/ / Language: Русский / Genre:love_contemporary / Series: Есть, молиться, любить

Крепкие мужчины

Элизабет Гилберт

Восемнадцатилетняя Рут Томас вернулась из частной школы домой – на один из двух затерянных в море островов, жители которого десятилетиями ведут войну за омаровый промысел. Родные настаивали на том, чтобы она продолжила учебу в колледже и переехала на материк, но упрямая девушка всегда мечтала жить у моря в деревне и заниматься рыбной ловлей, как ее предки. К тому же она влюблена в парня с вражеского острова. Им не на что надеяться, ведь о перемирии между островами и речи быть не может, но Рут решает взять все в свои руки… Остроумный и увлекательный роман о том, чему мудрые женщины могут научить крепких мужчин.

Элизабет Гилберт

Крепкие мужчины

Майклу Куперу – с благодарностью за хладнокровие

В аквариуме Вудс-Холла летом тысяча восемьсот девяносто второго года одностворчатого моллюска поместили в один резервуар с самкой омара. Самка имела длину около десяти дюймов и содержалась в неволе около восьми недель. Несколько дней омар не проявлял никакого интереса к моллюску, но наконец, движимый голодом, все же напал на него, разломал раковину на куски и быстро съел нежную мякоть.

"Американский омар: изучение его повадок и развития", Френсис Хобарт Херрик, д-р философии, 1895

Пролог

В двадцати милях от побережья штата Мэн друг на дружку смотрят острова Форт-Найлз и Корн-Хейвен. Они похожи на двух стариков, пытающихся переглядеть друг друга, и каждый уверен, что другой без него пропадет. Рядом с этими островами ничего нет. Они находятся посреди пустоты. Скалистые, по форме напоминающие огромные картофелины, они образуют маленький архипелаг. Обнаружить на карте эти острова все равно что совершить «открытие» – обнаружить города-близнецы посреди прерии, поселки-близнецы в пустыне, две совершенно одинаковые юрты в тундре. Изолированные от всего мира, острова Форт-Найлз и Корн-Хейвен разделены между собой лишь узкой полоской с бурным течением – это водное пространство именуется проливом Уорти. Пролив Уорти, имеющий ширину около мили, местами настолько мелок, что если вы соображаете, что делаете (если вы на самом деле соображаете, что делаете), то вы, пожалуй, хорошенько подумаете, прежде чем решитесь переплыть этот пролив даже на каноэ.

C точки зрения географии острова Форт-Найлз и Корн-Хейвен так поразительно похожи, что невольно думаешь: их создатель был или великим глупцом, или великим юмористом. Один остров представляет собой почти точную копию другого. Острова – последние вершины некоего древнего, погрузившегося в океан горного хребта – это слой одного и того же высококачественного гранита, залежи которого открываются в зарослях роскошных елей. Протяженность каждого из островов примерно четыре мили в длину и две – в ширину. Оба имеют по несколько небольших заливов и маленьких пресноводных озер, а также россыпь скалистых бухточек, один песчаный пляж, один высокий холм и одну глубокую гавань, которая спрятана на дальнем (от материка) берегу, словно мешок с золотом.

На том и на другом острове есть церковь и школа. Поблизости от гавани проходит главная улица с горсткой общественных заведений – почтой, бакалейной лавкой и ресторанчиком. Ни на том, ни на другом острове нет шоссейных дорог. Дома на островах очень похожи друг на друга, а в гавани стоят почти одинаковые лодки. Оба острова находятся в зоне довольно забавного климата. Зимой здесь теплее, а летом прохладнее, чем в любом из городов на побережье материка. Довольно часто острова окутывает густой призрачный туман. На обоих островах можно встретить одни и те же разновидности папоротников, орхидей, грибов и шиповника. И наконец, на этих островах живут одни и те же виды птиц, лягушек, крыс, лис, змей и людей.

Первые следы обитания человека на островах Форт-Найлз и Корн-Хейвен оставили индейцы племени пенобскот. Они обнаружили здесь потрясающие запасы яиц морских птиц. В некоторых бухточках до сих пор можно найти древние каменные орудия этих первопоселенцев. В такой дали, посреди моря, пенобскоты задержались ненадолго. Острова служили им временными базами для рыболовства, а в семнадцатом веке удобство островов с этой точки зрения по достоинству оценили французы.

Первыми постоянными обитателями Форт-Найлза и Корн-Хейвена стали двое братьев-голландцев – Андреас и Уолтер ван Хейвель. В тысяча семьсот втором году они привезли на острова своих жен и детей и заявили о правах на эти земли – мужчины по острову на семью. Свои поселения они назвали «Вифлеемом» и «Ханааном». Фундамент дома Уолтера ван Хейвеля сохранился до сих пор – груда камней, поросших мхом, посреди луга на острове, некогда носившем название «Ханаан». На самом деле, именно на этом месте Уолтер погиб от руки своего брата ровно через год после того, как они поселились на островах. В тот день Андреас убил и детей своего брата, а его жену увез на остров Вифлеем, чтобы она жила с его семьей. Говорят, Андреас был в полном отчаянии из-за того, что его жена не слишком быстро рожала ему детей. А ему хотелось иметь потомство побольше, вот он и взял себе единственную женщину на много миль в округе. Несколько месяцев спустя Андреас ван Хейвель сломал ногу, занимаясь постройкой амбара, и умер от заражения крови. Женщин и детей в скором времени после этого спас проходящий неподалеку от острова британский патрульный корабль. Британцы отвезли их в форт Пемаквид.[1] Обе женщины в то время были беременны. Одна родила здорового сына и назвала его Найлзом. Ребенок второй женщины умер при родах, но жизнь матери спас Тадеус Корн, английский врач. Как-то уж так получилось, что эти события дали новые названия островам – Форт-Найлз и Корн-Хейвен. Но на этих чудесных островах никто не селился еще пятьдесят лет.

А потом нагрянули шотландцы и ирландцы и задержались здесь. Некий Арчибальд Бойд с женой, сестрами и мужьями сестер в тысяча семьсот пятьдесят восьмом году поселился на острове Корн-Хейвен. На протяжении следующего десятка лет к ним присоединились Коббсы, Поммерои и Стрэченсы. Дункан Уишнелл со своим семейством в тысяча семьсот шестьдесят первом году основал на острове Форт-Найлз овечью ферму, и вскоре у него появились соседи по фамилии Дальглиш, Томас, Адамс, Лайфорд, Кардоуэй и О’Доннел, а также кое-кто из Коббсов, перебравшихся сюда с Корн-Хейвена. Девушки с одного острова стали выходить замуж за парней с другого. Фамилии начали переплывать с Форт-Найлза на Корн-Хейвен и обратно, словно поплавки, сорвавшиеся с якорей. К середине восемнадцатого века появились и новые фамилии вместе с новыми поселенцами – Френд, Кэшн, Йейл и Корден.

У этих людей были общие предки. К тому же численность населения островов была невелика, и совсем неудивительно, что со временем островитяне начали все больше и больше походить друг на друга внешне. Близкородственные браки считались преступлением. И все же Форт-Найлзу и Корн-Хейвену каким-то образом удалось избежать участи острова Малага, где жители настолько перемешались между собой, что в конце концов пришлось вмешаться государству и всех с острова эвакуировать. Но как бы то ни было, родовые линии на Корн-Хейвене и Форт-Найлзе стали очень непрочными. Со временем у жителей обоих островов развилось типичное телосложение (средний рост, мускулистость, широкие плечи) и внешность (бледная кожа, темные брови, маленький подбородок). Через несколько поколений можно было сказать, что каждый мужчина смахивает на своего соседа, а в каждой женщине с первого взгляда можно было признать ее предков.

Все они были рыбаками и фермерами, пресвитерианцами и конгрегационалистами, в политике – консерваторами. Во времена Революционной войны[2] все стали патриотами колоний, а во времена войны Гражданской посылали парней в синих шерстяных мундирах воевать за Союз в далекую Виргинию. Островитяне не любили, чтобы ими кто-то управлял. Они терпеть не могли платить налоги. Они не доверяли разным экспертам, их не интересовало ни мнение, ни внешность незнакомцев. За годы оба острова по разным причинам и обстоятельствам включались в состав ряда материковых округов. Эти политические слияния ни разу не заканчивались добром. В итоге всегда получалось хуже для островитян, к тысяча девятисотому году Корн-Хейвену и Форт-Найлзу позволили образовать независимый, самоуправляемый район. Объединившись, они образовали крошечный округ Скиллет. Но и это территориальное формирование продержалось недолго. В конце концов, острова разделились. Похоже, на том и на другом острове люди чувствовали себя спокойнее, безопаснее и независимее в гордом одиночестве.

Население островов продолжало расти. К концу девятнадцатого века произошла насильственная экспансия, сопряженная с началом разработок залежей гранита. Молодой промышленник из Нью-Гемпшира, доктор Жюль Эллис, развернул на обоих островах деятельность своей компании «Эллис-гранит» и вскоре сколотил состояние на добыче и продаже полированного черного камня.

В тысяча восемьсот восемьдесят девятом году население Корн-Хейвена достигло рекордной цифры – шестьсот восемнадцать человек. В это число входили шведские иммигранты, нанятые компанией «Эллис-гранит» для тяжелой поденной работы. Часть гранита на Корн-Хейвене была такой грубой и шершавой, что годилась только на изготовление надгробных камней, и с этой работой легко справлялись простые рабочие вроде шведов. В том же году на Форт-Найлзе насчитывалось шестьсот двадцать семь душ, включая иммигрантов из Италии, нанятых в качестве искусных каменотесов. На Форт-Найлзе имелись залежи высококачественного гранита, годящегося для изготовления склепов, а такой гранит обрабатывать умели только итальянцы. Работы на гранитном производстве для местных жителей почти не было. Компания «Эллис-гранит» предпочитала нанимать иммигрантов. Им и платить можно было поменьше, и управлять ими было легче. Приезжие рабочие и коренные островитяне общались мало. И все же на Корн-Хейвене несколько местных рыбаков женились на шведках, и население этого острова пополнилось блондинами. А на Форт-Найлзе так и преобладали темноволосые люди с большой примесью шотландской крови. Никто из жительниц Форт-Найлза не выходил замуж за итальянцев. Это считалось неприемлемым.

Шли годы. Рыбу стали ловить иначе. С крючков перешли на сети, с трески на хека. Лодки стали больше. Фермы захирели. На Корн-Хейвене возвели здание муниципалитета. На Форт-Найлзе через речку Мердер-Крик перебросили мост. В тысяча восемьсот девяносто пятом году по дну моря проложили кабель, и на островах появились телефоны, а к тысяча девятьсот пятнадцатому в некоторых домах уже было электричество. Гранитное производство сократилось, а потом и вовсе остановилось в связи с применением бетона. Население уменьшилось так же быстро, как до того выросло. Молодежь покидала острова в поисках работы в больших городах, на крупных заводах. При переписи населения начали исчезать старинные фамилии. Последний из Бойдов умер на Корн-Хейвене в тысяча девятьсот четвертом. После тысяча девятьсот десятого на Форт-Найлзе не осталось ни одного О’Доннела. В двадцатом веке с каждым десятком лет фамилий на обоих островах становилось все меньше и меньше. Некогда эти острова были малонаселенными и снова стали такими.

Что было необходимо обоим островам (необходимо всегда) – так это приток свежей крови и ее циркуляция между Корн-Хейвеном и Форт-Найлзом. Обитатели этих островов жили в такой дали от остальных сограждан, они были близки по темпераменту, по родословной, имели общую историю и, по идее, должны были бы стать добрыми соседями. Они нуждались друг в друге. Им следовало друг другу помогать. Они должны были бы делиться тем, что имеют, и тем, что их огорчает. Любое сотрудничество было бы на пользу и тем, и другим. И возможно, из них все-таки получились бы хорошие соседи. Возможно, их судьба сложилась бы иначе, и между ними не было бы ссор. Правду сказать, первые лет двести между островитянами царил мир. Наверное, если бы обитатели Корн-Хейвена и Форт-Найлза оставались простыми фермерами и рыбаками, из них получились бы превосходные соседи. Но как все могло бы сложиться, нам угадать не дано, потому что со временем они стали ловцами омаров. Вот тут-то и пришел конец добрососедским отношениям.

Омары не признают границ и, ясное дело, их охотникам тоже приходится границ не признавать. Ловцы омаров ищут их везде, куда ни занесет этих морских раков, то есть охотятся за своей добычей по всему морскому мелководью и вдоль побережья. Это значит, что идет постоянная конкуренция за районы лова. Ловцы омаров мешают друг другу, они спутывают веревки, к которым привязаны чужие ловушки, они шпионят за чужими лодками, воруют друг у друга полезные сведения, сражаются за каждый кубический ярд моря. Каждый омар, пойманный одним ловцом, – это тот омар, которого другой ловец упустил. Ловля омаров – суровое и грубое дело для суровых и грубых людей. Но все мы люди, и каждого из нас творит то, чем он занимается. Молочное животноводство делает людей уравновешенными, надежными и сдержанными. Охота на оленей делает людей молчаливыми, развивает быстроту реакции и чувствительность. Ловля омаров делает людей подозрительными, хитрыми и жестокими.

Первая омаровая война между Форт-Найлзом и Корн-Хейвеном разразилась в тысяча девятьсот втором году. Другие острова, расположенные в заливах вдоль побережья штата Мэн, тоже воевали из-за омаров, но все эти войны происходили позже. В тысяча девятьсот втором году ловля омаров еще не достигла промышленных масштабов; омар в то время еще не был редким деликатесом. В тысяча девятьсот втором году омаров было как грязи, они не стоили ни гроша и вызывали у людей только раздражение. После сильных штормов сотни и тысячи этих морских раков выбрасывало на берег, и приходилось собирать их вилами и увозить на тачках. Был принят закон, воспрещавший богатым хозяевам кормить своих слуг омарами чаще трех раз в неделю. В то время ловлей омаров островитяне занимались исключительно для получения дополнительного дохода плюс к тому, что им давало фермерство и морское рыболовство. На ту пору жители Корн-Хейвена и Форт-Найлза промышляли омаров всего-то лет тридцать, а на ловлю отправлялись в сюртуках и галстуках. Словом, дело это было новое, поэтому даже удивительно, что кто-то сумел так вложиться в промысел омаров, чтобы начать из-за него войну. Однако именно это и произошло в тысяча девятьсот втором году.

Первая омаровая война между Форт-Найлзом и Корн-Хейвеном началась со знаменитого необдуманного письма, написанного мистером Валентином Адамсом. К тысяча девятьсот второму году Адамсы жили на обоих островах; Валентин Адамс был с острова Форт-Найлз. Его знали как человека довольно неглупого, но жутко упрямого, и, возможно, он был самую малость не в своем уме. Письмо, о котором идет речь, Валентин Адамс написал весной тысяча девятьсот второго года. Оно было адресовано в Бостон, председателю второй международной конференции по рыболовству – весьма престижного мероприятия, на которое Адамса не пригласили. Аккуратно переписанные копии этого письма он разослал в несколько главных газет, посвященных рыбной ловле и выходивших на Восточном побережье. Также он отправил копию письма почтовым катером на остров Корн-Хейвен.

Валентин написал:

«Господа!

Чувство долга обязывает меня с прискорбием сообщить о возмутительном преступлении, совершаемом коварными членами из ряда наших местных ловцов омаров. Я наименовал это преступление „накоплением омаров-недоростков“. Я имею в виду род деятельности, выражающейся в том, что некоторые бесчестные ловцы омаров под покровом ночи тайком вытаскивают ловушки-горшки, поставленные добропорядочными ловцами, и подменяют крупных омаров менее ценными недоростками. Представьте себе ужас добропорядочного добытчика омаров, который при свете дня вытаскивает со дна поставленные им горшки-ловушки и обнаруживает в них исключительно никчемных омаров-недоростков! Я лично не раз становился жертвой подобного преступного поведения своих соседей с расположенного поблизости острова Корн-Хейвен! Пожалуйста, поставьте в известность возглавляемую вами комиссию об этой преступной практике и рассмотрите вопрос о задержании и наказании этих корн-хейвенских разбойников (чьи имена я перечисляю для ваших агентов).

Остаюсь вашим благодарным осведомителем,

Валентин Адамс».

Весной тысяча девятьсот третьего года Валентин Адамс написал письмо на третью международную конференцию по рыболовству, которая снова проводилась в Бостоне. На эту конференцию, еще более многочисленную, чем годом раньше, прибыли важные люди из канадских провинций, а также из Шотландии, Норвегии и Уэльса. Адамса опять не пригласили. Да и с какой стати его было приглашать? Что делать простому рыбаку вроде него на таком представительном форуме? На конференцию съезжались эксперты и законодатели, и там было не место для рассмотрения местных заварушек. С какой бы стати туда пригласили Валентина Адамса, когда там собрались важные шишки из Уэльса и Канады, а также все преуспевающие оптовые рыботорговцы из Массачусетса, а также все знаменитые сотрудники рыбоохранной службы? Но, как бы то ни было, Валентин Адамс написал:

«Джентльмены!

Со всем моим уважением, господа, прошу вас передать вашим коллегам следующее: беременная самка омара носит на своем брюшке от двадцати пяти до восьмидесяти тысяч икринок, которые рыбаки именуют „ягодками“. В качестве продукта питания некогда эти соленые икринки-„ягодки“ добавляли в супы. Вы наверняка помните, что поедание этого пищевого продукта было официально запрещено несколько лет назад и ловля икряных самок омара была объявлена противозаконной. Это разумно, господа! Это было сделано ради важной цели – ради решения проблемы омаров вдоль Восточного побережья и сохранения их поголовья. Джентльмены! В настоящее время вы наверняка уже слышали о том, что некоторые наглые ловцы омаров уклоняются от исполнения закона, соскребая ценные икринки с брюшка самок омаров. А добропорядочным добытчикам омаров следует всегда заботиться об увеличении их поголовья, ибо от оного увеличения напрямую зависит их выгода!

Джентльмены! Будучи выброшенными в море, эти икринки не превращаются во взрослых омаров. Нет, они становятся закуской (в количестве от двадцати пяти до восьмидесяти тысяч) для голодных косяков трески и палтуса. Джентльмены! Взгляните на набитые утробы этих ненасытных рыб и подсчитайте, сколько омаров исчезает у наших берегов! Взгляните на этих беззастенчивых соскребателей икры! Это они повинны в снижении поголовья наших омаров! Джентльмены! В Святом Писании сказано: „Заколоть ли всех овец и волов, чтоб им было довольно? Или вся рыба морская соберется, чтобы удовлетворить их?“[3]

Я имею самые достоверные сведения, господа, о том, что на соседнем острове Корн-Хейвен все рыбаки до единого занимаются соскребанием „ягодок“! Несмотря на мои сообщения, агенты правительственного рыбоохранного ведомства отказываются арестовывать и задерживать этих грабителей с острова Корн-Хейвен – ибо они грабители! Я намерен незамедлительно выступить против этих разбойников лично и применить по отношению к ним такие меры наказания, какие сочту приемлемыми, руководствуясь при этом уверенностью в своих подозрениях и добрым именем вашей комиссии, джентльмены!

Остаюсь вашим преданным агентом, Валентин Р. Адамс.

(К письму прилагаю перечень разбойников с острова Корн-Хейвен)».

Не прошло и месяца, как единственный причал в гавани на острове Корн-Хейвен сгорел. Некоторые из добытчиков омаров с Корн-Хейвена заподозрили Валентина Адамса в поджоге, а сам он не особенно старался снять с себя таковые подозрения, поскольку присутствовал при пожаре на Корн-Хейвене. На рассвете его видели стоящим в лодке, выкрашенной в гороховый цвет, у самого берега. Он размахивал кулаком и кричал: «Португальские шлюхи! Поглядите, поглядите на нищих католиков!» В это самое время добытчики омаров с Корн-Хейвен (которые были португальцами и католиками не более, чем сам Валентин Адамс) пытались спасти от огня свои лодки. Буквально через несколько дней после этого Адамс был найден в бухточке Файнменз. Его труп лежал на дне, и к его ногам было привязано по пятидесятифунтовому мешку с каменной солью. Труп обнаружил сборщик моллюсков.

Агент из охотничье-рыболовного ведомства признал утопление самоубийством. Что ж, это было довольно справедливо. В каком-то смысле, смерть Адамса стала самоубийством. Поджог единственного причала на соседнем острове – разве можно представить что-либо более самоубийственное? Это все понимали. И ни один из здравомыслящих обитателей острова Форт-Найлз не стал винить рыбаков с острова Корн-Хейвен за ответный шаг, каким бы жестоким он ни был. Однако без проблем не обошлось. У Адамса осталась вдова, и вдова эта (вот ведь незадача!) была на сносях. Если бы она осталась на Форт-Найлзе, для ее соседей это было бы большое неудобство, ведь им пришлось бы ее поддерживать. И как выяснилось, намерения вдовы были именно таковы. Она должна была камнем повиснуть на шее маленькой общины, состоящей из семей, в поте лица добывающих свой хлеб и едва сводящих концы с концами. Островитян такая перспектива испугала, и смерть Адамса породила ропот. Мало того, утопить человека, привязав к его ногам мешки с той самой солью, которой он присыпал подгнившую наживку, – это было более чем оскорбительно. На это следовало ответить.

Поразмыслив некоторое время, мужчины с острова Форт-Найлз как-то ночью подошли на веслах к острову Корн-Хейвен и слегка прошлись смолой по сиденьям во всех шлюпках, стоявших на якоре в бухте. Это была просто грубая шутка – ради смеха. Но потом они срезали все буйки, какие только им попались, а буйками этими были обозначены омаровые ловушки на рыболовной территории Корн-Хейвена. В результате веревки, ведущие к ловушкам, легли на дно и пропали на веки вечные вместе с ловушками. Тем самым был полностью изничтожен омаровый промысел – какой уж он там был в тысяча девятьсот третьем году! – на весь сезон лова.

Справедливо? Справедливо.

После этого неделю было тихо. А потом один известный человек с острова Форт-Найлз, Джозеф Кардоуэй, был пойман около бара на материке десятком ловцов омаров с острова Корн-Хейвен. Они поколотили его длинными баграми с дубовыми рукоятками. Когда Кардоуэй пришел в себя после побоев, у него было оторвано левое ухо, он ослеп на левый глаз, а большой палец на расплющенной левой руке болтался, как украшение. Нападение на Кардоуэя возмутило всех обитателей Форт-Найлза. Ведь Кардоуэй даже не был рыбаком. На Форт-Найлзе у него была небольшая мельница, а еще он был резчиком льда. Он не имел никакого отношения к промыслу омаров, но из-за этого стал калекой. И тут омаровая война разразилась в полную мощь.

Рыбаки с островов Форт-Найлз и Корн-Хейвен сражались десять лет. С тысяча девятьсот третьего по тысяча девятьсот тринадцатый. Не все время, конечно. Даже тогда омаровые войны не велись постоянно. Эти войны представляют собой тягомотные споры за территорию, периодически перемежающиеся атаками и отступлениями. Однако во время омаровой войны всегда имеет место напряженность, всегда есть опасность, что другой ловец омаров срежет твои снасти. Людей настолько поглотила борьба за выживание, что они в итоге лишились средств к существованию. Они столько времени тратили на сражения, слежку и ссоры, что у них почти не оставалось времени на рыбалку.

Как и при любом конфликте, некоторые участники этой омаровой войны втянулись в нее сильнее других. На Форт-Найлзе за территорию лова жарче других бились мужчины из семейства Поммероев и, вследствие этого, порядком пострадали. Они разорились. На Корн-Хейвене порядком пострадали члены семейства Берденов. Они напрочь забросили работу, чтобы постоянно строить козни соседям – в частности, семейству Поммероев с Форт-Найлза. Почти до гроша разорились Коббсы с обоих островов. Генри Даглишу так осточертела эта война, что он велел своим домашним собрать пожитки и перебрался с Корн-Хейвена на Лонг-Айленд и стал там констеблем. Все, кому довелось в эту пору родиться на Форт-Найлзе и Корн-Хейвене, выросли в бедности. Все родившиеся в эту пору Поммерои, Бердены и Коббы выросли в полной нищете. И в ненависти. Они попросту голодали.

Что же касается вдовы убиенного Валентина Адамса, то она в тысяча девятьсот четвертом году разрешилась от бремени мальчиками-двойняшками. Мальчишка, которого она назвала Ангусом, вырос долговязым хулиганом, а его брат Саймон был толстым и безобидным малым. Вдова Адамс умом не блистала – под стать своему покойному муженьку. Она терпеть не могла, когда в ее присутствии произносили слово «Корн-Хейвен». Услышав это слово, она начинала верещать так, словно ее убивали. Желание мести переполняло ее, злоба старила ее. Она то и дело подначивала соседей, чтобы они делали всякие пакости рыбакам, обитавшим по другую сторону пролива Уорти. Она распаляла гнев и мстительность соседей, стоило им только немного расслабиться. Отчасти из-за ее злобствований, отчасти из-за неизбежного течения конфликта, к тому времени, когда омаровая война, начатая их отцом, окончательно затихла, двойняшкам исполнилось по десять лет.

На обоих островах нашелся только один рыбак, который не принимал никакого участия в этих событиях. Этого рыбака с острова Форт-Найлз звали Эббетт Томас. После поджога причала на Корн-Хейвене Томас тихо и спокойно вытащил со дна моря все свои омаровые ловушки. Он очистил горшки и вместе с прочими снастями убрал на чердак. Он вытянул из моря свою лодку, выскреб ее хорошенько и уложил на берегу, накрыв парусиной. Прежде никаких омаровых войн не было, поэтому остается только гадать, каким образом он сумел предвидеть, какой кошмарный оборот примут события, но он был наделен недюжинной интуицией. По всей видимости, Эббетт Томас догадался (так же, как рыбаки предугадывают дурную погоду), что мудрее отсидеться и переждать бурю.

Надежно спрятав свои омаровые снасти, Эббетт Томас поднялся на единственный высокий холм на острове Форт-Найлз, вошел в контору компании «Эллис-гранит» и спросил, нет ли какой работы. Дело это было неслыханное – чтобы местный житель пошел наниматься на работу в каменоломни. А Эббетту удалось уговорить самого доктора Жюля Эллиса, основателя и владельца компании, взять его на работу. Эббетт Томас стал бригадиром в упаковочном цеху, где надзирал за изготовлением деревянных ящиков и коробок, в которых вывозили с острова обработанный гранит. Он был рыбаком, и все его предки были рыбаками, и всем его потомкам суждено было стать рыбаками, но Эббетт Томас не спускал свою омаровую лодку на воду целых десять лет. Недюжинная интуиция позволила ему пережить омаровую войну без особых тягот и тех страданий, которые разорили большинство его соседей. Он держался сам по себе и свою семью держал подальше от любых заварушек.

Эббетт Томас был необычным человеком для своего места и времени. Образования он не получил, но был сообразителен и по-своему умен. Доктор Жюль Эллис обратил внимание на его смекалку и решил, что это просто стыд и позор – чтобы такой умный человек торчал на маленьком никчемном острове и гробил свою жизнь, занимаясь рыбалкой. Доктор Эллис часто думал о том, что в других обстоятельствах Эббетт Томас мог бы стать крепким бизнесменом, а может быть, даже профессором. Но другие обстоятельства Эббетту Томасу не были даны, поэтому он прозябал на Форт-Найлзе и добился немногого, кроме того как был хорошим рыбаком и имел скромный, но стабильный доход, и всегда держался в стороне от соседских распрей. Он женился на своей троюродной сестре, невероятно практичной женщине по имени Пейшенс Берден, и у них родилось двое сыновей – Стэнли и Лен.

Эббетт Томас прожил хорошую жизнь, но недолгую. В возрасте пятидесяти лет он скончался от апоплексического удара, не дожив до свадьбы своего первенца Стэнли. Но обиднее всего то, что он не дожил до рождения свой внучки, девочки по имени Рут, которую жена Стэнли родила в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году. Ужасно жаль, потому что Эббетт Томас был бы в полном восторге от Рут. Вряд ли бы он хорошо понимал свою внучку, но за ее жизнью наблюдал бы, скорей всего, с любопытством.

1

В отличие от ряда членистоногих, которые к благополучию своего потомства относятся с холодным равнодушием, мамочка-омар держит своих крошечных отпрысков около себя до тех пор, пока юные омарчики не вырастают до таких размеров, что могут жить самостоятельно.

«Жизнь крабов, креветок и омаров», Уильям Б. Лорд, 1867

Появление на свет Рут Томас было не самым легким. Она родилась на той неделе, когда бушевали жуткие ураганы. Вернее говоря, в последнюю неделю мая тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года урагана уже не было, но море еще не успокоилось, и волны жестоко хлестали по берегам острова Форт-Найлз. Жена Стэна Томаса, Мэри, рожала в самый разгар бури, и роды были тяжелые. Первые роды у довольно хрупкой женщины, а ребенок словно не желал рождаться. По идее, Мэри Томас следовало бы переправить на материк и препоручить заботам врача, но в такую жуткую погоду вести куда-то роженицу было немыслимо. На острове не было не только врача, там даже медсестры не было. Никто не оказывал медицинской помощи роженицам. Так что Мэри была предоставлена сама себе.

Она плакала и кричала, а соседки, действующие в роли команды акушерок-любительниц, осыпали ее утешениями и советами и покидали исключительно для того, чтобы распространить вести по острову. Дело выглядело паршиво. Самые старые, умудренные опытом женщины почти сразу решили, что жена Стэна не выкарабкается. Мэри Томас не была островитянкой, и в ее силы не слишком верили. Ее и в лучшие-то времена считали неженкой, плаксой и тихоней. Так что местные женщины почти не сомневались, что она просто помрет от боли у них на глазах. И все же они суетились и спорили между собой: чем лучше попотчевать роженицу, как ее лучше уложить. Иногда кто-то из них ненадолго забегал домой за чистыми полотенцами или льдом для Мэри, успевая доложить мужу, что дела в доме Томасов самые что ни на есть печальные.

Сенатор Саймон Адамс, услыхав об этом, решил приготовить свою знаменитую перченую куриную похлебку, каковую считал великолепным снадобьем для женщины в таком тяжелом положении. Сенатор Саймон был пожилым холостяком и жил в одном доме со своим братом Ангусом, который также был пожилым холостяком. Оба они были сыновьями Валентина Адамса. Ангус был самым суровым и воинственным добытчиком омаров. Сенатор Саймон вообще омаров не ловил. Море его пугало, он не решался сесть в лодку. Ближе всего к морю Саймон оказался однажды, не дойдя одного шага до полосы прибоя на Гэвин-Бич. Когда он был подростком, один местный хулиган попробовал затащить его на причал, так Саймон ему всю физиономию исцарапал – почти живого места не осталось, да еще руку чуть не сломал. Он колошматил этого хулигана, пока тот не лишился чувств. Словом, воду Сенатор Саймон совсем не любил.

Между тем руки у него были золотые, и деньги он зарабатывал починкой мебели, омаровых ловушек, а также тем, что подправлял чужие лодки (на берегу, разумеется). Его считали чудаком. В свободное время он читал книги и изучал карты, которые заказывал по почте. Он много чего знал о большом мире, хотя ни разу в жизни не выезжал за пределы острова Форт-Найлз. За свои обширные познания он и заработал прозвище Сенатор, и прозвище это было шутливым лишь отчасти. Саймон Адамс был странным человеком, но при этом относились к нему уважительно.

Сенатор был уверен в том, что густая перченая куриная похлебка вылечит любую хворь и будет полезна даже при родах, вот он и наварил большую кастрюлю своего снадобья для Мэри Томас. Этой женщиной он искренне восхищался и переживал за нее. Вечером двадцать восьмого мая тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года он принес кастрюлю с теплой похлебкой в дом Томасов. Соседские женщины его впустили и сообщили, что дитя уже родилось. Они заверили Саймона в том, что все в порядке. Ребенок родился крепким, а мать непременно поправится. Пожалуй, она даже может отведать этой куриной похлебки.

Сенатор Саймон Адамс заглянул в колыбельку и увидел ее – крошку Рут Томас. Малышка была необычайно хорошенькая – с черными густыми волосенками и пытливым выражением личика. Сенатор Саймон Адамс сразу обратил внимание на то, что она не красно-лиловая, какими бывает большинство новорожденных. Она не была похожа на ощипанного вареного кролика. Кожа у нее была гладкая, оливкового цвета, а взгляд необычайно серьезный для такой крошки.

– О, какая милашка, – проговорил Сенатор Саймон Адамс, и женщины позволили ему взять Рут Томас на руки.

Держа новорожденную девочку, он выглядел таким великаном, что женщины рассмеялись. Великан-холостяк с крошечной малышкой на руках. А Рут, лежа на руках у Саймона, словно бы вздохнула, вытянула трубочкой маленькие губки и беззаботно моргнула. Сенатор Саймон ощутил прилив почти дедовской гордости. Он поцокал языком и сделал «козу», чтобы рассмешить девочку.

– Ох, ну какая же милашка, – сказал он снова, и женщины снова рассмеялись. – Ну просто персик, – добавил Саймон.

Рут Томас была чудесной малышкой, а когда подросла, стала очень красивой девочкой. Темные брови, широкие плечи, великолепная осанка. Она с детства держала спину прямо, будто к ней была привязана доска. Еще совсем маленькой она вела себя как взрослая. Первым ее словом было решительное «нет», а первой фразой – «спасибо, не надо». Игрушки ее не слишком интересовали. Ей нравилось сидеть на коленях у отца и читать вместе с ним газеты. Ей нравилось общество взрослых. Она могла тихо сидеть рядом часами, и никто ее не замечал. В плане подслушивания она была специалисткой мирового класса. Когда ее родители отправлялись в гости к соседям, Рут забиралась под кухонный стол и сидела там тихо, как мышка, прислушиваясь к каждому слову. Чаще всего в детстве она слышала от взрослых: «Ой, Рут, а мы даже не знали, что ты здесь!»

Рут Томас была незаметной, поскольку вела себя осторожно, а также от нее всех отвлекали жуткая суета, шум и гам в обличье Поммероев, которые жили по соседству с Рут и ее родителями. У Поммероев было семеро мальчишек, а Рут родилась чуть позже появления на свет младшего из них. Она, можно сказать, почти терялась на фоне хаоса, создаваемого Вебстером, Конвеем, Джоном, Фейганом, Тимоти, Честером и Робином Поммероями. Мальчишки Поммерои на острове Форт-Найлз были притчей во языцех. Конечно, бывало, что и другие женщины здесь рожали столько детей, но не так часто и не слишком охотно. А семеро детишек у молодой пары всего-то за шесть лет – это смахивало на эпидемию.

Брат-двойняшка Сенатора Саймона, Ангус, о семействе Поммероев высказывался так: «Это не семья. Это какой-то треклятый помет».

Правда, Ангус Адамс мог так говорить из зависти, поскольку у него самого родственников не было, кроме чудаковатого единоутробного братца, поэтому чужое семейное счастье терзало Ангуса Адамса, как язва. А вот Сенатора, напротив, миссис Поммерой умиляла. Он говорил, что миссис Поммерой всегда выглядит беременной, потому что ничего не может с собой поделать. А еще он говорил, что, будучи беременной, она словно бы за что-то извиняется.

Замуж миссис Поммерой вышла совсем юной – ей и шестнадцати не исполнилось, – и замужество приносило ей одну только радость. Она обожала мужа, а сама была просто, что называется, сорвиголова. А еще она выпивала, то есть пила, как ненормальная, и обожала это дело. Она так пила во время беременности, что соседи поговаривали: из-за этого-то у ее детишек с головой не все в порядке. Так это было или нет, но ни один из семи сыновей Поммероев так толком и не научился читать. Даже Вебстер Поммерой, считавшийся в этой колоде детишек прямо тузом в плане ума, не прочел до конца ни одной книжки.

В детстве Рут Томас часто забиралась на дерево, тихонько там сидела и при случае швырялась камешками в Вебстера Поммероя. Он в ответ швырял камешки в нее и обзывал ее «вонючей задницей». А она говорила: «Вот как? И где же ты такое вычитал?» Тогда Вебстер Поммерой стаскивал Рут с дерева и бил по лицу. Рут была большая умница, но порой ей трудно было удержаться от метких высказываний, и, получая по физиономии, она делала вывод, что это просто неизбежно для умной девочки, живущей по соседству с таким количеством Поммероев.

Когда Рут Томас было девять лет, в ее жизни произошло значительное событие. Ее мать уехала с острова. Отец Рут, Стэн Томас, отправился с ней – в Рокленд. Они собирались пробыть там неделю-другую. До возвращения родителей Рут должна была пожить у Поммероев, но в Рокленде что-то случилось – какие-то осложнения, из-за которых мать Рут оттуда не вернулась. В то время никто никаких подробностей Рут не рассказывал.

В конце концов, ее отец возвратился, но не скоро. Рут пришлось провести у Поммероев несколько месяцев, все лето. Значительное событие не слишком огорчило Рут, потому что она очень любила миссис Поммерой. Ей понравилось жить у нее. Она была готова остаться у нее навсегда. А миссис Поммерой любила Рут.

– Ты мне прямо как родная дочка! – часто говорила Рут миссис Поммерой. – Ты мне прямо как чертова родная дочурка, которой у меня сроду не было!

Слово «дочурка» миссис Поммерой произносила так: «доутшука», и Рут это ужасно нравилось. Ей казалось, что у нее над ухом шуршат перышки. Как все уроженки Форт-Найлза и Корн-Хейвена, миссис Поммерой говорила с акцентом, который в Новой Англии именовали «нижневосточным». По сравнению с грубым провинциальным говором шотландских и ирландских первопоселенцев это был, можно сказать, легкий шепоток. Помимо всего прочего, для этого акцента было характерно просто-таки преступное пренебрежение звуком «р». Рут ужасно нравилась речь миссис Поммерой. У матери Рут такого красивого выговора не было, и к тому же она никогда не употребляла таких слов, как «чертов», «мать твою», «дерьмо» и «задница», а эти слова, словно перец, добавляли остроты в речь коренных островитян и многих из их жен. А еще мать Рут не хлестала ром в огромных количествах и не становилась после этого нежной и любящей. А миссис Поммерой такой становилась каждый божий день. Короче говоря, у нее была куча преимуществ в сравнении с матерью Рут.

Миссис Поммерой была не из тех женщин, которые непрерывно лезут обниматься. А вот поддеть локотком или ткнуть пальцем она любила. Она непрерывно поддевала Рут локтем и толкала, порой с такой силой, что та падала. Но все это – с любовью, конечно. Повалить Рут ей удавалось только потому, что та была еще маленькая. И по попе миссис Поммерой ее шлепала любовно.

«Ты прямо как моя чертова родная дочурка, которой у меня сроду не было!» – восклицала миссис Поммерой, поддевала Рут локтем, а потом толкала… и Рут падала.

Доутшука!

Наверное, миссис Поммерой ничего не имела против дочери – после того, как родила семерых сыновей. Да, ей очень даже по сердцу были дочки – после того, как она столько лет мучилась с Вебстером, Конвеем, Джоном и Фейганом и так далее, и так далее, которые вели себя за столом так, словно сбежали из сиротского приюта, а орали, как каторжные. Словом, к тому времени, когда у них поселилась Рут, миссис Поммерой была совсем не против дочери.

Но больше всех на свете миссис Поммерой любила своего мужа. Она безумно любила мистера Поммероя. Он был невысокий, мускулистый, с большущими руками, тяжелыми, как дверной молоток. Глаза у него были узкие. Он ходил, подбоченившись. Лицо у него было странное – всегда какое-то сморщенное, а губы вечно приоткрытые, словно готовые к поцелую. Он хмурился и щурился так, будто вел в уме какие-то сложные математические расчеты. Миссис Поммерой его обожала. Когда она сталкивалась с ним в коридоре, она щипала его за соски через майку. Щипала и визжала:

– Шутка! А мистер Поммерой вопил в ответ:

– О-о-о-ой!! А потом хватал ее за руки и говорил:

– Ванда! Прекрати, слышишь? Терпеть этого не могу!

А еще он говорил:

– Ванда, если б у тебя руки не были такие теплые, я б тебя давно вышвырнул из этого чертова дома.

Но он ее любил. По вечерам, когда они усаживались на диван послушать радио, миссис Поммерой, бывало, брала в рот прядь волос мистера Поммероя и сосала, будто лакричный леденец. Иногда они тихо сидели рядом часами. Она вязала что-нибудь шерстяное, а он плел сетки для омаровых ловушек. На полу между ними стояла бутылка рома, к которой они оба время от времени прикладывались. Выпив порядочно, миссис Поммерой любила улечься на спину, упереться ступнями в бок мужа и сказать:

– Наступила на тебя.

– Не наступай на меня, Ванда, – говорил мистер Поммерой равнодушным голосом, не глядя на жену, но при этом улыбался.

Она упрямо давила на его бок ступнями и повторяла:

– Наступила на тебя. Наступила на тебя.

– Пожалуйста, Ванда. Не наступай на меня. (Жену мистер Поммерой называл Вандой, хотя ее на самом деле звали Рондой. И что самое забавное – их сын Робин, который, как и все местные, упорно не произносил «р» в конце слов, не мог правильно произнести ни одного слова, начинающегося с «р». Много лет Робин своего собственного имени не мог правильно произнести, как и имени матери. Мало того, долгое время все жители Форт-Найлза подражали ему. По всему острову можно было услышать, как крепкие взрослые рыбаки жаловались, что выба плохо ловится, что надо бы подправить вуль или купить новый коротковолновый вадиоприемник. А еще можно было услышать, как взрослая крепкая женщина рассказывает другой, какой вчера испекла вкуснейший вулет.)

Айра Поммерой очень любил жену, и все понимали почему, поскольку Ронда Поммерой была настоящей красоткой. Она носила длинные юбки и при ходьбе подхватывала подол, будто представляла себя важной дамой из Атланты. Ее взгляд всегда был наполнен изумлением и радостью. Если кто-то выходил из комнаты хотя бы на минутку, а потом возвращался, она вздергивала брови и очаровательно интересовалась: «Где же ты была?» Она была молода, хотя и успела родить семерых сыновей, и волосы у нее были длинные, как у юной девушки. Она делала высокую прическу, укладывала волосы толстым блестящим валиком на макушке. Рут Томас, как все остальные на Форт-Найлзе, считала миссис Поммерой необыкновенной красавицей. Она обожала ее. Рут часто ей подражала и даже играла в нее.

В детстве Рут стригли коротко, как мальчика, и когда она играла в миссис Поммерой, она повязывала голову полотенцем, как это делают некоторые женщины после купания, но только в данном случае полотенце играло роль роскошной прически миссис Поммерой. Рут уговаривала Робина Поммероя, самого младшего из мальчишек, играть роль мистера Поммероя. Робином было легко командовать. К тому же ему самому эта игра нравилась. Когда Робин притворялся мистером Поммероем, он растягивал губы в отцовской полуулыбочке и ходил вокруг Рут, подбоченившись кулаками. Он хмурился и чертыхался. Ему нравилось играть роль взрослого мужика.

Рут Томас и Робин Поммерой то и дело играли в мистера и миссис Поммерой. Это была бесконечная игра. В детстве они играли в нее часами и неделями. Играли чаще всего в лесу – все лето напролет, пока Рут жила у Поммероев. Игра начиналась с беременности. Рут клала в карман штанов камешек, и этот камешек был один из еще не родившихся братьев Поммерой. Робин поджимал губы и читал ей нотации насчет деторождения.

– А теперь слушай-ка, – говорил Робин, уперев руки в боки. – Вот водится дитё, так у него ваще не будет зубов. Усекаешь? Оно жевать не умеет, как мы с тобой. Ванда! Придется тебе это дитё чем-то жиденьким потчевать!

Рут поглаживала камешек, лежащий в кармане, и отвечала:

– Кажись, я прямо сейчас рожу. – И бросала камешек на землю.

Ребенок рождался. Вот как все просто получалось.

– Ничего себе ребеночек, – говорила Рут потом. – Здоровенный какой.

Каждый день первый родившийся камешек называли Вебстером, потому что он был старшим. После того как Вебстер получал имя, Робин шел искать новый камешек, который должен был играть роль Конвея. Он отдавал камешек Рут, и та клала его в карман.

– Ванда! Это еще что такое? – требовательно вопрошал Робин.

– Нет, вы только поглядите, – отвечала Рут. – Ну это надо, а? Опять у меня будет чертов ребенок.

Робин свирепо сдвигал брови:

– Слушай сюда. Вот водится это дитё, и ножки у него будут нежненькие. Ванда! Где ты возьмешь ботинки для этого дитя?

– Этого ребенка я назову Кэтлин, – заявляла Рут. (Ей всегда хотелось, чтобы на острове была еще одна девочка.)

– Ни в жисть, – мотал головой Робин. – Будет мальчик.

И конечно же рождался мальчик. Этот камешек они называли Конвеем и бросали его на землю рядом со старшим братом, Вебстером. Скоро, очень скоро в лесу вырастала кучка камешков-братьев. Все лето Рут Томас рожала их. Иногда она наступала на камешки и говорила:

– Я наступаю на тебя, Фейган! И на тебя наступаю, Джон!

Каждого из этих мальчишек она рожала каждый день, а Робин ходил вокруг нее, подбоченившись, и ругался, и отчитывал ее. А когда в конце игры рождался камешек-Робин, Рут порой говорила:

– Выброшу-ка я этого паршивого мальчишку. Уж больно он толстый. И даже говорить правильно не умеет.

Тогда Робин замахивался и сбивал с головы Рут полотенце-прическу. А она хватала полотенце и хлестала его по ногам, и у него на бедрах оставались красные отметины. Если Робин пускался наутек, Рут ухитрялась заехать ему кулаком по спине. Рут била метко, а догнать толстяка и увальня Робина труда не представляло. После игры полотенце становилось мокрым и грязным, и они бросали его в лесу, а на следующий день брали из дома новое. Так в лесу вырастала горка из полотенец, а миссис Поммерой никак не могла понять, куда они деваются.

– Куда они пропадают, эти полотенца? Эй? Где полотенца-то мои?

Поммерои жили в большом доме покойного двоюродного деда, который состоял в родстве с ними обоими. Мистер и миссис Поммерой были родственниками еще до свадьбы. Они были двоюродными братом и сестрой и оба носили фамилию Поммерой еще до того, как полюбили друг друга. («Прямо как чертовы Рузвельты», – ворчал Ангус Адамс.) Правду сказать, такое на Форт-Найлзе случалось нередко. Разных фамилий там осталось мало. Все были родней друг другу.

Покойный двоюродный дед был, таким образом, общим двоюродным дедом. Он построил большой дом рядом с церковью – на деньги, которые он заработал, держа универсальную лавку (это было еще до первой омаровой войны). Мистеру и миссис Поммерой дом достался по наследству. Когда Рут было девять лет и она осталась у Поммероев на лето, миссис Поммерой сначала хотела выделить ей комнату покойного двоюродного деда. Комната находилась под крышей, в ней было одно окно, под которым росла большая старая ель. Пол в комнате был гладкий, дощатый. Чудесная комнатка для девочки. Вот только беда: двоюродный дед застрелился в этой самой комнате. Пальнул себе в рот. До сих пор на обоях остались ржавые пятнышки запекшейся крови. Рут Томас наотрез отказалась спать в этой комнате.

– Господи Иисусе, Рути, он же давно помер, его схоронили, – говорила миссис Поммерой. – Ничего тут нету страшного.

– Нет, – говорила Рут.

– Даже если ты увидишь привидение, Рути, это будет призрак моего дедушки, а он тебя ни за что не обидит. Он обожал детишек.

– Спасибо, не надо.

– Да тут даже крови на обоях нету! – пыталась соврать миссис Поммерой. – Это просто грибок. От сырости.

Миссис Поммерой говорила Рут, что у нее в спальне время от времени точно такой же грибок на обоях появляется и что она спит просто замечательно. Она говорила, что каждую ночь спит как младенец. «В таком случае, – объявила Рут, – я буду спать в спальне миссис Поммерой». И в конце концов так она и поступила.

Рут спала на полу рядом с кроватью мистера и миссис Поммерой. У нее была большущая подушка и что-то вроде матраса, сшитого из довольно вонючих шерстяных одеял. Когда Поммерои ворочались, Рут это слышала. Когда они, хихикая, предавались любви, она это тоже слышала. Она слышала, как они сопят и храпят, крепко выпив перед сном. Каждое утро мистер Поммерой вставал в четыре часа, чтобы посмотреть, какой нынче ветер, а потом отправлялся ловить омаров, и Рут Томас слышала, как он ходит по дому. Она лежала с закрытыми глазами и слушала его шаги.

У мистера Поммероя был терьер, который всюду за ним бегал. Он даже в кухню за ним шел в четыре утра и цокал когтями по дощатому полу. Готовя себе завтрак, мистер Поммерой тихонько разговаривал с собакой.

– Шел бы ты спать, пес, – говорил он. – Не хочешь спать? Покемарить не хочешь, пес?

