него.

– Вы считаете, что я беременна?

– Это мое предположение, – возразил он. – Но сегодня днем вы встретитесь с доктором Энсором. Что у нас происходит, мы узнаем послезавтра. Вы можете подождать эти дни?

Лаура видела себя в зеркале. Она была белой как привидение, черно-синяя отметина на лице выглядела еще более контрастной и ужасной. Но глаза излучали какой-то новый свет.

– Да, я могу подождать, – сказала она в ответ.

– Хорошо. Теперь постарайтесь расслабиться и не попадайте больше под камеру, – сказал он. – Сейчас не время для подобных случайностей.

Лаура кивнула.

– Я обещаю.

– Прекрасно. Теперь где-нибудь подождите до приема у врача и подумайте, как сообщить эту новость вашему супругу.

Когда она покинула кабинет, то последние слова доктора наполнили ее каким-то болезненным чувством, мучившим ее последнюю неделю.

Да, она должна рассказать об этом Тиму.

Теперь все изменится.

XV

«Нью-Йорк Таймс», 5 апреля 1958 года

«Ланкастер потряс штат победой в первичных выборах. Боуз объявил себя независимым.

Победив вчера с большим преимуществом на первичных выборах Демократической партии, Хэйдон Ланкастер нанес поражение сенатору Эмори Боузу, бросив вызов кучке демократов.

Победа Ланкастера потрясла всех тем, что сенаторы-демократы уже несколько поколений не проигрывали первичных выборов. Никто из предшественников Эмори Боуза на таких постах, как председатель сенатского Комитета по ассигнованиям и высокопоставленный член Комитета по иностранным делам, никогда не проигрывал первичные выборы.

Эксперты все еще анализировали причины победы Ланкастера. Этому способствовало эффективное объединение при организации кампании молодости и политических взглядов Ланкастера с его личной искренностью и готовностью честного сотрудничества с функционерами партии.

Но к одному общему выводу пришли все обозреватели выборов – избиратели-демократы сами провели различия между обоими претендентами. К высокому общественному рейтингу Ланкастера добавились еще и промахи предвыборной кампании Эмори Боуза – кампании, в которой он предлагал сделать выбор не между двумя мужчинами, а между Добром и Злом.

Вчерашние выборы побили все рекорды первичных выборов у демократов. Обозреватели с избирательных участков сообщали, что отдать голоса пришло неожиданно много женщин-демократок. Если принять во внимание популярность Ланкастера среди женщин, то это давало ключ для понимания его неожиданной победы. Но первичные выборы были только прелюдией настоящей борьбы за место в Сенате.

Даже когда в ранние часы того утра Эмори Боуз понял, что потерпел поражение, он сразу же объявил, что будет сражаться за Сенат независимым кандидатом. Он призвал остаться с ним своих многочисленных сторонников и заверил, что ни при каких обстоятельствах не откажется от борьбы на всеобщих выборах, при этом он освободил своих избирателей от обязанности поддерживать Ланкастера как кандидата Демократической партии.

– Мое мнение о Хэйдоне Ланкастере как человеке и общественном деятеле хорошо известно всем, – заявил Боуз. – Я окажу плохую услугу своим сторонникам и всем жителям штата, если не сделаю всего, что в моих силах, чтобы не дать этому человеку получить место в Сенате США. Сознание того, что я в одиночестве противостою ему, дает мне силы и уверенность в предстоящей борьбе с ним.

Эмори Боуз предпринял попытку превратить свою вендетту в крестовый поход против Хэйдона Ланкастера. Этот поход должен будет длиться до ноябрьских выборов в Сенат США».

Хэл Ланкастер попал из огня да в полымя.

В течение недели, следовавшей за первичными выборами, его победа над Эмори Боузом стала все меньше походить на триумф и все больше на прелюдию сражения, в котором он, Хэл, имел мало шансов на успех. Рядом с Боузом, независимым кандидатом, но все еще распоряжавшимся голосами многих верных ему демократов, он не мог рассчитывать на полную поддержку партийных организаций в борьбе против республиканского кандидата Лоренса Ингерсолла. Выборы окажутся гонкой про трем дорожкам, и очень плотной.

Ингерсолл, преуспевающий промышленник с большим количеством собственных денег, считался соперником без шансов на успех, пока Боуз не объявил о своем решении. Теперь его нужно было рассматривать как темную лошадку в этой напряженной гонке, в которой сторонники Республиканской партии сделают все возможное для победы Ингерсолла.

Как и Эмори Боуз, Ингерсолл был политиком консервативного толка. Как бы то ни было, Хэла оба кандидата рассматривали как левого радикала. Голоса, потерянные им из-за своего возраста, его неопытности в политических интригах в Нью-Йорке и противоречивого имиджа, конечно же, отойдут к Эмори Боузу. Рассматривая ситуацию с такой позиции, Боуз имел ко всеобщим выборам большие преимущества, несмотря на свое поражение на первичных.

Лучшим шансом для победы на предстоящих выборах для Хэла было доказать избирателям свои надежные позиции в государственном департаменте при Эйзенхауэре в Белом доме и свои безукоризненные лояльность и политическую надежность. Такая платформа была особенно важна после известной борьбы сенатора Маккарти с коммунистами и их сторонниками.

Но у Хэла было еще и другое оружие: его особые мнения по многим вопросам, комментарии важных событий, а главное – его молодость и обезоруживающий шарм, все это помогло ему на первичных выборах в борьбе с одним из самых могущественнейших соперников.

Боуз и его люди прекрасно знали все это, и на все виды его оружия у них был богатый арсенал собственных вооружений. Через несколько часов после своей речи Боуз был уже в пути с новой предвыборной кампанией, называя Хэла симпатизирующим коммунистам и врагом свободы. Каждый день в большинстве газет и журналов появлялись статьи и обзоры, оплаченные предвыборным комитетом Боуза, в которых давались все новые описания коммунистических воззрений Хэла.

Стратегия Боуза, казалось, сработала. Опросы общественного мнения показывали большой рост популярности независимого кандидата, оказавшегося далеко впереди Хэла. На третьем месте шел Ингерсолл. Тактика Боуза, казалось, нашла поддержку общественности.

Теперь предстоящая кампания будет больше походить на напряженную битву, а о легкой победе, обещанной советниками, Хэл не мог и думать. Все выглядело так, как будто Хэлу предстояло начать все сначала, но теперь уже в гонке с двумя соперниками, а это означало – добиться доверия людей в Нью-Йорке и завоевать часть сторонников Эмори Боуза…

Это был сложный момент его карьеры, и в это время на его пути появилось новое лицо…

Ее звали Элизабет Бонд.

Хэл был сильно удивлен, когда Том сообщил ему, что им заинтересовалась вдова известного Уинтропа Бонда. Семья Бондов была врагом Демократической партии уже много лет. Действительно, Бонды были так близки республиканцам Ланкастерам, что одно время даже обсуждали возможность супружеского союза между Хэлом и дочерью Уинтропа Бонда, девушкой по имени Гей, но затем отказались от этой идеи из-за того, что она была старше Хэла.

В любом случае Хэл не мог поверить своим ушам, когда ему сообщили, что вдова Уинтропа Бонда уже пожертвовала его избирательной кампании сто тысяч долларов, не встречаясь и не обсуждая этого с ним. Ему сразу же пришла идея о том, что миссис Бонд могла бы добиться для него важнейшей поддержки многонациональных корпораций, среди которых у нее были большие корпоративные связи. А когда Том рассказал ему, что леди еще и руководитель телевизионных технологий и имеет тесную связь со всеми каналами радио, он стал предполагать, что она поможет ему использовать все эти связи в его предвыборной кампании.

Но когда он встретил миссис Бонд на одном банкете вскоре после первичных выборов, он забыл о всех своих размышлениях и планах. Самой впечатляющей и необычной чертой в ней были молодость и красота. Ей могло быть не больше двадцати семи – двадцати девяти лет. Если бы не ее консервативный деловой костюм, то она бы больше напоминала студентку колледжа, чем взрослую женщину.

– Я очень рад видеть вас, – сказал Хэл, пожимая ее руку. – Я был поклонником вашего мужа.

– А он был вашим, – сказала она. – Несмотря на политические привязанности его семьи. Именно это и объясняет мое появление здесь. Я пытаюсь сделать как можно больше, чтобы выполнить все пожелания моего мужа.

Когда они говорили, влияние ее красоты было еще сильнее.

Хэл удивлялся ирландскому типу ее внешности. Очаровательные волосы, спадающие на плечи, белые руки и свежие щеки, а в центре всего прекрасные зеленые глаза – все это больше делало ее похожей на ученицу, прибежавшую с сельских холмов, чем на вдову старого нью-йоркского миллионера.

Хэл успел выяснить, что у нее не было собственной семьи, а с Бондами она не очень активно общалась после смерти мужа. Она была очень привязана к Уинтропу Бонду, но не к его семье.

И она все еще тосковала по мужу. Слушая ее рассказы, Хэл все отчетливее понимал, что она была гораздо сильнее привязана к Уину, чем предполагали сплетники. Она с горечью поведала о том, что не успела родить ему ребенка. Она воспринимала как свою личную вину то, что его колоссальное состояние перешло ей.

Хотя Хэл и знал, что Уин Бонд не отличался большим шармом или привлекательностью, он заметил, что она рассказывала о нем с искренним сожалением и грустью.

– Вместо детей Уина, – продолжала она, – у меня теперь только его деньги. Это слабое утешение по сравнению с моими желаниями. Но у меня нет больше ничего, поэтому я раздаю их с наибольшей пользой для окружающих. Я даю их детским больницам, фондам… Иногда я сама езжу туда, а в благодарность за мои пожертвования обслуживающий персонал разрешает мне брать детей на прогулки, иногда в цирк. Я достаточно милый компаньон для таких мероприятий, ведь у меня есть некоторое чувство вины.

Она улыбнулась.

– Боюсь, что я из тех женщин, для которых любовь детей олицетворяет любовь всего человечества. Я забыла термин Фрейда по этому поводу, да мне простительно, ведь я не психолог. Но я знаю другое – во мне какая-то пустота, но у меня много денег и свободного времени, поэтому я трачу их для того, чтобы кому-нибудь сделать хорошее.

Она посмотрела на Хэла.

– Это включает и попытку помочь таким людям, как вы. Людям, которые стремятся сделать что-либо для человечества, удерживая нас от возможности быть уничтоженными своими собственными вооружениями и слабостями.

– Хорошо, если мое дело вы не считаете тонущим кораблем, то добро пожаловать на его борт, миссис Бонд, – сказал Хэл.

– Называй меня Бесс, – сказала она ему. – Так делают все мои друзья.

– Тогда Бесс, – улыбнулся он.

Их первая встреча закончилась непринужденным разговором, который, однако, включал и серьезный вопрос о президенте. Думая, что Элизабет Бонд разделяет общее мнение о нем как об амбициозном герое войны, который в свои юные годы рассматривает Сенат как очередную ступеньку к Белому дому, Хэл заверил ее, что лучшим претендентом от партии на выборах 1960 года он видит только Джона Кеннеди и готов посвятить себя его предвыборной кампании.

Казалось, что она поняла его слова правильно.

– А что будет после Кеннеди? – спросила она его. – Никто не может предугадать будущее. Как ты будешь чувствовать себя, если в итоге сам окажешься в Белом доме?

Хэл задумался на какие-то секунды, но вскоре ответил.

– Я этого очень боюсь. – На его лице отразилась скептическая ухмылка.

Она кивнула, что-то ирландское отразилось в ее завораживающих чертах. Но последние фразы казались ему больше похожими на испытание, поскольку прощальная улыбка у нее была гораздо теплее первой.

Вначале Хэл воспринял дружбу с Элизабет Бонд с некоторым неприятным осадком. Он достаточно был информирован о том, чем заканчивались пожертвования на политические цели – через некоторое время инвесторы возникали вновь со своими просьбами и требованиями. Но со временем он уже мог отчетливо видеть ее единственное желание – благосклонное отношение к ней и к фирме «У. У. Бонд». Она только хотела, чтобы его избрали в Сенат и он голосовал бы там в соответствии со своей совестью, особенно по вопросам ядерного разоружения и «холодной войны».

Хэл с трудом мог поверить в свое счастье. Он оказался в ситуации, о которой никто не мог и мечтать – его спонсор имел только идеологические и чисто филантропические причины для помощи ему.

Элизабет Бонд использовала деньги своего мужа только для того, чтобы делать добро для всего мира. Ничего больше.

Она удивила его не только этим. Вскоре он смог удостовериться в ее аналитических способностях, умении находить нужную позицию для разумного баланса сил в Сенате. Она знала не только почему желала его избрания, но и политические последствия этого.

Самое удивительное, что она знала и пути достижения его победы в этой тройной гонке. Она была опытным судьей в политических реалиях, давала взвешенные советы о специфике всех борющихся группировок – о руководстве Демократической партии и важнейших тузах Нью-Йорка, о дополнительных голосах избирателей.

