/ / Language: Русский / Genre:dramaturgy

Камни его родины

Эдвин Гилберт

Книга американского писателя Э. Гилберта об искусстве и людях искусства в соверменном мире. Роман построен как цепь эпизодов из жизни трех молодых людей. Шаг за шагом автор прослеживает путь своих героев, которые появляются в романе студентами-выпускниками архитектурного факультета Иельского университета и покидают его зрелыми людьми, убеждения и принципы которых вполне сформировались. Книга воспринимается как увлекательный роман об Америке середины двадцатого столетия.

Камни его родины.

Предисловие

...в любой момент она (архитектура) должна воплощать в себе стремления человечества. Египетские пирамиды и французские соборы были именно таким воплощением, предельно адекватным. Но этого мало: каждый дом и каждый, самый скромный, коттедж должный выражать чаяния людей.

Эро Сааринен

...в обществе будущего на первом месте должны быть люди: жтим оно будет отличаться от машинного века, забывшего о человечности.

Ван Вик Брукс

...ибо критерий красоты – радость, которую она дарит.

Клод Брэгдон

Часть I. Фундамент.

1

Рафферти Блум, рослый молодой человек в ослепительно яркой рубашке цвета спелого граната, шел по Хай-стрит в Нью-Хейвене, и в душе у него все улыбалось. Собственно говоря, радоваться было нечему, скорее наоборот. Но этот апрельский день, брызжущий зеленью, синевой и янтарем, пробудил в нем самые нелепые надежды. Славный денек, денек на славу!

Он держал в руке кисть винограда и, отправляя в рот одну за другой бледно-зеленые ягоды, смаковал сладкий, отдающий вином сок. Услышав бой часов на башне Харкнес-Тауэр, он замедлил шаги и не спеша побрел дальше, держась в тени вязов, приветливо поглядывая по сторонам и чувствуя нежность ко всем прохожим.

Сегодня его временная работа в архитектурном бюро пришла к концу, но это его не обескуражило: он был твердо уверен, что в день, исполненный такого страстного ожидания, ему непременно должно повезти. Чего же он ждет? Он знает чего.

Правда, чаще всего это случается с другими, но в такой день может случиться и с тобой. Вдруг тебе приносят желтый конверт, а в нем лежит телеграмма за подписью председателя жюри, который сообщает, что на конкурсе Национальной ассоциации американских инженеров-строителей твой проект удостоен первой премии.

Конечно, надеяться на это, доверять своему предчувствию было бы по меньшей мере безрассудно; человеку, который всю жизнь будет иметь дело с такими сугубо прозаическими вещами, как спрос и предложение, глубина слоя промерзания и рельеф местности, фанерные шаблоны и стальные балки, не пристало серьезно относиться к нелепым приметам и предчувствиям, навеянным этим необыкновенным весенним днем. Не пристало, несмотря на то, что, в сущности, он имеет право на подобное безрассудство: он унаследовал его от матери, Джулии Рафферти Блум, напичканной всевозможными страхами и суевериями...

Впрочем, дело тут совсем не в суеверии. Правильнее, точнее было бы назвать это томлением. Такие вот весенние дни созданы не для одиночек вроде него, а для влюбленных, и он понимал, что сегодня ему было бы мало даже желтой телеграммы: существует ведь еще и давнишняя мечта, настойчивые поиски, желание встретить, найти ту единственную девушку, без которой вся его жизнь, все стремления останутся незавершенными, как дом без крыши.

Только не нужно смешивать лихорадочную неудовлетворенность, которая так донимает его сейчас, с весенним волнением, столь обычным у молодых людей. Потому что он, Рафф, всегда был такой, почти всегда. Просто сегодня необыкновенный, прямо-таки пьянящий день, и всего чувства обострились, стали удивительно отчетливыми. То же самое было с ним в Сэгино, штат Мичиган, когда он, совсем еще мальчишкой, вдруг ощутил неодолимую потребность строить, участвовать в строительстве. Он стоял тогда на тротуаре и смотрел, как на соседнем участке возводят дом, вдыхал незабываемый сладкий аромат высушенной солнцем древесины, следил за неторопливыми, размеренными движениями плотников и за тонкими струйками опилок, брызжущими из-под ножовок, наблюдал за человеком в белом фартуке, который прибивал обшивку, вгоняя гвозди один за другим с такой точностью и стремительностью, какие встретишь разве что у музыкантов в оркестре...

И потом, из года в год, где бы он ни находился, в такие дни, как сегодня, его вновь охватывала томительная тревога. Да, где бы он ни находился: будь это двор архитектурного колледжа в Энн Арбор, или огромное бюро видного детройтского архитектора, в котором работала добрая сотня чертежников, или мрачный, грозящий гибелью лес под Ахеном в Германии весной 1944 года, или куда более уютная и милая его сердцу чертежная Эро Сааринена[1], где он работал прошлым летом. И то же чувство он испытывал этой весной здесь, в Нью-Хейвене, поглядывая на улицу из готических окон Уэйр-Холла.

Теперь он шел по Хай-стрит, и чувство это владело им с особенной силой; отсюда и нелепая красная рубашка, которую он купил непонятно зачем, – разве что в виде дурацкой компенсации за потерю работы в местной архитектурной конторе, где ему платили два доллара в час; отсюда и безрассудная надежда получить первую премию на конкурсе проектов (четыре тысячи долларов – сумма, какой он отродясь не видывал и которая дала бы ему возможность выйти в люди) ; отсюда же и глупое, бесцельное блуждание под вязами, как будто он мог кого-то там встретить, отыскать.

Виноград на славу. Он принялся за вторую кисть.

Услыхав бой часов, он поглядел на зеленые цифры и стрелки, решил наверстать неразумно потраченное время и ускорил шаг. Проходя мимо каменной громады колледжа Джонатана Эдуардса (на миллион долларов серого песчаника с резными финтифлюшками), он невольно улыбнулся, вспомнив ходячее изречение:

«Врачи предают свои ошибки земле – архитекторы прикрывают их плющом».

Он уже свернул на дорожку, ведущую к Уэйр-Холлу, когда сзади раздался знакомый женский голос:

– Рафф?..

Он вернулся. Лиз Карр, в белом форменном платье медсестры, улыбаясь, глядела на его красную рубашку.

– Если бы не виноград, ни за что не узнала бы тебя, Рафф.

– Весна! – Чувство вины шевельнулось в нем. – Как живешь, Лиз?

– Мерзко. – Лиз верна себе: коротко и ясно. Она только что освободилась после дежурства в родильном отделении больницы.

По тротуару шел юный студент-старшекурсник: армейские штаны защитного цвета, грубые грязные башмаки, белая рубашка навыпуск, полосатый галстук, кургузый твидовый пиджачок; молокосос во все глаза смотрел на него и на Лиз, больше на Лиз.

Вот чего тебе не хватает, сынок! Только ни один уважающий себя член респектабельной студенческой корпорации не станет соперничать с местной знаменитостью. Придется тебе, дружок, потерпеть, пока не налетят сюда девушки из вассаровского колледжа... Лиз говорила (слишком оживленно):

– Сколько в конце концов можно корпеть над одним проектом? Ты что же, хочешь, чтобы я совсем зачахла? Он ответил совершенно искренне:

– Такая девушка, как ты, Лиз, никогда не зачахнет. Столько практикантов вокруг!

Но она схватила его за руку, и ее усталые голубые глаза блеснули.

– Я очень зла на тебя. Да ты и сам знаешь.

Конечно, он знал. Еще бы не знать: ведь даже на рождественских каникулах он ни разу не заглянул к ней, а просиживал дни и ночи над проектом на конкурс. И знал также, что теперь, встретившись с ней лицом к лицу, ни за что на свете не сможет обидеть ее и сказать: "Послушай, Лиз, прелестная, стройная, угловатая девочка, в зимнюю ночь ты лакомый кусочек, но в такой день, как сегодня, мне нужно совсем другое".

Он снова посмотрел на нее. Променять свои надежды на Лиз Карр? Может быть, это все, что ему нужно сегодня?

Он бросил взгляд направо, по направлению к Уэйр-Холлу.

Перестань дурить, пойди с Лиз. Весна существует для любовников – даже если нет любви, даже если они принимают за любовь простое зимнее приключение. Иди же! А потом вернешься в Уэйр-Холл. Вдруг там лежит долгожданная телеграмма, желтый конверт, на конверте – твое имя, а внутри сухое извещение: "Национальная ассоциация американских инженеров-строителей считает приятным долгом сообщить вам, что жюри конкурса присудило... "

Озноб. Это действует весенний наркотик. Апрель коварен, как морфий, от него пьянеешь. Почему бы молодому архитектору и не удостоиться этой чести и четырех тысяч в придачу для начала?

Взять ее за руку? Провести с ней еще одну ночь?.. Нет! Это было бы непорядочно. Они расстались.

Подходя к арке Уэйр-Холла, Рафф вдруг почувствовал, что радость и надежда куда-то испарились: этот день обманул его. Сбылось ли хоть что-нибудь из того, о чем он мечтал? Что он получил? Ничего.

Если бы в этот момент на Раффа Блума посмотрел человек посторонний, он не заметил бы, что радостная надежда покинула Раффа, а на смену ей пришли тяжкие сомнения. Рослые люди обычно не любят возбуждать любопытство и сочувствие окружающих. Рафф был высок, но не массивен, не грузен, а строен и гибок; у него были полные, чуть улыбающиеся губы и блестящие темно-синие глаза, а в черных как смоль волосах, приглядевшись повнимательнее, можно было заметить несколько седых нитей. Все это придавало ему сходство с матерью, Джулией Рафферти Блум, какой она была когда-то. Все. За исключением носа, в детстве мило вздернутого, а теперь слегка сплющенного у переносицы – след безобразной школьной драки, разыгравшейся много лет назад. А телосложение и характер – жизнерадостный и в то же время меланхолический – он унаследовал от отца, Морриса Блума.

Внутреннее напряжение все росло, – что ж, он сам виноват: решил, что в этот день ему непременно повезет (как решила бы, конечно, его мать), а теперь со страхом ожидает разочарования. И тут он вспомнил отца.

Да, его отец, Моррис Блум, был настоящим архитектором людских сердец. Вот бы достичь радостной умиротворенности Морриса! В чем была его сила? Неужели в Мясоторговой компании Блума в Сэгино, Мичиган? Такой благородный человек и такое неблагородное занятие!

А он, Рафф, так легко поддается панике, так часто преувеличивает препятствия, и опасности, и житейские неурядицы. Он искренне стремится узнать, испытать это все, но никак не может отделаться от сознания своей уязвимости. Неужели ему так и не удастся найти место в жизни?

А может, все дело в том, что он – полукровка?

Но разве ему было бы легче, родись он настоящим, стопроцентным ирландцем? Или стопроцентным евреем?

К чертям все это! Стопроцентно цельных и уверенных в себе людей не существует. Оглянись-ка вокруг, посмотри на любого архитектора, оканчивающего курс этим летом. Возьми хотя бы тех, кого ты хорошо знаешь: Эбби Остина и Винса Коула. Оба, как и ты, барахтаются в этой трясине, каждый по-своему; оба, как и ты, не раз падали духом и совсем как ты изобретали способы удерживаться на. поверхности и побеждать свои слабости...

Уэйр-Холл стоял в стороне, футах в пятидесяти от тротуара. Рафф дошел до конца мощеной дорожки и очутился перед входом в здание. Тут он улыбнулся, как улыбался всякий раз, глядя на потемневшую деревянную табличку с надписью, в которую какой-то досужий шутник вставил лишнюю букву. Получилось – Уэйр-д-Холл, Замок Судьбы. Вполне точное определение, с которым согласится любой профессор, даже самый строгий. Уэйр-Холл возвышался перед Раффом, как грозная твердыня с башней в стиле Тюдоров, с зубчатыми стенами и мрачными готическими окнами, глубоко скрытыми в толстой, неприступной каменной кладке.

Несколько каменных ступеней, ведущих к дверям канцелярии декана архитектурного факультета Мэтью Пирса. Быть может, за этими дверями, в приемной, на заваленном бумагами столе секретарши приютилась телеграмма, адресованная ему. Или телеграмма кому-нибудь другому. Или вообще никаких телеграмм. Он отлично понимал, что премия может достаться любому талантливому парню из Гарварда или М. Т. И. – Массачусетского технологического института, – или Мичиганского университета в Энн Арбор. Впрочем, эта трепка нервов ненадолго: день-два – и все выяснится. А сейчас у него есть вполне веское, хотя и не совсем приятное основание для прихода сюда. Дело в том, что здесь было своего рода информационное бюро для студентов, ищущих работу.

Он вошел в приемную. В этой комнате с высоким потолком сидел за письменным столом его друг, друг всех студентов-архитекторов, Нэнси Бил. Мисс Нэнси Бил, которой следовало бы блистать в Балтиморе, а не сидеть тут добровольной нянькой сотни желторотых архитекторов.

– Нэнси! – Рафф медленно подошел к столу. – Моя работа кончилась сегодня утром. Может, вы случайно слышали... – Он умолк, как бы споткнувшись о безмятежное выражение ее лица. Итак, телеграммы нет, это ясно. Должно быть, он просто спятил.

Она повернулась на своем низком, вращающемся стуле, наклонилась над столом и черкнула что-то в блокноте.

– Неужели он выставил вас, этот ваш, как его?.. – Мягкий, чуть-чуть протяжный мерилендский акцент.

Рафф молча кивнул, и она сказала:

– Экое безобразие, Рафф, ну просто неслыханное безобразие!

Он задумчиво смотрел на разбросанные по столу бумаги, среди которых не было телеграммы. Черт бы их побрал, все эти весенние приметы, предчувствия и предзнаменования! Вслух же он сказал:

– Ну, все-таки у меня было три спокойных месяца.

Да, три месяца скромного благополучия за то, что он отдавал напрокат не мозги – какое там! – а всего только свой карандаш; сидел, вычерчивая дурацкие стандартные коттеджи с панорамными окнами для поселка под названием Садвилл, который он тут же перекрестил в Гадвилл.

Работая в течение этих трех месяцев внештатным чертежником, он зарабатывал достаточно, чтобы сводить концы с концами и, кроме того, оплачивать пребывание Джулии Рафферти Блум там, в Мичигане, в уродливом каркасном доме, который некогда служил резиденцией какому-то преуспевающему лесопромышленнику, а теперь, выкрашенный в белую и зеленую краски, стал гордо именоваться "Частной больницей и санаторием "Сосны"". Рафф поднял глаза на Нэнси и повторил:

– Может, у вас есть на примете какая-нибудь работа? Приветливая, сочувственная улыбка Нэнси:

– Абсолютно ничего, мой милый. Если только не считать... постойте, где же это... – Она порылась в бумагах. – Я что-то не в своей тарелке сегодня. – Кивок на дверь кабинета. – В такой день просто грешно сидеть взаперти...

– Да, – сказал он.

Как видно, Нэнси Бил тоже было не по себе. Он посмотрел на нее, на очертания ее груди под клетчатым золотисто-коричневым платьем. Тридцатисемилетняя Нэнси Бил всегда была такая нарядная, такая подтянутая, как будто ожидала, что ее необъяснимое, незаслуженно затянувшееся девичество вот-вот окончится. Нэнси Бил с ее нежным овалом лица и густыми каштановыми волосами, гладко зачесанными назад и кокетливо стянутыми на затылке лентой, была достойна любви. Он вспомнил Лиз, которая спит сейчас в своей желтой комнатке на Парк-стрит. Только Нэнси будет все ждать и ждать – Рафф знал это, – ждать и жить так же, как жила до сих пор, и так же заботиться о каждом студенте своего факультета, и принимать так же близко к сердцу каждую его неприятность и каждую радость, и будет так же стараться задобрить и смягчить то и дело сменяющееся факультетское начальство.

– Постойте-ка, я подумаю... – Она рассеянно смотрела в окно, за которым сияла весна, а затем повернулась к Раффу: – Как же это я забыла... На прошлой неделе мистер Эймз из фирмы "Скотт и Эймз" искал чертежника. Попробуем спросить его...

Она начала звонить по телефону.

Рафф ждал. Пройдет июнь, и все изменится. Никто уже не станет хвататься ради него за телефонную трубку. Он прислушивался к ее разговору с Эймзом.

– Они ждут вас завтра, – сообщила Нэнси. – Начинают проектировать новую больницу на Уитни-стрит и просили передать, чтобы вы пришли завтра в девять. Вот. Вы устроены.

– Вы славная девушка, Нэнси, девушка на славу! – благодарно воскликнул Рафф. Повинуясь внезапному импульсу, он нагнулся, обнял ее и приподнял с кресла. – Послушайте, Нэнси, давайте удерем отсюда! Пойдем куда-нибудь кормить голубей, или...

– Рафф! Отпустите меня сейчас же, слышите!..

Ничего, пусть попищит. Он продолжал крепко держать ее, как она ни протестовала, как ни извивалась.

– Мисс Бил, не соблаговолите ли вы... – раздался негромкий голос, принадлежащий, несомненно, Мэтью Пирсу, который вдруг появился в дверях своего кабинета.

Растерявшийся Рафф тихонько опустил Нэнси Бил на пол. Нет, положительно, сегодня какой-то проклятый, на редкость бестолковый день!

– Мистер Пирс!.. – Мгновенно оправившись, Нэнси стала между Раффом и новым деканом архитектурного факультета. – Пожалуйста, не сердитесь, мистер Пирс. Понимаете ли, Рафф родом из Сэгино... – Ее смех рассыпался серебристыми колокольчиками.

Мэтью Пирс, у которого всегда был строгий и занятой вид, буркнул:

– А, Блум!.. – кивнул, нахмурился и скрылся в своем святилище.

Рафф выскочил из приемной как ошпаренный; то была его первая встреча с Пирсом после того февральского дня, когда этот выдающийся архитектор стал деканом и обратился к студентам с приветственной речью, в которой он детально изложил программу архитектурного факультета, а также свои соображения об основных тенденциях в архитектуре послевоенного периода, и закончил советом, заимствованным из Ипполита Тэна[2]: "Пусть умы и сердца ваши будут полны мыслями и чувствами вашей эпохи, – тогда вашей работе будет сопутствовать удача".

Ну, на сей раз Пирс запомнит его: Блум (отметим его в списке черной птичкой) – несолидный, невоспитанный, развязный, непочтительный, ненадежный малый.

Крупная нью-йоркская проектная фирма "Пирс и Пендер" ни за что не согласилась бы – будьте уверены! – включить этого неотесанного субъекта, Рафферти Блума, в число своих служащих.

Великолепный денек!

Рафф поднялся по выщербленным ступеням на второй этаж, потом на третий и прошел в диванную – мрачную комнату в башне; вся ее обстановка состояла из двух обшарпанных диванов, батареи пустых бутылок из-под кока-колы и нескольких переполненных окурками пепельниц; тем не менее это был на редкость удобный приют отдохновения, когда приходилось просиживать ночи напролет над срочной работой. Далее, через чертежный зал третьего этажа, уставленный рядами дубовых чертежных столов, утопающих в стальных зарослях причудливо изогнутых люминесцентных ламп, вдоль стены, обильно изукрашенной подписями и бесчисленными образцами студенческого юмора, изложенными в сомнительного достоинства стихах, а потом мимо настенного телефона и, наконец, по спиральной лестнице Рафф добрался до дипкомнаты, то есть комнаты дипломантов, где выпускники, преисполненные сознания своего превосходства, трудились над дипломными проектами под сенью плаката с безапелляционной надписью: "Гони проект! "

В этой комнате, как и в чертежном зале, замызганные серые простенки между глубоко врезанными готическими окнами были покрыты всевозможными изречениями:

Не можешь спрятать – выставляй напоказ!

Не делай ничего, пока не припрет!

Экие олухи у нас на третьем курсе!

Дуры – так же, как красотки,

Нам нужны, чтоб не грустить:

Будем мы любить красоток –

Дуры будут нас любить!

Дерзай! Рискуй! Твори!

Рафф задержался на пороге этой огромной серой комнаты, обычно пыльной и захламленной, а сейчас даже уютной благодаря ослепительным приветливым лучам весеннего солнца, льющимся сквозь узкие, средневековые щели, гордо именуемые окнами.

Это его курс. Двадцать два юноши и одна девушка. Обычная картина: ребята в армейских штанах защитного цвета и белых рубашках-распашонках склонились над досками и усердно чертят; рейсшины и угольники мягко, с глухим шорохом скользят по листам кальки; табачный дым клубится вокруг сияющих трубок люминесцентных ламп, и все так поглощены своей работой в этом мире бездушных геометрических фигур, что совсем забыли о куда более приятных, мягких, человеческих образах, которыми полон мир за пределами угрюмых крепостных стен Уэйр-д-Холла, Замка Судьбы.

Глядя на них, Рафф вдруг снова ощутил беспокойство и понял, что теперь ему уже никак не отмахнуться от мрачных мыслей об исходе конкурса; он снова начал ломать себе голову над тем, попадет ли он в число тех немногих избранников, чьи проекты смогут покорить чувствительные – или, наоборот, сухие и педантичные – сердца экспертов, заседающих сейчас в Нью-Йорке.

Лотерея...

Всем, кто сидел в этой комнате, были отлично известны неутешительные данные статистики: лишь небольшая горсточка из числа оканчивающих, быть может – всего шесть или семь человек, действительно станут архитекторами. Шесть или семь из двадцати трех!

Стоя на пороге, Рафф жадно впитывал все, что происходило вокруг, словно это могло вдохнуть в него силу и уверенность: и Величественные звуки Седьмой симфонии Бетховена, доносившиеся с южного конца комнаты, где стоял старенький, отнюдь не величественный патефон Неда Томсона, и дикие завывания трубача Гилспая, раздававшиеся на северном ее конце, и жужжание машинки для заточки карандашей, и чирканье спичек, и чье-то бесстыдно-фальшивое насвистывание, и, наконец, солнечные лучи, пробивающиеся сквозь клубы табачного дыма... Пять, или шесть, или семь человек из целого курса – из двадцати трех.

О себе говорить не стоит. А кто из остальных? Эббот (Эбби) Остин – раз. Эбби будет среди избранных. И заслуженно. Эбби такой методичный, такой сдержанный, он-то уж обязательно должен пробиться.

Затем Винс Коул (сегодня его нет). Винс тоже пробьется; у него есть не только энергия и честолюбие, но и способности. Сейчас он в Ист-Хейвене, где по его чертежам строится коттедж. Винс уже зарабатывает полторы тысячи в год, хотя еще и не имеет диплома. Он берет дешевле, чем дипломированные архитекторы, и находятся клиенты, которые охотно прибегают к его услугам.

Потом Бинк Нетлтон, сидящий в среднем ряду, похожий на херувима или сказочного эльфа, – предводитель озорников и ветеран Окинавы[3] Бинк, конечно, тоже справится, несмотря на вечные семейные и учебные неурядицы. Да, Бинк с его мальчишескими выходками, со всеми этими фейерверками, которые он устраивает, чтобы отвлечься от стычек с женой, рвущейся на родину, в Хантсвилл, штат Алабама, – Бинк добьется своего.

Еще Джеймс Ву Лум, усердный, способный и спокойный; он вернется в Сан-Франциско, спокойно вступит в соревнование со своими конкурентами с Запада и одолеет их.

Бетти Лоример с блестящим, словно промасленным, лицом – вот она сидит за последней доской в северном конце комнаты – тоже попытается пробиться. Единственная девушка на курсе; она будет избегать брака и материнства, но если ей это и не удастся, она все равно не отступит и, возможно, достигнет успеха.

И еще Питер Новальский, польский эмигрант, которому дали прозвище Психальский, потому что, по уши влюбившись в Америку, он интересовался не столько современной архитектурой, сколько воссозданием прошлого этой страны; Питер Новальский, которого полюбила девушка-американка, и полюбила так, что порвала из-за него со своей семьей в Филадельфии, отказалась от наследства и поступила на работу в ньюхейвенский универсальный магазин, ожидая, пока ее Пит защитит свой дипломный проект. Питер Новальский добьется своего.

А остальные? Ну, о Неде Томсоне нечего и говорить: его шумное бахвальство – это просто вопль отчаяния романтичного, но безнадежно бездарного человека.

И прочие, вернувшиеся с войны, обремененные женами и детишками, способные, но уже понимающие, что в Храме Архитектуры для них нет места. Они примирились с этим и готовы покориться своей тяжкой участи – стать в ряды огромной безликой армии квалифицированных чертежников, обслуживающих крупные проектные фирмы.

Форменная лотерея.

Взять даже профессуру, в особенности приезжих лекторов: все это известные архитекторы, которые являются сюда ежегодно, чтобы прочесть несколько лекций. Конечно, они делают это не только из интереса к молодежи; вероятно, их привлекает спокойная академическая атмосфера; а может быть, это для них просто единственная возможность вырваться из отупляющей рутины, которая нередко засасывает человека, занимающегося архитектурной практикой.

Или, к примеру, он сам – Рафферти Блум.

Нет, только не сегодня, не в такой восхитительный и нелепый день!

Он перешагнул порог. Бетховен было умолк, но пластинку перевернули, и он загремел вновь. Диззи Гиллеспи уступил место блюзам Дюка Эллингтона; бездарные свистуны продолжали свистеть кто во что горазд; остальные разговаривали, вздыхали. Не обошлось и без обычного происшествия: сухой щелчок сломавшегося карандаша, внезапная тишина – и чей-то яростный вопль: "А, черт! ".

Рафф пробирался между рядами видавших виды чертежных досок к своему месту в оконной нише, в дальнем конце комнаты. Как же это он не сообразил, что такая рубашка не пройдет незамеченной?

– У-у-у-у-у-у!!! – Это, конечно, Бинк Нетлтон. – Ух, вот так рубашка! Ах, папочка, пусти меня на танцы! – На круглой физиономии Бинка появилась дьявольская усмешка.

– Эта восхитительная рубашка – моя ода весне! – напыщенно изрек Рафф. – Понятно тебе, ты, толстокожий сукин сын?

Он погладил ткань: слов нет, по йельским понятиям эта рубашка здорово выпадает из общего стиля; уж очень она не вяжется со старыми армейскими штанами и удобными грязно-белыми башмаками из оленьей кожи.

Рафф продолжал пробираться к своему месту. Никто никогда не обращал внимания на выходки Бинка, если только его проклятые самодельные ракеты не попадали вам в физиономию, а пущенный в окно бейсбольный мяч (тоже самодельный) не пролетал с адским жужжанием перед вашим носом.

Раффу вспомнилось, как в прошлом году он впервые встретился с Бинком здесь же, этажом ниже, и как Бинк с подкупающей непосредственностью сказал ему, когда они подружились:

– Черт возьми, парень, до того, как я попал сюда, на север, я и понятия не имел, что это за штука такая – еврей. А уж о дружбе с евреем и речи быть не могло. Только ты, дубина кривоносая, не задавайся! Ты ведь еврей только наполовину.

Длинный путь пришлось пройти Раффу (а может, это весь мир прошел такой длинный путь?) с тех незапамятных времен, когда в начальной школе его то и дело обзывали ирландским отродьем или еврейским отродьем; к тому же Рафф проявлял способности к рисованию, и недальновидный учитель вывесил все его наброски карандашом и пастелью в коридоре первого этажа; в результате Рафф стал мишенью для издевательства Фрэнка Лексли, прозвавшего его девчонкой. Все это кончилось генеральным сражением во время большой перемены, когда Лекс загнал его в угол школьного двора, прижал к стволу старого дуба и заорал: "А ну, девчонка, покажи-ка нам свою штучку! "

Он сделал выпад, чтобы раззадорить Раффа, а остальные ребята смеялись и в то же время трусили, и в конце концов, доведенный до белого каления, Рафф Блум, не помня себя от стыда, страха и гнева, бешено налетел на Лекса, а Лекс, который как раз этого и добивался, встретил атакующего таким ударом по носу, что расшиб себе суставы.

– Эй, Рафф, – донесся с другого конца комнаты тягучий алабамский говор Бинка Нетлтона. – Нечего дурака валять! Это самая настоящая красная рубашка. – А потом тоненьким фальцетом: – Нет, пожалуй, гвоздично-пунцовая... или, может быть, нежно-гиацинтовая?

Рафф рассмеялся и снова погладил рубашку:

– Это высший шик, бордельно-красный цвет.

Бетти Лоример поглядела на него и выпустила струю табачного дыма.

– Послушайте, – сказала она, – нельзя ли полегче? Тут, кажется, присутствуют мужчины!

Пройдя мимо чертежной доски Винса Коула, Рафф наконец остановился у своей доски, снял пиджак и повесил его на крючок, привинченный к стене.

За соседней доской, сидя на высоком табурете, работал Эбби Остин: тонкая прямая фигура, безукоризненно белая рубашка, узенький галстук-бабочка с горизонтальными полосками, изящные, ослепительно-чистые руки, узкое вытянутое лицо, аккуратно приглаженные, короткие светлые волосы.

– А, Рафф! – мягкий глуховатый голос с мягкой, несомненно бостонской интонацией.

Рафф подошел, поздоровался, кинул беглый взгляд на чертеж Эбби и оглянулся, не находя в себе решимости погрузиться в работу: ему хотелось как-нибудь сохранить то особенное настроение, в котором он начал этот день.

– Знаете что, – сказал он, – я никак не пойму, почему никто не возьмет темой дипломного проекта публичный дом? Дайте мне два цента, – он критически посмотрел на свою доску с небрежными эскизами будущего проекта, – всего два цента, и я сотру все это и начну сначала. Запроектирую хороший современный дом терпимости.

Все так и полегли от смеха. Рафф сам не выдержал и улыбнулся:

– Слава богу, вы хоть пробудились к жизни! – Он замолчал, с удовольствием обмозговывая свою неожиданную и не слишком разумную идею. – А почему все-таки никто не объявит общенационального конкурса на лучший проект публичного дома?

– Я готов лечь костьми за столь благородное дело, – сказал Бинк Нетлтон.

– Все равно первый приз достанется Фрэнку Ллойду Райту[4], – заметил Нед Томсон.

– Возможно, – согласился Рафф. – Вы только представьте себе описание на трех страницах в "Аркитекчерел форум": "Загородный бордель по проекту арх. Райта".

Раздался взрыв хохота, и Рафф заметил принужденную улыбку Эбби Остина, которому так хотелось быть заодно со всеми и доказать Раффу (а вместе с тем и самому себе), что он уже изгнал из себя бесов бостонского пуританизма.

– Ну-ка, Эбби, скажи, как бы ты решил такую увлекательную задачу? – не удержался Рафф.

Эбби чуть-чуть порозовел, потрогал кончиком пальца свой тонкий, с небольшой горбинкой нос и промямлил:

– Ну-у что ж... я с удовольствием попробовал бы, с удовольствием.

– Да, но как именно? – допытывался Рафф, с наслаждением смакуя невероятную картину: Эбби Остин перед лицом столь игривой проблемы. – Ты ведь поклонник Миса ван дер Роэ[5], тебе подавай строгость стиля, и чистоту линий, и чтобы кругом было сплошное стекло! А как ты втиснешь все это в такой, с позволения сказать, проект?

Бинк Нетлтон и еще кое-кто из студентов подошли ближе. Остальные тоже бросили работу, и Рафф понял, что ему, по-видимому, удалось пробудить в них какой-то весенний задор или озорство – неважно, как это назвать.

– Ну что ж... я... – робко начал Эбби Остин, чувствуя себя весьма неуверенно под пристальными взглядами товарищей. Для бедняги Эбби все это было слишком уж нескромно. Рафф сжалился и пришел ему на помощь:

– Что-нибудь, вероятно, в таком вот роде... – Рафф схватил мел и подошел к длинной стене. – По заданию необходимо прежде всего предусмотреть главный зал, затем бар... – Он набрасывал мелом на стене план здания. – Ну и, конечно, десятка полтора комнат для девиц. При них ванные и уборные, потом кухни, апартаменты для мадам... – Рафф от души веселился: так приятно хоть ненадолго забыть о том, что хочется забыть, и отдаться своей нелепой выдумке. – Вот как это будет выглядеть в стиле а ля Эббот Остин Третий, то есть в духе Миса ван дер РОЭ или Филипа Джонсона[6]... Все решается в прямых углах, крыша плоская, колонны стальные, ну а стены, конечно, стеклянные... – Рафф стремительно рисовал перспективный чертеж длинного низкого здания; фасадом для него служил огромный лист стекла, за которым были видны все детали конструкции и внутреннего устройства. Под оглушительный хохот зрителей он вывел красивым крупным шрифтом надпись:

ПРОЕКТ БОРДЕЛЯ

Дипломная работа Эббота Остина Третьего.

Эбби ничуть не обиделся. Он был доволен. Что же касается Раффа, то, вытащив Эбби из его раковины, он испытал истинное наслаждение.

– Ты еще будешь благодарить меня, Эбби, – уверял Рафф. – Когда-нибудь тебе обязательно подвернется клиент, который пустит на снос один из этих мавзолеев на Бикон-стрит и построит на его месте первоклассный дом терпимости.

– Это было бы здорово, просто здорово! – сказал Эбби с такой искренностью, как будто он и вправду мечтал о подобной перспективе.

– Эбби, ты прелесть! – воскликнул Рафф.

Кто-то, кажется Бинк Нетлтон, снова рассмеялся, но вдруг умолк. Рафф успел заметить, как Бинк повернулся к дверям и поспешно стер плотоядную улыбку со своей круглой физиономии. В комнате вдруг стало тихо.

Не оглядываясь, Рафф понял, что в гости к ним пожаловало само Изящество в лице долговязого Мэтью Пирса. Да, Пирс был тут как тут: синий костюм, жесткая рыжеватая шевелюра и щеточка усов. Почему у него такой грозный вид? Или это только кажется – такая уж у него репутация?

Пирс внимательно осмотрел комнату, как будто кого-то искал. Он уже собирался уйти, когда его синие, глубоко посаженные ледяные глаза уперлись в размашистый набросок мелом на боковой стене.

Отыскивая в кармане сигарету, Рафф услышал, как ерзает на своем табурете Эбби Остин. Бывали в жизни Раффа минуты, когда ему ужасно хотелось, чтобы его крупная фигура дала некоторую усадку и вписалась в более заурядные, более, так сказать, анонимные габариты.

– Мистер Пирс!.. – начал Рафф.

Тот, казалось, не слышал: он изучал чертеж на стене. Затем повернулся к Эбби и сурово уставился на него.

– Вы меня разочаровали, Остин, просто разочаровали. – Кивком головы он указал на чертеж. – Что за непростительное упущение! Вы забыли повесить над входом красный фонарь!

Секунда молчания, потом кто-то хихикнул, а затем раздался всеобщий – даже чересчур громкий – взрыв хохота. Рафф смеялся вместе со всеми, и тоже слишком громко, потрясенный открытием, что Пирс оказался в конце концов человеком.

Затем Рафф сказал:

– Должен сознаться, что это дело моих рук. Эбби тут совершенно ни при чем.

Пирс поднял густые брови:

– Ах, это вы, Блум? – (Еще одна черная птичка в невидимом списке!) Больше он ничего не сказал, но, уже пройдя через комнату, повернулся: – Завтра я жду посетителей из ООН, и мне вдруг пришло в голову, Блум, что не мешало бы стереть со стены этот шедевр.

Ни слова не говоря, Рафф подошел к стене и стер чертеж. Он вспомнил, как отец говаривал ему: "Все на свете несложно, Рафф, кроме людей".

Неторопливое, как бы между прочим брошенное, замечание Бинка Нетлтона:

– Ходит слух, что фирме "Пирс и Пендер" нужен молодой архитектор. Почему бы тебе не предложить свои услуги, Рафф?

Рафф не ответил и уселся за доску.

– Экая незадача! – сказал Эбби Остин, качая головой и улыбаясь ему.

Склонившись над доской, Рафф пристально рассматривал первый перспективный набросок своего дипломного проекта. Он взял щетку и смахнул с бумаги пыль и крошки от резинки. Закурил новую сигарету. Достал карандаш. Но он никак не мог успокоиться; у него было странное чувство, словно его сегодня в чем-то обманули, обошли. И все-таки трепет ожидания не покидал его.

А чего ждать? Неизвестно. Скорей бы уж...

Снаружи, за окнами Уэйр-д-Холла, этой мрачной тюдоровской твердыни, царил волшебный, всепроникающий весенний день; он бился о стены древнего здания и манил раффа Блума, как манил всех молодых архитекторов, хотя лишь немногим из них суждено было когда-нибудь украсить лицо своей страны новыми замечательными творениями.

2

Спустя два часа в атмосфере чертежной что-то резко изменилось; оперная музыка зазвучала тише, джаз на другом конце комнаты и вовсе умолк. Еще не понимая, в чем дело, Рафф оторвался от работы, выпрямился и увидел, что наступившее молчание вызвано появлением человека, который только что вошел в комнату, держа в руке желтый конверт.

Это был юноша-первокурсник в хорошо отглаженных брюках защитного цвета, белой рубашке и грязно-белых башмаках из оленьей кожи; с озабоченным и в то же время неуверенным видом оглядываясь по сторонам, он шел по проходу вдоль стены, направляясь к оконной нише. Там он остановился и протянул Раффу телеграмму.

Не успел еще Рафф взять ее, как Бинк Нетлтон заорал:

– Боже милостивый, Рафф таки получил ее!

Раффу не сразу удалось сосредоточить внимание на конверте, который он держал в руке: он слишком напряженно, весело и самозабвенно работал, махнув рукой на все приметы, и тревоги, и предчувствия, которые одолевали его с самого утра. Но в конце концов значительность минуты дошла до него: итак, игра закончилась – чья же взяла?

И вдруг его осенило: успех! Первая или, может быть, вторая премия – неважно! Какое бы место он ни занял, все равно – денежное вознаграждение обеспечено; когда наступит июнь и придет время покинуть этот замкнутый мирок, увитый спасительным плющом, ему уже не придется клянчить работу и принимать первое попавшееся предложение. Он устроится в какую-нибудь солидную фирму. Кроме того, это даст ему возможность выполнять самое важное его обязательство: регулярно расплачиваться с пресловутой мичиганской "Частной больницей "Сосны"". Двести долларов в месяц. Он должен вносить половину этой суммы. Ежемесячно. У него нет другого выхода, если только он не хочет передать Джулию Рафферти Блум на попечение государственной благотворительности. Джулию, которая живет теперь в призрачной, веселой стране, созданной ее воображением; бедную Джулию, с которой еле справляются двое служителей, когда перед ней возникает волшебное видение: двухпинтовая бутыль неразбавленного виски...

– Нэнси Бил просила меня передать вот это, – сказал первокурсник, и Рафф заметил, что он поглядывает на стол Эбби. – Только его что-то не видно. Может быть, передадите ее Остину, когда он...

– Остину? – переспросил Рафф упавшим голосом.

– Да.

– Остин?! – немедленно завопил Бинк Нетлтон. – Так, значит, это Остин? Боже милостивый! Эти премии вечно достаются богачам! Да где же Эбби?

– Должно быть, в кабинете задумчивости, – буркнул кто-то.

– Спасибо, – медленно сказал Рафф. – Я передам ему. – Он смотрел, как первокурсник уходит, унося с собой все надежды сегодняшнего дня – даже не на славу, нет, и не на счастливый выигрыш, а просто на то, что с неба свалятся деньги, которые облегчат ему бремя забот. И надеялся-то он всего лишь одну долгую, ослепительную секунду.

Он рассеянно глядел на телеграмму, не слыша гула возбужденных голосов, наполнившего комнату, ощущая в желудке холодную тяжесть разочарования.

Но к тому времени, когда Эбби вернулся и на него со всех сторон посыпались поздравления, Рафф уже не чувствовал никакой обиды. Если уж победителем должен оказаться кто-то другой, то пусть это будет Эбби Остин.

Эбби, высокий, сухощавый, до крайности смущенный всей этой кутерьмой, Эбби, узкоплечий и длинноносый, с мягкими, светлыми, коротко подстриженными волосами, в безупречно белой рубашке, с узеньким полосатым галстуком-бабочкой; Эбби, для которого выигрыш в этой лотерее был не менее важен, чем для Раффа, хотя деньги явились бы для него лишь неким символом; Эбби, до такой степени замученный всевозможными сомнениями и страхами, что только такое вот посвящение в рыцари архитектуры могло бы вдохнуть в него отвагу и веру в себя.

– Ах, вот оно что!.. – Эбби смотрел на телеграмму, покачивая головой.

Никакого торжества, ни малейшей искорки не было в его серых глазах.

– Прочти вслух! – закричал Бинк Нетлтон; кое-кто уже начал подходить к оконной нише.

Эбби качал головой, огорченно глядя на Раффа.

– Читай! – Бинк уже стоял рядом; его круглые щеки пылали, озорные глаза прямо излучали нетерпение. – Давай скорее, читай, что там написано.

– Мне очень жаль, право... Но это совсем не то, – негромко, с виноватым видом ответил Эбби. – Это просто телеграмма от сестры...

– От сестры? – пробормотал Бинк в наступившей тишине, и тут же все доброжелатели неохотно разбрелись по своим местам; вновь зазвучала музыка, и свистуны опять взялись за свое.

А Эбби стоял между досками, своей и Раффа, в лучах света, падающего из оконной ниши; его розовое лицо все еще было омрачено сознанием какой-то вины. До чего это похоже на него – даже в минуту острого разочарования чувствовать себя виноватым перед окружающими за напрасные волнения.

– Как насчет бутылочки кока-колы, Рафф?

– С удовольствием, – сказал Рафф. Они прошли через чертежный зал в диванную. Они шагали молча, и каждый вел себя так, словно хотел скрыть от другого свое разочарование.

Чтобы прервать гнетущее молчание и рассеять мрачное настроение, Рафф бросился к пузатому автомату, упал на колени и перекрестился. Затем он встал и опустил монету в щелку.

– Слава тебе, о богиня машинного века! – продекламировал он, вытаскивая бутылку кока-колы.

Перехватив взгляд Эбби, он добавил:

– Нечего удивляться, Эбби. Меня крестили в святой католической церкви. А обряд обрезания совершил местный раввин, так что все в порядке.

Эбби усмехнулся и, в свою очередь, опустил никель в автомат. Раньше чем вынуть бутылку, он сунул Раффу телеграмму:

– Вот, полюбуйся-ка! – Он взял бутылку и направился к одному из мышино-серых, изъеденных молью диванчиков. – Трой в своем репертуаре: там, где нужно послать обыкновенную телеграмму, она ухитряется устроить целый спектакль.

Рафф уселся на другом диванчике, напротив, вытянул Длинные ноги и стал читать телеграмму, потягивая кока-колу прямо из горлышка. Он не был знаком с сестрой Эбби Остина, но по некоторым замечаниям и рассказам ее брата составил себе вполне точное, как ему казалось, представление об этой девушке.

Он прочел телеграмму и посмотрел на Эбби.

– Послушай-ка, Эбби, не пора ли ей уже перебеситься, этой твоей сестре?

– Брось, Рафф! – ответил Эбби, закладывая ногу за ногу и демонстрируя шерстяные брюки, побивающие все рекорды по части измятости и потертости (эти брюки, как отлично понимал Рафф, должны были свидетельствовать, что Эбботу Остину Третьему не по средствам отдавать их в утюжку; с той же целью Эбби носил башмаки с такими тонкими, неровными подметками и набойками из красной резины, что, казалось, они вот-вот развалятся; и с той же целью на локтях его дорогого серого твидового пиджака, сшитого у Дж. Пресса, красовались замшевые заплаты, наводя на мысль о скрытых под ними дырах).

Рафф еще раз перечитал телеграмму из Бостона:

 ПОЛУЧИЛА ДИВНУЮ РАБОТУ НЬЮ-ЙОРКЕ. СОБИРАЮСЬ ЗАЕХАТЬ НЬЮ-ХЕЙВЕН ПОВЕСЕЛИТЬСЯ. НАДЕЮСЬ ПОЛУЧИТЬ ПРИГЛАШЕНИЕ СТУДЕНЧЕСКИЙ БАЛ. ПОДЫЩИ МНЕ СИМПАТИЧНОГО ПАРТНЕРА. БУДУ НЬЮ-ХЕЙВЕНЕ 5.05. ЦЕЛУЮ.

 – Дело вот в чем, – сказал Эбби, аккуратно ставя бутылку на пол. – Я никак не могу пойти на вокзал. Этот комитет по устройству бала соберется как раз в пять часов. Не пойдешь ли ты, Рафф?

Рафф развел руками. Ну и денек! Прекрасный, но уж до того неудачный!

– Должен работать сегодня вечером. Времени осталось в обрез. А утром нужно бежать к "Скотту и Эймзу" – новая работа, сам понимаешь... – Он заколебался, увидев, как огорчен Эбби.

– Но Трой не так уж плоха, право же, Рафф! Если хочешь знать, она просто чудесная девушка, несмотря на все свои штучки. Только никто этого не понимает.

– Не старайся заинтриговать меня, ублюдок несчастный!

– Нет, Рафф, серьезно! С ней бывает трудновато, но в общем она – ужасно милый младенец. Ей хочется поразить весь мир, а удается только сконфузить своих родных и друзей. У Трой за всю ее жизнь был один-единственный роман, но ей нравится делать вид, что у нее их десятки. Это ужасно глупо, но кто-нибудь вроде тебя... ведь я, черт возьми, столько писал ей о тебе... – Эбби вдруг смутился и умолк.

– Ты писал? – переспросил Рафф.

– Забавнее всего то, – Эбби наклонился к Раффу, – что она непременно врежется в тебя. Я предчувствую, что так и будет.

– Знаешь, Эбби, давай-ка не будем говорить о предчувствиях. Сегодня, когда я проснулся, у меня была их тысяча. Но пока что единственная премия, которую мы с тобой получили, это твоя сестра.

Снова долгое молчание. Потом Эбби сказал:

– А я и не рассчитывал на премию.

– Ах, вот как? Потому-то ты и убил на этот проект рождественские каникулы? Черт возьми, Эбби, да ты боишься разочарования больше, чем я!

– Я с самого начала считал, что победа останется за тобой, – ответил Эбби.

– Почему?

– Почему? – Эбби достал сигарету из пачки и зажег ее потертой, но безотказной серебряной зажигалкой. – Да просто потому, что ты представил самый оригинальный проект, какой я когда-либо видел.

– Ничего не выйдет, – сказал Рафф. – Мало стекла. Все они там помешались на стекле. Им подавай Стеклянный город, какой-нибудь Глассвилл, США. Как говорится – город будущего.

– И все равно я считаю, что премию получишь ты, – сказал Эбби очень серьезно.

– Непременно, – сказал Рафф. – Итак, ты хочешь, чтобы я взял эту мешугене !, твою сестру, на свое попечение?

– Мешугене[7]... – задумчиво повторил Эбби, и его узкое лицо расплылось в улыбке, когда он произносил еврейское слово, которому научил его Рафф; он пытался вставить это слово в свой бостонский словарь точно так же, как пытался полюбить всевозможные итальянские, испанские и восточные блюда, которые Рафф порой заказывал в ресторанах; Эбби надеялся таким путем оживить свой бостонский вялый, пресыщенный желудок.

– Так как же, Рафф? Поезд прибывает в пять ноль пять и... – Эбби вдруг вскочил. – Господи боже, надо ведь устроить ее куда-нибудь!.. Пожалуй, попытаюсь у Тафта... – Он выскочил из комнаты и побежал в чертежную к телефону.

Рафф проводил его взглядом. Затем допил кока-колу и закурил. Часы на Харкнес-Тауэр пробили четыре. В конце концов он решил поехать на вокзал: невозможно отказать в таком пустяке Эбби Остину, который в лепешку расшибется, только бы услужить ему.

Рафф оторвался от своих мыслей. Двое второкурсников прохаживались по комнате. Они мирно и дружелюбно спорили.

– Что тебе не нравится? Ну, скажи мне. Ведь это одна из прекраснейших церквей на свете!

– Если хочешь знать, мне не нравится то, что Фрэнк Ллойд Райт, попросту говоря, слишком мужественен!

– Наоборот, по-моему, эта церковь похожа на коленопреклоненную монахиню.

– Монахиню?! Этого еще недоставало! Унитарианская церковь – и вдруг монахиня!

– О господи! Зачем понимать все так буквально! – Он вдруг рассмеялся. – А ты слыхал презабавный каламбур о Райте? Говорят, он страдает манией великолепия, как другие – манией величия.

Собеседники вышли на площадку лестницы. Рафф слышал, как они там поздоровались с кем-то, а затем в комнату влетел Винс Коул – двадцатишестилетний Винс, который всегда так спешил, как будто боялся, что все Форды, Рокфеллеры и Дюпоны перемрут раньше, чем он успеет построить для них заводы, дома, усыпальницы и небоскребы; Винс, который уже ухитрился построить дом, и выгодно продать его, и при этом все время получать хорошие отметки; Винс, такой талантливый, такой ясный, что его работы нравятся решительно всем; Винс, удивительно чутко улавливающий малейшие колебания моды, общественных вкусов и настроений. Но во всех его работах заметна склонность к театральным эффектам; что-то есть в них такое бьющее в нос, какая-то манерность, которая идет в ущерб естественности.