Иногда по утрам мистер Поммерой говорил:

– Ты зачем за мной таскаешься, пес? Хочешь научиться мне кофе варить? Хочешь научиться мне завтрак готовить?

Какое-то время в доме Поммероев жил кот. Это был портовый кот, здоровенный мэйн-кун. Он заявился в дом Поммероев и стал там жить, потому что люто ненавидел терьера и так же люто ненавидел мальчишек Поммероев. Так ненавидел, что не желал от них отходить ни на шаг. Как-то раз кот подрался с терьером и выцарапал ему глаз. Глазница загнила. Тогда Конвей засунул кота в клетку для омаров, бросил клетку в море у берега, взял отцовское ружье и застрелил кота. Потом терьер, у которого противно воняла гниющая глазница, каждую ночь ложился спать на полу рядом с Рут Томас.

Рут нравилось спать на полу, но ей снились странные сны. Ей снилось, будто призрак покойного двоюродного дедушки Поммероев загоняет ее в кухню, а она там ищет ножик, чтобы его заколоть, но находит только проволочные венчики-взбивалки да плоские лопатки и только ими может защищаться. Снились ей и другие сны. Будто она стоит под проливным дождем на заднем дворе, где мальчишки дерутся друг с другом. Ей приходится подходить с маленьким зонтиком и накрывать от дождя то одного, то другого из семерых Поммероев, пока они без устали мутузят друг дружку вокруг нее.

По утрам, после того как мистер Поммерой уходил из дома, Рут снова засыпала и просыпалась несколько часов спустя, когда солнце было уже высоко. Она забиралась на кровать к миссис Поммерой. Миссис Поммерой просыпалась, щекотала шею Рут и рассказывала ей истории про всех собак, которые жили у ее отца в ту пору, когда миссис Поммерой была маленькая, как Рут.

– У нас были Биди, Брауни, Кэсси, Принц, Тэлли, Уипетт, – перечисляла миссис Поммерой, и вскоре Рут так заучила клички всех умерших собак – хоть экзамен сдавай.

Рут Томас жила у Поммероев три месяца, а потом на остров вернулся ее отец. Без жены. Неприятный инцидент разрешился. Мистер Томас оставил мать Рут в городке под названием Конкорд, в штате Нью-Гемпшир, и сколько она там должна была пробыть – неизвестно. Рут прекрасно поняла, что ее мать не вернется никогда. Отец забрал дочь из дома Поммероев в свой дом, по соседству. Теперь она спала в своей собственной спальне, снова тихо и спокойно жила с отцом и, как оказалось, совсем не тосковала по матери. Правда, очень горевала о том, что ей больше нельзя спать на полу рядом с мистером и миссис Поммерой.

А потом мистер Поммерой утонул.

Все мужчины говорили, что Айра Поммерой утонул из-за того, что рыбачил совсем один и порядочно напился. Он имел обыкновение привязывать фляжки с ромом к веревкам, ведущим к омаровым ловушкам. Фляжки он опускал на глубину саженей в двадцать, где вода была холодная, и они болтались в промежутке между поплавком и ловушкой. Все рыбаки время от времени так делали, не мистер Поммерой эту хитрость придумал, однако он весьма значительно усовершенствовал это приспособление. Вот эти самые усовершенствования его и сгубили – так говорили все. Он попросту напился до чертиков в день, когда были слишком большие волны, а кормовой настил на его лодке был слишком скользким. Скорее всего, он свалился за борт, ничего не соображая. Наверное, вытягивал ловушку, и его накрыло здоровенной волной. А плавать он не умел. Но с другой стороны, очень мало кто из добытчиков омаров как с Форт-Найлза, так и с Корн-Хейвена умел плавать. Да и умей мистер Поммерой плавать – вряд ли бы ему это помогло. Он упал в холодную воду в высоких сапогах, в длинном клеенчатом дождевике, в толстых перчатках, поэтому быстро утонул. Хотя бы недолго мучился. А когда человек умеет плавать, он порой слишком долго мучается перед гибелью.

Три дня спустя тело нашел Ангус Адамс, когда вытаскивал ловушки. Труп мистера Поммероя запутался в веревках, словно разбухший соленый окорок. Вот какой конец его постиг. Утопленника может нести волнами куда угодно, а вокруг острова Форт-Найлз кругом было полным-полно опущенных в воду веревок. Целая сеть, можно сказать, и эта сеть могла фильтровать воду и ловить утопленников. На территории Ангуса закончилось плавание мистера Поммероя, а чайки уже успели выклевать его глаза.

Лодка у Ангуса была маленькая, для второго человека места в ней было мало – как для живого, так и для мертвого, вот он и швырнул труп мистера Поммероя в корыто поверх живых омаров, выловленных за утро. Хорошо, что он им клешни связал, чтобы они друг дружку не сожрали. Как и мистер Поммерой, Ангус на ловлю вышел один. В ту пору у него не было помощника, так как он не желал делиться своим уловом с каким-нибудь там мальчишкой-сопляком. Он даже радиоприемник с собой не брал, что было довольно необычно для ловца омаров, но Ангус не любил, когда над ухом кто-то треплется. В тот день нужно было проверить несколько десятков ловушек. Ангус всегда проверял все ловушки до единой, не важно, много или мало попадется омаров. И в тот день, выловив труп мистера Поммероя, Ангус довел начатое дело до конца – поднял со дна все оставшиеся ловушки, а это заняло несколько часов. Каждого омара он, как положено, измерял. Мелких швырял за борт, а крупных бросал в корыто, предварительно связав им клешни. Всех отобранных омаров он укладывал в корыто с крышкой, подальше от солнца. Поверх трупа.

Примерно в половине четвертого пополудни он вернулся к острову и встал на якорь на некотором расстоянии от берега. Труп мистера Поммероя он перебросил в гребную шлюпку, потом переложил добытых омаров в корзины для хранения, потом приготовил наживку на следующий день, потом убрал в ящик под сиденьем дождевик. Покончив со всеми делами, он сел в шлюпку, где лежал труп мистера Поммероя, и направился к пирсу. Он привязал шлюпку к лесенке и поднялся на пирс.

Всем рассказал, кого именно он обнаружил запутавшимся в веревках нынче утром («только законченный идиот мог так погибнуть»).

– Он был весь опутан моими веревками, – мрачно сообщил Ангус Адамс.

Вышло так, что Вебстер и Конвей, Джон и Фейган, а также Тимоти и Честер Поммерои были на причале (они там играли) как раз в то время, когда Ангус Адамс привез туда труп. Первым увидел отца, лежащего на причале (раздувшийся и безглазый труп), старший сын, Честер. Он пошатнулся и охнул, а потом все это увидели остальные мальчики. Словно испуганные солдаты, они выстроились неровным строем и опрометью бросились домой. Они побежали прочь от гавани, вопя и плача на ходу. Промчавшись мимо покосившейся старой церкви, они приблизились к своему дому, на крыльце которого их соседка Рут Томас дралась с их младшим братишкой Робином. Рут и Робин вместе с ними одновременно вбежали в кухню и бросились к миссис Поммерой.

Миссис Поммерой ожидала такой новости с тех самых пор, как три ночи назад нашли лодку ее супруга. Его в лодке не было, а сама лодка плавала далеко от берега. Миссис Поммерой уже знала, что муж погиб, и думала, что никогда не увидит его тела. Но когда в кухню с искаженными от страха лицами вбежали ее сыновья и Рут Томас, миссис Поммерой сразу поняла, что тело нашли. И что ее сыновья все видели.

Мальчики налетели на мать и повалили ее на пол – так, будто они были храбрыми солдатами, а она – живой гранатой. Они накрыли ее собой и погасили. Они плакали и рыдали, а она едва дышала под их весом. Рут Томас они тоже повалили. Ничего не понимая, она упала навзничь на пол. Робин Поммерой, не разобрав, в чем дело, бегал кругами около кучи плачущих братьев и матери и повторял:

– Вы чего? Вы чего, а?

Слово «вы» Робину давалось легко, в отличие от собственного имени, и он твердил снова и снова:

– Вы чего? Вы чего? Вебстер, чего вы?

Он никак не мог понять, почему так горько плачут его братья и почему молчит его мать, лежащая под ними. Он был еще слишком мал. Миссис Поммерой, валявшаяся на полу, молчала, как мумия. Сыновья окутали ее, будто саван. Когда она с трудом поднялась с пола, мальчики поднялись вместе с ней. Они словно прилипли к матери, вцепились в подол ее длинной юбки, будто репьи или жуки. Стоило одному отлепиться, и он тут же снова цеплялся за мамину юбку. Все рыдали как полоумные, а она стояла тихо и пыталась отцепиться от них.

– Вебстер, вы чего? – повторял Робин. – Чего вы, чего?

– Рути, – сказала миссис Поммерой, – ступай домой. Скажи отцу.

В ее голосе прозвучала пронзительная и прекрасная печаль. «Шкажи отссу…»

Рут решила, что более красивой фразы она ни разу в жизни не слышала.

Гроб для мистера Поммероя сколотил Сенатор Саймон Адамс, но сам на похороны не пошел, потому что до смерти боялся моря и никогда не ходил хоронить утопленников. Он не мог преодолеть свой страх, кем бы ни был покойный. Он должен был держаться подальше. Он сколотил для мистера Поммероя гроб из чистой белой ели, отшлифовал шкуркой и покрыл легкой олифой. Очень хороший получился гроб.

Для Рут Томас это были первые в жизни похороны. Очень хорошие – для первых в жизни похорон. Миссис Поммерой уже вела себя как образцовая вдова. Утром она вымыла шею и подстригла ногти Вебстеру, Конвею, Джону, Фейгану, Тимоти, Честеру и Робину. Она причесала им волосы красивым черепаховым гребнем, который обмакивала в высокий стакан с холодной водой. Рут была с ними. Она вообще не могла подолгу находиться вдали от миссис Поммерой, а уж тем более в такой важный день. Она встала в очередь и дождалась, когда миссис Поммерой и ее причешет, смачивая гребенку водой. Миссис Поммерой вымыла ее шею и выковыряла грязь из-под ногтей. Ногти у Рут заблестели, как монетки. Рут Томас была последней – будто самый младший ребенок. Миссис Поммерой причесывала девочку и чувствовала, какая у той горячая макушка. Мальчишки-Поммерои стояли смирно – все, кроме старшего, Вебстера, который нервно барабанил пальцами по бедрам. В тот день все мальчики вели себя хорошо, ради матери.

А потом миссис Поммерой уселась за кухонный стол перед трюмо и стала трудиться над своими волосами. Она заплела волосы в косу и закрепила на макушке шпильками. Потом она смазала волосы чем-то забавным, и они стали похожими на гранит. А потом она набросила на голову черный шарф. Рут Томас и сыновья смотрели на нее как зачарованные. Она была торжественна и печальна, как и подобает достойной вдове. Она знала, как должна выглядеть. Ее печаль была красива. Жаль, что ее не сфотографировали в тот день. Она была просто потрясающе хороша.

Острову Форт-Найлз пришлось ждать еще неделю до похорон, потому что так долго добирался дотуда священник на «Новой надежде», миссионерском корабле. Ни на Форт-Найлзе, ни на Корн-Хейвене постоянных священников давно не было. Церкви стояли пустые и потихоньку разваливались. К тысяча девятьсот шестьдесят седьмому году на обоих островах стало слишком мало жителей (чуть больше ста человек), чтобы там могла существовать постоянно действующая церковь. Поэтому островитяне делили церковнослужителя с десятком других отдаленных островов вдоль побережья штата Мэн, где положение дел обстояло точно так же. «Новая надежда» была плавучей церковью, постоянно перемещающейся от одной островной общины к другой. Священник нигде не задерживался подолгу. «Новая надежда» вставала на якорь ровно на столько времени, сколько было нужно, чтобы окрестить, обвенчать или похоронить того, кто в этом нуждался, а затем корабль отплывал. «Новая надежда» так же доставляла благотворительные подарки, книги, а порой даже почту. Этот корабль, спущенный на воду в тысяча девятьсот пятнадцатом году, за годы своих плаваний перевозил несколько священников. Теперешний священник был уроженцем острова Корн-Хейвен, но на родине почти никогда не бывал. Служение порой заносило его далеко – даже в Новую Шотландию. Короче говоря, приход у него был обширный, и зачастую сложно было дождаться от него желанного внимания.

Этого священника звали Тоби Вишнелл, он был из корн-хейвенских Вишнеллов. На Форт-Найлзе Вишнеллов все знали как первоклассных добытчиков омаров. Они были просто жутко ловкими и, ясное дело, богатыми. Даже как-то противоестественно было такое богатство для рыбаков. Им непостижимым образом удалось не разориться во время омаровых войн. Вишнеллы всегда вытаскивали тонны омаров с любой глубины, в любое время года, и за это остальные их терпеть не могли. У других добытчиков в голове не укладывалось, сколько же омаров Вишнеллы считали своими. Они словно бы сговорились с Господом Богом. Мало того, Вишнеллы словно бы и с омарами сговорились.

Омары как будто почитали за особую честь залезть в ловушку, поставленную Вишнеллами. Они ползли по дну моря мимо ловушек других добытчиков, чтобы в итоге их поймали Вишнеллы. Говорили, что любой Вишнелл поймает омара под камнем в саду вашей бабушки. Говорили, что омары водятся у Вишнеллов в подполах, как крысы. Еще говорили, что мальчишки-Вишнеллы рождаются с усиками, клешнями и панцирем, а потом все это у них отваливается, когда мать перестает кормить их грудью.

Везение Вишнеллов в омаровом промысле было возмутительным, оскорбительным и наследственным. Мужчины из рода Вишнеллов как-то уж особенно умели обескураживать мужчин с острова Форт-Найлз. Если кто-нибудь из рыбаков с Форт-Найлза отправлялся на денек по делам на материк (ну, скажем, в Рокленд) и встречал Вишнелла в банке или на автозаправке, то он обязательно начинал вести себя как законченный идиот. Теряя всякое самообладание, он унижался перед этим Вишнеллом. Улыбался, заикался и начинал расхваливать новую замечательную стрижку мистера Вишнелла или его новую замечательную машину. Он извинялся за свой грязный комбинезон и пытался по-дурацки объяснить, что он возился со своей лодкой и что эти засаленные лохмотья – не единственная его одежда, что он эти лохмотья скоро выбросит – вы, дескать, мистер Вишнелл, можете в этом не сомневаться. Вишнелл потом шел своей дорогой, а рыбак с Форт-Найлза сгорал от стыда и злости целую неделю.

Вишнеллы были великими новаторами. Они первыми из местных рыбаков стали использовать легкие нейлоновые веревки вместо старых, пеньковых, которые приходилось то и дело смолить, чтобы они не гнили в морской воде. Вишнеллы первыми додумались вытаскивать омаровые ловушки с помощью механических лебедок. На самом деле, они были первыми, кто пересел на лодки с мотором. Такие уж они были, эти Вишнеллы. Всегда и во всем первые и лучшие. Поговаривали, будто они наживку покупают у самого Христа. Каждую неделю они продавали громадный улов омаров и посмеивались над своей возмутительной удачей.

Пастор Тоби Вишнелл был первым и единственным мужчиной из рода Вишнеллов, который не стал рыбаком. Каким же это было оскорблением! Родиться Вишнеллом – омаровым магнатом, омаровым магнатом – и послать куда подальше такой дар! Отвернуться от семейного бизнеса! Какой дурак так бы поступил? Тоби Вишнелл, вот кто. Он отказался от всего этого ради Господа, и на Форт-Найлзе все считали его выбор жалким и неприличным. Из всех Вишнеллов на острове больше всех ненавидели Тоби. Он всех просто возмущал. А более всего жителей Форт-Найлза возмущало то, что он был их священником. Они не желали, чтобы этот человек близко подходил к их душам.

– Какой-то он не такой, этот Тоби Вишнелл. Что-то он от нас скрывает, – говорил отец Рут Томас, Стэн.

– Да педик он, – фыркал Ангус Адамс. – Отпетый педик.

– Он – грязный врун. И ублюдок законченный, – кивал Стэн Томас. – А может, и педик к тому же. Да, запросто он может быть педиком.

Тот день, когда молодой пастор Тоби Вишнелл прибыл на Форт-Найлз на «Новой надежде», дабы отслужить чин погребения утонувшего в пьяном виде, разбухшего и безглазого мистера Поммероя, был красивым днем в самом начале осени. Тоби Вишнелл выглядел очень хорошо, даже элегантно. Он был высок и строен. Черный шерстяной костюм сидел на нем превосходно. Чтобы не запачкать брюки, он их заправил в тяжелые и высокие рыбацкие сапоги.

В облике пастора Тоби Вишнелла было что-то неразумно утонченное, его чисто выбритый подбородок выглядел чересчур красиво. Он был каким-то лакированным, слишком ухоженным. Мало этого, он был блондином. Видимо, когда-то кто-то из Вишнеллов женился на шведке, дочери кого-то из рабочих гранитного производства. Такое случалось на рубеже веков, а потом время от времени рождались детишки с мягкими светлыми волосами. На Форт-Найлзе, правда, такого сроду не было, там все были бледнокожие и темноволосые. Некоторые светловолосые жители Корн-Хейвена были очень даже красивы, и островитяне этим гордились. Цвет волос очень портил отношения между Корн-Хейвеном и Форт-Найлзом. На Форт-Найлзе на блондинов даже глядеть не хотели, а пастора Вишнелла – ненавидели еще сильнее.

Пастор Тоби Вишнелл отслужил прекрасный чин погребения Айры Поммероя. Он вел себя безупречно. Он вел миссис Поммерой на кладбище, держа ее под руку. Он подвел ее к краю свежевырытой могилы, которую вырыл дядя Рут Томас, Лен. Он трудился несколько дней. Деньги у него не водились, и он соглашался на любую работу. Человек он был беспечный и равнодушный, ему было на все плевать. Кроме того, он согласился неделю подержать тело утонувшего мистера Поммероя у себя в погребе, хотя его жена очень возражала. Труп хорошенько посыпали каменной солью, чтобы не так сильно смердело, но Лену было все равно.

Рут Томас смотрела, как миссис Поммерой и пастор Вишнелл шли к могиле. Они шли в ногу, и их движения были синхронными, как у фигуристов. Они очень хорошо смотрелись вдвоем. Миссис Поммерой храбро сдерживала слезы. Она шла, горделиво приподняв подбородок – так, словно боялась, что у нее носом кровь пойдет.

Пастор Тоби Вишнелл произнес проповедь у могилы. Он говорил, старательно подбирая слова и выдавая свою ученость.

– Подумаем об отважном рыбаке, – начал он, – и о жестоком коварстве моря…

Рыбаки слушали его молча и сурово, внимательно рассматривая свои рыбацкие сапоги. Семеро мальчишек-Поммероев стояли «лесенкой» рядом с матерью. Их всех словно пригвоздили к земле – всех, кроме Вебстера. Этот то и дело переступал с ноги на ногу, словно собирался сорваться с места и убежать. Вебстер не мог усидеть на одном месте с того мгновения, как увидел, как труп отца положили на пирсе. С тех пор он то ходил из угла в угол, то барабанил пальцами по чему попало, то с ноги на ногу переступал. В тот вечер с Вебстером что-то произошло. Он как-то вдруг поглупел, стал суетливым, нервным. А миссис Поммерой… От ее красоты содрогался безмолвный воздух, окутывавший ее.

Пастор Вишнелл вспомнил о том, каким ловким и умелым рыбаком был мистер Поммерой, как он любил лодки и детей. Пастор Вишнелл высказал сожаление о том, что такая судьба постигла славного моряка, и посоветовал собравшимся у могилы соседям и близким покойного смириться с Божьим промыслом.

Слез было немного. Плакал Вебстер Поммерой, плакала Рут Томас, а миссис Поммерой то и дело прикладывала к краешкам глаз платочек. Вот и все. Островитяне держались молчаливо и почтительно, но судя по их лицам, слишком близко к сердцу никто эту беду не принял. Жены и матери переступали с ноги на ногу, рассматривая могилу, рассматривая миссис Поммерой и Тоби Вишнелла и, наконец, собственных мужей и сыновей. Да, это трагедия, наверняка думала каждая из них. Потерять мужа и отца – это тяжело. Это больно. Это несправедливо. Однако помимо этих сострадательных мыслей у каждой женщины почти наверняка была еще одна: «Это же не мой муж и не мой сын». Самым сильным чувством было чувство облегчения. В конце концов, сколько человек могло утонуть за год? Это случалось так редко. Чтобы за год утонули двое с одного острова – почти невероятно. Некоторые суеверно полагали, что утопленник Поммерой как бы уберег всех остальных рыбаков от такой участи. «Нашим мужьям пока бояться нечего» – так думали островитянки. «И никого из сыновей мы в этом году не потеряем».

Пастор Тоби Вишнелл предложил собравшимся вспомнить, что сам Христос был рыбаком и что сам Христос обещал встретить мистера Поммероя в раю вместе с трубящим ангельским воинством. Он просил, чтобы собравшиеся, являющие собой господню общину, не отказывали в духовном просвещении и помощи семерым юным сыновьям мистера Поммероя. Утрата земного отца горька, напомнил пастор Вишнелл присутствующим, поэтому так важно, чтобы мальчики не утратили связь с Отцом Небесным. Их души вверены попечению общины, и утрату мальчиками веры Господь непременно припишет небрежению оной общины, за что и накажет ее соответственно. Пастор Вишнелл просил собравшихся воспринять свидетельство святого Матфея, как предупреждение. Он прочел из Библии: «Кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской».[4]

Море было видно прямо за спиной пастора Вишнелла, гавань острова Форт-Найлз. Гладь воды поблескивала в лучах сурового послеполуденного солнца. На якоре посреди приземистых омаровых лодок стоял миссионерский корабль «Новая надежда» – чистенький, сияющий, такой изящный и длинный в сравнении с лодками. Рут Томас все это было видно очень хорошо с того места, где она стояла – на склоне холма, рядом с могилой мистера Поммероя. Не считая Сенатора Саймона Адамса, на похороны пришли все жители острова. Все были здесь, рядом с Рут, все до единого. Но на пристани стоял высокий незнакомый светловолосый мальчик, ростом выше любого из мальчишек Поммероев, даже издалека Рут смогла это понять. У него были большая голова, по форме немного похожая на ведерко с краской, и длинные толстые руки. Мальчик стоял совершенно неподвижно, повернувшись к острову спиной, и смотрел на море.

Он так заинтересовал Рут Томас, что она даже перестала плакать. Все время, пока тянулась панихида, она смотрела на мальчика: он ни разу не пошевелился, смотрел на море, вытянув руки по швам. Только после окончания похорон, когда пастор Вишнелл пошел к пристани, светловолосый мальчик наконец сдвинулся с места. Не сказав ни слова, он спустился с причала по лесенке в шлюпку, взял весла и отвез пастора Вишнелла к «Новой надежде». Рут наблюдала за этим с большим интересом.

Но все это произошло после похорон. Между тем чин погребения шел своим чередом. Настал момент, когда мистера Поммероя, лежавшего в длинном еловом гробу, опустили в землю. Мужчины бросали на гроб комья глины, женщины бросали цветы. Вебстер Поммерой все это время топтался на месте, казалось, что он вот-вот сорвется и убежит. Миссис Поммерой перестала сдерживаться и очень красиво расплакалась. Рут Томас с некоторым возмущением смотрела на то, как хоронят утонувшего мужа женщины, которого она любила больше всех на свете.

Рут думала: «Господи! Ну почему он не умел плавать? Почему не выплыл?».

Вечером Сенатор Саймон Адамс принес сыновьям миссис Поммерой книгу в брезентовом чехле. Миссис Поммерой готовила ужин для мальчиков. Она все еще была в черном траурном платье, сшитом из слишком плотной ткани, не по сезону. Она сидела и чистила морковь со своего огорода. Сенатор принес ей маленькую бутылочку рома. Она сказала, что вряд ли выпьет, но все же поблагодарила его.

– Вот не думал, что вы откажетесь выпить рома, – сказал Сенатор Саймон Адамс.

– Мне совсем расхотелось выпивать, Сенатор. Больше ни разу не увидите, как я пью. Совсем не весело стало выпивать.

– А раньше было весело? – спросил Сенатор. – Когда-то так было?

– Ах… – вздохнула миссис Поммерой и печально улыбнулась. – Что это в мешочке?

– Подарок для ваших мальчиков.

– Поужинаете с нами?

– Поужинаю. Большое вам спасибо.

– Рути! – сказала миссис Поммерой. – Принеси Сенатору стакан для рома.

Но юная Рут Томас стакан уже принесла, принесла и кусочек льда. Сенатор Саймон погладил Рут по головке большой мягкой рукой.

– Закрой глаза, Рути, – сказал он ей. – У меня для тебя есть подарочек.

Рут послушно зажмурилась, как делала всегда с тех пор, когда была еще совсем малышкой, и Сенатор поцеловал ее в лоб. Громко чмокнул. Такой у него всегда был подарочек. Рут открыла глаза и улыбнулась ему. Он ее очень любил.

А потом Сенатор свел вместе кончики указательных пальцев:

– Ладно, Рути. Разрежь селедку.

Рути изобразила пальцами правой руки «ножницы» и просунула их между пальцами Сенатора.

– Получи щекотку! – воскликнул Сенатор и шутя ткнул Рут в бок.

Для этой игры она уже была взрослая, но Сенатору игра нравилась. Он долго смеялся, а Рут снисходительно улыбалась. Иногда они играли в «разрежь селедку» по четыре раза в день.

Рут Томас осталась у Поммероев на ужин, хотя это был день похорон. Рут почти всегда ела с ними. Ей здесь больше нравилось есть, чем дома. Отец Рут был не большой мастак готовить горячие блюда. Он был человек аккуратный и добрый, но в домашнем хозяйстве мало что понимал. Он был не против холодных сэндвичей на обед. Еще он был не против того, чтобы чинить оборванный подол платьев Рут с помощью степлера. Словом, вот так он вел хозяйство с тех пор, как мать Рут не вернулась домой. Рядом с ним никто бы не умер от голода, не замерз до смерти, не вышел бы без свитера в холодную погоду, но дом Стэна был не слишком уютный. Поэтому большую часть времени Рут проводила у Поммероев, где всегда было теплее и проще. В тот вечер миссис Поммерой и Стэна Томаса тоже позвала на ужин, но он остался дома, думая так: негоже, чтобы мужчину угощала ужином женщина, горюющая по только что погребенному мужу.

За стол все семеро мальчиков сели с мрачными лицами. Куки, собака Сенатора, дремала под стулом, на котором тот сидел. Безымянный одноглазый пес Поммероев, которого заперли в ванной на то время, пока в гостях Сенатор, выл и яростно лаял, возмущенный тем, что в доме присутствует еще одна собака. Но Куки этого лая и воя словно бы не замечала. Она жутко устала. Порой Куки устремлялась вплавь за рыбацкими лодками – даже тогда, когда море было бурное, и почти всегда едва не тонула. Это было ужасно. Эта глупая годовалая дворняжка думала, что может плавать в океане. Однажды Куки унесло течением к острову Корн-Хейвен, но моряки с почтового парохода ее вытащили и полумертвую привезли на Форт-Найлз. Просто жутко было смотреть, как она, надрываясь от лая, плыла вслед за лодками. Сенатор Саймон Адамс топтался около пристани – так близко, как только осмеливался подойти, и умолял Куки вернуться. Уж как только он ее не уговаривал! А собачонка небольшими кругами уплывала все дальше и дальше от берега, чихая от брызг, поднимаемых винтами подвесных моторов. Рулевые с тех лодок, которые она преследовала, швыряли Куки куски селедочной наживки и кричали: «Пошла прочь! Плыви домой!»

Сенатор, ясное дело, поплыть за своей собакой не мог. Кто угодно – только не Сенатор, настолько же боявшийся воды, насколько эта вода воодушевляла Куки. «Куки! – орал он. – Пожалуйста, вернись, Куки! Куки, вернись! Ну вернись же, Куки!»

Больно было на это смотреть, просто сердце разрывалось, а ведь это происходило с тех пор, когда Куки была еще щеночком. Она гонялась за лодками почти каждый день и к вечеру жутко уставала. Этот вечер не был исключением, так что во время ужина Куки, что называется, без задних ног, спала под стулом Сенатора. К концу ужина он подцепил вилкой последний кусочек свинины с тарелки и опустил под стол. Мясо упало на пол. Куки проснулась, задумчиво сжевала свинину и снова заснула.

А потом Сенатор снял брезентовый чехол с книги, которую принес в подарок мальчикам. Книга была большая и тяжелая, как кусок сланца.

– Для ваших мальчиков, – сказал Сенатор миссис Поммерой.

Она посмотрела на книгу и протянула ее Честеру. Честер повертел книгу в руках. Рут Томас подумала: «Этим мальчишкам – книгу?» Ей стало жаль Честера. Он держал тяжеленную книгу в руках и глазел на нее, ничего не понимая.

– Знаете, – сказала Рут Сенатору Саймону, – а они читать не умеют. – А потом она сказала Честеру: «Прости!», решив, что зря ляпнула такое в день похорон их отца, но она не знала точно, в курсе ли Сенатор, что мальчишки-Поммерои не умеют читать. Может, он не знал о том, что они безграмотные.

Сенатор Саймон взял книгу у Честера и сказал, что она принадлежала его прадеду. Его прадед приобрел эту книгу в Филадельфии, единственный раз в жизни выехав с острова Форт-Найлз. Переплет у книги был сделан из толстой и прочной коричневой кожи. Сенатор раскрыл книгу и начал читать то, что было написано на первой странице.

Он прочел:

– «Посвящается королю, лордам-уполномоченным адмиралтейства, капитанам и офицерам королевского флота, а так же всем гражданам. Данное издание представляет собой наиболее точный, изысканный и совершенный рассказ о трудах и открытиях прославленного мореплавателя, путешественника вокруг света, капитана Джеймса Кука». Сенатор Саймон сделал паузу и обвел взглядом мальчишек-Поммероев. – Путешественника вокруг света! – воскликнул он.

Мальчики смотрели на него непонимающе и равнодушно.

– Кругосветное путешествие, ребята! Капитан Кук проплыл вокруг света, ребята! А вы бы не хотели сделать это когда-нибудь?

Тимоти Поммерой встал из-за стола, ушел в гостиную и улегся на пол. Джон положил себе еще моркови. Вебстер сидел и нервно постукивал подошвами ботинок по плиточному кухонному полу.

Миссис Поммерой учтиво переспросила:

– Вокруг всего света проплыл, вот как, Сенатор?

Сенатор прочел:

– «Здесь изложен подлинный, полный, занимательный рассказ о первом, втором и третьем плаваниях капитана Кука». – Он улыбнулся миссис Поммерой: – Чудесная книга для мальчиков. Вдохновенная. Славного капитана убили дикари, знаете ли. Мальчишкам нравятся такие истории. Ребята! Если вы хотите стать моряками, вы прочтете про капитана Кука!

В то время только один из мальчишек Поммероев был в некотором роде моряком. Конвей работал сменным помощником у рыбака (с Форт-Найлза) по имени мистер Дьюк Кобб. Несколько раз в неделю Конвей уходил из дома в пять часов утра, а возвращался поздно вечером, и от него воняло селедкой. Он вытаскивал ловушки, связывал клешни омаров и наполнял мешочки с приманкой. За работу он получал десять процентов от прибыли. Жена мистера Кобба давала Конвею с собой завтрак, что также являлось частью платы за работу. Лодка мистера Кобба, как и все прочие лодки, никогда не уходила от острова дальше, чем на пару миль. Мистер Кобб определенно не был путешественником вокруг света, да и Конвея, парня мрачноватого и ленивого, в плавание вокруг света тоже как-то не тянуло.

Единственным из братьев, кто по возрасту мог бы работать, был Вебстер, самый старший, но на лодке от него никакого толка не было. Инвалид, можно сказать. Морская болезнь трепала его с такой силой, что его непрерывно рвало, у него дико болела голова. Однажды он чуть не ослеп. Вебстер представлял себя только фермером. Он держал несколько кур.

– Сейчас я тебе кое-что забавное покажу, – сказал Сенатор Саймон Честеру, который сидел к нему ближе всех. Он положил книгу на стол и раскрыл посередине. Огромная страница была покрыта текстом, набранным мелким шрифтом. Мелким, плотным и тусклым, как рисунок на старинной ткани.

– Что ты тут видишь? Погляди-ка, как напечатано.

Наступило тягостное молчание. Честер тупо таращился на страницу.

– Тут ведь нигде нету буквы «s», видишь, сынок? Книгопечатники вместо нее взяли букву «f», сынок – вот, видишь? И так во всей книге. В то время, когда эту книгу печатали, такое часто случалось. А нам смешно, верно? Должно быть слово «sail» – то бишь «парус», или «идти под парусами», а мы что видим? Мы видим слово «fail», а оно означает «подводить» – ну, в смысле: «Эх, и подвел же ты меня, парень!» Это что же получается? Получается, что всякий раз, когда капитан Кук вел свой корабль под парусами, он свой корабль подводил? Да нет же, конечно, никого он не подвел. Он был великим мореплавателем. Ты только представь себе, Честер, что тебе кто-то скажет: «В один прекрасный день ты подведешь корабль!» Ха-ха!

– Ха-ха, – равнодушно откликнулся Честер.

– С вами уже говорили, Ронда? – неожиданно спросил Сенатор у миссис Поммерой и захлопнул книгу. Звук был такой, словно тяжелой дверью грохнули.

– Кто говорил, Сенатор?

– Все остальные мужчины.

– Нет.

– Ребятки, – сказал Сенатор Саймон. – Пойдите куда-нибудь. Нам с вашей мамой надо потолковать с глазу на глаз. Вот. Возьмите книгу. Пойдите во двор, поиграйте.

Мальчишки уныло вышли из кухни. Некоторые поднялись наверх, другие высыпали во двор. Честер вынес из дома странный и ненужный подарок – тяжеленную книгу с изложением рассказа о кругосветных плаваниях капитана Джеймса Кука. Рут незаметно залезла под кухонный стол.

– Они скоро придут, Ронда, – сказал Сенатор миссис Поммерой, как только мальчики ушли. – Скоро мужчины придут поговорить с вами.

– Ну и ладно.

– Я хотел вас кое о чем предупредить. Знаете, о чем они станут вас спрашивать?

– Нет.

– Они станут спрашивать: собираетесь ли вы остаться здесь, на острове? Они захотят узнать, остаетесь вы или уедете на материк.

– Ну и ладно.

– Наверное, они захотят, чтобы вы уехали.

Миссис Поммерой промолчала.

Из своего наблюдательного пункта под столом Рут услышала всплеск и догадалась, что Сенатор Саймон подлил себе рома в стакан, где еще не растаял кусок льда.

– Ну так что же, вы собираетесь, значит, остаться на Форт-Найлзе? – спросил он.

– Думаю, мы, наверное, останемся, Сенатор. Я никого не знаю на материке. Ехать мне некуда.

– Однако, останетесь вы или соберетесь уезжать, все равно они пожелают купить омаровую лодку вашего мужа. А еще захотят рыбачить на его территории.

– Ну и ладно.

– Вы должны сберечь и лодку, и территорию для мальчиков, Ронда.

– Не соображу, как я могу это сделать, Сенатор.

– Я тоже не очень-то соображаю, как это сделать, если честно, Ронда.

– Мальчики ведь еще совсем маленькие. Они еще не могут сами рыбачить, Сенатор.

– Знаю, знаю. И не представляю, как вы за лодкой ухаживать станете, если оставите ее себе. Вам понадобятся деньги, и если мужчины захотят купить лодку, вам ее придется продать. Нельзя же просто бросить ее на берегу и ждать, пока мальчики подрастут. Не сможете вы также каждый день следить за морской территорией покойного супруга и гонять оттуда других рыбаков.

– Что верно, то верно, Сенатор.

– И я даже представить не могу, как мужчины позволят вам сберечь лодку и мужнину территорию. Знаете, что они вам скажут, Ронда? Они вам скажут, что хотят порыбачить на этой территории несколько лет – ну, чтобы добро не пропадало, понимаете? Только до тех пор, пока мальчики не подрастут, а уж потом, дескать, пусть они сами там рыбачат. Ну, так я вашим мальчикам желаю удачи. Заберут они лодку и места для лова обратно, как же! Никогда они больше ни того, ни другого не увидят!

Миссис Поммерой слушала Сенатора довольно равнодушно.

– Тимоти! – окликнул Сенатор Саймон, повернув голову к гостиной. – Ты рыбачить хочешь? А ты хочешь рыбачить, Честер? Ребятки, вы хотите стать добытчиками омаров, когда вырастете?

– Вы мальчиков во двор отправили, Сенатор, – напомнила ему миссис Поммерой. – Они вас не слышат.

– Ну да, верно. Но они же хотят стать рыбаками?

– Конечно, они хотят стать рыбаками, Сенатор, – ответила миссис Поммерой. – Кем еще они могут стать?

– В армию могут пойти.

– Что, на всю жизнь, Сенатор? Кто же служит в армии всю жизнь? Они захотят вернуться на остров и рыбачить, как все остальные.

– Семеро мальчуганов. – Сенатор Саймон задумчиво уставился на собственные руки. – Мужчины станут гадать, хватит ли вокруг этого острова омаров для еще семерых рыбаков, чтобы смогли себе на жизнь заработать. Конвею сколько лет?

Миссис Поммерой сказала Сенатору, что Конвею двенадцать.

– Ага. Так они все у вас отберут, будьте уверены. Жаль, очень жаль. Отберут территорию для лова и поделят между собой. Купят у вас мужнину лодку и снасти за бесценок, а этих денег вам и на год не хватит, чтобы мальчишек прокормить. А как территорию заберут, так потом вашим мальчикам придется ее с кровью обратно отвоевывать. Просто жуть. И готов об заклад побиться: большая часть территории достанется папаше Рути. Ему и моему братцу с загребущими руками. Жадюга номер один и Жадюга номер два.

Рут Томас, сидевшая под столом, нахмурилась. Ей стало стыдно. Щеки у нее покраснели и стали горячими. Она не совсем понимала суть разговора, но ей вдруг стало ужасно стыдно за отца. И за себя.

– Мне вас очень жаль, – сказал Сенатор. – Я бы вам посоветовал сражаться за свои права, Ронда, но, честно говоря, я не знаю, сможете ли вы победить. В одиночку точно не сможете. И мальчишки слишком маленькие, чтобы сражаться за территорию.

– Я вовсе не хочу, чтобы мои мальчики за что-то сражались, Сенатор.

– Ну, тогда вам лучше обучить их какой-то другой профессии, Ронда. Было бы лучше им освоить какую-то новую профессию.

Какое-то время взрослые сидели молча. Рут едва дышала. А потом миссис Поммерой сказала:

– Он был не слишком хорошим рыбаком, Сенатор.

– Эх, помер бы он лет шесть спустя, когда мальчики станут постарше. Вот бы когда ему надо было помереть.

– Сенатор!

– А может быть, и тогда лучше не было бы. Честно говоря, не понимаю, как вообще могло бы все получиться. Я про это думал, Ронда, еще тогда, когда вы рожали одного мальчишку за другим. Все пытался сообразить, как же все устроится в конце концов, и понял: ничего хорошего не выйдет. Даже если бы ваш муж остался в живых, все равно мальчишки бы передрались друг с дружкой. Омаров тут на всех не хватит, это факт. Жалко. Хорошие мальчики, крепкие, здоровые. С девочками, конечно, проще. Они могут уехать с острова и выйти замуж. Надо было вам девочек рожать, Ронда! Надо было запереть вас в конюшне, пока вы не начали бы рожать дочурок.

Доутшурок!

– Сенатор!

Снова послышался всплеск, и Сенатор сказал:

– И вот еще что. Я пришел извиниться за то, что не был на похоронах.

– Не за что извиняться, Сенатор.

– Я должен был прийти. Должен был. Я всегда был другом вашей семьи. Но я не могу, Ронда. Не выношу утопленников.

– Вы не выносите утопленников, Сенатор. Это все знают.

– Спасибо за понимание. Вы добрая женщина, Ронда. Добрая. И вот еще что. Еще я пришел подстричься.

– Подстричься? Сегодня?

– Да, конечно, – сказал Сенатор.

Отодвинув стул от стола, Сенатор Саймон задел Куки. Куки вздрогнула, проснулась и заметила Рут под столом. Куки жутко разлаялась. Она тявкала до тех пор, пока Сенатор не наклонился (с большим трудом), не приподнял край скатерти и заметил Рут. Он рассмеялся.

– Вылезай, малышка, – сказал он, и Рут послушалась. – Посмотришь, как меня стригут.

Сенатор достал из кармана рубашки долларовую купюру и положил на стол. Миссис Поммерой принесла старую простыню, достала из кухонного шкафчика ножницы и расческу. Рут оттащила стул на середину кухни, и Саймон Адамс сел. Миссис Поммерой обернула простыню вокруг шеи Саймона и накрыла ею стул. Открытыми остались только его голова и носки ботинок.

Опуская расческу в стакан с водой, миссис Поммерой смочила волосы на большой, похожей на буек голове Сенатора и разделила волосы проборами. Она стригла по одной прядке, зажав волосы между средним и указательным пальцами. Рут, следя за знакомыми движениями миссис Поммерой, знала, что будет дальше. Когда миссис Поммерой закончит стрижку, к рукавам ее траурного платья прилипнут состриженные волосы Сенатора. Она присыплет его шею тальковой пудрой, свернет простыню в узел и попросит Рут вынести ее во двор и встряхнуть. Куки выбежит следом за Рут и будет лаять на хлопающую простыню и хватать зубами комки сырых волос.

«Куки! – будет кричать Сенатор Саймон. – Ко мне, малышка!»

Чуть позже, ясное дело, мужчины явились к миссис Поммерой. Это было на следующий вечер. Отец Рут пошел к дому Поммероев пешком, поскольку они жили совсем рядом, а другие приехали на незарегистрированных грузовичках, которыми пользовались для перевозки всякого хлама и катания детей. Мужчины принесли черничные пироги и запеканки в дар от своих жен и расположились в кухне. Не все сидели. Некоторые встали, облокотившись о кухонные тумбы или прислонившись к стене. Миссис Поммерой сварила всем по кружке кофе.

Рут Томас сидела на траве под окном кухни и пыталась научить Робина Поммероя произносить его имя и другие слова, начинающиеся с буквы «р». Робин повторял слова за Рут, старательно выговаривая все звуки, кроме неподдающегося.

– РО-бин, – говорила Рут.

– ВО-бин, – свирепо выговаривал он. – ВО-бин!

– РУ-ка, – говорила Рут. – РЕ-ка, РЕ-дис-ка.

– ВЕ-дис-ка, – говорил Робин. Мужчины делали миссис Поммерой разные предложения.

Они кое-что обсуждали. У них были кое-какие соображения насчет раздела между собой морской территории мистера Поммероя, дабы ею пользоваться и сберегать до тех пор, пока кто-нибудь из мальчиков не проявит интерес к ловле омаров и не выкажет в этом деле умение, до тех пор, пока любой из мальчиков не будет способен управляться с омаровой лодкой, снастями и ловушками.

– РЕ-па, – наставляла Рут Робина под кухонным окном.

– ВЕ-па, – заявлял Робин.

– РУТ, – сказала Рут Робину. – РУТ! Но ее имя он даже не попытался произнести. «Рут» – это было слишком трудно. И вообще, Робину эта игра надоела. Эта игра показывала, какой он глупый. Да и Рут было тоже не очень-то весело. В траве было полным-полно черных слизней, скользких и блестящих, да еще и комары кусались нещадно. Робин то и дело хлопал себя по голове. Комаров в тот вечер было уж как-то особенно много. Погода была недостаточно холодная, чтобы они пропали. Комары искусали и Рут Томас, и всех остальных на острове, а особенно Робина Поммероя. В конце концов, комары загнали Рут и Робина в дом, и они спрятались в прихожей и сидели там до тех пор, пока мужчины не начали выходить во двор.

Отец позвал Рут, она взяла его за руку, и они направились к своему дому. С ними пошел хороший друг Стэна Томаса, Ангус Адамс. Темнело, начало холодать, и как только они вошли в дом, Ангус сразу затопил дровяную печь в гостиной. Он послал Рут наверх, чтобы она взяла доску для крибиджа[5] из шкафчика в отцовской спальне, а потом велел ей достать из буфета в гостиной пару новых колод карт. Ангус уселся за маленький старинный карточный столик около печки.

Отец Рут и Ангус начали игру, а Рут села рядом с ними. Играли они, по обыкновению, спокойно, но оба твердо вознамерились выиграть. В детстве Рут сотни раз наблюдала за игрой в крибидж. Она знала: для того, чтобы ее не прогнали, нужно сидеть тихо и чем-нибудь помогать игрокам. Если они хотели пива, она приносила холодное пиво из ледника. Она переставляла колышки на доске, чтобы им не нужно было лишний раз наклоняться. Переставляя колышки, она вслух произносила счет. А мужчины почти не разговаривали.

Иногда Ангус говорил:

– Ну это же надо – чтобы так везло, а? Иногда он говорил:

– У безрукого руки и то лучше работают. А иногда:

– Ну кто так сдает? Просто дрянь, а не карты. Отец Рут порядочно обыгрывал Ангуса. Тот положил свои карты на столик и рассказал ужасный анекдот.

– В общем, как-то раз пошли мужики порыбачить и здорово набрались, – начал Ангус. Отец Рут тоже положил карты на стол и откинулся на спинку стула. Ангус старался вложить в интонацию многозначительность: – Так вот, рыбачат, значится, эти мужики. И все у них складно да ладно, ну и надираются помаленьку. В общем, напились в зюзю. Так надрызгались, что один из них – ну, скажем, мистер Смит – свалился за борт и потонул. Черт! Ну все, приехали. Какая уж тут развеселая рыбалка, коли приятель потонул? В общем, тяпнули они еще и сильно загоревали, потому как никому неохота топать к миссис Смит и сообщать ей, что ее супружник утоп.

– Какой же ты гадкий, Адамс, – прервал его отец Рут. – Разве можно сегодня такой анекдот рассказывать?

Ангус, как ни в чем ни бывало, продолжал:

– И тут одного мужика осенило. Он и говорит: «Может, нам Балабола Джонса попросить, чтоб он сообщил миссис Смит эту страшную новость?» А у них в городке есть такой малый, Джонс, страшенный говорун. Язык без костей. «Балабол Джонс все расскажет миссис Смит про ее супружника, да притом так, что она и не огорчится вовсе». Остальные думают: «Ну, это просто класс!» Ну, находят они этого Балабола Джонса. Он соглашается: «Все сделаем, без проблем». В общем, наряжается этот Балабол Джонс в свой самый лучший костюм, галстук нацепил, шляпу. И топает, значит, к миссис Джонс. Стучит в дверь. Она открывает. Балабол Джонс к ней обращается: «Прошу пардону, мэм, а не вы ли будете вдова Смит?»

Отец Рут от смеха чуть пивом не захлебнулся. Комья пены упали на карточный столик. Ангус Адамс поднял руку. Анекдот еще не был закончен, и он рассказал его до конца.

– Дамочка говорит: «Ну да, я миссис Смит, но я не вдова!»

А Балабол Джонс ей и говорит: «Черта с два вы не вдова, милочка!»

Рут мысленно поиграла с последним словом: «милочка», «миии-лоо-чка».

– Ох, ну и жуть. – Отсмеявшись, отец Рут вытер губы. – Просто жуть, Ангус. Господи, ну надо же было тебе рассказать такой кошмарный анекдот. Просто не верится, как ты такой анекдот мог выдать именно сегодня. Ох, Господи Иисусе…

– А что такого, Стэн? Думаешь, похоже на кое-кого из наших знакомых? – хмыкнул Адамс и вдруг странным фальцетом спросил: – Не вы ли будете вдова Поммерой?

– Ангус, это просто жуть, – выдавил отец Рут, расхохотавшись еще пуще.

– Ничего тут жуткого нету. Просто анекдотец рассказал, подумаешь.

– Ты жуткий, Ангус. Ты жуткий.

Они еще долго хохотали. А потом снова стали играть в крибидж и немного притихли.

Иногда отец Рут восклицал:

– Господи Иисусе! Иногда он ворчал:

– Пристрелить меня надо за такую игру! В итоге Ангус Адамс выиграл одну партию, а Стэн Томас – две. Они обменялись какой-то мелочью. Рут убрала доску для крибиджа в шкафчик в отцовской спальне. Ангус Адамс сложил карточный столик и убрал его за диван. Мужчины перешли в кухню и сели за стол. Рут вернулась. Отец похлопал ее по попке и сказал Ангусу:

– Вряд ли Поммерой оставил своей жене хоть какие-то денежки. Небось она даже за этот отличный гроб не расплатилась, который сколотил твой братец.

Ангус Адамс фыркнул:

– Шутишь? Ясное дело, Поммерой женушке ни гроша не оставил. Ни гроша нету у этой чертовой семейки. И на похороны ни гроша не было, и на гроб. Даже на то не было, чтобы ветчинную кость купить и натереть этому идиоту задницу, чтобы псы утащили его труп.