Вскоре он сам с уважением прислушивался к ее советам перед своими выступлениями, особенно о предвыборной рекламе, и в первую очередь на телевидении. Широкие возможности ее интеллекта присоединялись к ее доверию к нему, доверию, на которое не влиял не очень высокий рейтинг его кандидатуры на данный период.

– Не бойся быть самим собой, – часто говорила она ему. – Ты молодой, привлекательный, динамичный. В этом твоя сила, Хэл. Используй это, ведь это твоя судьба. Показывай это общественности, используй для этого средства массовой информации. И запомни мои слова: Боуз и Ингерсолл потопят друг друга. Их все время волнует только личное соотношение, а это очень выгодно тебе. Кроме того, они оба уже старые мужчины, уставшие от жизни и циничные. Из сопереживающих избирателей за них не будет голосовать ни один. Вот увидишь.

В течение нескольких недель Элизабет Бонд стала его неофициальным советником в предвыборной кампании. Он разговаривал с ней по телефону несколько раз в неделю и приглашал на ленч вместе с Томом и другими членами своей команды. Ее красота и уравновешенность приятно контрастировали с тяжеловесным профессионализмом остальных.

Она была также главным слушателем во время его выступлений, когда ему нужно было на кого-то смотреть и внутренне к кому-то обращаться.

Для него было приятно сознавать, что она где-то рядом, внимательно слушает его, но не вмешивается в ход событий. Его семья никогда не интересовалась его политической карьерой, поэтому он чувствовал себя одиноким в этой борьбе. Но теперь у него был человек, который верил в него. Это было приятное чувство.

Но были и практические последствия ее лояльного отношения к нему. Хэл не имел данных о точных суммах и количестве спонсоров его предвыборной кампании, но знал, что они иногда долго размышляли и колебались. Теперь Том сообщил ему о положительном изменении. Хэл заметил также, что пресса и телевидение стали писать о нем совершенно иначе – в статьях подчеркивалась его молодость и давались фотографии его молодого лица на фоне обоих старых претендентов.

Если Бесс что-то предприняла для этого, то она была настоящим другом. Если даже нет, то все равно привнесла в это свой неповторимый шарм. В любом случае она была тем человеком, к которому нужно относится справедливо, а слушать очень внимательно. Все политическое чутье Хэла говорило ему об этом.

Она пригласила Хэла и Диану на ужин в своем особняке в Саттон Плейс.

– Будь мила с ней, – предупредил Хэл Диану накануне. – Нам нужен каждый цент, который она может выделить нам.

Он с облегчением вздохнул, когда увидел, что женщины долго и мило беседовали друг с другом. Бесс доставляло удовольствие обходиться с Дианой – женщиной почти ее возраста – как с дочерью. Диана же, сохранившая свою молодость, чувствовала себя в обществе Бесс гораздо приятнее, чем с семьями его политических друзей.

– Она мне очень понравилась, – позже сказала Бесс о Диане. – В ней гораздо больше, чем можно заметить с первого взгляда.

Хэл не упомянул о странном совпадении, ведь Диана сказала ему после встречи с Бесс то же самое, слово в слово.

После этого ужина дружба Хэла с Бесс Бонд еще больше укрепилась. Хотя это и была не совсем дружба – она относилась к нему очень тепло, но никогда не спрашивала о его семейной жизни – вскоре он почувствовал настоящее доверие к ней, которое дает не всякая дружба.

Он заметил, что с нетерпением ожидает встречи с ней после нескольких напряженных недель поездок по штату в рамках предвыборной кампании. Встречи с ней действовали на него успокаивающе, были своеобразным наркотиком для его нервов. И он наслаждался самой Бесс. В ней каким-то образом соединялись необычайная свежесть девичьего тела и печаль зрелой женщины, особенно проглядывавшая в глазах. Казалось, что внутри нее находится не одна женщина.

Когда они уже больше привыкли к компании друг друга, то стали позволять себе и более легкие темы для разговоров. Она сообщала ему о том, что слышала о нем на различных приемах.

Это было приятным признаком роста его популярности.

– Что женщины говорили на этой неделе? – спрашивал он.

– Утверждали, что ты сексуальнее, чем Кеннеди, – отвечала она. – Но у тебя нет такого инстинкта покорителя-убийцы. Все сошлись во мнении, что ты можешь быть более хорошим любовником, но не можешь очищать свой путь от ненужных людей, как это может делать только он. Если у тебя есть малейшее желание, то легко сможешь завоевать голоса женщин-избирателей.

– Это очень приятно знать, – улыбнулся Хэл. – С удовольствием произнесу несколько речей на эту тему в гостиных во время предвыборных поездок по штату.

Бесс пригласила Хэла посетить с ней один сиротский приют, которому она уже давно помогала. Он пришел в теплый октябрьский день и очаровал всех своей непринужденной беседой с детьми. Его умиляла собственная способность завоевать доверие детишек и умение простыми словами рассказать о больших задачах, стоящих перед страной. Они восприняли его как дудочника в пестром костюме, который знает о всех их желаниях и мечтах. Некоторые из них инстинктивно взяли его за руку.

– Ты был прекрасен, – сообщила ему позже Бесс. – У тебя действительно есть талант общения с детьми.

– Если быть с тобой честным до конца, – сказал Хэл, – а я буду с тобой таким всегда, и ты должна это знать сейчас, – я никогда еще не чувствовал себя так уютно в роли маленького мальчика. Может быть, какая-то часть меня ощущала то, что было потеряно мною в детстве, – он рассмеялся. – Поэтому я, уже будучи политиком, так искренне играл детскую роль.

Она внимательно посмотрела на него.

– Что нужно этой стране, – продолжила она, – так это мужчина, как ты. Мужчина, в котором все еще осталось что-то от мальчика. Какая-то шутка, некоторая спонтанность и надежда на наш мир. – Она улыбнулась. – Это хорошо заметно при съемках. Я заметила впервые, когда видела тебя по телевидению у себя дома. Может быть, это и было основной причиной встретиться с тобой, чтобы удостовериться – действительно ли ты такой в жизни.

– Ну и?.. – спросил он.

– И я не разочаровалась, – был ее ответ.

Хэл посмотрел на нее с некоторым удивлением. Он понимал, что их еще в большей степени связывает родительский инстинкт. Отсутствие детей было определяющим в ее действиях.

То же самое относилось и к нему. Когда он думал о своем потерянном детстве, разочарованиях при взрослении, то мысль его возвращалась к детям, которых он очень хотел иметь.

Но следить за ходом таких мыслей было очень болезненным для него, поскольку между воспоминаниями о детстве и тайными мечтами о детях находилось милое личико, которое ему приходилось отгонять из памяти по сто раз в день. Этой частью его души была Лаура. Если бы он разрешал себе углубляться в такие воспоминания, то у него просто бы не хватило сил жить дальше.

К удовлетворению Хэла, Элизабет Бонд играла не предусмотренную роль посредника между ним и его худшими душевными переживаниями. Бесс была так открыта и искренна в своем несчастье, что Хэл забывал о своих мечтах и жизненных неудачах.

Да, соглашался он, Бесс была для него гораздо больше, чем щедрый спонсор. Она понимала его лучше всех и спасала от огня внутренней борьбы.

Когда они покидали сиротский приют, то она видела его взгляд, направленный на детей, прощавшихся с ними. Несмотря на свои собственные эмоции, она ничего не сказала ему.

Наоборот, она даже сменила тему разговора.

– Скажи-ка, – спросила она, – а как Диана относится к тому, чтобы стать женой сенатора?

Хэл рассмеялся.

– Она гораздо лучше подготовилась, чем я сам. В Вашингтоне она найдет себе друзей и сторонников раньше, чем я обставлю свой офис. Нет, тебе не нужно беспокоиться о Диане.

Элизабет посмотрела на его смеющимися глазами. «Нет, Хэл, мне придется беспокоиться».

XVI

Первого мая произошло неожиданное.

Хэл был в поездке по штату с предвыборными выступлениями. Когда он готовился к очередной встрече с избирателями в городе Рочестере, то в номер отеля ворвался Том Россмэн и включил телевизор.

На экране был Эмори Боуз, дававший пресс-конференцию. Его лицо было серьезным и выражало собственную важность и значимость. В его руках была пачка документов, говорил он очень возбужденным и злым голосом.

– Ты пропустил начало, – сказал Том. – Он утверждает, что располагает доказательствами того, что, работая в НАТО, ты был русским шпионом.

Хэл стал слушать передачу.

Репортер спрашивал Боуза, где ему удалось достать такую информацию.

– Я не могу вам сейчас сообщить об этом, поскольку это секретная информация. Но я сам лично отвечаю за ее достоверность. То, что у меня в руках, доказывает документально, что Хэйдон Ланкастер, являясь представителем Белого дома в НАТО в самый критический момент для нашей нации, виновен в том, что сверхсекретная информация о вооруженных силах США была передана агентам Советского Союза.

Хэл молча наблюдал, как Боуз отвечал на многочисленные вопросы журналистов. Хотя Боуз и не сообщил об источнике своей информации, но он наслаждался, находясь в центре внимания прессы. Он распространялся об уровне засекреченности этих материалов и большом ущербе для безопасности страны от их потери. Это был его козырь, и он решил использовать его на полную мощь.

Хэл почувствовал внутренний холодок, слушая Боуза. Он не был уверен в том, что имел в виду Боуз, но он был слишком опытным политиком, чтобы понять важность данной атаки и времени, выбранного для нее. Их положение в предвыборной борьбе было очень близким. К тому же Хэл очень удачно выступал в последние четыре недели, о нем тепло писали газеты и журналы, давались удачные репортажи по радио и телевидению.

Теперь Боуз улучил прекрасный момент, чтобы бросить на него тень сомнения – обвинения в левом радикализме подкреплялись подобной информацией.

Но что же за всем этим скрывается? Какие доказательства есть у Боуза, давшие ему возможность организовать общенациональную пресс-конференцию?

Еще до окончания трансляции помощники Хэла были у телефонов и звонили в Вашингтон, в Нью-Йорк, во все средства массовой информации, пытаясь выяснить что-либо о материалах, которые Боуз демонстрировал перед телевизионными камерами. Но никто ничего не знал ни о них, ни о степени их серьезности.

Хэл и Том были вынуждены полтора часа ждать вечернего выпуска новостей. Все прояснилось из репортажа Эн-Би-Си.

– Что касается заявления Эмори Боуза, – сказал корреспондент, – то Хэйдон Ланкастер был дружен с бельгийской секретаршей НАТО по имени Жаклин Бришо, когда сопровождал президента Эйзенхауэра на встречу в верхах в Париже. Специально или по неосторожности Ланкастер передал некоторую секретную информацию о вооруженных силах США молодой женщине. В итоге эти документы оказались в руках советской разведки.

Затем на экране появилась нечеткая фотография молодой красивой женщины.

– Это Жаклин Бришо шесть лет назад, незадолго до появления Ланкастера в Париже, – прокомментировал корреспондент. – Позже мисс Бришо умерла, как заявил сенатор Боуз, «при невыясненных странных обстоятельствах». Пока что Эн-Би-Си не удалось выяснить справедливость обвинений против Ланкастера. Документы, представленные сенатором Боузом, не были показаны журналистам из-за их секретного характера.

Хэл долго и напряженно смотрел на фотографию женщины на экране и выглядел при этом очень задумчивым.

Когда трансляция закончилась, Том Россмэн отправил всех помощников из комнаты и повернулся к Хэлу.

– Послушай, – сказал он с серьезным видом. – Я был тогда с тобой, помнишь? Я один из тех, кто знает о тебе все. Только между нами, что-нибудь подобное было?

Хэл не отвечал. Казалось, что он ушел в себя.

– Эй, – сказал Том. – Если ты не можешь сказать мне, то тогда уж кому?

Хэл посмотрел в глаза своего давнишнего друга. Справедливость слов Тома нельзя было отрицать. Он был организатором его предвыборной кампании и ближайшим другом. Ему можно и нужно было сообщать все, что угодно.

– Ничего подобного не было, – его голос звучал спокойно, но глаза смотрели озабоченно.

– Хорошо, – сказал Том. – Но что ты хочешь предпринять в ответ на это.

Хэл молчал. Это действительно был больной вопрос.

Следующие двадцать четыре часа были самыми плохими из когда-либо пережитых Хэлом.

В то время, как его команда пыталась разузнать что-либо о документах Боуза, ему приходилось защищаться от настойчивой прессы. Такое ему не могло присниться ни в каком кошмаре.

Телефоны в его предвыборной штаб-квартире, в кабинете государственного департамента и дома просто разрывались от звонков. Его помощников, секретарш и бывших коллег по работе беспрестанно атаковали просьбами прокомментировать обвинения против него.

Было ясно, что журналисты почувствовали запах крови. Уже слишком долгое время имя Хэйдона Ланкастера было синонимом популярности, привилегий и окружено ореолом славы. Теперь выяснялось, что из-под ног юного идола уходит твердая почва, поэтому для прессы было сейчас важнейшим делом добить его.