Не замечая Раффа, Винс поспешно прошел мимо диванчика, пересек комнату и чуть не столкнулся в дверях с Эбби.

Увидев Эбби, он сразу замедлил шаг. Рафф всегда восхищался способностью Винса приспосабливаться к окружающим, кто бы они ни были; он восхищался, в частности, удивительным нюхом, который позволил Винсу так быстро и точно приноровиться к характеру Эбби Остина.

Была у Винса Коула странная черта: даже враждуя с ним, вы все равно ощущали его необычайную привлекательность; недостатки его были очевидны, но он их не скривал и не сердился, когда ему на них указывали.

А какая у него обольстительная улыбка! Да, Винс – настоящий обольститель. Притом – ни тени нахальства, спокойный, уравновешенный, и с ним всегда помнишь, что архитектура – это трудное, неподатливое искусство и что на одном вдохновении тут не выедешь.

– Привет, Эбби!

– Привет, Винс!

– Ты мне нужен до зарезу, – сказал Винс, произнося лова мягче и значительно медленнее, чем обычно; он уже настроился на длину волны Эбби Остина. Потом, заметив раффа, он воскликнул куда более сердечно:

– Рафф! А я как раз искал вас обоих.

Вместе с Эбби он вернулся в диванную. "Пресвятая троица", – подумал Рафф. На каждом курсе были свои группы и компании. Не принадлежать ни к одной из них было почти невозможно, и хотя Рафф держался довольно обособленно, его считали членом этой троицы. Да, троица, но все трое разобщены и так одиноки, словно они – единственные обитатели на трех различных планетах.

Рафф вспомнил, как выглядел Винс в начале прошлого года, когда он демобилизовался из флота и вернулся в Йель. Какая метаморфоза! Как быстро он оделся на нью-хейвенский манер! А потом, познакомившись с Эбби Остином, как он начал меняться прямо на глазах, пока они с Эбби не стали похожи друг на друга точно близнецы. Он сменил армейские штаны защитного цвета на серые шерстяные брюки, точно такие же, какие неизменно носил Эбби, перестал гладить свой твидовый пиджак, нашил на локтях замшевые заплаты – тоже, как у Эбби, – и даже нацепил такой же узенький полосатый галстук.

– Хотите услышать важное сообщение? – спросил он, остановившись посреди комнаты. Улыбка его била без промаха, а поворачивая голову, он окончательно добивал собеседника своим потрясающим профилем с резко очерченным ртом, длинными ресницами и коротко остриженными вьющимися каштановыми волосами. – Сегодня я был по своим делам в Ист-Хейвене и нащупал одну замечательную штуку, – продолжал он. – Только тут нужно действовать быстро, не то прозеваем. У этих людей, для которых я строю новый дом, есть коттедж на самом берегу Вудмонт-Бич. Сезон еще не начался, и мы могли бы снять этот коттедж за семьдесят пять монет в месяц. Я осмотрел его – домик прелестный! Конечно, не бог весть что, обычный адирондакский домишко, но там наверху четыре спальни, а внизу просторная гостиная, кухня и веранда с видом на залив. – Он помолчал, глядя на Остина. – Я сразу подумал о тебе, Эбби. Ты ведь вечно ворчишь и жалуешься, что приходится дорого платить за квартиру; вот я и решил рассказать тебе первому, может быть, ты захочешь поселиться там со мной?..

Эбби посмотрел на Раффа, и Винс быстро добавил:

– И ты тоже, Рафф. Я думал, не снять ли нам втроем этот коттедж. Нужно ведь нам иметь какое-то убежище, когда настанет лето и начнется горячка с проектами.

– А что, – заинтересовался Эбби, – может, там в воздухе меньше цветочной пыльцы, чем здесь? В жаркие месяцы это было бы для меня настоящим спасением.

– Вот именно, – перебил Винс. – Я сразу подумал о твоей астме, как только увидел это место. Оно принесет тебе больше пользы, чем все лекарства, вместе взятые...

– Может быть, поедем завтра днем, посмотрим, – нерешительно сказал Эбби. – Как по-твоему, Рафф?

– А не висят ли там на стене оленьи рога? Бьюсь об заклад, что висят! – проворчал Рафф. – Впрочем, всего по двадцать пять долларов с человека... Можно сэкономить пятнадцать долларов в месяц. С рогами или без них – неважно.

– А не смотаться ли нам туда сегодня вечером? – спросил Винс, снова обращаясь к Эбби.

– Нет, вечером не выйдет. У меня тут новая проблема, – сказал Эбби. – Приезжает моя сестренка.

– Трой? – Винс еще больше оживился. – Неужели Трой? Почему же ты не сказал мне? Не могу ли я чем-нибудь помочь?..

Затем он добавил:

– Знаешь, мне сегодня придется зайти к комиссионеру по недвижимости, так что я все равно буду поблизости от вокзала. В котором часу поезд, Эбби?

– В пять ноль пять.

– А где она остановится? – спросил Винс.

– У Тафта, – ответил Эбби. – Благодарю, Винс, но я уже попросил Раффа встретить ее.

– А! Ну отлично, превосходно... – Винс принужденно улыбнулся и как будто даже смутился. Затем быстро сказал: – Мне нужно теперь приналечь на свой проект. Что, Джепсон здесь?

– Здесь, – сказал Эбби. Гомер Джепсон был внештатный профессор, архитектор, консультировавший студентов-выпускников.

– Хочу посоветоваться с Джепом. – Винс пошел к выходу, но, сделав несколько шагов, задержался. – Значит, договорились? Едем в Вудмонт завтра днем?

Эбби кивнул. Они прошли через лестничную площадку, мимо уборной, дверь которой была не без юмора расписана в стиле рококо. В свое время над этой дверью красовалась надпись: "Для мужчин". Позднее, когда в архитектурном колледже начали появляться женщины, кто-то предупредительно стер слова "Для мужчин" и написал: "Для всех".

Пройдя гуськом вдоль длинной стены чертежного зала, они поднялись по спиральной лестнице в просторную комнату дипломантов. Добравшись до оконной ниши в дальнем ее конце, Эбби тронул Раффа за плечо:

– Спасибо, Рафф, – сказал он. – Может быть, ты передашь Трой, что я позвоню ей в отель? Потом где-нибудь пообедаем все вместе. Я хочу после заседания встретиться с Ниной...

– С Ниной? – Рафф уставился на него. – Что же, я в единственном числе буду изображать комитет по встрече твоей сестры?

Эбби усмехнулся и направился к своей доске, впереди Раффа.

– Ничего, Рафф, держись, не поддавайся ей. И еще раз спасибо.

Винс Коул уселся за свою доску справа от Раффа и, оВернувшись к нему, спросил:

– А насчет конкурса сегодня никаких новостей не поступало?

– Нет, – ответил Рафф. – Сегодня у нас только одно поступление: Трой Остин.

Винс хотел что-то сказать, но воздержался, увидев приближающегося Гомера Джепсона. А Рафф придвинул табурет, сел и погрузился в работу, стараясь поскорее закончить перспективный набросок, чтобы показать его Джепсону.

Но Джепсон увяз в разговорах с беднягой Недом Томсоном, а после этого его заарканил Винс, и в конце концов Рафф увидел, что ждать бесполезно.

Солнце уже садилось, и каменный тротуар вдоль стены медицинского колледжа тонул в холодной тени, когда Рафф вышел из Уэйр-Холла. На Хай-стрит сильный ветер шумел в густой листве вязов. Раффу вдруг стало неуютно в этой глупой красной рубашке. Вот так ода весне! Он решил пойти домой переодеться. Зашагал к Йорку, поднялся по ветхой лестнице в свою дешевую меблированную комнату, надел белую рубашку и старый серый пиджак, купленный еще в Энн Арбор в 1940 году. Не мешало бы побриться. Впрочем, уже поздно. Ладно, сойдет и так.

Он втиснулся в битком набитый автобус и прибежал на вокзал меньше чем за минуту до прихода бостонского поезда.

Он всматривался в поток пассажиров, стараясь узнать Девушку, лицо которой было ему знакомо только по семейным фотографиям, висевшим в комнате Эбби. Её не было.

Он направился было к первым вагонам, когда сбоку раздался негромкий нежный голос:

– Вы, вероятно, Рафф... Он оВернулся и увидел девушку, глядевшую на него снизу вверх.

Он нахмурился.

Так вот что принес ему в конце концов этот прекрасный и бестолковый, солнечный и мрачный день.

– Я Трой Остин, – сказала она.

3

Винсент Мэлком Коул находился в четырех кварталах от вокзала "Юнион стейшн". Было пять часов. Он чувствовал, что не устоит перед искушением одолеть это пустяковое расстояние.

Выйдя из комиссионной конторы с небольшим рулоном чертежей, он пересек широкий перекресток за отелем "Гард" и решительно зашагал к вокзалу.

Что правда, то правда: Эбби не просил его встретить сестру. Но Рафф так неохотно согласился исполнить просьбу Эбби, что он, Винс, пожалуй, обязан хотя бы прийти на вокзал. Рафф с удовольствием уступил бы ему эту честь, так что о навязчивости не может быть и речи.

Все выглядело бы иначе, если бы они с Эбби не были такими близкими друзьями. Он и Эбби. Ну, и Рафф Блум тоже. Впрочем, Рафф рано или поздно отпадет. Он не из их круга. Нет, нет, Рафф, конечно, замечательный парень и, если уж говорить начистоту, самый талантливый архитектор на их курсе. Он всегда находит свой собственный путь, никогда не подражает корифеям, не следует известным образцам. Рафф – это Рафф.

Неудивительно, что Эбби Остин уцепился за такого человека, как Рафф: всякие сумасбродные идеи, импульсивность и резкость манер не могут не привлекать Эбби, который прежде никогда не встречал таких людей, как Рафф Блум, а сам слишком сдержан, чтобы вести себя так же, как он.

Как бы то ни было, Винс почему-то чувствовал себя задетым. Это получалось против его воли; он ничего не имел против Раффа, но ему всегда казалось, что Рафф стоит у него на дороге, вечно вклинивается между ним и Эбби. Тем более что в жилах у Раффа немало еврейской крови. Пусть он нисколько не похож на тех юрких еврейчиков, с которыми нередко сталкиваешься при сдаче тройтельных подрядов, – все равно Рафф может здорово напортить.

Правда, терпеть осталось недолго. До получения диплома. Значит, до июня. А потом людям вроде Эбби Остина и в голову не придет водить дружбу с Раффом. После июня картина совершенно изменится.

Винс повеселел, ускорил шаг и перешел улицу. Он поглядел вперед, туда, где, подобно некоей древней реликвии, высилось кирпичное закопченное здание "Юнион стейшн". Винсу захотелось снести его и построить на его месте новый вокзал по собственному проекту: длинное, низкое белое здание, увенчанное огромной бетонной, вздымающейся к небесам башней с часами... или еще лучше на манер Ле Корбюзье[8] – поставить все здание на бетонных колоннах или на параболических арках. Внизу пусть будет аркада для магазинов, а над ней главный зал ожидания, весь из стекла, и башня тоже из стекла, которое, вероятно, можно как-нибудь посеребрить. Пусть переливается всеми цветами радуги и сияет ночью, как маяк... Нью-Хейвену, его родному городу, было бы чем вспомнить Винса Коула...

Два дежурных полицейских автомобиля медленно проехали по улице, и в ту же минуту перед глазами Винса, вместо будущего архитектурного шедевра, весьма некстати возник образ его брата Эдди, который сейчас, вероятно, патрулирует где-нибудь поблизости в точно такой машине. Трудно поверить этому. Как могло случиться, уныло спрашивал себя Винс, что родные братья так непохожи друг на друга чуть не с пеленок? Эдди – грузный тупица и драчун; на нем полицейский мундир, сбоку для пущей важности болтается револьвер. По радио ему передают приказания: то догнать каких-то жалких автомобильных воров, то расчистить улицу для проезда пожарной команды и тому подобное.

А Рут, его сестра, совсем погрязла в домашнем хозяйстве и стряпне для этого толстомордого недоразвитого младенца. Ей, наверное, легче было бы умереть, чем жить под одной крышей с таким человеком, а она и виду не подает. Подумать только, Рут, которая преподает искусство в нью-хейвенской средней школе, Рут, которая по-настоящему понимает и ценит его, Винса, все же никогда не оказывает ему видимого предпочтения перед Эдди. А когда Эдди уволили с завода Винчестера, она не спала ночей, натаскивая его к экзаменам на должность полисмена.

Ладно, думал Винс, если нам с Эбби и Раффом удастся соединенными усилиями заполучить этот недорогой коттедж на побережье, можно будет наконец выбраться из ветхого каркасного домика в Вест-Хейвене. Рут, конечно, огорчится, но ведь он по-прежнему будет оплачивать свою долю расходов по содержанию дома...

Он так ни разу и не решился пригласить Эбби на обед к себе домой. Рут понравилась бы Эбби. Но, конечно, Эдди все испортит. Нельзя приглашать к обеду такого человека, как Эбби Остин, и усаживать его за один стол с Эдди, который вешает свой китель на спинку стула, роется в тарелке, как землекоп, время от времени вытаскивает из кобуры револьвер и почесывает дулом затылок, чтобы поддразнить Рут. Нет уж, человеку вроде Эбби Остина нельзя навязывать такой спектакль.

Вот если бы они могли принять Эбби вдвоем с Рут! Рут хорошо воспитана, умна, прекрасно разбирается в архитектуре. Она считается одной из лучших учительниц в Нью-Хейвене. Старая дева, конечно, но нисколько не опустившаяся, не ожесточенная. Одна из тех женщин, которые живут только для других.

Когда-нибудь – и этого уже недолго ждать – он заберет ее отсюда со всеми пожитками, мольбертом и огромными натюрмортами (в молодости она любила рисовать цветы). Заберет и поселит в самой лучшей квартире в Ист-Хейвене. Это его долг!

И все это сбудется, если только он победит на конкурсе или хотя бы получит одну из крупных денежных наград. Может быть, даже на днях. В душе он верил, что получит одну из главных премий. Он чувствовал это с самого начала. Еще с рождества. Уверенность не покидала его. Он разобрал задачу по косточкам: узнал имена всех членов жюри, выяснил их вкусы и взгляды на архитектуру, изучил проблемы, интересующие строителей...

Впрочем, ее не вытащить из этой лачуги, пока Эдди не женится и не уедет. До тех пор придется подождать. Только бы он перестал путаться со шлюхами...

Винс быстро прошел через вокзал и выскочил на перрон. Почти тотчас же он увидел высокого черноволосого Раффа Блума, а рядом с ним – Трой Остин.

Он проложил себе путь через толпу к тому месту, где стоял Рафф. Угрюмый, мрачный, как туча, Рафф разговаривал с девушкой. Так вот она какая, Трой Остин!

Винс смотрел на нее, чувствуя, как его интерес остепенно гаснет. Она совсем не такая, как на снимках. На йя ей больше двадцати двух. И она не так хороша, как он жидал. Фигура – да, ничего не скажешь, миниатюрная, чудесными пропорциями. Так в чем же дело? Может быть, для такого маленького личика тяжел подбородок? Нос короткий, но прямой, волосы подстрижены по-мальчишески. И совсем темные, а ведь Эбби блондин. По-настоящему хороши только глаза, большие, серые, полные ясизни и юмора, с каким-то озорным, вызывающим огоньком. Как и следовало ожидать, костюм простой, темный, перчатки белые. Но серьги! Безвкусные, позолоченные, с поддельными камнями – просто вульгарные; в Рэдклиф-колледже таких не носят. "Ну и что ж, – решил он, – девушка из семейства Остинов может позволить себе все что угодно".

– Эй, Рафф! – Винс улыбнулся и сунул под мышку скатанные в трубку чертежи. – Я был тут неподалеку и решил, что еще, пожалуй, застану вас здесь. Я ведь говорил Эбби: его сестру нужно принять по всем правилам, а не поручать это дело такому неотесанному чурбану, как ты. – Он повернулся к Трой и снова пустил в ход свою испытанную улыбку.

– Вы, конечно, Винс Коул, – сказала она. – Я знаю вас всех, вероятно, не хуже, чем своих отставных любовников. – Смех у нее был негромкий и приятный. – Не подержите ли вы мои вещички, Винсент? – Она отдала ему саквояж и пачку газет и журналов: "Тайм", "Нью-Йоркер", "Нью-Рипаблик", "Атлантик", "Бостон Пост" и "Нью-Йорк Тайме".

После этого Трой Остин нагнулась, высоко приподняла юбку и отстегнула подвязки: черные кружевные ленты, отделанные горностаевыми хвостиками. Прохожие останавливались и откровенно глазели на нее. Трой Остин продолжала весело щебетать:

– Прощальный подарок одного из моих бостонских поклонников. По-моему, у него восхитительное чувство юмора. Только они адски врезаются в кожу. – Она выпрямилась и теперь стояла, небрежно помахивая своими меховыми подвязками.

Винс опешил. Ему очень хотелось быть на высоте положения, но ее манера держать себя сбила его с толку; ничего подобного он не ожидал. Нужно, видимо, как-то перестроиться, поискать другой подход. Найти тон. Он решил попытаться.

– Будь у меня больше времени, я для такого случая надел бы расписные шорты.

Трой Остин внимательно посмотрела на него, и он понял, что, кажется, хватил через край. Она сказала:

– Воображаю. Уверенна, что у вас совершенно кривые ноги!

Винс растерялся и сложил оружие; к счастью, Рафф Блум вдруг потерял терпение и заторопился.

– Ну, ты сделаешь все, что нужно, Винс? – сказал он. А мне пора. Нужно работать.

Трой обернулась к Раффу. Глаза ее на мгновение стали серьезными, но сразу же потеплели, и в них мелькнула озорная искорка:

– А я-то надеялась, что вы пригласите меня на университетский бал, Рафф. Я вправду рассчитывала на вас. Мне до смерти хочется.

– Все уже устроено, ¬– перебил ее Винс. Постепенно он начал уяснять какие-то особенности ее характера. – Вы приглашены.

– Кем? – спросила она, на этот раз без особого интереса.

– Винсентом Мэлкомом Коулом, – ответил он, позабыв, что уже пригласил Мэрион Халстед. Ладно, придется потом что-нибудь придумать. Сперва самое главное. – Пойдемте, – добавил он, – разыщем такси.

– Ох, минутку!.. – Трой Остин оглянулась. – Подождите, я обещала этому мальчику в поезде… господи, да куда же он девался? – Она продолжала озираться. – Он такой… – Она не договорила и побежала куда-то в сторону.

Винс увидел, как она подошла к одной из скамеек у кирпичной стены и заговорила с худеньким негритенком лет одиннадцати. Она представила его Винсу и Раффу.

– Это Поль Свенсон. Я обещала Полю, что помогу ему разыскать родственников на.. какой адрес, Поль? – обратилась она к мальчику.

Тот поднял худенькое личико и ответил, старательно выговаривая слова:

– Джэксон-стрит, 31.

Трой Остин сунула подмышку сверток с газетами и журналами, взяла мальчика за руку, и они пошли к выходу. Она спросила:

– Мы дивно провели время в поезде, правда?

Мальчик улыбнулся ей и кивнул.

Винс шел рядом. За несколько минут его настроение совершенно изменилось. Теперь он готов был восхищаться решительно всем, что имело какое-либо отношение к Трой. Она прелестна – как он сразу не заметил этого? Сколько в ней задора, какое своеобразие! Как трогательно она заботится об этом негритенке! Сразу видно, что она на редкость великодушна. И хотя Винс никогда не был рьяным поборником равноправия негров, и даже негодовал, когда Рут как-то раз привела домой цветную девушку, которая будто бы отличалась редкими художественными способностями, – поведение Трой Остин казалось ему необыкновенным и привлекательным.

Ему тоже следовало бы порой отваживать на такие вот поступки. Но тут сказывается главная его слабость: попадешь в какую-то колею и бредешь по ней. Почему он не умеет ломать привычные рамки, совершать смелые, неожиданные поступки?! Почему не может стать человеком с действительно яркой индивидуальностью?

Он с облегчением вздохнул, когда Рафф Блум наконец ушел, а он уселся в такси с Трой Остин и мальчиком,

И когда, сидя рядом с ней, рядом с сестрой Эбби, дочерью мистера и миссис Эббот Остин, внучкой Эббота Чейза Остина и праправнучкой (по материнской линии) Ханы Хастингз Трой, сидя бок о бок с девушкой, в ушах у которой болтались серьги, вдруг показавшиеся ему удивительно изящными, с девушкой, которая сразу же сбросила туфли и протянула на откидное сиденье стройные, обтянутые чулками ноги, выглядывавшие из-под короткой прямой юбки, Винс почувствовал, что у него перехватило дыхание и горячая волна медленно разлилась по телу.

4

Совместное заседание обоих комитетов (финансового и художественного) по устройству традиционного университетского бала закончилось около шести. Эбби Остин, председатель финансового комитета, передал собранные деньги Бинку Нетлону, который жил рядом с банком, чтобы тот завтра внес их на текущий счет; это была куча скомканных долларовых бумажек, которые Эбби с превеликим трудом выуживал у студентов в Уэйр-Холле, Стрит-Холле и общеуниверситетских аудиториях.

Эбби выходил из Уэйр-Холла с таким чувством, будто он сам и вся его семья уже с незапамятных времен трудятся не покладая рук во всяких комитетах. В Бостоне ни одно общественное дело, ни одно благотворительное начинание не проходило без участия его отца, на которого обычно возлагался сбор денежных средств. И сам Эбби в Гротоне, да и здесь, в Иеле, вечно был завален многочисленными – и, как правило, неблагодарными – обязанностями такого рода. Почему так получалось – трудно сказать: то ли дело было в его честной физиономии, то ли в добром имени, то ли просто в уверенности окружающих, что если денег не хватит, он сумеет покрыть дефицит.

Он шел по мощеной дорожке вдоль заросшей плющом стены медицинского факультета и размышлял.

Слава богу, хоть удалось уклониться от приглашения вступить в корпорацию медиков. И без того хватает комитетов и заседаний. Отказ от этой великой чести был самым отважным поступком за всю его юную жизнь, если, конечно, не считать поступления в Йельский университет вопреки давней традиции Остинов учиться в Гарвардском. Но после этого он как-то поплыл по течению и не сумел осуществить свои планы. Так они и остались планами. Теперь он с улыбкой припомнил тот памятный день в старинном доме Остинов на Коммонвелт-авеню, когда он вдруг обратился к отцу с неслыханным заявлением.

– После долгих размышлений, – сказал он, – я решил не поступать в Гарвард...

Румяное лицо отца посерело, так он был поражен.

– Мне хотелось бы учиться где-нибудь на Западе, – добавил Эбби.

– На Западе? – Отец даже поперхнулся. – Ты что же, собираешься поступить в Йель?

И хотя прежде ему и в голову не приходила мысль о Нью-Хейвене, этот вариант оказался единственным, на который согласился отец.

Эбби дошел до Хай-стрит, когда с Харкнес-Тауэр донесся бой часов. Минута в минуту! Вечно он является минута в минуту! Почему бы иной раз и не опоздать или не прийти раньше времени? Он смотрел на Стрит-Холл, где Нина Уистер назначила ему свидание, и не понимал, почему ему так хочется опоздать. Будь на его месте Рафф...

И тут он увидел Раффа Блума, который выскочил из-за угла Чейпл-стрит и устремился под мост. Эбби ждал, повернувшись лицом к ветру и покуривая сигарету. На этот раз он все-таки опоздает. Очень хорошо! Рафф держал в руке бумажный кулек – конечно, с виноградом!

– Я встретил твою сестру, и она... – начал Рафф еще издали.

– Знаю, – ответил Эбби. – Я уже звонил ей в отель. Там у нее Винс.

– Господи, Эбби, девчонка еще хуже, чем ты говорил. – Рафф порылся в кульке и вытащил гроздь винограда.

Эбби улыбнулся, стараясь не показать, как глубоко его огорчили эти слова.

– Мы собираемся к "М. и М. " выпить. Надеюсь, ты с нами?

Рафф свирепо расправлялся с виноградом.

– Мне надо работать, – коротко бросил он.

– Винс приглашает нас провести вечер вместе, – сказал Эбби.

– Твоя дурацкая сестра произвела на Винса такое впечатление, что прямо смотреть тошно, – разразился рафф, ожесточенно выплевывая виноградные косточки. – Я был лучшего мнения о его вкусе.

– Пойдем, Рафф, – настаивал Эбби. – Будет тебе валять дурака! Что это за вечер без тебя!

– Не прихватить ли за компанию еще этого негритенка, которого она подцепила в поезде? – проворчал Рафф, мотая головой.

– Ах, ты вот о чем? – сказал Эбби. – Ну, это похоже на Трой. Только ведь она и вправду...

– И к чему это кривлянье, к чему эта поза: "Ах, посмотрите, какая я ужасная либералка!" – вскипел Рафф. – Почему она не хочет быть такой, какая есть?

– А она такая и есть, – отвечал Эбби. – Во всяком случае, думает, что такая.

– Ну и черт с ней, – сказал Рафф. – Прости меня, Эбби. Я сегодня не в духе.

Рафф действительно был мрачен как туча (о чем Трой уже сообщила Эбби). Его темно-синие глаза стали совсем черными. Ни с того ни с сего Эбби вдруг попытался представить себе, как выглядело бы лицо Раффа, не будь у него сломана переносица. Пожалуй, без этого дефекта оно потеряло бы часть своей привлекательности. И вообще оно не могло быть другим. Такие лица, состоящие из одних только углов и пересекающихся плоскостей, выражающие одновременно силу и нежность, бывают у поэтов, боксеров и, может быть, у клоунов. "Таких людей, – подумал Эбби, – никогда толком не поймешь: на их лицах одновременно отражаются самые противоречивые чувства и настроения. Словом, все вперемешку".

Эбби неохотно попрощался с Раффом и некоторое время смотрел ему вслед. Вот его высокая фигура мелькнула на мгновение под готической аркой Уэйр-Холла и скрылась в мрачных глубинах здания. Досадно, что Рафф Ушел. Эбби всегда лучше чувствовал себя, когда он был Рядом: Рафф умел решительно всему придать интерес, умел вселить уверенность в собеседника и как бы обострить его зрение.

Эбби посмотрел на зеленый циферблат башенных часов. Опоздал на пять минут. Отлично!

Он перешел улицу и поднялся по ступенькам небольшого, в романском стиле, портика Стрит-Холла. Нина стояла в дальнем конце высокого вестибюля, беседуя с какой-то развязной девицей в синих штанах и белой блузе навыпуск.

Ожидая Нину и не спуская с нее глаз, Эбби продолжал размышлять: с обычной своей трезвостью он отдавал себе отчет в том, что каждая встреча с ней вызывает у него какой-то приступ слабости. В отличие от этой мальчишеского вида девицы, с которой она сейчас разговаривала, Нина была необыкновенно привлекательна. Ибо, несмотря на то, что в последнее время она усвоила какую-то аффектированную манеру держаться, во всем ее облике была та гармония, которая делала ее совершенно неотразимой для Эбби: волосы у нее были еще светлее, чем у него, но оттенок совсем не такой, как у заурядных блондинок, – они как будто отливали потемневшим серебром. Когда она смеялась, на щеках у нее появлялись маленькие ямочки; она не злоупотребляла этим и смеялась не слишком часто. Прямые плечи и нежные очертания груди придавали ее фигуре удивительное равновесие и совершенство пропорций, которое напоминало ему совершенство и чистоту линий в архитектуре Миса ван дер РОЭ, блестящего и оригинального немецкого архитектора, лучшим созданием которого в Америке считался новый городок Иллинойс-ского технологического института, куда в свое время так хотел поступить Эбби.

И еще были в Нине чистота, целомудрие – качества, которые делали ее, быть может, несколько холодной, но зато приносили Эбби огромную эстетическую радость. Нередко он спрашивал себя – и сейчас, ожидая ее, думал о том же, – не напоминает ли ее лицо портрет, виденный им в бостонской картинной галерее, когда он в один из воскресных дней с матерью и сестрой медленно обходил величественные ледяные залы?

– Здравствуй, Остин! – окликнула его Нина. Она шла к нему грациозной, уверенной, чуть-чуть торопливой походкой.

– Извини, я опоздал, – сказал Эбби.

– Я уже решила, что ты подвел меня, Остин, – сказала Нина, когда они спускались по ступенькам.

Эбби решил опаздывать почаще. Он убедился, что Нина тановилась внимательнее к нему, как только ей приходило С голову, что он может забыть о ней.

– Я обещал Трой зайти за ней к Тафту, – сказал Эбби. Они шли по Чейпл-стрит к отелю. Что-то заставило его просить: – Кто эта девушка, с которой ты разговаривала?

– Ах, эта? Это Лесли Хойт, наша натурщица по классу обнаженного тела.

– Безобразно худа для натурщицы, – сказал Эбби.

– Ничуть, – ответила Нина. – Просто она так одета. – Засмеявшись, она добавила: – Зацепило?

Эбби взял ее за руку.

– Ни капельки.

– Спасибо и на том, Остин, – сказала Нина.

Но рука ее была холодна. У нее всегда были холодные руки. Эбби это даже нравилось. Нина была сдержанна и не слишком эмоциональна. А с противными, не в меру чувственными девицами, которые начинают тяжело дышать или изливаться в нежных чувствах, едва возьмешь их за руку, У Эбби ничего не выходило. Они его буквально замораживали.

Ему нужно было не это. Он отлично понимал, что попросту боится их, боится оскандалиться, оказаться не на высоте. Рафф и не догадывался, какой, в сущности, насмешкой над Эбби была вся эта потеха с проектом публичного дома.

"Конечно, – думал Эбби, подходя к отелю Тафта, – сестре Нина Уистер не понравится. Нина слишком тихая, чтобы Трой могла заинтересоваться ею, слишком обыкновенная, заурядная: она слишком похожа на женщин, с которыми Трой сталкивалась в Бостоне и которых решила начисто вычеркнуть из своей жизни. И Трой, в свою очередь, не может понравиться Нине".

Даже Рафф, такой терпимый к людям, и тот относится к Нине очень скептически. Во всяком случае, так казалось Эбби.

Но она была единственной девушкой, которой он Доверял. Это доверие было вызвано особыми обстоятельствами: оно появилось после той ночи, когда он засиделся в Уэйр-Холле, заканчивая срочную работу, и Нина принесла ему термос с кофе. В четыре часа утра он проводил ее Домой, и после долгих поцелуев и объятий на лестнице на нее вдруг напал панический ужас, и она буквально вытолкала его за дверь. Этот страх или ужас, как бы его ни называть, так взволновал его и был так похож на его собственное горестное состояние, что, пытаясь успокоить " он нечаянно выложил ей всю правду о себе.

Он хотел быть только с Ниной. Они оба страдают от одной и той же беды, оба сделаны из одного и того же теста: это тревожило его и в то же время успокаивало. Нина не станет презирать его за неловкость, не станет насмехаться над ним. "Поэтому, – думал он, – у нее такая власть надо мной. Впрочем, какое это имеет значение! "

Куда существеннее другое: никак не удается узнать, что происходит за фасадом ее холодного оживления, не удается почувствовать, что ей нужен он, он один. Она как-то сумела внушить ему, что она неприступна, что растопить ее невозможно, и уже одно это делало его любовь шаткой, неуверенной, полной сомнений.

Тут было о чем подумать, потому что изредка – например, в тот вечер, когда они признались друг другу в том, что им до сих пор не удалось расстаться с невинностью, – бывали все-таки минуты, когда он ощущал ее внутреннюю близость, и его сомнения рассеивались.

Так было несколько недель назад, когда они гостили в Тоунтоне и ее мать устроила небольшую вечеринку: ему показалось тогда, что у себя на родине, в кругу старых друзей, Нина страшно гордится им; да, не хвастается, а именно гордится и хочет только одного: чтобы он понравился и был оценен по достоинству матерью и гостями.

Но такие минуты близости и доверия были очень редки.

Мать Нины, Элен Уистер, на средства которой жила Нина, была комиссионером по недвижимости. Эбби она показалась обаятельной и энергичной женщиной. Вечеринку она устроила без всякой показной роскоши, скромную, но с большим вкусом, и это тоже произвело на Эбби прекрасное впечатление...

– А ты сказал Трой, что приведешь меня? – услышал он вопрос Нины.

– Разумеется, – ответил Эбби. Они стояли на углу Колледж-стрит и Чейпл-стрит, ожидая сигнала светофора. – Должен предупредить тебя, что Трой, вероятно, прежде всего спросит, спишь ли ты со мной.

– Ох!

– Главное, Нина, смотри, чтобы она не одержала верх над тобой. Стоит ей почувствовать, что тебя легко смутить или вывести из себя, как она уже не отстанет...

– Постараюсь не доставить ей такого удовольствия, – сказала Нина.

На углу вспыхнул красный свет, и они перешли улицу. Уже на ступеньках отеля Тафта Нина схватила Эбби за руку и посмотрела ему в глаза.

Этот взгляд, полный мольбы, взволновал и тронул Эбби, опять захотелось, чтобы она чаще нуждалась в нем – это так укрепляло их отношения!

Он подошел к конторке портье и вызвал номер Трой. РмУ ответил Винс Коул; он сказал, что они сейчас пустятся. В голосе у него звучало ликование. Только тут эбби пришло в голову, что Винс, пожалуй, более подходящая пара для его сестры, чем Рафф, тем более что РафФ отнесся к ней явно враждебно.

Эбби прошел в другой конец вестибюля, к дивану, на котором его ждала Нина.

– Трой уже спускается, – сказал он. – Будь молодцом.

Нина Уистер разрезала коротко остриженным ноготком целлофановую обертку и вынула из пачки сигарету. Склонив голову, она подождала, пока Эбби даст ей прикурить, и глубоко затянулась, готовясь к встрече, которая так ее страшила.

Она должна справиться с этим. Должна. И принесла же нелегкая его сестру как раз в такой момент! Что бы ей приехать пораньше, когда Эбби еще ничего не решил? Впрочем, все равно Эбби без Трой ничего решить не может. Правда, он это отрицает, но одобрение Трой ему необходимо. Это ясно.

– А что, если я ей не понравлюсь? – спросила она самым беспечным тоном, положив ногу на ногу. – Что тогда, Остин?

– Какое это имеет значение? Абсолютно никакого.

– Имеет все же, – сказала Нина. – Мнение Трой для тебя всегда имеет значение.

– Ну конечно, я хотел бы, чтобы ты ей понравилась. Но это отнюдь не вопрос жизни и смерти, уверяю тебя, – ответил Эбби, обращаясь к сигарете, которую вертел в руках.

Нина выпустила длинную струю дыма и посмотрела искоса на профиль Эбби, как будто надеялась, что это подбодрит ее. Длинный характерный нос, резко очерчен ный лоб, полные губы. И все-таки сквозь резкие черты лица проглядывала какая-то мягкость, слабость, податли вость, и это ее тревожило. Его неуверенность лишала Уверенности и ее.

И потом, сколько у нее осталось времени? Каких-нибудь два месяца, и он получит диплом. И уедет. А ей еще Целый год учиться. Ну а дальше? Что, если ей потом не Удастся получить работу в Нью-Йорке и придется торчать в конторе матери, пытаясь быть полезной и как-нибудь оправдать расходы на свое содержание? Торчать там в конторе и смотреть, как мать выбивается из сил, интригует, заключает сделки, обхаживает клиентов и тем не менее еле-еле выколачивает на арендную плату и на поденщицу (раз в неделю), да еще на эти паршивые вечеринки для возможных клиенток – молодых женщин, у которых нет ни единой стоящей мыслишки в голове, да и мозгов-то нет...

Но зато у них есть кое-что, чего нет у матери. У них есть комфорт и спокойная уверенность, что им не придется дрожать за свою судьбу, когда стукнет сорок пять.

Ни за что! Мать лишилась всего этого из-за отца. И она, Нина, тоже лишится, если... Нет, она не смеет промахнуться. Лучше она оставит колледж, лучше согласится спать с Эбби, лучше вылезет из кожи вон, только бы одержать сегодня победу над Трой Остин!..

И никакая это не низость! Просто времени осталось в обрез, а она вдруг испугалась – ведь на карту поставлено так много, а времени так мало...

... Гравированные карточки... Объявление в тоунтонской газете: "Мистер и миссис Эббот Остин III"...

Кроме того, – и это самое главное, – ей не придется стать женой какого-нибудь грубияна: она будет женой Остина, и все будет в порядке, и она даже согласна спать с ним, потому что он такой мягкий и робкий...

Каким облегчением была для нее его исповедь!

Он единственный. Не такой, как остальные мужчины, не такой, как ее отец...

Она остановилась на Эбби Остине не потому, что не смогла бы заполучить других мужчин, других поклонников; просто ни один из них не стоил того, чтобы терять время, бороться, отвоевывать его кулаками, зубами. Ее мужем должен стать Остин...

А если она дошла до такого отчаянного состояния, так это только потому, что она знает, какой он нежный, деликатный и какой из него получится великолепный архитектор. И знает еще...

Что же случилось с той Ниной Уистер, какой она была три года назад? Что случилось с Ниной Уистер, которая приехала тогда в Нью-Хейвен, полная непреклонной решимости изучить искусство вдоль и поперек, постичь все тонкости профессии, получить диплом, явиться в редакцию крупнейшего журнала и одним махом стать директором художественного отдела, знаменитой женщиной, достопримечательностью Нью-Йорка, этого города мужчин?..

Что случилось с Ниной Уистер, всегда презиравшей товарок, которые без толку околачиваются в Йеле, не вылезая из автомобилей богатых фермерских сынков?.. ВЬ

Случилось вот что: она потерпела крушение. Она поняла, одной решимостью ничего не добьешься – даже в редакциях фешенебельных журналов. Поняла, что решимость – это одно, а талант – совсем другое. И еще поняла, как мудро поступают те девушки, которые любому диплому предпочитают брачное свидетельство. Она поняла, что не хочет, подобно матери, в сорок пять лет биться о каменные стены захолустной комиссионной конторы, и тем более не хочет стать женой какого-нибудь ничтожества и днем умирать с тоски, а ночью – от отвращения.

Вот почему, когда Винс Коул познакомил ее с Эбби Остином, Нина Уистер, усердная на первом курсе, полная сомнений на втором и вконец отчаявшаяся на третьем, приняла твердое решение...

Теперь нужно бороться, нужно взять себя в руки, ни на минуту не упуская из виду конечной цели: автомобиль (непременно дорожный лимузин), и дом (один из этих чудесных современных домов), и собственный текущий счет в банке, и, разумеется, ежемесячный чек маме на кругленькую сумму, и длинные загородные прогулки в машине, а может быть, и наезды в Нью-Йорк за покупками. И частые посещения тоунтоновских магазинов и снисходительное презрение к толпящимся обывателям, которые будут глазеть на нее и восхищаться сказочно прекрасным домом, выстроенным Эбби по собственному проекту...

Какая восхитительная перспектива!

И мучительный страх, что все сорвется.

Лишь бы Эбби Остин не сплоховал. Лишь бы выдержал.

Ну, попробуй только не выдержать, Остин! Я просто задушу тебя!

Нина опустила глаза и с ужасом обнаружила, что совсем сплющила сигарету. Она украдкой сунула окурок в пепельницу, оглянулась и увидела распахнутую дверь лифта и Винса Коула, пропускавшего вперед стройную темноволосую девушку с большими серыми глазами, которые сразу остановились на Нине.

"М. и М. " (Макс и Марти) был излюбленным рестораном молодых архитекторов; он помещался на Чейпл-стрит, неподалеку от Йорка. При ресторане был бар. Этот Ресторан, да еще заведение Мори на другом конце города, ыли излюбленными местами сборищ студентов-архитекторов. Только у Мори было по-старомодному уютно, там еще сохранился колониальный стиль, дубовые столы были изрезаны инициалами посетителей, и нередко слышалось нестройное пение, а "М. и М. " был ресторан вполне современный.

Нина была довольна, что встреча произошла здесь, в привычной для нее обстановке. Именно сюда обычно приглашал ее Эбби.

– Дивное местечко! – сказала Трой Остин, когда они уселись перед длинной полированной стойкой бара.

– Автор проекта перед тобой, – заметил Эбби, указывая кивком на Винса Коула.

– Ах, вот как! – воскликнула Трой.

Нина допила свое пиво, и вдруг ей стало куда легче и веселее. Оказывается, Эбби напрасно пугал ее: Трой совсем не так невыносима, как можно было подумать. А ведь только что, в отеле, впервые увидев Трой, увидев ее короткие, своеобразно подстриженные и зачесанные набок темные волосы, встретив насмешливый взгляд ее больших глаз, услышав ее мягкий, но властный голос, Нина была совершенно подавлена и не знала, куда деваться от смущения.

А как она одета, эта Трой Остин! Бежевое бумажное платье с длинными рукавами и глубоким вырезом. В ушах золотые с жемчугом серьги. На запястьях болтаются и звякают какие-то побрякушки, старинные и современные вперемежку. У самой Нины никогда не хватило бы духу навесить на себя такую удивительную коллекцию украшений, от самых строгих до совершенно безвкусных. Впрочем, на Трой Остин они почему-то казались вполне уместными.

Эбби, конечно, обожает ее, это ясно; для него она совершенство, ну, а Винс Коул... Как он, однако, разошелся!

Винс шутливо склонил свою красивую голову и с деланной скромностью заметил:

– Проектирование ресторанов – священный долг каждого, кто любит обедать на дармовщинку.

Нина невольно оглянулась, вспомнив, какой жуткой дырой был этот ресторан до того, как Винс по собственной инициативе составил проект, нарисовал роскошный перспективный вид в красках и показал владельцам, которые так и вцепились в это предложение.

Теперь главная стена напротив бара была выложена пурпурными глазурованными плитками; на ней висели великолепные изогнутые бра, освещавшие каждую кабинку. Повсюду были развешены абстрактные картины – дар студентов Стрит-Холла. Огромная задняя стена ресторана а целиком из стекла; за ней находился небольшой сад, центре которого стояла гигантская бронзовая статуя. Работа Винса принесла владельцам огромные барыши, с тех пор его кормили здесь бесплатно.

– Вот бы тебе взяться и перестроить ресторан Локк-Оберса. Подумать только, такие омары, и совсем даром, – сказала Трой, обращаясь к Эбби. И потом Винсу: – А вы к тому же и талантливы! Давайте как-нибудь удерем с вами на травку, хорошо, Винсент?

Ее мягкий, негромкий смех звучал так приятно, что Нина не сразу поняла, на что намекает Трой.

Потом, с некоторым опозданием, она тоже рассмеялась и, подняв свою кружку, увидела, что пива в ней уже нет. Ну, конечно, она все выпила. Но зато всякая неловкость исчезла. От одной кружки! Право же, совсем неплохой вечер. И почему это она так боялась, что Трой ополчится на нее? Она начала мысленно сочинять письмо к матери с описанием всех событий этого вечера: как она встретилась с сестрой Эбби, и как он боялся, что она не понравится Трой, и как Трой была одета, и что говорила. Мама будет смаковать каждое слово...

– Нина...

Она оВернулась и встретила такой пристальный взгляд Трой, словно та впервые увидела ее.

– Скажите, Нина, – начала Трой, – скажите, вы совсем спелись с Эбби? Или все еще принюхиваетесь друг к дружке?

Вопрос застал Нину врасплох; неестественно улыбнувшись Трой, которая сидела на вращающемся стуле прямо и все-таки непринужденно, с сигаретой в одной руке и бокалом мартини – уже третьим по счету! – в другой, она ответила:

– Да.

– Что именно "да"? – спросила Трой.

– Ах, Трой, прекрати это, – вмешался Эбби. – Давайте лучше сядем за столик.

Трой кивнула и, подняв бокал, тихонько запела:

– Содрали шкурку с кошечки,

Раздели догола...

– Трой, ради бога! – урезонивал ее Эбби.

– Это старинная колыбельная песня, – сказала Трой с невинным видом.

Нина судорожно глотнула и попыталась засмеяться, но лицо ее словно окаменело. Закуривая сигарету, она увидела, Что Эбби гневно и укоризненно смотрит на сестру, услышала, как он шепчет Винсу что-то насчет того, не пора ли им занять столик...

– К чему такая спешка, Эб? – Трой повернулся к Эбби и тронула его за рукав. – Серьезно, Эб, ты ведь уже не младенец, и нечего тебе прятаться под стол. Я проел и полюбопытствовала, водишь ты эту прелестную девушку гулять в садик под кустики или нет? – И потом все так же мягко и ласково: – Не собираешься же ты жениться на ней, даже не выяснив, как ей больше нравится – по часовой стрелке или против?

– Трой, ради всех святых! – тихонько умолял Эбби, глядя куда-то в сторону.

Нина пыталась придумать какой-нибудь хлесткий ответ, чтобы утихомирить Трой, но все колесики у нее в мозгу словно заело, и она даже не могла согнать с лица злополучную вымученную улыбку.

А Трой уже оВернулась к Винсу Коулу:

– Давайте-ка нагрянем сейчас к этому бедняге Раффу Блуму! – предложила она.

– Нам уже приготовили столик, – заметил Эбби.

– Нет, давайте, – настаивала Трой. – Вытащим его сюда. Пусть пообедает вместе с нами.

Теперь настал черед Раффа Блума. Нина была забыта. Она сидела слегка ошеломленная. По-видимому, Трой Остин посмеялась над ней, "дивно" провела время, а теперь Нина ей наскучила.

"Да, я уже наскучила ей, это ясно".

Винс Коул попытался удержать Трой в ресторане:

– Если уж Рафф сядет за доску, его не оторвать никакими силами.

– Почему бы не попытаться? – спокойно ответила Трой. – Мне хочется поцеловать Раффа в его славный продавленный носик. Он с такой покорностью судьбе встречал меня на вокзале. Пойдемте все к Раффу Блуму.

Конечно, в конце концов все потащились за этой вертихвосткой. "Вот, – уныло думала Нина, – вот и результат вечера: полное фиаско".

Когда они с Эбби вслед за Трой и Винсом вышли на улицу, она окончательно убедилась в своем ничтожестве. Выброшена за борт. Пятое колесо. Продолжая идти за Винсом, она видела, как он то и дело поднимает руку с заплатой на локте, указывая на различные местные достопримечательности – картинную галерею или мост; слышала, как он высмеивает безвкусные здания, как старается блеснуть красноречием; и еще она видела, как слушает, кивая головой, а к ней даже ни разу не Обратилась, точно Нина осталась там, в баре.

Только не позволяй ей сбить тебя, говорил Эбби.

Да, он был прав. Она не должна была, не смела допустить, чтобы Трой сбила ее. Не следовало обращать внимание на ее выходки. Разве Эбби не предупреждал, что они не имеют никакого значения? Предупреждал. Значит, она должна была держаться с достоинством, внушить Трой уважение к себе.

Когда они дошли до угла Хай-стрит, Нина указала на Стрит-Холл:

– Вот в этом жутком здании я и торчу день за днем...

– Ах, вот здесь? – любезно отозвалась Трой. Она стояла на углу, рассматривая Стрит-Холл (допотопное сооружение из коричневого камня) ; когда она закуривала, ее браслеты тихонько позвякивали.

– Хотела бы я знать, – задумчиво сказала она, выпуская облачко дыма, – представляет ли себе кто-нибудь в этом заведении, что сейчас творится на свете? – Она открыла сумочку и спрятала маленькую золотую зажигалку. – Читали вы на прошлой неделе статью Артура Крока в "Тайме"? Я даже написала ему письмо. Знаете, что сейчас происходит? – Она совсем забыла о сигарете, которую держала в руке. – Немцы выиграли войну. Во всяком случае, так получается! Прямо бред какой-то! А что делают Соединенные Штаты? Сидят себе, как ни в чем не бывало. Откармливают их, умасливают и любезничают, как с лучшими друзьями! Имеет ли кто-нибудь в этом вашем Стрит-Холле хотя бы отдаленное представление о том, что происходит за пределами Нью-Хейвена?

– Ну, конечно. Я... – начала Нина и тут же запнулась, не найдя подходящего ответа. Она вдруг показалась себе смешной и банально одетой, и ей захотелось снова очутиться в Стрит-Холле, надеть синие рабочие штаны и поболтать с Лесли Хойт и другими девушками...

Нет. Не станет она завтра писать маме.

5

В сгустившихся сумерках молодая апрельская луна робко заглядывала в комнату дипломантов Уэйр-Холла, слабо озаряя свинцовые переплеты старинных окон. Ее бледные лучи совсем терялись в потоке искусственного Дневного света, заливавшего доску, за которой работал фф Блум.

Рафф был один. В полумоаке пустой комнаты смутно виднелись, теряясь вдали, ряды чертежных столов, напоминавших гробницы.