– Надо же, – сильно побледнев, выговорил отец Рут. – Не знал, что так принято делать. Это что, традиция такая?

Ангус Адамс расхохотался и сказал, что Стэн жуткий.

– Это я-то жуткий? – возмутился Стэн. – Я жуткий? Это ты жуткий.

Обоим это показалось ужасно смешным. Они долго хохотали. Отец Рут и Ангус Адамс, закадычные приятели, весь вечер обзывали друг дружку: «Жуткий!» – «Жуткий!» – их это словно бы утешало. Они обзывали друг дружку: «жуткий», «гнилой», «пропащий».

Они сидели допоздна, и Рут сидела с ними, пока не расплакалась, потому что хотела спать, но старалась не заснуть. Неделя выдалась долгая и тяжелая, а ей было всего девять лет. Она была спокойной и крепкой девочкой, но она побывала на похоронах, слушала разговоры, которые ей были непонятны, и вот теперь, уже за полночь, усталость охватила ее.

– Эй, – проговорил Ангус. – Рути? Рути? Ну, не плачь. Что такое, а? А я думал, мы с тобой друзья, Рути.

– Бедняжка, – сказал отец Рут.

Он усадил ее на колени. Ей хотелось перестать плакать, но не получалось. Ей было очень стыдно. Она терпеть не могла, чтобы ее слезы кто-то видел. Но она плакала и плакала, пока отец не послал ее в гостиную за колодой карт, а потом снова взял на руки и попросил стасовать их. В эту игру они играли, когда Рут была совсем маленькая. А сейчас она была слишком большая, чтобы сидеть на руках у отца и тасовать карты, но это ее немного утешило.

– Ну, будет тебе, Рути, – сказал Ангус. – Улыбнись уже.

Рут попробовала улыбнуться, но улыбка получилась так себе. Тогда Ангус попросил, чтобы Рут и ее отец разыграли для него самую смешную сценку, которую он просто обожал. И они разыграли эту сценку.

– Папоцка, папоцка, – пропищала Рут голосом маленькой девчушки. – А поцему это другие детки ходят в сколу, а я дома сизу?

– Заткнись и карты сдавай, – прорычал ее отец. Ангус Адамс хохотал до упаду.

– Жуть! – восклицал он. – Вы оба жуткие!

2

Когда омар обнаруживает, что он пойман (а обнаруживает он это очень быстро), он сразу утрачивает всякий интерес к наживке и начинает бродить по ловушке и искать способ выбраться наружу.

«Ловля омаров в штате Мэн», Джон Н. Кобб, агент рыболовной комиссии США, 1899

Прошло девять лет.

Когда Рут Томас подросла, ее отправили в частную школу для девочек, расположенную в далеком штате Делавер. Училась она хорошо, но не блестяще, как того можно было ожидать – при ее-то уме. Она вкладывала в учебу ровно столько труда, сколько было нужно для получения приличных отметок, но ни на йоту больше. Она не хотела, чтобы ее посылали в эту школу, хотя для нее так было лучше. В то время, в тысяча девятьсот семидесятых, на острове Форт-Найлз дети ходили в школу только до тех пор, пока им не исполнялось тринадцать лет. Для большинства мальчиков (то есть будущих добытчиков омаров) этого было более чем достаточно. А для других – для девочек и более или менее способных мальчиков – нужно было что-то предпринимать. Как правило, их отправляли на материк, к какой-нибудь родне в Рокленд, и там они ходили в государственную среднюю школу. На остров они приезжали только на долгие каникулы или летом. Отцы навещали их в Рокленде, отвозя туда омаров на продажу.

Такой вариант Рут Томас был больше по душе. Средняя школа в Рокленде ее бы вполне устроила. Она, собственно, и ожидала, что ее пошлют туда. Но для нее сделали исключение, очень дорогостоящее исключение – частное образование вдали от дома. Мать Рут, которая теперь жила в Конкорде, штат Нью-Гемпшир, считала, что девочка должна в своей жизни увидеть что-то еще, помимо рыбаков, пьянства, невежества и сурового климата. Отец Рут угрюмо и молчаливо дал согласие, так что у нее не было выбора. Она уехала в эту частную школу, ни от кого не скрывая, что это ей совсем не нравится. Она читали книжки, учила математику, не обращала внимания на других девочек. Каждое лето она приезжала на остров. Мать предлагала другие варианты, ну, к примеру, летний лагерь, путешествия, поиск интересной работы, но Рут от всего этого отказалась настолько решительно, что мать от нее отстала.

Рут Томас для себя твердо решила, что ее место – на острове Форт-Найлз, только там, и нигде больше. Для нее было принципиально важно то, что на Форт-Найлзе она чувствовала себя счастливой, хотя чаще всего она там жутко скучала. Находясь вдали от острова, она по нему тосковала, но стоило Рут туда вернуться, как вдруг обнаруживалось, что ей там положительно нечем заняться. Как только она возвращалась домой, она первым делом отправлялась на долгую прогулку по берегу («Я об этом весь год мечтала!» – говорила она), однако прогулка длилась всего несколько часов, а о чем она думала во время прогулки? Да почти ни о чем. Там она видела чайку, там – тюленя, потом – еще одну чайку. Местность была ей знакома, как потолок в ее спальне. Она уходила на берег с книжкой, утверждая, что обожает читать под шум прибоя, но вот ведь беда: на земле существовало немало мест, куда более приятных для чтения, нежели мокрые прибрежные камни, поросшие морскими желудями. Когда Рут находилась в Делавэре, родной остров виделся ей далеким раем, но стоило ей вернуться – она видела, что здесь холодно, сыро, ветрено и неуютно.

И тем не менее всякий раз, когда Рут оказывалась на Форт-Найлзе, в письмах матери она часто писала: «Наконец-то я снова могу дышать!»

Более всего в отношении Форт-Найлза Рут испытывала чувство протеста, чувство обиды на тех, кто услал ее отсюда – предположительно, ради ее блага. Рут предпочла бы сама решить, что для нее составляет благо. Она была уверена в том, что знает себя лучше, чем кто бы то ни было, и поэтому, если бы ей дали свободу, она бы сама смогла сделать правильный выбор. Уж точно, она не решила бы отправиться в элитарную частную школу за сотни миль от родного острова – в школу, где девочек больше всего интересовала забота о собственной коже и лошадях. Рут Томас лошади совсем не интересовали. Она была не такая. Она любила лодки и катера – по крайней мере, она так все время говорила. Она любила Форт-Найлз. Она любила рыбачить.

На самом деле Рут, приезжая на остров, помогала отцу ловить омаров, и ничего волшебного в этом не было. Она была достаточно крепкой и сильной для этой работы, но ее убивало однообразие. Работа помощника заключалась в том, чтобы стоять на корме, вытягивать ловушки, вынимать из них омаров, закреплять в ловушках свежую наживку, опускать их в воду и вытягивать другие. И еще, и еще. Это означало, что надо проснуться до рассвета и жевать сэндвичи на завтрак и ланч. Это означало, что перед глазами у тебя постоянно будет одно и то же, день за днем, что ты уплывешь не дальше пары миль от берега. Это означало долгие часы в лодке наедине с отцом, а с отцом Рут не очень-то ладила.

Они слишком о многом спорили, большей частью о всяких глупых мелочах. Отец Рут, перекусив сэндвичами, выбрасывал пакет за борт, а Рут это жутко бесило. Следом за пакетом отец выбрасывал банку от содовой. Она кричала на отца, ругала его на чем свет стоит. Он что-то бурчал в ответ, хмурился, а потом молчал до конца ловли. А иногда он вставал на дыбы и до конца ловли ворчал на Рут и отчитывал ее. Дескать, она недостаточно быстро все делает, и с омарами обращается грубо, и в один прекрасный день она наступит на неаккуратно свернутые веревки и рухнет за борт и утонет, если будет такая рассеянная. В общем, в таком духе.

Как-то раз, в один из первых приездов на остров на каникулы, Рут предупредила отца, что «по левому борту» плывет бочонок, и отец поднял ее на смех.

– «По левому борту?» – передразнил он дочку. – Тут тебе не морской флот, Рут. Левый борт, правый борт – без разницы.

Самое главное – чтобы ты мне не мешала.

Рут действовала отцу на нервы даже тогда, когда особо не старалась, хотя иногда она и нарочно пыталась его разозлить, лишь бы убить время. Как-то раз летом они вытаскивали одну ловушку за другой, но ни в одну не попались омары. Водоросли, крабы, мидии – и больше ничего. Но вот наконец из девятой или десятой ловушки Рут достала самца омара приличного размера.

– Папочка, что это такое? – спросила она невинно, держа в руке омара. – Никогда раньше не видела. Может, отвезем его в город и продадим кому-нибудь?

– Не смешно, – буркнул ее отец, хотя Рут сочла свою шутку очень удачной.

В лодке противно воняло. Холодно было даже летом. В плохую погоду лодка качалась и подпрыгивала, и у Рут болели ноги из-за того, что все время нужно было держать равновесие. Лодка была маленькая, в ней негде было укрыться. Рут приходилось писать в ведро и выливать мочу за борт. Руки у нее вечно мерзли, и отец орал на нее, если она просила немного подождать, пока согреет руки у выхлопной трубы лодочного мотора. «Я никогда не работаю в перчатках, – сердито говорил отец, – даже в декабре. И чего это ты мерзнешь в июле?»

Но когда мать спрашивала у Рут, как бы она хотела провести лето, та неизменно отвечала, что хочет ловить омаров с отцом.

– Хочу поработать с папой, – отвечала Рут. – Мне по-настоящему хорошо только в море.

Что касалось ее отношений с другими островитянами, то они, пожалуй, не так уж хорошо ее понимали, как она о том говорила матери. Рут любила миссис Поммерой, любила братьев Адамсов, и они любили ее. Но она большую часть года проводила в Делавере, и остальные жители острова ее почти забыли. Хуже того, ее перестали считать своей. Она стала непохожей на других островитян. Правду сказать, она с самого начала была на них не очень-то похожа. Она росла какой-то закрытой, обособленной, не такой, скажем, как мальчишки Поммерои, которые дрались, орали и были понятны для всех. А теперь Рут подолгу не бывала на острове и даже разговаривать стала по-другому. Она прочла уйму книжек. Многим островитянам она казалась воображалой.

Рут окончила школу-пансион в конце мая тысяча девятьсот семьдесят шестого. У нее не было никаких планов на будущее, кроме как вернуться на Форт-Найлз. Она считала, что ее место там. Она и не думала о поступлении в колледж. Она даже не заглянула ни в один из буклетов разных колледжей, которые лежали повсюду в школе, не стала прислушиваться к советам учителей, не обратила внимания на робкие намеки матери.

В мае тысяча девятьсот семьдесят шестого Рут Томас исполнилось восемнадцать. Ее рост был пять футов и шесть дюймов. Блестящие, почти черные волосы до плеч. Каждый день она собирала их в хвостик. Волосы у нее были такие крепкие, что ими можно было пуговицу пришить вместо ниток. Округлое лицо, широко поставленные глаза, небольшой нос, длинные, пушистые ресницы. Кожа у нее была смуглее, чем у всех остальных жителей Форт-Найлза, и летний загар получался темным, почти коричневым. Она была крепко сложена и немного полновата для своего роста. Бедра у нее были несколько широковаты, но ее это не слишком огорчало. Она, в отличие от других девочек в делаверской школе, совершенно не переживала из-за своей фигуры. Она прекрасно спала. Она была независима и насмешлива.

Когда восемнадцатилетняя Рут, независимая и насмешливая, возвратилась на Форт-Найлз, она прибыла на борту отцовской омаровой лодки. От автобусной остановки отец вез ее на старом-престаром ржавом грузовичке. Этот грузовичок он обычно парковал у стоянки парома и пользовался им для своих дел и для покупок, когда приезжал в город, а такое бывало примерно раз в две недели. Встретив Рут, он получил от нее шутливый поцелуй и тут же объявил, что они сейчас подъедут к бакалейному магазину за продуктами, и вдобавок ему надо будет чертовски потолковать по душам с этим чертовым оптовым торговцем, мерзким ублюдком.

– Ты же знаешь, что нам там надо, – сказал он дочери. – Нам там надо потратить пятьдесят баксов.

Затем он объяснил Рут, почему этот чертов оптовик – мерзкий ублюдок. Все это Рут слышала раньше в мельчайших подробностях, слово в слово. Слова отца пролетали мимо ее ушей, и она думала о том, как это странно, что отец, не видевший ее несколько месяцев, даже не спросил, как прошла выпускная церемония. Нет, она знала, что его такие вещи не интересуют. И все-таки это было странно.

На лодке до Форт-Найлза они плыли четыре часа с лишним, и все это время Рут с отцом почти не разговаривали, потому что слишком громко работал мотор, и к тому же Рут приходилось то и дело ходить по скользкому настилу на корме и смотреть за тем, чтобы коробки с припасами не свалились за борт и не промокли от брызг. Она думала о своих планах на лето. Планов на лето у нее не было. Когда они загружали продукты в лодку, отец сообщил ей, что он нанял на сезон лова помощником Робина Поммероя. Ну надо же? Не кого-нибудь, а именно Робина Поммероя. У отца Рут не было работы для дочери. Но хотя она и поворчала на него из-за того, что он ее «уволил», втайне все же порадовалась, что не придется ему помогать. Если бы он попросил ее поработать с ним, она бы согласилась – исключительно из принципа, но никакого удовольствия она бы от этой работы не получила. Так что новость в некотором роде принесла ей облегчение. Однако теперь нужно было решить, куда девать время. В своих способностях рулевого она не была уверена настолько, чтобы подойти к другому рыбаку и наняться на работу, даже если бы она действительно этого жутко хотела. На самом же деле она этого просто жутко не хотела. Помимо всего прочего отец ей сказал о том, что помощники на Форт-Найлзе в данный момент у всех имеются. За несколько недель до возвращения Рут все старики на острове подыскали себе молодых парней для тяжелой работы на корме.

– Может, что-то и найдется для тебя, если кто-то из молодых застрадает морской болезнью или устанет, – прокричал неожиданно отец Рут на полпути до Форт-Найлза.

– Ну да, может быть, тогда и поработаю, – прокричала в ответ Рут.

Она уже прокручивала в уме ближайшие три месяца и (кого она пыталась обмануть?) всю свою жизнь до самого конца – и абсолютно ничего не могла представить. «Господи боже!» – подумала Рут. Она сидела спиной к отцу на коробке с консервами. День выдался туманный, и Рокленд давно скрылся из глаз, а другие острова (обитаемые и необитаемые), мимо которых они проплывали так медленно и так громко, казались Рут маленькими, коричневыми и влажными, как какашки. Она гадала, сможет ли найти еще какую-то работу на Форт-Найлзе, хотя сама мысль о какой-то работе на Форт-Найлзе помимо ловли омаров была смешна. Ха-ха.

«Что же я буду делать? Куда мне девать время?» – думала Рут. Лодка качалась и подпрыгивала на волнах холодного Атлантического залива, и Рут чувствовала, как подкрадывается такое жуткое и знакомое чувство тоски и скуки. Насколько она понимала, заняться ей будет нечем, а она отлично представляла, что это значит. Нечего делать – это означало водить компанию с теми немногочисленными островитянами, которым тоже нечего делать. Рут отлично это понимала. Все лето ей предстояло общаться с миссис Поммерой и Сенатором Саймоном Адамсом. Она очень ярко себе это представляла. «Не так уж это ужасно», – уговаривала она себя. Миссис Поммерой и Сенатор Саймон были ее друзьями; она их очень любила. С ними можно было поговорить о многом. Уж они-то точно станут расспрашивать ее о выпускной церемонии. Не так уж будет скучно, правда.

И все же неприятное, тягучее чувство надвигающейся тоски не покидало Рут. У нее сосало под ложечкой, как будто ее укачало в лодке. В конце концов она подавила эту тоску, начав сочинять в уме письмо матери. Это письмо она напишет вечером, в своей спальне. Письмо будет начинаться так: «Дорогая мамочка. Как только я сошла на берег Форт-Найлза, я сразу же расслабилась, все напряжение как рукой сняло, и я наконец, за долгие месяцы, начала дышать полной грудью. Воздух здесь пахнет надеждой!»

Именно так она и напишет. Это решение Рут приняла, сидя на корме отцовской омаровой лодки ровно за два часа до того, как впереди завиднелся Форт-Найлз, и потом до конца плавания она мысленно сочиняла письмо – невероятно поэтичное. Это занятие ее прекрасно ободрило.

Тем летом Сенатору Саймону Адамсу исполнилось семьдесят три года, и он занимался осуществлением особого проекта. Проект был амбициозный и чудаческий. Сенатор собирался найти бивень слона, лежащий где-то в приливной зоне на берегу Поттер-Бича, считая, что там, возможно, лежат даже два бивня, хотя, как он заявлял, он был бы рад и одному.

Убежденность Сенатора Саймона в том, что за сто тридцать восемь лет такой прочный материал как слоновая кость нисколько не пострадал в морской воде, придала ему уверенности в поисках. Он знал, что бивни где-то лежат. Возможно, они были отделены от скелета и друг от друга, но они не могли разложиться. Они не могли раствориться. Либо они лежат под слоем песка далеко в море, либо их вынесло на берег. Сенатор Саймон полагал, что бивни вполне могло принести к острову Форт-Найлз. Такую редкость, такую диковинку как слоновые бивни вполне могло прибить течением прямо к берегу Поттер-Бича. Выбрасывало же туда несколько веков подряд всякий мусор. Почему бы и бивни не могли там оказаться?

Бивни, которые вознамерился найти Сенатор, некогда принадлежали слону, а этот слон был пассажиром на пароходе «Клэрис Монро», водоизмещением четыреста тонн. Этот пароход проходил поблизости от пролива Уорти в конце октября тысяча восемьсот тридцать восьмого года. Событие это для тех времен было знаменательное. Этот колесный пароход с деревянной обшивкой загорелся вскоре после полуночи во время внезапно налетевшей метели. Пожар на борту мог быть вызван всего-навсего тем, что перевернулся фонарь, и штормовой ветер разнес пламя по судну. Очень скоро вся палуба была охвачена огнем.

Капитан «Клэрис Монро» был пьяницей. Конечно, пожар не был его виной. Виноват он был в своих неправильных действиях. Он постыдно струсил. Не разбудив ни команду, ни пассажиров, он приказал одному из вахтенных матросов спустить на воду одну-единственную спасательную шлюпку, в которой он сам, его жена и вышеупомянутый матрос уплыли прочь от горящего парохода. Капитан бросил несчастную «Клэрис Монро», пассажиров и груз на произвол судьбы. Трое уцелевших людей заблудились в штормовом море. Они гребли целый день, потом устали грести, а потом еще целый день дрейфовали. Когда их подобрал торговый корабль, капитан умер от потери сил, его жена обморозила руки, ноги и уши, а молодой матрос напрочь лишился рассудка.

Лишившись капитана, горящий пароход «Клэрис Монро» налетел на скалы у острова Форт-Найлз и разбился. Никто из девяноста семи пассажиров не выжил. На берег Поттер-Бича вынесло много трупов и деревянных обломков парохода. Мужчины с острова Форт-Найлз вытащили трупы из воды, обернули брезентом и уложили в ледник. Некоторых утопленников опознали родственники, прибывшие на Форт-Найлз на пароме, и увезли тела своих братьев, жен и детей. Тех бедолаг, которых никто не опознал, похоронили на форт-найлзском кладбище под небольшими гранитными плитами, на которых было высечено одно единственное слово: «УТОНУЛ».

Но утонули не только люди. Пароход «Клэрис Монро» вез из Нью-Брунсвика в Бостон маленький цирк: шесть белых цирковых лошадей, несколько дрессированных обезьян, одного верблюда, дрессированного медведя, группу дрессированных собак, клетку с тропическими птицами и африканского слона. Когда горящий корабль развалился на части, цирковые лошади поплыли к берегу по штормовому морю. Три из них потонули, а остальные выбрались на берег острова Форт-Найлз. К утру море утихло, и все жители острова увидели, как три великолепные белые кобылы пытаются взобраться вверх по заснеженным валунам.

Больше никто из животных не выжил. Обезумевший молодой матрос с парохода «Клэрис Монро», которого нашли в шлюпке вместе с мертвым капитаном и его полуобмороженной женой, упорно заявлял, что своими глазами видел, как слон спрыгнул с горящей палубы и уверенно поплыл по бурному морю. Матрос видел, как слон, издав последний мощный трубный звук, исчез под волнами.

Как уже упоминалось выше, этот матрос на момент спасения был не в своем уме, но некоторые все же в эту историю поверили. Сенатор Саймон Адамс ни разу не усомнился в ее правдивости. Рассказ о катастрофе он услыхал в раннем детстве и был им совершенно зачарован. Вот эти самые бивни того самого циркового слона Сенатор и собрался разыскать теперь, сто тридцать восемь лет спустя, весной тысяча девятьсот семьдесят шестого года.

Он мечтал хотя бы один бивень выставить для обозрения в форт-найлзском музее естествознания. В тысяча девятьсот семьдесят шестом году никакого форт-найлзского музея естествознания не существовало, но Сенатор над этим работал. Он много лет собирал разные предметы и образцы для музея и хранил их в подполе. Идея целиком принадлежала ему. Никто его не поддерживал в его начинаниях, так что он был единственным куратором. Он считал, что слоновый бивень станет самым впечатляющим экземпляром в его коллекции.

Ясное дело, сам заниматься поисками бивней Сенатор никак не мог. Он был крепким стариком, но все же целыми днями копаться в прибрежном иле ему было не по силам. Даже будь он помоложе, ему все равно не хватило бы храбрости войти хотя бы по колено в заиленную воду у берега Поттер-Бича. Он ужасно боялся воды. И он обзавелся помощником – Вебстером Поммероем.

Тем летом Вебстеру Поммерою было двадцать три года, и делать ему было все равно нечего. Каждый день Сенатор и Вебстер отправлялись на Поттер-Бич, и там Вебстер искал слоновые бивни. Дело это было как раз для него, потому что больше он ничего делать не умел. Парень он был вялый, робкий, да к тому же страдал морской болезнью, что не позволяло ему стать ловцом омаров или рулевым, но это еще куда ни шло. С Вебстером Поммероем что-то было не так. Это все видели. Что-то стряслось с Вебстером в тот день, когда он увидел мертвое тело отца – безглазое и распухшее – на форт-найлзской пристани. В этот момент Вебстер словно бы сломался, разлетелся на куски. Он перестал расти, перестал развиваться, почти перестал разговаривать. Он стал дерганым, нервным – в общем, местная трагедия. В двадцать три года он был худеньким и маленьким, как четырнадцатилетний мальчуган. Словно навсегда застрял в детстве, в том мгновении, когда увидел мертвого отца.

Сенатор Саймон Адамс искренне переживал за Вебстера Поммероя. Он хотел помочь парнишке. Вебстер разрывал старику сердце. Сенатор чувствовал: парню нужно какое-то занятие. Он присматривался к Вебстеру несколько лет, поскольку не так просто было понять, к чему у Вебстера есть способности (если вообще они есть). И единственное, до чего додумался Сенатор, – взять Вебстера себе в помощники для осуществления проекта создания музея естествознания.

Сначала Сенатор послал Вебстера по домам жителей острова и велел ему спрашивать, не пожертвуют ли они музею какие-нибудь вещицы или находки, но Вебстер был жутко стеснительный и с заданием не справлялся. Он стучал в дверь, но как только дверь открывали, он стоял на пороге, лишившись дара речи и неловко переминаясь с ноги на ногу. Все местные домохозяйки его пугались. Вид у него был такой, словно он, того и гляди, разрыдается. Словом, сборщик музейных экспонатов из него получился никакой.

Потом Сенатор попробовал приспособить Вебстера к постройке хранилища для постоянно растущей коллекции экспонатов на заднем дворе дома Адамсов. Плотника из Вебстера тоже не вышло. Ни силенок, ни умения. У него руки дрожали – какой из него мог получиться строитель? От такого помощника толку было меньше, чем от совсем никакого. Он был опасен и для самого себя, и для других, роняя то пилу, то дрель, вечно попадая молотком по своим пальцам. В итоге Сенатор от строительных работ Вебстера отстранил.

Какие бы занятия ни придумывал Сенатор для Вебстера, у того ничего не получалось, и выходило, что он совсем ничего не умеет делать. Почти девять лет понадобилось Сенатору, чтобы понять, к чему у Вебстера есть способности. Вебстер умел возиться в грязи.

На Поттер-Биче илистой грязи было немало, и полностью она обнажалась при отливе. При самых больших отливах площадь ила составляла более десяти акров. Широкое и ровное поле, пахнущее едкой кровью. Время от времени мужчины выкапывали из ила моллюсков и довольно часто находили сокровища – обломки старинных кораблей, деревянные поплавки, сапоги, кости, бронзовые ложки, древние железные орудия. Заливчик с илистым берегом был чем-то вроде магнита для потерянных вещей, и именно там Сенатор решил искать слоновые бивни. Почему бы им там не лежать? Где еще они могли оказаться?

Сенатор спросил Вебстера, не желает ли тот побродить по илистому берегу, как бродят собиратели моллюсков, для систематического сбора экспонатов? Не мог бы Вебстер обследовать приливную зону заливчика Поттер-Бич, надев высокие рыбацкие сапоги? Не трудна ли ему будет такая работа? Вебстер Поммерой пожал плечами. Он не испугался и не расстроился. Вот так началась его работа по прочесыванию илистого берега. И в этом деле у него проявился блестящий талант.

Как выяснилось, Вебстер Поммерой мог бродить по любой грязи, передвигаться, даже если ее по грудь. Он перемещался по грязи, словно судно, специально созданное для этой цели, и находил удивительные сокровища – наручные часы, акулий зуб, череп кита, совершенно целую тачку. День за днем Сенатор сидел на камнях у берега и наблюдал за работой Вебстера. Каждый день летом тысяча девятьсот семьдесят пятого года Сенатор смотрел, как Вебстер Поммерой копается в грязи.

В конце мая тысяча девятьсот семьдесят шестого, когда Рут Томас вернулась домой после окончания школы-пансиона, Сенатор с Вебстером уже снова приступили к раскопкам. Заняться Рут было нечем – ни работы, ни друзей-ровесников, – и у нее вскоре вошло в привычку каждое утро отправляться на Поттер-Бич и смотреть, как Вебстер Поммерой роется в прибрежном иле. Рут устраивалась рядом с Сенатором Саймоном Адамсом на берегу, и они просиживали там часами. А в конце дня втроем возвращались в поселок.

Странная это была троица – Сенатор, Рут и Вебстер. Собственно, Вебстер в любой компании смотрелся бы странно. У Сенатора Саймона Адамса, мужчины великанского роста, голова была неправильной формы, словно его когда-то здорово треснули по башке и она так и не выправилась. Насчет своего здоровенного мясистого носа Сенатор сам любил пошутить: «Что я мог поделать с таким носом? Мне его на день рождения преподнесли». А еще он часто потирал свои большие узловатые руки. Тело у него было крепкое, однако время от времени его мучили приступы страха. Сам себя он именовал чемпионом по трусости. Порой у него был такой вид, будто сейчас кто-нибудь выскочит из-за угла и стукнет его. А с Рут Томас все было наоборот. Она частенько выглядела так, словно готова врезать по физиономии любому, кто выскочит из-за угла.

Порой, сидя на берегу и глядя на великана Сенатора Саймона и худышку Вебстера Поммероя, Рут гадала: что ее связывает с этими двумя слабыми и странными людьми? Как они стали ее закадычными друзьями? Что подумали бы девочки в Делавере, если бы узнали об этой маленькой компании? Нет, она совсем не стыдилась ни Сенатора, ни Вебстера. Перед кем ей могло быть стыдно здесь, на острове Форт-Найлз? Но эти двое были чудаками, и любой посторонний человек, увидев эту троицу, мог бы и Рут Томас счесть чудачкой.

И все же она ловила себя на том, что любуется Вебстером Поммероем, бродящим по илу и разыскивающим слоновый бивень. Рут ни капельки не верила в то, что он найдет бивень, но наблюдать за его работой было забавно – было на что посмотреть.

– Между прочим, работа у него опасная, – говорил Сенатор Рут, когда они смотрели на Вебстера, все глубже погружавшегося в ил.

Это действительно было опасно, но Сенатор не вмешивался даже тогда, когда Вебстер погружался в ил по пояс, наклонялся, опускал руки и шарил ими по дну. Сенатор, конечно, нервничал, и Рут тоже нервничала, а Вебстер стоически, бесстрашно бродил по грязи. На самом деле именно в такие моменты он переставал дергаться. В грязи он был спокоен, он ничего не боялся. Порой казалось, что он тонет. Он делал паузы в поисках, а потом начинал медленно погружаться в ил. Это было страшно. Сенатор и рут Томас замирали. Им казалось, что они могут его потерять.

– Не пойти ли за ним? – робко спрашивал Сенатор.

– Я в эту долбаную грязь не полезу, – отвечала Рут. – Ни за что.

(К восемнадцати годам Рут стала часто сквернословить, чему отец удивлялся: «Где это ты таких треклятых словечек поднабралась?», – а Рут огрызалась: «Тоже мне, треклятая тайна!»)

– Ты уверена, что с ним все в порядке? – спрашивал Сенатор.

– Нет, – отвечала Рут. – Думаю, он может утонуть. Но я за ним не полезу, и вы тоже. Ни за какие коврижки не полезу в эту гребаную грязь.

Она ни за что не полезла бы туда, где могли жить омары, мидии и морские черви невероятных размеров. Одному Богу было известно, кто там еще мог обитать, в этом мерзком иле. Когда на остров Форт-Найлз прибыли шотландцы, они вставали на прибрежные камни и длинными баграми вылавливали из ила живых омаров ростом с человека. В своих дневниках они приводили описания чудовищных пятифутовых омаров, древних, как аллигаторы, и покрытых толстой коркой ила. Веками никто не тревожил этих омаров, вот они и вырастали до таких невероятных размеров. Вебстер, рывшийся в иле голыми руками, порой находил окаменевшие клешни омаров размером с бейсбольную перчатку. Он вынимал из ила раковины мидий размером с дыню, устриц, морских собак, дохлую рыбу. Рут Томас ни за что не полезла бы туда. Увольте.

В общем, Сенатору и Рут Томас приходилось сидеть и смотреть, как Вебстер едва не тонет. Что они могли сделать? Ничего. Они следили за ним в напряженном молчании и тишине – лишь иногда чайка пролетит. Они смотрели и ждали, и порой у них сердце сжималось от страха. А Вебстер, бродя по илу, ничего никогда не боялся. Время от времени останавливался по пояс в грязи и ждал. Он словно бы ждал чего-то неведомого – чего-то такого, что будет искать долго, но потом обязательно найдет. А может быть, оно найдет его. Немного постояв, Вебстер шел дальше по вязкому илу.

Рут не понимала, как он это делает. С берега казалось, будто со дна поднимался мостик, касался босых ступней Вебстера, а потом медленно и плавно переносил его в безопасное место. С берега все выглядело красиво.

Почему он никогда не застревал в иле, почему его не засасывало? Почему он ни разу не порезал ноги и руки ракушками, битым стеклом, не поранился о клешни омаров, о железо, камни? Все скрытые на дне угрозы словно бы учтиво расползались в стороны, давая дорогу Вебстеру Поммерою. Конечно, опасность грозила ему не всегда. Иногда он бродил в таких местах, где ил доходил ему только до лодыжек, у самого берега, и равнодушно смотрел себе под ноги. За этим наблюдать было скучно. Когда становилось совсем скучно, Сенатор Саймон и Рут, сидя на прибрежных камнях, заводили какой-нибудь разговор, как правило, про карты, путешествия, кораблекрушения и поиски сокровищ. Об этом Сенатор любил говорить больше всего, особенно о кораблекрушениях.

Как-то раз, ближе к вечеру, Рут сказала Сенатору о том, что, наверное, попытается найти работу помощницы на омаровой лодке. Это было не очень правдиво, хотя именно так Рут написала в длинном письме к матери днем раньше. Ей хотелось захотеть работать на омаровой лодке, но не таково было ее истинное желание. Она сказала об этом Сенатору только потому, что ей нравилось, как это звучит.

– Я подумываю, – сказала она, – поискать работу на омаровой лодке.

Сенатор сразу разнервничался. Он не мог слушать, как Рут говорит о море и о лодках. Он жутко переживал даже тогда, когда Рут с отцом отправлялась на день в Рокленд. Всякий раз, когда Рут помогала отцу в ловле омаров, Сенатор расстраивался. Каждый день он представлял себе, что она свалится за борт и утонет, что лодка может перевернуться и затонуть или разразится жуткий шторм и ее с отцом смоет за борт волной. И когда Рут обмолвилась о работе на омаровой лодке, Сенатор сказал, что он этого не переживет – так страшно ему, что она погибнет в море. Он сказал, что, будь его воля, он бы строго-настрого запретил Рут работать на омаровой лодке.

– Ты хочешь погибнуть? – спросил он. – Утонуть хочешь?

– Нет, я хочу заработать немного денег.

– Нет, ни за что. Ни за что. Не твое это дело. Если тебе нужны деньги, я тебе дам денег.

– Не самый достойный заработок.

– Но почему ты хочешь работать на лодке? С твоей-то головой? Лодки – это для балбесов вроде мальчишек Поммероев. Пусть они на лодках плавают. Знаешь, что тебе на самом деле нужно? Уезжай на материк и там оставайся. Живи хоть в Небраске. Я бы на твоем месте так и сделал. Убрался бы подальше от океана.

– Если ловля омаров годится для Поммероев, для меня тоже сгодится, – возразила Рут.

На самом деле, она так не считала, но сказала просто из принципа.

– О, ради бога, Рут.

– Вы сами уговаривали мальчишек Поммероев стать моряками, Сенатор. Вы все время пытаетесь их пристроить на работу к рыбакам, твердите, что им стоит сплавать вокруг света. Почему же вы мне ничего такого не советуете, не вдохновляете меня?

– Я тебя вдохновляю.

– Но только не на то, чтобы стать рыбачкой.

– Я бы на себя руки наложил, если бы ты стала рыбачкой, Рут. Каждый божий день накладывал бы на себя руки.

– А если я хочу стать рыбачкой? Если я хочу стать моряком? Если я хочу поступить на службу в береговую охрану? Или, может быть, я хочу совершить кругосветное путешествие?

– Не хочешь ты ни в какое кругосветное путешествие.

Рут вовсе не хотела отправиться в плавание вокруг света.

Она просто болтала. Они с Сенатором часами вели разговоры о такой ерунде. День за днем. Ни она, ни Сенатор большого значения этой болтовне не придавали. Сенатор Саймон погладил по голове свою собаку и сказал:

– Вот и Куки говорит: «Ну какой из Рут мореплаватель? Рут не хочет быть мореплавателем» Ты ведь так сказала, Куки? Верно, Куки?

– Куки, не вмешивайся, – сказала Рут.

Примерно неделю спустя Сенатор снова заговорил на эту тему, когда они с Рут сидели на камнях и наблюдали за Вебстером. Сенатор и Рут всегда разговаривали так, словно ходили по одному кругу. На самом деле, это был один и тот же разговор, и вели они его с тех самых пор, когда Рут было около десяти лет. Они ходили и ходили по кругу, словно девочки-школьницы на переменке.

– Зачем тебе эта работа на омаровой лодке, ради всего святого, скажи? – спросил Сенатор Саймон. – Не застрянешь же ты на этом острове на всю жизнь, как Поммерои. Они глупые бедолаги. Ловить омаров – это все, чем они могут заняться.

Рут уже успела забыть, что говорила о том, будто собирается устроиться помощницей на омаровую лодку, но сразу стала защищаться:

– Женщина с этой работой справится не хуже мужчины.

– А я не говорю, что женщина не справится. Я говорю, что никому этой работой заниматься не стоит. Жуткая работа. Работа для идиотов. Если каждый решит стать добытчиком омаров, скоро вообще омаров не останется.

– Тут омаров для всех хватит.

– Ну уж нет, Рути. Ради всего святого, кто это тебе сказал?

– Папа.

– Ну, ему омаров хватит.

– Как это понимать?

– Да так, что он у нас Жадюга номер два. Он своего не упустит.

– Не обзывайте так моего папу. Он терпеть не может это прозвище.

Сенатор потрепал загривок Куки:

– Твой папочка – Жадюга номер два. А мой братец – Жадюга номер один. Все это знают. Даже Куки знает.

Рут перевела взгляд на Вебстера, бродящего по илу. Она ничего не ответила. Через несколько минут Сенатор Саймон сказал:

– Знаешь, на омаровых лодках даже спасательных шлюпок нет. Это для тебя небезопасно.

– Зачем же на омаровых лодках спасательные шлюпки? Омаровая лодка сама не намного больше шлюпки.

– Правда, и спасательная шлюпка человека не спасет…

– Вот уж нет. Конечно, спасательная шлюпка спасет человека. Спасательные шлюпки то и дело спасают людей, – уверенно заявила Рут.

– Даже если у тебя есть спасательная шлюпка, надо, чтобы тебя спасли как можно скорее. Если твою спасательную шлюпку найдут через час после кораблекрушения, тогда, конечно, все будет хорошо…

– Кто бы говорил о кораблекрушениях? – хмыкнула Рут, хотя она отлично знала, что примерно каждые три минуты Сенатор готов завести разговор о кораблекрушениях. О кораблекрушениях он с ней разговаривал годами.

Сенатор сказал:

– Если ты будешь в спасательной шлюпке и тебя не спасут в первый час, то твои шансы на спасение станут слабыми. Очень слабыми, Рути. И с каждым часом они будут становиться все слабее. Если после кораблекрушения ты проведешь в спасательной шлюпке весь день, можешь не сомневаться: тебя совсем не спасут. И что ты тогда будешь делать?

– Буду грести.

– Будешь грести. Ты будешь грести, когда проторчишь в спасательной шлюпке неведомо сколько времени? Когда солнце сядет, а никакого корабля, который тебя спасет, не будет видно? Ты будешь грести. Такой у тебя план?

– Ну, наверное, я что-нибудь придумаю.

– Что придумаешь? Что тут придумывать? Как догрести до ближайшего материка?

– Господи, Сенатор. Я никогда не заблужусь в море, сидя в спасательной шлюпке, клянусь.

– Когда происходит кораблекрушение, – не унимался Сенатор, – спасти тебя могут только случайно – если вообще спасут. И запомни, Рути: чаще всего пострадавшие при кораблекрушениях ранены. Это не то же самое, что спрыгнуть с корабля в штиль и немножко поплавать. У большинства жертв кораблекрушений сломаны ноги, или у них ужасные порезы или ожоги. И как ты думаешь, отчего в конце концов ты погибаешь? Рут знала ответ.

– От упадка сил? – сказала она как бы наугад, нарочно, лишь бы продолжить разговор.

– Нет.

– Акулы?

– Нет. От нехватки пресной воды. От жажды.

– Это правда? – вежливо поинтересовалась Рут.

Но как только речь зашла об акулах, Сенатор на некоторое время умолк, а потом сказал:

– В тропиках акулы забираются прямо в лодку. Суют в лодку свой нос и принюхиваются, как собаки. Но гораздо хуже акул барракуды. Допустим, ты потерпела кораблекрушение. Ты плывешь, ухватившись за обломок корабля. Подплывает барракуда и вонзает в тебя свои зубы. Ты можешь оторвать от себя барракуду, Рути, но не всю – ее голова останется. Барракуда – она как каймановая черепаха, Рути. У нее мертвая хватка. Даже подохнув, она не разжимает зубов. Это правда.

– Здесь мне ничего особо бояться барракуд, Сенатор. И вам из-за барракуд тоже переживать не стоит.

– Ну ладно, а как насчет сайды? Чтобы встретить сайду, не надо плыть в тропики, Рути. У нас тут сайды полным-полно. – Сенатор Саймон Адамс взмахнул рукой, указывая на открытое море. – А сайды охотятся стаями, как волки. А электрические скаты! Люди, уцелевшие после кораблекрушений, рассказывают, что гигантские электрические скаты подплывали прямо к спасательной шлюпке и целыми днями кружили рядом. Эти люди называют их рыбами-одеялами. Тут у нас можно встретить электрического ската, который будет побольше спасательной шлюпки. Скаты будут плавать вокруг тебя, словно тени смерти.

– Очень яркая картина, Сенатор. Замечательно.

Сенатор спросил:

– Что у тебя за сэндвич, Рути?

– С ветчинным салатом. Хотите половинку?

– Нет-нет. Ешь сама.

– Можете откусить кусочек.

– А чем намазано? Горчицей?

– Ну почему вы отказываетесь, Сенатор? Откусите немножко.

– Нет, нет. Ешь сама. Я тебе еще кое-что скажу. В спасательных шлюпках люди сходят с ума. Они теряют счет времени. Бывает, они проводят в спасательных шлюпках дней двадцать. Потом их спасают, и они с удивлением обнаруживают, что не могут ходить. У них гангрена, у них на ногах язвы, потому что кожа разъедена морской водой, они все в ранах после кораблекрушения, у них солнечные ожоги, и они в шоке, Рут, от того, что не могут ходить. Они не понимают, что с ними.

– Это называется галлюцинацией.

– Верно. Это галлюцинация. Именно так. А у некоторых людей, оказавшихся в одной спасательной шлюпке, бывает такое состояние, оно называется «коллективной галлюцинацией». Представь себе, что в спасательной шлюпке два человека, и оба сбрендили одновременно. Один говорит: «Сгоняю-ка я в забегаловку за пивком», перешагивает через борт и тонет. А второй говорит: «Я с тобой, Эд» – и тоже перешагивает через борт и тонет.

– А за бортом кишат акулы.

– И сайды. А вот тебе еще один пример коллективной галлюцинации, Рути. В спасательной шлюпке всего двое. Но когда их спасают, они готовы голову дать на отсечение, что с ними все время был кто-то третий. Оба спрашивают: «Где мой друг?» Спасатели тому и другому отвечают: «Твой друг лежит на кровати рядом с тобой. С ним все в порядке». Но каждый из этих двоих твердит: «Нет! Где мой другой товарищ? Где он?» Но никакого другого товарища не было. Оба не желают в это верить. Они потом всю жизнь гадают, куда подевался их третий друг.

Рут Томас протянула Сенатору половинку сэндвича, и он ее мгновенно сжевал.

– Ну, а в Арктике, ясное дело, люди погибают от холода, – продолжал он.

– Конечно.

– Они засыпают. Люди, которые засыпают в спасательных шлюпках, не просыпаются никогда.

– Ну, это понятно.

В другие дни они говорили о составлении карт. Сенатор был большим фанатом Птолемея. Он так расхваливал Птолемея, будто тот был его сыном-вундеркиндом.

– Никто не изменял карт Птолемея до тысяча пятьсот одиннадцатого года! – гордо восклицал Сенатор. – Ты только подумай, какая уйма времени. Рут. Тринадцать сотен лет он считался высшим авторитетом. Совсем неплохо, Рут. Совсем даже неплохо.

Еще одной излюбленной темой Сенатора было крушение кораблей под названиями «Виктория» и «Кемпердаун». Об этих кораблях он заводил речь время от времени, и, как правило, ни с того ни с сего. Как-то раз, субботним вечером в середине июня, Рут рассказывала Сенатору, какой отвратительной была выпускная церемония в ее школе, а он сказал:

– Ты вспомни о крушении «Виктории» и «Кемпердауна», Рути!

– Ладно, – дружелюбно кивнула Рут. – Если вам так хочется.

Рут Томас прекрасно помнила о крушении «Виктории» и «Кемпердауна», потому что об этом Сенатор ей рассказывал еще тогда, когда она пешком под стол ходила. Эта катастрофа вызывала у Сенатора еще большее огорчение, нежели крушение «Титаника».

«Виктория» и «Кемпердаун» были флагманскими кораблями могущественного британского флота. В тысяча восемьсот девяносто третьем году они столкнулись друг с другом средь бела дня в штиль – из-за того, что командующий эскадрой отдал дурацкий приказ во время маневров. Это кораблекрушение так сильно огорчало Сенатора из-за того, что оно произошло в такой день, когда ни один корабль не должен был затонуть, а еще из-за того, что на обоих кораблях матросы были самые что ни на есть лучшие в мире. И сами корабли были лучшими в мире, и офицеры были самыми опытными во всем британском флоте, и, тем не менее, корабли затонули. «Виктория» и «Кемпердаун» столкнулись потому, что прекрасные офицеры, полностью осознавая, что полученный ими приказ совершенно идиотский, исполнили его, повинуясь чувству долга, и погибли из-за этого. Катастрофа «Виктории» и «Кемпердауна» показала, что на море может случиться что угодно. Каким бы спокойным ни было море, какой бы опытной ни была команда, все равно человеку, находящемуся на корабле, грозила опасность.

На протяжении нескольких часов после столкновения «Виктории» и «Кемпердауна», как рассказывал Рут Сенатор, море кишело тонущими людьми. Винты погружающихся в воду кораблей перемалывали моряков. «Винты рубили их на куски», – всегда подчеркивал Сенатор.

– Винты рубили их на куски, Рути, – сказал он и на этот раз.

Рут не могла понять, каким образом эта жуткая история связана с ее рассказом о выпускной церемонии, но не стала спорить.

– Знаю, Сенатор, – кивнула она, – знаю.

На следующей неделе, сидя на берегу Портер-Бича, Рут и Сенатор снова повели разговор о кораблекрушениях.

– Ну а взять, к примеру, «Маргарет Б. Роусс»? – спросила Рут после довольно долгого молчания Сенатора. – Это кораблекрушение закончилось не так плохо для всех.

Название корабля Рут произнесла очень осторожно. Порой упоминание о «Маргарет Б. Роусс» успокаивало Сенатора, а порой возбуждало.

– Господи Иисусе, Рути! – взорвался он. – Господи Иисусе! – В общем, возбудился. – «Маргарет Б. Роусс» была нагружена древесиной, она могла тонуть долго! Ты же знаешь об этом, Рути. Господи Иисусе! Ты же знаешь, что это было исключение. Ты же знаешь, что чаще всего кораблекрушения добром не кончаются. И я тебе вот что еще скажу: не так уж приятно, когда в корабль попадает торпеда, чем бы он ни был нагружен и чтобы ни случилось с командой этой проклятой богом «Маргарет Б. Роусс».

– А что случилось с командой, Сенатор?

– Ты прекрасно знаешь, что случилось с командой «Маргарет Б. Роусс».

– Они шли на веслах сорок пять миль…

– …сорок пять миль.

– Они шли на веслах сорок пять миль до Монте-Карло, а там они подружились с князем Монако. И с тех пор жили в роскоши. Это счастливая история про кораблекрушение, правда?

– Про необычайно легкое кораблекрушение, Рути.

– Ну да.

– Исключение.

– Всякий раз, когда тонет любая лодка, мой отец говорит, что это исключение.

– Вот умник-то. А ты не умница? Ты думаешь, если с «Маргарет Б. Роусс» все так обошлось, тебе безопасно всю жизнь трудиться на море, на борту чьей-нибудь омаровой лодки, да?

– Я не собираюсь всю жизнь провести на море, Сенатор. Я только сказала, что, может быть, подыщу себе работу на море на три месяца. И большую часть времени я не буду уплывать дальше, чем на две мили от берега. Я просто сказала, что хочу найти себе работу на лето.

– Ты же знаешь, как опасно выходить на лодке в открытое море, Рут. Там очень опасно. Большинству людей не под силу пройти на веслах сорок пять миль до Монте-Карло.

– Жаль, что я об этом заговорила.

– В большинстве случаев за такое время ты просто погибаешь от упадка сил. Случилось одно кораблекрушение в Арктике, в районе полярного круга. Люди провели в спасательных шлюпках трое суток, по колени в ледяной воде.

– Что за корабль потерпел крушение?

– Не помню названия.

– Правда?

Рут не могла припомнить ни одного кораблекрушения, когда бы Сенатор не знал названия корабля.

– Название не имеет значения. Через какое-то время моряки высадились на каком-то из исландских островов. Все они были обморожены. Эскимосы пытались спасти их замерзшие руки и ноги. Знаешь, что делали эскимосы, Рути? Они изо всех сил растирали ноги и руки этих моряков тюленьим жиром. Изо всех сил. Люди кричали и умоляли эскимосов перестать. Но те упорно растирали их руки и ноги тюленьим жиром. Не могу вспомнить название корабля. Но тебе стоит вспомнить об этой истории, когда ты садишься в лодку.

– Я не собираюсь плыть в Исландию.

– Некоторые из этих людей на исландском острове лишились чувств от боли, вызванной растиранием, и умерли там.

– Я же не говорю, что кораблекрушения – это хорошо, Сенатор.

– Каждому из этих людей потом потребовалась ампутация.

– Сенатор?

– По колено, Рути.

– Сенатор? – повторила Рут.

– А другие умерли от боли при растирании.

– Сенатор, пожалуйста.

– Выжившим морякам пришлось прожить в Арктике до следующего лета, и питались они одной только ворванью, Рут.

– Пожалуйста, – взмолилась Рут.