После некоторого колебания Хэл решил не отменять свои выступления перед избирателями. Он держал речь перед членами Коммерческой палаты в Рочестере во вторник, а в среду перед нью-йоркским отделением Демократической партии. Сплетники и журналисты со всей страны собрались на оба его выступления.

Хэл парировал их вопросы твердым и прямолинейным отрицанием. Он с удивлением замечал, что ему непонятно, почему сенатор Боуз не опубликовал свои документы по обвинению. Тогда ему было бы легче доказать абсурдность подобных утверждений. В действительности же этого Хэл боялся больше всего. Но ему не оставалось ничего иного, как только блефовать.

Хэл сознавал, что такая стратегия может срабатывать несколько часов, но не более. Боуз зарядил своей новостью всю общенациональную политическую атмосферу, поэтому к выходным он перейдет в дальнейшее наступление. Можно было отрицать участие в шпионаже, но рассчитывать на победу в выборах не приходилось.

Быстрым доказательством тому послужили результаты опроса избирателей-демократов, опубликованные всеми утренними газетами в среду. Позиции Хэла резко ухудшились, а сама ситуация готовила легкую победу Боузу.

Четверг был просто кошмарным днем. Пока Хэл отбивался от натиска прессы, его помощники пытались выйти на обвинительные документы. Но даже ближайшие сторонники Боуза не знали ничего конкретного.

Странным было и то обстоятельство, что использованные для пресс-конференции документы сенатор до сих пор не передал в департамент юстиции. Это могло быть и хорошей новостью, и плохой. Или Боуз был еще сам не уверен в подлинности документов, или он специально держал в напряжении самого Хэла и журналистов, прежде чем бросить подобную бомбу.

В конце дня Хэл вылетел в Нью-Йорк, чтобы быть ближе к событиям. Он присоединился к Тому и другим членам своей команды в штаб-квартире, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию, а также попытаться определить свою стратегию. Когда они смотрели вечерний выпуск новостей, их взгляды жадно впились в экран телевизора. Сообщения оказались намного хуже, чем они могли ожидать. Боуз дал вторую и более подробную пресс-конференцию, выбрав время как раз перед выпуском общенациональных новостей. Он появился с худеньким низким мужчиной невыразительной внешности, которого представил как брата умершей девушки Жаклин Бришо.

– Мистер Винсент Бришо, – сказал Боуз, – является бельгийским гражданином. Он сам лично знает все обстоятельства, приведшие его сестру к связи с советской разведкой, а также об отношениях между ней и Хэйдоном Ланкастером в Париже. Мистер Бришо приехал сюда, чтобы лично удостовериться в реальности подготовленных мною документов и напомнить господину Ланкастеру о его постыдном поступке.

Мужчина, представленный мистером Бришо, говорил с неясным европейским акцентом, свое вступление он ограничил несколькими словами для прессы. Боуз не разрешил ему отвечать на многочисленные вопросы корреспондентов, да и сам он не собирался что-либо добавить к своему прошлому и подробному заявлению.

Боуза вновь спросили, почему он не опубликует документы по своему обвинению.

– Я передам все документы нужным органам, в нужное время и нужным способом. Конечно же, их получит департамент юстиции, государственный департамент и президент, не говоря уже о ФБР и Центральном разведывательном управлении. Мною будут соблюдены все необходимые законодательные формальности.

Подобная пресс-конференция была репетицией перед настоящими «удивительными откровениями» перед прессой и общественностью, как заметил Боуз. Следовало отдать должное выбору времени для ее проведения.

Чтобы совсем ухудшить настроение Хэла, Боуз показал по телевидению фотографии, на которых был изображен Хэл в обществе Жаклин Бришо на улицах Парижа.

В конце пресс-конференции Эмори Боуз повернулся к телевизионной камере.

– Леди и джентльмены, – заявил он. – Мистер Хэйдон Ланкастер в итоге показал свое истинное лицо. Те из нас, кто в своей политической деятельности стремился доказать американской общественности его антиамериканские идеи и вредность его идей, теперь удостоверились в правильности своей миссии. Я очень рад, что справедливость восторжествовала не слишком поздно. Я призываю мистера Хэйдона Ланкастера встретиться со мной при представителях общественности и опровергнуть мои обвинения, если он это сможет сделать. Если он откажется от такой встречи, то я призываю его отказаться от борьбы за место в Сенате и дать возможность мне и мистеру Ингерсоллу, порядочным американцам, продолжить вдвоем предвыборную гонку.

Затем губы сенатора скривились в иронической улыбке.

– Я предприму дальнейшие шаги с данными документами. Если все подтвердится, то я не дам и цента за будущее мистера Ланкастера в нашей стране.

Пресс-конференция закончилась. Вся уверенность Эмори Боуза отражалась на его лице, он скептически отклонил все дальнейшие вопросы журналистов. Не дав ни одного доказательства, он уже убедил общественность в шпионской деятельности Хэла.

Помощники Хэла разделились на две группы в связи со сложившейся ситуацией. Одни предлагали отрицать все обвинения и требовать доказательств. Другие считали, что Боуз сумел привлечь общественное мнение на свою сторону, поэтому нужно перейти в конфронтационную борьбу с ним. Только такой путь спасения оставался у Хэла.

Хэл внимательно слушал дискуссию своих советников уже более двух с половиной часов. Каждая из групп была по-своему права и убедительна в доказательствах. Впервые Хэл по-настоящему понял всю сложность деятельности политического лидера. Это обсуждение не привело ни к какому результату, а заставило его еще болезненнее относиться к ситуации.

В десять часов вечера Хэл прервал дискуссию и отправил всю команду по домам, сказав, что завтра встреча продолжится. Всем нужно время, чтобы еще раз поразмышлять над случившимся и проанализировать сказанное сегодня.

Оставшись один, Хэл налил себе большой стакан бренди. Но это не помогло. Он вышагивал по пустой комнате, все еще размышляя о ситуации. Он понимал, что сейчас вся его политическая карьера поставлена на карту, а в утверждениях Боуза далеко не все блеф. Необходимо предпринять какие-то действия, чтобы уменьшить влияние Боуза на общественность. И, наконец, надо доказать всем, что кандидатура Хэла не снимается, что ему еще далеко до поражения.

Но как это сделать?

Вдруг Хэл поставил стакан, покинул офис и на такси поехал в свой спортивный клуб на Пятьдесят пятой улице, где сразу же спустился в бассейн. Плавая, он старался отвлечься от всего – и от репортерских вопросов и от настойчивых советов своих помощников.

Выходя из воды, он был физически сильно истощен, но избавлен от панического настроения. Он чувствовал себя готовым трезво рассуждать обо всем – что произошло и что нужно предпринимать.

Он вернулся в офис и подумал о Диане, которая с родственниками была в Саутгемптоне, и о том, что уже давно не звонил ей и не рассказывал обо всем происходящем и о своих планах.

Он снял телефонную трубку и стал набирать номер. Но его рука непроизвольно набрала другой номер, номер, который, сам того не подозревая, он уже давно знал наизусть.

Прозвучало несколько гудков, прежде чем мягкий женский голос ответил ему.

– Бесс? Это Хэл. Хэл Ланкастер.

– Привет, Хэл. Очень рада слышать тебя, – она сразу же узнала его по голосу.

– Хорошо, – с трудом начал Хэл. – Я… Ты видела газеты?

Наступила пауза.

– Да, уже видела, – последовал ответ.

– Мне очень неприятно беспокоить тебя столь поздно, – сказал он, заметив, как его пальцы нервно стучали по крышке письменного стола. – Ты не против выпить со мной сейчас где-нибудь?

Его раздражала некоторая нервозность в собственном голосе. Он чувствовал себя школьником, впервые приглашавшим девушку на свидание.

– А почему бы тебе не приехать ко мне? – спросила она. – Это было бы лучше во всех отношениях. Я объясню тебе, как пройти через черный ход, поэтому тебя никто не увидит. Все-таки для тебя лучше не появляться в баре с женщиной в такое время.

Ее юмор подействовал на него успокаивающе. Голос был уверенным и очень лояльным.

– Спасибо, – ответил он.

– Это я должна благодарить тебя, – поправила она его. – Я очень рада, что ты выбрал именно меня для встречи сегодня вечером.

Он поехал к небоскребу Саттон Плейс и, следуя ее объяснениям, легко нашел незаметный черный ход. Он на маленьком лифте добрался до ее резиденции, занимавшей весь этаж здания. Она поджидала его у лифта, стоя рядом с открытой дверью в апартаменты.

Она выглядела просто восхитительно. На ней была красивая пижама зеленоватого оттенка из нежного шелка, подчеркивающего всю неповторимость ее глаз. Волосы были распущены и лежали на плечах аккуратно уложенными. К ее нежному запаху молодого тела добавлялся запах изумительных духов, неизвестных ему.

Она пропустила его к входной двери и здесь обхватила его руками. На какой-то момент он прикрыл глаза, впервые ощущая ее длинное, стройное тело так близко. Когда он открыл глаза, то увидел за ней апартаменты с длинными диванами, мягким освещением и несколько мистическими картинами на стенах.

Некоторое время они еще стояли в таком положении. Она склонила голову ему на плечо, как будто именно она устала и нуждалась в его силе и поддержке, а не наоборот.

Затем она улыбнулась.

– Тебя не преследовали?

– Удалось оторваться в потоке машин, – ответил он, подыгрывая ей.

– Прекрасно сработал, – вновь улыбнулась она.

Она помогла ему снять плащ и провела в гостиную. Там она выключила все светильники, кроме самого ближнего, и предложила ему виски и воду.

– Так, – сказала она, сев рядом с ним на диван и поджав под себя ноги. – Теперь расскажи обо всем.

Он рассказал ей все о проблеме, насколько сам мог понять и оценить происшедшее. Она молча слушала его, иногда медленно кивая головой.

Когда он закончил свое повествование, она улыбнулась.

– Я очень рада, что ты пришел, – сказала она.

– Я сам не знаю, почему так сделал, – стал он оправдываться. – Я не должен был отягощать тебя своими проблемами.

– Как раз наоборот, – возразила она. – Я очень довольна по эгоистическим причинам. Я хочу разделять с тобой как хорошие времена, так и плохие. Я присоединилась к твоей команде и для хорошего, и для плохого, Хэл. Я рада, что ты подумал обо мне сейчас, когда у тебя проблемы, а не вычеркнул из своего списка.

Он ответил ей улыбкой. Ему хотелось что-то сказать ей, но он не мог найти необходимых слов. Он был поражен тем, насколько нуждался в ней. Ему не был нужен в такой степени ни Том Россмэн, ни кто-либо другой. Он всегда полагался в своей политической карьере только на собственный инстинкт. Но сегодня вечером он примчался за помощью и поддержкой к женщине, которую совсем мало знал.

– Ты выглядишь слишком озабоченным, – заметила она, рассматривая его лицо. – Скажи-ка, Хэл, есть ли во всем этом что-то, из-за чего можно волноваться?

Он очень долго колебался, затем глубоко вздохнул.

– Я знал эту девушку, – сказал он. – Мы встречались с ней. Это происходило в первый год моей работы в НАТО. Мы часто виделись в маленьком мотеле на левом берегу. Но у нас не было ничего серьезного…

Бесс кивнула. Она не была шокирована или огорчена его признанием.

– А остальное? – спросила она. – Дело с документами?

Хэл быстро провел рукой по волосам.

– Я уже ломал себе голову над этим. Девушка работала секретаршей в НАТО. Ее отдел находился далеко от моего. Я не знаю, какие документы она смогла украсть. Если она действительно работала на русских, то во всей этой истории и может быть рациональное зерно. Но я не могу представить, как она могла что-либо получить через меня. Она ни разу не была в моем номере в «Криллоне», ни у меня в офисе. Может быть, иногда я приходил к ней с портфелем, но я всегда следил за безопасностью важных документов. Я не думаю, что она могла что-либо добыть таким способом, – твердо заявил он. – Но у меня не может быть абсолютной уверенности.

Бесс казалась очень задумчивой.

– Итак, люди Боуза нашли что-то об этой девушке, которая уже мертва и не может защищаться, и теперь они используют твои связи с ней, чтобы все повесить на тебя.

Хэл кивнул. Это ему было ясно с самого начала. Затем Бесс вновь стала серьезной.

– Если я правильно поняла тебя, ты не имел контактов с советским персоналом в Париже?

– Нет, мы держались на своей стороне, они – на своей. Я встречал их посла раз или два. И все.

– А фотографии, – спросила она. – Они настоящие?

– Я не думаю, – сказал Хэл. – Мне нужно посмотреть на них ближе, но, кажется, они поддельные.

– Это так, но у тебя была с ней связь. Даже если все можно отрицать, то в данном случае козырь в руках Боуза.

Очень неожиданно для него судьба его политической карьеры стала зависима от сексуальных связей. Эта была не первой и не последней, но решающей для его дальнейшей жизни.