Это было самое лучшее время для работы. Уэйр-Холл принадлежал к числу тех немногих зданий в университете, в которых жизнь (а с нею и свет) не угасали после шести часов вечера. Кое-кто из дипломантов работал здесь допоздна, но в обеденные часы Рафф, как правило, оставался в одиночестве. В эти часы ничто не отвлекало его: ни лживые посулы весны, ни воспоминания о безрадостной встрече с Лиз Карр и коротких неудачных встречах с Мэтью Пирсом, ни обманчивые надежды на счастливый исход конкурса и на знакомство с девушкой, которую он сможет полюбить по-настоящему, ни, наконец, отвратительный финал сегодняшнего дня с этой противной Трой Остин. Эти часы он мог целиком посвятить решению стоявшей перед ним задачи.

Он и понятия не имел о том, что в эту самую минуту Трой Остин и вся компания поднимаются к нему по каменным ступеням Уэйр-Холла.

Смятый пустой кулек из-под винограда валялся в проволочной корзинке для бумаг. Недокуренная сигарета дымилась на краю пепельницы, справа от чертежной доски. А сам Рафф в расстегнутой рубашке с засученными рукавами склонился над доской, заканчивая вид фасада в перспективе. Сегодня вечером с этим нужно разделаться во что бы то ни стало; утром предстоит идти договариваться о работе, а днем необходимо посоветоваться с Гомером Джепсоном. Для этого нужно иметь на руках готовый чертеж...

Рафф отступил на шаг, не отрывая глаз от чертежа, на котором было изображено... что?..

Дом. Жилище. Уютное семейное гнездо, окруженное холмами...

И пока он глядел на него, какая-то птичка запела за окном свою ночную песенку. Нежные звуки чем-то тронули его. Пожалуй, дом не так уж плох. Рафф потянулся за погасшей сигаретой, закурил, машинально окинул взглядом комнату, уставленную рядами чертежных столов, и вдруг понял, каким элементарным и незначительным должен казаться его проект по сравнению с работами других студентов.

Разве может такая тема удовлетворить архитектора, мечтающего о монументальных сооружениях? Все его товарищи работают над "серьезными" проблемами: Эбби Остин проектирует городской музей, Винс Коул – окружную среднюю школу, Нед Томсон – конторское здание, Питер Новальский – поселок городского типа, Бетти Лоример – родильный дом, Бинк Нетлтон – пригородный универмаг, Джеймс Ву Лум – авиационный завод...

А он, Рафферти Блум?

Дом. Просто дом, жилище для семьи из пяти человек.

Нисколько не стыдясь этого и ни о чем не жалея, он внезапно спросил себя, неужели все эти студенческие годы и бесконечные упражнения в проектировании церквей, административных зданий, автобусных станций и памятников – неужели все школьные проекты монументальных Сооружений были нужны только затем, чтобы привести его к такому вот простейшему, элементарнейшему домику? Не катится ли он назад?! !

Неужели и пройденные курсы строительного дела, и механики, и санитарной техники, и планировки городов были нужны именно для этого? И вдохновенные лекции по истории и философии архитектуры, и жаркие споры с преподавателями в Энн Арбор, а потом здесь, в И еле, – тоже для этого? Обыкновенный дом...

И целый год скитаний по Среднему Западу и Новой Англии, когда, "голосуя" на больших дорогах, он пристраивался то на одну, то на другую попутную машину, чтобы своими глазами увидеть творения мастеров архитектуры, – неужели он тоже воплотился в этом чертеже, в этом проекте, в этом доме?

Что же выкристаллизовалось у него за все эти годы страстного изучения Луиса Салливеиа, и Ричардсона, и Фрэнка Ллойда Райта, и Корбюзье, и Гропиуса[9], и Миса ван дер РОЭ, и Сааринена, и других столпов архитектуры?..

С особенной теплотой и нежностью Рафф вспомнил профессора Уолдо Бикома, который вместе с Гомером Джепсоном и, как ни странно, с Моррисом Блумом, помог ему, Раффу, сформулировать свои взгляды на архитектуру (хотя эти взгляды, как понимал сам Рафф, еще далеко не установились) ; того самого профессора Бикома, блестящего янки из Кеннибанкпорта, который приехал на Запад, в Мичиган, всего на один год, да так и остался там навсегда...

Со свойственной ему пророческой прозорливостью Уолдо Биком уже в 1929 году, когда мы самонадеянно принялись за расчистку архитектуры от старья, твердил своим студентам, чтобы они не хватались слепо за все новое и неизведанное. И в 1941 году Биком, читая курс проектирования, заклинал слушателей не подражать Кор-бюзье, Райту или Гропиусу и не забывать бессмертных принципов Джона Берроуза, Хорейшио Грино и То-ро[10]...

Потому-то Рафф теперь так любил и ценил этих стариков и следовал им – вернее, пытался следовать...

Пусть же все умники, считающие себя ужасно современными и чуть ли не гениальными, всегда помнят о Хорейшио Грино, резчике по камню, который уже в девятнадцатом веке создал теорию связи между формой и функцией и вооружил ею Салливена и Райта...

Грино, ныне почти забытый, изложил эту теорию лучше, чем все более поздние учебники и лекции...

Это он велел нам изучать дерево!

Это он сказал, что прежде всего нужно изучить дерево, и кожу, и скелет животных, птиц и рыб.

"Никакого закона, определяющего правильность пропорций, не существует, – говорил, он. – Нет никакого обязательного образца. Едва ли хоть один орган встречается у разных живых существ в неизменном виде. В одном случае он больше, в другом – меньше, в одном – короче, в другом – длиннее, а в третьем и вовсе отсутствует, смотря по потребности".

"Шея лебедя, – говорил он, – и шея орла, как бы ни были они различны по очертаниям и пропорциям, одинаково радуют глаз, ибо каждая из них по-своему целесообразна".

Вот почему теперь Рафф не мог видеть улитку, или устрицу, или дерево, или паука, не восхищаясь удивительным соответствием между их формой и функцией; в этом соответствии и заключалась для него подлинная красота...

А как часто Уолдо Биком до глубокой ночи читал вслух Раффу и другим студентам или беседовал с ними у себя дома в Энн Арбор, за большим круглым столом, в центре которого всегда стояла огромная индийская бронзовая чаша с сигаретами. Биком непрерывно курил, вставляя сигарету за сигаретой в длинный пенковый мундштук, упорно твердил с гнусавым мэнским акцентом: "Только повинное радует глаз".

Анализируя современную архитектуру, Биком неизменно приправлял свое изложение цитатами из Густава Стикли, который настаивал на устройстве больших, веселых, гостеприимных каминов, ибо в них он видел лоно семейной жизни, основу домашней архитектуры...

Его рассказы о прошлом и о природе слушали с такой же жадностью, как рассказы о новейших способах производства стали...

А в дополнение ко всему этому было еще влияние Морриса Блума, которого Рафф, будучи мальчишкой, часто сопровождал в поездках.

Мясоторговец Моррис, беспрестанно ездивший из города в город, Моррис, которому ничего не стоило вдруг остановить машину где-нибудь на полпути и усесться у реки с удочкой, или углубиться в лес и наслаждаться там черным хлебом, кровяной колбасой и пивом, или просто задать работу своим длинным ногам, бесцельно блуждая по полю, усеянному полевыми цветами, – именно Моррис научил его уже в детстве любить и понимать природу...

Все эти ранние впечатления не могли не оказать влияния на Раффа; они и привели к тому, что, заканчивая университет, он избрал темой своего дипломного проекта не какое-нибудь монументальное сооружение, а обыкновенный дом...

А тут еще смерть отца, и водворение матери в "Сосны", и возникшее после этого чувство одиночества, неприкаянности, тоска по собственному углу; быть может, эта тоска и воплотилась теперь в проекте жилого дома – дома, напоминавшего ему счастливый семейный очаг, который у него был и которого он лишился...

Мысли его вновь обратились к проекту; положив сигарету, он стал рассматривать чертеж. Но тут послышались беспорядочные шаги нескольких человек, у две-РИ щелкнул выключатель, и в ярком свете разгоравшихся под потолком люминесцентных ламп он увидел Эбби, Нину, винса и Трой Остин.

Он отложил было карандаш, но тут же раздраженно схватил его снова.

– Мы за вами, – сказала Трой.

– Нечего тебе сидеть тут, Рафф, – добавил Эбби.

Рафф пробурчал:

– Я должен закончить сегодня.

– Ну, кончайте скорей; мы подождем, – сказала Трой Остин. И затем, обращаясь к Эбби и Винсу: – Не покажете ли вы мне плоды ваших трудов? До смерти хочется посмотреть, над чем вы работаете.

Рафф надулся и взглянул на Эбби, который в ответ только пожал плечами и беспомощно улыбнулся.

Возражать было бесполезно. Рафф понимал, что Трой будет вертеться тут и трещать без умолку, так что он все равно не закончит. Он попытался сосредоточиться, но это был напрасный труд.

Трой Остин продолжала болтать, стоя рядом у доски Эбби.

– Ох, Эб, да это просто дивно! Ты становишься заправским мастером!

Дипломный проект Эбби (городской, музей) свидетельствовал о его преклонении перед работами Миса ван дер РОЭ; кроме того, в нем выразился некоторый протест против мрачных и напыщенных бостонских фасадов, памятных Эбби с самого детства.

А Трой уже стояла у доски Винса Коула:

– Послушайте, Винсент, неужели вы думаете, что какой-нибудь городок в Новой Англии захочет построить такую школу? Конечно, это потрясающе, лучше не придумаешь, только едва ли подходит для Новой Англии, а Винс? (Щелчок зажигалки и громкое звяканье браслетов.)

– Именно для Новой Англии, – ответил Винс. – Я уверен, что смогу получить заказы на такие школы, если возьмусь как следует. Тут дело не в одной эстетике. Такое вот современное школьное здание обойдется на двадцать пять процентов дешевле, чем обычная георгианская дрянь, за которую они цепляются.

– Вот что значит проникнуть в психологию янки, правда, Эб? Какая целеустремленность, какое умение истратить с толком каждый доллар. А ведь, как правило, архитекторы – ужасный народ: разорят в два счета!.. (Щелканье замка сумочки и звон браслетов.)

Рафф не выдержал:

– А что, черт побери, вы знаете об архитекторах?

Он бросил карандаш и встал. Нет, о работе и речи быть не может! Эту трещотку в двести лошадиных сил ничем не перешибешь.

– Пошли!

Трой Остин уже стояла рядом с ним, рассматривая перспективный вид дома. Ее тело, голос, запах ее духов атаковали его со всех сторон; предводителем был голос, сдержанный, мягкий, но с отнюдь не мягкими интонациями. переложила сумочку в другую руку, глубоко затянулась и продолжала говорить, всматриваясь в чертеж:

– Ну, кое-что об архитекторах я все-таки знаю. Во всяком случае – о бостонских. Как правило, это шизофреники. Не все, но большинство. По-видимому, это неизбежно, – ведь им приходится творить, заниматься чистым искусством, и в то же время быть бизнесменами. Форменное раздвоение личности.

– А она знает, о чем говорит, – заметил Винс Коул.

– Ну, к вам это не относится, Винсент. Вы не шизоид.

– Серьезно? А почему вы так думаете? – Винс как будто обиделся.

Но Трой продолжала рассматривать чертеж Раффа.

– Эбби, слушай, Эб, ты видел это? Какой поразительный дом! Какая прелесть!..

– Да, – сказал Эбби.

– Так и тянет войти. – Она наклонилась над доской, и ее темные, коротко остриженные волосы заблестели в ярком свете лампы. – Когда глядишь на такой дом, хочется, чтобы снаружи бушевала непогода. Во всяком случае, у меня он вызывает именно такое желание.

Раффу было бы очень приятно, если бы это сказал кто-нибудь другой. Но, услыхав похвалу Трой Остин, он чуть было не усомнился в достоинствах своего проекта.

– А у кого еще вы учились?.. Ну, раньше, чем поступили в И ель? – спросила она.

Он мог бы назвать Уолдо Бикома. Но вместо этого сказал:

– У Морриса Блума.

– Кто это?

Рафф не сдавался:

– Как, вы не слыхали о Моррисе Блуме? Это был величайший архитектор. И он не был шизофреником. Он торговал мясом.

Она рассмеялась.

– Ах, да, конечно. Эб говорил мне. Это ваш отец.

Да. Его отец. Раффу вдруг захотелось рассказать ей (но он воздержался), какой цельной натурой был этот человек, Моррис Блум, который постоянно ездил из города в город, От одного мясника к другому, снабжая их товаром и торговым инвентарем; Моррис Блум, вечно жевавший Незажженную сигару, любивший во время своих странствий поболтать, рассказать анекдот, сыграть в покер и отпускав-ший товар в кредит даже тем людям, которым заведомо нечем расплатиться; Моррис Блум, карманы которого всегда были набиты леденцами для соседской детворы и который мог в канун пасхи сидеть допоздна в своем номере гостиницы в Грэнд-Рэпидс, раскрашивая яйца для малышей какого-нибудь своего старого клиента; Моррис – шестифутовый детина с лицом красным, как мясо, которым он торговал, всеобщий любимец, после смерти которого не удалось собрать и половины нажитого им состояния; Моррис, могила которого была завалена цветами полутора тысяч знавших его мясников Мичигана и Северного Охайо...

Но для Раффа Моррис был прежде всего человеком, безмерно любившим свой дом, свое гнездо. Раффу случалось ездить с отцом суровой мичиганской зимой, и он видел, как к концу шестинедельных странствий стремился Моррис домой, как не терпелось ему увидеть первые огоньки Сэгино, и освещенные окна двухэтажного дома из желтого кирпича, и Джулию, стоящую на крыльце...

С этого момента Моррис переставал быть торговцем, и надо было видеть, как он входит в гостиную, как по-детски радостно суетится, выкладывая свертки с копчеными и кровяными колбасами и огромными кусками говядины и свинины; как потом, уже в комнатных туфлях, слоняется по всему дому, высматривая, не нужно ли прибить где-нибудь оторвавшийся карниз, или смазать петли, или запаять трубу, изо всех сил стараясь выразить свою привязанность к семейному гнезду. Надо было видеть, как спадает с его широких плеч груз вечных забот и немалых уже лет, когда вся семья усаживается в столовой за дубовый стол, озаренный теплым светом лампы с абажуром в виде зонтика из оранжевых, розовых, зеленых и желтых стеклянных треугольников. С какой снисходительной счастливой улыбкой слушает он, как Джулия читает молитву. И как он умеет заставить ее смеяться против воли над непристойными, кощунственными еврейско-ирландски-ми анекдотами, которые он всегда привозил из своих поездок. И как после обеда, перейдя в гостиную с допотопной мебелью и старомодными абажурами, он вздыхает, вытягивается в глубоком кресле и закуривает сигару, добродушно посматривая вокруг...

Да, архитектуру жилых зданий Рафф изучал у крупного специалиста...

Мягкий голос Трой:

– Скажите, Рафф, вы всегда такой гениальный или только изредка?

– Нет, я стопроцентный гений, – отшутился Рафф. Он двинулся было к выходу, но она загородила ему дорогу, пригнула его голову и поцеловала прямо в нос.

– Вот, – сказала она. – Ужасно симпатичный сплю-пенный носик. – И, оВернувшись к Нине Уистер: – Мне хотелось сделать это еще на перроне, когда он встречал меня. А вам, Нина, никогда не хотелось поцеловать мужчину в нос?

Нина смутилась, и Эбби поспешил напомнить:

– В ресторане для нас держат столик...

– Еще один вопрос, – перебила Трой, указывая сигаретой на чертеж: – Дом, который вы проектировали на рождестве для конкурса, был в таком же роде? Если да, то я не сомневаюсь...

– Нет, – сказал Рафф. – Ничего похожего.

– А почему?

– Почему? Да потому, что там была другая задача, – ответил Рафф, давая волю своему раздражению. – Потому что если бы вы соизволили подумать, прежде чем говорить, то сообразили бы, что все дома должны быть различны, так как в них живут различные люди. Дом – это сооружение уникальное.

Трой Остин мгновенно оправилась от смущения и улыбнулась Раффу:

– Уникальное сооружение? Дивно сказано. Мне это нравится.

– Вот как? Ну, дивно так дивно. Пошли обедать! – Рафф прошел мимо нее, и так как рядом с несчастным видом стояла Нина Уистер, Рафф обнял ее за талию и повел к выходу. Да, этой девушке – девушке Эбби, конечно, не выстоять против его сестры. И вообще она не пара Эбби. Перца в ней – ни на грош.

Зато в Трой Остин перца – хоть отбавляй. Не будь она сестрой Эбби, не будь ее поведение откровенным вызовом пуританской сдержанности брата и не будь у нее этой отвратительной манеры говорить и одеваться, Рафф не колебался бы ни минуты. И ночь располагала к этому – чудесная весенняя ночь...

– Рафф, – взмолилась Нина, пытаясь высвободиться – Нельзя ли полегче? У меня нет запасных ребер!

– Прошу прощения, – сказал Рафф.

Ресторан "М. и М. " был уже полон. Рафф остановился У стойки бара, чтобы взять пачку сигарет, а остальные пРошли в глубину зала. Все кабинки из светлого дерева, примыкавшие к пурпурной кирпичной стене, были заняты. рафф увидел Гомера Джепсона с женой в первой кабинке и Питера Новальского с Джоан – во второй. Он задержался около них и заметил, что они слегка навеселе: они тихо и скромно отмечали знаменательную дату – полгода со дня своей помолвки. Миновав стойку, он увидел с другой стороны компанию первокурсников; размахивая пивными кружками, они разглагольствовали, восхваляя на все лады кто Райта, кто Гропиуса, кто Сааринена, и так далее, и тому подобное...

Когда Рафф добрался до длинного стола у задней стеклянной стены, вся компания уже сидела. И Винс Коул на правах хозяина заказывал обед официантке Гусей. Раффу достался стул в конце стола, между Трой, сидевшей справа от него, и Ниной – слева.

– Сэндвичи с мясом для всех, – заказывал Винс.

– Гусси, – напомнил Эбби, – мне без помидоров.

У Эбби Остина была идиосинкразия к помидорам (а также к цитрусовым фруктам, яйцам, крабам и устрицам).

– Мясные фрикадельки и немного спагетти, Гусей, – сказал Рафф официантке.

– Значит, спагетти с фрикадельками, так? – переспросила та, сверкнув золотыми зубами.

– Нет, – сказал Рафф, – это не одно и то же. Вы передайте Максу. Он знает, о чем я говорю.

– Подождите минутку, Гусей, – спохватился Эбби. – Пожалуй, я изменю свой заказ. Спагетти – это звучит ужасно вкусно. – И он улыбнулся Раффу.

– Эбби, – сказала Трой, – ты, вероятно, хочешь услышать отчет о домашних делах?

– Конечно. Я как раз собирался спросить тебя...

– Ну, никаких перемен. Все, как всегда, – сказала Трой. – Ах, да, я встретила Нэта Солтонстолла. Он шлет тебе всякие пожелания и спрашивает, не может ли он быть чем-нибудь полезен тебе.

– Отлично, – сказал Эбби. – А как мамин артрит? Лучше ей?

– Да нет, все то же, но она не падает духом и с энтузиазмом повсюду таскает за собой резиновую подушку... – Трой замолчала, открыла сумочку, достала сигарету, и ее браслеты зазвенели, как колокольчики. Она улыбнулась Раффу: – Это, вероятно, очень невежливо с нашей стороны? Такая семейная чепуха!.. Ох, я вам расскажу божественную историю о маме и кузине Пэм! – Золотая зажигалка щелкнула, и сигарета задымилась. Трой опять обратилась к Раффу: – Пэм – это моя незамужняя тетка, но мы привыкли называть ее кузиной. Словом, мама и кузина Пэм были на той неделе в Провиденсе и остановились в отеле. Кузина Пэм случайно выглянула в окно и чуть не отдала богу душу. Буквально! И кричит маме: "Посмотри! Посмотри на этого человека!" Мама подходит к окну и видит в окне напротив абсолютно голого джентльмена, который корчится, как сумасшедший. "Ну, это пустяки, Пэм, – говорит мама, – он просто машет своему приятелю".

Эбби захихикал. Винс Коул захохотал во все горло.

– Как приятно, что годы не меняют ее, – сказал Эбби.

Она по-прежнему голосует за республиканцев, – продолжала Трой, – но я добилась от нее обещания, что перед следующими выборами она обязательно прочтет всю литературу, которую я ей пришлю, и тогда... – Трой вдруг уставилась на кого-то в самой дальней кабине. – А кто этот безумно интересный юноша с таким выразительным лицом?

– Ричмонд Боулз, – ответил Эбби.

– И лицо у него совсем не выразительное, – добавил Рафф – Просто у него негритянское лицо. Как у всякого негра.

– Нет, выразительное, – настаивала Трой. – И глаза у него грустные и выразительные. Он на архитектурном?

– Да, – сказал Эбби.

– Бедняга, – задумчиво сказала Трой. – Мало у него шансов пробиться.

– Хватит с него шансов, – сказал Рафф.

– Таких, как он, не много, – продолжала Трой. – И сразу видно, что никаких шансов у бедняги нет. – Она повернулась к Эбби. – Тебе следовало бы попытаться как-то помочь ему, Эб, когда он получит диплом. Может быть, через Верна? Вероятно, Верн мог бы взять его к себе в контору...

– Боюсь, что он не подойдет Верну, – замялся Эбби.

– Почему бы вам не взяться субсидировать его? – спросил Рафф. – Вот была бы у вас тема для разговоров! На целый год хватило бы.

Трой Остин не ответила, но Рафф заметил, что Нина У истер подмигивает ему; ямочки на ее щеках стали глубже. Потом он заметил еще, что Эбби чувствует себя очень Неловко.

– Ладно, Эбби, – сказал он, – попроси свою сестру не обращать на меня внимания. У меня всегда были плохие Манеры, будь они прокляты.

Хотя Эбби и вздохнул с облегчением, Рафф понимал, то обед испорчен; веселья как не бывало, и даже Трой скоро повесила нос. Рафф решил придержать язык.

Первым нарушил тягостное молчание Винс Коул.

– Внимание, внимание! – провозгласил он, подражая воплям репродукторов на аэродромах (во время войны Винс служил в авиации), – Есть дивная идея. Почему бы нам не съездить после обеда в Вудмонт Бич и не взглянуть на этот коттедж?

– Чудесно, – сказала Трой.

– Я раскопал это местечко вчера, – объяснил ей Винс. – Мне пришло в голову, что мы с Эбби и Раффсяц можем снять коттедж месяца на два. Ключ у меня в кармане.

В десять часов они отправились на стоянку автомашин напротив дома, где жил Эбби. Пока Эбби ходил за своим стареньким шевроле 1939 года, Винс прогуливался с Трой, показывая ей достопримечательности Нью-Хейвена.

– Ну и сестренку подобрал себе Остин, – сказала Нина Раффу, оставшись с ним вдвоем на стоянке.

– Да уж... – отозвался тот.

– И как она обожает меня! – продолжала Нина.

– Н-да.

– Вы были изумительны, Рафф, сегодня вечером, когда оборвали ее. К сожалению, мало у кого хватает характера, чтобы дать ей хороший отпор. Она... – Нина умолкла, так как подъехал Эбби. Винс и Трой тоже подошли к машине.

Вдруг рядом с ними вспыхнул мощный автомобильный прожектор и совсем ослепил их. Когда свет погас, Рафф увидел у тротуара полицейскую машину и услышал голос:

– Эй! Вы что, хотите, чтобы вас сцапали за бродяжничество?

– Ладно, ладно... Чего тебе, Эдди? – кисло отозвался Винс Коул. – Это мой братишка.

"Братишка" был рослым парнем со смуглой, рябой физиономией; полицейская форма плотно облегала его массивную фигуру. Тяжкий крест для Винса, что и говорить. Глядя, как Винс из кожи вон лезет, чтобы добиться успеха у Трой Остин, Рафф невольно посочувствовал ему.

– А вы и в самом деле брат Винса? – Трой уже стояла у дверцы машины. Коротковолновый приемник, установленный на щитке, монотонно бубнил, вызывая кого-то.

– Да вот, приходится присматривать за ним, – сказал Эдди.

– О, да это просто шикарно!.. Не покататься ли нам всем вместе?

– Не могу, к сожалению, – сказал Эдди подмигивая. – Ну, ладно. Посторонитесь. – С важным, озабоченным видом он включил скорость и поехал дальше кружить по улицам.

– Винсент, почему вы ничего не рассказали мне своей семье? Полисмен! Прелесть какая! – щебетала Трой. – Понимаете, каждый мальчишка мечтает стать полисменом, но ведь ваш брат стал им взаправду!

– Конечно, – сказал повеселевший Винс. – Этот парень доставил нам уйму хлопот.

– Винсент, – не унималась Трой, – какой вы, однако, скрытный! Почему вы не сказали мне сразу, что у вас такая необыкновенная семья? – Она взяла его под руку. – Нет, серьезно, Винсент, давайте как-нибудь сбежим на травку!

Они выехали на главное шоссе, а затем свернули к Вудмонту. По дороге Винс, который всегда избегал упоминаний о брате, поведал Трой сагу об Эдди с весьма колоритными подробностями. После этого стало ясно, что шансы Винса поднялись.

И еще стало ясно, что Рафф уже еле-еле сдерживает раздражение. Вероятно, поэтому после осмотра прибрежного коттеджа Рафф категорически отверг идею поселиться в нем.

– Это не для меня, Винс, – заявил он, когда они снова собрались на крыльце, с которого открывался вид на пролив. – Это просто сушилка для купальных костюмов. Годится и для вечеринки с пивом. А может, предложить этот экспонат университету в качестве наглядного пособия для первокурсников на тему: "Наилучший способ изгадить морской пейзаж"? Нет уж. Предпочитаю свою "студию" в меблирашках.

– С каких это пор ты стал таким снобом? – спросил Винс.

– С этих самых, – отрезал Рафф.

Винс повернулся к Эбби, который вместе с Ниной сидел на перилах крыльца:

– А как по-твоему? Разве это не идеальное решение вопроса?

Эбби посмотрел на Раффа.

– По-моему, неплохо. Не знаю, Рафф, почему тебе не нравится. И, главное, чертовски дешево...

Здорово, думал Рафф. Эбби Остин ужасно озабочен тем, как бы сэкономить на плате за квартиру, а Рафферти Блум, у которого каждый цент на счету, – беззаботная птичка. Что ему деньги, что ему сто долларов, которые нужно каждый месяц посылать в "Частную больницу и санаторий "Сосны""? У него одна забота: надавать тумаков этой самой Трой. И к тому же – без всяких оснований. Если, конечно, не считать того, что в ней сидит зловредный микроб, от которого у него разливается желчь и лезут наружу все его предрассудки.

– Чудесное местечко, на мой взгляд, – сказала Трой. – Тебе, Эб, с твоей астмой здесь стало бы лучше. Во всяком случае, по ночам. Только я по-прежнему считаю что астма у тебя чисто нервная. Ручаюсь. Вот получите первый заказ, и в ту же минуту астмы как не бывало. А может быть, есть и другие причины?.. – Она задумчиво посмотрела на Нину. – Как по-вашему, Нина?

Рафф увидел, как Нина заерзала на перилах.

– Что – по-моему? – спросила она наконец.

– О, ничего особенного, – ответила Трой. – Разве вы не думаете, что в этом коттедже вам с Эбби будет чудесно? А вообще-то вы уже пробовали с ним это?.. Да не смотрите вы на меня такими несчастными глазами! Вы и вправду прелестная девушка, Нина, только, по-моему, вы делаете величайшую ошибку: вам нужно пригласить Эбби под кустик...

– Трой, – вмешался Эбби, – хватит об этом.

– Господи помилуй, Эб. – Трой бросила сигарету и наступила на нее носком узкой лакированной лодочки. – Ты любишь носить тесную обувь? Я лично терпеть не могу. – Она снова кинула взгляд на Нину. – Ни один разумный человек не пойдет на танцы в новых туфлях. Сперва их надо примерить, потопать в них дома, а уж потом...

Раздалось подавленное, глухое всхлипывание; затем, уже не помня себя, Нина громко заплакала, сбежала по деревянным ступенькам и бросилась к морю.

– Нина!.. – Эбби побежал за ней.

На секунду Рафф, Винс и Трой Остин застыли; стало слышно, как жужжат над их головами ночные насекомые, привлеченные светом лампочки.

Рафф сказал очень медленно и отчетливо:

– Отличная работа. Довели девушку до точки. Чего вы ждете теперь?

Трой не отвечала. Она смотрела в сторону пляжа, туда, где были видны фигуры Нины и Эбби. Эб что-то говорил, обняв ее за талию, а Нина стояла отвернувшись.

Трой сказала:

– Прямо не знаю, как быть. Следовало бы, конечно, пойти и извиниться, только я не уверена, что это будет правильно. Если бы я думала, что у Нины просто нет чувства юмора, я побежала бы и на коленях выпросила прощение. Но, по-моему, дело не в этом. – Она помолчала. – У нас в школе была девушка, очень похожая на нее. Она вела себя так же странно... Ах, я до смерти боюсь, что Эб так влипнет с ней!..

Довольно! – рявкнул Рафф. – Прекратите эту коме-Ю1 Ступайте и уладьте это дело! Я не большой поклонник ЯинЫ, но веДь она все-таки человек. Как вы смеете так обращаться с ней!

Трой Остин резко повернулась к нему; ее большие глаза были очень серьезны. *.

– Вы правы, – сказала она.

Она сняла туфли, спустилась с крыльца и, мягко ступая по песку, пошла к берегу, где у самой воды стояли Эбби и Нина.

6

После этого совсем было испорченный, вдребезги разбитый вечер начал, словно по молчаливому соглашению всех участников, как-то склеиваться и принял совершенно другой характер.

Винс Коул, который понимал, что от провала организованной им вечеринки больше всех потеряет он, вошел в коттедж и принялся разводить огонь в камине. Рафф отправился к машине и приволок ящик пива. Хотя бы ради Эбби следовало попытаться восстановить доброе согласие.

Эбби и Нина, вернувшись с пляжа, улыбались. Улыбалась, хотя и невесело, даже Трой, все еще не надевшая туфель. О недавнем инциденте никто не упоминал.

И тут что-то заставило Раффа сказать Эбби:

– Знаешь, пожалуй, я все-таки поселюсь с вами в этой сельской мышеловке.

– Правда? – спросил Эбби с нескрываемой радостью.

Винс, сидевший у камина, оглянулся:

– Ну, вот и решено. Теперь у нас есть дом. На кооперативных началах.

– Я и вправду думаю, что здесь астма не будет так донимать меня, – сказал Эбби.

– Я тоже так считаю, – сказала Нина Уистер.

Рафф роздал всем банки с пивом, и они уселись у огня прямо на полу. В большой комнате с бревенчатыми стенами Дуло из всех щелей, но пиво, огонь и полутьма, то и дело прорезаемая отблесками пламени, быстро создали атмосферу теплоты и единения.

Рафф лежал на животе, задумчиво глядя, как огонь пожирает связки хвороста. По другую сторону камина, свеестив ноги, уселись Эбби с Ниной, а Винс и Трой сидели, прислонившись к большому креслу.

Вначале говорили мало. Винс Коул придвинулся ближе Трой и, обняв ее за плечи, прошептал:

– Здесь нам было бы куда лучше, чем на травке…

Трой рассмеялась, и когда кто-то спросил, что насмешило, ответила:

– Ничего особенного. Просто мой сосед – ужасный нахал.

Мысли Винса умчались в будущее. Он уже видел себя вместе с Трой в просторном номере отеля, рисовал себе самозабвенную страсть, на которую, конечно, способна такая девушка, как Трой Остин.

Он чувствовал себя уверенно. Он уловил ритм, присущий Трой, сумел овладеть ее вниманием. У него, как и у нее, прямой, ясный ум. Все ясно. Никакой путаницы, никаких философствований. Он не Рафф и не Эбби: нечего предаваться сомнениям, раздумьям о жизни и о призвании архитектора.

Архитектура – наука точная. Это прекрасная наука. Но она полна компромиссов. Раз уж нельзя не считаться со вкусами и предубеждениями клиентов, нужно идти на компромисс. Чем скорее вы усвоите это, тем быстрее создадите себе положение. Любой архитектор, не задумываясь, скажет вам, что вся его работа – это непрерывная цепь компромиссов. Ничего не попишешь. Это в порядке вещей. А всякие идиотские рассуждения об архитекторах, художниках и архитекторах-бизнесменах – просто чепуха. Конечно, добывать заказы, воевать с подрядчиками, умасливать будущих клиентов, составлять спецификации – удовольствие сомнительное. Конечно, сидеть и проектировать, чертить, не отрываясь, куда приятнее. Но тогда вы не архитектор. Нужно либо тащить весь груз, либо все бросить и сдаться. У Винса уже был немалый опыт строителя, и он привык относиться к делу практически. Не всегда это было легко: пришлось отказаться от той чисто эстетической радости, которую познаёшь, когда начинаешь учиться. Настоящее дело труднее, но и удовлетворение больше. Винс любил все стадии этой работы. Он был готов взяться за любой проект, даже самый сложный. Еще год, два, ну три года он поработает в чужих конторах, а потом откроет свою. Успех обеспечен. В этом он был твердо убежден. Сомнения? Их не было. Во всяком случае, если говорить об архитектуре.

Но они были, если говорить о Трой Остин.

Правда, с ними можно справиться. Если уж нужно жениться, – а он считал, что нужно, – то почему бы не жениться на такой девушке, как Трой? Если удастся. Безусловно, из всех знакомых девушек Трой Остин – самая замечательная.

Дело не в ее богатстве; его намерения не изменились бы, аже если бы у нее было только имя и ни цента в придачу. с;е деньги не представляют для него особого интереса. Не должен он зависеть от них. Не желает. Жениться на пачке облигаций и стричь купоны – это не для него. Нет, все дело в том, что она принадлежит к тем слоям общества, к которым он и сам хотел бы принадлежать. Она – из семьи Остинов, семьи, которая с 1702 года разрослась в могучий клан, утвердившийся повсюду, от Бостона до 5алтимора, Тоунтона, Олбэни, Нью-Йорка и Хартфорда.

Но пока он размышлял, она отодвинулась от него; он поймал ее взгляд, устремленный на Раффа. Этот Рафф Блум вытянулся тут на полу во все свои шесть футов два дюйма. Словно ему дела нет до Трой Остин. Так тебе и поверили, как же!..

– Кто расшевелит Раффа, чтобы он что-нибудь рассказал нам? – спросила Трой. – Я столько слышала о его рассказах.

– Давай, Рафф, – сказал Эбби. – Хоть один.

Рафф перекатился на спину, сел и поднес ко рту банку с пивом. Он был не в ударе, но, как и все, хотел, чтобы остаток вечера прошел дружно. Он рассказал о Маленьком Джейке Зелигмане из Сэгино. За этим последовала другая история из той же серии, после чего Винс Коул тоже вспомнил забавный анекдот, а за ним и Эбби.

Огонь в камине догорал, почти все пиво было выпито, и компания пришла в отличное настроение. Собрались уезжать, и Трой вышла на крыльцо за своими туфлями.

– Знаете что, – объявила она возвращаясь, – мне тут пришла в голову блестящая идея: как было бы здорово, если бы в один прекрасный день вы трое стали компаньонами! – Она подошла к камину и стала спиной к огню, высоко подобрав юбку. – "Остин, Коул и Блум"! Я серьезно, Эб.

Эбби казался смущенным.

– Да, пожалуй, – пробормотал он.

И Винс Коул, который, по правде говоря, уже думал о такой перспективе (только без Раффа), осторожно сказал:

– Что ж, это было бы не так уж плохо.

Рафф заметил, что Эбби наблюдает за ним, и отозвался беспечным тоном:

– Первая часть – "Остин и Коул" – звучит прекрасно. Но "Блум" портит все дело.

– О нет! – Большие серые глаза Трой сверкнули. – Нисколько. Как раз третье имя и придает фирме этакий демократический оттенок... – Она опустила и оправила юбку. – Если бы мне пришлось выбирать между двумя фирмами – скажем, "Кулидж, Шепли, Булфинч и Эббот" с одной стороны, и "Гаррисон и Абрамович" – с другой, то... Вы понимаете, что я имею в виду? – Она направилась к Раффу, мягко ступая в чулках. – Ну что, разве не славная мысль?

– Славная, славная, – сказал Рафф. – Мысль – на славу!

Его насмешливый тон не обескуражил ее. Она подошла к нему вплотную, совсем маленькая по сравнению с ним, стала на цыпочки и снова – второй раз за этот вечер – легонько чмокнула его в сплющенный нос.

"О господи, – мысленно застонал Рафф, – способна ли эта девица хоть на один естественный жест, хоть на одно искреннее чувство, не рассчитанное на драматический эффект? "

Нет, ответил он себе.

А может быть, эта озорная большеглазая бостонская вертихвостка, не признающая бюстгальтеров и размахивающая знаменем демократии и сексуальной свободы, просто дразнит его? Словом, что бы это ни было, он таких штук не выносит. Как Эбби не выносит крабов. Итак, Трой Краб, держитесь от меня подальше.

В следующие три дня он избегал ее. (Это было грубо и невежливо.) Пришлось забыть, что эта самая Трой Остин тоже как-никак человек. Пришлось забыть и о постоянных напоминаниях отца: "Старайся найти для каждого доброе слово. Ты не представляешь себе, как люди изголодались по доброму слову! "

Для Раффа экскурсия в вудмонтский коттедж была концом. Для Винса Коула – только началом. Он стал встречаться с Трой ежедневно, проводил с ней вечера. Он совсем забросил дипломный проект, а заодно и постройку дома в Ист-Хейвене. В сущности, он забросил себя самого.

Ибо он уже не был прежним Винсом. Ему было стыдно вспоминать, как недостойно он поначалу отнесся к Трой. Он никогда не был склонен к сантиментам, но тут, уже на четвертый день, принялся бичевать себя за неприглядное, мелочно-расчетливое поведение.

Но эта перемена в Винсе произошла не сама по себе: ее совершила Трой. Только постепенно, проводя в ее обществе много времени, близко наблюдая ее, он начал понимать, как глупо и меркантильно вел себя. Может быть, тут сыграло то, что Трой принимала все за чистую монету, Р разу не усомнилась в его искренности и совершенно не представляла себе его подлинных побуждений. Как бы там ни было, в одно прекрасное утро он проснулся мучительными угрызениями совести, с мучительным знанием, что пора начать думать только о ней и перестать думать о себе.

Когда после поездки в Вудмонт он в два часа ночи подвез ее к отелю, он еще был прежним Винсом. Зо всех отношениях. Что он сказал Трой, когда, вспоминая инцидент с Ниной Уистер, она спросила, какого он мнения об этой девушке? Разве не был его ответ вполне в духе прежнего Винса? Он (прежний Винс) ответил, что не раз ездил с Ниной за город и там... словом, он всякий раз оставался вполне доволен. Он не сказал Трой, что Нина не позволила ему решительно ничего, что она доставила ему больше хлопот и оказала более упорное сопротивление, чем какая-либо другая девушка с самого его поступления в Йель. Нет, он оболгал Нину, чтобы представить себя в более выгодном свете.

И потом, уже в вестибюле отеля, подойдя с Трой к лифту, он – опять-таки прежний Винс – пригласил ее к себе домой на обед, пользуясь как приманкой этим несчастным олухом, своим братом-полисменом.

– С удовольствием, – сказала Трой, открывая сумочку и доставая ключ от номера.

– Кроме того, утром мы вместе завтракаем, – напомнил Винс.

– Конечно.

– Я взял напрокат машину на весь день, – добавил он.

Трой пристально посмотрела на него.

– Чудесно, – сказала она и сунула ему в руку ключ.

В тот момент, когда металл коснулся ладони Винса, его, как и в день первой встречи с Трой, захлестнула горячая волна; перед его глазами сразу же возникла комната Трой, затененные абажурами лампы, широкая кровать со свежим, прохладным бельем...

– Винсент, не окажете ли вы мне услугу?

Судорога сжала ему горло, и он только кивнул.

– Моя сумка набита всяким хламом, а тут еще лишний ключ. Не сдадите ли вы его портье, когда пойдете обратно? – Приветливо улыбнувшись, она вошла в распахнутую Дверь лифта. – Встретимся в десять. Дивный был вечер.

Он машинально кивнул ей, глядя, как закрывается дверь Лифта.

Дул свежий ветер, и, стоя в ожидании автобуса на углу Чейпл-стрит и Колледж-стрит, Винс вдруг почувствовал медленно нарастающий гнев. Он круто повернулся и помчался обратно к отелю. Он мог рассчитаться сполна за любое оскорбление, мог и спустить обиду, но сознание, что его водят за нос, было для него нестерпимо. А она именно водила его за нос! Бессовестно и вкрадчиво заговаривая ему зубы, она довела его, как разохотившегося кобелька, до двери лифта, а потом отшвырнула, послала с поручением как мальчишку.

Он прошел через весь вестибюль к столу портье, снял трубку и вызвал ее номер. Как только он услышал ее голос, его ярость начала утихать.

– Говорит Винс, – сказал он. – Как хотите, Трой, но это бессовестная выходка.

– Что за муха вас укусила, Винсент? Какая выходка?

– Вы так сунули мне этот ключ, как будто... – Он запнулся. Все это звучало неубедительно, даже глупо.

Она тихонько засмеялась:

– Ох, Винсент... Простите меня, пожалуйста... Это было очень легкомысленно с моей стороны, да?.. Простите меня...

Очень нужно было поднимать шум и ставить себя в дурацкое положение! Следовало просто помолчать. Не обращать внимания.

– Ну, если так, – сказал он по возможности небрежным тоном, – придется вас простить.

– Вот и хорошо. – Снова этот тихий, легкий смешок. – Я тоже не сержусь на вас за то, что вы полезли в бутылку из-за такого пустяка. Обещаю никогда больше не давать вам ключа, Винсент, если только не захочу, чтобы вы им воспользовались.

Тогда он был еще прежним Винсом. Но, возвращаясь домой, он решил: больше никаких попыток припереть ее к стене.

Прошло три дня; Винс увлекся до полного самозабвения. Это не только радовало, но и удивляло его. Взяв напрокат машину, он повез Трой обедать в "Дженерал Оутс" – загородный ресторан милях в двадцати севернее Нью-Хейвена; на обратном пути он свернул с магистрали налево и помчался к Лайтхауз-Пойнт. Стояла сырая безлунная ночь.

– Обычно на пляже полно народу, – заметил он, – но в эти месяцы здесь ни души.

Миновав купальни и обнесенные серыми стенами частные владения, он подъехал к обрыву над самым пляжем.

У Винса была с собой старая флотская шинель; он разостлал ее на песке, они уселись, и Трой достала из сумочки сигареты.

Винс собирался дать ей прикурить, но она вдруг встала, снова открыла сумочку и сунула сигарету обратно в пачку.

– Давайте хоть пошлепаем по воде. – Она бросила сумочку, живо скинула черные туфли и стянула с ног чулки. Приподняв широкую желтую юбку и изящно придерживая ее по бокам, Трой вошла в воду. Старинные браслеты и подвески тихонько позвякивали при каждом ее движении, серьги покачивались, а сама Трой, грациозно и легко ступая по дну, уходила все далАпе и дальше.

Винс не отрывал от нее восхищенных глаз. Потом он снял ботинки, закатал брюки повыше и двинулся вслед за Трой. Вообще он терпеть не мог такие забавы. Но тут он был в восторге. Что бы ни сделала Трой, все было прелестно, все дышало непосредственностью. Он завидовал ей. Ему хотелось быть похожим на нее.

Когда он добрался до нее, она сказала смеясь:

– А ведь ноги у вас совсем не кривые, правда?

– У вас тоже, – ответил Винс.

Так они стояли в холодной черной воде, слегка покачиваясь, и Винс все боялся, как бы Трой не потеряла серьги. Потом им стало холодно; они побрели назад к берегу и снова уселись. Перегнувшись, Винс завернул ее ноги в полу шинели и дал ей прикурить.

Он сидел, откинувшись назад; замшевые нашлепки на локтях его пиджака глубоко ушли в песок. Совесть не переставала мучить его, и, разговаривая с Трой, он боролся с желанием высказать ей все, что его волновало. Он знал, что этого не следует делать. Знал, что это рискованно.

Не в его характере было предаваться запоздалым сожалениям. Прежде угрызения совести никогда не тревожили его. Что же на него нашло? Может быть, прямота и непосредственность Трой в какой-то мере передались и ему?

Она сунула окурок в песок. Винс привстал, нежно привлек ее к себе и крепко прижался губами к ее губам. Трой вздохнула и сказала:

– Прекрасная ночь.

Он склонился над ее лицом и еще раз медленно поцеловал ее. Потом, опершись на локоть, он тоже закурил сигарету.

– Лучше не делать этого. Иначе я за себя не ручаюсь. – Получилось неловко, даже неуклюже, но все-таки он должен был что-то сказать. Поколебавшись, он спросил: – Вы любите, когда вам делают ужасные признания?

– Обожаю, – сказала она, оправляя соскользнувшую бретельку. Потом обхватила колени руками.

– Об этом тяжело говорить, Трой, и я весь вечер собираюсь с духом... – Слова вырвались потоком, раньше чем он успел обдумать их. – Дело в том... понимаете, я по вас с ума схожу, я так ошалел, что не знаю, как и рассказать вам обо всем. Словом, если говорить начистоту...

– Ради всех святых, Винсент, говорите же, не то я лопну от любопытства!

– Ладно. Вообще, все это... – Он не узнавал своего голоса. – Сперва я относился к этому... как к обязанности. Ведь вы сестра Эбби и все такое... Я считал своим долгом развлечь вас, пока вы здесь... Потом невольно стал думать: а почему бы и нет? Что за беда, если я полюбезничаю с сестрой Эбби? Сами знаете, архитектор, да еще начинающий, должен приобретать знакомства где только может... – Он снова заколебался, стараясь не смотреть в широко открытые, удивленные глаза. – Тут-то я и начал строить планы: богатая наследница, из хорошей семьи, и тому подобное. Мне и в голову не приходило, что все это ужасная подлость. Казалось, так и нужно поступать, если хочешь заниматься архитектурой (успешно заниматься, разумеется), и аккуратно вносить арендную плату, и... – Винс запнулся, вдруг остро почувствовав, как вульгарно, грубо и оскорбительно для нее звучит его покаяние. Он покачал головой. – Простите. Все это выглядит еще хуже, чем я ожидал. Но самое тяжелое, Трой, это когда вдруг проснешься и поймешь, что ты был настоящим подлецом, и ничего не можешь поправить, потому что ты уже до того потерял голову, что не знаешь, как быть, или, вернее, как сделать, чтобы не было того, что было. – Он помолчал. – Ну, в общем, вот и все. – Теперь, когда самое страшное было позади, он немножко воспрянул духом. – Я должен был рассказать вам все... Для меня это единственный способ облегчить душу... – Он снова замялся. – Чертовски глупый способ делать предложение, правда?

Он отвернулся. Сердце у него колотилось как бешеное.

Рискнув наконец посмотреть на нее, он встретил недоверчивый взгляд огромных глаз. Она коснулась его руки и сказала совсем тихо и торжественно:

– Я очень тронута, Винсент. Даже не знаю, что и сказать вам.

Хотя худшее действительно уже было позади и все обошлось куда благополучнее, чем можно было ожидать, у Винса не нашлось сил ответить ей.

– Винсент, бедняжка, – сказала она. Она притихла, но продолжала смотреть на него, держа в руке недокуренную, чуть тлеющую сигарету. Вдруг она рассмеялась и, глубоко затянувшись, выпустила струйку дыма: – Знаете, Винсент, я буду просто сумасшедшая, если откажусь выйти за вас замуж. Несмотря на то, что выходит замуж за человека с вашей внешностью – чистое безумие. У вас даже ноги не кривые. И я уверена, что на травке вы были бы совершенно изумительны. – Она замолчала. Потом с коротким смешком: – Беда в том, что я решила даже не думать о замужестве, пока не поживу в свое удовольствие. Понимаете, ведь я обязательно нарожаю кучу детей. Обожаю детишек. Но сперва я хочу получить кучу удовольствий, вволю повертеть хвостом...

У Винса засосало под ложечкой:

– Трой, послушайте! Трой, я...

– Когда вы добьетесь огромного, поразительного, сногсшибательного успеха, Винсент, когда на вас будут работать человек пятьдесят чертежников и у вас появятся седые волосы – повторите вы тогда это предложение? – тихо спросила она.

– Будет поздно, – не слишком любезно ответил Винс. И перед его взором еще раз ослепительно вспыхнули все его мечты о будущем, такие дешевые и безвкусные; вспыхнули и снова погасли. – К тому времени вы вернетесь в Бостон, у вас будет собственный дом, и одиннадцать человек детей, и три няни-ирландки, и уж не знаю сколько бывших мужей, и...