Пожалуйста, пожалуйста. Она так умоляла Сенатора умолкнуть, потому что перед ними стоял Вебстер. Он был в грязи до тоненькой талии. Колечки густых волос взмокли от пота и прилипли ко лбу, и все его лицо было перемазано илом. А на его протянутых руках лежал слоновый бивень.

– Ох, Сенатор… – вымолвила Рут. – О боже!

Вебстер положил бивень на песок у ног Сенатора, как кто-нибудь возложил бы дар к ногам правителя. Сенатор лишился дара речи. Все трое – старик, девушка и худенький чумазый юноша – смотрели на слоновый бивень. Они не шевелились. Только Куки лениво поднялась и побрела к странному предмету, подозрительно принюхиваясь.

Наконец Вебстер виновато и растерянно проговорил:

– Наверно, это был не очень большой слон.

Действительно, бивень был маленький. Очень маленький для слона, который за сто тридцать восемь лет, пока рассказ передавали из уст в уста, вырос до мифических размеров. Бивень был самую чуточку длиннее руки Вебстера от локтя до кончиков пальцев. Бивень был тонкий, с небольшим изгибом. С одного конца он был тупой и гладкий, как большой палец. С другого конца, в том месте, где он откололся от скелета, – шершавый и неровный. Слоновую кость покрывали глубокие черные царапины.

– Просто совсем маленький был слон, – повторил Вебстер, потому что Сенатор продолжал молчать. Голос Вебстера прозвучал почти отчаянно. – А мы-то думали, бивень будет побольше, да?

Сенатор встал – медленно и скованно, словно все сто тридцать восемь лет просидел на берегу в ожидании бивня. Он еще немного посмотрел на бивень, а потом обнял Вебстера одной рукой.

– Отличная работа, сынок, – сказал он.

Вебстер устало опустился на колени, а Сенатор сел рядом с ним и положил руку ему на плечо.

– Ты разочарован, Вебстер? – спросил он. – Ты думал, что я буду разочарован? Это очень красивый бивень.

Вебстер пожал плечами. Лицо у него было расстроенное. Налетел порыв ветра, и Вебстер поежился.

– Наверное, не очень большой был слон, – повторил он.

Рут сказала:

– Вебстер, это просто потрясающий бивень. Ты здорово потрудился, Вебстер. Ты просто замечательно потрудился. Ты молодчина.

Тут Вебстер два раза громко всхлипнул.

– О, ну перестань, не надо, мой мальчик, – сказал Сенатор дрогнувшим голосом.

Вебстер расплакался. Рут отвернулась. Нет, она не могла слушать, как он рыдает, поэтому встала и пошла прочь от камней к елям, растущим вдоль берега. Вебстер и Сенатор остались на берегу одни, а она долго ходила между деревьями, подбирала сухие сучки и ломала их. Ее кусали комары, но она не обращала на это внимания. Она не могла наблюдать за тем, как люди плачут. Время от времени она смотрела в сторону берега и видела, что Вебстер все еще рыдает, а Сенатор его утешает. Ей не хотелось в этом участвовать.

Рут села на замшелую поваленную ель спиной к берегу. Она приподняла плоский камень, и из-под него выскочила саламандра. От испуга Рут вздрогнула. «Может, я стану ветеринаром», – подумала Рут рассеянно. Недавно она прочла книжку, которую ей дал Сенатор. Книжка была про разведение охотничьих собак и очень понравилась Рут. Книга, изданная в тысяча восемьсот семидесятом году, была написана прекрасным языком. Рут едва не расплакалась, читая описание лучшего чезапикского лабрадора, которого только видел в своей жизни автор. Этот пес побежал за подстреленной чайкой, прыгая по тонкому прибрежному льду, а потом еще и уплыл далеко от берега – так далеко, что скрылся из виду. Этого пса звали Багл. Он вернулся на берег, замерзший до полусмерти, но чайку держал так бережно, что на ней не осталось ни единой отметины от его зубов.

Рут украдкой оглянулась на Сенатора и Вебстера, который, похоже, перестал плакать. Рут встала и пошла к берегу. Вебстер сидел у кромки воды и невесело смотрел на море. Сенатор взял бивень и отмывал его в лужице с теплой водой. Рут подошла к Сенатору. Он выпрямился и протянул ей бивень. Рут вытерла бивень о рубашку. Он был легким, как кость, и желтым, как стариковские зубы. Изнутри он был наполнен илом. А еще он был теплый. А она даже не видела, как Вебстер нашел этот бивень! Столько часов она просидела на берегу, наблюдая за Вебстером, роющимся в грязи, и не заметила того момента, когда он нашел бивень!

– Вы тоже не видели, как он его нашел, – сказала она Сенатору. Тот покачал головой. Рут взвесила бивень в руках. – Даже не верится.

– Честно говоря, я не думал, что мы его вправду найдем, Рут, – отчаянным шепотом признался Сенатор. – Что же мне теперь с ним делать? Ты посмотри на него, Рут.

Рут посмотрела. Вебстер дрожал, как старый мотор, работающий на холостом ходу.

– Он расстроился? – спросила она.

– Конечно расстроился! Ведь он был участником моего проекта целый год! Даже не знаю, – в страхе прошептал Сенатор, – чем же мне теперь занять парня!

Вебстер Поммерой встал и подошел к Рут и Сенатору. Сенатор выпрямился в полный рост и широко улыбнулся.

– Вы его отмыли? – спросил Вебстер. – Он стал к-к-к-расивее?

Сенатор повернулся и крепко обнял худенького Вебстера Поммероя.

– Он просто великолепен! – воскликнул он. – Он роскошен! Я так горжусь тобой, сынок! Я так тобой горжусь!

Вебстер снова расплакался. Рут непроизвольно зажмурилась.

– Знаешь, что я думаю, Вебстер? – услышала она голос Сенатора. – Я думаю, что это просто грандиозная находка. Я правда так думаю. И я думаю, нам стоит отвезти этот бивень мистеру Эллису.

Рут испуганно открыла глаза.

– А знаешь, что сделает мистер Эллис, как только увидит этот бивень? – спросил Сенатор, обнимая большущей ручищей хрупкие плечики Вебстера. – Знаешь, Вебстер?

Вебстер не знал. Он беспомощно пожал плечами. Сенатор сказал:

– Мистер Эллис усмехнется. Правду я говорю, Рути? Здорово, правда? Ты не думаешь, что мистер Эллис будет просто в восторге от этого бивня?

Рут промолчала.

– Ты так не думаешь? Нет?

3

Омар, когда его поймают, Ведет себя как эгоист. Он возмущением пылает, Он мало что соображает И часто на клешню нечист.

«Врач и поэт», Дж. Г. Стивенсон (1718–1785)

Мистер Лэнфорд Эллис жил в Эллис-Хаусе, построенном в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году. Этот дом был самым красивым зданием на острове Форт-Найлз, да и на Корн-Хейвене таких красивых домов не было. Он был выстроен из черного гранита (того, который шел на изготовление могильных плит), в стиле престижного банка или вокзала, вот только пропорции были, конечно, скромнее. Были в этом доме и колонны, и арки, и глубокие оконные проемы, и прихожая со сверкающим полом, размером с римские бани. Все звуки в этой прихожей разносились гулким эхом. Эллис-Хаус стоял на самой высокой точке острова, но на значительном отдалении от гавани. Он стоял в самом конце Эллис-Роуд. Вернее говоря, Эллис-Хаус как бы останавливал Эллис-Роуд на бегу, словно этот дом был здоровяком-полисменом со свистком и властно вытянутой рукой.

Что касается Эллис-Роуд, то эта дорога была проложена в тысяча восемьсот восьмидесятом году. Эта старая дорога некогда соединяла между собой три гранитные каменоломни, принадлежавшие компании «Эллис-гранит» на острове Форт-Найлз. В свое время на Эллис-Роуд имело место оживленное движение, но к тому времени, когда Вебстер Поммерой, Сенатор Адамс и Рут Томас шли по этой дороге к Эллис-Хаусу (то есть июньским утром тысяча девятьсот семьдесят шестого года), Эллис-Роуд успела прийти в запустение.

Вдоль тупикового участка Эллис-Роуд тянулась железнодорожная колея Эллис-Рейл, имевшая длину около двух миль. Ее проложили в тысяча восемьсот восемьдесят втором году для перевозки тонн гранитных блоков к паровым шлюпам, стоявшим на якоре в гавани. Эти тяжелые пароходы уходили в Нью-Йорк, Филадельфию и Вашингтон и курсировали по этим маршрутам год за годом. Медленным строем они плыли к городам, где всегда была необходима брусчатка с острова Корн-Хейвен и более высококачественный гранит с острова Форт-Найлз. Десятки лет эти шлюпы увозили с островов их гранитную начинку, а несколько недель спустя возвращались, нагруженные углем, необходимым для того, чтобы топить машины, которые работали в каменоломнях, зарываясь все глубже и глубже в нутро обоих островов.

По обе стороны от старинной Эллис-Рейл лежала оранжево-ржавая россыпь орудий труда и частей машин, когда-то применявшихся в каменоломнях компании «Эллис-гранит» – слесарные молотки, зубила, клинья и прочие инструменты, предназначение которых теперь распознать не мог никто, даже Сенатор Саймон. Неподалеку в лесу ржавел большущий токарный станок некогда великой компании «Эллис-гранит», и станку этому (размером – больше локомотива) не суждено было снова заработать. Он стоял ржавый и унылый во мху, оплетенный стеблями ползучих растений. Впечатление было такое, будто его тут поставили в наказание. Сто сорок тонн остановившихся точнейших механизмов соединила между собой мертвой хваткой ржавчина. По траве вокруг станка расползались, словно удавы, ржавые тросы.

Они шли – Вебстер Поммерой, Сенатор Адамс и Рут Томас шли по Эллис-Роуд, рядом с Эллис-Рейл к Эллис-Хаусу и несли слоновый бивень. Они не улыбались, не смеялись. Все они посещали Эллис-Хаус крайне редко.

– Не знаю, зачем мы туда тащимся, – проворчала Рут. – Его и дома-то не будет. Наверняка он до сих пор в Нью-Гемпшире. Не приедет до будущей субботы.

– В этом году он приехал на остров рано, – заметил Сенатор.

– О чем вы говорите?

– В этом году мистер Эллис приехал восемнадцатого апреля.

– Шутите.

– Не шучу.

– Он был здесь? Он все время здесь был? С тех пор, как я вернулась после школы?

– Именно так.

– Мне никто не говорил.

– А ты кого-нибудь спрашивала? Не стоит так удивляться. Теперь в Эллис-Хаусе все не так, как в прежние времена.

– Ну, пожалуй, можно было догадаться.

– Да, Рути. Можно было догадаться.

Сенатор отмахнулся от комаров, круживших около его головы, веером из сорванных листьев папоротника.

– Твоя мама этим летом на остров приедет, Рут? – спросил он.

– Нет.

– Ты в этом году с мамой виделась?

– Да нет.

– О, вот как? Ты в этом году не ездила в Конкорд?

– Да нет.

– А твоей маме нравится жить в Конкорде?

– Думаю, да. Она ведь там уже долго живет.

– Наверняка у нее хороший дом. Хороший?

– Я вам миллион раз говорила, что дом хороший.

– А ты знаешь, что я твою маму уже десять лет не видел?

– А об этом вы мне миллион раз говорили.

– Значит, ты говоришь, что этим летом она на остров не приедет?

– Она никогда не приезжает, – резко проговорил Вебстер Поммерой. – И чего все про нее говорят?

Разговор прервался. Довольно долго все трое молчали, а потом Рут спросила:

– Неужели мистер Эллис в самом деле приехал сюда восемнадцатого апреля?

– В самом деле, – ответил Сенатор.

Новость была необычная, просто удивительная. Семейство Эллисов изначально прибыло на остров в третью субботу июня, и с июня тысяча восемьсот восемьдесят третьего года у них это стало традицией. Остальную часть года они проводили в Конкорде, штат Нью-Гемпшир. Патриарх семьи Эллисов, доктор Жюль Эллис, открыл свое дело в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году. На лето он вывозил свое разрастающееся семейство на остров, подальше от городских хвороб, а также для того, чтобы лично наблюдать за деятельностью своей гранитной компании. Никто из местных жителей не знал, доктором каких наук являлся Эллис. Уж точно, он вел себя не как врач, скорее как руководитель производства. Но это было в другую эпоху, как любил подчеркивать Сенатор Саймон, когда один человек мог заниматься разными вещами. В ту эпоху, когда один человек мог носить, так сказать, много шляп.

Ни одному из уроженцев Форт-Найлза не нравилась семейка Эллисов, но тем не менее для островитян то, что доктор Эллис решил построить Эллис-Хаус именно на Форт-Найлзе, а не на Корн-Хейвене, где также действовала компания «Эллис-гранит», служило предметом гордости. Не сказать, чтобы данный предмет гордости обладал какой-то ценностью. Не стоило островитянам льстить себе в этом смысле. Доктор Эллис предпочел поставить свой дом здесь не потому, что остров Форт-Найлз ему нравился больше. Он выбрал его потому, что, воздвигнув свой особняк на самой высокой точке Форт-Найлза, он получил возможность видеть как на ладони и весь Форт-Найлз, и Корн-Хейвен, лежащий по другую сторону пролива Уорти. Он жил на одном острове, мог смотреть на другой, а также мог наслаждаться рассветами.

Во времена царствования доктора Эллиса летом на Форт-Найлз прибывала настоящая толпа. Было время, когда каждое лето сюда вывозили всех пятерых детей, к которым добавлялись многочисленные родственники. Разодетые в пух и прах гости и деловые партнеры приезжали и уезжали. В этот период в доме Эллисов трудился штат прислуги из шестнадцати человек. Слуги везли все необходимое для ведения хозяйства на поезде, а потом на лодках. В третью субботу июня слуги сходили на причал и выгружали из лодок сундук за сундуком, в которых лежали летние фарфоровые сервизы, льняные скатерти, хрусталь и шторы. На старинных фотографиях эти горы сундуков сами по себе походят на некие неуклюжие постройки. Это грандиозное событие – прибытие семейства Эллисов – придавало особое значение третьей субботе июня.

Помимо всего прочего, слуги Эллисов привозили на лодках лошадей. Около Эллис-Хауса находилась прекрасная конюшня, а также там был разбит ухоженный розовый сад, там имелись бальный зал, ледник, гостевые домики, теннисный корт и пруд с золотыми рыбками. Семейство Эллисов и их друзья летом в Форт-Найлзе предавались разнообразным видам досуга. В конце лета, во вторую субботу сентября, доктор Эллис, его супруга, пятеро детей, верховые лошади, гости, серебро, фарфор, льняные скатерти, хрусталь и шторы уезжали. Семейство и прислуга большой толпой всходили на паром, их пожитки перекочевывали в груды сундуков, и далее все они отплывали в Конкорд, штат Нью-Гемпшир, на зиму.

Но это было давным-давно. Таких массовых заездов не случалось уже много лет.

В тысяча девятьсот семьдесят шестом году, в девятнадцатое лето Рут Томас, единственным Эллисом, приехавшим на остров Форт-Найлз, был старший сын доктора Жюля Эллиса, Лэнфорд Эллис. Он был древним стариком. Ему было девяносто четыре года.

Все остальные дети доктора Жюля Эллиса, кроме одной дочери, уже умерли. Внукам и правнукам доктора Эллиса, пожалуй, очень понравился бы большой дом на острове Форт-Найлз, но эти внуки и правнуки не нравились Лэнфорду Эллису, и он их сюда не приглашал. Имел право. Дом целиком и полностью принадлежал ему, он один его унаследовал. Из своей родни он питал теплые чувства только к своей единственной ныне живущей сестре, Вере Эллис, но она перестала приезжать на остров десять лет назад, решив, что такие путешествия ей уже не по силам. Она считала, что слаба здоровьем. Вера Эллис провела на Форт-Найлзе не одно счастливое лето, но теперь предпочитала весь год спокойно жить-поживать в Конкорде в обществе компаньонки, которая о ней заботилась.

Так что вот уже десять лет Лэнфорд Эллис проводил лето на острове Форт-Найлз в одиночестве. Он не держал лошадей и не приглашал гостей. Не играл в крокет и не отправлялся на экскурсии на лодке. Из прислуги при нем состоял один-единственный мужчина, которого звали Кэл Кули, он был одновременно и домоправителем, и помощником. Кэл Кули даже еду готовил для своего престарелого хозяина, жил в Эллис-Хаусе круглый год и за всем присматривал.

Сенатор Саймон Адамс, Вебстер Поммерой и Рут Томас продолжали путь к Эллис-Хаусу. Они шли в рядок. Вебстер положил слоновый бивень себе на плечо, как мушкет времен революционной войны. Слева от них лежали заросшие травой рельсы Эллис-Рейл. В чаще леса справа от них стояли мрачные развалины «арахисовых домов» – крошечных лачуг, сто лет назад построенных компанией «Эллис-гранит» для итальянских эмигрантов, трудившихся на производстве. В свое время в этих домишках ютились три сотни итальянцев. В целом, на острове их не жаловали, но по праздникам им дозволялось пройтись на Эллис-Роуд. На острове когда-то существовала маленькая католическая церковь, куда ходили итальянцы. И все. К тысяча девятьсот семьдесят шестому году католической церкви уже не было (давным-давно сгорела дотла).

Во времена деятельности компании «Эллис-гранит» Форт-Найлз был городок как городок. В нем кипела жизнь. Он напоминал яйцо Фаберже – предмет, покрытый мельчайшей инкрустацией. Столько всего на такой крошечной поверхности! На острове было две бакалейных лавки. Были музей монет, каток, мастерская таксидермиста, редакция газеты, ипподром для скачек на пони, гостиница с баром, где играл пианист. На главной улице друг напротив друга стояли театр «Эллис-Эврика» и танцевальный зал «Эллис-Олимпия». К тысяча девятьсот семьдесят шестому году все это сгорело или разрушилось. «Куда все это подевалось? – гадала Рут. – И как это все здесь помещалось?» Большая часть острова заросла лесом. От империи Эллисов остались только две постройки: универсальный магазин компании «Эллис-гранит» и Эллис-Хаус. Деревянное трехэтажное здание магазина, стоявшее на берегу гавани, пустовало и разрушалось само по себе. Конечно, остались еще каменоломни – дыры в земле с ровными краями, глубиной в тысячу футов. Теперь весной их заполняла талая вода.

Отец Рут называл домишки в чаще леса «гвинейскими хижинами». Наверное, эти слова он когда-то слышал от своего отца или деда, потому что эти домики пустовали уже тогда, когда отец Рут был маленький. Уже тогда, когда маленьким был Сенатор Саймон Адамс, из «арахисовых домов» начали выезжать люди. Гранитное производство начало сворачиваться к тысяча девятьсот десятому году, а к тысяча девятьсот тридцатому окончательно заглохло. Потребность в граните закончилась раньше, чем закончился сам гранит. Существуй рынок гранита – и компания «Эллис-гранит» вечно продолжала бы добычу этого камня. Компания добывала бы его до тех пор, пока полностью не выпотрошила бы острова Форт-Найлз и Корн-Хейвен, до тех пор, пока острова не превратились бы в крошечные гранитные скорлупки посреди океана. По крайней мере, так считали островитяне. Они говорили, что семейство Эллисов забрало бы себе все, если бы только всем не перестало быть нужно то, из чего были сложены эти острова.

Трое спутников шли к Эллис-Хаусу. Они остановились только в тот момент, когда Вебстер увидел на дороге дохлую змею. Он остановился и потыкал змею кончиком слонового бивня.

– Змея, – сказал Вебстер.

– Безвредная, – сказал Сенатор Саймон. Чуть погодя Вебстер снова остановился и протянул бивень Сенатору.

– Возьмите, – сказал он. – Не хочу туда подниматься. Не хочу встречаться ни с каким мистером Эллисом.

Но Сенатор Саймон отказался. Он сказал, что бивень нашел Вебстер, и честь обнаружения такой ценной находки полагалась ему. Он сказал, что бояться мистера Эллиса не стоит. Мистер Эллис хороший, добрый человек. В прошлом, конечно, в семействе Эллисов встречались люди, которых можно было бояться, но мистер Лэнфорд Эллис – человек добрый и воспитанный, и, между прочим, к Рути относится как к собственной внучке. Так сказал Сенатор.

– Правда же, Рути? Ведь он всегда тебе так улыбается! Разве он не был всегда добр к твоей семье?

Рут не ответила. Они пошли дальше.

Все молчали, пока не подошли к Эллис-Хаусу. Ни одно из окон не было открыто, даже шторы не были раздвинуты. Живые изгороди были до сих пор накрыты парусиной, предохраняющей кусты от жестоких зимних ветров. Дом выглядел покинутым. Сенатор поднялся по широким гранитным ступеням к темным двустворчатым парадным дверям и нажал кнопку звонка. А еще постучал. А потом покричал. Ответа не последовало. На подъездной дорожке стоял зеленый пикап. Все трое знали, что это машина Кэла Кули.

– Что ж, похоже, старина Кэл Кули здесь, – сказал Сенатор.

Он пошел вокруг дома. Рут и Вебстер последовали за ним.

Они прошли через сад, где теперь не было никакого сада – только неухоженные заросли низких кустарников. Они прошли мимо теннисного корта, заросшего высокой мокрой травой. Прошли мимо фонтана, который тоже зарос травой и высох. Прошли мимо конюшни. Большие, скользящие на роликах ворота были открыты. В эти ворота бок о бок могли бы въехать две кареты. Конюшня была красивая, но она так давно опустела, что в ней не сохранилось даже следа запаха лошадей.

– Кэл Кули! – окликнул Сенатор Саймон. – Мистер Кули!

Кэл Кули сидел в конюшне на табуретке, стоящей на каменном полу. В конюшне было прохладно, пусто и ничем не пахло. Кэл Кули сидел на табуретке перед каким-то большим предметом и протирал его тряпкой.

– Господи боже! – воскликнул Сенатор. – Это надо же!

Перед мистером Кули на полу стояла деталь маяка – верхняя деталь, точнее говоря, огромная линза, охваченная медными обручами. Ширина ее составляла футов семь. Кэл Кули встал с табуретки. Его рост был примерно семь футов. У него были густые, зачесанные назад иссиня-черные волосы и огромные черные глаза. Широкие плечи, мясистый нос, здоровенный подбородок и глубокая вертикальная морщина прямо посередине лба, словно ее прочертили карандашом под линейку. Судя по внешности Кэла Кули, в его жилах текла индейская кровь. Кэл Кули работал у Эллисов уже двадцать лет, но как будто ни на день не состарился. Незнакомый человек не угадал бы, сколько ему, сорок или шестьдесят.

– О, да это же мой приятель, Сенатор, – зычным баритоном проговорил Кэл Кули.

Кэл Кули был родом из штата Миссури. Свою родину сам он называл «Миссоура». Говорил он с ярко выраженным южным акцентом. Рут Томас, хотя она никогда не бывала на юге Штатов, казалось, что с этим акцентом Кэл Кули перебарщивает. У нее вообще было такое впечатление, что Кэли Кули ведет себя наигранно, притворно. Многое в нем она просто терпеть не могла, а особенно его нарочитый акцент и привычку самого себя именовать «Старина Кэл Кули». Ну, к примеру: «Старина Кэл Кули ждет не дождется, когда же весна придет». Или: «Старина Кэл Кули, пожалуй что, тяпнет еще стаканчик».

Рут терпеть не могла это притворство.

– Ох, поглядите-ка! Мисс Рут Томас! – врастяжку выговорил Кэл Кули. – Не девушка, а оазис. А с ней-то кто? Сущий дикарь.

Вебстер Поммерой, перепачканный в грязи, молча смотрел на Кэла Кули, держа в руках слоновый бивень. Он начал нервно переминаться с ноги на ногу, словно готовился к бегу наперегонки.

– Я знаю, что это такое, – сказал Сенатор Саймон Адамс, подойдя к громадной, великолепной линзе, которую только что протирал тряпкой Кэл Кули. – Я точно знаю, что это такое!

– Догадываешься, приятель?

– Это линза Френеля[6] с маяка, что стоял на Гоутс-Роке, верно? – спросил Сенатор.

– Она самая. Так и есть. Ты там бывал? Ты небось бывал на Гоутс-Роке, да?

– Нет, не бывал, – смутившись и покраснев, ответил Сенатор. – Я бы не смог побывать в таком месте, как Гоутс-Рок. Ты же знаешь, я не плаваю на лодках.

«Естественно, Кэлу Кули это прекрасно известно», – подумала Рут.

– Да ну? – невинно проговорил Кэл.

– Воды боюсь, понимаешь?

– Вот беда-то, – пробормотал Кэл Кули.

Рут гадала: неужели ни разу не случалось так, чтобы Кэла Кули хорошенько отколошматили? Она бы на такое зрелище с радостью поглазела.

– Господи боже! – восхищенно проговорил Сенатор. – Господи боже! Как же тебе удалось раздобыть это стекло с маяка на Гоутс-Роке? Это был восхитительный маяк. Один из самых старых в стране.

– Что ж, приятель. Мы это стеклышко купили. Оно мистеру Эллису всегда нравилось. Вот мы и купили его.

– Как же вы его сюда доставили?

– На лодке, а потом на грузовике.

– Но как вам удалось доставить его сюда так, что об этом никто не знает?

– А что, никто не знает?

– Оно просто роскошное.

– Я его реставрирую для мистера Эллиса. Полирую каждый дюйм стекла и каждый винтик. Уже, пожалуй что, часов девяносто, как начал полировать. Небось не один месяц на реставрацию уйдет. А ведь как оно тогда засияет! А?

– Вот не знал, что детали маяка распродаются. Даже не представлял, что такое можно купить.

– Береговая охрана заменила этот красивый старый маяк современным устройством. Новому маяку даже смотритель не требуется. Правда, здорово? Там сплошная автоматика. Совсем недорого управлять таким маяком. На новом маяке все электрическое. Но никакой тебе красоты. Уродство, можно сказать.

– Это настоящий артефакт, – сказал Сенатор. – Ты прав. Что ж, это стекло вполне годится для музея.

– Это точно, приятель.

Сенатор Саймон Адамс стал разглядывать линзу Френеля.

Она действительно была необычайно красива – только медь и стекло. Стеклянные фаски были толстыми, как доски, и они находили одна на другую скошенными рядами. Небольшой участок линзы, который Кэл Кули успел вынуть, очистить и вставить на место, сверкал, словно оправленный золотом хрусталь. Когда Сенатор Саймон Адамс стал обходить линзу по кругу, чтобы осмотреть ее со всех сторон, его отражение в стекле стало искаженным и волнистым, словно бы видимым сквозь толщу льда.

– Я прежде никогда не видел маяка, – признался он надтреснутым от волнения голосом. – Своими глазами не видел. Не было такой возможности.

– Это не маяк, – надменно поправил его Кэл Кули. – Это только линза с маяка, сэр.

Рут сделала большие глаза.

– Никогда не видел такой линзы. Господи, это такая радость для меня, такой подарок. Конечно, я видел такие на картинках. Я и этот самый маяк видел на картинке.

– В общем, у нас с мистером Эллисом такой маленький проект, – сообщил Кэл Кули. – Мистер Эллис обратился к властям с вопросом, нельзя ли эту штуковину купить. Они назначили цену. Он согласился. Ну и как я сказал, мы над этим стеклышком уже девяносто часов трудимся.

– Девяносто часов, – повторил Сенатор, глядя на линзу Френеля, как зачарованный.

– Линза собрана в тысяча девятьсот двадцать девятом году. Французы ее сделали, – сказал Кэл. – Пять тысяч фунтов весит, приятель.

Линза Френеля стояла на собственном, подлинном медном поворотном круге. Кэл Кули слегка повернул его. Вся линза целиком начала вращаться с поразительной легкостью – громадная, бесшумная, невероятно точно сбалансированная.

– Два пальчика, – горделиво произнес Кэл Кули, показав два собственных пальца. – Два пальчика – только это и нужно, чтобы сдвинуть с места эту махину весом в пять тысяч фунтов. Кто бы поверил? Видали хоть раз такую потрясающую конструкцию?

– Нет, – ответил Сенатор Саймон Адамс. – Нет, я такого не видел.

Кэл Кули снова повернул линзу Френеля. В конюшне было сумрачно, но тот малый свет, который сюда проникал, попал на поверхность огромной вращающейся линзы, отскочил от нее и разбежался искорками по стенам.

– Глядите, как она пожирает свет, – сказал Кэл.

Слово «свет» у него прозвучало почти как «жжет».

– Когда-то на острове Мэн жила женщина, – сказал Сенатор, – которая сгорела заживо, когда лучи солнца прошли сквозь линзу и попали на нее.

– В солнечные дни линзы раньше накрывали рогожей, – кивнул Кэл Кули. – Иначе они бы все подожгли, вот какие они были мощные.

– Мне всегда нравились маяки.

– И мне тоже, сэр. И мистеру Эллису.

– Во времена правления Птолемея Второго в Александрии был построен маяк, который считался одним из чудес света в Древнем мире. Он был разрушен землетрясением в четырнадцатом веке.

– Ну, так про это написано, – заметил Кэл Кули. – Но вопрос спорный.

– А самый первый маяк, – продолжал Сенатор мечтательно, – был построен в Египте ливийцами.

– Я знаю про ливийские маяки, – небрежно выговорил Кэл Кули.

Старинная линза Френеля с маяка на Гоутс-Роке медленно вращалась посередине просторной пустой конюшни, и Сенатор не отрывал от нее глаз. Линза поворачивалась все медленнее и наконец с тихим шелестом остановилась. Сенатор молчал как загипнотизированный.

– Ну, а у вас что? – нарушил тишину Кэл Кули.

Он посмотрел на Вебстера Поммероя, держащего слоновый бивень. Вебстер, покрытый запекшейся грязью и имевший самый что ни на есть жалкий вид, судорожно сжимал в руках свою скромную находку. Он ничего не ответил Кэлу, нервно переступая с ноги на ногу. Сенатор тоже ничего не ответил. Он все еще был зачарован линзой Френеля. И тогда Рут Томас сказала:

– Вебстер сегодня нашел слоновый бивень, Кэл. Это бивень того слона, которого везли на корабле «Клэрис Монро». Этот корабль потерпел крушение сто тридцать восемь лет назад. Вебстер и Саймон разыскивали этот бивень почти целый год. Правда, он замечательный?

Бивень действительно был замечательный. При любых других обстоятельствах все сразу бы сочли этот бивень великолепной находкой. Но только не здесь, в тени Эллис-Хауса, не рядом с потрясающе сохранившейся и такой красивой линзой Френеля, сотворенной французами в тысяча девятьсот двадцать девятом году. Бивень вдруг стал выглядеть ужасно глупо. К тому же Кэл Кули, с высоты своего роста, со своей надменностью, мог унизить что угодно. Он девяносто часов полировал линзу и говорил об этом так, словно совершил нечто героическое, титаническое, и в сравнении с этим то, что растерянный худенький мальчик целый год копался в иле в поисках бивня, выглядело совершенно обыденно (несмотря на то, что Кэл Кули об этом и словом не обмолвился).

Слоновый бивень вдруг превратился в грустную маленькую кость.

– О, как интересно, – наконец произнес Кэл Кули. – Какой интересный проект.

– Я подумал, что мистер Эллис захочет взглянуть на этот бивень, – сказал Сенатор. Он наконец оторвал взгляд от линзы и посмотрел на Кэла Кули с жалкой мольбой. – Я подумал, что мистер Эллис улыбнется, увидев его.

– Может, и улыбнется, – уклончиво ответил Кэл Кули.

– Если мистер Эллис сегодня принимает… – начал Сенатор, но тут же умолк. Он был без шляпы, но если бы он носил шляпу, сейчас он бы нервно комкал в руках ее поля. Но шляпы у него не было, поэтому он просто стал нервно шевелить пальцами.

– Да, приятель?

– Если мистер Эллис принимает, мне бы хотелось поговорить с ним об этом. О бивне. Понимаешь, Кэл, я думаю, что этот бивень – как раз такой предмет, который в конце концов убедил бы мистера Эллиса в том, как на нашем острове необходим музей естествознания. Мне бы хотелось попросить мистера Эллиса, чтобы он позволил использовать для музея старое здание магазина компании «Эллис-Гранит». Для острова. Для целей просвещения, понимаешь?

– Музей?

– Музей естествознания. Мы с Вебстером уже несколько лет собираем экспонаты. У нас скопилась вполне приличная коллекция.

Кэл Кули об этом прекрасно знал. И мистер Эллис об этом знал. Все об этом знали. Рут не на шутку разозлилась. У нее засосало под ложечкой. Она почувствовала, что хмурится и заставила себя разгладить лоб. Она не желала выказывать никаких эмоций перед Кэлом Кули. Она придала своему лицу равнодушное выражение, гадая, кто бы смог подстрелить Кэла Кули. Или убить.

– У нас много экспонатов, – продолжал Сенатор. – Недавно я приобрел заспиртованного омара-альбиноса.

– Музей естествознания, – повторил Кэл Кули задумчиво, словно впервые услышал это словосочетание. – Как забавно.

– Нам нужно место для музея. Экспонаты у нас уже есть. А здание довольно просторное. Мы могли бы разместить в нем уже имеющиеся находки и продолжать поиски. К примеру, там можно было выставить и линзу Френеля.

– Не имеешь же ты в виду, что хочешь забрать маяк мистера Эллиса?

– О нет. Нет! Нет, нет, нет! От мистера Эллиса нам ничего не нужно, кроме разрешения на использование старого здания магазина. Мы возьмем его в аренду, само собой. Мы каждый месяц сможем платить какие-то деньги. Думаю, эта идея может ему понравиться – ведь здание пустует уже много лет. А от мистера Эллиса нам никаких денег не нужно. Мы не хотим посягать на его собственность.

– Очень надеюсь, что ты не денег просить пришел.

– Знаете что? – вмешалась Рут Томас. – Я подожду снаружи. Надоело мне здесь торчать.

– Рут, – с неожиданной заботой произнес Кэл Кули. – Ты что-то разволновалась, милая.

Рут не одарила его взглядом.

– Вебстер, хочешь пойти со мной?

Но Вебстер Поммерой предпочел топтаться на месте рядом с Сенатором, судорожно сжимая в руках слоновый бивень – так, словно в этом бивне жила надежда. Рут Томас вышла из конюшни одна, прошагала по заброшенному пастбищу к скалистым утесам, откуда открывался вид на остров Корн-Хейвен. У нее не было сил смотреть на то, как Сенатор распинается перед управляющим Лэнфорда Эллиса. Она такое уже видела раньше, и это было невыносимо. Она подошла к краю утеса и стала рассеянно срывать с камней лишайники. По другую сторону пролива был хорошо виден остров Корн-Хейвен, окутанный жарким маревом.

Сегодня Сенатор Саймон Адамс в пятый раз явился к мистеру Лэнфорду Эллису с официальным визитом. То есть, может быть, он и еще приходил, но для Рут Томас этот визит был пятым. Мистер Эллис ни разу не удостоил их вниманием. Да, возможно, Сенатор уже много раз здесь бывал, часами напрасно ждал перед Эллис-Хаусом, а Кэл Кули ему всякий раз наигранно виновато объяснял, что мистер Эллис себя неважно чувствует и гостей не принимает. Каждый раз с Сенатором приходил Вебстер. Каждый раз он держал в руках какую-нибудь находку, которая, как надеялся Сенатор, поможет убедить мистера Эллиса в необходимости создания музея естествознания. Он должен был стать общественным учреждением (и об этом Сенатор всякий раз говорил искренне и сердечно), где жители острова (всего за десять центов!) смогут увидеть экспонаты, демонстрирующие историю их родного острова. Сенатор Саймон заготовил для мистера Эллиса страстную речь, но пока еще не было шанса произнести ее. Эту свою речь он несколько раз цитировал Рут. Она вежливо слушала, хотя всякий раз у нее немножко щемило сердце.

– Поменьше умоляйте, – всегда советовала она Сенатору. – Побольше убедительности.

Конечно, некоторые из находок Сенатора Саймона были неинтересными. Он собирал все что попало и куратором был кое-каким – не тем, кто сортирует находки и выбрасывает не представляющие ценности. Сенатор считал, что все старинные предметы ценны. На острове люди редко что-либо выбрасывали, поэтому, естественно, почти каждый подвал на Форт-Найлзе уже представлял собой в некотором роде музей – музей старых, ненужных рыболовных снастей, вещей, принадлежавших умершим предкам, или музей игрушек давно выросших детей. Но никто ничего из этих вещей не сортировал, не заносил в каталог, не объяснял, что это за вещь, поэтому желание Сенатора создать музей, безусловно, было благородным.

– Самые простые вещи, – постоянно объяснял он Рут, – становятся редкостями. Во время Гражданской войны самой распространенной вещью в мире был синий шерстяной мундир солдата армии северян. Разве солдаты хранили эти мундиры после войны как сувениры? Нет. О, конечно, где-то сохранились красивые генеральские мундиры и красивые кавалерийские штаны, но никому в голову не приходило сберечь простой синий солдатский мундир. Мужчины возвращались домой с войны и надевали эти мундиры для работы в поле, а когда мундиры рвались, жены пускали их на тряпки или вырезали из них квадратики для пледов. Словом, в наши дни совсем простой солдатский мундир времен Гражданской войны – самая большая редкость в мире.

Он объяснял все это Рут, укладывая в корзину пустую коробку от кукурузных хлопьев или неоткупоренную банку консервированного тунца. К корзине был привязан ярлык с надписью «ДЛЯ БУДУЩИХ ПОКОЛЕНИЙ».

– Нам не дано сегодня знать, что станет ценностью завтра, Рут, – говорил Сенатор.

– Хлопья? – недоверчиво спрашивала Рут. – Хлопья, Сенатор? Хлопья?

В общем, не было ничего удивительного в том, что очень скоро в доме Сенатора стало не хватать места для его разрастающейся коллекции. Не было ничего удивительного и в том, что Сенатор воспылал идеей разместить музей в здании магазина компании «Эллис-гранит», которое пустовало уже сорок лет. Здание разрушалось, оно было совершенно бесполезно. И тем не менее мистер Эллис ни разу не дал Сенатору ответа, не кивнул, он молчал и игнорировал все попытки поговорить с ним. Лэнфорд Эллис как будто ждал, что Сенатор охладеет к этой идее, как будто ждал, что переживет Сенатора, и тогда уж все разрешится само собой – решать ничего не придется.

По проливу кругами ходили омаровые лодки. Сидя на краю утеса, Рут рассмотрела лодку мистера Ангуса Адамса, лодку мистера Дьюка Кобба и лодку своего отца. А за этими лодками она увидела четвертую. Возможно, она принадлежала кому-то из рыбаков с острова Корн-Хейвен. Канал был заполнен таким количеством поплавков (которыми отмечали омаровые ловушки), что казалось, будто в воду высыпали конфетти. В этом проливе рыбаки ставили ловушки чуть ли не одну на другой. Добывать здесь омаров было рискованно. Границу между Форт-Найлзом и Корн-Хейвеном никто никогда не устанавливал, и нигде за нее так не спорили, как в проливе Уорти. Рыбаки с обоих островов сами определяли территорию лова и ревностно ее оберегали. Порой они срезали чужие ловушки, порой устраивали коллективные атаки на чужие территории.

«Им только волю дай, – ворчал Ангус Адамс, – так они свои ловушки у нас на крыльце поставят». На острове Корн-Хейвен, ясное дело, то же самое говорили о ловцах омаров с Форт-Найлза. И те, и другие были правы.

В тот день Рут Томас показалось, что лодка с Корн-Хейвена стоит чуть ближе к Форт-Найлзу, но точно сказать было трудно, даже глядя на пролив с высоты. Рут попыталась подсчитать число цепочек поплавков. Она сорвала травинку и, зажав ее пальцами, сделала из нее свисток. Она затеяла игру: представила, что видит это зрелище впервые в жизни. Она зажмурилась на несколько секунд и медленно разжала веки. Море! Небо! Это было так красиво. Она жила в таком красивом месте! Рут попробовала взглянуть на омаровые лодки так, словно не знала, сколько они стоят, кому принадлежат, как пахнут. Как бы все это выглядело для того, кто впервые попал на остров? Как бы выглядел пролив Уорти для человека, скажем, из Небраски? Лодки показались бы ему игрушечными – миленькими и славненькими, как те, с которыми детишки играют, сидя в ванне. А в этих игрушечных лодочках сидят игрушечные рыбаки в ярких комбинезонах и приветливо машут друг дружке руками.

«Вот интересно, – подумала Рут, – если бы у меня была собственная омаровая лодка, если бы я была капитаном, может быть, мне было интереснее ловить омаров? Может быть, мне просто не нравится работать с отцом?» Но она не могла представить, кого бы взяла в помощники. Она мысленно представила себе всех молодых парней с острова, чтобы лишний раз убедиться: все они законченные балбесы. Балбесы и пьянчуги. Неумехи, лентяи, грубияны, косноязычные, потешные. Ни с кем из них она не могла общаться – терпения не хватало. Исключение составлял только Вебстер Поммерой, которого Рут жалела, за которого переживала, как мать. Но Вебстер был болен, и никакой помощник на лодке из него не получился бы. Да и сама Рут, по большому счету, ловцом омаров себя не считала. Не стоило себя обманывать. Она ничего не понимала в навигации, не знала, как ухаживать за лодкой. Однажды, увидев дым, выходящий из отверстия в моторе, она закричала: «Пожар!», в то время как этот дым на самом деле был паром, струящимся из дырочки в шланге.

«Рут, – сказал ей тогда отец. – Ты, спору нет, сообразительная, но не очень умная».

Но ведь она была умная. У Рут всегда было такое чувство, что она умнее всех, кто ее окружает. С чего она это взяла? Кто и когда ей такое сказал? Бог свидетель, Рут никому ни за что не призналась бы открыто в этом чувстве. Это прозвучало бы отвратительно, ужасно и нагло – то, что она считает себя такой умной.

«Ты себя умней всех считаешь». Рут часто слышала такое обвинение от соседей на Форт-Найлзе. Это ей говорили некоторые из Поммероев, и Ангус Адамс так говорил, и сестры миссис Поммерой, и одна старая сучка с Лэнгли-Роуд, у которой Рут как-то летом стригла лужайку по два доллара за раз. «Ой, да ладно», – обычно отвечала Рут.

Более убедительно она возражать не могла, потому что и в самом деле считала себя умнее всех. Это чувство гнездилось у нее не в голове, а в сердце. Она ощущала это в своем дыхании.

По крайней мере, она была достаточно умна для того, чтобы понять, как раздобыть собственную лодку, если бы она пожелала ее заиметь. Она была не глупее тех мужчин с Форт-Найлза и Корн-Хейвена, которые зарабатывали на жизнь ловлей омаров. Почему бы и нет? Ангус Адамс знал одну женщину с острова Монеган, которая занималась ловлей омаров одна, без помощника, и добилась неплохих успехов. Брат этой женщины умер и оставил ей лодку. Она была незамужняя и имела троих детей. Звали ее Флагги. Флагги Корнуолл. Она стала опытной добытчицей омаров. Как рассказывал Ангус, свои поплавки она красила в ярко-розовый цвет и украшала пятнышками в виде желтых сердечек. При этом Флагги Корнуолл женщина была суровая. Она обрезала поплавки на чужих ловушках, если считала, что они ей мешают. Ангус Адамс ею искренне восхищался. Он часто говорил о ней.

Рут смогла бы сделать это. Она смогла бы ловить омаров одна, без помощника. Правда, красить поплавки в розовый цвет и размалевывать желтыми сердечками она бы не стала. «Господи, Флагги, или ты себя совсем не уважаешь?» Рут покрасила бы свои поплавки в приятный классический бирюзовый цвет. А еще она гадала, что это за имечко такое – «Флагги». Наверное, прозвище. Флоренс? Агата? У Рут никогда никакого прозвища не было. Она решила: если станет ловцом омаров (или ловчихой?), то что-нибудь непременно придумает, лишь бы не вставать в такую рань по утрам. Нет, ну правда, зачем умному рыбаку просыпаться в четыре утра? Наверняка как-то можно было без этого обойтись.

– Любуешься нашим видом?

Прямо позади Рут остановился Кэл Кули. Она испугалась, но виду не подала. Медленно обернулась и в упор уставилась на него.

– Допустим.

Кэл Кули не стал садиться. Стоял и смотрел на нее сверху вниз. Его колени почти касались ее плеч.

– Я отправил твоих друзей домой, – сообщил он.

– Мистер Эллис повидался с Сенатором? – спросила Рут, заранее зная ответ.

– Мистеру Эллису сегодня не по себе. Он не смог принять Сенатора.

– С чего это ему не по себе? Он никогда не принимает Сенатора.

– Пожалуй, что так.

– Вы себя совсем вести не умеете. Не представляете, как грубо вы себя ведете.

– Я не знаю, какого мнения мистер Эллис об этих людях, Рут. Я подумал, что сейчас еще слишком рано, чтобы мистер Эллис мог разговаривать с каким-то психом.

– Четыре часа пополудни, оболтус.

Рут очень понравилось, как это прозвучало. Очень спокойно. Кэл Кули еще какое-то время постоял около нее. Он стоял, словно дворецкий, но в его позе было что-то более интимное. Он вел себя вежливо, но при этом стоял слишком близко. Рут это не понравилось. Ей не нравилось говорить с ним, не видя его.

– Почему бы вам не присесть? – наконец проговорила она.

– Ты хочешь, чтобы я сел рядом с тобой, да? – уточнил Кэл.

– Это уж как вам хочется, Кэл.

– Благодарю, – сказал Кэл и сел. – Весьма гостеприимно с твоей стороны. Благодарю за приглашение.

– Здесь ваша собственность. Я не могу вести себя гостеприимно на вашей земле.

– Это не моя собственность, юная леди. Это собственность мистера Эллиса.

– Вот как? Все время об этом забываю, Кэл. Забываю, что это не ваша собственность. А вы об этом тоже порой забываете, да?

Кэл не ответил. Он спросил:

– Как зовут этого мальчишку? Этого мальчишку с бивнем?

– Его зовут Вебстер Поммерой. Кэл Кули это прекрасно знал. Он устремил взгляд на море и рассеянно процитировал:

– «Хитрый юнга Поммерой вставил в задницу стекло. Подошел к мальчишке шкипер и лишился кой-чего».

– Очень смешно, – буркнула Рут.

– Похоже, он славный мальчуган.

– Ему двадцать три года, Кэл.

– Он, похоже, влюблен в тебя. Правда?

– Господи, Кэл. Полная ересь.

– Послушать тебе только, Рут! Ты теперь стала такая образованная. Такие умные слова произносишь. Это так радостно, Рут. Мы все так рады, что дорогостоящее образование приносит свои плоды.

– Чувствую, вы мне зубы заговариваете, Кэл. Разозлить меня пытаетесь. Вот только не пойму, чего вы добиваетесь.

– Это неправда, Рут. Вовсе я не пытаюсь тебя разозлить. Я твой самый ярый сторонник.

Рут язвительно рассмеялась:

– Знаете что, Кэл? Этот слоновый бивень – в самом деле очень важная находка.

– Да. Ты так сказала.

– Вы пропустили мимо ушей историю, очень интересную историю, связанную с необычным кораблекрушением. История просто невероятная, а вы на нее никакого внимания не обратили. И можно было бы на вас обидеться, если бы все не было так чертовски типично.

– Это неправда. Я на все обращаю внимание.

– О да. На кое-что вы обращаете очень даже много внимания.

– Старина Кэл Кули не может не обращать внимания.

– Тогда вам следовало обратить больше внимания на этот бивень.

– Меня заинтересовал этот бивень, Рут. Я его оставил у себя и хочу показать его мистеру Эллису попозже. Думаю, он очень заинтересуется.

– Что это значит – «оставил у себя»?

– Просто оставил.

– Вы его забрали?

– Говорю же, я его оставил у себя.

– Вы его забрали. Вы их отправили домой без бивня. Господи! Кто же так делает?

– Не желаете выкурить со мной сигаретку, юная леди?

– Все вы тут гады.

– Если ты хочешь покурить, я никому не скажу.

– Я не курю, Кэл, мать вашу!

– А я думаю, что ты делаешь много плохих вещей, только никому не рассказываешь.

– Вы забрали у Вебстера бивень и прогнали его? Свинство натуральное. Как же это на вас похоже!

– Ты сегодня такая хорошенькая, Рут. Я тебе это сразу хотел сказать, но не было возможности.

Рут вскочила.

– Ладно, – буркнула она. – Я ухожу домой. Она сделала несколько шагов, но Кэл Кули сказал:

– На самом деле, тебе бы стоило остаться. Рут остановилась. Она не обернулась, она замерла на месте.

По тону Кэла она догадалась, что он сейчас скажет.

– Если ты сегодня не слишком занята, – сказал Кэл Кули, – мистер Эллис хотел бы с тобой повидаться.