– Хэл, – вдруг спросила она его после некоторой паузы. – Ты какого типа игрок в покер?

Он с удивлением посмотрел на нее.

– А ты как думаешь?

– Ты согласен поставить на карту все, чтобы попытаться раскрыть блеф твоего соперника? – спросила она. – Есть еще шанс выиграть всю партию.

Но у него не было выбора. На кон была поставлена вся политическая карьера. Вдруг он вспомнил себя на войне в Корее, там ему приходилось встречаться с противником на поле сражения и удалось выжить и победить. А почему сейчас должно быть иначе?

– Да, – ответил он. – Я из таких игроков.

– В таком случае нам нужно очень многое обсудить с тобой. Я с самого начала размышляла о том, что можно предпринять в ответ.

Хэл посмотрел на ее стройную фигуру, которая была так близко от него, затем в эти завораживающие глаза необычной глубины.

– Политика – это опасная игра, – сказал он. – Ты уверена, что это тебе нужно?

Ее улыбка развеяла остаток его сомнений.

– Это то, что мне необходимо, Хэл, – ответила она.

XVII

На следующее утро после встречи с Элизабет Бонд Хэл провел свою пресс-конференцию.

Он согласился с предложением Эмори Боуза. Он встретится с Боузом в присутствии общественности и ответит на все его обвинения. Детали этой встречи будут разработаны в ближайшие двадцать четыре часа, а сам разговор произойдет как можно быстрее.

Хэл был сдержанным и даже пошутил, когда приветствовал журналистов.

– Прекрасно, я всегда хотел быть в центре внимания, но в последние три дня вы выполнили план по отношению ко мне за целую декаду.

Затем он вновь стал серьезным. Касаясь сложившейся ситуации, он подтвердил, что жители штата Нью-Йорк, все граждане Америки имеют право знать истинную правду.

Когда короткая пресс-конференция закончилась, репортеры побежали к телефонам.

В течение шести часов была выбрана программа телевидения для встречи с Эмори Боузом. Было решено провести ее в воскресенье утром по «Вашингтон сегодня», ведущим которой был очень популярный обозреватель Фаррел Кейс, а сама программа вместе со «Встречей с прессой» относилась к наиболее острым политическим телевизионным передачам.

Трансляция должна быть прямой. Вначале Эмори Боуз мог высказать свои обвинения и доказательства их, затем слово должно быть дано Хэлу для опровержений, если таковые будут.

Сорок восемь часов до начала прямой трансляции были самыми напряженными для самого Хэла и его помощников. Он сконцентрировался на подготовке к телепередаче. В пятницу утром Том Россмэн вылетел с тайной миссией в Европу, другим советникам Хэл приказал оставаться в штаб-квартире и смотреть программу по телевидению, чем всех очень удивил, ведь они хотели быть с ним рядом для моральной поддержки. Сам Хэл выступил в субботу вечером перед законодателями штата на тему об экономическом развитии и проблемах образования. На вопросы об обвинениях в его адрес он только Кратко заметил, что все покажет воскресенье.

Наступило воскресенье. Все помощники и советники были в необычной панике, а Хэл без сопровождающих поехал на телестудию. Здесь его встретил только что вернувшийся из Европы Том.

В воздухе маленькой студии чувствовалось огромное напряжение. Все телевизионные обозреватели понимали, что сегодняшняя программа войдет в историю воскресных политических передач. Хэл приветствовал Фаррела Кейса, давнишнего приятеля, поудобнее устроился в кресле, и им занялась гримерша.

Программа началась с краткого вступительного слова Фаррела, объяснившего порядок дискуссии.

Затем камеру направили на Эмори Боуза. Он выглядел очень серьезным, каждым сантиметром своего лица выражая патриотизм патриарха Сената. Начал он с более подробных обвинений в адрес своего оппонента. Затем представил Винсента Бришо, брата умершей девушки, главного обвинителя Хэла. Бришо говорил спокойным тоном. Он начал с того, что рассказал, как во время войны его сестра увлеклась русскими солдатами, а затем согласилась работать на их разведку сразу же по окончании войны.

По словам Бришо, его сестра, пользуясь своей молодостью и привлекательностью, устроилась секретаршей в миссию НАТО в Париже. Когда ей нужно было добыть документы, которые не проходили через ее отдел, она использовала таких легкомысленных сотрудников, как Хэйдон Ланкастер. Это он передал ей сверхсекретные документы об американских ракетах на европейских базах.

Винсент Бришо был обеспокоен нелегальной деятельностью сестры и пытался остановить ее. Но она предупредила его, что если он попытается выдать ее, то его жизнь будет в опасности. Вскоре после этого сама Жаклин умерла при «невыясненных и странных обстоятельствах». После ее смерти Хэйдон Ланкастер покинул Париж, получив новый пост на Женевской конференции. А сам Винсент постарался забыть об этой неприятной истории. Но вдруг он узнал, что Хэйдон Ланкастер борется за место в американском Сенате. Его совесть не могла вынести, чтобы такой нечестный и преступный человек стал занимать столь ответственный пост. Поэтому он и сообщил обо всем Эмори Боузу, человеку, имеющему незапятнанную репутацию.

Во время выступления Бришо перед камерой держали фотографии Хэла с Жаклин Бришо на улицах Парижа, одного Хэла в офисе НАТО и в гостинице. Единственное, что отсутствовало во время выступления, так это секретные документы и информация об агентах русской разведки, с которыми сотрудничала Жаклин.

Когда Бришо закончил свое повествование, к камере вновь повернулся Эмори Боуз. Его лицо стало еще темнее и злее. Он поднятым пальцем указывал на Хэла.

– Я прошу этого человека, Хэла Ланкастера, опровергнуть эти обвинения, если он в состоянии. Я прошу его привести доказательства своей лояльности и честности как слуги демократии в нашей стране. Я прошу его доказать всему американскому народу, что он действовал не как настоящий агент русской разведки, а лишь по неосторожности нанес ущерб миллионам своих сограждан. Я прошу Хэйдона Ланкастера доказать, что он американец, и сделать это СЕЙЧАС!

В студии тишина была просто оглушающей. Камеры были направлены на Хэла. Он выглядел спокойным и невозмутимым.

– Я счастлив получить эту возможность для выяснения всей ситуации, сложившейся в последнюю неделю, которая не только наносит ущерб моей репутации, но и отвлекает жителей штата Нью-Йорк от самого важного события – предвыборной борьбы. Я считаю, что должен не только доказать абсурдность обвинений сенатора Боуза, но и пролить свет на истинные цели этой подлой кампании, – Хэл посмотрел в камеру. – Я привел своего гостя для этой программы. Если ведущий не против, то я хотел бы представить гостя. Дамы и господа, это миссис Мари-Клэр Бришо, мать Жаклин Бришо.

Маленькая бельгийка лет шестидесяти была проведена на сцену и села в кресло рядом с Хэлом.

Сам Хэл дал возможность Фаррелу самому задавать вопросы, так как тот уже всем своим видом выражал изумление и живейшую заинтересованность.

– Миссис Бришо, – начал он. – Вы действительно мать девушки по имени Жаклин Бришо?

– Да, – женщина говорила с легким французским акцентом.

– А вы знаете господина Ланкастера, сидящего рядом с вами?

– Нет.

– Ваша дочь работала в НАТО в период с 1951 по 1955 годы?

– Да, сэр. Она работала секретаршей в бельгийской миссии в Париже, потому что, кроме французского, еще свободно владела английским языком.

Во время ответов на вопросы, присмотревшись к женщине, можно было легко увидеть большое сходство с девушкой. По глазам, чертам лица любой мог определить, что это была не кто иная, как мать Жаклин.

– У вас были подозрения, – продолжал ведущий, – что ваша дочь имела связь с русскими агентами или что она украла секретные документы об американских ракетах в Европе?

– Нет.

– У вашей дочери был любовный роман с русским офицером во время войны?

– Не было ничего подобного.

Аудитория стала еще внимательнее. Все видели, что женщина говорит очень откровенно, но она ничего не доказывала и не отрицала.

– Ваша дочь умерла при странных и загадочных обстоятельствах?

Леди покачала головой.

– Жаклин умерла от лейкемии. Она страдала этой болезнью много лет. Впервые этот диагноз поставили еще в школьные годы, но у нее была такая форма, что болезнь развивалась в течение многих лет. Но обострение наступило, когда ей исполнилось двадцать четыре года, а через год она умерла.

– Так вы утверждаете, что в болезни вашей дочери не было ничего загадочного? – вновь спросил Фаррел.

– Совсем ничего. Я захватила с собой медицинскую карту, где описана история ее болезни с одиннадцати до двадцати пяти лет, история ее смерти.

Кейс выглядел очень заинтригованным.

– Миссис Бришо, разрешите задать вам другой вопрос. Сколько у вас детей?

– Двое.

– Хорошо, тогда у вас должен быть еще живой ребенок, я имею в виду вашего сына.

Леди покачала головой.

– Оба моих ребенка умерли.

Наступила шокирующая тишина. Эмори Боуз посмотрел на мужчину, сидящего рядом с ним, затем на миссис Бришо.

– Но, миссис Бришо, – сказал Фаррел. – Это ваш сын Винсент сообщил сенатору Боузу то, что мы сейчас обсуждаем. Что вы пытаетесь этим сказать?

Женщина горько улыбнулась.

– Моя дочь Жаклин имела старшего брата Винсента, но он был убит нацистами в 1942 году, поэтому я и говорю, что у меня нет детей, оставшихся в живых.

Фаррел Кейс выглядел очень сконфуженным.

– Но, миссис Бришо, если у вас нет живого сына, то кто же этот мужчина, давший нам информацию для сегодняшнего обсуждения?

Миссис Бришо посмотрела на мужчину, сидящего рядом с сенатором.

– Не имею ни малейшего представления, – ответила она. После этого события стали развиваться в сумасшедшем темпе. Хэл заверил аудиторию, что фотографии, на которых он изображен с Жаклин, – подделка, затем добавил, что документы, которые, по утверждениям Боуза, были сверхсекретными, официально разрешено публиковать, а мужчина, сидящий рядом с сенатором – Леон Матоун, мошенник, известный полицейским управлениям многих штатов и ФБР. Хэл представил документы, подтверждающие преступную деятельность Матоуна.

Когда прозвучала подробная информация от Хэла, все камеры были направлены на Боуза. С него уже давно сошла его горделивая статность, лицо было бледным и поникшим, а нижняя губа заметно дрожала. Он довольно бессвязно пытался оправдаться борьбой против коммунизма в Сенате.

– Я надеюсь, – продолжил Хэл свое выступление в виде заключительного слова, – что визит миссис Бришо помог нам разобраться во всех обвинениях. Я хотел бы еще немного добавить об истинных причинах случившегося сегодня. Мы переживаем очень болезненный период нашей истории. Мы находимся в каком-то холодном жестоком мире, в котором враг пытается победить нас не внешне, а изнутри. Нам пытаются навязать идею страха и подозрительности, нас призывают следить за своим соседом, доказывать свою лояльность. Но мы, американцы, не можем позволять себя дурачить. Мы, американцы, можем критиковать свое правительство, но мы знаем, что все мы любим свою Родину и желаем ее процветания. Нет на Земле более сильного оружия, чем желание свободных людей оставаться свободными. Потому что свобода не имеет врагов. Но любой враг свободы – самое ужасное зло в мире!

Когда он закончил свое обращение к согражданам, в студии некоторое время стояла тишина. После этой трансляции ни у кого не осталось сомнений в исходе выборов в Сенат. Эмори Боуз уничтожил собственную кандидатуру им же организованной бурей, и отдал Хэйдону Ланкастеру место в Сенате от штата Нью-Йорк, так уверенно занимаемое им шестнадцать лет подряд.

За эти тридцать минут утренней воскресной трансляции был изменен курс Сената, а вместе с ним и лицо Америки.

XVIII

Это был вечер настоящего торжества.

Родственники Столвортов и Ланкастеров организовали совместный грандиозный прием. Несколько сотен гостей, включая представителей большого бизнеса и общественности, прессы и политики, были приглашены в огромный дворец Гарри Столворта на Пятой авеню. Дюжина представителей Белого дома выражали своим присутствием поздравления от самого Эйзенхауэра. Поздравить Хэла и Диану пришли многочисленные члены Конгресса, продемонстрировавшие свое желание сотрудничать с Хэлом по завершении выборов.

Атмосфера большого праздника царила не только потому, что Хэлу удалось выкарабкаться из затруднительного положения, но и потому, что удалось сместить такую одиозную и мощную политическую фигуру, как Эмори Боуз. Если подобное удалось с самим Боузом, тогда возможно абсолютно все в нашей сумасшедшей стране, думали собравшиеся.

Конечно, соглашались все, Боуз сам повел себя неразумно. В своей ненависти к Хэлу он потерял чувство меры. Он даже не проверил информацию, представленную ему, и человека, предложившего ее. Более того, он забыл о том, что у общественности еще свежи воспоминания о цензуре Маккарти.