– Ни в коем случае! Никогда.

Подавленный таким оборотом дела, Винс пытался сохранить хоть крупинку надежды. К чему же было все его бескорыстие, к чему была искренность?

Медленно нарастал гнев, вздымался волной – гнев скорее на себя, чем на нее.

Он выпрямился. Не сказал ни слова. Начал сосредоточенно счищать песок с локтей.

На обратном пути в Нью-Хейвен, сидя за рулем и вглядываясь в безлунную ночь, он угрюмо размышлял о том, что, в сущности, не имеет и никогда не имел никакого представления о любви. Он знает только одно: это чувство должно вызывать подъем духа, а не упадок. Не должно оно так прижимать человека к земле, так подрывать его веру в себя...

Подумать только, ведь он уже больше сорока восьми часов ни разу не вспомнил о своей работе, не вспомнил и о конкурсе, не молился о победе или хотя бы о получении одной из высших наград!

А эта девушка, которая внушила ему сперва подлейшие, а затем благороднейшие мысли и стремления, только довела его до полной растерянности; она даже вызвала в нем какое-то презрение к самому себе! Лучше бы ему никогда не слышать о Трой Остин, лучше бы ее не было на свете...

Но она была. Сидела рядом в машине, поджав под себя ножки в одних чулках, и спрашивала:

– Винсент, а я еще могу считать себя приглашенной на университетский бал?

– Разумеется. – Решительно, несмотря на растерянность.

Они подъезжали к отелю, и Трой говорила о костюме, который она придумала для бала, и спрашивала, где достать всякие мелочи...

Вот она уже выскочила из машины, обошла вокруг, поцеловала его через окно на прощание, и ему показалось, что она произносит его имя как-то по-новому, не так, как раньше.

Когда она пошла к дверям отеля, он чуть было не окликнул ее. Но тут она остановилась сама и, полуоВернувшись, посмотрела вдоль улицы. Винс оглянулся. Ни души.

Когда он снова повернулся к отелю, чтобы еще раз взглянуть на Трой, она уже вошла в вестибюль; сквозь стеклянную дверь он увидел, как она взбегает по ступенькам.

Его руки, сжимавшие руль, вспотели. Он провожал ее взглядом. Видел ее удаляющуюся фигуру; казалось, даже слышал частое, легкое постукивание каблучков по мраморным ступеням и нежный перезвон браслетов...

Наконец он решительно отъехал. Но чувствовал при этом, что его выдержка, его вера в себя и в свои силы – все растворяется в непреодолимом влечении к ней.

7

День, когда Рафф должен был перевезти свои пожитки в вудмонтский коттедж, выдался тихий, пасмурный, поэтически грустный. Рафф уныло маялся за своей доской в конторе "Скотта и Эймза"; он плохо рассчитал время, и ему пришлось пропустить лекцию о договорах и спецификациях, чтобы поспеть на свидание с Винсом и Эбби, который всегда страшно нервничал, если Рафф опаздывал; вместе с ними Рафф поехал в Вудмонт. Он по-прежнему относился ко всей этой затее без всякого энтузиазма, но считал, что не имеет права пренебрегать возможностью сэкономить на квартирной плате.

Потом они вернулись в Нью-Хейвен, стараясь поспеть в Уэйр-Холл к тому времени, когда Гомер Джепсон начнет свой обход.

Проезжая по Парк-стрит, Рафф с виноватым видом покосился на дом, в котором жила Лиз Карр. Лиз, должно быть, уже спит в своей черно-желтой квартирке; он так и не виделся с ней с того замечательного, сияющего дня, первого настоящего дня весны, когда в обычном, ежегодно повторяющемся приступе весенней лихорадки он безудержно мечтал о любви и об успехе, а вместо этого потерял работу, не получил долгожданной телеграммы и, в довершение всего, встретил – вернее, был вынужден встретить – Трой Остин.

Когда они добрались до комнаты дипломантов в Уэйр-Холле, Гомер Джепсон был уже там. Все трое – Рафф, Эбби и Винс – бросились к своим доскам у оконной ниши и, пока Джепсон разговаривал с другими, взялись за работу.

Гомер Джепсон, консультант по проектированию, был гномоподобным человечком, упакованным в темно-серый, наглухо застегнутый костюм. Он неизменно носил шелковый, вполне элегантный галстук-бабочку, но столь же неизменно завязывал его так небрежно, что один конец был Длиннее другого и болтался самым неэлегантным образом. Светло-голубые, чуть навыкате глаза освещали маленькое лицо с шишковатым носом и прядью жестких седых волос, упрямо свисающей на морщинистый лоб. В прошлом году Гомер Джепсон бросил свою практику в одном из крупнейших городов на Востоке; он отказался от трех выгодных заказов, чтобы остаться в Йеле и, в качестве главного консультанта по проектам, неустанно накачивать, подгонять и вдохновлять студентов, стараясь передать им свой опыт, знания и эрудицию.

Склонившись над доской Неда Томсона и рассматривая его работу, Джепсон хмурился; всем было ясно, что он смущен и раздосадован плодами безуспешных стараний бедняги Неда. Тема, выбранная Недом, – проект сорокаэтажного небоскреба для контор и учреждений – была ему не по плечу, и Рафф уже понимал, что в начале июня ему придется сделать попытку помочь Неду. От этого не уйти.

Студенты с особым вниманием прислушивались к разговору, так как Джепсон уже давно советовал Неду бросить архитектуру. Прежде он делал только деликатные намеки, но сейчас заговорил об этом прямо.

Оторвавшись от чертежей, он повернулся к Неду и, скользнув взглядом по его патефону, спросил:

– Вы, по-видимому, любите музыку, а? Так вот: архитектура сродни музыке. Кому нужна мешанина из Бетховена и Мендельсона? Чтобы сделать хороший проект, нужно быть последовательным. – Он помолчал. – Вы тут нарисовали кучу дерьма.

Кто-то захихикал, и Гомер Джепсон сердито оглянулся. А сам Нед Томсон сперва опешил, но быстро оправился и уже улыбался, твердо решив не поддаваться и бороться до конца. Никто не понимал почему.

– Хотел бы я знать, – Джепсон прислонился к чертежной доске и говорил задумчиво, обращаясь уже не к Неду, а ко всем, кто его слушал, – хотел бы я знать, много ли среди нас людей, способных отложить в сторону карандаши и угольники и поразмыслить о связи между нашей работой и временем, в которое мы живем. Случалось ли вам размышлять о том, что развитие индустрии приводит к все большей и большей стандартизации проектов? Или о том, как отражается (или как может отразиться) овладение атомной энергией на требованиях, которые человечество предъявляет к архитектуре?..

Рафф слушал, подавшись вперед. Как и следовало ожидать, Джепсон после этого заданного экспромтом вопроса начал один из своих обычных путаных монологов, невольно вторгаясь на территорию, принадлежащую другим наукам, – хотя бы, скажем, философии архитектуры.

– У любого из нас, сидящих здесь, – продолжал консультант, в то время как его водянисто-голубые выпуклые глаза то и дело весело перебегали с одного конца комнаты на другой, – у любого из нас, полагаю, есть свой собственный подход к любому проекту, и это очень хорошо. Нам вполне ясно, что именно мы хотим построить, но понимаем ли мы почему?.. – Он потрогал свой шишковатый нос. – Почему, скажем, – его блуждающий взгляд мимоходом задержался на Бетти Лоример, – у мисс Лоример родильный дом, который она проектирует, больше напоминает обычную клинику, чем родовспомогательное учреждение? И почему, – он оВернулся к Эбби, – почему мистер Остин, пытаясь решить проблему современного здания для музея, заменяет большие площади каменной кладки стеклом и выставляет напоказ стальные колонны каркаса? ц почему, – теперь он смотрел на Раффа, – почему мистер Блум проектирует жилой дом, который вырастает у него из земли так естественно, что он даже не похож на создание архитектора?.. – Джепсон прошелся по комнате и вернулся на прежнее место, продолжая размышлять вслух. – Вы можете сказать, что все это единичные случаи и еще неизвестно, выйдет из этого что-нибудь или это просто юношеские искания. Но, как сказал Генри Черчилль[11], значение архитектора в наши дни определяется не столько его склонностью к сотрудничеству или к непримиримому индивидуализму, сколько умением правильно истолковать требования клиента. А кто наш настоящий клиент? Разве не человечество? – Джепсон замолчал, уставившись в пол. Потом невнятно пробормотал: – Только архитектор обязательно должен уяснить себе, что для него означает это слово. Или, другими словами, – что нужно сделать, чтобы открыть людям лучшие чаяния человечества...

Вечером на крыльце вудмонтского коттеджа они – Рафф и Эбби – все еще спорили об этом. Винс Коул сидел на перилах и почти все время молчал; повернувшись к морю, он то и дело посматривал на часы.

– Беда в том, – Винс наконец присоединился к их беседе, – беда в том, что пока вы работаете, решаете тысячи головоломок, здание все растет, и когда оно наконец вырастает, то это вовсе не результат какой-нибудь особой философии, а естественное следствие ваших трудов и ожесточенной борьбы с клиентом и подрядчиком. Что касается Джепсона, всех этих его разговоров... много ли они дают вам, в конечном счете? – Винс нетерпеливо вздохнул и поправил полосатый галстучек – копию галстука Эбби. На мгновение он отвернулся; в свете лампочки, горевшей над крыльцом, его резко очерченный профиль, увенчанный волнистыми блестящими каштановыми волосами, напоминал античную камею.

– Впрочем, – добавил он, – что за охота говорить о Джепсоне в такую ночь!

– Ты упускаешь самое главное, Винс, – сказал Рафф закуривая. – По-моему, Джепсон хотел подчеркнуть разницу... Словом, понимаешь ли, людей, умеющих чертить, тысячи, а много ли на свете настоящих архитекторов?

Рафф заметил, что Винс снова посмотрел на часы.

– Когда здание готово, люди любуются им, но, право же, никто не кричит: "Ах, ах, какое изумительное выражение людских чаяний! "

– Согласен. Но если оно действительно выражает чаяния людей, они это чувствуют. Это прошибает. – Рафф повысил голос. – Прошибает, понимаешь? Посмотри на дома и церкви Фрэнка Ллойда Райта – люди ценят их. Может быть, еще недостаточно ценят, но когда-нибудь оценят по-настоящему. И пусть многие сейчас фыркают на Райта – он все равно займет свое место на страницах истории. Он заслужил это место. И Салливен тоже, и Эрик Мендельсон[12], и Корбюзье, и... – Рафф сделал паузу, оВернувшись к Эбби, –... и Мис ван дер РОЭ.

Эбби усмехнулся.

– Я замечаю, что Миса ты все-таки назвал в самом конце?

– А что дал тебе твой Мис? – взорвался Рафф. – Какого черта ты с ним носишься, Эбби? Заставил он тебя разинуть рот от удивления? Или мечтать о девушке? Захотелось тебе поселиться в доме, построенном Мисом, стать достойным его, сделать в нем свою лучшую работу? Нет и нет! Мис твердит: "Смотрите, на что способна наша промышленность, полюбуйтесь нашими инструментами, и сталью Юнайтед Стил Корпорейшн, и питтсбургским зеркальным стеклом, и анакондской медью, и алюминием компании "Алькоа"[13].

Эбби встал. Хотя он был взволнован и убежден в своей правоте, слова его звучали мягко, сдержанно, размеренно – в них была та же типичная, присущая ему точность и аккуратность, с какой он завязывал свой узенький полосатый галстучек или причесывал гладкие, коротко остриженные соломенно-желтые волосы.

– Но послушай, Рафф, неужели ты считаешь, что его композиция, чувство пропорций и прекрасная завершенность его проектов ничего не стоят?

– Нет, конечно, стоят... – Рафф швырнул окурок на песчаный берег. – Премиленькие проекты. Чистенькие, гладенькие. Но что общего между этими проектами, черт бы их побрал, и жизнью людей? Разве человек такое уж миленькое, чистенькое, гладенькое, законченное создание? Разве он не напоминает порой грязное стадное животное, которое то и дело гадит в собственном логове? Попробуй-ка засунуть его в домик твоего Миса! Ничего не выйдет! – Рафф захлебнулся и умолк.

– Да что там, Эбби, ты так обалдел от Миса просто потому, что хочешь избавиться от кружевных салфеточек, которые тебе осточертели еще в Бостоне...

– Вот уж нет, – возразил Эбби.

Рафф перестал шагать взад-вперед и рассмеялся.

– Не пойму, с чего это мы всякий раз лезем в бутылку! Все равно ничего друг другу не докажем. Когда неодолимая сила встречает неподвижный предмет...

– Ну ладно, – вмешался Винс. – С меня хватит. Я предмет подвижный и поэтому смываюсь.

Он еще раз взглянул на часы, сделал несколько шагов, остановился и оглянулся на Эбби:

– Кстати... сегодня вечером соберемся здесь?

– Видишь ли, – сказал Эбби, – у меня свидание с Ниной...

Винс перебил его:

– В таком случае не отменить ли нам эту встречу? Нам с Трой не обязательно ехать сюда...

– Нет, почему же, Винс, – сказал Эбби. – Меня это абсолютно устраивает. Мы с Ниной только хотели заглянуть на выставку в Стрит-Холле...

(... что, как отлично понимал Рафф, не вполне соответствовало действительности, а просто было тактичной попыткой Эбби предотвратить встречу Нины с Трой.)

– Ладно. – Винс открыл дверь. – Может, мы и заглянем сюда позднее, а если тут будет полно народу, дадим тягу. – Он перешагнул порог. – Дивная ночь. Будь паинькой, Эбби.

Когда Винс ушел, Эбби сказал:

– Кажется, он влип еще сильнее, чем я думал.

Рафф закурил новую сигарету, уселся и положил ноги на грубо обтесанную балюстраду крыльца.

– Когда такой парень, как Винс, начинает бродить, словно лунатик, бросает работу и даже о конкурсе больше не вспоминает, становится ясно, какая это могучая штука – любовь.

– Неужели Трой сразу положила его на обе лопатки?

– Это ты у него спроси. Ну, а я сегодня вечером вернусь в город. Если вам с Ниной нужно пристанище...

– Что ты, вовсе нет, – сказал Эбби. – Я только...

– Послушай, – настаивал Рафф, – почему ты считаешь, что нам с Винсом непременно нужны те две комнаты? Ты здесь единственный, так сказать, жених. Свадебные апартаменты в твоем распоряжении.

Эбби беспокойно заерзал:

– Да нет же, с какой стати тебе уходить? Что за глупости! Надеюсь, ты не принял всерьез все эти шуточки Трой?..

– Какие шуточки? Я вообще ни одного ее слова не принимаю всерьез.

– Да вот, все, что она болтает о нас с Ниной: будто мы спим с ней и прочее...

– Ах, ты вот о чем! – нерешительно протянул Рафф, понимая, что ему впервые представляется возможность сделать то, о чем просила его Трой, и попытаться столкнуть Нину с пьедестала, на который ее возвел Эбби.

– Понимаешь, – продолжал Эбби, явно делая над собой усилие, – если бы мы с Ниной даже и захотели, теперь, после выходки Трой, у нас все равно ничего бы не вышло... Ты ведь видишь, как она обходится с Ниной? Чертовская незадача!.. Во всяком случае...

– Ты что же, хочешь убедить меня, что вы с Ниной... – начал Рафф, пытаясь скрыть свое удивление.

Эбби даже повысил голос:

– Никогда. Ни разу. А теперь это и вовсе невозможно. Трой потрудилась на совесть.

Рафф открыл было рот, но тут же передумал. Он раскурил сигарету и глубоко затянулся,

– Что ты хотел сказать, Рафф? – Эбби пристально смотрел на него.

– Да нет, ничего.

– А все-таки?

– Я предпочел бы не говорить, – признался Рафф.

– Нечего играть со мной в прятки, – сказал Эбби. – В чем дело?

Рафф ответил не сразу:

– Мне очень неприятно в этом сознаваться, но в данном случае я, как ни странно, почти согласен с этой мешугене – твоей сестрой.

Это было ошибкой. Эбби сразу обиделся.

– Почему, хотел бы я знать, все ополчились на меня? – воскликнул он.

– Послушай, Эбби... я только...

– А, все равно! – с неожиданной резкостью перебил Эбби. Он открыл дверь и вошел в дом.

Итак, удобный случай, который Трой просила использовать, был упущен. Рафф вздохнул с облегчением. У него не хватало духу на этот разговор. Более того – он и не хотел ничего говорить.

Он тоже вошел в дом и увидел, что Эбби стоит у грубо сложенного очага, спиной к огромной комнате с нештукатуренными стенами.

– Давай забудем об этом, – сказал Рафф. – Ты не подбросишь меня в город, когда поедешь?

Но Эбби, казалось, даже не слышал его; немного спустя он повернулся: на лице у него не было и следа обычного румянца.

– Можно, я кое-что скажу тебе, Рафф?..

– Что такое?

– Это просто ужасно, Рафф... я никогда не говорил тебе об этом... но теперь, когда вмешалась Трой, все приняло такой оборот, что... – Эбби запутался и умолк.

Стараясь помочь ему справиться с нестерпимым смущением, Рафф сказал:

– Выкладывай. Преподобному О'Блуму можно все рассказать.

– Я задерживаю тебя? – спросил Эбби. – Может быть, у тебя свидание?

– Брось эти китайские церемонии, Эбби. В чем дело?

Но Эбби никак не мог собраться с духом. Он ходил взад и вперед по комнате, его короткие приглаженные волосы тускло блестели, худое лицо подергивалось. Он пытался выразить то, что его терзало, в таких словах, которые не оскорбляли бы его вкуса, сдержанности и чувства собственного достоинства.

– Своим вмешательством Трой вывела все на чистую воду, – начал он наконец. – Но я, честно говоря, не знаю, как теперь поступить. С одной стороны, я готов отказаться от Нины... пойти... завести с какой-нибудь... – Он опять мучительно заколебался, но потом взял себя в руки. – Рафф, а что, если я попрошу тебя...

Рафф все понял…

– Устроить тебе проверку? – спросил он.

Эбби кивнул.

– Понимаешь ли, мне нужно...

– Все ясно, – сказал Рафф; ему хотелось поскорее кончить этот разговор.

– Смог бы ты? – с каким-то отчаянием спросил Эбби.

Рафф дал волю своим чувствам.

– Эбби, – рявкнул он, – сукин ты сын, аскет несчастный, до чего же я люблю тебя! Поехали!

На следующий день, рано утром, когда они расставались на углу Чейпл-стрит и Хай-стрит (Рафф направлялся в нижнюю часть города, к "Скотту и Эймзу", а Эбби нужно было в Уэйр-Холл), Рафф вдруг вспомнил, что не оставил на прежней своей квартире адреса, куда пересылать письма.

– Знаешь, проводи меня на старую квартиру, – попросил он Эбби, – там, верно, накопилась целая гора писем.

Эбби усмехнулся:

– Придется тебе для памяти завязывать узелки на платке.

Они пошли в сторону Йорка к меблированным комнатам, где раньше жил Рафф. В холле на радиаторе парового отопления лежали два толстых архитектурных журнала; рядом с ними Рафф увидел письмо.

Сердце у него тревожно застучало, когда он взял в руки белый конверт с зеленым печатным штампом: "Больница и санаторий "Сосны"".

Возвращаясь вместе с Эбби к Уэйр-Холлу, он вскрыл конверт, заранее понимая, что утешительных известий о матери ждать не приходится.

Ну и негодяи же они, эти попечители престарелых и покинутых: никогда не напишут ничего приятного. Им и в голову не придет сообщить какую-нибудь радостную новость: "... на этой неделе Ваша мать чувствовала себя хорошо", или "Вашей матери очень понравился наш новый телевизор", или "Ваша мать проявляет очень большой интерес к нашему намерению разбить новый сад... "

Как бы не так! В бюллетенях этого мрачного заведения для приговоренных всегда одни неприятности.

"Дорогой мистер Блум, – читал Рафф, – мы ничего не сообщали Вам раньше в надежде, что состояние Вашей матери улучшится. Однако, к сожалению... "

Рафф так и впился глазами в письмо. "Однако". Вот оно: трехсложное словечко – обычный предвестник несчастья. И в руках у него письмо, а не телеграмма, о которой он так глупо мечтал в тот памятный день – первый день весны.

Он шел рядом с Эбби, стиснув зубы, превозмогая странную боль в горле, и переводил неуклюжие намеки больничной конторы на язык простых и неутешительных фактов.

Джулия Рафферти Блум с той хитростью, которую нередко проявляют так называемые слабоумные, изловчилась возобновить знакомство с бутылкой, и теперь у нее развился диабет, так что пусть Рафф вышлет чек на сумму 66 долларов 50 центов для покрытия расходов на лечение и лабораторные анализы.

Что ж, Джулия, ты по крайней мере сохранила ловкость. Не то что остальные: они просиживают остаток дней в креслах, похрустывая косточками, или греют свои ссохшиеся ягодицы в постели, которая неизбежно станет их смертным одром. Ты не похожа на них, Джулия. Пока был жив Моррис, ты еле-еле соглашалась пригубить стакан, а теперь прежняя неутолимая жажда вновь одолела тебя. Несокрушимая католическая совесть даровала тебе отпущение грехов и диабет в придачу.

Они шли по Чейпл-стрит. Участливый голос Эбби:

– Что случилось, Рафф? Что-нибудь с матерью?

Рафф кивнул и сложил письмо.

– Я понял по твоему виду.

– У нее диабет.

– Да что ты!

– Она там недурно проводит время. Дурачит всех этих ворчливых олухов и напивается до потери сознания.

Когда они подошли к Хай-стрит, Эбби неловко сказал:

– Рафф... Я хочу спросить тебя... Если ты на мели или вообще... словом, я мог бы...

– Спасибо, – ответил Рафф. – У меня хватит.

По пути в контору он решил попросить у "Скотта и Эймза" аванс в счет жалованья за отработанные часы – по два доллара в час.

Но, дойдя до дверей маленького кабинета мистера Эймза, он передумал, а может быть, просто смалодушничал и понял, что не сможет заставить себя просить денег.

Он повернул в коридор и направился к лифту. Потом, уже пересекая городской сквер, он подумал, насколько проще было бы занять денег у Эбби. Хотя в своих Денежных делах Эбби был крайне осторожен и практичен и даже славился бережливостью, по отношению к другим он всегда проявлял благородную щедрость и охотно помогал товарищам. Все это знали и, пользуясь деликатностью Эбби, нередко подводили его. Именно это и заставило Раффа отказаться от его помощи.

Рафф решил лучше попытаться продать кое-какие ценные книги. Эти великолепные издания служили ему резервным фондом на черный день. Он купил их в Цюрихе перед самым окончанием войны. В их числе было собрание проектов Фрэнка Ллойда Райта, изданное в Германии в 1910 году, "Четыре книги об архитектуре" Палладио[14], Витрувий[15], "Новая архитектура" Рота[16] и еще несколько книг.

Он пошел в Уэйр-Холл, сказал Эбби, что забыл дома бумажник, попросил у него ключи от машины и поехал в Вудмонт. В половине второго он вернулся, приволок свои увесистые тома к Уитлоку на Уолли-авеню и там, в чудесном сумрачном подвальчике, в этом раю библиофилов, получил за них семьдесят пять долларов. При этом он горячо надеялся, что единственным покупателем, который вскоре явится за этими книгами, будет не кто иной, как Рафферти Блум.

Он отправил чек в "Сосны" авиапочтой и вдруг почувствовал, что совершенно разбит и голоден. Он остановился около лавки, купил пачку крекеров и огромную кисть винограда и опять поехал на Хай-стрит.

Вот так "Сосны", черт бы их побрал.

Он ехал под зелеными, залитыми солнцем шатрами могучих вязов, не переставая думать о матери и об унылом пригородном шоссе, где стоит ее санаторий и где последние горделивые сосны были вырублены лет пятьдесят тому назад, когда в Мичигане разразился лесопромышленный бум. Теперь в этих безрадостных местах Джулия доживала свои дни; что ж, по крайней мере они проходят в туманном, может быть даже блаженном забытьи...

Каменные стены Уэйр-Холла были такой чудовищной толщины, что в вестибюле царил полумрак, и раньше; чем глаза Раффа привыкли к темноте, раньше, чем он успел добраться до второго этажа, он узнал от поднимавшегося вместе с ним студента новость о Винсе Коуле.

Рафф задержался на площадке и тупо стоял в полном одиночестве. Все было кончено.

Никаких сомнений. Победу одержал Винсент Коул.

Теперь уже ни к чему предзнаменования и предположения, ни к чему праздные надежды, навеянные весенней лихорадкой.

Но разве он не знал, разве не знал с самого начала, что его шансы на победу более чем сомнительны? И все-таки в дни рождественских каникул он работал без устали, увлеченный смелостью своего замысла, новизной положения (он впервые участвовал в конкурсе) и, главное, желанием использовать эту возможность, чтобы выпутаться из денежных затруднений.

Что ж, он пытался. Сделал все, что мог. Как и Эбби и остальные. Но теперь все это позади.

Он снова начал подниматься по лестнице.

Войдя в дипломантскую, он увидел, что почти все столпились у оконной ниши; Бинк Нетлтон, круглолицый, сияющий, поднимал вверх руку Винса и орал, покрывая всеобщий шум: "Вот он, победитель! Ура! Винс Непобедимый! "

Рафф подошел ближе и увидел, как Эбби Остин, а за ним и Нед Томсон, и Пит Новальский, и Бетти Лоример, и Джимми Ву Лум пожимают руку Винсу и поздравляют его.

Винс прямо светился от радости и удовлетворения. Не только мальчишеская, тщетно сдерживаемая усмешка, не только блеск глаз, но каждое движение его широких плеч, поистине царственный поворот головы – все говорило о ликовании. Он действительно выглядел победителем, юным императором, увенчанным короной вьющихся каштановых волос.

Стараясь скрыть разочарование (и легкий укол зависти – той зависти, в которой тяжело признаться даже самому себе и которой всегда стыдишься), Рафф шагнул к Винсу и протянул руку.

Увидев Раффа, Винс поспешил к нему. Его рукопожатие было таким долгим, таким торжествующим, словно с другими он попросту терял время, а для полноты счастья ему не хватало именно этого рукопожатия.

– С обновкой тебя, дружище, – сказал Рафф. – Носи на здоровье.

– Спасибо, Рафф, – ответил Винс благодарно и даже смиренно.

– Что же ты собираешься делать с такой кучей денег? – продолжал Рафф уже более непринужденно. – Купишь золотую рейсшину?

– Ну, это ведь только местная премия, а не национальный приз, – ответил Винс.

– Ах, вот как? – Для Раффа это было новостью.

– Да, представь себе, – ловко ввернул Бинк Нетлтон. – Сущие пустяки! Всего-навсего семьсот пятьдесят монет!

– Хотел бы я знать, – сказал Винс как бы про себя, – хотел бы я знать, кто оторвал главный приз? – Потом добавил: – А выдадут премии только через месяц. Обычно они устраивают по этому случаю грандиозный банкет.

– Безобразие! – не унимался Бинк.

Немного погодя, когда все расселись по местам и взялись за работу, и патефоны заиграли, а свистуны завели свои нескончаемые трели, и Гомер Джепсон кончил свой обход, Винс, Рафф и Эбби вышли в диванную распить по бутылочке кока-колы.

– Эб, – сказал Винс, называя Эбби уменьшительным именем, которое обычно употребляла Трой. – Эб, должен сказать, что твоя сестра принесла мне удачу. – Он прислонился к темно-красному автомату для продажи кока-колы. – Теперь мне, по-видимому, не хватает только одного: чтобы ты стал моим шурином.

Рафф заметил, что Эбби поперхнулся, опустил бутылку и с удивлением посмотрел на Винса.

– Дурака валяю, – сказал Винс и рассмеялся. Затем со всего размаху поставил бутылку на автомат. – Нужно позвонить Рут. Она в обморок хлопнется, когда услышит новость. – И он побежал в чертежную, где был телефон.

Развалившись на засаленных серых диванах и настороженно поглядывая друг на друга, Рафф и Эбби молча пили.

Затем Эбби спросил:

– Как ты на это смотришь, Рафф?

– На что?

– Да нет, я говорю не о Трой. Не думаю, чтобы она вышла за Винса. Как ты относишься к тому, что он получил местную премию?

– Не знаю, право, – протянул Рафф. – У Винса великий дар: он умеет угодить всем на свете.

– Забавно... На рождестве я написал Трой, что премию, несомненно, получишь ты. – Эбби запнулся и положил ногу на ногу, демонстрируя свои потрепанные брюки и стоптанные до самых гвоздей красные резиновые каблуки. – Говоря по совести, Рафф, я считаю, что мой проект куда лучше...

– Возможно, – сказал Рафф.

– Нет, в самом деле...

– Какой смысл говорить об этом? – раздраженно перебил Рафф. – Все это сплошная нелепость. По-моему, Райт был прав, предостерегая от участия в конкурсах. – Рафф сделал мощный глоток из бутылки. – Но в данном случае... Видишь ли, работа Винса действительно хороша, чем больше будет появляться таких вот хороших работ, тем лучше для всех.

– Конечно, – согласился Эбби. – Впрочем, тогда, на рождестве, проект Винса нам не очень понравился, помнишь? Уж такой осторожный – дальше некуда. Правда, ему нельзя отказать в чувстве современности, но, откровенно говоря, Рафф, мне он всегда казался чертовски банальным.

Рафф пожал плечами.

– Общая планировка все же хороша – первый сорт. Но если разбирать все по косточкам, то, на мой взгляд, в этом проекте не хватает индивидуальности. В нем нет Винса Коула. И досаднее всего, по-моему, то, что, стараясь удешевить постройку, он выбросил камин. По мне, без камина нет дома. Камин на первом месте, даже если ради него приходится жертвовать полезной площадью или целой милей стеклянных стен.

– Ну, не знаю, я бы не решился... – начал Эбби, но не договорил, так как в это время вернулся Винс.

– А мы тут как раз ругаем на все корки твой проект, – сказал Рафф.

– Валяйте, не стесняйтесь, – весело отозвался Винс. – Между нами говоря, я и сам считаю, что, по существу, он куда слабее, чем твой, – он повернулся к Эбби, – или чем проект Раффа. Но с конструктивной точки зрения он лучше. Послушайте, – продолжал Винс, – сейчас я собираюсь смыться и авансом истратить большую часть премии. – Он пошел к выходу, но задержался под аркой; его умное красивое лицо излучало глубокую внутреннюю радость. – Рут уже несколько лет мечтает о паре красивых длиннохвостых попугаев. Сейчас как раз подходящий момент. Я привезу их домой в роскошной клетке. – Он снова двинулся к двери. – До вечера, Эб.

Они смотрели ему вслед.

– У сестрицы Рут будет чертова уйма хлопот с этими птицами, – заметил Рафф.

– Еще бы, – подтвердил Эбби. – Но все равно, это страшно мило с его стороны.

Раффа тоже тронуло искреннее желание Винса сделать сюрприз своей старшей сестре и преподнести ей клетку с попугаями.

– Скажи-ка, Рафф... – услышал он голос Эбби.

– Что?

Эбби с безразличным видом отвернулся, словно рассматривая глубоко утопленное в стене окно со свинцовыми переплетами.

– Да вот, о письме, которое ты получил сегодня утром... Если ты сейчас на мели, я...

Рафф прервал его:

– Нет, спасибо, Эбби. У меня все в порядке. – Он встал и сунул пустую бутылку в ящик у стены. – Пошли.

Они прошли через чертежную, где при ярком, но уже не солнечном, а люминесцентном свете работали десятки студентов в белых рубашках, и вернулись в дипломантскую.

Рафф снова уселся перед доской и взял карандаш. Он рассматривал свой дом, сделанный начерно, чуть намеченный и все же воплощающий в себе все его знания и опыт; он рассматривал это хитросплетение линий, которые для него были уже не линиями, а камнем, деревом и стеклом; видел цвет и фактуру материалов, гармонирующих с игрой солнечных лучей в густой листве деревьев...

Он взял угольник, и прикосновение к знакомой полированной поверхности даже теперь, на исходе этого тяжелого дня, вызвало в нем прилив радости, которая так часто служила ему единственной поддержкой и единственной наградой.

8

– Ну, скажи по совести, Остин, разве это не свинство? – Встретив Эбби этими словами, Нина замолчала и, в ожидании ответа, начала прихлебывать пиво. В косых лучах изогнутой лампы, освещавшей кабину ресторана "Макс и Марти", ее светлые волосы отливали золотом. – Два вечера подряд! И ты смеешь смотреть мне в глаза!

– Еще как смею, Нина! – ответил Эбби и с необычайной для него уверенностью взял ее за руку. Она не выдержала, улыбнулась, и легкие переливчатые тени окружили прелестные ямочки на ее щеках.

– Как тебе не стыдно? Ставить меня в такое идиотское положение. К тому же ты, кажется, пьян, Остин?

– Ничуть. – Голова у него слегка кружилась, но совсем не от пива, а от сознания своего нового (и очень выгодного) положения: ведь теперь он вел двойную игру. Это давало ему преимущество.

– А, Рафф! – воскликнула Нина.

Рафф Блум подошел к столу и взял стул.

– Привет, Рафф. – Эбби ловко пустил по столу пачку сигарет. – Трой с Винсом просили передать, что придут попозже.

– К тому времени, – заявил Рафф закуривая, – я уже буду в Уэйр-д-Холле.

– Рафф, – обратилась к нему Нина, – вы человек прямой. Так вот, скажите – от Остина ведь ничего не добьешься! – Трой здорово честила меня за глаза?

– Я уже объяснял тебе, Нина: Трой не сказала ничего...

– Я спрашиваю Раффа. Ты пристрастен.

– Ну, – сказал Рафф, – мы с Трой не обменивались мнениями на этот счет, потому что редко встречаемся, а встречаемся мы редко потому, что главная моя забота теперь – держаться от нее по меньшей мере в двадцати милях. – Он подымил сигаретой и продолжил, – я и сюда пришел только потому, что меня пригласил Винс. Как-никак, это его день.

Эбби промолчал. Стоит ли продолжать попытки внушить Раффу интерес к Трой?

Трой, конечно, подняла бы страшный шум и стала бы всячески издеваться над его планами. Правда, тут все дело в ее непомерной гордости. Но, как бы там ни было, с надеждой на то, что Трой и Рафф станут хотя бы друзьями, нужно распроститься.

Собственно говоря, он ничего не имеет и против Винса. Абсолютно ничего. С чего бы это он стал возражать? Винс – человек с большим будущим, это ясно как день. Просто, думая о сестре, Эбби никогда не вспоминал о Винсе и теперь с трудом представлял себе такую комбинацию.

– Ладно, – сказала Нина, решительно выпятив маленький подбородок, – если она снова начнет прохаживаться на наш счет, я сразу же... В общем, на этот раз я не буду такой идиоткой, как тогда в коттедже.

– Винс отвлечет ее внимание от нас с тобой: у него это неплохо получается, – заметил Эбби. Он подозвал Гусей и заказал еще по кружке пива для всех.

– Будем надеяться, – сказала Нина с тревогой, которую Эбби вполне разделял. Подождав, пока Гусей принесет пиво, Нина продолжала: – Слухи о Винсе уже дошли до Стрит-Холла, но толком никто ничего не знает. Лесли Хойт где-то прослышала об этом и уже выпытывала у меня, что и как. Он здорово задрал нос?

– Ни капельки, – сказал Эбби.

– Мил, как никогда, – добавил Рафф.

Немного погодя Нина спросила:

– Кстати, в каком костюме вы будете завтра вечером? Или это секрет?

– Завтра вечером? – Рафф в недоумении уставился на нее.

– Завтра бал. Забыли?

– Господи Иисусе! – пробормотал Рафф, опуская кружку. – А ведь верно!

– Ты пойдешь, Рафф? – спросил Эбби. – Конечно, пойдешь. С Лиз Карр?..

– С Лиз? – повторил Рафф. – Нет, она, кажется, опять дежурит ночью...

– Послушай, Рафф, ты не можешь не пойти... Это было бы... Неужели ты действительно никого не пригласил, не позаботился о костюме и обо всем остальном?

– Ну, до завтрашнего вечера еще уйма времени, – отмахнулся Рафф.

– Уйма времени? – Эбби был потрясен. Как это похоже на Раффа! Решительно все студенты на факультете, все до единого, строили планы, приглашали девушек, доставали костюмы; иные из кожи вон лезли, стараясь придумать что-нибудь пооригинальнее. А Рафф – не угодно ли? – удосужился вспомнить об этом, когда бал уже на носу. Правда, архитекторы обычно уделяли мало внимания всяким студенческим забавам, но ежегодный традиционный бал и для них был важным событием. О таких вещах не забывают.

– Не понимаю, зачем мне идти туда, – сказал Рафф.

– Ты не можешь не идти, – настаивал Эбби.

– Почему?

– Потому. Все должны пойти.

– Чепуха все это! – не унимался Рафф.

Эбби вдруг улыбнулся: он придумал правильный ход.

– Ну, как ты не понимаешь, Рафф... Ведь это наш последний бал, мы здесь последний год, а прошлой весной ты не пошел... Нужно, чтобы нам было о чем вспомнить на старости лет... Не знаю, право... но как подумаешь, что через два месяца мы все разъедемся кто куда, появляется желание сохранить это все в памяти...

Хмурое вытянутое лицо Раффа расплылось. Он засмеялся.

– Черт тебя возьми, Эбби, а ведь ты прав!

– Вот и отлично, – сказал Эбби, слегка смущенный таким успехом своей уловки. – Ты же сам вечно распространяешься насчет того, что нам предстоит прыжок в жизнь!

– Правильно! – Рафф отодвинул свой стул и встал. – Прошу прощения. Сейчас вернусь. Я почти ничего не ел сегодня.

– Что случилось? – спросила Нина, провожая глазами раффа, который устремился на кухню. – Куда его понесло?

– Он проголодался, – ответил Эбби и, гордясь своей дружбой с Раффом, добавил: – Он получит все, что только захочет. Даже с Винсом, который проектировал этот зал, здесь так не носятся. Повар прямо обожает Раффа.

– А ведь Рафф не швыряется чаевыми, – заметила Нина.

– Разумеется, нет, – подтвердил Эбби. – Он поступает проще: когда ему понравится какое-нибудь блюдо, он отправляется к повару, от всей души расхваливает его и называет великим артистом. После этого повар готов расшибиться в лепешку. Рафф как-то рассказывал, что его отец всегда твердил: "Люди изголодались по доброму слову... "

Нина кивнула, но тут же добавила:

– Интересно знать, куда деваются все его добрые слова, когда он встречается с твоей сестрой? Похоже на то, что... – Она вдруг запнулась, глядя на входную дверь, глаза ее сузились, она прикусила нижнюю губу: – Вот, помяни черта...

Конечно, это Трой. Она пришла вместе с Винсом и вот уже наклоняется и нежно целует Эбби в ухо, а Нина поздравляет Винса. Эбби слушал и надеялся, что Трой сдержит свое обещание и оставит Нину в покое.

– Эб, посмотри-ка, разве не дивно? – Трой села и наклонила голову, показывая Эбби новые серьги. Потом, как бы спохватившись, слегка повернулась и к Нине.

– Да, конечно, – сказал Эбби. Серьги и впрямь прелестны: явно ручная работа, тусклый желтый металл, гравировка в абстрактном духе. Трой объяснила, что эти серьги преподнес ей Винс по случаю своей победы на конкурсе.

Триумф Винса произвел на нее огромное впечатление – это ясно. И ничего удивительного тут нет. Только все разыгралось уж как-то слишком быстро. Среди прочих недостатков за Трой водится и этот грех: ее тянет к людям, успех которых поразил ее воображение. Конечно, ее восхищение вполне искренне, но она доходит при этом до нелепостей.

Прошлым летом в Бостоне, после окончания Редклиф-колледжа, она получила работу в канцелярии гуВернатора и сразу же задалась целью перестроить государственную машину на новый лад. Впрочем, этому начинанию не суждено было осуществиться, так как вскоре, направляясь завтракать, она случайно встретилась в городском саду с неким молодым скульптором (вернее, попалась ему в лапы). Юноша производил довольно жалкое впечатление, но Трой все-таки взяла его под опеку, поскольку он, во-первых, только что продал одну из своих работ нью-йоркскому музею Уитни, а во-вторых, пока еще не добился признания в Бостоне. Она таскала его за собой по всему городу, приводила домой к обеду, ездила с ним на побережье, прожужжала всем уши, и в конце концов ей удалось устроить ему выставку в частной галерее на Ньюбери-стрит.

Конечно, она втянула в эту историю и Эбби, который в то лето работал чертежником у "Перри, Шоу и Хепбер-на". Однажды, собравшись пойти позавтракать, он обнаружил в приемной Трой, которая приволокла своего скульптора, чтобы Эбби представил его одному из компаньонов фирмы и помог получить какой-нибудь заказ. Эбби пришлось выполнить ее просьбу, но, как и следовало ожидать, ничего из этого не вышло.

Не обладая подлинно творческими способностями, Трой всегда испытывала влечение к людям более одаренным, чем она сама. Вероятно, в какой-то мере это объяснялось тем, что Остины (за исключением Вернона Остина, который уже в молодости сбежал из Бостона и стал архитектором), как правило, были бизнесменами, адвокатами, преподавателями или политическими деятелями. Трой не чувствовала особой нежности к большинству из них, а воевала решительно со всеми.

Особенно раздражало ее полное отсутствие в их семье того, что она называла артистичностью. А впрочем, говорила она, чего и ждать от этих мрачных, унылых людей? Ведь они все – республиканцы, а республиканцы недаром слывут тупицами.

Эбби, который постепенно усваивал такие же взгляды, не решался их афишировать, а тем более – проводить в жизнь: он ужасно боялся нудных нравоучений отца. Выход был один – окончательно распроститься с Бостоном. Так возникла мечта перебраться на Запад, в Чикаго, куда много лет назад сбежал другой начинающий бостонский архитектор, Луис Салливен.

Во всяком случае, они оба – и Трой и Эбби – отлично понимали, что протестовать или пытаться что-либо объяснить отцу бесполезно. Если речь зайдет об искусстве, отец, конечно, скажет, что их недовольство – сплошной вздор. "Как так? – удивится он. – Разве искусство не представлено у нас в доме самым благопристойным образом? Разве у нас нет картин Гилберта Стюарта и Копли[17]? Разве нет множества фамильных портретов работы неизвестных мастеров восемнадцатого и девятнадцатого веков? Разве мы не принимаем у себя профессоров Гарвардского университета, и писателей, и всяких заезжих аекторов? И разве не мы, Остины, организовали сбор средств для Бостонского симфонического оркестра?.. "

Эбби очнулся, когда Трой сказала, чуть повысив голос:

– А я уже решила, что вы втихомолку задали стрекача, Рафф.

И Эбби увидел Раффа, который вернулся из кухни, держа в руке сэндвич с мясом, от которого он откусывал огромные куски.

– Надеюсь, вы не намереваетесь наесться и сбежать, – продолжала Трой. – Ведь мы собрались в честь Винсента.

– Потому-то я и пришел, – сказал Рафф, усаживаясь рядом с Ниной.

Они много пили за Винса, который держал себя, как отметил Эбби, очень скромно. Он и в самом деле как-то совсем притих: просто сидел возле Трой, неотрывно смотрел на нее, давал ей прикурить – словом, был поглощен ею всецело. Как она скрутила его за эти дни – глазам своим не поверишь! Правда, у Трой всегда были поклонники, которые чуть ли не молились на нее. И все-таки видеть Винса таким молчаливым и даже робким было очень странно.

Как это Винс обмолвился сегодня? Что-то насчет будущего шурина? Эбби начал подозревать, что это была не просто шутка.

– А как вы проводите время днем, Трой? – спросила Нина, пытаясь, как отлично понял Эбби, проявить сердечность.

Глаза у Трой заблестели:

– Лучше бы уж вы спросили, как я провожу время ночью. По-моему, это интереснее. – Заметив предостерегающий взгляд Эбби, Трой добавила: – Нет, нет, я только хотела сказать, что это было бы так же нескромно. Потому что днем я только и делаю, что мешаю Винсу работать. – Она с улыбкой повернулась к Винсу, строгое и красивое лицо которого сразу смягчилось и выразило немое, даже глуповатое обожание. – Попробую вспомнить. Сперва я сидела на каких-то дивных лекциях. Потом Эдуард – это брат Винса – повез меня в полицейский участок, и в тюрьму, и в морг. Между прочим, Нина, знаете ли вы, что в некоторых отношениях Коннектикут – фантастически отсталый штат? У вас тут не продают женских презервативов. Запрещено законом.

Рафф поморщился.

Опасаясь, как бы Трой не оседлала своего излюбленного конька, Эбби срочно переменил тему разговора:

– Кстати, Трой, готов у тебя костюм для завтрашнего вечера?

– Готов, только ты, пожалуйста, ничего не выпытывай у меня, Эб, – отозвалась Трой. Потом, обращаясь к Раф-фу: – А у вас какой будет костюм? О, знаю, бьюсь об заклад! Вы будете противным старым брюзгой в грязном ночном колпаке!

– Горячо, – сказал Рафф.

– Да у него и девушки еще нет, – вмешалась Нина, и Эбби облегченно вздохнул: опасность миновала.

– Ах, нет девушки? – подхватила Трой. – Пойдете со мной и Винсентом.

– Этот номер не пройдет, – отрезал Винс, не проявляя ни малейшего чувства юмора.

– Вообще, – сказала Трой, – я никогда не поверю, что вы не можете подцепить в Стрит-Холле какую-нибудь смазливую кошечку: синие штаны и конфетная мордочка с челкой до бровей.

Рафф нахмурился.

– Если я пойду на этот бал, мне понадобится первосортная девушка: длинноногая и непосредственная.

– Звучит недурно, – сказал Эбби. – Но где ты найдешь такую, когда в твоем распоряжении меньше суток?

Рафф доел свой сэндвич.

– Где? – спросил он. – Да где угодно. Подойду к первой подходящей девушке и приглашу ее.

– Ого! – воскликнула Трой. – Я не прочь посмотреть, как это у вас получится.

– Хотите посмотреть? – Рафф оВернулся и темно-синими глазами, которые сердито блестели на его угловатом лице, медленно обвел зал, длинную стойку бара и переполненные кабины. – Вот, кажется, подходящая, – сказал он. Потом, понизив голос: – Эбби, как ты находишь вон ту девушку, во второй кабине от нас? Напоминает Брунгильду. С ней две подруги. Пьют пиво.

Эбби внимательно, хотя и не так откровенно, как Рафф, оглядел плотную, весьма полногрудую блондинку, с коротко остриженными густыми волосами, ярким ртом и карими глазами.

– Что ж, – пошутил он, – в самую точку, Рафф.

– Я могла бы рассказать о ней целую кучу всякой всячины, – заметила Трой, – только вот не знаю, как насчет ног и непосредственности.

К превеликому восхищению Эбби, Рафф встал и направился ко второй кабине, где сидели девушки. Его высокая фигура склонилась перед Брунгильдой.

– Простите, я знаю, что это не принято, но завтра вечером бал, а у меня нет девушки...

– Что-о? – Блондинка изумленно уставилась на него, и ее подруги тоже уставились – сперва на него, а потом на нее.

Рафф, который, судя по всему, развлекался больше всех, дружелюбно улыбнулся.

– Понимаете ли, тут совсем особый случай: я ищу непосредственную и длинноногую девушку. То есть, конечно, в меру длинноногую.

– Пьян, – шепнула одна из девиц.

Светловолосая Брунгильда осведомилась:

– Вы пьяны?

– Нет, нисколько, – ответил Рафф, хладнокровно рассматривая девушку. – По-моему, вы в точности соответствуете спецификации.

Девушка сказала:

– Завтра вечером я занята. Может, отложим на будущий год?

– В будущем году меня здесь уже не будет, – сказал Рафф. – Очень жаль. Боюсь, что девушку, отвечающую таким требованиям, нелегко найти. Что ж, извините, что оторвал вас от пива. Благодарю за любезность... – Он пошел обратно.

– Постойте!.. Может быть, я смогу... может быть... – вдруг воскликнула девушка.

Рафф условился с ней и вернулся на место; все притихли, и даже Трой растерялась и замолчала. А Эбби гордо посматривал на сестру, словно хотел сказать ей, что в своих письмах о Раффе Блуме он как раз и имел в виду подобные подвиги.

Разумеется, Эбби и остальные набросились на Раффа с расспросами и стали допытываться, как он решился на такую выходку и что он в действительности думает об этой случайно попавшейся под руку девице. Но Рафф отмалчивался.

– Как понравились твоей сестре попугаи, Винс? Купил ты их? – спросил он и потянулся за кружкой.

9

С приближением традиционного студенческого бала Уэйр-Холл совсем опустел.