Они вместе отправились к Эллис-Хаусу. Молча миновали выпасы и заброшенные сады, поднялись по ступенькам на веранду, вошли в широкие французские двери. Прошли через просторную темную гостиную, потом – по коридору, потом поднялись по скромной задней лестнице – лестнице для прислуги, оттуда – снова по коридору и наконец остановились перед дверью.

Кэл Кули словно бы собрался постучать, но не сделал этого. Он прошел еще немного вперед по коридору и вошел в другую дверь. Он поманил Рут за собой. Она послушалась. Кэл Кули положил тяжелые руки на плечи Рут и прошептал:

– Знаю, ты меня ненавидишь. – И улыбнулся.

Рут промолчала.

– Я знаю, что ты меня ненавидишь, но я могу сказать тебе, в чем дело, если хочешь.

Рут не ответила.

– Так ты хочешь узнать, в чем дело?

– Мне все равно, что вы скажете, а что не скажете, – сказала Рут. – Для меня это не имеет никакого значения.

– Нет, тебе не все равно. Самое главное, – приглушенным голосом проговорил Кэл, – это то, что мистер Эллис просто хочет тебя увидеть. Он уже несколько недель про тебя спрашивает, а я ему соврал. Я сказал, что ты еще не приехала из школы. Потом сказал, что ты помогаешь отцу на лодке.

Кэл Кули ждал от Рут ответа, но она молчала.

– Я подумал, что ты меня за это поблагодаришь, – сказал Кэл. – Я не люблю врать мистеру Эллису.

– Ну так не врите, – сказала Рут.

– Он даст тебе конверт, – сообщил Кэл. – В конверте – триста долларов.

Он снова стал ждать ответа, но Рут упорно молчала. Кэл добавил:

– Мистер Эллис скажет тебе, что это подарок. И отчасти это так и есть. Ты сможешь потратить эти деньги, на что пожелаешь. Но ты же понимаешь, для чего это, верно? Мистер Эллис хочет попросить тебя об одолжении.

Рут молчала.

– Да-да, именно так, – продолжал Кэл Кули. – Он хочет, чтобы ты навестила свою маму в Конкорде. И отвезти тебя туда должен я.

Они стояли в дверном проеме. Руки Кэла, лежащие на широких плечах Рут, казались ей ужасно тяжелыми. Они простояли так довольно долго.

– Сделайте это, юная леди, – наконец проговорил Кэл.

– Вот дерьмо, – процедила сквозь зубы Рут. Кэл опустил руки.

– Просто возьми деньги, – посоветовал ей Кэл. – Лучше с ним не спорить.

– Я с ним сроду не спорила.

– Возьми деньги и веди себя прилично. Потом обговорим детали.

Кэл Кули вышел в коридор и направился к другой двери. Он постучал и шепнул Рут:

– Ты же хотела этого? Узнать, в чем дело, верно? Чтобы никаких сюрпризов. Ты же хочешь знать, что происходит, да?

Он открыл дверь нараспашку. Рут переступила порог. Дверь с красивым шорохом закрылась за ней, словно зашелестела дорогая ткань.

Рут оказалась в спальне мистера Эллиса.

Кровать была застелена и выглядела так, словно на ней никто никогда не спал. Казалось, что белье изготовлено одновременно с самой кроватью и то ли прибито, то ли приклеено к дереву. Кровать словно бы сошла с витрины дорогого магазина. Вдоль стен стояли книжные шкафы, наполненные рядами книг в темных переплетах. Почти все они были одинакового цвета, будто мистер Эллис когда-то купил один томик, а потом размножил его. В камине горел огонь. На каминной доске стояли тяжелые охотничьи муляжи подсадных уток. На стенах, покрытых старыми обоями, висели картины в рамах с изображениями парусных кораблей.

Мистер Эллис сидел у камина в большом вольтеровском кресле. Он был очень, очень старый и худой. Он был по пояс укрыт пледом, совершенно лысый, казалось, кожа у него на голове тоненькая, как папиросная бумага, и холодная. Он протянул старческие руки к Рут Томас. Его тускло-голубые глаза наполнились слезами.

– Рада вас видеть, мистер Эллис, – сказала Рут.

Старик улыбнулся. Улыбка словно прилипла к его губам.

4

Странствуя по дну в поисках добычи, омар проворно передвигается на тонких лапках. Когда его вытаскивают из воды, он может только ползти, поскольку его хрупкие ножки не в состоянии выдержать большой вес тела и клешней.

«Американский омар: изучение его повадок и развития», Френсис Хобарт Херрик, д-р философии, 1895

В тот вечер, когда Рут Томас сообщила отцу, что побывала в Эллис-Хаусе, он сказал:

– Мне плевать, с кем ты проводишь время, Рут.

Рут отправилась на поиски отца сразу же, как только ушла от мистера Эллиса. Она спустилась к гавани и увидела, что отцовская лодка стоит у причала. Другие рыбаки сказали ей, что он уже давно закончил работу. Она заглянула домой, но отца там не оказалось. Тогда Рут села на велосипед и поехала к дому братьев Адамсов, чтобы узнать, не зашел ли ее отец к ним выпить. Так и оказалось.

Ее отец и Ангус Адамс, с откупоренными бутылками пива, сидели на крыльце, откинувшись на спинки раскладных стульев. У ног Ангуса лежала собака Сенатора Саймона, Куки. Она высунула язык и тяжело дышала. Вечерело. Небо стало мерцающим, золотистым. Невысоко, почти над самыми головами людей быстро проносились летучие мыши. Рут бросила велосипед во дворе и поднялась на крыльцо.

– Привет, пап.

– Привет, малышка.

– Здрасьте, мистер Адамс.

– Привет, Рут.

– Ну, как поживает омаровый бизнес?

– Блеск, просто блеск, – ответил Ангус. – Вот, откладываю денежки, хочу ружьишко прикупить и застрелиться.

Ангус Адамс, в отличие от своего брата-двойняшки, к старости стал худеть. Кожа у него была сухая и потрескавшаяся из-за того, что он много лет в любую погоду выходил в море. Он постоянно щурился, словно смотрел на залитое солнцем поле. Он почти оглох, поскольку почти всю жизнь просидел рядом с оглушительно грохочущими лодочными моторами, и стал разговаривать громко. Почти всех обитателей Форт-Найлза он ненавидел, а когда начинал объяснять, кого и почему он ненавидит, заткнуть его было невозможно.

Большинство островитян боялись Ангуса Адамса. А отцу Рут он нравился. Подростком он работал у Ангуса помощником и был сообразительным, крепким и амбициозным учеником. Теперь, конечно, у отца Рут имелась собственная лодка, и они с Ангусом возглавляли омаровый бизнес на острове Форт-Найлз. Жадюга номер один и Жадюга номер два. Они выходили на ловлю при любой погоде. Они добывали всех омаров, каких только можно было добыть, они беспощадно относились к конкурентам. Мальчишки с острова, нанимавшиеся помощниками к Ангусу Адамсу или к Стэну Томасу, обычно через несколько недель увольнялись. Работа с ними им была не по силам. Из других рыбаков, которые больше пили, были жирнее, ленивее и глупее (такими их считал отец Рут), получались более покладистые капитаны.

Отец Рут по-прежнему оставался одним из самых привлекательных мужчин на острове Форт-Найлз. После отъезда матери Рут он так и не женился вторично, но Рут знала о том, что романы у него были. Порой она гадала, какими были родители отца, но он никогда о них с ней не говорил, и вскоре она предпочла о предках отца не думать. Стэн Томас был невысокого роста, но при этом широкоплечий и тонкобедрый. «Попы у меня совсем нету», – любил говаривать он. В сорок пять он весил столько же, сколько весил в двадцать пять. Он необычайно аккуратно одевался и брился каждый день. Каждые две недели он ходил к миссис Поммерой стричься. Рут подозревала, что между ее отцом и миссис Поммерой что-то есть, но ей была настолько ненавистна эта мысль, что она ее прогоняла. Волосы у Стэна были темно-каштановые, а глаза почти зеленые. Он отращивал усы.

В восемнадцать лет Рут считала своего отца довольно симпатичным человеком. Она знала, что его считают скрягой и омаровым бандитом, но она знала, что такая репутация вызрела в умах островитян, которые за один вечер спускали в баре все, что выручили за неделю от продажи омаров. Эти люди считали бережливость наглостью, экономность была для них оскорбительна. Эти люди не были ровней ее отцу и они это сами понимали, и это их бесило. А еще Рут знала, что лучший друг ее отца – хам и тупица, и все же ей всегда нравился Ангус Адамс. Уж во всяком случае, он не был лицемером, а одно это ставило его выше многих.

Чаще всего Рут с отцом ладила. Лучше всего она с ним ладила тогда, когда они не работали вместе в лодке и когда он не пытался ее чему-нибудь учить (например, водить машину, чинить канаты или прокладывать курс по компасу). В таких случаях он на нее всегда орал. Против его воплей Рут не сильно возражала. Ей не нравилось другое. Ей не нравилось, когда отец становился притихшим. Обычно он становился таким всякий раз, когда разговор заходил о матери Рут. В такие моменты она считала его трусом, и он вызывал у нее отвращение.

– Пивка хочешь? – осведомился Ангус Адамс.

– Нет, спасибо.

– Вот и умничка, – кивнул Ангус Адамс. – От пива можно просто чертовски растолстеть.

– Вы-то не растолстели, мистер Адамс.

– Это потому что я всю жизнь работаю.

– Рут тоже может работать, – заметил Стэн Томас. – Она решила этим летом потрудиться на омаровой лодке.

– Про это вы уже, считай, цельный месяц бубните. А лето уж скоро кончится.

– Хочешь взять ее помощником на корму?

– Вот ты ее и бери, Стэн.

– Мы друг дружку поубиваем, – сказал отец Рут. – Возьми ее.

Ангус Адамс покачал головой.

– Я тебе правду скажу, – признался он. – Будь моя воля, я бы вообще никаких помощников не брал, рыбачил бы один. Было же время, ходили мы на ловлю омаров в одиночку. Так оно лучше. И делиться ни с кем не надо.

– Знаю, знаю, как вы не любите делиться, – усмехнулась Рут.

– Просто терпеть, мать твою, не могу делиться, барышня. И скажу почему. В тридцать шестом году я за весь чертов год заработал всего-то триста пятьдесят долларов, хотя всю задницу себе стер, сидя в лодке. Триста долларов пришлось пустить на всякие расходы, вот и осталось всего пятьдесят на всю зиму. А ведь еще моего чертова братца нужно было прокормить. Так что вот так, значит. Есть возможность не делиться – я не поделюсь.

– Ну ладно тебе, Ангус. Дай Рут работу. Она крепкая, – сказал Стэн. – Подойди сюда, Рут. Закатай рукава, детка. Покажи нам, какая ты сильная.

Рут послушно подошла и согнула в локте правую руку.

– Тут у нее прямо как боевая клешня, – сказал отец, сжав ее бицепс. А когда Рут согнула левую руку, отец сказал: – А тут у нее вторая клешня!

Ангус проворчал:

– Ой, хватит, мать вашу.

– Ваш брат дома? – спросила Рут у Ангуса.

– К Поммероям подался, – ответил Ангус. – Чертовски переживает за этого чертова жердяя.

– Он переживает за Вебстера.

– Не знаю, уж мог бы этого маленького ублюдка усыновить, что ли.

– Значит, Сенатор оставил Куки с вами? – спросила Рут.

Ангус что-то проворчал и слегка пнул собаку ногой. Куки проснулась и равнодушно посмотрела по сторонам.

– По крайней мере, собака в хороших руках, – усмехнувшись, проговорил отец Рут. – По крайней мере, Саймон оставил своего пса с тем, кто о нем позаботится.

– С нежностью и любовью, – язвительно добавила Рут.

– Терпеть не могу эту чертову псину, – буркнул Ангус.

– Правда? – вытаращив глаза, спросила Рут. – Неужели? Я не знала. А ты знал, пап?

– Никогда об этом не слышал, Рут.

– Ненавижу эту чертову псину, – повторил Ангус. – Просто душа ржавеет из-за того, что я должен ее кормить.

Рут и ее отец расхохотались.

– Ненавижу эту чертову псину, – еще раз сказал Ангус и начал громко перечислять все свои страдания из-за Куки. – Ухо у нее, понимаете ли, загноилось, и мне, понимаете ли, надо чертовы капли покупать, а еще надо два раза в день чертову псину держать, когда Саймон ей эти капли в ухо капает. Мне надо покупать эти чертовы капли, когда по мне, так лучше бы эта чертова псина совсем оглохла. Лакает воду из унитаза. Рвет ее каждый божий день. Ни разу в жизни нормально не погадила, сплошной понос.

– Что-нибудь еще вас беспокоит? – спросила Рут.

– Саймон хочет, чтобы я проявлял к этой псине хоть капельку чертовой заботы, а я бы вместо заботы кое-что другое сделал.

– А именно? – спросила Рут.

– А именно – затоптал бы ее насмерть.

– Ты жуткий, – сказал отец Рут и снова расхохотался. – Жуткий ты, Ангус.

Рут вошла в дом и налила себе стакан воды. Кухня в доме Адамсов была стерильной. Ангус Адамс был неряхой, а Сенатор Саймон заботился о своем брате-двойняшке, как заботилась бы жена. Все хромированные краны в кухне просто сияли, в морозильнике всегда имелся запас кубиков льда. Рут точно знала, что Сенатор Саймон каждое утро встает в четыре часа и готовит Ангусу завтрак (бисквиты, яйца всмятку, кусок пирога) и упаковывает сэндвичи, чтобы Ангус мог перекусить в лодке. Другие мужчины на острове любили подзуживать Ангуса, говоря, что вот бы им дома так готовили, а Ангус Адамс советовал им закрыть чертовы рты, а еще добавлял, что не надо было жениться на чертовых ленивых жирных шлюхах. Рут подошла к кухонному окну, выходившему на задний двор, где на веревке покачивались на ветру комбинезоны и длинные кальсоны. На кухонном столе лежал кусок вареного бычьего желудка. Рут отрезала себе немного, откусила и вернулась на крыльцо.

– Мне не надо, спасибочки, – проворчал Ангус.

– Извините. А вы хотели?

– Нет. А вот пивка бы хряпнул еще, Рут.

– Захвачу, когда в следующий раз пойду в кухню.

Ангус вздернул брови, глядя на Рут, и присвистнул:

– Вот так, значит, образованные девушки обращаются с друзьями, да?

– О боже.

– Вот так, стало быть, девушки из семейства Эллисов со своими друзьями обращаются?

Рут промолчала. Ее отец опустил глаза. На крыльце стало очень тихо. Рут ждала, что отец напомнит Ангусу Адамсу, что она девушка из семейства Томасов, а вовсе не из семейства Эллисов, но отец ничего не сказал.

Ангус поставил на пол пустую пивную бутылку и сказал:

– Пойду, пожалуй, сам возьму. – И пошел в дом.

Отец Рут посмотрел на нее.

– Ты чем сегодня занималась, милая? – спросил он.

– За ужином поговорим.

– Я сегодня тут ужинаю. Можем сейчас поговорить.

И тогда Рут ответила:

– Я сегодня виделась с мистером Эллисом. Ты все еще хочешь поговорить об этом сейчас?

Ее отец равнодушно отозвался:

– Мне все равно, о чем ты скажешь и когда.

– Ты злишься из-за того, что я с ним виделась?

Тут вернулся Ангус Адамс – как раз в тот момент, когда отец Рут произнес:

– Мне плевать, с кем ты проводишь время, Рут.

– А с кем она, черт побери, проводит время? – поинтересовался Ангус.

– С Лэнфордом Эллисом.

– Папа. Я не хочу об этом сейчас говорить.

– Опять эти чертовы ублюдки, – проворчал Ангус.

– Рут сегодня с ним повидалась.

– Папа…

– Мы не должны ничего скрывать от наших друзей, Рут.

– Отлично, – сказала Рут и бросила отцу конверт, который ей вручил мистер Эллис.

Стэн приподнял язычок, посмотрел на лежавшие в конверте купюры и положил конверт на подлокотник складного стула.

– Какого черта? – буркнул Ангус. – Что там? Куча наличных? Мистер Эллис дал тебе эти деньги, Рут?

– Да. Да, он мне их дал.

– Ну, значит, ты ему их назад отдашь, черт бы его побрал.

– Думаю, это не ваше дело, Ангус. Ты хочешь, чтобы я вернула деньги, папа?

– Мне плевать, как эти люди швыряются деньгами, Рут, – сказал Стэн Томас.

Но он все же взял конверт, вынул купюры и сосчитал их. В конверте лежало пятнадцать банкнот. Пятнадцать двадцатидолларовых банкнот.

– Для чего эти долбаные деньги? – сердито спросил Ангус. – Для какого черта эти долбаные деньги, а?

– Ангус, не лезь, – сказал отец Рут.

– Мистер Эллис сказал, что это мне на развлечения.

– Развлекательные денежки? – хмыкнул отец Рут.

– Деньги на развлечения.

– Деньги на развлечения? На развлечения, вот как? Чтобы повеселиться?

Рут промолчала.

– Пока что просто жуть, как весело, – сказал ее отец. – Веселишься, Рут?

Она ничего не ответила.

– Эти Эллисы – они знают, как повеселиться.

– Не знаю, для чего эти долбаные деньги, но ты сейчас быстренько туда смотаешься и вернешь их, – сказал Ангус.

Некоторое время все трое молчали, глядя на деньги.

– Хочу еще кое-что сказать про эти деньги, – наконец нарушила молчание Рут.

Отец Рут провел ладонью по лицу – с таким видом, словно вдруг почувствовал, как он устал.

– Ну-ну?

– Да, хочу еще кое-что сказать про эти деньги, – повторила Рут. – Мистер Эллис был бы очень рад, если бы часть из них я истратила на поездку к маме. К моей матери.

– Господи Иисусе! – взорвался Ангус Адамс. – Господи Иисусе, тебя же целый чертов год здесь не было, Рут! Ты ведь только что, мать твою, вернулась домой, а тебя опять куда-то отправляют?

Отец Рут молчал.

– Эти чертовы Эллисы гоняют тебя по всему острову, приказывают, что делать, куда ехать, на что смотреть, – продолжал распаляться Ангус. – И ты делаешь все чертовы вещи, которые тебе велят делать чертовы Эллисы. Знаешь, что я тебе скажу? Ты станешь такой же поганкой, как твоя чертова мамочка.

– Ангус, не лезь, – сказал Стэн Томас.

– Ты не будешь против, папа? – взволнованно спросила Рут.

– Господи Иисусе, Стэн! – брызжа слюной, воскликнул Ангус. – Скажи своей гребаной дочке, чтобы она сидела тут, где ей и место.

– Первым делом, – наконец проговорил отец Рут, – закрой свой чертов рот.

Наступила короткая пауза.

– Если ты не хочешь, чтобы я с ней виделась, я не поеду, – сказала Рут. – Если ты хочешь, чтобы я вернула деньги, я верну.

Отец Рут повертел в руках конверт. Еще немного помолчав, он сказал своей восемнадцатилетней дочери:

– Мне плевать, с кем ты проводишь время. – С этими словами он швырнул ей конверт.

– Да что с тобой такое? – рявкнул Ангус Адамс, глядя на лучшего друга. – Что с вами такое, гребаные люди?

Что касается матери Рут Томас, то с ней все было не так-то просто.

У людей с острова Форт-Найлз всегда возникали проблемы с матерью Рут Томас. Самой большой проблемой были ее предки. Она была не такой, как все остальные жители острова Форт-Найлз, чьи семьи жили здесь с незапамятных времен. Она была не такой, как все люди, точно знавшие, кто был их предками. Мать Рут Томас родилась на острове Форт-Найлз, но нельзя было сказать, что она родом с этого острова. Проблема матери Рут Томас заключалась в том, что она была дочерью сироты и иммигранта.

Никто не знал настоящего имени и фамилии женщины-сироты, никто ничего толком не знал об иммигранте. Таким образом, генеалогическое древо матери Рут Томас было как бы обрублено с двух сторон. Оно заканчивалось двумя тупиками. У матери Рут не было предков ни по материнской, ни по отцовской линии, она о них ничего не знала. Генеалогию предков своего отца Рут могла проследить на протяжении двух столетий, не покидая кладбища на острове Форт-Найлз, но с материнской стороны для нее все начиналось с женщины-сироты и иммигранта. На ее мать, происхождение которой было неизвестно, на острове всегда смотрели косо. Ее рождение было связано с двойной тайной, а у всех остальных в семейной истории никогда никаких тайн не было. Никто бы не появился на Форт-Найлзе, не имея в запасе семейной хроники. Словом, мать Рут Томас вызывала у людей неприязненные чувства.

Итак, бабушка Рут Томас (мать ее матери) была сиротой, которой дали поспешное, невыразительное имя Джейн Смит. В тысяча восемьсот восемьдесят четвертом году Джейн Смит, крошечное дитя, была найдена на ступенях лестницы больницы для детей-сирот моряков в Бате.[7] Медсестры подобрали малышку, выкупали и дали ей самое стандартное имя. Они решили: уж лучше такое имя, чем совсем никакого. В то время упомянутая больница была относительно новым учреждением, основанным сразу после Гражданской войны для детей, чьи родители пали на поле боя, а в особенности для детей морских офицеров, убитых в сражениях.

В этой больнице царствовали строгие порядки. Там поддерживали стерильную чистоту, детей заставляли делать зарядку, следили за тем, чтобы у них регулярно был стул. Возможно, девочка, которую нарекли Джейн Смит, действительно была дочерью матроса, а может быть, даже морского офицера, однако при найденыше не обнаружили ничего, что неопровержимо говорило бы об этом: ни записки, ни медальона, ни одежды, которая могла бы что-то подсказать. Это был просто здоровый ребенок, туго запеленатый и лежащий на ступенях лестницы перед приютом.

В тысяча восемьсот девяносто четвертом году, когда сиротке Джейн Смит исполнилось десять лет, ее удочерил джентльмен по имени доктор Жюль Эллис. Жюль Эллис был молод, но он уже сделал неплохую карьеру. Он был основателем компании «Эллис-гранит», и родом он был из Конкорда, штат Нью-Гемпшир. Похоже, Жюль Эллис всегда проводил лето на островах штата Мэн, где к тому времени уже действовало несколько весьма продуктивных каменоломен. Ему нравился штат Мэн, жителей которого он считал исключительно трудолюбивыми и милыми людьми; поэтому, когда он решил взять приемного ребенка, он нашел девочку в приюте штата Мэн. Он подумал, что она вырастет здоровой и веселой.

А взять приемного ребенка он решил вот почему. У доктора Жюля Эллиса была любимая дочь, избалованная десятилетняя Вера, которая настойчиво требовала сестричку. У нее было несколько братьев, но с ними она жутко скучала, а ей хотелось играть с девочкой все долгое лето на острове Форт-Найлз. Таким образом, доктор Жюль Эллис приобрел Джейн Смит в качестве сестренки для свой дочурки.

– Вот твоя новая сестричка-двойняшка, – сказал он Вере в тот день, когда ей исполнилось десять лет.

Десятилетняя Джейн Смит была высокорослой и стеснительной. При удочерении она получила имя Джейн Смит-Эллис, и к этой перемене в своем имени отнеслась так же равнодушно, как тогда, когда ее крестили. Мистер Жюль Эллис повязал на голову девочки огромный красный бант в тот день, когда представил ее своей дочери. В тот день были сделаны фотографии. Бант выглядит просто абсурдно на голове долговязой девочки в приютском платье, он выглядит оскорбительно.

С этих пор Джейн Смит-Эллис повсюду сопровождала Веру Эллис. В третью субботу июня каждый год девочки приезжали на остров Форт-Найлз, а во вторую субботу сентября Джейн Смит-Эллис возвращалась вместе с Верой Эллис в особняк Эллисов в Конкорде.

Нет никаких причин предполагать, что бабушку Рут Томас кто-нибудь когда-нибудь считал настоящей сестрой мисс Веры. Несмотря на то что процедура удочерения уравнивала девочек в юридических правах, мысль о том, что в доме Эллисов к ним должны одинаково относиться, выглядела бы попросту насмешкой. Вера Эллис не любила Джейн Смит-Эллис как сестру, но при этом полностью на нее рассчитывала в качестве служанки. Конечно, никто не закреплял за Джейн обязанностей горничной, ведь официально она была членом семьи, и поэтому она за свои услуги жалованья не получала.

«Твоя бабка, – всегда говорил отец Рут, – была рабыней в этом треклятом семействе».

«Твоей бабушке, – всегда говорила мать Рут, – очень повезло, что ее удочерили Эллисы – такое благородное семейство».

Красавицей мисс Вера Эллис не была, но на ее стороне было такое немаловажное преимущество, как богатство. Каждый день она выряжалась в пух и прах. Сохранились фотографии, на которых запечатлена мисс Вера Эллис, шикарно одетая для купания, верховой езды, катания на коньках, чтения. А когда она стала постарше, на фотоснимках она красуется в нарядах для балов, для поездки на автомобиле, в свадебном платье. Все эти наряды на рубеже веков были сложными и тяжелыми. Бабушка Рут Томас застегивала все пуговки на платьях мисс Веры Эллис, она сортировала ее лайковые перчатки, чистила перья на ее шляпах, стирала ее чулки и кружева. Бабушка Рут Томас каждый год выбирала, чинила и укладывала в сундуки корсеты, купальники, туфли, кринолины, зонтики от солнца, пеньюары, пудру, броши, накидки, платья для тенниса и сумочки – словом, все необходимое для летнего отдыха мисс Веры Эллис на острове Форт-Найлз. Бабушка Рут Томас каждый год в начале осени собирала все снаряжение мисс Веры Эллис перед возвращением в Конкорд и не забывала уложить ни одной мелочи.

Ну конечно же порой мисс Вера Эллис ездила на уик-энд в Бостон. В октябре она любила посещать Гудзонскую долину, а иногда отправлялась в Париж, дабы еще более отточить свою светскую утонченность. В этих поездках за ней тоже нужно было ухаживать. Бабушка Рут Томас, сиротка Джейн Смит-Эллис, свою работу выполняла безупречно.

Джейн Смит-Эллис также красавицей не была. Внешность и той, и другой женщины грешила недостатками. На фотографиях у мисс Веры Эллис хотя бы сколько-то интересное выражение лица – выражение дорогой надменности, а у бабушки Рут и этого нет. Лицо стоящей рядом с изысканно скучающей мисс Верой Эллис Джейн Смит-Эллис не выражает ровным счетом ничего. Ни дерзости во взгляде, ни решительного подбородка, ни печально поджатых губ. В ней нет никакой искорки, но и мягкости тоже нет, только глубокая, тоскливая слабость.

Летом тысяча девятьсот пятого года мисс Вера Эллис вышла замуж за молодого человека из Бостона. Его звали Джозеф Хэнсон. Этот брачный союз большого значения не имел. Дело в том, что Джозеф Хэнсон происходил из хорошей семьи, но Эллисы были намного богаче, поэтому мисс Вера сразу взяла верх над супругом. Замужество не принесло ей никаких неудобств. Она никогда не называла себя миссис Джозеф Хэнсон, она навсегда осталась мисс Верой Эллис. Молодая пара поселилась в родовом гнезде невесты, в особняке Эллисов в Конкорде. В третью субботу июня молодые супруги каждый год, по традиции, отправлялись на остров Форт-Найлз, а во вторую субботу сентября возвращались в Конкорд.

Более того, брак мисс Веры Эллис и Джо Хэнсона ничего не изменил в жизни бабушки Рут. Обязанности Джейн Смит-Эллис остались прежними. Естественно, она прислуживала мисс Вере в день свадьбы. (Но не в качестве подружки невесты. Эти роли были отведены дочерям друзей семьи и двоюродным сестрам мисс Веры. Джейн одевала мисс Веру, она застегивала несколько десятков жемчужных пуговок на спинке ее платья, она зашнуровывала высокие свадебные ботиночки, она набросила на голову невесты французскую фату.) Бабушка Рут также сопровождала мисс Веру во время свадебного путешествия на Бермуды. (Там ей приходилось собирать на берегу пляжные зонты, вычесывать песок из волос мисс Веры, сушить шерстяные купальные костюмы так, чтобы они не выцвели на солнце.) И после свадьбы и медового месяца бабушка Рут осталась при мисс Вере.

Детей у мисс Веры и Джозефа Хэнсона не было, однако у Веры имелись важные обязанности перед обществом. Она должна была посещать кучу разных мероприятий, бывать на всевозможных встречах, писать письма. Каждое утро мисс Вера, лежа в кровати и съев завтрак, приготовленный бабушкой Рут и поданный на подносе, диктовала, старательно подражая деловому человеку, что-то диктующему своему секретарю, перечень дел на день.

– Постарайся за этим присмотреть, Джейн, – говорила она.

Каждый день, год за годом.

Все это продолжалось бы еще много лет, если бы не одно особенное событие. Джейн Смит-Эллис забеременела. В конце тысяча девятьсот двадцать пятого года тихая сиротка, которую Эллисы взяли из больницы для детей-сирот моряков в Бате, забеременела. Джейн был сорок один год. Это было немыслимо. Не стоит и говорить о том, что она не была замужем. Никому и в голову не приходила мысль о том, что на нее кто-то позарится. На острове Форт-Найлз никто на Джейн Смит-Эллис с этой точки зрения не смотрел. Никто не ожидал, что у нее хотя бы приятель заведется, а уж тем более любовник. Никто и предположить не мог. Другие слуги то и дело попадали в идиотские ситуации, но чтобы Джейн… Джейн была слишком практична, она была слишком необходима для того, чтобы взять и попасть в беду. Мисс Вера не могла отпустить ее от себя на такое время, чтобы Джейн успела попасть в беду. И зачем ей было искать себе неприятности?

В семействе Эллисов, само собой, возникли вопросы насчет ее беременности. Вопросов у Эллисов было много. Как это могло случиться? Кто в ответе за эту катастрофу? Но бабушка Рут Томас, хотя обычно она была очень послушной, не сказала ничего, кроме единственной подробности:

– Он итальянец.

Итальянец? Итальянец? Возмутительно! Какие тут могли быть предположения? По всей видимости, мужчина, повинный в беременности Джейн, был одним из нескольких сотен итальянских иммигрантов, работавших на гранитном производстве компании «Эллис-гранит» на Форт-Найлзе. Для семейства Эллисов это было непостижимо. Каким образом Джейн Смит-Эллис могла подобраться к каменоломням? И еще более загадочный вопрос: каким образом рабочий смог подобраться к ней? Неужели бабушка Рут посетила «арахисовые дома», где обитали итальянцы, под покровом ночи? Или – о ужас! – неужели итальянец работяга наведался в Эллис-Хаус? Неслыханно. Были и другие встречи? Быть может, эти встречи происходили уже несколько лет? Не было ли у нее других любовников? Джейн просто оступилась или все время жила лживой двойной жизнью? Или ее изнасиловали? Это был разврат? Или любовь?

Итальянцы, работавшие на гранитном производстве, по-английски не говорили. Их то и дело увольняли и заменяли другими, и даже для тех десятников, которые за ними постоянно присматривали, все они не имели имен. С точки зрения десятников, итальяшки запросто могли меняться головами между собой. Никто не считал их за людей. Они были католиками. Они и с местными-то жителями не общались, не говоря уже о тех, кто был связан с семейством Эллисов. Итальянцев все попросту игнорировали. Их и замечали только тогда, когда на них нападали. Выходившая на Форт-Найлзе газета, которую перестали печатать вскоре после того, как свернулась деятельность гранитной компании, время от времени разражалась передовицами, переполненными возмущением итальянцами.

Вот выдержка из «Форт-Найлзского сигнального рожка» за февраль тысяча девятьсот пятого года: «Эти гарибальдийцы представляют собой беднейшие и самые злобные существа в Европе. Их дети и жены больны и искалечены побоями».

«Эти неаполитанцы, – говорится в передовой статье более позднего времени, – пугают наших детей, вынужденных проходить мимо них, когда они стрекочут и страшно рычат на наших дорогах».

Нет, просто неслыханное дело, чтобы итальянец, гарибальдиец, неаполитанец, мог переступить порог Эллис-Хауса. И тем не менее, когда бабушке Рут Томас учинили допрос с пристрастием насчет того, кто является отцом ее будущего ребенка, она ответила только одно:

– Он итальянец.

Потом Эллисы стали обсуждать план возможных действий.

Доктор Жюль Эллис предлагал немедленно уволить Джейн, однако его супруга напомнила ему, что будет довольно-таки сложно и несколько жестоко уволить женщину, которая, в конце концов, не являлась наемной работницей, а была полноправным членом семьи.

– Тогда надо сделать так, чтобы она перестала быть членом нашей семьи! – бушевали братья Веры Эллис, но Вера и слышать об этом не желала. Да, Джейн совершила проступок, и Вера чувствовала, что та ее предала, но тем не менее она не могла отказаться от Джейн. Нет, другого выхода не было. Джейн должна была остаться в семье, поскольку Вера Эллис не могла жить без нее. Даже братья Веры вынуждены были признать, что так будет лучше. В конце концов, Вера была невыносима, а без неустанных забот Джейн она бы быстренько превратилась в мерзкую маленькую гарпию. Решение было принято: Джейн должна остаться.

Вместо наказания для Джейн Вера потребовала наказания для всех итальянцев на острове. Скорее всего, она не была знакома с термином «линчевание», но на уме у нее было примерно это самое. Она спросила у отца, не трудно ли будет отобрать несколько итальянцев и поколотить их или поджечь пару-тройку хижин, в которых они жили. Ну, или еще что-нибудь такое придумать. Но доктор Жюль Эллис ни о чем подобном слышать не желал. Доктор Эллис был слишком серьезным бизнесменом, чтобы прерывать работу своего производства или наказывать старательных трудяг, поэтому было решено это дело замять и действовать как можно более деликатно.

Во время беременности Джейн Смит-Эллис жила в семействе Эллисов и ухаживала за мисс Верой. Ребенок родился на острове в июне тысяча девятьсот двадцать шестого года, вечером того самого дня, когда Эллисы прибыли на Форт-Найлз на лето. Никто и не подумал менять дату переезда ради Джейн, которая в тот момент была на сносях. На самом деле беременную Джейн и близко нельзя было подпускать к лодке, но Вера потащила ее с собой – на девятом месяце. Ребенок родился почти что на пристани. Малышку назвали Мэри. Она была незаконнорожденной дочерью сироты и иммигранта. Это была мать Рут.

После трудных родов мисс Вера дала бабушке Рут одну неделю отдыха от обычных обязанностей. К концу недели Вера позвала Джейн к себе и сказала, едва не плача:

– Ты нужна мне, милая. Твоя крошка прелестна, но мне без тебя никак не обойтись. Без тебя я как без рук. Теперь ты должна позаботиться обо мне.

С этого момента Джейн Смит-Эллис ночами нянчила дочку, а весь день работала на мисс Веру – шила, одевала, заплетала косы, готовила ванну, застегивала и расстегивала бессчетные пуговицы на бессчетных платьях. Днем за малышкой пытались присматривать слуги, но у них своих дел было по горло. Мать Рут, которая по праву носила фамилию Эллис, провела детство на половине для прислуги, в гардеробных, в кладовках и погребах, где ее незаметно передавали с рук на руки, как контрабанду. Зимой, когда семейство перебиралось в Конкорд, все было так же ужасно. Вера не давала Джейн передышки.

В начале июля тысяча девятьсот двадцать седьмого года, когда Мэри только-только исполнился годик, мисс Вера заболела корью, у нее начался жар. Врач, который часто гостил летом на Форт-Найлзе, лечил Веру морфием. Так ей легче было переносить болезнь, и она подолгу спала. Эти часы стали для Джейн Смит-Эллис первым периодом отдыха с тех пор, как она маленькой девочкой попала в дом Эллисов. Она впервые вкусила радость свободы, впервые избавилась от каждодневных повинностей.

И вот как-то раз после полудня, когда и мисс Вера, и малышка Мэри крепко спали, бабушка Рут пошла прогуляться на тропинке, пролегавшей вдоль обрывистых утесов на восточном берегу острова. Может быть, это была ее первая в жизни прогулка? Первые свободные часы в ее жизни? Может быть. Она взяла с собой вязание в черном мешочке. День выдался чудесный, безоблачный, и океан был спокоен. Спустившись по узкой тропке, Джейн Смит-Эллис села на скале, нависающей над морем, и стала вязать. Далеко внизу ровно и мягко набегали на берег волны. Кружили чайки. Она была совсем одна. Она занималась вязанием. Светило солнце.

В Эллис-Хаусе несколько часов спустя мисс Вера проснулась и позвонила в колокольчик. Ей хотелось пить. Горничная принесла ей кувшин воды, но мисс Вера пить не стала.

– Мне нужна Джейн, – заявила она. – Ты очень мила, но мне нужна моя сестра Джейн. Не могла ли бы ты позвать ее? Где ее носит?

Горничная передала просьбу мисс Веры дворецкому. Дворецкий послал за молодым помощником садовника и велел ему срочно разыскать Джейн Смит-Эллис. Молодой садовник пошел по берегу вдоль края утесов и наконец увидел Джейн, которая сидела внизу, на камне, и вязала.

– Мисс Джейн! – крикнул садовник и помахал рукой.

Джейн запрокинула голову и помахала рукой в ответ.

– Мисс Джейн! – прокричал садовник. – Вас мисс Вера зовет!

Джейн кивнула и улыбнулась. И тут, как потом рассказывал молодой садовник, из моря поднялась громадная и бесшумная волна и полностью накрыла ту скалу, на которой сидела Джейн Смит-Эллис. А когда гигантская волна отступила, Джейн исчезла. Садовник сбегал за другими слугами. Они побежали по тропинке, стали искать Джейн, но даже ее туфель не нашли. Она исчезла. Море забрало ее.

– Чушь, – заявила мисс Вера Эллис, когда ей сообщили об исчезновении Джейн. – Конечно же она не исчезла. Ступайте и разыщите ее. Немедленно. Найдите ее.

Искали слуги, искали жители острова, но никто не нашел Джейн Смит-Эллис. Несколько дней подряд поисковые отряды обшаривали берега, но все было тщетно.

– Найдите ее, – продолжала распоряжаться мисс Вера. – Она мне нужна. Кроме нее, мне никто не поможет.

Так продолжалось несколько недель, пока в комнату мисс Веры не пришел ее отец вместе с четырьмя ее братьями. Он осторожно объяснил ей положение дел.

– Мне очень жаль, дорогая, – сказал доктор Жюль Эллис своей единственной родной дочери. – Мне вправду очень жаль, но Джейн пропала. Бессмысленно продолжать поиски.

Мисс Вера упрямо нахмурилась:

– По крайней мере, может кто-нибудь найти хотя бы ее тело? Неужели нельзя его выудить?

Младший брат мисс Веры с укором проговорил:

– Из моря ничего не выудишь, Вера. Это тебе не пруд с золотыми рыбками.

– Мы повременим с заупокойной службой так долго, как только сможем, – заверил свою дочь доктор Эллис. – Быть может, через какое-то время тело Джейн все-таки вынесет на берег. Но ты не должна больше посылать слуг на поиски Джейн. Они понапрасну тратят время, а у них много работы по дому.

– Пойми, – сказал старший брат Веры, Лэнфорд, – они ее не найдут. Никто никогда не найдет Джейн.

Семейство Эллисов отложило заупокойную службу по Джейн Смит-Эллис до первой недели сентября. Через несколько дней им нужно было возвращаться в Конкорд, и дальше медлить было уже нельзя. Никто не предлагал дождаться приезда в Конкорд, где могли бы поставить памятный камень на семейном участке кладбища. Там для Джейн было не место. Все решили, что самое лучшее место для ее похорон – остров Форт-Найлз. Тела для захоронения не было, поэтому похороны бабушки Рут были скорее поминальной службой. На островах подобные похороны не редкость, ведь бывает, что там не находят утопленников. На форт-найлзском кладбище было поставлено надгробье, высеченное из местного черного гранита. На нем было написано:

ДЖЕЙН СМИТ-ЭЛЛИС

? 1884 – 10 ИЮЛЯ 1927

ГОРЬКО ОПЛАКИВАЕМАЯ

Мисс Вера неохотно посетила службу. Она все еще не смирилась с тем, что Джейн ее покинула. На самом деле она была ужасно сердита. Когда панихида закончилась, мисс Вера попросила одну из служанок принести к ней ребенка Джейн. Мэри только-только исполнился годик. Когда она повзрослеет, она станет матерью Рут, но в то время она была крошечным младенцем. Мисс Вера взяла Мэри Смит-Эллис на руки и стала качать. Она улыбнулась, глядя на малышку, и сказала:

– Ну что ж, малютка Мэри. Теперь мы займемся тобой.

5

Популярность омара простирается далеко за пределы нашего острова, и он странствует по всем частям ведомого мира, словно плененный дух, заключенный в наглухо закрытый ящик.

«Жизнь крабов, креветок и омаров», Уильям Б. Лорд, 1867

Кэл Кули все организовал для того, чтобы Рут Томас смогла навестить свою мать в Конкорде. Он все организовал, а потом позвонил Рут и сказал, чтобы в шесть утра на следующее утро она с вещами стояла на крыльце. Она согласилась, но за несколько минут до шести утра вдруг передумала. Ей стало страшно, и она взбунтовалась. Правда, далеко она не ушла. Оставила сумки на крыльце отцовского дома, а сама побежала в соседний дом, к миссис Поммерой.

Рут подумала, что та уже встала и готовит завтрак. И точно, миссис Поммерой не спала. Но она была не одна и завтрак не готовила. Она занималась покраской в кухне. Две ее старшие сестры, Китти и Глория, помогали ей. Все трое, чтобы не запачкаться краской, напялили на себя большие черные пластиковые мешки для мусора, проделав в них дырки для головы и рук.

Рут сразу поняла, что женщины не спали всю ночь. Когда Рут вошла в дом, все трое дружно бросились к ней, обняли и запачкали краской.

– Рут! – воскликнули они. – Рути!

– Сейчас шесть утра! – сказала Рут. – В каком вы виде!

– Красим! – прокричала Китти. – Мы красим!

Китти взмахнула кисточкой и оставила мазок на рубашке Рут, а потом опустилась на колени и расхохоталась. Китти была пьяная. Она вообще-то была пьянчужкой. «Ее мать была такая же, – как-то раз рассказал Рут Сенатор Саймон. – Вечно она снимала колпачок с выхлопной трубы своего старого автомобиля и вдыхала газ. Всю жизнь она бродила по острову под кайфом». Глория помогла сестре подняться. Китти прикрыла рукой рот, пытаясь перестать смеяться, а потом, разыгрывая кокетливую дамочку, поправила прическу.

У всех сестер Поммерой были роскошные волосы. Они делали пышные прически. Именно из-за такой прически миссис Поммерой слыла красавицей. С каждым годом в ее волосах блестело все больше серебра. Серебра стало столько, что, когда она в солнечный день поворачивала голову, ее прическа сверкала, словно чешуя плывущей форели. У Китти и Глории волосы были такие же густые и пышные, но женщины не были так хороши собой, как миссис Поммерой. У Глории лицо было тяжелое, невеселое. У Китти на одной щеке краснел рубец от ожога – толстый и жесткий, как мозоль. Она обожглась много лет назад при взрыве на консервной фабрике.

Глория, самая старшая, ни разу не была замужем. Китти, средняя, периодически была замужем за братом отца Рут, недотепой дядей Леном. Детей у Китти и Лена не было. Миссис Поммерой была единственной из трех сестер, имевшей огромный выводок детей: Вебстер, Конвей, Фейган и так далее и так далее. Шел тысяча девятьсот семьдесят шестой год, и все мальчики выросли. Четверо из них уехали с острова и жили где-то в других местах, а Вебстер, Тимоти и Робин остались на Форт-Найлзе. Так и жили в своих комнатах в большущем доме, стоявшем по соседству с домом отца Рут. У Вебстера, естественно, работы не было, а Тимоти и Робин трудились помощниками на омаровых лодках. Работу братья Поммерои находили только временную, устраивались к другим рыбакам. У них не было ни своих лодок, ни средств к существованию. Все шло к тому, что Тимоти и Робину предстоит всю жизнь трудиться на чужого дядю. Этим утром обоих не было дома. Они ушли в море до рассвета.

– Ты нынче чем занимаешься, Рути? – спросила Глория. – Чего это ты так рано поднялась?

– Прячусь от кое-кого.

– Оставайся, Рути! – сказала миссис Поммерой. – Оставайся, погляди на нас.

– Сказали бы лучше: «Держись от нас подальше», – проворчала Рут, разглядывая перепачканную краской рубашку.

Китти снова расхохоталась и бухнулась на колени. Она смеялась без остановки. Китти всегда была хохотушкой и на шутки реагировала так, словно получала удар в живот. Глория дождалась момента, когда Китти перестанет хохотать, и снова помогла ей встать на ноги. Китти вздохнула и поправила прическу.

Все вещи из кухни миссис Поммерой были или свалены в кучу на кухонном столе, или накрыты простынями. Кухонные стулья были перенесены в гостиную и сложены на диване. Рут принесла стул и села посередине кухни. Сестры Поммерой вернулись к прерванному занятию. Миссис Поммерой красила подоконники маленькой кисточкой. Глория красила стену валиком. Китти кое-как, неловкими движениями обдирала краску с другой стены.

– Когда это вы решили покрасить кухню? – спросила Рут.

– Вечером, – ответила миссис Поммерой.

– Правда, жуткий цвет, Рути? – осведомилась Китти.

– Просто кошмарный.

Миссис Поммерой отошла от окна и посмотрела на свою работу.

– Да, ужас, – согласилась она без особой печали.

– Это, случайно, не краска для поплавков? – спросила Рут. – Вы решили выкрасить кухню краской для поплавков?

– Боюсь, это и вправду краска для поплавков, детка. Узнала по цвету, да?

– Поверить не могу, – сказала Рут.

Цвет краски она действительно узнала. Удивительно, миссис Поммерой выбрала для покраски кухни именно тот цвет, которым ее покойный муж красил поплавки, отмечавшие омаровые ловушки. Ловцы омаров всегда красят свои поплавки в яркие цвета, чтобы их легче было разглядеть на поверхности моря при любой погоде. Краску они для этого берут специальную, очень густую, и для помещения она никак не годилась.

– Вы боитесь потерять свою кухню в тумане? – спросила Рут.

Китти зашлась хохотом и рухнула на колени. Глория нахмурилась и сказала:

– Ой, ради бога, Китти. Держи себя в руках.

Она опять подняла сестру на ноги.

Китти прикоснулась к волосам и сказала:

– Если бы мне пришлось в такой кухне жить, я бы тут все заблевала.

– Разве можно такой краской красить жилые помещения? – спросила Рут. – Разве для этого нет специальной краски? Вы от этого не заболеете раком или еще чем-нибудь?

– Понятия не имею, – ответила миссис Поммерой. – Я вчера вечером нашла кучу банок с этой краской в сарае и подумала: ну что ей, пропадать, что ли? Эта краска мне напоминает о муже. Китти с Глорией зашли ко мне поужинать, а потом я и сама не заметила, как мы начали красить. Ну, что скажешь?

– Честно? – спросила Рут.

– Все равно, – махнула рукой миссис Поммерой. – Мне нравится.

– Живи я в такой кухне, меня бы так тошнило, что голова бы отвалилась, – объявила Китти.

– Зря не болтай, Китти, – проворчала Глория. – Беду накликаешь. Кто знает, может, тебе очень даже скоро придется жить в этой кухне.

– Ну уж нет, мать твою!

– Китти может в любое время у меня поселиться, – сказала миссис Поммерой. – Ты это знаешь, Китти. И ты это знаешь, Глория.

– Какая же ты грубиянка, Глория, – покачала головой Китти. – Какая же ты, мать твою, грубиянка.

Глория поджала губы. Она продолжала красить стену, аккуратно и ровно работая валиком. Рут спросила:

– Дядя Лен тебя опять выгоняет из своего дома, Китти?

– Да, – негромко и холодно ответила Глория.

– Нет! – возмущенно воскликнула Китти. – Нет, он меня не выгоняет из дома, Глория! Какая же ты бесчувственная грубиянка, мать твою!

– Он говорит, что выгонит ее из дома, если она не прекратит пить, – проговорила Глория таким же спокойным тоном.

– А он-то сам почему пить не прекращает, а? – сердито вопрошала Китти. – Лен мне говорит, чтоб я бросила пить, а уж больше него никто не хлещет!

– Китти может переехать ко мне, – повторила миссис Поммерой.

– Он-то сам почему каждый день надирается? – прокричала Китти.

– Ну, – рассудительно проговорила Рут, – потому что он мерзкий старый алкаш.

– Сволочь он, – сказала Глория. – Гадкий старый хрен.

– Ну, хрен-то у него точно самый большой на острове, – хихикнула Китти.

Глория продолжала красить стену. Миссис Поммерой рассмеялась. Наверху послышался детский плач.

– О господи, – прошептала миссис Поммерой.

– Добилась своего, – проворчала Глория. – Ребенка разбудила, чтоб тебя, Китти.

– Это не я! – возмутилась Китти.

Ребенок заплакал еще громче.