Но все были слишком рады за Хэла, чтобы тратить время на размышления о Боузе. Прием был организован на широкую ногу и имел огромный успех. Во дворце Столвортов мелькали дружеские лица крепко пьющих политических репортеров и светских леди, могущественных республиканцев и начинающих демократов, друзей Хэла по Вашингтону, влиятельных капитанов бизнеса и респектабельных сенаторов.

Молодость и шарм, излучаемые Хэлом Ланкастером, к которым добавились его новые успехи, сумели примирить старых противников. Все говорило о зарождении совершенно нового мира. Никто не мог забыть заключительных слов Хэла, сказанных им в «Вашингтоне сегодня» и имеющих политические последствия для развития общества. Несколькими словами Хэлу удалось открыть дверь за серым миром «холодной войны», ведущую в светлое будущее, в котором счастливые люди будут просто смеяться над периодом взаимной подозрительности и страха.

Даже в такой праздничный момент Том Россмэн думал о знаменательной фразе Хэла – «свобода не имеет врагов». Он видел в ней не только козырь для победного завершения предвыборной кампании в Сенат, но и для уверенного пути в Белый дом. Том был не только хладнокровным наблюдателем политической жизни в Вашингтоне, но еще и историком. Для него было бы просто непонятно, если бы такой лидер, как Хэл, соединяющий в себе жизненную мудрость и миротворческие способности с обаянием и сексуальной внешностью, в один день не мог бы стать президентом страны.

Но для размышлений об этом было достаточно времени в будущем. А сейчас время празднования и расслабления. Но прием продолжался допоздна, с музыкой и танцами, многочисленными, все еще прибывающими гостями в таком количестве, которого до сих пор не бывало у Столвортов.

В полночь Хэл был совершенно изможден, поэтому он извинился перед собравшимися и уехал домой отдыхать. Более того, сегодня он впервые с начала кризиса увидел Диану, отдыхавшую с кузиной в Саутгемптоне.

Теперь наступило время мужу и жене вдвоем отпраздновать их общую победу.

Хэл держал Диану за руки и о чем-то болтал с ней, пока шофер Столвортов вез их домой. Когда они приехали домой, он сразу же принял горячий душ, завернулся в полотенце и поспешил в спальню, где его ожидала приглашающе разобранная двуспальная кровать.

Диана стояла у входа.

– Я опоздала, мне надо было приехать раньше, чтобы быть рядом? – спросила она.

Он улыбнулся: ведь после их разлуки близость с ней могла только помочь ему вернуться к жизни.

– Это никогда не поздно, – возразил он.

Она прошла через спальню и поцеловала его. Он в очередной раз заметил, что она вновь слишком много выпила. Семейная жизнь и частые появления на публике излишне нервировали ее, поэтому она пыталась расслабиться с помощью алкоголя, но употребляла его намного больше, чем ей было нужно. Он давно уже хотел поговорить с ней на эту тему, но каждый раз отгонял свои беспокойные мысли.

Она пошла в ванную. Ее красота стала еще ярче, думал он, лежа на кровати и ожидая ее возвращения. Из ванной доносился запах очень приятных духов. Дианы не было так долго, что он чуть не заснул, подложив руки под голову.

Наконец она появилась в нежной шелковой сорочке, сквозь которую были хорошо видны ее красивые ноги.

Она легла на кровать рядом с ним. Она ничего не говорила, но он чувствовал послание ее тела, ведь они не занимались любовью почти месяц. Напряженная жизнь во время предвыборной кампании, к которой присоединилась расширяющаяся пропасть между ними, сделали для них занятие любовью более сложным, чем когда-либо. Хэл понимал, что сейчас наступил момент, когда удобнее всего возобновить с женой их обычную физическую близость… Он был слишком долго равнодушен к ней, позволял ей надолго уезжать, а когда она была рядом, то мало уделял ей внимания.

Их волновало и отсутствие детей. Многие думали, что они просто их не хотели. На самом деле все было намного сложнее. К их усталости от напряженной светской и политической жизни добавлялись возрастающие расхождения в их взглядах и меньшее желание физической близости друг с другом.

Сегодня ночью, сейчас, после этого ужасного кризиса, закончившегося триумфом, самое подходящее время, чтобы заняться любовью с женой, независимо от ее настроения, мыслей и желаний, не думая о своих планах на завтра.

Он выключил яркий свет. Затем он чувственно прикоснулся к ее плечам. По-детски нежными пальцами она обняла его руку. Он повернулся поближе к ней и нежно повел рукой по животу и ниже к ее бедрам, затем вверх к ее грудям. Он чувствовал ее огромное желание, дыхание Дианы стало коротким и учащенным. Он видел красивую линию грудей, ощутил резко вставшие соски.

Он стал медленно доводить ее возбуждение до состояния, когда уже нельзя остановиться, хотя знал, что достичь этого довольно сложно. Сегодня ее непроизвольное сопротивление было еще упорнее. Как она отличалась этим от других женщин, которые бросались на него сами, подобно возбужденным животным!

Но иногда у нее происходило полное возбуждение, и от ее страстного нетерпения он получал в такие моменты неописуемое наслаждение. Сегодня он будет с ней очень терпеливым и постарается сделать все от него зависящее.

Он повернул ее к себе, ее руки обнимали его плечи, он поцеловал ее рот. И сразу же почувствовал противный запах водки. Он вспомнил о странных звуках в ванной комнате, значит, у нее были запасы спиртного среди туалетных принадлежностей. Он отвернулся от Дианы, размышляя о том, что его жена пьет водку для храбрости, чтобы заниматься с ним любовью. Он почувствовал к ней сожаление в большей степени, чем отчуждение.

Затем он нежно похлопал ее по щеке.

– Уже поздно, – пробормотал он. – Был очень напряженный уикэнд. Давай лучше поспим.

Она лежала на своей половине кровати и смотрела на него. Он чувствовал в ее взгляде раздражение, непонимание и страх. Наступила длительная и болезненная для обоих пауза. Огромная стена холода разделила их. Он прислушался к звукам городской ночной жизни, доносившимся из-за окна. Его мысли вернулись к событиям прошедшей недели.

Постепенно мысли улетели в совсем далекие времена детства, к Стюарту, маленькой Сибил, летним каникулам в Нью-порте, к занятиям спортом на атлетических полях, запаху лошадей, к мальчишеским фантазиям и юношеским надеждам, к периоду его возмужания.

Какое замечательное время было тогда! Ребенком Хэл чувствовал себя намного сильнее и увереннее. Затем он уже увидел мир взрослых в истинном свете – собрание ленивых, жалких созданий, так мало отличавшихся друг от друга.

Но было одно исключение – это Лаура. Как он стремился к ней, как пытался достичь ее уровня. Она завладела всем его сердцем, всей душой. Каким стеснительным он тогда был, да и нерешительным.

Хэл не знал, сколько прошло времени, прежде чем он ясно понял, что уже не сможет заснуть. Он посмотрел на Диану, ее дыхание было уже ровным. Без сомнения, помогла водка.

Часы над кроватью показывали час ночи. Так рано! В такую раннюю ночь на темных улицах Нью-Йорка могли происходить самые невероятные приключения. Жизнь людей может меняться после таких событий…

Хэл широко открыл глаза, он знал, что больше не будет пытаться заснуть. Было уже слишком поздно для этого. Вдруг его охватила уверенность, что он не останется здесь, рядом со спящей Дианой.

Он осторожно поднялся с кровати, взял одежду и прошел в ванную, чтобы там бесшумно одеться. Хэл вышел из дома, сел в машину и поехал по пустынным улицам города. Он знал, куда едет. Даже удивился, что смог так долго выдержать, не появляясь там.

Машину он припарковал на задней стоянке, через тень от дома прошел в фойе и нажал на кнопку домофона, связывающего с апартаментами. К его удивлению, сразу же ответил знакомый женский голос.

– Это я, – сказал он. – Извини, что беспокою тебя так поздно. Можно мне подняться к тебе?

Без всяких слов дверь открылась, он смог пройти к лифту. Уже оказавшись на ее этаже, он осторожно постучал в дверь, которая моментально открылась.

Бесс поразила его сейчас еще больше своей свежестью, которую излучало ее молодое красивое тело, распущенные волосы, упругие груди, видимые сквозь тонкую пелену нежного шелка ночной сорочки. Ее взгляд был необычайно нежным. Вероятно, она уже давно прочитала его мысли, а ее улыбка была просто ответом на его молчаливый вопрос.

Не говоря ни слова, он вошел, обнял ее и закрыл за собой дверь.

Их первый поцелуй заставил его перевести дыхание. Близость ее упругого тела привела его в состояние приятного возбуждения. Он нежно держал ее тело, давая почувствовать ей через одежду огонь собственного возбуждения.

– Наконец-то, – прошептала она.

– А ты уверена… – услышал он собственный шепот.

Она провела его в спальню. Зная его усталость после этой сумасшедшей недели, она раздела его и уложила в постель, обжигая своими жаркими поцелуями, она раскрыла ему все тайны своего чудесного тела.

В эту ночь они больше не говорили.

XIX

На следующий день у Тесс была встреча с Роном Лукасом в два часа дня.

Рон появился в ее апартаментах с обычной точностью. Он сел на диван и мягко посмотрел на Тесс. Она знала его слишком хорошо, чтобы не заметить за его невозмутимой внешностью улыбку самодовольства. Он был доволен ходом развития ситуации.

– Я горжусь тобой, Рон, – сказала она. – Ты проделал прекрасную работу.

Он кивнул. Он все еще не знал, как ему воспринимать ее комплименты. Но она знала, что ее похвала была для него дороже всего на свете. Она уже сумела заметить воздействие своих слов на него.

– Документы, которые ты дал Матоуну, были основой данной операции. Без них мы бы не могли вовлечь Боуза в такую аферу, – сказала она.

Рон кивнул.

– На всякий случай я держал для подстраховки человека из Бельгии. Но Боуз даже ничего не стал перепроверять.

– Он слишком ненавидит Хэла, а слепая ненависть – не лучший помощник в политике.

Что она запомнила на всю жизнь, так это то, что человек не может защищаться и побеждать, опираясь только на ненависть к другим. Ненависть очень быстро заставляет человека терять контроль над собой. Эмори Боуз оказался человеком, самодовольство и самоуверенность которого погубили его самого. Тесс испытывала даже некоторое сочувствие к нему.

Она с удовлетворением смотрела на Рона. Это была его идея, взять на эту роль не любого мужчину, а человека, уже известного полиции в роли мошенника. Лучшего претендента, чем Леон Матоун нельзя было придумать. Ведь вся идея состояла не только в том, чтобы спасти Хэла, но представить Боуза как можно в более неприглядном виде.

Это было достигнуто. Боуз не только потерял весь свой авторитет в Сенате и партии, он быстро стал посмешищем всей Америки. Свидетельствовали об этом газеты с карикатурами и оскорбительными заголовками.

Победа была достигнута не только благодаря отличному планированию Тесс, но и необычайному обаянию Хэла Ланкастера, который сумел завоевать доверие большинства женщин.

К тому же Рон не мог знать о происшедшем в последнюю ночь, что коренным образом изменило отношение Тесс ко многим жизненно важным вопросам.

Что за любовником был Хэл! Даже сейчас ее тело помнило все его сумасшедшие ласки. Она и раньше догадывалась о его силе, физических достоинствах, но подобного она просто не могла ожидать.

Он занимался любовью с какой-то сладострастностью, неистовостью, которые приятно удивили не только ее тело, но и сердце. Его обнаженное тело достигало ее глубины до такой степени, что она в эти моменты просто не могла ничего воспринимать. Он располагал не только силой, но и какой-то внутренней энергией, которая вела ее от оргазма к оргазму. Раньше она просто не могла и мечтать об этом. Теперь для нее стало совершенно ясно, что Элизабет Бонд, она же Тесс, принадлежит Хэлу не только душой, но и телом. Их взаимоотношения представляли собой что-то гораздо большее, чем ей казалось раньше.

Она посмотрела на Рона.

– А по другому делу тебе удалось что-нибудь сделать? Он открыл свой портфель и достал папку. Он догадался о ее желании и захватил с собой эти материалы. Как хорошо он знал ее!

Она взяла папку и раскрыла ее. Папка была заполнена фотографиями Дианы Ланкастер.

Она была сфотографирована не в одиночестве. С ней везде была женщина. Очень привлекательная молодая женщина, жена нью-йоркского адвоката. До своего ухода из спорта несколько лет назад она была известной всей стране теннисисткой. Фотографии показывали обеих подруг вместе обедающими, едущими на такси, осматривающими витрины магазинов и идущими в маленькую гостиницу.

И в постели.

Фотограф использовал телеобъектив, и снимал из окна дома напротив. Это требовало больших усилий для того, чтобы все подстроить и спланировать. Фотографии были не слишком резкими, но можно было легко понять, что женщины – любовницы.

Тесс закрыла папку и протянула ее Рону.

– Используй их, – сказала она.