Все студенты – от первокурсников, фанатически преданных новомодным теориям и помешанных на новейшей, как правило, чертовски неудобной мебели, до выпускников, с головой погруженных в свои дипломные проекты, – занимались кое-как, спустя рукава, и почти не посещали лекций.

Ко всем чертям полетели учебные курсы: детали сооружений, теория архитектуры, основы проектирования, строительная механика, черчение и все три части общего курса проектирования, а вместе с ними и такие дисциплины, как основы планировки городов, конструкционные стали, механическое оборудование, генеральные планы, железобетон и каменная кладка, семинар по конструкциям, философия архитектуры, договоры и спецификации, экономика строительства, все факультативные предметы и даже дипломные проекты.

Студенты были охвачены лихорадочной суетой: художественный комитет совсем запарился и послал 5О5 всем, всем, всем, требуя все новых и новых помощников для украшения колонного зала Тафт-отеля. Затем возникла проблема – где разместить студенток женских колледжей Смита, Вассара, Сары Лоуренс и остальных приглашенных девушек; они приезжали поездом или на машинах, и их нужно было как-то устроить. И, наконец, костюмы и отчаянные (в самый последний момент) поиски булавок, шнурков, лака, кружев и всевозможной галантереи.

Комитет решил, в отличие от прошлых лет, на этот раз предоставить участникам бала право выбирать костюмы по своему вкусу. Не нужно никакой общей темы. Все эти "Ночи Монмартра", "Таитянские праздники" и "Мавританские базары" надоели до смерти. Лучше выбросить лозунг: "Кто во что горазд". И вот в первом этаже Стрит-Холла появился плакат:

«Дружище Бахус! Сегодня мы приглашаем всех, кто во что горазд! Приходите всей компанией: сатиры, фавны, сильфиды и кентавры. Не забудьте и мехи с вином. Выходите на арену, где будет разыграно великолепное действо. Грандиозное зрелище! Потрясающий финал!»

Освещение? Ослепительное! Музыка? Феноменальная! Людоеды, киты, арлекины, индейцы, птицы, пьяницы! Повеселимся до упаду! Это студенческий бал! "

Вечер выдался необыкновенно теплый; Эбби Остин опустил верх своего дряхлого, облезлого "шевроле", и горожане, случайно проходившие мимо Тафт-отеля, могли любоваться редкостным зрелищем: из автомобиля вылез судья в парике и мантии семнадцатого века (Эбби Остин), затем девушка с рекламы в коротких штанишках и длинных черных ажурных чулках с розовыми подвязками (Нина У истер), путешественник-ученый в пробковом шлеме, в шортах и с сачком для ловли бабочек (Винс Коул), святой Антоний в спортивном свитере и венке из вязовых листьев (Рафф Блум) и, наконец, находка Раффа – длинноногий и непосредственный старший лейтенант женского вспомогательного корпуса (Бланш Ормонд).

А в холле отеля к ним присоединилась черно-оранжевая, усыпанная блестками бабочка (Трой Остин).

Компания спустилась в полуподвальный этаж, где рядом с парикмахерской и мужской уборной находился колонный зал – обширное прямоугольное помещение, окрашенное в темно-фиолетовый цвет и оборудованное под ресторан; мощные колонны поддерживали сводчатый потолок. Было еще рано, и на площадке перед оркестром из семи человек танцевало всего несколько пар. Зал был декорирован с мудрой простотой, так как в этом году ожидалось великое разнообразие костюмов. Главным украшением была грандиозная решетчатая арка над эстрадой для оркестра. Эта арка, напоминавшая полотна Мондриана[18], была расписана в яркие спектральные цвета. Такие же арки, но поменьше, украшали кабины, тянувшиеся вдоль стен. Эбби Остин сразу же занял одну из этих уютных кабин, после чего Винс и Рафф отправились за пивом.

Рафф под шумок прихватил еще бутылку виски – для себя.

К одиннадцати часам уровень содержимого этой бутылки заметно понизился. Рафф блаженствовал.

– Пью за всю компанию!

(Чем больше пьют, тем меньше врут. Ого! Прямо афоризм!)

– А эту за тебя, Винс!

(И пусть лавры достаются кому попало. На здоровье! Откуда только берется эта дурацкая потребность накачаться? И сколько нужно времени, чтобы растворить в виски комок несбывшихся надежд? Ты, Рафф, напиваешься редко. Но зато метко. Весьма.)

– За твое здоровье, Джулия!

(А помнишь, Рафф, как после войны тебе пришлось бросить работу у Сааринена, чтобы устроить Джулию в "Сосны"? И как трудно было добиться, чтобы ее приняли? Несмотря на энергичную помощь Рудольфа Майера, доктора медицины. Ну и напился же ты после этого! По всем правилам.)

– За ваше здоровье!

(Но все же ты молодчина. Все говорят, что молодчина! А когда это ты ходил к Уитлоку? Только вчера? Что ж, операция удалась на славу. Даже на виски осталось. Хвала тебе, Витрувий!)

– За твое здоровье, Лиз!

(Надеюсь, ты будешь счастлива. Не поминай лихом.)

– Ваше здоровье, Трой!

(Ну и сокровище! Прямо находка, господи помилуй! А тут еще вторая находка. Вчера вечером.)

– Ваше здоровье, Бланш!

(Бланш Ормонд!.. Вот это был номер! Не думал, не гадал... А они все в тот вечер... Постой, постой, где же это было?.. Ах да, у "М. и М. "... Точно!.. Эбби и компания – все восхищались тобой и считали твое знакомство с Бланш чуть ли не подвигом. Как она пыталась отшить меня! Но я держался. Впрочем, ха-ха, тут есть за что подержаться.)

– Над чем вы смеетесь, Рафф? – Это кто спросил? А, Нина...

– Над собой.

Что же она за птица, эта Бланш Ормонд? Конечно, она создана, чтобы любить кого-нибудь. Только не тебя. Кто же она? Позвольте, позвольте... Ага, вот: она – секретарша какого-нибудь воротилы-промышленника в Нью-Хейвене. "Секретарь слушает, сэр". Вот находка! Сидит в клетушке, чистенькая, подтянутая, всегда начеку – заурядная бабенка с заурядными мозгами.

И почему это в жизни бывает так много недолетов?

Ну, как бы там ни было, выпьем за... за что? Все равно за что. За совершенство.

Неважно... Поднимем стакан. Он снова поднял стакан.

– Выпьем за вас, Бланш, за вашу непосредственность

– Послушайте, – сказала она, – я как раз хотела спросить, что это значит? Это просто шутка или...

– Шутка, Бланш, – пробормотал Рафф.

А рядом, на площадке для танцев, бал был в разгаре. И вот уже он сам, святой Антоний – какой же у него, должно быть, идиотский вид! – держит в объятиях эту крошку в новеньком, с иголочки, лейтенантском мундире, который она выпросила у одной девушки в конторе, считая, что в таком костюме будет выглядеть смело и даже вызывающе.

– Чудно, право, – трещала она, в то время как они, покачиваясь, топтались в густой каше танцующих, среди которых были клоуны, арлекины, Граучо Маркс, Уинстон Черчилль, Нептун, Юпитер, монах, ковбой, бродяга, Гарри Трумен, царица Савская, Таллула Банкхед[19], саксофонист, русалка, путешественник, судья и девушка с рекламы. – Чудно, право, но я вечно нарываюсь на всяких ненормальных типов. Вы, например, ни с того ни с сего архитектор. Во всяком случае, будущий архитектор. А на прошлой неделе ко мне в контору заявился этот полоумный фотограф из "Лайф", и будь я проклята, если он не потащил меня завтракать, а потом стал показывать мне какую-то африканскую голову или маску, что ли, которую он таскает с собой в машине. Он эти головы собирает. Вечно я путаюсь с такими типами.

Это было сказано не просто в порядке сообщения; эти слова прозвучали как жалоба. Не было в них ни понимания, ни интереса, ни шутки, ни иронии, а только сожаление о том, что все эти несусветные типы так непостоянны, неопрятны и ненадежны, а их брачным обещаниям – грош цена; они сбрасывают пепел прямо на пол, раскидывают диванные подушечки и царапают стаканами красное дерево кофейных столиков. И еще была в этих словах уверенность, что такие люди не покупают ни акций, ни облигаций, ничего не откладывают на черный день и никогда не подстригают ни травы на газонах, ни волос на голове...

Но Рафф, разгоряченный выпитым виски, крепко прижимал к себе Бланш и смотрел ей в лицо, которое, вероятно, не раз уже обманывало других, и в лживые, грустные глаза, в сущности – даже не грустные, а просто скучающие, равнодушные, невидящие.

Вот кому место в Гадвилле!

– Ладно, Бланш, – сказал Рафф. – Вы не путайтесь со мной; давайте уж лучше я буду путаться с вами.

Она ответила вежливой, недоверчивой улыбкой, и ее длинные ноги по-прежнему были неподатливы. Потом вдруг кто-то перехватил его, и оказалось, что он уже танцует с Трой, а Винс-путешественник – с лейтенантом Бланш.

Да, Трой не назовешь неподатливой: ее руки под черной пелериной крепко обвились вокруг него, и уж она-то отнюдь не собиралась держать свои ноги бог весть где – в Массачусетсе или в Южной Каролине.

– Ну, не замечательный ли прощальный вечер для меня? – сказала Трой. – Как подумаешь обо всем, что случилось за это время... Я говорю об Эбби и об этой девушке, которую он водит под кустик... А тут еще Винс и его огромная победа на конкурсе. Ведь это просто изумительно!.. – Она запнулась. – Не для вас, конечно. А вы что, сильно накачались?

– Нет.

– Я потому спрашиваю, что с вами очень уютно танцевать. При вашем росте это настоящее искусство. – Она посмотрела куда-то вбок. – Ох, взгляните-ка на Винса. Он совсем взбеленился из-за того, что я перехватила вас. Ведь он хочет жениться на мне, знаете? В понедельник я должна приступить к работе, не то я, пожалуй, не устояла бы. Рафф, быстренько ответьте мне на один вопрос: как вы думаете, эта новая девушка сможет отвлечь Эба от Нины?

– Возможно.

– Вы сделали святое дело, Рафф. – Она рассмеялась. – Недаром вы сегодня нарядились святым. Я все время стараюсь внушить Эбу, что вы трое должны стать компаньонами... Ах, смотрите, вот этот юноша – мы видели его у "М. и М. "! Такой застенчивый цветной парень... Забыла, как его зовут. Он на архитектурном...

Рафф проследил за направлением ее взгляда: справа от оркестра.

– Это Ричмонд Боулз, – сказал он.

– Познакомьте меня с ним. Не могу же я допустить, чтобы такой милый молодой человек стоял тут в одиночестве! – заявила Трой.

– Почему в одиночестве? – ответил Рафф, направляясь с ней к оркестру. – У него прелестная девушка, и едва ли ему придется по вкусу такая дурацкая демонстрация: ах, ах, посмотрите на Трой Остин! Какая она ужасная либералка, эта белая девушка: танцует с разнесчастным, угнетенным негром! Впрочем, я ведь знаю: вы все равно не успокоитесь, пока не разыграете душещипательной сцены для публики!

– Ух, какой злющий! Я была о вас лучшего мнения.

Всякий раз одно и то же: стоит ей появиться, как у него прямо желчь разливается. И откуда в нем столько злости? Изволь теперь смотреть, как она берет на буксир вежливо сопротивляющегося беднягу Боулза и каким торжеством загораются ее огромные глаза, как только танцующие начинают изумленно оглядываться на них.

Рафф почувствовал, что ноги у него ослабели и стали как ватные. Он отвернулся и принялся рассматривать густую толпу танцующих. Увидев Бетти Лоример – единственную женщину на выпускном курсе, он рассмеялся. Бетти, которая всегда боится, как бы ее не сочли романтичной и сентиментальной, вырядилась в накрахмаленный белый халат хирурга; на том месте, где должна была бы гордо вздыматься грудь, болтался стетоскоп. Затем ему бросились в глаза коротко остриженные светлые волосы рекламной девицы Нины Уистер, танцевавшей с круглолицым неандертальцем – Бинком Нетлтоном.

Ему удалось перехватить Нину, которая была здорово навеселе, но тут же ее перехватил кто-то другой, а он нырнул в бурлящий водоворот толпы и выудил лейтенантский мундир с бронзовыми пуговицами.

– Этот парень, одетый фермером, с которым я сейчас танцевала, спросил меня, что означает ваш костюм, – сказала Бланш. – По-моему, вы святой Антоний. Верно?

Рафф склонил свой венок из листьев и улыбнулся, стараясь сквозь густой табачный дым видеть только ее невыразительно-красивое лицо.

– Может, я просто глупа, только я не понимаю, что это значит. – Она откинулась назад, рассматривая свитер Раффа, собственноручно расписанный им: одна сторона была красная, другая – зеленая, и на этом фоне отчетливо выделялись белые рисунки.

– Это искушения, Бланш.

Нахмурившись, она вглядывалась в картинки, изображающие мешки с золотом, женские торсы, здания с колоннами. Потом рассмеялась и покачала головой:

– Все-таки мне попадаются совершенно несусветные типы.

Немного спустя он опять оказался в кабине вместе с остальными, и они снова налегли на пиво и виски, и судья Эбби Остин потихоньку заигрывал под столом с Ниной и выглядел при этом весьма глупо, а Винс Коул не спускал с Трой бдительных светло-карих глаз, кротких в эту минуту, как глаза газели, крепко обнимал ее за талию и слушал, как она щелкает зажигалкой, как позвякивает сумочкой и браслетами, как уверяет Эбби, что он страшно похож на один из старинных портретов, висящих у них дома. Это был портрет Джозайи Эббота, судьи, который отказался вести процессы против ведьм, человека, могила которого была, по ее выражению, "единственной грудой костей, которую стоит украшать цветами".

Винс Коул был потрясен таким кощунством.

– Архитекторы! Вы просто стая обезьян! – заорал рядом с ними кто-то из танцующих.

Сквозь голубую пелену табачного дыма Рафф увидел Неда Томсона, вырядившегося Фрэнком Ллойдом Райтом – рыжая широкополая ковбойская шляпа, обыкновенный галстук, завязанный пышным бантом, пальто внакидку, ротанговая трость и грива седых волос. Ни дать ни взять – чудаковатый проповедник-янки!

– Стая обезьян, вот вы кто! – еще раз крикнул Нед, вихрем проносясь мимо.

Тут все, кроме Бланш и Трой, заорали, потому что это было излюбленное обращение Райта, который снискал всеобщую любовь, когда преподавал в Йеле; он называл стаей обезьян весь колледж, но в действительности это относилось главным образом к студентам-архитекторам.

Рафф чувствовал, что хватил лишнего; ему было жарко в кабине между Бланш и Ниной, хотелось пройтись, размяться.

– Пошли! – рявкнул он. – Дадим ходу! По Аппиевой дороге[20] прямо в Вудмонт-Бич. – Он встал, не слишком твердо держась на ногах.

– Вы любите воду, Бланш?

– Ч-что-о?

– Мы собираемся дать тягу. Поедем к себе. На побережье Miare Longus Islandum[21].

– Ну что ж... – Бланш улыбнулась и состроила скромную рожицу, поглядывая на Винса Коула, который, видимо, поразил ее воображение. – Что ж, отлично. Если все поедут...

– Все поедут, – сказала Трой. – Будем купаться в чем мать родила. Вы ведь не мамина дочка, Бланш?

– Я? Ну... не знаю, что и сказать... – Бланш посмотрела на Винса, взывая о помощи.

Рафф погладил ее жесткие светлые волосы:

– Соглашайтесь, соглашайтесь. Объясните ей, что Рафферти Блум собирается окунуть свою голенькую красотку в воды Иордана. Он, мол, собирается окрестить меня, размочить, как бейгл в чашке кофе со сливками...

– А что такое бейгл, Трой? – спросил Эбби.

– Понятия не имею, – отозвалась Трой.

– Пошли, друзья, пошли на вудмонтскую автостраду! – Рафф начал протискиваться за стулом Нины.

– Постой-ка, – вмешался Эбби. – Нужно хотя бы поздороваться с мистером Пирсом. И здесь еще Гомер Джепсон с женой...

– Дипломатично! Черт побери, Эбби, ты прямо дипломат! – заорал Рафф.

– Все вы стая обезьян! – крикнул кто-то с танцевальной площадки.

– Обезьяны! – донеслось еще раз из густой, шаркающей ногами толпы, и взрывы хохота заглушили медный рев оркестра.

Рафф и сам не понимал, почему он расхохотался вместе со всеми. Но он смеялся. Очень громко. Не понял он также, что заставило его вскочить на диванчик кабины и обратиться с речью к друзьям:

– Друзья, леди и джент... тьфу! Леди и обезьяны! Давайте решим вопрос: кто обезьяны – архитекторы или публика? Я лично не знаю. А что я знаю? Только то, что вижу своими глазами. Но что я вижу? – Рафф уже не мог остановиться, и слова, то нелепые, то разумные, вырывались под давлением спиртных паров стремительным, беспорядочным потоком. – Постарайтесь меня понять. Не стану говорить о ваших конторах, о ваших заводах, о ваших лабораториях. Великая битва выиграна. Нам повезло. Мы пожинаем плоды чужой победы. Теперь пора подумать о другом. Пора подумать о домашнем очаге простого человека, о доме американца. Мальчики, ведь мы и взаправду живем в каком-то Гадвилле. Разве создание домашних очагов не есть главный, священный долг архитектуры? А кто создает их в действительности? Архитекторы? Не смешите меня! Крупные подрядчики, крупные лесоторговые компании, линолеумные короли – вот кто создает эти Дома. А как вы их обставляете? Очень просто. Для этого есть сто девяносто девять журналов, и бесчисленные Бейгл (евр.) – род баранок. рекламы в вашем излюбленном баре, и волоокие декоратор-ши. А смыслят они все не больше чем новорожденные младенцы!

– Задай им жару, Рафф! – раздались одобрительные возгласы, и множество лиц обратилось в сторону кабины, из которой ораторствовал Рафф.

– Неправда!.. Стыдитесь!.. – отдельные негодующие выкрики.

– Послушайте, друзья, вот вам совет! – ревел Рафф. – Покупайте дома в нашем новом городке Гадвилле! Легко и просто! Сегодня же сделайте первый взнос. Ну и, само собой, подпишите долговое обязательство. Езжайте в Гад-вилл и осмотрите наши новые дома! Современно! Обтекаемо! Все, что снаружи, видно изнутри! Все, что внутри, видно снаружи! Никаких подвалов! Никаких чердаков! Никаких кладовых! Зато есть навес для машины! Чтобы мотор поскорее замерз, а лак растрескался! Спешите в Гадвилл! Обратите внимание – дом расположен террасами! И вдобавок – вот сюрприз! – огромное-преогромное панорамное окно! Думаете, оно выходит в садик, в этакий маленький, уютный земной рай? Боже упаси! Оно выходит прямо на улицу, чтобы всем сразу было видно, что и у вас есть панорамное окно. Оно выходит на улицу, чтобы соседи могли как следует сосчитать хлебные крошки у вас на подбородке. Оно выходит на улицу, чтобы вы могли любоваться, как у вас вывозят мусор и как ваш сосед ковыряет пальцем в носу. Бесподобно! Да здравствует великий, небывалый Регресс в Строительстве! Итак, счастливого пути в Гадвилл, США!..

– Бей их, Рафф! (Одинокий голос.)

– Не передергивайте! А как же Корбюзье и Радиант-сити? (Другой голос, возмущенный.)

– Заткнитесь!

– Валяй дальше, парень!

Как будто он мог остановиться! Он старался рассмотреть лица стоявших внизу слушателей. Все расплывалось у него перед глазами. Что это за народ собрался вокруг? А там, с краю, кто это – не Мэтью Пирс?

Слегка покачиваясь на длинных обмякших ногах, Рафф улыбнулся сгрудившимся вокруг него людям, лица которых смутно белели под темными сводами зала; ноздри его приплюснутого носа раздувались, лицо пылало, темно-синие глаза смотрели не зло, не ожесточенно, а мягко, почти добродушно.

– Ладно! – Он прислонился к задней стене кабины. – Теперь поговорим о домах, которые вы строите для богачей, для настоящих тузов, для сливок общества. Вы ведь не какие-нибудь стиляги! Вы настоящие божьей милостью обезьяны, и на ваших визитных карточках написано "архитектор". "Знаете что? – говорите вы. – Вам нужен современный дом, черт его побери, даже если он влетит вам в копеечку! " И уж он влетает, будьте покойны. Но какое дело вам, художникам, до презренного металла? Не долго думая, вы строите дом, уж такой современный, такой ультрамодный, что камин стоит прямо посередине комнаты и при малейшем сквозняке дым выедает глаза. Воистину последний крик моды! За одни портьеры, чтобы как-нибудь завесить все эти стеклянные стены и не изжариться на солнце, нужно выложить восемьсот монет. Не дом, а совершенство. Перегородки даже не доходят до потолка, и когда супруги лежат в постели – так сказать, на месте преступления, – детям в соседней комнате слышны решительно все интимные проявления их нежных чувств, а порою...

Но тут в толпе слушателей разразилась такая буря негодования и восторга, что Рафф уже не мог продолжать.

Стоя на диванчике и с трудом сохраняя равновесие, оглушенный криками, свистками, аплодисментами, проклятиями и угрозами, он вдруг почувствовал, как его дернули за штанину, а потом чья-то рука схватила его за ногу и куда-то потащила; кое-как высвободившись, он услышал ожесточенную перебранку, кто-то грохнулся на пол, а Эбби Остин заслонил его и принялся уговаривать полисмена, дежурившего в зале. И Винс Коул бормотал:

– Святые угодники, ну и кашу ты заварил, Рафф! За мной, скорее.

И Рафф, работая локтями как тяжелый локомотив, стал прокладывать себе дорогу к дверям, а за ним потянулась вся честная компания: пуританин-судья, исследователь, лейтенант, бабочка и рекламная девица. На улице стояла тихая, теплая ночь; Рафф – этакий долговязый, запыхавшийся и подвыпивший святой Антоний, не устоявший против соблазна потрепать языком, – смеясь, ощупал себе голову, недоумевая, куда девался его венок из вязовых листьев.

Они еле втиснулись в старенький "шевроле": впереди – Эбби с Ниной, сзади Рафф с Бланш, а рядом с ними примостился Винс. Трой сидела у него на коленях, тихонько напевая: "Содрали шкурку с кошечки, раздели Догола... "

Открытая машина резала теплый ночной воздух, и под действием этого ненастоящего, но все же освежающего ветерка они немножко протрезвились.

Винс, впрочем, и не был пьян. Он всегда старался держаться в разумных границах. Это необходимо. Иначе станешь таким же слюнтяем, как Рафф Блум. Видимо, в Раффе сказывается ирландец: его моментально развозит.

Конечно, может, это и несправедливо – злиться на Раффа только потому, что он, Винс, поссорился с Трой. Просто он слишком ревнует ее и ничего не может с собой поделать. Он не уверен в ней, страшно мнителен и поэтому болезненно реагирует на каждый ее шаг (например, на то, как она танцевала с Раффом)...

Нет, что ни говорите, а Рафф все испортил!..

Взять хоть прошлый вечер. Чествование Винса у "М. и М. ". Тогда и начались все огорчения: в центре внимания оказался не Винс и не премия, которую он получил, а Рафф Блум и его нахальная выходка с приглашением Бланш Ормонд. Разве не из-за этой выходки Эбби и Трой пришли от него в такой восторг? То-то и оно.

Или сегодняшний бал. Все товарищи и даже некоторые преподаватели подходили и поздравляли его с победой. Каким значительным мог бы стать этот день! И как удачно, что все это происходило на глазах у Трой!.. Нью-хейвен-ский "Реджистер" даже собирался в следующее воскресенье дать его портрет. "Парень из нашего города"!..

А что получилось? У Трой, да и у остальных тоже, все это начисто вылетело из головы. Послушать только, о чем они говорят сейчас! О дурацкой пьяной болтовне Раффа Блума. Трой и Эбби в письмах домой непременно опишут это великое событие, будьте спокойны...

– Все еще дуетесь на меня? – спросила Трой, когда машина подкатила к вудмонтскому коттеджу. Они-отстали от остальных и медленно спускались по тропинке к дому.

– Нет, – ответил он. – Только. " ну, по правде говоря, я не понимаю, зачем вам понадобилось заигрывать с таким типом, как этот Ричмонд Боулз?..

– Это и расстроило вас, Винсент? Только это?

Конечно, не это: он просто перенес на Ричмонда Боулза злость, которую испытывал к Раффу. Он был в бешенстве и уже не мог скрыть это.

– А кому приятно смотреть, как девушка позволяет какому-то негру обнимать себя, тзгда как... – Он увидел выражение лица Трол и осекся. Не следовало этого говорить.

– Вы ведь не серьезно, правда? Если бы я думала, что вы в самом деле так относитесь к...

– Ну что вы, Трой, разумеется нет. Даже смешно, – поспешно перебил Винс. Дал маху. Нужно быть осторожнее. Это ведь ее конек. Лучше вести себя так, словно всякие там негры, евреи, католики, индусы или китайцы – твои закадычные друзья, окопные товарищи.

– Да нет, мы с Ричем добрые приятели, только во мне все переворачивается, когда вы танцуете с другими. Особенно сегодня. Вы здесь последний вечер, и я целый месяц не увижу вас...

– Тсс! – Трой поцеловала его и быстро пошла к коттеджу.

Винс, укрощенный, горестно смотрел ей вслед; он не отрывал глаз от ее легкой, стройной фигурки в узких, усыпанных блестками брючках и прозрачной оранжевой блузке. Завтра рано утром она уезжяет. Он встретится с нею только в Нью-Йорке и поведет ее на банкет Ассоциации американских инженеров-строителей, где будут вручать премии победителям конкурса. Но кто знает, сколько других парней к тому времени врежутся в нее по уши – так же, как это случилось с ним?..

– Послушайте, Винс, где тут у вас кофе? – Кто это кричит там с крыльца? Кажется, Бланш Ормонд?

– Кофе?

– Ну да, я взялась сварить кофе и яйца, – объяснила Бланш.

Он машинально поднялся на крыльцо и через гостиную прошел в кухню. С берега донеслись голоса; он различил среди них голос Трой. Ну и пусть себе. Ему и здесь хорошо. Не станет он бегать за ней по пятам. Он нашел непочатую банку кофе, открыл ее.

– Какая миленькая, чистенькая кухня! Кто здесь хозяйничает? – спросила Бланш.

– Эбби.

"Насколько проще было бы иметь дело с такой вот заурядной, но аппетитной девочкой", – уныло размышлял он.

Она сняла свой лейтенантский китель, повесила его на спинку стула. И, увидев, как ее молодые, упругие и отнюдь не заурядные груди натягивают бледно-оливковый шелк блузки, Винс почувствовал, что начинает относиться к ней менее критически.

– Лучше тебе? – спросил Эбби; он уже снял судейский парик и мантию.

Нина сказала "да", нисколько не заботясь о том, чтобы ответ прозвучал убедительно. Они сидели вместе с Эбби на большой мохнатой простыне, брошенной прямо на песок; в нескольких ярдах от них Трой разговаривала с Раффом. Вернее, донимала его разговорами.

– Ни разу не видел тебя в таком состоянии, – ласковый голос Эбби.

"Еще бы, – думала она, – раньше не было и причин для этого". Она накачалась там, на балу, только из-за Трой и из-за той перемены, которую заметила в Эбби.

– Тебе и вправду было очень худо, – сказал Эбби.

Нина подалась вперед и обхватила руками ноги в тонких чулках.

– Я старалась взвинтить себя сам знаешь из-за кого. – Она кивнула на Трой, Впрочем, Трой весь вечер ведет себя очень мило и не пристает. Но страх не проходит: все время ждешь – вдруг Трой опять примется за старое. Все-таки совершенно непонятно, почему Трой оставила ее в покое. Может, она считает, что Нина больше не опасна для ее драгоценного братца? Нет, все равно непонятно. И еще более непонятна эта внезапная перемена в Эбби.

И какая перемена! Вчера поздно вечером, после того как они ушли от "М. и М. " и Эбби рассказал свои новости (он был на взводе и выложил ей все), она подумала: "Ну и отлично. Раз у него появилась другая девушка, он теперь получает все, что ему нужно, на стороне; по крайней мере перестанет приставать ко мне". Но почему же сегодня на балу, когда они танцевали, да и сейчас, на пляже, он даже менее сдержан, чем обычно? Более того – он стал еще хуже.

Нет, ничего не выходит. Остин пристает по-прежнему. И потом – с чего это она стала ревновать его? Прямо зло берет. Разве это не идиотство – лезть на стенку из-за какой-то паршивой шлюхи? Наоборот, она должна была бы почувствовать облегчение. А с другой стороны, какое тут может быть облегчение, когда все время ломаешь себе голову, не свяжет ли его раз и навсегда очередная девчонка, которая согласится с ним спать?.. До чего же все это мерзко и запутанно!

Хуже всего то, что теперь нужно принять решение: как быть? И решать надо быстро. Потому что Остина прямо не узнать. Даже сейчас он гладит ее по голове прямо на глазах у Трой, которая разговаривает с ним и с Раффом. Вот руки его спускаются все ниже, ласкают шею и плечи, и хотя тут еще нет ничего особенного, совершенно ясно, что он не остановится на этом.

– И зачем только носят такие костюмы? – шепнул Эбби.

– Остин! – Она отодвинулась. – Будет тебе изводить меня.

Она замолчала, прислушиваясь. Трой говорила Раффу Блуму:

– Пора бы вам все же поразмыслить над этим. Вы ведь не рассчитываете выскочить из Йеля и сразу же открыть собственную контору. Мне кажется... – Она вдруг оглянулась в сторону коттеджа. – Куда это запропастился Винсент, хотела бы я знать? – И снова, обращаясь к Раффу: – Мне кажется, вам всем следовало бы обдумать планы на будущее...

– Ну и сестричка у меня! Смотрит в корень, – вставил Эбби.

– Нет, серьезно! – Трой оВернулась к Эбби. – Что ты намерен предпринять, Эб? Ты ведь не собираешься вернуться в Бостон?

Нина стала наблюдать за Эбби. Потому что она тоже, хотя и по другим причинам, старалась убедить Эбби оставить Бостон и уехать в Тоунтон, штат Коннектикут, где обосновалось немало молодых многообещающих архитекторов и где находилась контора его дяди, Вернона Остина.

– Пожалуй. – Эбби цедил слова с убийственной медлительностью и осторожностью. – Я предпочел бы не возвращаться домой. – Долгая пауза. – К тому же Верн приглашает меня...

– Ах, это было бы замечательно! – сказала Трой. – И так близко от Нью-Йорка! – Она очень серьезно посмотрела на Раффа. – А вы и вправду еще не решили, куда поедете?

– Нет, – сказал Рафф.

– Знаешь, – заметил Эбби, – после такой речи на балу я на твоем месте не стал бы рассчитывать на приглашение Мэтью Пирса.

– А я и не рассчитываю, – угрюмо буркнул Рафф. – Перестал рассчитывать с того самого дня, как Пирс увидел мой проект стеклянного борделя.

– Стеклянный бордель? Забавная идея! – воскликнула Трой и, громко звякая браслетами, закурила новую сигарету.

Рафф рассказал этот эпизод. Когда он кончил, Трой встала на колени, окутала его своими широкими рукавами-крылышками и звучно чмокнула в нос.

– Пожалуйста, не сердитесь на меня, Рафф. Я была ужасно нелюбезна с вами, когда мы танцевали, правда? Но за вашу речь и эту восхитительную чепуху насчет стеклянного борделя я готова простить вам все на свете. – Она вскочила и бросилась к коттеджу. – Вот он! Вот он, мой герой, мой славный африканский путешественник, мой знаменитый лауреат! – Раскинув руки, помахивая широкими рукавами, совсем как бабочка, она подлетела к Винсу и накрыла его своими крыльями. Потом, со словами: "Порхай, мотылек, с цветка на цветок", весело побежала обратно, поцеловала брата и еще раз обняла Раффа этими прозрачными крылышками.

Наблюдая за Трой, Нина вдруг поймала себя на том, что завидует ей, как стала бы завидовать любой девушке, в которой общество мужчин вызывает такие вот проявления здоровой жизнерадостности...

– Послушай, – сказал Винс Коул, подходя к ним, – послушай, Рафф, эта твоя красотка забралась в камбуз и трудится там в поте лица...

– Какая красотка? – Рафф лениво поднялся. – Ах, да, Бланш... – Он стоял, счищая песок с ладоней.

– Кстати, – вмешалась Трой, – куда девалась ее непосредственность?

– Она там же, где была вчера вечером. В моем воображении. – И Рафф начал подниматься по песчаному откосу к коттеджу.

Нина покосилась на Эбби, подозревая, вернее – опасаясь, что ее виды на брак с ним становятся все более проблематичными. Один бог знает, сколько еще времени ей предстоит увиваться за ним. Но что поделаешь – игра стоит свеч.

Только вот беда: Эбби совсем отбился от рук. Он сильно изменился после переезда в Вудмонт: совместная жизнь с Раффом и Винсом окончательно сбила его с толку.

Нина сунула сигарету в песок.

К тому времени, когда все собрались на кухне, чтобы воздать должное стряпне Бланш (яичница и кофе), Нина еще не пришла ни к какому решению. Только здесь, сидя вместе со всеми за кухонным столом и уже не опасаясь рук Эбби, она попыталась обдумать план действий.

Конечно, это рискованно, страшно рискованно. И все же на это нужно пойти. Даже если придется поставить на карту благополучие матери, которая вложила (а лучше уж скажем прямо – инвестировала) все, до последнего пенни, в это предприятие – карьеру Нины в Нью-Хейвене.

Видимо, переспать с Эбби – единственный * выход, и другого нет. Значит, придется на это пойти. И сегодня же. И нечего обращать внимание на остальных. Тем более что Трой – если она пронюхает об этом, – вероятно, будет в восторге.

Нина отхлебнула огненно-горячий кофе, съела яичницу, и живительное тепло разлилось по всему телу, пугая ее и в то же время успокаивая.

– Вам не нравится моя яичница? – спросила Бланш Раффа Блума.

– Яичница отличная, Бланш, – ответил Рафф, – но она чувствует себя одинокой. Ей нужна компания. При-готовлю-ка я салат. – Он отодвинул стул, встал и пошел к холодильнику.

– Но яичница остынет, – возмутилась Бланш.

– А что хорошего в горячей еде? – возразил Рафф. – И кто это придумал, что мы непременно должны обжигать язык? Просто мы еще не открыли всех прелестей холодной пищи. Черт его знает, что за чушь я несу!

– Не знаю, найдется ли у нас что-нибудь для салата, – сказал Эбби.

– Подумаешь! Что есть, то и сунем! – Рафф присел на корточки и начал рыться в холодильнике. – Однажды я видел замечательно красивую бетонную стену: в ней была капелька цемента и масса разноцветных камешков самой причудливой формы.

Нина втихомолку радовалась тому, что он завладел всеобщим вниманием. Он извлек из холодильника остатки латука и цветной капусты, немного творога и банку анчоусов, которую тут же открыл.

– Вы прольете масло! – воскликнула Бланш, когда Рафф с рассеянным видом перевернул жестянку донышком кверху.

– Вот именно, – подтвердил Рафф. Он вывалил все свои находки в стеклянную вазу, добавил соли, перца, прованского масла, уксуса, сахара и горчицы, без всякой меры, просто на глаз. Потом стал пробовать смесь, зачерпывая ее деревянной ложкой и громко причмокивая.

– Славный салат, – объявил он. – Салат на славу!

– У меня даже слюнки потекли, – сказал Эбби, когда Рафф поставил вазу на кухонный стол.

– А ну! – Трой потянулась, схватила листок латука и осторожно лизнула. – Ох, Рафф, это божественно!.

– Дайте же и нам попробовать, – сказал Винс Коул.

– Сейчас, сейчас! – Бланш аккуратно разделила салат между Винсом и всеми остальными.

Одна только Нина почти не дотронулась до своей порции. У нее пропал аппетит.

Было уже около двух часов ночи, когда они покончили с ужином и вышли на воздух. Нина задержалась на крыльце, поджидая Эбби, который пошел наверх за полотенцами.

Она закурила. Напряженно следя глазами за маленьким красно-бурым мотыльком, кружащимся в лучах лампочки, она думала: не пойти ли ей под каким-нибудь предлогом наверх? Вот они с Эбби одни в коттедже, и слышны его шаги наверху, а она никак не может взять себя в руки.

И к тому же этот костюм! Стоишь здесь в коротеньких штанишках и черных чулках и чувствуешь себя шлюхой. Что на нее нашло, когда она придумывала этот наряд? Какой в этом смысл? Положим, смысл был. Очень ясный смысл. Словно она заранее знала, что сегодня вечером между нею и Эбби должно что-то произойти. Сегодня вечером, не позже.

Может быть, подождать? Нет, ни в коем случае. Пусть это будет сейчас, под горячую руку. Скоро, очень скоро начнется экзаменационная лихорадка, потом выпускной акт, и тогда – прости-прощай!..

Она погасила сигарету, вошла в дом и поднялась наверх. Эбби стоял в коридоре перед бельевым шкафом; его высокая худая фигура чуть-чуть сутулилась – потолок был очень низок, – коротко остриженные светлые волосы казались совсем белесыми в тусклом свете лампочки.

– Слушай, Остин, – дрожащим голосом произнесла она заранее приготовленные слова, – намерен ты наконец пригласить меня в свою берлогу?

Она увидела, как он повернулся, пораженный, увидела в профиль очертания его длинного породистого носа с небольшой горбинкой, увидела, как он уставился на нее. И раньше, чем он успел пошевелиться, она подошла, закинула руки ему на шею, принужденно улыбнулась, прижалась к нему всем телом. Но потом, когда губы их встретились, она с трудом подавила мучительный спазм, внезапно сжавший ей горло.

Они молча стояли, обнявшись и чуть-чуть покачиваясь, в низеньком коридорчике; потом перешли в его комнату. Колени у него дрожали.

– Нина... – Они сидели рядышком на краю кровати.

Она не ответила.

– А ты уверена?.. – начал он, как бы прислушиваясь к голосу совести, предостерегавшему его от искушения воспользоваться удобным случаем. – Ты в самом деле?..

– Да. – Голос звучал глухо, где-то у его плеча.

– Нина... – Он склонился над ней, и ощущение ее близости сразу заглушило голос порядочности; казалось, теперь ничто не могло удержать его руку, и она скользила вдоль нежного округлого бедра, смутно белевшего под черным кружевным трико.

Она пошевелилась, и он отодвинулся, чувствуя по тому, как спадает волна возбуждения, что он вполне владеет собой, что он уже не тот робкий, нерешительный Эбби Остин, каким был прежде.

Лунный свет заливал комнату, и в бледных его лучах он вдруг увидел ее лицо. В чертах его было что-то неясное, мимолетное, и все же такое, от чего он мгновенно отшатнулся.

– Нина, Нина, дорогая, не нужно...

– Нужно... – Ответ прозвучал так же настойчиво и так же сдавленно, только теперь глаза ее были закрыты: она не просто опустила веки, но плотно смежила, сжала их, словно ожидая, нападения.

От желания не осталось и следа.

– Ради бога, Нина! Не нужно... – Он отвернулся, достал из кармана пачку сигарет, потом мягко сказал: – Лучше не нужно... По-моему... По-моему, лучше этого не делать. – Смолоду он наслушался столько всякой болтовни о благопристойности, что теперь испытывал глубокое отвращение к себе. Стесняясь собственной добропорядочности и скрывая ее под внешней развязностью, он протянул Нине пачку.

Нина села, взяла сигарету и собиралась что-то сказать, но вдруг вскинула руки, зажала себе рот и выскочила в коридор.

Он услышал, как хлопнула дверь ванной. За этим последовали другие звуки: ее рвало. Эбби закурил. Он бродил по комнате, стараясь держаться ближе к середине, где потолок был выше. Бедная девочка, бедная девочка! Хорошо, что он не зашел дальше...

... Она вернулась с опухшим и, несмотря на дополнительную порцию косметики, землистым лицом; ее ясные голубые глаза помутнели. Она заставила себя улыбнуться.

– Мне очень жаль. Я вела себя как набитая дура!

– Как ты сейчас? Лучше?

– Конечно. Просто я... – начала Нина, и больше ничего не сказала. Она отвернулась, подошла к окну, стала спиной к Эбби, и он увидел, как ее плечи начали судорожно подергиваться. Затем раздались глухие рыдания.

– Нина... – Он направился к окну.

Она снова отвернулась, а когда он дотронулся до нее, отбежала, бросилась на постель, уткнулась лицом в коричневое стеганое одеяло и зарыдала еще сильнее.

– Нина... Ради бога... Нина, дорогая... – бормотал он, пытаясь как-нибудь утешить ее, испытывая одновременно и жалость, и досаду, и чувство вины перед ней, не умея успокоить ее и восстановить взаимопонимание и доверие.

Потом, видя, что она не перестает плакать и что это уже почти истерика, он начал нервничать и сердиться. Он встал с кровати:

– Нина, перестань! Перестань, слышишь!

Она тотчас подняла голову.

– Легко мне это все, как ты думаешь? – упрекнул ее Эбби.

– Но ведь это... это не из-за тебя... – Румяна размокли и стекали у нее по щекам.

– Прости меня, Нина, я проклятый осел. – Он достал бумажную салфетку из шкатулки, стоявшей на бюро, и протянул ей.

– Ты не понимаешь... – Она прикладывала салфетку к глазам и сморкалась. – Ах, Эбби, я ведь хотела... это не. твоя вина... Просто все случилось так внезапно... ты даже не понял, в чем дело...

– Нет, я, конечно, понял...

– А дело в том... Ах, Эбби, я сперва хотела, а потом мне стало страшно... Я слишком много думала об этом... Я боялась, что если этого не будет – я потеряю тебя... Я и этот нелепый костюм надела только потому, что... – Она перебралась на край кровати, все еще прикладывая платок к распухшим глазам, и глядела вниз, на плетеный соломенный коврик.

– Но... – У Эбби пересохло в горле. Он сел рядом с ней. Овладев собой, он сказал: – Почему же ты не сказала мне?.. Нина, бедняжка... Если бы ты только сказала мне...

– Нет... Я ведь решила... более или менее... И все было хорошо... И ведь ты не звал меня наверх, я пришла сама... – Нина не отрывала глаз от коврика. – На меня что-то нашло...

Она судорожно глотнула, глаза ее вновь затуманились, и вдруг она прильнула к нему с каким-то детским отчаянием.

– Ах, Эбби, Эбби!..

Он держал ее в объятиях и неловко поглаживал по затылку. Он чувствовал необычайный подъем, нежность, всепоглощающее желание защищать ее, служить ей опорой. Подумать только: есть человек, которому он, Эбби Остин, нужен больше всех на свете!

После долгого молчания он сказал:

– Как я рад, что все случилось именно так.

– Ты рад?

– Может быть, как раз это и было нужно нам обоим.

Она смотрела на него, не понимая.

– Я хочу сказать... – Он говорил спокойно, скрывая свой восторг и окрепшую веру в себя. – Я только хочу сказать, Нина, что если мы поженимся, мы... – Он вдруг оробел и заколебался.

– Эбби!..

– ... Мы сразу после выпускного акта уедем в Тоунтон.

– Эбби... – повторила она.

– Уедем? – Он поднялся и стоял перед ней в ожидании.

Свершилось. Она добилась своего: вот он смотрит ей в глаза и задает долгожданный вопрос. Почему же ответ, который должен был стремительно слететь с ее губ, накрепко заперт в груди и не может вырваться?..

Она не отвечала. В голове у нее теснились совсем другие слова, которые тут же нанизывались и складывались в письмо:

"Дорогая мамочка, когда будешь читать это, ты лучше присядь, потому что у тебя, я уверена, в глазах потемнеет от такой новости, а именно, что твоей дочурке вчера вечером сделали предложение, и она собирается сразу же после того, как этот человек получит диплом, выйти за него замуж и стать миссис Эббот Остин III... "

Ах, увидеть бы, как обрадуется мама, как вспыхнет ее маленькое, густо нарумяненное лицо с нежной сухой кожей, как широко раскроются светло-серые глаза, увидеть, как она подносит к виску маленькую ловкую руку, поправляя белокурые волосы, чуть тронутые сединой, как откладывает письмо и, не веря такому счастью, подходит к окну своей комиссионной конторы, увидеть ее подвижную фигурку в грубошерстном облегающем костюме и топорных туфлях на низком каблуке и... Ах, мамочка, наконец-то ты сможешь забыть о всяких махинациях с проспектами и каталогами, о грубостях и приставаниях всех этих толстобрюхих клиентов и их противных вислозадых жен! И твоей дочурке тоже не придется больше хитрить, изворачиваться и лезть из кожи вон, чтобы заполучить какую-нибудь работу, для которой у нее явно не хватает таланта.

– Уедем, Нина? – настойчиво повторил Эбби.

Но она была так потрясена, так счастлива, что даже простое "да" оказалось ей не под силу, и она только тупо кивнула. А когда он притянул ее, чтобы поцеловать, ей пришлось отвернуться.

– Не надо, я сейчас невкусная... – Вот и все, что она сказала в эту великую, долгожданную минуту.

– Эй, послушайте!.. – негромко окликнула их снизу Трой. – Куда вы там запропастились?..

– Сейчас спустимся, – ответил Эбби, приоткрыв дверь.

Тихий смешок Трой:

– Неужели вы все-таки решились уединиться и как следует позабавиться? Не верю!

– Не поднимешься ли ты сюда на минутку, Трой? – сказал Эбби.

Нина шепнула:

– Нет, нет, пожалуйста, ничего ей не говори. Будем держать это втайне, пока...

– Но почему?

– Потому что... Так будет лучше, – горячо зашептала она. – Иначе нам просто проходу не будет, и потом... – Она сказала первое, что пришло в голову, не решаясь признаться ему, что боится Трой, боится, как бы та не стала отговаривать его, а может быть, и апеллировать к родным.

Но он перебил ее, видимо угадав причину ее тревоги:

– На этот раз ты ведь не спасуешь перед Трой, правда?

– Нет... но...

А Трой уже стояла в дверях; на ней был тот же усыпанный блестками костюм, она смотрела на них своими огромными проницательными глазами, словно уже угадала новость. И все-таки, когда Эбби сказал ей, она воскликнула: "Боже мой! " Насмешливая улыбка сбежала с ее лица, и она очень торжественно поцеловала Эбби. Потом оВернулась к Нине, неожиданно приветливо обняла ее своими крылышками, поцеловала в щеку и сказала:

– Ну что ж, милочка, теперь вам нужно съездить в Нью-Йорк и купить это самое.

Еще не успев освоиться со своим новым положением, Нина все же ответила:

– Ох, дайте же девушке опомниться! – И сама удивилась, почувствовав, насколько усилились ее позиции в этом поединке с сестрой Эбби.

– Давайте позовем остальных, – предложила Трой. – Эб, неужели у тебя не найдется какой-нибудь завалящей бутылочки? Нина, вы бы посмотрели, что тут можно раздобыть. Устроим свой собственный бал. Поезд только в семь сорок – времени хватит... И потом, я должна поговорить наедине с моим взрослым братом!.. Такое трогательное событие!..

Нине не хотелось уходить; она боялась оставить их вдвоем, но и возражать не посмела. Спускаясь по лестнице, она, чтобы заглушить страх, старалась представить себе, как завтра расскажет обо всем своим подружкам в Стрит-Холле, как вернется в Тоунтон и встретится со старыми друзьями – с Сью Коллинз и другими. Но отчетливее всего представлялось ей лицо матери, когда та получит письмо и прочтет эти потрясающие, счастливые, наспех нацарапанные строчки: "Твоей дочурке вчера сделали предложение..." – строчки, куда более драгоценные, чем латинский текст диплома, которого она никогда не получит.

Оставшись наедине с сестрой, Эбби сразу же подавил радость, которая так и бурлила в нем, и занял оборонительную позицию:

– Трой, если ты собираешься отговаривать меня, то имей в виду – мое решение бесповоротно.

Трой уселась на край кровати и ласково посмотрела на него:

– Что ты, мой славненький, я ведь и рта еще не раскрыла! – Она закурила. – Я хотела только спросить, помнишь ли ты, как поступает Правительственный комитет по трудовым конфликтам, когда возникает угроза забастовки?

Эбби нахмурился, не зная, чего ожидать: то ли неприличного анекдота, то ли пылкой, но неуместной речи насчет демократии, то ли очередной шпильки по адресу Нины.

– Комитет постановляет: отложить дело на тридцать дней, пока страсти улягутся, – серьезно сказала Трой. – Или что-нибудь в этом роде. Вот все, что я хотела тебе предложить.

– А мы и не поженимся, пока я не получу диплома, – с вызовом сказал Эбби. – Если хочешь знать, об этом и речи не было...