– О господи, – повторила миссис Поммерой.

– Ну и громко же орет, – сказала Рут, а Глория кивнула:

– Это точно, Рут.

– Значит, Опал дома, да?

– Она тут уже несколько дней, Рут. Они с Робином помирились, и это хорошо. Они теперь семья, им нужно жить вместе. Они уже взрослые, я так думаю.

– А я так думаю, – буркнула Глория, – что ее семейку уже тошнит от нее, вот они ее сюда и отправили.

Наверху послышались шаги. Плач немного утих. Вскоре в кухню вошла Опал с ребенком на руках.

– Вечно ты так орешь, Китти, – жалобно проговорила Опал. – Всегда будишь моего Эдди.

Опал была женой Робина Поммероя, и этот факт все еще изумлял Рут: толстый, вечно сонный семнадцатилетний Робин Поммерой был женат. Опал была из Рокленда, и ей тоже было семнадцать. Ее отец владел в Рокленде бензозаправкой. Робин познакомился с Опал в городе, когда заехал набрать бензина в канистры для своего грузовичка. Она была довольно хорошенькая («Хитрая грязная маленькая сучка», – поставил свой диагноз Ангус Адамс), волосы у нее были светлые, пепельно-русые, и Опал завязывала их в игривые хвостики. В кухню она пришла в халате и грязных шлепанцах, а ногами шаркала, как старушка. С тех пор как Рут видела ее в последний раз, Опал растолстела, но виделись они прошлым летом. На малыше был толстенный подгузник и один носок. Он вытащил пальчики изо рта и стал сжимать и разжимать их, словно хотел схватить воздух.

– О боже мой! – воскликнула Рут. – Какой он громадный!

– Привет, Рут, – смущенно поздоровалась Опал.

– Привет, Опал. Какой у тебя большущий младенец!

– Я не знала, что ты уже вернулась из школы, Рут.

– Я уже месяц как приехала.

– Рада, что вернулась?

– Конечно.

– Вернуться на Форт-Найлз – это как с лошади свалиться, – заметила Китти Поммерой. – Ни за что не забудешь, каково это.

Рут пропустила ее шутку мимо ушей.

– Просто гигантский ребенок, Опал! Ну, Эдди, привет! Привет, малыш Эдди!

– Да, точно, – кивнула Китти. – Наш Эдди – великан. Правда, Эдди? Правда, ты у нас великан?

Опал поставила Эдди на пол между своих ног и дала ему два пальца, чтобы он за них держался. Эдди попытался свести вместе коленки и зашатался как пьяный. Его животик смешно торчал вперед над краем подгузника, ножки у него были пухлые и тугие, а ручки словно собраны из отдельных частей. И еще у него было несколько подбородков, а вся грудь у него была вымочена слюнями.

– Ох, какой же он большой, – широко улыбнувшись, сказала миссис Поммерой. Она встала на колени перед Эдди и стала нежно щипать его щечки. – Кто у меня такой большой, а? Какой ты большой? Эдди, какой ты большой?

Эдди в полном восторге прокричал:

– Га!

– Он и вправду большой, – довольно проговорила Опал. – Мне его уже на руках держать тяжело. Даже Робин говорит, что ему тяжело стало Эдди на руках носить. Робин говорит, что пора уже Эдди поскорее научиться ножками ходить.

– Кто у нас станет самым лучшим рыбаком, а? – пьяно выговорила Китти.

– Никогда не видела такого крупного и здоровенького малыша, – сказала Глория. – Гляньте на его ножки. Футболистом будет как пить дать. Ты таких великанов хоть раз видела, Рут?

– Он просто самый большой, – кивнула Рут.

Опал покраснела.

– У нас в семье дети все крупные. И Робин крупным родился, правда, миссис Поммерой?

– О да, Робин был здоровенный. Но не такой здоровенный, как наш Эдди!

Миссис Поммерой ласково пощекотала животик Эдди.

– Га! – крикнул он.

Опал сказала:

– Его уже не прокормить. Вы бы видели, как он ест. Больше меня! Вчера пять кусочков бекона слопал!

– О мой Бог! – прошептала Рут.

Бекон! Она не могла оторвать глаз от ребенка. Эдди не был похож ни одного из малышей, каких она только видела в жизни. Он был похож на жирного старика ростом в два фута.

– Аппетит у него отличный, вот почему он такой большой. Правда? Верно я говорю, великан ты наш? – Глория подхватила Эдди и несколько раз чмокнула его в щечку. – Правда, толстощекий ты наш? Аппетит у тебя что надо. Потому как ты у нас маленький дровосек, а еще ты наш маленький футболист, да? Самый большущий малыш в мире.

Эдди взвизгнул и влепил Глории увесистую пощечину. Опал протянула руки к нему:

– Я его возьму, Глория. Он сделал а-а. – Она взяла Эдди на руки и сказала: – Поднимусь наверх, вымою его. Еще увидимся, Рут.

– Увидимся, Опал, – ответила Рут.

– Пока-пока, великан! – промурлыкала Китти и помахала рукой Эдди.

– Пока-пока, наш красавчик! – крикнула Глория.

Сестры Поммерой провожали взглядом Опал, поднимающуюся по лестнице с Эдди на руках, и махали руками им вслед, пока они не скрылись из глаз. Как только в спальне наверху зазвучали шаги Опал, все трое разом перестали улыбаться.

Глория отряхнула руки, повернулась к сестрам и сурово проговорила:

– Этот ребенок слишком большой.

– Она его перекармливает, – нахмурив брови, сказала миссис Поммерой.

– Для сердца вредно, – объявила Китти.

Женщины снова занялись покраской.

Китти сразу же завела разговор о своем муже, Лене Томасе.

– Ну да, поколачивает он меня, – сказала она Рут. – Но я тебе вот что скажу. Я ему завсегда дам то же, что он мне дает.

– Чего? – спросила Рут. – О чем это она, Глория?

– Китти хочет сказать, что она Лену сдачи дает. Колошматит его в ответ.

– Это точно, – гордо добавила миссис Поммерой. – У Китти рука крепкая.

– Что верно, то верно, – кивнула Китти. – Да ежели что, так я его башкой и дверь могу выломать.

– И он с тобой то же самое сделать может, Китти, – сказала Рут. – Хороша парочка.

– Угу. Парочка хороша, – буркнула Глория. – Муж да жена – одна сатана.

– Вот именно, – довольно проговорила Китти. – Муж да жена. Только ты-то в этом ни черта не соображаешь, Глория. И между прочим, никто никого ни из какого дома не выгоняет.

– Поживем – увидим, – еле слышно пробормотала Глория.

Миссис Поммерой в молодости много пила, но бросила, когда мистер Поммерой утонул. Глория вообще никогда не пьянствовала, а Китти как начала за воротник закладывать в молодости, так и теперь хлестала почем зря. Она была законченной алкоголичкой и наркоманкой. Китти Поммерой была живым примером того, что могло бы стать с миссис Поммерой, если бы она продолжала прикладываться к бутылке. Некоторое время, в юности, Китти жила за пределами острова. Много лет проработала на фабрике, где консервировали селедку. Скопила деньжат и приобрела скоростную машину с откидным верхом. Она успела переспать с десятками (по крайней мере, так утверждала Глория) мужчин, делала аборты и поэтому теперь уже не могла иметь детей. После взрыва на консервной фабрике Китти Поммерой вернулась на Форт-Найлз. Она сошлась с Леном Томасом, который тоже был закоренелым пьянчугой, и с тех пор они только тем и занимались, что друг дружку поколачивали. Рут своего дядюшку Лена терпеть не могла.

– У меня есть идея, Китти, – сказала Рут.

– Да ну?

– Почему бы тебе не прикончить дядю Лена ночью, когда он спать будет?

Глория рассмеялась. Рут продолжала:

– Почему бы тебе не взять дубинку и не забить его насмерть, Китти? В смысле – пока он сам тебя не кокнул. Опереди его.

– Рут! – воскликнула миссис Поммерой. Правда, она тоже смеялась.

– А почему нет, Китти? Почему его не расколошматить насмерть?

– Заткнись, Рут. Не соображаешь ничего.

Китти сидела на стуле, который Рут принесла из гостиной. Она закурила сигарету. Рут подошла и села к ней на колени.

– А ну слезь, Рут. Ну тебя к чертям. У тебя задница костлявая, совсем как у твоего старика.

– А откуда ты знаешь, что у моего старика костлявая задница?

– Да потому что я с ним трахалась, балда.

Рут рассмеялась, словно это была шутка, но все же немного испугалась – а вдруг это правда? Чтобы скрыть смущение, она еще немного посмеялась и слезла с колен Китти.

– Рут Томас, – сказала Китти, – ты теперь про этот остров ни хрена не знаешь. Ты тут больше не живешь, поэтому права не имеешь ничего говорить. Ты вообще не наша.

– Китти! – воскликнула миссис Поммерой. – Что ты такое говоришь!

– Ты меня извини, Китти, но вообще-то я тут живу.

– Пару-тройку месяцев в году, Рут. Ты тут как туристка, Рут.

– Вряд ли я в этом виновата, Китти.

– Это верно, – подхватила миссис Поммерой. – Рут в этом не виновата.

– Да у тебя Рут сроду ни в чем не виновата.

– Похоже, я не в тот дом зашла, – вздохнула Рут. – Похоже, я попала в дом ненависти.

– Нет, Рут, – сказала миссис Поммерой. – Не обижайся. Китти просто шутит с тобой.

– Я не обижаюсь, – ответила Рут, хотя на самом деле обиделась. – И вправду ужасно смешно.

– А я не шучу. Говорю: ты здесь уже ни хрена не понимаешь. Тебя тут, считай, четыре гребаных года не было. А за четыре года тут много чего изменилось, Рут.

– Ага, особенно здесь, – кивнула Рут. – Такие перемены – куда ни глянь.

– Рут не хотела уезжать, – вступилась за нее миссис Поммерой. – Мистер Эллис отправил ее в школу. У нее не было выбора, Китти.

– Вот именно, – сказала Рут. – Меня просто выгнали отсюда.

– Верно, – вздохнула миссис Поммерой, подошла к Рут и обняла ее. – Ее выгнали! Ее забрали у нас.

– Вот бы меня богатенький дяденька миллионер выгнал в миллионерскую частную школу, – пробормотала Китти.

– Ты этого не хочешь, Китти, ты уж мне поверь.

– А я бы хотела, чтобы меня миллионер прогнал в частную школу, – сказала Глория куда более серьезно, чем ее сестра.

– Ладно, Глория, – сказала Рут. – Может быть, ты и вправду этого хочешь. А Китти – нет.

– Какого черта? – рявкнула Китти. – Ты чего, а? Что я, слишком тупая, что ли?

– Ты бы в этой школе померла со скуки. Глории там, может быть, понравилось бы, а ты бы эту школу просто возненавидела.

– Что это значит? – спросила Глория. – А я бы там не заскучала, значит? Это почему же, Рут? Потому что я сама зануда? Ты меня занудой считаешь, Рут?

– На помощь, – сказала Рут.

Китти продолжала сердито бормотать насчет того, что она черт знает какая умная и могла бы в какой хочешь чертовой школе учиться. Глория возмущенно смотрела на Рут сверху вниз.

– Помогите мне, миссис Поммерой, – попросила Рут, и миссис Поммерой пришла ей на выручку. Она примирительно проговорила:

– Рут никого не назвала тупицей. Она просто сказала, что Глория чуточку умнее Китти.

– Ну это ладно, – кивнула Глория. – Это так и есть.

– О Господи, спаси меня, – в отчаянии выговорила Рут и проворно залезла под кухонный стол, потому что Китти рванулась к ней.

Китти уселась на корточки около стола и попыталась стукнуть Рут по голове.

– Ой! – вскрикнула Рут, хохоча. Действительно, было смешно. Ведь она просто зашла позавтракать!

Миссис Поммерой и Глория тоже рассмеялись.

– Я тебе не тупица! – злобно выкрикнула Китти и ударила Рут.

– Ой!

– Это ты тупица, это ты дура набитая, Рут, и теперь ты вообще не отсюда.

– Ой!

– Хватит ойкать, – буркнула Китти. – Не нравится, когда по башке бьют? А у меня пять сотрясений мозга было. – Китти на миг отвлеклась и стала загибать пальцы, перечисляя все случаи, когда она получила сотрясение мозга. – Я навернулась с детского стульчика. Я грохнулась с велосипеда. Потом я упала в каменоломне, а два раза меня шарахнул по башке Лен. А когда рвануло на консервной фабрике, у меня вообще контузия случилась. И еще у меня экзема. Так что ты мне не говори, дрянь ты такая, что тебя и по головке стукнуть нельзя!

Она снова ударила Рут, но на этот раз шутливо. Любовно.

– Ой! – повторила Рут. – Несчастная я. Ой!

Глория Поммерой и миссис Поммерой заливались смехом.

Китти наконец отстала от Рут и проворчала:

– Кто-то в дверь стучится.

Миссис Поммерой пошла и открыла дверь.

– А… это мистер Кули, – сказала она. – Доброе утро, мистер Кули.

Негромкий рокочущий баритон произнес:

– Дамы…

Рут не вылезла из под стола. Она сидела, обхватив голову руками.

– Вы слышите? Мистер Кули пришел, – объявила миссис Поммерой.

– Я ищу Рут Томас, – сказал Кэл Кули. Китти Поммерой приподняла край простыни и прокричала:

– А… вот мы где! Рут по-детски помахала пальцами, глядя на Кэла.

– Вот та юная особа, которую я разыскиваю, – сказал Кэл Кули. – Прячется от меня, как водится.

Рут выползла из-под стола и встала:

– Привет, Кэл. Вы меня нашли.

Она не расстроилась из-за того, что явился Кэл. Она была даже рада этому. От побоев Китти у нее голова словно прочистилась.

– Вы явно заняты, мисс Рут.

– Я действительно немного занята, Кэл.

– Похоже, ты забыла о нашей встрече. Ты должна была ждать меня около своего дома. Возможно, ты слишком занята и тебе не до нашей встречи?

– Меня задержали дела, – ответила Рут. – Я помогала подруге красить кухню.

Кэл Кули обвел кухню долгим взглядом. Он конечно же обратил внимание на жуткую ярко-зеленую краску для поплавков, на сестер, напяливших на себя мусорные мешки, на простыню, наброшенную на кухонный стол, на пятна краски на рубашке Рут.

– Старине Кэлу Кули очень неприятно отвлекать тебя от работы, – гнусаво проговорил Кэл Кули.

Рут усмехнулась:

– А мне как неприятно, что старина Кэл Кули меня отвлекает.

– Раненько ты сегодня поднялся, красавчик, – мурлыкнула Китти Поммерой и поддела Кэла локтем.

– Кэл, – сказала Рут, – полагаю, вы знакомы с миссис Китти Поммерой? Вы ведь встречались прежде? Я не ошибаюсь?

Сестры рассмеялись. Прежде чем Китти вышла за Лена Томаса – и еще несколько лет после этого, – они с Кэлом Кули были любовниками. Кэл Кули предпочитал наивно думать, что эти сведения совершенно секретны, но об этом знали на острове все до единого. И все знали, что время от времени эти двое и теперь предаются любовным утехам, несмотря на замужество Китти. Знали все, кроме Лена Томаса, естественно. Всех это ужасно веселило.

– Рад тебя видеть, Китти, – сдержанно проговорил Кэл.

Китти упала на колени и захохотала. Глория помогла ей подняться. Китти прикрыла рукой рот и поправила прическу.

– Очень сожалею, что вынужден увести тебя из этого девичника, – сказал Кэл.

Китти закашлялась и поперхнулась. Кэл вздрогнул.

– Мне пора, – вздохнула Рут.

– Рут! – воскликнула миссис Поммерой.

– Опять меня прогоняют.

– Бедняжка! – прокричала Китти. – Ты смотри, с этим поосторожнее, Рут. Он бабник и всегда бабником был. Так что гляди ноги не раздвигай.

Глория не выдержала и рассмеялась, а миссис Поммерой – нет. Она с искренней тревогой смотрела на Рут Томас.

Рут попрощалась со всеми тремя сестрами по очереди. Встав перед миссис Поммерой, она крепко обняла ее и прошептала ей на ухо:

– Меня заставляют навестить маму.

Миссис Поммерой вздохнула, еще крепче обняла Рут и шепнула в ответ:

– Привези ее с собой обратно, Рут. Привези ее сюда, здесь ее место.

Кэл Кули обожал разговаривать с Рут Томас усталым голосом. Ему нравилось делать вид, будто она его утомляет. Он часто вздыхал, качал головой с таким видом, словно Рут совершенно не понимает, какие страдания причиняет ему. Когда они шли к его пикапу от дома миссис Поммерой, он вздохнул, покачал головой и произнес изможденным голосом:

– Почему тебе всегда нужно прятаться от меня, Рут?

– Я от вас не пряталась, Кэл.

– Нет?

– Я вас просто избегала. Прятаться от вас бесполезно.

– Ты всегда меня в чем-то обвиняешь, Рут, – жалобно проговорил Кэл Кули. – Перестань улыбаться, Рут. Я серьезно говорю. Ты вечно меня в чем-то обвиняешь. – Он открыл дверцу кабины пикапа и обернулся: – У тебя нет никакого багажа?

Рут покачала головой и забралась в кабину. Кэл с наигранным отчаянием проговорил:

– Если ты не привезешь с собой никакой одежды в дом мисс Веры, мисс Вере придется купить тебе новую одежду.

Рут промолчала. Кэл сказал:

– Ты ведь это понимаешь, не так ли? Если ты таким образом выражаешь протест, то этот протест рикошетом отлетит в твое хорошенькое личико. Ты все время для себя все усложняешь.

– Кэл, – заговорщицки прошептала Рут и придвинулась ближе к Кэлу, севшему за руль. – Я не люблю привозить с собой вещи, когда приезжаю в Конкорд. Мне не хочется, чтобы кто-нибудь в доме Эллисов подумал, будто я там задержусь надолго.

– Это у тебя хитрость такая?

– Да, такая у меня хитрость.

Они подъехали к причалу. Кэл остановил машину и сказал Рут:

– Ты сегодня очень красивая.

Рут театрально вздохнула.

– Ты ешь без конца, – продолжал Кэл, – но совершенно не толстеешь. Это просто чудо. Я всегда гадал, когда же из-за своего чудовищного аппетита ты раздуешься как надувной шарик. Думаю, в итоге это произойдет.

Рут снова вздохнула:

– Вы меня чертовски утомляете, Кэл.

– Знала бы ты, как ты меня утомляешь, детка.

Они вышли из кабины. Рут обвела взглядом причал и залив, но не увидела яхты Эллисов под названием «Каменотес». Она удивилась. Порядок был заведен раз и навсегда. Кэл Кули отвозил и привозил Рут обратно не раз. Он возил ее в школу, возил к матери. Они всегда отплывали от острова на «Каменотесе» благодаря любезности мистера Лэнфорда Эллиса. Но этим утром Рут увидела в заливе только старые омаровые лодки, подпрыгивающие на волнах. И – странное дело: у причала стояла «Новая надежда». Миссионерский корабль, большой и чистенький, как с иголочки, стоял на якоре. Было слышно, как работает мотор.

– Что здесь делает «Новая надежда»?

– Пастор Вишнелл подвезет нас до Рокленда, – ответил Кэл Кули.

– С какой стати?

– Мистер Эллис теперь не хочет, чтобы «Каменотес» совершал короткие рейсы. А они с пастором Вишнеллом добрые друзья. Это дружеская услуга.

Рут никогда не бывала на борту «Новой надежды», хотя видела это судно в море много лет. Это был самый красивый корабль в округе, он был так же прекрасен, как яхта Лэнфорда Эллиса. Пастор Вишнелл гордился этим кораблем. Пусть он отказался от наследственного омарового бизнеса семейства Вишнеллов, но в кораблях толк знал. После реставрации, проведенной под его руководством, «Новая надежда» превратилась в сорокафутовую сверкающую красавицу, и даже жители острова Форт-Найлз, которые терпеть не могли пастора Вишнелла, отдавали должное «Новой надежде». Правда, все равно они ужасно сердились, когда корабль появлялась в гавани, хотя случалось это редко. Пастор Тоби Вишнелл был нечастым гостем на острове. Он ходил на «Новой надежде» вдоль побережья от Каско до Новой Шотландии и совершал требы на всех островах, попадавшихся по пути. Почти все время он проводил в море. И хотя его дом стоял на острове Корн-Хейвен, на другом берегу пролива, пастор Вишнелл очень редко бывал на острове Форт-Найлз. Конечно, он появлялся на венчаниях и погребениях, время от времени – на крестинах, хотя жители Форт-Найлза зачастую уклонялись от этого таинства, лишь бы лишний раз не звать пастора Вишнелла. На Форт-Найлз он приезжал только тогда, когда его приглашали, а это бывало редко.

Поэтому Рут на самом деле очень удивилась, увидев его корабль.

В то утро на дальнем конце форт-найлзской пристани стоял молодой человек и ждал пассажиров. Кэл Кули и Рут Томас подошли к нему. Кэл пожал руку молодого человека:

– Доброе утро, Оуни.

Молодой человек промолчал. Он быстро спустился по трапу к аккуратной маленькой гребной шлюпке. Кэл Кули и Рут Томас спустились следом за ним. Шлюпка слегка раскачалась под их весом. Молодой человек отвязал причальный канат, сел на корме и, работая веслами, повел шлюпку к «Новой надежде». Он был высокого роста, лет двадцати, с большой, немного квадратной головой. Он вообще весь был какой-то квадратный. Широкие мощные плечи и такие же широкие бедра. Он был одет в непромокаемый комбинезон, какие носят ловцы омаров, и обут в высокие резиновые рыбацкие сапоги. Но комбинезон у него был чистый, и от сапог не воняло тухлой наживкой. Его руки, сжимавшие рукоятки весел, были большими и крепкими, как руки рыбака, но при этом они были безукоризненно чистыми. Ни шрамов, ни порезов, ни бородавок. Он был одет, как рыбак, он был сложен, как рыбак, но рыбаком не был. Он работал веслами, и Рут заметила, какие у него мощные бицепсы – будто ноги индейки. Кожа Оуни была покрыта маленькими светлыми волосками – будто ее пеплом присыпали. Волосы у него светлые, соломенные – таких на Форт-Найлзе не было ни у кого. Шведские волосы. И светло-голубые глаза.

– Как тебя зовут, не расслышала, – сказала Рут. – Оуэн?

– Оуни, – ответил за парня Кэл Кули. – Его зовут Оуни Вишнелл. Он племянник пастора.

– Оуни? – переспросила Рут. – Оуни, да? Правда? Ну, привет, Оуни.

Оуни посмотрел на Рут, но в ответ не поздоровался. Он спокойно и ровно греб всю дорогу до «Новой надежды». Они поднялись по трапу. Оуни втащил шлюпку, уложил ее на палубу и закрепил. Такой чистой лодки Рут ни разу в жизни не видела. Они с Кэлом Кули прошли в салон. Там сидел пастор Вишнелл и жевал сэндвич.

– Оуни, – сказал пастор Вишнелл, – пора сниматься с якоря.

Оуни вытянул якорь и включил мотор на полную мощность. Он вывел корабль из гавани. Все смотрели на него, а он словно бы этого не замечал. Он вывел корабль за мелководье около острова Форт-Найлз, мимо поплавков с колокольчиками, подпрыгивавших на волнах. Он провел «Новую надежду» довольно близко от омаровой лодки отца Рут. Было еще рано, но Стэн Томас вышел в море часа три назад. Рут, перегнувшись через поручень, увидела, как ее отец подцепляет поплавок, отмечавший ловушку, длинным деревянным багром. Она увидела на корме Робина Поммероя, который вынимал из ловушки омаров. Маленьких омаров и крабов он бросал за борт. Туман окутывал лодку, будто привидение. Рут не стала окликать ни отца, ни Робина. Робин Поммерой на миг прервал работу и, повернув голову, посмотрел на «Новую надежду». Он явно сильно удивился, увидев на борту Рут. Несколько секунд он стоял с раскрытым ртом и глазел на нее. Отец Рут даже не обернулся. Ему совсем неинтересно было смотреть на «Новую надежду» и на свою дочь на борту этого корабля.

Чуть позже они проплыли мимо Ангуса Адамса, который на ловлю омаров вышел один. Он тоже не стал смотреть на проплывающую мимо «Новую надежду». Он сидел, опустив голову, и засовывал в мешочки для приманки тухлую селедку. Делал он это быстро, поспешно, будто набивал мешок пачками денег при ограблении банка.

Когда Оуни Вишнелл вывел корабль из прибрежных вод в открытое море и развернул «Новую надежду» в направлении Рокленда, пастор Тоби Вишнелл наконец обратил внимание на Кэла Кули и Рут Томас. Он молча посмотрел на Рут и сказал Кэлу:

– Вы опоздали.

– Прошу прощения.

– Я сказал: в шесть часов.

– В шесть часов Рут не была готова.

– Нам следовало отплыть в шесть, чтобы оказаться в Рокленде засветло, мистер Кули. Я ведь это вам объяснил, не так ли?

– Виновата юная леди.

Рут слушала этот разговор не без удовольствия. Кэл Кули всегда вел себя как заносчивый мерзавец. Приятно было видеть, как он унижается перед священником. Рут сроду не видела, чтобы Кэл перед кем-то унижался. Похоже, Тоби Вишнелл мог Кэла Кули с потрохами съесть. Рут с радостью бы на это полюбовалась.

Но Тоби Вишнелл разговор с Кэлом закончил. Он повернулся к племяннику, а Кэл Кули зыркнул на Рут. Она невинно вздернула брови.

– Все из-за тебя, – проворчал Кэл.

– Какой вы храбрый, Кэл. Кэл негромко выругался. Рут стала исподволь разглядывать пастора Вишнелла. В свои сорок с лишним он все еще был очень хорош собой. В море он провел времени, наверное, не меньше любого рыбака с Форт-Найлза и Корн-Хейвена, но не походил ни на одного из знакомых Рут рыбаков. В нем была утонченность – под стать утонченности его корабля: красивые черты, экономия в деталях, полировка, лак. Его светлые волосы были жидковатыми и прямыми, он гладко зачесывал их на косой пробор. Тонкий нос, бледно-голубые глаза. Он носил очки в тонкой металлической оправе с маленькими стеклами. У пастора Тоби Вишнелла была внешность аристократичного британского офицера. Он был изыскан, холоден и умен.

Довольно долго они плыли и не вели никаких разговоров. Они отчалили от острова в густом тумане – самом противном, холодном тумане, который липнет к телу, как мокрое полотенце, от которого болят легкие, костяшки пальцев и колени. В тумане не поют птицы, поэтому не было слышно криков чаек, царило безмолвие. Но по мере того, как корабль уходил все дальше от острова, туман начал рассеиваться, а потом и вовсе пропал. Небо расчистилось. Правда, день выдался какой-то странный. Голубое небо, легкий ветерок, но при этом море было бурным. Корабль преодолевал высокие волны. Такое порой бывает, когда где-то дальше, в открытом океане, бушует шторм. Морской воде достаются отголоски этого жестокого шторма, а в небе – никаких признаков бури. Такое впечатление, что море и небо не разговаривают. Они не замечают друг друга, словно их не познакомили. Моряки называют такое явление «густое море». Очень странно, когда океан такой бурный, а небо безоблачное, как в день, выбранный для пикника. Рут стояла у поручня и смотрела, как вздымаются и пенятся волны за кормой.

– Не боишься штормового моря? – спросил у нее пастор Тоби Вишнелл.

– Я не страдаю морской болезнью.

– Ты везучая девочка.

– Не думаю, что нам сегодня так уж повезло, – проворчал Кэл Кули. – Рыбаки говорят: это дурная примета, когда на борту женщина или священник. А у нас и то и другое имеется.

Пастор едва заметно улыбнулся.

– «Никогда не пускайся в плавание в пятницу», – процитировал он. – «Никогда не всходи на борт корабля, который неудачно спустили на воду». «Никогда не плавай на корабле, у которого поменяли название». «Никогда не крась ничего на корабле в синий цвет». «Никогда не свисти на борту – накличешь ветер». «Никогда не бери на борт женщин и священников». «Если на корабле птица свила гнездо, его ни в коем случае нельзя разорять». «Никогда не называй на корабле число „тринадцать“». «Никогда не произноси слово „свинья“».

– Свинья? – переспросила Рут. – О такой примете я ни разу не слыхала.

– Ну, вот уже два раза это слово произнесли, – хмыкнул Кэл Кули. – Свинья, свинья, свинья. Священник у нас есть, женщина тоже, а еще есть некоторые, кто выкрикивает слово «свинья». Значит, теперь мы обречены на погибель. Спасибо всем участникам.

– Кэл Кули у нас самый что ни на есть старый морской волк, – сообщила Рут пастору Вишнеллу. – Он же родом из Мис-соу-ры и всякое такое, поэтому он просто величайший знаток морского дела.

– Я действительно старый морской волк, Рут.

– А я так думаю, Кэл, что на самом деле вы – сынок фермера, – поправила его Рут. – Я думаю, что вы хвастун.

– Ну да, я родился в Мисс-соу-ре, но это не значит, что я не островитянин в душе.

– Вряд ли с этим согласятся другие островитяне, Кэл.

Он пожал плечами:

– Человек не выбирает, где ему родиться. Кошка может окотиться в духовке, но котята от этого бисквитами не станут.

Рут рассмеялась, а Кэл Кули – нет. Пастор Вишнелл пристально посмотрел на Рут.

– Рут? – проговорил он. – Тебя так зовут? Рут Томас?

– Да, сэр, – ответила Рут и, перестав смеяться, кашлянула, прикрыв рот кулаком.

– Твое лицо кажется мне знакомым, Рут.

– Я кажусь вам знакомой, потому что похожа на всех остальных с острова Форт-Найлз. Мы там все на одно лицо, сэр. Знаете, как мы про себя говорим? Мы слишком бедны, чтобы покупать себе новые лица, поэтому носим одно на всех. Ха-ха.

– Рут намного миловиднее всех, кто живет на Форт-Найлзе, – вмешался в разговор Кэл Кули. – Она более смуглая. Поглядите, какие у нее красивые темно-карие глаза. В ее жилах течет итальянская кровь. Кровь ее итальянского дедули.

– Кэл, – процедила сквозь зубы Рут, – хватит.

Он никогда не упускал возможности напомнить о позоре ее бабушки.

– Итальянец? – нахмурив брови, проговорил пастор Вишнелл. – На Форт-Найлзе?

– Расскажи пастору о своем дедуле, Рут, – сказал Кэл.

Рут проигнорировала просьбу Кэла и сделала вид, что не слышала слов пастора Вишнелла. А пастор все еще смотрел на нее очень внимательно и пытливо. Наконец он проговорил:

– Я понял, почему ты показалась мне знакомой, Рут. Кажется, я хоронил твоего отца, Рут, когда ты была маленькая. Вот в чем дело. Я служил заупокойную службу на похоронах твоего отца. Верно?

– Нет, сэр.

– Я в этом совершенно уверен.

– Нет, сэр. Мой отец жив. Пастор Вишнелл задумался.

– Твой отец не утонул? Почти десять лет назад?

– Нет, сэр. Думаю, вы имеете в виду мужчину по имени Айра Поммерой. Вы служили на похоронах мистера Поммероя около десяти лет назад. А сегодня, когда мы покидали гавань, мы прошли мимо омаровой лодки моего отца. Он очень даже жив.

– А того, которого нашли запутавшимся в веревках другого ловца омаров, звали Айра Поммерой?

– Именно так.

– И у него осталось несколько детей?

– Семеро сыновей.

– И одна дочь?

– Нет.

– Но ты там была, правда? На похоронах?

– Да, сэр.

– Значит, мне не померещилось.

– Нет, сэр. Я там была. Вам не померещилось.

– Но у меня сложилось такое впечатление, что ты – член этой семьи.

– Нет, пастор Вишнелл. Я не член этой семьи.

– А эта привлекательная вдова?..

– Миссис Поммерой?

– Да, миссис Поммерой. Она – не твоя мать?

– Нет, сэр. Она – не моя мать.

– Рут – член семейства Эллисов, – подсказал Кэл Кули.

– Я – член семейства Томасов, – поправила его Рут. Она говорила негромко и спокойно, хотя жутко разозлилась.

Что такого было в Кэле Куле и почему он всегда вызывал у нее желание его прикончить? Больше она ни на кого так не реагировала. А Кэлу стоило только рот раскрыть – и она тут же представляла, как на него наезжают грузовики. Просто невероятно.

– Мать Рут – племянница мисс Веры, она предана ей всем сердцем, – объяснил Кэл Кули. – Мать Рут живет с мисс Верой в особняке Эллисов в Конкорде.

– Моя мать – девочка на побегушках у мисс Веры, – негромко добавила Рут.

– Вот как? – искренне удивился пастор Вишнелл. – А я был уверен, что ты носишь фамилию Поммерой. Я не сомневался в том, что эта миловидная вдова – твоя мать.

– Я не Поммерой. И она – не моя мать.

– Она по-прежнему живет на острове?

– Да, – ответила Рут.

– Со своими сыновьями?

– Трое ее сыновей служат в армии. Один работает на ферме в Ороно. Трое живут дома.

– Как она живет? На какие деньги?

– Сыновья присылают ей деньги. А к ней люди ходят подстричься.

– И этого ей хватает на жизнь?

– На острове она всех стрижет. Она это делает превосходно.

– Пожалуй, и мне стоит как-нибудь заглянуть к ней подстричься.

– Уверена, вы останетесь довольны, – спокойно, формально проговорила Рут. Она сама удивлялась тому, как разговаривает с этим человеком. «Уверена, вы останетесь довольны»? Что она такое говорила? Какое ей было дело до того, останется пастор Вишнелл доволен своей стрижкой или нет?

– Интересно. Ну, а в твоей семье как дела, Рут? Твой отец, стало быть, ловец омаров?

– Да.

– Ужасная профессия.

Рут промолчала.

– Просто дикарское занятие. Развивает в людях алчность. Как они защищают свои территории! Никогда не встречал подобной алчности! На этих островах произошло больше убийств из-за границ территории лова омаров, чем…

Пастор не договорил. Рут снова промолчала. Она смотрела на племянника пастора, Оуни. Тот стоял к ней спиной. Стоял у штурвала и вел «Новую надежду» к Рокленду. Было легко предположить, что Оуни Вишнелл глухой – так он вел себя все утро. Но стоило пастору Вишнеллу заговорить о ловле омаров, как в позе Оуни что-то сразу изменилось. Он замер, как охотящаяся кошка. Он напрягся. Он стал прислушиваться.

– Естественно, – продолжал пастор Вишнелл, – ты не смотришь на этот род занятий так, как я, Рут. Ты видишь только тех добытчиков омаров, которые живут на твоем острове. А я их вижу очень много. Я вижу людей вроде твоих соседей вдоль всего побережья. Я вижу, как разыгрываются дикарские драмы… Сколько тут всего островов, Оуни? На скольких островах мы служим требы, Оуни? Свидетелями скольких омаровых войн мы стали? Сколько территориальных распрей мне пришлось улаживать только за последние десять лет?

Но Оуни Вишнелл не ответил. Он стоял совершенно неподвижно, не шевеля головой, похожей на ведерко с краской. Его могучие руки лежали на штурвале «Новой надежды», его ноги, большие, как лопаты, и обутые в чистенькие рыбацкие сапоги, ровно стояли на палубе. Корабль, которым он управлял, послушно рассекал волны.

– Оуни знает, как ужасна жизнь ловца омаров, – через некоторое время проговорил пастор Вишнелл. – В тысяча девятьсот шестьдесят пятом году он был ребенком, и тогда некоторые из рыбаков на Корн-Хейвене попытались создать артель. Помнишь этот случай, Рут?

– Помню только то, что слышала об этом.

– Идея была, спору нет, превосходная – на бумаге. Артель ловцов омаров – это единственный способ добиться успеха в этом бизнесе, а не голодать. Сообща торговаться с оптовиками, сообща договариваться с продавцами наживки, сообща устанавливать цену, совместно устанавливать границы для лова. Но вы скажите это тем болванам, которые ловлей омаров зарабатывают себе на жизнь.

– Им не так просто доверять друг другу, – сказала Рут. Ее отец был категорически против любых рыбацких кооперативов, как и Ангус Адамс, как и дядя Лен Томас, как большинство знакомых ей рыбаков.

– Я же сказал: они – болваны.

– Нет, – покачала головой Рут. – Они независимы, и им трудно изменить свои обычаи. Им спокойнее все делать так, как они привыкли. Им проще самим о себе заботиться.

– А твой отец? – спросил пастор Вишнелл. – Как он доставляет свой улов омаров в Рокленд?

– Отвозит на своей лодке. Рут не успела заметить, как разговор превратился в допрос.

– А где он берет наживку и топливо?

– Привозит из Рокленда на своей лодке.

– Как и все остальные мужчины с этого острова, да? Каждый рыбак отправляется в Рокленд в своей маленькой утлой лодчонке в одиночку – а все потому, что они не доверяют друг другу, не готовы объединить свой улов, не желают плавать в Рокленд по очереди. Так?

– Мой отец не хочет, чтобы все на свете знали, сколько омаров он наловил и по какой цене продал. С какой стати ему хотеть, чтобы все об этом знали?

– Значит, он болван и никогда не станет партнером своих соседей.

– Я предпочитаю не считать своего отца болваном, – спокойно возразила Рут. – Кроме того, ни у кого не скоплено столько денег, чтобы хватило на создание кооператива.

Кэл Кули фыркнул.

– Заткнись, Кэл, – проговорила Рут не так спокойно.

– Ну, так вот: мой племянник Оуни своими глазами видел ту войну, которая разыгралась в результате той попытки создания артели. Деннис Берден попытался создать кооператив на острове Корн-Хейвен. Он на это жизнь положил. А потом мы детишкам Денниса Бердена носили еду и одежду, после того как его соседи – его собственные соседи – подожгли его лодку и бедняга потерял все средства к существованию.

– А я слышала, что Деннис Берден тайком заключил сделку с оптовиком из Сэнди-Пойнта, – заметила Рут. – Я слышала, что он обманул своих соседей. – Она немного помолчала, а потом, подражая интонации пастора, добавила: – Своих собственных соседей.

– Это выдумки, – нахмурившись, сказала пастор.

– Такого я не слышала.

– Ты бы сожгла чужую лодку?

– Меня там не было.

– Верно. Тебя там не было. А я там был, и Оуни там был. И Оуни получил хороший урок насчет суровой реальности омарового бизнеса. Он видел все эти средневековые битвы и распри на каждом острове отсюда до Канады. Он знает, что такое лишения, что такое опасность, что такое алчность. И он понимает, что лучше не предаваться такому занятию.

Оуни Вишнелл промолчал. Наконец пастор проговорил:

– Ты умная девочка, Рут.

– Спасибо.

– Судя по всему, ты получила неплохое образование.

Тут встрял Кэл Кули:

– Она чересчур образованная. Целое чертово состояние угрохали на ее образование.

Пастор так свирепо зыркнул на Кэла, что Рут едва не вздрогнула. Кэл отвернулся. Рут поняла: на борту «Новой надежды» слово «черт» она слышит в последний раз.

– И что же с тобой станет, Рут? – спросил пастор Тоби Вишнелл. – Ты ведь способна рассуждать здраво, правда? Как ты распорядишься своей жизнью?

Рут Томас устремила взгляд на спину и шею Оуни Вишнелла, который, насколько она могла судить, внимательно слушал все разговоры.

– Колледж? – предположил пастор Вишнелл.

Какой напряженной стала в это мгновение поза Оуни Вишнелла! Рут решила пойти в атаку. Она сказала:

– Больше всего остального, сэр, я бы мечтала стать ловцом омаров.

Пастор Тоби Вишнелл холодно посмотрел на нее. Она ответила ему таким же пристальным взглядом.

– Потому что это такое благородное призвание, сэр, – добавила Рут.

Так закончился разговор. Рут мгновенно умолкла. Она ничего не могла с собой поделать, хотя вообще не привыкла вовремя закрывать рот. Она была просто убита тем, как разговаривала с этим человеком. Она была убита, потрясена и немножко гордилась собой. Да! Она смогла переговорить самого речистого человека! Но, господи боже, какой неловкой была эта пауза! Наверное, ей стоило вспомнить о хороших манерах.

«Новая надежда» продолжала путь по бурному морю. Корабль качался, взлетал и опускался на волнах. Кэл Кули вдруг побледнел, поспешно вышел на палубу и припал к поручню. Оуни стоял у штурвала. Его шея побагровела. Рут Томас стало ужасно неловко наедине с пастором Вишнеллом, но она надеялась, что ее неловкость не заметна. Она постаралась придать себе непринужденный вид. Она больше не предпринимала попыток завести разговор с пастором. А вот он должен был сказать ей еще кое-что.

Он наклонился к ней и проговорил:

– Тебе известно, что я был единственным в семействе Вишнеллов, кто не стал ловцом омаров? Рут? Ты знаешь об этом?

– Да, сэр.

– Прекрасно, – кивнул пастор. – Значит, ты поймешь то, о чем я тебе сейчас скажу. Мой племянник Оуни станет вторым Вишнеллом, который не будет ловить омаров.

Он улыбнулся, откинулся на спинку сиденья и потом до конца плавания внимательно наблюдал за Рут. А она едва заметно, но дерзко улыбалась. Она не собиралась показывать этому человеку, насколько ей не по себе. «Нет, сэр». Целый час пастор Вишнелл гипнотизировал Рут холодным, умным взглядом. Она только улыбалась в ответ и чувствовала себя абсолютно несчастной.

Кэл Кули повез Рут в Конкорд на двухтонном «бьюике», принадлежавшем семейству Эллисов с тех пор, когда Рут была маленькой девочкой. Сказав Кэлу, что устала, Рут улеглась на заднем сиденье и притворилась, будто спит. Все время, пока они ехали, Кэл старательно и точно насвистывал «Дикси».[8] Он знал, что Рут не спит, и понимал, что своим свистом жутко ее раздражает.

Они приехали в Конкорд в сумерках. Моросил дождик. «Бьюик» с приятным шелестом затормозил на посыпанной щебнем дороге. Такого звука Рут никогда не слышала на Форт-Найлзе. Там все дороги были проселочные. Кэл свернул на длинную подъездную дорожку, ведущую к особняку Эллисов, и вскоре остановил машину. Рут все еще притворялась, что спит, а Кэл сделал вид, будто будит ее. Повернулся, сидя за рулем, и похлопал ее по бедру.

– Постарайся прийти в чувство, – посоветовал он.

Рут медленно открыла глаза и весьма театрально потянулась:

– Уже приехали?

Они вышли из машины и направились к парадной двери.

Кэл нажал кнопку звонка и сунул руки в карманы куртки.

– Как же ты терпеть не можешь сюда приезжать, – сказал Кэл и рассмеялся. – И как же ты меня ненавидишь.

Дверь открылась. На пороге стояла мать Рут. Она негромко ахнула, шагнула вперед и обняла дочку. Рут положила голову на плечо матери и сказала:

– Вот и я.

– Никогда не знаю, приедешь ты или нет.

– Я приехала. Они долго стояли, обнявшись.

– Ты чудесно выглядишь, Рут, – сказала мать, хотя и не могла этого видеть, ведь голова Рут лежала у нее на плече.

– Я приехала, – повторила Рут. – Я приехала.

Кэл Кули нарочито кашлянул.

6

Юные особи, вылупляющиеся из икринок омара, во всем схожи со взрослыми омарами, включая внешний вид, повадки и способ передвижения.

Уильям Сэвилл-Кент, 1897

Мисс Вера Эллис всегда была против того, чтобы мать Рут выходила замуж. Когда Мэри Эллис-Смит была маленькая, мисс Вера говорила:

– Ты же знаешь, как мне было тяжело, когда умерла твоя мать.

– Да, мисс Вера, – отвечала Мэри.

– Я едва выжила без нее.

– Знаю, мисс Вера.

– Ты так на нее похожа.

– Спасибо.

– Я без тебя ничего не могу!

– Да, я знаю.

– Ты – моя помощница!

– Да, мисс Вера.

Жизнь матери Рут с мисс Верой была весьма специфической. У Мэри Смит-Эллис никогда не было ни близких подруг, ни ухажеров. Вся ее жизнь крутилась вокруг работы – починки одежды, написания и отправки корреспонденции, укладки и распаковки вещей, походов за покупками, причесывания, утешения, помощи, поддержки, купания и так далее, и так далее. Ей досталась по наследству та же нагрузка, которую некогда несла ее мать. Она была так воспитана. Она была приучена прислуживать – в точности так, как некогда ее мать.

Зимы в Конкорде, лета на Форт-Найлзе. Мэри посещала школу, но только до шестнадцати лет, и то только потому, что мисс Вера не хотела, чтобы ее компаньонка была безграмотной идиоткой. Помимо школы, жизнь Мэри Смит-Эллис заключалась в обслуживании мисс Веры. Так прошло детство и отрочество Мэри. Потом она стала юной девушкой, потом – молодой женщиной, потом – не такой уж молодой. Никто не просил ее руки. Не сказать, что она была дурнушкой, просто все время была занята. У нее всегда было дел по горло.

В конце лета тысяча девятьсот пятьдесят пятого года мисс Вера Эллис решила устроить пикник для жителей Форт-Найлза. В это время у нее жили гости из Европы, и она возмечтала продемонстрировать им местный, так сказать, колорит. В итоге она собралась закатить массовую жарку омаров на берегу Гэвин-Бич, куда следовало пригласить всех обитателей острова. Решение было беспрецедентным. Прежде никто ни разу не устраивал всеобщих мероприятий, в которых бы участвовали и островитяне, и члены семейства Эллисов. Но мисс Вера решила, что все пройдет просто чудесно. Это будет что-то новенькое.

Ясное дело, все заботы по организации этого мероприятия легли на плечи Мэри. Она поговорила с женами рыбаков, и они согласились испечь черничные пироги. Мэри была скромной и тихой, она нравилась женам рыбаков. Все знали, что она из Эллис-Хауса, но против нее лично ничего не имели. Девушка она была, похоже, славная – ну, чуточку слишком стеснительная и тихая. Кроме того, Мэри заказала кукурузу и картофель, древесный уголь и пиво. Она договорилась в местной начальной школе, чтобы оттуда принесли на берег длинные столы, а из местной церкви – длинные скамьи. Она поговорила с мистером Фредом Берденом с острова Корн-Хейвен, который был неплохим скрипачом, и наняла его, чтобы на празднике звучала музыка. И наконец, ей следовало заказать несколько сотен фунтов омаров. Жены рыбаков посоветовали ей обратиться к мистеру Ангусу Адамсу – самому удачливому ловцу омаров на острове. Ей сказали, что лучше всего подождать – под вечер его лодка «Бешеный орешек» вернется к причалу.

Мэри отправилась к пристани ветреным августовским вечером и пошла по причалу, переступая через разбросанные там сломанные деревянные омаровые ловушки, через сети и бочонки. И у каждого рыбака в вонючем клеенчатом дождевике и таких же вонючих высоких резиновых сапогах, который встречался на ее пути, она спрашивала:

– Прошу прощения, сэр. Не вы ли мистер Ангус Адамс? Прошу прощения. Не вы ли шкипер судна «Бешеный орешек»?

Все рыбаки качали головой, что-то недовольно бурчали в ответ или просто молча проходили мимо. Даже сам Ангус Адамс прошел мимо, опустив голову. Он не имел понятия, что это за женщина и какого черта ей надо, а выяснять ему было неинтересно. Отец Рут Томас был одним из тех мужчин, который попался на пути Мэри Смит-Эллис, и когда она спросила: «Не вы ли мистер Ангус Адамс?», он, точно так же, как все прочие, проворчал: «Нет». Вот только, пройдя мимо Мэри, он замедлил шаг и обернулся, чтобы посмотреть вслед этой женщине. Смотрел он внимательно и долго.

Она была хорошенькая. Она была миловидная. На ней были коричневые брюки, явно сшитые на заказ, и белая блузка с коротким рукавом и маленьким круглым воротничком, вышитым мелкими цветочками. На ее лице не было косметики. На ее запястье блестели серебряные наручные часики, ее темные волосы были коротко подстрижены и аккуратно завиты. В руках она держала блокнот и карандаш. Ему понравилась ее тонкая талия и то, какая она чистенькая. Стэну Томасу, мужчине весьма разборчивому, она приглянулась. То есть Стэн Томас на Мэри просто загляделся.

– Не вы ли мистер Ангус Адамс? – спросила в этот момент Мэри у Вейна Поммероя, который брел мимо, забросив за плечо сломанную ловушку. Вейн посмотрел на девушку озадаченно, а потом рассердился на себя за это и поспешно прошел мимо, не сказав ни слова.

Стэн Томас все еще глазел на Мэри, когда она обернулась и встретилась с ним взглядом. Он улыбнулся. Она подошла к нему и тоже улыбнулась – очень мило, с надеждой. Очень славная у нее была улыбка.

– А вы, случайно, не мистер Адамс? – спросила она.