XX

– Давай его сюда, Раймонд!

– Швыряй!

– Эй, молокосос! Оставь, это мой!

– Алекс, скажи ему, чтобы он кинул мне мяч!

Черная поверхность игровой площадки была усыпана битым стеклом, камнями и разным другим мусором. Пространство непосредственно перед баскетбольным щитом было кое-как расчищено. От сетки кольца, которая была раньше здесь, на ободе остался лишь жалкий клочок.

Старый, ободранный волейбольный мяч, – очевидно, стащенный откуда-то, – был причудливо разрисован мелками, которыми уличные художники расписывают стены домов и асфальт. Он взвился в серый воздух над головами небольшой кучки орущих и толкающихся ребят, пролетел по крутой дуге и упал в ждущее его кольцо на щите. Приземлился он уже за «аутом» и запрыгал по земле, заваленной мусором, как помойка.

В игре участвовало семеро подростков. Все были темнокожие. Все – сухие как щепки, однако жизненная энергия так и переполняла их. Они резво бегали и прыгали под баскетбольным кольцом, отчаянно пихая друг друга. Достаточно было кинуть один взгляд на их руки и ноги, чтобы понять, что ребята хронически недоедают. И тем не менее они быстро росли. Кости становились все длиннее, голоса готовы были вот-вот сломаться и навсегда утратить детскую звонкость. Ясно было, что пройдет совсем немного времени, и мальчишеские жесты и гримасы сменятся манерной вялостью уверенных в себе городских тинэйджеров. В их организмах конкурировали между собой два противоположных процесса: рост и увядание. Рост от природы, увядание от жизненных условий. Побеждал рост, однако увядание не сдавалось без ожесточенной борьбы и грозило еще напомнить о себе остаточными явлениями уже в период зрелости.

Лаура легко передвигалась по кромке игровой площадки, быстро делая один снимок за другим. Каждый раз она профессионально, почти мгновенно, перестраивала фокус и апертуру на своей «Лейке», неуловимым движением передвигала пленку на следующий кадр и даже заменяла катушки с такой же ловкостью, с какой любой из этих ребят мог бы сорвать обертку с конфеты.

Объектив ее фотокамеры не обращал внимания ни на кого из играющих, кроме одного подростка. Зато за ним он следил неотрывно. Его звали Алексом. В свои пятнадцать лет он был вторым по старшинству в этой компании и безусловно первым по всем остальным параметрам. Он был вожаком. Вот и сейчас он почта неподвижно стоял в самом центре игрового пространства, словно бы олицетворяя собой непоколебимый символ власти. Порой он тихим голосом отдавал команды своим приятелям, взглядом или коротким кивком головы показывал в ту сторону, куда через пару секунд летел мяч. Весь его вид говорил, что его душа уже не лежит к этой «детской игре», что у него есть дела поважнее. Но роль дирижера матча он все же выполнял, так как знал, что никто другой с ней не справился бы.

В своем специальном ящике дома Лаура уже собрала около пятисот фотографий Алекса. Впервые она увидела его четыре месяца назад в парке Морнингсайд, недалеко от Сто тринадцатой улицы, познакомилась и тут же предложила ему стать объектом ее съемки. С того самого времени они стали настоящими друзьями. Она приезжала снимать его так часто, как только могла. Когда это происходило в его районе и среди его приятелей, он разыгрывал из себя защитника.

Его старшей сестре, которая еще в детстве стала проституткой, было теперь семнадцать. Кроме нее, у Алекса было еще две сестренки и брат. Их мать, тридцатидевятилетняя женщина, с тех пор, как два года назад с ней случился удар, все время неподвижно лежала на кровати, спокойно наблюдая, как носятся по дому ее неугомонные дети.

Алекс был глубоко семейным человеком. Отец исчез из их дома много лет назад. Алекс делал вид, что исправно посещает школу – это было бесплатное учебное заведение, которое располагалось на Морис-авеню, 18, – и имел свою «С» с минусом, ни разу не открыв книги и ни разу не снизойдя до ответа на вопрос учителя. В основном же в светлое время дня он шатался по улицам со своими дружками или в одиночестве, «тусуясь», суетясь в округе, воруя и помаленьку реализовывая краденое.

Каждый день он заключал с разными людьми всевозможные пари. Курил «Пэл-Мэл» или «Лаки Страйк», если удавалось «стырить» их с лотка, пил все, что только мог стащить, ежедневно дымил марихуаной, пробовал героин и кокаин и, наконец, по-мелкому торговал «наркотой».

Вырученные в различных делах и делишках деньги он тратил на семью. Каждый вечер он ходил с одной из своих сестер в магазин за продуктами, сидел во главе обеденного стола, как будто строгий отец, учил младших, как прилично вести себя за столом, и терпеливо кормил с ложечки беспомощную мать, не прислушиваясь, однако, к ее стонам и нечленораздельным жалобам на жизнь и свое состояние.

Алекса можно было по-всякому назвать. Но, принимая во внимание те дикие городские условия, в которых он жил, он был просто святым. Его привязанность к семье, к семье, которую не он завел и которую не мог спасти, несмотря на свои отчаянные усилия, была трогательной и достойной внимательного взгляда со стороны. Он с пониманием относился к состоянию матери и нежно ухаживал за ней, за братом же и сестрами следил с терпением, несвойственным для ребят его возраста. Тот факт, что сестрам была уготована почти неизбежная судьба проституток, а брат был обречен войти в одну из уличных банд, нисколько не умалял его любви к ним и никогда не затуманивал его взгляд, когда он смотрел на них. К тому же Алекс был гением. В этом у Лауры не было никаких сомнений. Достаточно было провести с ним пятиминутный разговор, причем на любую тему, как становилось ясно, что он обладает мощным интеллектом и богатым воображением.

Алекса можно было по праву назвать и преступником. Он не понаслышке знал о таких вещах, как ночная кража со взломом, вооруженное ограбление, нападение, вымогательство и прочее. Временами он «сутенерил». Множество раз устраивал поджоги. Единственная причина, почему он ни разу не попал в исправительную школу, заключалась в том, что он был слишком умен, чтобы дать себя арестовать.

В других условиях и при других обстоятельствах Алекс, возможно, мог стать врачом, философом или государственным деятелем. Что до уличных «увлечений» молодости, так у кого ж их не было? Алекс перебесился бы, как и остальные. Его природное мужество и обостренное чувство справедливости, возможно, сделали бы его даже проповедником или общественным деятелем. Он был весь переполнен творческой энергией, благодаря которой со временем мог бы стать неплохим писателем, поэтом или драматургом.

Но было ясно, что Алекс, скорее всего, окончит свои дни в тюрьме. Если не тюрьма, так уличная поножовщина или передозировка наркотика. Не одно, так другое.

И все же его гениальность была «написана» у него на лице, а сквозь линзы «Лейки» казалась еще заметнее. Лаура увидела свет интеллекта в нем в первую же их встречу. С тех пор она уже не отставала от мальчика.

Она старалась снимать его как можно чаще. Нужно было торопиться. Время работало против нее. Алекс взрослел прямо на глазах. Сегодня, например, он был уже выше на два дюйма, чем в первый день съемок. Скоро он перестанет быть мальчишкой. Задорный блеск в его глазах мог погаснуть в любую минуту. Забавная мальчишеская неугомонность также могла исчезнуть. Неумолимое превращение шумного ребенка в мрачноватого, затюканного тяжелой жизнью и бедностью мужика неизбежно совершалось. Каждый день. Каждый час.

Поэтому Лаура никогда не упускала случая его поснимать. Вот и сегодня, несмотря на трудное утро, проведенное за окончанием набросков последней партии моделей, она закинула на плечо громоздкую сумку с фотокамерой и направилась в Бронкс. Ей хотелось сделать сегодня несколько хороших снимков Алекса на фоне его ребят.

Несмотря на загруженность работой, Лаура чувствовала себя сегодня хорошо. И дело было, наверно, не только и даже не столько в том, что ею овладело вдохновение. Просто ее согревало осознание того, что внутри нее зреет новая жизнь и что у нее началась новая светлая полоса в жизни с Тимом.

С того самого дня, когда была подтверждена ее беременность, взаимоотношения с Тимом стали резко улучшаться. Тим окружил ее любовью, заботой и страшно переживал и извинялся за ту ночь, когда ударил ее. Оба понимали, что это нагромождение недоразумений, связанных с ее потерянной запиской и абсурдным приключением в тюрьме с Марией, породило беду, которая была бы немыслима, если бы они оба не находились в состоянии сильного стресса.

Лаура любила Тима. Даже той ночью, когда он ударил ее, у нее не появилось мысли бросить его. Было очевидно, что его захлестнули эмоции слишком сильные, и он не смог с ними справиться. Это были переживания, уходящие корнями в его прошлое, память о котором всегда была для него болезненна. Переживания, от которых он, в сущности, не мог избавиться.

И кроме того, она не побоялась признаться себе, что в последнее время полностью отдалась своему новому увлечению, окунувшись в него с головой, за счет того дела, ради которого он отдавал всего себя, лишь бы помочь ей. Их совместная жизнь только-только начала налаживаться, как Тим почувствовал, что Лаура оставляет его буквально в беде. Сыграли тут свою роль и неблагоприятные явления той тяжкой жизни, которая была у него в детстве и юности. Словом, его тревога переросла в ревность. Он способен был понимать, что эта его ревность просто абсурдна, но ничего не мог поделать с собой: она взяла над ним верх.

Но теперь было совершенно очевидно, что он искренне раскаивался в том, что случилось. К тому же теперь Лаура носила в себе его ребенка. Это было самым убедительным доказательством того, как важна ей их совместная жизнь, как он ей по-прежнему дорог, как она привязана к нему… Теперь ее побочные занятия уже не вызывали в нем бурных переживаний. Главное было то, что она носила его ребенка!

Тим наконец смирился с ее увлечением фотографией, терпел ее постоянные отлучки с камерой на плече и постоянные уединения в темной комнате для проявления пленок. Он изо всех сил старался с пониманием относиться к этому. При каждом удобном случае повторял себе, что ее творческая энергия, которая значила для нее очень многое, должна находить выход так или иначе. Так пусть это будут занятия фотосъемкой. Он делал все, чтобы помочь ей поддерживать на должном уровне «Лаура, Лимитед», чтобы у нее еще оставались силы и время на фотографию. Было решено, что они как-нибудь справятся и с тем, и с другим.

Он и теперь продолжал высказывать свои возражения по поводу ее увлечения, однако уже больше в шутливой манере.

– Ты загонишь себя до смерти, – говорил он. – Посмотри на себя! А теперь взгляни на эту сумку, которую ты прешь на себе через весь Нью-Йорк! Не страшно? Ты износишься до дыр. Успокойся, отдышись. Продолжай, если тебе это так нравится, но полегче, полегче!

Когда он возражал в таком духе, она никогда не прерывала его, давая ему возможность выговориться до конца. Не прерывала, потому что чувствовала его нежность, заботу о себе, которая отзывалась эхом в его словах. Ту самую заботу, которую он проявлял по отношению к ней постоянно, начиная со времени их первой встречи, когда она была швеей. В его шутливых замечаниях также ощущалась тень восхищения ее мужеством, благодаря которому она практически ежедневно взваливала на себя тяжелую сумку и брала курс на Бронкс.

– Доктор предупреждал меня, что я должна вести активный образ жизни, – защищалась она порой. – Это раньше считалось, что беременной женщине лучше все время оставаться в постели. С тех пор медицинская наука далеко шагнула вперед и эти глупости были отменены. Ты же сам это слышал.

– Активный образ жизни – это верно. С этим я согласен, – упрямым голосом продолжал Тим. – Но ты проявляешь излишнюю активность, о которой доктор ничего не говорил. Разве он предписывал тебе с начала беременности разрываться между двумя работами? Он разве советовал тебе почаще гулять по тем районам, где в любую минуту можно запросто расстаться с жизнью?

При этом он улыбался. Однако стоило приглядеться к нему повнимательнее, как становилось совершенно ясно, что он всерьез недоволен увлечением жены. Это сквозило в его взгляде. Он был недоволен, хотя и уважал ее отношение к выбранному делу. В этом Лаура не сомневалась. И хотя Тим не проявлял заинтересованности к ее работе, не просил показать снимки, никогда не обсуждал их с ней, он по крайней мере смирился с ее увлечением как с неотъемлемой частью их совместной жизни, что в любом случае не должно было вбивать клин в их супружескую жизнь, разъединять их.

Лаура и Тим в последнее время были счастливы. Ребенок словно открыл для них обоих двери в новую жизнь, залитую светом и наполненную радостью. Они были готовы, держась за руки, переступить этот порог.

Наконец баскетбольная игра закончилась, и Лаура прекратила съемку. Тут ребята обступили ее со всех сторон и стали подбивать на то, чтобы она «щелкнула» их всех вместе. Она со смехом согласилась и приказала им собраться перед забором из железной сетки, который огораживал спортивную площадку.