– Ах, Эб, дорогой, пожалуйста, не злись. – Она сложила губы в маленькое задумчивое "о" и выпустила струйку дыма. – Как это все получилось сегодня вечером? Разве не нашлось другого способа задрать ей юбчонку? Или это штучки твоей дурацкой пуританской совести?

Спокойно (потому что он ждал этого вопроса) Эбби ответил:

– Беда в том, Трой, что ты не имеешь никакого представления о любви. Ни малейшего. – Он нерешительно остановился, но, так как Трой молчала, добавил, словно оправдываясь: – Ты ведь не знаешь, что ей, бедняжке, пришлось пережить сегодня вечером. Конечно, она хотела скрыть это, но... – Придется и это рассказать Трой! – Понимаешь, она пришла наверх, так как боялась, что если не придет, я... Потом ей стало дурно, и в конце концов она совсем расклеилась...

Теперь Трой слушала его с напряженным вниманием; на ее сигарете вырос столбик пепла, голубой дымок вился вокруг ярко-красных ногтей.

– Вот тут она и призналась мне.

– Сама призналась? – взволнованно спросила Трой.

Он кивнул:

– Можешь себе представить, каково ей пришлось. Она была чуть жива.

– Да-а-а... – Трой смотрела куда-то в сторону. – Черт!.. Как говорится – тяжелый случай!..

Они довольно долго молчали. Потом Трой встала, бросила сигарету и как-то слишком уж беспечно спросила:

– Ну, а когда ты собираешься выложить это все домашним?

– Пока не собираюсь. И ты воздержись, – сказал Эбби. – Сама знаешь, чем это пахнет.

Трой состроила гримасу:

– Знаю. Одна трагедия за другой. – Она задумалась. – Лучше всего просто послать папе и маме телеграмму, когда все будет позади. Конечно, мама огорчится до смерти...

– Да, – согласился Эбби. – А что скажет папа, как ты думаешь?

Трой усмехнулась:

– Можешь не беспокоиться. Папа не станет донимать тебя; по его мнению, корень зла в том, что ты поступил в Йель.

– И вообще в новейшей архитектуре, – добавил Эбби.

– Тоже верно.

Снова долгое молчание.

Эбби наконец не выдержал и сказал:

– Она чудесная девушка, Трой...

Трой встала, подошла к Эбби и взяла его за руку:

– Пойми, Эб, ведь я только хочу, чтобы тебе было хорошо. Да ты и сам знаешь.

Она еще крепче стиснула ему руку, потом отпустила ее и сказала:

– Давай-ка спустимся вниз.

Он пристально посмотрел на нее, не совсем удовлетворенный ее словами; впрочем, он считал, что могло быть хуже.

Выйдя в коридор, он заметил, что в комнате Раффа горит свет. Беда с этим Раффом! Совсем не бережет энергии!

– Минутку, – кивнул он сестре и быстро зашагал по коридору. Уже взявшись за выключатель, он вдруг увидел что-то... вернее, отсутствие чего-то. Книжная полка справа от маленькой чертежной доски была наполовину пуста.

Эбби вошел в комнату. Не хватало доброго десятка томов. Перебирая оставшиеся книги, он без труда выяснил, каких именно, так как частенько ими пользовался.

– Что случилось? – Трой стояла в дверях.

– Рафф... – Эбби покачал головой. – Свинство какое!.. – пробормотал он. – Нет, будь у него голова на плечах, он хотя бы сказал мне!..

– Что ты там бормочешь? – спросила Трой.

Но Эбби выключил свет, и они пошли вниз.

И тут Эбби отчетливо вспомнил вчерашнее утро, и как Рафф стиснул зубы, читая письмо из мичиганского санатория. Вспомнил, как они шли по Чейпл-стрит, и как он предложил Раффу денег в долг, и как резко отказался Рафф. Так вот каким путем Рафф достал нужную сумму.

Эбби тут же рассказал о своем открытии Трой, но, разумеется, ни слова не сказал Раффу.

Потому что, когда все собрались на веранде, им и без того было о чем поговорить. И, как ни странно, не Эбби, не Нина, а именно Трой объявила об их помолвке.

Миниатюрная, тоненькая, в сверкающем костюме бабочки, она торжественно и в то же время весело вышла на крыльцо (вероятно, один лишь Эбби заметил, как у нее дрожат губы) и посмотрела сперва на Эбби, а потом на Винса и Раффа огромными глазами, в которых затаилась печаль.

– Ну что ж, – сказала она, – один вышел из игры. Осталось двое...

10

Белая деревянная табличка "Уэйр-д-Холл" утонула в тени, когда солнце, описав огромную дугу, скрылось на западе за шиферной кровлей колледжа Джонатана Эдуард-са и озарило прощальными лучами каменные зубцы Харкнес-Тауэр. В комнате дипломантов уже сияли длинные трубки люминесцентных ламп, подвешенных к потолку, заливая мертвенным светом фигуры юношей в белых рубашках, склоненные над дубовыми чертежными столами. Оба патефона тихонько играли ("Вест-эндские блюзы" в исполнении трубача Армстронга и концерт для скрипки Бартока в исполнении Менухина), нисколько не заглушая, однако, обычной монотонной музыки чертежного зала; то был сложный контрапункт перешептываний, восклицаний, насвистывания, скрипа карандашей, шелеста кальки, шороха передвигаемых рейсшин и угольников. И все же здесь царила сосредоточенная (хотя и далеко не тихая) тишина.

В южном конце комнаты, где от готического окна в глубокой нише веяло прохладой, работали за своими досками Рафф Блум, Эбби Остин и Винсент Коул. Каждый занимался своим проектом: Рафф – жилым домом, Эбби – городским музеем, Винс – школой.

С отъездом Трой Остин завершилась (а может быть, им только казалось, что завершилась) целая эра в их жизни. Настал новый период, промежуточный; он должен был захватить весь май и часть июня. За считанные недели – решающие для всего семестра – должна быть выполнена основная часть работы.

Вот они и настали, эти дни, когда самоуверенность, небрежность, легкомыслие уступают место вдумчивости, трезвости и целеустремленности; когда после всех вылазок на выбранную площадку, после топографической съемки участка и первых грубых набросков дипломант оказывается лицом к лицу со своим замыслом; когда весь проект наконец принимает четкие очертания; когда терпеливые, самоотверженные консультанты прекращают свои ежедневные обходы, во время которых они не за страх, а за совесть старались направлять студентов, бросая вскользь скупые замечания и намеки, но всячески избегая прямых советов и указаний; когда студенты начинают более серьезно, более сознательно слушать лекции специально приглашенных крупных специалистов, а после лекций вступают в ожесточенные дискуссии, потому что в архитектуре решительно все идеи и принципы, все философские системы как назло противоречат друг другу и каждый студент отстаивает свою веру и честь своего знамени.

Вот и настали эти горячие Дни. Рафф, Эбби и Винс без устали, как заведенные, метались между вудмонтским коттеджем и Уэйр-Холлом. Рафф, который вдобавок по утрам работал в конторе "Скотта и Эймза", решил использовать весеннюю строительную горячку и стал ходить в контору еще и по вечерам. Он пытался сколотить небольшой запасной фонд, чтобы очередные (и, видимо, неизбежные) претензии мичиганского санатория не застали его врасплох.

Едва ли он преуспел бы в этом, если бы не Эбби Остин. В понедельник, после отъезда Трой, Рафф вернулся домой поздно вечером, быстро разделся, принял душ и лег в постель, не заметив в комнате ничего особенного. Но когда он потянулся к выключателю над тахтой, чтобы потушить свет, взгляд его случайно упал на книжную полку. Там на обычном месте стояли знакомые увесистые фолианты. Забыв об усталости, Рафф соскочил с тахты и подбежал к полке; он был счастлив и поражен внезапным возвращением своих сокровищ. Ясно, это работа Эбби Остина. Сразу чувствуется его щедрая рука. Рафф подошел к дверям его комнаты, но Эбби уже спал.

Утром на кухне Рафф припер Эбби к стене и потребовал объяснений по поводу таинственного появления книг. Эбби сперва смутился.

– Черт побери, – наконец сказал он, – да ведь я пользуюсь этими книгами чаще, чем ты.

– Ах, вот как! Ну что ж, теперь у тебя своя справочная библиотека, – возразил Рафф, не придумав ничего лучшего.

– Знаешь что, Рафф, – мягко сказал Эбби, – если ты не будешь тушить за собой свет, счета за электричество нас просто разорят.

– Послушай, Эбби, ты выкупил эти книги, а я отлично знаю, что...

– Кажется, мы остались без яиц, – сообщил Эбби, открыв дверцу холодильника.

– Ты мне зубы не заговаривай, – сказал Рафф. Этот разговор был ему неприятен, так как он отлично знал щепетильность Эбби в денежных делах. До чего похоже на Эбби: выложить семьдесят с лишним долларов за книги, а потом поднять шум из-за лишних трех центов за электричество.

– Ну что ж, позавтракаем в городе. – Эбби пошел к двери. – Винс, ты готов? – крикнул он.

– И сколько содрал с тебя Уитлок? – не унимался Рафф.

– Между прочим, тебе придется купить нам свадебный подарок, – напомнил Эбби, выходя из кухни.

На следующий день погода резко изменилась. Чудесной ранней весны как не бывало. Проливные дожди с запоздалым усердием обрушились на город и принялись поливать, мыть, хлестать улицы. Это продолжалось две недели. Многие пригороды были почти затоплены. Земля в университетском дворе совсем раскисла; влажные, почерневшие стволы вязов блестели, как лакированные. В вудм. онтском коттедже потекла крыша, и скошенный потолок в комнате Раффа покрылся грязно-серыми пятнами; в Уэйр-Холле готические окна совсем не пропускали света, по стеклам струилась вода, а водосточные трубы хрипло булькали, выводя нескончаемые рулады.

С переменой пошды Раффу стало еще трудней укладываться в свое и без того перегруженное расписание. Он не смог даже провести вечер с Лиз Карр, которая как-то позвонила ему в контору "Скотта и Эймза"; когда он сказал, что у него нет ни минутки свободной, она не поверила, обиделась и повесила трубку. На обед, который Рут, сестра Винса Коула, устроила в честь Эбби и Нины, он тоже не смог прийти.

Он работал без отдыха. Но вот настал день – это был первый ясный, солнечный день, – когда он вышел на задний двор Уэйр-Холла позавтракать кистью винограда. Первая передышка за все эти дни. Свободные полчаса, только и всего, но какими памятными они оказались впоследствии!

Рафф сидел на каменной ограде; ему не хотелось уходить. Так и сидел бы тут на солнце да смотрел на эти чудесные деревья, на замшелые камни. Если бы только не нужно было бежать по узкой винтовой лестнице обратно в дипломантскую!

Да, хорошо бы побездельничать здесь, во дворе! Но время, время! Лениво перелистывая свои заметки, он не переставал любоваться четырьмя старыми английскими вязами; после проливных дождей их новорожденная зеленая листва казалась особенно нежной и даже радостной...

Это было его любимое времяпрепровождение – смотреть на деревья. Он не уставал восхищаться этими величественными памятниками, созданными самой природой, и сейчас, глядя на вязы, в который раз думал: как естественно воплощено в деревьях то, что он – пока безуспешно – пытался выразить средствами архитектуры!..

Вот она, органическая, неразрывная, взаимопроникающая связь между формой предмета и его функцией, его назначением.

Ведь назначение – это совсем не то, что обычно имеют в виду.

Разве назначение не есть нечто большее, чем простая способность выдерживать заданную нагрузку? Разве оно исчерпывается целесообразностью? Разве произведения архитектуры не предназначены также и для того, чтобы эмоционально воздействовать на людей?

Почему же в наше время строят так, что сам черт не отыщет связи между домом и человеком? Не это ли имел в виду Гомер Джепсон в тот день, когда он так запутанно доказывал, что главный клиент архитектора – это человечество?

Неплохо, хотя и высокопарно. Но слова нужно претворять в дело.

Скажем проще: человек способен чувствовать, он эмоционален. И если архитектура, которая его окружает, не дает ему ни радости, ни удовлетворения, ни уюта, если она чужда ему – это неудача архитектора.

Значит, нужно начинать с самого начала.

Конечно, нельзя забывать прошлое. Ни знаменитые, бессмертные творения стариков – Витрувия, Брунеллески, Браманте, Микеланджело, Вернини[22], – ни работы более поздних строителей-пионеров – Ван де Вельде, Беренса, Берлага, Дженнея, братьев Грин[23], Ричардсона, Салливена, – ничто не должно быть забыто.

Но в то же время нельзя упускать из виду и ошибок, совершенных в последние десятилетия – начиная с 1925 и кончая 1945 годом, – ибо в эти годы шла ожесточенная борьба за переоценку ценностей.

Это понятно и естественно: маятник совершил очередное колебание, и вот – бей, круши, ломай! – возникло стремление оголить архитектуру, освободить ее, вышвырнуть на свалку всякие сентиментальные побрякушки, лепные орнаменты, бутафорские пилястры, карнизы и портики, декоративные зеленые жалюзи...

А к чему это привело? В погоне за гигиеной, новизной и броскостью мы отняли у архитектуры решительно все и выставили на показ только то, что в ней есть грубо утилитарного.

Мы отбросили прочь всякую эмоциональность, а что дали взамен? Ничего. Неважная замена. Рафф невольно улыбался, развивая эту мысль. Выходит, что мы сорвали с себя архитектурные одежды, остались нагишом, и теперь нас, по правде говоря, немножко продувает.

В начале июня для выпускного курса настала пора "Charette". По ночам из окон, глубоко утопленных в крепостных стенах Уэйр-Холла, вырывались снопы яркого света. В комнате дипломантов лампы вспыхивали в сумерках и гасли только на рассвете.

Раффу вспомнилось, как Бланш Ормонд спросила на балу: "Не может ли кто-нибудь объяснить мне, кто такая эта Шаретт? Я только и слышу вокруг: "Подожди, вот придет Шаретт"".

Раньше чем кто-либо успел ответить, Трой Остин сказала:

– "Charette" – это красотка француженка, которая принимает всех мальчиков примерно за неделю до защиты проекта.

– Что-о? – вытаращила глаза Бланш.

– Ну конечно, не всех сразу. По очереди, – успокоила ее Трой.

Винс Коул наклонился к Бланш и объяснил ей происхождение этого словечка и какую роль "Charette" играет в жизни архитекторов. Он рассказал ей историю (вероятно, апокрифическую) о том, как в старину студенты парижской Школы изящных искусств никогда не успевали сдать проекты вовремя, так что школе приходилось посылать человека с тележкой или фургоном, который ездил с квартиры на квартиру, из мастерской в мастерскую и собирал проекты. Нередко, гласит предание, ему приходилось забирать с собой и самих студентов, которые тут же, в фургоне, лихорадочно заканчивали чертежи.

Теперь горячка охватила решительно всех, и в дипло-мантской исчезло даже то слабое подобие порядка, которое там было в обычное время. Она стала похожа на потогонную мастерскую в разгар рабочего дня, на беспорядочную свалку скомканных бумажек, карандашных стружек, окурков, хлебных корок, обрезков картона, тесемок, пустых тюбиков из-под клея, бутылок кока-колы, бумажных пакетов из-под кофе. Утыканные гвоздями стены были обвешаны пиджаками, рубашками, галстуками. И над всем этим плавали причудливые фиолетовые спирали табачного дыма.

Вдобавок, тут еще околачивались целые стаи девиц, студенток Стрит-Холла, которые каждый вечер – иные по традиции, иные по любви, по дружбе или просто из солидарности – приходили помогать архитекторам мастерить картонные макеты будущих зданий.

Нина очень толково и усердно помогала Эбби. Винс Коул большей частью прибегал к услугам своей прежней симпатии, Мэрион Холстед. Только у Раффа Блума не было помощницы, потому что он хотел сделать макет своими руками. Горячка докатилась и до него, и ему пришлось бросить работу у "Скотта и Эймза".

Все трое сильно запаздывали. Эбби – из-за того, что теперь он был помолвлен с Ниной и слишком часто встречался с ней; Винс потратил двое суток на поездку в Нью-Йорк, чтобы получить свою премию и принять участие в роскошном банкете с танцами, на который он пригласил Трой; что же касается Раффа, то он потерял много времени, работая по утрам в архитектурной конторе.

Оставалось меньше трех дней до срока представления всех проектов и макетов в комнату жюри (полуподвальное помещение в Уэйр-Холле, опутанное густой сетью водопроводных и отопительных труб) ; Рафф, Винс и Эбби, можно сказать, жили в дипломантской. Последние два дня они не брились; один Эбби выглядел прилично: его светлая борода была не так заметна. Они и думать забыли о завтраках, обедах и ужинах, отощали и, в сущности, питались одним только кофе.

Однако Винс Коул, как ни был он поглощен работой, остался верен себе и ни на минуту не забывал о том, что после окончания университета ему потребуются связи.

– Кстати, Эб, – сказал он, когда они в полночь сделали перерыв и вышли в диванную подкрепиться кофе. – Пока я не забыл: дай-ка мне твой тоунтонский адрес. – Он вытащил из кармана записную книжечку.

– А я его и сам еще не знаю, – ответил Эбби, растянувшись на одном из продавленных диванов.

(Что там ни говори, думал в это время Винс, а Эбби совсем непохож на других студентов; после всех этих убийственных дней и ночей он ухитряется выглядеть прямо-таки неправдоподобно опрятным: светлые волосы коротко острижены и аккуратно причесаны, ногти идеально чисты, на белой рубашке с расстегнутым воротом – ни пятнышка. И хотя сам Винс изо всех сил старался сохранять пристойный вид, ему это удавалось далеко не всегда. Подлинная, непоказная опрятность Эбби казалась ему недостижимой, и он считал это свойство товарища удивительным даром свыше.)

– Впрочем, – продолжал Эбби, сладко зевнув, – ты всегда можешь найти меня через контору Вернона Остина. И, конечно, через Нину.

– Вернон Остин... Тоунтон... – медленно повторял Винс, так же медленно выводя адреса, в надежде что Эбби воспользуется паузой и сделает ему долгожданное предложение.

Но Эбби сказал:

– А ты по-прежнему намерен остаться здесь, в Нью-Хейвене?

– Ну, если хочешь знать... – Винс потягивал черный кофе из размокшего бумажного стакана, стараясь не показать Эбби, как он рад этой возможности начать важный для него разговор. – Если хочешь знать, то нет. Не собираюсь. Короче говоря, Эб, я собираюсь пересмотреть свои планы.

– Кто собирается? Ты или Трой?

Винс усмехнулся.

– И я и Трой, – еще медленнее сказал он. – В эту свою поездку в Нью-Йорк я кое-что нащупал и решил подумать как следует. Короче говоря, хотелось бы знать твое мнение, Эб. – Он сделал паузу. – Представляется случай поработать у "Гэвина и Мура".

Вот, подумал он, тебе тоже представляется случай: сделай мне более соблазнительное предложение. Эбби лежал на диване, подложив руки под голову.

– "Гэвин и Мур"? – переспросил он. – По-моему, лучшего и желать нельзя, Винс, если ты хочешь специализироваться на школах. Они как будто построили уйму школ.

– Да, они крупнейшие специалисты по этой части. – Голос Винса звучал почти вызывающе. – Крупнейшие, после "Перкинса и Вила".

– По-моему, это будет здорово, Винс.

– Ты так думаешь? – Винс мрачно смотрел на бумажный стаканчик с кофе, который он держал в руках. – Что ж, отлично, – продолжал он с наигранным оживлением. – Я, как ты знаешь, собирался остаться здесь. Все-таки родной город, меня здесь знают, ну и прочее. А в Нью-Йорке ведь трудновато... – Он запнулся и решил сделать еще одну попытку. – Ладно, скажем начистоту: здесь, в Нью-Хейвене, я буду чертовски далеко от Трой.

– Вот, давно бы так, – усмехнулся Эбби. Он сел, закинул ногу за ногу и достал из кармана нераспечатанную пачку сигарет. Допив кофе, он щелкнул зажигалкой и закурил. Это была обыкновенная, добротная данхиллов-ская зажигалка; Винс купил себе в Нью-Йорке точно такую же, но работала она у него далеко не так безотказно, как у Эбби.

– А какие планы у Раффа, хотел бы я знать? – спросил Винс и вдруг почувствовал ужасную усталость. Он растянулся на диване и даже закрыл глаза.

– Понятия не имею. По-моему, он и сам не знает.

– А может, он просто помалкивает насчет своих дел? Сам знаешь, какой он суеверный.

– Нет, – сказал Эбби, – два предложения он, во всяком случае, получил. Это точно. От Гомера Джепсона и из Мичигана, от Сааринена.

– Серьезно? – Винс открыл глаза.

– Кроме того, – добавил Эбби, подавив зевок, – я знаю наверняка, что Верн Остин возьмет его в любую минуту. Но Рафф, когда я передал ему это, ответил отказом. – Эбби вдруг прикусил язык, сообразив, что сообщать об этом Винсу было бестактно. – Понимаешь, Винс, я подумал, что у Раффа сейчас такие расходы...

– Ну, разумеется, – поспешно согласился Винс, делая вид, что не замечает смущения Эбби. Выпитый кофе вдруг показался ему горьким, как хина, и дружеское расположение, с которым он старался относиться к Раффу, сменилось жестокой, непреодолимой злобой. Несмотря на это новое разочарование, он все же сказал небрежным тоном: – Казалось бы, Рафф должен обеими руками ухватиться за предложение Сааринена...

Тут Винс заметил в дверях высокую фигуру Раффа, синие глаза которого стали почти черными от усталости. Рафф спросил:

– Знаете, что однажды сказал Сааринен? Он сказал: "Кто хочет получить интересную работу, пусть едет на Запад". – Рафф тяжело плюхнулся на диван рядом с Эбби. – Господи Иисусе, я совсем выдохся!

– На мой взгляд, – заметил Винс, – было бы безумием Упустить такую возможность, если...

Рафф зевнул во весь рот.

– Запад! – пробормотал он, вытягивая свои длинные ноги.

Перспектива исчезновения Раффа где-то на Западе вполне устраивала Винса.

– Подумай! Ты будешь ближе к родному городу...

– К какому родному городу?..

– Ну, если устроишься у Сааринена.

– Примерно через неделю я уезжаю в Мичиган, – сказал Рафф.

– Правда? – спросил Винс.

– В самом деле? – спросил Эбби.

– Хочу повидаться с матерью. Мне очень не нравятся последние письма этих гнусных могилокопате-лей из санатория. Съезжу, посмотрю своими глазами. Может, как-нибудь удастся перетащить ее на Восток.

– А почему бы и нет? – обрадовался Эбби. – Знаешь, что я тебе скажу: мой двоюродный брат работает в институте Джона Гопкинса, так что...

– Если бы это удалось... – Рафф размышлял вслух, глядя в потолок.

– Тогда ты останешься на Востоке? – разочарованно протянул Винс.

Рафф кивнул, нагнулся и взял стаканчик с кофе, который Эбби поставил на пол.

– А почему ты принял такое решение? – спросил Эбби.

Рафф сделал несколько глотков. Потом задумчиво сказал:

– Видимо, по сердечной склонности. А почему ты решил жениться на Нине? Я без памяти влюбился в эти места, черт бы их побрал.

– Знаю, знаю, – возразил Эбби. – Но как ты не понимаешь, Рафф, что...

– Отлично пони-маю, – продолжал Рафф. – Понимаю, что Новая Англия трещит по всем швам, она превратилась в реликвию, у нее нет будущего. – Он вскочил и принялся ходить по комнате. Глаза его ожили, усталость точно рукой сняло, на землисто-бледном, резко очерченном лице появился румянец, как бывало всегда, когда ему случалось разговориться. – И несмотря на это, я говорю – пусть! Мне нравятся здешние леса. А Запад – его проклятые унылые прерии, пустыни и горы цвета коровьего дерьма, вершины которых даже четвертого июля покрыты снегом, – все это не стоит и одного месяца в Новой Англии, будь то апрель, октябрь Или даже февраль!

– Знаешь, – перебил его Винс, – если бы ты родился в этих краях, ты не стал бы...

– А может, в том-то и дело? – возразил Рафф. – Может, приезжему виднее? Такому, скажем, как Пит Новальский из Варшавы. Какой-нибудь парень со Среднего Запада, или из Сан-Диего, или из Вены, или из Одессы лучше поймет и почувствует этот край, чем местный житель. Конечно, народ здесь твердолобый, ограниченный. Это верно. А случалось вам когда-нибудь беседовать с ребятами в Кроссродсе, штат Джорджия? Или в Токасе, Калифорния?

Эбби не выдержал и рассмеялся:

– Рафф, ты положительно мешугенер!

Винс заерзал на диване.

– Мне пора работать, – спохватился Рафф.

– До чего забавно, – сказал Эбби. – В свое время у нас с Трой только и разговоров было: как бы улизнуть из Бостона куда-нибудь на Запад. – Он усмехнулся. – А ты здесь чужак, и тебе наши места кажутся раем.

– Чужаку легче судить, – сказал Рафф. – Я впервые увидел Новую Англию в феврале сорок третьего года, когда нашу часть перевели туда для специальной подготовки. Мы попали даже не в город. Просто селение. Мороз – пятнадцать ниже нуля. Но зато какие белые старые домишки, какие толстые, вечно дымящие трубы, какие сосны, укрытые снегом! И аромат яблони! Об этом стоит рассказать! – Рафф совсем разошелся. – Эти старые дома меня прямо с ума свели. Те самые, которые приводили в ярость Фрэнка Ллойда Райта. Говорят, при одном упоминании о Веймуте в Массачусетсе* он лез на стенку. А спросите – где он позаимствовал свои знаменитые камины, огромные как пещеры? Именно там, в Веймуте.

– Но какое отношение все это имеет к нашему разговору? – спросил Винс, непонятно почему придя в хорошее настроение.

– К нашему разговору? – Рафф почесал затылок. – Ах, ты о том, куда я поеду или почему остаюсь на Востоке? Конечно, имеет. Мне все равно, где устроиться. Только бы подальше от больших городов, будь они прокляты.

– И от клиентов, – добавил Винс.

– На мой взгляд, – сказал Эбби, – тебе вполне подошел бы Уолден-Понд[24].

Рафф рассмеялся.

– Винс, если ты после окончания университета не зашибешь по меньшей мере миллион долларов, я с тобой раззнакомлюсь. – Потом он обратился к Эбби: – Не кажется ли тебе, Эбби, что когда-нибудь нам придется работать на этого типа?

– Абсолютно уверен, – сказал Эбби.

– Что ж, для хорошего чертежника место всегда найдется, – пошутил Винс.

– Кто хочет свежего кофе, идите сюда! – крикнула Нина Уистер из холла. Винс увидел в дверях ее стройную фигурку в синем комбинезоне. "Прямо ледышка какая-то, – подумал он. – И как только Эбби ухитряется разводить пары, не понимаю!"

Рафф снова зевнул, потянулся и хрустнул пальцами.

– Пошли. – Он задержался в дверях, ожидая, пока Эбби и Винс встанут.

Когда они вернулись к себе, в залитую светом, продымленную, благоухающую клеем, кофе и сигаретами дипломантскую, Эбби устало сказал:

– Конечно, это глупо, но я уверен, что буду тосковать по нашему старому, грязному, мрачному Уэйр-Холлу.

Эта калейдоскопическая, последняя перед выпуском неделя ознаменовалась важным событием, которое сразу определило не слишком ясные планы Раффа на будущее – во всяком случае, на ближайшее будущее.

Произошло оно на следующий день после защиты проектов. Как следует отоспавшись ночью – это был вполне заслуженный сон – и посвятив день приведению себя в порядок и сборам в дорогу, студенты – в их числе и Рафф – к вечеру сползлись в Уэйр-Холл. Укладывая в кожаный, выложенный бархатом футляр свои чертежные инструменты и связывая вместе рейсшину и угольники, Рафф в то же время подкреплялся виноградом, отрывая ягоду за ягодой от кисти, лежавшей перед ним в бумажном пакете. Он уже начал опоражнивать ящики стола, когда к нему подошла Нэнси Бил, секретарша декана.

– Рафф Блум, – весело сказала она со своим балтиморским акцентом, – вас вызывают. Срочно!

Он закрыл ящик, любуясь Нэнси, ее платьем, как всегда ярким и изящным, ее каштановыми зачесанными назад волосами, кокетливо перехваченными шелковой лентой.

– Кому это я срочно понадобился? – спросил Рафф. – Знаю я вас. Они всегда посылают вас вперед. Пользуются вами как буфером.

Под его беззаботным тоном скрывался страх: он боялся дурных вестей из "Сосен". Потом он отмахнулся от этой мысли и вспомнил тот весенний день, когда имел глупость явиться к Нэнси в надежде найти у нее желтый конверт с телеграфным извещением о присуждении премии – конверт, который так и не пришел...

– Так кому же я понадобился? – повторил он.

– Высокому начальству, – сказала Нэнси. – А теперь идемте, слышите? – Она подала ему руку, и они пошли к выходу; по пути Нэнси то и дело обменивалась приветствиями и шутками то с тем, то с другим. Кое-кто из студентов многозначительно посвистывал, когда она проходила мимо, а некоторые смотрели на нее с нежностью и даже с преждевременной грустью, так как за годы, проведенные в Уэйр-Холле, привыкли доверять ей и восхищаться ею.

Войдя в кабинет Мэтью Пирса и увидев высокую фигуру декана, его ледяные глаза и неподражаемое изящество, Рафф вдруг остро почувствовал неприглядность своего костюма: все те же грязные, измятые армейские брюки и белая бумажная тенниска. В том, как Пирс предложил ему сигарету, было что-то такое, что заставило Раффа отказаться; у него пересохло во рту, перехватило дыхание от недобрых предчувствий.

– Похоже на то, – начал Пирс, закурив и вновь усевшись за свой покрытый стеклом письменный стол, – похоже на то, Блум, что начальство горит желанием избавиться от вас. Придется вам попутешествовать.

Скрывая тревогу, Рафф смотрел на стол, украшенный маленьким гипсовым макетом нового здания архитектурного факультета.

– Во всяком случае, – продолжал Пирс, – фонд Филипа Кейна Келлога ставит такое условие, когда выдает стипендию.

У Раффа вспотели ладони; он открыл было рот, но, онемев от неожиданности и тщетно стараясь овладеть собой, снова закрыл его.

– Я решил предупредить вас заранее, – сказал Пирс, – чтобы во вторник, когда я объявлю об этом официально, вы могли проявить больше самообладания, чем сейчас. Поздравляю.

Рафф пожал протянутую ему руку, вспоминая о своем первом, неудачном знакомстве с Пирсом. Он считал тогда, что произвел на декана самое безотрадное впечатление. А что это за стипендия Келлога? Кажется, ее присуждают авторам выдающихся дипломных проектов, чтобы дать им возможность попутешествовать.

– Конечно, – продолжал Пирс, – по правилам фонда вы можете ехать куда хотите, но если вы отправитесь очень далеко, то полутора тысяч долларов хватит ненадолго. – Он помолчал, задумчиво глядя в окно. – Летом Рим особенно хорош...

Нэнси Бил поджидала Раффа. Когда он вышел из кабинета, совершенно очумевший, она поцеловала его со словами:

– Я ведь узнала еще вчера вечером и так боялась проболтаться, что чуть не лопнула!

По знакомой винтовой лестнице он поднялся на третий этаж, прошел между длинными рядами чертежных столов и открыл дверь в дипломантскую.

Первое, что он увидел, была круглая озорная физиономия Бинка Нетлтона.

– Эй, Рафф! – заорал тот, увидев его. – А ну-ка, выкладывай! Не такая девушка Нэнси Бил, чтобы потащить человека вниз просто так, ни с того ни с сего. Что случилось? – Рафф ответил не сразу, и Бинк выходил из себя: – Давай же, давай, кривоносый ты ублюдок! Выкладывай!

– Я получил стипендию Келлога, – выговорил наконец Рафф.

Он пробрался к своему столу, и тут Эбби Остин принялся трясти ему руку, а потом за него взялись Винс Коул, и Бинк, и Джимми Ву, и Бетти Лоример, и все остальные, и даже Нед Томсон, проект которого был забракован.

– Куда же ты поедешь, Рафф? – кричал Бинк. – Конечно в Париж, а? Представляю тебя в Париже! Пораспутничаешь всласть – сам Филип Кейн Келлог перевернется в гробу!

– Я думаю, – Эбби смотрел на Раффа с грустью, а может быть, и с гордостью, – я думаю, ты поедешь в Европу, правда?

– Не знаю, Эбби. Прежде всего я поеду в Сэгино.

Во вторник четырнадцатого июня он присоединился к своим однокурсникам, собравшимся на университетском дворе; на нем был традиционный студенческий плащ и шапочка со светло-коричневой кистью (цвет, присвоенный архитекторам). Вокруг них собирались группами студенты с кистями других цветов – зеленого, абрикосового, красного, желтого, – и это пестрое сборище вносило в пасмурное летнее утро атмосферу сдержанного веселья.

Потом они длинной, торжественной процессией продефилировали по зеленой лужайке вокруг Центральной церкви и направились к Вулси-Холлу, где состоялся выпускной акт; оттуда их курс перешел в картинную галерею, и там декан факультета изящных искусств, а также Мэтью Пирс произнесли приветственные речи, объявили имена выпускников, удостоенных отличия, и роздали им дипломы. Так Рафферти Блум, Винс Ко-ул, Эбби Остин и другие стали бакалаврами архитектуры.

Когда все окончилось, Рафф побрел к главному подъезду, выходившему на Хай-стрит, тихо радуясь и испытывая величайшее облегчение.

И все же он ощущал острую, невыразимую печаль. Стоя в одиночестве на ступенях подъезда и глядя сверху вниз на веселую, шумную толпу гордых папаш, мамаш и прочих родственников, он думал: может быть, эта тоска просто вызвана одиночеством, чувством полной отрешенности от всех, отсутствием Джулии, которая доживает последние дни, Морриса Блума, который, конечно, гордился бы сейчас больше всех отцов на свете?..

И когда из толпы, запрудившей тротуар, вдруг появилась Трой Остин, когда она кинулась к нему и, поднявшись ступенькой выше, нежно поцеловала его прямо в ямку на переносице, он был удивлен и тронут тем, что нашелся человек – пусть даже Трой Остин! – который одним только легким прикосновением вырвал его из этого тягостного одиночества...

А потом он увидел приветливо кивающего ему Эбби; Рафф сошел со ступенек, и Эбби представил его своим родителям, приехавшим на один день из Бостона, и дяде, Вернону Остину. Здесь были и Нина с матерью, и Винс Коул с сестрой Рут. Винс был в ударе, и его красивое лицо, его необыкновенное обаяние – все было сосредоточено на миссис Остин, в то время как Нина – хотя и не столь откровенно – целиком посвятила себя мистеру Остину.

Стоя со всеми этими людьми на тротуаре, направляясь вместе с ними в отель завтракать, Рафф, казалось, слился с их кружком, но на самом деле оставался в стороне; сознание одиночества и обособленности охватило его с новой силой, и, сидя за столом, покрытым белой скатертью и украшенным цветами, он вдруг поймал себя на том, что смотрит на сидящую напротив Трой. Он смотрел на нее, словно пытаясь вернуть то мимолетное чувство, которое испытал, когда она подбежала к нему, увидев его одинокую фигуру на каменном островке портика картинной галереи.

Часть II. Каркас.

11

22 июля

Тоунтон, Коннектикут

Дорогой Рафф!

Накануне великого события шлю тебе традиционный прощальный привет холостяка. Все мы до последней минуты надеялись, что ты все-таки приедешь и поможешь нам расправиться с шампанским; впрочем, я отлично понимаю, что это невозможно. Не стану говорить о том, как нас огорчило состояние твоей матери. Вполне с тобой согласен; нет никакого смысла насильно увозить ее на Восток.

Твои планы насчет того, как лучше использовать стипендию Келлога, кажутся мне ужасно заманчивыми. Я уверен, что такой маршрут никому еще не приходил в голову. Нетрудно понять, почему ты исключил Европу: человеку, который три года тянул лямку в армии, она не в новинку.

Введу тебя в курс наших дел: перед тем как окончательно перебраться в Тоунтон, я съездил домой за вещами. Потом еле-еле вырвался оттуда. Папа прямо из себя выходил, пытаясь убедить меня остаться и устроиться у какого-нибудь бостонского архитектора. Видимо, он уже и место присмотрел. Однако я устоял; мать помогла мне уговорить его, хотя ей и самой, конечно, тяжело, что я и Трой вылетели из гнезда.

До чего же нудный город! С каждым годом он становится все хуже, и многие наши знакомые уже поговаривают о том, чтобы перебраться куда-нибудь в Беверли или Конкорд. Старой гвардии приходится туго. К слову сказать, мне кажется, что, поскольку Гропиус окончательно стал во главе гарвардской архитектурной школы, старая гвардия должна с минуты на минуту ждать новых и еще более тяжелых ударов.

Кстати, о делах архитектурных: я хотел бы, чтобы ты серьезно подумал, не осесть ли тебе в Тоунтоне, когда твое паломничество по Соединенным Штатам придет к концу. По-моему, эти края скоро станут своего рода Меккой для так называемых модернистов (уф!) ; видимо, сейчас многие предпочитают работать не в Нью-Йорке, а в провинции. В окрестностях Тоунтона, Нью-Ханаана, Стэмфорда и т. д. – идет большое и интересное строительство. Правда, тут будет много конкурентов, но это, по-моему, даже хорошо. Здесь уже обосновались Марсель Брейер, Филип Джонсон, Элиот Нойз, Тони Шервуд[25] et alias[26].

Чертовски доволен (пока!), что решился переехать сюда. Не помню, говорил ли я тебе, что мой дядюшка Вернон Остин – личность довольно своеобразная. После двадцатилетней весьма доходной практики (этакие «старинные» дома сплошь в колониальном и георгианском духе, да еще школьные здания в пресловутом неоготическом стиле!) он вдруг отрекся от прошлого и ударился в современность! Конечно, растерял всех клиентов. Теперь он решил, что фирма нуждается в «переливании крови». Свежая кровь – это я. Чувствую, что будет нелегко. Впрочем, я не собираюсь браться за дело по-настоящему, пока не вернемся с Нантукета. Конечно, Нине хотелось бы провести медовый месяц в Европе, но поедем мы на Нантукет. У моих родных есть дом на побережье, только я его терпеть не могу – сплошное уродство; кроме того, там будет куча всяких олухов, которые сживут со свету. Поэтому я решил воспользоваться коттеджем в Сайзконсе-те, принадлежащим сыну компаньона моего отца. Проведем там две недели.

Ты, я думаю, слышал, что шафером будет Винс. Конечно, приедет добрая половина моей родни. Я старался устроить все потише и поскромнее, но мать Нины рьяно взялась за дело; моя мать тоже будет огорчена, если я настою на своем.

Винс и Трой так пылают, что жару хватило бы для отопления бостонской публичной библиотеки даже в феврале. Винс с азартом работает у «Гэвина и Мура». Говорит, мы и понятия не имеем, с какими тонкостями, хитросплетениями и ухищрениями приходится сталкиваться в школьном строительстве. Он прямо великолепен, правда? Порой, глядя на него, я начинаю думать, что никогда ничего не добьюсь.

Кстати, не кажется ли тебе, что мы покинули Уэйр-д-Холл миллион лет тому назад? Или это у меня одного такое чувство? Так или иначе дни славы впереди. А завтра в этот час я уже буду женат по всем правилам.

Пожалуйста, держи нас в курсе своей одиссеи. И не забудь, что мы рассчитываем к концу года лицезреть твою мужественную физиономию в наших краях.

Всего лучшего,

Эб.

Адрес (с 24 июля по 8 августа): Сайзконсет, остров Нантукет, Масс.

Р. S. Все твои книги в полной сохранности у Вернона Остина.

«ОСТИН И ОСТИН», архитекторы

Мэйн-стрит, 36

Тоунтон, Коннектикут

29 апреля

Дорогой Рафф!

Надеюсь, что это письмо еще застанет тебя в Орегоне. Ответил бы раньше, но мы были заняты по горло: устраивались в своем новом доме. Все время какие-то задержки: главным образом из-за столярных работ. Пришлось специально фрезеровать все профили для дверей, оконных переплетов и т. д. Винс считает, что с таким же успехом я мог бы применять обычные стандартные детали. Возможно, он и прав. Но мы с Ниной решили сделать все, как полагается. И сделали. Денег ушла уйма. Посылаю тебе несколько фотографий, снятых в конце прошлой недели перед планировкой участка и разбивкой сада. Хочу знать твое мнение (Нину я предупредил, что ты раскритикуешь нас в пух и прах!).

Должен сказать, что постройка этого дома была самым волнующим событием в моей жизни. Несмотря на кучу всяких трудностей и проблем, я испытывал бешеную радость от всей этой эпопеи, начиная с покупки участка, первых эскизов, которые я набрасывал в нантукетских дюнах, выполнения рабочих чертежей и даже спецификаций – и вплоть до рытья котлована под фундамент, установки стропил (ура!) и, наконец, переезда в новый дом.

Тем временем фирма «Остин и Остин» после зимнего застоя вот-вот получит солидный заказ: здание для местного филиала Тринити-банка. Официально еще ничего не оформлено, но к понедельнику мы должны представить свои предложения. Дело довольно верное, поскольку Верн знает решительно всех членов правления, и к тому же много лет. Единственное «но» заключается в том, что он собирается поднести им изрядную пилюлю. Они ведь понятия не имеют о том, что он переменил фронт, и надеются увидеть привычный допотопный гранитный фасад в романском стиле. Фактически Верн сам делает все эскизы. Я сознательно устранился. Ты не можешь себе представить, как это важно для него: ему уже под шестьдесят, и он надеется одним проектом современного банковского здания искупить весь позор своего архитектурного прошлого. Разве это не трогательно?

Твое последнее письмо из Портленда мы читали все вместе (Винс и Трой снова приехали к нам на уик-энд) и решили, что нам за тобой никак не уследить. Мы-то думали, что ты восхищаешься архитектурой и пейзажами Аризоны, а ты в это самое время ухитрился влюбиться в Северную Калифорнию! Говоришь одно, а делаешь наоборот! Ты ведь никогда и слышать не хотел о Западе?! И это тот самый парень, который собирался обосноваться в Уолден-Понд! А как же быть с традициями Новой Англии? Во всяком случае, твой энтузиазм весьма заразителен, и приходится признать, что новые работы Гарриса и Сорри-ано, Стоуна и Беллуски[27] ужасно интересны (не говоря уже обо всем, что происходит в Телизин Вест[28] у Райта).

Все же мы надеемся, что в конце концов ты соскучишься по Востоку; тебя стошнит от Лос-Анджелеса, и ты помчишься назад.

Рад, что матери твоей не стало хуже, и надеюсь, что все останется status quo[29].

Кстати, о status quo: ты спрашивал, не ожидается ли прибавления семейства. Отвечаю – нет. Пока – никаких признаков. Нина считает, что для нас это слишком рано, и она, вероятно, права, хотя я теперь склонен думать, что чем раньше, тем лучше. Почти у всех семейных пар, с которыми нам приходится встречаться, полным-полно детишек (потому-то Винс и считает, что постройка школ – это золотое дно). Действительно, после войны стало появляться все больше патриархальных, многодетных семейств. Ну что ж, дом у меня теперь такой, что поместится целый выводок! Трой по-прежнему подстрекает нас (главным образом Нину) и грозится, что если выйдет замуж, нарожает штук восемь, не меньше. Но ты ведь знаешь Трой!

А вот последние новости о Винсе: примерно через месяц он уезжает путешествовать вместе с Ральфом Гэвином (компаньоном фирмы «Гэвин и Мур»). Видимо, Винс им так понравился, что они решили вытащить его из чертежной и поручить ему обхаживать попечителей школ, чтобы набрать побольше заказов. Долгие годы Гэвин занимался этим сам. Теперь Винсу предстоит у него поучиться.

Пока все. Шлю тебе лучшие пожелания. Нина тоже.

Всегда твой,

Эб.

Р. S. Ради всего святого, кто такая Мэделайн? Если это какая-нибудь твоя новая симпатия – признайся нам во всем. Хотя бы для очистки совести.

«Письмо такое беспечное, – подумал Эбби, опуская конверт в почтовый ящик, – что о подлинных чувствах автора и не догадаешься. Впрочем, все, что касается увлечения проектированием и постройкой дома, – чистая правда».

Эбби, однако, отлично понимал, что и тут его поразительная энергия была в известной степени вынужденной: все-таки это была отдушина. Направляясь по тротуару к тому месту, где Нина с матерью должны были ждать его в машине, он с невольным сожалением подумал о том, что дом – увы! – готов, а заказов нет и заняться нечем.

Только уязвленное самолюбие не позволяло ему признаться самому себе в том, что его семейная жизнь складывается совсем не так, как он ожидал. Это следовало понять уже из замечания Нины после возвращения с Нантукета.

– Ну вот, – сказала она, весело и деловито распаковывая вечером свой чемодан, – с медовым месяцем покончено. Теперь заживем в свое удовольствие.

Он принял тогда эти слова за шутку и только теперь, почти год спустя, начал яснее понимать их значение. Вопрос о детях тоже более или менее выяснился. Эбби хотел иметь детей, но совсем не собирался спешить. Однако, по мере того как он убеждался, что Нина не разделяет его желания, оно становилось все сильнее и настойчивее.

Конечно, пока еще ничего нельзя сказать. Абсолютно ничего. Все может измениться – времени хватит. И ведь в других отношениях Нина – замечательная девушка! Какую энергию она проявила, добиваясь того, чтобы в Тоунтоне и окрестных городках решительно все узнали о появлении нового архитектора. Ее мать, Элен, у себя в агентстве по продаже недвижимости всячески помогала ей в этом. «Таким образом, – думал Эбби, – все уравновешивается».

Таков был Эбби: он всегда стремился к тому, чтобы все в жизни было уравновешено.

Нина сняла замшевые автомобильные перчатки и закурила сигарету от зажигалки, вмонтированной в приборный щиток нового фордовского лимузина (она мечтала о «крайслере», но Эбби заявил, что сойдет и «форд»; в конце концов они поладили на этом лимузине).

– Какой у него усталый вид, – сказала мать Нины, глядя на Эбби, подходившего к машине. – Скажи-ка, детка, ты не слишком утомляешь его?

– Господи, мама! Конечно нет. – Нина глубоко затянулась, раздраженная этим неуместным намеком.

– Ты ведь знаешь, что за народ эти мужчины, – не унималась Элен Уистер.

– Знаю, знаю, – сказала Нина. – Пожалуйста, мама, больше не напоминай ему о пристройке к дому. Он терпеть не может, когда на него наседают.

Элен Уистер вставила сигарету в мундштук с серебряным ободком:

– Мужчины любят, чтобы на них наседали. Слегка. А потом, знаешь что, детка? Это все же лучше, чем позволить им наседать на нас.

– Ну, еще бы!

– Я слишком часто позволяла твоему отцу наседать на меня. Пожалуй, это было с моей стороны величайшей глупостью. Только дай им волю – жизни рада не будешь.

Нина пристально посмотрела на мать, ощущая острую, болезненную жалость к этой женщине, которая в одиночку отстояла свое место в жизни и даже сумела сохранить красоту. Да, красоту, хотя и поблекшую: глаза серые, блестящие, совсем молодые, а на стройной шее не видно сетки морщин, обычно появляющейся у женщин среднего возраста. Если не считать седины в коротко подстриженных завитых волосах да маленьких горьких складок по углам рта, она все еще была привлекательной женщиной: высокая, подтянутая, одетая с несомненным, хотя и провинциальным шиком. Нина всегда гордилась ею. Впрочем, бывали случаи – особенно в присутствии Эбби, – когда мать шокировала ее.

– Открой дверцу, мама. Эбби сядет с твоей стороны.

– Вот и я, – сказал Эбби. Действительно, вид у него усталый. И цвет лица какой-то желтоватый; к тому же эти светлые волосы и тонкий, длинный нос... Словно портрет, написанный пастелью. На нем была белая рубашка с узеньким полосатым галстуком, серые шерстяные брюки и твидовый пиджак – тот самый, который он носил в Нью-Хейвене.

Однако Эбби обошел вокруг машины и взялся за ручку той дверцы, где сидела Нина. Она любила править сама – так приятно вести новую машину! Обычно Эбби охотно уступал ей; в этом отношении он всегда был ужасно мил. Но сейчас не стоило пререкаться. Она придвинулась ближе к матери и освободила водительское место.

Эбби поцеловал Нину и сказал:

– Привет, Элен! Не возражаете, если по пути к Верну я загляну на минутку домой? – Он медленно поехал по Мэйн-стрит к вокзалу, повернул на север, миновав небольшой сквер, где стояла пушка – памятник войны за независимость, – и выбрался на Тоунтон-роуд.

– Наш дом – главное его сокровище, – пошутила Нина. – Я на втором месте.

Элен Уистер рассмеялась.