– Нет. Меня зовут Стэн Томас.

– А меня – Мэри Эллис, – сказала она и протянула Стэну руку. – Я работаю в Эллис-Хаусе.

Стэн Томас на это ничего на сказал, но вид у него был не враждебный, поэтому Мэри продолжала:

– Моя тетя, Вера, устраивает в следующее воскресенье праздник для всего острова, и ей бы хотелось приобрести несколько сотен фунтов омаров.

– Вот как?

– Да.

– И у кого же она хочет их купить?

– Думаю, это вряд ли важно. Мне посоветовали разыскать мистера Ангуса Адамса, но для меня это не имеет значения.

– Я мог бы ей продать омаров, но ей придется заплатить мне по рыночной цене.

– У вас найдется столько омаров?

– Я смогу раздобыть. Они вон там. – Он указал на океан и усмехнулся: – Осталось только поймать.

Мэри рассмеялась.

– Значит, по рыночной цене, – повторил Стэн. – Если покупает она.

– О, я уверена, все будет в порядке. Она хочет, чтобы омаров обязательно было много.

– А я не хочу терять деньги на этой сделке. У меня в Рокленде есть один оптовый закупщик, и я каждую неделю привожу ему определенное количество омаров.

– Не сомневаюсь, вам хорошо заплатят.

– А как вы собираетесь готовить омаров?

– Наверное… Извините… Честно говоря, не знаю.

– Я это сделаю для вас.

– Правда, мистер Томас?

– Я разведу на берегу большой костер и сварю омаров в мусорных ведрах, с водорослями.

– О боже мой? Их так готовят?

– Именно так.

– О господи? В мусорных ведрах? Не может быть.

– Ну, Эллисы могут новые ведра купить. Могу заказать для вас. Через пару дней прихвачу из Рокленда.

– Правда?

– А сверху кладется кукуруза. И мидии. Я для вас все сделаю. Сестренка, только так!

– Мистер Томас, мы обязательно вам за все это заплатим и будем очень благодарны. На самом деле я совершенно не представляла, как это делается.

– И не надо вам представлять, – сказал Стэн Томас. – Черт, да я все задаром сделаю! – Он сам поразился собственной щедрости. Стэн Томас сроду ничего в жизни задаром не делал.

– Мистер Томас?

– А вы мне поможете. Как насчет этого, Мэри? Вы станете моей помощницей. Другой платы мне и не надо.

Он взял Мэри за руку и улыбнулся. Руки у него были грязные и воняли наживкой – протухшей селедкой, но… какого черта? Ему понравился цвет ее кожи, которая была более смуглой и гладкой, чем у кого бы то ни было на острове. Она была не так молода, как ему показалось на первый взгляд. А теперь, когда она стояла так близко, он увидел, что она не девочка. Но она была стройная, у нее была красивая округлая грудь. Ему понравилось, как она едва заметно, но так серьезно хмурится. И губы у нее были красивые. Он сжал ее руку:

– Думаю, из вас получится просто отличная помощница.

Мэри рассмеялась.

– Я только тем и занимаюсь, что помогаю! – воскликнула она. – Поверьте мне, мистер Томас, я очень хорошая помощница!

В день пикника зарядил дождь. Это был первый и последний раз, когда семейство Эллисов предприняло попытку устроить развлечение для всего острова. Просто жуткая выдалась погода. Мисс Вера пробыла на берегу всего час. Она сидела под брезентовым навесом и горевала. Ее европейские гости отправились на прогулку по берегу и лишились зонтов – их вырвал из рук ветер. Один из господ из Австрии пожаловался, что его фотоаппарат испортился под дождем. Мистер Берден, скрипач, напился до чертиков, засев в чьем-то автомобиле, и взыгрывал на скрипке, не вылезая оттуда. Окна и дверцы автомобиля были закрыты наглухо. Костер, за который отвечал мистер Стэн Томас, так толком и не разгорелся. Стоя на мокром песке под проливным дождем, жены рыбаков прижимали к груди пироги с начинкой из черники, словно оберегали малых детей. Словом, катастрофа, а не пикник.

Мэри Смит Эллис суетилась, бегала по берегу во взятом у кого-то напрокат клеенчатом рыбацком плаще. Она переставляла стулья под деревья, она накрывала столы простынями, но что-то исправить было невозможно. Ответственность за этот праздник лежала на ней, и все старания пошли прахом, но Стэну Томасу понравилось то, как эта женщина принимает поражение. Она принимала поражение, не сдаваясь. Ему нравилось, как она бегает туда и сюда, пытаясь сохранять бодрость духа. Она была нервная женщина, но ему была по сердцу ее энергичность. Она была работящая. Она ему ужасно нравилась. Он и сам был не лентяй и бездельников терпеть не мог, как мужчин, так и женщин.

– Вам стоило бы зайти ко мне в дом и согреться, – сказал Стэн Мэри, когда она пробегала мимо него ближе к вечеру.

– О нет, – сказала она. – Это вам лучше пойти вместе со мной в Эллис-Хаус и согреться.

Она повторила свое приглашение еще раз, когда Стэн помогал ей относить столы в школу и скамьи в церковь, и он подвез ее к Эллис-Хаусу, стоящему на самом верху острова. Конечно, он знал, где стоит этот дом, хотя внутри никогда не бывал.

– Хорошо, наверное, там жить, – сказал Стэн.

Они сидели в кабине его грузовичка, который он остановил на круговой подъездной дорожке. Ветровое стекло запотело от тумана, от их дыхания и пара, исходившего от промокшей одежды.

– О, они живут здесь только летом, – сказала Мэри.

– А вы?

– Конечно, я тоже здесь живу. Я живу там, где живет семья. Я ухаживаю за мисс Верой.

– Вы ухаживаете за мисс Верой? Все время?

– Я ее помощница, – сказала Мэри с вялой улыбкой.

– А фамилия ваша как, запамятовал?

– Эллис.

– Эллис?

– Да.

Стэн не очень хорошо разобрал, что к чему. Он не мог толком понять, кто такая эта женщина. Служанка? Вела она себя точно как прислуга, и он своими глазами видел, как эта сучка Вера Эллис на нее орала. Но как же так могло быть, что она носила фамилию Эллис? Эллис? Может быть, бедная родственница? Кто и когда слышал о том, чтобы кто-то из Эллисов перетаскивал стулья и метался под дождем во взятом напрокат клеенчатом дождевике? Стэн чуть было не решился попросить Мэри рассказать ему о себе, но она была такая милая, и ему не хотелось ее огорчать. Он просто взял ее за руку. А она позволила ему взять ее за руку.

Стэн Томас, в конце концов, был привлекательным молодым человеком. Аккуратная стрижка, красивые темно-карие глаза. Роста он был невысокого, но при этом – стройный. А еще в нем была обезоруживающая искренность и прямота, и это очень понравилось Мэри. Она была совсем не против того, что он взял ее за руку, хотя они только-только успели познакомиться.

– Долго вы тут пробудете? – спросил Стэн.

– До второй недели сентября.

– Ну да, верно. Они… то есть вы всегда в это время уезжаете.

– Да.

– Мне хотелось бы снова с вами повидаться.

Мэри рассмеялась.

– Я серьезно, – сказал Стэн. – Мне точно этого захочется. Мне нравится держать вас за руку. Когда я смогу снова вас увидеть?

Мэри немного помолчала, задумавшись, а потом откровенно призналась:

– Мне бы тоже хотелось снова с вами встретиться, мистер Томас.

– Отлично. Зовите меня просто Стэн.

– Хорошо.

– Так когда я смогу вас увидеть?

– Не знаю.

– Пожалуй, я был бы не прочь встретиться с вами завтра. Как насчет завтра? Как я смогу завтра с вами встретиться?

– Завтра?

– Есть что-нибудь, из-за чего я не смогу завтра с вами встретиться?

– Не знаю, – ответила Мэри и вдруг резко повернулась к нему. Ее глаза наполнились страхом. – Не знаю!

– Не знаете? Я вам не нравлюсь?

– Нравитесь. Вы мне нравитесь, мистер Томас… Стэн.

– Вот и славно. Я заеду за вами завтра часа в четыре. Прокатимся.

– О боже.

– Да, мы с вами прокатимся, – повторил Стэн. – Скажите об этому тому, кому должны сказать.

– Я не знаю, нужно ли мне об этом кому-то говорить, но я не знаю, будет ли у меня время для прогулки.

– Ну, так переделайте все свои дела. Придумайте что-нибудь. Мне правда очень хочется с вами увидеться. Я просто на этом настаиваю!

– Замечательно! Мэри рассмеялась.

– Отлично. Я все еще приглашен?

– Конечно! – ответила Мэри. – Пожалуйста, пройдемте в дом.

Они вышли из кабины пикапа, но Мэри направилась не к роскошной парадной двери. Она побежала под дождем вокруг дома, и Стэн Томас поспешил за ней. Мэри обогнула гранитный фасад особняка, пробежала под широким карнизом, нырнула за простую дощатую дверь и распахнула ее перед Стэном.

Они оказались в заднем коридоре. Мэри взяла у Стэна дождевик и повесила на крючок.

– Пойдемте в кухню, – сказала она и открыла еще одну дверь.

Винтовая железная лестница вела в большую старомодную подвальную кухню. Там стояла массивная каменная печь с железными ухватами, чугунными горшками и плошками. Впечатление было такое, будто в этой печи до сих пор пекут хлеб. Вдоль одной стены размещались посудомоечные раковины, вдоль другой – плиты и духовки. К потолку были подвешены пучки сушеных трав, на полу лежала чистая, но местами потрескавшаяся плитка. За широким столом посередине кухни сидела хрупкая женщина средних лет с коротко стриженными рыжими волосами и острыми, хитрыми чертами лица. Она рассеянно очищала фасоль от стручков и бросала в серебряную миску.

– Здравствуй, Эдит, – сказала Мэри. Женщина кивнула и сказала:

– Ты ей нужна.

– О боже!

– Она уже несколько раз за тобой посылала.

– Давно?

– Весь вечер.

– О, но я же была занята. Нужно было вернуть столы и скамьи, – пробормотала Мэри, подбежала к раковине, молниеносно вымыла руки и вытерла о брюки.

– Она пока не знает, что ты вернулась, Мэри, – сказала женщина по имени Эдит, – так что можешь выпить чашечку кофе и передохнуть.

– Нет, надо бы узнать, что ей нужно.

– А это твой приятель?

– Стэн! – воскликнула Мэри и обернулась. Она явно забыла о том, что он здесь. – Простите, но у меня не получится посидеть тут и согреться вместе с вами.

– Посиди, выпей чашку кофе, Мэри, – сказала Эдит приказным тоном, продолжая лущить фасоль. – Она еще не знает, что ты вернулась.

– Верно, Мэри, сядьте и выпейте кофе, – сказал Стэн Томас, а лущившая фасоль Эдит искоса глянула на него. Взгляд был очень быстрый, но, похоже, она сразу много что поняла.

– Почему бы и вам не присесть, сэр? – спросила Эдит.

– Спасибо, мэм, присяду. Стэн сел к столу.

– Налей гостю кофе, Мэри. Мэри вздрогнула.

– Не могу, – сказала она. – Мне нужно пойти к мисс Вере.

– Не помрет она, если ты тут пять минут посидишь и обсохнешь, – буркнула Эдит.

– Не могу! – воскликнула Мэри, промчалась мимо Эдит и Стэна Томаса и выскочила за дверь. Они услышали ее торопливые шаги на лестнице. – Простите! – крикнула она на бегу.

– Пожалуй, я себе сам кофе налью, – сказал Стэн Томас.

– Сидите, я налью. Это моя кухня.

Эдит оставила на столе фасоль и налила Стэну кофе. Не спрашивая, какой кофе он предпочитает, она плеснула в кружку сливок и не предложила сахара. Его это вполне устроило. Себе Эдит тоже налила кофе со сливками без сахара.

– Вы за ней ухаживаете? – осведомилась она, сев за стол. Она смотрела на Стэна с нескрываемым подозрением.

– Мы только что познакомились.

– Она вас интересует?

Стэн не ответил, но с ироничным удивлением вздернул брови.

– Знаете, мне вам нечего посоветовать, – сказала Эдит.

– А вы и не должны мне ничего советовать.

– Кто-то должен.

– Кто, например?

– Знаете, она уже замужем, мистер..?

– Томас. Стэн Томас.

– Она уже замужем, мистер Томас.

– Нет. Она не носит кольцо. Она ничего такого не говорила.

– Она замужем за этой старой сучкой. – Эдит указала вверх тонким желтым большим пальцем. – Видели, как она помчалась наверх пулей, хоть ее и не звали?

– Можно задать вам вопрос? – проговорил Стэн. – Кто она, черт побери, такая?

– Ох, не нравится мне, как вы выражаетесь, – проворчала Эдит, но сказала она это таким тоном, что можно было не сомневаться: она вовсе не возражала против крепких словечек. Эдит вздохнула: – Теоретически, так сказать, Мэри – племянница мисс Веры. Но на самом деле она ее рабыня. Такая уж в этой семейке традиция. То же самое было с ее матерью. Эта бедняжка только тем и избавилась от рабства, что утонула. Мать Мэри – та самая женщина, которую в двадцать седьмом году смыло в море волной. Тело так и не нашли. Слыхали про тот случай?

– Да, слыхал.

– О господи, я эту историю миллион раз рассказывала. Доктор Эллис взял девочку из приюта и удочерил. Приобрел подружку для своей дочурки – той самой, которая теперь живет наверху и вечно вопит. Никому от нее житья нет. Джейн была матерью Мэри. Ее обрюхатил какой-то работяга-итальянец, на каменоломне он работал. Большой был скандал.

– Я что-то слышал об этом.

– Ну, Эллисы попытались это дело замять, но людей же хлебом не корми, дай посплетничать.

– Да, тут у нас посплетничать все не прочь.

– Ну, в общем, она утонула, а мисс Вера взяла ребенка и потом растила эту девочку как свою будущую служанку, готовила, так сказать, на место покойной матери. Вот кто такая Мэри. И лично у меня просто в голове не укладывается, как это могли допустить те люди, которые защищают права детей.

– Что это за люди такие?

– Ну, не знаю. Просто не могу поверить, что в наше время можно взять ребенка и сделать из него рабыню.

– Ну, это вы не серьезно – насчет рабства?

– Я точно знаю, про что говорю, мистер Томас. Мы в этом доме уж сколько лет на это глядим, и все спрашиваем себя: почему же никто не вмешался и не положил конец этому безобразию?

– А вы почему этому не помешали?

– Я кухарка, мистер Томас. Я же не полицейский. А вы чем занимаетесь? Погодите, я и так знаю. Вы местный, так что наверняка рыбак.

– Да.

– Хорошо зарабатываете?

– Хватает.

– Хватает на что?

– На то, чтобы жить тут.

– Работа опасная?

– Не так чтобы очень.

– Выпить хотите?

– Не откажусь.

Кухарка Эдит подошла к шкафчику, подвигала бутылки и вернулась с серебряной фляжкой. Она плеснула янтарной жидкости в чистые кофейные чашки и одну протянула Стэну:

– Не пьяница, надеюсь?

– А вы?

– Жуть как смешно. С моей-то работенкой? Просто обхохочешься… – Эдит, прищурившись, уставилась на Стэна Томаса: – И вы ни разу не были женаты? Ни на ком из местных?

– Никогда не был женат ни на ком из местных, – ответил Стэн и расхохотался.

– Похоже, вы весельчак. Все-то вам смешно. За Мэри давно ухлестываете?

– Никто ни за кем не ухлестывает, мэм.

– Давно ей интересуетесь?

– Да мы только на этой неделе познакомились. Думаю, все гораздо серьезнее, чем мне сначала показалось. Похоже, она славная девушка.

– Она славная девушка. Но что, у вас на острове мало славных девушек?

– Эй, вы полегче.

– Сдается мне, это как-то странно, что вы неженаты. Вам сколько лет?

– За двадцать. Ближе к тридцати.

Стэну Томасу было двадцать пять.

– Симпатяга, весельчак и зарабатываете неплохо? И не пьяница? И еще неженатый? Я так понимаю, что тут мужчины рано женятся, а уж особенно рыбаки.

– А может, я тут не нравлюсь никому.

– Язычок у вас острый. Может, у вас запросы большие?

– Послушайте, я всего-навсего подвозил Мэри по ее делам.

– Хотите еще с ней увидеться? Этого хотите?

– Я думал об этом.

– Ей ведь почти тридцать, между прочим.

– По-моему, она шикарно выглядит.

– Но она Эллис. По закону она Эллис, только у нее нету ни гроша, так что про это даже думать забудьте. Они ей ни пенни не дадут. Только одевают и кормят.

– Похоже, вы не представляете, что у меня на уме.

– Это я и пытаюсь понять.

– Ну да, я вижу, что вы что-то пытаетесь понять. Без очков вижу.

– У нее нет матери, мистер Томас. В этом доме у нее есть какое-то положение, потому что она нужна мисс Вере, но в этом доме на Мэри никто не заглядывается. Она – молодая женщина, у которой нет матери, никто за нее не заступится, поэтому мне и любопытно узнать, что у вас на уме.

– Ну, вы-то не как ее мать говорите. При всем уважении, мэм, но вы говорите как ее отец.

Это Эдит понравилось.

– Отца у нее тоже нет.

– Очень жаль.

– И как вы намерены с ней повидаться, мистер Томас?

– Пожалуй, буду время от времени заезжать за ней.

– Да?

– Вы к чему спрашиваете?

– Это не мое дело. Стэн громко расхохотался.

– А по-моему, тут все – ваше дело, мэм.

– Очень смешно, – буркнула Эдит и сделала глоток виски. – Все-то у вас хихоньки да хаханьки. Через несколько недель Мэри уезжает, да будет вам известно. И вернется только на будущий год, в июне.

– Ну если так, придется мне за ней каждый день заезжать.

Стэн Томас одарил Эдит широченной, обезоруживающей улыбкой.

– Вам грозят большие неприятности. И это очень жаль, потому что вы мне понравились, мистер Томас.

– Спасибо. Вы мне тоже.

– Смотрите, не испортите жизнь этой девушке.

– Я никому не собираюсь портить жизнь, – сказал Стэн.

Эдит явно решила, что разговор окончен, и снова стала лущить фасоль. Она не попросила Стэна Томаса уйти. Он еще какое-то время пробыл на кухне в Эллис-Хаусе, надеясь, что Мэри вернется и посидит с ним, но Мэри не вернулась, так что он отправился домой. Было уже темно, и дождь все еще лил. Он решил, что заедет за Мэри завтра.

Они поженились на будущий год, в августе. Свадьба была не поспешная, не неожиданная, поскольку Стэн еще в июне тысяча девятьсот пятьдесят шестого года – в тот самый день, когда семейство Эллисов прибыло на Форт-Найлз на лето, – сказал Мэри, что к концу лета они поженятся. Он сказал ей, что теперь она останется с ним на Форт-Найлзе и забудет о том, что была рабыней у треклятой мисс Веры Эллис. Так что все было организовано заранее, и все же в самой церемонии бракосочетания были признаки спешки.

Мэри и Стэн сочетались браком в доме Стэна, в гостиной. Их обвенчал Морт Бекмэн, который в те годы был пастором, странствующим по островам штата Мэн. Морт Бекмэн был предшественником Тоби Вишнелла. В ту пору он был шкипером «Новой надежды». В отличие от Вишнелла, к пастору Морту Бекмэну относились неплохо. Он был какой-то непробиваемый, и это всех устраивало. Он не был обуреваем религиозным пылом, и это также обеспечивало ему хорошее отношение рыбаков в его разбросанных далеко друг от друга приходах.

На венчании Стэна Томаса и Мэри Смит-Эллис не было ни свидетелей, ни обручальных колец, ни гостей, а пастор Морт Бекмэн, верный себе, провел церемонию в своем духе.

– На кой черт вам сдались свидетели? – спросил он.

Бекмэн прибыл на остров, чтобы провести крестины, и какое ему было дело до того, есть ли у брачующихся свидетели и кольца? Парочка была взрослая. Могли они поставить свои подписи в брачном свидетельстве? Могли. Возраст позволял им вступить в брак, не спрашивая ни у кого разрешения? Позволял. Венчание должно было пройти с большим шумом? Нет.

– Вам нужны все эти молитвы, чтение Священного Писания и все прочее? – спросил пастор Бекмэн у молодых?

– Нет, спасибо, – ответил Стэн. – Сразу приступайте к венчанию.

– Ну, может быть, все-таки несколько молитв… – робко предложила Мэри.

Пастор Морт Бекмэн вздохнул и провел венчание, прочитав несколько молитв – ради леди. Он обратил внимание на то, как она чертовски плохо выглядит – бледная и вся дрожит. Вся церемония уложилась в четыре минуты. По дороге к двери Стэн Томас сунул пастору десятидолларовую бумажку.

– Премного благодарен, – сказал Стэн. – Спасибо, что заглянули.

– Ясное дело, – кивнул пастор и направился к пристани, чтобы отплыть от острова до темноты. На Форт-Найлзе его никогда не могли уютно пристроить на ночь, и он не собирался задерживаться на этой негостеприимной скале посреди моря.

Это была самая заметная свадьба в истории семейства Эллисов – если, конечно, считать Мэри Смит-Эллис членом этого семейства. Этот вопрос теперь встал очень серьезно.

– Как твоя тетя, – сказала Мэри мисс Вера, – я должна тебе сказать, что считаю твое замужество очень большой ошибкой. Я считаю, что ты совершаешь ужасную ошибку, связав себя с рыбаком и с этим островом.

– Но ведь вы любите этот остров, – возразила Мэри.

– Не в феврале, милочка.

– Но я могла бы навещать вас в феврале.

– Милочка, тебе нужно будет заботиться о муже, у тебя не будет времени навещать меня. У меня когда-то тоже был муж, и уж я знаю. Замужем ты связана по рукам и ногам, – объявила она, хотя уж она-то никогда и ничем не была связана.

К изумлению многих, мисс Вера больше не возражала против планов Мэри выйти замуж. Для тех, кто был свидетелем жуткой ярости мисс Веры, узнавшей о беременности матери Мэри тридцать лет назад, и ее страданий из-за гибели матери Мэри двадцать девять лет назад (не говоря уже о ежедневных психозах из-за самых незначительных мелочей), то спокойствие, с которым мисс Вера встретила новость о предстоящем замужестве Мэри, было просто поразительным и загадочным. Как мисс Вера могла такое пережить? Как она могла потерять очередную рабыню? Как она могла смириться с таким непослушанием, с таким предательством?

Скорее всего, никого такая реакция не изумила сильнее, чем саму Мэри. В то лето она похудела на десять фунтов, переживая из-за Стэна Томаса. Что делать со Стэном Томасом? Он не принуждал ее встречаться с ним, он не отрывал ее от каждодневных обязанностей, но он все время повторял, что к концу лета они должны пожениться. Об этом он говорил с июня. Похоже, упираться было бесполезно.

– Ты ведь тоже считаешь, что так будет лучше, – напомнил он ей, и она действительно так считала. Ей нравилась мысль о замужестве. Прежде она об этом не слишком задумывалась, но теперь ей казалось, что для этого самое время. Он был такой красивый. Он был такой уверенный.

– Моложе мы уже не станем, – сказал он ей, и это было верно.

И все же в тот день, когда Мэри должна была сказать мисс Вере о том, что она собирается замуж за Стэна Томаса, ее дважды вырвало. Больше откладывать она не могла и наконец, в середине июля, сообщила новость. Но разговор, вопреки опасениям Мэри, получился не таким уж сложным. Вера не разозлилась, хотя часто взрывалась и по более мелким поводам. Вера сказала об «очень серьезной ошибке» тоном заботливой тетушки, а потом и вовсе перестала затрагивать этот вопрос. Только Мэри задавала ей испуганные вопросы.

– Что вы будете делать без меня? – спрашивала она.

– Мэри, дорогая моя девочка. Пусть это тебя не беспокоит.

К этим словам прилагались теплая улыбка и похлопывание по руке.

– Но как же я? Я никогда не жила вдали от вас.

– Ты привлекательная и неглупая молодая женщина. Ты без меня обойдешься.

– Но ведь вы же думаете, что мне не стоит этого делать, правда?

– О, Мэри. Разве это так важно, что я думаю?

– Вы считаете, что он будет мне плохим мужем.

– Я ни разу о нем дурного слова не сказала.

– Но он вам не нравится.

– Он должен нравиться тебе, Мэри.

– Вы думаете, что я останусь одна-одинешенька и нищая.

– О, этого никогда не произойдет, Мэри. У тебя всегда будет крыша над головой. Тебе никогда не придется торговать спичками в городе. Тебе нечего бояться такой ужасной судьбы.

– Вы думаете, что я ни с кем не подружусь здесь, на острове. Вы думаете, что мне будет одиноко, вы думаете, что зимой я тут сойду с ума.

– Кто не захочет с тобой подружиться?

– Вы считаете меня распутницей, если я вожусь с рыбаком. Вы думаете, что я стану такой же, как моя мать.

– Мало ли о чем я думаю! – воскликнула мисс Вера и засмеялась.

– Я буду счастлива со Стэном, – сказала Мэри. – Буду!

– Тогда мне остается только порадоваться за тебя. Счастливая невеста излучает радость.

– Но где нам следует пожениться?

– Очень надеюсь, что это произойдет в церкви Божьей.

Мэри умолкла, и мисс Вера тоже. По традиции свадьбы членов семейства Эллисов проводились в саду около Эллис-Хауса. Специально приезжал епископ из Конкорда. Его доставляли на остров на корабле. Свадьбы были шикарные, на них присутствовали все члены семейства Эллисов, какие только могли, и самые близкие друзья семьи. Свадебные обеды в доме Эллисов славились своим размахом. Поэтому, когда мисс Вера Эллис предположила, что бракосочетание Мэри состоится в безымянной «церкви Божьей», у Мэри была причина умолкнуть.

– Но мне бы хотелось выйти замуж здесь, в Эллис-Хаусе.

– О, Мэри. Ни к чему тебе такая головная боль. Пусть будет самая простая церемония, и все.

– Но вы будете присутствовать?

– Ох, милая.

– Будете?

– Я будут только плакать и плакать без конца, милая. Испорчу тебе праздник.

Позднее, тем же вечером, мистер Лэнфорд Эллис – старший брат Веры и царствующий патриарх семейства – пригласил Мэри к себе и поздравил ее с предстоящим замужеством. Он выразил надежду на то, что Стэн Томас – достойный молодой человек. Он сказал:

– Ты должна купить себе красивое свадебное платье. – И протянул Мэри конверт. Она приподняла уголок, а мистер Эллис сказал: – Не открывай здесь. – Он поцеловал Мэри, сжал ее руку и сказал: – Мы всегда питали к тебе самые теплые чувства.

Больше он ничего не сказал.

Мэри не открывала конверт до тех пор, пока не осталась в своей комнате одна. В конверте лежала тысяча долларов наличными. Десять стодолларовых купюр. Мэри сунула их под подушку. В тысяча девятьсот пятьдесят шестом году для покупки свадебного платья это были огромные деньги, но в итоге Мэри венчалась в цветастом хлопчатобумажном платье, которое она сама себе сшила два лета назад. Она не хотела тратить деньги. Она решила отдать конверт со всем содержимым Стэну Томасу.

Эти деньги она принесла на брачную церемонию вместе с одеждой и постельным бельем. Больше у нее ничего не было. Это было все, что она получила за годы службы в доме Эллисов.

В особняке Эллисов в Конкорде мать Рут Томас провела дочь в ее комнату. Они давно не виделись. Рут не любила приезжать в Конкорд и делала это редко. Порой в Рождество она предпочитала остаться в своей комнате в пансионе. Это ей нравилось больше пребывания в Конкорде, в доме Эллисов. К примеру, в прошлое Рождество она сюда не приезжала.

– Ты чудесно выглядишь, Рут, – сказала ее мать.

– Спасибо. Ты тоже хорошо выглядишь.

– У тебя ни одной сумки?

– Нет. На этот раз – нет.

– Мы наклеили здесь новые обои к твоему приезду.

– Симпатичные.

– А вот твоя детская фотография.

– Надо же, – проговорила Рут и склонилась к фотоснимку в рамочке, висевшему рядом с трюмо. – Это я?

– Это ты.

– А что у меня в руках?

– Галька. Камешки с подъездной дороги у Эллис-Хауса.

– Господи, полные кулаки!

– А вот я, – сказала мать Рут.

– Да, вот ты.

– Я пытаюсь уговорить тебя, чтобы ты отдала мне камешки.

– Похоже, ты их вряд ли получишь.

– Верно, вряд ли. Похоже, ты мне их так и не отдала.

– Сколько мне было?

– Года два. Такая милашка.

– А тебе тогда сколько было?

– О… Тридцать три, наверное.

– Я раньше никогда не видела эту фотографию.

– Да, вряд ли.

– Интересно, кто снимал.

– Мисс Вера.

Рут Томас села на кровать – красивую, с медными спинками и кружевным покрывалом. Ее мать села рядом с ней и спросила:

– Тут до сих пор пахнет обойным клеем?

– Да нет, все нормально. Какое-то время они сидели молча. Потом мать Рут встала и открыла ставни.

– Так будет посветлее, – сказала она и снова села.

– Спасибо, – сказала Рут.

– Когда я покупала эти обои, я решила, что на них нарисованы цветы вишни, а теперь смотрю и думаю: нет, это цветы яблони. Смешно, правда? Даже не пойму, почему я сразу не рассмотрела.

– Цветы яблони очень красивые.

– Разница невелика, наверное.

– И те, и другие красивые. Хорошо у тебя получилось.

– Клеила не я. Мы нанимали человека.

– Нет, правда, очень красиво.

После очередной долгой паузы Мэри Смит-Эллис Томас взяла дочь за руку и спросила:

– Сходим, навестим Рики?

Рики лежал в детской кроватке, хотя ему было девять лет. Он был ростом с маленького ребенка (может быть, с трехлетнего), и пальцы на его руках и ногах были скрючены, как когти. Волосы у него были черные и короткие, на затылке они свалялись, потому что он непрерывно вертел головой из стороны в сторону. Он то и дело мотал головой, поворачивал личико то туда, то сюда, словно отчаянно что-то искал. И глаза у него поворачивались то вправо, то влево, ища что-то. Он то издавал писклявые, скрежещущие звуки, то подвывал, но как только к кроватке подошла Мэри, он сразу утих и стал что-то негромко бормотать.

– Мама пришла, – сказала Мэри. – Пришла мама.

Она вынула ребенка из кроватки и уложила на овечью шкуру, постеленную на полу. Он не мог сидеть, не мог держать голову. Он не умел самостоятельно есть. Он не разговаривал. Как только он оказался на овечьей шкуре, его маленькие скрюченные ножки упали в одну сторону, а ручки – в другую. Он начал мотать головой туда и сюда, его пальчики задрожали и напряглись. Они колебались в воздухе, как водоросли в морской воде.

– Ему не лучше? – спросила Рут.

– Ну, – пожала плечами мать Рут. – Мне кажется, что лучше. Мне всегда кажется, что ему немного лучше, но больше никто этого не замечает.

– А где его нянька?

– Где-то дома. Может быть, в кухне, отдыхает. Новая няня. По-моему, очень милая. Она любит петь Рики песенки. Правда, Рики? Правда, Сандра поет тебе песенки? Потому что она знает, как ты любишь песенки. Правда?

Мэри разговаривала с Рики, как говорят с новорожденными или так, как Сенатор Саймон Адамс разговаривал со своей собакой Куки, – любящим голосом, без ожидания ответа.

– Видишь свою сестричку? – спросила Мэри. – Видишь свою старшую сестричку? Она приехала навестить тебя, мой мальчик. Она пришла поздороваться с Рики.

– Привет, Рики, – проговорила Рут, стараясь подражать голосу матери. – Привет, братик.

Рут начало подташнивать. Она наклонилась, чтобы погладить Рики по головке, но он вывернулся из-под ее руки. Она почувствовала, как по ладони проскользнули его свалявшиеся волосы. Рут опустила руку. Голова Рики на миг замерла, а потом он замотал ей с такой силой, что Рут вздрогнула.

Рики родился, когда Рут было девять лет. Он появился на свет в роклендской больнице. Рут не видела его в младенческом возрасте, потому что после рождения Рики мать на остров не вернулась. Отец Рут поехал в Рокленд с женой ко времени родов, а Рут осталась у соседки, миссис Поммерой. Ее мать должна была вернуться с новорожденным младенцем, но так и не вернулась. Она не вернулась, потому что с ребенком что-то было не так. Никто этого не ожидал.

Как слышала Рут, ее отец, стоило ему только увидеть ребенка, разразился грубейшими обвинениями. Он был в ужасе, он страшно разозлился. Кто сотворил такое с его сыном? Он сразу же решил, что ребенок унаследовал столь плачевное состояние от предков Мэри. В конце концов, кто что знал о сиротке из приюта для детей-сирот моряков в Бате и об итальянце-иммигранте? Кто знал, какие чудища таились в этом темном прошлом? Своих предков Стэн Томас знал на десять поколений назад, и ничего такого никогда не происходило. В роду Томасов никогда не рождались уроды. «Вот что получаешь, – твердил Стэн, – когда женишься на той, о предках которой ни черта неизвестно. Да, вот что получаешь».

Мэри, лежавшая без сил после родов на больничной кровати, с безумным пылом начала оборону. В принципе, бойцовскими качествами она не отличалась, но на этот раз устроила бой. Сражалась она отчаянно. «О да, – говорила она, – про предков Стэна известно все досконально, а почему? Да потому, что все они друг дружке родня. Братья, сестры, кузены и кузины, и не надо быть гением, чтобы понять, что через несколько поколений близкородственных браков и инцестов непременно должно случиться такое». На свет непременно должен был появиться такой малыш Рики со скрюченными ручками и ножками, непрерывно мотающий головкой.

– Это твой сын, Стэн! – заявила Мэри.

Ссора была некрасивая, злобная. Она расстроила всех сестер и нянечек в родильном отделении. Они слышали все жестокие слова, которыми осыпали друг друга несчастные родители. Ничего подобного они никогда не слышали. К полуночи на дежурство заступила старшая медсестра и увела Стэна Томаса из палаты жены. Старшая медсестра была крупной женщиной, ее не так просто было запугать даже крепкому на язык ловцу омаров. Она увела его в тот момент, когда Мэри продолжала на него орать.

– Ради бога, – строго проговорила медсестра, – женщине нужен покой.

Несколько дней спустя, вечером, повидать Мэри, Стэна и младенца пришел посетитель. Это был мистер Лэнфорд Эллис. Каким-то образом до него дошли вести. Он прибыл в Рокленд на «Каменотесе» дабы засвидетельствовать свое почтение и выразить Мэри и Стэну сочувствие со стороны своего семейства в этой трагической ситуации. Между Стэном и Мэри к этому времени настало холодное примирение. По крайней мере, они могли находиться в одном помещении.

Лэнфорд Эллис рассказал Мэри о разговоре, который он имел со своей сестрой Верой, и о том, какое они приняли решение. Они с сестрой обсудили создавшуюся проблему и пришли к согласию в том, что Мэри не стоит везти ребенка на остров Форт-Найлз. Там ей не окажут медицинской помощи, которая потребуется Рики. Врачи уже объявили, что Рики будет нужен пожизненный круглосуточный уход. Есть ли у Стэна и Мэри какой-то план?

Супруги признались, что никакого плана у них нет. Лэнфорд Эллис посочувствовал им. Он понимал, что у них настали трудные времена, и у него было предложение. Их семья всегда тепло относилась к Мэри, поэтому они были готовы помочь. Лэнфорд Эллис был готов оплатить уход за Рики в подобающем учреждении. Пожизненно. Сколько бы это ни стоило. Он слышал, что есть такое частное заведение в Нью-Джерси.

– В Нью-Джерси! – воскликнула Мэри Томас.

Нью-Джерси – это довольно далеко, – согласился Лэнфорд Эллис. Но говорят, что это заведение – лучшее в стране. Утром он разговаривал с администратором. Но если Стэну и Мэри этот вариант не нравится, то есть еще одна возможность…

Или…

Или что?

Или, если Мэри и ее семья переедут в Конкорд, где Мэри сможет вернуться на свой пост компаньонки мисс Веры, семейство Эллисов обеспечит Рики частный уход прямо там, в особняке Эллисов. Лэнфорд Эллис распорядится перестроить часть флигеля для прислуги в удобное помещение для маленького Рики. Он оплатит услуги хороших частных медсестер и няни. Пожизненно. Кроме того, он подыщет Стэну Томасу хорошую работу и отправит Рут в хорошую школу.

– Даже не смейте, мать вашу, – сказал Стэн Томас тихо, угрожающим голосом. – Даже, мать вашу, не смейте пытаться забрать обратно мою жену.

– Это просто предложение, – сказал Лэнфорд Эллис. – Решение за вами.

И вышел.

– Это вы ее, вашу мать, отравили? – заорал Стэн Томас вслед Лэнфорду. Старик уже шагал по больничному коридору. Стэн пошел за ним. – Вы отравили мою жену? Это из-за вас такое случилось? Отвечайте! Это вы, черт бы вас побрал, все это подстроили, чтобы ее вернуть?

Но Лэнфорду Эллису больше было нечего сказать. Пришлось старшей медсестре, имевшей внушительные габариты, снова вмешаться.

Конечно, Рут Томас не знала о том споре, который произошел между ее родителями после ухода мистера Эллиса. Но она знала, что некоторые моменты четко прояснились прямо там, в больничной палате. Ни за что на свете Мэри Смит-Эллис Томас, дитя сироты, не отдаст своего сына, каким бы он ни был инвалидом, в приют. Ни за что на свете Стэн Томас, островитянин в десятом поколении, не переедет в Конкорд, штат Нью-Гемпшир. Ни за что он не позволит своей дочери переехать туда, где ее смогут превратить в рабыню мисс Веры Эллис, как прежде – ее мать и бабку.

Как только выяснили эти вопросы, обсуждать стало почти нечего, и, какими бы жаркими ни были споры, все решилось быстро и окончательно. Мэри отправилась в Конкорд с сыном. Она вернулась в особняк Эллисов и заняла свое место при мисс Вере Эллис. Стэн Томас возвратился на остров к дочери, один. Правда, не сразу. Он отсутствовал несколько месяцев.

– Где ты был? – спросила его Рут, когда ей исполнилось семнадцать. – Где тебя носило все это время?

– Я был зол, – ответил Стэн. – И это не твое дело.

– Где моя мама? – спросила Рут у отца, когда ей было девять лет и когда он наконец вернулся в Форт-Найлз. Его ответ был совершенно кошмарным – он что-то кричал насчет того, что это не имеет никакого значения, не стоит и спрашивать, да и вообще лучше забыть. Рут была обескуражена ответом отца, а потом утонул мистер Поммерой, и она подумала (и это было довольно логично), что ее мама тоже могла утонуть. Конечно. Таков был ответ. Через несколько недель после того, как Рут пришла к такому выводу, она начала получать письма от матери. Какое-то время она думала, что письма приходят из рая. Став постарше, она более или менее соединила между собой кусочки головоломки, а со временем разобралась во всем.

В комнате Рики, пропахшей лекарствами, мать Рут взяла из шкафчика бутылочку с лосьоном и села на пол рядом с сыном. Она стала втирать лосьон в его странные ножки. Она массировала и выпрямляла его пальчики, нажимала большими пальцами на выгнутые дугами ступни.

– Как твой отец? – спросила она. Рики взвизгнул и забормотал.

– Хорошо, – ответила Рут.

– Он хорошо о тебе заботится?

– Наверное, это я о нем хорошо забочусь.

– Я раньше все переживала, что тебе перепадает мало любви.

– Мне хватало.

Вид у матери был такой встревоженный, что Рут попыталась придумать, чем бы ее утешить. Она сказала:

– В дни рождения, когда он дарит мне подарки, он всегда говорит: «Только не смотри на подарок, будто ты его рентгеном просвечиваешь».

– Рентгеном?

– Ну, пока я не распаковала подарок, понимаешь? Когда смотрю на коробку. Он всегда так говорит. «Не просвечивай подарок своими рентгеновскими глазками, Рут». Он такой смешной.

Мэри Смит-Эллис Томас медленно кивнула, но тревоги у нее явно не убавилось.

– Он дарит тебе хорошие подарки на дни рождения?

– Конечно.

– Это хорошо.

– Когда я была маленькая, в дни рождения он велел мне вставать на табуретку и спрашивал: «Видишь, как ты подросла? Ты здорово подросла».

– Я помню, он так делал.

– Мне с ним хорошо, – сказала Рут.

– Ангус Адамс там?

– Конечно. Мы видимся с Ангусом почти каждый день.

– Раньше я его побаивалась. Один раз я видела, как он бил ребенка поплавком. Я только-только вышла замуж.

– Правда? Ребенка?

– Какого-то беднягу мальчишку, который работал с ним на лодке.

– Ну, значит, это не ребенок был. Его помощник, наверное. Подросток. Ангус – суровый хозяин, что правда, то правда. Теперь с ним никто не ходит в море. Он ни с кем ладить не может.

– Думаю, я ему никогда особо не нравилась.

– Он просто терпеть не может показывать, будто ему кто-то нравится.

– Ты должна понять, Рут: ведь я раньше никогда с такими людьми не была знакома. Знаешь, в первую зиму, когда я осталась на Форт-Найлзе, Ангус Адамс лишился пальца на рыбалке. Может быть, ты слышала об этом? Был жуткий холод, а он был без перчаток и обморозил руки. И у него палец застрял… в этом… как же это называется?

– В блоке лебедки.

– Ну да. Палец у него зажало в блоке лебедки и перерезало тросом. Второй человек, который был с ним в лодке, сказал, что Ангус выбросил свой отрезанный палец за борт и продолжал рыбачить, как ни в чем ни бывало, до конца дня.

– А я слышала, – сказала Рут, – что он прижег культю раскуренной сигарой, чтобы потом рыбачить до конца дня.

– Ох, Рут.

– Даже не знаю, верю я в это или нет. Ни разу не видела, чтобы у Ангуса Адамса во рту была горящая сигара.

– Одно тут точно. Одного пальца у него не хватает. Мать Рут промолчала. Рут посмотрела на свои руки.

– Прости, – сказала она. – Ты что-то хотела сказать?

– Только то, что мне до этого времени никогда не приходилось бывать среди таких грубых людей.

Рут хотела было съязвить: интересно, мало ли людей считают грубой мисс Веру Эллис? – но прикусила язык и сказала:

– Понимаю.

– Знаешь, я прожила на острове всего год, когда Ангус Адамс пришел к нам в дом со Снупи, своей кошкой. Пришел и говорит: «Меня уже тошнит от этой кошки, Мэри. Если ты не заберешь ее у меня, я ее пристрелю прямо тут, у тебя на глазах». А у него с собой было ружье. Ты же знаешь, какой у него голос – может, даже что-то доброе говорит, а кажется, что он злой. Ну, я ему поверила и, конечно, взяла кошку. Твой отец ужасно рассердился. Он велел мне отдать кошку обратно, но Ангус снова стал грозить, что пристрелит ее у меня на глазах. Я не хотела видеть, как он стреляет в кошку. Твой отец сказал, что Ангус этого не сделает, но я не поверила. Такая была красивая кошка. Ты помнишь Снупи?

– Кажется, да.

– Такая красавица. Большая, белая. Твой отец сказал, что Ангус решил нас одурачить, чтобы избавиться от кошки. Наверное, он нас действительно обманул, потому что через несколько недель Снупи окотилась. Она принесла пятерых котят, и с ними было много мороки. Тут уж я рассердилась, а твой отец с Ангусом решили, что отличная получилась шутка. Ангус ужасно радовался, что так удачно меня провел. Они с твоим отцом потом надо мной несколько месяцев подшучивали. А твой отец потом котят утопил.

– Жуть.

– Да. Но мне кажется, с этими котятами что-то было не так.

– Угу, – кивнула Рут. – Они не умели плавать.

– Рут!

– Я просто шучу. Прости. Глупая шутка.

Рут себя убить была готова и в который раз поразилась тому, как быстро у нее доходит дело до жестоких шуток с матерью, с этой хрупкой женщиной. Невзирая на самые лучшие намерения, Рут всегда через несколько минут умудрялась ляпнуть что-то такое, от чего ее матери было больно. Рядом с ней Рут чувствовала, как превращается в атакующего слона. В слона в посудной лавке. Но почему ее мать было так легко ранить? Рут не привыкла к таким женщинам, как она. Она привыкла к тем, кто подобен сестрам Поммерой, кто шагает по жизни так, словно они неуязвимы. Рут уютней было среди грубых людей, рядом с ними она не чувствовала себя такой… таким слоном в посудной лавке.

Мэри растерла икры сына и стала нежно вращать его ступни и растягивать лодыжки.

– О, Рут, – проговорила она. – Знала бы ты, как мне было больно в тот день, когда твой отец утопил котят.

– Прости, мне очень жаль, – сказала Рут, и ей на самом деле было очень жаль. – Прости.

– Спасибо, детка. Хочешь помочь мне с Рики? Поможешь мне растереть его?

– Конечно, – сказала Рут, хотя не могла себе представить ничего менее привлекательного.

– Ты можешь растереть его ручки. Говорят, что для него полезно почаще выпрямлять ручки. Бедняжка.

Рут вылила немного лосьона на ладонь и принялась растирать ручку Рики. У нее сразу же подпрыгнул желудок, и волной накатила тошнота, похожая на приступ морской болезни. Какой безжизненной, атрофированной была эта маленькая ручка!

Однажды Рут рыбачила с отцом, когда он вытащил ловушку, в которой лежал перелинявший омар. Летом это была не редкость – выловить омара, который только-только успел поменять панцирь на новый, нежный и мягкий, но этот омар сбросил старый панцирь, наверное, всего час назад. Его старый опустевший панцирь лежал рядом, словно ненужные доспехи. Рут положила голого омара на ладонь, и ощущение у нее тогда было такое же противное, как сейчас, когда она ухаживала за братом. Омар без панциря представлял собой сплошную мякоть, мясо без костей. Он повис в руках у Рут и сопротивлялся не больше, чем мокрый носок, он висел, словно собирался растаять, закапать, как сосулька, просочиться сквозь пальцы. Он был совсем не похож на нормального омара, на одного из кусачих, свирепых маленьких танков. И все же Рут ощущала его жизнь в своей руке, течение его крови. Плоть омара представляла собой голубоватое желе, похожее на сырого морского гребешка. Рут тогда зябко поежилась. Она ведь просто держала омара в руке, ничего с ним не делала, а уже начала его убивать. Она оставляла отпечатки своих пальцев на его внутренних органах, покрытых тонюсенькой кожицей. Она выбросила омара за борт и потом смотрела, как он, почти прозрачный, тонет в море. У него не было ни единого шанса. Ни единого шанса на свете. Почти наверняка его кто-нибудь сожрал еще до того, как он коснулся дна.

– Ну вот, – сказала мать Рут. – У тебя хорошо получается.

– Бедняжка, – проговорила Рут, втирая лосьон в странные пальчики брата, в запястье, в руку до локтя. Ее голос прозвучал напряженно, но мать, похоже, этого не заметила. – Бедный малыш.

– А знаешь, когда твой папа был маленький, в сороковые годы, в форт-найлзской школе детей учили вязать морские узлы. Это была важная часть школьной программы на острове. И еще детей учили читать карты приливов и отливов. В школе! Можешь себе представить?

– Наверное, это была неплохая мысль, – сказала Рут. – Детям островитян имеет смысл разбираться в таких вещах (особенно имело смысл в те годы), ведь они должны были стать рыбаками, правда?

– Но в школе, Рут? Разве не правильнее было сначала научить детей читать, а морские узлы оставить на потом? Ну после обеда бы их этому учили.

– Не сомневаюсь, читать их тоже учили.

– Вот почему мы захотели послать тебя в частную школу.

– Папа этого не хотел.

– Я имею в виду Эллисов и себя. Я очень горжусь тобой, Рут. Ты так прекрасно закончила школу. Одиннадцатая в классе по успеваемости! И еще я горжусь тем, что ты изучала французский. Скажешь мне что-нибудь по-французски?

Рут засмеялась.

– Что такое? – спросила ее мать. – Что смешного?

– Ничего. Просто всякий раз, когда я при Ангусе Адамсе произношу что-то по-французски, он говорит: «Что-что? Что у тебя болит?»

– Ох, Рут, – огорченно проговорила Мэри. – Я так надеялась, что ты мне хоть что-нибудь скажешь по-французски.

– Не стоит, мам. У меня дурацкий акцент.

– Ну ладно. Как хочешь, детка.

Они немного помолчали, а потом мать Рут сказала:

– Твой отец, наверное, хотел, чтобы ты осталась на острове и научилась вязать морские узлы!

– Не сомневаюсь, именно этого он и хотел, – кивнула Рут.