Лаура подхватила свою сумку, отнесла ее к забору, затем зарядила в «Лейку» новую пленку и отошла на несколько шагов от группы подростков.

– Так, – проговорила она, глядя в объектив. – Поближе друг к другу, а то кто-нибудь останется в «молоке»…

Самые младшие от радости не стояли на месте, а все крутились, подпрыгивали и менялись друг с другом местами. Алексу пришлось успокоить их строгим окриком.

Через пару минут ребята встали именно так, как хотела Лаура. Алекс был в центре группы, на первом плане.

Лаура неподвижно застыла перед ребятами, нацелившись на них объективом своей камеры.

Внезапно руки ее дрогнули и ослабли…

– Секунду, – извинилась она, подняв руку. Автоматически, повинуясь необъяснимому импульсу, она опустилась на одно колено. В джинсах и кожаной куртке она выглядела сверстницей этих ребят. Несмотря на то, что это, в сущности, были еще дети, она была меньше их, тоньше…

Она опустила глаза в землю, словно пытаясь опереться о нее своим взглядом. Затем снова навела на переминавшихся с ноги на ногу ребят объектив камеры.

– Ну давай, Лаура! – крикнул один из них. – Сколько еще ждать-то?

– Прошу прощения, – слабым голосом проговорила она. – Я…

Вдруг по ее лицу мгновенно разлилась смертельная бледность. Голос у нее пропал, и она не смогла закончить фразу. В следующее мгновение она почувствовала, что теряет равновесие.

Алекс оттолкнул сидевшего перед ним приятеля и бросился к Лауре.

Однако он опоздал. Она упала лицом вниз прямо на землю, накрыв своим телом камеру. Когда он добежал до нее, Лаура уже была без сознания.

Спустя час все было кончено. Обессилевшая и выжатая как лимон, Лаура неподвижно лежала на постели родильного отделения медицинского центра «Монтефиор» в Бронксе. Сквозь пелену, стоявшую перед глазами, она равнодушно наблюдала за передвижениями медсестры по палате, две стенки в которой были прозрачные. По обе стороны от Лауры лежали женщины. Они улыбались.

Это и понятно – родильное отделение.

У Лауры же…

Ребенок умер.

Вот и все. Так просто.

Врачи реанимации, собственно, выполняли роль почти что статистов. Работа врача при выкидыше обычно ограничивается чисткой, наблюдением за деятельностью жизненно важных органов и за тем, чтобы больная не потеряла слишком много крови.

Ей сказали, что ей очень повезло, что она в момент операции была без сознания.

У Лауры было как раз иное мнение. Она жалела о том, что ничего не видела, не чувствовала и не знала. Если бы она прошла через эту боль с открытыми глазами, ей, наверно, было бы легче. А получилось все как-то нереально. Еще час назад ребенок был жив и радовался вместе с матерью жизни, потом она заснула, а когда проснулась, то ребенка уже не было…

Доктор Энсор специально примчался из своего офиса в центре города в эту больницу, чтобы возглавить уход за пациенткой. Он решил, что она должна будет остаться в палате на ночь. Теперь ей спешить было некуда и незачем.

Она очнулась как раз тогда, когда он входил в палату. С первого взгляда на Лауру он безошибочно определил, что она страшно переживает.

– Лаура, только не начинай, ради Бога, возлагать вину за то, что случилось, на себя, – предупредил он ее. – Ты, наверно, думаешь, что довела себя до этого большими нагрузками? Вот и ошибаешься. Я уверен, что работа твоя не имеет к этому никакого отношения. Такое случается со многими женщинами. Твоей вины тут нет…

Она схватила его за руку и тихо проговорила:

– Ты знаешь, за что я себя виню. Он легонько похлопал ее по руке.

– Понятно, – сказал он. – Об этом тебе тоже нечего беспокоиться, это я заявляю тебе как врач. Я провел самое тщательное обследование. Аборт, который ты перенесла, был произведен очень квалифицированным специалистом. Никаких повреждений я не обнаружил. У тебя будет много детей, Лаура. Столько, сколько тебе захочется иметь. Вот увидишь. В следующий раз мы будем вести себя более осторожно, разумеется, но учти: оснований для пессимизма нет никаких. То, что с тобой случилось, – вещь необъяснимая. Перед гинекологами и акушерами стоит очень много вопросов, на которые медицинская наука ответов пока не дала. Главное сейчас – не начинать обвинять во всем себя. Пользы от этого не будет, а вред возможен очень серьезный, если ты подорвешь свое психическое равновесие. Вышла осечка, Лаура, вот и все. С кем не бывает? Ты веришь мне?

Она утвердительно кивнула. Впрочем, не столько для того, чтобы успокоить себя, сколько его. Она хотела, чтобы он поскорее ушел и оставил ее наедине со своей болью. В душе она казнила себя так, как будто ребенок родился в срок, но родился мертвым. И хотя на самом деле все было по-другому, ей не становилось от этого легче. Ей казалось, что сама смерть обосновалась в ее матке, на стенках которой остались шрамы от того давнего аборта. Смерть вцепилась в ее чрево своими железно-ржавыми когтями шесть с половиной лет назад и с тех пор ни на секунду не ослабляла хватки. Она просто до времени дремала в ней, но теперь вновь воспряла, чтобы отнять у Лауры новую крохотную жизнь, зачатую ею, лишить ее последних надежд.

Понимая ее состояние, доктор перед уходом дал Лауре сильное успокоительное. Она очень хотела дождаться Тима, который должен был вот-вот прийти. Но лекарство вместе с ее переживаниями и депрессией ввергло ее в состояние беспамятства.

Она не сопротивлялась своему организму, когда поняла, что внешний мир начинает терять перед ее глазами четкие очертания. Наоборот, ее посетило душевное облегчение. Ни о чем больше не думая, она провалилась в глубокий сон.

Тим появился в больнице в шесть тридцать.

Он находился за городом – навещал одного торговца в Нью-Хейвене, когда по телефону узнал о печальных новостях. Давка и пробки на дороге задержали его на пути в город почти на два часа. Отчаянно ругаясь, он вынужден был играть в эту идиотскую игру с бесконечными остановками и мелкими рывками вперед, а в это самое время его жена, обессиленная операцией, лежала в незнакомой больнице всего в нескольких милях от него.

Когда он добрался до места, доктора Энсора уже и след простыл. Дежурный врач объяснил Тиму, что произошло. Первые же слова повергли его в состояние полнейшего отупения и оцепенения. Далеко не сразу он понял, какая именно беда обрушилась на его семью. Его захлестнуло сразу множество переживаний, однако на первый план вышла тревога за Лауру.

Его провели в ту палату, где она лежала, огородили от остальных больных ширмочкой и оставили наедине с женой. Уходя, медсестра предупредила его о том, что он может оставаться здесь только до окончания приемных часов.

– Она все равно сейчас спит, – сказала медсестра. – До утра не проснется, можете быть уверены. Я бы вам посоветовала отправляться домой и самому хорошенько отдохнуть. Приходите завтра, когда она проснется…

– Я совсем немного посижу, ладно? – попросил Тим. Оставшись наедине с Лаурой, он сочувственным взглядом окинул всю ее маленькую фигурку, скрывшуюся под одеялом, затем его взгляд задержался на ее бледном, уставшем лице. Он смотрел на нее и пытался представить себе ту скорбь и боль, которые овладели ею, когда она узнала о том, что с ней стряслось. Он мог это представить.

Тим твердо решил сделать все от него зависящее, чтобы убедить ее в том, что во всем этом не было ее вины, что их жизнь – это открытая в самом начале книга, что он по-прежнему любит ее.

Он старался не сосредоточиваться на болезненных мыслях, рождавшихся в его голове. Вместо этого он вспомнил, какой счастливой выглядела Лаура все последние недели, как он сидел на диване в их гостиной и держал ее голову на своих коленях, легко прикасаясь к ее животу. Он вспомнил о том, с какой радостью готовился к таинству рождения нового человека.

Еще в те давние дни, когда он только влюбился в Лауру, ему казалось, что она лучше любой другой предназначена для того, чтобы рожать красивых детей. Это ощущение складывалось из целого ряда вроде бы разрозненных и никак друг с другом не связанных обстоятельств. Например, свежесть ее юбок. Ее нежная белая кожа. Тепло ее женского тела под облегающей одеждой. Ее проворные пальцы. Все это в совокупности почему-то говорило ему, что она создана, чтобы быть Матерью. И это была та самая Лаура, которую он полюбил. Та самая Лаура, которую он чуть было не потерял во время недавнего мучительного периода в их семейной жизни. Та самая Лаура, которую он вновь обрел, когда стало известно о ее беременности. Тогда его охватила просто безумная радость, о которой теперь он мог лишь вспоминать…

Он и сейчас старался в мыслях не упрекать ее за изматывающие организм «побеги» из дома в Бронкс с тяжелой сумкой на плече. Он старался не думать о том, что беда застала ее именно тогда, когда она была на этих опасных улицах в обществе несовершеннолетних хулиганов…

Ведь он столько раз пытался отговорить ее от этого увлечения фотографией, которое засасывало ее, как наркотик. Но она не прислушивалась к доводам разума. Что было делать? Казалось, в мире просто не существует такой силы, которая смогла бы оторвать ее от фотокамеры.

Но даже доктор не подумал всерьез о том, какое пагубное влияние постоянные перегрузки могут оказать на ее слабый, хрупкий организм! Он не говорил ей, чтобы она успокоилась, остепенилась, хотя бы на самое ответственное время.

Возможно, действительно никто не виноват в том, что случилось. Возможно, это был последний удар злого рока, который с самого начала не давал им спокойно и счастливо жить вместе, постоянно выстраивал между ними невидимые стены, воздвигал препятствия на пути к счастью, когда они были от него в каком-нибудь шаге.

Им казалось, что с рождением ребенка все окончательно наладится. Ее беременность была сродни божественному чуду, которое развеяло все его сомнения и подозрения. Она так долго медлила с этим, ее привязанность к нему и их совместной жизни порой приобретала столь неясные очертания, что не было ничего удивительного в том, что в какой-то момент в нем стали шевелиться сомнения. К тому же у нее появились интересы – та же фотография, – которые явно отдаляли ее от него и от дома.

Благодаря беременности все его сомнения и подозрения прекратились. И вот теперь нужно все начинать сначала.

Завершив эту мысль, Тим поднял взгляд на стену и заметил приколотую к ней историю болезни.

Он украдкой поднялся со стула, быстро оглянулся на дверь, убедился в том, что медсестра далеко, и, протянув руку, осторожно снял медицинскую карту с крючка.

Она насчитывала несколько страниц, заполненных небрежным почерком врача. Тиму трудно было разобрать эти каракули. Он стал поспешно пролистывать карту, смутно надеясь на то, что сможет отыскать объяснение, ключ к той беде, которая постигла Лауру, его и их ребенка.

Вдруг его внимание привлекла одна из записей.

«Предыдущая беременность была прервана вынужденным абортом в январе 1952 года.

Несмотря на то, что операция производилась не в стационарных условиях, у пациентки не было ни кровотечения, ни инфекции, ни каких-либо других остаточных неблагоприятных последствий. Связь между абортом и вынужденным прерыванием настоящей беременности определенно не просматривается».

У Тима перехватило дыхание. Он перечитал эту запись еще раз. Глаза его широко раскрылись. Земля, казалось, набирая обороты, стремительно закружилась у него под ногами. Он весь оцепенел. Руки крепко сжимали жесткую карту.

Аборт…

Это нехитрое слово копьем вонзилось ему в мозг. Он перевел взгляд с карты на спящую жену, затем снова на карту.

Аборт…

Внутри Тима что-то оборвалось и затихло. Ему стало холодно, зябко. В глазах потемнело. Оцепенение родилось где-то в его животе, опустилось по ногам до самых подошв, затем стремительно поднялось по позвоночнику и, наконец, ударило в самое сердце. Оно оледенело. Мозг затмил страх. Ему стало трудно дышать. Впрочем, он сейчас не обращал на это внимания. Может, он вообще перестал дышать…

Аборт!

Он еще раз взглянул на дату, указанную в той записи. Значит, шесть лет назад. За год до того, как они вообще познакомились. За год до того знаменательного дня, когда в результате жизненных перипетий он поднимался по лестнице в ту маленькую квартиру, где она занималась шитьем.

С первого дня их знакомства он окружил ее заботой, прочным щитом, ограждавшим ее от мирских несправедливостей, от ее собственных слабостей… Но это случилось за целый год до их встречи. Он еще не знал Лауру, а какой-то мужчина уже был с ней и выпустил в ее лоно струю своего поганого семени. В ее чреве был зачат ребенок, и она уничтожила эту жизнь. Аборт!

Постепенно внутренняя боль Тима переросла в черную, безумную и ослепляющую ярость. Внешний мир стал затуманиваться перед его глазами. Он уже не мог сосредоточиться ни на тихо спящей женщине, ставшей такой далекой и такой неузнаваемой в своем беспамятстве, ни на белых простынях, ни на тускло-серой палате, ни на мертвом коридоре, который тянулся за прозрачной стеной. Внутри него произошел ужасающий взрыв, от которого померк и развалился на бесформенные куски этот враждебный, бессмысленно жестокий и несправедливый, убийственный внешний мир.