– Ваш дом вызвал большие дебаты, Эбби. Куда ни придешь, только о нем и слышишь. Кому нравится, кому нет, но обсуждают его решительно все.

– Что нового в мире недвижимых имуществ, Элен? – спросил Эбби.

Элен вздохнула:

– Просто удивляюсь, как я все это выдерживаю. Вы не представляете себе, что это за мышиная возня! А с какими мерзкими типами приходится иметь дело! Помните, я рассказывала вам об этой парочке из Уайт-Плейнз? Я убила на них шесть уик-эндов – и чем все кончилось, как вы думаете? Прямо от меня они пошли к этому мерзкому Уикфорду, – его контора напротив моей – и купили первый же участок, который он им показал.

– Мама! – Нина с трудом сдерживалась. – Пожалуйста, оставь. Кому это интересно? – Она сердито толкнула мать локтем.

– Хорошо тебе говорить, детка: тебе не приходится иметь дело с этими людьми, – ответила Элен.

«Беда с мамой, – подумала Нина. – Всю жизнь чего-то добивается, наседает и уже не может остановиться. Неужели она не видит, как это раздражает Эбби? Если она будет атаковать его со всех сторон сразу, он никогда не согласится на эту пристройку и она не сможет жить вместе с нами».

По мере того как они удалялись от центра города, дома становились все реже и по бокам дороги попадалось все меньше прилизанных газонов; впрочем, фермы, видневшиеся вдали, принадлежали большей частью ньюйоркцам, и на них лежал тот же отпечаток прилизанной нарядности, который так нравился Нине и который вообще свойствен Ферфилдскому округу.

Но больше всего ей нравилось то, что наконец-то она поднялась выше мещански-ограниченного среднего слоя тоунтонских коммерсантов, чьи конторы и дома – второсортные подделки под колониальный стиль – теснятся на городских улицах. Теперь у нее участок в девять акров и ультрамодный, совершенно ослепительный дом. Здесь, за городом, прилично выглядит только вполне современный дом, а если уж колониальный, то непременно подлинный, построенный в XVIII веке.

– Можете себе представить, Эбби... – заговорила ее мать и закашлялась. – Можете себе представить: вчера я чуть-чуть не раздобыла вам клиента. Эта чета из Калифорнии – не то из Сан-Фернандо, не то из Сан-Вернардино, не помню, терпеть не могу такие названия; словом, они приехали с Запада, и я показывала им все, что у меня есть, исчерпала весь список и без всякого успеха. Потому что таких болванов свет не видывал. Ну, и после всей этой возни, после бесчисленных встреч за завтраком они вдруг решили строиться сами, и не найду ли я им участок. Вот тут я и подумала: Эбби! И я рассказала им о вас. – Элен снова закашлялась и сунула сигарету в пепельницу на приборном щитке. – Конечно, это было ни к чему. Они мечтают о «таком доме, знаете, вроде ранчо». Одним словом – кошмар! Ну, и я не решилась направить их к вам. Напрасно, может быть?

– Вот и хорошо, что не решились, – сказал Эбби. – Такие заказы не по моей части. Зачем же я стану отбивать работу у людей, которые в ней нуждаются?

«Честное слово, – думала Нина, – иной раз так и придушила бы его. Он воротит нос от заказов, сплавляет их другим архитекторам, а сам ходит за ней дома по пятам и тушит свет, чтобы сократить расходы на электричество. Или ворчит, что еженедельные счета за продукты разорят его, и поэтому не устраивать ли хотя бы раз в неделю рыбный день? А сам терпеть не может рыбу – если не считать омаров! Впрочем, тут он и рыбу станет есть. Из принципа. Говорит, что уехал из Бостона ради того и ради другого, а сам почти ничего не делает. Правда, одно время – когда около него был Рафф Блум – он как будто бросил эти остиновские штучки». Но, разумеется, такой вариант Нину тоже не устраивал.

Возможно, он и делал какие-то попытки выйти из привычных рамок, но, в общем, отлично мог бы жить у себя в Бостоне на Коммонвелт-авеню. Словом, решила Нина, он болтается где-то между двумя остиновскими крайностями: надутым папашей, с одной стороны, и полоумной сестрой и дядей – с другой. Только архитектура дает ему ощущение, что он освободился от рутины. Архитектура, да еще, может быть, постельные дела. Он это называет «заниматься любовью». Как и все мужчины. Любовь! Какое отвратительное лицемерие! Не любовь, а просто похоть, вот это что! Делать детей – какая гадость!

В свое время она считала нападки матери на мужчин несправедливыми, слишком желчными. Оказывается, мать была права. Ничего удивительного – как подумаешь, каким первостатейным подлецом был отец! Слава богу, хоть своевременно убрался восвояси. Ну, уж она-то не стала бы терпеть, не то что бедная мама, которая мучилась с ним столько лет. Чем больше Нина наблюдала мужчин – этих так называемых стопроцентных американцев, – тем больше убеждалась, что все они от природы тупые, вздорные, надутые и похотливые ублюдки. Все – в той или иной степени. И Эбби такой же.

Хуже всего, ужаснее всего то, что она зависит от Эбби. Но если бы даже она окончила университет и попыталась проникнуть в мир нью-йоркских художественных журналов, все равно ничего бы из этого не вышло и она напрасно обивала бы пороги редакций; в конечном счете она еще больше зависела бы от благосклонности какого-нибудь мужчины, чем теперь, – вот что обидно! Мрачная картина, с какой стороны ни смотри.

Нет, не всегда мрачная. Вот, например, сейчас: сидя в машине рядом с Эбби, она подъезжает по мягко изогнутой асфальтированной дорожке к пригорку, на котором в лучах вечернего, еще яркого солнца сверкает новый, ослепительно белый, нарядный дом. Нет, он совсем не мрачен, этот дом, выстроенный по проекту Эбби (где воплотились и его преклонение перед Мисом ван дер роэ и ненависть к традициям Коммонвелт-авеню и бостонского высшего общества). Если Нине и случалось порой испытывать приступы любви к Эбби, то это бывало только тогда, когда она глядела на свой новый дом.

Дом представлял собой длинный, сплошь одетый в стекло прямоугольник, симметрично разделенный выступающими стальными колоннами на пять секций. Именно пять. Абсолютно просто, но – как хорошо понимала Нина – это была смелая, ко многому обязывающая простота. Огромную (пятьдесят футов на двадцать два) площадь занимали гостиная, столовая и кухня. Кроме того, в доме была большая спальня с ванной и гардеробной и две комнаты поменьше, которые Нина именовала «апартаментами для гостей», а Эбби предпочитал называть «помещением для будущего потомства». Из гостиной можно было выйти на обширную террасу, которая тянулась вдоль задней, юго-восточной стены дома; отсюда открывался вид на полого спускающийся зеленый луг...

Нет, это совсем не мрачно. Это резиденция мистера и миссис Эббот III («... Здесь живет Нина Остин – знаете, до замужества ее фамилия была Уистер, – так вот, это она живет здесь...»).

За обедом Верн Остин, дядя Эбби, то и дело посматривал на Нину, и Эбби подметил тоскливое выражение в глазах старого джентльмена. Верн был покорен красотой Нины; он вообще поклонялся красоте в любых ее проявлениях. Вся обстановка этого старинного дома свидетельствовала о превосходном вкусе хозяина. Присутствие Нины оживляло его: при ней он говорил больше и с большим жаром, чем обычно.

Он сидел во главе овального стола времен королевы Анны; свечи в двух массивных серебряных канделябрах бросали теплые отблески на его лицо, и оно казалось совсем молодым. Эбби вдруг поймал себя на том, что наблюдает за дядей с каким-то болезненным интересом и старается представить себе, как будет выглядеть он сам лет через тридцать; видимо, он будет очень похож на Верна, куда больше, чем на отца. До чего же это странно – видеть себя шестидесятилетним стариком.

У Верна был типичный остиновский нос, тонкий, длинный, с небольшой горбинкой, резко выступавший на узком лице. Только щеки чуть-чуть обвисли да косматые брови над живыми голубыми глазами совсем побелели. В его высокой фигуре было что-то аскетическое: чувствовалось, что перед вами человек, который всегда умел обуздывать свои желания. Он был родом из Бостона, но, окончив Гарвард, уехал в Париж и поступил в «Ecole des Beaux Arts»[30]. Жизнь богемы пришлась ему по вкусу, и он твердо решил до конца жизни не возвращаться в Бостон. Он уехал в Нью-Йорк, где можно было жить свободнее, чем в провинции; впрочем, насколько знал Эбби, он никогда не пользовался преимуществами, которые давала эта свобода.

Верн остался холостяком, изысканным и вполне удовлетворенным своей участью. К тому времени, когда его архитектурная карьера достигла вершины, жизнь в большом городе стала утомлять его. В 1927 году он приобрел старинный дом в Тоунтоне, построенный в 1771 году Джонатаном Остином – представителем другой ветви обширного клана Остинов. В Тоунтоне Верн заново создал себе практику (и весьма доходную), о чем свидетельствуют тоунтонская городская библиотека, банки, ратуша и многочисленные загородные виллы.

Он так и остался бы одним из последних представителей вымирающего поколения, смотревшего на архитектуру как на благородное, поистине джентльменское занятие, но на закате дней вдруг отказался от прежних взглядов, пожертвовал своей практикой и пустился в новые для него сферы современного зодчества.

Это было так неожиданно и странно, как если бы кто-нибудь из старых мастеров – скажем, Стэнфорд Уайт – в 1900 году вдруг отказался от традиций Ренессанса и бросился в объятия Адлера[31] или Салливена.

– Трагедия моей жизни, – сказал Верн Нине, – заключается в том, что я всегда опаздывал. Всегда и во всем. – Но это было сказано весело, без тени жалости к себе.

– Какая чепуха, Верн! – ответила Нина. – По-моему, не успели вы отказаться от прежних взглядов, как стали молодеть день ото дня. Правда, Эбби?

Эбби кивнул. Он заметил, что Элен Уистер поспешно закурила, явно горя желанием вступить в разговор.

– Можно вам кое-что сказать, Верн? – Она кашлянула, и дымок сигареты окутал ее лицо. – Я вас видела только один раз (то есть близко видела, вы понимаете) много лет назад на собрании в ратуше, когда разыгрывалась вся эта мерзкая история с разделением города на зоны. Помните? Я до сих пор считаю, что только ваша речь как-то поколебала старожилов. – Она улыбнулась и стряхнула пепел. – Так вот, я хотела сказать, что вы с тех пор совершенно не изменились. Во всяком случае, на мой взгляд.

– Элен, – сказал Верн, – вы должны приходить ко мне почаще. – Он подождал, пока старая экономка, миссис Кэзи, собрала тарелки и поставила перед ним чашу для полоскания рук. – В сущности, – продолжал он, – мне давно уже пора расстаться с этой берлогой. Я непрерывно твержу себе это. А тем временем приезжает в Тоунтон мой племянник и не долго думая строит себе за один год как раз такой дом, какой должен был построить я. Видите, я и тут опоздал. Эбби, ты единственный Остин, живущий в красивом и комфортабельном доме. У остальных, не исключая и меня, не дома, а какие-то музейные реликвии. – Он отодвинул чашу. – Как ни странно, я до нелепости привязан к этому логову. – И Верн любовно посмотрел на огромный, благородных пропорций камин, отделанный тесаным камнем и изразцами. Потом снова повернулся к Нине.

– Знаете, Нина, ведь я после каждой поездки по Тоунтону или Вестчестеру возвращаюсь совершенно больной. Как погляжу на свои уродливые творения – страшно делается!

Никто, кроме Эбби, не знал, что в последние годы Верн Остин фактически проживает свои сбережения, что, объявив войну романтическому прошлому, он отказался от множества заказов своих прежних клиентов. И что теперь, когда ему стукнуло шестьдесят, он рискует уже не только профессиональной репутацией.

Вот почему Эбби остро чувствовал свою ответственность за дела фирмы «Остин и Остин». Верн так рассчитывает на него, так надеется на магический эффект этого «переливания крови»! Теперь перед Эбби действительно стоит двойная задача: создать репутацию себе и восстановить репутацию дяди. Зря Рафф Блум ворчит, что, мол, легко ему, Эбби, идти по укатанной дорожке! И зря Винс Коул повторяет, что весьма приятно так сразу получить тепленькое местечко в солидном и налаженном деле!

– ... Вот именно, уродливые творения, – продолжал Верн. – Иначе и не назовешь все эти тюдоровские особняки, банки в романском стиле и многотысячные виллы с коровами, с овцами, с голубятнями, которые я проектировал для биржевых дельцов во времена моей уоллстритской идиллии (так я теперь называю этот период своей жизни)... Просто не понимаю, что на нас тогда нашло, о чем мы думали? И что хотели. создать: символы каких несуществующих ценностей? – Он умолк и поднял крышку серебряной шкатулки для сигарет. – Я отлично знаю, что, когда я умру, небеса, в которые верят конгрегационалисты, для меня не откроются. В землю обетованную для архитекторов – если даже таковая существует – мне тоже не попасть... – Он вдруг повернулся к дверям кухни: – Миссис Кэзи!.. – И, когда экономка вошла, спросил: – Миссис Кэзи, вы опять утащили у меня сигареты?

Она ответила хладнокровно и даже наставительно:

– Вы уже выкурили свою дневную норму, мистер Остин. Еще до обеда.

Верн захлопнул крышку шкатулки.

– Да, – сказал он. – Совершенно верно. Выкурил.

Они пили кофе в гостиной, а потом, когда Эбби и Верн заперлись в кабинете, чтобы в последний раз просмотреть эскизы будущего здания Тринити-банка, Нина с матерью перешли в гостиную – комнату с выбеленными стенами, украшенными оливковым орнаментом (подлинная старинная роспись, как уверял Верн), огромным камином из грубо обтесанных камней и полом из широких дубовых досок. Миссис Уистер уселась на софу, и Нина заметила, что одна из ручек совсем протерлась с краю. Элен оглядывала комнату.

– Итак, я в этом доме. Забавно, правда? – Она вставила сигарету в мундштук из слоновой кости и продолжала, понизив голос: – Между нами говоря, детка, ну, где это видано – подавать такие бараньи котлеты? Совсем тощие, мягко выражаясь. Я могла бы расправиться еще с двумя по меньшей мере. Пришлось съесть лишнюю булочку, чтобы не умереть с голоду. Не понимаю, как это Верн еще ухитряется таскать ноги при такой диете. – Она улыбнулась. – Он просто глаз с тебя не сводил, ты заметила?

Нина села в глубокое чиппендейлское[32] кресло напротив:

– Ах, мама, в конце концов, ведь Эбби...

– При чем тут Эбби? Я говорю о Верне. Так и ел тебя глазами, правда?

– Но ведь он старик, мама.

– Разумеется. В том-то и дело.

Нина судорожно глотнула.

– Гадость какая!

– Что гадость, детка?

– Даже думать так о Верне.

– Я только хотела сказать, что, по-моему, ты напрасно теряешь время, милочка. От Эбби ничего не добьешься. Он и пальцем не пошевелит, чтобы сделать эту пристройку. Возьмись-ка лучше за Верна. Он, конечно, чудак, и джентльмен с ног до головы, и все такое, но я могу об заклад побиться, что он будет на твоей стороне... Я ведь вижу: стоит тебе улыбнуться и показать свои ямочки, как он просто тает. Если ты дашь ему понять, как ты мечтаешь об этой пристройке, он уломает Эбби, вот увидишь.

– Едва ли он чувствителен к таким вещам, – сказала Нина.

– Чувствителен. Все они чувствительны.

Что тут можно возразить? Ведь мама, в сущности, права. Конечно, Верн вполне может стать их союзником. Но когда такие вещи говорят вслух – звучит довольно противно. Напрасно мама так откровенно выкладывает ей все это.

– Мама, – сказала она, встав с кресла и подойдя к софе. – По-моему, я и сама могу разобраться в своих делах...

– Разумеется, детка, что за вопрос!..

– Тогда, пожалуйста, не нужно... – Нина села рядом с матерью. – Ну, зачем ты все время плетешь какие-то интриги?

Миссис Уистер, опустив глаза, вертела в руке костяной мундштук. Она была оскорблена в своих лучших чувствах.

– Ах, мама, пожалуйста, без трагедий. Я совсем не то хотела сказать.

Миссис Уистер заморгала и сбросила пепел в оловянную чашу, которая стояла на кофейном столике вместо пепельницы.

– Иногда мне хочется, чтобы ты посидела у меня в конторе и поглядела, каково приходится сорокапятилетней женщине, которая вынуждена сама зарабатывать на жизнь...

– Понимаю... Но теперь уже недолго ждать. Я все устрою. Просто Эбби только что истратил кучу денег на дом, а ты ведь знаешь Эбби. Сейчас ничего нельзя сделать. Я пыталась. Ты ведь знаешь.

– Конечно, знаю. Я и не жалуюсь. Просто иной раз я чувствую, что сыта по горло. До чего мерзкое занятие это комиссионерство!

Опасаясь, что Элен по обыкновению примется ныть, Нина весело сказала:

– Как по-твоему, мама, я хотела бы устроить большой прием. Новоселье или что-нибудь в этом роде.

– О, – сразу откликнулась миссис Уистер, – вот было бы замечательно. Я и сама собиралась предложить это, но, да будет тебе известно, я стараюсь не вмешиваться в ваши дела. – Она помолчала и, не дождавшись ответа, повторила: – Что ж, мысль прекрасная.

– Отлично, – сказала Нина. – По совести говоря, мне кажется, что если я сама не возьмусь за дело, Эбби вообще никогда не найдет клиентов. Он совсем не умеет подать себя; ему страшно оказаться на виду, в центре внимания. А уж я-то знаю: если он не начнет по-настоящему заниматься архитектурой, то станет невыносим. Стоит ему заподозрить, что кто-то может подумать, будто он вполне обеспечен и не нуждается в заказах, как он на полдня впадает в меланхолию.

– Я бы просто назначила день, – сказала миссис Уистер.

Нина кивнула. Она снова уселась в чиппендейлское кресло и закинула ногу на ногу, любуясь новыми лакированными туфельками, купленными в Уайт-Плейнз у «Лорда и Тэйлора». Она думала о Билле Ньюкоме и его жене Бетси. Билл три года назад окончил Принстон; Бетси, год спустя, – колледж Сары Лоуренс. А что толку? Двое детей, и вечная погоня за клиентами.

– Не хочу жить, как Ньюкомы, – сказала она.

– Ну, вы ведь люди совсем другого круга, милочка.

– Я говорю о том, как Бетси Ньюком бегает на решительно все сборища в городе и как она вечно трется среди людей и зазывает всех к себе на коктейли, хотя я знаю, что это им не по средствам...

– Что ж, ей волей-неволей приходится так поступать, – сказала миссис Уистер, – тогда как тебе...

– И мне придется, вот что хуже всего. Это совершенно бессмысленно, но я знаю – если я не возьмусь за это, Эбби очень быстро решит, что он неудачник, и тогда хоть из дому беги. Он урежет бюджет, и нам придется дрожать над каждым центом. Как Ньюкомам.

Мать кивнула:

– Назначь день, детка.

Около полуночи они вернулись домой. Такие прыжки из подлинного восемнадцатого века в столь же подлинный двадцатый порою даже пугали Нину.

Она подошла босиком к стеклянной стене спальни и взялась за шнур, чтобы задернуть штору. Эбби вышел из ванной в пижаме и сказал:

– Пусть будет пока открыто, дорогая.

– Ты ведь говорил, что устал как собака, – возразила она, повторяя слова, которые он сказал, выходя из дома Верна.

– Да, конечно... То есть был. – Эбби стоял совсем близко, и она почувствовала, как его рука обвилась вокруг нее. – Посмотри только, какая ночь!

Она посмотрела, и ночь с ее резкими силуэтами на фоне серебристого, ультраромантического сияния вызвала в ней приступ ненависти.

– Удачно расположен дом, правда? – сказал Эбби, прижимая ее к себе. – Лежишь в постели, а прямо перед тобой сверкают звезды.

– Остин, – она ловко высвободилась и отошла от него, – ты прямо поэт.

– А ты красавица, – ответил он, продолжая стоять у окна; его голова со светлыми, как и у нее, волосами, казалось, была окружена призрачным золотистым ореолом. – Даже в этой пижаме, – добавил он.

Теперь скорее в постель, зевнуть и сделать вид, что засыпаешь.

– А куда девались ночные рубашки, которые ты надевала тогда на Нантукете? – спросил он, идя вслед за ней к кровати.

О боже, нашел время для вопросов! Чего доброго, сейчас начнет выяснять отношения. Умереть можно!

– Нина... – Она уже лежала, и он сел на край постели рядом с нею.

– М-м-м... – (Как будто она засыпает.)

– Можно, я скажу тебе кое-что? – Эбби нащупал ее руку. – Ты перестала надевать эти рубашки, и я стал думать...

– О чем?

– О том, что ты сказала, – помнишь, в прошлом году, когда мы вернулись с Нантукета? – насчет нашего медового месяца: «Вот он и прошел, теперь заживем в свое удовольствие».

– Я так сказала? – спросила Нина.

– Именно так, – подтвердил Эбби. – Но это не все. Я еще хотел поговорить о твоем отношении ко мне. Оно пугает меня, Нина. Что случилось? Неужели ты так понимаешь замужество: медовый месяц сам по себе, а все остальное – само по себе? – Отвернувшись, Эбби смотрел в окно на феерическую ночь. – Я думал об этом сегодня в конторе и вечером у Верна... Понимаешь, он поддразнивал меня, говорил, что у меня круги под глазами... Видимо, он думает, что ты мне по ночам и передышки не даешь. А в конторе, если у меня побаливает голова, он улыбается и подмигивает... Ты понимаешь, о чем я говорю? – Эбби снова повернулся к Нине. – Даже подумать страшно, к чему мы идем... Об этом нелегко говорить... – Он поколебался: – Послушай, Нина, если что-нибудь не в порядке, почему ты мне не скажешь?

– Что же может быть не в порядке? – пробормотала Нина притворно сонным голосом.

– Я подумал, не обратиться ли тебе к врачу, – осторожно заметил Эбби.

– К врачу?

– А почему бы нет? Ведь это не совсем нормально... ну вот, твое отношение и то, как ты... – Эбби запнулся. – Может быть, это просто небольшое недомогание, которое...

Нина вспыхнула.

– Эбби, пожалуйста, не говори гадостей! Зачем мне идти к врачу? – Она подавила желание вскочить и выбежать из комнаты. – Что я ему скажу? – Она искала оружие для нападения: – Впрочем, конечно, – она улыбнулась, отлично понимая, как неуместна эта улыбка, – конечно, я могу сказать, что вышла замуж за бесстыдника, который замучил меня своими приставаниями!.. – Она запнулась. Не следовало этого говорить. Очень неудачно получилось.

– Брось, Нина. Я не дотрагивался до тебя уже...

– Ах, Эбби... – перебила она, не желая даже слышать об этом.

– Нет, ты мне ответь: разве не так?

– Неужели не нашлось другого времени ворошить все это? Почему ты не говоришь сразу, а даешь своему неудовольствию накопиться и потом швыряешь его мне в лицо, как будто я одна во всем виновата?

– Нина! – Больше он ничего не сказал, и хотя его голос звучал, как всегда, сдержанно, она сразу поняла, что он вне себя. – Нина, прекрати сейчас же! И не виляй! Если не хочешь сказать правду – тогда лучше помолчи! – Он встал и подошел к окну. – Давай забудем об этом. – Взял сигарету из коробочки, стоявшей на комоде. – Не могу слышать, как ты лжешь. Предпочитаю выбросить все это из головы и не ввязываться в очередную бестолковую ссору. – Он положил сигарету, так и не закурив, твердым шагом подошел к кровати, откинул простыню и лег, храня упрямое, непреклонное молчание.

«Вот, – думала Нина, – это уже вторая серьезная ссора между нами, новый вариант, куда более откровенный». Она долго лежала в нерешительности, разрываясь между страхом и бешенством. «Ах, как права мама, как права!»

Подумав о матери, она вдруг поняла с полной ясностью, что из этого тупика возможен только один выход, хотя бы временный.

– Эбби...

Ответа не было. Она повернулась к неподвижной немой фигуре под простыней.

– Эбби!.. – повторила она мягче и словно против воли. – Эбби, я так взвинчена сегодня вечером, потому что... Ну, словом, я ужасно расстроена из-за мамы... Это совсем выбило меня из колеи, я прямо сама не своя...

Эбби пошевелился:

– Из-за мамы?

– Да. У меня мучительное чувство вины перед ней, Эбби.

Он почти тотчас же перевернулся на спину, и она, не теряя времени, положила ему руку на плечо.

– Дело в том... Словом, я ведь знаю, что у нее неблагополучно со здоровьем, хоть она и скрывает это. И знаю, как ей трудно при ее артрите подниматься по этой бесконечной лестнице к себе домой, и сколько сил она тратит на свою контору...

– Что ж, контора процветает, – заметил Эбби.

– Мама старается создать такое впечатление. Но я-то знаю, каково ей приходится. Это просто убивает меня...

– Это совсем не убивало тебя, когда мы были на Нантукете.

– Тогда все было иначе. Я была далеко... А теперь, когда я дома... Ах, Эбби, я даже сна лишилась – так я расстроена...

– Почему же ты мне раньше не сказала, Нина?

– Мне неприятно снова напоминать тебе об этом, Эбби. Особенно теперь, когда у тебя и без того много забот.

– Но если бы ты сказала мне... Зачем было скрытничать и придумывать всякие нелепые отговорки?

– Как же я могла сказать? – Теперь можно перейти на обиженный тон. – Думаешь, мне приятно приставать к тебе со своими огорчениями? Помнишь, я как-то предложила пристроить к нашему дому отдельное крыло или флигель, чтобы не волноваться больше за маму? Так ведь ты мне чуть голову не откусил!

Эбби снова пошевелился. Потом сел.

– Мне очень жаль, Нина, но...

– Я поклялась тогда, что больше не стану напоминать тебе об этом. И не стала бы. – Нина была страшно довольна: она не только сумела правдоподобно объяснить свое поведение, но и заставила его защищаться.

– Нина... – уже куда мягче.

– Что?

– Мне очень жаль, что так получилось...

– Правда? – Она помедлила, торжествуя победу. Затем села и, словно подчиняясь непреодолимому импульсу, обняла его.

– Если бы ты сказала мне раньше... – Слова, в которых слышалось раскаяние, звучали приглушенно, где-то у ее плеча.

Она не ответила; в этом не было надобности.

– Нина, дорогая... – Руки Эбби пробрались под куртку ее пижамы. – Нина... – Да, несомненно, его голос дрогнул. – Я не допущу, чтобы ты так волновалась из-за этого... Не нужно... Мы что-нибудь придумаем, – задыхаясь, шептал он.

И тут она поняла – с каким опозданием! – что эта минута сулит ей такой успех, какого не принесли бы ни ее собственные хитрости и уловки, ни намеки или интриги матери. Потому что, отодвинувшись от Эбби и неохотно стаскивая с себя пижаму, она увидела в ярком свете луны его лицо, увидела, как он со свойственной ему сдержанностью старается скрыть физическую муку желания.

Она поняла и еще кое-что: страдание на лице Эбби, когда она вырвалась из его объятий, доставило ей острое наслаждение. Она испытала жгучее, ослепительное счастье... Но почему, почему?.. Не потому ли, что она уже видела однажды такое же, в точности такое же выражение страдания? Но то были другие глаза, то был не Эбби...

И призрачное видение, сознательно скрытое, погребённое давным-давно в тайниках памяти, вдруг всплыло и явилось перед нею, яркое, почти осязаемое...

В тот июльский день в Маунт-Киско стояла такая удушливая жара, а тринадцатилетняя Нина с золотистой челкой, в кораллового цвета штанишках и тенниске так старалась выглядеть свежей и очаровательной, что... Да разве кто-нибудь в целом свете понимает, как важно для девочки, которая влюблена по уши, быть свежей и хорошенькой! Ведь она просто сгорает от любви. Да, да, влюблена, влюблена, и не в какого-нибудь мальчишку, не в первого встречного, а в Раша Дэниелсона, отец которого, корреспондент журнала «Лайф», уехал в Европу и теперь пишет о войне между Россией и Финляндией. А сам Раш – лучший ученик в классе и собирается поступить в Прин-стон.

И это, если хотите знать, головоломная задача – выглядеть свежей и привлекательной в такую невыносимую жару, когда на верхней губе все время выступает испарина и страшно даже посмотреть в зеркало – а вдруг тоненькая тенниска потемнела под мышками от пота?!

Но раз уж мама уехала в Нью-Йорк за покупками, а папа у себя в конторе, а они с Рашем как раз проходят мимо ее дома, почему бы не зайти, выпить бутылочку кока-колы или еще чего-нибудь, поставить несколько пластинок и даже потанцевать в гостиной? Там так уютно и прохладно – веранда чудно защищает гостиную от солнца. Словом, Нина как бы между прочим пригласила Раша зайти, и, когда он сказал «о'кэй», сердце у нее чуть не выпрыгнуло из груди.

А когда они поднимались по лестнице, он еще вдобавок подал ей руку, и они вместе вошли в затененную гостиную, оклеенную пестренькими бело-зелеными обоями, и там, на бежевом диване...

Раш так резко выдернул руку, словно его кто-то ударил, и только тогда Нина вдруг заметила, что происходит прямо перед ней: она увидела лицо отца, искаженное мукой, и как он испугался, и здесь же, на диване – на том самом месте, где он сидел по вечерам с мамой, – нечто странное, Ужасное: чужая женщина в каком-то красном бумажном Платье, измятом и растерзанном на груди. Она обнимала отца – да, ее, Нининого, папу, только лицо у него было набрякшее, страшное, отвратительное, а женщина была моложе и, может быть, даже красивее, чем мама, и все старалась привести в порядок свое красное платье.

Раша и след простыл, слышно было, как он сбегает по ступенькам крыльца. И сама Нина, бледная, в холодном поту, чувствуя подступающую тошноту, побежала куда глаза глядят и забилась в гараж позади дома, и там было еще жарче, чем всюду, и стояли багрово-черные лужи пролитого масла, и ее тошнило все сильнее, словно она отравилась, и, казалось, этому конца не будет, точно так же, как не будет конца отвратительной муке, которую она увидела на отцовском лице...

– Нина... – Эбби пытался удержать ее, но она выскользнула из его рук, вскочила и убежала в ванную, оставив его в постели со всеми его муками и этой идиотской одышкой. Подождет.

Она отлично понимала, что ему это неприятно. Но ведь он сейчас не думает о том, что от этого рождаются дети. Придется ей позаботиться самой. Конечно, не думает: она убедилась в этом, как только вернулась из ванной и подошла к низкой широкой кровати; он думает только о ней, думает о той минуте, когда его протянутые дрожащие руки коснутся ее испещренной лунными бликами наготы.

Так оно и есть. И Нина стерпела остальное, памятуя о своем великом и запоздалом открытии, что у нее есть оружие куда более грозное, чем она предполагала. Неужто всем мужчинам можно причинять такие муки? – размышляла она.

«ОСТИН И ОСТИН», архитекторы

36 Мэйн-стрит

Тоунтон, Коннектикут

6 мая

Дорогой Рафф!

Видимо, наши письма разошлись в пути; к счастью, мое, адресованное в Портленд, тебе переслали. Это письмо я пошлю в Сан-Франциско, но пока оно дойдет – тебя, надо думать, и след простынет. Ты настоящий чемпион бродячих архитекторов.

Судя по тому, как ты отзываешься о зданиях, которые увидел, и о людях, с которыми познакомился, ты полон энтузиазма по поводу Великого Перелома. Тогда ты должен считать, что я стою на неверном пути. Представь же себе, как я был удивлен твоей рецензией на снимки нашего дома. Я уже почти слышал, как ты ворчишь: «Никакой это не Глассвилл, а самый настоящий Гадвилл!» Поэтому твои слова: «Чудесный, строгий, красивый дом. Неужели в нем будут жить люди?» – показались мне наивысшей похвалой. Вот уж не ожидал от тебя такого отзыва! Конечно, в самом проекте уйма ляпсусов: например, почти нет кладовых. Даже для нас двоих мало. Что ж, на ошибках учатся. Постараюсь избежать таких промахов, когда буду строить следующий дом (если только доведется еще что-нибудь строить). Первая страстная поклонница моего таланта – это мать Нины. Кстати, она, вероятно, будет моим следующим клиентом. Я подумываю выстроить для нее домик – совсем маленький. Собственно говоря, просто пристройку.

Раньше чем перейти к делам архитектурным, хочу спросить: собираешься ли ты вернуться в наши края к 22 мая? Дело в том, что мы, кажется, устраиваем грандиозное новоселье. Нина задумала какой-то неописуемо фешенебельный бал. Она считает, что это один из способов привлечения клиентов (ничему подобному нас в Уэйр-д-Холле не обучали, правда?). Словом, ты постарайся приехать. Конечно, будет Винс, и мы славно поболтаем – совсем как в былые времена.

Дядюшка представил банку свои чертежи и пребывает в ужасном волнении. Дело уже шло на лад, но строительному комитету банка что-то не понравилось, и Верн призвал на помощь меня. Я предложил кое-какие изменения, но комитет все еще недоволен. Верн вне себя. Им, изволите ли видеть, нужно здание, которое повысит их деловой престиж! Словом, этакий Храм Золотого Тельца. Винс завтра будет в наших краях, и я попробую поэксплуатировать его. Верн совсем падет духом, если это дело сорвется. Не говоря уже о деньгах.

Насчет Сан-Франциско – очень интересно. Новость прелюбопытная! Джимми Ву в компании с таким человеком, как Эрик Мендельсон! Может получиться замечательная фирма. Кстати: не помню, писал ли я тебе, что Бинк Нетлтон вернулся на Север? Поехал было домой в Алабаму, но не выдержал и удрал. Говорит, слишком там много южан. Теперь он в Нью-Йорке, а ты ведь помнишь, как Эйлин, его жена, ненавидит наши края. Только Бинк уперся – с места не сдвинешь. Винс пытается устроить его к «Гэвину и Муру»; по-моему, это очень мило с его стороны.

Наши столы по-прежнему пустуют. Если ты полагаешь, что фирма «Остин и Остин» завалена заказами, то разреши тебе сообщить, что это не совсем так. Неужели есть архитекторы, которым удается начать свою карьеру? Мистика, да и только! Итак, сидим в луже. И прочно.

Поговорим о вещах более веселых: Трой просит заверить тебя в ее «любви, нежности и прочих пылких чувствах». Конечно, она превесело проводит время в Нью-Йорке (уверен, что ты будешь в восторге). Она очень увлекается своей работой в картинной галерее на Пятьдесят первой улице. Кроме того, она что-то такое делает в Союзе демократических женщин и в целой дюжине других «жизненно важных» организаций. Уверяет, что ни в коем случае не выйдет замуж за Винса. Винс уверяет, что непременно выйдет. По-моему, это было бы ошибкой для обоих.

А вот еще новости: традиционный студенческий бал в этом году провалился с треском. Видимо, из-за отсутствия Блума – некому было ораторствовать спьяна. Кроме того, университет наконец решил пересыпать мрачный Уэйр-д-Холл нафталином, и Луис Кан[33] уже разработал проект нового здания архитектурного факультета.

Ну, как будто все. Напиши сразу по адресу конторы, приедешь ли на новоселье. Если нет, все равно напиши. Самые лучшие пожелания от меня и Нины.

Всегда твой

Эб.

12

К концу недели атмосфера тревоги в конторе «Остин и Остин» сгустилась до крайности: никак не удавалось найти способ удовлетворить строительный комитет правления Тринити-банка.

Растущее волнение Верна постепенно передавалось и Эбби, который боялся даже думать о том, что станет с дядей, если проект будет отклонен и заказ передадут другому архитектору. Верну впервые представился случай открыто примкнуть к современному направлению в архитектуре и отречься, таким образом, от своего эклектического прошлого. А Эбби был кровно заинтересован в этом заказе потому, что он внес много серьезных изменений в общий план и конструкцию здания. И поскольку другой работы у него не было, проект банка стал как бы началом его собственной карьеры, а ожидаемый (и к тому же весьма крупный) гонорар он, в отличие от дяди, рассматривал как реальный символ своей независимости.

Вот почему он так обрадовался, когда Винс Коул предложил заехать в Тоунтон по пути из Гринвича в Хартфорд и взглянуть на проект, так сказать, со стороны.

В одиннадцать утра Эбби встретил его на вокзале и повез в контору на маленьком сером «виллисе» (фордов-ский лимузин был в распоряжении Нины).

– Обрисуй мне в двух словах общую ситуацию, – сказал Винс, полагаясь на свою способность схватывать суть дела прямо на слух.

Эбби стал рассказывать; Винс слушал молча и кивал. Он рассеянно достал сигареты (теперь он признавал только «Парламентские»), закурил и, немного оживившись, повернулся к Эбби.

– Похоже, я не дал тебе выспаться, а?

Эбби свернул на Мэйн-стрит.

– Вид у тебя такой, словно вы с Ниной решили поставить рекорд в постели, – добавил Винс.

Эбби ответил улыбкой, которая должна была казаться веселой или по крайней мере загадочной, но получилась просто вымученной. «Ах, если бы Винс был прав!» – грустно думал он. Конечно, будь у него уйма работы, столько заказов, чтобы они поглотили всю его энергию без остатка, как было во время постройки дома, он, пожалуй, примирился бы с семейными неурядицами; во всяком случае, он терпеливо ожидал бы, когда у Нины пройдет это состояние, которое, как он теперь думал, было своего рода психологическим протестом против сексуальной жизни. А может быть, это просто холодность (до чего же неприятное слово!), которая усиливается всякий раз, когда она чем-нибудь расстроена, или озабочена, или?..

Если дело с банком наладится, ему сразу станет легче, он почувствует себя увереннее, и это благотворно повлияет на Нину. Его работа, его успех – все это страшно важно Для нее.

Но самое главное так и остается неясным. Если вообще тут возможна ясность. Вновь и вновь он задавал себе все тот же вопрос: возможно ли, чтобы такая прелестная Девушка, как Нина, девушка с идеально женственным телом, была равнодушна к физической любви – самой основе жизни? Сколько раз он допытывался у нее – может быть, это его вина, может быть, он сам чем-нибудь охлаждает ее? Но она всегда отрицала это.

А вдруг он противен Нине? Вдруг ей только сперва показалось, что она любит его? Или она погналась за материальным благополучием? Но тогда зачем ей он, именно он? Такой девушке, конечно, ничего бы не стоило выйти замуж в Нью-Хейвене за кого угодно. Тем не менее она выбрала его. И странная беспомощность, с которой она льнула к нему и искала у него защиты, внушала ему уверенность, что в глубине души она его любит.

Думая обо всем этом, Эбби испытывал невыразимую нежность и влечение к ней; он видел ее и сейчас такой, какой оставил сегодня утром в постели, спящей в отделанной кружевами ночной сорочке (она опять стала надевать их), обнаженная рука лежит поверх простыни, пальцы полусогнуты, как у ребенка, грудь тихо вздымается и опускается, белоснежная наволочка оттеняет волосы...

– Берегись! – крикнул Винс.

Эбби инстинктивно рванул руль влево и каким-то чудом избежал столкновения с крытым грузовиком, стоявшим наискосок у обочины.

– Прости, – пробормотал он.

Контора «Остин и Остин» на втором этаже небольшого кирпичного дома состояла из маленькой приемной с голыми стенами (Верн убрал все фотографии своих прежних работ) и коридора с верхним светом, откуда вели двери направо, в кабинеты Верна и Эбби, и налево – в комнату для совещаний, через которую можно было пройти в светлую чертежную. Там стояло восемь чертежных столов; ни один из них не был занят.

В клетушке, которая служила Эбби кабинетом, Верн, Эбби и Винс, все без пиджаков, стояли перед чертежной доской с эскизами будущего здания Тринити-банка.

– Можно мне снова посмотреть фасад? – спросил Винс, и Эбби взял со стола кальку. Он приколол ее поверх плана здания: благодаря прозрачности бумаги теперь можно было сравнивать оба чертежа.

Пока Винс рассматривал чертежи, Эбби заметил, что он слегка пополнел; вьющиеся каштановые волосы были подстрижены короче, чем раньше, и это придавало его классическому профилю какую-то сухость, смягчавшуюся только блеском черных глаз. Пожалуй, Эбби впервые увидел Винса в обличье делового человека.

Винс откинул верхний лист и вновь начал изучать план здания, где на площади семьдесят на девяносто четыре фута были размещены открытые кабины кассиров, отделенное барьером пространство для служащих и клиентуры, ипотечный отдел, две небольшие комнаты для совещаний и внутренняя лестница, которая вела вниз, в полуподвал, к сейфам, и вверх, на второй этаж, занятый общей комнатой для сотрудников, залом совещаний и уборными.

– Не могу найти ни единого квадратного фута лишней площади, – пожаловался Верн Остин. – А ведь сквозь эту огромную стеклянную стену видно решительно все. Просто ума не приложу, как разгрызть этот орешек!

– Дело в том... – начал Эбби.

– А что именно они сказали, когда вы показывали им эти эскизы в последний раз? – спросил Винс, снова опуская кальку с видом фасада. Сплошная стеклянная стена на консолях без всякой дополнительной опоры висела свободно, словно занавес. Шесть стальных колонн, поддерживающих консоли, стояли внутри здания, в шести футах от стены.

Верн раздраженно подергал себя за тонкий длинный нос.

– В общем, их воркотня сводилась к тому, что главная цель постройки – увеличить обороты. Насколько я понял, им нужно не столько здание для банка, сколько эффектный рекламный трюк.

– Потому-то мы и устроили эту сплошную стеклянную стену, – вставил Эбби. – Получается нечто вроде огромного рынка. Посетитель уже снаружи видит все, что происходит внутри, и это совершенно сводит на нет старомодные представления о тайнах банков.

– У последнего банка, который мне довелось проектировать, – Верн пристально смотрел на дверь чертежной, – был бетонный фасад, облицованный кирпичом. Его построили как раз перед Пирл Харбор[34]. Банк был вдвое меньше этого и раз в десять массивнее. Прямо в дрожь бросает, как вспомню, сколько мы налепили на него всяких георгианских финтифлюшек.

Винс выслушал старого архитектора с учтивым вниманием, но несколько рассеянно.

– Они хотят, чтобы люди чаще прибегали к их Услугам? – сказал он. – Что ж, ведь услуги – их товар. Больше им нечего продавать. Ваш план здания вполне отвечает этой цели и... – Он запнулся, приподнял кальку и снова стал рассматривать план. – Эта лестница ведет в подвал?

– Да, – сказал Эбби. – Там у нас банковские сейфы и отдельные кладовые для...

– Минутку, – прервал его Винc. Он взял кусок чистой кальки и наложил на план. – У меня наклевывается дивная идейка... Если это получится...

Винс сделал грубый набросок, наложил на него кальку с фасадом и легко наметил с краю прямоугольник, изображавший кладовые.

– Зачем прятать сейфы в подвал? Не лучше ли выставить их на первом этаже, у самой стеклянной стены? Пусть весь город смотрит на них днем и ночью. – Он умолк и положил карандаш. – Ночью их можно освещать прожекторами.

Эбби посмотрел на Верна.

– А что? Это было бы поразительно эффектно.

Верн был слегка озадачен: эффект, конечно, сильный, но несколько, так сказать, театральный. Он кивнул и снова взялся за нос.

– Я буду очень удивлен, если это не положит их на обе лопатки.

– Я тоже так думаю, – сказал Эбби, обращаясь к Винсу, который уже надевал серый шерстяной пиджак с чуть заметными полосками. – Это прямо замечательная мысль, Винс. – Он снова посмотрел на чертеж, отлично представляя себе здание: стеклянный занавес открывает глазу обычную картину банковских будней, а черные, сверкающие никелем сейфы сразу приковывают к себе внимание зрителей; кажется, стоит лишь протянуть руку, чтобы дотронуться до них.

Эбби закурил сигарету. Да, эффект театральный, что и говорить. Как-то плохо он вяжется с общим строгим стилем здания. Но, с другой стороны, Винс прав: когда говорят о банке, то прежде всего представляют себе огромные сейфы, битком набитые деньгами. А может, я просто стараюсь подвести фундамент под свое желание получить выгодный заказ?

– Кстати, об умении показать товар лицом, – заметил Винс, подтягивая узел строгого полосатого галстука. – Сегодня в три часа я должен встретиться в Хартфорде с Ральфом Гэвином. Вот человек, у которого можно поучиться, Эб! К пяти часам он так обработает этих парней из строительного комитета начальной школы, что они и слышать не захотят ни о ком, кроме «Гэвина и Мура».

Верн положил руку на плечо Винса.

– Вы не откажетесь позавтракать с нами, правда, Винсент? У нас в клубе обслуживают очень быстро. – Эбби показалось, что в жесте Верна была какая-то слишком уж смиренная признательность.

– Благодарю вас, сэр, – ответил Винс, вновь поглядев на часы. – Если только я поспею к поезду час двадцать.

Тоунтон-клуб объединял высшие слои интеллигенции и деловые круги города. Эбби не раз слыхал от дяди, что это учреждение поглощает слишком много денег и времени, так что посещать его следует лишь в тех случаях, когда нужно заполучить клиента. Поэтому приглашение Винса Коула на ленч явилось для Эбби лишним доказательством страстного желания дяди добиться заказа от Тринити-банка.

По правде говоря, Эбби тоже воспрянул духом. У него появилась надежда. Эффектное предложение Винса может оказаться решающим.

Эбби чувствовал, что он и сам благодарен Винсу гораздо больше, чем ему того хотелось.

Он повез дядю и Винса в Тоунтон-клуб и по пути чувствовал необыкновенный прилив оптимизма. Он даже позволил себе роскошь помечтать о том, как будет выглядеть строящееся здание, и мысленно полюбоваться табличкой: «„Остин и Остин", архитекторы».

Вероятно, Эбби с меньшим энтузиазмом отнесся бы к приему, который они с Ниной устроили в своем новом доме, если бы его не подбодрило благополучное решение вопроса о заказе Тринити-банка.

Это случилось позавчера: протокол одобрения и первый чек уже были подписаны. Целую неделю они с Верном пороли горячку, проводили в конторе дни и ночи, приготовили совершенно новый комплект чертежей и заказали в Нью-Йорке макет здания. В основу всей переработки проекта была положена идея Винса. Строительный комитет банка – небольшая группа прожженных дельцов – встретил новый вариант с полным удовлетворением.

В то утро Эбби впервые почувствовал, что он действительно архитектор. Но радость его не шла ни в какое сравнение с восторгом Верна.

Худое, сразу помолодевшее лицо дяди горело от возбуждения, а голубые глаза так сверкали, что никто не заметил бы в этот момент окружающей их тонкой сетки морщин. И радость самого Эбби в значительный степени объяснялась удовольствием, которое он испытывал, глядя, как Верн следит за рабочим, который исправлял два чертежных стола с привинченными к ним лампами дневного света, как он своими руками окантовывает перспективный вид нового банка и вешает его на стену приемной. А перед завтраком Верн заглянул в кабинет Эбби, обнял племянника с необычной теплотой и сказал:

– Ах, Эбби, ты не понимаешь, что это значит для меня! Как будто я заново родился на свет!

Эбби улыбнулся смущенно и радостно.

– Еще бы, – сказал он.

Потом они пошли завтракать в Тоунтон-клуб и там задержались в баре, и Верн позволил себе выпить два бокала мартини и сказал, что им потребуются два чертежника для выполнения рабочих чертежей. И о секретарше тоже пора подумать: помимо обычной секретарской работы, ей придется печатать массу длинных и сложных спецификаций.

«Кто бы поверил, – размышлял Эбби, – что когда-то в платежной ведомости Вернона Остина, члена Американского института архитекторов, значилось сорок чертежников и три секретаря?»

Реакция Нины, когда Эбби позвонил ей и выложил новости, была прямо-таки трогательная.

– О, я сейчас же позвоню маме! – воскликнула Нина. Потом добавила: – Эб, не кажется ли тебе, что теперь можно подумать и о пристройке? У меня такое чувство вины перед мамой, что я даже не в силах радоваться нашей удаче...

Эбби, окрыленный новыми надеждами и уверенностью в своих силах, не забыл обещаний, данных ей ночью. Он ответил с истинной щедростью влюбленного:

– Хорошо, дорогая, обсудим практически, что тут можно сделать.

– Эбби, правда?.

– Да, конечно.

Вернувшись в контору, он написал о новостях отцу и матери и, конечно, послал письмо Раффу Блуму.

День близился к концу, но было еще светло. Даже теперь, наблюдая за ней издали, с другого конца переполненной гостями комнаты, глядя, как она ходит среди них с бокалом в руке, в сиреневом очень открытом платье, которое выгодно оттеняет ее красоту, Эбби чувствовал такое влечение к ней, что у него дрожали колени.