– И карты приливов и отливов. Наверняка он хотел, чтобы ты выучила эти карты. Я никак их выучить не могла, хоть и пыталась. Твой отец пробовал научить меня управлять лодкой. Вести лодку было не так уж сложно, но я почему-то должна была знать все подводные камни и уступы и помнить, какие из них обнажаются при каких отливах. Тогда почти не было бакенов, а те, которые были, то и дело срывались с якорей, и твой отец орал на меня, когда я пыталась вести лодку, ориентируясь по этим бакенам. Он этим бакенам не доверял, а мне-то откуда было знать? А еще течения! Я-то думала, что нужно просто повернуть лодку в нужную сторону и дернуть за пусковой тросик. Я никакого понятия не имела ни о каких течениях!

– Откуда тебе было о них знать?

– Да откуда мне было знать, Рут? Я думала, что что-то понимаю в жизни на острове, потому что проводила там лето каждый год, но оказалось, что я ничего не знаю. Я не представляла себе, какие ужасные ветры там дуют зимой. Ты знала, что некоторые люди из-за этих ветров сходили с ума?

– Да, я так думаю, что это приключилось с большинством жителей Форт-Найлза, – кивнула Рут и рассмеялась.

– Ветер дует и дует без конца! В первую зиму, которую мне довелось прожить там, ветер как задул в конце октября, так и не прекращался до апреля. Той зимой мне снились странные сны, Рут. Мне снилось, что остров сдувает ветром. У деревьев на острове были длинные-предлинные корни, до самого дна океана. Только эти деревья и держали остров своими корнями и не давали ветру унести его неведомо куда.

– Тебе было страшно?

– Я была в ужасе.

– А хоть кто-нибудь тебя утешал?

– Да. Миссис Поммерой была очень добра ко мне.

В дверь постучали. Мать Рут вздрогнула. Рики тоже вздрогнул и замотал головой. Он издал жуткий скрежещущий звук. Было похоже на скрип тормозов старой машины.

– Тс-с-с… – прошептала Мэри. – Тс-с-с…

Рут открыла дверь детской. На пороге стоял Кэл Кули.

– Увлеклись? – осведомился он, вошел и разместил свою долговязую фигуру в кресле-качалке. Он улыбнулся Мэри, а на Рики даже не глянул. – Мисс Вера желает проехаться.

– О! – воскликнула Мэри и вскочила – Пойду позову няню. Мы оденемся. Рут, пойди надень пальто.

– Она желает пройтись по магазинам, – продолжая улыбаться, добавил Кэл Кули, глядя на Рут. – Она услышала о том, что Рут явилась без багажа.

– И как же она об этом услышала, Кэл? – процедила сквозь зубы Рут.

– Чтоб я знал. Знаю только, что она хочет купить для тебя новую одежду, Рут.

– Мне ничего не надо.

– Я тебе говорил, – с величайшим удовлетворением произнес Кэл. – Я тебе говорил: привези с собой одежду, иначе придется мисс Вере, в итоге, покупать тебе новые тряпки, а ты будешь психовать.

– Слушайте, мне все равно, – сказала Рут. – Что бы вы тут меня ни заставляли делать, мне на это плевать. Плевать. Лишь бы поскорее.

– Рут! – воскликнула Мэри, но Рут не обратила на нее никакого внимания.

Ей было плевать. К чертям их всех! И Кэлу Кули, похоже, тоже на все и на всех было плевать. Он только плечами пожал.

Они поехали в магазин одежды на старом двухтонном «бьюике». Мэри и Кэлу понадобился почти час на то, чтобы одеть и укутать мисс Веру, помочь ей спуститься по лестнице к машине. Она села на переднее сиденье и положила на колени сумочку, расшитую бисером. Мэри сказала, что она не выходила из дома несколько месяцев.

Мисс Вера была такая маленькая, что казалась птицей, усевшейся на переднее сиденье, как на насест. Руки у нее были крошечные, и ее пальцы, лежавшие на бисерной сумочке, слегка дрожали, будто она читала Библию или перебирала бесконечные четки. Она взяла с собой кружевные перчатки и положила их рядом на сиденье. Всякий раз, когда Кэл Кули поворачивал на углу, она опускала левую руку на перчатки, словно боялась, что они соскользнут. На каждом повороте она ахала, хотя Кэл ехал со скоростью физически здорового пешехода. На мисс Вере была длинная норковая шуба и шляпка с черной вуалью. Голос у нее был очень тихий, слегка дрожащий. Разговаривая, она улыбалась и произносила слова с чуть заметным британским акцентом. Любую фразу она произносила с тоской.

– О, мы едем на машине… – проговорила она.

– Да, – согласилась мать Рут.

– Ты умеешь водить машину, Рут?

– Умею, – ответила Рут.

– О, какая ты умница. А мне это никогда не удавалось. Я всегда врезалась

Воспоминания вызвали у мисс Веры смех. Она прикрыла губы рукой, как это делают стеснительные девочки. Рут не могла припомнить, чтобы мисс Вера была хохотушкой. Наверное, это пришло с возрастом – поздняя аффектация. Рут смотрела на старуху и думала о том, как на Форт-Найлзе мисс Вера заставляла местных мужчин и женщин, работавших в ее саду, пить из поливочного шланга. Она не пускала их в свою кухню (даже в самые жаркие дни), где они могли бы попить воды по-человечески, из стакана. Все так ненавидели ее за это, что на острове появилась поговорка: «Пить из шланга». Это означало самое жуткое оскорбление. «Моя жена верховодит в доме и командует детьми. Эта сучка меня заставляет пить из шланга».

Кэл Кули остановил машину на перекрестке перед знаком «СТОП» и пропустил другую машину. А когда он тронулся с места, мисс Вера вскрикнула:

– Подожди!

Кэл остановил машину. Других машин видно не было. Он снова тронулся.

– Стой! – повторила мисс Вера.

– Мы имеем право ехать, – сказал Кэл. – У нас преимущество.

– Думаю, благоразумнее подождать. Могут появиться другие машины.

Кэл выключил мотор и стал ждать. Ни одной машины не появилось. Несколько минут все сидели молча. Наконец сзади к «бьюику» подъехал универсал, и водитель резко просигналил. Кэл ничего не сказал. Мэри ничего не сказала. Мисс Вера ничего не сказала. Рут в отчаянии прижалась спиной к спинке сиденья и подумала о том, сколько же на белом свете кретинов. Водитель универсала снова посигналил – на этот раз дважды, – и мисс Вера сказала:

– Какой невоспитанный.

Кэл опустил стекло и помахал рукой – дескать, проезжайте.

Универсал проехал. Они сидели в «бьюике» у дорожного знака на перекрестке. Сзади подъехала еще одна машина. Кэл и этому водителю помахал рукой, чтобы тот проезжал. Вперед проехал красный ржавый пикап. А потом снова ни с одной стороны ни одной машины…

Мисс Вера сжала левой рукой свои перчатки и скомандовала:

– Поезжай!

Кэл медленно проехал перекресток и повел машину дальше по шоссе. Мисс Вера снова захихикала.

– Приключение! – сказала она.

Они въехали в центр Конкорда. Мэри подсказала Кэлу Кули дорогу к магазину женской одежды. На витрине затейливым курсивом было написано название магазина: «У Блера».

– Я не пойду в магазин, – сказала мисс Вера. – Это слишком трудно. Попросите мистера Блера подойти сюда. Я ему скажу, что нам нужно.

Мэри вошла в магазин и вскоре вернулась с молодым человеком. Вид у Мэри был испуганный. Молодой человек подошел к дверце «бьюика» с той стороны, где сидела мисс Вера, и постучал кончиком пальца по стеклу. Мисс Вера нахмурилась. Молодой человек усмехнулся и дал ей знак опустить стекло.

Мать Рут стояла у него за спиной и почему-то страшно волновалась.

– Кто это, черт побери? – осведомилась мисс Вера.

– Может быть, вам стоит открыть окошко и узнать, что ему нужно? – предложил Кэл Кули.

– Ни за что!

Мисс Вера гневно уставилась на молодого человека. Его лицо сияло в лучах утреннего солнца, он улыбнулся и снова подал знак открыть окошко. Рут пересела ближе к заднему окошку и открыла его.

– Рут! – воскликнула мисс Вера.

– Я могу вам помочь? – спросила Рут у молодого человека.

– Я – мистер Блер, – представился молодой человек, протянул руку через окошко и пожал руку Рут.

– Приятно познакомиться, мистер Блер, – сказала Рут. – Меня зовут Рут Томас.

– Никакой он не мистер Блер! – объявила мисс Вера, с неожиданным проворством развернулась и вперила в молодого человека злобный взгляд. – Вы не мистер Блер. У мистера Блера седые усы!

– Это мой отец, мэм. Он теперь отошел от дел, и магазином управляю я.

– Скажите вашему отцу, что с ним хочет поговорить мисс Вера.

– Я бы с радостью сообщил ему об этом, мэм, но его здесь нет. Мой отец живет в Майами, мэм.

– Мэри! Мать Рут бросилась к «бьюику»:

– Когда это произошло?

– Не знаю. Я ничего об этом не знаю.

– Не нужна мне никакая одежда, – вмешалась Рут. – Мне ничего не нужно. Давайте поедем домой.

– Когда ваш отец отошел от дел? – спросила мать Рут у молодого мистера Блера.

Тот побледнел:

– Семь лет назад, мэм.

– Невероятно! Он должен был проинформировать меня! – возмущенно воскликнула мисс Вера.

– Мы можем поехать куда-нибудь еще? – спросила Рут. – Есть в Конкорде другой магазин?

– Нет ни одного магазина в Конкорде, кроме магазина мистера Блера, – заявила мисс Вера.

– Что ж, мы очень рады слышать, что вы о нас такого мнения, – сказал мистер Блер. – И я уверен, что мы сумеем вам помочь, мэм.

Мисс Вера ему не ответила.

– Мой отец обучил меня всему, что знал сам, мэм. Все его покупатели – теперь мои покупатели. И все довольны, как всегда!

– Уберите вашу голову из моей машины.

– Мэм!

– Уберите вашу треклятую голову из моей машины.

Рут не выдержала и расхохоталась. Молодой человек убрал голову из «бьюика» и скованно и очень быстро зашагал к своему магазину. Мэри пошла за ним. Она попыталась взять его за руку, что-то ему объяснить, но он отмахнулся от нее.

– Юная леди, не вижу ничего смешного, – сказала мисс Вера, обернувшись и устремив на хохочущую Рут злобный взор.

– Извините.

– Представить только!

– Поедем домой, мисс Вера? – спросил Кэл.

– Подождем Мэри! – рявкнула мисс Вера.

– Естественно. Я это и имел в виду.

– Но ты не так сказал.

– Прошу прощения.

– О, кругом одни болваны, одни недоумки! – воскликнула мисс Вера. – Со всех сторон!

Мэри вернулась и молча села рядом с дочерью. Кэл отъехал от тротуара. Мисс Вера в отчаянии вскричала:

– Осторожней! Осторожней, осторожней, осторожней!

По дороге домой никто не произнес ни слова, пока не подъехали к особняку. Тогда мисс Вера обернулась и улыбнулась Рут, обнажив желтые зубы. Она снова стала хихикать. Она овладела собой.

– Мы так чудесно живем – твоя мама и я. Столько лет жили посреди мужчин, а теперь наконец остались вдвоем. У нас нет ни мужей, о которых надо заботиться, ни братьев, ни отцов, которые пекутся о нас. Две независимые дамы, и мы делаем все, что пожелаем. Правда, Мэри?

– Да.

– Я так тосковала по твоей матери, когда она убежала и выскочила замуж за твоего папочку, Рут. Ты знаешь об этом?

Рут ничего не ответила. Мать нервно посмотрела на нее и тихо проговорила:

– Я уверена, Рут знает об этом.

– Помню, как она вышла из дома, сказав мне, что выходит замуж за рыбака. Я провожала ее взглядом. Я была наверху, в своей спальне. Помнишь мою спальню, Рут? Окна смотрят во двор у парадного входа, помнишь? О, моя малышка Мэри выглядела такой маленькой и храброй. О, Мэри. Ты шла, распрямив свои тоненькие плечики, с таким видом, словно хотела сказать: «Я все могу! Я могу все на свете!» Ты такая милая, Мэри! Ты моя бедная, дорогая, милая девочка! Ты была такая храбрая!

Мэри закрыла глаза. У Рут горло сжалось от яростной, желчной злости.

– Да, я проводила твою мамочку взглядом, Рут, и заплакала. Я сидела в своей комнате и заливалась слезами. Вошел мой брат и положил руку мне на плечо. Ты же знаешь, как добр мой брат Лэнфорд. Да?

Рут не могла говорить. Она с такой силой сжала зубы, что не могла раскрыть рот и произнести хоть слово. А если бы могла, то разразилась бы длиннейшим ругательством. Да, она смогла бы обрушить это страшное ругательство на эту старую сучку.

– И мой милый брат сказал мне: «Вера, все будет хорошо».

Знаешь, что я ему ответила? «Теперь я понимаю, как плохо было бедной миссис Линдберг![9]»

Они просидели молча очень долго – Рут казалось, словно целый год прошел. И последняя фраза мисс Веры повисла в воздухе. Мысли Рут бешено метались. Смогла ли бы она ударить эту женщину? Смогла ли бы выскочить из машины и пешком вернуться на Форт-Найлз?

– Но теперь она рядом со мной, где ей и положено быть, – сказала мисс Вера. – И мы делаем, что хотим. Ни мужей, которые бы нам указывали, что делать. Ни детей, за которыми надо смотреть. Кроме Рики, конечно. Бедненький Рики. Но он немного просит, Бог свидетель. Мы с твоей мамочкой – независимые женщины, Рут, и нам хорошо вдвоем. Мы наслаждаемся своей независимостью, Рут. Нам она очень нравится.

Рут пробыла у матери неделю. Каждый день она надевала одну и ту же одежду, и никто больше об этом ни словом не обмолвился. Поездок по магазинам больше не было. Она спала в одежде, а утром, приняв душ, снова ее надевала. Она не жаловалась. Какая разница? Это была ее стратегия выживания: пошло все к чертям собачьим.

Пошло оно все к чертям! Ее просили о чем-то – она делала. Как бы мисс Вера ни измывалась над ее матерью, как бы она ее ни эксплуатировала, Рут делала вид, что ничего не замечает. Рут отбывала в Конкорде положенный срок. Она терпела. Она смирялась. Она старалась не сойти с ума. Потому что, если бы она реагировала на все, что ее возмущало, она бы попросту не выходила из состояния отвращения и злости, а тогда бы ее мать сильнее нервничала, а мисс Вера вела себя еще более хищно, а Кэл Кули – еще более нагло. Так что Рут гнула свою линию. Пошло все к чертям.

Каждый вечер перед сном она целовала мать в щеку. Мисс Вера кокетливо говорила: «А меня поцеловать?», – и Рут шла через комнату на свинцовых ногах, наклонялась и целовала старуху в сиреневую щеку. Ради матери. Она делала это, потому что это проще, чем швырнуть в старуху пепельницей. Она видела, какое облегчение приносит матери. Хорошо. Ладно. Чем бы она ни могла ей помочь, пусть будет так. Пошло все к чертям.

– А меня поцеловать? – каждый вечер ворковал Кэл.

И каждый вечер Рут бормотала что-нибудь вроде: «Спокойной ночи, Кэл. Не вздумай прикончить нас во сне».

А мисс Вера сокрушалась:

– Какие ужасные слова для девочки твоего возраста.

«Ладно-ладно, – думала Рут. – Ладно, черт с вами».

Она знала, что лучше ей держать рот на замке, но все же ей нравилось время от времени подкалывать Кэла Кули. Тогда она чувствовала себя самой собой. Такое поведение было ей знакомо. Это ее утешало. Она ложилась в постель, довольная собой. Она укладывала свое удовлетворение рядышком и обнимала его, словно плюшевого мишку. Ежевечерние остроты в адрес Кэла помогали Рут Томас крепко засыпать и не ворочаться часами, размышляя над вечным, навязчивым вопросом: «Какая судьба забросила меня в жизнь семейки Эллисов? И почему?»

7

В каждой порции икринок омара непременно встретишь икринки неправильной формы, а в ряде случаев икринок неправильной формы может оказаться довольно много.

«Американский омар: изучение его повадок и развития», Френсис Хобарт Херрик, д-р философии, 1895

В конце недели Кэл Кули и Рут поехали обратно в Рокленд, штат Мэн. Всю дорогу шел дождь. Рут сидела на переднем сиденье рядом с Кэлом, а тот просто рта не закрывал. Он то и дело подзуживал Рут, прохаживался по поводу того, что у нее всего один комплект одежды, вспоминал о поездке в магазин Блера, издевательски изображал, как мать Рут рабски прислуживает мисс Вере.

– Заткнись, Кэл, – сказала Рут.

– «О, мисс Вера, вам сейчас вымыть голову?» «О, мисс Вера, вам сейчас срезать мозоли?» «О, мисс Вера, вам попку подтереть?»

– Оставьте мою мать в покое, – сказала Рут. – Она делает то, что должна делать.

– «О, мисс Вера, мне выйти на шоссе и броситься под машину?»

– Вы еще хуже, Кэл. Уж столько, сколько вы, никто Эллисам задницу не лижет. Вы перед этим стариканом пляшете за каждый пенни, а уж перед мисс Верой просто ползаете.

– О, я так не думаю, детка. Думаю, приз должен достаться твоей мамочке.

– Нет, ты чемпион, Кэл.

– Это еще неизвестно, Рут.

– Ты чемпион по подхалимажу.

Кэл заржал:

– Вот это мне больше нравится! Давай-ка перекусим.

Мать Рут дала им с собой корзинку с хлебом, сыром и шоколадками. Рут открыла корзинку. Там лежала маленькая головка сыра – мягкого, покрытого корочкой воска. Рут разрезала сыр ножом, и он распространил убийственный запах – будто что-то протухло на дне сырой ямы, а если точнее – пахло блевотиной на дне этой самой ямы.

– Черт! Ну и вонь! – воскликнул Кэл.

– О господи, – пробормотала Рут, поскорее засунула сыр обратно в корзинку и захлопнула плетеную крышку. А потом она закрыла нос краем свитера. И то, и другое оказалось совершенно бесполезно.

– Выброси его! – крикнул Кэл. – Выкини его из машины!

Рут открыла корзинку, опустила стекло и выбросила сыр. Головка подпрыгнула и покатилась по дороге позади машины. Рут высунула голову в окошко, пытаясь отдышаться.

– Что это было? – требовательно вопросил Кэл. – Что это было?

– Мама сказала, что это сыр из козьего молока, – ответила Рут, отдышавшись. – Домашний. Кто-то преподнес мисс Вере на Рождество.

– Чтоб убить ее, не иначе!

– Наверное, это деликатес.

– Деликатес? Она сказала, что это деликатес?

– Оставь ее в покое!

– Она хотела, чтобы мы это съели?

– Это был подарок. Она не знала.

– Ну, теперь я знаю, откуда взялось выражение «разрежь сыр».

– Ой, ради бога.

– Раньше я никак не мог понять, почему про некоторые сыры говорят, что они воняют, как портянки, а теперь понял, – сказал Кэл. – Как портянки. Вот уж не думал, не гадал.

Рут сказала:

– Хватит, Кэл. Окажи такую любезность, не разговаривай со мной до конца поездки.

Они долго молчали, а потом Кэл Кули задумчиво изрек:

– А вот интересно, откуда взялось выражение «пустить ветры»?

Рут сказала:

– Отцепись от меня, Кэл. Пожалуйста, ради бога, оставь меня в покое.

Когда они подъехали к пристани в Рокленде, пастор Вишнелл и его племянник уже были там. Рут увидела «Новую надежду», стоявшую в сером ровном море, покрытом пятнышками дождевых капель. Никто ни с кем не поздоровался.

Пастор Вишнелл сказал:

– Отвезите меня в магазин, Кэл. Мне нужен бензин, продукты и канцелярские товары.

– Конечно, – ответил Кэл, – без проблем.

– Оставайся здесь, – сказал пастор Вишнелл своему племяннику Оуни, а потом, разыграв повелительную пасторскую интонацию, указал пальцем на Рут и добавил: – Оставайся здесь.

Мужчины уехали. Рут и Оуни остались на пристани под дождем. Вот так. Оуни был одет в новенький желтый дождевик, такого же цвета шляпу от дождя и сапоги. Он стоял – неподвижный и широкий – и смотрел на море, сжав огромные руки за спиной. Рут было приятно, что он такой великан. Его тело было плотным, наполненным силой притяжения. И еще ей понравились его длинные светлые ресницы.

– Хорошая у тебя была неделя? – спросила Рут у Оуни Вишнелла.

Он кивнул.

– Чем ты занимался?

Он вздохнул с таким видом, словно с трудом пытался вспомнить.

– Ничем особенным, – наконец ответил он негромким баском и опустил руки.

– О… – кивнула Рут. – А я ездила в Конкорд навестить маму. Это в Нью-Гемпшире.

Оуни кивнул, нахмурился и сделал глубокий вдох. Похоже, он собрался что-то сказать, но вместо этого снова молча сцепил руки за спиной. Его лицо было бесстрастным. «Он невероятно стеснительный, – подумала Рут, и ей это показалось очаровательным. – Такой большой и такой стеснительный!»

– Правду говоря, – сказала Рут, – я огорчаюсь, когда вижусь с ней. Мне не нравится на материке, я хочу поскорее вернуться на Форт-Найлз. А ты? Тебе больше нравится здесь? Или там?

Лицо Оуни Вишнелла стало розовым, потом ярко-вишневым, потом снова розовым, а потом вернулось к нормальному цвету. Рут зачарованно пронаблюдала за этой необычной сменой окраски и спросила:

– Я тебе надоедаю?

– Нет.

Оуни снова покраснел.

– Моя мама всегда уговаривает меня уехать с Форт-Найлза. Не то чтобы она меня так уж сильно уговаривала, но она заставила меня учиться в школе в Делавере, а теперь хочет, чтобы я перебралась в Конкорд. Или поступила в колледж. А мне нравится здесь. – Рут указала на океан. – Я не хочу жить с семейством Эллисов. Я хочу, чтобы они оставили меня в покое. – Она сама не могла понять, почему рассказывает обо всем этому тихому, стеснительному молодому великану в чистеньком желтом дождевике. Ей вдруг показалось, что она ведет себя как ребенок. Или как дура. Но, посмотрев на Оуни, она поняла, что он ее слушает. Он не смотрел на нее как на ребенка или как на дуру. – Я тебе точно не надоедаю?

Оуни Вишнелл кашлянул в кулак и в упор посмотрел на Рут, мучительно моргая голубыми глазами.

– Хм… – проговорил он и снова кашлянул. – Рут.

– Да. – Она испытала волнение, услышав, как он произнес ее имя. Она и не знала, что оно ему известно. – Да, Оуни?

– Хочешь кое-что увидеть? – спросил Оуни. Он произнес свой вопрос скороговоркой, поспешно, словно на исповеди. Вдобавок это было сказано очень взволнованно, будто он собрался показать Рут мешок украденных денег.

– О да, – ответила Рут. – Очень хочу.

Вид у Оуни был напряженный, неуверенный.

– Покажи, – попросила Рут. – Покажи мне. Конечно. Покажи то, что ты хотел мне показать.

– Надо быстрее, – пробормотал Оуни и вдруг ожил.

Он быстро зашагал к концу причала, и Рут бросилась за ним.

Он сбежал по трапу в гребную шлюпку, молниеносно отвязал ее и дал Рут знак спуститься. В тот момент, когда она спрыгнула в лодку, он уже фактически заработал веслами. Греб он красиво и мощно. Свишш… свишш… свишш. Лодка понеслась по волнам.

Оуни провел лодку мимо «Новой надежды», мимо всех других лодок, стоящих в гавани, и не подумал сбавить скорость. Костяшки его пальцев, сжимавших весла, побелели, а губы вытянулись в тонкую белую линию. Рут держалась за оба борта лодки. Ее снова поразила сила Оуни. Тридцать секунд назад, стоя на пристани, она не собиралась делать ничего подобного. Оуни греб до тех пор, пока они не покинули закрытую берегами бухту, пока легкие волны не превратились в могучие валы, на которых маленькая лодочка запрыгала вверх и вниз. Они приблизились к большой гранитной скале – даже, вернее, к маленькому гранитному островку, и Оуни завел лодку за этот островок. Теперь их совсем не было видно с берега. Волны бились о скалу.

Оуни всмотрелся в океан, хмурясь и негромко дыша. Он повел лодку вдаль от островка, футов на сорок, и остановился. Потом он встал и вгляделся в воду, а потом снова сел и греб еще футов десять, после чего опять вгляделся в глубину. Рут перегнулась через борт, но ничего не увидела.

Оуни Вишнелл взял со дна лодки багор – длинную палку с крюком на конце. Он медленно опустил багор в воду и начал его вытягивать. Рут увидела, что багор подцепил поплавок, похожий на те, которыми ловцы омаров отмечают свои ловушки. Но этот поплавок был совершенно белый, а вовсе не яркий. И он не подпрыгивал на поверхности воды, а был привязан к короткому тросику, благодаря которому держался на глубине в несколько футов. Никто не нашел бы его, не зная в точности, где искать.

Оуни забросил поплавок в лодку, а потом, перебирая руками, вытащил тросик до конца. На конце тросика висела самодельная деревянная омаровая ловушка. Оуни втащил ее в лодку. Ловушка была набита огромными омарами, свирепо щелкающими челюстями.

– Чья это ловушка? – спросила Рут.

– Моя! – ответил Оуни.

Он быстро открыл дверцу ловушки и вытащил омаров, одного за другим. Он показывал их Рут, а потом выбрасывал в море.

– Эй! – воскликнула она, когда Оуни бросил за борт третье го омара. – Не выбрасывай их! Они просто отличные!

Но Оуни выбросил всех омаров до единого. Они действительно были хороши. Они были просто гигантские. Они набились в эту ловушку, как рыба в глубоководную сеть. Но при этом они довольно странно себя вели. Когда Оуни к ним прикасался, они не щипались и не дрались. Они спокойно лежали у него на ладони. Рут ни разу не видела таких послушных, таких дисциплинированных омаров. Кроме того, она ни разу не видела такого количества омаров в одной ловушке.

– Почему их так много? И почему они тебя не кусают? – спросила она.

– Потому что не кусают, – сказал Оуни и выбросил за борт очередного омара.

– Почему ты не оставляешь их себе? – спросила Рут.

– Не могу! – воскликнул Оуни.

– Когда ты поставил ловушку?

– На прошлой неделе.

– А зачем ты держишь поплавок под водой, где его не видно?

– Прячу.

– От кого?

– От всех.

– Но как же тогда ты нашел поплавок?

– Я просто знал, где он, – сказал Оуни. – Я знаю, где они.

– «Они»?

Оуни выкинул в море последнего омара, а потом мощным движением перебросил за борт ловушку. Он вытер руки о комбинезон и с трагическим волнением сообщил:

– Я знаю, где омары.

– Ты знаешь, где омары?

– Да.

– Ты и в самом деле Вишнелл, – проговорила Рут. – Верно?

– Да.

– А где другие твои ловушки, Оуни?

– Везде.

– Везде?

– Вдоль всего побережья штата Мэн?

– Да.

– Твой дядя знает?

– Нет! – в ужасе вскричал Оуни.

– А кто делал ловушки?

– Я.

– Когда?

– По ночам.

– Ты все это делаешь тайком от дяди?

– Да.

– Потому что он тебя убьет, да?

Ответа не последовало.

– Почему ты выбрасываешь омаров, Оуни?

Оуни закрыл лицо руками, а потом опустил руки. Вид у него был такой, словно он вот-вот расплачется. Он только покачал головой.

– О, Оуни.

– Да, я знаю.

– Это безумие.

– Знаю.

– Ты мог бы стать богачом! Господи, если бы у тебя была лодка и снасти. Ты мог бы стать богачом.

– Не могу.

– Потому что кое-кто…

– Мой дядя.

– … все узнает.

– Да.

– Он хочет, чтобы ты стал священником или еще каким-нибудь слюнтяем вроде того, да?

– Да.

– Ужасно жалко, правда?

– Я не хочу становиться священником.

– Я тебя не виню, Оуни. Я тоже не хочу быть священником. Кто еще знает об этом?

– Нам пора, – сказал Оуни, поспешно схватил весла, развернул лодку и начал грести красивыми, длинными гребками. Как прекрасная машина.

– Кто еще знает, Оуни?

Он перестал грести и посмотрел на Рут:

– Ты.

Она пристально смотрела на него, на его большую, квадратную светлую голову, в его голубые шведские глаза.

– Ты, – повторил он. – Только ты.

8

Увеличиваясь в размерах, омар становится смелее и уходит дальше от берега, хотя никогда не утрачивает инстинкт копания и никогда не расстается с привычкой в случае необходимости прятаться под камнями.

«Американский омар: изучение его повадок и развития», Френсис Хобарт Херрик, д-р философии, 1895

Отмель Джорджиз-Бэнк в конце ледникового периода была лесом – прекрасным, густым и первобытным. В этом лесу были реки, горы, водились звери. Потом море поглотило его, и Джорджиз-Бэнк стала одним из самых замечательных мест для рыболовства на земле. Эта трансформация заняла миллионы лет, но европейцы, прибыв в Новый Свет, довольно скоро обнаружили это место и рыбачили там просто адски.

Большие рыболовные суда приплывали сюда с сетями за самой разной рыбой – морским окунем, сельдью, треской, скумбрией, за разными китами, кальмарами, тунцом, рыбой-меч и так далее. Прибывали и те, кто тащил за своими судами тралы по дну, добывая морских гребешков. К концу девятнадцатого века отмель стала плавучим международным городом: немецкие, русские, американские, канадские, французские и португальские корабли вылавливали здесь тонны рыбы. На каждом корабле рыбаки убирали выловленную рыбу в трюмы лопатами, как кочегары швыряют уголь в топку. Все корабли оставались здесь на неделю, а то и на две. По ночам огни сотен кораблей освещали воду, словно фонари в небольшом городке.

Корабли и лодки, находившиеся в открытом море, в половине суток хода от берега, становились легкой добычей плохой погоды. Штормы разыгрывались быстро и грубо, они могли уничтожить всю флотилию и разорить любую рыбацкую артель. К примеру, деревня могла отправить несколько рыбацких суденышек на Джорджиз-Бэнк, а несколько недель спустя эта деревня становилась поселением для вдов и сирот. В газетах печатались списки погибших и тех, кого они осиротили. Пожалуй, это был апогей трагедии. Нужно было сосчитать тех, кто уцелел, определить, сколько человек осталось на материке без отцов, братьев, мужей, сыновей и дядей, которые могли их прокормить. Что с ними станет?

«46 ПОГИБШИХ, – мог гласить заголовок статьи. – 197 ИЖДИВЕНЦЕВ ОСТАЛИСЬ БЕЗ СРЕДСТВ К СУЩЕСТВОВАНИЮ».

Цифры были печальные, и эти цифры всем следовало знать.

Но добыча омаров не такова, как рыболовный промысел, и никогда такой не была. Конечно, ловить омаров тоже опасно, но не настолько, насколько опасно ловить рыбу в открытом море. Далеко не так опасно. Города ловцов омаров не теряют бойцов целыми батальонами. Добытчики омаров выходят на лов поодиночке, но они редко сильно удаляются от берегов и обычно засветло возвращаются домой, а потом съедают пару кусков пирога, выпивают пару банок пива и заваливаются на диван в сапогах. Они не плодят толпы сирот и вдов. Вдовы в общинах ловцов омаров единичны. Их мужья могут погибнуть от редких несчастных случаев, по-дурацки утонуть, стать жертвой странных туманов или бурь, которые налетают внезапно и так же внезапно исчезают, не принося больших разрушений.

Так случилось с миссис Поммерой, которая в тысяча девятьсот семьдесят шестом году была единственной вдовой на острове Форт-Найлз, то есть единственной вдовой рыбака. Она была единственной женщиной, чей муж погиб в море. Что ей давало такое положение? Очень мало. Тот факт, что ее супруг был пьяницей, свалившимся за борт в тихий солнечный день, принижал катастрофические масштабы этого события. Шли годы, и ее трагедия мало-помалу забывалась. Миссис Поммерой сама была похожа на тихий солнечный день. Она была такой милой, что люди с трудом вспоминали о том, что ее надо жалеть.

К тому же она неплохо управлялась одна, без мужа, не ожидая ни от кого помощи. Она выжила без Айры Поммероя и не показывала миру никаких признаков того, что она страдает из-за своей потери. У нее был большой дом, построенный задолго до ее рождения, и все выплаты были давно произведены. Дом был выстроен настолько крепко и надежно, что не требовал почти никакого ремонта. Собственно, никому и в голову не приходило его подправлять. У нее имелся огород. У нее имелись сестры – раздражающие, но любящие. У нее была Рут Томас, к которой она относилась как к дочери. У нее были сыновья. Правда, они скорее представляли собой толпу болванов, но были не тупее сыновей из других семей и к тому же помогали матери.

Те сыновья миссис Поммерой, которые остались на острове, доход имели, ясное дело, небольшой, поскольку работать могли только помощниками на лодках других ловцов омаров. Доход их был невелик, поскольку лодки Поммероев, их территория лова и все снасти были утеряны после смерти главы семейства. Другие мужчины с острова купили и лодку, и территорию, и снасти за гроши, и вернуть все это обратно не было никакой возможности. Из-за этого, а также из-за природной лени у молодой поросли семейства Поммероев не было будущего на острове Форт-Найлз. Став взрослыми, они не могли начать омаровый бизнес. Они выросли, понимая это, поэтому никто не удивился, когда некоторые из них навсегда покинули остров. Почему бы и нет? Дома у них не было никаких перспектив.

Фейган, средний сын, был единственным из Поммероев, кто наделен хоть какими-то амбициями. Он был единственным, кто имел цель в жизни, и он успешно этой цели добился. Он трудился на скромной картофельной ферме в далеком сухопутном округе на севере штата Мэн. Фейган всегда мечтал убраться подальше от океана, и в итоге так и сделал. Он всегда хотел стать фермером. Чтобы ни чаек, ни ветра. Он присылал матери деньги, звонил ей каждые несколько недель и сообщал, как зреет урожай картошки. Говорил, что надеется стать бригадиром. Он жутко надоедал миссис Поммерой этими разговорами, но она гордилась тем, что у него есть работа, и радовалась тому, что он присылает ей деньги.

Конвей, Джон и Честер Поммерой пошли служить в армию. Точнее, Конвей пошел во флот («Я моряк», – говорил он с таким видом, словно был адмиралом), и ему так повезло, что последний год службы он провел на войне во Вьетнаме. Он служил матросом на речном патрульном катере в самом жутком районе конфликта. Он оттрубил там два патрульных срока. Первый срок прошел без ранений, при этом он писал матери хвастливые и грубоватые письма и рассказывал кошмарные подробности про то, как были ранены и погибли его товарищи и в результате каких идиотских ошибок. Он также описывал, как выглядели тела его товарищей после ранений, и заверял ее в том, что он никогда и ни за какие коврижки не будет ранен, потому что слишком умен для такого дерьма.

В тысяча девятьсот семьдесят втором году, во время второго патрульного срока, Конвей все-таки был серьезно ранен и едва не погиб. Пуля прошла вблизи от позвоночника, но за шесть месяцев в армейском госпитале его поставили на ноги. Он женился на вдове одного из по-идиотски погибших во время патрулирования реки сослуживцев и перебрался в Коннектикут. Конвей ходил с палочкой. Он получал пенсию по инвалидности. С ним все было нормально. Он не висел на шее у овдовевшей матери.

Джона послали служить в Германию, и после демобилизации он остался там. Чем любой из сыновей миссис Поммерой мог заняться в европейской стране, было выше понимания Рут Томас, но от Джона не было никаких вестей, поэтому все решили, что у него все распрекрасно. Честер отслужил в армии и переехал в Калифорнию, подсел на наркотики и связался с какими-то чудиками, считавшими себя ясновидцами. Себя они именовали не иначе как «Вооруженные цыгане».

«Вооруженные цыгане» ездили по стране в старом школьном автобусе и зарабатывали деньги гаданием по руке и на картах Таро. Правда, Рут слышала, что их основной доход происходил от торговли марихуаной. Эта часть истории ее очень заинтересовала. Сама она марихуану никогда не пробовала, но ей было интересно. Как-то раз Честер явился на остров погостить – один, без «Вооруженных цыган», – и в это самое время Рут была дома, на каникулах. Честер попытался одарить ее своими самыми прекрасными духовными советами. Впустую.

– Каких советов ты хочешь? – спросил Честер. – Я могу дать тебе любые. – Он растопырил пальцы и стал их загибать: – Я могу дать тебе советы насчет работы, насчет любовной жизни, насчет того, чем заняться, особые советы и советы универсальные.

– А травка у тебя есть? – спросила Рут.

– Само собой.

– Можно попробовать? В смысле, ты ее продаешь? У меня есть деньги. Я могла бы купить немножко.

– Я знаю карточный фокус.

– Я так не думаю, Честер.

– Нет, я точно знаю карточный фокус. – Он швырнул колоду карт в лицо Рут и сказал: – Выбери карту.

Рут не стала этого делать.

– Выбери карту! – рявкнул Честер Поммерой, «Вооруженный цыган».

– С какой стати?

– Выбери чертову карту! Давай! Я уже пометил чертову карту и знаю, что это тройка червей, так что выбери чертову карту, а?

Рут не стала выбирать. Она собрала колоду и швырнула в стенку:

– Может, все-таки дашь мне попробовать травки?

Честер выругался и отмахнулся от Рут. Он перевернул стол и обозвал ее тупой сучкой. Рут решила, что Честер превратился в настоящего урода, и постаралась держаться от него подальше до конца недели. Это произошло, когда Рут было шестнадцать, и тогда она видела Честера Поммероя в последний раз. Она слышала, что у него куча детей, но при этом он ни на ком не женат. Она так и не получила от него ни щепотки марихуаны.

Итак, четверо Поммероев уехали с острова навсегда, дома остались трое. Вебстер Поммерой, самый старший и самый умный, вырос маленьким, больным, унылым, стеснительным и способности имел исключительно к тому, чтобы копаться в прибрежном иле в поисках экспонатов для будущего музея естествознания, задуманного Сенатором Саймоном Адамсом. Вебстер Поммерой не приносил матери никаких денег, но и стоил немного. Он до сих пор не сносил свою детскую одежду и почти ничего не ел. Миссис Поммерой любила его больше всех и больше всех за него переживала. Ей было плевать на то, что он ничего не приносит в семью, лишь бы не валялся целыми днями на диване, закрыв лицо подушкой и скорбно стеная.

Другую крайность представлял собой знаменитый балбес Робин Поммерой, самый младший из братьев. В семнадцать лет он женился на Опал, девушке из города, и стал отцом гигантского младенца по имени Эдди. Робин работал помощником на лодке отца Рут. Отец Рут тихо ненавидел Робина Поммероя за то, что тот целыми днями не закрывал рта. Одолев свой дефект речи, Робин стал жутким болтуном. Рот у него работал, как мотор. Что интересно, он разговаривал не только с отцом Рут, хотя, кроме них двоих, в лодке больше никого не было. Он разговаривал сам с собой, а также с омарами. В перерывах он включал рацию и переговаривался с другими омаровыми лодками. Всякий раз, завидев проплывающую мимо омаровую лодку, он хватал рацию и кричал приближающемуся шкиперу: «Ну как же ты здорово нынче идешь, прямо красавчик!» Потом он отключал микрофон и ждал ответа, а ответ обычно бывал типа: «Заткнулся бы, молокосос». Тогда Робин грустно спрашивал у отца Рут: «А почему никто никогда нам не говорит, как мы красиво идем?»

Робин то и дело что-то случайно ронял за борт. Почему-то у него постоянно выскальзывал из рук багор, и он бросался на другой край лодки, чтобы его схватить. И всегда опаздывал. Это случалось не каждый день, но почти каждый день. Это ужасно злило отца Рут. Ему приходилось давать задний ход и пытаться выловить багор из воды. Отец Рут стал запасаться снастями в нескольких экземплярах – на всякий случай. Рут советовала ему прикрепить к каждой снасти поплавок, чтобы упавшие за борт вещи хотя бы не тонули. Она назвала свое изобретение «Робинозащитные снасти».

От Робина можно было чокнуться, но отец Рут терпел этого парня, потому что тот стоил дешево. Очень, очень дешево. Робин был согласен получать денег меньше любого другого помощника. Он был вынужден соглашаться на скудную оплату своего труда, поскольку больше никто не желал с ним работать. Он был глуп и ленив, но сил на работу у него хватало. Благодаря Робину Поммерою отец Рут экономил массу денег. Он терпел этого парня чисто из-за прибыли.

И последний, Тимоти. Будучи всегда самым тихим, Тимоти Поммерой никогда не был плохим ребенком и вырос довольно милым парнем. Он никому не досаждал. Он был похож на отца. У него были такие же тяжеленные, как дверные молотки, кулачищи, такие же крепкие мышцы, черные волосы и вечно прищуренные глаза. Он работал на лодке Лена Томаса, дяди Рут Томас. Работал хорошо. Лен Томас был пустозвон, драчун и крикун, а Тимоти тихо и спокойно вытягивал на борт ловушки, пересчитывал омаров, наполнял мешочки наживкой и стоял на корме на ходу, отвернувшись от Лена и думая о своем. Это очень даже устраивало Лена, который обычно с трудом находил помощников, которые были готовы смириться с его гадким характером. Однажды он кинулся на помощника с гаечным ключом, и тот парень отключился до самого вечера. А Тимоти не злил Лена. И неплохо зарабатывал. Он все отдавал матери, оставляя себе только на виски, которое пил один каждую ночь у себя в спальне, крепко заперев дверь.

Короче говоря, никто из многочисленных сыновей миссис Поммерой не сел ей на шею в финансовом плане. На самом деле все они были так добры, что еще и помогали матери. Все, кроме Вебстера. К тем средствам, которыми ее обеспечивали сыновья, миссис Поммерой добавляла свои, которые зарабатывала парикмахерским искусством.

Она великолепно стригла волосы. У нее был настоящий талант, и не только к стрижке, женщинам миссис Поммерой красила и завивала волосы. К правильному подбору формы укладки у нее было особое чутье. Но самым главным ее коньком были мужские стрижки. Она стригла мужчин, которым прежде были знакомы только три фасона стрижки: материнская, армейская и супружеская. Некоторых мужчин стиль не интересовал, но они позволяли миссис Поммерой делать с их волосами все, что ей заблагорассудится. От прикосновений ее рук они совершенно расслаблялись и наслаждались ее вниманием, как какие-нибудь начинающие кинозвезды.

Факт остается фактом: она могла сделать так, что мужчина после стрижки у нее выглядел просто шикарно. Миссис Поммерой волшебным образом прикрывала остатками волос лысины, советовала тем, у кого был маленький подбородок, отрастить бороду, умела проредить слишком густые шевелюры и пригладить самые непослушные кудряшки. Каждому мужчине она умела польстить, с каждым шутила, каждого то поддевала локотком, то подшучивала над ним, трудясь над его волосами. От такого флирта мужчины сразу становились красивее, краснели и сверкали глазами. Миссис Поммерой почти что спасала некоторых мужчин от откровенного уродства. Она даже Сенатору Саймону Адамсу и его брату Ангусу придавала достойный уважения вид. Когда она заканчивала стрижку старого грубияна Адамса, даже у того шея краснела – так он был рад пообщаться с этой женщиной. А когда миссис Поммерой заканчивала стричь мужчину, от природы красивого (такого, каким был, к примеру, отец Рут), тот становился просто звездой из утренних сериалов.

– Иди и спрячься, – советовала ему миссис Поммерой. – Спрячься подальше, Стэн. Будешь в таком виде по острову разгуливать, сам будешь виноват, если тебя изнасилуют.

Что удивительно, дамы с острова Форт-Найлз нисколечко не возражали по поводу того, что миссис Поммерой флиртует с их мужьями во время стрижки. Наверное, потому, что результаты были такие замечательные. А может быть, потому, что они хотели помочь вдове, а такой способ был самым простым и легким. Возможно, другие женщины чувствовали себя виноватыми перед миссис Поммерой в том, что у них вообще были мужья, что у них были мужчины, которым пока хватало ума не напиваться и не падать за борт. А может быть, некоторым женам за годы так опротивели мужья, что их просто тошнило от одной только мысли о том, что придется возиться с грязными волосами этих вонючих и ерзающих на табурете рыбаков. Они с радостью были готовы уступить это занятие миссис Поммерой, потому что ей это, похоже, очень нравилось. И вдобавок, после стрижки мужья возвращались домой в самом прекрасном расположении духа.

В-общем, когда Рут вернулась на остров, погостив у матери в Конкорде, она сразу же отправилась к миссис Поммерой, а у той в тот момент обслуживалось семейство Коббов. Мистер Расс Кобб, его жена Айви и их младшая дочка Флорида, которой было сорок, но она жила с родителями.

Несчастное это было семейство. Рассу Коббу было под восемьдесят, а он все еще каждый день выходил в море. Он всегда говорил, что продолжит рыбачить до тех пор, пока будет в силах ногу через борт перебрасывать. Предыдущей зимой он лишился правой ноги. Ее ампутировали по колено из-за диабета, который он сам именовал «сахарком». И тем не менее он каждый день отправлялся на ловлю омаров и перебрасывал через борт своей лодки то, что осталось от правой ноги. У его жены Айви лицо было всегда разочарованное. Она раскрашивала веточки падуба, свечки и рисовала физиономии Санта-Клауса на плоских ракушках морских ежей, а потом пыталась продавать эти произведения искусства соседям в качестве украшений к Рождеству. Дочь Коббов, Флорида, была отчаянно молчалива. Сроду от нее ни слова нельзя было добиться.

Миссис Поммерой уже успела накрутить жиденькие волосики миссис Кобб на бигуди и подбривала баки мистера Кобба в тот момент, когда пришла Рут.

– Какие густые! – нахваливала миссис Поммерой волосы мистера Кобба. – У вас такие густые волосы! Ну, прямо Рок Хадсон![10]

– Кэри Грант![11] – зычно возразил мистер Кобб.

– Кэри Грант! – воскликнула миссис Поммерой. – Ладно! Вы выглядите как Кэри Грант!

Миссис Кобб закатила глаза. Рут прошла через кухню и поцеловала миссис Поммерой в щеку, которая взяла ее руку и несколько секунд подержала.

– С возвращением домой, дорогая!

– Спасибо. Рут сразу почувствовала себя дома.

– Хорошо провела время?

– Более паршивой недели у меня в жизни не было. Рут хотела сказать это шутливо, но в итоге слова прозвучали неприукрашенно правдиво.

– Там пирог.

– Спасибо большое.

– С отцом виделась?

– Еще нет.

– Мне еще немножко, я скоро закончу, – сказала миссис Поммерой. – А ты пока присядь, милая.

Рут уселась рядом с безмолвной Флоридой Кобб на стул, покрытый жуткой ярко-зеленой краской для поплавков. Кухонный стол и стоящий в углу буфет, да и все остальное тоже были выкрашено в этот цвет. Просто жуть. Рут стала наблюдать за тем, как миссис Поммерой творит свои обычные чудеса с волосами мистера Кобба, который был далеко не красавцем. Ее руки постоянно находились в движении. Даже тогда, когда она его не стригла, она то гладила его голову, то перебирала волосы, то похлопывала по плечам, то ласково тянула за уши. Мистер Кобб запрокинул голову назад, на руки миссис Поммерой. Он был похож на кота, трущегося о ногу любимого хозяина.

– Смотрите, как хорошо, – проворковала миссис Поммерой, словно ласковая любовница. – Смотрите, как чудно вы выглядите.

Она подстригла его баки и побрила шею, предварительно смазав мыльной пеной, а потом вытерла полотенцем. Она прижалась к его спине. Она так любовно себя вела с мистером Коббом, будто он был последним человеком, к которому она прикоснется в жизни, будто она больше никогда ни к чему не будет прикасаться, кроме его бесформенной головы. Миссис Кобб, чьи волосики были накручены на серые стальные бигуди, сидела, положив на колени серые руки, и стальными глазами глядела на старческое лицо своего супруга.

– Как у вас дела, миссис Кобб? – спросила Рут.

– Да чертовы еноты бегают по всему чертову двору, – проворчала миссис Кобб, продемонстрировав свою потрясающую способность разговаривать, не шевеля губами.

В детстве Рут нарочно втягивала миссис Кобб в разговор, чтобы посмотреть, как это у нее получается. На самом деле и теперь, в восемнадцать лет, Рут втянула ее в разговор по той же самой причине.

– Жалко как. А раньше еноты вам досаждали?

– Не было их вообще. Рут уставилась на губы миссис Кобб. Они действительно не шевелились. Невероятно.

– Правда? – спросила она.

– Хоть бы одного пристрелить.

– До пятьдесят восьмого года на этом острове ни одного енота не было, – заметил Расс Кобб. – На Корн-Хейвене водились, а тут не было.

– Правда? И что же случилось? Как они сюда попали? – спросила Рут, в точности зная, что услышит в ответ.