Ребенок Тима умер. Женское чрево, которое должно было стать его первым домом – самым главным и самым уютным, исторгло его как нечто недостойное жизни. Тем самым частично был истреблен и сам Тим, и кровь его предков. Все это было жестоко убито безо всякой причины, развеяно в пыль, уничтожено невидимой рукой, которая однажды запятнала нежное тело его возлюбленной, испоганила его своим прикосновением.

Боль, невыносимая сама по себе, разрывавшая его сердце, заставляла его еще и думать о крушении всех его надежд, крушении его семьи, его будущего. О крушении всего того, во что он верил, что считал в своей жизни дорогим и близким. Каждой клеточкой своего тела он ощутил триумф смерти над жизнью, торжество измены над любовью.

Теперь ему стало все понятно. Теперь тайна раскрылась ему. Та страшная тайна, которая подтачивала его счастье все эти годы. Годы сомнений и борьбы за любовь.

С хладнокровием, которое удивило его самого, Тим прикрепил медицинскую карту обратно на стену над кроватью Лауры. Затем он опустил глаза на свою жену. В его взгляде сквозил страшный приговор. В его свете она предстала перед ним такой, какой он ее никогда не видел. Теперь ему была открыта истина, которую она так долго и так ловко скрывала от него, которую ей удавалось прятать от него даже на супружеском ложе… Но она оказалась недостаточно хитрой. Вышла промашка, и он ею воспользовался. Тайна перестала существовать для него. Теперь он знал все. И сила этого знания, которая пробивала сейчас себе путь в тайниках его души, однажды обрушится на нее.

Он медленно поднялся со стула, подхватив с его спинки свой пиджак, и вышел из палаты, оставив за своей спиной безмятежно спавшую Лауру.

XXI

Диана находилась в зеленой комнате городской телевизионной студии и ждала момента, когда начнется ее интервью, которое должно было быть записано для выпуска вечерних новостей.

На ней был классический костюм «нореаль». Просторный, с красивыми линиями. В дополнение к нему было несколько ниток жемчуга и жемчужные сережки. Она была элегантна, естественна и вполне соответствовала приличествующему для нее имиджу светской дамы, которая выбрала в середине дня минутку для того, чтобы непринужденно поболтать с прессой.

Она наперед знала, как будет проходить это интервью. Ее спросят, какое участие принимает она в кампании по избранию Хэла в Сенат, чем помогает, за что отвечает. Какие у нее уже есть планы в связи с намечающимся переездом в Вашингтон. Чем она больше всего восторгается в своем муже и гордится после его великолепного появления в программе «Вашингтон сегодня».

Теперь, когда шансы Хэла быть избранным заметно увеличились, ее просто закидывали предложениями о подобного рода интервью. Никто уже не сомневался в том, что вскоре она станет самой красивой в Штатах женой сенатора, звездой Вашингтона и славной представительницей нью-йоркского общества в политическом мире всей страны. В связи с этим журналисты охотились за ней ничуть не меньше, чем за самим Хэлом.

Диана попыталась выбросить из головы все посторонние мысли и сосредоточиться на ожидавшемся с минуты на минуту интервью. В течение всего последнего часа она отчаянно боролась с тем эффектом, которые оказали на ее организм принятые двести миллиграммов эквинила и два стакана водки. Она чувствовала себя фигуристкой, которая ступила на коньках не на лед, а в слякоть. Предательский препарат, благодаря которому она должна была прийти готовой к серьезному испытанию, ожидавшему ее впереди, наоборот стал отнимать у нее последние силы и провоцировать страх перед интервью.

Со времени той ночи, которая последовала за шоу «Вашингтон сегодня», жизнь Дианы сорвалась с наезженной колеи. Когда Хэл оттолкнул ее столь неожиданно и резко в тот самый момент, когда они уже подошли к акту любви, она поняла, что произошло нечто страшное. В ту минуту она потеряла последнюю толику самоуважения. Она заподозрила, что он угадал ее состояние, а может быть, даже нашел бутылку в ванной…

Как бы там ни было, а ей стало совершенно ясно, что он не хочет ее. В самом факте его отказа от ее тела содержалось что-то жалкое и презрительное. Проснувшись на следующее утро, она обнаружила, что лежит в постели одна.

С того дня ответственность ее положения жены кандидата в сенаторы утроилась, а ее способность нести эту ответственность так уменьшилась, как никогда прежде. У нее создалось впечатление, что она окончательно разошлась с Хэлом во всем. А в это время их со всех сторон приветствовали как идеальную пару.

Ложь теперь стала невыносимо давить на Диану. Она всю свою жизнь лгала, но почему-то надеялась, что, став ее мужем, Хэл положит конец ее обману и самообману.

И он помогал ей удерживаться в рамках. Но теперь… Теперь у нее остались только водка и транквилизаторы, которые дарили ей весьма сомнительные удовольствия, зато дань за них требовали непомерную. Они давали опору ее ногам, но она-то хорошо знала, что эта опора больше смахивает на зыбучие пески. Они обеспечивали ей голос, которым она могла отвечать на вопросы интервьюеров, этих противных, ухмыляющихся молодчиков. Но в этом голосе стало много осечек, проглатывания звуков, запинок… Все это Диана видела как на ладони. Это ее ужасало. Но еще больше ее ужасала мысль о том, что это, возможно, видно не только ей, но и окружающим…

Транквилизаторы были ее излечением и ядом, благодатью и проклятьем. Она бы на все пошла, лишь бы бросить их и зажить снова нормальной жизнью…

Впрочем, она понимала в глубине души, что никогда не жила нормальной жизнью. Ей не к чему было возвращаться. Обман и самообман стали самой тканью ее существования. Определенно, ей не к чему было возвращаться…

Теперь вот и Хэла рядом с ней не было. Она томилась одиночеством.

До интервью оставалось пять минут. Она огляделась вокруг в этой зеленой комнате. Заваленные журналами столы, продавленные диваны, успокаивающие сюжеты постеров на стенах – картинки для туристов, тусклый кофейник, тарелка с печеньем. Она давно была знакома с зелеными телепомещениями. Они всегда угнетающе действовали на ее психику. Продюсеры, казалось, извлекали какое-то странное удовольствие, даже не пытаясь придать таким комнатам хотя бы легкий намек элегантности. То, что появлялось на экранах телевизоров, по сути было чистой и грубо сработанной иллюзией. Все, что располагалось за кадром телекамеры, было грязно, разбито, раскидано, тускло, выглядело убого и отвратительно. Как будто специально.

Диана от нечего делать потянулась к одному из журналов, когда раздался стук в дверь. Она ответила. Тогда дверь приоткрылась, и в образовавшемся проеме показалось прыщавое лицо курьера телестудии.

– Миссис Ланкастер? – спросил он.

– Да.

– Вам пакет, мэм.

Он вошел в комнату и передал ей из рук в руки жесткий большой конверт. На нем не было ни почтовой марки, ни обратного адреса, только ее имя, выведенное крупными печатными буквами.

Курьер ушел, даже не попросив ее расписаться в получении.

Смущенная Диана распечатала конверт, думая, что это как-то связано с передачей.

Как только содержимое посылки выпало ей на колени, у нее перехватило дыхание.

Обнаженные груди Линды Престон переливались солнечными бликами на увеличенном – восемь на десять[1] – фотоснимке. Характерно было то, что эти груди прижимались к грудям самой Дианы. Обе женщины сплелись телами в тесном объятии на скомканных простынях кровати в гостиничном номере. Линда лежала поверх Дианы, ее бедра и ляжки подчеркивались причудливой игрой света и теней. Губы Линды были раскрыты и поглощены губами Дианы. Это был страстный, жадный поцелуй.

Судорожно вздохнув, Диана швырнула снимок обратно в конверт. Она резко обернулась по сторонам и про себя поблагодарила свою счастливую звезду за то, что никого, кроме нее, в зеленой комнате не было.

Затем, украдкой, она еще раз взглянула на фотографию. В конверте лежало еще несколько снимков. Все столь же откровенные, как и первый. Фотографии от увеличения потеряли в качестве, но все равно были красноречивыми и даже художественными в подробном изображении «запрещенных» отношений между женщинами. Диана и Линда были сняты в самых томных позах своей любви. Руки и ноги их страстно переплетались, губы, языки, пальцы блестели от любовной влаги, лица были искажены вожделением, зрачки глаз расширены от восторга созерцания взаимной наготы.

Диана с остервенением швырнула фотографии обратно в конверт. Она поднялась было на ноги, но почувствовала головокружение и вынуждена была сесть обратно. Со страхом она вспомнила об интервью и подумала о том, сколько времени у нее осталось. Сколько минут? А может, уже секунд?..

Вот сейчас продюсер войдет в комнату, чтобы отвести ее в студию, увидит конверт, лежащий у Дианы на коленях, выражение ее лица и…

Она несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь успокоить нервы и избавиться от безотчетного ужаса. Затем она тщательно просмотрела содержимое конверта, надеясь найти какою-нибудь записку или письмо.

Ничего подобного там не было. Что все это значит? Чего от нее хотят? Чего добиваются? Кто мог это сделать?

Кто посмел так обращаться с ней?

Наконец она решила обследовать сам конверт. Она разорвала его по линиям сгиба, и на внутренней стороне увидела то, что искала.

На жесткой бумаге черным толстым маркером было выведено три слова:

Жди моего звонка.

Диана зажмурилась так сильно, как только могла. У нее даже навернулись слезы. Однако от кошмара этим отделаться не удалось.

Одинокая слеза медленно покатилась по щеке…

Через минуту Диана поднялась со стула и, выйдя из зеленой комнаты, направилась к дверям выхода из телестудии.

Она ушла отсюда, даже никого не поставив об этом в известность.

XXII

Ежедневное издание «Женская одежда», 1 июля 1958 года

«Лаура Блэйк снова побеждает!

Второй год подряд Лаура Блэйк становится обладательницей знаменитой премии «Критикс Соти», которой награждаются американские художники-модельеры за самую оригинальную работу.

Миссис Блэйк, чей салон «Лаура, Лимитед» за несколько последних сезонов уже успел стать международной сенсацией, приняла премию на торжественной церемонии, устроенной в «Уолдорф-Астории» вчера вечером. Присутствовало много ее коллег из разных стран мира, журналисты, пишущие о моде, а также представители торговых кругов.

В своей торжественной короткой речи миссис Блэйк особо поблагодарила своего мужа Тима Райордана, за его неустанную работу по развитию и расширению фирмы «Лаура, Лимитед», которая за относительно небольшое время успела превратиться из маленького магазинчика в Гринвич-Виллидж в престижный и знаменитый салон моды.

– Да, я выиграла второй раз подряд эту известную премию, – сказала миниатюрная художник-модельер, – но это произошло исключительно благодаря Тиму, потому что он придавал мне решимости, он вдохновлял меня на труд, о котором я раньше и мечтать не могла. В награду за это я подарила Тиму свою любовь. Я люблю его, и пусть знает весь мир о том, что он всегда может рассчитывать на мое неумирающее восхищение и благодарность».

Тим Райордан не дотрагивался до своей жены в течение двух месяцев.

Все это время он со стороны наблюдал за нею. Наблюдал за тем, как она поправляется после неудачной беременности, избавляясь от подавленности своим горем, но оставаясь встревоженной и неуверенной в том, что брак ее и теперь прочен и сама она крепко стоит на ногах. Наконец, она вышла из депрессии после выкидыша и стала той женой, какую он знал прежде. Но теперь ее настолько сильно угнетал страх, вызванный странным поведением мужа и его уединенными размышлениями, что она окунулась в работу с таким отчаянием, словно хотела позабыть обо всем на свете и спрятаться от ужасного мира.

Тим, впрочем, не являлся сугубо сторонним наблюдателем этих превращений. Он хоть и сдержанно, но участвовал в каждой стадии этого постепенного возвращения жены к жизни. Он говорил ей правильные слова, правда, без искренней теплоты. Он окружал жену комфортом, баловал ее, ободрял, правда, без любви.

И он избегал близости с ней.

Недели проходили, и он видел, как отчаянно она продолжает борьбу с горем, как неутомимо ищет выход из жизненного тупика, в который ее загнали скорбь и чувство собственной вины после потери ребенка. Он видел, как возвращается к жизни ее ослабевший после выкидыша организм, как наливается силой и соками ее тело. Он видел, с какой жадностью она хватается за работу.

Постепенно она окончательно оправилась от перенесенного – по крайней мере, физически – и стала ожидать возобновления прежних взаимоотношений с мужем.

Когда они были вместе, он чувствовал, насколько внимателен и пристален ее взгляд, скользящий по крутым, выдающим мощь, изгибам его тела. Когда она заговаривала с ним, в ее голосе вновь понемногу начинали