– На редкость удачный вечер, – сказал Верн, и Эбби понял, что дядя тоже не спускает глаз с Нины.

– Во всяком случае, многолюдный, – отозвался Эбби; желание его усилилось, когда он понял, что тоска, светившаяся в глазах Верна, смешана с завистью.

– Нина справляется прекрасно, – продолжал Верн. – По крайней мере с мужчинами.

– Добрая половина гостей мне вообще незнакома. – Эбби заметил, что Нина направляется к ним.

– Такие вот вечера – это важнейшая стадия творческого процесса, – изрек Верн с насмешливой серьезностью. – Чертежная доска – дело десятое. Вечера куда важнее.

Но Нина, улыбнувшись им и показав свои ямочки, шепнула:

– Остин, поциркулируй среди гостей. – И прошла мимо.

Верн захихикал:

– Она права. Хватит нам бездельничать. Дело есть дело.

– А почему бы и не побездельничать? – спросил Эбби. Он сразу же нашел оправдание: – Заказ Тринити-банка у нас в кармане, так что теперь мне море по колено. – Он призадумался. – Кстати, Верн, скажите честно: как вы относитесь к этому трюку с сейфами?

Верн положил ему руку на плечо и ответил, слегка понизив голос:

– Ну, я не в восторге, сам понимаешь.

– Я тоже.

– Вот как? – Дядя пристально посмотрел на него.

– Конечно. Почему же мы не сказали об этом сразу? Выходит, мы просто-напросто струсили? В моральном смысле.

Верн потрогал свой нос.

– Не думаю, чтобы дело обстояло так уж страшно, Эб. Небольшой компромисс, вот и все. Во всяком случае, на мой взгляд. По сравнению с той безвкусицей, которую я стряпал всю жизнь...

– Напрасно я согласился на это, – пробормотал Эбби.

– Ты согласился ради меня, Эб. Ты, вероятно, и сам не знал, что идешь на это ради своего старого, выжившего из Ума дядьки.

Пожалуй, тут есть доля правды. И все же мысль о трусости засела у него в голове.

– Ну, допивай свой коктейль, Эб. Не забудь, что ты хозяин. Сейчас не время думать о всякой чепухе. – Верн протянул бокал, глядя Эбби в глаза. – Впрочем, нет – еще два слова: будем надеяться, что тебе никогда не придется идти на более серьезные компромиссы.

Эбби улыбнулся и допил коктейль, а Верн отошел, чтобы поздороваться с каким-то приятелем.

Слова дяди не выходили у Эбби из головы. Он понимал, что эти слова – не просто любезность; понимал, что Верн оправдывается перед ним и в то же время предостерегает его.

Он подошел к столу с напитками, поставил пустой бокал и, ожидая, пока буфетчик приготовит новый, мысленно сформулировал наконец ответ на вопрос, который не давал ему покоя почти год. Да, он поступил правильно, согласившись стать компаньоном Верна. Раньше он сомневался в этом, так как его решение было вызвано, с одной стороны, тем, что здесь жила Нина, а с другой – опасением, что, приняв какое-либо другое, более солидное предложение, он рискует обмануть ожидания фирмы, которая, быть может, рассчитывает получить от него больше, чем он в состоянии дать. Словом, думал он, потягивая коктейль, в конечном счете это был правильный шаг.

Эбби закурил и приготовился исполнять обязанности хозяина дома. Ему вдруг вспомнились приемы, к которым он привык в Бостоне: там, если даже вы и не были знакомы со всеми гостями, то хотя бы знали, кто они такие. Он окинул взглядом свою гостиную и решил, что своеобразная прелесть этой комнаты совершенно пропадает при таком обилии народа. Гармоничное соотношение между прозрачными и непрозрачными стенами, тщательно подобранная мебель работы Ноула – все это не производит впечатления в такой толчее. Интересно знать, обратится ли потом к нему как к архитектору кто-нибудь из этих людей. Нина, конечно, считает, что все они – потенциальные клиенты. Действительно, большая часть гостей была приглашена ею и ее матерью, а кое-кто – Верном.

Сам Эбби пригласил Трой и Винса, Бинка Нетлтона с Эйлин и нескольких нью-хейвенских приятелей, живущих поблизости, а также мистера и миссис Джордж Бьюел, которые знали Эбби с детства и жили теперь в Гринвиче. Он заметил их в толпе; они, видимо, чувствовали себя одиноко и тихонько переговаривались между собой. Эбби подошел и пристроил их у обеденного стола – единственное место, где еще можно было сесть.

Хотя Бьюелы не жили в Бостоне уже семнадцать с лишним лет, тем не менее они заговорили прежде всего не о Гринвиче, не о Тоунтоне, не об этом доме, а именно о Бостоне и людях, которых Эбби хотя бы смутно помнил; Бьюелы рассказали, как однажды повели Эбби – десяти-детнего мальчугана – вместе со своими племянниками в Бостон-Гарденс посмотреть цирк и как он после этого (по словам его матери) сделал из своей простыни какое-то подобие цирковой палатки, не забыв при этом о раскрашенных шестах и бумажных флагах. Эбби, чтобы не портить старикам удовольствия, весело смеялся и уверял, что начисто забыл об этом случае.

Потом, когда разговор все-таки коснулся нового дома, Бьюелы заметили, что он «удивительно воздушный»; они явно относились к Эбби снисходительно и считали этот дом очередной ребяческой забавой – вроде пресловутой цирковой палатки.

Неподалеку от них стояла группа незнакомых гостей, и, беседуя с Бьюелами, Эбби слышал краем уха немало критических замечаний по поводу своего нового дома.

– А трубы отопления прямо залиты в бетон под полом? – Мужской голос.

– Конечно. – Другой голос.

– А что, если одна из них лопнет ко всем чертям? Как до нее добраться?

Хохот.

– Дом восхитительный, что и говорить! Если бы только я могла заставить мужа понять это. Но он ярый ненавистник модернизма. Подумать только – в наше-то время!

– Уж лучше бы эти архитекторы не брались за внутреннюю отделку. Эту работу они должны поручать нам.

Вскоре после того как Эбби попрощался с Бьюелами, ему довелось познакомиться с одним из таких критиков. Нина подвела к нему мужа и жену – мистера и миссис Гришэм.

– Это мамины клиенты, – объяснила она. – Свой первый дом они купили с ее помощью.

– Мы очень любим его, – сказала Сандра Гришэм, худощавая рыжая женщина в плотном шерстяном костюме. Эбби решил, что она, должно быть, без памяти любит лошадей и собак. – Это старинный, колониальный дом на Байерс-роуд. Только, видите ли, – она робко покосилась на мужа, – я уже давно мечтаю о современном доме. Вот хотя бы вроде вашего. Восхитительный дом. Но Уолли и слышать об этом не хочет.

Уолли Гришэм смотрел на Нину.

– Что?

– Я сказала, что ты и слышать не хочешь о таком Доме. Ведь верно?

– Что правда, то правда. – Уолли снова посмотрел на Нину, потом на Эбби и, спохватившись, добавил: – Не сочтите за грубость, конечно. Я и сам знаю – архитектору так не говорят.

– Нет, почему же, – ответил Эбби с подчеркнутой любезностью. – Я вполне понимаю вашу точку зрения.

– А я нет, – сказала Нина. – По-моему, мистер Гри-шэм из таких людей, которые, если поверят во что-нибудь, сразу отказываются от прежних взглядов. – Она повернулась к Гришэму. – Разве не так?

Уолли Гришэм был крупный, грузный мужчина лет сорока; у него были черные густые волосы, нос луковицей и тонкие, плотно сжатые губы.

– Боюсь, что вы ошибаетесь, – ответил он. Когда он смотрел на Нину, его тяжелое, жесткое лицо смягчалось. – Я всегда знаю, чего хочу. И умею добиваться своего.

– Какая я счастливица! – сказала его жена.

– Можно мне ненадолго похитить вашего мужа, миссис Гришэм? – спросила Нина.

Миссис Гришэм внимательно посмотрела на нее, а Эбби уставился на свою сигарету.

– Попробую обратить его в свою веру, – объяснила Нина, уводя Гришэма на террасу.

– Боюсь, что это безнадежное дело, – сказала миссис Гришэм Эбби, когда они ушли. – Жаль. Мне ужасно хотелось бы жить в таком замечательном доме. – Она вздохнула. – Вы не интересуетесь гончими, мистер Остин?

Время от времени Эбби с невольной тревогой поглядывал в сторону террасы. Он как раз придумывал способ избавиться от своей густопсовой собеседницы, когда кто-то подкрался сзади и руками закрыл ему глаза. Он сразу понял, что это Трой.

– Угадай кто! – сказала она.

– Какая-нибудь тупоголовая родственница из Бруклина, – сказал Эбби; он повернулся, поцеловал ее и пожал руку Винсу Коулу.

– Прошу прощения, – сказал Винс. – Не скажете ли, где нам разыскать архитектора, который проектировал этот дом?

– Да-да, – Трой моментально включилась в игру. – Нам как раз нужно что-нибудь такое-этакое!

Итак, он вырвался из рук миссис Гришэм, но тут сзади раздался голос... ну конечно, так растягивать слова может только Бинк Нетлтон. – Эй... – И Эбби кинулся пожимать руку круглолицему проказнику Бинку и хорошенькой, вечно надутой Эйлин, его жене.

Трой сейчас же повела их в прихожую. Там она достала из стенного шкафа подарок, который привезла новоселам, – большую картину.

– Я решила, что она будет дивно выглядеть вот здесь, над камином. Имей в виду, Эб, мне пришлось долго копить деньги, чтобы купить ее.

Стоя позади нее, Эбби смотрел на картину, которую Трой прислонила к дверце шкафа. Это было абстрактное полотно, написанное очень яркими красками; имени художника Эбби никогда не слышал, но картина понравилась ему с первого взгляда. Он повернулся к Трой. Она сделала протестующий жест:

– Не нужно никаких речей, мой миленький. Я и так вижу, что угодила тебе.

– Какая прелесть! – сказал наконец Эбби, любуясь картиной. – А кто художник?

– Ну, он сущий ребенок, но какой талантливый! – Трой прямо захлебывалась. – Я уверена, что он станет великим негритянским художником. Только у него никто ничего не покупает. Я первая.

Эбби усмехнулся. Как хорошо, что Трой такая же, как была. Он надеялся, что она всегда останется такой.

– Моя начальница миссис Халперн – женщина замечательная и очень толковая – говорит, что мне действительно удалось найти для тебя стоящую вещь, – сообщила Трой.

Осторожно спрятав картину, Эбби сказал:

– Давай повесим ее, когда толкучка кончится. Затем он увел Трой, Винса, Бинка и Эйлин в бар и принялся угощать их коктейлями.

– А где же хозяйка? – спросила Трой, доставая из сумочки сигареты и зажигалку.

– Сейчас разыщу ее. Я мигом вернусь. – Он отошел и, улыбаясь, раскланиваясь направо и налево, начал пробираться сквозь толпу гостей к террасе.

Нина едва ли отважилась бы вступить в единоборство с таким человеком, как Гришэм, если бы не была уверена в своих силах и не чувствовала себя в ударе. Она была возбуждена, и не столько выпитыми коктейлями, сколько тем, что впервые играла роль хозяйки на столь потрясающем вечере в своем собственном потрясающем доме, где был настоящий бар, и длинный стол с закусками, и две горничные, и еще двое слуг, нанятых специально для этого случая. И многие видные тоунтонцы пришли к ней в гости и теперь смотрят на нее, и тут же среди них – ее мать, и вдобавок она уверена, что осенью Эбби возьмется наконец за пресловутую пристройку к дому (о том, какой ценой придется расплачиваться с Эбби за это достижение, она старалась не думать).

Сейчас, в сумерках, беседуя с Гришэмом, она думала о том, что если этот стратегический ход поможет Эбби добиться успеха, она будет сторицей – хотя и косвенно – вознаграждена за свои усилия. Думала она и о том, что ее старания обработать этого грузного делягу в сером костюме слишком уж откровенны. Но мать прожужжала ей уши рассказами о Гришэме, о том, что он «богат до отвращения», что у него два «ягуара», и пароходная линия, и куча акций в других компаниях. И Нина решила добиться своего.

– Не пойму, хоть убейте, – сказала она, снова бросаясь на приступ, – как может человек, связанный с современной промышленностью, отрицать современную архитектуру.

– Когда дело касается промышленности, – перебил он, – я стою и всегда стоял за современность. А дом – дело другое. Дом – это место, куда уходишь, чтобы отгородиться от всего на свете. – Он еще делал вид, что спорит с ней, но как только две пары, стоявшие поблизости, отошли и направились к дому, улыбнулся, стараясь, видимо, придать этой улыбке дружелюбие и интимность. – Хотите, скажу вам правду? Так вот, Нина, – я буду называть вас Ниной, – вот вам правда без всяких светских выкрутасов: меня не дом ваш интересует, а та, что живет в нем. – От его резкости не осталось и следа. – Словом, меня интересует его хозяйка.

– Благодарю вас, сэр, вы очень любезны, – отозвалась Нина, не моргнув.

Внезапная перемена в нем и его прямой, откровенный ход нисколько не смутили Нину. Она ждала этого, толкала его на это, весь вечер добивалась этого. И выражение ее глаз говорило не о простом кокетстве, а о чем-то куда большем.

Она допила свой бокал и поставила его на кованый железный столик.

– Если вы взглянете на дом вот отсюда... – сказала она, спускаясь с мощеной террасы на свежую дерновую лужайку. Он последовал за ней. – Отсюда вам легче будет увидеть, что я имею в виду, говоря об универсальности такого рода проектов. – Она вспомнила, как Эбби однажды рассказывал ей об этом. – Понимаете, нужно, чтобы создавалось ощущение потока, непрерывного движения, в котором участвуют и люди, и дом, и земля, на которой он стоит, и окружающий пейзаж. И тогда все сольется воедино. – Потом, чувствуя на себе его пристальный взгляд, она смущенно добавила: – Теперь вы согласны со мной, правда?

– Гм...

– Я не наскучила вам? – Нину вдруг охватила досада, и она поняла, что ведет себя нелепо; грубая физиономия Гришэма, на которую она старалась не смотреть, придвинулась угрожающе близко. Она повернула обратно. – Ну, мне пора. – Но тут Гришэм схватил ее за руку.

– Разве так обращаются с гостями? – Он крепко сжал ее пальцы своей горячей лапищей.

Нина хотела вырвать руку, но тут увидела выражение его лица. Уже не стараясь высвободиться, она медленно сказала:

– Нет, ничего не выходит. А я-то думала, что сумею хоть чуточку переубедить вас...

– Хотите, я что-то скажу вам?

Она кивнула: сейчас он скажет тот что она старалась ему внушить.

Уолли Гришэм еще крепче сжал руку Нины и повел ее вниз по лужайке.

– Я и спорил-то с вами только для того, чтобы подольше задержать вас около себя. Чтобы смотреть на вас. – Он говорил отрывисто, чуть-чуть хрипло; в жестких, пронзительных глазах появилось знакомое страдальческое выражение, и вдруг оказалось, что она охотно идет с ним по направлению к лощине у подножия холма, радуясь, что еще светло и ей хорошо видно его лицо.

– Почему вы думаете, что меня нельзя переубедить? – Гришэм остановился под старым, могучим кленом, все еще не выпуская ее руки.

– Потому что вы считаете себя великим знатоком всего на свете, включая и архитектуру. И совершенно напрасно, – ответила Нина, глядя на вершину холма.

– Вы правы, Нина. Есть куча вещей, в которых я далеко не знаток. Например, женщины... – Он помолчал. – Вот, скажем... Вы ведь видели мою жену?..

– Да. – Следя за его глазами и стараясь не замечать мясистых мешков под ними, она думала: «Теперь он готов. Готов клеветать на жену, которая отдала ему свою молодость, терпела нужду и лишения, когда у него не было ни цента. Пробил себе дорогу. Богатый человек. Богатая гадина».

– Ну вот, значит, вам ясно... – Его толстые пальцы скользнули вверх по ее обнаженной руке. – Теперь вы, надо думать, поняли, почему я старался удержать вас. Кабы вы знали, каково мужчине... – Голос его прервался; казалось, он старается что-то проглотить.

– Однако мне действительно пора, – сказала Нина, но, вместо того чтобы уйти, вдруг положила голову ему на грудь. – Кажется, я слишком много выпила...

Она услышала странный звук – какое-то всхлипывание; потные руки поползли по ее шее и плечам.

В ту же секунду она вырвалась и, отскочив в сторону, успела увидеть его глаза – темные глаза, увлажненные мукой.

– Нина!..

Она бежала вверх по холму и слышала за собой его тяжелое дыхание.

– Нина, постойте!..

Добежав до дерновой лужайки, она остановилась, глядя на приближающуюся тушу – массивное туловище, мясистый нос, густые черные волосы. Теперь этот человек будет пресмыкаться, как шелудивый пес. Вслух же она сказала:

– Прошу прощения, Уолли. Это всё коктейли – они меня совсем доконали.

– Но ведь я еще увижу вас? – Гришэм с трудом произносил слова, и Нина заметила, как он осторожно оглянулся, словно опасаясь появления жены.

– Неужели вы думаете... – начала Нина.

– Ладно. Знаю. Заранее знаю все, что вы скажете. (Несмотря на одышку после подъема на холм, очень настойчиво, почти в упор.)

Заглянув в голодные, страдальческие мужские глаза, Нина вновь почувствовала острое удовольствие. Ей захотелось больно уколоть его, сказать что-нибудь уничтожающе-любезное:

– Между прочим, Уолли, вы, кажется, не совсем холостяк... Да и я, как вам известно...

– Знаю, все знаю... Послушайте, Нина... – начал он, но вдруг вскинул голову, подобрал обмякшие губы, и Нина увидела, что он пытается улыбнуться кому-то, кто стоял у нее за спиной.

Это был Эбби.

– Простите, мистер Гришэм, но мне придется увести жену, – сказал Эбби и затем, обращаясь к ней: – Приехали Трой с Винсом и Нетлтоны...

– Да ну!.. – Нина испытующе поглядела на него. Потом она на секунду повернулась к Гришэму. – Прошу извинить меня, – сказала она и, уходя с Эбби, добавила нарочито небрежно и кокетливо: – Знаешь, Остин, я приняла на себя миссию обратить мистера Гришэма в нашу веру, но, как видно, я никуда не годный миссионер. – И она рассеянно помахала Гришэму на прощание.

У самого дома Эбби задержал ее:

– Я предпочел бы, Нина, чтобы ты не была так чертовски настойчива.

– В чем настойчива?

– Да вот в этом самом миссионерстве.

– Но я просто пыталась втолковать этому крокодилу, что ему необходимо построить себе современный дом.

– Понимаю... Только, Нина, дорогая... Неужели ты не видишь, какими глазами он смотрит на тебя?

– Но, Эб...

– Словом, я предпочел бы, чтобы ты этого не делала. Нина была искренне удивлена.

– Остин, а ведь я впервые вижу, что ты ревнуешь! И к кому? К такому крокодилу, как Уолли Гришэм!

– По-моему, он вовсе не крокодил. – Эбби чуть-чуть помешкал и вошел в дом.

– Эб! – Они пересекали комнату, все еще переполненную гостями. – Будь добр, не морочь мне голову. Если я не буду хоть изредка делать тебе рекламу... – Впереди, у стойки с напитками, она увидела Трой, Винса и Не-тлтонов.

Когда до них осталось всего несколько шагов, Эбби обнял ее за талию.

В половине десятого гости разъехались. Уехал и Верн. Мать Нины отвезла слуг обратно в город. Наконец-то большая прямоугольная гостиная, к великому удовлетворению Эбби, приняла свой обычный опрятный вид, а теплый весенний ветерок, врывавшийся с террасы, быстро освежил воздух, пропитанный запахом коктейлей. Эбби задвинул стеклянную дверь и выключил часть лампочек.

Остальные – Трой, Винс, Бинк и Эйлин – собрались в дальнем конце комнаты у маленького квадратного камина, углом выступавшего из стены, обшитой кипарисовыми панелями. Картина, привезенная Трой, висела на видном месте над камином, чуть-чуть сбоку. Напротив камина стояла длинная кушетка из губчатой резины и несколько удивительно простых стульев. Нина принесла поднос с шотландским виски, газированной водой и льдом, поставила его на стеклянную доску кофейного столика 1 предложила гостям наливать по своему вкусу.

Вскоре Эбби заметил, что все чувствуют себя как-то жованно. Прежде всего он обратил внимание на то, что Грой ведет себя не так шумно, как обычно; она сидела на кушетке рядом с Винсом, и Эбби показалось, что между ними возникла какая-то новая, хотя и не подчеркиваемая близость.

А может быть, все дело в том, что Эйлин, жена Бинка, больно уж налегает на виски, и Бинк нервничает из-за этого?

А может быть, не успокаивался Эбби, причина этой скованности в нем самом? Он недоволен Ниной и не хочет мириться с затеянным ею флиртом. Пусть это совершенно невинный флирт, пусть даже с благими намерениями, – он все равно считал это недопустимым, хотя и решил по возможности больше не вступать с ней в пререкания.

– Сегодняшняя встреча напоминает мне наш коттедж в Вудмонте, – сказал Эбби, вовсе не испытывая особой тоски по минувшим дням: просто нужно было прервать затянувшееся молчание. Он заметил, как Нина быстро подставила блюдечко под бокал Эйлин.

– Да нет, тут не пахнет морем, – возразила Трой. – И дом не слишком похож. – Она удобно устроилась, поджав ноги и раскинув веером широкую шуршащую юбку. При боковом освещении ее личико казалось побледневшим и осунувшимся, а в громадных блестящих глазах притаилась печаль. «Не слишком ли жадно кинулась она в водоворот нью-йоркской жизни?» – подумал Эбби.

– Эб, милый, а что слышно о Раффе Блуме? – спросила Трой. – И не стыдно ему? У тебя новоселье, а его нет.

– Да ведь я читал тебе его последнее письмо.

– О том, что он собирается остаться работать в Сан-Франциско? – спросил Винс.

Эбби кивнул.

– С тех пор ни словечка.

– Видимо, он недурно проводит время, – решила Трой. Раздалось знакомое звяканье и щелчок: она закурила.

– Беда с этими стипендиями, – заметил Винс. – Теряешь целый год.

– Ну, я бы лично не прочь вот так потерять год, – спокойно отозвался Бинк.

Вдруг Эйлин, сидевшая на полу, схватила свой бокал и поставила его рядом с собой на пробковый пол с такой силой, что виски расплескалось.

– Бинк Нетлтон, с меня хватит! Больше я здесь жить не желаю, вот и все! Если мы не вернемся домой к... ну, хотя бы к рождеству, я уеду сама. Я торчу в Нью-Хейвене, в этой мерзкой, замызганной конуре, верю, что мы вот-вот вернемся домой, а ты, оказывается, обманываешь меня! Ты совсем помешался на здешних местах! Тебе наплевать, что твоя жена... – Дальше ничего нельзя было разобрать, потому что Эйлин горько разрыдалась.

– Послушай, детка... подожди... Да какого черта ты... послушай... – Круглая, толстощекая физиономия Бинка выражала величайшую беспомощность и растерянность; он повернулся к остальным. – Она совсем расклеилась сегодня-Нина поднялась.

– Не выпить ли нам кофе? Эбби налил себе еще виски.

– Пойдем, детка... – Привычным жестом Бинк поднял жену с пола и повел ее в спальню хозяев.

«Хотелось бы знать, – думал Эбби, – какое все-таки будущее ждет Бинка – беглеца из Хантсвилла, Алабама?» Эбби и сам был беглецом, только из Бостона, а Рафф Блум – из Сэгино. Ну а Винс Коул? Что ж, и Винс от чего-то бежит и, пожалуй, еще стремительнее, чем все остальные, потому что лучше всех знает, что ему нужно. А какими глазами он смотрит на беднягу Бинка! Конечно, считает, что Бинк так и просидит всю жизнь за доской где-нибудь в уголке огромной чертежной – добросовестный рядовой проектировщик, которому никогда не обзавестись собственной конторой. Сам-то Винс больше всего на свете боится такой перспективы, – вот он и лезет из кожи вон, напрягает всю свою энергию и несомненный талант в погоне за успехом и всем, что успеху сопутствует. Вероятно, он просто не понимает Бинка, не видит, что это молодой человек, готовый на немалые жертвы, лишь бы пробиться в жизни, не поступаясь своими убеждениями.

Эбби бросил в стакан кусочек льда. В эту минуту раздался стук в дверь – кто-то изо всех сил барабанил по ней снаружи. Эбби поставил стакан, подошел к двери и открыл ее.

На пороге стоял Рафф Блум.

– Черт возьми, Эбби, кажется, я все-таки успел! Эбби сжал ему руку. От удивления и восторга он не мог выговорить ни слова, но тут подоспели остальные; они встретили Раффа хором приветствий, а он поцеловал Нину, и поцеловал Винса (в щеку), и даже поцеловал Трой.

Потом Рафф снова вышел наружу и поднял с земли что-то, стоявшее за дверью.

– Вот, получайте! Подарок на новоселье. Тащил из самой Калифорнии.

Он внес в комнату помятое ведро с землей, из которого торчал какой-то зеленый росток.

– Что это, Рафф? – Эбби стал на колени, чтобы рассмотреть подарок.

– Такой штуки не сыщешь ни в одном питомнике на Бостон Пост-роуд. – Рафф осмотрелся, прошел на кухню, принес кружку воды и вылил в ведро. – Это саженец Sequoiadendron giganteum – гигантской вечнозеленой секвойи. Толщина ее иногда доходит до тридцати пяти футов, а высота до трехсот и более. Только за ней придется ухаживать до седьмого пота. Она перенесла трудное путешествие, так что пока держите ее в комнате. – Он бесцеремонно поставил пустую кружку на стеклянный. кофейный столик, но Нина поспешно убрала ее. – Я заглянул в этот лес секвой на часок, а провел там весь день и половину ночи. Хотите научиться такому, о чем и помину не было на архитектурном факультете и в проектных бюро? Тогда ступайте в лес секвой. Какие формы, какие эффекты света и тени! Славное местечко – местечко на славу!

– Рафф, это потрясающая штука! – Эбби рассматривал маленькое растение. – Знаешь, я уже придумал, куда его высадить.

– Высаживай на здоровье, – отозвался Рафф. Эбби показалось, что он еще больше вытянулся и отощал; его угловатое лицо было обветрено, а глаза стали синее и прозрачнее.

– Ах ты кривоносый ублюдок! – воскликнул Бинк. – До чего же приятно снова увидеть тебя!

– Вы дивно выглядите, Рафф, – сказала Трой.

Рафф бросил на нее сердитый взгляд.

– Замечательно, просто замечательно, – не унималась она. – Вы, наверное, влюблены.

Он отвернулся от нее и обратился к Эбби, сделав широкий жест рукой:

– Ну, Эбби, я видел все своими глазами. Кого бы я ни встретил по пути, с кем бы ни познакомился – все стремились на Запад, словно в землю обетованную. Вдруг получаю твое письмо с приглашением на новоселье. И тут я почувствовал, что этот милый штатик соскучился в разлуке и зовет меня. Этого было достаточно. – Помолчав немного, Рафф добавил: – Я приехал бы раньше, но у меня прямо из-под носу увели машину. Правда, потом она нашлась – за вычетом кое-каких деталей вроде... – Он запнулся, не желая омрачать радость встречи. Схватив Эбби за руку, Рафф притянул его к себе и крепко обнял. – Ну, как живешь, сукин ты сын, йог несчастный?

Эбби ответил, что превосходно, и в данную минуту это было правдой. А Нина спросила:

– Что вы будете пить, Рафф?

– Пить? Я голоден, Нина! – Он посмотрел в сторону кухни. Потом снова обвел глазами комнату. – Дом восхитительный, Эбби. Ты не только разделался с Булфинчем[35], ты предал его забвению во веки веков и еще на год сверх того, аминь! А вы, Нина, прямо расцвели. И какое платье! Все понятно. – Критически разглядывая Эбби, он добавил: – Самый приятный способ похудеть, а?

Улыбаясь и не глядя на Нину, Эбби потянулся за сигаретой.

– Так как же насчет еды? – не унимался Рафф. – Или в этой бонбоньерке, которую вы называете домом, кроме дамских лакомств, ни черта нет?

Нина направилась в кухню.

– А чего бы вам хотелось? – спросила она.

– Только не хлопочите! – сказал Рафф. – Никаких деликатесов. Что-нибудь попроще, чтобы набить брюхо. Какое-нибудь традиционное американское блюдо: скажем, цимес или фаршированная щука. Найдется?

– Нет, – рассмеялась Нина. – Зато у нас осталась холодная индейка. И в любом количестве.

Рафф двинулся на кухню. Он разыскал в холодильнике индейку, оторвал кусок побольше – целую ногу! – открыл жестянку пива и вернулся в гостиную. Он стоял у камина, а Эбби не спускал с него глаз и думал о том, какая пустота образовалась в его жизни после отъезда Раффа и как хорошо снова почувствовать его присутствие и поддержку.

– Единственное критическое замечание, Эб, – сказал Рафф. – Вот этот камин, он что – для лилипутов? Какого дьявола ты не построил здесь настоящий камин для мужчины? Подумать только, я – Рафф Блум! – должен рассказывать тебе о самых святых традициях американской доколониальной архитектуры! Камин так камин: футов пять в высоту и не меньше семи футов шириной. А в глубину хватит и двадцати четырех дюймов. Вот! У такого камина можно и пятки поджарить и спину, да кое-что еще... не будем уж уточнять. Словом, камин – это сердце всего дома.

И Рафф занялся индейкой.

– Как ты думаешь, он долго пробудет у нас? – Нина сидела у туалетного столика и наносила на лицо кольдкрем.

– Не знаю, – ответил Эбби, застегивая пижаму. – А что?

– Да нет, ничего, – сказала Нина. – Только он такой неряха. К тому времени, когда он отправился спать, наша гостиная была разгромлена начисто.

– Да, – согласился Эбби, который тоже не любил неопрятных людей, но делал исключение для Раффа. – А как все-таки мило с его стороны достать для нас это деревце и тащить его сюда через весь континент!

– Угу! – сказала Нина, что могло означать вежливое согласие. По отношению к Раффу она всегда была чрезвычайно лояльна.

– Ох, вспомнил! У него ведь нет сигарет. – Эбби накинул халат, взял с бюро нераспечатанную пачку и направился к двери. Я сейчас вернусь. – Оглянувшись на Нину, он вдруг закрыл дверь, вернулся и поцеловал ее в губы, обведенные белой полоской крема.

– Остин, что ты! Ведь я намазалась! – Она состроила гримаску своему отражению в зеркале.

– Я моментально вернусь, – повторил Эбби, не отрывая глаз от зеркала, в котором отражались ее худенькие белые плечи и молодые груди, чуть розовевшие сквозь ночную рубашку. – Ты подожди меня, Нина, хорошо? Я сейчас.

– Ох, Эб, так поздно!.. Я устала.

– Ну, на террасе в обществе Уоллеса Гришэма ты не выглядела усталой, – вырвалось у него.

– Эб, ради бога!..

В глазах у нее мелькнула такая досада, такое раздражение, что он поспешно сказал:

– Прости, я не хотел... не собирался вспоминать об этом. – Он виновато погладил кончиками пальцев ее плечо и вышел из комнаты, отлично понимая, что с возвращением можно не спешить.

Проходя через гостиную, он заметил на террасе белую фигуру. Это была Трой: она сидела на железной скамье в купальном халате и курила. В ночном сумраке ее лицо казалось особенно бледным.

– Ты почему не в постели, Эб? – спросила она, когда он подошел к ней.

– Хочу отнести Раффу сигареты, – ответил он. – Я как раз собирался задать тебе такой же вопрос. А где Винс? – Он пристально посмотрел на нее. – Что-нибудь не в порядке, Трой?

– Не спится. Хотела постучать к вам, но потом решила, что это будет бессовестно. Вы ведь как-никак молодожены.

– Нет, я... – Он оглянулся на окна гостиной. – Вот только отнесу это Раффу...

– Я, пожалуй, еще посижу тут, – сказала Трой и добавила ему вдогонку: – Знаешь, тут в кустах сирени какие-то птички свили себе гнездо.

Проходя по коридору, он ломал себе голову – что могло случиться у Трой.

Вот и спальня Раффа. Эбби негромко постучал.

– Я вспомнил, что ты без сигарет, – сказал он, когда Рафф открыл ему.

Рафф стоял в дверях: нижний этаж обмотан голубым мохнатым полотенцем, волосы мокрые – он принимал душ.

– Вот это сервис, Эб! – воскликнул Рафф, тут же открывая пачку. – Только ты лучше не балуй меня, не то я застряну здесь надолго. Помнишь, я рассказывал тебе анекдот о женщине, которая пожаловалась раввину, что у нее в доме слишком много народу?

Эбби кивнул и улыбнулся:

– Эта комната записана у нас за тобой.

– Благодарю. – Рафф подошел к огромному окну и плюхнулся в большое плетеное кресло.

– Кстати, – заметил Эбби, – твои готовальни и книги у меня в кабинете.

Он тут же пожалел, что сказал это, так как Рафф добавил:

– И они обошлись тебе в семьдесят монет.

– Я ведь не к тому, Рафф.

– Знаю, что не к тому.

– Но если ты опять собираешься их продать, – сказал Эбби, – то я предпочел бы, чтобы они остались здесь.

– Самое надежное место, – сказал Рафф, закуривая.

Они немного помолчали.

– Черт побери, Рафф... Мы с Верном все-таки получили этот заказ Тринити-банка, так что я чувствую себя крезом... Насколько я понимаю, ты сейчас на перепутье, и я мог бы...

– Совсем забыл сказать тебе, – перебил Рафф. – С понедельника я приступаю к работе.

– Да ну? Вот так новость! – Эбби присел на край низкой двухспальной кровати. – Где? У кого?

– В Нью-Йорке.

Пораженный Эбби смотрел на него во все глаза.

– Понимаешь, это не совсем то, чего бы мне хотелось, – объяснил Рафф, – но все сложилось так, что я почувствовал: нужно соглашаться. Хоть я и не суеверен.

– Ну, это как сказать!.. – Эбби закурил, но после первой же затяжки закашлялся. В груди у него хрипело. Он отложил сигарету.

– Разве что чуть-чуть: унаследовал от матери, – уступил Рафф.

– А что за работа?

– Видишь ли, это началось еще весной; я встретился на западном побережье с Гомером Джепсоном, и он дал мне два письма: одно к «Гаррисону и Абрамовичу», а другое – к «Скидмору, Оуингзу и Меррилу». Как-то утром я пошел в контору Гаррисона и на Рокфеллер-плаза столкнулся с Мэтью Пирсом, повелителем Уэйр-д-Холла. Он спрашивает, куда я иду, а я говорю – к Гаррисону; он спрашивает – зачем, а я говорю – насчет работы; он говорит, что у него в конторе есть для меня место, хотя им и не часто приходится строить бордели из стекла, а я... Словом, не успел я оглянуться, как уже пожимал руку его главному архитектору. Предприятие у них огромное – короче говоря, это как раз то, чего мне чертовски хотелось бы избежать. Но потом я решил, что будет полезно поработать в большой фирме и в большом городе, чтобы подучиться.

– Рафф... – Эбби указал приятелю на сигарету, которая догорела до самого мундштука. Рафф посмотрел на нее, вздрогнул, и окурок упал на пол. Эбби быстро нагнулся, поднял его и бросил в пепельницу.

– Чуть без пальцев не остался, будь она проклята! – Рафф помахал рукой. – А может, это примета, намек?

– На что?

– Понятия не имею. Скажем, на то, что мне не следует идти на эту работу? – Он подался вперед и продолжал: – Я ведь совсем не в восторге, Эбби, не то что в тот раз, когда я получил место у Сааринена.

– По-моему, это замечательный шанс для тебя, – сказал Эбби. Он поглядел на дверь, и ему пришло в голову, что дом полон народу и утром уже нельзя будет побеседовать с Раффом с глазу на глаз. – А как здоровье твоей матери? Или ты предпочитаешь не говорить об этом?

Рафф рассматривал свои руки.

– Ты ведь знаешь, я ездил к ней...

– Ну, и что же?

– Дело дрянь, Эбби.

– Ей нисколько не лучше?

– На этот раз она даже не узнала меня.

– Что ты говоришь! – Эбби понял, что поступил правильно, расспрашивая Раффа: Раффу нужно с кем-нибудь поделиться, это ясно.

– Я поехал к ней, – медленно начал Рафф, – чтобы посмотреть, нельзя ли забрать ее оттуда и пристроить где-нибудь на Востоке. Но об этом и речи быть не может. Она не поедет. – Рафф встал и туже затянул узел полотенца. – Она уверена, что... Понимаешь, она думает, что по-прежнему живет в нашем старом доме в Сэгино. Все время ходит по комнатам и приказывает санитарам пройтись пылесосом по гостиной или стереть пыль с люстры в столовой, а сама то и дело поглядывает в окно, не едет ли Моррис. Она сказала мне, что хочет навести порядок в доме, так как Моррис вот-вот вернется из поездки. – Воспоминания нахлынули на Раффа, и глаза его затуманились. – Есть такое выражение: смерть от разбитого сердца. Вот это и случилось с Джулией. Сердце ее разбито. В этом все дело. Ничего больше. Не стало Морриса, и не стало жизни, и разум ее... Словом, Эбби, это настоящее слабоумие. Она не подпускает к себе врачей, когда они приходят, чтобы впрыснуть ей инсулин. Это больше всего тревожит меня. И она хочет всегда быть одетой, чтобы Моррис, когда он войдет, нашел ее привлекательной. – Рафф обвел комнату невидящими глазами. – Меня это просто доконало.

Эбби покачал головой, и Рафф добавил:

– Впрочем, она счастлива. Она, слава богу, совершенно счастлива. Счастлива как дитя, как новобрачная.

– И на том спасибо, – заметил Эбби.

– Конечно.

Только теперь Эбби понял, почему Рафф городил тут ерунду и уверял, что ему хочется поработать у «Пирса и Пендера». Ему пришлось согласиться на эту работу, потому что она лучше оплачивается: с каждым днем содержание матери будет обходиться все дороже.

Эбби сразу подавил желание предложить Раффу работать в конторе «Остин и Остин». Раффу будет так же трудно принять это предложение, как ему самому – сделать его. Поэтому он просто сказал:

– Могу я все же надеяться, что ты будешь иногда приезжать к нам на уик-энд? То есть когда ты уже окончательно устроишься у Пирса.

– Конечно, – сказал Рафф, словно очнувшись. – Это будет замечательно. – Он снова затянул полотенце и, словно желая рассеять уныние, которое сам же нагнал, вернулся к своему обычному бодрому тону. – Ну, как женатая жизнь, старина? Выглядишь ты, прямо скажем... – Он прищурился. – Словом, ты уже совсем не тот первозданный, нетронутый Эб Остин, которого я знакомил с этой... как там ее звали?

– Еще бы! – сказал Эбби и быстро переменил тему: – По части рекламы фирмы «Остин и Остин» Нина совершенно бесподобна. А как ты находишь ее?

Рафф колебался только долю секунды:

– Восхитительна, прелестна! Под стать дому. Черт возьми: заполучить такую красавицу жену! Но ты заслужил, Эбби. Упивайся – хватит на долгие годы!

– Да, – сказал Эбби, открывая дверь.

– А как твоя астма, очень донимает? – спросил Рафф. – Одышка у тебя такая, что...

– Вероятно, слишком много курил сегодня вечером, – ответил Эбби. – Спокойной ночи, Рафф, утром увидимся. – Он прошел по коридору мимо комнаты Винса и вернулся в полутемную пустую гостиную. Выйдя на террасу, он кашлянул, чтобы прочистить горло. Трой, плотно закутавшись в свой белый халат, стояла под высоким кустом сирени.

– До смерти хочется заглянуть в это гнездо, – шаловливо сказала она. – Завтра возьму лестницу и влезу туда.

– Это колибри, – сказал Эбби. – Они уже снесли там два яичка. Ты не замерзла?

– Немножко. Как и следовало ожидать, вы с Раффом заболтались.

– Понимаешь, у него... – Эбби колебался, рассказывать ли ей о Раффе. – Пойдем в комнату. – В гостиной он подошел к кушетке против камина. – Винс тоже не спит. Даже в коридоре слышно, как он бродит по своей комнате.

– Потому что не может перебраться в мою, – сказала Трой. Она уселась рядом с Эбби, поджав под себя голые ноги. – Он ужасно заботится о приличиях, когда мы приезжаем сюда. Боится, как бы ты не подумал, что он компрометирует твою сестру.

– Что-нибудь случилось, Трой? Ты не в своей тарелке.

– Да нет, ничего особенного, – ответила Трой.

– Однако ты собиралась постучаться ко мне?

Она взглянула на дверь спальни.

– Ну, с этим можно подождать и до завтра. Не бойся, тебе не придется сидеть тут со мной и гладить мои ручки.

– А я не прочь. – Эбби не скрывал своей тревоги. – По-видимому, речь идет о тебе и о Винсе?

Трой встала и отошла к камину.

– Понимаешь, дело тут не в морали... – Она задумчиво смотрела на новую картину. – Но я действительно не знаю... никак не могу решить, нужно нам с Винсом пожениться или нет?

– Когда мы виделись в последний раз, ты сказала, что это исключено, – заметил Эбби.

– Тогда я еще не знала, что я беременна.

– Ты... – начал Эбби и тут же умолк, упрекая себя за неспособность отнестись с обыкновенным здравым смыслом к этой, в сущности, весьма обыкновенной ситуации. Но очень трудно быть объективным и проявлять моральную терпимость, когда речь идет о твоей собственной сестре.

– Эб, милый, нечего так хмуриться. Как тебе не стыдно! Знаешь, на кого ты сейчас похож? На эту ведьму Ханну Трой, нашу прабабушку. Даже хуже.

Эбби помрачнел еще больше, вспомнив старинный, потемневший портрет, который Трой увезла из Бостона и повесила в своей нью-йоркской квартире. Совсем расстроившись, он попробовал закурить сигарету, но сразу закашлялся. Наконец он сказал: – Не понимаю, что тут решать. Не собираешься же ты обратиться к какому-нибудь гнусному...

– В том-то и загвоздка, что я и от малыша не хочу отказаться, и работу бросить не желаю. И затем, я...

– А Винс знает?

– Еще бы! Он в полном восторге. И ужасно возмущается тем, что я отказываюсь бежать очертя голову в мэрию за разрешением на брак...

– Это было бы самое правильное.

– Как! Пропустить твое новоселье! – воскликнула Трой.

Эбби даже не улыбнулся.

– А вышла бы ты за Винса, если бы этого не случилось?

– Вот то-то и оно, – сказала Трой. – Не знаю. Не могу решить. А ведь это страшно важно. Тут нужно быть абсолютно честной. Я ведь всегда мечтала о ребенке. Конечно, можно пойти напролом... Мне хотелось бы Девочку... Только это будет ужасно нехорошо по отношению к папе. Да и к тебе, пожалуй... Мама, я думаю, примирилась бы легче. Но папа!.. – Она рассмеялась. – Папа, конечно, будет считать, что ему чего-то не хватает, правда?

Эбби почти не слушал. Трой, как всегда, болтает невесть что; в любой критической ситуации она прежде всего видит смешную сторону. Он решил не говорить ничего такого, что могло бы толкнуть ее на опрометчивый поступок.

– Послушай, ведь Винс не первый встречный, и он тебе нравится. Раз или два ты уже готова была выйти за него, правда? По-моему, если вы поженитесь, это будет не только потому, что ты вынуждена...

– А почему ты женился на Нине?

– Потому что... – Он замялся. – Ты отлично знаешь – я просто без ума от нее. Ты-то ведь знаешь, Трой.

– Но теперь ты счастлив? Не жалеешь?

– Что за глупый вопрос! Конечно нет.

– И вовсе не глупый. Просто я хочу знать наверное. Как это, должно быть, ужасно: проснуться в один прекрасный день с сознанием, что ты несчастлив, – сказала Трой.

– Ты никогда не любила Нину. С самого начала.

– Не в том дело. Просто... В общем, у меня никогда не было уверенности, что я по-настоящему знаю ее, – возразила Трой. – И я боялась, что ты тоже не знаешь. А спросила я потому, что подумала: а вдруг я и Винсента не знаю?

– Пора бы узнать. Времени было вдоволь.

– Видишь ли, я страшно уважаю его... То есть я думаю, что он добьется очень многого... И он очень красивый – красивее не бывает. Но знаю ли я его? И можно ли по-настоящему узнать человека, узнать до конца? Вот что пугает меня, Эб.

– Но ты ведь знаешь, любит он тебя или нет?

– Да. Это я, кажется, знаю.

– Разве этого недостаточно, Трой?

Она пристально смотрела на него большими серьезными глазами.

– Эб, ты все еще не пришел в себя? Или ты в самом деле так думаешь?

Он нерешительно ответил:

– Конечно, сперва я был ошарашен. Вернее, удивлен. Но теперь... Видишь ли, я не могу написать тебе черным по белому: поступай так-то и так-то, и тем самым взять на себя ответственность. Но я действительно думаю, что в конце концов ты все равно вышла бы за Винса. В любом случае.

– Что ж, это уже немало. – Она обошла вокруг кофейного столика, снова села рядом с Эбби и подобрала ноги. Он обнял ее, и они долго молчали. Потом он поцеловал ее в щеку.

– Я уверен, что в конце концов ты найдешь правильное решение.

Трой ответила после недолгого молчания:

– Надеюсь. Не такая уж я тупица.

И Эбби понял, что она по-своему выразила согласие с его доводами.

Трой вдруг встрепенулась и тихонько, почти про себя, засмеялась:

– Эб, как бы там ни было, ты не говори Винсенту, что все знаешь. Он такой самолюбивый... И ужасно боится сделать что-нибудь не так, как нужно, – вернее, он хочет поступать так, как, по его мнению, ты считал бы правильным. – Она задумалась. – В некоторых отношениях он сущий младенец. Настолько же, насколько в других – даже слишком взрослый.

– Знаю.

Она поднялась.

– Пожалуй, нужно сразу сказать ему, что я согласна и что все обойдется благопристойно до чертиков. Иначе он будет беситься всю ночь.

Эбби тоже встал. Трой подошла к нему.

– Спокойной ночи, мой славненький. Спасибо тебе. – И маленькая фигурка в белом побрела к двери.

13

Знакомое чувство отрешенности – словно на необитаемом острове – овладело Раффом, когда в понедельник утром он шел по Медисон-сквер в Нью-Йорке, впервые направляясь на работу к «Пирсу и Пендеру».

Он думал о том, что путешествие как-то еще больше сузило, стянуло привычный круг одиночества. Да, за это время он видел немало замечательного и немало прискорбного; он разговаривал со многими людьми и, как всегда, щедро отдавал им себя. Он всегда отдавал себя, и это возмещалось; но на это уходило столько сил, что он с каждым днем все больше тосковал на своем необитаемом острове.

Он вспомнил, как Эбби Остин отвозил его вчера на станцию. Что это Эбби сказал? Ах, да! Он сказал: «Рафф, ты вдохнул жизнь в этот дом; теперь он действительно стал похож на дом, где живут люди».

Но это получилось само собой – ведь он любит Эбби, несмотря на его слишком изысканный дом, замороженную жену и так далее. А все же ночью, как только он улегся спать в безукоризненно элегантной спальне, примыкающей к комнатам его женатых друзей, которые уже никогда не будут одиноки ни в счастье, ни в горе, его сразу же настигло и пронизало чувство отчужденности, леденящее, как порыв ночного ветра.

Может быть, и для него что-нибудь припасено в Нью-Йорке? Может быть, он встретит здесь единственного нужного ему человека или переживет яркое, незабываемое мгновение? А может быть, и то и другое? Вздор, конечно. Хорошо бы уехать отсюда. Уехать куда-нибудь подальше, чтобы чувствовать близость всего, что тебя окружает. Там и одиночество будет совсем другое. Не такое, как здесь, на этой улице.

Здесь, среди беспорядочного нагромождения деловых зданий и складов, среди бесчисленных витрин, заваленных товарами, среди многолюдной толпы прохожих, равнодушно снующих мимо, он ни на минуту не мог забыть о своей полной финансовой несостоятельности.

Стоя у края тротуара в ожидании зеленого сигнала, он напряженно подсчитывал: итак, в кармане всего двести девяносто долларов. Весь капитал. От премии не осталось ни гроша. Правда, в Сан-Франциско он довольно долго работал у одного архитектора и перед самым отъездом на Восток получил без малого пятьсот долларов.

Но эти пятьсот долларов можно и не считать: он хранил их в машине, в ящичке для инструментов, за приборным щитком, а машину у него увели на прошлой неделе в Нью-Джерси. Когда полиция нашла ее, ящичек был пуст.

Сегодня спозаранок он продал ее торговцу подержанными машинами на Седьмой авеню.

С